Перл Бак

Императрица

Часть 1 Ёхонала

В городе Пекине стоял апрель, четвертый месяц 1852 года по солнечному календарю, третий месяц лунного года, двести восьмой год великой маньчжурской династии Цин. Весна запаздывала: над крышами домов дули по-зимнему холодные северные ветры и несли с собой из пустыни Гоби мелкий желтый песок, который растекался по улицам, кружился вихрями и проникал сквозь двери и окна. Он скапливался в углах комнат, ложился на столы и стулья, забивался в складки одежды. Он высыхал на лицах детей, когда они плакали, и откладывался в морщинах стариков.

В доме знатного маньчжура по имени Муянга, стоявшем в Оловянном переулке, песок особенно досаждал, потому что окна закрывались неплотно, а двери попросту болтались на деревянных петлях. В то утро племянница Муянги Орхидея — старшая дочь покойного брата — проснулась от шума ветра и скрипа ставень. Она села на широкой китайской кровати, которую делила со своей младшей сестрой, и нахмурилась. На красном одеяле песок лежал, как расцвеченный снег. Девушка выскользнула из постели, не разбудив спящую, почувствовала тот же песок босыми ногами и вздохнула. Только вчера она вымела дом, а теперь, как только утихнет ветер, придется убирать заново.

Орхидея была красивой девушкой. Она казалась выше своего роста благодаря стройной фигуре и прекрасной осанке. Черты лица выдавали сильный характер, но не были грубыми: нос прямой, лоб чистый, а рот изящный и не слишком маленький. Однако главная прелесть этого девичьего лица заключалась в глазах — больших, удлиненных и удивительно ясных. Черный цвет зрачка казался еще чернее на белом-белом, как горные снега, глазном яблоке. Красота девушки не была бессмысленной, ее наполняли природный ум и сила духа. Несмотря на очень юный возраст, Орхидея умела владеть собой. Она поражала близких плавными движениями и спокойными манерами.

В песочно-сером свете утра девушка быстро и бесшумно оделась. Отодвинув голубые хлопчатобумажные занавески, служившие дверью, она прошла в главную комнату, а оттуда в маленькую кухню. Из большого железного котла, установленного в глиняной печи, поднимался пар.

— Лу Ма, — приветствовала она служанку, — сегодня ты встала рано.

Ее красивый голос звучал очень нежно, тихо и вместе с тем твердо. В нем тоже чувствовалась сила характера. Из-за печи послышался надтреснутый голос:

— Я не спала, молодая госпожа. Что мы будем делать, когда вы нас покинете?

Орхидея улыбнулась:

— Вдовствующая мать императора может меня и не выбрать, ведь кузина Сакота намного красивее.

Она посмотрела за печь. Лу Ма сидела на корточках и подкладывала в огонь пучки сухой травы, стараясь не потерять ни одной былинки.

— Выберут вас, — возразила старуха решительно и вместе с тем грустно.

Она вышла из-за печки — маленькая согбенная китаянка. На ней был голубой хлопчатобумажный халат, полинялый и залатанный; перевязанные ноги выглядывали из-под него, как обрубки. Лицо служанки съежилось под сеточкой коричневых морщин, которые казались глубже от забившегося в них бледного песка; песок лежал также на ее седых волосах и, подобно инею, покрывал брови и верхнюю губу.

Этот дом не сможет прожить без тебя, — простонала Лу Ма, — младшая сестра не прошьет и стежка, ведь ты всегда все за нее делала. А эти два мальчика, твои братья, изнашивают по паре обуви каждый месяц. А как насчет твоего родича Жун Лу? Разве ты не обручена с ним еще с детства?

В некотором смысле мы обручены, — тем же нежным голосом ответила Орхидея.

Она взяла со стола таз, а с доски возле плиты железный ковш и зачерпнула горячей воды из котла. Затем сняла со стены маленькое серое полотенце, опустила его в воду и, выжав досуха, вытерла лицо, шею и руки. От влажного тепла ее гладкое овальное лицо порозовело. Она посмотрела в осколок зеркала, висевший над столом. В нем отразились только ее необыкновенные глаза, живые и темные. Она гордилась своими глазами, хотя никогда этого не показывала. Если соседки заговаривали о ее бровях, похожих на мотыльки, о глазах, напоминавших очертаниями два листа, то Орхидея, казалось, не слышала их. Но слышала она все.

— Да, — продолжала старуха, глядя на нее. — Я всегда говорила, что у вас, молодая госпожа, особая судьба. Она в ваших глазах. Мы должны повиноваться императору, Сыну неба. А когда, моя драгоценная, вы станете императрицей, то будете помнить и заботиться о нас.

Орхидея засмеялась мягким сдержанным смехом:

— Я буду только наложницей, одной из сотен!

— Вы будете тем, чем прикажет Небо, — заявила старуха.

Она взяла у девушки полотенце и повесила его на гвоздь. Затем подняла таз и осторожно выплеснула воду во двор.

— Причешитесь, молодая госпожа, — сказала она, — сегодня утром придет Жун Лу. Он говорил, что, возможно, именно ему поручат нести золотой вызов.

Орхидея не ответила и с присущей ей грацией прошла в спальню. Бросив взгляд на кровать, увидела, что сестра все еще спит. Ее тоненькая фигурка вырисовывалась под одеялом. Распустив свои длинные черные волосы, Орхидея стала расчесывать их деревянным китайским гребнем, надушенным благовонным кассиевым маслом. Потом закрутила волосы в два кольца над ушами и в каждое из колец воткнула маленький цветок, сделанный из жемчужин, увитых тоненькими листиками зеленого нефрита.

Еще не закончив туалет, Орхидея услышала в соседней комнате шаги своего родича Жун Лу. Затем раздался его голос, низкий даже для мужчины. Он спрашивал ее. Впервые в жизни она не вышла к нему сразу. Оба они были маньчжурами, и древний китайский обычай, запрещавший встречаться мужчине и женщине старше семи лет, на них не распространялся. Орхидея и Жун Лу вместе играли в детстве, а когда оно прошло, стали друзьями-кузенами. Теперь юноша был стражником у ворот Запретного города. Эта служба отнимала много времени, и он не мог часто приходить в дом Муянги. Однако Жун Лу всегда присутствовал на праздниках и днях рождения, а два месяца назад на китайском Празднике весны заговорил с ней о женитьбе.

В тот день она не отвергла его, но и не дала согласия. Только улыбнулась своей ослепительной улыбкой и сказала:

Зачем ты говоришь со мной, — ты должен вести разговор с моим дядей.

Ты моя кузина, — напомнил он.

Но ведь троюродная, — возразила она.

Так Орхидея не сказала ничего определенного. Однако разговор не забыла и вспоминала его постоянно, чем бы ни была занята.

Вздохнув, она отодвинула занавеску. Жун Лу стоял в главной комнате, широко расставив ноги, высокий и крепкий. В другой день он снял бы свою круглую лисью шапку стражника, а может быть, даже и тунику, но сегодня он пришел не по своей воле. В руках он держал пакет, завернутый в желтый шелк.

Орхидея увидела пакет сразу, и он понял это. Они всегда угадывали мысли друг друга.

Он спросил:

Ты узнаешь императорский вызов?

Было бы глупо не узнать, — ответила она.

Они никогда не обращались друг к другу официально, никогда не обменивались любезностями, не манерничали. Они знали друг друга слишком хорошо. Не отводя от нее глаз, он спросил:

— Мой родич Муянга уже проснулся?

Так же прямо глядя ему в глаза, Орхидея ответила:

Ты же знаешь, он не встает раньше полудня.

Сегодня должен встать, — сказал Жун Лу, — мне требуется его подпись как твоего опекуна.

Она повернула голову и позвала:

Лу Ма, разбуди дядю. Пришел Жун Лу, ему нужна дядина подпись.

А-а-ай, — вздохнула старуха. Орхидея протянула руку:

Покажи мне пакет. Жун Лу покачал головой:

Это для Муянги.

И все равно мне известно, что внутри. Через девять дней вместе с кузиной Сакотой я должна пойти во дворец.

Его черные глаза загорелись под тяжелыми бровями:

— Откуда ты знаешь?

Орхидея отвела взгляд, и ее продолговатые глаза скрылись под прямыми черными ресницами.

Китайцы все знают. Вчера я остановилась на улице, чтобы поглазеть на бродячих актеров. Они играли «Наложницу императора». Эту старую пьесу они подновили. «В шестую луну, на двадцатый день, — говорилось в пьесе, — маньчжурские девушки должны предстать перед вдовствующей матерью Сына неба». Сколько нас в этом году?

Шестьдесят, — ответил он.

Орхидея подняла прямые длинные ресницы, черные над ониксовыми глазами:

Я одна из шестидесяти.

Не сомневаюсь, что в конце концов ты окажешься первой.

Его голос, такой низкий, такой тихий, вошел в ее сердце как пророчество.

Где бы я ни была, — прошептала она, — ты будешь рядом со мной. Я добьюсь этого. Разве ты мне не родич?

Они долго смотрели в глаза друг другу, забыв обо всем на свете.

Сурово, как будто не слыша ее слов, Жун Лу произнес:

Я приходил просить твоего опекуна разрешить мне взять тебя в жены. Не знаю, как он поступит теперь.

Вправе ли он не подчиниться императорскому приказу? — спросила Орхидея.

Она отвела глаза, а затем своей удивительно грациозной походкой прошла к длинному столу из черного дерева, который стоял у одной из стен. Между двумя высокими медными подсвечниками, под картиной с изображением святой горы By Тай, в горшке цвели желтые орхидеи.

Они раскрылись сегодня утром. Это императорский цвет, и это знак, — прошептала она.

Теперь для тебя все — знак, — сказал он.

Орхидея повернулась к нему, в ее глазах сверкнул гнев:

Разве долг не велит мне служить императору, если я буду выбрана?

Она вздохнула, взяла себя в руки и мягко добавила:

Если меня не выберут, я стану твоей женой.

В комнату вошла Лу Ма и посмотрела сначала на одного, потом на другую.

Ваш дядя проснулся, молодая госпожа. Он говорит, что будет завтракать в постели. А ваш родич пусть к нему войдет.

Служанка удалилась, и было слышно, как она застучала посудой на кухне. Дом просыпался. Мальчишки ссорились на внешнем дворе у ворот. Из спальни донесся жалобный зов:

Орхидея, старшая сестра! Я нездорова. У меня болит голова…

Орхидея, — повторил Жун Лу. — Теперь для тебя это слишком детское имя.

Она топнула ногой:

Это пока что мое имя! И почему ты еще здесь? Выполняй свой долг, а я буду выполнять свой.

Орхидея стремительно бросилась прочь из комнаты. Стражник увидел лишь, как она отодвинула занавеску и скрылась.

Она знала теперь наверняка: она поедет в Императорский город и будет, должна быть выбрана. В один миг она разрешила сомнения долгих дней: стать женой Жун Лу, матерью его детей — многих детей, потому что оба, и он и она, пылали страстью, или быть императорской наложницей. Но Жун Лу любил лишь ее одну, ее же любовь, хотя и принадлежала ему, требовала чего-то большего. Чего же? Это она узнает в день императорского вызова.

На двадцать первый день шестого лунного месяца Орхидея проснулась в Зимнем дворце Императорского города. Она вспомнила, о чем думала, засыпая вчера.

— Я в стенах Императорского города!

Ночь кончилась. Пришел день, великий и значительный, наступления которого она тайно ждала с раннего детства, с той поры, как старшая сестра Сакоты навсегда покинула дом и стала императорской супругой. Она умерла, не успев возвыситься до императрицы, и никто из семьи никогда больше ее не видел. Но она — Орхидея — будет жить…

Держись отдельно от всех, — напутствовала ее вчера, мать. — Ты — одна такая среди девушек. Сакота — маленькая, изящная, застенчивая красавица, и, конечно же, ей будет оказано предпочтение. Но какое бы место тебе ни дали, ты можешь подняться выше.

Мать всегда была сурова, и эти слова она произнесла вместо прощания. Дочь запомнила их. Она не плакала, слыша в ночной тишине плач других девушек, боявшихся, что на них падет императорский выбор. Ведь избранница — и это ей откровенно сказала мать — больше никогда не увидит свой дом и семью. По крайней мере она не сможет побывать дома, пока ей не исполнится двадцать один год. Между семнадцатью и двадцатью одним протянутся четыре года одиночества. Но обязательно ли они должны быть одинокими? Когда Орхидея вспоминала Жун Лу, на душе становилось тоскливо. Однако она думала еще и об императоре.

В ту последнюю ночь дома она не смогла заснуть от волнения. Сакота тоже не спала. В ночной тишине послышались шаги, и она узнала их.

Сакота! — позвала она.

В темноте лицо ее тронула мягкая ладонь кузины.

Орхидея, я боюсь. Позволь мне лечь к тебе в кровать.

Орхидея, подвинув спавшую рядом сестренку, освободила место для кузины. Сакота скользнула под одеяло. Руки и ноги у нее были ледяными, — она дрожала.

Ты не боишься? — прошептала она, прижимаясь к теплому телу Орхидеи.

Нет, — ответила та. — Что со мной может случиться? И почему ты должна бояться? Ведь когда-то император выбрал твою сестру.

Она умерла во дворце, — тихо сказала Сакота. — Она была там несчастна, ей хотелось домой. Я тоже могу умереть.

Я буду с тобой, — сказала Орхидея.

Она обняла худенькое тельце. Сакота всегда была слишком слабой и нежной.

А если нас определят в разные классы? — спросила Сакота.

Так и получилось: их разделили. Когда девушки впервые предстали перед вдовствующей матерью Сына неба, та отобрала из шестидесяти двадцать восемь. Сакота была сестрой покойной супруги, поэтому попала в первый класс, а Орхидея в третий.

У нее есть характер, — сказала, глядя на Орхидею, старая и мудрая вдовствующая императрица. — В ином случае я определила бы ее во второй класс, потому что не подобает ставить эту девушку в один класс с ее кузиной — сестрой моей невестки, которая ушла на Желтые источники. Пусть она отправится в третий класс. Мой сын, император, не заметит ее там.

Орхидея выслушала это со скромным и послушным видом. Она вспоминала прощальные слова своей матери. Ее мать была сильной женщиной.

По спальному залу разнесся голос главной обряжающей, чьей обязанностью являлась подготовка девушек.

Молодые дамы, пора вставать! Пора прихорашиваться! Это день вашего счастья.

Следуя призыву, все поднялись — но только не Орхидея. Ее не касалось то, что делали другие. Она будет сама по себе, будет одна. Она лежала без движения, спрятавшись под шелковым одеялом, и наблюдала, как остальные вертелись под руками служанок, пришедших их одевать. Утренний воздух был свеж, северное лето еще только начиналось, и над неглубокими деревянными ваннами с горячей водой клубился пар, расстилаясь туманом по залу.

Все должны искупаться, — приказала главная обряжающая.

Она сидела в просторном бамбуковом кресле, толстая и суровая, привыкшая к послушанию со стороны девушек.

Обнаженные девушки ступили в ванны. Служанки натирали их благовонным мылом и мыли мягкими губками, пока главная обряжающая по очереди рассматривала каждую. Вдруг она заговорила.

Из шестидесяти были отобраны двадцать восемь. А я насчитала только двадцать семь.-

Она внимательно прочла список, который держала в руке, и начала перекличку. Каждая из вызванных девушек откликалась с того места, где стояла. Но последняя не ответила.

Ехонала! — снова выкрикнула старая женщина.

Это было клановое имя Орхидеи. Вчера, перед тем как она покинула дом, дядя-опекун Муянга позвал ее к себе в библиотеку, чтобы дать отеческие наставления.

Орхидея стояла перед ним, а он, не поднимаясь с кресла, в котором его крупному, облаченному в небесно-голубой атлас телу было явно тесно, давал ей советы. Она была привязана к дяде: он был снисходителен. Однако любви к нему не чувствовалf- ведь и он никого не любил, будучи слишком ленивым, чтобы любить или ненавидеть.

С того дня, когда ты войдешь в Императорский город, — говорил он своим масляным голосом, — ты должна забыть свое домашнее имя Орхидея. Отныне тебя будут звать Ехонала.

Ехонала! — повторился крик главной обряжающей.

Но Орхидея молчала. Она закрыла глаза и притворилась спящей.

— Ехонала сбежала? — спросила старая женщина.

Служанка ответила, что Ехонала в постели.

— Что это за бесчувственность? — завопила обряжающая. — Разбудите ее! Стащите с нее одеяла, ущипните за руки!

Служанка повиновалась, и Ехонала, притворившись, будто только что проснулась, открыла глаза.

— Что такое? — сонно потянулась она.

Сев в постели, Орхидея схватилась за щеки.

Ох, ох, — проворковала девушка. — Как же я могла забыть?

Да, действительно, как? — возмутилась главная обряжающая. — Разве ты не знаешь приказ императора? Через два часа все вы должны быть в Зале аудиенций, причем в самом лучшем виде. Говорю вам — через два часа, и за это время вы должны успеть выкупаться, надушиться и одеться. К тому же надо еще сделать прическу и позавтракать.

Ехонала прикрыла зевок ладонью:

Как хорошо мне спалось! Здесь матрац намного мягче, чем у меня дома.

Старая женщина фыркнула:

Трудно представить, чтобы во дворце Сына неба матрац был таким же жестким, как на твоей кровати.

Он гораздо мягче, чем я могла вообразить, — продолжала Ехонала.

Она ступила на изразцовый пол босыми крепкими ногами, — все девушки были маньчжурками, а не китаянками, и их ступни не перевязывались.

Давайте, давайте, — подгоняла главная обряжающая. — Поспешите, Ехонала. Остальные уже почти одеты.

Да, почтенная, — смиренно ответила Орхидея.

Но она не спешила. Орхидея позволила служанке раздеть себя, не выказав при этом никакого желания помочь. Потом, обнаженная, ступила в ванну с горячей водой, но пальцем не шевельнула, чтобы вымыть свое тело.

Послушайте, — прошептала служанка, — вы не поможете мне?

Ехонала широко раскрыла свои большие глаза, черные и блестящие.

А что я должна делать? — спросила она беспомощно.

Никто здесь не должен догадываться, что дома у нее не было служанок, кроме кухарки Лу Ма. Она с детства мыла не только себя, но еще младшую сестру и братьев. Их одежду она стирала вместе со своей, а когда они были маленькими, таскала их за спиной, привязав широкими полотняными лентами. Этот груз не мешал ей помогать матери по дому. Она частенько бегала в масляную лавку и на овощной рынок. Единственным ее развлечением было уличное представление, которое давали бродячие китайские актеры. Добрый дядя Муянга разрешал ей присутствовать на уроках их семейного учителя, который обучал детей, но деньги, которые он давал ее матери, уходили на еду и скромную одежду. О роскоши и думать никто не смел.

А здесь все было роскошно. Орхидея оглядела просторный зал. Лучи утреннего солнца падали на стены через решетчатые окна. Наверху голубым и красным сияли разрисованные балки. В дверных проходах висели ярко-красные атласные занавески, а подушки резных деревянных кресел были задрапированы алой шерстью. Рисованные свитки, украшавшие стены, радовали глаз пейзажами или мудрыми изречениями, написанными черными чернилами по белому шелку. Воздух был сладок от благоухания мыла и масел. Орхидея поняла, что роскошь ей очень, очень нравится.

Служанка ничего не ответила Ехонале. Она и так догадалась, что помощи ждать не приходится. Да и главная обряжающая поторапливала их.

Пусть лучше девушки сначала поедят, — распоряжалась она. — А в оставшееся время займемся их волосами: на прическу требуется целый час.

Служанки принесли с кухни еду, но соискательницы не могли заставить себя есть. Слишком учащенно бились их сердца, а кто-то даже заплакал от волнения.

Главная обряжающая опять рассердилась. Ее полное лицо раздулось и раскраснелось.

Прекратите немедленно! — закричала она. — Может ли быть большее счастье, чем оказаться избранницей Сына неба?!

Но девушки не были честолюбивы, они хотели вернуться домой.

Я лучше буду жить дома, — всхлипывала одна.

Я не хочу быть выбранной, — вздыхала другая.

Позор, позор! — кричала старуха и махала на них руками.

Видя, как отчаяние охватывает девушек, Ехонала все более успокаивалась. Она с непринужденностью переходила от одной процедуры к другой, а когда принесли еду, села за стол и с удовольствием поела. Даже главная обряжающая была удивлена, не зная, возмущаться ей или, наоборот, радоваться.

Клянусь, никогда я не встречала такое бесчувственное сердце, — громко произнесла она.

Ехонала улыбнулась, крепко зажав в правой руке палочки для еды.

Очень вкусно, — облизнулась она, как ребенок. — Лучше всего того, что я ела дома.

Главная обряжающая решила все-таки поощрить девушку.

Ты разумная девушка, — заявила она. И тут же, обернувшись, прошептала одной из служанок: — Обрати внимание, какие огромные глаза. У этой девицы неистовое сердце.

Служанка усмехнулась.

Тигриное сердце, — согласилась она. — Настоящее тигриное сердце.

В полдень пришли евнухи во главе с главным евнухом. Красивый и моложавый, он был облачен в длинный атласный халат бледно-голубого цвета, перепоясанный лентой красного шелка. На безбородом лице выделялся крючковатый нос, а взгляд черных глаз светился высокомерием.

Несколько небрежно главный евнух приказал девушкам пройтись перед ним по очереди. Подобно императору, он уселся на огромном резном стуле черного дерева и с презрительным выражением лица разглядывал каждую новую соискательницу. На стоящий поблизости стол — тоже из черного дерева — он положил книгу для заметок, кисточку и чернильницу.

Из-под длинных ресниц Ехонала внимательно смотрела на этого человека. Она стояла в стороне от других девушек, наполовину спрятавшись за ярко-красной атласной занавеской, висевшей в дверном проходе. Главный евнух обмакивал кисточку в чернила и отмечал имя каждой проходившей девушки.

Одной нет, — объявил он.

Я здесь, — откликнулась Ехонала.

Склонив голову и отвернув лицо в сторону, она робко пошла вперед. Голос ее прозвучал нежно и едва слышно.

А, эта весь день опаздывала, — громко сказала главная обряжающая. — Когда другие встали, она еще спала. Потом не хотела сама мыться и одеваться. Позавтракала прямо как крестьянка — проглотила целых три миски проса! А теперь изображает из себя дурочку. Не знаю, может, она и в самом деле дурочка.

Ехонала, — зачитал главный евнух высоким резким голосом, — старшая дочь покойного Чао, выходца из знатного рода. Ее опекун — досточтимый Муянга. Была зарегистрирована в Северном дворце два года назад в пятнадцатилетнем возрасте. Теперь ей семнадцать.

Он поднял взгляд от бумаги и стал внимательно смотреть на Ехоналу. Она стояла перед ним, склонив голову и глядя в пол.

Это ты и есть? — спросил он.

Я, — ответила Ехонала.

Проходи, — приказал главный евнух. Но его глаза продолжали следить за ней.

Затем он встал и приказал младшим евнухам:

Девушек отвести в Зал ожидания. Когда Сын неба будет готов принять их, я сам представлю каждую по очереди перед троном Дракона.

Девушки ждали четыре часа. Служанки устроились рядом с ними, выражая неодобрение, если у кого-то помялся атласный халат или же выбилась прядь волос. Время от времени служанки пудрили претенденткам лицо или снова подкрашивали им губы. Дважды было разрешено попить чаю.

В полдень из дальних дворов донесся шум. Затрубили рога, забили барабаны, ритм приближающихся шагов отбивался гонгом. В Зал ожидания вошел главный евнух Ань Дэхай и с ним младшие евнухи, среди которых выделялся молодой, высокий, худой человек. И хотя лицо его было уродливо, он настолько поражал своей смуглостью кожи и необычным орлиным взором, что глаза Ехоналы невольно задержались на нем. Евнух тут же поймал ее взгляд и, в свою очередь, ответил дерзким взглядом. Ехонала отвернулась. Это не укрылось от главного евнуха.

Ли Ляньинь, — закричал он, — почему ты пришел сюда? Ведь я приказал тебе ожидать с девушками четвертого класса.

Без единого слова молодой евнух покорно покинул зал. Затем главный евнух обратился к девушкам:

Молодые дамы, вы должны ждать здесь, пока не вызовут ваш класс. Сначала вдовствующая императрица представит Сыну неба первый, затем второй. Только после того, как они будут просмотрены и император сделает свой выбор, то и вы, третий класс, сможете приблизиться к трону. Помните, вы не должны смотреть на императорское лицо. Это он будет смотреть на вас.

Ему никто не ответил. Пока он говорил, девушки стояли молча, понурив головы. Ехонала была последней, на вид — самая скромная, но сердце ее отчаянно билось. Ведь через несколько часов, даже через час или того меньше, в зависимости от настроения Сына неба, может наступить самый значительный момент в ее жизни. Император взглянет на нее, оценивая, и в это короткое мгновение она должна заставить его почувствовать всю силу своего обаяния.

Она подумала о своей кузине, которая, возможно, в эту минуту проходила перед императором. Сакота была милой, простой, похожей на ребенка девушкой. Сестра покойной супруги, которую император любил еще принцем, она почти наверняка будет, выбрана. И это хорошо. Ехонала жила с ней вместе с трехлетнего возраста, когда после смерти мужа ее мать поселилась в доме деверя. Сакота всегда подчинялась ей, во всем доверяла и искала у нее поддержки. Кузина даже может сказать о ней императору: «Моя родственница Ехонала красива и умна». В ту последнюю ночь, когда они спали в одной постели, Ехонале хотелось попросить Сакоту: «Замолви за меня слово».

Но она была слишком горда и промолчала. Милая, нежная Сакота обладала своим, пусть наивным и детским, но достоинством, которое не допускало панибратства.

Ожидающие девушки зашептались. Кто-то принес известие из Зала аудиенций. Первый класс был уже просмотрен. Сакота была выбрана первой императорской наложницей. Класс второй был немногочислен. Значит, еще час…

Этот час еще не истек, когда вернулся главный евнух.

— Пришло ваше время, — объявил он. — Готовьтесь, молодые дамы. Императору начинает надоедать эта процедура.

Девушки построились друг за другом, и служанки в последний раз поправили им волосы, подкрасили губы. Смех прекратился, все замолчали. Одна из соискательниц упала в обморок, и служанка, чтобы привести несчастную в чувство, пощипывала ее за руки и за мочки ушей. В Зале аудиенций главный евнух уже объявлял третий класс. Каждая из девушек, услышав свое имя и возраст, должна была войти в зал. Одна за другой девушки проходили перед императором и вдовствующей императрицей. Но Ехонала ушла со своего места. Как бы забывшись, она гладила маленькую дворцовую собачку, которая прибежала в открытую дверь. Это было тщедушное существо, таких собачек специально недокармливали в щенячьем возрасте, дабы помешать росту, и они оставались настолько маленькими, что их без труда можно было спрятать в широкий рукав.

— Ехонала! — вызвал главный евнух.

Служанка уже исчезла. Ехонала продолжала играть с собачкой. Она обманывала себя, что будто забыла, где находится и зачем. Теребя собачку за длинные уши, она смеялась в сморщенную мордочку, которая была не больше человеческой ладони. Ехонала и раньше слышала об этих собачках, походивших на маленьких львов, но простым людям не дозволялось держать их, и здесь она впервые увидела такую.

— Ехонала! — провопил над ней Ань Дэхай, и она поспешно поднялась.

Он схватил девушку за руку:

— Ты забыла? Ты с ума сошла? Император ждет! Говорю тебе, он ждет — о, за это ты заслуживаешь смерти…

Она вырвала руку. Главный евнух отошел к двери и снова выкрикнул ее имя.

— Ехонала, дочь Чао, ныне покойного, племянница Муянги из Оловянного переулка. Возраст — семнадцать лет, три месяца и два дня…

Она вошла спокойно и непринужденно двинулась по огромному залу. Ее длинный халат из розово-красного атласа спускался до кончиков расшитых маньчжурских туфель на белых подошвах с каблуком посередине подошвы. Сложив свои красивые узкие руки на талии, она прошествовала перед троном, не повернув головы.

— Пусть пройдет снова, — сказал император.

Вдовствующая императрица разглядывала Ехоналу с невольным восхищением.

Предупреждаю тебя, — прошептала она, — у этой девушки неистовый характер. Это видно по ее лицу. Она слишком сильна для женщины.

Она красива, — возразил император.

Ехонала все еще не поворачивала головы и не видела говоривших.

— А какое значение имеет ее характер? — продолжал император. — Едва ли она будет сердиться на меня.

У него был мальчишеский голос, тонкий и нетерпеливый. Голос матери, напротив, был глубоким и неторопливым, он казался мудрым от прожитых лет.

Лучше не выбирать сильную женщину, которая к тому же еще и красива, — рассудительно объясняла она. — Отдай предпочтение той, которую ты видел во втором классе, — умное лицо, приятно выглядит, но…

Грубая кожа, — возмутился император, — похоже, что в детстве она переболела оспой. Несмотря на пудру, на ее лице видны отметины.

Ехонала теперь находилась прямо перед ним.

— Стой, — приказал император.

Она остановилась перед ним в профиль, с поднятой головой. Глаза смотрели куда-то вдаль, как будто ее сердце находилось далеко отсюда.

— Поверни лицо ко мне, — приказал он.

Медленно, как бы безразлично, она повиновалась. По правилам приличия девушка не смела поднимать глаза выше груди мужчины. На императора же она не должна была глядеть выше коленей. Однако Ехонала с невероятным напряжением посмотрела ему прямо в лицо. Под редкими юношескими бровями она увидела неглубоко посаженные глаза и влила в них всю силу своей души. Император долго сидел неподвижно. Потом сказал:

— Я выбираю эту.

— Если ты будешь выбрана Сыном неба, — говорила ей мать, то сначала служи его вдовствующей матери. Пусть она поверит, что ты думаешь о ней день и ночь. Узнай, что она любит, старайся сделать ей приятное, никогда не пытайся обмануть ее. Ей осталось жить не так уж много лет. Тебе потом хватит власти.

Ехонала вспоминала эти слова в первую ночь после императорского выбора. Она лежала в своей маленькой спальне — одной из трех выделенных ей комнат. Главный евнух приставил к ней старую служанку. Наложница обязана жить в одиночестве, пока император не пришлет за ней. Это могло случаться часто, а могло не случиться никогда. Бывало, что выбранная в наложницы девушка жила в стенах Императорского города до самой смерти, забытая своим господином, оставаясь девственницей, если только не подкупала евнухов, чтобы те упоминали ее имя перед ним. Но она, Ехонала, не будет забыта. Когда Сыну неба надоест Сакота, перед которой молодой правитель действительно чувствовал себя должником, он вспомнит о ней. Однако вспомнит ли? Император привык к красоте, и пусть даже их глаза встретились, могла ли она быть уверенной, что он вспомнит?

Ехонала лежала на кирпичной кровати, покрытой тремя матрацами, и размышляла. Теперь она должна планировать свою жизнь, нельзя терять ни одного дня. Иначе можно остаться одинокой и забытой девственницей. Она должна быть умной, осторожной, использовать мать императора. Надо стать полезной этой старой даме, с неустанной лаской оказывать ей маленькие услуги. А еще Ехонала попросит, чтобы ей давали уроки. Благодаря доброте своего дяди она уже умела читать и писать, но ее томила жажда настоящей учебы. Истории и поэзии, музыке и живописи — вот чему она хочет учиться. Впервые с тех пор, как она себя помнила, у нее оказалось время для себя самой, досуг, чтобы развивать свой ум. Она будет заботиться также и о своем теле, станет употреблять в пищу лучшие сорта мяса, натирать себе руки бараньим жиром, ушиться сухими апельсинами и мускусом, служанка дважды день будет причесывать ее после купания. Все это она будет делать ради удовольствия императора. А для себя она научится писать иероглифы кисточкой, как ученые, рисовать пейзажи, как художники, и прочитает много книг.

Атласное одеяло скользнуло по грубой коже ее рук, и она подумала: «Я никогда больше не буду стирать одежду, шить, молоть муку. Разве это не счастье?»

Две предыдущие ночи Ехонала не спала. Можно ли было заснуть в последнюю ночь дома, когда они с Сакотой разговаривали и мечтали? А потом ей пришлось утешать милую девушку. Не удалось выспаться и в прошлую ночь, проведенную в одной спальне с другими соискательницами, которые тоже ворочались в своих постелях. Но сегодня все страхи остались позади. Она выбрана, и эти три комнаты будут теперь ее маленьким домом. Комнаты небольшие, но роскошные: стены увешаны картинами, на стульях красные атласные подушки, столы из черного дерева, на балках потолка яркие узоры, а на полу гладкие изразцовые плиты. Решетчатые окна выходили во двор, где в круглом бассейне под лучами солнца сверкали золотые рыбки. На бамбуковой скамейке за дверью спала служанка. Никого не надо было бояться.

Никого?.. Неожиданно в темноте мелькнуло худощавое и злое лицо молодого евнуха Ли Ляньиня. Мать говорила ей о евнухах:

— Они не мужчины и не женщины. Они убивают в себе мужчин перед тем, как войти в Запретный город. Но мужская природа, подавленная и отвергнутая, оборачивается злом. Она превращается в желчность и хитрость, жестокость и подлость. Избегай всех евнухов от высшего до низшего. Плати им деньги, когда требуется. Только никогда не показывай, что ты их боишься.

— Я не буду бояться тебя, — проговорила Ехонала в темноту.

И вдруг, потому что все-таки боялась, она подумала о своем родиче Жун Лу, которого не видела с той минуты, как вошла во дворец. Когда ее подносили в паланкине к огромным алым воротам, она смело приоткрыла занавес на несколько сантиметров. Впереди, одетые в желтые туники, стояли императорские стражники и держали прямо перед собой широкие обнаженные мечи. Самый высокий стражник красовался у центральных ворот, и это был Жун Лу. Он смотрел вперед, на кишащую людьми улицу, и даже малейшим знаком не показал, что для него один паланкин отличался от всех остальных. Не смогла подать знак и Ехонала. Несколько уязвленная, она тогда заставила себя не думать о нем. Она и сейчас не будет думать о Жун Лу. Ни она, ни он не могли знать, когда им суждено увидеть друг друга. В стенах Запретного города мужчина и женщина могут прожить всю жизнь и никогда не встретиться.

Но почему, вспомнив смуглое лицо молодого евнуха, она вдруг подумала о Жун Лу? Ехонала вздохнула и пролила несколько слезинок, чему сама удивилась. Но копаться в себе, чтобы понять их причину, не захотела. Молодость и усталость взяли свое, и она заснула.

В огромном просторном старом дворце было прохладно даже в середине лета. В полдень двери закрывались, чтобы жара не проникала внутрь, солнце едва пробивалось сквозь оконные решетки. Ни единый звук не нарушал покоя, только Ехонала тихим шепотом читала старому евнуху, который был ее учителем.

Она читала из «Книги перемен» и, поглощенная ритмом стиха, не заметила, что учитель молчит слишком долго. Перевернув страницу, девушка подняла глаза и увидела, что старик спит: голова упала на грудь, а веер выскользнул из пальцев правой руки. Она улыбнулась, но продолжала чтение. У ног Ехоналы спала маленькая собачка — ее собственная, подаренная императорским псарем. Ехонала специально послала служанку с просьбой о живой игрушке, которая скрасила бы одиночество наложницы.

Ехонала жила во дворце уже два месяца, но пока император не вызвал ее ни разу. Она не видела никого из своей семьи, даже Сакоту, не подходил к ней близко и Жун Лу. Поскольку она не бывала за воротами, то не могла проходить мимо него, когда он стоял на посту. В этом странном уединении она могла бы чувствовать себя несчастной, если бы ее не занимали мечты о будущем. Когда-нибудь она станет императрицей! А когда станет императрицей, будет делать все, что захочет. Если пожелает, то призовет к себе своего родича, даст ему какое-либо поручение — например, попросит отнести письмо ее матери.

— Передаю это письмо в твои руки, — скажет она, — ты должен принести ответ.

И никто, кроме них двоих, не догадается, кому на самом деле предназначено письмо. Но все ее мечты, ее будущее зависело от встречи с императором.

Каждый день Ехонала занималась в библиотеке по пять часов. В наставники ей определили евнуха высших степеней учености. В те годы, когда он еще был мужчиной, этот человек прославился сочинением эссе и поэм в стиле Тан. Потом из-за этой же славы ему приказали стать евнухом, чтобы учить молодого принца, нынешнего императора, а затем и девушек, выбранных тому в наложницы. Некоторые из наложниц хотели учиться, некоторые нет, но никто, по словам старого учителя, не занимался так усердно, как Ехонала. Он говорил это не только евнухам, но и вдовствующей императрице. Однажды, когда девушка прислуживала ей, та похвалила ее прилежание.

— Хорошо, что ты изучаешь книги, — сказала старая женщина. — Мой сын, император, легко утомляется, и когда он устанет или потеряет покой, ты должна будешь развлечь его стихами и своим рисованием.

И Ехонала склонила голову в знак послушания.

Предаваясь мечтам над раскрытой книгой, девушка вдруг почувствовала, как ее трогают за плечо. Повернув голову, она заметила кончик сложенного веера, а также руку- длинную, гладкую и сильную, которую тут же узнала. Рука принадлежала молодому евнуху Ли Ляньиню. Ехонале вот уже несколько недель было известно, что он настойчиво стремился стать ее слугой. Сейчас от него не требовалось находиться при ней постоянно, он был лишь одним из многих младших евнухов, однако он преуспел в оказании ей разных мелких услуг. Когда девушке хотелось фруктов или сладостей, именно Ли Ляньинь приносил их, и от него она узнавала сплетни многочисленных коридоров и дворов Запретного города. Такое знание было необходимо: она должна быть посвящена в подробности каждой интриги, каждого события, происходившего в этих стенах. Знать — означало приобрести силу.

Ехонала взглянула вверх, вопросительно подняв брови, и приложила палец к губам. Ли Ляньинь показал веером, что надо пойти вслед за ним в беседку, расположенную за пределами библиотеки. Он шел молча, и тряпичные туфли бесшумно ступали по изразцовому полу. Следуя за ним, девушка тоже молчала, чтобы не разбудить спящего учителя. И даже собачка, увязавшаяся за ней, не лаяла.

— У меня есть для вас новости, — сказал Ли Ляньинь.

Он высился над нею: огромная квадратная голова с грубыми чертами лица, высокая неуклюжая фигура. Ей следовало бы бояться его, но она не позволяла себе бояться.

— Что за новости? — спросила она.

— Молодая императрица зачала.

Сакота! Она ни разу не видела свою кузину с тех пор, как они вместе прошли через дворцовые ворота. Сакота стала супругой вместо своей умершей сестры, тогда как она, Ехонала, была всего лишь наложницей. Сакота, призванная в постель императора, выполнила свой долг. Если кузина принесет сына, то он унаследует трон Дракона, и тогда супруга возвысится до титула матери-императрицы. А она, Ехонала, так и останется всего лишь наложницей. И за такую малую цену она бросила и возлюбленного, и родных? Ее сердце наполнилось горечью, казалось, еще чуть-чуть — и оно разорвется.

— Есть доказательства? — поинтересовалась она.

— Есть, — ответил Ли Ляньинь. — Я плачу ее служанке. Вот уже второй месяц как не было крови.

— Ну и что? — рассеянно произнесла Ехонала, думая о своем.

Затем к ней вернулось самообладание. Никто не мог помочь ей, кроме нее самой. Рассчитывать можно только на себя. Судьба может быть благосклонна к ней в случае, если Сакота родит девочку. Тогда у императора не будет наследника, пока не родится сын, и мать сына станет императрицей. «Этой матерью могу быть я», — думала Ехонала. Проблеск надежды успокоил ее мозг и сердце.

— Долг императора по отношению к покойной супруге выполнен, — продолжал евнух. — Теперь он полностью отдастся своим капризам.

Она молчала: выбор может пасть на нее!

— Вы должны быть готовы, — говорил Ли Ляньинь, — по моим расчетам, через шесть или семь дней он будет подумывать о наложнице.

— Откуда ты знаешь? — испугалась девушка, несмотря на свое решение ничего'не бояться.

— Евнухи много чего знают, — произнес он, хитро глядя на нее.

Она с достоинством ответила:

— Ты забываешься.

— Я оскорбил вас, — сразу поправился он. — Я не прав. А вы всегда правы. Я ваш слуга, ваш раб.

Ехонала была так одинока, что, несмотря на отталкивающую внешность евнуха, заставила себя принять его извинения.

— И все же, — спросила она, — почему ты хочешь служить мне? У меня нет денег, чтобы вознаградить тебя.

Действительно, у нее не было ни гроша. Каждый день она ела самые изысканные блюда, потому что после вдовствующей императрицы все доставалось наложницам, и еды было в изобилии. Сундуки в спальне Ехоналы ломились от красивейших платьев. Она спала под шелковыми одеялами; и днем и ночью ей прислуживала служанка. Но несмотря на все это, девушка не могла купить себе даже носовой платок или кулечек сладостей. А еще, с тех пор, как она вошла в Запретный город, Ехонала не видела ни одного театрального представления. Вдовствующая императрица все еще носила траур по покойному императору Даогуану, отцу нынешнего императора, и не позволяла даже наложницам наслаждаться представлениями. Ехонала же скучала по театру больше, чем по своей семье. Раньше, когда ей приходилось делать тяжелую домашнюю работу, когда мать ругала ее и дни текли безрадостно, она могла незаметно убежать на улицу и посмотреть представление. Если случайно ей перепадала мелочь, она хранила ее именно для уличного театра, а если денег не было, то уходила со спектакля еще до того, как в толпу пускали корзинку.

— Вы думаете, я жду подарков? — спросил Ли Ляньинь. — Вы неправильно меня понимаете. Я знаю вашу судьбу. В вас есть сила, какой нет ни в ком другом. Я понял это в тот миг, как мы увидели друг друга в первый раз. И я говорил вам об этом. Когда вы возвыситесь к трону Дракона, я поднимусь с вами, всегда буду вашим слугой и вашим рабом.

Ехонала была достаточно умна, чтобы понять, как умело евнух использовал ее красоту и честолюбие для собственных целей. Он искусно плел между ними узы взаимной благодарности. Если она достигнет трона, а это, конечно, однажды произойдет, то он напомнит ей, что способствовал этому именно он.

— Почему ты служишь мне бескорыстно? — безразлично спросила девушка. — Никто ничего не дает без надежды получить что-то взамен.

— Мы понимаем друг друга, — улыбаясь, ответил евнух. Ехонала посмотрела в сторону и сказала:

— Тогда нам остается только ждать.

— Подождем, — согласился он, поклонился и вышел. Она вернулась в библиотеку очень задумчивой, следом прибежала собачонка. Старый учитель все еще спал, Ехонала села на прежнее место и продолжила чтение.

Все как будто оставалось таким, как прежде, но только ее сердце за эти короткие минуты перестало быть мягким сердцем девушки. Она стала женщиной, устремленной к своей судьбе.

Как она могла теперь размышлять над смыслом древних стихов? Она постоянно думала о той минуте, когда она будет призвана. И как придет этот вызов? Кто его принесет? Будет ли у нее время омыть и надушить тело или придется спешить? Императорские наложницы часто сплетничали между собой, и когда одна уходила, а потом возвращалась обратно, другие выспрашивали у нее до мельчайших подробностей все, что происходило между ней и императором. Ехонала никогда не спрашивала, только слушала. Осведомленность ей не помешает.

— Император не любит, когда с ним разговариваешь, — рассказывала одна из наложниц.

Когда-то она была фавориткой, но теперь оказалась во Дворце забытых наложниц, где те, кого император разлюбил, жили вместе со стареющими наложницами его покойного отца. Хотя ей еще не исполнилось и двадцати четырех, все для нее прошло — ее выбрали, насладились и отвергли. Остаток жизни она проживет ни женой, ни вдовой и, не сумев зачать, не сможет найти утешение даже в ребенке. Это была хорошенькая женщина, ленивая и пустая, говорившая лишь о том единственном дне, который провела в личном дворце императора. Она рассказывала свою короткую историю всем новым наложницам, ожидавшим, когда их призовут.

Ехонала слушала, но в разговорах не участвовала. Она будет развлекать императора, забавлять его и поддразнивать, петь и рассказывать истории, будет плести между ними связь не только плоти, но и ума. Она закрыла «Книгу перемен» и отложила ее в сторону. Существовали и другие книги — запрещенные: «Сон в красной спальне», «Цветок сливы в золотой вазе», «Белая змея». Она прочтет их все, а если не сможет отыскать в библиотеке, то прикажет Ли Ляньиню посмотреть их в книжных лавках в городе.

Учитель проснулся неожиданно и тихо, как просыпаются старики, легко переходящие от сна к бодрствованию, и не двигаясь, смотрел на нее.

— Ну как, — спросил он, — вы закончили свой отрывок?

— Закончила, — ответила девушка, — но мне хотелось бы почитать другие книги: рассказы, волшебные сказки, что-нибудь развлекательное.

Учитель сидел со строгим видом и теребил свой гладкий подбородок. Рука его была такой же сухой и сморщенной, как опавший пальмовый лист.

— Эти книги отравляют мысли, особенно у женщин, — отозвался он. — Здесь, в императорской библиотеке, среди тридцати шести тысяч томов нет ни одной такой. Подобные сочинения добродетельной даме не следует даже упоминать.

— Тогда и я не буду упоминать их, — сказала она игриво. Наклонившись, она забрала собачонку в рукав и ушла в свою спальню.

То, что Ехонала узнала сегодня после обеда, назавтра было известно повсюду. Из уст в уста слух облетел все дворы и, как ветер, поднял волнение. Несмотря на то что император имел супругу и многочисленных наложниц, у него еще не было ребенка, и великие маньчжурские кланы начинали беспокоиться. Если у императора не родится наследник, то его будут выбирать среди них, и князья внимательно следили друг за другом, берегли себя и своих сыновей, ревниво наблюдая, на кого мог пасть выбор. Теперь, когда новая супруга Сакота зачала, им оставалось только ждать. Если у нее родится дочь, то борьба начнется снова.

Ехонала принадлежала к самому могущественному из кланов, именно из него вышли три императрицы. Почему бы ей не стать четвертой? Ах, если бы ее выбрали, если бы она смогла зачать сразу же, если бы она родила сына, а Сакота — лишь девочку! Но у кого была такая счастливая судьба, кому так везло, что за первым шагом сразу следовал второй? Хотя все было возможно.

С того дня Ехонала начала внимательно читать все сообщения, исходившие от Трона, и изучать каждое слово в указах императора. Таким образом она сумеет познакомиться с государственными делами и будет готова, если боги захотят ее возвысить.

Понемногу девушка осознавала необъятность своей страны и величие ее народа. Раньше мир Ехоналы ограничивался городом Пекином, где она выросла. Она знала правящую расу, маньчжурские кланы, которые со времен воинственных предков захватили и удерживали власть над таким могущественным народом, как китайцы. Уже двести лет прошло с тех пор, как северная династия обосновалась в центре столицы (Маньчжурская династия Цин правила в Китае с 1644 по 1911 г.) за красными стенами города императора. «Запретный город» — так его называли, потому что Сын неба был его владыкой, единственным мужчиной, которому дозволялось спать здесь ночью. С наступлением сумерек на каждой улице, в каждом переулке Запретного города били барабаны, предупреждая всех, что пора уходить. Оставался только один император со своими женщинами и евнухами.

Ехонала понимала, что Внутренний город — всего лишь правящий центр огромной страны, и страна эта оставалась вечной в своих горах, реках, озерах и побережьях, во множестве своих городов и деревень, в сотнях миллионов разнообразного люда: в торговцах и крестьянах, ученых, в ткачах и ремесленниках, кузнецах и кабатчиках, в мужчинах и женщинах, в ремеслах и искусствах. Богатое воображение уносило девушку за ворота ее роскошной императорской тюрьмы, она отправлялась в путешествия по страницам прочитанных книг.

Еще больше она узнавала из императорских указов. Ехонала читала, что на юге поднималось мощное восстание — ненавистный плод иноземной религии. Китайцы-мятежники называли себя тайпинами, во главе мятежников стоял длинноволосый фанатик-христианин по фамилии Хун Сюцюань[1], который вообразил себя воплощенным братом некоего Христа — сына иностранного Бога, рожденного крестьянкой.

Последнее обстоятельство не вызывало удивления, так как в старинных книгах встречалось много подобных историй. Известна, например, такая. Жена крестьянина рассказывала, что Бог предстал перед ней в виде облака, когда она пахала поле, и волшебным образом проник в нее. Так, через девять лунных месяцев, она родила божественного сына. Другая история случилась с дочерью рыбака. Девушка утверждала, что Бог вышел из реки в то время, когда она ставила отцовские сети, и опять же волшебным образом произошло зачатие. Но под христианским знаменем мятежников собирались безудержные недовольные люди, и если смуту не подавить, то мятежники могли свергнуть саму маньчжурскую династию. Даогуан в свое время показал себя слабым императором, таким был и его сын Сянь-фэн. Вдовствующая императрица командовала им как ребенком.

Что ж, с помощью матери императора Ехонала достигнет цели. Она вменила себе в обязанность непрестанно ухаживать за старой женщиной, оказывать ей знаки внимания: то подарить изысканный цветок, то зрелый плод, сорванный в императорских садах.

Подошло время летних дынь, а вдовствующей императрице очень нравились маленькие сладкие дыньки с желтой мякотью, которые весной сажали на навозных кучах. Ехонала каждый день ходила на бахчу и выискивала спрятанные под листьями первые сладкие дыни. На самые спелые она наклеивала кусочки желтой бумаги с именем вдовствующей императрицы, чтобы какой-нибудь жадный евнух или служанка их не утащили. Каждый день она проверяла дыни, постукивая по ним пальцем. И вот однажды, семь дней спустя после сообщения Ли Ляньиня о беременности Сакоты, одна дыня зазвучала, как барабан. Девушка открутила ее от стебля и, держа обеими руками, понесла в покои вдовствующей императрицы.

— Наша почтенная мать почивает, — недовольно сказала служанка.

Она ревниво относилась к Ехонале, которой вдовствующая императрица оказывала предпочтение. Девушка повысила голос:

— Разве вдовствующая императрица спит в это время? Тогда она, наверное, заболела. Обычно она встает намного раньше.

Когда Ехонала хотела, голос ее становился резким и отчетливым, его хорошо было слышно за несколько комнат. Вот и теперь вдовствующая императрица услышала девушку. Она не спала, а, сидя в своей спальне, вышивала золотого дракона на черном поясе, который готовила в подарок сыну. Нужды в такой работе, конечно, не было, но читать вдовствующая императрица не умела, а вышивать любила.

Услышав голос Ехоналы, она отложила в сторону уже поднадоевшую иголку и позвала девушку:

— Ехонала, иди сюда! Кто говорит, что я сплю, обманывает тебя!

Ехонала заискивающе улыбнулась хмурой служанке.

— Никто не говорит, что вы спите, почтенная, — крикнула девушка в ответ. — Это я плохо расслышала.

И она вприпрыжку побежала по комнатам со своей дыней, пока не добралась до спальни вдовствующей императрицы. Из-за жары старая женщина сидела в одних нижних одеждах. Обеими руками Ехонала протянула ей свой подарок.

— Ах, — обрадовалась вдовствующая императрица, — я как раз мечтала о сладкой дыне, мне так хотелось съесть кусочек.

— Позвольте, я прикажу евнуху опустить ее в один из северных колодцев и охладить, — попросила Ехонала.

Но вдовствующая мать императора не дала своего позволения.

— Нет, нет, — возразила она, — если дыня попадет в руки евнуху, то он сам ее тайком съест, а мне принесет зеленую или скажет, что дыню погрызли крысы или что она упала в колодец, и он не может ее достать. Знаю я этих евнухов! Лучше съесть её сейчас, у меня в животе она будет в сохранности.

Она повернула голову и крикнула:

— Принесите мне большой нож!

Служанки побежали выполнять приказание и вернулись в мгновенье ока. Ехонала взяла нож, изящно и ровно разрезала дыню. Вдовствующая императрица взяла сочный ломтик и жадно, как ребенок, впилась в него зубами. Сладкий сок потек по ее подбородку.

— Полотенце, — обратилась Ехонала к служанке. Взяв полотенце из рук служанки, она повязала его старой женщине вокруг шеи, чтобы та не запачкала шелковую сорочку.

— Оставь половину, — приказала вдовствующая императрица, наевшись досыта. — Вечером мой сын, как всегда, придет навестить меня перед сном, и я его угощу. Но пусть дыня останется при мне, иначе какой-нибудь евнух ее утащит.

— Позвольте, я позабочусь, — попросила Ехонала.

Она не разрешила никому дотронуться до дыни. Сначала приказала служанкам принести блюдо, куда и положила остатки дыни. Затем потребовала фарфоровую чашу, накрыла ею блюдо и поставила в таз с холодной водой. Вся эта возня была затеяна только с одной целью, чтобы вдовствующая мать императора упомянула о ней при императоре, чтобы имя Ехона-лы было у него на слуху.

Пока Ехонала действовала, Ли Ляньинь тоже не дремал. Он подкупил служителей в личных императорских покоях, чтобы те наблюдали за хозяином, и, когда монарх затоскует и его глаза будут следить за женщинами, они назовут ему имя Ехоналы.

Так и произошло. Вернувшись от вдовствующей императрицы, Ехонала прошла в библиотеку и взяла книгу, которую читала. Между страниц она обнаружила сложенный лист бумаги. На нем грубым почерком были написаны две строчки: «Дракон снова просыпается. День Феникса пришел».

Она понимала, кто написал эти слова. Но откуда Ли Ляньинь мог узнать? Она не хотела его спрашивать. То, что он делал во имя ее замыслов, должно остаться тайной даже для нее самой. Ехонала продолжала читать, а старый учитель засыпал, просыпался и снова засыпал, — так шло время. Но после обеда должен был состояться очередной урок живописи, и она радовалась, что не надо будет вникать в мудрые слова учителя. Мысли в ее голове порхали, как птички с ветки на ветку. На рисовании ей волей-неволей придется сосредоточиться, потому что учителем у нее была женщина-китаянка, очень требовательная. Она звалась дама Миао. Овдовела она еще молодой. Китайские женщины довольно редко появлялись при маньчжурском дворе, но даме Миао разрешалось не бинтовать ноги, делать высокую маньчжурскую прическу и носить маньчжурские платья. Происходила она из семьи китайских живописцев: ее отец и братья также занимались рисованием, но она превзошла всех, особенно в изображении петухов и хризантем. При дворе она обучала наложниц искусству рисования. Талант художницы очень высоко ценился, настолько высоко, что ей прощали даже дурной характер. Она часто отказывалась давать уроки тем девушкам, которые не желали учиться или не имели способностей. У Ехоналы были и желание, и талант. Дама Миао не жалела ни времени, ни сил для гордой девушки, хотя, как учительница, оставалась требовательной и строгой. Она пока не разрешала своей подопечной рисовать с натуры. Сначала художница заставила Ехоналу изучать гравюры и эстампы старых мастеров, чтобы осмыслить их мазки, линии, оттенки цвета. Лишь после этого она допустила ее к копированию, но все еще не позволяла рисовать самой.

В тот день, как обычно, дама Миао пришла ровно в четыре. В императорской библиотеке было много часов, подаренных иноземными посланниками в прошлые века, а во всем дворце их насчитывался не один десяток. Три евнуха занимались тем, что заводили все дворцовые часы. Однако дама Миао жила не по иностранным часам: время суток она определяла по водяным часам, стоявшим в конце зала. Она не признавала ничего иностранного, считая, что нарушается привычный уклад жизни, необходимый для занятий живописью.

Дама Миао была хрупкой и довольно красивой женщиной. Немного ее портили слишком маленькие глаза. Сегодня она надела халат сливового цвета, а ее высокую прическу венчал маньчжурский бисерный головной убор. Вслед за ней в комнату вошел евнух, который открыл высокий сундук и вынул кисти, краски и чашки для воды. Ехонала поднялась и продолжала стоять в присутствии учительницы.

— Садитесь, садитесь, — приказала дама Миао.

Она начала рассказ, — и новые картины мира открылись перед девушкой. Ехонала видела огромную страну, в центре которой жила, видела свой народ, постигала искусство столетий, берущее корни от самого известного из китайских живописцев — Ку Кайчи, который жил пятнадцать столетий назад. Ехонала особенно любила картины этого художника. Он рисовал богинь, летящих над облаками на колесницах, запряженных драконами; императорские дворцы в окружении парков. На одном из длинных шелковых свитков сто лет назад император Цяньлун поставил свою личную печать и начертал такие слова: «Эта картина не потеряла своей свежести».

Коричневатый свиток имел в длину одиннадцать футов, а в ширину девять дюймов. На нем были изображены сцены из жизни императора. Ехонале нравилась та, где медведь, приведенный на забаву двору, вырвался из рук егерей и устремился на императора, а одна из фрейлин бросилась наперерез и закрыла собой Сына неба. Ехонале казалось, что эта дама чем-то похожа на нее. Высокая, красивая и отважная, она стояла перед зверем со сложенными руками и бесстрашным видом, а стражники еще только бежали, выставив вперед копья. И была еще одна сцена, над которой она размышляла: император и императрица со своими двумя сыновьями. Возле мальчиков стояли кормилицы и учителя, все было согрето семейным теплом и дышало жизнью. Младший сын был шаловливый и непослушный. Парикмахер брил ему макушку, а он корчил рожицы, и, глядя на него, Ехонала смеялась. И у нее будет такой сын, если Небо пожелает.

Но сегодня они говорили о враче Ван Вэе, который жил тринадцать веков назад. Он оставил занятия своих предков, став поэтом и художником.

— Сегодня, — проговорила дама Миао своим звонким серебряным голосом, — вы будете изучать эскизы Ван Вэя. Посмотрите на бамбуковые листья, так изящно нарисованные на фоне темных скал. Посмотрите на цветы сливы, переплетенные с хризантемами.

Она не позволяла на занятиях говорить ни о чем, кроме живописи, и Ехонала, всегда послушная с учителями, лишь слушала и смотрела. Однако сегодня она заговорила.

— Странно, что сливы и хризантемы нарисованы вместе. Разве здесь не смешаны времена года?

Дама Миао была недовольна.

— Когда речь идет о Ван Вэе, мудрее будет не говорить о смешении, — сказала она. — Если мастер желает поместить цветы сливы среди хризантем, значит, это имеет некий смысл. Нельзя видеть здесь ошибку. Посмотрите: на одной из самых знаменитых его картин мы видим банановые листья под снегом. Разве может лежать снег на листьях банана? Но раз Ван Вэй так рисует, значит — может. Пожалуйста, поразмышляйте, какая в этом поэзия. Некоторые считают, что Ван Вэй — больше поэт, чем художник. Но я думаю, что его поэзия — это живопись, а его живопись — поэзия. Вместе это и есть искусство.

Ведь идеал искусства — показать настроение, а не факт.

Рассуждая, Миао смешивала краски и выбирала кисти.

— Вы спросите, почему я прошу вас скбпировать эту работу Ван Вэя, — продолжала она. — Я хочу, чтобы вы освоили точность и изящество. У вас есть сила. Но силу нужно укрощать, нужно овладеть ею изнутри. Только тогда можно стать гением.

— Я бы хотела задать учительнице вопрос, — промолвила Ехонала.

— Спрашивайте, — разрешила дама Миао. На квадратном столе, принесенном евнухом, перед ней лежал большой лист бумаги, и художница рисовала изящными и быстрыми мазками.

— Когда я смогу написать свою собственную картину? Рука учительницы на мгновение задержалась в воздухе. Прищурив глаза, она искоса взглянула на девушку.

— Когда я больше не смогу вам приказывать.

Ехонала промолчала. Смысл был очевиден. Когда ее выберет император, дама Миао больше не сможет ей приказывать, потому что приказывать ей не сможет никто, кроме самого императора. Она вознесется слишком высоко, никого не будет над нею. Взяв кисть, девушка начала тщательно срисовывать цветы сливы, распустившиеся среди хризантем.

Ночью, непонятно в котором часу, Ехонала проснулась от того, что чьи-то руки трясли ее за плечи. Вечером она долго ворочалась в постели, а когда наконец ее глаза закрылись, сразу погрузилась в глубокий сон. Теперь ее как будто вытаскивали из колодца; пытаясь открыть глаза, она услышала голос служанки:

— Проснитесь, проснитесь, Ехонала. Вас призывают! Сын неба зовет…

Сон как рукой сняло. Мгновенно проснувшись, Ехонала откинула шелковые одеяла и соскочила с высокой кровати.

— Я приготовила ванну, — прошептала служанка. — Быстро в воду! Благовония я добавила. И платье уже достала, ваше лучшее — сиреневое.

— Нет, не сиреневое, — возразила Ехонала, — я надену розово-персиковое.

В комнату, позевывая, входили другие служанки: обряжающая, парикмахер и хранительница драгоценностей. Наложнице не выдавали императорских драгоценностей, пока ее не призывал Сын неба.

В ванне Ехонала встала на колени, служанка тщательно намылила ее, потом смыла пену.

— Теперь выходите и вставайте на полотенце, — сказала женщина. — Я вытру вас насухо. Надо надушить все семь отверстий, особенно уши. Император любит женские уши. А ваши такие маленькие и красивые. Но не забывайте и про ноздри. А об укромных местах я позабочусь сама.*

Все эти процедуры Ехонала приняла молча. Быстрее, только быстрее — вот что было главным. Император уже проснулся, он пил вино и ел горячие пирожки, начиненные мясом и приправами… Это Ли Ляньинь приносил к их дверям все новые и новые известия об императоре.

— Не задерживайтесь, — грубым голосом шептал он сквозь занавески. — Если та, которую он хочет, не готова, он позовет другую. Его драконий нрав очень легко возбудить, могу вас уверить.

— Она готова! — закричала служанка.

Сунув два драгоценных цветка за уши Ехоналы, она вытолкнула девушку за дверь.

— Идите, моя дорогая, моя любимая, — прошептала женщина.

— О, моя собачка, — всполошилась Ехонала. Тщедушное животное следовало за ней по пятам.

— Нет, нет, — завопил Ли Ляньинь, — собаку брать нельзя! Но Ехонала, вдруг испугавшись, нагнулась и взяла свою любимицу на руки.

— Я возьму ее, — закричала она и топнула ногой.

— Нет! — снова заорал Ли Ляньинь.

— О, Владыка ада, — взмолилась служанка в отчаянии, — пусть она возьмет собачку, ты, кусок сапожного воска! Если ты рассердишь ее, то она не пойдет, и что нас тогда ждет?

Так и получилось, что, отправившись в полночь к императору, Ехонала прихватила с собой этого маленького льва, собачку-игрушку, а к Ли Ляньиню, который до того, как стать евнухом, действительно был подмастерьем у сапожника, прилипла с того дня кличка Сапожный воск. Так называли его те, кому он внушал страх или ненависть.

В нежной тьме летней ночи Ехонала следовала за Ли Лянь-инем по узким проходам Запретного города. Евнух нес фонарь из промасленной бумаги, и свеча, помещенная внутри, отбрасывала тусклый круг света, в котором шла девушка. Следом торопилась служанка. Камни, по которым они ступали, были влажными от вечерней росы, роса, как легкая изморозь, лежала и на травинках, росших между камнями. Вокруг стояла тишина, и только где-то плакала женщина.

Хотя Ехонала никогда не бывала в императорском дворце, она, как и любая другая наложница, знала, что он находится в центре Запретного города, посреди императорских садов. Вот и ворота переднего двора. Они бесшумно открылись, и евнух повел ее через широкий внутренний двор в большой зал, а затем по коридорам, тихим и безлюдным, мимо настороженных застывших евнухов. Наконец они достигли высоких двойных дверей, украшенных резьбой из золотых драконов. Здесь дожидался их сам главный евнух Ань Дэхай, надменный, самовлюбленный человек. Его горделивое лицо было спокойно, а руки сложены на груди. Длинный атласный халат главного евнуха, отделанный пурпурной парчой и перепоясанный золотым поясом, сверкал в свете свечей, ярко горевших в высоких резных подсвечниках из лакированного дерева. Он не заговорил с Ехоналой, он даже не показал виду, что узнал ее, когда та приблизилась. Жестом правой руки он отпустил Ли Ляньиня, который почтительно отступил.

Но вдруг главный евнух заметил мордочку собачонки, высовывающуюся из рукава Ехоналы.

— Нельзя брать собаку в спальные покои императора, — строго приказал он.

Ехонала подняла голову, посмотрела ему в глаза и ответила:

— Тогда не пойду и я.

Слова были дерзкими, но девушка произнесла их тихим спокойным голосом, как будто ее совсем не волновало, пойдет она к императору или нет.

На лице Ань Дэхая отразилось безмерное удивление.

— Разве можно не повиноваться Сыну неба? — спросил главный евнух.

Ехонала не ответила и продолжала стоять, поглаживая собачку.

— Старший брат, — выступил вперед Ли Ляньинь, — эта наложница совершенно несносна. Она разговаривает, как дитя, но в душе свирепее тигрицы. Мы все ее побаиваемся. Если она не желает идти, то разумнее отослать ее обратно. Не стоит даже пытаться ее заставлять, ибо ум ее упрямее камня.

Тут за спиной Ань Дэхая отодвинулась занавеска и показалось лицо евнуха.

— Спрашивают, почему произошла задержка, — закричал он. — Спрашивают, не должен ли Он сам прийти, чтобы уладить дело!

— Старший брат, разреши ей войти с собачкой, — умоляюще попросил Ли Ляньинь, — она может спрятать ее в рукаве. А если собачка окажется беспокойной, то ее можно будет отдать служанке, которая будет сидеть за дверью.

Главный евнух нахмурился, а Ехонала как ни в чем не бывало продолжала глядеть на него широко раскрытыми невинными глазами. Ему ничего не оставалось, как уступить. Он проворчал и, походя, выругался, а ее провели в комнату. Там на одной из стен висели тяжелые атласные занавеси императорского желтого цвета с драконами, вышитыми алым шелком. Они скрывали тяжелые двери резного дерева. Главный евнух отодвинул занавеси, открыл двери и знаком приказал ей войти. Теперь она пошла одна, а занавеси опустились за ней. Ехонала стояла перед императором.

Дракона окружали драконы. Искусно отлитые, они взбирались по бронзовым колоннам огромной императорской кровати, приподнятой на помосте. Невесомые и пятипалые, они изгибались над нею в орнаменте цветов и плодов, поддерживая растянутую над колоннами сеть из золотых нитей. На желтом атласе, расшитом драконами, покрыв ноги атласным одеялом, также расшитым драконами, сидел Сын неба, опираясь на высокие желтые подушки.

Император был облачен в ночную рубашку из красного шелка с высоким воротником и длинными рукавами. Тонкие нежные руки правителя лежали одна на другой. Ехонала видела Сына неба лишь однажды, когда была им выбрана, но в тот день его венчал парадный головной убор. Теперь он сидел с непокрытой головой. Волосы у него оказались короткими и черными. Лицо же с выпуклым, нависшим над глазами лбом было длинным и узким.

Мужчина и женщина молча смотрели друг на друга. Потом н дал знак подойти ближе. Не отрывая глаз от лица императора, она медленно двинулась к нему. Приблизившись, снова остановилась.

— Ты первая женщина, которая вошла в эту спальню с поднятой головой, — произнес он тонким высоким голосом. — Наложницы боятся смотреть на меня.

«Сакота», — подумала она.

Сакота, конечно же, вошла, понурив голову, и стояла здесь окорная, испуганная, бессловесная. Где сейчас Сакота? В какой из комнат неподалеку она спала?

— Я не боюсь, — промолвила Ехонала мягким решительным голосом. — Посмотрите, я принесла свою собачку.

Забытые наложницы наставляли ее, как следует обращаться к Сыну неба. С ним нельзя говорить, как с простым смертным. Ведь он — Властелин десяти тысячелетий, Высокочтимый, Августейший владыка, — такими словами надо его называть. Однако Ехонала вела себя с императором, просто как с мужчиной.

Она погладила шелковую головку своей любимицы и, опустив глаза, сказала:

— До того как я попала во дворец, я никогда не видела таких собачек. Я только слышала о собачках-львах, а теперь у меня есть своя собственная.

Император воззрился на нее, видимо не сообразив сразу, что ответить на такой детский лепет.

— Подойди, сядь рядом со мной, — наконец произнес он. — Скажи, почему ты не боишься меня?

Она вступила на помост и опустилась на краешек кровати. Собачка, все еще сидевшая у нее на руках, понюхала ароматный воздух и чихнула. Девушка засмеялась.

— Что это за духи, от которых чихает мой лев? — спросила она.

— Это камфоровое дерево, — ответил император. — Ответь все-таки, почему ты меня не боишься?

Ехонала гладила собачку и чувствовала, как он изучает ее лицо, губы, руки. Неожиданно у нее пошли мурашки по телу, и она задрожала от холода, хотя лето было в разгаре, а рассветный ветер еще не поднялся. Она ниже склонила голову, будто бы разглядывая собачку, а потом заставила себя заговорить робко и нежно, как ребенок:

— Я знаю свою судьбу.

— А откуда ты знаешь? — спросил он, задетый за живое.

Девушка начинала его забавлять. Его тонкие губы изогнулись в улыбке, а сумрачные глаза потеплели.

— Когда меня призвали во дворец, — продолжала она все тем же робким и нежным голосом, — я жила у дядюшки, который опекал меня, потому что мой отец умер. Я сразу же пошла во двор, остановилась возле усыпальницы под гранатовым деревом и помолилась богине Гуаньинь. Я зажгла ладан, а потом…

Ехонала замолчала, губы у нее задрожали, она попыталась улыбнуться.

— А потом? — спросил император, зачарованный этим прекрасным лицом, таким нежным и юным.

— В тот день не было ветра, — сказала Ехонала. — Дым ладана поднимался прямо к небу, он расплывался благоухающим облаком, и в этом облаке я увидела лицо…

— Лицо мужчины? — спросил он.

Она кивнула, как кивает ребенок, когда от робости не может говорить.

— Это было мое лицо? — спросил он.

— Да, ваше величество, — ответила девушка. — Ваше императорское лицо.

Прошло два дня и две ночи, а она все еще не выходила из императорской спальни. Трижды он засыпал, и тогда она шла к двери, давая знак служанке. Крадучись, женщина проходила сквозь занавески в соседний будуар, где евнухи, нагрев на углях котел, готовили ванну. Служанке оставалось только черпать воду большим фарфоровым кувшином и освежать свою госпожу. Она приносила Ехонале чистое белье и новые халаты, причесывала ее и делала завивку. Кроме указаний, наложница не промолвила ни слова, а служанка, ничего не спрашивая, делала свое дело. Потом госпожа снова удалялась в императорскую спальню, и за желтыми занавесками закрывались тяжелые двери.

Ехонала сидела возле окна огромной императорской спальни и ждала, когда император проснется. То, что должно было свершиться, — свершилось. Теперь она знала, что это за мужчина. Слабое и нервное существо: неутолимая страсть, владевшая им, была скорее похотью ума, чем вожделением плоти. Когда он терпел неудачу, то плакал у нее на груди. И это был Сын неба!

Однако когда он проснулся, Ехонала окружила его нежностью и вниманием. Он был голоден, и она послала за главным евнухом, чтобы тот принес любимые блюда императора. Вместе с ним она принялась за еду. Собачке она тоже давала кусочки мяса и время от времени выпускала ее во двор. Когда трапеза закончилась, император приказал главному евнуху снова занавесить окна от солнечных лучей, оставить его одного и не приходить без вызова. Не имел он желания встречаться и со своими министрами.

Ань Дэхай выглядел озабоченным:

— Ваше величество, с юга пришли плохие вести. Тайпинские мятежники захватили еще полпровинции. Ваши министры и принцы с нетерпением ждут аудиенции.

— Я не пойду, — раздраженно ответил Сын неба и откинулся на подушки.

Главному евнуху ничего не оставалось, как удалиться.

— Закрой двери на засов, — приказал император Ехонале.

Она заперла двери, и когда снова повернулась к нему, то увидела взгляд, полный неудовлетворенного животного желания.

— Подойди сюда, — пробормотал он. — Сейчас я в силе. Мясо помогло мне.

Снова она должна была повиноваться. На этот раз он действительно был силен, и тогда она вспомнила, о чем сплетничали женщины, жившие во Дворце забытых наложниц. Они говорили, что если император слишком долго задерживался в спальне, то в его любимое блюдо подмешивали сильнодействующее зелье, которое давало ему внезапную большую силу. Но зелье было опасным, и чрезмерно возбуждать организм не следовало — могло наступить глубокое истощение, грозящее смертью.

Истощение пришло на третье утро. Император откинулся на подушку в полуобморочном состоянии. Его губы посинели, глаза закрылись. Он не мог пошевелиться, желтая кожа продолговатого лица приобрела бледно-зеленый оттенок, что делало его похожим на мертвеца. В великом страхе Ехонала пошла к двери, чтобы позвать на помощь. Но она не успела крикнуть, — в покои вошел главный евнух, который как будто ждал этого зова.

— Пусть немедленно пришлют дворцового врача, — приказала Ехонала.

Она выглядела гордой и хладнокровной, а ее огромные глаза были такими черными, что Ань Дэхай повиновался.

Ехонала вернулась к ложу: император заснул. Она посмотрела в его отрешенное лицо, и ей захотелось плакать. Она стояла, охваченная странным ознобом, который преследовал ее в эти дни и ночи, а потом пошла к дверям и отворила их ровно настолько, чтобы проскользнула ее стройная фигурка. На деревянном стуле дремала служанка. Ехонала положила руку ей на плечо и легонько потрясла.

Где ваша собачка? — спросила старая женщина. Ехонала глянула на нее невидящим взором.

Ночью я вынесла ее во двор… Я забыла!

— Не беспокойтесь, — сказала женщина ласково. — Пойдемте, пойдемте со мной… Обопритесь на руку преданной вам старушки…

И Ехонала позволила повести себя по узким проходам. Занялась заря, и восходящее солнце освещало розово-красные стены. Так она снова вернулась в свой одинокий дом. Служанка суетилась и все время что-то говорила, пытаясь подбодрить госпожу.

— Все судачат о том, что никогда наложницы не задерживались у Сына неба так долго. Даже супруга проводит с ним не более чем одну ночь. Евнух Ли Ляньинь говорит, что теперь вы — фаворитка. Вам больше ничего не надо бояться.

Ехонала улыбалась, но губы ее дрожали.

— Так говорят? — спросила она и выпрямилась, вновь обретя свою обычную плавную грацию.

Но когда, омытая и переодетая в мягчайший шелк, Ехонала лежала в своей постели, когда занавеси были задернуты, а служанка ушла, ее вновь затрясло в смертельном ознобе. Она должна молчать всю жизнь, потому что не сможет говорить ни с кем. Никого не может считать своим другом. Никогда раньше не представляла она, что такое одиночество. Не было никого…

Никого? Но разве Жун Лу не ее родич? Он ее кузен, а узы крови нельзя разорвать. Ехонала села на кровати, вытерла глаза и хлопнула в ладоши.

— Что прикажете? — спросила служанка от двери.

— Пришли ко мне евнуха Ли Ляньиня, — приказала Ехонала. Служанка колебалась. Сомнение ясно выражалось на ее круглом лице.

— Славная госпожа, — посоветовала она, — не слишком доверяйте этому евнуху. Зачем он вам теперь?

Но Ехонала заупрямилась:, — Затем, что может сделать только он. Служанка ушла, все еще сомневаясь, однако отыскала евнуха, который прибежал в радостном возбуждении.

— Что, что надо, моя госпожа Феникс? — спросил он из-за двери.

Ехонала отвела занавеску. Темный, почти черный, халат подчеркивал ее бледное серьезное лицо, черные круги под глазами. Она говорила с большим достоинством.

— Приведи сюда моего родича, — приказала она, — моего кузена Жун Лу.

— Капитана императорских стражников? — спросил удивленный Ли Ляньинь.

— Да, — подтвердила она надменно.

Он ушел, рукавом стирая с лица улыбку.

Услышав удаляющиеся шаги евнуха, Ехонала опустила занавеску. Когда она получит власть, то возвысит Жун Лу так, чтобы никто, даже евнух, не мог назвать его стражником. Он будет по крайней мере министром, а возможно, и Верховным советником. Девушка наслаждалась своими мечтами, пока вдруг не почувствовала, как в груди растет неистовое желание. Она испугалась. Чего она хочет от своего родича? Только увидеть его честное лицо, услышать его уверенный голос, которым он разъяснит ей ее теперешние обязанности? О, она напрасно послала за Жун Лу! Не могла же она ему поведать, что произошло в эти дни и ночи и как она изменилась? Разве скажешь ему, что не надо было ей никогда входить в ворота Запретного города, разве попросишь теперь помочь убежать отсюда?

Ехонала опустилась на пол, прислонила голову к стене и закрыла глаза. Странная боль росла и ширилась где-то глубоко в груди. Она надеялась, что он не придет.

Но надежда была напрасна, — она уже слышала его шаги. Он пришел сразу, он ждал у двери, а Ли Ляньинь звал ее из-за занавесей.

— Госпожа, ваш родич пришел!

Ехонала поднялась, ей даже не пришло в голову посмотреться в зеркало. Жун Лу знал ее такой, как есть. Для него не надо было прихорашиваться. Она подошла к занавеске и отодвинула ее в сторону. И он был там.

— Войди, кузен, — произнесла она.

— Выйди ты, — ответил Жун Лу. — Мы не должны встречаться в твоей комнате.

— И все-таки я должна поговорить с тобой наедине, — сказала Ехонала, видя, что Ли Ляньинь прислушивается с жадным вниманием.

Но Жун Лу так и не захотел войти, и ей пришлось самой выйти к нему. Он увидел бледное лицо, белые губы и темные круги под глазами. Они вышли во двор. Ехонала запретила евнуху идти за ними, только служанка стояла неподалеку, чтобы никто не мог заподозрить, что она находилась наедине с мужчиной, пусть даже со своим кузеном.

Она не могла ни дотронуться до его руки, ни позволить ему тронуть ее руку, как бы ей этого ни хотелось. Она прошла в глубь двора и опустилась на фарфоровую садовую скамейку, стоявшую под хурмой.

— Садись, — сказала она.

Но Жун Лу не сел. Он вытянулся перед ней, прямой и суровый, как будто на посту у императорских ворот.

— Не хочешь ли присесть? — спросила она снова и подняла на него умоляющие глаза.

— Нет, — ответил он. — Я здесь лишь потому, что ты послала за мной.

Она смирилась.

— Ты уже знаешь? — спросила она едва слышно, так, что даже птичка, севшая на ветку над ее головой, не смогла бы расслышать.

— Знаю, — ответил Жун Лу, не глядя на нее.

— Я — новая фаворитка.

— Это я тоже знаю.

Все было сказано, да и что можно было сказать еще, если он не хотел разговаривать? Ехонала, не отрываясь, смотрела на его лицо, такое знакомое, и сравнивала с тем болезненным лицом на императорской подушке. Молодое и красивое, лицо Жун Лу выказывало силу духа, которая проявлялась и в прямом взгляде больших темных глаз, и в твердой линии рта над волевым подбородком. Это было лицо настоящего мужчины.

— Я была дурой, — прошептала она.

Он не ответил. Да и что он мог сказать?

— Я хочу домой, — продолжала она.

Он сложил руки и старательно смотрел поверх ее головы на деревья.

— Это твой дом, — наконец произнес он. Она закусила нижнюю губу.

— Хочу, чтобы ты спас меня.

Он не пошевелился. Со стороны можно было подумать, будто стражник просто охраняет женщину, сидящую под хурмой. Но вот он опустил взгляд на ее прекрасное лицо, и в этом взгляде она прочитала ответ.

— О, сердце мое, если бы я мог спасти тебя, то я бы сделал это. Но я не могу.

Боль, снедающая ее изнутри, внезапно ослабла.

— Но ведь ты меня не забудешь?!

— Днем и ночью я вспоминаю тебя, — промолвил он.

— Что же мне делать? — растерялась она.

— Ты знаешь свою судьбу, — ответил Жун Лу, — ты сама ее выбрала.

Нижняя губа у нее задрожала, а слезы серебром засверкали в темных глазах.

— Я ведь не знала, как это будет, — пробормотала она.

— Сделанного не изменишь, — вздохнул он. — Невозможно вернуть прошлое.

Она больше не могла говорить, только наклонила голову, чтобы слезы не бежали по щекам. Вытирать их девушка не осмеливалась, ведь евнух мог прятаться где-нибудь поблизости.

— Ты выбрала величие, — продолжал Жун Лу в ответ на ее молчание. — И ты должна быть великой.

Она проглотила слезы, но все еще не осмеливалась поднять голову.

— Только при одном условии, — произнесла она слабым дрожащим голосом.

— Каком?

— Ты будешь приходить, когда я пошлю за тобой, — произнесла Ехонала. — Я должна быть уверена в твоей поддержке. Я не смогу всегда быть в одиночестве.

Она заметила, что от солнечных лучей, падавших сквозь листву, на его лбу выступили капельки пота.

— Я приду к тебе, когда ты позовешь, — пообещал он. — Посылай за мной, только если в этом будет крайняя необходимость. Я подкуплю евнуха. Раньше я никогда так не делал. Подкупить евнуха — значит, дать ему власть над собой. Но я пойду на это.

— Я получила твое обещание.

Она посмотрела на него долгим взглядом, сцепив руки, чтобы не протянуть их к нему.

— Ты понимаешь меня? — спросила она.

— Понимаю, — ответил он.

— Этого достаточно, — Ехонала поднялась. Пройдя мимо стражника, она направилась в свою спальню. Занавеси за ней опустились.

Семь дней и семь ночей Ехонала не вставала с постели. По дворцовым коридорам ходили слухи, что она больна, что она рассердилась, что она пыталась проглотить свои золотые серьги, что она больше не будет повиноваться императору. Как только придворные врачи объявили, что Сын неба восстановил свои силы, он сразу послал за ней. Девушка отказалась идти. Никогда в истории династии императорская наложница не отказывалась подчиниться, поэтому никто не знал, что теперь делать с Ехоналой. Она лежала в постели, накрывшись красно-розовыми атласными покрывалами, и ни с кем не хотела разговаривать, кроме своей служанки. Ли Ляньинь был вне себя, видя, что все его планы расстраиваются, а цели отдаляются. Однако она не позволяла ему поднять занавеску.

— Пусть они думают, что я хочу умереть, — сказала наложница служанке. — Правда в том, что здесь я жить не желаю.

Женщина передала эти слова евнуху, — тот заскрежетал зубами.

— Если бы император не был вне себя от страсти, — прорычал он, — все было бы просто. Она могла бы упасть в колодец или отравиться, но он хочет ее живой и здоровой. И сейчас же!

Наконец пришел главный евнух Ань Дэхай, но и тот ничего не добился: Ехонала отказалась даже принять его. Она положила свои серьги на маленький столик, стоявший возле кровати, рядом с фарфоровой чашкой и глиняным чайником, отделанным серебром.

— Пусть только главный евнух ступит через порог, — громко, так, чтобы ее слышали, заявила Ехонала, — и я проглочу свои золотые серьги.

Так она провела целый день, а затем еще один, и еще. Император раздражался все больше, он думал, что кто-то из евнухов задерживает ее, рассчитывая на взятку.

— Она была очень послушна, — повторял он, — делала все, что я просил.

Никто не отваживался сказать, что его величество отвратителен этой красивой девушке, а самому императору такое даже не приходило в голову. Наоборот, он ощущал прилив сил и не хотел растрачивать их на других наложниц. Сын неба никого не желал так, как желал Ехоналу. С другими женщинами его страсть быстро угасала, и, зная это, молодой правитель радовался, что прошло семь дней, а ему хотелось ту же наложницу все сильнее и сильнее. Задержка разжигала его нетерпение.

На третью ночь Ань Дэхай окончательно вышел из себя и отправился к вдовствующей императрице. Он рассказал ей, что происходит, как Ехонала, зная власть императора, отказывается повиноваться.

— В нашей династии никогда не было такой женщины! — вскричала вдовствующая мать императора. — Пусть евнухи силой отведут ее к моему сыну!

Главный евнух колебался.

— Почтенная, — возразил он наконец. — Я подвергну сомнению такой способ. Эту женщину следует только убеждать, потому что, уверяю вас, почтенная, ее нельзя заставить. Хоть и стройная, как ива, Ехонала очень сильна. К тому же она выше ростом и тяжелее Сына неба. Когда они останутся вдвоем, она от отчаяния может даже укусить его или расцарапать ему лицо.

— Какой ужас! — воскликнула вдовствующая императрица.

Старая женщина мучилась больной печенью, много времени проводила в постели и теперь тоже лежала. Забившись в угол своей огромной кровати, она, казалось, выглядывала из пещеры.

Подумав, она спросила:

— Есть ли во дворце кто-нибудь, кто смог бы убедить ее?

— Почтенная супруга — ее кузина, — сообщил главный евнух.

Вдовствующая императрица возразила:

— Не принято, чтобы супруга зазывала наложницу в постель своего господина.

— Не принято и не подобает, почтенная, — согласился главный евнух.

Старая женщина долго молчала. Он даже подумал, что ее одолел сон. Но нет, она подняла морщинистые веки и сказала:

— Хорошо, пусть Ехонала пойдет во дворец к супруге.

— А если она не захочет, почтенная? — спросил главный евнух.

— Как это — не захочет? — удивилась вдовствующая императрица.

— Она отказалась идти к самому Сыну неба, — напомнил Ань Дэхай.

Вдовствующая мать императора застонала:

— Говорю тебе, я в первый раз вижу такую неистовую женщину. Ну что ж, зато супруга мила. Скажи ей, что Ехонала больна и ее нужно проведать.

— Да, почтенная, — обрадовался главный евнух, который хотел получить именно такие указания. Он поднялся: — Спите спокойно, почтенная.

— Уходи, — ответила вдовствующая императрица. — Я слишком стара, чтобы волноваться из-за любовных дел.

Она заснула, а он тихо вышел и сразу отправился во дворец супруги. Сакота сидела и вышивала тигриные мордочки на туфельках своего будущего ребенка.

Главный евнух вошел и воскликнул:

— Разве у императорской супруги мало женщин, чтобы заниматься вышиванием?

— Совсем нет, — ответила Сакота, — но тогда мне самой будет нечего делать. Я не так умна, как моя кузина Ехонала. Я не хочу читать книги или заниматься живописью.

Жестом маленькой руки она предложила все еще стоявшему перед ней Ань Дэхаю сесть. На среднем пальце у нее был надет наперсток, а чуть пониже — золотое кольцо.

— Именно из-за вашей кузины, госпожа, я вынужден предстать перед вами, — продолжал он. — И по приказанию вдовствующей матери императора.

Она подняла свои красивые глаза:

— О?

Главный евнух прокашлялся.

— Ваша кузина доставляет нам много беспокойства.

— В самом деле? — спросила Сакота.

— Она не желает подчиняться призыву императора. Маленькая головка Сакоты склонилась над вышивкой, ее щеки залились румянцем.

— Но я слышала… Моя служанка говорила…

— Ехонала завоевала милость императора, — согласился он. — Но она не хочет к нему возвращаться.

Румянец на щеках Сакоты стал еще ярче.

— А какое это имеет отношение ко мне?

— Может быть, вам удастся вразумить ее, — ответил он.

Медленно и старательно вышивая желтый глаз тигра, Сакота обдумывала предложение.

— А уместно ли обращаться ко мне с такой просьбой? — наконец спросила она.

Главный евнух ответил прямо:

— И в самом деле, госпожа, неуместно. Но мы все должны помнить, что Сын неба — не простой человек. Никто не вправе ему отказывать.

— Она так ему нравится! — прошептала Сакота.

— Разве можно ее винить? — сказал он в ответ.

Маленькая женщина вздохнула, собрала свое рукоделие, положила на инкрустированный столик. Затем сложила руки на груди, вздохнула еще раз и промолвила нежным голосом:

— Мы с ней сестры, — если я ей нужна, то я пойду.

— Спасибо, госпожа, — обрадовался главный евнух. — Я сам провожу вас и подожду вашего возвращения.

Вот так и случилось, что в тот же день новая фаворитка императора, лежавшая на своей кровати с сухими глазами, в которых рыдало отчаяние, увидела стоявшую в дверях кузину. Ехонала еще острее почувствовала, как ненавидит эту жизнь, и сожалела, что выбрала величие. Теперь она знала его цену.

— Сакота! — заплакала Ехонала и протянула к ней руки.

Растаяв от такого приветствия, Сакота сразу подбежала к ней. Обнявшись, молодые женщины залились слезами. Ни одна не решалась говорить о том, что знали обе, — ведь Сакоте эти воспоминания были столь же отвратительны, как и Ехонале.

— О, дорогая сестра, — плакала Сакота. — Три ночи!.. У меня была лишь одна.

— Я не вернусь к нему, — прошептала Ехонала.

Она так судорожно обняла кузину за плечи, что та едва могла дышать. Сакота опустилась на кровать.

— О, сестра, ты должна!.. — воскликнула она. — Иначе, дорогая, подумай, что они с тобой сделают. Теперь мы уже не принадлежим самим себе. Тогда Ехонала, опять же шепотом, чтобы не подслушали евнухи, открыла кузине свое сердце.

— Сакота, мне еще хуже, чем тебе. Ты ведь не любишь другого мужчину! Я же, увы, знаю, что люблю. В этом-то все несчастье! Если бы я не любила, мне было бы все равно. Что такое женское тело? Это лишь вещь, которую либо придерживают для себя, либо отдают. Когда не любишь, им не гордишься. Оно бесценно только когда сама любишь — и тебя тоже любят.

Ей не требовалось называть имя. Кузина знала, что это был Жун Лу.

— Слишком поздно, сестра, — проговорила Сакота и погладила мокрые щеки Ехоналы. — Теперь уже никуда не денешься.

Ехонала оттолкнула ласковые руки.

— Тогда мне лучше умереть, — сказала она, и голос ее сорвался. — По-настоящему я жить не буду.

И она снова заплакала на плече у кузины. У маленькой Сакоты было нежное женское сердце. Утешая Ехоналу, поглаживая ей лоб и щеки, она размышляла о том, как ей помочь. Вырваться из дворца невозможно. Если наложница убежит из Запретного города, то во всем мире места ей уже не найти. Ехонала не сможет вернуться в дом отца Сакоты, потому что тогда за ее грех будет казнена вся семья. А где еще спрятаться беглянке? Затеряться среди незнакомых людей ей не удастся, — все будут любопытствовать, кто она такая. А о том, что из дворца императора скрылась наложница, будет объявлено во всеуслышание на каждом углу. Нет, любую помощь и поддержку следует искать в этих стенах. Интриг здесь предостаточно, и хотя ни один мужчина, кроме Сына неба, не мог оставаться в Запретном городе на ночь, все равно днем женщины имели любовников.

Но как же она, императорская супруга, может опуститься до сделок с евнухами, тем самым отдав себя им во власть? Она не пойдет на это. И не только из страха, но и из-за своего положения.

— Дорогая кузина, — начала Сакота, скрывая свои мысли, — ты должна поговорить с Жун Лу. Попроси его сказать моему отцу, что ты не можешь здесь оставаться. Возможно, отец сумеет выкупить тебя, обменять на другую девушку или даже объявит, что ты сошла с ума. Конечно, кузина, это произойдет не сразу, ведь по слухам, наш господин очень тебя полюбил. Но позже, когда твое место займет другая, можно будет попытаться что-то сделать.

Сакота говорила искренне, ей невдомек были тайные переживания: любить она никого не любила, да и ревновать не умела, но гордость Ехоналы была уязвлена. Как, ее предполагалось сместить?! Раз Сакота заговорила об этом, то, возможно, она слышала подобные разговоры от служанок и евнухов? Ехонала села на кровати, откинула с лица рассыпавшиеся волосы.

Я не могу попросить родича ко мне прийти! Ты знаешь это, Сакота! По дворам разлетятся сплетни. А ты можешь послать за ним, он ведь и твой родич. Пошли же и передай ему, что я наверняка наложу на себя руки. Передай, что я на все готова, лишь бы вырваться отсюда. Здесь тюрьма, Сакота, мы все в тюрьме!

Я вполне довольна этой тюрьмой, — мягко возразила кузина. — По-моему, здесь неплохо.

Ехонала искоса взглянула на нее.

— Ты всегда довольна, если можешь тихо сидеть и заниматься своей вышивкой!

Ресницы Сакоты опустились, ротик искривился:

— А что еще делать, кузина? — грустно спросила она.

Ехонала закрутила волосы в большой узел.

— Делать! — воскликнула она. — Об этом я и говорю! Здесь ничего нельзя делать — нельзя пойти на улицу, нельзя даже высунуть голову за ворота и посмотреть, дают ли на углу представление. С тех пор как я попала сюда, я не видела ни одного спектакля, а ты знаешь, как я их раньше любила. Книги, живопись. Хорошо, я рисую. Но для кого? Для себя! Этого мало. А ночью…

Она вздрогнула, подтянула колени и положила на них свою гордую голову.

Сакота долго сидела молча, сознавая, что ничем не утешит эту неистовую красавицу, которую она и в самом деле не понимала. Ведь женщина не может своей яростью изменить то положение, которое ей дано от рождения. Затем супруга императора поднялась.

— Кузина, дорогая, — начала она своим вкрадчивым голосом. — Я ухожу, а тебя пусть искупают и оденут. Потом ты поешь что-нибудь твое любимое. А я пошлю за родичем. Когда он появится, не гони его. А если пойдут сплетни, я скажу, что сама велела ему тебя навестить. — С этими словами Сакота легко, подобно перышку, дотронулась до склоненной головы Ехоналы и удалилась.

Оставшись одна, Ехонала вновь бросилась на подушки и замерла, уставившись в раскинувшийся над кроватью балдахин. В голове ее рождались фантазии, замыслы, планы — для воплощения их в жизнь требовалось одно: чтобы Сакота взяла ее под свою защиту. Сакота — супруга императора, ее никто не посмеет ни в чем обвинить.

В спальню боязливо заглянула служанка. Ехонала повернула голову.

— Я приму ванну, — сказала она, — и надену что-нибудь новое — например, зеленый халат. А потом поем.

— Да, да, моя царица, моя любимая, — радостно забормотала старая женщина. Опустив занавеску, она засеменила по коридору, спеша выполнить приказание.

В тот же день, за два часа до захода солнца, когда все мужчины должны были покинуть Запретный город, Ехонала услышала шаги, которые ждала. С тех пор как ушла Сакота, она не позволяла входить никому. Только служанка сидела за дверью. Ехонала честно призналась ей:

— Я в большой беде. Моя кузина Сакота знает об этом. Она призвала нашего родича, чтобы он выслушал меня, а потом все рассказал моему дядюшке-опекуну. Пока родич будет здесь, сторожи у двери. Не входи сама и не позволяй никому заглядывать. Ты же понимаешь, что он придет по приказу супруги императора.

— Понимаю, госпожа, — ответила женщина.

Несколько часов служанка прождала у двери, а Ехонала в комнате. Она ничем не могла заниматься, просто ждала, но сердце ее было в смятении, а мозг лихорадочно работал. Сможет ли она убедить Жун Лу сойти с праведного пути? Ведь именно таким было ее намерение.

Наконец он пришел. До захода солнца оставалось два часа. Ехонала, услышав шаги, сразу узнала его решительную походку, а потом услышала его голос, — Жун Лу спрашивал, не спит ли она. Служанка ответила, что его ждут.

Открылась и закрылась дверь, и Ехонала увидела руку, гладкую и сильную, такую знакомую. Рука потянулась к занавеске и остановилась в нерешительности. Сидя на резном стуле из черного дерева, Ехонала ждала не шелохнувшись. И вот Жун Лу отодвинул занавеску и застыл в проеме, не спуская с нее глаз, а она глядела на него. Сердце прыгало у нее в груди, будто вот-вот оторвется, глаза наполнились слезами, а губы дрожали.

То, что открылось его взору, потрясло Жун Лу. Прежде ему доводилось видеть, как она плакала от боли, выла от ярости, но никогда он не видел ее такой безжизненной, беспомощной, горько и беззвучно рыдающей, будто жизнь ее разбилась вдребезги.

Он громко застонал, руки протянулись к ней, и он шагнул вперед. Она же, видя только эти протянутые руки, вскочила со стула, бросилась навстречу и очутилась в его крепких объятиях. Соединившись, они стояли молча, щека к щеке, охваченные грозным порывом чувств, и как долго это длилось, никто из них не знал. Наконец их губы встретились. Потом он оторвался от нее.

— Ты знаешь, что не можешь покинуть дворец, — с болью произнес Жун Лу. — Ты должна стать свободной здесь, в этих стенах, потому что другой свободы для тебя не будет.

Его голос доносился к ней откуда-то издалека: она чувствовала только его руки, его тепло.

— Чем выше ты вознесешься, — продолжал он, — тем свободнее будешь. Поднимайся высоко, любовь моя, — и власть будет в твоих руках. Приказывать может только императрица.

— Но будешь ли ты любить меня? — спросила она прерывающимся голосом.

— Как я могу не любить тебя? — ответил он. — Ты — моя жизнь, мое дыхание.

— Тогда… поставь на мне печать твоей любви!

Эти безумные слова она произнесла тихим шепотом, но он услышал, угадал ее желание. Он вздохнул, и она почувствовала, как задрожали его плечи, ослабли мышцы, обмякло тело.

— Если хоть один раз я стану твоей, то смогу здесь жить.

Никакого ответа! Он не мог говорить. Душа его была в смятении.

Она подняла голову и посмотрела ему в лицо.

— Какая мне разница, где жить, если я буду твоей? Ты прав. Отсюда меня выведет только смерть. Хорошо, я могу выбрать смерть. Во дворце это легко сделать — можно проглотить опиум, золотые сережки, можно вскрыть себе вены — разве уследят за мной? Клянусь, что умру, если не стану твоей! А если буду твоя, то исполню все, что скажешь. Я буду императрицей.

Ее волшебный голос был прекрасен в своей мольбе. Глубокий и нежный, он казался теплым и сладким, как мед. Разве стражник не был мужчиной? Молодой, пылкий, он еще не любил ни одну женщину. И вот он держал в объятиях ту, о которой мечтал. Они были пленниками императорского дворца, попавшими в ловушку старого образа жизни. И он был не свободнее ее. Но она умеет добиваться своего, и если она захочет, то станет императрицей. А если выберет смерть, то непременно умрет. Он знал ее характер. И разве не хотел он посвятить свою жизнь этой девушке? Да и Сакота, велевшая ему прийти сюда, разве не имела в виду нечто подобное? В последнюю минуту супруга императора попросила его сделать все возможное.

— Все, что попросит Ехонала, — так она сказала.

Душа его успокоилась, совесть замолчала. Он поднял прекрасную девушку на руки и понес на кровать.

…На дворах и в коридоре Запретного города барабаны отбивали начало комендантского часа. Солнце садилось, и всякий мужчина должен был уйти. Этот древний сигнал услышали все влюбленные, притаившиеся в тайных комнатах. В спальне Ехоналы Жун Лу поднялся с ложа и надел свои одежды. Она лежала полусонная и улыбалась.

Он склонился над ней.

— Мы поклялись? — спросил он.

— Поклялись! — Она вновь обняла его. — Навсегда! Навсегда!..

Барабаны утихли, и он поспешил уйти, а она быстро встала, привела в порядок одежду и причесала волосы. Когда в дверях кашлянула служанка, Ехонала уже сидела на стуле.

— Войди, — позвала она и, взяв платок, притворилась, будто вытирает глаза.

— Вы плакали, госпожа?

Ехонала покачала головой.

— Я больше не буду плакать, — негромко произнесла она. — Я знаю, что должна делать. Родич указал мне на мой долг.

Женщина стояла, по-птичьи склонив голову набок, и внимательно слушала.

— Ваш долг, госпожа? — повторила она.

— Когда Сын неба призовет меня, — продолжала Ехонала, — я пойду к нему. Я должна выполнить его волю.

Лето надолго задержалось в Запретном городе. Один солнечный день сменялся другим, дворцы сияли под лучами безустанного светила, а дождей не было. Неподвижный воздух так раскалялся, что фрейлины и придворные дамы, евнухи и наложницы уходили в императорские сады и проводили самые жаркие часы в гротах. Гроты были построены из южного речного камня, привезенного на баржах по Великому каналу. Рука человека так умело обработала материал, что искусственные скалы казались древними, изъеденными ветрами и дождями. Сосны создавали ажурную тень у входа, а внутри гротов вода из скрытых источников стекала со стен в пруды, где плескались золотые рыбки. В этой прохладе дамы вышивали или играли в азартные игры.

Но Ехонала не ходила в гроты. Она все время проводила за книгами. Молчаливая, спокойная, казалось, она забыла о неповиновении. Когда император призывал ее, она позволяла нарядить себя и шла к нему. Его любовь не ослабевала, и это вынуждало ее к осторожности, потому что другие наложницы в ожидании своей очереди становились все более нетерпеливыми, а Ли Ляньинь соперничал с другими евнухами за право быть ее главным слугой. Но если Ехонала и знала о каких-то интригах, то не показывала виду, хотя порой ее выдавала безупречная вежливость со всеми и смиренное послушание вдовствующей императрице. Встав поутру, она прежде всего спешила к старой женщине, чтобы спросить о ее здоровье и настроении. Та частенько плохо себя чувствовала, и Ехонала заваривала ей чай из лечебных трав. Если же вдовствующая мать императора нервничала, то Ехонала растирала ее сморщенные ноги и руки, спокойными и плавными движениями расчесывала редкие седые волосы. Она не гнушалась даже самыми мелкими и неприятными услугами, и вскоре все заметили, что красивая девушка стала фавориткой не только Сына неба, но и его матери.

Ехонала не удивилась, когда узнала, насколько страстно вдовствующая императрица ждет ребенка Сакоты. Каждый день она сопровождала старую женщину в буддистский храм и ждала, пока та вознесет молитвы и сожжет благовония в надежде, что боги пошлют супруге сына. Лишь после этого Ехонала возвращалась к своим занятиям, которые не прерывала ни на один день. Она читала в библиотеке книги под руководством старых и мудрых евнухов, занималась музыкой и, не жалея себя, училась писать кистью из верблюжьего волоса в стиле великих каллиграфов прошлого.

Все это время Ехонала скрывала тайну или, вернее, думала, что скрывает, пока однажды служанка не заговорила с ней. Этот день не отличался от других, ночью и ранним утром было прохладно, но в полдень вновь установилась жара. Ехонала проспала допоздна, потому что предыдущей ночью была призвана к императору. Ее призывали уже много раз, и всегда она повиновалась.

— Госпожа, — обратилась к ней служанка, войдя в спальню и тщательно закрыв за собой дверь. — Вы заметили, что полная луна пришла и ушла, а у вас еще не было малиновых гостей?

— Неужели? — молвила Ехонала с напускным безразличием, всеми силами стараясь не показать, как сильно это ее заботило.

— Да! — с гордостью подтвердила служанка. — Семя Дракона вошло в вас, госпожа. Не следует ли мне сообщить эту новость матери Сына неба?

— Не торопись, — приказала Ехонала, — подожди, пока супруга не родит своего ребенка. Если у нее будет мальчик, то какая разница, кто родится у меня?

— А если супруга родит дочь? — хитро спросила женщина.

Ехонала ответила ей долгим насмешливым взглядом:

— Тогда я сама сообщу новость вдовствующей императрице. Если же ты проговоришься хотя бы моему евнуху, — предупредила она и сделала страшные глаза, — я прикажу разрезать тебя на кусочки и развесить твое мясо по жердям, чтобы его съели собаки.

Женщина попыталась улыбнуться.

— Клянусь матерью, что никому не скажу!

Однако лицо ее побледнело. Кто знает, вдруг любимица императора, слишком красивая и слишком гордая, захочет превратить шутку в действительность?

А пока двор не спускал глаз с Сакоты. Наложницы, просыпаясь поутру, спрашивали о ней, а князья и советник Шунь, прежде чем отправиться на рассвете в Зал аудиенций, выясняли у евнухов, не начались ли роды. Но ребенок не торопился на свет. Встревоженный император приказал Совету астрологов снова изучить звезды и определить по внутренностям свежезабитых кур, родится ли у него сын. Увы, звездочеты видели неясные знаки: ребенок мог быть мальчиком, а мог и не быть. Не исключалось, что супруга родит близнецов, мальчика и девочку, и в этом случае девочку придется убить, чтобы она не тянула соки из своего царственного брата.

Проходила осень. Придворных врачей все сильнее беспокоило здоровье супруги. Беременная была измучена ожиданием, она выглядела еще более хрупкой, чем раньше, и не могла ни есть, ни спать, боясь, что не сумеет разродиться. Как-то раз Ехонала хотела ее навестить, но не была принята. Слуга-евнух объяснил, что Сакота слишком слаба и ей не следует никого видеть. Ехонала ушла в тревоге. Неужели Сакота настолько слаба, что не в силах повидаться с ней? Впервые она пожалела, что кузина знает о ее памятном свидании с Жун Лу. Хотя известно ей было только, что Жун Лу приходил в спальню Ехо-налы, этого было достаточно, чтобы уничтожить соперницу. Рука Сакоты слаба, но тайной воспользоваться мог более смелый, пока неизвестный враг. Увы, теперь Ехонала знала, что во дворце плетутся интриги, и надо быть сильной и хитрой, чтобы не попасть в расставленные сети. Никогда, ни при каких обстоятельствах она не вложит в чужие руки тайны, которая может обернуться оружием против нее.

Шли дни, томительные дни, и все знаки были плохие. Со всех концов империи приходили тревожные вести. Длинноволосые китайские мятежники захватили южную столицу Нанкин, и много людей было убито. Эти головорезы бились настолько яростно, что императорские солдаты не смогли выиграть у них ни одного сражения. Отмечались и другие недобрые знаки. На город налетали буйные ветры, ночное небо пересекали кометы, и из разных мест приходили слухи о рождении близнецов и уродов.

В последнюю полночь восьмого лунного месяца разразилась гроза, которая перешла в тайфун, более подобавший южным морям, нежели сухим северным равнинам, где стоял город. Даже старики не помнили такой бури: сверкали молнии, грохотал гром. С юга дул жаркий ветер, казалось, что на черном небе катаются дьяволы на колесницах. Наконец пошел дождь — совсем не тот благодатный ливень, которого ждали высохшие поля и пыльные улицы: вода низвергалась с неба яростными потоками, они врезались в землю и уносили ее. От страха ли, а может, от глубокого отчаяния Сакота почувствовала, что начались родовые схватки, и не успела она закричать, как эта новость разлетелась по всем дворцам. Все замерли в ожидании.

Ехонала сидела в это время в библиотеке и занималась. Небо потемнело, и евнух зажег лампы. Учитель читал вслух древний священный текст, а она записывала. Мудрец читал:

— Министр дома Чи по имени Чун Кун попросил совета в искусстве управления. Господин сказал: «Научись прежде всего использовать своих подчиненных. Закрывай глаза на их мелкие слабости и возвышай тех, кто честен и способен».

В этот момент у занавески показался Ли Ляньинь. Из-за спины учителя он делал Ехонале знаки, которые та сразу поняла. Она положила кисть и поднялась.

— Уважаемый, — обратилась Ехонала к учителю. — Я должна поспешить к вдовствующей императрице, которая срочно во мне нуждается.

Она уже давно продумала, что сделает, когда у Сакоты начнутся родовые муки. Она поспешит к вдовствующей матери императора и будет ее утешать или забавлять, до тех пор пока не станет известно, мальчик родится или девочка. Прежде чем учитель успел ответить, она покинула библиотеку и устремилась во дворец матери императора. Над верхушками деревьев сверкала молния, озаряя окрестности синим светом. Ветер заносил в крытые переходы дворов брызги дождя. Ехонала торопилась, и за ней спешил Ли Ляньинь.

Она вошла во дворец, не заговаривая ни с кем из служанок. Как обычно в грозу, вдовствующая императрица лежала в постели. Приподнятая на подушках, она перебирала руками буддистские четки, а ее худое лицо белело как воск. Увидев Ехоналу и даже не улыбнувшись, она торжественно произнесла:

— Как может в такой час родиться здоровый ребенок? Само Небо пришло в ярость.

Ехонала подбежала к кровати и встала на колени.

— Успокойтесь, мать императрица, — уговаривала она, — Небо гневается не на нас. Злые люди подняли восстание против Трона, а ребенок, который родится, будет нашим спасителем. Небо рассердилось от его имени, а не против него или нас.

— Ты так думаешь?

— Конечно, — ответила Ехонала и, не вставая с колен, продолжала утешительные речи, время от времени поднося горячий бульон, который поддерживал силы старой женщины.

Развлекая больную, Ехонала читала ей забавные истории, пела песни, помогала она также и творить молитвы. Часы шли.

На закате ветер утих, а дворцы и дворы залил удивительный желтый свет. Ехонала завесила занавески и стала ждать. Ей постоянно сообщали, что ребенок вот-вот родится, но она не говорила об этом вдовствующей императрице. Желтый свет неожиданно исчез, и стало темно, а когда наступила ночь, во дворец явился Ань Дэхай. Ехонала поспешила ему навстречу и по лицу главного евнуха поняла, что новость он принес плохую.

— Мертвый ребенок? — спросила она.

— Не мертвый, — угрюмо ответил тот, — но это девочка. Слабая, болезненная девочка.

Ехонала приложила платок к глазам.

— Жестокое Небо…

— Вы сообщите эту новость почтенной матери? — спросил евнух. — Я должен поспешить к императору. — Он сходит с ума от гнева.

— Я скажу ей, — пообещала Ехонала.

— А вы сами, — продолжал главный евнух, — готовьтесь к тому, что нынешней ночью будете призваны Сыном неба. Конечно, он будет в вас нуждаться.

— Я готова, — ответила Ехонала.

Ехонала вернулась в спальню вдовствующей императрицы, даже не взглянув на служанок, которые уже угадали новость и стояли, понурив головы. В глазах их блестели слезы. Увидев лицо Ехоналы, старая женщина все поняла.

— Это не мальчик, — уверенно сказала она, и на ее лице отразилась усталость долгих лет ожидания.

— Это девочка, — мягко ответила Ехонала.

Она опустилась на колени возле кровати, взяла руки старой больной женщины и долго гладила их своими молодыми сильными руками.

— Зачем мне жить?.. — жалобно спросила старая мать императора.

— Вы должны жить, почтенная, ответила Ехонала, стараясь, чтобы ее глубокий голос звучал нежно. — Вы должны жить — пока не родится мой сын.

Ее сокровенная надежда была открыта. Ехонала бережно хранила свой секрет и теперь, как дорогой подарок, преподнесла его матери императора.

Лицо старой женщины задрожало и озарилось сморщенной улыбкой.

— Это правда?! — воскликнула она. — Неужели Небо благосклонно к нам? Конечно, ребенок появится на свет из твоего сильного тела, и родится непременно сын. Будда слышит!

Иначе быть не может! А я-то считала тебя неистовой, говорила, что ты слишком сильна для моего сына… Дочь, как теплы твои руки!

Старая императрица смотрела на прекрасное молодое лицо, ставшее таким близким. В ее глазах Ехонала прочла обожание.

— Мои руки всегда теплы, — сказала она. — Да, я сильная. И я могу быть неистовой. И я рожу сына.

Услышав слова Ехоналы, почтенная дама поднялась со своей постели так порывисто, что все вокруг испугались.

— Поберегите себя, мать императора! — воскликнула Ехонала.

Она хотела поддержать старую женщину, но та отстранила ее.

— Пошлите евнухов к моему сыну, — дрожащим от волнения голосом велела она. — Передайте ему, что у меня хорошие известия.

Придворные дамы, услышав эти слова, обменялись недоверчивыми, но радостными взглядами. Поднялась суматоха, забегали с поручениями евнухи.

— Ванну! — приказала вдовствующая императрица служанкам и повернулась к Ехонале: — А ты, мое сердце, теперь мне дороже всех, кроме разве что моего сына. Тебе назначено судьбой, я вижу это по твоим глазам. Такие глаза! Они говорят, что с тобой не может случиться ничего плохого. Возвращайся в свою спальню, дочь моя, и отдохни. Я прикажу перевести тебя во внутренние дворы Западного дворца, где террасы освещаются солнцем. И пусть без промедления придут врачи!

— Но я не больна, почтенная, — смеясь, ответила Ехонала. — Посмотрите на меня!

Она вытянула вперед руки, подняла голову: по щекам ее разливался румянец, темные глаза горели.

Вдовствующая императрица внимательно разглядывала Ехоналу.

— Ты прекрасна, прекрасна, — чуть слышно бормотала она. — Глаза ясные, брови, словно крылья мотылька, тело нежное, как у ребенка, я была уверена, что супруга принесет девочку. Я говорила, помните, я всем говорила, что создание с такими тонкими костями и такой слабой плотью принесет только девочку.

— Почтенная, вы говорили это, вы в самом деле это говорили, — одна за другой подтвердили служанки.

А Ехонала сказала:

— Почтенная, я буду слушаться вас во всем.

Она учтиво поклонилась и вышла из спальни. За дверью ее ждали служанки и Ли Ляньинь. Евнух радостно потирал руки, щелкал пальцами и ухмылялся.

— Пусть императрица Феникс мне приказывает, — обратился он к Ехонале. — Я жду ее приказаний.

— Тише, — ответила девушка, — ты радуешься слишком рано.

— Разве я не предчувствовал судьбу? — возразил он. — Теперь я вижу воочию.

— Оставь меня, — строго приказала Ехонала.

Она пошла прочь с мягкой грацией, и следом засеменила служанка. Пройдя несколько шагов, Ехонала обернулась к евнуху.

— Ты можешь сделать только одно: пойти к моему родичу передать ему все, что слышал.

Ли Ляньинь по-черепашьи вытянул длинную жилистую шею.

— Должен ли я велеть ему посетить вас? — вкрадчиво спросил евнух.

— Нет, — нарочито громко, чтобы все слышали, ответила Ехонала, — не подобает мне разговаривать ни с кем из мужчин, кроме моего господина императора.

Положив руку на плечо служанке, она удалилась. Ехонале оставалось только ждать, когда император получит известие и призовет ее. Служанка помогла ей принять ванну, облачила в свежие нижние одежды, сделала искусную прическу, спрятав волосы под головным убором, украшенным драгоценностями.

— Какие платья изволите выбрать, несравненная? — поинтересовалась служанка.

— Принеси бледно-голубой халат с розовыми цветами сливы и желтый халат, — тот, на котором вышит зеленый бамбук, — приказала Ехонала.

Оба халата были доставлены, но прежде чем Ехонала решила, который из них больше подходит к цвету ее лица, в дверях послышалась суматоха и раздались плачущие голоса.

— Что случилось? — закричала служанка.

Она выбежала, оставив госпожу выбирать наряд, и столкнулась с Ли Ляньинем. Его лицо было зеленоватым, как незрелый персик, а нижняя губа отвисла.

— Умерла вдовствующая императрица! — выдохнул он.

— Умерла! — завопила служанка. — Но ведь госпожа была у ' нее два часа назад!

— Умерла, — повторил Ли Ляньинь, — фрейлины с трудом довели ее до Зала аудиенций, а когда император бросился ей навстречу, она широко раскрыла рот и начала глотать воздух, как будто ей перерезали горло. Потом закричала, что у него будет сын, и это были ее последние слова. С этими словами она замертво упала на руки своих приближенных. Душа преподобной улетела на вечные Желтые источники.

О, Владыка ада! — плакала служанка. — Как можешь ты посылать такую недобрую весть?!

Она бросилась к своей госпоже, но Ехонала, поспешившая к дверям, уже все слышала.

— Я принесла матери императора слишком много радости, — грустно молвила она.

— Нет, радость слишком быстро сменила печаль, и душа ее не выдержала, — ответила служанка.

Ехонала промолчала. Она вернулась в спальню и остановилась, глядя на халаты, разложенные на кровати.

— Убери их, — сказала она наконец. — Теперь меня не призовут, пока не кончится траур.

Беспрерывно всхлипывая и жалуясь на злую судьбу, служанка сложила яркие наряды и спрятала их обратно в красный лакированный сундук.

Тихо текли месяцы, и пришло время первых холодов. Запретный город застыл в печали по матери императора, и Сын неба, не снимавший белые траурные одежды, жил без женщин. Ехонале недоставало внимания старой императрицы, но она знала, что ее не забыли. По приказу императора ее охраняли. Она получала все, о чем бы ни попросила, но должна была неукоснительно выполнять предписания. Ей вменялось питаться самыми изысканными кушаньями, рыбу для нее привозили из дальних рек — желтого карпа, гладкокожих угрей, — и чтобы сохранить, обкладывали снегом и льдом. Рыбу она требовала за каждой едой, а также суп из размельченных рыбьих костей. Кроме этого, Ехонала просила лишь незатейливые сладости, которые в детстве любила покупать на лотках уличных торговцев, — красные сахарные кексы, кунжутовые ириски и крестьянские пельменьки из рисовой муки, начиненные подслащенной бобовой массой. Жирную свинину, жареную баранину и утятину, а также другие дворцовые блюда из мяса она есть не могла. Еще труднее было глотать настои из трав и лекарства, которые ей ежедневно готовили придворные лекари. Они все время опасались, что ребенок родится слишком рано или окажется уродом и, конечно же, в этом несчастье обвинят их.

Каждое утро, до завтрака, после того как Ехонала выходила из ванной и одевалась, ее осматривала целая толпа врачей. Они проверяли у своей пациентки пульс, приподнимали веки, смотрели язык и принюхивались к дыханию. Затем лекари обсуждали состояние беременной и предписывали ей лекарства, которые сами же готовили. Какими отвратительными были эти зеленые микстуры и черные отвары! Но Ехонала послушно глотала и то и другое, так как знала, что носит в себе не простого ребенка, а Правителя, который принадлежит всему народу — ведь она не сомневалась, что родится сын. Будущая мать с аппетитом ела, крепко спала и чувствовала, как ее молодое тело наливается здоровьем. Дворцы наполнила благодатная, как божественная музыка, радость, которая расходилась отсюда по всей стране. Люди говорили, что времена переменились, зло ушло и добро вернулось в империю.

Между тем изменилась и сама Ехонала. Пока она не знала о беременности, в ней, несмотря на любовь к книгам и тягу к учению, преобладали девичье упрямство, озорство, порывистость. Теперь же, продолжая, как и прежде, изучать старинные тексты и рисовать кисточкой древние иероглифы, всякое новое знание она соотносила с собой и своим будущим ребенком. Так, наткнувшись на следующие слова Лаоцзы: «Из всех опасностей наибольшая — это несерьезно думать о враге», — Ехонала была поражена их нынешним значением. Мудрец жил столько веков назад, а его слова звучали так современно, будто он сказал их сегодня. Враг? Царство, которым, возможно, придется править ее сыну, теперь осаждали враги. Раньше она считала, что до них ей нет дела, но теперь все изменилось, — они были врагами ее сына и потому — ее собственными. Ехонала подняла голову над книгой.

— Скажите, — обратилась она к учителю, — кто наши нынешние враги?

Старый евнух покачал головой. — Госпожа, — ответил он, — я не сведущ в государственных делах. Мое знание ограничивается древними мудрецами. Ехонала закрыла книгу.

— Пришлите того, кто укажет мне моих нынешних врагов, — приказала она.

Старый евнух был смущен, но по опыту знал, что лучше не возражать. Он передал это приказание главному евнуху Ань Дэхаю, а тот поспешил к принцу Гуну, шестому сыну последнего императора. Мать принца была наложницей, и он приходился таким образом единокровным братом нынешнему императору Сяньфэну. Братья вместе росли и под руководством одних и тех же наставников постигали науки и боевые искусства. Характер у принца Гуна был покладистый, а лицо мужественное и красивое. Мудрость и ум этого человека привлекали к нему министров, принцев и евнухов, которые ходили советоваться с принцем Гуном. Славный вельможа никогда никого не предавал, и все ему доверяли. Поэтому главный евнух отправился во дворец принца, находившийся за пределами Запретного города, и рассказал ему о желании Ехоналы. Он просил, чтобы принц сам занялся обучением молодой фаворитки.

— Она натура сильная, здоровьем так и пышет, — говорил главный евнух. — Да и умом не уступит мужчине. Мы не сомневаемся, что она родит сына, который станет нашим будущим императором.

Принц Гун некоторое время размышлял. Молодому мужчине не подобало ходить к наложнице. Однако он и Ехонала породнились через императора, и можно было пренебречь обычаем. Кроме того, они маньчжуры, и им, в отличие от китайцев, дозволялось вести себя свободнее. Принц не забывал также, какие трудные настали времена. Его старший брат — император был распутен и слаб, а двор — праздней и продажен. Надменные принцы и бездеятельные министры, казалось, не хотели остановить распад империи. Казна опустела, а урожаи не оправдывали надежд, и подданные часто голодали. В народе росло недовольство. Мятежники то тут, то там плели тайные заговоры против трона Дракона. Китайцы заявляли, что пришло время прогнать маньчжурских императоров, которые правили целых два века. Свергнуть маньчжуров! Восстановить древнюю китайскую династию Мин! Мятежники полчищами шли за сумасшедшим длинноволосым Хуном, провозгласившим себя китайским Христом. Как будто мало в стране иностранцев, проповедовавших учение Христа в школах и церквах и призывавших молодежь предавать семейных богов!.. Последняя надежда удержать остатки империи — рождение наследника, сильного сына сильной матери.

— Я буду учить фаворитку, — принял решение принц Гун. — Но пусть ее наставник — евнух присутствует на занятиях.

На следующий день, когда Ехонала, как обычно, появилась в императорской библиотеке, она увидела рядом со стариком евнухом Ань Дэхая и незнакомого молодого мужчину — высокого, плечистого, красивого. Ань Дэхай представил ей принца Гуна и объяснил, зачем тот пришел.

Ехонала прикрыла рукавом лицо и поклонилась. Принц стоял боком, отвернув голову.

— Садитесь, старший брат, — приветствовала его Ехонала и заняла свое обычное место. Старый учитель расположился поодаль, главный евнух остался стоять возле принца, а четыре фрейлины Ехоналы расположились позади нее.

Так принц Гун начал обучать фаворитку императора. Отвернув лицо, чтобы не глядеть на нее, он приступил к занятиям. Принц рассказал Ехонале о нынешнем положении в стране, о том, как слабость Трона привела не только к народным восстаниям, но и к вторжению чужеземцев. Он рассказал ей, что первыми захватчиками Поднебесной были португальцы, которые пришли в их страну триста лет назад в поисках пряностей. Затем пришли другие европейцы — испанцы, голландцы, потом англичане, которые насаждали торговлю опиумом, потом французы, немцы…

Глаза Ехоналы горели и казались темнее, чем обычно. Лицо то бледнело, то заливалось румянцем, а руки, лежавшие на коленях, сжимались в кулаки.

— И мы ничего не сделали?! — возмущалась она.

— Что мы могли сделать? — возражал принц Гун. — Мы не такие хорошие мореходы, как англичане. Их маленькая бесплодная земля окружена морями, и либо они будут пиратствовать, либо умрут.

Он рассказал Ехонале, что англичане постоянно воевали и во всех войнах выходили победителями.

— Почему? — поинтересовалась она.

— Потому что война для них — образ жизни, — ответил принц Гун. — Англичане не перестают нам докучать. В царствование сына могущественного Цяньлуна из Англии прибыл посланник по имени Амхерст. Этого человека вызвали в Зал аудиенций к обычному утреннему докладу. Но он отказался прийти, сославшись на то, что его парадные одежды еще в дороге, и, кроме того, на нездоровье. Правивший тогда Сын неба послал к английскому посланнику своих собственных врачей, которые сообщили, что Амхерст вовсе не болен. Сын неба рассердился и приказал англичанину отправляться домой. Самая прекрасная, знайте, что белые люди упрямы. Они не хотят становиться на колени перед нашими правителями. Они заявляют, что не встают на колени ни перед кем, кроме победивших врагов. А еще — женщин.

— Женщин? — переспросила Ехонала.

Ее развеселила представившаяся ей картина — белый мужчина стоит на коленях перед женщиной. Она прикрыла улыбку рукавом, хотя и не смогла удержать смешок. Принц Гун повернул голову, поймал ее озорной взгляд и сам начал беззвучно смеяться. Засмеялся и главный евнух, а затем, пряча лица за широкими шелковыми рукавами, в смехе зашлись и фрейлины.

— И до сих пор белые люди отказываются вставать на колени перед Сыном неба? — спросила Ехонала, перестав смеяться.

— До сих пор, — ответил принц.

Ехонала ненадолго замолчала. «Когда будет править мой сын, — подумала она, — белые люди непременно станут перед ним на колени. А если они откажутся, я прикажу их обезглавить».

— А теперь? — спросила она. — Мы все еще беспомощны?

— Нам следует сопротивляться, — сказал принц Гун, — хотя у нас нет современного оружия и мы не можем сражаться с ними. Надо действовать по-другому — проволочками и помехами. Мы не должны позволять иностранцам хозяйничать у нас в стране. Теперь, когда появились еще и американцы — последователи англичан, которые тоже настаивают на подписании выгодных для них договоров, мы вынуждены заключить мир с другими западными державами. Мы просили их правительства не оказывать поддержки американским торговцам опиумом, и они дали согласие.

— К чему все это приведет? — спросила Ехонала.

— Кто знает, — ответил принц Гун.

Наставник тяжело вздохнул, и по его лицу пробежала тень. На красивом лице появилась озабоченность и грусть, а поверх тонкого рта и между темными бровями пролегли глубокие складки.

Он встал и поклонился.

— На сегодня, думаю, достаточно. Я обрисовал вам, самая прекрасная, некоторую историческую канву. В дальнейшем, если пожелаете, я более подробно расскажу об этих событиях.

— Спасибо, буду вам очень благодарна, — сказала Ехонала.

Она встала и поклонилась.

Так окончился этот день, а ночью Ехонала не могла уснуть. Какова будет ее судьба? Ее сын должен возродить империю и прогнать иностранцев за море.

Ехонала больше не чувствовала себя во дворце пленницей. На ней сошлись народные надежды. Что она ела, хорошо ли спала, ощущала томление или боль, цвет ее лица, смех, ее упрямство и капризы — все вдруг стало важным. В ореоле этих волнений и забот прошли зимние месяцы. День за днем на безоблачном небе светило солнце, и его лучи оживляли город. Страна жила надеждой, народ воспрял духом, да и дела шли хорошо. Длинноволосые мятежники-южане осели в городе Нанкине; на север доходили слухи, что их предводитель обзавелся гаремом, безудержно наслаждается вином и изысканной пищей. Но Ехоналу это не слишком успокаивало — настоящим врагом она считала не бунтовщика-китайца, а белого человека.

Хотя почему? Пусть они возвращаются к себе домой, тогда не придется враждовать и с ними. «Надо жить в своем мире, своими традициями», — думала Ехонала.

В эти дни у нее в душе царил покой, никогда прежде она не чувствовала себя такой здоровой и цветущей. Было ли это влиянием тех травяных настоев, которые она пила, или же материнство давало ей жизненную энергию — она не знала. Но что особенно странно — она больше не испытывала ненависти к Сыну неба. Конечно, она не полюбила его, но она жалела этого слабого человека, укутанного в золотые императорские халаты. Ночью Ехонала убаюкивала его на своих руках, а днем неизменно выказывала ему огромное уважение. Разве не был он отцом ее сына?.. А был ли он отцом ее сына? Коварный вопрос таился в ее сердце. Весь мир должен знать, что отец ее сына — император. Но тайно в ней трепетало воспоминание о Жун Лу и о том дне, когда они встретились у нее в спальне.

В Ехонале жили как будто две женщины: одна была горда, что носит в себе наследника Трона, другая мечтала о тайной любви. Как мать будущего правителя, она усердно изучала историю народа, которым будет править ее сын, читала старинные книги и беседовала с принцем Гуном. Любовь, горячая земная любовь открывала перед ней красоту мира, в который придет ее ребенок. Иногда после полудня, вместо того чтобы уединиться в библиотеке, она часами гуляла со своими фрейлинами, а ее евнух Ли Ляньинь ходил следом. Они ни разу не вышли за стены Запретного города, но и внутри этих стен было столько красивых уголков! Когда солнце поднималось высоко и не дул холодный ветер, она бродила вдоль высоких розово-красных стен по проходам, соединявшим дворцовые дворики. Императорский город опоясывали тройные стены. Войти в город можно было через ворота, выходящие на четыре стороны света. В огромных первых воротах было еще три небольших входа, ведущих к мостикам, дворцовым садам и тронным залам. Залы всегда смотрели на юг, а их цвета обозначали разные стихии. Даже теперь, в зимние холода, сады были прекрасны: северный бамбук зеленел под снегом, а индийский был покрыт алыми ягодами. У Ворот небесного спокойствия возвышались две колонны из белого камня, украшенные крыльями и фигурой дракона. К этим колоннам она часто приходила, а почему — и сама не могла объяснить. Разве что настроение у нее улучшалось.

В сопровождении фрейлин она гордо обходила дворцы, дворики и тронные залы и все лучше узнавала этот северный священный город — центр Земли, подобно тому, как полярная звезда^- центр неба. Ах, как хорошо, что она выбрала этот город местом рождения своего сына и его домом!

На третью весеннюю луну нового года, в день, назначенный Небом, Ехонала произвела на свет сына. В присутствии старших придворных дам, которые заняли место вдовствующей императрицы, родился, наконец, бесспорный наследник трона. Пока Ехонала еще мучилась на стуле, повитуха схватила ребенка и высоко подняла его перед дамами.

— Смотрите, почтенные, — закричала она, — это мальчик, здоровый и сильный!

И Ехонала, еще не придя в себя, взглянула вверх и увидела своего сына. Он лежал на руках у повитухи, двигал ручками и ножками, открывал рот и громко кричал.

Наступила мягкая весенняя ночь. Двор перед маленьким дворцом Ехоналы был освещен светом фонарей, установленных на жертвенном алтаре. Со своей постели она смотрела сквозь низкие решетчатые окна на принцев, придворных дам и евнухов, которые стояли по ту сторону церемониального стола. Отблески свечей мерцали у них на лицах и на атласных одеждах, расшитых золотом и серебром. Был час принесения жертвы по случаю рождения ребенка. Сам император пришел к алтарю, чтобы поблагодарить Небо и объявить о своем наследнике. На столе лежали три приношения: вареная свиная голова, белая и безволосая, вареный петух, весь ощипанный, кроме головы и хвоста, а между головой и петухом — живая рыба, которая билась в сети из алого шелка.

Ритуал был сложным, выполнять его должен был Сын неба. Рыбу выловили из лотосного пруда, и ее следовало вернуть живой в ту же воду, иначе наследник не доживет до зрелого возраста. Нельзя было спешить и нарушать торжественность ритуала — Небо могло оскорбиться. В глубокой, никем не нарушаемой тишине, император поднял руки, молча опустился на колени перед Небом, которому он один имел право поклоняться, и нараспев прочитал молитвы. Закончив, он схватил живую рыбу и передал ее главному евнуху. Тот поспешил к пруду, бросил рыбу в воду и стал внимательно следить за ней. Высоко подняв фонарь, Ань Дэхай не отрывал глаз от воды. Двор молча ждал. Император неподвижно стоял перед алтарем.

В воде блеснуло серебро.

— Рыба жива, высокочтимый, — закричал евнух.

При этих словах собравшиеся с облегчением засмеялись и заговорили. Захлопали хлопушки, полетели птицы, выпущенные из клеток во всех дворцах, и фейерверк осветил небо. Ехонала приподнялась на локте, и ей показалось, что небо раскололось: на фоне искрящейся звездами темноты, из самой ее середины начала выплывать огромная золотая орхидея с лепестками, тронутыми пурпуром.

— Госпожа, это в вашу честь! — в страшном возбуждении закричала служанка.

Когда над городом расцвел фейерверк, сотни тысяч голосов слились в крик радости, а Ехонала, откинувшись на подушки, радостно засмеялась. Как часто ей хотелось быть мужчиной, но как довольна она была сейчас, что она — женщина! Какой мужчина мог познать такой триумф?! Разве мог он принести императору сына?

— Супруга, моя кузина, тоже во дворе? — спросила она. Старая женщина выглянула в окно:

— Я вижу ее, окруженную фрейлинами.

— Выйди к ней, — приказала Ехонала. — Пригласи ее зайти. Скажи, что я томлюсь желанием ее увидеть.

Женщина вышла, горделиво приблизилась к супруге императора и пригласила ее к постели кузины.

— Госпожа считает супругу Дракона своей старшей се строй, — уговаривала служанка.

Но Сакота покачала головой:

— Я поднялась с постели, чтобы присутствовать при жертвоприношении. Я не очень хорошо себя чувствую и вернусь в постель.

Сказав это, супруга повернулась и, опираясь на двух своих фрейлин, ушла вслед за евнухом в темноту круглых лунных ворот.

Все были удивлены отказом. Служанка вернулась к Ехонале и оповестила ее:

— Госпожа, супруга не придет. Она сказала, что больна, но думаю, это не так.

— Тогда почему же она не пришла? — спросила Ехонала.

— Кто же может сказать, что случилось с сердцем супруги? — ответила вопросом женщина. — Ведь у нее дочь. А сын — ваш!

— У Сакоты не такая низкая душа, — настаивала Ехонала и тут же вспомнила, что кузине известна ее тайна.

— Чужая душа — потемки, — возразила служанка.

На этот раз Ехонала ничего не сказала.

Двор опустел. Император и его свита удалились на пир. Этой ночью народ предавался веселью. От севера до юга, от востока до запада открывались двери тюрем, и все заключенные освобождались, каким бы тяжким ни было их преступление. В городах и деревнях в течение семи дней не открывалась ни одна лавка, не забивали животных, в реках и прудах не ловили рыбу, а ту, что была поймана раньше и плавала на рынках в бочках и чанах, следовало выпустить на волю. Птицы тоже выпускались из клеток и в простых домах, и во дворцах, а знатные люди, которые были изгнаны из своих владений, могли теперь вернуться и получить обратно не только земли, но и титулы. Все это делалось в честь новорожденного.

Лежа в постели, Ехонала чувствовала себя страшно одинокой. Сакота так и не пришла навестить ее и посмотреть на сына. И это Сакота — всегда такая милая, добрая. Что же случилось? Наверняка это дело рук евнухов: они разносчики сплетен. Теперь, когда родился сын, они очерняли ее в глазах Сакоты. За их спинами мог стоять и Верховный советник Су Шунь, этот выскочка, или его друг, принц Йи, приходившийся императору племянником. Оба относились к ней настороженно и ревниво. Ли Ляньинь рассказывал, что прежде именно этим людям доверял император, они были близки к нему. Но ненасытная любовь к Ехонале затмила всех и вся.

«Я ничего плохого не сделала им, — думала Ехонала. — Всегда была вежлива, даже слишком».

Хотя честолюбивый и надменный Верховный советник имел низкое происхождение, она все-таки взяла себе во фрейлины его шестнадцатилетнюю дочь Мэй. А вот принц Гун непременно должен быть ее другом. Ехонала вспомнила его красивое, умное лицо и укрепилась в решении сделать его союзником. Лежа, как в укрытии, за занавесками огромной кровати, она придерживала правой рукой новорожденного сына и размышляла над его судьбой и своей.

Мужчина, которого она любит, никогда не сможет стать ее мужем. Не было ей утешения в этой жизни. Но и смерть ей стала недоступна. Родился сын, и у него была только она. Времена плохие, знаки Неба зловещи, император слаб. В переплетении дворцовых интриг лишь она сможет сохранить трон своему сыну.

В темные предрассветные часы она смотрела прямо в лицо своей судьбе. Она знала, что только в себе самой найдет силы, чтобы встретить новый день. Знала, что должна идти наперекор всем — врагам и друзьям. Даже Сакоте, которая владела ее тайной. Ребенок, лежащий у нее на руках, навсегда должен стать сыном императора Сяньфэна. Сыном императора и наследником трона Дракона!

Так Ехонала начала долгую битву за власть.

Часть 2 Цыси

По старинному обычаю первый месяц сын находился при матери. Даже на руках кормилицы он не мог покинуть ее дворец. В этом скопище комнат, во дворике, светлом от цветущих пионов, Ехонала проводила дни и ночи. Это был месяц радости и удовольствия. Фаворитку императора ублажали, восхваляли и, обращаясь к ней, называли счастливой матерью. Все приходили полюбоваться младенцем, восторгам не было конца: какой он большой, румяный, красивый, какие у него сильные ручки и ножки. Перебывали все, кроме Сакоты, и это обстоятельство омрачало радость молодой матери. Супруга императора должна была первой взглянуть на ребенка и признать его наследником. Но она не пришла. Она, правда, прислала извинения, сообщив, что по звездам ее собственный месяц рождения был враждебен месяцу рождения ребенка. Как же она могла осмелиться войти во дворец, который стал его прибежищем?..

Выслушав это послание, Ехонала ничего не ответила. Она спрятала гнев глубоко в сердце, и там он разрастался весь месяц. Но за три дня до конца месяца Ехонала послала евнуха Ли Ляньиня в покои Сакоты с такой запиской:

«Поскольку ты, Сакота, не пришла навестить меня, то я сама должна прийти к тебе, чтобы попросить твоей милости и защиты для моего сына, потому что по закону и по традиции он принадлежит нам обеим».

Действительно, супруга должна была защищать наследника, как своего собственного ребенка. Но Ехонала боялась, что в простодушное сердце Сакоты вошла тайная ревность, а вечно грызущиеся между собой евнухи и принцы внушили ей злую мысль. Интриги раздирали Запретный город, и когда придворные враждовали друг с другом, то враги пытались рассорить и своих покровителей, вовлекая тех в бесконечную борьбу за власть.

Заботясь о сыне, Ехонала решила, что Сакоту она никому не уступит. Она сделает кузину своей союзницей, захочет та или нет. Предпринимая необходимые предосторожности, мать наследника готовилась к встрече с супругой. Евнуху Ли Ляньиню она велела купить у лучшего городского ювелира золотую цепочку, состоявшую из маленьких, но крепких звеньев. Надев цепочку сыну на шею, она соединила концы золотым замочком, ключик от которого повесила себе на грудь и не снимала его ни днем, ни ночью. Теперь ее сын был символически прикован к Земле. Но этой защиты было недостаточно. Следовало предложить влиятельным семьям ее клана символически усыновить ребенка. Только вот ни одна из этих семей не была ей близка. Снова Ехонала принялась размышлять и пришла к решению сделать следующее.

Обратившись к главам ста достойнейших семей империи, счастливая мать попросила прислать ей по отрезу лучшего шелка. Получив эти отрезы, Ехонала приказала дворцовым портным отрезать от каждого по маленькому кусочку и, собрав вместе все сто кусочков, сшить халат для наследника. Теперь ее ребенок символически принадлежал к ста сильнейшим и благороднейшим кланам и находился под их покровительством. Это давало надежду, что боги не осмелятся вредить ему, а ведь любому в Китае хорошо известно, что боги ревниво относятся к красивым мальчикам, родившимся у земных женщин, и стараются наслать на таких детей болезни и напасти, чтобы уничтожить их, прежде чем они вырастут в богоподобных мужчин.

За три дня до того как сыну исполнился первый лунный месяц, Ехонала отправилась в Восточный дворец, облачившись в новый атласный халат желтого императорского цвета. Желтый атлас украшала вышивка из ярко-красных цветов, а черный, атласный же головной убор сверкал жемчугами, лицо счастливой матери смазали растопленным бараньим жиром, умыли ароматной водой, напудрили и нарумянили. Особыми масляными чернилами подвели ее тонкие брови, а прекрасные губы искусно накрасили, и они стали еще глаже и краснее. Полные, нежные губы Ехоналы выдавали пылкое женское сердце. Руки счастливой матери украсили драгоценные кольца, а на большой палец был надет перстень из нефрита. Чтобы предохранить от ломки длинные полированные ногти, их покрыли щитками из тонкого золота, отделанного маленькими драгоценными камнями. Серьги из нефрита и жемчуга украсили уши. В пышном наряде, увенчанная головным убором, в туфлях на высоких каблуках, Ехонала казалась выше своего роста и выглядела, как богиня. Фрейлины захлопали в ладоши от восторга.

И вот Ехонала взяла на руки своего сына, которого одели в ярко-красный атлас, расшитый золотыми дракончиками, села с ним в паланкин и отправилась во дворец супруги императора. Впереди, выкрикивая ее приближение, шли евнухи, а позади — фрейлины.

Добравшись до цели, Ехонала вышла из паланкина и прошествовала в приемный зал. Там она увидела Сакоту. Кузина всегда отличалась бледностью и желтизной кожи, но теперь выглядела еще болезненнее. Кожа на лице сморщилась, а маленькие ручки усохли, будто у ребенка-инвалида.

Перед этим маленьким и робким существом Ехонала стояла сильная и красивая, как молодой кедр.

— Я пришла к тебе, кузина, — сказала она после приветствия, — я пришла от имени своего сына. Да, я родила его, но твой долг перед ним, кузина, даже больше моего, потому что не отец ли ему Сын неба, который господин тебе еще прежде, чем мне? Прошу у тебя защиты для моего сына.

Сакота с трудом поднялась с кресла и, держась за его ручки, стояла полусогнутая.

— Садись, кузина, — произнесла она обычным жалобным голосом. — Ведь ты первый раз за этот месяц вышла со своего двора. Сядь и отдохни.

— Не смогу отдохнуть, пока ты не пообещаешь защищать моего сына.

Ехонала пристально смотрела на Сакоту. Черные глаза неистовой женщины стали еще чернее, а зрачки расширились и засверкали.

Сакота опустилась в кресло.

— Но… Но почему? — пробормотала она запинаясь. — Почему ты так разговариваешь со мной? Разве мы не кузины? Разве император не господин нам обеим?

— Я прошу твоей защиты для нашего сына, — отвечала Ехонала, — а вовсе не для себя. Мне ничего не нужно. Но я должна быть уверена, что ты стоишь за нашего сына, а не против него.

Каждая из них знала, что именно подразумевает другая. Учитывая постоянные интриги между принцами и евнухами, Ехонала желала получить от кузины обязательство не вставать во главе тех, кто попытается уничтожить наследника, чтобы посадить на трон Дракона кого-то другого. Своим смущенным молчанием Сакота подтверждала, что. такая интрига уже плетется и что она не желает давать обещания поддержки.

Ехонала передала сына одной из фрейлин и шагнула к Сакоте.

— Дай мне твои руки, кузина, — ее голос был спокоен и решителен. — Пообещай, что никто не сможет разделить нас. Мы с тобой должны прожить жизнь в этих стенах. Давай будем друзьями, а не врагами.

Она медлила, видя, что Сакота колеблется и не протягивает рук. Неожиданно глаза Ехоналы стали яростными. Наклонившись, она схватила маленькие слабые ручонки и сжала их до того сильно, что на глазах кузины выступили слезы. Сиятельные дамы будто снова вернулись в детство, когда стоило лишь Сакоте надуться или закапризничать, как Ехонала до боли сжимала ей руки.

— Об… Обещаю, — запинаясь, произнесла Сакота.

— И я обещаю, — твердо сказала Ехонала.

Она отпустила руки Сакоты и вдруг увидела то, что уже заметили фрейлины: тонкие золотые щитки, покрывавшие ногти Ехоналы, поранили нежную кожу рук кузины, и на ней появились алые полоски. Сакота сложила руки вместе, и слезы боли без удержу покатились по ее щекам.

Но мать наследника не произнесла ни слова сочувствия. Отвесив поклон, она жестом отказалась от чашки чая, которую предложила ей одна из фрейлин.

— Я не буду пить чай, — заявила Ехонала. — Я пришла за обещанием защиты и поддержки моему сыну и получила его. Оно мое, пока длится моя жизнь и пока длится жизнь моего сына. И я всегда буду помнить, что тоже дала обещание.

Несравненная в своем великолепии, Ехонала надменно оглядела присутствующих и, взмахнув золотыми рукавами, взяла на руки сына и пошла прочь.

В ту же ночь, увидев, что ребенок накормлен и спокойно спит на руках кормилицы, Ехонала послала за Ли Ляньинем, который всегда находился где-нибудь поблизости. На этот раз она приказала ему привести главного евнуха Ань Дэхая.

— Скажи ему, что я обдумываю одно неприятное дело, — сказала она.

Ли Ляньинь вышел и через некоторое время привел главного евнуха.

Ехонала указала пальцем на стул и села сама. Ее стул был похож на трон и стоял у стены возле длиннрго резного стола… Фрейлин она отпустила, и в комнате оставались только главный евнух и служанка.

Ли Ляньинь тоже было притворился, что выходит вместе с фрейлинами, но Ехонала велела ему остаться.

— То, что я собираюсь сказать, касается вас обоих. Одного из вас я должна считать своею левой рукой, а другого — правой.

Потом она заговорила про интриги, о которых шептались ее дамы.

— Это правда? — спросила она главного евнуха. — Есть ли на самом деле люди, которые попытаются отнять трон у моего сына, если… — Она недоговорила, потому что никто, упоминая императора, не смел произносить слово «смерть».

— Все это правда, госпожа, — кивнул головой евнух.

— Продолжайте, — приказала Ехонала. -

— Почтенная, вы должны знать, что никто в могущественных кланах не считал, что император способен произвести на свет здорового сына. Когда супруга родила болезненную девочку, некоторые принцы воспряли духом. Они стали плести интриги, надеясь, как только Сын неба отправится на Желтые источники, похитить императорскую печать. Увы, — он снова покачал головой, — мы не можем надеяться на долгое царствование. Хотя император и молод годами, но вдовствующая императрица слишком его любила! В детстве он питался одними сладостями, а когда мучился животом, она приказывала давать ему опиум. Не достигнув двенадцати лет, он был развращен евнухами, а к шестнадцати — истощен женщинами. Позвольте мне говорить правду.

Главный евнух положил свои гладкие руки на колени и понизил голос. Ли Ляньиню пришлось наклониться, чтобы его услышать.

— По зрелому размышлению, — сказал Ань Дэхай, и его лицо посуровело, — нам надо сейчас же пересчитать своих друзей и врагов.

Пока главный евнух говорил, Ехонала сидела, застыв в величественной императорской позе.

Ань Дэхай не увидел страха в ее глазах.

— Кто же наши враги? — спокойно спросила она.

— Прежде всего это Верховный советник Су Шунь, — прошептал главный евнух.

— Он! — воскликнула Ехонала. — А я взяла его дочь к себе во фрейлины и сделала своей любимицей!

— Да, он, — подтвердил главный евнух, — а с ним племянник императора принц Йи и еще принц Чен. Эти трое, почтенная, и есть ваши первейшие враги, потому что вы дали нам наследника.

Ехонала склонила голову. Она не обманулась, оценивая опасность. Против нее выступали могущественные принцы, связанные по крови и по клану с самим императором. А она была всего лишь женщиной.

Ехонала гордо вскинула голову:

— А кто мои друзья?

Главный евнух прочистил горло.

— Прежде всего, почтенная, это принц Гун, младший брат Сына неба.

— Он и в самом деле мой друг? — обрадовалась Ехонала. — Тогда он стоит всех остальных.

Она была еще настолько юна, что обольщалась даже ничтожной надеждой. На щеках у нее ярко заиграл румянец.

— Когда принц Гун увидел вас впервые, — продолжил главный евнух, то сказал своему родственнику, от которого я потом и услышал эти слова: «Ум и красота этой женщины принесут империи либо счастье, либо гибель».

Ехонала задумалась и некоторое время молчала. Наконец, она глубоко вздохнула.

— Если мне суждено приносить счастье, то я должна быть вооружена, — молвила она.

— Правильно, почтенная, — согласился главный евнух.

— Моим первым оружием станет сила моего высокого положения, — продолжила Ехонала.

— Правильно, почтенная, — опять согласился главный евнух.

— Возвращайтесь к императору, — приказала она, — и зароните ему в голову мысль, что наследник в опасности. Внушите ему: только я могу защитить наше дитя. Убедите Сына неба возвысить меня до равного положения с супругой, чтобы она не имела власти над наследником или не использовалась теми, кто зарится на такую власть.

Главный евнух поразился разумности сказанного, а Ли Ляньинь громко рассмеялся и от удовольствия защелкал пальцами.

— Госпожа, — согласился главный евнух. — Я внушу императору, чтобы он возвысил вас в день первого лунного месяца наследника. Это очень подходящий момент.

— Действительно, — согласилась она.

Ехонала посмотрела в его маленькие, глубоко посаженные под высоким гладким лбом черные глаза, и на щеках у нее появились ямочки. Она рассмеялась, а ее огромные глаза засияли азартом, весельем и триумфом.

Вот и прошел первый месяц жизни ее сына. Мальчик родился в полнолуние, и снова луна в полной своей красе сияла на ночном небе. Опасности, которые подстерегают младенцев, миновали. Уже можно было не опасаться десятидневного сумасшествия, когда младенцы умирают, не протянув и десяти дней, можно было забыть об угрозе истечения, когда внутренности вытекают из ребенка, как вода, миновала опасность постоянной рвоты, опасность кашля, простуды и лихорадки. К концу первого месяца наследник стал пухленьким, здоровым малышом. Он проявлял властный нрав и постоянно был голоден, так что кормилица не знала покоя ни днем, ни ночью. Ехонала сама выбрала эту женщину — молодую, здоровую и сильную китайскую крестьянку, у которой тоже был первенец. Ее молоко должно подойти и императорскому дитя. Счастливая мать не удовлетворилась тем, что придворные лекари признали женщину здоровой и крепкой. Ехонала сама вызвалась с ног до головы осмотреть будущую кормилицу, попробовать сладость ее молока и вдохнуть запах ее груди. Она сама предписала кормилице диету и заботилась, чтобы служанки подавали ей самые свежие и питательные кушанья. На здоровом молоке императорский ребенок быстро рос и толстел, ничем не отличаясь от простого крестьянского малыша.

Итак, наследнику исполнялся месяц, и Сын неба издал указ, согласно которому по всей стране объявлялся праздник. В Запретном городе в этот день звучала музыка. Император послал главного евнуха узнать у Ехоналы, чем он может порадовать ее. Она высказала свою давнюю мечту.

— Я томлюсь желанием посмотреть хорошее представление, — сказала она Ань Дэхаю. — С тех пор как я вошла под эти золотые крыши, я не видела ни одного спектакля. Вдовствующая императрица не любила актеров, и пока она была жива, я не осмеливалась просить. Потом длился траур, и я опять не заговаривала об этом. Не может ли теперь Сын неба доставить мне удовольствие?

Ань Дэхай улыбался, глядя на нее: лицо пылало румянцем, как у ребенка, а в больших глазах светилась надежда.

— Госпожа, Сын неба ни в чем вам не сможет отказать, — сказал главный евнух и хитро подмигнул, покачав головой, намекая, что в действительности награда будет намного дороже. Наступил день праздника. Император, согласно традиции, принимал подарки, и для этой церемонии был выбран Дворец Превосходной Светлости. На рассвете в Тронном зале дворца " собрались прибывшие со всех концов страны посланники. Между ними деловито прохаживались евнухи: они следили за огромными фонарями, свисавшими с балок, украшенных изображениями пятипалых императорских драконов. Фонари были сделаны из рога, и исходящий от них свет удивительным образом высвечивал золотую вышивку на одеждах евнухов и гостей и драгоценные камни, украшавшие трон. Все цвета и оттенки сияли одновременно: пурпур и багрянец были густы и насыщенны, алый и светло-голубой их подчеркивали, а блеск золота и серебра придавал этой гамме пышность и торжественность.

Все молча ждали появления Сына неба. И вот с восходом солнца показалась императорская процессия. Впереди со знаменами, развевавшимися на утреннем ветру, шествовали стражники в алых туниках, следом ступали принцы, а за ними парами двигались евнухи в пурпурных халатах, перехваченных золотыми поясами. Посреди этого строя двенадцать носильщиков несли паланкин, на котором красовался священный желтый дракон, а внутри восседал сам Сын неба. В Тронном зале все опустились на колени, девять раз стукнулись головой об пол и выкрикнули приветствие:

— Десять тысяч лет, десять тысяч лет, десять тысяч лет! Император вышел из паланкина и, опираясь правой рукой на руку своего брата, а левой — на руку Верховного советника Су Шуня, поднялся на золотой трон. Там он сидел, полный достоинства, положив руки на колени, и по очереди принимал принцев и министров. Вельможи представляли подарки для наследника, не касаясь их руками. Подарки подносились на подносах или серебряных блюдах. Принц Гун зачитывал список подарков и объявлял, из каких провинций они поступили, из каких городов, портов и селений. Главный евнух Ань Дэхай кисточкой записывал в книгу имя дарителя, название подарка и его стоимость. Дарители заранее подкупали главного евнуха деньгами и тайными подношениями, чтобы он ставил высокую цену их подарку.

За троном стояла массивная ширма из пахучего дерева, искусно украшенная резными пятипалыми драконами. За ширмой сидели Ехонала и супруга императора вместе с фрейлинами. Ознакомившись с подношениями, император призвал Ехоналу. Она должна была получить награду. Главный евнух передал ей вызов и вывел ее из-за ширмы. Она приблизилась к трону Дракона. Высокая, стройная, она какое-то мгновение стояла перед ним с поднятой головой, не отводя глаз от его лица. Затем медленно и почтительно опустилась на колени, положила одну руку поверх другой на изразцовый пол и, низко склонившись, коснулась их лбом.

Император, возвышаясь над нею, смотрел и ждал, а потом заговорил:

— Сегодня я издаю указ, по которому мать императорского наследника, стоящая передо мной на коленях, возвышается до звания супруги, равной во всех отношениях нынешней супруге. Чтобы избежать путаницы, нынешняя супруга будет отныне зваться Цыань или императрица Восточного дворца, а счастливая мать получит имя Цыси или императрица Западного дворца. Такова моя воля. Она должна быть объявлена везде, чтобы все люди моего царства ее знали.

Кровь прилила к сердцу Ехоналы мощно и радостно. Кто мог теперь причинить зло этой женщине? Она была возвышена самим императором. Три раза, а потом еще три и еще три она прикоснулась лбом к сложенным рукам. Затем поднялась с колен и стояла до тех пор, пока главный евнух не протянул ей свою правую руку. Ехонала оперлась на нее и вернулась за ширму с пятипалыми драконами. Сев на прежнее место, она не сказала ни слова и не взглянула на Сакоту. Та тоже молчала.

Пока Ехонала стояла перед троном Дракона, огромная толпа, собравшаяся в Тронном зале, не проронила ни звука и не шевельнулась. Звучал лишь один голос, голос Сына неба. Отныне Ехонала получала новое императорское имя. Ее нарекли Цыси — священная мать.

В ту же самую ночь Цыси призвал Сын неба. Три месяца он не тревожил ее — два последних перед рождением ребенка и один после. Теперь время пришло. Она была рада вызову, причем не только из-за сына, но и из-за самой себя, Цыси было известно, что за прошедшие месяцы император менял наложниц одну за другой, и каждая старалась вытеснить ее, самую любимую. Сегодня ночью ей станет известно, удалось ли кому-нибудь это сделать. Цыси с нетерпением готовилась последовать за главным евнухом, ожидавшим ее у дверей.

Но как же трудно было уходить! Кроватка сына стояла рядом с ее постелью. Перед рождением для него были приготовлены отдельные комнаты. Но она не отпускала его от себя ни на минуту и в эту ночь не собиралась этого делать. Цыси была уже готова, ее одели в мягкий розовый атлас, украсили драгоценностями и надушили, но она никак не могла заставить себя уйти от малыша, который недавно насытился молоком и теперь спал на шелковом матраце. Подле него сидели две женщины — кормилица и служанка.

— Не отходите от него, — строго наказала им Цыси, — имейте в виду, если он будет капризничать, когда я вернусь, или я замечу красноту на его тельце, я прикажу вас побить, а случись что похуже, платой за это будут ваши головы.

Обе женщины широко раскрытыми глазами смотрели на свою неистовую госпожу. Кормилицу охватил благоговейный ужас, а служанка была поражена, так как прежде госпожа всегда была вежлива.

— С тех пор как императрица Западного дворца родила сына, — мягко сказала старая женщина, — она стала тигрицей. Не сомневайтесь, почтенная, мы будем заботиться о нем лучше, чем вы нам велите.

Но у Цыси имелись и другие указания:

У дверей останется Ли Ляньинь, а фрейлинам не дозволяется сегодня спать.

— Все будет так, как вы хотите, — обещала служанка.

И все-таки Цыси никак не могла уйти. Она склонилась над ребенком и ласково смотрела на его порозовевшее личико. Пухлые губки были мягкими, красивой формы, глазки большими и выпуклыми, маленькие ушки с длинными мочками сидели низко и плотно прижимались к головке. Это были признаки высокого ума. Но вот от кого ее ребенок унаследовал красоту? Красоты одной только матери явно было недостаточно, чтобы получилось такое совершенство. Его отец…

Цыси прервала свои размышления. Взяв ручонки малыша, сначала правую, а потом левую, и ласково разжав свернутые пальчики, она с материнской нежностью уткнулась в мягкие ладошки. О, каким сокровищем она обладала!

— Почтенная! — донесся до нее неуверенный голос Ань Дэхая.

Главный евнух поторапливал, но беспокоился он не столько за себя, сколько за нее. Цыси теперь знала, что этот человек был ее союзником в тайной дворцовой войне, и поэтому следовало прислушиваться к его словам.

Она задержалась еще на минутку. Выбрав на туалетном столике два украшения — золотое кольцо и тонкий браслет, отделанный жемчужинами, — она отдала кольцо служанке, а браслет кормилице. Таким образом Цыси подкупила женщин. Затем императрица поспешила к выходу, где вместе с Ань Дэ-хаем ее ждал Ли Ляньинь. Не говоря ни слова, она протянула своему евнуху золотую монету. Тот все понял и, когда она удалилась, остался возле дверей охранять ее сына.

На груди под платьем Цыси спрятала золото для главного евнуха, но не хотела вручать подарок до тех пор, пока не увидит, как ее встретит император. Если ночь пройдет хорошо, то и Ань Дэхай получит свою награду. Главный евнух понимал это и уверенно вел женщину по знакомым узким проходам в императорское сердце Запретного города.

— Подойди ко мне, — велел император.

Войдя, Цыси остановилась на пороге огромной спальни, чтобы он имел возможность увидеть свою недавнюю фаворитку во всей ее красоте. Повинуясь приказу, она медленно двинулась вперед, покачиваясь с неподдельным изяществом. Конечно, ей не было свойственно смирение и покорность, но сейчас она притворялась робкой и играла в застенчивость, которая, впрочем, была показной только наполовину. Цыси умела перевоплощаться. Ей это удавалось с легкостью, и, казалось, было для нее собственной потребностью. Поэтому вряд ли можно было считать ее обманщицей. Ведь и себя она обманывала в той же степени, что и человека, перед которым играла. О, это была великая актриса!

Й вот теперь, приближаясь к императорской кровати, широкой и длинной, скрытой за желтыми занавесками и затянутой золотой сетью, Цыси почувствовала внезапную жалость. Мужчина, который ожидал ее, несомненно, был обречен. Совсем еще молодой, он растратил свои силы слишком рано.

Она поспешила сделать последний шаг.

— Ах, мой господин неба, — вскричала она, — вы больны, а никто мне не сказал.

И действительно, при свете длинных свечей, стоящих в золотом подсвечнике, император выглядел крайне изнуренным. Желтая кожа туго натянулась на хрупких косточках, и Цыси казалось, что среди желтых атласных подушек она видит живой скелет. Руки императора безжизненно лежали на одеяле ладонями кверху. Цыси присела на кровать, протянула к нему свои теплые, сильные руки и почувствовала, как холодна и суха его кожа.

— У вас что-то болит? — с тревогой спросила она.

— Нет, боли нет, — произнес он. — Просто слабость.

— Но вот эта рука, — настойчиво продолжала она и подняла его левую кисть, — отличается от другой, она более холодная и жесткая.

— Я не владею ей, как раньше, — нехотя признался он.

Она отвернула атласный рукав: обнажилась худая, немощная, желтая, как слоновая кость, рука.

— Ах, — простонала она, — почему же мне не сказали?

— О чем тут говорить? — пробормотал он. — Ну, разве что с этой стороны все время мурашки ползут по коже.

Он спрятал руку.

— Иди сюда, — сказал он, — иди ко мне в постель. Ни одна из тех, кто был в ней, не доставила мне удовольствия. Только ты. Только ты…

Она увидела, как в его впалых глазах зажигается прежний горячий блеск, и с готовностью подчинилась. Однако, когда стрелки часов подошли к полуночи, Цыси охватила грусть, какой раньше она не испытывала. Каким же глубоким было горе этого бедного человека, императора могущественного царства! Холод смерти уже прокрался в нутро Сына неба, — он больше не был мужчиной. Беспомощный, как евнух, он пытался любить ее и не мог.

— Помоги мне, — снова и снова просил он. — Помоги… Помоги, или я умру от этого страшного огня.

Но даже она не могла помочь. Осознав это, она поднялась с кровати, села к нему поближе и взяла его на руки, как ребенка. И, как ребенок, он рыдал у нее на груди, убиваясь, что главная радость его жизни стала ему недоступна. Молодой годами — ведь ему не исполнилось еще и тридцати — он был стар телом и изнурен страстями. Слишком рано он отдался своим желаниям, слишком часто евнухи потакали им, слишком покорно придворные лекари возбуждали его кровь травами и лекарствами. Он был истощен, и впереди его ждала только смерть.

Женщина, прижимавшая этого беспомощного мужчину к своей груди, была потрясена. Она утешала его ласковыми словами и сама выглядела такой спокойной, такой сильной, что, наконец, убаюкала его.

— Вы устали, — говорила она, — вы обеспокоены, я знаю, у вас много врагов, знаю, нам угрожают европейцы со всеми их кораблями и армиями. Пока я жила своей женской жизнью, тревоги измучили ваш ум и подточили силы. Пока я вынашивала ребенка, вы поникли под бременем государственных забот. Разрешите мне помочь вам, мой господин. Переложите половину вашего бремени на меня. Позвольте мне присутствовать в Тронном зале. Я буду сидеть за ширмой и слушать ваших министров. Я смогу понять скрытый смысл их жалоб, а когда мы останемся одни, выскажу вам свое суждение. Конечно же, решения будут принадлежать моему господину, как велит мне долг.

От любви и неудовлетворенного желания она увела его к государственным делам, угрозам врагов и укреплению Трона, который теперь было кому наследовать. Она увидела, как измучили этого человека его высокие обязанности. Тяжело вздыхая, он поднялся с ее груди и снова откинулся на подушки. Держа руку любимой женщины в своей, Сын неба попытался поведать Цыси о своих заботах.

— Нет конца моим бедам, — жаловался он. — Во времена моих предков враги всегда приходили с севера, а Великая стена останавливала и всадников, и пехоту. Но теперь стена бесполезна. Белые люди полчищами идут с моря. Англичане, французы, голландцы, немцы, бельгийцы — не знаю даже, сколько стран лежит за пограничными горами Куньлунь! Европейцы воюют с нами, чтобы продавать опиум. А теперь появились еще американцы. Откуда они пришли? Где эта Америка? Если я уступлю европейцам, то и американцы будут требовать таких же выгод. Они намерены продлить свой договор с нами. Но я не хочу продлевать договоры с белыми людьми.

— Ну и не надо, — порывисто сказала Цыси. — Почему вы должны делать то, чего вам не хочется. Прикажите, чтобы ваши министры отказали.

— Оружие белых людей очень страшное, — простонал он.

— Тяните время, — посоветовала она. — Не отвечайте на их просьбы, игнорируйте их послания, отказывайтесь принимать их послов. Вы получите отсрочку: они не будут нападать, пока есть надежда, что мы возобновим договор. Поэтому не говорите ни да, ни нет.

Император был поражен такой мудростью.

— Ты для меня дороже любого министра, любого мужчины, — восторженно произнес он, — даже моего брата. Он докучает мне, чтобы я принимал белых людей и заключал с ними новые договоры. Он пытается напугать меня рассказами об их больших кораблях и длинных пушках.

Цыси засмеялась.

— Не позволяйте вас запугивать, мой господин, даже принцу Гуну. Море очень далеко от Пекина, и вряд ли есть такая длинная пушка, чтобы стреляла выше стен нашего города.

Она верила в то, что говорила, и он хотел верить в то же самое. Его сердце тянулось к ней все больше. Наконец он уснул, а она сидела рядом до самого рассвета. В этот час главный евнух пришел разбудить императора. Министры ждали обычной аудиенции. Увидев Ань Дэхая, Цыси поднялась, чтобы поговорить с ним, пока правитель еще спал.

— С этого дня, — объявила она, — я буду сидеть за ширмой в Тронном зале. Сын неба дал согласие.

Ань Дэхай поклонился до полу.

— Почтенная, — воскликнул он, — теперь я счастлив.

Отныне Цыси вставала до рассвета. При свете свечей служанки омывали ее и одевали в парадные одежды. Потом она садилась в плотно занавешенный паланкин, а Ли Ляньинь шел впереди с фонарем, освещая путь в Тронный зал. Там она скрывалась за огромной резной ширмой, а евнух становился рядом и охранял ее, держа кинжал наготове.

С этого дня наследник больше не спал в материнской спальне, — его перевели в собственный дворец. Слугой мальчика был определен главный евнух, наставником — брат императора принц Гун.

В том году холода пришли рано. Много недель не было дождя, и уже в середине осени с северо-запада задули сухие резкие ветры. Они несли бледный песок из далекой пустыни. Город оделся в тусклое песчаное золото. На крышах домов скупо поблескивало солнце, и только фарфоровые, ярко-синие и желтые, черепицы крыш Запретного города, с которых песок скатывался полностью, горели ярко и вызывающе в матовом воздухе.

В полдень, когда солнце еще немного нагревало землю и воздух, из домов выползали старики, закутанные в ватные одежды, и усаживались с подветренной стороны. Дети тоже выбегали на воздух и резвились, пока на их чумазых личиках не появлялись капельки пота. Но когда солнце уходило и возвращалась ночь, холод одинаково морозил кровь и старых и молодых. Ближе к рассвету тепло совсем покидало землю. Бездомные нищие, чтобы не замерзнуть, вынуждены были согреваться бегом в ожидании восхода солнца, а ледяная мгла улиц то и дело оглашалась воем бродячих собак. В такой вот холодный и безмолвный час, в день, отмеченный Советом императорских астрологов, Цыси предстояло, как обычно, отправиться в Тронный зал. Ее верная служанка спала рядом. Когда трижды прозвенел медный гонг караульного, старая женщина встала со своего тюфяка, подбросила углей в жаровню и поставила чайник с водой. Тот вскоре закипел, и она заварила чай, а потом подошла к огромной кровати Цыси, отодвинула занавеску и тронула свою госпожу за плечо.

Легкого прикосновения хватило, чтобы большие глаза Цыси широко раскрылись. Цыси спала крепко, но чутко.

— Я проснулась, — сказала императрица.

Служанка налила чай в чашку и обеими руками протянула ее госпоже. Цыси пила медленно. Она вернула чашку. В умывальной комнате уже поднимался пар из фарфоровой ванны. Цыси встала, и каждое ее движение было, как всегда, точно и изящно. Через несколько минут она сидела в ванне. Нежно касаясь тела, старая женщина вымыла ее, обсушила и стала обряжать к императорской аудиенции.

Поверх надушенных шелковых нижних одежд она нарядила императрицу в длинный халат из розово-красного атласа на соболиной подкладке. Поверх этого халата полагался другой-бледно-желтый газовый, расшитый маленькими голубыми медальонами с изображением птицы феникс. На ноги Цыси женщина натянула мягкие чулки из белого шелка на подкладке и высокие маньчжурские туфли с двойными каблуками посередине подошвы. Уложив госпоже волосы, служанка водрузила на них головной убор — переплетение фигурок и цветов из самоцветов и атласа, покрытого бисером маленьких жемчужин.

Одевание происходило в полном молчании. Служанка быстро утомилась, а Цыси одолевали мрачные мысли. Времена наступили тревожные. Цыси вспоминала вчерашний разговор с принцем Гуном.

Народу все равно, кто его правитель, лишь бы в стране был мир и порядок. И люди могли смеяться и ходить на представления. Когда же мира нет, а порядок нарушен, народ винит в этом своих правителей. Нам не повезло, что мы правим в такое время. И как жаль, что Сын неба очень слаб. Теперь ни белые люди, ни китайские мятежники не боятся Трона.

Если бы не появились эти иностранцы, — заметила Цыси, — мы могли бы справиться с китайскими мятежниками.

Принц согласился. Он был грустен и задумчив.

— И все-таки что же делать? — сокрушался он. — Белые люди уже здесь. Династия, конечно, виновата: сто лет назад наши предки не поняли, что европейцы отличаются от других людей. Предки сначала были очарованы их изобретательством, разными умными игрушками, часами. Не помышляя о плохом, они позволили иностранцам посещать нас, думая, что потом гости вежливо покинут наши берега. Теперь мы знаем, что надо было столкнуть их всех в море, начиная с самого первого человека. За первым потянулись другие, потом все новые и новые, и ни один не уехал обратно.

— Действительно, — согласилась Цыси. — Странно, что почтенный предок Цяньлун, такой великий и такой мудрый, правивший столько десятилетий, не понял характер людей с Запада.

Принц Гун кивнул и печально продолжил:

— Цяньлун был обманут своей силой и добрым сердцем. Он и представить не мог, что кто-то из прибывших окажется врагом. Предок даже сравнивал себя с американцем Джорджем Вашингтоном, который тогда правил, и любил повторять, что он в Китае и Вашингтон в Америке — братья, хотя они никогда не встречались друг с другом.

Так Цыси беседовала с принцем Гуном. Он старался чаще заниматься с ней. Слушая своего наставника и глядя на его тонкое красивое лицо, необычно грустное и изможденное для такого молодого человека, она думала, насколько лучше принц мог бы исполнять роль императора вместо ее слабого господина.

— Вы готовы, почтенная, — обратилась к ней служанка. — Жаль, что вы не хотите съесть чего-нибудь горячего. Хотя бы чашку супа.

— Я поем, когда вернусь, — ответила Цыси, — сейчас мне не следует есть, ведь голова должна быть ясной.

Прямой, размеренной походкой она пошла к двери.

Фрейлинам полагалось везде сопровождать госпожу. Но Цыси, умевшая быть строгой и резкой, миловала, однако, своих послушных дам и не требовала, чтобы они рано вставали. Ей вполне хватало служанки и евнуха Ли Ляньиня, который ждал ее за дверью. Тем не менее одна фрейлина чаще других поднималась с постели на рассвете. Это была дама Мэй, младшая дочь Верховного советника Су Шуня. И в это утро, когда служанка открыла дверь перед Цыси, та увидела фрейлину, немного бледную в рассветный час, однако свежую, как белый цветок гардении. Даме Мэй исполнилось восемнадцать лет. Маленькая нежная красавица была преданной и послушной, и Цыси ее очень любила, хотя помнила, что Су Шунь — ее тайный враг. Великодушная и справедливая императрица не винила дочь за дела бессердечного отца.

Цыси улыбнулась девушке.

Не рано ли ты поднялась?

— Почтенная, было так холодно, что я все равно не спала, — призналась дама Мэй.

— Скоро найду тебе мужа, чтобы он грел твою постель, — шутливо сказала Цыси.

Это были беспечные и добрые слова, но едва они слетели с губ, как Цыси сразу поняла, что их нашептала тайная мысль, в которой ей не хотелось признаваться. У придворных дам было так мало занятий, они так любили посплетничать! Когда праздновался первый месяц наследника, глазастые фрейлины заметили, что дама Мэй засматривается на красавца Жун Лу — начальника императорской гвардии и родственника счастливой матери. Слух об этом не прошел мимо Цыси, но кто мог угадать, что было известно императрице Западного дворца, ведь она никому не доверялась.

— Почтенная, пожалуйста, не надо мне никакого мужа, — прошептала дама Мэй, вдруг зардевшись.

Цыси ущипнула ее за щечку.

— Не надо мужа?

— Разрешите мне всегда быть при вас, почтенная, — попросила девушка.

— Почему бы и нет, — ответила Цыси. — Но это не значит, что у тебя не должно быть мужа.

Дама Мэй побледнела, покраснела, потом снова побледнела: какая незадача, что разговор зашел о замужестве! Императрице Западного дворца достаточно только приказать устроить ее свадьбу с любым мужчиной, и придется подчиниться. А ведь сердце ее было…

Перед ними возник Ли Ляньинь. Фонар% мерцавший в руке евнуха, освещал его грубое лицо.

— Время идет, почтенная, — сказал Ли Ляньинь высоким голосом.

Цыси спохватилась:

— Ах, да! А мне еще надо проведать сына.

Обыкновенно перед аудиенцией она желала видеть наследника. И теперь императрица взошла в свой паланкин, опустила занавески, и шестеро носильщиков подняли бесценную ношу на плечи. Они двинулись вперед быстрым шагом, а следом в маленьком паланкине понесли даму Мэй.

У входа во дворец наследника носильщики привычно опустили паланкин. Цыси сошла и, оставив фрейлину ждать, поспешила к сыну. У дверей детской на страже стояли евнухи, и когда императрица проходила мимо, они поклонились.

На столе в золотых подсвечниках горели толстые красные свечи из коровьего жира. В их мерцании она увидела своего ребенка. Он спал вместе с кормилицей на одеялах, уложенных на помосте из подогреваемых кирпичей. Удобно устроившись на руке кормилицы, малыш прижимался щекой к ее обнаженной груди. Ночью он, видимо, просыпался и кричал, и женщина дала ему грудь.

Цыси посмотрела на обоих со странной болезненной тоской. Это она должна была ночью слышать его плач, это она должна давать ему грудь, а потом засыпать в тишине и покое. Ах, когда она выбирала свою судьбу, то о такой цене не подумала!

Но Цыси заглушила голос своего сердца. Время выбора миновало с рождением сына, судьба ее была решена. Она была матерью не простого ребенка, а наследника империи, и всю себя она должна посвятить тому дню, когда он станет императором четырехсот миллионов подданных. Бремя маньчжурской династии легло на ее плечи. Сяньфэн слаб, но ее сын должен стать сильным. Она сделает его сильным, ему посвятит свою жизнь, ум, волю. Она пожертвует всем. Конечно, жаль, что любимые ею занятия в дворцовой библиотеке теперь выпадали все реже. Реже стали и уроки живописи. Возможно, когда-нибудь у императрицы найдется время заняться теми картинами, которые дама Миао не разрешала ей рисовать прежде, но пока времени не хватало.

Цыси вернулась в паланкин и закрылась занавесками от предрассветного ветра. Думы о спящем ребенке согревали ее сердце. Когда-то она возжелала стать императрицей. Теперь она родила наследника, и надо было удержать империю для сына.

У Тронного зала императрицу ждал принц Гун.

— Почтенная, вы опаздываете, — воскликнул он.

— Я задержалась у сына, — призналась Цыси.

— Надеюсь, почтенная, вы не разбудили наследника. Мальчик должен расти здоровым и сильным, его ожидает трудное правление.

— Не разбудила, — отвечала Цыси с достоинством. На этом разговор окончился.

Принц Гун поклонился и повел ее по внутреннему переходу к трону Дракона, за которым стояла высокая ширма, украшенная резьбой. В отсветах огромных фонарей, висевших высоко под разрисованными балками, трон поблескивал позолоченными драконами. Императрица села на свое обычное место за ширмой. Справа встала дама Мэй, а слева — евнух Ли Ляньинь.

Сквозь отверстия в ширме Цыси видела Зал аудиенций и далее террасу Дракона. Там уже собрались принцы и министры. Они приехали еще до полуночи на своих колясках, не имевших пружин, но зато обитых мехами, и намеревались передать прошения и записки самому императору. Разделившись согласно своему положению, вельможи стояли группами, каждая под знаменем из светлого шелка и темного бархата. Освещали террасу фонари, ярко горевшие по четырем углам нижнего двора. Фонари были сделаны в форме бронзовых слонов, державших факелы высоко поднятыми хоботами. Внутрь фигуры заливали масло, и питаемый им огонь устремлялся к небу, отбрасывая на террасу Дракона какой-то неистовый и беспокойный свет.

По Залу аудиенций расхаживала целая сотня евнухов, которые следили за фонарями, поправляли свои дорогие одежды, сиявшие драгоценностями, перешептывались и ждали. Никто не осмеливался возвысить голос. Странная тишина повисла над присутствующими, и чем ближе был час, определенный по звездам Советом астрологов, тем глубже становилось это безмолвие, походившее на забытье. Все застыло в ожидании. Незадолго до восхода солнца один из глашатаев протрубил в медную трубу. Это был знак: император выступил из своего дворца, императорская процессия была в пути. Она медленно продвигалась по широким нижним залам, проходя парадными входами в верхние залы, чтобы точно в час восхода прибыть к трону Дракона.

Глашатаи закричали:

— Смотрите на Властелина десяти тысячи лет! При этом возгласе императорская процессия показалась у входа в нижний двор. Утренний ветер развевал золотые знамена глашатаев. Следом появились красные с золотом туники императорской гвардии, во главе которой шел Жун Лу. За стражниками следовали одетые в желтое носильщики, державшие тяжелый золотой паланкин императора. Замыкали процессию знаменосцы.

Присутствующие упали на колени и прокричали священное приветствие: «Десять тысяч лет!.. Десять тысяч лет!..» — после чего уткнули лица в сложенные руки и не меняли этого положения, пока носильщики взбирались по мраморным ступеням на террасу Дракона. Из императорского паланкина вышел Сын неба. В сиянии золотых одежд, расшитых неизменными драконами, он прошествовал мимо красных и золотых колонн, поднялся по ступенькам на помост и сел на трон Дракона. Тонкие руки правителя легли на колени, а глаза неподвижно смотрели вперед. Опять наступила тишина. Толпа все еще не двигалась и не поднимала голов. Наконец, принц Гун встал на свое место справа от трона и громко зачитал имена принцев и министров в порядке их звания и того часа, когда они должны будут предстать перед Сыном неба. Аудиенция началась.

За своей ширмой Цыси напрягала слух, чтобы не пропустить ни слова. Из-за низкой спинки трона виднелись голова и плечи императора. Этот человек, такой величественный и такой надменный перед своими подданными, открывался ей в своем настоящем виде. Тощая желтая шея, видневшаяся из-под императорской шапочки с кисточками, казалось, принадлежала какому-то болезненному юноше, но никак не властному мужчине, а худые и узкие плечи еле выдерживали тяжесть одеяний.

Цыси наблюдала все это со смешанным чувством жалости и отвращения. Мысленно она дорисовывала к этим плечам хилое болезненное тело. Как же могли ее быстрые глаза не скользнуть дальше? Там, в зале, стоял Жун Лу во всей своей юной и мужественной красоте. Увы, они были так же далеки друг от друга, как север и юг. Ах, еще не пришел час, когда она сумеет его возвысить! Он не мог даже протянуть ей руку. Первой будет протянута ее рука, но когда представится такая возможность? Сначала надо утвердиться во власти настолько, чтобы никто не осмелился обвинить или запятнать ее имя. И вдруг, движимая чувством, которое гнала от себя, она взглянула в сторону дамы Мэй. Девушка стояла, прижавшись лицом к ширме, и завороженно глядела на…

— Отойди! — Цыси схватила даму Мэй за запястье, притянула к себе и, прежде чем отпустить, резко и больно выкрутила ей руку.

Девушка в ужасе повернула голову и встретилась с огромными темными глазами своей госпожи, свирепыми и гневными.

Цыси больше ничего не сказала, но не отводила взгляда до тех пор, пока девушка не опустила голову. По щекам фрейлины покатились слезы. Только тогда Цыси отвернулась. Но в душе ее шла жестокая борьба. Она не может позволить, чтобы сердце отвлекало ее разум. Она получила урок. Надо уметь властвовать над своими чувствами. Надо забыть о любви!

В это время перед троном стоял наместник одной из южных провинций. Не поднимаясь с колен, этот человек громко зачитывал свиток, который держал перед собой. Наместник обладал высоким тонким голосом, не сильным, но пронзительным. Он был знаменитым ученым и написал свой доклад рифмами в старинном классическом стиле. Только образованные люди могли понять его, и внимательно слушавшей Цыси это удавалось.

А суть была в следующем: на юге снова досаждали европейские торговцы. Предводительствовали англичане, которые разгневались по пустячному поводу. Он, наместник, даже стыдится упомянуть об этом перед троном Дракона. Однако из-за подобных пустяков разгорались войны. Как только белые люди не получали желаемого, они угрожали войной. Уговоры на них не действуют — это ведь варвары. А спор разгорелся всего-навсего из-за флага.

Император что-то прошептал, и слова его повторил принц Гун.

Сын неба спрашивает о значении слова «флаг», — сказал он громко и отчетливо.

Флаг, высочайший, — отвечал наместник, не поднимая глаз, — это всего лишь знамя.

Император снова что-то прошептал, и опять принц Гун повторил его слова громко и отчетливо.

— Почему англичане гневаются из-за того, что в конце концов является всего лишь куском ткани?

— Высочайший, — объяснил наместник, все еще не поднимая глаз. — Англичане — суеверный народ. Они необразованны и приписывают волшебные свойства продолговатому куску ткани, раскрашенному в красный, белый и голубой цвета. Для них это символ, посвященный какому-то богу, которому они поклоняются. Они не терпят неуважения к этому куску материи. Если они где-то устанавливают его, то это означает их собственность. В последний раз они прикрепили флаг к шесту на корме небольшого торгового судна, которое перевозило китайских пиратов. Так вот, уже много поколений эти китайские пираты являются проклятием наших южных провинций. Днем они спят, а по ночам нападают на суда, стоящие на якоре, или на прибрежные деревни. И вот капитан суденышка заплатил англичанам некоторую сумму за право воспользоваться их флагом. Он думал, что я, наместник, недостойный слуга высочайшего, не осмелюсь тогда преследовать пиратов. Но я, наместник, не побоялся. Я захватил судно и заковал капитана в цепи. Затем я приказал снять флаг. Когда англичанин Джон Бауринг, британский торговый уполномоченный в Кантоне, услышал об этом, он заявил, что я оскорбил священный символ, и потребовал, чтобы я извинился от имени Трона.

Присутствующих охватил ужас. Сам император был раздражен. Он выпрямился на троне:

— Извиниться? За что?

— Высочайший, — промолвил наместник, — таковы и были мои слова.

— Встань, — приказал император.

— Встань, Сын неба приказывает тебе, — повторил принц Гун. Это было против правил, но наместник подчинился. Высокий стареющий человек, он происходил из северных китайцев, но как и все ученые, верно служил маньчжурскому трону. Трон ценил китайских ученых, и когда они с честью выдерживали императорские экзамены, использовал их на государственной службе. Поэтому интересы этих людей были связаны с правящей династией, и традиция эта длилась уже много веков.

— Ты извинился? — спросил император, задавая вопросы сам, а не через брата, что выражало глубокую озабоченность Сына неба.

Наместник ответил:

— Высочайший, как я мог извиниться, когда я, как бы ни был низок, назначен троном Дракона? Извиняться к англичанам я послал капитана с его командой. Но это не удовлетворило невежествещюго и надменного Бауринга. Он снова прислал мне китайцев, объявив, что ему нужны мои, а не их извинения. В крайней досаде я приказал обезглавить китайцев, виновных в этих беспокойствах.

— А это удовлетворило англичанина Бауринга? — спросил император.

— Нет, высочайший, — ответил наместник. — Его ничто не удовлетворит. Он ищет предлог, чтобы начать новую войну и захватить еще больше наших земель и наших сокровищ. Хотя это и противоречит закону, запрещающему провозить опиум из Индии через наши границы, Бауринг всячески поощряет контрабанду. Он говорит, что раз этим занимаются китайские торговцы, то англичанам, индийцам и даже американцам можно разрешить поставлять сюда это отвратительное семя, что, безусловно, деморализует и ослабит наш народ. Более того, теперь контрабандой ввозится и оружие, и его продают китайским мятежникам на юге. А когда белые люди из Португалии стали похищать китайцев, торговать ими как рабочей силой, Бауринг заявил, что поддержит португальцев. К тому же он продолжает утверждать, что англичане не удовлетворены той землей, на которой мы им позволили строить дома. Высочайший, теперь эти англичане настаивают, чтобы ворота Кантона были всегда открыты для них и для их семей. Они желают ходить по нашим улицам наравне с нашими людьми. Белые мужчины будут рассматривать наших женщин, а белые женщины, у которых нет скромности, будут прохаживаться так же свободно, как и мужчины. И то, что мы пожалуем одному белому племени, запросят и все другие, как они уже делали это раньше. Разве это не составляет угрозу нашим традициям, разве это не развратит наш народ?

Император согласился.

— Мы и в самом деле не можем позволить иностранцам свободно ходить по нашим улицам.

— Высочайший, я запретил это. Но боюсь, что англичане» превратят мои запреты в предлог для новой войны. Будучи маленьким человеком, я не смею брать на себя такую ответственность.

Слушая за ширмой эти речи, Цыси страстно желала во весь голос сказать, как она возмущена наглостью чужеземцев. Но она была женщиной, и ей надлежало молчать.

Император снова заговорил:

— Вы сами представили наше мнение англичанину Баурингу?

Сейчас он был настолько раздражен, что его голос поднялся до слабого крика. Это встревожило стоявшего перед ним человека, который никогда раньше не видел императора таким. Не поднимая лица к трону, наместник повернул голову к принцу Гуну.

— Высочайший, — ответил он, — я не могу принять Баурин-га. Дело в том, что он считает себя равным мне по положению. Но как он может так считать, если я назначен троном Дракона? Это будет оскорблением самому трону, я ответил, что приму его только так, как принимаю других послов из государств-данников, и так же, как они, он должен приблизиться ко мне на коленях.

— Ты поступил правильно, — согласился император, пытаясь успокоиться.

Поощренный наместник продолжил доклад:

— К тому же, высочайший, этот Бауринг настаивает, чтобы я запретил кантонцам печатать настенные листовки, которые обличают белых людей. Эти листовки, высочайший, китайцы наклеивают на городские ворота. Бауринг в ярости, потому что они называют его племя варварским и требуют, чтобы все захватчики покинули наши берега.

— Они правы! — воскликнул император.

— Совершенно правы, высочайший, — согласился наместник. — И как я могу запретить людям? Это старинная привилегия и традиция — говорить то, что они думают, и публично оповещать правителей о своих пожеланиях. Должен ли я теперь объявить, что народ не может высказывать свое мнение?

Разве это не вызовет новый мятеж? В прошлом году я запугал их, приказав провинциальной армии убивать всех мятежников. Как я уже докладывал трону Дракона, тогда было убито восемьдесят тысяч. Но если хоть один остается в живых, то рядом, подобно сорнякам, появляются десять тысяч новых. И разве мы не отдадим так власть в руки китайских бунтарей, которые постоянно думают, что ими должны править китайцы, а не маньчжуры?

Наместник попал в самое уязвимое место. Сын неба поднес правую руку ко рту, чтобы скрыть дрожание губ. Император боялся подданных-китайцев больше, чем наседавших на него белых людей. Голос у него сорвался.

— Конечно, — едва слышно пробормотал он, — сдерживать народ не следует.

Принц Гун моментально подхватил эти слова и повторил их.

— Конечно же, народ не следует сдерживать. — Его голос зазвучал громко и отчетливо.

Среди принцев и министров поднялся сдержанный гул одобрения.

— Мой приказ будет известен завтра, — сказал император наместнику, когда снова наступила тишина.

Тот девятикратно склонился головой до пола и уступил место перед троном новому министру. Все понимали, почему Сын неба не дал ответ сразу.

Когда Цыси призвали в ту ночь к императору, она знала, что должна сказать. Весь день она размышляла в одиночестве и даже не посылала за сыном. Императрица боролась с собственным гневом. Если бы она поддалась гневу, то заставила бы Сына неба послать на иностранцев войска и прогнать белых людей — всех до единого, до самого последнего младенца, чтобы они никогда больше не возвращались на берега Китая. Но ее время еще не пришло. Она хорошо понимала, что, если хочешь властвовать над другими, надо прежде всего научиться властвовать над самим собой. Разве не читала она в «Литературном сборнике» такие слова: «Правитель, выбирающий верное поведение, успешно правит, не издавая указов. А когда его личное поведение ошибочно, то пусть даже он издает хорошие указы, их все равно не будут исполнять».

Если это изречение могло применяться к правителю-мужчине, то насколько же правильно оно для женщины! Как строго ей придется следовать этим словам! Ах, если бы она родилась мужчиной! Она сама бы повела императорские армии на захватчиков. Какие же грехи она совершила в своей прошлой жизни, что родилась женщиной в нынешние трудные времена, когда нужны сильные мужчины? Она с грустью размышляла над этим вечным вопросом, заглядывая в самые глубины своего существа. Да, она родилась женщиной, которую боги наградили мужским умом. Мужской ум лишь поможет ей делать то, что должно быть сделано.

Когда в ту ночь Цыси пришла в императорскую спальню, Сын неба был напуган. Увидев его страх, она поняла, что он едва дождался ее прихода. Император взял правую руку Цыси и, поглаживая ее ладонь, задал тот вопрос, который ему не терпелось задать своей любимой:

— Как же нам следует поступить с этим англичанином Баурингом? Не заслуживает ли он смерти?

— Да, — мягко ответила Цыси, — заслуживает, как любой, кто оскорбляет Сына неба. Но знаете, мой господин, если вы хотите убить гадюку, то голову ей следует отсечь одним ударом, иначе эта тварь снова на вас нападет. Поэтому ваше оружие должно быть остро, а удар точен. Мы не знаем, какое оружие выбрать сейчас, но видим, что змея сильна и коварна. Поэтому, прошу вас, тяните время, не подчиняйтесь, но и не отказывайте. Ждите, когда мы сможем нанести решительный удар.

Она говорила, и с его болезненного лица исчезало беспокойство. Каждое слово он воспринимал, как голос Неба. Когда Цыси закончила, император с жаром воскликнул:

— Ты сама богиня милосердия Гуаньинь! Небо послало мне тебя в это страшное время, чтобы ты могла направлять и поддерживать меня.

Император не раз говорил ей слова любви, называл ее своим сердцем и своей печенью, но то, что он произнес сейчас, понравилось Цыси больше всего.

— Гуаньинь, — ответила она, — моя самая любимая богиня.

И ее голос, мягкий и сильный от природы, звучал нежно и покорно.

С неожиданной энергией император сел на постели.

— Прикажи главному евнуху позвать моего брата, — велел он. Подобно всем слабым людям, приняв решение, Сяньфэн становился нетерпелив и слишком спешил действовать.

Но Цыси подчинилась, и несколько мгновений спустя вошел принц Гун. Взглянув на его строгое красивое лицо, она снова почувствовала, что этому человеку можно доверять. У них была общая судьба.

— Сядь… сядь… — нетерпеливо сказал император брату.

— Позвольте мне постоять, — вежливо ответил принц Гун.

Император говорил высоким голосом, запинаясь и подыскивая слова:

— Мы… я… решил, что по белым иностранцам нельзя наносить просто удар. Они заслуживают немедленной смерти. Когда наступаешь на змею… То есть, я хочу сказать, змею надо убить сразу, понимаешь, отрубить ей голову, вопрос в том…

— Понимаю, высочайший, — сказал принц Гун, — лучше не наносить удар, если мы не уверены, что не сумеем уничтожить врага раз и навсегда.

— Об этом я и говорю, — пробормотал император. — Когда-нибудь мы их уничтожим, а пока следует тянуть время, понимаешь, не поддаваться, но и не отказывать.

— Игнорировать белых людей? — спросил принц Гун.

— Вот именно, — устало произнес Сын неба и облегченно откинулся на желтые атласные подушки.

Принц Гун размышлял. Если бы император сам принял решение, можно было бы объяснить его вечным страхом Сяньфэна перед неприятностями и постоянной летаргией, делавшей его бездеятельным. Но принц понимал, что правителя надоумила Цыси. В словах брата он слышал голос рассудительного ума, который скрывался в ее красивой головке. Однако она была очень молода… И к тому же женщина… Можно ли искать мудрость в ее словах?

— Высочайший, — терпеливо начал принц Гун. Но Сын неба отказался слушать.

— Я все сказал! — закричал он разгневанно. Принц Гун склонил голову:

— Пусть будет так, высочайший. Я сам передам ваши приказания наместнику.

Хрупкий мир не был нарушен. Одним зимним утром последнего месяца старого лунного года и первого месяца нового солнечного года, когда сыну было девять месяцев от роду, императрица проснулась и глубоко вздохнула. Цыси чувствовала сильное одиночество, казалось, что ей грозит невидимая страшная опасность. Давно она уже не встречала утро так, как когда-то дома в Оловянном переулке. Там она открывала глаза и видела ласковое утреннее солнце, светившее сквозь решетчатые окна. Кровать, которую она делила с сестрой, представлялась убежищем, куда уже не вернуться, а мать — приютом, который больше ей не принадлежал. Кого в этом бесконечном хитросплетении узких проходов, дворов и дворцовых залов заботило, жива Цыси или умерла? Даже император больше думал о своих многочисленных наложницах.

— Ах, мама, — горестно вздохнула Цыси в атласную подушку.

Ответа не было. Цыси подняла голову и увидела в окне серый свет позднего рассвета. Ночью выпал снег, покрыв толстым слоем стены и изразцовые плитки в садах. Круглый бассейн совсем скрылся под сугробами, ветки сосен склонились под тяжестью снега.

«Как грустно, — подумала Цыси. — У меня как будто все внутри похолодело от грусти».

Однако она не была больна. Цыси чувствовала под одеялом теплоту своего тела, а голова была ясной. Она лишь упала духом.

«Как бы только увидеть маму, — думала Цыси. — Только б взглянуть на ту, что меня родила…»

Она вспоминала любимое лицо — доброе и умное, радостное и проницательное. Ей страстно захотелось вернуться к матери и рассказать, как одиноко и страшно живется во дворцах. А в дядином доме в Оловянном переулке не было ни страхов, ни дурных предзнаменований, будущее не казалось таким зловещим. Рассвет поднимал ее ради простых забот: еды, домашних дел, жизнь шла без блеска и без жажды величия.

— Ах, мама, — снова вздохнула Цыси, и ей захотелось только самой растить своего ребенка. Ах, если бы только можно было вернуться в родной дом!

Тоска захватила ее так сильно, что весь день Цыси ходила грустная. Но грустным был и сам день: тусклый свет еле пробивался сквозь пелену падающего снега, и даже в полдень пришлось в комнатах зажигать фонари. Императрица решила никуда не выходить и заниматься в библиотеке, которую устроила в маленьком прилегающем дворце. Он долго стоял незанятый, пока Цыси не приказала евнухам собрать там свои любимые книги и свитки. Но сегодня книги ей ничего не говорили, и, забыв о времени, она неторопливо развертывала один свиток за другим. Наконец, нашла тот, что искала, — пятиметровый, нарисованный известным художником во времена монгольской династии Юань. Свитку было более пятисот лет, а сюжет восходил к великому Ван Вэю, ее любимому пейзажисту. И в этот зимний день, когда за окнами мела метель, императрица заворожено разглядывала зеленые картины вечной весны. Свиток развертывался, и один пейзаж перетекал в другой, так что она могла рассмотреть все подробно: и дерево, и ручей, и далекие горы. Мысленно перешагнув высокие стены, Цыси отправилась путешествовать по прекрасной стране. Она шла вдоль чистых ручьев и глубоких озер, следовала течению рек, переходила их по деревянным мостам и взбиралась по каменистым тропинкам на горные склоны. Оттуда она наблюдала, как бурлит в ущелье поток и водопадом ниспадает на равнину, разбиваясь в пену и брызги. Вновь спускалась и шла мимо деревенек, приютившихся в сосновых лесах, проходила через теплые долины, поросшие бамбуком, останавливалась отдохнуть в беседке поэта, наконец, она добиралась до морского берега, где река терялась в бухте. Среди камышей, встречая приливы и отливы, качалась рыбацкая лодка, а взгляду открывались морской простор, туманные, бесконечно далекие горы. В этом свитке, говорила дама Миао, живет человеческая душа, летящая через сладостные земные пейзажи к далекому неведомому будущему.

— Почему, — спросил ее в ту ночь император, когда этот грустный день был прожит, — почему твои мысли всегда так далеко? Меня не обманешь: твое тело здесь, но оно безжизненно, думами ты не со мной.

Он взял ее руку. Это была мягкая, красивая рука с тонкими длинными пальцами и сильной ладонью.

— Посмотри, — продолжил он, — я держу твою руку, а ты держишь мою. Но я не чувствую, что это твоя рука, а не какой-то другой женщины.

Цыси призналась в своем настроении:

— Сегодня мне очень грустно, я даже за сыном не посылала.

Император гладил ее руку.

— Разве теперь, — удивился он, — когда у тебя есть все, ты можешь быть грустной?

Ей страстно хотелось поведать ему о своих тревогах, но она не решилась. Он не должен знать, что в ней живет страх, ведь император на нее опирался, в ней черпал силу. О, каким тяжелым было это бремя — всегда быть сильной! И в ком могла черпать силу она сама? Рядом не было никого. Она и в самом деле осталась одна.

На ее глаза набежали слезы и заблестели в мерцанье свечей, горевших рядом с кроватью. Император увидел этот блеск и испугался.

— Что это, — взволнованно спросил он, — я никогда не видел, чтобы ты плакала!

Цыси отняла свою руку и с обычным изяществом вытерла слезы краем атласного рукава.

— Весь день я тосковала по маме, — ответила она. — Даже не знаю почему. Может, я плохая дочь? Я не видела маму с тех пор, как живу в этих стенах по вашему приказу. Я не знаю, как она, что с ней. Может быть, она умирает, и поэтому я плачу.

Император страстно желал чем-нибудь порадовать свою возлюбленную.

— Ты должна навестить маму, — решительно сказал он, — почему ты мне раньше не говорила? Иди, мое сердце и печень, иди завтра же. Даю тебе разрешение. Но к сумеркам ты должна вернуться! Я не могу отпускать тебя на ночь.

Вот как случилось, что Цыси получила разрешение на целый день поехать к матери. Императору за этот подарок она заплатила благодарной пылкостью. Визит следовало объявить заранее, чтобы в дядином доме успели приготовиться. Через день все было готово. Двух евнухов послали сообщить, что императрица прибудет в полдень. Какое же возбуждение царило в Оловянном переулке! Цыси тоже была взволнована предстоящим визитом и в назначенный день поднялась необычно рано и легко. Целый час она выбирала, что ей надеть.

— Я не хочу выглядеть парадно, — говорила она служанке, — они могут подумать, что я загордилась.

— Почтенная, вы должны выглядеть царственно, — возражала та, — иначе они решат, что вы не удостаиваете их чести.

— Хорошо, остановимся на золотой середине, — согласилась Цыси.

Она пересмотрела все свои наряды, примеривая то один, то другой, пока, наконец, не выбрала атласный халат цвета пурпурной орхидеи, подбитый серым мехом. Красота этой изящной одежды заключалась не в смелости фасона, а в совершенстве каймы и вышивки рукавов. Надев халат, Цыси осталась довольна и добавила украшение — свой любимый нефрит.

Фрейлины уговорили ее немного поесть, и она с трудом проглотила несколько кусочков. Паланкин уже ждал во дворе.

Цыси вошла в него, носильщики плотно закрыли желтые атласные занавески, и путешествие началось.

На протяжении мили маршрут лежал в пределах Запретного города, и она угадывала, какими дворами ее несли и какими залами. Они все время направлялись к югу, потому что император даровал ей привилегию проходить главными воротами, которые именовались Полуденными и которыми обычно пользовался он сам. Когда паланкин поравнялся с воротами, она услышала, как начальник императорской гвардии прокричал своим стражникам: «Смирно!» Как же знаком был ей этот голос! Подавшись вперед, она на сантиметр отодвинула занавеску и в образовавшуюся щель увидела Жун Лу. Он стоял к ней боком, выпрямившись, расправив плечи. Перед собой он напряженно держал меч. Пока паланкин проносили мимо, он даже не покосился в ее сторону, но по темному румянцу на его щеках Цыси поняла — он слышал, он знал, что это была она. И тогда императрица опустила занавеску.

К полудню Цыси добралась до поворота в Оловянный переулок. Даже за занавесками паланкина она ощутила, что дом ее детства рядом. Цыси почувствовала знакомые запахи соленых пирожков, жаренных в соевом масле, благоухание камфорного дерева, вонь детской мочи и удушающий запах пыли. День был сухой и холодный, и носильщики ступали по замерзшей земле, как по камню. На этой бледной высохшей земле по обеим сторонам переулка тени от домов приблизились к стенам, став маленькими и черными. Цыси всматривалась в щель между занавесками, пытаясь определить, который час. В детстве она целыми днями бегала по этой улице и могла определить время с точностью до получаса: утром тени тяжело склонялись к западу, а после обеда — к востоку. Теперь под полуденным солнцем ее паланкин приближался к знакомым воротам, сквозь занавески она видела, что ворота открыты, а семья собралась вокруг в ожидании. Справа стояли дядя и мама, а рядом — старшие кузены вместе с женами. Слева она заметила высокую стройную девушку, конечно же, это ее сестра, а с нею братья, которых Цыси помнила совсем маленькими, и за ними Лу Ма. Поодаль выстроились соседи и друзья по Оловянному переулку.

Когда она увидела родных, застывших в почтительном приветствии, на глаза набежали слезы. Нет, для них она оставалась все той же! Как же им показать, что в ее груди бьется прежнее сердце? Увы, она не могла открыть занавески и назвать дорогих ей людей по именам. Пусть ее сердце оставалось прежним, она теперь Цыси — императрица Западного дворца, мать императорского наследника, и соответственно этому ей подобало вести себя в любом месте. Она не стала останавливать евнухов, и те вошли в ворота. Во главе шествовал Ань Дэхай, получивший от императора приказ сопровождать его сокровище и никуда от этого сокровища не отлучаться. Следом двинулись шестеро носильщиков. Они пронесли паланкин в открытые ворота, пересекли передний двор и опустили свою драгоценную ношу на землю. Главный евнух открыл атласные занавески. Цыси шагнула в солнечный свет и оказалась перед раскрытыми дверями своего дома. Она увидела знакомую спальню, главную комнату, где по торжественному случаю столы и стулья были вычищены и отполированы, а изразцовый пол выметен до последней соринки. Эта работа — подметать, чистить, смахивать пыль, протирать мебель — часто выпадала именно ей, и казалось, будто и теперь она сама все прибрала. На длинном столе у стены стояла ваза с красными бумажными цветами, в оловянных подсвечниках — новые свечи, а на квадратном столике для чайных церемоний были приготовлены чайник, чашки и маленькие закрытые блюдца с засахаренными фруктами.

Ань Дэхай, поддерживая Цыси за руку, провел ее к самому высокому стулу, стоявшему справа от квадратного столика. Усевшись, Цыси поставила ноги на маленькую скамеечку, руки сложила на коленях, а главный евнух расправил полы ее халата. Затем Ань Дэхай вернулся к воротам и объявил, что члены семьи могут приблизиться к императрице Западного дворца. Они подходили к ней по очереди: сначала дядя, потом мать, старшие кузены со своими женами, а после них братья, сестра и младшие кузены, и каждый перед ней склонялся. Сзади стояли евнухи, а по правую руку — Ань Дэхай.

Сначала Цыси действительно вела себя так, как подобало императрице. Она с величавым видом приняла почтительные поклоны родни и только дядю с матерью велела главному евнуху поднять и пригласить сесть. Когда церемония закончилась, воцарилось неловкое молчание. Никто не знал, как вести себя дальше. Все ждали, когда заговорит императрица, а она сидела и молча всматривалась в дорогие лица. Ей страстно хотелось спуститься со своего почетного места и разговаривать так, как раньше, ей страстно хотелось бегать по дому и быть такой же свободной, какой была в прежние времена. Но рядом стоял главный евнух и неотрывно наблюдал за ней.

Некоторое время Цыси размышляла, как ей быть. Родственники расположились по старшинству: старшие сидели, младшие стояли, и все ждали, когда императрица заговорит. Но разве могла она говорить так, как желало ее сердце? В нетерпении Цыси постучала щитками ногтей по крышке стола и кивком показала главному евнуху, что хочет что-то сказать. Подойдя, он склонил перед ней голову и подставил ухо.

— Уйдите куда-нибудь с вашими евнухами! Как могу я вкушать удовольствие от разговора, когда вы слышите каждое мое слово и следите за каждым моим движением?

Услышав такой приказ, Ань Дэхай обеспокоился.

— Почтенная, — прошептал он, — Сын неба велел мне ни на миг от вас не отходить.

Цыси рассердилась. Она топнула ногой, возмущенно застучала золотыми щитками по столу и затрясла головой так, что жемчужины на ее головном уборе задрожали. Ли Ляньинь, стоявший рядом и державший наготове веер и туалетный ящичек Цыси, увидел, что императрица рассердилась не на шутку. Будучи ее личным евнухом, он прекрасно знал, что предвещает ее гнев, и поэтому схватил Ань Дэхая за рукав. — Старший брат, сделай, как она хочет, — зашептал он. — Почему бы вам не отдохнуть? А я останусь поблизости и буду наблюдать за ней.

Кому подчинился бы Ань Дэхай — императору или Цыси — неизвестно, но поскольку главный евнух быстро уставал и ему уже надоело стоять на ногах, он охотно воспользовался этим предлогом и удалился в другую комнату. Увидев, что он ушел, Цыси посчитала себя свободной от надзора: Ли Ляньинь был для нее не более чем мебелью. Цыси наконец спустилась со своего стула, подошла к дяде и поклонилась ему. Потом обняла мать, положила голову на ее плечо и заплакала.

— Ох, — прошептала она, — как же мне одиноко во дворце!

От такой жалобы все пришли в ужас, даже мать не знала, что сказать. Она лишь крепко прижала к себе дочь. И в этот долгий миг молчания Цыси поняла, что и родные, любимые люди ничем не могут ей помочь. Она гордо выпрямилась и, хотя глаза ее были еще влажными, громко позвала сестру.

— Подойди, сними с моей головы эту тяжесть.

Сестра подошла и сняла с Цыси головной убор, а Ли Ляньинь бережно положил его на стол. Наконец, родственники увидели, что, несмотря на императорские одежды и драгоценности, Цыси оставалась той же веселой девушкой, какой они ее помнили. Так началась их беседа. Женщины подошли ближе. Они гладили руки Цыси, рассматривали кольца и браслеты и восхищались ее красотой.

— А откуда ты берешь сливки? — Их снимают с молока ослиц.

— Твоя кожа белая и мягкая, — говорили они. — Чем ты ее натираешь?

— Это мазь из Индии, — отвечала она, — ее делают из свежих сливок и тертых апельсиновых корок. Она даже лучше, чем наш бараний жир.

Им хотелось спросить о ее жизни в Запретном городе или о том, как с ней обращается император, или о наследнике, но они боялись обронить какое-нибудь слово, которое могло принести несчастье. Например, слово «желтый», будучи императорским, может показаться безобидным, однако оно входит в название «Желтые источники», означающее смерть, а смерть не должна упоминаться рядом с Сыном неба или наследником. Но Цыси не могла скрыть материнской радости и, заметив, что никто не решается заговорить о ее ребенке, начала сама:

— Мне очень хотелось принести и показать вам сына, но когда я спросила у своего высочайшего господина, он сказал, что этого делать нельзя. Иначе ребенку может навредить ветер, тень или какой-нибудь злой дух. Но уверяю вас, мама, мой малыш вас восхитил бы. И раз я не могу принести его сюда, вы должны прийти его навестить. У него вот такие глаза, — Цыси изобразила большими и указательными пальцами два круга. — Он толстый-претолстый, и его тельце так хорошо пахнет! Ему всегда хочется есть, а зубки у него белее, чем эти жемчужины. И говорю вам, он никогда не плачет. И хотя он еще очень мал, но уже пытается стоять на ножках — эти два столбика уже держат его крепкое тельце…

— Замолчи! — закричала ей мать. — Замолчи, замолчи, безрассудная! Что, если боги услышат тебя? Разве они не захотят уничтожить такого славного ребенка?

Мать оглядела комнату и прокричала:

— Неправда все, о чем ты говоришь! Я слышала, что твой сын слабый, худой и… и…

Цыси рассмеялась и ладонью закрыла матери рот.

— Я не боюсь!

— Не смей так говорить, — упорствовала мать.

Но Цыси только смеялась. Затем она отправилась осматривать комнаты, которые так хорошо знала. Цыси не преминула поддразнить сестру, что ей одной досталась целая кровать, а оставшись наедине с матерью, спросила, не собираются ли сестру выдавать замуж, и предложила найти ей хорошего мужа среди знатных молодых людей.

— И в самом деле, — сказала Цыси, — я подыщу ей молодого красивого юношу и прикажу ему жениться.

Мать с благодарностью согласилась.

— О, это так благочестиво с твоей стороны, ты поступишь, как настоящая дочь.

Прошло несколько часов, все были веселы, потому что весела была Цыси. Подошло время угощенья. Лу Ма поспешала везде, покрикивая на наемных поваров. Когда все поели, было уже поздно, и главный евнух вернулся к своим обязанностям. Он приблизился к Цыси и попросил ее прощаться.

— Пришло время, почтенная, — сказал он, — это приказ высочайшего. Мой долг повиноваться.

Цыси знала, что противиться невозможно^ спокойно подчинилась. Опять она стала императрицей. Ли Ляньинь снова увенчал ее головным убором, она вернулась на свое место в главной комнате и приняла царственный вид. Члены ее семьи превратились в ее подданных. Один за другим они выступали вперед, почтительно кланялись и прощались. Каждому она говорила подходящее напутствие и оставляла подарок, а Лу Ма получила деньги.

Наконец, все слова были сказаны. Еще несколько минут Цыси сидела в тишине, окидывая взглядом все вокруг. В этот день глубочайшего счастья возродились бесхитростные привязанности ее детства. Но почему-то ее не покидало предчувствие, что больше в этот дом она не вернется. Все казалось таким же, как раньше, но в то же время было другим, тепло родного очага ее не обманывало. Домашние по-прежнему ее любили, но чувство любви теперь смешивалось у них с корыстью. Дядя намекал на неуплаченные долги, брату страстно хотелось развлечений, а мать просила не забывать обещание, данное насчет сестры. Другие родственники тоже, хотя и не так прямо, упоминали о своих трудностях и лишениях. Цыси испытывала жалость и сострадание, она обещала помочь каждому и выполнит свои обещания. Но одиночество возвращалось, оно ложилось на сердце в десять раз тяжелее, чем раньше, потому что теперь ее любили по-другому. Ее любили за то, что она могла сделать, и за то, что она могла дать, и сердце ее сжималось от боли. Пусть она и вернулась на несколько часов в родной дом — расставание произошло навсегда. Судьба предначертала ей идти вперед, а близкие останутся позади. Возвращения быть не могло.

Когда Цыси прониклась этим чувством, веселость ее исчезла. Твердым шагом она пересекла комнату, вышла во двор и села в паланкин. Главный евнух опустил за ней занавески.

В сумерках Цыси возвращалась в Запретный город. Когда ее подносили к великим Полуденным воротам, императорская гвардия объявила конец дня. Барабанщик отбивал в огромный барабан тяжелые размеренные удары, и Цыси казалось, что это бьется чье-то могучее сердце. Облаченные в мантии трубачи высоко поднимали длинные медные трубы, потом неторопливо опускали их, и в этот момент раздавался длинный дрожащий звук. Он лился мягко, затем усиливался, подстраиваясь под ритм могучих барабанов, и вновь затухал. Так повторилось несколько раз. Наконец, звук труб исчез вдали, а барабанный бой завершился тремя медленными ударами. В наступившей тишине трижды прозвонил бронзовый колокол, подчиняясь твердой руке Жун Лу.

В Запретный город пришла ночь. Стражники заняли свои посты, и Цыси услышала, как за ее паланкином закрылись главные императорские ворота.

Зима затягивалась, а неуверенную весну задерживали северные ветры. Город страдал от песчаных бурь. И хотя жители закрывали двери и запечатывали окна, все равно ветер загонял мелкий бледный песок в каждую щель и в каждый уголок. С юга приходили плохие вести. Наместник выполнял приказания трона Дракона — он тянул время, не отвечая на многочисленные письма англичанина сэра Джона Бауринга. Когда ему сообщили, что убит французский священник, он и на это не обратил внимания, равно как и на требование возмездия со стороны французского посланника.

В одном из донесений наместник жаловался, что белые люди не только не угомонились, но даже стали наседать еще решительнее, и он, наместник, просил дальнейших указаний от Сына неба. Что, если снова разразится война? Докучали еще и родственники обезглавленных моряков-китайцев. Разъяренные сыновья и племянники присоединялись к китайским мятежникам. Они жаждали отомстить тому, кто замещал далекого императора. Но хуже всего было другое — по слухам, англичанин Элгин, знатный и всемогущественный лорд, грозил повести английские корабли вдоль побережья на север и войти в порт Тяньцзинь, чтобы атаковать форт Таку, который охранял саму столицу.

Император, прочитав это донесение, сразу почувствовал себя больным, лег в постель и перестал принимать пищу. Он призвал к себе принца Гуна и молча вручил ему досадное послание, повелев показать письмо императрице. Его интересует их мнение.

Впервые между Цыси и принцем Гуном возникли разногласия. В библиотеке, где они обычно встречались, разгорелся острый спор в присутствии главного евнуха и Ли Ляньиня.

— Почтенная, — уговаривал принц императрицу, — повторяю, нельзя раздражать белых людей сверх меры. У них есть пушки и военные корабли, и в душе своей они варвары.

— Пусть они возвращаются на свои земли! Мы старались проявлять терпение, но это не принесло плодов, — восклицала в ответ Цыси.

Надменность была ей к лицу, и принц Гун лишь вздыхал при виде такой гордости и красоты. Он признавал, что в этой женщине кипела такая энергия, какой не было ни в нем самом, ни, тем более, в императоре. А обстоятельства требовали много сил.

— У нас нет средств, чтобы заставить их уйти, — напоминал он.

— Мы найдем такие средства, если у нас будет воля, — возразила Цыси. — Пока их немного, мы можем убивать их поодиночке и бросать трупы в море. Разве мертвые возвращаются?

Огорченный ее безрассудством, принц заметил:

— Разве смерть покончит с ними? Когда их народ прослышит об этом, взамен каждого мертвого пришлют по тысяче живых, направят бесчисленные военные корабли с мощным вооружением.

— Я не боюсь, — заявила Цыси.

— Так я боюсь, — отвечал принц Гун. — И очень сильно, я боюсь не только их оружия, но и их самих. Когда на белых людей нападают, они на каждый удар отвечают десятью. Нет, нет, почтенная, выдержка — вот наш надежный путь. Надо торговаться, тянуть время, как вы разумно предлагали прежде. Это и должно быть нашим оружием. Мы по-прежнему будем им сопротивляться отсрочками и невыполненными обещаниями, и мы по-прежнему должны оттягивать недобрый час их нападения. Мы должны изнурять их и обескураживать, всегда разговаривать вежливо, всегда казаться уступчивыми и никогда не уступать. Такова наша глубочайшая мудрость.

Так в конце концов и было решено, а поскольку мятежный дух в императрице не угасал, то принц Гун решил посоветовать императору разрешить Цыси провести жаркие месяцы за пределами города в Летнем дворце. Там, среди озер и садов она будет гулять с наследником и фрейлинами и таким образом забудет про беды, которые обрушились на страну.

— Императрица Западного дворца любит зрелища и представления, — говорил принц Гун императору, — пусть в Летнем дворце построят помост и наймут актеров, чтобы услаждать ее. Тем временем я обсужу с советниками, какой ответ следует послать на юг. Не следует забывать, что весной мы будем праздновать первый день рождения наследника. В ближайшее время надо объявить об этом, чтобы народ успел приготовить подарки. Все будут заняты, и мы спокойно обдумаем грядущие опасности.

Этими мерами принц Гун надеялся успокоить гнев Цыси и направить все ее мысли на удовольствия, а не на гордую месть. В глубине души он чувствовал опасность и поэтому намеревался посоветоваться не только с министрами и принцами, но и со всеми, чьей мудрости мог доверять. Принц Гун предполагал, что в скором времени угроза от европейцев усилится. Эти белые люди из молодых бедных стран открыли для себя несметные богатства древней Азии, кто сможет заставить их забыть об этом? К сожалению, он не знал, как следует их отвлечь, пока во дворце будет продуман план защиты. Принц Гун действительно тревожился, не спал ночами, потерял аппетит. Предмет его размышлений оказался слишком глубок для его умственного взора. Старые цивилизованные нравы, основанные на ценностях согласия и мудрости, находились под угрозой со стороны молодой грубой силы. Кто выйдет победителем из этой схватки и в чем заключалась верховная сила — в насилии или в мире?

Обстановка в стране была настолько мрачной, что Сын неба возобновил старинную традицию, почти позабытую со времен предшествующей династии Мин. На Празднике весны, посвященном памяти всех усопших, император, крайне озабоченный и напуганный, объявил, что совершит обряд в храме Предков. Древний храм был расположен в обширном парке среди высоких сосен. Возраст этих могучих деревьев превышал человеческую память: ветры и песок скрутили их стволы и ветви, а землю у подножия устилал густой и мягкий, как ковер, мох.

В дни торжеств в храме на подушечки из желтого императорского атласа укладывали таблички духов усопших императоров, сделанные из дорогих пород дерева. На табличках были вырезаны их священные имена. Монахи, облаченные в желтые одеяния, следили за парком и заботились о храме, и вокруг стояла тишина, тяжелая, как давно прошедшие века. В этом застывшем мире не пели птицы. Только весной прилетали белые журавли, которые вили гнезда на скрученных соснах, выводили своих птенцов'и осенью улетали.

И вот на Праздник весны в старинную обитель прибыл император с принцами, советниками и министрами. Был предрассветный час, и от земли поднимался туман, необычный для сухого северного климата: брат, глядя на брата, мог обознаться. Таблички с именами покойных маньчжурских правителей доставили в храм за два дня до праздника из специального зала, находившегося рядом с императорской библиотекой. При свете роговых фонарей Ань Дэхай и младшие евнухи в последний раз проверяли парадное убранство одиннадцати небольших тронных стульев, на которые водружались таблички.

Все было готово к прибытию Сына неба. Ночь, согласно ритуалу, император провел в Зале воздержания без еды, питья и без сна. Подобным же образом в течение трех дней народ страны не ел мяса, не брал в рот ни чеснока, ни масла, не пил вина, не слушал музыки, не смотрел представлений, не приглашал гостей. На эти три дня закрывались суды, и никто не начинал тяжбы.

Перед рассветом придворный мясник доложил, что забил жертвенных животных, вылил свежую кровь в чаши и закопал кости и шкуры. Принцы сообщили, что уже написана священная молитва, которую Сын неба должен произнести в честь Предков-хранителей, чьи имена увековечены на табличках.

Выслушав эти сообщения, Сын неба поднялся, чтобы позволить главному евнуху облачить себя в торжественные одежды для жертвоприношения. Одежды были темно-пурпурные, отделанные золотом. Опираясь на кузенов, император вошел в храм, где его встретил младший брат принц Гун. Никого из чужих на церемонию не допускали, даже храмовые евнухи удалились. Лишь члены императорского клана остались в храме. Принцы вышли навстречу Сыну неба и, почтительно поклонившись, повели его вдоль одиннадцати священных табличек. Возле каждой император делал девять низких поклонов, ставил чаши с едой и питьем и произносил молитву, в которой просил о мире и о защите от новых врагов, пришедших с Запада. Молитва была длинной, но император неторопливо читал ее одиннадцать раз подряд, стараясь громко и четко выговаривать слова.

Он поведал духам Великих покойников о том, что сделали европейцы, как они воюют и как захватывают территории. Он рассказал, что белые люди, подобно варварским племенам, приплыли на кораблях, и эти корабли извергали огонь и пугали народ. Он возмущался, что иностранцы настаивают на невыгодной для Китая торговле.

— У нас есть собственные товары, о, Почтенные предки, — говорил император в своей молитве, — нам не нужны игрушки западных людей. Чего нам не хватает под покровительством наших Предков-хранителей? Мы молим Почтенных предков дать нам свою защиту. Пусть уйдут чужестранцы! Пусть болезни уничтожат этих людей! Нашлите на них ядовитых насекомых, чтобы перекусали их до смерти! О, Хранители нашего народа, верните нам нашу землю и дайте нам мир!

Молитва закончилась незадолго до восхода солнца. Проснулись стаи белых голубей, спавших под широкими карнизами храма. Птицы расправляли крылья и кружили в рассветных сумерках над древними соснами. Фонари угасли, и было видно, как плясали пылинки в бледных солнечных лучах, проникавших в двери храма.

Церемония жертвоприношения была завершена, и Сын неба позволил увести себя. Войдя в императорский паланкин, он возвратился во дворец. И по всей стране люди тоже вернулись к привычной жизни, успокоенные и ободренные, потому что сам Сын неба поклонился Предкам-хранителям, известил их о положении дел и вознес молитву от имени всего народа.

Совершив в Праздник весны ритуал жертвоприношения и попросив защиты у Предков, император обрел новые силы. Когда приблизился шестой месяц лунного года, а летняя жара усилилась, он, по подсказке Цыси, решил отправиться в Летний дворец вместе с обеими супругами, а также взять наследника. Неспокойная обстановка в стране не позволяла ему осуществить это желание раньше. «Что будет, — думал он, — если во время моего отсутствия китайские мятежники вздумают перейти в наступление? Или белые люди пойдут на кораблях к северу, выполняя свои угрозы?..» К счастью, нежелательных событий не произошло. Наместнику императора на юге удавалось обещаниями и отсрочками сдерживать и мятежников и европейцев.

Как-то ночью, когда луна была полной, Цыси, обворожительно улыбаясь, обратилась к Сыну неба с такими словами: — Мой господин, я прошу вас сопровождать меня в Летний дворец. Прохлада гор вернет вам здоровье. Император как никогда нуждался в восстановлении сил. Недуг, развивавшийся в течение последних пяти лет, сковал его члены. Случались дни, когда он не мог ходить даже на костылях и вынужден был опираться на двух евнухов. Бывало, он не мог дотянуться рукой до головы. Его охватывал непреодолимый страх, когда немела левая сторона и тяжесть разлива-! лась по всему телу. Поэтому Сын неба охотно уступил просьбам Цыси, единственной, кто способен был вдохнуть в него I жизнь, и распорядился, что через месяц все отправятся в Лет-1 ний дворец, находившийся в девяти милях от города. Цыси, умевшая выглядеть величественно, была еще так J молода, что мысль об отдыхе согревала ее сердце, как теплое вино. Она так и не сумела полюбить эти строгие и благородные дворцы, в которых была обречена прожить всю жизнь, хотя1 нашла для себя уютные уголки — нехоженые террасы, тайные сады на старых позабытых дворах. Там можно было иногда спрятаться и от людей, и от бремени государственных дел. Цыси полюбила живность. У себя во дворце она держала собачку, у которой родились забавные щенята, сверчков в клетках, разноцветных птиц. Однако больше она любила диких животных, которые иногда встречались в садах. Цыси так умела подражать пронзительному скрипу сверчка, что насекомое садилось к ней на указательный палец, а она поглаживала его крылышки, тонкие, как бумага. Долго и терпеливо Цыси училась соловьиному свисту, и в сумерках вокруг ее головы опья-ненно порхала буроватая птичка. На природе Цыси чувствовала себя по-детски счастливой — ее любили искренно и бескорыстно, не требуя ничего взамен. Иногда, посадив на колени сына, она забывала, что он наследник, и они вместе смотрели на выводок утят, едва вылупившихся из яиц, или на щенят, которые, играя, набрасывались друг на друга и кусались. Забывшись, Цыси смеялась так громко, что ее изумленные фрейлины прятали улыбки за веерами.

Цыси не смущали улыбки и упреки. Она оставалась сама собой — такой же свободной, как и те, с кем она играла. Стены Запретного города ограждали территорию в целых четыре квадратных мили, и все же этот барьер ограничивал Цыси, ей не хватало простора. Она стремилась вырваться за пределы стен, туда, где никогда не бывала.

Летний дворец был сооружен несколько веков назад. Тогдашние правители облюбовали для своей увеселительной резиденции окрестности пресного источника, славившегося удивительной водой. Она была настолько чиста и прозрачна, что источник получил название Нефритового. Во время одной из войн Летний дворец был разрушен, но за два века до правления Сяньфэна император Канси восстановил дворец, а император Цяньлун разбил обширный парк, где реки впадали в озера, а мосты из мрамора и железного дерева были украшены росписью и резьбой искусных мастеров.

Цяньлун ревностно любил свое детище. Узнав, что дворцы короля Франции тоже славились парками, спросил у французских посланников и священников-иезуитов, чем же особенным отличались парки французского короля. В старые времена императоры относились к европейцам радушно, не предполагая, что те когда-либо проявят злые намерения.

Когда Цяньлун узнал, что за красоты окружают французского короля, он не захотел отставать. Богатое убранство Летнего дворца он дополнил западной роскошью. В этом ему помогали французские миссионеры, которые в надежде снискать расположение великого Цяньлуна доставили из Франции и Италии картины европейских живописцев с изображениями европейских дворцов. Император тщательно изучил пейзажи и внутреннее убранство и перенял все, что ему приглянулось. После смерти Цяньлуна Летний дворец был надолго закрыт, потому что его наследник Цзяцин предпочитал Северный дворец в Жэхэ. Но в один из летних дней, наслаждаясь обществом своей любимой наложницы, он был сражен молнией и умер. А его сын Даогуан, отец императора Сяньфэна, был настолько скуп, что не позволял двору переезжать в Летний дворец даже в самые жаркие месяцы — его пугала одна только мысль о расходах.

Погожим утром двор императора Сяньфэна отправился в дорогу. Поблескивала роса, теплый влажный воздух белел непривычной дымкой. Двор находился в приподнятом настроении. Цыси встала рано и приказала служанкам приготовить простые одежды, подходящие для загородной поездки. Ее облачили в халат из тонкого шелка бледно-зеленого цвета, который плели из ананасовых волокон, привезенных с южных островов. Императрицу не стали отягощать драгоценностями, за исключением жемчугов. Цыси спешила и вскоре была готова. Но лишь несколько часов спустя император сумел очнуться ото сна, был одет и сел за утреннюю трапезу. Ближе к полудню императорская процессия двинулась в путь. Возглавляли ее знаменосцы, за ними шли принцы со своими семьями, а потом и императорские стражники, которых, красуясь на огромном белом жеребце, вел Жун Лу. Вслед за ними, но впереди императорского паланкина, закрытого желтыми занавесками, несли паланкин Цыси, в котором она сидела с сыном и кормилицей. Рядом несли и другой паланкин, принадлежавший императрице Восточного дворца. Уже много месяцев императрицы не видели друг друга. Сегодня, взглянув на бледное лицо кузины, Цыси опять упрекнула себя за невнимание к Сакоте. Она решила, что, как только выпадет свободное время, она навестит Сакоту и восстановит родственные отношения.

Улицы, по которым проходила императорская процессия, были пусты и тихи. Утром вдоль дороги, выбранной для Сына неба, развесили желтые треугольные флаги, которые предупреждали, что в этот час на улицах не имел права находиться никто: ни мужчина, ни женщина, ни ребенок. Двери домов были закрыты, окна завешены, а перекрестки перегораживали занавеси из желтого шелка. Когда Сын неба выехал из Полуденных ворот, застучали барабаны и зазвенели гонги. Это был сигнал всем разойтись по домам. Снова загрохотали барабаны и забили гонги, и те, кто посыпал императорский путь желтым песком, тоже удалились. С третьим предупреждением барабанов и гонгов знатные члены маньчжурских кланов, облаченные в свои лучшие одежды, опустились вдоль дороги на колени: окруженный тысячью стражников мимо них проезжал Сын неба.

В старые времена императоры гарцевали на великолепных арабских скакунах. Узда была украшена золотом, а бархатное седло сияло драгоценностями. Нынешний правитель был неспособен сидеть на лошади и потому ехал в паланкине. Сянь-фэн знал, что выглядит болезненно, и не позволял евнухам поднимать занавески. Спрятавшегося, безмолвного, его несли по дороге, усыпанной желтым песком, и стоявшие на коленях знатные люди не могли даже краем глаза увидеть своего императора или услышать его голос.

За городскими стенами в небольшом селении дорога сворачивала на восток. Местные жители уже предвкушали немалые доходы, поскольку к ним на постой становились императорские стражники. Принцы же и другая знать, желая облегчить императору пребывание в летней резиденции, расселялись неподалеку в собственных имениях и загородных дворцах. По всей округе жители радовались, зная, что с приездом двора они разбогатеют.

На закате императорская процессия приблизилась наконец к Летнему дворцу. Вглядываясь в щель между занавесками, Цыси увидела величественные ворота из белого мрамора, украшенные изысканной резьбой и охраняемые двумя золотыми львами. Ворота были открыты в ожидании. Ее перенесли через высокий порог, и она очутилась в тишине и спокойствии огромного парка. Цыси не могла удержаться: открыв занавески и выглянув наружу, она увидела сказочную картину. На зеленых склонах гор повисли пагоды, вдоль извивающихся мраморных дорожек нежно журчали чистые ручьи, а резные беломраморные мосты вели к сиявшим золотом и разноцветными изразцами павильонам, среди которых не было двух похожих. Целой жизни не хватит, чтобы посмотреть все это. И сколько бы всего она сейчас не видела, еще больше предстояло увидеть: сами дворцы, возведенные так давно и украшаемые в разные эпохи по-своему, знаменитые водяные часы с двенадцатью фигурами животных, к которым подведена вода из Нефритового источника, чтобы через каждые два часа извергаться из каждой фигуры поочередно. А дворцы, как слышала Цыси, полнились сокровищами не только востока, но и запада. Душа ее радовалась — молодость любила удовольствия, Цыси с нетерпением ждала, когда сможет бродить везде, где захочет.

Цыси почувствовала, что ее паланкин опускают. Ли Лянь-инь отодвинул занавески, и она встала, как бы приветствуя эту феерическую страну, чарующую и неведомую. Затем огляделась, и по странной случайности ее опрометчивый неподготовленный взгляд упал на Жун Лу. Он стоял один, потому что его люди уже прошли за паланкином императора в Большой входной зал. Жун Лу поднял голову и увидел глаза, которые так хорошо знал. Он поймал взгляд любимой, и на одно мгновение их сердца слились. Оба поспешно отвели взгляд, и чудесное мгновение улетело. Цыси направилась в отведенный ей дворец, а фрейлины поспешили следом. Неожиданное ощущение счастья наполнило Цыси. Она переходила из комнаты в комнату, и все, что видела, переполняло ее радостью. Ее дворец назывался Дворцом удовольствий. Он был одним из самых старинных и этим восхитил свою новую хозяйку. Сюда, чтобы отвлечься от забот, приезжали императоры со своими придворными и здесь находили покой, наслаждение и веселье. Посмотрев, что можно было успеть, Цыси вернулась к широким дверям, распахнутым на закат, и, встав на пороге, протянула руки навстречу спокойному изысканному пейзажу, освещенному ясным сиянием вечернего солнца.

— Какой здесь сладостный воздух! — сказала она фрейлинам. — Вдохните его и почувствуйте, как легок он у вас в груди! И вспомните, каким тяжелым воздухом мы дышим в городских стенах!

Фрейлины вдохнули, как она приказала, и выразили свое согласие. Воздух и в самом деле был чист, свеж и не слишком холоден.

— Если бы только я могла прожить здесь всю жизнь! — воскликнула Цыси. — Если бы я могла не возвращаться в Запретный город!

Фрейлины бурно возражали. Как же, спрашивали они, можно обойтись без нее в центре государственной жизни?

— По крайней мере, давайте не будем говорить о грустном, — потребовала Цыси. — Все, что вызывает грусть или причиняет боль, надо забыть.

Предложение было встречено хором согласного шепота и вздохов. Цыси, жаждавшая продолжать осмотр дворцов и парков, задержалась в дверях. Увы, день уже кончался. За башнями пагод солнце скользнуло вниз, отблески вечерней зари исчезли с озер и речек, и тени мраморных мостов слились с водяной гладью.

— Я лягу спать пораньше, — сказала Цыси, — и поднимусь с рассветом. Сколько бы рассветов нам не суждено встретить в этом радостном месте, их не хватит, чтобы все посмотреть и сполна насытиться удовольствиями.

Придворные дамы согласились, и еще до того, как взошла луна, Цыси удалилась в свои комнаты. Ей подали легкий ужин из засахаренных фруктов и других лакомств, она выпила своего любимого зеленого чая, затем была омыта и отошла ко сну в свежих шелковых одеждах. Цыси думала, что не сможет заснуть, так нежен был ночной воздух. Когда уставшие за день служанки уже спали, она дважды вставала с постели и выглядывала в открытое окно. За низкими стенами виднелись далекие горы, бледные в лучах луны. Душу Цыси напоил покой такой глубокий, что казалось, она засыпает, но она не спала. Перед ней открывался чудесный пейзаж, освещенный серебряным лунным светом, она чувствовала благоухание ночных лилий, слышала чистое пение птиц, у которых начинался сезон любви. Цыси уже не так остро переживала одиночество, страх перед беспорядками и войнами утих. Ее порывистое сердце смягчилось, а мысли стали добрее. По правую руку за террасой находился Дворец плывущего облака, отведенный Сакоте. Завтра, нет, не завтра, а в какой-нибудь другой день, когда она будет счастлива вполне, она осуществит свои намерения и восстановит отношения с Сакотой. Как странно было думать, что выросшие под одной крышей в Оловянном переулке, они теперь жили врозь в своих дворцах, и у них был один господин — император.

Следуя своим беспокойным мыслям, она подумала о Жун Лу. Вспомнив, как сегодня встретились их взгляды, а потом, наперекор желанию, расстались, Цыси страстно захотела услышать его голос и почувствовать тепло его тела. Почему бы ей не призвать Жун Л у, как родича, за советом? Какой совет был ей нужен? Она лихорадочно искала предлог. Обещание, данное матери и все еще не исполненное! Ведь она обещала выдать сестру замуж за принца — тут, конечно, уместно попросить совета у родича. Своему евнуху, верному Ли Ляньиню, она честно может сказать: «Есть семейное дело — обещание, которое я дала маме. Я хочу спросить совета у родича, начальника императорской гвардии»…

Свет луны становился все ярче, воздух благоухал сильнее. Цыси счастливо вздохнула. Разве в этом волшебном месте не могло случиться волшебство? Она посмеялась этой ребяческой мысли. Радость Цыси была не беспредельна, ее ранила тонкая острая грань старого желания, пробуждающегося вновь. «Хорошо, пусть все так и остается», — подумала Цыси.

Ей не надо надевать на себя узду, уздой будет его честность, к этому замку он сам держал ключ. Она могла довериться Жун Лу, его нельзя было совратить.

Ей захотелось спать. Мягко ступая, Цыси прокралась между тюфяками спавших на полу служанок, раздвинула занавеси своей кровати и легла.

И снова пришел ясный и тихий рассвет, хотя дальняя северная буря принесла большую свежесть. В этот день Цыси позволила себе позабыть обо всем. То, что она видела вокруг, приводило ее в детский восторг, и этому чувству она отдалась без остатка. Пройдет много дней, прежде чем она узнает все здешние достопримечательности. Когда дворцы и озера, дворы и террасы, сады и павильоны будут ею осмотрены, то останутся еще сокровищницы, в которых хранились дары, подносившиеся императорам правящей династии в течение двухсот лет. Шелка, тюки мехов из Сибири, редкости стран Европы и Британских островов, подношения Тибета и Туркестана, дары Кореи и Японии, а также тех маленьких стран, которые, хотя и считались свободными, признавали своим покровителем Сына неба; изысканная мебель и драгоценная утварь из южных провинций, нефриты, серебряные безделушки и ларцы, золотые вазы и драгоценные камни из Индии — все эти дары ждали, когда ее внимательный глаз и ловкие руки оценят их по достоинству.

Вечером по приказу Сына неба императорские актеры давали театральное представление. Впервые в жизни Цыси наслаждалась любимым зрелищем сполна. Да, она читала книги о прошлых веках, она прилежно изучала старинную литературу и живопись. Но в спектаклях исторические личности оживали перед ее глазами. Она наблюдала жизнь других супруг и императриц и видела в них себя. Если пьеса наводила на размышления, она отходила ко сну задумчивой, а если представление было веселым, то веселой ложилась и она. Все, что ни происходило, доставляло ей удовольствие.

Среди сокровищ, привлекавших Цыси более других, была знаменитая библиотека, которую составляли великие книги четырех прошедших тысячелетий. Ученые переписали эти книги каждую по два раза, и когда получилось два одинаковых собрания, то одно разместили в Запретном городе, а другое — в Летнем дворце, чтобы пожар или вражеское нашествие не уничтожили безвозвратно плод великого труда. У Цыси еще не было случая познакомиться с бесценными манускриптами, так как в Запретном городе они хранились в Зале литературной славы и держались под замком. Лишь раз в году, в праздник классиков знаменитейшим из ученых вменялось в обязанность выносить старинные писания и объяснять их смысл

Сыну неба. Эта традиция напоминала о событиях восемнадца-тивековой давности, когда первый император задумал покончить с древним учением и поставить себя над всеми: он сжег^ книги и покарал ученых. С тех пор первейшей заботой мудрецов стало сохранять книги и учить почтению к ним самого императора, а также его подданных. А чтобы кто-нибудь своенравный не мог уничтожить писаний мудрого Конфуция, его «Рассуждения и беседы» были вырезаны в камне, и эти каменные стелы украшали Зал классиков, двери которого запирались на засов. Здесь, в Летнем дворце, даже будучи женщиной, Цыси могла беспрепятственно читать старинные фолианты, она поклялась, что будет заниматься чтением, когда день окажется дождливым или же ей наскучит осмотр достопримечательностей.

Однако, чем бы она ни занималась — наслаждалась ли пиршествами под открытым небом в императорских плавучих домах, гуляла ли по цветущим садам, играла ли с сыном, который поправился и окреп на свежем воздухе, находилась ли в спальне императора, Цыси не забывала о своем намерении поговорить с Жун Лу. Соблазнительный замысел не давал ей покоя, он был подобен бутону, готовому распуститься, как только она пожелает.

Свобода и бесконечные удовольствия придали Цыси безрассудства. И вот, решившись, она сделала Ли Ляньиню знак своей царственной, блиставшей драгоценностями, рукой. Евнух был при императрице неотлучно, всегда готовый исполнить ее прихоти. Ли Ляньинь поспешил подойти и, опустившись на колени, склонил голову в ожидании приказа.

— Мой ум в смятении, — сказала Цыси властным голосом, — я не могу забыть обещание, которое дала маме в отношении замужества младшей сестры. Месяцы идут, а я ничего не делаю. А в доме моего детства ждут и волнуются. Но к кому я могу обратиться за советом? Вчера я вспомнила, что начальник императорской гвардии — мой родич. Он может помочь мне в этом семейном деле. Вызови его.

Она нарочно сказала это перед фрейлинами, ведь у императрицы не могло быть секретов. Пусть все знают, что она делает. Отдав приказание, Цыси спокойно продолжала сидеть на своем роскошном троне, украшенном тонкой резьбой и инкрустированном бирманской слоновой костью. Придворные дамы стояли рядом, все слышали, но не выказали ни малейших признаков недобрых мыслей.

Что касается Ли Ляньиня, то он хорошо знал свою госпожу и сразу повиновался. Ничто так не гневило императрицу, как задержка в исполнении ее приказа. А что думал евнух в своей темной душе, никто не знал и никто не спрашивал. Конечно же, он помнил и другой случай, когда тоже подчинился приказанию и привел Жун Лу в покои Ехоналы. В тот день евнух провел во дворе долгие послеобеденные часы, сидя у закрытой двери и никого не пуская. Только он да служанка знали, что Жун Лу был у наложницы. На закате статный родич вышел с гордым и взволнованным видом. Они не разговаривали, Жун Лу даже не посмотрел на евнуха. А на следующий день Ехона-ла подчинилась вызову императора. И через девять лунных месяцев родился наследник. Кто знает… Кто знает… Ухмыляясь и прищелкивая пальцами, Ли Ляньинь отправился искать начальника императорской гвардии.

Если раньше Цыси принимала родича тайно, то теперь она делала это на глазах у фрейлин. Сидя на троне в большом зале дворца, она ждала Жун Лу, окруженная великолепием, которое так шло ей. Стены были увешаны свитками, позади трона стояла алебастровая ширма, а справа и слева в фарфоровых горшках цвели деревья. Маленькие собачки резвились на полу вместе с белыми котятами, и императрица, забавляясь с ними, казалась обыкновенной женщиной, которой чуждо величие. Она так потешалась над своими любимцами, что, вконец развеселившись, сошла с трона и принялась расхаживать по залу. Она похвалила одну из фрейлин за румянец, другую за головной убор, поиграла с котятами шелковым платком, но когда послышались угодливые шаги евнуха, сопровождаемые такой знакомой ей твердой поступью, Цыси поспешила снова усесться на трон и сложить на коленях руки, украшенные драгоценностями. Императрица выглядела гордо и величественно, хотя фрейлины улыбались, прикрывшись веерами.

Поджав губы, она сидела с безразличным видом, но вот ее глаза блеснули. Одетый в ярко-красную атласную тунику стражника и черные бархатные штаны, Жун Лу переступил порог зала. Он сделал девять шагов вперед и не поднял лица к императрице, пока не опустился на колени. Тогда перед тем как склонить голову, он прямо посмотрел на женщину, которую любил.

— Здравствуй, родич, — сказала Цыси приятным голосом. — Давно не виделись.

— Давно, почтенная, — отвечал он, стоя на коленях.

Она вглядывалась в него с трона, и уголки ее губ растягивались в улыбке.

— Есть дело, в котором мне нужен совет, и я тебя вызвала.

— Приказывайте, почтенная, — произнес Жун Лу.

— Моя младшая сестра выросла, ей пора замуж, — продолжала Цыси. — Помнишь этого ребенка? Помнишь это болезненное и капризное создание? Она все время льнула ко мне.

— Почтенная, я ничего не забыл, — проговорил он, все еще не поднимая головы.

Цыси извлекла из этих слов тайный смысл и спрятала сокровище в своем сердце.

— Ну вот, а теперь моей сестре пора замуж! — воскликнула она. — Девочка превратилась в невесту, стройную, красивую, а брови у нее такие же тонкие, как мои!

Она сделала паузу и указательными пальцами провела по своим изогнутым заостренным, как ивовые листья, бровям.

— Я обещала ей принца, но какого принца, родич? Назови мне принцев!

— Почтенная, — осторожно обратился Жун Лу, — кто же знает принцев лучше вас?

— Ты знаешь, — настаивала она, — потому что ты знаешь все. Все сплетни проходят через дворцовые ворота.

Цыси прервалась, ожидая ответа, но не услышала ни слова. Тут же ее настроение переменилось, и она набросилась на фрейлин.

— Уходите, уходите все, — приказала она. — Видите, при вас мой родич не хочет говорить! Он знает, что разнесете сплетни повсюду. Уходите, уходите, развесили тут уши…

Фрейлины упорхнули прочь как испуганные бабочки. Цыси засмеялась и спустилась с трона. Жун Лу все еще не поднимался с колен.

— Встань! Нас не увидят, здесь никого нет, кроме моего евнуха, а это все равно, что стул или стол!

Жун Л у нехотя подчинился.

— Я боюсь евнухов, — пробормотал он и постарался встать от своей возлюбленной подальше.

— Только не моего, — решительно возразила Цыси. — Если он предаст меня хоть словом, я отщипну ему голову, как мухе. Сядь на тот мраморный стул, — приказала она, — думаю, так будет безопасно. И не надо меня бояться. Я помню, что должна быть щедрой. Ведь у меня есть сокровище — сын, наследник!

— Молчи! — тихо проговорил он.

Цыси невинно подняла черные ресницы.

— Так кого же мне выбрать для сестры? — опять спросила она.

Застыв на краешке стула, начальник императорской стражи размышлял.

— За кого из семи братьев моего господина отдам я свою сестру? — задумчиво произнесла Цыси.

— Не подобает ей быть наложницей, — твердо заявил Жун Лу.

Цыси широко раскрыла глаза.

— Почему же, скажи. Разве я не была наложницей, пока не родился мой сын?

— От императора, — напомнил он, — теперь ты императрица. Сестра императрицы не может быть наложницей даже у принца.

— Тогда я должна выбирать седьмого принца. Только у него еще нет жены. Но он такой некрасивый. Вспомни его брюзгливый рот, маленькие тупые глазки, чопорное высокомерное лицо. Надеюсь, сестра не ценит в мужчине красоту так, как я! Цыси искоса посмотрела на родича из-под длинных ресниц. Он отвел взгляд.

— Лицо у принца Чуня не злое, — возразил Жун Лу. — А это очень важно, когда такой вельможа имеет доброе сердце.

— О, — произнесла она как можно насмешливее. — Ты считаешь это важным? В принце? Разве мало того, что он принц?

Он решил не замечать иронии.

— Думаю, этого недостаточно.

Цыси пожала плечами.

— Что ж, если ты присоветуешь принца Чуня, я выберу его и пошлю письмо маме.

Жун Лу сидел холодный и бесстрастный, не желая даже взглядом согреть ее сердце. Она рассердилась и резко махнула рукой, давая понять, что аудиенция закончена. Но расстаться с ним не было сил.

— А ты, — спросила она беззаботно, — полагаю, ты уже женат?

Жун Лу поднялся и теперь стоял напротив — высокий и спокойный.

— Ты знаешь, что нет.

— А… так ты должен об этом подумать, — от безобидной веселости лицо ее помолодело, и он увидел прежнюю Ехоналу. — Жаль, что ты не женат, — задумчиво проговорила она.

— Это невозможно, — он поклонился и вышел, ничего не сказав на прощание и ни разу не оглянувшись.

Императрица осталась одна, удивленная, что он ушел быстро, не попросив разрешения удалиться.

Вдруг покачнулась занавеска на одной из дверей. Слежка?

Она бесшумно подошла и отдернула занавеску, за которой обнаружила съежившуюся фигурку: это была дама Мэй, ее красавица, фаворитка, младшая дочь Су Шуня.

— Ты?! Что ты здесь делаешь? — воскликнула Цыси.

Девушка опустила голову и прикусила в смущении палец.

— Говори, говори, — настаивала Цыси. — Ты шпионишь за мной?

— Почтенная, нет, не за вами, — прозвучал едва слышный шепот.

— Тогда за кем же? Девушка молчала.

Молчишь? Цыси ненавидящим взглядом окинула понурую фигурку, а затем без дальнейших расспросов схватила фрейлину за уши и яростно затрясла.

— За ним, за ним, — неистово бормотала императрица. — А он… ты считаешь его красивым? Ты, наверное, влюблена в него…

Унизанные кольцами руки сжимали маленькое испуганное личико. Фрейлина не могла вымолвить ни слова.

Цыси снова и снова изо всех сил трясла несчастную.

— И ты осмеливаешься любить его!

Фрейлина громко зарыдала. Цыси пришла в себя и отпустила жертву. У бедной девушки были поранены уши, капала кровь.

— Ты полагаешь, и он тебя любит? — презрительно спросила Цыси.

— Я знаю, что нет, почтенная, — всхлипывала Мэй. — Он любит только вас, мы все знаем — только вас…

Тут императрица растерялась. Это было уж слишком, девчонка как будто обвиняет ее. Но как приятно было слышать эти слова! Цыси не знала, наказать ли фрейлину или улыбнуться. Она сделала и то и другое. Сначала улыбнулась, потом, увидев, что фрейлины, привлеченные шумом, заглядывают в двери, принялась хлестать девушку по щекам — шумно, но не больно.

— Вот тебе… — кричала Цыси. — Теперь уходи, пока я со стыда не убила тебя! И не попадайся мне на глаза семь дней!

Успокоившись, императрица, как всегда изящная и утонченная, проследовала к трону и уселась, расправив одежды. На губах играла слабая улыбка. Она слышала, как, легко постукивая каблучками маленьких туфелек, фрейлина торопливо бежала по дворцовым коридорам.

С этого дня образ Жун Лу не покидал Цыси. Дни, а особенно ночи проходили в поисках способа встречаться с ним, не хитря, не от случая к случаю, а свободно и часто. Что бы она ни делала, он присутствовал в ее мыслях, а бессонными ночами она металась по кровати, вспоминая его лицо, сильные руки. Смотрела ли она театральное представление, он был героем на сцене, слушала ли музыку, звучал его голос.

Неспешной чередой проходили летние дни. Императрица привыкала к Дворцу удовольствий, развлекая себя мыслями о любви. Она была создана для любви, но мужчины рядом не было. Император получал крохи от нее и считал себя любимым, но она сгорала от неутоленных желаний, а грезы только изматывали ее мозг и тело.

Ей страстно хотелось живого сильного тела, такого же, как. ее собственное. Цыси решила, что должна возвысить Жун Лу настолько, чтобы он мог быть рядом с ней. Никому не удастся бросить тень на их родственные отношения, а она использует близость по своему желанию. Как же возвысить родича, не привлекая всеобщего любопытства? За высокими стенами сплетни как пожар охватывают дворцы. Она думала о своих врагах: Верховный советник Су Шунь ненавидел женщину, так прочно усевшуюся на тронеь Прежнего фаворита поддерживали друзья — принцы Чен и Йи. У нее был союзник в лице главного евнуха Ань Дэхая, его верность следовало сохранить. Тут императрица нахмурилась: она вспомнила, что, по слухам, Ань Дэхай не настоящий евнух и тайком преследует придворных дам.

Она снова вернулась к мыслям о Мэй, которая — и об этом не следовало забывать — была дочерью Су Шуня. Что ж, нельзя позволить, чтобы и эта фрейлина возненавидела ее. Нет, девушка должна стать преданной подругой. Цыси сохранит власть над нею, и отец не сможет использовать дочь как шпиона. Очень хорошо, что она узнала о ее любви к Жун Лу. Зря она гневалась и ревновала! Надо исправить ошибку. Она пошлет за Мэй, утешит ее и пообещает поговорить с начальником императорской гвардии о свадьбе. Вот и появится предлог вызвать Жун Лу. Она поняла, что это и было то самое средство, которое она искала.

Приняв решение, Цыси повела себя осмотрительно и спешить не стала. Когда же семь дней запрета прошли, императрица послала Ли Ляньиня отыскать Мэй и привести ее. Через час фрейлина была доставлена и сразу же упала на колени перед своей повелительницей. Цыси восседала на троне в Павильоне фаворитки, расположенном в маленьком второстепенном дворце, который она также заняла.

Позволив трепетной фрейлине молча постоять на коленях несколько минут, императрица сошла с трона и подняла ее.

— Ты похудела за эти семь дней, — доброжелательно сказала Цыси.

— Почтенная, — произнесла Мэй и с подобострастием посмотрела на свою повелительницу. — Когда вы сердитесь, я не могу ни есть, ни спать.

— Я больше не сержусь, — ответила Цыси. — Сядь, дорогое дитя. Дай посмотреть, как ты выглядишь. Дитя мое, — продолжала она, — мне безразлично, кого ты любишь. Почему бы тебе не выйти замуж за начальника императорской гвардии? Красивый мужчина и молодой…

Фрейлина не могла поверить своим ушам. Ее лицо нежно зарделось, на темные глаза набежали слезы. Она прильнула к добрым рукам высочайшей.

Цыси указала фрейлине на стул, а сама села рядом, взяв узкую руку девушки в свои ладони.

— Почтенная, я обожаю вас… я поклоняюсь…

— Ну, будет, будет, я не богиня…

— Почтенная, — голос Мэй задрожал, — для меня вы Богиня милосердия…

Цыси улыбнулась и отпустила руку девушки.

— Ладно, ладно… Не надо лести, дитя мое. У меня есть план.

— План?

— У нас должен быть план, не так ли?

— Как скажете, почтенная.

— Хорошо, слушай… — Цыси изложила свой замысел.

— В день рождения наследника, как ты знаешь, будет большой праздник. Тогда, дитя мое, я сама приглашу Жун Лу, чтобы все увидели мое намерение возвысить родича. Затем последует новый шаг, а затем другой, и кто же посмеет тогда остановить моего родича? Ради тебя я возвышу его, чтобы положением он сравнялся с тобой.

— Но, почтенная…

Императрица подняла руку.

— Никаких сомнений, дорогое дитя! Он выполнит мой приказ.

— Я и не сомневаюсь, почтенная, но…

Цыси посмотрела в красивое лицо девушки. Румянец все еще заливал щеки.

— Ты думаешь, что ждать слишком долго?

Мэй, смутившись, прикрыла лицо рукавом.

Императрица засмеялась.

— Перед тем как ехать на новое место, следует построить дорогу!

Она пощипала девушку за щеки, которые от этого еще больше раскраснелись, а затем отпустила ее.

— В течение двухсот лет, — говорил принц Гун, — мы ограничивали иностранных торговцев южным городом Кантоном. Более того, им разрешалось вести дела только через китайских купцов-посредников, имевших лицензии.

Лето кончилось, наполовину прошла осень. Слушая урок, Цыси задумчиво смотрела в широко раскрытые двери императорской библиотеки. На улице сияло послеполуденное солнце, в фарфоровых горшках красным, золотым и бронзовым цвели поздние хризантемы. Цыси слушала, но слова принца Гуна, долетая до ее ушей, умирали, становились безжизненными, подобно опавшим листьям, плавающим на поверхности пруда.

Резкий голос принца прервал ее мысли.

— Вы слушаете, императрица?

— Слушаю, — ответила она.

Он как будто сомневался, но продолжал:

— Тогда разрешите напомнить, что обе Опиумные войны наша страна проиграла! Из поражения мы извлекли горький урок — нельзя считать западные страны нашими данниками. Алчные безжалостные европейцы нам не ровня, но прибегнув к грубой силе пагубных военных машин, изобретенных ими, белые люди могут установить господство над нами.

От этих слов Цыси вздрогнула и очнулась, наконец, от сладостных воспоминаний о прошедшем лете. Как ненавистны ей эти высокие стены и запертые ворота Запретного города!

— Установить господство над нами?.. — переспросила она.

— Да, если только мы позволим себе забыть об опасности, — твердо сказал принц Гун. — Увы, мы уступаем каждому, а сколько новых портов мы вынуждены были открыть для ненавистной иностранной торговли. А чего добивается одна западная держава, того добиваются вслед за ней и другие. Сила — вот их талисман.

Красивое лицо принца омрачилось; облаченный в серый атлас, этот статный человек сидел понурившись на резном стуле, а над ним на своем любимом троне — Феникс — возвышалась мать наследника. Прислонившись к массивной деревянной колонне, покрытой красным лаком, евнух императрицы Ли Ляньинь наблюдал за их беседой.

— В чем же наша слабость? — обратилась Цыси к принцу.

Гнев и возмущение развеяли грезы императрицы, она выпрямилась, крепко сжав подлокотники трона. Образ Жун Лу, который так ясно предстал перед ней мгновением раньше, потускнел и угас.

Принц Гун посмотрел на императрицу. Взгляд его, полный тоски, вновь отметил яркую красоту, соединенную с силой живого ума. Как направить таланты этой великолепной особы на благо и во спасение династии? Слишком она была молода и, увы, родилась женщиной. Однако равных ей принц не знал.

— Уровень китайской цивилизации слишком высок для нынешних времен, — сказал он. — Китайские мудрецы учили, что сила — это зло, что солдата следует презирать, ибо он — разрушитель. Но китайские мудрецы жили в древние века, они не ведали, как поднимутся дикие западные племена белых людей. Подданные Сына неба не знали других народов, Китай был для них единственной страной на Земле. И теперь, поднимаясь против маньчжурских династий, китайцы не понимают, что их враги — не мы, а европейцы.

Как ни горько было слышать эти слова, Цыси оценила их значение.

— Белые люди вошли в Кантон?

— Пока нет, императрица, мы всячески должны препятствовать этому. Я уже рассказывал вам, как девять лет назад они обстреляли из пушек форт в устье Жемчужной реки, на берегах которой стоит Кантон. Тогда европейцы силой вынудили нас отдать им огромный участок земли на южном берегу под склады и дома. Еще белые люди потребовали открыть им через два года въезд в Кантон. Когда срок подошел, наместник презрел соглашение, однако британцы не стали настаивать. Но разве это похоже на мир? Если европейцы уступают, будьте уверены, они думают о более значительных победах.

— Европейцев необходимо отвадить, — настаивала Цыси. — Пока мы сильны, можно не обращать на них внимания.

— Это было бы слишком просто, — ответил принц Гун и тяжело вздохнул. — Дело ведь не в самих белых людях. Китайцы шакомятся с иностранным оружием, наблюдают, как грубая сила противостоит рассудку, и сами подспудно изменяются. Сила, считают теперь китайцы, весомее, чем разум. Они говорят, что ошибались, только оружие может их освободить. Вот что мы должны осознать в полной мере. Уверяю вас, такая смена понятий чревата мощнейшим потрясением государственных устоев, и если мы, царствующие маньчжуры, не сумеем примениться к обстоятельствам, то наша династия может по-i ибнуть до того, как наследник сядет на трон Дракона.

— Ну так дайте китайцам оружие, — предложила Цыси.

— Увы, — вздохнул принц Гун, — стоит только вооружить их против западного врага, как они прежде всего набросятся на нас, правителей. Нас-то они тоже считают иностранцами, хотя паши предки пришли с севера двести лет назад. Великая, маньчжурский трон шатается!

Представляла ли она величину нависшей угрозы? С тревог ой вглядывался принц Гун в прекрасное лицо Цыси и не мог разглядеть в нем ответ. Принц знал, что ум женщины един со всем ее существом. Она не разделяет себя, подобно мужчине, па плоть, ум и сердце, которые составляют ее триединство. Но если принц Гун мог лишь гадать, как императрица воспринимает его наставления, то цепкий ум Цыси работал безостановочно, питаемый нахлынувшими чувствами. Белые люди угрожали не только династии, но ей самой, ее сыну, императорскому наследнику. Императорскому не потому, что он должен взойти на трон Дракона, а потому, что она добилась этого своей волей и энергией. Теперь ее императорский инстинкт поднимался на защиту сына.

Принц Гун ушел, а Цыси вернулась во дворец и послала за сыном. Она с наслаждением играла с ним, качала на руках, смеялась и напевала песенки, которые слышала от матери. Она перебирала крошечные пальчики на ручках и на ножках, уговаривал а малыша встать и подхватывала его, когда тот снопа падал, — словом, вела себя, как все безрассудно любящие матери. Но Цыси не переставала размышлять, как уничтожить крагов сына. Конечно, она думает о стране прежде всего, но ее ем и! Наконец кормилица унесла малыша. Отпустив любимое дитя, императрица усерднее стала изучать сообщения, присыпавшиеся трону каждой из провинций. В особенности ее интересовали вести из южного города Кантона: там наседали белые люди, требуя преимуществ для своей торговли. Несмотря на то что китайские купцы и белые торговцы уже имели неплохую выгоду от существующих сделок, им этого казалось мало. Императрица предпочла бы рискнуть и применить оружие, но время еще не приспело. Если тяготы китайского восстания усугубить невзгодами войны с иностранцами, то сила народного возмущения и в самом деле свергнет трон Дракона и император будет вынужден отречься от престола. Нет, Цыси должна выигрывать время, ждать годы и годы, пока не вырастет сын. Став мужчиной, он поведет войну.

С первым снегом курьер принес донесение от наместника провинции Гуандун. Наместник сообщал, что в Кантонской бухте встали на якорь новые военные корабли. Они имели мощное вооружение, а на борту находились английские посланники высокого ранга. Наместник был разгневан и перепуган, он не осмеливался оставить город, иначе сам бы предстал перед Сыном неба и возопил бы свой позор — ведь он не сумел помешать врагам пересечь моря и океаны! Что прикажет высочайший? Пусть распоряжения отправят курьером, наместник все выполнит беспрекословно.

Расстроенный император немедленно созвал Верховный совет. Отныне каждый день на рассвете в Зал аудиенций являлись высшие сановники — члены Императорского секретариата — четыре Первых канцлера (два маньчжура и два китайца), два помощника канцлера (маньчжур и китаец) и четыре под-канцлера (два маньчжура и два китайца); члены Верховного совета, состоявшего из принцев крови; а также секретари, начальники и заместители начальников приказов: Налогового, Чиновничьего, Церемоний, Военного, Уголовного и Общественных работ. Высочайшее собрание заслушало принца Гуна, который зачитал письмо наместника перед троном Дракона. Доклад долго обсуждали, а затем государственные органы удалились на совещание, каждый в отдельности направил письмо Сыну неба со своей точкой зрения. Письма, посланные высочайшему, возвращались с замечаниями, начертанными императорской алой кисточкой.

Однако всем было известно, что алой кисточкой вместо императора теперь писала императрица Западного дворца.

Ли Ляньинь похвалялся, что каждую ночь Цыси вызывают в спальню правителя, причем не ради любви. Пока император дремал в своей постели и видел опиумные сны, она в одиночен стве подолгу размышляла над исписанными страницами, изучая каждое слово и оценивая каждую мысль. Приняв решение, Цыси брала алую кисточку и вычеркивала слова, призывающие к войне и к возмездию захватчикам.

— Тяните время, — повторяла императрица. — Не подчиняйтесь, но и не сопротивляйтесь. Обещайте и пренебрегайте обещаниями. Разве наша страна не велика, не могущественна?.. Никто не смел ослушаться, потому что свои распоряжения Цыси подкрепляла императорской печатью. Кроме Сына неба, только она могла вынимать ее из специального сундука, хранившегося в высочайшей опочивальне. Распоряжения матери наследника печатались в «Придворной газете», которая ежедневно, вот уже восемь веков подряд, публиковала императорские указы и сообщения. Газету курьеры доставляли всем наместникам провинций и в каждый город городскому голове, чтобы подданные по всей стране знали императорскую волю. Теперь это была воля молодой и красивой женщины, решавшей государственные дела, сидя в одиночестве в спальне властелина, пока тот спал.

Принц Гун прочел алые слова замечаний, и его охватил страх.

— Императрица, — сказал он, когда они встретились в зимней полутьме императорской библиотеки, — я должен вновь предупредить вас, что нрав у этих белых людей горячий и дикий. В отличие от нашего народа они прожили мало веков. Европейцы-дети. Если они видят что-нибудь привлекательное, то сразу протягивают руку и пытаются взять. Проволочки, невыполненные обещания только обозлят их. Надо торговаться с ними, убеждать, идти на подкуп, если нужно.

Огромные глаза императрицы загорелись.

— Но скажите мне, что они могут нам сделать? Разве их корабли пройдут тысячи миль вдоль наших необъятных берегов? Пусть европейцы досаждают одному только городу. Какая угроза от этого самому Сыну неба?

— Угроза вполне реальная, — озабоченно ответил принц.

— Пусть время покажет, — резко возразила императрица.

Ей было жаль, что заботы измучили этого молодого красивого мужчину, и она попыталась успокоить его ласковым словом.

— Не следует взваливать на себя слишком тяжелую ношу. Зачем предаваться меланхолии? Не лучше ли поискать отраду в удовольствиях? Я никогда не вижу вас в театре.

На это принц Гун ничего не ответил и откланялся.

После возвращения из Летнего дворца Цыси не расставалась с придворными актерами. Они состояли на императорском довольствии, жили за стенами Запретного города в собственном доме, а в городе имели павильон, где играли спектакли. По праздникам императрица велела давать пышные представления, присутствовал двор, иногда император, всегда были фрейлины и императорские наложницы, евнухи и младшие принцы с семьями. И хотя к заходу солнца все мужчины со своими женами и детьми должны были покинуть Запретный город, представление часто длилось два-три часа. Незаметно в череде удовольствий весна перешла в лето. Мир в стране сохранялся.

С первым цветением пионов двор готовился отпраздновать день рождения наследника. Весна была благоприятной.

Дожди пошли рано и смыли пыль, а воздух прогрелся настолько, что над равнинами зависли миражи, как на пейзажах дальних стран. Оповещенная о празднике страна была рада предлогу повеселиться, и подданные готовили подарки. Дремотный покой окутал провинции, и принц Гун задумался, не была ли императрица Западного дворца по-своему мудра. Корабли белых людей по-прежнему стояли в кантонском порту, и отношения с европейцами были не хуже, чем раньше. Наместник все еще не соблаговолил принять англичанина Элгина, знатного лорда. Элгин отказывался поклониться до пола в признании своего низшего ранга, а гордый наместник не соглашался принять посланника, не желавшего преклонить колено перед представителем императора.

Но перемирие было шатким, и когда двор стал готовиться к дню рождения наследника, народ обрадовался. Люди смотрели друг на друга и соглашались, что будут думать только о предстоящем празднике. Для Цыси намечавшееся торжество было важным еще по одной причине. Долгую зиму она терпеливо ждала и сдерживала свое сердце, но чем бы она ни занималась, она вспоминала Жун Лу и свое намерение возвысить его. Незадолго до праздника она подошла к фрейлине Мэй и погладила нежную щеку девушки.

— Не думай, дитя мое, что я забыла.

Цыси смотрела в большие испуганные глаза Мэй и видела, что женщина, которую она назвала «дитя», поняла, о чем идет речь. Тайная сила императрицы заключалась в том, что, обдумывая государственные дела, предаваясь долгим ночным размышлениям и понимая все намного глубже, чем мог ожидать принц Гун, она не забывала о своих скрытых желаниях. За несколько ночей до праздника, лежа в объятиях императора, Цыси как бы невзначай прошептала:

— Я чуть не забыла…

— Забыла что, мое сердце и печень? — спросил император. Он был в хорошем настроении, потому что этой ночью получил удовлетворение и теперь снова чувствовал себя мужчиной.

— Вам ведь известно, мой господин, что начальник императорской гвардии приходится мне родичем? — сказала она сонным голосом.

— Я об этом слышал.

— Уже давно я дала своему дядюшке обещание по поводу нашего родича и до сих пор не сдержала слова. О, горе мне, горе!

— И что же?

— Если вы пригласите родича на день рождения нашего сына, мой господин, то совесть не будет мучить меня.

Император вяло удивился:

— Как? Стражника? Но разве это не вызовет ревность у младших принцев и их семей?

— Мелкий люд всегда ревнив, мой господин. Но поступайте так, как пожелаете, — прошептала она.

Тем не менее Цыси слегка отодвинулась от Сына неба, зевнула и сказала, что устала.

— У меня разболелся зуб, — сообщила она вслед, что, конечно, было ложью, так как зубы у нее были белыми и крепкими, как слоновая кость.

Она выскользнула из постели и, надев атласные туфельки, сказала:

— Не вызывайте меня завтрашней ночью, господин мой, я не хочу говорить главному евнуху, что не пойду, а непременно придется, если вы пошлете за мной.

Император встревожился. Он знал ее непреклонную волю, знал, что она не любила его и он должен был просить о любви как о милости и торговаться. Взволнованный император все же отпустил Цыси. Прошло две ночи, но она не приходила. Он не осмеливался посылать за ней: если евнухи услышат, что она вновь ему отказывает, во дворце будут смеяться. Фокусы императрицы были хорошо известны. Сыну неба приходилось умасливать свою возлюбленную подарками, прежде чем она меняла, наконец, гнев на милость. В последний раз Цыси вела себя совсем уж оскорбительно: она не хотела идти в императорскую спальню, пока высочайший не пошлет на юг за пять провинций от Пекина порученца-евнуха и тот не привезет рог птицы-носорога. Цыси, услышав о странном пернатом существе, возжелала иметь украшение из желтой кости, которую диковинное создание носит на своем высоком клюве, прикрытом кожей ярко-красного цвета. Императорский двор узнал о птице-носороге много веков назад, когда император получил подношение с острова Борнео. С тех пор птичий рог считался дорогим и редким материалом. Только для императора вырезали из него пуговицы, пряжки и кольца на большой палец, а ярко-красная кожа покрывала императорские церемониальные пояса. Принцы нынешней династии ревностно оберегали привилегию носить рог заморской птицы, и женщинам не позволялось носить изделия из него. Потому-то Цыси закапризничала. Когда Сын неба терпеливо разъяснял императрице невыполнимость ее требований, она сказала, что все равно добьется своего, и не приходила к нему несколько недель. Отчаявшись, он уступил, не надеясь переломить ее волю.

— Какая жалость, что я люблю такую несносную женщину, — жаловался Сын неба главному евнуху.

Чтобы показать уважение, Ань Дэхай тоже запричитал:

— Мы все об этом сожалеем, однако мы все ее любим — кроме немногих, кто ее ненавидит!

И на этот раз император уступил и послал Цыси свое обещание. На третью предпраздничную ночь он вызвал Цыси, и она пошла, гордая, красивая и веселая. Она не пожалела ласки, сполна вознаградив своего господина. В ту же самую ночь Жун Лу получил императорское приглашение на праздник.

Рассвет торжественного дня был ясен и свеж, недавние песчаные бури очистили воздух. Цыси проснулась от шума и музыки. С восходом на каждом городском дворе разрывались хлопушки, повсюду били барабаны и гонги и звучали трубы. Три дня по всей стране отмечали праздник и никто не работал.

Мать наследника встала рано и повела себя как никогда властно. Конечно, она не забывала о приличиях. Императрица всегда была вежлива, и со служанкой она разговаривала так же нежно и заботливо, как и с придворной дамой. Она позволила вымыть себя, одеть и отведала утренние сладости. Затем ей представили наследника, облаченного в парадные одежды из алого атласа. Императорская шапочка на голове мальчика свидетельствовала об исключительности этого ребенка. Цыси держала сына на руках, и сердце ее разрывалось от любви и гордости. Она с восторгом вдыхала аромат надушенных щечек и ладошек будущего правителя: пухленькие и крепкие, они светились здоровьем. Этому чудному младенцу она прошептала: «Сегодня я самая счастливая из всех женщин, родившихся на этой земле».

Он улыбнулся ей чистой младенческой улыбкой, и на ее глаза набежали слезы. Нет, она не будет бояться. Даже ревнивых богов. Она чувствовала, что обладает силой, никто не сможет причинить ей зло. Ее судьба была ее щитом.

В назначенный час Цыси призвала фрейлин и взошла в паланкин. Следом понесли паланкин наследника. Процессия направилась в центр Запретного города, к Тронной палате высшей гармонии, поскольку там Сын неба должен был сегодня принимать подарки. Священное здание имело двести футов в длину, сто в ширину и сто десять в высоту и было таким образом самым грандиозным сооружением в Запретном городе. Огромный зал палаты возвышался над мраморной широкой террасой. От нее исходили пять ярусов мраморных ступеней, разделявшихся фигурами драконов. На террасе были установлены солнечные часы и меры для зерна — символы Неба и Земли, а также позолоченные урны и чаши, в которых жглись благовония. Площадь перед палатой окружали мраморные балюстрады, число колонн равнялось священным числам богов. Желтые черепицы крыши сияли золотым блеском. Ни одна дикая травинка не портила гладкой поверхности, так как в древние времена, когда укладывались черепицы, в раствор подмешивали специальный яд, который убивал любое семя, залетавшее с ветром.

Тронная палата высшей гармонии была священна, сюда не ступала нога женщины, и даже величие и красота Цыси не могли послужить ей пропуском. Она полюбовалась на золотую крышу, на резные двери и расписные карнизы и удалилась в Тронную палату полной гармонии, находившуюся рядом.

Однако император не забыл о любимой женщине. Возвышаясь на троне Дракона, он принимал от всей страны дары в честь дня рождения наследника, которого держал на руках принц Гун, сидевший рядом. Однако, по особому распоряжению императора, все подношения тут же относили в Тронную палату полной гармонии, чтобы Цыси могла их оценить. Ей претило восторгаться поступавшими дарами, ибо она считала, что не существует подарка, достойного ее сына, но все окружающие заметили, что глаза императрицы засияли, а лицо оживилось: дары действительно были богатыми и дорогими.

Дня не хватило, чтобы принять все дары. Когда зашло солнце, подарки младших принцев и других, менее значительных, людей оставались еще не осмотрены.

Поднялась луна, и настал час перейти в императорский пиршественный зал, место самых роскошных пиров. Император направился туда с двумя императрицами, и они вместе сели за отдельный стол. За соседним столом принц Гун держал на коленях наследника. Высочайший не мог отвести глаз от ребенка, который был как никогда мил. Особенно занимали малыша свечи, которые покачивались над столами в увешанных кисточками фонарях. Его огромные глаза, так похожие на материнские, ловили один огонек за другим, он показывал на них пухлой ручкой, хлопал в ладоши и смеялся. Желтый атласный халатик наследника, доходивший ему до бархатных туфелек, был расшит алыми шелковыми дракончиками, а из ярко-красной атласной шапочки торчало павлинье перышко. На шее малыша блестела золотая цепочка, которую Цыси замкнула на сыне, чтобы оградить от злых духов. Все восхищались наследником, но никто не выражал своего восторга вслух и не упоминал о хорошем здоровье мальчика и его большом росте: ведь рядом могли парить жестокие демоны.

Только Сакота, императрица Восточного дворца, глядела на наследника безрадостно и, при всем своем мягком характере, не смогла удержаться и не произнести пару брюзгливых слов. Если император предлагал ей попробовать какое-нибудь кушанье, Сакота качала головой и отвечала, что не хочет, что не голодна, что из всех блюд это ей нравится меньше всего. Если к ней обращалась Цыси, то кузина и вовсе притворялась, что не слышит. За праздничным столом она сидела нахохлившись, как пичужка, худые руки, казалось, еле выдерживают тяжесть драгоценностей, а лицо под высоким головным убором было бледным и сморщенным. Кто ж мог винить императора, что он предпочел этой супруге другую? Цыси же никогда еще не выглядела столь красивой и изящной, как на этом торжестве. На раздражительность Сакоты она отвечала полнейшей терпимостью. Все чувствовали в счастливой матери широту души.

Тысяча гостей восседали за низкими столами на алых подушках. Между пирующих, радуя'глаз яркими одеждами, молча сновали прислужники-евнухи. Дальний конец зала занимали придворные дамы, жены принцев, министров и другой знати, а ближний — сами вельможи. Рядом с Цыси по правую руку сидела Мэй, и, взглянув на фрейлину сверху, императрица улыбнулась. Обе они знали, где сидел Жун Лу, хоть его стол находился далеко. Гости, конечно же, задумывались, почему Начальнику гвардии была оказана такая честь, но когда любопытные потихоньку спросили одного из евнухов, тот на ходу выдал готовый ответ:

— Он родич императрицы Западного дворца и присутствует здесь по ее приказанию.

Какие еще могли быть вопросы?

Тем временем придворные музыканты играли на старинных арфах, флейтах и барабанах, для тех, кто соблаговолил смотреть, шло театральное представление. Сцену подняли достаточно высоко, чтобы за игрой актеров мог наблюдать император с супругами, но не выше их стола. Наследник, наконец, заснул, и главный евнух унес его. Свечи догорали и оплывали. Праздник близился к концу.

— Чаю для знатных, — приказал принц Гун главному евнуху, когда тот вернулся.:

Слуги подали чай всем знатным вельможам, но начальник гвардии был обойден. Хотя императрица не подала виду, она это заметила. Властной, усыпанной драгоценностями рукой она махнула своему евнуху. Всегда внимательный Ли Ляньинь тут же приблизился.

— Отнеси этот чай от меня родичу, — приказала мать наследника.

Она накрыла фарфоровой крышкой чашку, к которой не притрагивалась, и передала ее обеими руками в ладони евнуху. Гордый доверием, тот понес знак внимания начальнику гвардии, и Жун Лу поднялся, чтобы принять чашку так же в обе руки. Поставив чашку на стол и повернувшись к императрице Западного дворца, он выразил свою благодарность девятикратным поклоном.

Голоса разом стихли, гости переглядывались. Цыси, казалось, ничего не замечала. Она только посмотрела на Мэй и опять улыбнулась. Миг неловкости прошел, главный евнух подал знак музыкантам, и в воздух взмыла новая мелодия. Подавались последние блюда.

Луна между тем поднялась высоко, и час был поздний. Все ждали, когда Сын неба встанет из-за стола и пройдет на террасу к своему паланкину. Но император не торопился. Он хлопнул в ладоши, и главный евнух крикнул, чтобы остановили музыку.

— Что теперь? — спросила Цыси у принца Гуна.

— Императрица, я не знаю, — ответил тот.

Пирующие замолкли, все головы повернулись к огромным дверям.

Сын неба наклонился к своей возлюбленной.

— Сердце мое, — прошептал он, — посмотри!

Взглянув на двери, Цыси увидела, как шесть евнухов вносят массивный золотой поднос. Он был настолько тяжелым, что носильщики, поставив его на плечи, шли, согнувшись. На подносе лежал огромный персик, золотой с одной стороны и красный с другой. Персик? Символ долголетия.

— Объяви мой подарок Счастливой матери наследника! — приказал император Гуну.

Принц провозгласил:

— Дар Сына неба Счастливой матери наследника!

Гости поднялись, а носильщики тем временем приблизились к императрице Западного дворца и остановились с подносом перед ней.

— Возьми персик в руки, — велел Сын неба.

Цыси взяла огромный муляж, и он медленно раскрылся. Внутри оказалась пара туфель розового атласа. На нежной ткани золотыми и серебряными нитями блистал тонкий цветочный узор, такими же нитями были нашиты драгоценные камни всех оттенков. Высокие каблуки были маньчжурские, под серединой подошвы, и розовые индийские жемчужины усыпали их так густо, что казалось, их покрывает панцирь.

Цыси подняла на Сына неба блестящие глаза.

— Это мне, господин?

— Одной тебе, — ответил он.

Это был смелый подарок, символ плотской любви мужчины к женщине.

Вскоре с юга пришли плохие вести. Они не радовали и перед празднеством, но худшие наместник провинции Гуандун придержал до окончания торжеств. Скрывать новую беду дольше он не мог. Англичанин лорд Элгин вновь выступил с угрозами напасть на Кантон, имея на этот раз шесть тысяч воинов на линейных кораблях в устье Жемчужной реки. Даже если бы в Кантоне не сосредоточились китайские мятежники, императорская армия все равно не сумела бы удержать ворота. К сожалению, город кишел бунтовщиками, которые называли себя христианами и повиновались безумному Хуну, известному человеку, который заявлял, что послан чужеземным Богом по имени Иисус и ему назначено свергнуть маньчжурский трон.

Когда тревожное донесение прибыло в Императорский город, первым получил его принц Гун и не решился уведомить Сына неба. Со дня годовщины наследника император не поднимался с постели. Он слишком много съел и слишком много выпил на празднике. Затем, пытаясь утихомирить боль, накурился опиумом и не мог теперь отличить день от ночи. Словом, принц Гун послал записку Цыси, прося о немедленной аудиенции. В полдень мать наследника отправилась в императорскую библиотеку. На этот раз блистательной женщине пришлось укрыться за ширмой, так как принц Гун был не один. В библиотеку пожаловали Верховный советник Су Щунь, его друг принц Цзай и племянник Сына неба принц Йи — человек, не одаренный ни умом, ни характером, но зато брюзгливый и завистливый. Вокруг мужчин на некотором расстоянии расположились их евнухи. Принц Гун зачитал вельможам свиток, исписанный кисточкой наместника.

— Очень серьезно… очень серьезно, — пробормотал Су Шунь.

Он был высоким, крупным человеком с лицом сильным и грубым, и Цыси удивлялась, как этот мужлан смог породить прелестную Мэй.

— Очень серьезно, — поддакнул принц Йи высоким голоском.

— Настолько серьезно, — сказал принц Гун, — что мы должны обдумать вопрос, не может ли Элгин, захватив город Кантон и окопавшись в нем, потребовать аудиенции здесь, в императорском дворце.

Цыси ударила рукой об руку.

— Никогда!

— Почтенная, — грустно произнес принц Гун, — я осмеливаюсь высказать мнение, что мы не сможем отказать такому сильному врагу.

— Надо действовать хитростью, — возразила Цыси, — мы по-прежнему должны давать обещания и тянуть время.

— Так мы не добьемся успеха, — заявил принц Гун.

Выступил Верховный советник Су Шунь:

— Мы добились успеха два года назад, когда англичанин Сеймур пробился в город Кантон. Вспомните, принц, как мы его тогда снова прогнали. За каждую английскую голову было обещано тридцать серебряных монет, а когда трофеи представили наместнику, тот распорядился пронести их по улицам города и приказал сжечь иностранные склады. После этого англичане бежали.

— И в самом деле, — ввернул принц Йи.

Но принц Гун никак не соглашался. Высокий, красивый, слишком молодой, чтобы говорить столь дерзко, он все-таки возразил:

— Англичане ретировались лишь для того, чтобы попросить подкрепление. И вот войска вернулись, к тому же на сей раз французы, претендующие на наши индокитайские владения, обещали помочь англичанам. Они снова воспользовались тем предлогом, что в Гуанси истязали до смерти французского священника. И еще говорят, что лорд Элгин имеет указание от своей правительницы английской королевы потребовать, чтобы посланник ее двора мог проживать в Пекине.

Императрица оставалась при своем мнении, но она уважала принца Гуна и хотела сохранить в нем верного союзника, поэтому вежливо заметила:

— У меня нет сомнения, что вы правы, и все-таки я смущена. Уверена, что моя сестра, Западная королева не знает, какие требования этот лорд выставляет от ее имени. Иначе почему же англичане стали угрожать только сейчас, а не после бегства?

Терпеливый принц Гун объяснил.

— Императрица, — сказал он, — задержка была вызвана индийским восстанием, о котором я рассказывал вам несколько месяцев назад. Вспомните, что вся Индия теперь завоевана Англией. Недавно там вспыхнуло восстание, было убито много англичан, мужчин и женщин. Но королевские войска потопили его в крови. Теперь англичане пришли завоевывать наши земли. И я боюсь… боюсь, что англичане намереваются завладеть всей нашей страной, подобно тому, как завладели Индией. Кто знает, насколько далеко зайдет их алчность? Ведь островной народ всегда алчен, потому что, плодясь, не знает, где жить. Но если мы падем, то наш мир рухнет вместе с нами. Это следует предотвратить любой ценой.

— Да, следует, — согласилась императрица.

Она все еще не могла поверить в опасность, и голос ее был лишен печали:

— Однако расстояния у нас велики, а стены крепки, и я не думаю, что беда случится так скоро. К тому же Сын неба слишком плохо себя чувствует, чтобы его волновать. Скоро лето и мы должны покинуть город. Давайте ничего не будем предпринимать, пока не вернемся из Летнего дворца. Пошлите указание наместнику, пусть пообещает англичанам написать в столицу и оповестить Трон об их требованиях. Мы же отправим ответ, что Сын неба болен и надо подождать. Вот настанут холода, император поправится и сможет принимать решения.

— Как это мудро! — вскричал Верховный советник.

— И в самом деле мудро, — согласился принц Цзай, а принц Йи одобрительно закивал головой. Принц Гун молчал, лишь тяжелый вздох вырвался из его груди.

Цыси не захотела обращать внимания на опечаленного вельможу и окончила аудиенцию. Из императорской библиотеки она отправилась во дворец, где жил наследник с кормилицами и евнухами, и пробыла несколько часов с сыном. Сперва Цыси любовалась, как сладко он спит, а когда ребенок проснулся, взяла его на колени. Малышу захотелось побегать, и Цыси протянула ему руку, чтобы он мог ухватиться и не упасть. В сыне был источник ее силы и решимости. Когда она чувствовала страх, то приходила сюда и вновь обретала мужество. Сын был ее маленьким божком, драгоценным камнем, она обожала его всем сердцем, всем существом. Материнская душа полнилась нежностью и любовью. Цыси схватила ребенка на руки и прижала его к себе, страстно желая хранить сына так же надежно, как хранила когда-то в своем чреве.

После свиданий с сыном императрица возвращалась к себе посвежевшей и садилась за работу: изучала письма и донесения, поступавшие Трону, и решала, какой ответ даст император.

Весной императрица выдавала свою сестру замуж за принца Чуня. Чтобы посмотреть на жениха от имени невесты, императрица имела с ним частную аудиенцию и нашла, что, несмотря на безобразное лицо и слишком большую голову, он был человек порядочный и простой, лишенный честолюбия и благодарный матери наследника за брачный союз с ее сестрой. Церемония свершилась перед отъездом двора в Летний дворец, однако из уважения к болезненному состоянию императора празднования не устраивали. Сама Цыси знала только, что в назначенный день со всей подобающей торжественностью сестра отправилась во дворец принца Чуня, находившийся за пределами Запретного города.

В Летнем дворце Юаньминъюань лето протекало безрадостно. Пока император болел, не играла музыка, не устраивалось театральных представлений, и вообще не дозволялось никакое веселье. Чудесные дни уходили один за другим, но, памятуя о своем достоинстве, Цыси отказалась даже устроить катание на лодках по озеру Лотосов. Блистательная женщина, она все время пребывала в одиночестве. Не решалась она оказывать новые знаки внимания и своему родичу, потому что после памятного дня рождения наследника, как огонь по сухой траве, побежали сплетни. Теперь уже ни для кого не оставалось секретом, что императрица была когда-то обручена с Жун Лу. И пока она не займет недосягаемого положения, сделать для родича ничего нельзя, иначе этот факт используют против нее перед императором, а если тот умрет, то пострадает ее сын. Молодая и страстная Цыси, однако, умела владеть собой и, когда хотела, могла быть сильной и терпеливой.

Ранней осенью двор возвратился в Запретный город. Тихо прошли Праздники урожая. Один мирный месяц следовал за другим, и Цыси уже радовалась, как мудро она поступила, не позволив начать войну против иностранцев. Наместник присылал в столицу добрые вести. Он сообщал, что англичане, хоть и разгневаны отсрочками, ничего не могут сделать, а лорд Элгин находится в Гонгконге.

— Это лишний раз доказывает, — торжествовала императрица, — что Западная королева — моя союзница.

Плохое здоровье императора огорчало Цыси. Мертвенно бледный, похожий на мумию, он лежал недвижимо на желтых атласных подушках и почти не разговаривал. Даже в глубине души императрица не притворялась, будто любит этого мужчину, но смерть правителя неизбежно повлечет за собой борьбу вокруг трона Дракона. Наследник был еще слишком мал. Достанься ему трон сейчас, разгорится жестокая свара за регентство. Регентствовать должна она, она одна, но по силам ли ей захватить престол и сохранить его для сына? Главы маньчжурских родов наверняка заявят о своих правах. Наследника могут даже отстранить и поставить на его место нового правителя. Ах, повсюду плелись заговоры!

Ли Ляньинь доносил императрице об интригах Су Шуня, который убеждал принца Йи выступить заодно с ним и принцем Ченом. Были и другие противники, послабее. Кто же мог знать всех? Какое счастье, что ее советник принц Гун порядочный человек и никому не роет ямы. И главный евнух Ань Дэ-хай, имевший большое влияние во дворце и власть над другими прислужниками, оставался верен возлюбленной своего хозяина — императора. В силу привычки, а также потому, что жилось ему в услужении у этого болезненного правителя совсем неплохо, главный евнух любил Сына неба и не отходил от огромной резной кровати своего обессилевшего господина. Ань Дэхай прислушивался к шепоту больного и склонялся над повелителем, чтобы узнать его желание. Ночной порой, когда все спали, главный евнух шел к императрице и говорил ей, что Сын неба испуган и жаждет видеть свою любимую, чувствовать прикосновение ее руки. Закутавшись в темные одежды, Цыси следовала за евнухом по безмолвным коридорам и входила в сумрачную спальню, где всегда горели свечи. Присев возле исполинской кровати, она брала в свои ладони холодные и безжизненные руки правителя. Тот жадно разглядывал любимую женщину, а она, чтобы приободрить его, в ответ смотрела на него нежными глазами. Так Цыси сидела, пока император не засыпал, и потом, крадучись, уходила.

Наблюдая эту величественную женщину со стороны, главный евнух оценил ее непременную вежливость, ее доброту и бесконечное терпение. Теперь он верой и правдой служил матери наследника, как служил императору, начиная с того дня, когда двенадцатилетним мальчиком впервые вошел в Запретный город, ради чего и был кастрирован собственным отцом. Конечно, иногда главный евнух позволял себе брать из обширных запасов хозяина то, что ему нравилось: всем было известно, что Ань Дэхай накопил большие богатства. Евнух бывал жесток. Если он показывал большим пальцем вниз, это был знак смерти для неугодных ему людей. Но в одиноком сердце раскормленного, заплывшего жиром евнуха жила искренняя любовь к своему господину. Наблюдая, как день за днем императора покидает жизнь, евнух переносил свою странную непоколебимую преданность на молодую, красивую и волевую женщину, которую Сын неба любил больше всех на свете и будет любить, пока не перестанет дышать.

Поэтому никто не предвидел ужасной новости, которая вошла в городские ворота в один из сумеречных дней этой ранней зимы. Роковой день выдался похожим на другие — серый, промозглый, готовый в любую минуту разразиться снегопадом. Город приуныл, деловая жизнь затихла, во дворцах все разошлись по своим покоям. Аудиенции закончились, так как замещавший императора принц Гун рассмотрел все важные вопросы, но решения отложил.

Цыси занималась рисованием. Ее наставница дама Миао уже не указывала высочайшей, а просто наблюдала, как та выводила кисточкой ветви цветущего персикового дерева. Угодить наставнице было нелегко, и Цыси старалась, работая молча. Кисточку надо было смочить тушью так, чтобы одним мазком очертить и контур ветви, и светотени. Цыси выполнила это движение тщательно и безупречно.

Дама Миао похвалила:

— Хорошо получилось, почтенная.

— Я еще не закончила, — ответила Цыси.

Столь же тщательно она нарисовала еще одну ветвь, переплетенную с первой. Тут дама промолчала, и Цыси нахмурилась:

— Вам не нравится?

— Дело не в том, что мне нравится или нет, почтенная, — объяснила наставница, — вы сами должны подумать, сплели бы так ветви лучшие рисовальщики персиковых цветов.

— А почему они этого не сделали бы? — удивилась Цыси.

— Там, где речь идет об искусстве, правит не рассудок, а инстинкт, — ответила художница. — Они просто-напросто так не нарисовали бы.

Цыси широко раскрыла глаза и поджала яркие губы. Она хотела было возразить, однако наставница отказалась спорить.

— Если вы, почтенная, желаете сплетать ветви в такой манере, то, пожалуйста, делайте так, — сказала она мягко. — Теперь вы рисуете, как хотите.

Наставница замолчала. Подняв изящную головку, она пристально взглянула на ученицу и задумчиво сказала:

— Вы — любительница, почтенная, вам нет нужды посвящать жизнь рисованию, как это сделала я, потому что я — художница и все в моей семье были художниками. Если бы вы могли безраздельно отдаться этому занятию, сбросив государственное бремя, вы, почтенная, оказались бы среди величайших художников. Я вижу в вашей кисти силу и точность, а это свойства гения, которому для совершенства нужны только упражнения. Увы, в вашей жизни недостанет времени для того, чтобы великая императрица прославилась еще и как великая художница.

Она не успела закончить. Пока Цыси внимала наставнице и не сводила с нее огромных глаз, в комнату ворвался Ань Дэ-хай. Повернувшись к нему, женщины испугались: вид главного евнуха был ужасен. Глаза готовы были выпрыгнуть из орбит, грудь разрывалась от одышки, а на побледневшем лице выступил пот. По обрюзгшим щекам текли два ручейка.

— Почтенная! — завопил главный евнух. — Почтенная, готовьтесь…

Цыси мгновенно поднялась, ожидая услышать известие о смерти, но чьей?

— Почтенная, — визжал Ань Дэхай, — курьер из Кантона…город захвачен… иностранцы овладели им… наместник пленен — он перебирался через городскую стену, чтобы скрыться…

Императрица снова села. Это было несчастье, но не смерть.

— Возьмите себя в руки! — строго приказала она трясущемуся евнуху. — Я было подумала, глядя на вас, что враг уже вошел в дворцовые ворота.

Она отложила кисти, а дама Миао молча удалилась. Главный евнух ждал, утирая пот рукавом.

— Пригласите сюда принца Гуна, — обратилась к нему Цыси. — Затем пойдите и займите ваше место подле императора.

— Да, почтенная, — смиренно произнес главный евнух и поспешил к дверям.

Через несколько минут появился принц Гун, на этот раз один, без советников и принцев. Он уже знал дурные новости, потому что сам принял от изможденного курьера записку, написанную неизвестной рукой, но имевшую печать наместника. Депеша была при нем.

— Читайте, — велела Цыси, приняв почтительный поклон вельможи.

Принц Гун поспешно читал, а императрица восседала на небольшом троне и задумчиво разглядывала желтые орхидеи, стоявшие на столе. Она услышала все, что сообщил ей главный евнух, но также много нового. Высадились шесть тысяч вражеских солдат, они продвинулись к стенам Кантона и пошли на приступ. Императорские войска, растерявшись, бежали, а китайские мятежники, засевшие в городе, открыли ворота и впустили иноземцев. Наместник, видя опасность, пробрался к городской стене, а преданные офицеры стали опускать его вниз на веревке. Их заметили китайцы и сообщили об этом врагам, те направили к стене солдат, которые и схватили неудавшегося беглеца. В плен были взяты также высшие чиновники, а наместника увезли в далекую Калькутту, в Индию. Высокомерные и нечестивые, белые люди посадили новое правительство из одних китайцев и таким образом бросили вызов маньчжурской династии. Но хуже всего было то, что англичане заявили о новых требованиях их королевы, отказавшись уточнить, каких именно. Захватчики упорно настаивали на переговорах в столице лично с императором.

Тишину уютного уголка, где час назад императрица рисовала персиковые цветы, разрушила страшная весть. Императрица не произнесла ни слова. Наблюдая за Цыси, принц Гун жалел сидевшую перед ним красивую одинокую женщину и ждал, когда она заговорит.

— Мы не можем принимать этих невежественных иностранцев при нашем дворе, — сказала наконец императрица. — Все-таки я считаю, что они использовали имя королевы без ее ведома. Жаль, что я не могу говорить с ней, как не могу открыть народу смертельную болезнь императора. Наследник слишком мал, наследование не определено. Мы не можем допустить иностранцев. Нужно любой ценой тянуть время, давать обещания, и снова тянуть время. Будем ссылаться на зиму.

Принц огорчился, услышав такой ответ, но его голос прозвучал мягко:

— Императрица, я повторяю то, что уже говорил. Вы не понимаете характер этих людей. Уже слишком поздно. Их терпению пришел конец.

— Посмотрим, — ответила Цыси, не желая ничего добавлять.

Принц Гун умолял ее, уговаривал, но она лишь качала головой. Лицо ее было бледно, а под печальными глазами выступили черные тени.

— Посмотрим, — повторяла она, — посмотрим…

«Небо помогает мне», — подумала императрица, и действительно, холоднее той зимы люди не помнили. День за днем, просыпаясь и выглядывая из окна, Цыси отмечала, что слой снега становился все толще. Императорские курьеры покрывали путь до южных провинций в три раза медленнее, и в Кантоне ее ответ ждали месяцами. Престарелый наместник томился в тюрьме в Калькутте, куда его перевезли захватчики. Императрица судила этого человека сурово. Он не оправдал доверия Трона и заставил императора пережить унизительное поражение. Простить такое было нельзя. Пусть наместник умрет! Жалость и милосердие она прибережет для тех, кто того заслужит.

Снова пришла весна, горькая и тревожная. Цыси страстно ждала, когда на хурме появятся первые почки, а землю пробьют бамбуковые побеги. Во дворце распускались священные лилии — горшки с ними подогревались горячими углями. Вобрав в себя тепло углей, расцвели в фарфоровых плошках и карликовые сливы. Пожелав, чтобы впечатление от весны было полным, Цыси приказала развесить на деревцах клетки с птицами и наслаждалась их пением. Когда ее одолевали думы об опасности, которая угрожала стране, здесь она находила отраду. Императрица открывала клетки, птицы вылетали, садились ей на руки и на плечи, кормились у нее с руки. Так же ласково она играла с собачками. Ее сердце полнилось любовью к милым тварям: они были такие невинные!

Невинным был и маленький наследник. Величайшую радость императрице приносило то, что сын любил ее, пока ее одну. Когда Цыси входила в его комнату, малыш забывал всех остальных, бежал и бросался к ней в объятия. Цыси могла забывать о жалости, любой, кто гневил эту женщину, чувствовал ее неумолимую жестокость, но к слабым и робким созданиям Цыси относилась с нежностью. Императрица вела себя так со всеми, кто любил ее.

Евнух Ли Ляньинь был предан своей госпоже, и она закрывала глаза на его воровство, на злобные проказы, на то, что он требовал взятки от людей, которые надеялись с помощью императрицы обрести милость императора. Подобным же образом Сыну неба прощались беспомощность и болезнь, равно как и забавы с другими женщинами. Женщин правитель имел каждую ночь: с Цыси он был бессилен, а с молоденькими наложницами иногда совершал подвиг. Однако боготворил император только ее. Она могла простить его, потому что не любила, и была с ним нежной, потому что он любил ее.

Принц Гун понимал, что чувствует Цыси, и она знала об этом. Она замечала в глазах вельможи понимание и слышала сочувствие в его мягком голосе. Императрица была одинока глубоким одиночеством верховных властителей, и, сознавая тяжесть этого чувства, принц Гун укреплялся в своей преданности ей. Однако он не смотрел на Цыси как на женщину: брат правителя имел собственную любимую супругу, тихую и нежную красавицу. Отец ее, почтенный старый мандарин по мме-ни Вэй Лин, слыл очень разумным человеком, который всегда — хранил верность Трону и давал мудрые советы нынешнему императору Сяньфэну, как прежде его отцу, покойному Дао-гуану.

Весна миновала, давно уже настало лето, а Цыси все еще опасалась уезжать в Летний дворец, хотя ей страстно хотелось насладиться покоем его парка. Всю зиму она не выглядывала за стены Запретного города, тоскуя по озерам и горам Юань-минъюаня. Никогда еще Цыси так не жаждала красоты, как сейчас, когда ее окружала неопределенность. Императрицу бесконечно манила естественная прелесть неба, воды и земли. Ночью Цыси видела во сне пышные сады и далекие скалистые горы, залитые ровным лунным светом. Она разворачивала свитки с пейзажами и часами самозабвенно их рассматривала, представляя, как бродит вдоль морского берега, как ночует в сосновом лесу или в храме, скрытом бамбуковой рощей. Просыпаясь, Цыси плакала, потому что ясные и живые картины, виденные во сне, ей не суждено было встретить наяву.

Внезапно, как буря, на север прилетела весть о беде, к которой императрица непрестанно себя готовила, и надежда на переезд в Летний дворец рухнула окончательно. На военных кораблях европейцы двигались к северу вдоль побережья. День и ночь императорские курьеры скакали эстафетами, стремясь принести сообщения раньше, чем корабли достигнут форта Таку в Тяньцзине, а ведь этот город находился в каких-то восьмидесяти милях от столицы. Ужас охватил всех — и простой народ, и придворных. Император собрался с силами и отдал приказ Верховному советнику и министрам прийти в Зал аудиенций, а обеим супругам присутствовать за ширмой Дракона. Цыси направилась в Зал аудиенций, опираясь на руку своего евнуха. Из двух стоявших за ширмой тронов она выбрала более высокий и опустилась на него. Не замедлила прибыть и Цыань, императрица Восточного дворца. Всегда вежливая, Цыси поднялась и подождала, пока кузина усядется на другом троне. Сакота старела быстрее, чем шли годы. Ей не исполнилось еще и тридцати двух, но удлинившееся и похудевшее лицо было старчески печальным. Когда Цыси пожала ей руку, императрица Восточного дворца ответила слабой и грустной улыбкой.

Но можно ли думать о ком-то, если угроза нависла над всеми? Благородное собрание приготовилось выслушать принца Гуна. Одетый в золото император сидел на троне Дракона с низко опущенной головой, и веер, зажатый в правой руке Сына неба, наполовину скрывал его лицо.

Когда были произнесены все подобающие приветствия, принц Гун изложил жестокую правду:

— Несмотря на все усилия Трона сдержать иностранцев, они не остались на юге. Их корабли с боевыми орудиями продвигаются вдоль нашего побережья. Можно лишь надеяться, что белые люди остановятся возле форта Таку, не войдут в город Тяньцзинь, откуда остается лишь короткий переход, что бы подойти к святому месту, где мы находимся.

Вельможи, стоящие на коленях, откликнулись стоном и склонили головы до пола. Принц Гун запнулся и продолжал:

— Предположения строить рано. Однако я боюсь, что эти варвары не подчинятся ни нашему закону, ни нашему этикету! Случись малейшая проволочка, и они устремятся к самим воротам императорских дворцов — если только мы не откупимся и не убедим их возвратиться на юг. Рассчитывать нужно на худшее и оставить мечты! Пришел последний час. Впереди лишь скорбь.

После того как принц Гун завершил доклад, император окончил аудиенцию, приказав собравшимся удалиться и обдумать, какие меры следует предпринять. Император поднялся и, поддерживаемый с двух сторон братьями-принцами, собрался было сойти с трона, как вдруг из-за ширмы Дракона раздался громкий отчетливый голос Цыси:

— Я, не имеющая права говорить, вынуждена прервать свое молчание!

Император остановился в нерешительности. Собравшиеся застыли перед ним на коленях, склонив головы к полу, никто не проронил ни слова.

В тишине снова зазвучал голос Цыси.

— Я советовала проявлять терпение с этими западными варварами. Я предлагала тянуть время и выжидать. Теперь я говорю, что была не права, я изменяю свое мнение и призываю больше не откладывать решений. Я зову к войне против европейского врага. Война и смерть всем им — мужчинам, женщинам и детям!

Если бы эти слова произнес мужчина, то благородные советники криком бы выразили свое одобрение или порицание, но говорила женщина, императрица, и потому вельможи замерли в молчании. Не поднимая головы, император медлил. Затем с помощью братьев стал спускаться с трона. Проковыляв мимо опущенных голов, правитель вошел в желтый паланкин и, окруженный знаменосцами и стражниками, направился к себе во дворец.

Выдержав нужное время и не сказав друг другу при расставании ничего, кроме вежливых слов прощания, удалились обе супруги. Тем не менее, Цыси успела заметить, что Цыань избегает ее взгляда. Вернувшись в свои покои, императрица принялась ждать императорского вызова, но его не было. Цыси занялась книгами, но ум ее был в смятении.

Наступил вечер, а Цыси все не вызывали. Тогда она прямо спросила об этом Ли Ляньиня, и евнух рассказал, что император целый день кокетничал то с одной, то с другой из младших наложниц, а ее имени даже не упоминал. Это стало известно от Ань Дэхая, который вынужден был оставаться рядом с хозяином и выносить все его капризы.

— Почтенная, — успокоил госпожу Ли Ляньинь. — Будьте уверены, Сын неба не забыл о вас, он сейчас просто напуган и ждет, что скажут ему министры.

— Тогда я потерпела поражение! — воскликнула Цыси.

В ее словах прозвучал явный выпад против императора, и Ли Ляньинь притворился, будто ничего не слышит. Его безобразное лицо оставалось суровым и непроницаемым. Он схватился за чайник, пробормотал, что тот остыл, и поспешил исчезнуть.

На следующий день Цыси услышала известие, которое ждала. Сопротивления европейским захватчикам не будет. Вместо этого, по предложению своих советников и министров, император назначил трех почтенных людей вести переговоры с англичанином лордом Элгином. Главным посланником выступал Вэй Лин, отец жены принца Гуна, известный своим здравым смыслом и осмотрительностью.

— Увы! — воскликнула Цыси, узнав о его назначении. — Этот прекрасный человек никогда не сумеет противостоять врагу — слишком стар, слишком осторожен и слишком покладист. И она не ошиблась. На четвертый день седьмого месяца Вэй Лин подписал с европейцами договор и условился, что сам император ровно через год поставит на нем свою печать. Документ привезли в столицу. Угрожая военной силой и опираясь на своих друзей — американцев и русских, — англичане и французы получили все, что требовали. Их правительствам дозволялось иметь посланников с резиденцией в Пекине. Их священники и торговцы могли передвигаться по всей империи, не подчиняясь ее законам. Опиум признавался предметом законной торговли, а огромный речной порт Ханькоу, находившийся в самом сердце страны за тысячи миль от моря, назывался договорным, и белые люди могли в нем проживать вместе со своими семьями.

Когда Цыси услышала условия договора, то удалилась в свои покои и три дня не снимала одежд и не ела. Того же требовала от фрейлин. Служанка Цыси была перепугана, а Ли Ляньинь тайно отправился к принцу Гуну доложить, что императрица Западного дворца не встает с постели, истощенная плачем и унынием.

Принц Гун, получив известие в своем дворце за пределами Запретного города, попросил у императрицы аудиенции. Цыси приободрилась, позволила себя омыть и одеть, выпила бульон, принесенный служанкой, и, опираясь на руку евнуха, направилась в императорскую библиотеку. Гордо усевшись на троне, она приготовилась слушать доводы принца Гуна.

— Императрица, неужели вы думаете, что такой почтенный человек, как отец моей жены, склонился бы перед врагом, если бы мог сопротивляться? Нам не было дано выбора. Если бы мы воспротивились их требованиям, враги бы подошли прямо к Императорскому городу.

Цыси выпятила яркую нижнюю губу.

— Пустая угроза!

— Вовсе нет, — твердо ответил принц Гун. — Одно я узнал об англичанах. То, что они говорят, они делают.

Неважно, правду говорил этот славный человек или ошибался, но Цыси знала, что он верен ей, честен и мудр не по годам. Теперь, когда договор заключили, спорить не имело смысла. Да и грустить тоже не стоило. Разве из-за того, что сын был слишком мал и не мог постоять за себя, надежды ее пошли прахом?

Неторопливым жестом Цыси отослала принца и, когда тот удалился, вернулась в спальню. Несколько дней подряд, в одиночестве непреклонная женщина обдумывала свою тайную стратегию. Она сумеет укротить свое сердце и ум, сумеет привлечь всех на свою сторону, она полностью подчинится Сыну неба, будет предупреждать малейший его упрек. Она будет ждать. Эти решения требовали от императрицы воли — твердой как камень и холодной как железо. Воля у нее была.

Тем временем, удовлетворенные победным договором, иностранцы приостановили свои действия. Год прошел так же, как проходили предыдущие, а наступившее лето принесло с собой день, когда договор надо было скреплять печатью. Цыси твердо решила не допустить унизительной церемонии, и она добилась своего — не словами и не угрозами, а простым обольщением слабого человека — императора. Весь год Цыси была настолько нежна и так покладиста, что император вновь стал ее пленником, и ум его был во власти Цыси не менее, чем тело. По совету Цыси Сын неба направил посланцев к белым людям, управлявшим Кантоном через китайских наместников. Задачей посланцев было подкупить европейцев и уговорить их не продвигаться на север в отместку тому, что на договоре не ставится печать.

— Пусть довольствуются торговлей на юге, — приказал император. — Передайте им, что, если они останутся там, где сейчас, мы будем жить с ними в дружбе. Разве не для торговли они сюда пришли?

— А что, если они откажутся? — спросил принц Гун.

Памятуя, что говорила ему Цыси в долгую ночь наедине, император ответил:

— Скажите им тогда, что мы потом встретимся в Шанхае и скрепим договор печатью. Это значит, мы проедем полпути им навстречу. Разве могут они пожаловаться, что мы не великодушны?

Притворяясь безразличной к государственным делам, Цыси внушала императору. «Зачем подписывать договор? Пусть они надеются, а если потеряют терпение, скажете, что документ будет подписан в Шанхае. Если они все же прибудут туда, у нас будет достаточно времени, чтобы решить, что предпринять».

В качестве последнего средства Цыси тайно придерживала войну. Если захватчики войдут в Шанхай, разве это не явится доказательством, что только воина может остановить их продвижение?

В начале года вельможи отбыли с императорскими приказаниями, а весной, едва земля оттаяла, Сын неба повелел укрепить форты Таку, укомплектовать их людьми и оснастить пушками и ружьями, купленными у американцев. Операцию следовало осуществить тайно, чтобы англичане ничего не узнали. Эту мысль заронила ему Цыси в праздные часы, покорно отдаваясь его любви и возбуждая в нем страсть чтением историй и стихов из запрещенных книг, найденных ею в собраниях евнухов.

Какое же разочарование ожидало императора! Ранним летом курьеры привезли известие, что европейцы не потерпят никаких проволочек, что их корабли опять идут на север; уже миновали Шанхай, и командовал ими английский адмирал Хоуп. Но придворные и народ заявили, что врага не боятся. Форты Таку были крепки, императорским солдатам была обещана хорошая награда, и нападения ждали спокойно и мужественно.

На этот раз Небо помогло. Императорские войска били врага, причем с такой силой, что уничтожили три военных корабля и больше трехсот солдат. Император, не помня себя от радости, расхваливал Цыси, а она, слыша славословия правителя, подстрекала его отказывать захватчикам во всем. Печать на договоре так и не была поставлена.

Иноземный враг отступал, и в стране объявили мир. Народ восхищался мудростью Сына неба, который знал, когда следует тянуть время и когда воевать. Как легко были побеждены захватчики! Однако разве удалось бы их так легко победить, если бы не тактика проволочек и уступок? Белые люди поддались на мнимые просчеты столицы и переоценили собственные силы. Мастер мудрости и хитрости — так народ прозвал своего императора.

Но люди знали, кто помогал Сыну неба советами. Императрицу Западного дворца нарекли могущественной волшебницей, а красота ее восхвалялась — конечно, втихомолку, так как не подобало говорить об этом публично. Во дворце всякий евнух, всякий прислужник спешил выполнить ее малейшее желание.

Только принц Гун тревожился и повторял: — Европейцы — это тигры, которые уходят, если ранены, и возвращаются, чтобы напасть снова.

Однако, судя по всему, он ошибался, ибо год прошел необычайно спокойно. Цыси углубила свои познания в науках, наследник подрос и проявлял себя сильным и властным. Он научился ездить верхом и любил кататься на своем черном арабском скакуне, любил петь и смеяться, он постоянно был в хорошем настроении, потому что, куда бы ни обращал взгляд, всегда встречал дружелюбные лица. Уверенная в прочности своей власти, Цыси наблюдала, как сын становится все красивее. Кончилась весна, вновь пришло лето, и она собиралась отправиться вместе со двором и сыном в Летний дворец. Год прошел в мире, и она могла насладиться отдыхом.

Увы, кто мог предвидеть будущее? Лишь только двор завершил переезд в Юаньминъюань, как безо всякого предупреждения нагрянули английские солдаты. Они промчались на всех парусах вдоль китайских берегов и жаждали возмездия. В седьмой месяц года будто с неба упали две сотни военных кораблей, высадившие двадцать тысяч воинов в главном порту провинции Чжили. Войска не стали останавливаться, чтобы заключить договор или начать переговоры, а изготовились к захвату столицы.

Днем и ночью курьеры приносили плохие вести. Среди императорских советников никто уже не собирался тянуть время, некогда стало и порицать друг друга. Умиротворить захватчиков был послан старый и мудрый Вэй Лин вместе со свитой из нескольких вельмож.

— Обещайте! — велел перепуганный император, когда делегация пришла поклониться на прощание. — Делайте уступки и поддавайтесь! Нас превзошли!

Встреча происходила в его приемных покоях, и Цыси стояла рядом.

— Нет, нет, мой господин, — воскликнула она, — это позорно! Вы забываете о своем триумфе! Больше солдат, повелитель, больше силы — пришло время сражаться, мой господин!

Правитель не захотел с ней разговаривать. Протянув правую руку вперед, он неожиданно сильно оттолкнул советчицу.

— Ты слушаешь меня, — заявил он Вэй Лину.

— Слушаю и повинуюсь, высочайший, — отвечал старый царедворец.

Посол и его свита, заверив императора в преданности, расселись в повозки, запряженные мулами, и поспешили в Тяньцзинь. Тревога за сына не покидала Цыси, и когда Вэй Лин отбыл, она пустила в ход свое тайное оружие. Взгляд императрицы вновь стал нежен, объятия ласковы, а сладкие губы нашептывали нечто такое, от чего сомнения закрадывались в душу Сына неба.

— А что, если посланники не смогут убедить белых людей, — рассуждала Цыси. — Не разумно ли приготовиться спасать себя и династию?

Хитрая женщина уговорила правителя, и он отдал приказ монгольскому генералу Сен Личину вести императорские войска против белых людей. Принц Сен принадлежал к роду Корчиу из Внутренней Монголии, который преданно служил маньчжурским императорам и был у них в милости. Храбрый человек, генерал личным мужеством и умением не допустил нашествия китайских мятежников на северные провинции и дважды разбивал повстанцев в кровопролитных сражениях. Первый раз это случилось всего в двадцати четырех милях от Тяньцзиня, а потом он захватил их прибежище в Личэне и преследовал остатки мятежной армии, бежавшей в провинцию Шаньдун.

К непобедимому генералу теперь и обратилась Цыси. Император все же уступил, не смея сознаться в уступке брату. Получив тайные приказания, принц Сен немедленно повел войска, чтобы организовать засаду близ фортов Таку и загнать европейцев в море, как это было сделано с китайцами.

Тем временем английский и французский посланники, естественно, ничего не зная о засаде, вышли встретить императорского посла Вэй Лина. Европейцы несли белый флаг перемирия, и его генерал принял за знак сдачи в плен. Он призвал свои войска в атаку, солдаты с яростными криками побежали вперед и набросились на делегацию европейцев. Они захватили в плен обоих посланников и их сопровождающих. Флаг был разорван и втоптан в пыль, а пленных бросили в тюрьму и подвергли пыткам за дерзкое вторжение.

В столице победа вызвала огромную радость. Снова европейцы были разгромлены. Император не жалел для Цыси хвалебных слов и подарил ей шкатулку с драгоценностями. Затем Сын неба объявил семь дней празднования по всей стране. В Летнем дворце каждый день давали театральные представления для увеселения двора. Также было объявлено, что когда принц Сен вернется в столицу, то получит богатую награду и высокие почести.

Ликование, однако, вышло преждевременным, и пышное торжество даже не удалось завершить. Получив донесение о засаде и захвате в плен посланников, европейцы выстроили мощное каре и ринулись на войска монгольского генерала так неистово, что ошеломленные императорские воины бежали, не в силах противостоять иноземному оружию. Враги победоносно двинулись на столицу и подошли к мраморному мосту Балицяо, перекинутому через реку Пейхо неподалеку от городка Тунчжоу. До Пекина оставалось всего десять миль.

Тут захватчиков встретили солдаты, спешно посланные императором, получившим с курьером известие о поражении и обезумевшим от ужаса. На мосту произошло новое сражение с тем же печальным исходом, и императорское войско было полностью разбито. Оглашая округу горестными криками, воины двинулись обратно в столицу, по пути к ним присоединялись плачущие крестьяне. Толпы людей врывались в город, надеясь, что ворота скоро запрут и мощные стены сдержат гнев иноземных врагов. Улицы охватила паника, мятущиеся люди не знали, где искать убежище. Женщины и дети громко стенали, мужчины кричали, проклинали друг друга и призывали Небо на помощь. Торговцы забивали лавки, поскольку опасались, что захватчики разграбят их товар, а горожане, имевшие молодых красивых жен и дочерей, спешили оставить город и укрыться в сельской местности.

В Летнем дворце царило смятение. Принцы срочно собрались на совет, чтобы обсудить, как спасти Трон и наследника, а также императриц и императорских наложниц. Им никак не удавалось принять решение, так как ни один сановник не хотел соглашаться с другим. Тем временем Сын неба плакал, дрожал и грозился принять опиум.

Один лишь принц Гун не терял самообладания. Вельможа отправился в личные покои императора и застал там Цыси с наследником на руках, а вокруг — евнухов и придворных. Все осуждали намерение императора наложить на себя руки.

— Ах, вы пришли, — воскликнула Цыси, увидев принца.

Сколь же утешило ее сейчас появление этого спокойного человека в строгих одеждах!

Принц Гун почтительно поклонился и обратился к императору не как к брату, а как к правителю страны.

— Я осмелюсь дать совет Сыну неба, — сказал он.

— Говори, говори, — простонал император.

Принц Гун продолжал:

— С вашего высочайшего позволения умоляю разрешить мне написать письмо предводителю наступающего врага и запросить у него перемирия. К этому письму я приложу императорскую печать.

Цыси потеряла дар речи. Произошло то, что предсказывал принц Гун. Тигр вернулся отомстить. Она крепко обняла сына, прижавшись щекой к его головке.

— А вам, господин мой, — говорил между тем принц Гун, — следует укрыться в Жэхэ, куда вас должны сопровождать наследник вместе с обеими императрицами и двором.

— Да, да, — охотно согласился император, и придворные дамы и евнухи тоже высказали свое одобрение.

Цыси поднялась и, не отпуская от себя ребенка, гневно возразила принцу Гуну.

— Император не должен покидать столицу! — воскликнула она. — Что подумает народ, если правитель оставит Пекин?! Люди поддадутся врагу, и тогда разгром станет неминуем. Нет! Пусть наследника увезут и спрячут, но Сын неба должен остаться в городе, и я останусь рядом с ним, чтобы ему прислуживать.

Все повернулись к императрице, неудержимой и величественной, и сам принц Гун пожалел ее.

— Почтенная, — произнес он как можно мягче, — я вынужден ограждать вас от вашего собственного мужества. Пусть люди услышат, что император пожелал охотиться и едет в северные владения. Через несколько дней он неспешно тронется в путь, и все будет выглядеть, как обычно. А я тем временем задержу европейцев своей просьбой о мире и обещаниями наказать монгольского генерала.

Цыси вновь потерпела поражение и поняла это. Все были против нее, от императора до последнего евнуха. Что же ей оставалось делать? Она молча передала ребенка кормилице, глубоко поклонилась своему господину, а затем покинула его покои, уведя за собой своих фрейлин.

Спустя пять дней двор отбыл по северо-западной дороге в сторону Монголии. Городские ворота снова закрылись, чтобы не допустить врага, а тяжело груженный кортеж паланкинов и повозок начал путешествие длиной в сто миль. Императора сопровождали тысяча человек. Открывали процессию знаменосцы с разноцветными полотнищами, следом гарцевала на конях императорская гвардия, ведомая своим начальником Жун Лу. В тяжелом желтом паланкине, сиявшем золотым каркасом, несли скрытого за занавесками Сына неба. Первая повозка, запряженная мулами, принадлежала императрице Восточного дворца, а вторая — наследнику, который путешествовал вместе с нянями. Экипаж Цыси катился последним, и в этот день она не позволила сопровождать себя никому. Ей хотелось только плакать и плакать, чтобы излить все, что накопилось на сердце. Сколько же она потеряла! Императрица сохранила силу духа, но в этот час и мужество не приносило победы, что же теперь будет? Когда она снова увидит столицу? Неужели это конец?..

Кто же мог ей ответить? Не мог даже принц Гун, а именно от него теперь зависела судьба страны. Он остался, хотя и не в самой столице. Случись худшее, врага следовало встретить за ее воротами и сохранить город. Поэтому принц ждал в своем летнем дворце, расположенном неподалеку от Юаньминъюа-ня.

— Добейся всего, чего сможешь, — прошептал ему утром Сын неба, с трудом забираясь в паланкин. Высочайший был болен и изможден, и главный евнух принес его на руках, как ребенка.

— Верьте мне, господин, — успокоил брата принц Гун.

Однако Цыси не могла плакать бесконечно — даже сейчас.

Наступил миг, когда ее слезы иссякли и она почувствовала, что ей следует примириться со своей нынешней участью. Часы тянулись медленно. Дорога была вымощена камнями, и повозка, не имевшая пружин, раскачивалась из стороны в сторону, так что, даже сидя на атласных подушках, императрица испытывала неудобство. В полдень обоз остановился на привал, приготовленный заранее посланными курьерами.

Цыси была еще так молода! Выйдя из повозки и увидев вокруг свежие зеленые поля, высокую пшеницу и плодоносящие деревья, она, несмотря на переживания, не смогла сдержать сердечной радости. Жизнь не остановилась, кричал ее ребенок и требовал мать, и она протянула к нему руки. Пока рядом с ней сын, не все было потеряно. Ее ждал Северный дворец в Жэхэ, который она еще никогда не видела. На сердце у нее стало легко, ум обрел прежнюю живость, и молодая женщина отдалась предвкушению новых впечатлений.

Взгляд Цыси случайно упал на Мэй, которая стояла рядом. Обе улыбнулись, и фрейлина решилась завязать приятный разговор.

— Почтенная, я слышала, будто Северный дворец самый красивый из всех, что есть у императора.

— Я тоже это слышала, — поддержала разговор императрица. — Давайте же насладимся им, если уж нам приходится туда ехать.

Собравшись взойти в повозку, чтобы продолжить путешествие, Цыси, как будто почувствовав укол в сердце, оглянулась на город. Там, где небо сходилось с землей, она увидела темнеющую завесу дыма.

В тревоге императрица закричала:

— Уж не горит ли это наш город?!

Всем хорошо были видны черные облака, поднимавшиеся вверх на фоне густо-синего летнего неба. Несомненно, это был пожар.

— Быстрее, быстрее, — испуганно закричал император из своего паланкина, и все поспешили взобраться в повозки. Процессия торопливо двинулась дальше.

Ночью двор сделал новый привал на заранее подготовленном месте. Уединившись в своей палатке, Цыси не могла думать об отдыхе. Снова и снова она посылала Ли Ляньиня узнать, не было ли известий о любимом городе. Наконец, ближе к полуночи, прибежал курьер. Бдительный евнух схватил его за шиворот и притащил к своей госпоже. Цыси по-прежнему ждала. Она запретила служанкам готовить ее ко сну, а сами усталые женщины заснули прямо на ковре, постеленном в палатке на голую землю. Увидев евнуха и испуганного курьера, императрица приложила палец к губам, требуя тишины.

— Почтенная, — прошипел Ли Ляньинь, — я привел этого парня сюда, потому что Сын неба уже спит. Главный евнух сказал мне, что приготовил двойную дозу опиума.

Взгляд огромных глаз императрицы остановился на перепуганном вестнике.

— Какую новость ты принес?

— Почтенная, — выдохнул курьер, поставленный евнухом на колени, — вскоре после рассвета враг пригнал свои полчища. С сегодняшней ночи установлено перемирие. Но целый день варвары творили зло. По их словам, это было наказание принцу Сену за то, что он истязал пленников и разорвал белый флаг.

У Цыси похолодела кровь в жилах от ужаса, а биение сердца замедлилось.

— Оставь его, — приказала императрица евнуху.

Когда Ли Ляньинь отпустил курьера, тот, как пустой мешок, соскользнул на ковер и остался лежать, скрывая лицо. Императрица пристально глядела на простертую перед ней фигуру.

— Разве городские ворота не выдержали? — Во рту у Цыси было сухо, так сухо, что язык едва ворочался.

Человек у ее ног стукнулся головой о землю.

— Почтенная, они даже и не пытались их разбивать.

Она спросила:

— Что за дым я видела сегодня на небе — высокий, будто грозовые облака?

— Почтенная, — ответил курьер, — Юаньминъюань больше не существует…

— Летний дворец?! — вскричала императрица. Она прикрыла рукой широко раскрывшиеся глаза. — А я-то думала, что горел город! Я думала, что горел город! — повторяла она.

— Нет, ваше высочество, — слезливо говорил курьер, — это был Летний дворец. Варвары разграбили его сокровища. Затем подожгли двери. Принц Гун пытался предостеречь их, но не сумел. Сам он едва спасся, только благодаря тому, что незаметно ускользнул через служебные ворота на дворе евнухов.

Цыси, как будто наяву, слышала страшный грохот, видела пламя, дым, рушились башни, обваливались золотые крыши. Ее взор снова остановился на припавшем к земле человеке.

— Ничего не осталось? — шепотом спросила императрица. Курьер не поднял головы.

— Пепел, — пробормотал он, — только пепел…

— Закрой окна, — приказала Цыси.

Опять над Жэхэ, не переставая, дул горячий и сухой северозападный ветер. Цыси его не переносила. Цветы в парках погибли, а листья деревьев пожухли. Даже на соснах пожелтели иголки. Император ни разу не посылал за ней с тех пор, как они прибыли в этот дворец-крепость.

Служанка закрыла окна.

— Душно, опахни меня, — приказала императрица.

Из-за колонны шагнул Ли Ляньинь. Став рядом с огромным резным стулом императрицы, он начал из стороны в сторону размахивать большим шелковым веером. Высочайшая откинулась назад и закрыла глаза. Она была изгнанницей, чужачкой, которую оторвали от своих корней. Почему император не посылал за любимой женщиной? Кто занял ее место? В последний свой день рождения, в пятый день шестого лунного месяца, то есть уже месяц назад, Сын неба принимал добрые пожелания и подарки от всего двора. Не вызывали только ее. Весь день Цыси томилась ожиданием в своих комнатах, облаченная в атлас и украшенная лучшими драгоценностями. Она ждала час'за часом, но вызов не пришел, тогда в страхе и гневе она сорвала с себя парадные одежды и, обессилевшая, кинулась на постель.

С тех пор правитель был все время болен, и Цыси слышала, что он день ото дня теряет силы. Недуг Сына неба усугублялся. Это опровергало добрые знаки и предсказания, объявленные накануне его дня рождения Советом астрологов: благоприятное расположение звезд и появление кометы, пересекшей северо-западную часть небосвода.

По слухам, император находился при смерти, но императрицу к нему все равно не вызывали.

— Перестань меня опахивать, — приказала Цыси.

Императрица выпрямилась на стуле, широко раскрыла огромные глаза и уставилась в пустоту. В самом деле, надо узнать, что же происходит в императорской спальне. Но как пойти туда без вызова? Не было рядом принца Гуна, чтобы спросить у него совета. Верный союзник по-прежнему оставался в городе, захваченном варварами, где вымаливал мир и торговался за его условия. Впрочем, евнухи могли всего и не знать, а она не читала сообщений, которые принц посылал императору. Ее не вызывали. Пристанищем ей определили крыло дворца, а уделом — беспокойное одиночество. Два дня назад Цыси послала Сакоте записку, что желает ее видеть, но даже та отказалась от встречи, сославшись на мигрень.

— Подойди, — велела евнуху императрица.

Ли Ляньинь шагнул вперед и склонил голову.

— Приведи ко мне главного евнуха, — приказала Цыси.

— Почтенная, ему не разрешают покидать императорскую спальню, — ответил прислужник.

— Кто запрещает ему? — спросила она.

— Почтенная, Трое…

Трое — это принц Йи, принц Чен и Верховный советник Су Шунь. Ее враги оказались у власти, потому что она осталась одна, а в столице правили варвары.

— Мне душно.

Цыси откинула голову назад и прикрыла глаза. Евнух снова начал размеренно и неспешно опахивать свою госпожу. Ее мысли разбегались, и она никак не могла их удержать. Это было хуже одиночества: она стала бездомной. Юаньминъюаня больше не существовало. Дом ее сердца превратился в груду развалин. Европейские варвары разграбили его сокровища, сожгли деревянные стены и резные ширмы. До нее дошли чудовищные рассказы, принесенные особым курьером, и Цыси тайно посылала за этим человеком, чтобы услышать все из первых уст.

Вестник рассказал ей, что едва императорская семья покинула Летний дворец, как там появились иностранные солдаты. Англичанин лорд Элгин, пораженный красотой Летнего дворца, на самом деле запретил разрушать Юаньминъюань. Но варварские орды не смог сдержать даже их предводитель. Когда принц Гун поднял свой возмущенный голос, то лорд Элгин ответил, что солдаты были разъярены истязанием и убийством их товарищей, совершенным по приказу принца Сена. Услышав это, императрица замолчала. Ведь именно она послала монгольского генерала напасть на белых людей. Увы, увы!

— Моя голова склонена в пыль, — продолжал между тем курьер, но я должен сказать, что все, что можно было унести, растащили варвары. С потолков отодрали золотые пластины, а с алтарей — золотые фигурки. Из императорских тронов выдрали драгоценные камни, а ширмы с геммами увозили на повозках. Тончайший фарфор били, осколки втаптывали в землю, и лишь некоторые, наиболее сметливые хищники поняли его цену. Изделия из нефрита тоже разбивали или увозили. Однако, несмотря на беспредельный грабеж, врагу досталось меньше одной десятой части всех сокровищ. Остальному же богатству изысканных и драгоценных коллекций императорских предков была уготована еще более страшная участь. Варвары колотили дорогие вещи на мельчайшие кусочки прикладами от винтовок или с улюлюканьем подбрасывали в воздух, предаваясь диким игрищам. А потом дворец был предан огню. Два дня и две ночи небо освещало пламя и затягивали черные от дыма облака. А ненасытные европейцы рыскали по дальним ущельям и разрушали пагоды, гробницы, павильоны, все, что встречали на своем пути. И будьте уверены, что вслед за варварами туда пришли местные воры и грабители.

Вновь вспомнив рассказ курьера, Цыси расплакалась. Из-под прикрытых век поползли слезинки, и внимательная служанка вытерла их платком.

— Не плачьте, почтенная, — нежно сказала она.

— Я плачу по тому, что дорого сердцу и чего больше нет, — отвечала Цыси.

— Почтенная, этот дворец тоже прекрасен, — добавил Ли Ляньинь, чтобы утешить свою госпожу.

Она не ответила. Ей Жэхэ красивым не казался. Впрочем, предок Цяньлун, который в давние времена возвел эту крепость-дворец, весьма любил здешний дикий пейзаж. Все вокруг, вплоть до дальних гор, слившихся с бесконечностью голубого неба, было цвета песка и камня. Поэтому еще с большим великолепием Цяньлун украсил свою северную резиденцию. Стены покоев обтянули парчой, шелками с разноцветной вышивкой, а потолки обили красными и золочеными панелями. Извивавшиеся по ним золотые драконы сияли самоцветами от пасти до кончика хвоста. Столы, стулья и широчайшие кровати, привезенные с юга, украшала резьба и дорогие инкрустации.

Цыси страстно хотелось гулять по паркам и любоваться озерами, источниками и ручьями! Но в Жэхэ вода была драгоценнее нефрита. Водоносы приносили воду на своих спинах из маленьких колодцев, вырытых в пустыне, а если те высыхали, шли за драгоценной влагой в дальний оазис. Днем и ночью сердце императрицы пылало яростью от того, что Юаньминъюань превратился в пепелище, что принц Гун в Пекине должен смиренно преклоняться перед варварами и умасливать их, что в этом отдаленном, непривлекательном Северном дворце враги не позволяли ей приблизиться к императору. Пленница собственного гнева и тревоги, Цыси умело скрывала свои переживания, но сдержанность тянула силы из самых ее костей.

Как, не имея друзей в Жэхэ, совладать ей с недругами? В тот ужасный день, когда двор бежал из Летнего дворца, Трое выступили против нее, ибо мать наследника не переставала сопротивляться позорному исходу. Однако враги убедили слабого и недалекого человека, который был императором, что его жизни угрожала опасность. Цыси вспомнила, с какой легкостью тот поддался уговорам и отбыл столь поспешно, что даже позабыл свою трубку, шляпу и бумаги на столе в спальне. Императрица мучилась, представляя, как варвары, проникнув в императорские покои, непременно заметили брошенные вещи и громко посмеялись над тем^ как испуган Сын неба. Почему из всех стрел ее сердце больнее колола именно эта?..

Резко вскочив со стула, Цыси оттолкнула веер, которым евнух опахивал ее медленно и терпеливо. В волнении она принялась расхаживать по залу.

О, она прекрасно понимала, какой именно плелся заговор. Су Шунь, его союзники и прислужники бежали вместе с императором, но эти люди позаботились, чтобы вельможи, склонные поддержать императрицу, остались в Пекине. Она же раскусила эту хитрость слишком поздно и была теперь беспомощна.

Но нет же, нет, один союзник у нее имелся, ибо даже Су Шунь не мог помешать императорской гвардии выполнять свой долг и защищать Сына неба.

С властным видом Цыси обратилась к евнуху:

— Позови моего родича, начальника императорской гвардии. Я испрошу его совета.

Никогда раньше Ли Ляньинь не отказывался повиноваться своей госпоже, он спешил немедленно выполнить любое ее приказание. Как же была поражена Цыси, увидев, что евнух заколебался и остался стоять возле нее с опущенным веером!

— Иди, иди, — настаивала императрица.

Евнух упал перед ней на колени.

— Почтенная, — взмолился он, — не вынуждайте меня подчиниться этому приказанию!

— Почему? — строго сросила Цыси. Конечно же, не могло случиться, что и Жун Лу был против нее.

— Почтенная, я не осмеливаюсь говорить, — запинаясь, ответил Ли Ляньинь. — Если я скажу, то вы прикажете вырезать мне язык.

— Не прикажу, — пообещала императрица.

Однако евнух все еще боялся, и она не смогла из него ничего вытянуть, пока не пришла в страшную ярость и не пообещала обезглавить строптивца, если тот не заговорит без промедления. Загнанный в угол, Ли Ляньинь едва слышно прошептал, что император не хочет вызывать к себе Цыси iIoto-му, что ее недруги сказали Сыну неба, что… что… она и Жун Лу…

— Сказали ли эти нечестивцы, что мы с Жун Лу любовники? — спросила императрица. Евнух кивнул и спрятал лицо в ладонях.

— Лжецы, — прошептала она, — лжецы… лжецы…

Но как-то ей надо было излить свой гнев, и она пнула не поднимавшегося с колен евнуха. Тот перевернулся и остался лежать неподвижно, а Цыси в бешенстве принялась расхаживать по огромному залу, дыша так тяжело, словно взбиралась на гору.

Вдруг она остановилась перед безмолвным слугой.

— Вставай, — приказала императрица. — Полагаю, что ты не сказал мне всего. Что еще тебе известно из того, что мне не говорят?

Он подполз к ее ногам и рукавом вытер мокрый от пота лоб.

— Почтенная… я не спал и ночи с тех пор, как услышал, что замышляют эти Трое.

Она сделала широкие и страшные глаза.

— И что же они замышляют?

— Почтенная, — запинаясь, продолжал евнух, — я не могу даже произнести, какое это вероломство. Они замышляют… они замышляют… захватить регентство… а потом… потом…

— Убить моего сына, — вскричала Цыси.

— Почтенная, клянусь вам… именно этого я не слышал. Прошу вас, успокойтесь.

— Когда ты все это узнал?

Она снова села на стул и провела ладонями по своим пылающим щекам.

— Первые слухи дошли до моих ушей много месяцев назад, почтенная… даже просто слушки, шепотки…

Она возмутилась.

— И ты молчал?!

— Почтенная, — умоляюще сказал евнух, — если бы я передавал вам всякий слух, который до меня доходит, вы бы бросили меня в темницу, чтобы заткнуть мне рот. Вокруг верховных властителей всегда роятся оскорбительные слухи. Вы, почтенная, были высшей, но кто же мог подумать, что Сын неба послушает низших.

— Что же ты не шевелил своими глупыми мозгами? — закричала она. — Следовало помнить, что еще до того, как я появилась при дворе, именно Су Шунь был фаворитом Сына неба. Их юность прошла вместе. Слабый и мягкий император любил этого сильного дикаря, который охотился, пил вино и играл в азартные игры. Вспомни, как Су Шунь поднялся со скромной должности министра налогов до помощника Верховного секретаря и как он погубил Чиуна, этого славного почтенного человека, чтобы захватить его место!

Это было правдой. Незадолго до рождения наследника, когда Цыси уже завоевала любовь императора, к ней однажды пришел Верховный секретарь По Чиун. Слишком тогда молодая и слишком еще мало прожившая во дворце, она плохо разбиралась в хитросплетениях интриг и выслушала престарелого сановника без особого внимания. Тот просил замолвить за него словечко перед императором.

— Я больше не имею доступа к его ушам, — скорбно пожаловался он, поглаживая свою скудную беленькую бороденку.

— В чем вас обвиняет Су Шунь? — осведомилась Цыси.

— Мне приписывают обогащение за счет трона. Этот человек нашептал Сыну неба, будто я присваиваю деньги из императорской казны.

— Зачем же ему так говорить?

— Потому что вор — он сам и знает, что мне известно об этом, — сказал старец.

Сановник выглядел честным и откровенным, был, безусловно, не виновен, и Цыси заступилась за него перед императором. Однако правитель в то время еще благоволил к Су Шу-ню и доверял ему. Поэтому Верховный секретарь был обезглавлен, а фаворит занял освободившееся место. Цыси вспомнила теперь, как проходимец ее возненавидел, и почувствовала новый прилив ярости. Только быстро крепнувшая любовь императора отвратила от нее гнев Су Шуня. Су Шунь затаился: ах, она слишком уверена в своей власти, так посмотрите на нее сейчас!..

Неожиданно, не в силах сносить жар, пылавший в груди, императрица поднялась, взмахнула рукой и принялась отвешивать пощечины Ли Ляньиню, пока у того из глаз не потекли слезы, а дыхание не сбилось. Но евнух стоял беззвучно, ибо сносить гнев было его долгом.

— Вот так! — кричала она. — И так… и так… за то, что не сказал мне сразу, проклятый молчальник!

Успокоившись, Цыси снова опустилась на стул, приложила ладони к горящим щекам и вздыхала минут пять, а Ли Ляньинь стоял перед ней на коленях, как каменный, потому что никогда раньше не видел свою госпожу в такой ярости.

Прошло еще минут пять, ум ее просветлел. Цыси порывисто поднялась и, не теряя изящества, подошла к письменному столу. Императрица села, приготовила чернильный камень, смочила кисточку в чернилах и на небольшом лоскутке шелкового пергамента написала послание принцу Гуну. Она сообщала о своем бедственном положении и просила немедленной помощи. Сложив письмо и поставив на нем свою печать, Цыси подозвала Ли Ляньиня.

— Сейчас же поезжай в столицу, — приказала она. — Передашь этот пергамент прямо в руки принцу Гуну и привезешь от него ответ. На все у тебя уйдет не больше четырех дней.

— Почтенная, — начал отнекиваться евнух, — как же я могу… Госпожа прервала его:

— Можешь, потому что должен.

Ли Ляньинь запечалился. Он бил себя в грудь и стонал, однако смягчить хозяйку ему не удалось. Оставалось поспешить в путь.

Когда евнух уехал, императрица вновь стала взад и вперед расхаживать по залу, бедная служанка устала смотреть на нее, а фрейлины заглядывали в щелки между занавесками, не осмеливаясь выдать свое присутствие.

В конце четвертого дня прибыл принц Гун. Изнуренный дорогой, весь в пыли, он, однако, сразу направился в то крыло крепости, где жила мать наследника. Все ее помыслы были связаны с ожиданием известий от принца, и она не покидала покоев, ела мало, а спала еще меньше. Какова же была ее радость, когда Ли Ляньинь объявил о приезде верного Друга!

Евнух тоже был изможден, в пути лишний раз он не останавливался даже съесть чашку простого супа, но императрица и внимания не обратила на своего преданного слугу. Она вскочила и бросилась из спальни в соседнюю комнату, где ждал принц Гун, и там приветствовала его, поблагодарила богов и, не выдержав, разразилась слезами. Какое доброе лицо! Какой сильный и надежный мужчина!.. Цыси почувствовала, как легко ей стало на сердце.

— Я пришел, — сказал принц Гун, — но тайно, потому что прежде должен был пойти к императору. Еще раньше вас встревожился главный евнух. Он прислал ко мне слугу, переодетого нищим, и сообщил, что бесчестная троица посмела оговорить меня, принца Гуна, перед троном Дракона. Злодеи сказали моему старшему брату, будто я плету против него заговор, что в Пекине я вступил в тайную сделку с врагом, что европейцы подкупили меня, пообещав возвести на императорский престол. Когда пришло ваше письмо, почтенная, мне оставалось лишь поспешить сюда и распутать этот огромный клубок лжи.

Принц не успел больше ничего сказать, как из внешнего двора прибежала служанка.

— Почтенная, — всхлипывала она, — ох, госпожа, ваш сын, госпожа, наследник…

— Что с ним?! — вскричала Цыси. — Что они с ним сделали?!

Схватив служанку за плечо, императрица пыталась вытряхнуть из нее все, что та знала.

— Говори, женщина, — приказал принц Гун обезумевшей от страха старухе.

— Его похитили, — рыдала несчастная. — Его отдали жене принца Йи! Сегодня поутру она была вызвана в Охотничий дворец, а всех других дам отослали. С ней только ее служанка, и наследник у них…

Услышав это, Цыси рухнула на стул. Но принц не позволил ей поддаться страху.

— Почтенная, — твердо сказал он. — Пугаться сейчас слишком большая роскошь.

Повторять не стоило. Императрица закусила губу и с силой сомкнула руки.

— Нельзя допустить, чтобы нас опередили, — воскликнула она. — Печать… Прежде всего надо найти императорскую печать… Тогда власть останется в наших руках.

Принц не смог сдержать восхищенного возгласа.

— Ну, где еще встретишь такой ум?! Я склоняюсь перед вами!

Пропустив похвалу мимо ушей, Цыси встала. Принц, однако, жестом остановил ее.

— Не выходите из этих покоев, умоляю вас. Сначала я должен оценить всю меру опасности, которая угрожает наследнику. Мы не знаем, насколько разросся заговор. Подождите, почтенная, когда я вернусь.

Он поклонился и быстро вышел.

Как же она могла ждать? Тем не менее, пусть мучительно, но ждать было нужно, ведь если ее подстерегут и убьют в каком-нибудь безлюдном коридоре, кто же тогда спасет ее сына, наследника? Бедный сын… О, маленький беспомощный наследник трона Дракона!

Оставшись одна, Цыси погрузилась в ожидание. Выл ветер, пронизывая дворцовые башни, и она повернула голову, чтобы посмотреть в окно. Стихия взметала песок с земли, бросала его на каменные зубцы крепости, и он соскальзывал оттуда по стенам в пересохший ров. Даже облака на небе были иссушены безжалостным ветром. Цыси не сомневалась, что именно он выжег остатки жизни в теле императора, когда Сына неба несли в паланкине по пустынной равнине. Однако следовало спасать сына.

Размышляла Цыси не более одного мгновения. Под зачарованными взглядами евнуха и служанки мать наследника устремилась к письменному столу. Торопясь, не теряя всегдашнего своего изящества, она налила воды на чернильный камень и потерла о него палочку сухих чернил. В получившуюся тонкую пасту императрица обмакнула кисточку из верблюжьего волоса, кончик которой сделался острее иголки. Затем отчетливыми черными мазками Цыси начала писать указ о престолонаследии.

«Я, Сяньфэн, — рисовала она иероглифы, — император Срединного царства и зависимых стран Кореи и Тибета, Индокитая и Южных островов, сегодня услышал зов присоединиться к моим императорским Предкам. Я, Сяньфэн, в полном владении моим умом и моей волей, настоящим объявляю, что Наследником является ребенок мужского пола, рожденный мне Цыси, императрицей Западного дворца, и он должен быть известен всем, как новый император, который взойдет на трон Дракона после меня. До того, как он достигнет возраста шестнадцати лет, я назначаю Регентшами моих двух Супруг, императрицу Западного дворца и императрицу Восточного дворца, в этот самый день моей смерти…»

Здесь Цыси оставила пробел, а потом прибавила следующие слова:

«И Я прилагаю свое имя и династическую императорскую печать к этой Моей воле и Моему указу».

Здесь она опять оставила пробел.

Свернув пергамент, Цыси положила его себе в рукав. Да, она возьмет Сакоту регентствовать вдвоем, тем самым принудит кузину быть союзницей и не позволит ей превратиться во врага. Довольная своей ловкостью, императрица позволила своим губам затрепетать в улыбке.

Тем временем Ли Ляньинь со служанкой стояли, глядя на нее и ожидая приказаний. Несмотря на крайнюю усталость, евнух не осмеливался попросить у госпожи позволения отдохнуть.

Вдруг служанка повернулась к закрытой двери. Ее слух был очень острый, отточенный многими годами, что она ждала зов госпожи.

— Я слышу шаги, — прошептала женщина.

— Чьи шаги? — спросил Ли Ляньинь.

Евнух подхватил правой рукой полы халата и стремительно бросился к двери. Отперев засов, он скользнул в щель, а служанка поспешила снова закрыть дверь. Она прислонилась к двери спиной, и в это мгновение раздался тихий стук. Женщина отодвинула засов и выглянула в щелочку, а потом повернулась к императрице.

— Почтенная, — тихо произнесла она, — это ваш родич.

Цыси, которая по-прежнему сидела за письменным столом, резко повернула голову:

— Впусти его!

Императрица поднялась. Служанка открыла дверь, и вошел Жун Лу. Женщина вновь заперла засов, а евнух остался сторожить снаружи.

— Приветствую тебя, родич, — сказала Цыси спокойным и мягким голосом.

Жун Лу не ответил. Он прошагал вперед и почтительно опустился на колени.

— Встань, родич, — приказала императрица. — Садись на тот стул и давай говорить по-родственному.

Однако Жун Лу не захотел сесть. Он поднялся с колен, подошел поближе и заговорил, не поднимая глаз от пола:

— Почтенная, у нас нет времени на любезности. Император умирает, и главный евнух послал меня оповестить вас. Меньше часа назад в покои приходил Су Шунь, а с ним принцы Йи и Чен. Они требовали от императора подписать указ, назначающий их регентами при наследнике! Сын неба отказался, а когда нечестивцы попытались заставить его, он потерял сознание. Но они придут снова.

Цыси не стала терять ни секунды. Она как ураган пролетела мимо родича, тот, не мешкая, ринулся следом, а за ними поспешил Ли Ляньинь. На ходу императрица через плечо бросала евнуху приказания:

— Объяви меня… скажи Сыну неба, что я несу с собой наследника!

Словно несомая ветром, Цыси устремилась к Охотничьему дворцу. Когда она влетела в дверь, никто не осмелился преградить путь неистовой матери. Цыси услышала детский плач и, остановившись на мгновение, прислушалась: это был голос сына. О, какой славный плач вел ее к нему! Отталкивая перепуганных служанок, Цыси пробегала одну дверь за другой и наконец нашла покои, где плакал малыш. Ворвавшись в комнату, она увидела, как служанка пытается развлечь ее ребенка, но тот был безутешен. Цыси схватила его в объятия, а он обвил ее шею ручонками и замолчал от удивления. А императрица уже вновь бежала по дворцовым проходам и коридорам, вверх по каменным ступеням, через залы и спальни, пока не добралась до той, что была самой дальней. Не останавливаясь, она прошла прямо к двери, которую главный евнух уже держал для нее открытой.

— Жив ли еще Сын неба? — спросила она.

— Дышит, — ответил главный евнух, и его голос был хриплым от плача.

Вокруг огромной кровати, приподнятой, будто гроб, стояли на коленях евнухи. Они плакали, закрыв лица ладонями. Цыси прошла между ними, словно через лес склоненных деревьев. Приблизившись к императору, она встала у изголовья с ребенком на руках.

— Мой господин! — позвала императрица громким и отчетливым голосом. Она подождала, но Сын неба не ответил.

— Мой господин, — снова позвала она. Ах, подействуют ли прежние чары?..

На сей раз император услышал и его тяжелые веки поднялись. Он повернул голову. Умирающие глаза посмотрели вверх и увидели лицо любимой.

— Мой господин, — сказала она. — Вот ваш наследник.

Широко раскрыв темные глаза, ребенок разглядывал умирающего.

— Мой господин, — продолжала Цыси, — вы должны объявить, что именно он ваш наследник. Если вы слышите меня, поднимите правую руку.

Все смотрели на безжизненную, высохшую руку с желтой сморщенной кожей. Наконец, она шевельнулась с таким усилием, что присутствующие застонали.

— Мой господин, — властно сказала Цыси, — я должна стать регентшей при сыне. Никто, кроме меня, не сможет сохранить ему жизнь и помешать врагам уничтожить его. Пошевелите же правой рукой, чтобы все видели ваше желание.

И снова ответом было медленное, едва заметное движение.

Цыси шагнула к постели и приподняла желтую руку.

— Мой господин, — позвала она, — мой господин, вернитесь еще на один миг!

С огромным усилием его душа вернулась на зов ее голоса. Тусклые глаза двинулись, и их взгляд остановился на лице императрицы. Цыси вынула спрятанный на груди пергамент, а предвосхитивший ее желание Жун Лу принес с письменного стола алую кисть и вложил ее в руку императора. Жун Лу принял у императрицы ребенка.

— Вы должны поставить подпись под завещанием, мой господин, — внятно сказала Цыси умирающему. — Я беру вашу руку… так… обхватим пальцами кисточку… так…

Рука императора подчинялась Цыси, пальцы двигались, выводя высочайшее имя.

— Спасибо, мой господин, — сказала императрица и вновь спрятала пергамент у себя на груди. — Теперь отдыхайте, мой господин.

Жестом она приказала всем удалиться. Жун Лу унес ребенка, а евнухи сбились в дальнем углу комнаты и застыли, прикрыв лица рукавами. И тогда мать наследника опустилась на кровать, приподняла голову императора и подложила под нее руку.

Теплилась ли в нем еще жизнь? Она прислушалась и уловила в груди несчастного слабый трепет. Сын неба широко раскрыл глаза и заглотнул воздух.

— Твои духи… сладостны…

На короткий миг император задержал дыхание, и воздух задрожал у него в горле, а затем вырвался мощной струей, вместе с которой тело покинула и душа.

Императрица с нежностью опустила его голову на подушку, низко склонилась над ним и дважды простонала. Она даже заплакала. Слезы лились из жалости от того, что мужчина умер столь молодым и никогда в жизни не был любимым. О, если бы ее хоть однажды посетила любовь к нему! Цыси опечалилась, она твердо знала, что этого не могло случиться.

Цыси скорбно поднялась и вышла из императорской спальни медленным шагом, как и подобало овдовевшей императрице.

Скорбная весть облетела дворцовые покои быстрее ветра. Почивший император обрел временное пристанище в Зале аудиенций, двери которого были заперты не только на засовы, но и на висячие замки. У всех ворот огромного здания Жун Лу поставил по сотне воинов императорской гвардии. Только птицы могли свободно летать и даже гнездиться среди золотых драконов, вздыбившихся на двухъярусных крышах. Под тяжелыми карнизами внешних колоннад застыла глубокая тишина, однако в ней не было покоя. Дворцовые стены скрывали сражение за власть, но кто знал, где пройдет последняя битва?..

Цыси теперь стала Матерью императрицей. Она была еще молода, ей не исполнилось и тридцати лет. Ее окружали завистливые принцы крови и ревнивые главы маньчжурских кланов. Могла ли победить вдова даже в новом звании Матери императрицы? Все видели, как ненавидел ее Су Шунь, а вместе с ним и два принца — братья покойного императора. Оставался ли принц Гун ее союзником? Двор выжидал в неопределенности. Никто не мог сказать, кому следует клясться в верности, и каждый придворный держался сам по себе, стараясь выглядеть безучастным и не выказывать никому ни дружбы, ни вражды.

Узнав о смерти императора, Верховный советник Су Шунь позвал к себе главного евнуха и велел ему отправиться в покои Матери императрицы.

— Скажите ей, — надменно проговорил он, — что мы с принцем Йи были назначены регентами самим Сыном неба перед тем, как его дух нас оставил. Скажите, что мы придем к ней объявить об этом.

Главный евнух почтительно поклонился и, ничего не ответив, поспешил сделать то, что ему поручили. Однако по пути он задержался, чтобы переговорить с начальником императорской гвардии, который ни на секунду не терял бдительности.

Жун Лу сразу же принял решение.

— Как можно быстрее проведите эту троицу к Матери императрице, — сказал он главному евнуху. — А я спрячусь за дверьми и войду в тот момент, когда они будут уходить.

Цыси пребывала в дворцовом зале, облаченная в белое с ног до головы, то есть от туфель до головного убора. Это означало безмерный траур. После того как повсюду объявили о смерти императора, она не вставала со своего трона, не принимала пищу и даже не пила чай. Сложив руки на коленях, она пристально глядела вдаль. Ее фрейлины стояли рядом, плакали и вытирали глаза шелковыми платочками. Но она не плакала.

Когда пришел главный евнух, Цыси внимательно выслушала его, хотя по-прежнему смотрела в пустоту. Потом заговорила — устало, словно по велению тяжкого долга, от которого с удовольствием бы освободилась.

— Приведи сюда Верховного советника Су Шуня, а с ним принцев Чена и Йи. Скажи этим трем высочайшим, что, конечно же, воля моего господина, пребывающего ныне на Желтых источниках, должна быть выполнена.

Евнух удалился, а императрица и глазом не успела моргнуть, как появился Верховный советник, а с ним и оба принца. Повернув голову, она нежно обратилась к своей любимице Мэй, дочери Су Шуня.

— Оставь нас, дитя мое. Не подобает, чтобы ты стояла рядом со мной в присутствии твоего отца.

Цыси подождала, пока хрупкая девушка выпорхнет из зала. Затем она приняла почтительные поклоны принцев и, чтобы показать, что после смерти своего господина императрица уже смирила гордость, поднялась и тоже поклонилась им по очереди, а затем снова села.

Но Су Шунь был горд, казалось, за двоих. Он поглаживал короткую бородку и, вскинув голову, смотрел на нее дерзко и надменно. Цыси сразу обратила внимание на это нарушение пристойности, однако ничего не сказала.

— Уважаемая, — произнес надменный сановник. — Я пришел к вам объявить указ о регентстве. В свой последний час Сын неба…

Тут она перебила:

— Подождите, высокочтимый. Если у вас есть пергамент и на нем проставлена императорская подпись, то я подчинюсь воле Сына неба, как велит мне долг.

— У меня нет пергамента, — сказал Су Шунь, — но у меня есть свидетели. Принц Йи…

И снова она его остановила.

— А у меня есть такой пергамент, подписанный в моем присутствии и в присутствии многих евнухов.

Императрица обернулась, ища глазами главного евнуха, однако сей благоразумный человек остался за дверями, не желая присутствовать при схватке тигров. Цыси не смутилась. Она достала со своей груди пергамент, который подписала рука умирающего императора. Спокойным и ровным голосом она зачитала ненавистным вельможам этот указ от начала и до конца, и каждое ее слово прозвучало отчетливо, будто удары серебряного колокола.

Советник дернул себя за бороду.

— Позвольте мне посмотреть подпись, — прорычал он.

Она повернула пергамент таким образом, чтобы Су Шунь мог увидеть подпись.

— Нет печати, — победно возопил он. — Указ без императорской печати не имеет силы!

Верховный советник не стал дожидаться ответа императрицы, поэтому не увидел и выражения ужаса на ее лице. Он повернулся и побежал, а принцы бросились за ним вслед. Цыси сразу поняла, что именно заставило их поспешить: императорская печать находилась в ларце, который был заперт в спальне покойного. И тот, кто первым захватит этот знак власти, будет победителем. Она заскрежетала зубами, обозленная на саму себя за то, что не подождала и не взяла печать. Сорвав головной убор, императрица бросила его на пол и потянула себя за уши обеими руками.

— Глупая! — завизжала она, совсем потеряв голову от ярости. — О, глупая, глупая я, а еще глупее принц Гун, что не предупредил меня вовремя, и глупец родич, и предатели евнухи, что не помогли мне раньше. Где же печать?

Она побежала к двери и рывком распахнула ее, но снаружи не было никого — ни главного евнуха, ни даже Ли Ляньиня. Никто не мог ринуться в погоню за злодеями. Она бросилась на пол и горько заплакала. Годы были потеряны, ее предали.

В этот самый миг Мэй, решившая подглядеть сквозь парчовые занавески, увидела, что ее госпожа лежит на полу, словно мертвая. Фрейлина тут же подбежала и опустилась перед ней на колени.

— О, почтенная, — простонала она, — вы не ранены? Вас кто-то ударил?

Мэй попыталась приподнять плачущую императрицу, но не смогла и бросилась к дверям, которые все еще были открыты. Внезапно она столкнулась с Жун Лу, за спиной которого стоял евнух Ли Ляньинь.

— Ох! — испугалась девушка и отшатнулась, и кровь ее устремилась от сердца к щекам. Но Жун Лу даже не заметил фрейлину. Он что-то держал в руках, какую-то глыбу, обернутую в желтый шелк.

Когда он увидел беззащитную женщину, распростертую на каменном полу, то опустил свою ношу и поспешил к любимой. Подняв императрицу на руки, Жун Лу посмотрел ей в лицо.

— Я принес печать, — сказал он.

Услышав это, Цыси глубоко вздохнула. Родич был рядом с ней, высокий и стройный. Правда, с некоторых пор лицо его имело такое серьезное выражение! Избегая прямого неотрывного взгляда императрицы, Жун Лу обеими руками взял печать трона Дракона — массивный нефритовый камень, на котором был глубоко вырезан императорский символ Сына неба. Реликвия пережила больше восемнадцати веков, поскольку вела свою историю от древнего правителя Цинь Ши-хуана.

— Я слышал голос Су Шуня, — продолжал Жун Лу, — когда стоял возле дверей и охранял вас. Когда он закричал, что на пергаменте нет печати, то между нами началась настоящая гонка. Я побежал одним путем, а по другому послал вашего евнуха, чтобы задержать мерзавца, если тот первым доберется до спальни покойного.

Здесь со своим собственным рассказом встрял Ли Ляньинь, который всегда любил, чтобы его похвалили.

— А я, почтенная, — вскричал он, — прихватил с собой молодого евнушонка. И вот я прополз через отдушину в спальню покойного. Вы же знаете, что главные ворота заперты на замок, потому что в этой дикой стране надо опасаться грабителей. Так вот, евнушонок стоял на страже, а я пролез головой вперед, разбил деревянный ларец нефритовой вазой и вынул печать. Помощник вытащил меня обратно, и тут я услышал принцев, которые возились у дверей, пытаясь вставить ключ в замок. Как жаль, что я не остался, стоило посмотреть на их лица, когда они увидели пустой ларец!

— Сейчас не время смеяться, — сказал Жун Лу. — Императрица, если эти злодеи не смогли уничтожить вашу власть, то они попытаются взять вашу жизнь.

— Не оставляй меня! — взмолилась Цыси.

Служанка все это время стояла, прижав ухо к двери, и вдруг распахнула дверь настежь. Появился принц Гун, весь бледный и так торопившийся, что обернул вокруг себя пышные, но мешавшие бегу одежды.

— Почтенная, — закричал он с порога. — Печать пропала! Я сам пошел в спальню покойного и приказал страже открыть двери. Но их уже открывали по приказу Су Шуня, и когда я вошел, ларец был пуст.

Он прервался. В этот миг его взгляд упал на императорскую печать, покрытую желтым шелком. Челюсть у вельможи от удивления отвисла, темные глаза широко открылись, а кончик языка тронул верхнюю губу. Это был тот редкий случай, когда принц улыбался.

— Теперь-то мне приятно, — сказал он, — теперь понятно, почему Су Шунь считает, что, если такую женщину не убить, ей уже не помешать править всем миром.

Императрица, Жун Лу, принц Гун и евнух переглянулись и одновременно залились торжествующим смехом.

Императорская печать хранилась отныне под кроватью Цыси, сокрытая розово-красными атласными занавесками. Во всем дворце только императрица, ее служанка и евнух знали, где лежит династическая реликвия.

— Не говорите мне, где она спрятана, — приказал принц Гун. — Я должен иметь возможность сказать, что не знаю.

Поместив императорскую печать в надежное место, Цыси могла с этих пор руководствоваться только своими желаниями. Возбуждение оставило ее, и тревога сменилась покоем. Когда во дворце началась паника из-за того, что печать исчезла, а куда — никто не знал, Мать императрица и бровью не повела. Все, однако, догадывались, что именно она забрала нефритовый камень, так как высокомерие и грубость уступили место вежливости и терпению. Трое держались подальше от неистовой властительницы. Но она хорошо знала, что враги никак не могут пережить провал своего замысла. И в этом царстве напуганных и смятенных каждый шаг императрица делала легко и просто.

Прежде всего вдова послала своего евнуха поблагодарить жену принца Йи за заботу о наследнике и уверить ее, что больше ни на кого эти хлопоты взваливаться не будут. Теперь она могла отдаться им сама, потому что ее время больше не требовалось императору. Так Цыси вернула себе сына.

Далее Мать императрица отправилась к кузине, и та увидела ее стенания. А когда они сели рядом, Цыси рассказала об указе императора, по которому им вместе предстояло регентствовать, пока наследник не станет взрослым.

— Мы с тобой, дорогая кузина, — сказала Цыси, — отныне будем сестрами. Наш господин захотел, чтобы мы соединились ради него, и я клянусь тебе в своей верности и любви на всю нашу оставшуюся жизнь.

Она взяла в свои ладони маленькую Сакотину руку и нежно улыбнулась кузине, глядя в ее тоскливое лицо. Как же та могла осмелиться возразить? Цыань тоже улыбнулась и ответила почти благодарно, словно вновь обрела свою прежнюю детскую честность:

— По правде говоря, кузина, я рада, что мы снова подруги.

— Сестры, — поправила Цыси.

— Хорошо, сестры, — согласилась Сакота, — потому что я всегда опасалась этого Су Шуня. У него такие свирепые глаза, причем все время бегают. И хотя он наобещал мне очень много, я никогда не…

— Обещал?.. — переспросила Цыси мягко.

Сакота зарделась.

— Он говорил, что, пока останется регентом, меня всегда будут звать Вдовствующей императрицей.

— А меня казнят, так? — спросила Цыси тем же тихим голосом.

— На это я никогда не соглашалась! — поспешно уточнила Сакота.

Мать императрица не теряла своей обычной любезности.

— Я уверена, что ты не соглашалась, и теперь все можно забыть.

— Кроме… — произнесла Сакота и заколебалась.

— Кроме? — переспросила Цыси.

— Раз уж тебе столько известно, — с неохотой продолжила кузина, — то ты должна знать, что они намеревались убить в стране всех до единого иностранцев, а также казнить тех братьев императора, которые не согласятся участвовать в заговоре. Эдикты такого содержания уже написаны и готовы к приложению печати.

— В самом деле, — прошептала Цыси, улыбаясь, но в душе охваченная ужасом. Сколько же жизней спасла она, помимо своей!

Мать императрица крепко сжала руку Сакоты в своих ладонях.

— Давай не будем иметь секретов друг от друга, сестра. И не бойся ничего, ведь у этих заговорщиков нет императорской печати. Поэтому их эдикты ничего не значат. Только тот, кто владеет старинной печатью, на которой вырезаны слова: «Законно переданная власть», может унаследовать трон Дракона.

Цыси выглядела такой спокойной, чистой и возвышенной, что Сакота не осмелилась спросить — кто же теперь владел этой печатью. Кузина только склонила голову и неслышно прошептала:

— Да, сестра.

И приложив платок сначала к губам, а затем к глазам, Цыань выразила свое горе по поводу смерти их господина — императора. Другая вдова откланялась. Дружеские отношения были восстановлены.

Шли дни. Мать императрица ждала, когда же придет время вернуться в столицу, а пока внимательно следила, не проявят ли себя как-нибудь еще ее враги. При этом Цыси даже испытывала некое тайное веселье, хотя, конечно, внешне оставалась совершенно серьезной, как и подобало добропорядочной вдове. Она по-прежнему носила белые одежды и не надевала драгоценности.

Тем временем принц Гун снова отбыл в Пекин. Он готовил там особое перемирие с врагом, чтобы привезти и торжественно похоронить умершего императора.

— Предупреждаю вас только об одном, — сказал вельможа императрице на прощание, — не допускайте никаких встреч между вами и вашим родичем, начальником императорской гвардии. Право, никто не сумеет выше меня оценить его верность и мужество. Однако недруги будут теперь смотреть за вами во все глаза, надеясь на то, что подтвердятся старые сплетни. Лучше доверяйтесь главному евнуху Ань Дэхаю, который всецело предан вам и наследнику.

Цыси поглядела на принца с упреком.

— Вы считаете меня глупенькой?

— Простите меня, — пробормотал он и откланялся.

Хотя высочайшая дама и не нуждалась в таком совете, он уберег ее от соблазна. Ибо императрица оставалась женщиной и имела по-прежнему горячее сердце. Теперь, когда император скончался, она нередко позволяла своим необузданным ночным мыслям, крадучись, пробираться по темным дворцовым коридорам и безлюдным залам к тому павильону, где размещалась императорская гвардия. Там Цыси находила любимого, и ее грезы кружились вокруг него, словно траурные голубки.

Жун Лу представал перед ней таким, как во времена их детства — тогда уже высокий и стройный, упрямый, это верно, потому что никогда не уступал, если сам того не хотел, и как ни сильна была она характером, он непременно оказывался сильнее. Отличавшийся мужественной красотой — и сейчас и тогда, — родич никогда не выглядел изнеженным или женоподобным, каким Цыси помнила бедного императора. Хорошо, что у нее имелось предостережение принца Гуна — щит против таких мыслей и воспоминаний, против ее собственного желания. И если в сердце императрицы бушевал огонь, то ее внешнее спокойствие было непоколебимым.

Нет, и в самом деле она не могла отдаться сердечным наслаждениям. Ее задача еще не была выполнена. Нельзя подавать надежды врагам и нельзя расслабляться до тех пор, пока она не овладеет троном Дракона и не будет хранить его для своего сына. Следует использовать свои чары, вести себя вежливо и пристойно по отношению к каждому.

Так думала Цыси и настолько хорошо следовала этим замыслам, что приворожила всех, кроме своих недругов.

В особенности ее полюбили солдаты императорской гвардии, которых она не переставала одаривать милостями и наградами, ни разу, однако, не показав различия между этими людьми и их начальником. Она также не забывала посылать им ежедневную благодарность за охрану императорских останков.

Отныне ее опорой стал главный евнух Ань Дэхай, который теперь ни на минуту не отлучался от нее, как когда-то не отлучался от императора. От него она слышала о бедах своих недругов, о том, как обезумели от страха Трое, а с ними и их приспешники, ибо на следующий день после смерти императора заговорщики разослали эдикт, по которому они провозглашались регентами, назначенными Сыном неба в его смертный час, а Цыси навсегда изгонялась из правления. Днем позже, однако, не сумев найти императорскую печать, они поспешили умиротворить соперницу и срочно издали новый эдикт, объявлявший обеих супруг Вдовствующими императрицами.

— Это, почтенная. — сказал, подхихикивая, главный евнух, — произошло не столько потому, что вы мать нового императора, а потому, что вы привлекли на свою сторону маньчжурских солдат, которые охраняют дворец.

На гладких щеках Цыси обозначились ямочки.

— Меня все еще предстоит убить? — спросила она с невинным видом.

— Только когда ваши враги укрепят свое положение в столице, — ответил евнух.

Они посмеялись и расстались. Главный евнух отправился отсылать принцу Гуну курьера с ежедневным докладом, а Цыси-играть свою роль восхитительной женщины. Случайно встречая кого-нибудь из Троих, она вела себя настолько вежливо и казалась настолько беззаботной, что по крайней мере один из них, принц Йи обманывался и думал, будто она и не подозревает об их продолжающемся заговоре.

Перемирие с европейцами было, наконец, заключено, и на второй день девятого лунного месяца при дворе объявили, что кортеж покойного императора отправляется в столицу. А по древнему обычаю, если император умирал вдали от своего места погребения, то супругам следовало ехать вперед и потом приветствовать усопшего императора, входящего в свой последний дом.

Выказывая должную скорбь и торжественность, Цыси готовилась покинуть Жэхэ вместе с сыном и тайно радовалась, потому что древний обычай играл ей на руку. Ненавистные Трое по своему долгу вынуждены будут сопровождать императорский катафалк, который имел такой огромный вес, что его несли сто двадцать носильщиков, и передвигались они так медленно, что путь в столицу рассчитывался на десять дней с привалами через каждые пятнадцать миль. Мать императрицу в ее простой повозке мулы довезут вдвое быстрее, и прежде чем в городе появится Су Шунь, она сможет упрочить там свою власть.

— Почтенная, ваши враги в отчаянии, — предостерег ее главный евнух в ночь перед отправлением, — поэтому надо следить за каждым их шагом.

— Я полагаюсь на ваши уши, — ответила она.

— Вот в чем состоит вражеский замысел, — продолжил главный евнух. — Су Шунь отдал приказ, чтобы вместо наших верных маньчжурских стражников вас, почтенная, сопровождали его собственные солдаты — под тем предлогом, что императорская гвардия нужна для охраны покойного императора. Мне тоже приказано прислуживать гробу, и со мной оставили вашего евнуха Ли Ляньиня.

— Увы! — воскликнула она.

Главный евнух поднял на нее взгляд.

— У меня есть новости и похуже. Жун Лу приказано остаться здесь и охранять дворец Жэхэ.

Она заломила руки.

— Навсегда?! Главный евнух кивнул.

— Так он мне сказал.

— Что же делать? — в отчаянии спросила Цыси. — Ведь это означает, что мне предстоит умереть. Кто услышит мой крик о помощи где-нибудь на пустынном горном перевале?!

— Почтенная, будьте уверены, что у вашего родича имеется собственный план. Жун Лу передал, что вам следует ему довериться. Он будет рядом.

Поддерживаемая одной только этой верой, следующим утром на рассвете Цыси отправилась в путь. Впереди шла повозка наследника, затем ее собственная, потом Сакоты, а вокруг гарцевала чужая стража. Все, однако, увидели, что Мать императрица спокойна и безмятежна. Она вежливо разговаривала со всеми, давала указания и, наконец, будто чуть не забыв, попросила, чтобы ее большой туалетный ящик поставили ей под сиденье — вдруг понадобятся платок или духи. Именно там, в ящике находилась императорская печать, но об этом не знал никто, кроме верной служанки.

Когда все было готово, Цыси взошла в экипаж, опустила занавески, и ее печальное путешествие началось. Если раньше она так стремилась поскорее покинуть это мрачное место, то теперь даже оно казалось более надежным убежищем. Ведь она не представляла, что ее ждет впереди, не знала даже, где ей придется спать ближайшей ночью. Летняя засуха кончилась, беспрерывно лил дождь, жесткий и частый. Он уходил в песчаную почву, вздувал неистовые горные потоки и забивал оползнями узкие дороги, поэтому отряд продвигался медленно. Приближалась ночь, а до места привала было еще далеко. Вода в реке сильно поднялась, и путешественникам пришлось остановиться на ночлег в одном из ущелий Долгой горы.

Пока в темноте носильщики ставили палатки, произошло еще одно неприятное событие. Капитан вражеской стражи объявил, что палатка Матери императрицы и наследника должна быть поставлена отдельно от других, поскольку они являлись слишком высокими особами.

— Я сам буду охранять вас, почтенная, — объяснил капитан подчеркнуто вежливо.

Грубый громкоголосый солдат в тунике стражника стоял перед Цыси, держа правую руку на мече, который свисал до земли. Императрица не поднимала на него глаз, но ее взгляд случайно упал на руку капитана. В свете фонаря на большом пальце у него засияло кольцо из красного нефрита. Такой камень был редкостью, и императрице запомнилось кольцо.

— Благодарю тебя, — сказала она спокойно. — А когда наше путешествие закончится, я хорошо тебя вознагражу.

— Я выполняю свой долг, почтенная. Я всего лишь выполняю долг.

Так он ответил и поторопился уйти.

Ночь становилась все глубже. По узкому ущелью с шумом проносились ветер и дождь, а ниже вода в реке сильно поднялась и оттого еще яростней билась о скалы. От горного склона откалывались глыбы и со страшным грохотом проносились мимо палатки, в которой Цыси сидела рядом с сыном. Няня спала, наконец, и служанку сморил сон, заснул и наследник, держась ручонкой за руку матери.

Однако императрица не смыкала глаз. Она сидела молча и наблюдала, как оплывает свеча в роговом фонаре. Цыси охраняла императорскую печать, все еще спрятанную в туалетном ящике. Печать была сокровищем, ради которого стоило даже отдать жизнь. Императрица знала, какая ей угрожает опасность. Для врага наступал самый благоприятный час. Она была одна с беспомощными женщинами и с ребенком, в палатке, слишком удаленной, чтобы услышали ее крик. И кто услышит? За весь день Жун Лу никак не обнаружил своего присутствия. В пути она обыскивала взглядом скалы и горные склоны, но родич там не прятался. Не смешался он и с охраной, переодевшись в простого солдата. Если она позовет на помощь, то разве окажется любимый рядом? Можно было только ждать и надеяться, но каждый миг приносил новую пытку.

Полночь. Стражник отбил час в медный барабан. Это означало, что все хорошо, и Цыси упрекнула себя за ночные страхи. Почему, чтобы убить ее, враги должны выбрать именно это место, именно эту ночь, а не другую? Разве трудно подкупить придворного повара, чтобы тот подложил яд в ее пищу, или нанять евнуха-убийцу, который подстережет ее за какой-нибудь дверью?

Цыси обдумывала любую возможность, уговаривая себя освободиться от тревоги и убеждая, что прятать тело мертвой императрицы весьма несподручно. И разве не будут подданные спрашивать, что случилось со вдовой правителя? Могли ли ее враги осмелиться вызвать на себя народный гнев?..

Следующий час прошел быстрее, и теперь Цыси опасалась лишь, что угаснет свеча. Если пошевелиться, то можно разбудить сына, а он так сладко спал, и ручка его сжалась в кулачок в руке матери. Все-таки следует разбудить служанку, чтобы та вставила в фонарь новую свечу. Императрица подняла голову, собираясь тихонько позвать женщину, но вдруг ее глаза, которые только что пристально разглядывали лицо спящего мальчика, уловили легкое движение кожаного полога палатки. Несомненно, это был ветер или струи дождя. Но все равно Цыси уже не могла отвести глаз от полога. И пока она так смотрела, кожу неслышно прорезал острый кинжал, и ошеломленная Цыси увидела руку, мужскую руку, а на большом пальце этой руки было кольцо из красного нефрита.

Императрица беззвучно схватила ребенка и кинулась с ним в дальний угол палатки, но в этот же миг внутрь протянулась еще одна рука, схватила ту, что держала кинжал, и отвела ее обратно. Ах, какой же знакомой показалась эта спасительная рука!..

Цыси застыла, слушая, как снаружи борются мужчины. Вот одна из стенок палатки прогнулась под тяжестью их тел, раздался стон, и затем все смолкло.

— Пришел твой конец, — едва слышно проговорил Жун Лу.

Какое же облегчение испытала Цыси, услышав родной голос. Она положила спящего ребенка, прокралась по ковру к двери палатки и выглянула в бурную ночь. Там стоял Жун Лу. Он сделал три шага ей навстречу, и глаза их встретились.

— Я знала, что ты придешь.

— Я тебя не оставлю.

— Он мертв?

— Мертв. Я сбросил тело в ущелье.

— Разве они не узнают?

— Кто осмелится произнести имя этого негодяя, когда увидит меня на его месте?

Они стояли рядом, глаза говорили с глазами, но ни он, ни она не делали больше ни шага навстречу друг другу.

— Когда я увижу достойную награду, — сказала она, — я отдам ее тебе.

— Я вознагражден тем, что ты в безопасности, — ответил Жун Лу.

И снова они не могли оторвать глаз друг от друга, пока он не сказал озабоченно:

— Почтенная, нам не следует задерживаться. Повсюду враги. Вам нужно удалиться.

— Ты один? — спросила она.

— Нет, со мной двадцать моих людей. Я спешил, и мой конь самый быстрый. — Печать у вас?

— Здесь…

Он отступил назад, повернулся и шагнул в темноту. Цыси опустила занавеску и прокралась обратно в палатку. Теперь можно было заснуть. Больше она не боялась. Родич стоял на страже рядом с ней. Цыси знала это, хотя тьма скрывала его. Впервые за много ночей она спала глубоко и покойно.

На рассвете дождь кончился, и тучи исчезли. Когда императрица выглянула наружу, то увидела голубое небо и долины, зеленевшие меж голых скалистых гор.

Спокойно, как будто этой ночи никогда и не было, она говорила с няней и со служанкой, а ребенка взяла за руку и повела на песок, где принялась искать ему на радость маленькие яркие камешки.

— Я завяжу их в платок, — объяснила Цыси ребенку, — и когда мы будем ехать, ты станешь с ними играть.

Казалось, никогда в жизни ей не было так спокойно. Окружающие обратили внимание на это тихое смирение. Императрица не смеялась и даже не улыбалась, потому что такое не подобало в траурном обозе, но она казалась уверенной и решительной. Ничего не было произнесено и по поводу того, что место капитана теперь занял Жун Лу и нового предводителя окружали два десятка его людей. В такие смутные времена лучше было не задавать никаких вопросов, однако все поняли, что императрица одержала победу, и каждый спешил выполнить свой долг.

Когда Цыси закончила завтрак, палатки уже были сложены и повозки готовы. Путешествие продолжилось. Рядом с наследником и его матерью ехал Жун Лу на высоком белом коне и гарцевали его стражники, по десять с каждой стороны. Вопросов по-прежнему не задавалось, а Мать императрица как будто не обратила внимания на смену караула. Она молча сидела на мягких подушках, занавески были раздвинуты, чтобы обозревать пейзаж, а если кто-то и бросал взгляд на высочайшую, то не удавалось увидеть, чтобы ее лицо было повернуто в сторону начальника императорской гвардии. А кто мог знать ее мысли?..

Впрочем, сейчас императрица почти ни о чем и не думала, ее беспокойный ум отдыхал. Несколькими днями пути она распоряжалась как хотела, потому что была в безопасности. Кульминация борьбы, решающая битва за трон Дракона должна была произойти в тот час, когда Мать императрица встретит императорский катафалк. Двигаясь теперь с постоянной скоростью, отряд войдет в Запретный город натри дня раньше траурного кортежа. Как только Цыси окажется во дворце, то сразу призовет членов своего клана и верных братьев покойного императора. Вместе они должны подумать, как захватить предателей. Захватить не силой, потому что в этом случае народ возмутится, но соблюдая порядок и приличия и доказав нечестивость заговорщиков, а также собственное право матери наследника регентствовать от имени сына. Краешком умственного взора императрица видела, как мрачно и угрожающе поднималась громада государственных дел. И все-таки в решающий миг она оказалась сильной и посвежевшей, потому что умела наслаждаться удовольствиями.

А эта осенняя поездка по сельской местности, конечно же, была удовольствием. Опасные горы отдалялись с каждым часом, Жун Лу ехал рядом, правда, сдержанный и молчаливый, так что они не могли ни разговаривать, ни даже смотреть в сторону друг друга. Но любимый был здесь, и ее жизнь находилась в его руках.

Так шли эти дни. Ночами путешественница сладко спала, а по утрам просыпалась голодная, потому что свежий северный ветер взбадривал ей кровь.

На двадцать девятый день девятого месяца лунного года Цыси, наконец, увидела столичные укрепления, поднимавшиеся над равниной. Ворота стояли открытыми. Хотя толпу с городских улиц убрали заранее, императрица все равно опустила занавески, чтобы ей не попался на глаза какой-нибудь иноземный варвар. Однако вокруг было пустынно. Город застыл в безмолвии. Новость прилетела сюда быстрее, чем пришагали человеческие ноги — даже самый нищий простолюдин знал, что тигры вступили в схватку, а кому из них достанется победа, пока было неясно. В такие времена народ выжидает.

Императрица заранее продумала все свои действия. Запретному городу она явилась в глубоком трауре, облаченная в одежды из белого холста. Ни одна драгоценность не подчеркивала ее красоту. Когда повозка остановилась между двумя рядами евнухов, Цыси со скорбным лицом ступила на землю, величественно прошествовала к экипажу Цыань и с безупречной вежливостью помогла кузине сойти. Затем, взяв Сакоту за руку, Цыси не только ввела кузину во дворцы, но любезно проводила до самых покоев. Только после этого она отошла к себе.

Не прошло и часа, как появился евнух от принца Гуна и сообщил:

— Младший брат принц Гун просит прощения, ибо знает, что Мать императрица не только измучена горем, но и утомлена путешествием. Однако государственные дела крайне безотлагательны, и он не осмеливается их отсрочить. Поэтому мой господин велит мне сказать, что ожидает аудиенции в императорской библиотеке, и вместе с ним ждут принцы и главы благородных маньчжурских кланов.

— Скажи принцу, что я немедленно иду, — ответила она.

Даже не подумав о еде и не поменяв одежды, Цыси снова отправилась в Восточный дворец и без церемоний вошла в покои Сакоты. Та лежала на кровати. Одна служанка расчесывала кузине волосы, другая заваривала ей чай, третья принесла любимые духи.

Цыси отстранила женщин.

— Сестра, — обратилась она к Сакоте, — пожалуйста, поднимись. Отдыхать сейчас не время. Мы должны дать аудиенцию. Цыань надула губы, но, взглянув на это гордое красивое лицо, потеряла охоту жаловаться. Вздохнув, кузина поднялась, служанки надели на нее верхние одежды, и опираясь на двух евнухов, она последовала за Цыси во двор, где ждали паланкины. Обеих дам быстро понесли в императорскую библиотеку. Там Мать императрица взяла Сакоту за руку, они бок о бок вошли в зал. Все встали и отдали им поклоны. Затем торжественно, как и подобало его траурным белым одеждам, вперед вышел принц Гун и провел дам к их тронам, а сам занял свое место по правую руку от Цыси.

Часы шли, но тайное совещание не кончалось. Двери зала охраняла стража, а евнухи были отосланы в дальние концы помещения, откуда они не могли ничего подслушать.

— Наша задача сложна, — говорил принц Гун. — И мы имеем огромное преимущество. Мать императрица тайно хранит у себя императорскую печать, а этот символ власти стоит могущественной армии. Таким образом законное наследование принадлежит этой женщине как регентше при своем сыне. Ее сестра Вдовствующая императрица является второй регентшей. Однако мы должны проявить крайнюю осторожность и действовать совершенно пристойно, соблюдая все приличия и этикет. Как же нам захватить предателей? Возможно ли прибегнуть к насилию в то время, когда переставший править император явится сюда, чтобы быть похороненным? Тому мы не найдем примеров. Слишком нечестиво затевать схватку с врагами в присутствии святого Предка. Народ не примет таких правителей, и царствование наследника начнется под недобрым знаком.

Все присутствующие согласились с принцем Гуном. Наконец, после долгих раздумий и обстоятельного обсуждения, было решено, что каждый шаг будут предпринимать не спеша, осмотрительно и со всей пристойностью, сообразно высоким традициям династии. Цыси согласилась с этим решением — как мать наследника и новая царствующая императрица, а Сакота склонила голову, так и не высказавшись ни за, ни против того, что было решено.

Прошло три дня, и вот наступал час, которого все так ждали. Цыси провела эти дни в размышлениях. Как надо выглядеть и что следует делать, когда императорский кортеж подойдет к воротам столицы? Она продумывала каждый свой шаг и каждый свой жест. Ибо нельзя будет подать ни единого признака слабости и вместе с тем следует оставаться безупречно вежливой. Смелость должна сочетаться с благородством, а безжалостность с пристойностью.

Час за часом в эти дни прибывали курьеры и объявляли, как продвигается катафалк. Наконец, последний курьер принес весть, что кортеж прибывает к Восточным воротам Запретного города.

Цыси была готова. Накануне по ее приказанию принц Гун разместил возле этих ворот отряд верных людей: вдруг Трое воспользуются прибытием покойного императора, чтобы объявить себя регентами при новом. Дворец затих в траурном покое. Когда стало известно, что императорский кортеж совсем близко, вдовствующие императрицы отправились встретить своего покойного господина, и с ними отправился наследник. В паланкинах, накрытых белым холстом, их медленно несли по безмолвным и пустынным улицам. Следом шли стражники, а принцы и главы великих кланов ехали за ними верхом на конях. Все были в белом, и все молчали, только буддистские священники, возглавлявшие это скорбное шествие, выводили на своих флейтах грустный напев.

У могучих городских ворот процессия остановилась, все спешились и вслед за наследником опустились на колени. Мальчик, обряженный в белый холст, оказался во главе этого почтительного строя. Позади него были вдовствующие императрицы Цыси и Цыань, за которыми расположились принцы, главы кланов и прочие сановники по порядку их звания. И тут, несомый сотней носильщиков, показался огромный гроб. От испуга и печали по розовощекому лицу наследника покатились слезы. Повсюду послышались вздохи, раздались громкие стоны и рыданья, и простолюдины, спрятавшиеся за закрытыми дверями и окнами, услышали голоса тех, кто ими правил.

Трое заговорщиков — принц Йи, принц Чен и Верховный советник Су Шунь — исполнили свой долг, благополучно доставив домой покойного императора. Их труды следовало завершить полным докладом наследнику. Для этого ритуала внутри ворот был выстроен огромный павильон. Туда Цыси и направилась теперь вместе с наследником, а Сакота, молчаливая и испуганная, безропотно пошла с ними. Вокруг выстроились принцы и сановники. Цыси села по правую руку наследника, а по левую опустилась Сакота. Не теряя времени, Мать императрица обратилась к предателям спокойно и непринужденно, как бы имея на это полное право:

— Мы благодарим вас, принц Йи, принц Чен и Верховный советник Су Шунь, за вашу преданную заботу о том, кто нам дороже всех. Именем нашего нового императора, ныне правящего Сына неба, мы благодарим вас, ибо мы, обе супруги покойного императора, являемся законно назначенными регентшами согласно указу, который подписал сам император. Ваш долг теперь выполнен, и нашим повелением вы освобождаетесь от дальнейших забот.

Такие слова говорила Цыси. Изысканные и любезные, они сияли как самоцветы, однако все поняли, какая за ними таилась непоколебимая воля.

Едва услышав императрицу, принц Йи испытал смертельный ужас. Над собой он видел красивое дитя, сидящее на троне, а рядом с ним беспомощную императрицу Цыань. По другую же сторону от молодого императора сидела настоящая правительница, прекрасная и могущественная женщина, которая не боялась никого и подчинила всех своими чарами и своею силой. Позади стояли принцы и главы великих маньчжурских кланов, а еще дальше — императорская гвардия. Принц Йи увидел Жун Лу, который выглядел таким грозным и неистовым, что сердце затряслось у бедняги в груди. Какая тут могла оставаться надежда?

Однако Су Шунь наклонился к принцу и прошептал: — Если бы эту дьяволицу убили сразу, когда я говорил, то сейчас мы бы не знали хлопот. Но нет, вы мямлили, вы не осмеливались, вы выбрали половинчатый план, и теперь головы у нас на плечах едва держатся. Вы теперь главный, и если провалите дело, то мы умрем.

Выслушав, принц Йи собрал все свое скудное мужество и приблизился к молодому императору. Хотя губы заговорщика дрожали, он попробовал взять дерзостью и так обратился к трону:

— Высочайший, это мы назначены вашими регентами. Наш императорский Предок, ваш отец, определил нас троих — меня, принца Чена и Верховного советника Су Шуня — править от вашего имени. Мы вам верные слуги и клянемся в своей верности. Как законно назначенные регенты, мы постановляем, что власть обеих супруг ограничивается их положением, и им не следует присутствовать на аудиенциях, если на то не будет нашего согласия как правящих регентов.

Пока принц Йи говорил трепетным голосом эту смелую речь, маленький император озирался по сторонам, позевывал и играл со шнурком, который подпоясывал его холщовые одежды. Один раз малыш потянулся было к матери, но Цыси твердо отвела его ручонку обратно к нему на колени; там же теперь лежала и вторая. Наследник ждал, когда, наконец, этот человек умолкнет.

Когда принц Йи закончил свою тираду и отступил назад, Мать императрица уже не колебалась. Она подняла свою правую руку, опустила большой палец вниз и отчетливейшим голосом приказала:

— Схватить предателей!

Жун Лу немедленно ринулся вперед, за ним его стражники. Они схватили и связали Троих. Те не двигались и не сопротивлялись. Кто смел теперь им помочь?.. Никто не подал голоса в их защиту. Снова торжественно и упорядоченно двинулась похоронная процессия. Первым за громадным катафалком шагал маленький император, справа и слева от мальчика шествовали вдовствующие императрицы, а следом ступали принцы и вельможи. Только теперь в конце процессии еще вели и предателей. Они шли, глотая пыль, с низко опущенными головами. Надежды у них не оставалось. Улицы были оцеплены верными солдатами, которые во все глаза смотрели за предателями.

Так император Сяньфэн снова вернулся домой, и так он соединился со своими Предками. Его гроб стоял в священном зале, денно и нощно охраняемом императорскими стражниками. Вокруг негасимо горели свечи, и буддистские монахи возносили к Небу молитвы за три души покойного и умиротворяли семь его духов, сжигая благовония и монотонно распевая псалмы.

А Цыси не забывала о том, что всякий шаг следует закреплять и неплохо при этом использовать старинный опыт. Императрица издала эдикт, и там говорилось, что страну слишком беспокоили враги. Вину она возложила на принца Йи и его союзников. Именно эти негодяи навлекли на свою страну позор, обманув белых людей, а те пришли в ярость и в отместку сожгли Летний дворец. Однако предатели упорствовали в своем злонравии, утверждая, будто покойный император перед смертью назначил их регентами. Воспользовавшись крайней молодостью нынешнего императора, они пытались выдать себя за правителей, не уважив ясно выраженное желание переставшего править императора, чтобы регентствовали обе его супруги, вдовствующие императрицы.

«Пусть принц Гун, — заканчивался эдикт, — испросив совета у Верховных секретарей, Шести советов и Девяти министерств, определит и доложит Трону то наказание, какое подобает этим предателям по их проступкам. Пусть указанные чиновники также обдумают, каким образом вдовствующим императрицам надлежит регентствовать, и представят записку со своими советами обычным путем».

К этому эдикту Мать императрица приложила императорскую печать. Когда он ушел к народу, Цыси подготовила второй эдикт, куда приложила подписи обеих вдовствующих императриц. Тут высочайшая объявляла, что предатели лишаются всех своих почестей и чинов. И наконец, она издала третий эдикт, где стояла только ее подпись, и этот указ гласил:

«Су Шунь виновен в государственной измене. Он незаконно пытался захватить власть. Он принимал взятки и совершал всевозможные злодеяния. Он говорил с Нами богохульным языком, презрев священные отношения между Правителем и подданными. Кроме того, сопровождая императорский катафалк из Жэхэ, он имел при себе жену и наложниц, хотя всем известно, что удостаивать женщин чести сопровождать императорский катафалк — провинность, караемая смертью. Поэтому Мы повелеваем, что Су Шунь умрет через разрезание: его плоть должна быть разрезана на тысячи тысяч полосок. Собственность Су Шуня, как в столице, так и в Жэхэ, конфискуется, и пусть ни ему, ни его семье не будет оказано никакого снисхождения».

Получился очень смелый эдикт, поскольку Су Шунь обладал несметным богатством. За всю династию состоятельнее его был лишь некий Хо Шэн, который жил в царствование Предка Цяньлуна и которого Предок приказал казнить, потому что этот человек обогатился благодаря воровству и ростовщичеству.

И теперь, подобно собственности Хо Шэна, огромное достояние Су Шуня передавалось Трону. Какова была его истинная величина, никто сказать не мог, но Цыси приказала изъять библиотеки предателя, и там обнаружилась отчетность по всем богатствам, хранившимся на его складах. И вот из этих бумаг выяснилась одна странная вещь, которая, однако, несказанно обрадовала императрицу. Стало известно, что Мэй не приходилась Верховному советнику родной дочерью. Когда об открытии было доложено Цыси, та приказала доставить ей замечательный документ и собственными глазами, под отчетами о каких-то землях и домах, прочитала небольшую запись, сделанную очень мелким почерком. Неизвестный секретарь держал, как видно, зло на своего хозяина Су Шуня:

«Пусть здесь будет сказано, что данная собственность принадлежала раньше одному благородному человеку из клана Простого белого знамени, казненному по ложному обвинению Су Шуня. Захватив богатства погубленного им человека, Су Шунь нашел в доме несчастного маленькую девочку, которую взял к себе в семью. Когда малышка выросла, то стала называться дамой Мэй и находится теперь в услужении у императрицы Западного дворца».

Прочитав эти строки, Цыси сразу же послала за своей любимицей. Дама немного поплакала, а затем вытерла слезы своим белым шелковым платком и сказала:

— Я часто удивлялась, почему не могла любить Су Шуня, как отца. Какой грешной я себя чувствовала! Теперь мне можно простить свое сердце.

Фрейлина встала на колени перед императрицей, поблагодарила ее и с того дня еще больше любила свою госпожу и еще вернее ей служила.

— Ведь я осиротела, — говорила Мэй, — и теперь вы, почтенная, — и моя мать, и мой отец.

В своей мести Верховному советнику Су Шуню Цыси никак не могла насытиться. Но кто же мог ее удержать?.. Когда она объявила свои эдикты сановникам, то принцы и министры только молча склонили головы. Выступил один принц Гун.

— Ваше высочество, — сказал он, — вдовствующей императрице подобает проявить немного милосердия и изменить казнь Су Шуню. Пусть его не разрезают на полоски, а обезглавят.

Никто тут не осмелился поднять глаза и взглянуть в лицо Цыси. Все понимали, что слова принца шли против воли этой суровой красавицы. Несколько минут прошло в молчании.

— Что же, пусть таким и будет наше милосердие, — наконец заговорила императрица, — но отсечение головы произойдет публично.

Так и случилось, что голова Верховного советника была отрублена на городской рыночной площади. Ясным солнечным утром горожане устроили себе праздник и пошли посмотреть, как будет умирать вельможа. Хотя Су Шунь и был негодяем, он смело вышагивал перед толпой, высоко подняв голову. Его дерзкое лицо оставалось неподвижным. Гордый до конца, смертник положил голову на плаху, а палач поднял палаш и с силой опустил его. Одним ударом голова была отсечена от тела, и когда она покатилась в пыль, народ завыл от радости, потому что от этого человека пострадали многие.

Мать императрица повелела, чтобы принцы Жуй и Лиань присутствовали при казни и увидели, как покатится голова, а потом доложили Трону, что Су Шунь действительно мертв.

Поскольку принцы Ии и Чен принадлежали к императорскому дому, то эти двое избежали участи своего соратника. Их заточили в пустой зал, являвшийся придворной тюрьмой, и отдали приказ там же повеситься. Жун Лу выдал каждому из них по шелковой веревке и встал рядом. Оба повесились на одной балке — один на северной стороне зала, а другой на южной. Принц Чен умер решительно и сразу, а принц Йи долго собирался с мужеством, пока, наконец, плача и рыдая, не заставил себя исполнить приговор.

Так умерли Трое, а те, кто хотел возвыситься вместе с ними, были отправлены в изгнание. С этого времени Цыси публично приняла титул Матери императрицы, который в Жэхэ ей пожаловал умирающий Сын неба. Так началось правление молодого императора, но все знали, что, как бы пристойно и любезно ни вела себя со всеми Мать императрица, верховной правительницей была именно она.

С севера подкралась зима, и Пекин съежился от холода. Деревья на дворах совсем не напоминали те зеленые и цветущие кущи, что превращали город летом в огромный тропический сад; они сбросили листву и теперь стояли заиндевелые, вырисовываясь поверх городских крыш своими неясными серыми скелетами. Края озер сковал лед, канавы замерзли. Люди на улицах дрожали от холода и шагали против ветра, склоняя голову. Хорошо шли дела у продавцов сладкого жареного картофеля, поскольку эта земная пища грела беднякам руки и наполняла теплом животы. Когда человек, заговаривая, открывал рот, то его дыхание закручивалось в воздухе колечками подобно дыму, а матери умоляли детей не плакать, чтобы не терять внутреннее тепло.

Холод той зимы превосходил все, что были у людей на памяти. Он не только охватывал плоть, но даже проникал в кости и в сердца. Теперь, когда тело умершего императора до погребения покоилось в дворцовом храме и вопрос о наследовании был решен, стране предстояли мрачные годы. На этот счет здравомыслящие люди не обманывались. В договоре, который принц Гун заключил с белыми захватчиками, признавалась победа врага.

И вот одним зимним днем Мать императрица сидела в своей тронной комнате, а пергамент с текстом этого договора был разостлан перед ней на столе. Никто не нарушал уединения правительницы, и в то же время достаточно близко, чтобы услышать ее голос, находился Ли Ляньинь. Жизнь этого евнуха и состояла в том, чтобы ждать, пока императрица не заговорит. Она же полностью забывала о своем прислужнике, как будто его здесь не было вовсе.

Снова и снова в этот холодный день Цыси внимательно перечитывала договор, обдумывая каждое слово и рисуя в своем воображении его возможные последствия. Отныне и всегда в Пекине станут проживать люди из Англии, Франции и других стран, постоянные представители чужих правительств. А это означало, что вместе с ними появятся также их жены и дети, их слуги с семьями, охранники и курьеры. Дикие белые люди найдут способы обладать прекрасными китаянками, и тогда все смешается под небесами.

К тому же Матери императрице вместе с регентшей предстояло по договору найти тысячи фунтов золота и передать белым людям. Получалось,'что народ, не хотевший войны, вознаграждал захватчиков, которые ему эту войну навязали. Какая же тут была справедливость?

Дальше договор указывал, что иностранцам открывались новые порты, и даже порт Тяньцзинь, расположенный меньше чем в ста милях от столицы. Разве не следовало ожидать, что туда наряду с людьми станут непрерывно прибывать и товары, — а когда подданные императора увидят западные вещицы, то разве не возникнут в их непросвещенных душах ложные желания? И это вызовет еще большую смуту.

Иностранные священники, говорилось в договоре, будут с этих пор свободно странствовать по империи, поселяться и жить, где им понравится, и убеждать народ поклоняться новым богам. А сие уже принесло империи немалые несчастья.

О пришествии этих и многих других зол читала Мать императрица тем хмурым зимним днем в уединении своей тронной комнаты. Правительница не разговаривала ни с кем, а когда приносили еду, то даже и не притрагивалась. Стемнело, но Цыси этого не заметила. Никто не осмеливался заговорить с ней или попросить отправиться спать. Ли Ляньинь принес чайник с ее любимым зеленым чаем и поставил налитую чашку на стол, откуда рука госпожи могла взять ее. Но императрица не подняла взгляда и не протянула руки.

Далеко за полночь Цыси отложила пергамент. Однако и теперь она не встала и не пошла в спальню. В золотых подсвечниках огромные красные свечи догорели до самых гнезд, и пламя прыгало. На высоких разрисованных балках играли странные тени. Пришел внимательный Ли Ляньинь, молча вставил в подсвечники новые свечи и опять ушел. А она по-прежнему сидела, опершись подбородком на правую руку, и пребывала в таком глубоком раздумье, какого прежде никогда не знала. Сын имел всего пять лет от роду, и до его шестого дня рождения оставалось еще полгода. Ей самой исполнилось двадцать шесть. Наследник не мог воссесть на трон Дракона до своего шестнадцатого дня рождения, и в течение десяти долгих лет она, молодая женщина, должна править вместо своего сына. Какое же государство ей досталось? Страна обширнее, чем умещалось в воображении, страна старше самой истории, народ, который никто еще не сумел пересчитать и которому сама правительница была чужой. Даже в мирное время эта империя легла бы ей на плечи чудовищным бременем, а о мире приходилось только мечтать. Восстание бушевало, страна была разделена, потому что мятежник Хун правил как император в Нанкине — южной столице последней китайской династии Мин. Императорские армии беспрерывно воевали с самозванцем, однако его власть держалась, а зажатый меж двумя этими армиями народ нищал и голодал. Правительственные солдаты, как императрица хорошо знала, были немногим лучше бунтовщиков; платили им редко, и чтобы не умереть от голода, они одновременно с боевыми действиями предавались разбою и грабежам. В конце концов эти вояки поразорили столько полей и посжигали столько деревень, что сельские жители возненавидели их не. меньше, чем мятежников.

А тут вспыхнуло еще одно восстание: взбунтовались мусульмане южной провинции Юньань. Эти люди вели свой род от ближневосточного корня, от арабов, которые в прежние века приезжали по торговым делам и оставались, женясь на китаянках и рожая детей-метисов. Полукровки поклонялись чужим богам, а когда число купеческих' потомков умножилось, то усилилось влияние и их веры. Китайские наместники, назначенные троном Дракона, жили от мусульман далеко, но правили ими алчно и сурово, так что те подняли восстание и поклялись, что отделят свои земли от империи и создадут свое собственное правительство. Таково было ее бремя.

Помимо всего над императрицей висело еще одно, вечное бремя, которое ей нести до конца своих дней. Она не родилась мужчиной. Китайцы же не доверяли правительницам, считая, что женщины на троне приносят только зло. И Мать императрица признавала, что ее подданные имели некоторые основания так думать. За долгие часы, что она в одиночестве просидела над книгами, Цыси хорошо изучила историю и помнила, что произошло в VIII веке в династии Тан.

Тогда императрица By, супруга великого императора Дай-цзуна, захватила трон в ущерб своему сыну, и ее злой поступок лег позорным пятном на всех женщин. Мужчины поднялись против нечестивицы и освободили молодого императора из тюрьмы, куда его бросила собственная мать. Однако беды правителя на этом не кончились, поскольку, в свою очередь, возжаждала трона уже его супруга, императрица Вэй. Эта дама пряталась за занавесями, собирала сплетни и натворила столько неблаговидных дел, что одна смерть смогла угомонить ее.

Но едва интриганка оказалась в могиле и была надежно прикрыта тяжелым камнем, как ее соперница — принцесса Тайпин тоже пустилась строить козни. Принцесса замыслила отравить сына императора, являвшегося наследником, и ее тоже пришлось лишить жизни. Но этот самый наследник, став императором, попал под чары молоденькой прелестной наложницы Квэйфэй, которая так пленила императора своей красотой и блеском своего ума и до того разорила беднягу своей любовью к драгоценностям, шелкам и духам, что люди, не выдержав, восстали, и народный предводитель вынудил Квэйфэй повеситься прямо на глазах ее высочайшего поклонника.

Однако вместе с ней умерла и слава династии Тан, потому что император не захотел больше править, а уединился в вечной скорби. И хотя все эти злосчастные дамы давно уже умерли — для Цыси они все равно оставались врагами. Поверит ли теперь народ, что женщина может править мудро и справедливо?

Таково было ее бремя.

Но все-таки самым главным бременем Матери императрицы была она сама. Да, образованностью Цыси превосходила многих ученых, но в то же время она знала, что имеет недостатки и слабости и что, будучи еще молодой и страстной, может оказаться рабой собственных желаний. Как же хорошо высочайшая понимала, что не походила на цельную натуру — такую, что словно изваяна из одной глыбы мрамора. Не менее десятка разных женщин уживались в ней, и не все они были сильными и рассудительными. У нее имелись свои слабости, свои страхи, свое желание иметь того, кто сильнее, мужчину, которому она могла бы довериться. Но где же он был сейчас?

На этом вопросе императрица прервала свои размышления. Закоченевшая до самого сердца, она поднялась. Верный евнух поспешил навстречу.

— Почтенная, теперь-то уж вы непременно захотите отдохнуть.

С этими словами Ли Ляньинь протянул руку, а Цыси положила на нее свою и позволила проводить себя до самой спальни. Евнух распахнул перед императрицей дверь, а ждавшая внутри служанка встретила госпожу.

Резкое зимнее солнце пробудило Цыси ото сна, и она лежала в постели, обдумывая свои вчерашние мысли. Конечно, императрица несла свое бремя, но разве обязательно требовалось надрываться от тяжести? Да, она была молода, но ведь молодость означала не только слабость, но и силу. Женщина, она родила сына, который стал императором. Нет, Цыси не станет повторять порочный путь тех покойниц, которые возомнили себя выше всех, выше даже своих сыновей, и пожелали править в одиночку. Она будет думать только о наследнике. В эти долгие десять лет, что ей придется регентствовать, она с каждым будет мила и любезна, никогда не станет помышлять о собственной выгоде. Ее гнев увидят только тогда, когда плохо позаботятся о наследнике, а все ее помыслы устремятся к будущей власти сына. Она построит ему крепкую и могущественную империю, а когда молодой правитель взойдет на свой трон, то Цыси удалится, потому что ему не придется соперничать ни с кем и даже с ней, с Матерью императрицей. Она докажет, что женщина может принести добро. Молодая, здоровая и волевая, она поднялась с постели, обновленная своей собственной жизненной силой.

С этого дня все увидели новую императрицу. Властная женщина стала кроткой, манеры ее смягчились. Никому из мужчин она не смотрела в лицо, отворачивала голову даже от евнухов и разговаривала вежливо как с высшими, так и с низшими. Недосягаемая, она парила высоко над всеми. Никто не был ей близок, и никто не знал ее мысли и мечты. Она жила одна, эта императрица, а стены ее вежливости были неприступны и нерушимы, и дверей в них не было.

Словно пытаясь отрезать себя от прошлого, Цыси оставила те дворцы, что долгое время были ей домом, и переехала в отдаленную часть Императорского города, называвшуюся Восточной дорогой. Там императрица поселилась в Зимнем дворце, построенном и обставленном Предком Цяньлуном; отныне высочайшей принадлежало шесть залов и много садов. Рядом этот же Предок выстроил обширную библиотеку, где до сих пор хранились тридцать шесть тысяч древнейших книг, заключавших в себе мудрость всех великих ученых.

Новые чертоги императрицы при входе имели достопримечательностью огромную ширму от злых духов, на верху которой красовались девять императорских драконов, сделанных из разноцветного фарфора. Позади ширмы начинался самый большой во дворце Зал аудиенций, выходивший на широкую мраморную террасу. Дальше располагались остальные залы, и к каждому примыкал собственный двор. Одно из этих помещений Цыси превратила в свою личную тронную комнату, куда приходили советоваться принцы и министры, и только там эти вельможи опускались перед императрицей на колени. По соседству располагались ее жилые покои, а дальше — спальня, маленькая и тихая. Матрац на встроенной в стену кровати был желтого атласа, а занавески — из желтого газа, расшитые красными гранатовыми цветами, которые очень нравились высочайшей. Следующий же зал она сделала своей тайной святыней. Здесь над мраморным алтарем возвышался золотой Будда, а с ним рядом, с правой стороны — маленькая золотая Гуаньинь. С левой стояла позолоченная Лохань — путеводный дух мудрости. За храмом следовала длинная комната, где вдали от любопытных глаз и ушей, но всегда подле императрицы, ее евнухи ожидали приказаний.

В этих нынешних своих покоях Цыси окружила себя так любимой ею роскошью: столики украшала инкрустация, мягчайшие стулья и диваны покрывал алый атлас. Сюда вместе с хозяйкой переехали многочисленные часы, цветы, птицы, вышитые тюфячки для ее собачек, книги и письменная парта, ящики, в которых хранились свитки. Над алыми дверями, соединявшими комнаты, нависали золотые кровельки. А из самого уединенного двора своего дворца императрица могла выходить в парк, что так мил был сердцу Предка Цяньлуна. Здесь, под солнечными лучами, проникавшими сквозь бамбуковую листву, сидел он в старости и предавался своим грезам. Двери в этот парк имели вид полумесяца и обрамлялись искусной мраморной резьбой. Ограду расцвечивала мраморная мозаика. Под древними соснами, склонившимися от возраста к земле, вырос глубокий мох, а под высоким солнцем воздух полнился сладковатым запахом сосновых иголок. На дальнем, освещенном и теплом конце парка стоял всегда запертый павильон, ключ от которого имела только императрица. Здесь когда-то Великий Предок Цяньлун спал в своем гробу, ожидая благоприятного дня для погребения.

Цыси любила приходить в это старинное безмолвие, но гуляла здесь всегда в одиночестве. Молодая женщина чувствовала, как ее бремя давит ей на плечи все сильнее. Только сильный мог выдерживать ту жизнь, которую она себе теперь установила. Каждый день правительница поднималась в холодный и тоскливый рассветный час, ее одевали, и в своем желтом императорском паланкине она отправлялась в Зал аудиенций. Теперь, однако, Цыси появлялась там не одна. Памятуя о своем твердом намерении всегда и со всеми быть скромной и непобедимо вежливой, она приказала сестре-регентше сидеть вместе с ней за особой занавеской, которая отныне постоянно скрывала Мать императрицу.

Цыси объявила, что трон Дракона пуст и останется пустым, пока молодой император не сможет сам править страной. Однако за шелковой занавеской восседали бок о бок вдовствующие императрицы, окруженные своими фрейлинами и евнухами. А справа от пустующего трона стоял принц Гун и выслушивал принцев, министров и всех тех, кто приносил свои жалобы.

Однажды зимой жаловаться пришли губернаторы южных провинций, которых изгнал мятежник Хун, правивший теперь в городе Нанкине. Эти люди молили регентш покончить с его властью и восстановить справедливость.

Старший наместник, который долгое время правил провинцией Цзянсу, был старым толстым человеком. На верхней губе у него вились два пучка длинных серых волосков, которые смешивались с жиденькой вислой бороденкой. Он неловко опустился на колени, и холод мраморного пола пополз ему в кости сквозь подушки из конского волоса. Однако как же смел вель ожа подняться перед пустым троном и шелковой занавеской?

— Этот мятежник Хун, — провозгласил губернатор, — начал свой злодейский путь как христианин, то есть отведал иноземной религии. Он также не является настоящим китайцем: его отец был невежественным хуторянином, выходцем из племен южных горцев. Но этот Хун, чье настоящее имя Сюцюань, желал возвыситься. Он изучал науки и, наконец, явился сдавать императорский экзамен, надеясь получить губернаторскую должность. Однако экзамен сдать не смог, сделал новую попытку и снова не сдал. Три раза соискатель терпел неудачу. Но как-то в этих своих заботах он встретил одного христианина, и тот рассказал ему, как на землю сошел иностранный бог Иисус и воплотился в человеческое существо, а когда был убит врагами, то воскрес и вознесся обратно на Небо.

Удрученный своей неудачей, Хун проникся завистью к этому богу, и ему стали являться видения. А потом он объявил себя воплощением Иисуса и призвал всех подневольных и всех непослушных сынов последовать за ним, чтобы с их помощью свергнуть династию и установить новое государство, которое будет называться Небесным государством великого благоденствия, а верховным правителем станет он сам. Хун пообещал, что тогда всех богатых сделают бедными, а бедных — богатыми и что те, кто сейчас стоит высоко, падут, а те, кто низок, возвысятся. От таких обещаний последователи его множились и теперь исчисляются миллионами.

Грабежом и убийствами бунтовщик захватил немалые земли и приобрел много золота. У белых людей он накупил оружия. Ежедневно к нему присоединяются все новые и новые разбойники и головорезы, которые именуют своего предводителя не иначе, как Небесный царь. Хун имеет волшебные способности, от которых его люди впадают в бесчувствие и имеют видения. Говорят, что этот Небесный царь может вырезать солдат из бумаги, подышать на них, и они становятся людьми. Повсюду добропорядочные подданные обезумели от страха. И в самом деле, если этого дьявола не уничтожить, то вся наша страна погибнет. Однако кто смеет приблизиться к нему?.. Не имея совести, не заботясь о том, что праведно, а что нет, Хун смущает честных людей и берет над ними верх.

За желтой шелковой занавеской этот доклад слушала Мать императрица и все более распалялась от гнева. Не позволять же, чтобы какой-то негодяй разрушил государство, пока сын еще ребенок! Императорские армии должны быть преобразованы. Надо возвысить новых генералов. Она могла проявить снисхождение там, где это оказывалось уместно, но она больше не потерпит этого мятежника, а то он заглотит все царство, и тогда кто его прогонит?

В тот день, придя, как обычно, после аудиенции в личную тронную комнату Цыси, принц Гун нашел хозяйку холодной, надменной и решительной. Это была одна из многих личин императрицы. Цыси могла порой выказывать такую мягкость, что народ прозвал ее Нашей великодушной и Священной матерью и Гуаньинь Милостивого лица, и в то же время она могла быть такой же неумолимой и жестокой, как палач у плахи. В этот день принц Гун не встретил ни Великодушной матери, ни Милостивого лица, но увидел перед собой сильную и яростную правительницу, которая не собиралась прощать слабостей нерадивым министрам.

— Где тот генерал, что командует нашими императорскими армиями? — спросила она со своего трона. — Где этот Цзэн Гофэнь?

А командующий императорскими армиями Цзэн Гофэнь был выходцем из среднеюжной провинции Хунань и принадлежал к известному сельскому роду. Дед Цзэна учил его мудрости и наукам. Когда же юноша овладел обширными знаниями, то предстал на императорский экзамен и с первого раза блестяще его выдержал. Вскоре молодой человек был принят в столице и удостоился должности в правительстве. Но вот вспыхнуло восстание, и как уже опытный чиновник, Цзэн Гофэнь получил от Трона приказ отправиться на юг и восстановить там императорские армии, разбитые мятежником Хуном. Генерал обучил прекрасное войско, названное хунаньскими храбрецами, но прежде чем идти на Небесного царя, решил дать им понюхать пороху в войне против местных разбойников. К сожалению, он так долго закалял своих крестьян-ополченцев, что другие генералы совсем потеряли терпение, ибо за это время мятежник Хун отвоевал почти половину юга. Разъяренные полководцы доносили на своего медлительного соратника в столицу, и теперь высочайшая придала их жалобам силу своего приказа.

— Как смеет этот Цзэн Гофэнь, — спросила она принца Гуна, — удерживать все силы храбрецов в то время, когда каждый день мятежники отхватывают у нас на юге все новые и новые провинции? Когда мы потеряем все царство, что за польза будет от его храбрецов?

— Высочайшая, — отвечал принц Гун, — даже когда храбрецы идут в наступление, они не могут быть повсюду одновременно.

— Они должны поспевать повсюду одновременно! — воскликнула Мать императрица. — Долг предводителя — посылать их во все края, наносить удары там, где мятежники сосредоточиваются, в тех местах, в которых они замышляют напасть, и везде, где они угрожают прорвать наши ряды. Что за упрямец этот Цзэн Гофэнь, если он ведет свою войну в одиночку!

— Высочайшая, — сказал принц, — осмеливаюсь предложить стратегию. В настоящее время мы находимся с англичанами в состоянии перемирия, и они предложили нам принять услуги английского воина, который возглавит сопротивление мятежникам. Если сначала белые люди поощряли мятежника Хуна, потому что он называет себя христианином, то теперь считают его сумасшедшим, и нам следует этим воспользоваться.

Императрица обдумывала слова принца Гуна. Ее тонкие руки покоились на резных подлокотниках трона, и казалось, что это заснувшые, блистающие геммами птицы. Однако вскоре ее пальцы беспокойно забарабанили своими золотыми щитками по жесткому дереву.

— Знает ли Цзэн Гофэнь об этом предложении белых людей? — спросила она.

— Знает, — ответил принц Гун, — и напрочь его отвергает. По-моему, этот генерал так упрям, что предпочитает отдать всю страну в руки мятежников, нежели выиграть войну с помощью иностранца.

Ей вдруг начал нравиться этот Цзэн Гофэнь.

— Каковы же его доводы?

— Если мы примем помощь от англичан, То они, несомненно, запросят за нее какую-то цену.

Сиявшие драгоценностями руки сжали подлокотники.

— Правильно, правильно, — вскричала императрица. — Они потребуют ту землю, которую спасут для нас. Да, я начинаю доверять этому Цзэн Гофэню! Однако больше отсрочки не потерплю. Ему следует прекратить приготовления и начать нападать. Пусть окружит Нанкин всеми своими силами и начнет сжимать вокруг города кольцо. Если вождь Хун будет убит, то его последователи разбегутся.

— Высочайшая, — холодно возразил принц Гун. — Осмеливаюсь на свой риск сказать, что сомневаюсь, мудро ли вам советовать Цзэн Гофэню по военным вопросам.

Она метнула в него огненный взгляд:

— Я не спрашиваю вашего мнения, принц!

Голос у императрицы был мягок, но вельможа заметил, как лицо ее побелело от ярости, а все тело задрожало. Он склонил голову, сдерживая свой собственный гнев, и немедленно удалился. После ухода принца высочайшая сошла со своего трона и направилась к письменному столу, а там написала эдикт далекому генералу.

«В каком бы трудном положении вы ни находились, — написала она после приветственных слов, — пришло время применить всю вашу силу. Призовите себе в поддержку вашего младшего брата с его войсками. Призовите его из Цзянсу, чтобы он наступал на провинцию Аньхой вместе с вами. Захватите столицу этой провинции Аньцин, и пусть это будет первым шагом к овладению Нанкином. Мы знаем, что мятежники удерживают Аньцин уже девять лет и, несомненно, считают его своим домом. Вытесните их, чтобы они поняли, что значит быть изгнанными из норы. Затем вызовите генерала Пао Чао, ведущего сейчас партизанскую войну. Этот человек бесстрашен, храбр в наступлении и верен трону. Мы помним, как он ударил по мятежникам под Иочоу и Вучаном, хотя его не раз ранили. Пусть это будет ваш летучий генерал, готовый быстро выдвинуться на нужный рубеж со своими войсками, так что когда вы окружите главный город Нанкин и станете день ото дня сжимать кольцо осады, то Пао Чао можно будет отослать в тыл — в том случае если мятежники снова поднимутся позади вас в Цзянсу. Ибо ваша задача двойная: убить вождя Хуна, а пока вы идете к этой цели, то подавить любое восстание, которое может вспыхнуть вне вашего кольца. Тем временем не шлите трону донесения о ваших трудностях. Вы не имеете права на жалобы. То, что должно быть сделано — будет сделано, если не вами, то другим. Когда же мятежник Хун станет мертвецом, награда победителю окажется щедрой».

Перемежая грозные слова любезностями и похвалой, Мать императрица начертала свой эдикт и собственноручно поставила на пергаменте императорскую печать. Вызвав затем главного евнуха, она отослала указ принцу Гуну, чтобы сделать копию для архива, а подлинник отправить курьером на юг Цзэн Гофэню.

Главный евнух вернулся с нефритовым знаком. Это был ответ принца Гуна, означавший, что вельможа получил эдикт императрицы и подчинится ему. Приняв эмблему, Мать императрица улыбнулась, и под черными ресницами ее глаза засияли, подобно темным геммам.

— Сказал ли он хоть слово? — спросила Цыси.

— Великодушная, — ответил главный евнух, — принц Гун прочитал ваш эдикт строчка за строчкой, а затем сказал: «Голова у этой женщины воистину императорская».

Правительница негромко засмеялась за вышитым рукавом.

— Да?.. В самом деле?..

Главный евнух, знавший, что ей нравилось слышать лестные слова, добавил еще и от себя:

— Высочайшая, уверяю, что принц говорит правду. Так говорим мы все.*

Ань Дэхай прикоснулся кончиком языка к своим красивым губам и, ухмыльнувшись, ушел, прежде чем она успела упрекнуть его.

Все еще улыбаясь, императрица после ухода евнуха погрузилась в раздумья. Как будет зваться ее сын в своем будущем правлении? Три предателя выбрали для него имя Чи Цзун, что означало «Благоприятное счастье». Но она не хотела пустого звучания, в котором сквозил ветер. Нет, всей своей душой императрица желала стране здорового и прочного мира, основанного на единении между согласными подданными и великодушным троном. «Мир» и «великодушие»- Цыси любила, чтобы хорошие слова употреблялись ко времени и к месту, неся тогда точный смысл. Этому ее научили мастера прозы и поэзии.

После долгого размышления высочайшая нашла два слова, которые и составят императорское имя ее сына. В нем соединятся Тун, означающее «охватывать», и Чжи, то есть «мир, покой»: она выбрала мир, укорененный глубоко в душе и сердце. Получилось смело, потому что времена были тревожные, страну обступали враги. И этим выбором она объявляла собственную волю к миру, а для нее воля означала также и действие.

Народ уже верил в свою Мать императрицу. Ежедневно в Зал аудиенций прибывали люди со всей страны, а вместе с ними их большие и маленькие дела: следовало обуздать некоего чиновника, который жестоко притеснял отдаленную волость; в таком-то городе непомерно вздорожал рис, поскольку горстка людей скупила излишки прошлогоднего урожая; в конце зимы не было снега, а как по нему изнывали в эти недели пшеничные поля! — словом, требовался указ подвергнуть богов трем дням публичного укора, поручив священникам выносить эти черствые создания из их уютных храмов и показывать им сухие замерзшие нивы. И от таких малых вопросов до более значительных, какими были, к примеру, оборона побережья от вражеских кораблей или порядок ненавистной опиумной торговли — на все у Матери императрицы доставало времени и терпения.

Однако в этих заботах о стране Цыси не забывала и о своем доме, а дом она имела большой и полный домочадцев, главным из которых был наследник. За сыном высочайшая следила неусыпно, и каждый день сколько возможно он находился при ней. Мальчик бегал по Залу аудиенций или по ее личной библиотеке, в которой императрица просматривала доклады или писала свои приказания. Занимаясь работой, Цыси часто поднимала глаза, чтобы взглянуть на ребенка, или же вставала, чтобы потрогать его и увериться, что тельце сына упруго и прохладно, а кожа влажная, но не мокрая. Она рассматривала цвет его глаз, которые были черными и блестящими, с чистейшим белком; заглядывала мальчику в рот, беспокоясь, здоровы ли у него зубы, красен ли язык и приятно ли дыхание. Она вслушивалась в его голос и упивалась детским смехом. Но думала императрица при этом не только о наследнике, но и о нуждах всех. Она просматривала домашние счета, списки снеди, полученной в подношение, и той, которую пришлось купить, реестры шелков и атласов, что были получены и отправлены на склады, откуда ни один отрез ткани не брался, если к приказу не прилагалась личная печать Матери императрицы. Она хорошо знала, как воровство из дворцов расползается потом по всей стране, и поэтому каждый прислужник и служанка, каждый принц и министр чувствовали на себе холод ее испытующего взгляда.

Впрочем, и вознаграждала императрица щедро и часто.

Один из евнухов, удачно ей услуживший, был пожалован серебром, а проявившая верность служанка получила атласный жакет. Не все награды были дорогими. Насытившись за императорским столом, Цыси оглядывала своих терпеливо ожидающих фрейлин и ту, которой она сегодня благоволила, подзывала отведать любимого блюда. Таким образом положение этой дамы во дворце улучшалось, потому что все спешили услужить фаворитке Матери императрицы.

Но никто, кроме самой Цыси, даже не подозревал о тех великих наградах, которыми она замыслила одарить Жун Лу и принца Гуна. Регентша, однако, задерживала свою милость, поскольку пока не могла решить, кого из них следовало почтить первым. Жун Лу спас не только ее жизнь, но и жизнь императора. Этим воин заслуживал всего, что она пожелает ему дать. С другой стороны, принц Гун спас столицу, искусно проведя переговоры с врагом. Да, многим пришлось поступиться. Договор лег на Трон тяжелым бременем, и императрица не позволяла себе забывать, что теперь в столичных стенах жили белые люди, вместе с которыми приехали сюда их слуги и семьи. Но город не был разрушен, хотя прежде европейцы угрожали это сделать. Про Юаньминъюань императрица твердо решила забыть, однако против воли ей вспоминались тамошние парки и озера, каменные гроты и сады, феерические пагоды, как бы висящие на горных склонах, сокровищницы с данью всех четырех морей, библиотеки, книги и картины, нефриты, восхитительная мебель.

И тогда в душе своей правительница озлоблялась на принца Гуна. Почему же он не сумел как-нибудь предотвратить эту ужасную потерю?!. Нет, рассуждала императрица, пострадала не только она сама, так любившая Летний дворец, и не только одна ее страна — такое великолепие принадлежало всему миру и являлось священным сокровищем. Пусть Жун Лу получит награду первым. Он, по крайней мере, не допустил никакого разрушения. Однако даже злясь, императрица не теряла своей осмотрительности, а та подсказывала, что следует призвать принца Гуна и притвориться, будто нужен его совет.

Поэтому Цыси подождала благоприятного дня, который пришел вслед за обильным снегопадом. Боги, вняв, наконец, просьбам и призывам, а также устыдившись порицания, увидели, что поля сухие, а крестьяне голодные. И вот на города и селения был ниспослан такой обильный снег, что, прежде чем исчез последний белый сугроб, протянулись целые три недели. Под этим покрывалом поля нежно зазеленели, и когда несколько славных дней светило солнце, озимая пшеница взошла, насколько хватало глаз. Народ воздавал Матери императрице благодарность и говорил, что боги склонились перед ее властью и красотой.

Благоприятный день случился, таким образом, в конце зимы. Весна набирала силу, и солнце согревало холодную землю, от которой поднималась мягкая теплая дымка и зависала над городом. Тут Мать императрица и послала главного евнуха вызвать принца Гуна в ее личный Зал аудиенций. Вельможа не замедлил явиться и предстал перед Цыси во всем блеске своих парадных одеяний. С ног до головы он был облачен в темно-голубую парчу, поскольку двор находился в. трехлетнем трауре по случаю смерти императора. Приближаясь к трону, сановник выглядел таким важным и таким гордым, что Мать императрица почувствовала раздражение. Поклон принца показался ей слишком легковесным. В груди у Цыси все закипело тайным гневом, однако она сдержалась. Не стоило сейчас выговаривать гордецу, прежде требовалось вовлечь его в свой замысел. — Прошу вас, давайте не будем стоять и церемониться, — сказала высочайшая, и ее голос звучал чистой музыкой. — Давайте посоветуемся. Вы брат моего господина, и на вас он велел мне всегда полагаться, когда его не станет.

Услышав это приглашение, вельможа сел на правой стороне зала, и теперь императрице не понравилось, с какой готовностью принц послушался. Правда, он изобразил отказ, но лишь одним-двумя словами, а затем сел в ее присутствии.

— Я задумала, — начала императрица, — почтить наградой начальника императорской гвардии. Я не забываю, что этот воин спас мою жизнь, когда на нее покушались предатели. Его верность трону Дракона подобна горе Омей, которую никогда не поколебать и которая твердо стоит в любую бурю. Я не ценю сверх меры собственную жизнь, но умри я, и предатели захватили бы трон, а наследник никогда бы не стал императором. Награда эта — не за меня, а за моего сына императора, и в его лице за весь народ, ибо если бы предатели добились своего, Трон бы пал.

Внимая императрице, принц Гун не видел ее лица, но своим тонким слухом и своим проницательным умом он уловил скрытый смысл сказанного.

— Высочайшая, — осведомился вельможа, — о какой награде вы думаете?

Она смело ухватилась за этот вопрос. Не в ее привычках было избегать обострений.

— Со времени смерти Су Шуня должность Верховного советника свободна. Я желаю отдать ее Жун Лу.

Императрица подняла голову и посмотрела принцу в лицо. Почувствовав на себе всю силу ее взгляда, вельможа, однако, не испугался.

Это невозможно. Так он сказал, когда глаза их встретились.

Нет ничего невозможного, если я того хочу. Так сказала она, и ее глаза вспыхнули. Но принц оставался непреклонен.

— Вы знаете, что за сплетни ползут по двору. Вы знаете, как евнухи нашептывают их друг другу. И как бы я ни пытался опровергать эти россказни ради чести Трона и ради моего клана, все же я не в силах их искоренить.

Она сделала невинные глаза.

— Какие сплетни?

Принц не поверил ее удивлению. Впрочем, такая молодая женщина могла и в самом деле ни о чем не догадываться. Тем более он сказал уже столько, что оставалось лишь продолжить:

— Некоторые люди подвергают сомнению отцовство императора.

Цыси отвернулась. Ее веки затрепетали, губы задрожали, она приложила шелковый платок к губам.

— Ох, — простонала императрица, — а я-то думала, что мои враги мертвы!..

Принц возразил:

— Я сказал это ради вас самой. Я не враг.

Накатившиеся было слезы высохли от высочайшей ярости.

— Вам, принц, следовало казнить тех, кто разносит обо мне подобные мерзости! Не стоило позволять им жить и часа. А если вы не осмелились, то тогда должны были сказать мне, и я сама бы позаботилась об их казни!

Неужели ее возмущение было искренним? Принц Гун не знал и никогда не узнает. Он продолжал молчать. Цыси выпрямилась на троне.

— Я больше не прошу совета. Сегодня же, как только вы удалитесь, я объявлю Жун Лу Верховным советником. И если кто-либо осмелится поднять против него голос…

— Что вы сделаете? — спросил он. — Что, если сплетня охватит весь двор?

Она наклонилась вперед и, позабыв о вежливости, вскричала:

— Я заставлю их замолкнуть! И вам, принц, велю — молчите!

Никогда за все годы эти двое не гневались друг на друга в открытую, и сейчас они вспомнили, что должны оставаться взаимно верны.

Принц спохватился первым.

— Высочайшая, простите меня.

Он встал и почтительно поклонился. Императрица ответила нежнейшим голосом:

— Не знаю, почему я с вами так говорила, ведь именно вы научили меня всему, что я знаю. Это мне следует просить у вас прощения.

Принц немедленно возразил бы, но Цыси подняла руку, чтобы упредить его:

— Нет, ничего не говорите — пока. Потому что я давно уже собираюсь дать вам самую лучшую награду. Вы будете представлены к благородному титулу принца советника трона с полным жалованьем. А моим особым указом — то есть нашим указом обеих регентш, моей сестры-супруги и моим, — титул герцога Чин, что мой покойный господин даровал вам за вашу верность, теперь станет наследственным.

Это были величайшие почести, и от такого внезапного награждения принц Гун смутился. Он снова отвесил почтительный поклон и сказал в своей обычной мягкой и приятной манере:

— Высочайшая, я не желаю награды за то, что составляло мой долг. Сперва по отношению к старшему брату, а потом к моему императору, младшим братом которого мне случилось родиться. Теперь я прежде всего исполняю долг перед его сыном, молодым императором. Следующая моя приверженность — вам, Мать императрица, и вам обеим, двум императрицам, которые являются регентшами. Видите, как полон мой долг, и ни за какую долю его мне не причитается вознаграждения.

— …которое вы все-таки должны принять, — не унималась императрица, и так началась между ними вежливая борьба. Цыси настаивала, а принц отказывался, пока они не пришли к соглашению, устроившему обоих.

— Прошу вас по крайней мере убрать тот титул, что может наследоваться, — сказал принц Гун. — Не в нашем обычае, чтобы детям переходило то, что завоевали отцы. Предпочитаю, чтобы мои сыновья добивались своих собственных почестей.

С этим Мать императрица могла только согласиться.

— Тогда отложим вопрос до более благоприятного времени. Однако, почтеннейший принц, я тоже попрошу у вас некоторый дар.

— Он вам дается.

— Позвольте мне удочерить ка. к императорскую принцессу вашу дочь Чжун Чунь. Подарите вашей императрице это счастье, поддержите меня им, и позвольте почувствовать, что вы имеете хоть какую-то малую награду за то, что верой и правдой послужили мне в Жэхэ. Разве тогда вы сразу не откликнулись на мой зов? Я помню, что промедления допущено не было.

Теперь пришла очередь принца уступить, и он великодушно дал свое согласие. С этого дня Чжун Чунь стала императорской принцессой, и так преданно она служила своей высочайшей госпоже, что та в конце концов пожаловала ей паланкин, занавески которого имели императорский желтый цвет. Дама получила право пожизненно ездить в нем, словно она в самом деле была урожденная принцесса.

Итак, Мать императрица обдумывала свои действия. Она никогда и ничего не делала поспешно или небрежно. А замысел начинался с семени, каковым было желание или стремление. Посаженное семя могло безжизненно пролежать год, два, десять, пока не приходил час прорасти и не наступало в конце концов цветение.

Снова было лето, приятное время года, когда дули южные и восточные ветры, принося дымку и мягкий дождь и даже запах соленых морей, о которых императрица слышала, но сама никогда не видела, хотя очень любила воду в бассейнах, источниках и озерах. Постепенно за стены Запретного города закрадывалась глубокая и сонная жара середины лета, и Цыси тосковала по дворцам Юаньминъюаня, которого больше не было. Она так и не видела его руины, не видела пепелища, потому что выдержать этого не смогла бы. Однако, сказала императрица самой себе, оставались ведь еще и знаменитые Морские дворцы. Почему бы ей не устроить там место отдыха и удовольствий?

Словом, Цыси назначила день, а ее дамам и евнухам выпало сопровождать паланкин Матери императрицы — кому в своих носилках, кому верхом на лошади или в повозке, запряженной мулами, то есть каждому в соответствии с обычаем. Дорога в Морские дворцы предполагалась короткой, не более полумили, однако процессия двигалась с большой пышностью, а чтобы не вводить в соблазн всяческих злодеев, улицы были очищены от народа императорской гвардией.

Увеселительные парки трех Морских дворцов были правительнице уже хорошо знакомы, поскольку ей раньше не раз приходилось их посещать. Каждой весной она совершала жертвоприношение богу тутового дерева на Алтаре шелковичных червей, а затем, уже в Зале шелковичных червей, приносила жертву богине шелковичных червей. Иногда Цыси приезжала сюда и прогуливалась на лодке по какому-нибудь из трех здешних озер, именовавшихся морями. А зимой на озере, прозванном Северным морем, лед выравнивали горячими утюгами, и двор устраивал там катание на коньках; императрице нравилось смотреть, как умело скользят по зеркальной поверхности ярко разряженные евнухи.

Эти старинные озера имели пятивековую историю. Когда-то давно их создали императоры нурченских татар. Однако те правители и вообразить не могли, какую красоту привнесет сюда первый император китайской династии Мин. Он приказал углубить дно озер и построить мостики на маленькие островки — там поставили разрисованные и украшенные резьбой беседки, причем ни одна из них не походила на другие. С юга и с северо-востока были привезены могучие каменные глыбы, причудливо источенные водою горных потоков. Их поставили в парках, где также возвели дворцы и залы. Вокруг посадили причудливые деревья, изогнутые и скрученные; о них заботились, словно о людях, а некоторым даже дали придворные титулы, вроде герцога или принца. В зале Блеска находился огромный Будда, именовавшийся Нефритовым Буддой, хотя эта искуснейшей работы скульптура была изготовлена не из нефрита, а из белого светлого камня, доставленного из Тибета.

Любил Морские дворцы и Предок Цяньлун, который построил там библиотеку и назвал ее Сосновая гора, а три зала поименовал так: Зал хрустальных вод, Веранда омовения орхидей (а обряд этот совершался в пятый день пятого месяца лунного года) и Зал радостного снега, названный в честь одного из стихотворений поэта Ван Сичжи, который, слагая однажды зимой свои строки, испытал счастье от неожиданного снегопада. Его стихи, хотя и были вырезаны на мраморе, много веков считались утерянными, пока один простой труженик не обнаружил замечательную плиту в каких-то развалинах и не передал тогдашнему правителю Предку Цяньлуну, а тот поместил ее в подобающий зал.

Такого рода преданиями был овеян каждый уголок Морских дворцов, и Мать императрица читала об этом в книгах. Но ни одно место в этом приюте наслаждений она не любила больше, чем двухэтажный Павильон мыслей о доме, который стоял у Южного моря. Цяньлун построил его для своей фаворитки, прославившейся как Благоухающая наложница Цань Фэй, ибо пот с ее изящного тела был сладостен подобно духам. Она происходила из далекого Туркестана, где ее захватили как военный трофей и взяли от дома и от мужа. Прослышав о волшебной красоте этой кашгарской принцессы, а в особенности о мягкости ее белоснежной кожи, Цяньлун дал приказ своим генералам привезти женщину, и если придется, то силой. Красавица, однако, оставалась верна своему мужу, она ни за что не соглашалась покинуть свой дом, и за нее началась война.

Когда муж принцессы потерпел поражение и наложил на себя руки, то вдову некому было больше защищать, и ей пришлось прибыть к императору Китая. Однако она отвергала Цяньлуна, а тот, хотя и влюбился в наложницу с первого взгляда, не хотел брать ее силой, желая сполна получить удовольствие от добровольного согласия. Поэтому император построил павильон, откуда из башни принцесса могла смотреть в сторону своей утраченной родины, а сам терпеливо ждал, когда же, наконец, она сменит гнев на милость. В этом Цяньлун пошел против совета своей матери, вдовствующей императрицы, которая в ярости велела сыну отослать эту прекрасную и неприступную женщину обратно в Туркестан, так как Благоухающая наложница не позволяла правителю даже приблизиться к ней, говоря, что если он прикоснется своей ладонью к ее руке, то она убьет и себя, и его.

Одним зимним днем, когда император обязан был поклониться алтарю Небес от имени своего народа, его мать послала за Благоухающей наложницей и приказала ей либо уступить императору, либо наложить на себя руки. Принцесса выбрала самоубийство, и услышав ее ответ, вдовствующая императрица повелела отвести строптивицу в пустой зал и вручить ей шелковую веревку. Там одинокая женщина и повесилась. Верный евнух тайком отнес эту весть императору, который хоть и постился в Зале воздержания, очищая себя перед священным жертвенным обрядом, однако тут же позабыл про свой долг и поспешил во дворец. Но он прибыл слишком поздно, и любимая ушла от него навсегда. Таково было предание.

Для своих покоев Мать императрица выбрала теперь Дворец сочувствия, который стоял у Срединного моря и имел множество залов, дворов, бассейнов и цветущих парков. Как же нравилось ей созерцать каменные горки, устроенные среди зелени! Конечно, нынче правительница не могла позволить себе устраивать забавные игрища и не переодевалась вместе со своими дамами в богинь и фей, как это бывало в Летнем дворце, однако впервые после смерти ее покойного господина императора она решилась смотреть представления — нет, не пышные и не веселые, но грустные и тихие, обращенные к мудрости души. Поблизости от каменного парка имелся неиспользуемый двор, и Цыси велела пробить туда ворота, а евнухам, что владели ремеслами плотника, художника и каменщика, приказала возвести там огромный помост и устроить уютную беседку, где она могла бы уединяться вместе со своими фрейлинами и наблюдать за игрой актеров. Царская ложа получилась величиной с комнату и по желанию императрицы была поставлена над узеньким ручейком, бежавшим через двор; журчанье воды и голоса актеров сливались в чарующую музыку. С одного бережка ручья на другой перекинули мраморный мостик, который был не шире тропинки.

И вот однажды, когда Мать императрица почувствовала, что ее тайные замыслы созрели, она приказала призвать сюда Жун Лу. Поступки Цыси всегда отстояли друг от друга во времени, ибо иначе кто-то мог сказать: «Сначала она сделала то, а потом сделала это», и таким образом случайно понять ее скрытые намерения. Нет, прошло целых два месяца после того, как она приняла под свое покровительство дочь принца Гуна, и только сейчас был предпринят следующий шаг. Словно повинуясь мимолетной прихоти, та, чья мудрость не дозволяла прихотей, послала за начальником императорской гвардии.

Перед глазами Цыси развертывалось театральное представление. Играли исключительно евнухи, поскольку со времен Предка Цяньлуна ни одна женщина не могла выступать на сцене: Предок был сыном актрисы и, желая почтить мать, не позволял другим женщинам походить на нее. В тот день давали хорошо известную пьесу «Сирота клана Чао», которую императрица видела уже много раз, и уши ее устали от пения. Однако ей не хотелось обижать актеров, и вот, пока высочайшая сидела, слушала и отведывала засахаренные фрукты, ее ум обратился к тайнам ее сердца. Что ж, подумала она, почему бы не вызвать Жун Лу сюда, где все собрались, и пока идет пьеса, не объявить всем свою волю? Но прежде чем правительница могла вознаградить воина, тот должен был сам сказать ей, что согласен занять место Су Шуня. Она подозвала Ли Ляньиня.

— Вели моему родичу прийти. У меня есть для него приказание.

Евнух ухмыльнулся и отвесил поклон. Он ушел, пощелкивая пальцами, а Мать императрица повернула голову к актерам и снова, казалось, полностью была захвачена представлением. Ее дамы сидели вокруг на своих местах, и если какая-нибудь из них ловила на себе взгляд госпожи, то сразу вставала. И вот через несколько минут Мэй почувствовала, что за ней пристально наблюдают, и, повернувшись, встретилась с длинными задумчивыми глазами императрицы. Фрейлина сразу же поднялась и поклонилась. Цыси подала ей знак рукой, и прекрасная девушка направилась к ней с заметной робостью.

— Наклони ко мне ухо, — приказала Мать императрица.

Из-за пения актеров голос ее услышала только фрейлина. В самое ухо ей были чуть слышно сказаны следующие слова:

— Я не забыла своего обещания, дитя. Сегодня я его выполню.

Мэй стояла, наклонив голову и скрывая свое покрасневшее лицо.

Мать императрица улыбнулась.

— Вижу, ты знаешь, что я имею в виду.

— Могу ли я забыть обещание, которая дала высочайшая? — ответила девушка.

Цыси потрепала ее по щеке.

— Красиво сказано, дитя! Что ж, ты увидишь…

А начальник императорской гвардии уже появился во дворе. Послеполуденное солнце освещало его высокую фигуру и горделиво поднятую голову. Он пришел в своем воинском наряде, темно-голубом в знак траура по покойному императору; с пояса у родича свисал широкий меч в сверкающих серебряных ножнах. Уверенной поступью Жун Лу приблизился к тронному возвышению и почтительно поклонился. Мать императрица степенно кивнула и знаком показала ему сесть подле нее. Воин поколебался, но сел.

Какое-то время Цыси, казалось, его не замечала. На помост вышел лучший актер и сразу приковал к себе все взоры, запев свою самую знаменитую песню. Императрица тоже внимательно слушала. Вдруг она заговорила, не отводя глаз от сцены:

— Родич, я все время думаю о какой-нибудь хорошей награде за ту службу, что ты сослужил мне.

— Высочайшая, — ответил Жун Лу, — на самом деле я только выполнил свой долг.

— Ты знаешь, что спас нам жизнь.

— Это был мой долг, — настаивал он.

— Ты думаешь, я забыла? — спросила она в ответ. — Я ничего не забываю. Так или иначе, я вознагражу тебя и повелеваю, чтобы ты занял место, которое осталось после предателя Су Шуня.

— Высочайшая, — начал родич порывисто, но Цыси подняла руку, и он замолчал.

— Ты должен согласиться, — сказала императрица, все еще глядя на сцену. — Ты мне нужен рядом. Кому я могу доверять? Принцу Гуну, да — я знаю, именно его имя вертится у тебя на языке. Что ж, я доверяю ему. Но любит ли он меня? Или… люблю ли я его?

— Вам не следует так говорить, — пробормотал родич.

Голос на сцене вознесся высоко, забили барабаны. Дамы принялись криками выражать свой восторг и бросать поющему евнуху цветы и сладости.

— Я люблю тебя всегда, — сказала Цыси. Жун Лу не повернул головы.

— Ты знаешь, что любишь меня, — сказала она. Он все еще молчал.

— Или нет?..

Пристально разглядывая сцену, родич пробормотал:

— Я не допущу, чтобы из-за меня ты упала с вершины, которой достигла.

Она улыбнулась, и хотя тут же снова отвернула голову, ее огромные глаза сияли.

— Когда ты будешь Верховным советником, я смогу вызывать тебя, сколь угодно часто, ибо бремя царствования ляжет и на твои плечи. Регентши опираются на принцев, Верховных советников и министров.

— Я не буду приходить на твой вызов отдельно от остальных советников.

— Нет, будешь.

— И запятнаю твое имя?

— Я сохраню его чистым и сделаю это следующим образом — ты женишься на даме, которую я выберу. — Если у тебя будет жена, молодая и красивая, то кто посмеет сказать хоть одно плохое слово?

— Я ни на ком не женюсь! — резко бросил он сквозь зубы.

Меж тем на помосте знаменитый актер наконец-то отвесил последний поклон и смог сесть. К нему устремился бутафор с чашкой чая. Певец снял свой тяжелый разноцветный шлем и отерся шелковым платком. Появившись с тазиками надушенного кипятка, евнухи-слуги мочили в нем мягкие полотенца и бросали в зрительские ряды, где отовсюду призывно вверх тянулись руки. На золотом подносе Ли Ляньинь поднес горячее благоухающее полотенце Матери императрице. Она взяла, нежно приложила сначала к вискам, потом к ладоням, а когда евнух ушел, заговорила тихо и резко:

— Я приказываю тебе жениться на Мэй. Нет, молчи. Это самая милая женщина нашего двора, вернейшая душа, и она тебя любит.

— Можешь ли ты приказать моему сердцу?! — прошептал Жун Лу.

— Тебе не обязательно любить ее, — безжалостно бросила императрица,

— Если она такая, как ты говоришь, то я поступлю с ней настолько подло, что никогда этого себе не прощу, — ответил Жун Лу.

— Отнюдь, если она знает, что ты ее не любишь, и все-таки хочет быть твоей женой.

Жун Лу задумался. Тем временем евнухи обходили зрителей с подносами холодных и горячих кушаний, а на помост вышел молодой актер и запел, весь отдавшись своему порыву. Однако на него, малоизвестного, не обращали внимания — взгляды собравшихся обратились к Матери императрице. Та чувствовала их на себе и понимала, что уже пора отослать Жун Лу.

— Ты не можешь мне не подчиниться, — проговорила она сквозь зубы. — Я повелеваю, ты соглашаешься на этот брак ив тот же самый день занимаешь место среди советников. А теперь удаляйся!

Родич поднялся и отвесил глубокий поклон. Его молчание означало согласие. Императрица опустила голову, затем, не изменяя своему изяществу, осторожно подняла ее опять — и снова, казалось, внимательно следила за представлением.

Ночью, оставшись одна в своей спальне, Цыси еще раз пережила этот разговор. Она уже не помнила, какую пьесу потом разыгрывали актеры, какие пелись песни. Когда Жун Лу ушел, высочайшая сидела, медленно опахиваясь веером, и помост расплывался у нее перед глазами. Все ее тело напряглось в страдании, и тогда императрица сложила веер и замерла, пристально глядя на актеров. Боль пронизывала ее всю. Она любила только одного человека и не перестанет любить, пока не умрет. Этого возлюбленного она страстно желала, и от него она отказывалась.

И вот когда она боролась с такими мыслями подобно тому, как птица бьется о прутья клетки, Цыси вспомнила о королеве, об английской королеве Виктории, о которой когда-то рассказывал принц Гун. Ах, какая же она счастливая, ведь ей довелось выйти замуж за любимого человека! Но с другой стороны, королева Виктория не была ни наложницей, ни вдовой императора. Рожденная занять свой трон, королева могла возвысить любимого и посадить рядом с собой. Но ни одна женщина не могла быть рождена, чтобы занять трон Дракона, она мола только захватить его сама.

И таким образом, сказала себе Мать императрица, я намного сильнее английской королевы. Я захватила свой престол… Но разве в силе может найти утешение женщина? Цыси лежала в своей огромной кровати и не смыкала глаз. Караульный дважды ударил в гонг, а это значило, что полночь прошла уже два часа назад. Императрица оставалась недвижимой. Боль растекалась по всему ее телу, глубоко в груди жестко схватывало дыхание. Так почему же она не до конца была женщиной? Почему не хотела отказаться от трона и стать женой того, кого так любила? Что за гордость владела ею и заставляла стремиться к еще более высокой власти? Держалась династия или рушилась — что за дело было ей, женщине?

Она наконец-то увидела саму себя — по-женски слабую в тайных потребностях и желаниях, однако по-мужски сильную в страсти к чему-то большему, чем любовь. Власть и гордость от того, что стоишь выше всех, тоже были ей нужны. Но уж в любви-то к своему сыну она проявляла свою женскую сущность? И ее неумолимое «Я» отвечало своей хозяйке, что, пусть он для нее оставался самым что ни на есть ребенком, а она ему — матерью, все-таки за их кровной близостью стояла еще и иная связь. Он был императором, а она — Матерью императрицей. Простых радостей материнства оказалось мало. О, что за проклятая женщина, рожденная с таким сердцем и с таким умом!

Она перевернулась на подушке и заплакала от жалости к самой себе. Я не могу любить, думала она, не могу любить без оглядки, чтобы согласиться уступить этому чувству. Почему же? Потому что я знаю себя слишком хорошо. Если бы я попыталась отдаться только любви, то мое сердце умерло бы, а если я все отдам, то у меня не останется к Жун Лу ничего, кроме ненависти. Но я люблю его!

Караульный опять ударил по своему бронзовому гонгу и прокричал:

— Три часа пополуночи!

Еще некоторое время она размышляла о любви и плакала, когда эти мысли становились слишком печальными. Предположим, что, женив Жун Лу, ей удастся уговорить его, и они станут встречаться в какой-нибудь тайной комнате в забытом дворце. Сторожить сможет ее евнух Ли Ляньинь, она этому плуту хорошо заплатит, а если засомневается в его верности, то одно лишь слово императрицы вонзит кинжал ему в сердце. Если раз за всю жизнь, если два раза или, может, даже больше, она сможет прийти тс любимому только как женщина, то почувствует себя счастливой. Разве она не владеет его сердцем?

Ах, но удастся ли его сохранить? Пока она сидит на своем троне, другая женщина будет лежать в его постели. Разве сможет он, будучи мужчиной, всегда помнить, что любит императрицу, а не ту женщину, что держит в своих объятиях?

От неожиданной ревности слезы у Цыси сразу высохли. Она приподнялась на кровати и отбросила шелковое покрывало. Подтянув колени и опершись на них лбом, императрица закусила губу и зарыдала — молча, чтобы ее не услышала служанка.

Караульный снова пробил в гонг и выкрикнул:

— Четыре часа пополуночи!

Истощенная горестным плачем, императрица лежала без сил. Такой она родилась — женщиной и больше, чем женщиной. А теперь погибала под тяжестью своего великого духа. На ресницах у Цыси опять задрожали слезы.

Откуда-то из глубины к ней пришло неведомое чувство. Гибель? Если она позволит себе стать жертвой собственной любви и ревности, то вот это и будет настоящей гибелью, ибо гибнет тот, кто оказывается недостойным собственного величия.

— Однако как я сильна! — пробормотала императрица.

Да, она найдет утешение в силе. Слезы снова высохли, к ней вернулась прежняя могучая вера в себя. Цыси устроила смотр своим мыслям и отделила в них истинное от ложного. Воображать тайную комнату в каком-то забытом дворце! Безумие, прихоть, напрасные мечты! Родич никогда не примет такого снисхождения. Если она не оставит ради Жун Лу все, то гордость не позволит ему стать тайным любовником императрицы. Однажды — да, такое случилось, но только однажды, когда родич был еще совсем юным. В тот давний день он оказался девственником. Что ж, первый плод принадлежал ей и сохранится как воспоминание, которое не следует постоянно лелеять, а надлежит сокрыть как вечное и незабвенное. Но больше родич не уступит.

И тут императрице пришла в голову такая неожиданная мысль, что поразила ее саму. Пусть она не может любить мужчину так, чтобы бросить все и идти за своей любовью. Пусть будет так, ибо такой она родилась. Однако разве не осчастливит она Жун Лу, позволив любить ее всем сердцем и вкладывать эту любовь в свою службу?

Может быть, подумала императрица, лучше всего мне любить родича, принимая его любовь и находя в ней прибежище.

Эта мудрая мысль принесла измученной женщине долгожданный покой, и волнение ее сердца улеглось.

Снова прозвенел гонг, и императрица услышала утренний зов караульного.

— Рассвет, — пропел он, — и все хорошо.

Она назначила день свадьбы на ближайшее время. Пусть это событие произойдет скорее, чтобы скорее стать свершившимся! Однако дама Мэй не могла быть выдана замуж из императорских дворцов, пусть даже девушка и не имела другого дома.

— Вызови главного евнуха, — приказала Мать императрица Ли Ляньиню, который молча стоял на своем обычном месте возле дверей императорской библиотеки. Уже четыре дня Цыси провела, уединившись в этом зале и отвлекаясь лишь для того, чтобы отдать приказание. И теперь евнух поспешил со всех ног. Между тем Ань Дэхай находился в своих покоях и радовался предполуденному завтраку, состоявшему из нескольких видов мяса. Царедворец ел со вкусом и не спеша, ибо с тех пор, как умер его господин, этот человек утешался наслаждениями. Но сейчас ему пришлось немедленно подчиниться вызову.

Когда главный евнух предстал перед Матерью императрицей, та подняла глаза от книги и, увидев его, заговорила с большим неудовольствием:

— Вы, Ань Дэхай, как вы смели дойти до такой распущенности?! Клянусь, даже в эти траурные дни вы подрастолстели!

Евнух прикинулся опечаленным.

— Почтенная, я полон воды. Уколите меня, и потечет жидкость. Я болен, ваше величество, а не жирен.

Цыси выслушала его оправдания с тем своим строгим видом, какой обычно принимала, желая попрекнуть кого-либо нижестоящего. Ничто не ускользнуло от глаз императрицы, и хотя ум и сердце высочайшей дамы были заняты в этот день ее собственными тайными бедами, оЯа смогла, как обычно, уделить внимание и мелкому вопросу — прибавившемуся весу главного евнуха.

— Я знаю, сколько вы едите и пьете, — строго говорила Цыси. — Вы становитесь богатым — вы прекрасно знаете, что это так. Позаботьтесь, чтобы не стать слишком богатым. Помните, что мои глаза следят за вами.

Главный евнух смиренно ответил:

— Ваше величество, мы знаем, что ваши глаза успевают повсюду одновременно.

Какой-то миг лицо императрицы еще сохраняло строгость, а ее огромные глаза буравили евнуха огненным взглядом. И хотя по правилам приличия тот не смел поднять на нее глаза, он, однако, почувствовал жар и начал исходить потом. Императрица улыбнулась.

— Вы слишком красивы, чтобы полнеть, — сказала она. — И как вы будете играть на сцене главного героя, если ваш пояс не сходится вокруг талии?

Главный евнух засмеялся. Он действительно любил играть главных героев в придворных пьесах.

— Высочайшая, — пообещал он, — чтобы доставить вам удовольствие, я буду морить себя голодом.

Тогда она добродушно сказала:

— Я вызвала вас не затем, чтобы говорить о ваших собственных делах, а чтобы повелеть вам выдать Мэй за начальника императорской гвардии Жун Лу. Вы знаете, что он берет ее в жены?

— Да, ваше величество, — ответил главный евнух.

Он знал о замужестве, как знал обо всем, что происходило в дворцовых стенах. Ли Ляньинь рассказывал ему все, что слышал, и так же поступал всякий евнух и всякая служанка, императрица знала об этом.

— Мэй — сирота, — продолжила Цыси. — Я должна поэтому заменить ей родительницу. Однако, регентствуя, я также замещаю молодого императора, и не подобает почитать фрейлину подобно принцессе моим присутствием на ее свадьбе. Вам следует отвести даму в дом моего племянника герцога Ху. Пусть ей будут оказаны все возможные почести. Оттуда ее и возьмет мой родич.

— Ваше величество, когда это случится? — спросил главный евнух..

— Завтра она отправится к герцогу. А вы пойдете туда сегодня, велите домашним приготовиться. У племянника есть две престарелые тетушки, и пусть они сопроводят ее по-матерински. Затем вы посетите начальника императорской гвардии и объявите, что я назначила свадьбе быть через два дня. Когда все закончится, придете и скажете мне. Пока дама не станет его женой, меня не беспокойте.

— Ваше величество, я ваш слуга.

Ань Дэхай поклонился и вышел. Но Цыси уже снова обратилась к своей книге и не подняла головы.

От книг она не поднимала головы и целых два последующих дня. Поздней ночью, когда евнухи поправляли свечи и скрывали сонные зевки за рукавами, императрица медленно и внимательно читала один том за другим. Это были сочинения по медицине, в которой она ничего не понимала. Но Цыси решительно хотела знать все, и то, в чем она чувствовала свое невежество, больше всего ее и влекло. Здесь правительницей двигали не только ее истинная страсть к знанию и любопытство к окружающему миру, она стремилась быть осведомленнее любого, с кем ей приходилось разговаривать. И вот в эти два дня, пока шла назначенная ею самою свадьба, затворница сурово подавляла свое воображение и принуждала свой мозг целиком погрузиться в старинный трактат по судебной медицине. Этот многотомный сборник был хорошо известен всем законоведам империи, и даже чиновники низших судебных инстанций обращались к нему всякий раз, когда слушали дело о смерти по неясной причине. Руководствовался мудрой книгой и Совет наказаний. Однако имели хождение самые различные ее версии, отчего примерно за восемнадцать лет до описываемых событий император Даогуан выразил неудовольствие и приказал известному судье по имени Сун Цзу свести все редакции в одну. Это великое произведение Цыси теперь и изучала, отгородив свой ум от всего остального.

Таким образом она принудила себя запомнить, что человеческое тело имеет триста шестьдесят пять костей, и это число равняется числу восходов и заходов в течение солнечного года, что мужчины имеют по двенадцать ребер с каждой стороны, восемь длинных и четыре коротких, хотя женщины имеют по четырнадцать. Цыси прочитала, что если родитель и ребенок или муж и жена надрежут себе кожу и выпустят кровь в чашу с водой, то эти две крови смешаются в одну, но кровь двух людей, не связанных такими узами, никогда не смешивается. А еще правительница узнала тайны многих ядов — как они могут вызвать болезнь или смерть и как отравление может быть сокрыто.

В эти два дня Цыси отлучалась из императорской библиотеки лишь в свой дворец, только спать и есть. На утро третьего дня стоявший поодаль евнух Ли Ляньинь кашлянул и привлек к себе внимание. Высочайшая подняла глаза от страницы, где читала про ядовитую силу корня мандрагоры.

— Что там? — спросила она.

— Ваше величество, вернулся главный евнух.

Цыси закрыла книгу, взяла уголок шелкового платка, пристегнутого у нее на плече нефритовой пуговицей, и притронулась им к своим губам.

— Пусть подойдет, — велела императрица.

Главный евнух подошел и почтительно поклонился.

— Станьте позади меня и скажите, что имеете сказать, — приказала она.

Евнух встал у нее за спиной, и слушая, Цыси неотрывно смотрела в открытые двери. В мягком сиянии осеннего солнца на огромном дворе пламенели золотые и алые хризантемы.

— Высочайшая, — начал главный евнух, — все было сделано с должными почестями и необходимой пристойностью. Сперва начальник послал красный свадебный паланкин ко двору герцога Ху, и носильщики удалились. Две престарелые тетушки герцога, наученные мною по приказанию вашего высочества, затем вывели даму, как положено невесте. Они сопроводили ее до паланкина, посадили внутрь и закрыли дверь на замок. Тогда были призваны носильщики, которые подняли паланкин и понесли его во дворец начальника императорской гвардии, а обе старые дамы отправились вместе с фрейлиной в своих собственных паланкинах. Возле дворца начальника две другие старые дамы, приходившиеся кузинами отцу жениха, встретили свадебный паланкин и ввели невесту в ее будущий дом. Там уже ждал Жун Лу, а рядом с ним стояли родные одного лишь его поколения, потому что родители его уже умерли.

— Разве старые дамы не напудрили лицо невесты рисовой пудрой? — прервала рассказ Цыси.

Главный евнух немедленно исправил свою оплошность.

— Ваше высочество, они сделали это и еще накинули ей на голову девичью вуаль из красного шелка. Далее согласно обычаю она переступила через седло — это было собственное монгольское седло начальника, которое досталось ему от предков, а затем переступила через горячую угольную золу. Так девушка, окруженная четырьмя дамами, вошла во дворец. Внутри их ожидал уже престарелый свадебный певец, который велел молодоженам дважды опуститься на колени и поблагодарить Небо и Землю. Затем жених и невеста проследовали за дамами в спальню, и те усадили их вместе на свадебной кровати.

— Чья одежда была наверху? — спросила Мать императрица.

— Его, — ответил главный евнух и весело фыркнул. — Его, ваше величество, потому что своим домом он будет править сам.

— Уж это я знаю, — заметила Цыси, — упрямство в нем от рождения. Продолжайте!

— А затем, — рассказывал главный евнух, — оба выпили вина из двух чаш, обернутых красным атласом, обменялись чашами и отпили снова. Точно так же, и как требует обычай, они съели вместе рисовые лепешки. После этого начался свадебный пир.

— Был ли это великий пир? — спросила она.

— Подобающий пир, — осторожно проговорил главный евнух, — не слишком роскошный и не слишком скромный.

— И последними, конечно же, подавались веревочки из / теста в курином бульоне…

— Что означает долгую жизнь, — подтвердил евнух.

Он замолчал в ожидании последнего вопроса, самого важного-того, который задают по всей стране на утро после свадебной ночи. Вслед за долгой паузой этот вопрос прозвучал.

— Был брачный союз… скреплен? — тонким и странным вышел голос императрицы.

— Был, — подтвердил главный евнух. — Я остался там на ночь, и на рассвете служанка невесты пришла меня известить. В полночь, следуя обычаю, начальник снял свадебную вуаль с невесты. Служанка после этого удалилась, а в предрассветный час ее вызвали престарелые кузины и передали испачканную простыню. Невеста была девственна.

Цыси надолго замолчала. Не слыша позволения удалиться, главный евнух кашлянул, напоминая, что он еще здесь. Императрица вздрогнула, словно уже забыла о его присутствии.

— Идите, — приказала она. — Вы сделали все хорошо. Завтра я пришлю награду.

— Ваше величество, вы очень добры.

А она все сидела и смотрела, как пылают под солнцем хризантемы. На малиновом цветке повисла, трепеща золочеными крылышками, поздняя бабочка, и ее императорская окраска вряд ли могла быть случайной. Знак? Надо не забыть выяснить у Совета астрологов, что он предвещает, но конечно же, это добрый знак, если показался тогда, когда ее сердце разрывалось. Но она не позволит ему разорваться. Ей принадлежала рука, наносившая рану, и ее же было сердце.

Цыси поднялась, закрыла книгу и отправилась к себе во дворец, а следом на некотором расстоянии ступал ее уродливый, но верный евнух.

С этого дня высочайшая целиком посвятила себя маленькому императору. Сын был причиной всего, что она свершила, и всего, что делала теперь, окружая ребенка своей заботой и постоянно о нем думая. А он, ни о чем не подозревая, был ее утешением. Теми нередкими ночами, что Цыси мучилась бессонницей и воображение рисовало ей сцены, в которых она не могла участвовать, императрица поднималась и в одиночестве шла к своему мальчугану. Пока он спал, мать сидела возле него, держа в ладонях теплую ручонку, а если шевелился, то под этим предлогом Цыси брала сына на руки и позволяла ему спать у ее груди.

Мальчик рос сильным и красивым и таким светлокожим, что фрейлины жалели, что он не девочка. Но еще лучше, чем красота, у него был ум, причем, как в этом уже убедилась императрица, ум блестящий. Когда ребенку исполнилось четыре года, Цыси сама выбрала ему наставников, и в пять лет мальчик умел читать книги не только на родном маньчжурском, но и на китайском. Рука его от природы держала кисть так, как подобало художнику, и Мать императрица узнавала в его еще детском почерке ту отчетливость и твердость, которые однажды сделают сына каллиграфом первой величины. Память его была изумительной, и стоило только раз или два прочитать малышу страницу, как он уже знал ее наизусть. Однако Цыси не позволяла наставникам баловать ребенка похвалой и отчитывала их, если слышала, что кто-нибудь восторгается прекрасными способностями своего ученика.

— Вы не должны сравнивать его ни с каким другим ребенком, — приказывала императрица наставникам. — То, что он делает, вам следует сравнивать лишь с тем, что он может делать.

Говорите молодому императору, что Предок Цяньлун умел в пятилетнем возрасте гораздо больше его.

Одновременно Цыси лелеяла в сыне столь же неуемную гордость, какую имела сама. Даже наставникам не дозволялось сидеть перед ним, сидела только она, его мать. Если мальчику случалось невзлюбить учителя за какую-нибудь манеру, за особенность внешности или одежды, то этого человека немедленно удаляли, и при этом правительница не хотела слышать ни жалоб, ни вопросов.

— Такова воля императора, — говорила она.

Имей будущий правитель душу менее высокую, его, несомненно, изменила бы или даже испортила власть, данная в столь юном возрасте, но великое достоинство этого ребенка заключалось в том, что его невозможно было испортить. Свое место мальчик воспринимал как должное, как дождь и солнце. Проявлял он также и милосердие: если какого-нибудь евнуха наказывали хлыстом за некий проступок, то маленький император спешил уберечь несчастного. А Цыси не могла при нем даже отодрать свою неуклюжую служанку за уши, потому что, едва она принималась это делать, малыш пускался в слезы.

В такие мгновения Мать императрица сомневалась, будет ли сын достаточно силен, чтобы править огромным народом. Однако в другие минуты ребенок был способен воспылать таким гневом и такой яростью, проявить такую властность, что мать успокаивалась. А как-то раз Цыси даже самой пришлось вмешаться. Перед маленьким императором провинился Ли Ляньинь, которому ребенок велел отправиться в город и принести из иностранного магазина музыкальную шкатулку. Как и подобало, евнух прежде выяснил у Матери императрицы, следовало ли исполнять приказание его высочества. Услышав, что именно хотел иметь сын, она решительно воспротивилась и сказала:

— Конечно же, молодому императору не следует иметь иностранные игрушки. Однако мы не должны отказывать ему в его желаниях. Пойди на рынок и принеси игрушечных тигров и других животных. Пусть позабавится и забудет о музыкальной шкатулке.

Ли Ляньинь так и сделал. Он вернулся к своему юному повелителю с целой корзиной зверюшек из дерева и слоновой кости, сиявших глазами-самоцветами. Евнух объяснил, что он не сумел отыскать иностранный магазин, но зато по пути увидел эти славные создания.

Поняв, что был обманут, ребенок превратился в маленького тирана. Он оттолкнул игрушки, вскочил со своего детского трона и зашагал по комнате со скрещенными на груди руками. Глаза его, огромные и черные, как у матери, сверкали от ярости.

— Выброси все это, — крикнул он евнуху, — разве я младенец, чтобы играть кукольными тиграми?! Как ты, Ли Ляньинь, осмеливаешься не повиноваться своему господину? За это я велю изрезать тебя на полоски! Пришлите мне стражу!

И мальчик действительно дал приказание изрезать евнуха, отделив мясо от костей. Никто не смел ослушаться маленького императора. Пришедшие стражники стояли в нерешительности, пока один из евнухов не добежал до Матери императрицы и та не поспешила явиться в развевающихся одеяниях.

— Сын мой, — закричала она, — сын мой, вам нельзя казнить человека — пока еще нельзя, сын мой!

— Мама, — сказал ребенок чрезвычайно торжественно, — ваш евнух ослушался не меня, а императора Китая!

Цыси так поразилась этому разделению между самим мальчиком и его судьбою, что на какой-то миг лишилась дара речи и не сразу смогла утвердить свою власть.

— Сын мой, — начала она уговаривать, — подумайте, что вы делаете! Это же евнух Ли Ляньинь, который служит вам тысячу разных служб. Разве вы забыли?

Но маленький монарх упорствовал, он настаивал, чтобы евнуха изрезали, пока Мать императрица не наложила просто-напросто свой запрет.

Однако это маленькое происшествие убедило ее в одном: мальчику нужен был настоящий мужчина вместо отца, которого сын никогда не знал.

А подумав об этом, императрица решительно послала за Жун Лу, теперь уже Верховным советником в силу ее собственного указа. Со времени свадьбы родича она ни разу не встречалась с ним лицом к лицу, и чтобы оградить от любимого свое сердце, Цыси облачилась в торжественные наряды и расположилась в своей личной тронной комнате, окружив себя фрейлинами. Правда, дамы стояли отдельно, но все равно они присутствовали, сияя, словно бабочки, блистательными одеждами.

Явился Жун Лу, который носил теперь не мундир начальника императорской гвардии, а мантию советника. Атласное одеяние родича, отделанное золотой парчой, доходило ему до бархатных сапог, а цепочка самоцветов ниспадала с шеи до талии. Шляпу сановника украшала красная нефритовая пуговица.

Императрица знала, что родич всегда выглядел по-царски, но теперь ее сердце затрепетало будто птичка, пойманная в кулак. Тем более следовало сдерживать сердце, которое одно только знало ее секрет. Цыси позволила Жун Лу опуститься перед ней на колени и не стала приказывать ему подняться. Когда высочайшая заговорила, то голос ее звучал равнодушно, а властные глаза казались усталыми.

Мой сын уже достаточно взрослый, чтобы ездить верхом и натягивать тетиву, — сказала она после обычных приветствий. — Я помню, что ты хорошо сидишь в седле и умеешь управляться с конем. Что же до стрельбы, то, помнится, я как-то слышала, что охотник ты лучший из лучших. Приказываю тебе поэтому приступить к новой обязанности. Научи моего сына императора посылать стрелу из лука точно в цель.

— Ваше величество, я сделаю это, — сказал родич, не поднимая глаз.

— Каким гордым он выглядит и холодным, подумалось Цы-си, и теперь я чувствую его месть. Будь это любовь или ненависть — он никогда не покажет, что происходит между ним и его женой… Ох, какая же я несчастная!

Но внешне императрица не изменилась.

— Начни завтра же, — приказала она. — Пусть не будет отсрочки. Возьми молодого императора с собой на стрельбища. Отныне каждый месяц я сама буду проверять его успехи и смогу судить, способным ли ты оказался учителем.

— Ваше высочество, — ответил родич, все еще не поднимаясь с колен, — я повинуюсь.

С этого дня молодой император утро проводил за науками, а после полудня занимался с Жун Лу. Большой и сильный мужчина наставлял мальчика с нежной заботливостью. Учитель тревожился, когда ученик пришпоривал своего арабского скакуна и пускался отчаянным галопом, но сдерживал окрик, ибо знал, что этот ребенок не должен никогда испытывать страха. И еще учитель гордился, что высочайшее дите посылало стрелу верным глазом и держало лук твердой рукой. И как же уверенно он показывал своего подопечного Матери императрице, когда каждый месяц та появлялась на стрельбище в окружении своих фрейлин!

А она, наблюдая, как день за днем мастерство мальчика приближается к мастерству мужчины, роняла лишь несколько слов холодной похвалы.

— Мой сын занимается успешно, — говорила Цыси, — но так он и должен.

Ни единым намеком императрица не выдала своего тоскующего сердца. А оно жгло ей грудь болью и радостью, потому что она не могла не заметить, как эти двое любимых ею людей становятся столь же близки друг другу, как сын и отец.

— Ваше высочество, — обратился к ней однажды принц Гун, — я призвал в столицу двух наших великих генералов Цзэн Гофэня и Ли Хунчжана.

Мать императрица, собравшаяся на свою ежедневную прогулку по стрельбищам, остановилась на пороге тронной комнаты. Фрейлины немедленно окружили ее ярко расцвеченным полукругом. Принц Гун был единственным мужчиной, с которым правительница разговаривала лицом к лицу: по закону, брат покойного императора считался ее родичем, пусть даже молодым и красивым, и такая их беседа не нарушала обычая. Но все-таки Цыси почувствовала досаду. Сегодня принц Гун пришел, когда она его не вызывала, а это было прегрешением. Никто не должен позволять себе такого.

Высочайшая стояла, гася гнев, внезапно вспыхнувший в ее груди. Затем, изящно и величаво, она повернулась и прошествовала на середину комнаты, где на невысоком помосте стоял маленький трон. Там она села, приняв обычную позу императрицы: ее руки слегка сцепились на коленях, и широкие рукава покрывали их. Цыси подождала, пока принц приблизится, и ей снова не понравилось, что после поклона он без приглашения опустился на стул по ее правую руку. Высочайшая не произнесла ни слова в порицание, однако остановила на сановнике пронзительный взгляд своих огромных темных глаз. Нет, встречаться глазами с вельможей не подобало, и она приковала свой взгляд к зеленой нефритовой пуговице, застегивавшей халат на шее принца.

Сановник, однако, не стал ждать, пока императрица первая молвит слово. С обычной своей прямотой он заговорил о том, что его привело:

— Ваше высочество, я нарочно не беспокоил вас теми мелкими государственными делами, что мог решить за вас. Таким образом, каждый день я принимал курьеров с юга и получал известия о непрерывной войне, которую ведут императорские армии против мятежников.

— Я осведомлена об этой войне, — прервала Цыси. Ее голос был холоден. — Разве месяц назад я не приказала генералу Цзэн Гофэню напасть на мятежников и теснить их со всех сторон?

— Именно так он и поступил, — ответил принц Гун, не замечая гнева императрицы, — но затем мятежники отбросили его обратно. Пятнадцать дней назад они объявили, что наступают прямо на Шанхай, и переполошили всех тамошних богачей-торговцев, причем как китайцев, так и белых. Эти люди опасаются, что наши солдаты не смогут защитить город, и собирают собственное войско. И вот я послал за обоими генералами, чтобы узнать их стратегию.

— Вы слишком много на себя берете, — недовольно сказала Цыси.

Принц Гун изумился. До сего дня императрица всегда вела себя с ним любезно и с готовностью одобряла его действия. Да, действительно, всеми силами стараясь услужить Трону, он мало-помалу принял на себя огромную ответственность. К тому же правительница была все-таки женщиной, а принц считал, что никакой женщине не совладать с государственными делами и с той яростной войной, которая шла сейчас, потрясая самые основания страны. Мятежники разбредались по южным провинциям все шире и шире. Гибли большие и малые города, горели поля и деревни, и отовсюду люди бежали в смятении. Убитые исчислялись уже миллионами, но за долгие годы войны императорские солдаты так и не смогли покончить с мятежом, и теперь он разгорался повсюду, как лесной пожар. Принц Гун уже слышал, что небольшое шанхайское ополчение потеряло в сражении своего предводителя по фамилии Уорд. И теперь преемник погибшего, некий англичанин Гордон, собирался увеличить и укрепить свой отряд. Конечно, это было неплохо, однако еще один белый человек, американец, звавшийся Бургвайн, ревниво относился к Гордону и, поощряемый своими соотечественниками, стремился отобрать у того главенство. Но, по слухам, Бургвайн оказался авантюристом и негодяем, а Гордона знали как хорошего человека и испытанного солдата. Тем не менее, если Гордон сумеет подавить мятежников, не заявят ли англичане, что это их победа и за нее полагается вознаграждение? Тут речь шла не только о войне. Измученный неотступными заботами принц Гун послал за обоими императорскими генералами. Но лишь когда генералы Цзэн Гофэнь и Ли Хунчжан уже прибыли, вельможа спохватился, подумав, что сделанное может не понравиться Матери императрице. Сановник также не хотел признаваться себе, что в душе его поселилась ревность: он слышал, что Мать императрица теперь прежде всех просила совета у Жун Лу. Однако принц даже не осмеливался разузнать об этом у Ань Дэхая, поскольку главный евнух был известным союзником Матери императрицы и все поступки высочайшей в его глазах были правильными.

— Ваше высочество, — произнес принц, стараясь казаться смиренным, — если я обманулся, то я прошу вашего прощения и глубоко сожалею, ибо то, что я сделал, было сделано ради вас.

Цыси не понравилось это гордое извинение.

— Я не прощаю вас, — холодно сказала она своим красивым голосом, — и поэтому ваши извинения едва ли что-то значат.

Сановник недоумевал. Но гордость нашла на гордость. Принц Гун поднялся и почтительно поклонился.

— Высочайшая, я избавляю вас от своего присутствия. Простите, что осмелился явиться без вызова.

Он ушел, высоко подняв свою благородную голову. Цыси проводила вельможу задумчивым взглядом. Пусть уходит, этого человека всегда можно будет позвать обратно. Тем временем она сама посмотрит, что за известия поступили из южных провинций, и либо примет, либо отвергнет совет принца. До тех пор, пока она не будет знать все, чужое мнение оценить не сумеет. Поэтому императрица послала своего евнуха за Ань Дэхаем, и несколько минут спустя этот лежебока предстал перед ней с опухшими от сна глазами. Осев на колени, главный евнух положил голову себе на руки, чтобы не было видно его зевков.

— Вы вызовите завтра обоих генералов Цзэна и Ли в Зал аудиенций, — приказала императрица. — Сообщите принцу Гуну и Верховному советнику Жун Лу, что мне потребуется так же и их присутствие. Пригласите Восточную вдовствующую императрицу прийти на час раньше обычного. Нам предстоит заслушать вопросы огромной важности.

Императрица повернулась к Ли Ляньиню:

— Скажите Верховному советнику, что сегодня я не приду на стрельбище, и пусть он позаботится, чтобы черного скакуна, на котором ездит мой сын, зерном не кормили, а не то под уздой конь станет норовистым.

— Да, ваше высочество, — ответил евнух и отправился выполнять приказание.

Когда через несколько минут он вернулся, Цыси все еще сидела на троне, размышляя над словами принца Гуна. Ли Ляньинь поклонился.

— А что теперь, — спросила она, — почему меня снова беспокоят?

— Ваше высочество, молодой император плачет, потому что вас там нет и вы не видите его новое седло. Верховный советник умоляет почтенную прийти.

Цыси стремительно поднялась. Она не могла слышать, что ее ребенок плачет, и вместе со своими дамами поспешила на стрельбище. Там молодой император гордо восседал на своем вороном коне. Жун Лу стоял рядом, а его собственного, уже оседланного серебристо-серого арабского скакуна держал под уздцы евнух.

Как царственно красив был сын! Мать императрица остановилась, желая полюбоваться мальчиком, прежде чем тот ее заметит. Юный правитель сидел в своем новом кожаном седле песочного цвета, а оно лежало на черной войлочной попоне, расцвеченной яркою вышивкой. Короткие ножки наездника едва обхватывали широкую конскую спину, и только самые кончики бархатных сапожек касались золотых стремян. Его алый халатик был подвернут под сверкавший самоцветами пояс, и желтые парчовые рейтузы виднелись по самую талию. Над головкой, которую сейчас не покрывала императорская шапочка, торчали две косички, перевязанные жестким шнурком из красного шелка. Подняв к ученику свое красивое лицо, Жун Лу смотрел на ребенка с любовью и, слыша его высокий ликующий голосок, смеялся вместе с ним. Вдруг маленький император заметил мать.

— Моя мама! — закричал он. — Мама, ты только погляди, какое Жун Лу мне подарил седло!

Так императрице пришлось пойти, осмотреть седло и восхититься его многообразными достоинствами. Глаза высочайшей встретились с глазами Жун Лу и соединились в единой гордости и веселье. Затем, пока ребенок размахивал хлыстом, она вдруг тихо проговорила:

— Ты знаешь, что с юга прибыли оба генерала?

— Я слышал об этом, — сказал Жун Лу.

— Шанхайские торговцы собираются укрепить свое войско и поручают его новому иностранному военачальнику. Мудро ли допускать такое?

— Первая задача, — ответил он, — это покончить с мятежом. Иначе получается, что мы ведем две войны сразу — одну с мятежниками, а другую с белыми людьми. В этих клещах сожмет так, что нам не выжить. Подавите мятежников, используя всякое доступное средство, а затем, собравшись с силами, можно будет изгнать европейцев.

Цыси кивала и улыбалась, будто все это время думала о ребенке. Теперь он галопом скакал по полю. Жун Лу вскочил на своего коня и, нагнав мальчика, поскакал рядом. Императрица осталась стоять с фрейлинами, и ветер развевал длинный атласный халат голубого цвета, который она все еще носила в трауре по покойному императору. Не отрываясь, Цыси смотрела на этих двух своих любимых людей — на маленького храброго мальчика и на высокого сильного мужчину. Выпрямившись в седлах, они мягко покачивались на скаку. Мужчина повернул лицо к ребенку, готовый дать совет или в любой миг подхватить мальчика, если тот станет падать. Но юный наездник, высоко вскинув голову, уверенно смотрел вдаль, и его руки держали поводья удивительно умело.

«Прирожденный император, — подумала Цыси, — и это мой сын!»

Когда всадники остановили лошадей на противоположном краю поля, она помахала на прощанье платком и в сопровождении фрейлин вернулась во дворец.

Назавтра в холодный рассветный час обе вдовствующие императрицы восседали каждая на своем троне за желтой занавеской. Пришло время аудиенции Верховного совета. Сквозь тонкий шелк императрицы, сами невидимые, смутно различали фигуры советников, которые входили по одному в порядке старшинства. Раньше всех, согласно своему званию, явился принц Гун, и теперь Ань Дэхай объявлял каждого следующего вельможу. Даже первому полагалось ждать вызова главного евнуха, но сегодня он пренебрег обычаем, и Ли Ляньинь наклонился к уху Матери императрицы:

— Почтенная, это не мое дело, но я ревностно забочусь о вашем высочайшем достоинстве и теперь вижу, что принц Гун вошел, не дожидаясь, когда будет объявлено его имя.

Сколь же тонко этот евнух чувствовал каждое настроение и каждую мысль своей госпожи, если как-то уже прознал, что она недовольна главным советником!

Казалось, Мать императрица ничего не услышала, но Ли Ляньинь знал, что достиг цели и на скрижалях ее безжалостной памяти записан еще один невежливый поступок принца Гуна. Однако Цыси была слишком мудра, чтобы сразу принимать меры. Она понимала, что принц становится ее врагом. Она не могла доверять никому, кроме Жун Лу, но ее возлюбленный теперь был связан узами брака с другой женщиной. Что ожидало ее впереди?

Не один год прошел, прежде чем Совет императорских астрологов объявил день для погребения покойного императора. В течение нескольких лет между смертью и погребением украшенный драгоценностями гроб покоился в храме, находящемся в отдаленной части дворца. Торжественные приготовления к императорским похоронам подходили к концу. Постройка нового мавзолея длилась пять лет. В знак возобновления доверия к принцу Гуну, которому ей пришлось в итоге вынести публичное порицание, императрица приказала ему взять на себя ответственность по сбору средств на строительство. Принц Гун безропотно выполнил свой долг. Обязанность и в самом деле была очень трудной, поскольку южные богатые провинции империи были разорены войнами и восстаниями. Силой и убеждением принц собрал десять миллионов серебряных таелов, наложив налог на все провинции, на все гильдии. Из этой суммы ему пришлось выплатить комиссионные высшим и низшим чиновникам от министров, младших принцев и наместников до евнухов и сборщиков налогов. Каждому следовало заплатить за участие и старание. Дома, в своем дворце принц Гун жаловался жене, с которой мог говорить откровенно:

— Я должен повиноваться императрице, — вздыхал он, — если я снова ее разгневаю, она изничтожит нас.

— Увы, — соглашалась жена. — Жаль, что мы не бедняки и не можем жить в покое.

Четыре года принц Гун строил мавзолей. Много времени ушло не только на сбор средств, но также на отделку: из мрамора высекли огромные фигуры зверей и воинов, которые установили парами на страже у входа в мавзолей. Специально для фигур из мраморных карьеров, находившихся в сотне миль от Императорского города, доставляли глыбы весом от пятидесяти до восьмидесяти тонн. Глыбы были продолговатыми по форме, но для двух слонов-близнецов вырубили камень в пятнадцать футов в длину, двенадцать футов в ширину и двенадцать в толщину. Каждую глыбу везли на шестиколесной повозке, запряженной шестьюстами лошадьми и мулами. Лошадей и мулов впрягали в одну упряжь, а повозку прикрепляли двумя толстыми пеньковыми веревками, переплетенными проволокой. На повозке сидел императорский знаменосец, который держал династический флаг, а с ним четыре евнуха. Каждые полчаса кавалькада останавливалась для отдыха. Прежде чем остановиться или снова тронуться в путь, один из евнухов ударял в большой медный гонг. Перед обозом ехал стражник с предупреждающим флагом. С такими предосторожностями доставили все десять огромных глыб, которых ждали руки искуснейших скульпторов.

Мавзолей с куполом был сложен из мрамора. В середине стоял огромный постамент, отделанный золотом и драгоценностями. Здесь предстояло покоиться императорскому гробу. Ясным осенним днем гроб покойного императора в сопровождении многочисленной траурной процессии прибыл в мавзолей. В присутствии Матери императрицы и Вдовствующей императрицы, молодого императора, принцев и министров двора огромный гроб был помещен на пьедестал, горели свечи и курились благовония. Гроб был сделан из дорогого дерева, гладко выструган и отполирован. Перед тем как запечатать гроб, на высохшее тело покойного императора были возложены геммы. Положили также рубины, нефрит, изумруды из Индии и ожерелье из чудесных желтых жемчужин. Затем крышку гроба запечатали дегтем и клеем из тамарискового дерева. Эта смесь затвердевает и становится крепкой, как камень. На гробе вырезали сутры Будды, а вокруг гроба евнухи разместили фигурки людей из шелка и бумаги, установленные на бамбуковых рамках. В древние, менее цивилизованные времена вместо фигурок в могилу за властелином следовали живые люди, его слуги, обреченные на смерть ради того, чтобы не оставлять своего повелителя одного на Желтых источниках. С императором была захоронена его покойная первая супруга, старшая сестра Вдовствующей императрицы, чье имя тоже было Сакота. В течение пятнадцати лет ее тело покоилось в тихом деревенском храме в семи милях от города, где оно ожидало смерти императора. Теперь супруга воссоединилась со своим господином, и гроб ее был поставлен на низкий простой постамент у его ног.

Когда священники отпели молитвы, а регентши и молодой император простерлись перед покойным, остальные удалились из мавзолея. Только мерцающий свет свечей освещал драгоценные украшения и разрисованные дощечки, которые украшали стены мавзолея. Наконец огромные бронзовые ворота закрыли и те, кто прощался с императором, вернулись в свои дворцы.

На следующий день после похорон Мать императрица издала указ полного прощения Гуна.

«Принц Гун в течение пяти последних лет занимался по нашему приказанию устройством похорон покойного императора. Он проявил скромность и усердие, и наше горе было несколько облегчено великолепием императорского мавзолея и торжественностью похоронных церемоний. Таким образом, дабы светлый нефрит честного имени принца Гуна не был испорчен в анналах нашего царствования, мы постановляем: запись его предшествующей немилости стереть, а его честь восстановить. Таким образом мы вознаграждаем нашего верного слугу, и пусть его имя всегда будет чистым».

В конце дня Мать императрица гуляла в своем любимом саду. Был мягкий осенний вечер, небо жемчужно серело, а закат слегка розовел на небе. Она была меланхолична, но не печальна потому, что не испытывала горя. Дух ее пребывал в одиночестве, но к этому она уже привыкла. Такова была цена величия, которое оплачивалось ею день за днем и ночь за ночью. И все же она оставалась женщиной. Живое воображение перенесло ее в некий дом — дом, где жили мужчина и женщина и где у них рождались дети. В траурный день евнух сказал ей, что у Жун Лу родился сын. В три часа ночи перед рассветом Мэй произвела на свет здорового мальчика. Снова и снова Мать императрица думала об этом ребенке. Однако, когда Жун Лу стоял в траурном карауле вельмож, она не видела на его лице следов радости. Долг не позволял ему показывать своих чувств, но сейчас, когда он вернулся домой, мог ли он удержаться от радости? Она никогда не узнает.

Она медленно прохаживалась по аллее парка вдоль поздних цветущих хризантем. Ее сопровождали сторожевые монгольские собаки, которые охраняли ее день и ночь. Маленькие дворцовые собачки служили лишь для забавы. Прогулка подходила к концу, ее ждали неотложные государственные дела. Призвав на помощь волю, как приходилось делать не раз, она отогнала сладостные мечты и грустные мысли и пошла в направлении дворца.

Два лета спустя, Мать императрица перенесла двор в Морские дворцы. Как-то летним вечером она сидела на троне и смотрела представление императорского театра. Давали пьесу, написанную два века назад одним остроумным сочинителем. Злодеем в пьесе был выведен длинноносый европеец с огромным мечом на поясе и с усами, похожими на распростертые крылья ворона. Героем же был Первый министр китайского двора. Его роль играл главный евнух Ань Дэхай, который оказался гениальным актером.

Представление было в разгаре. Внезапно евнух Ли Лянь-инь, громче всех смеявшийся, замолчал, поднялся со своей скамеечки, стоящей неподалеку от императорского трона, и попытался тихонько ускользнуть. Однако Мать императрица, от глаз которой ничего не ускользало, знаком показала ему вернуться, что он и сделал с несколько пристыженным лицом.

— Куда это ты? — спросила она. — Почтительно ли тебе уходить, когда на помостах — твой начальник?

— Ваше высочество, — проговорил Ли Ляньинь шепотом, — вид этого иностранного негодяя напомнил мне об обещании, которое я дал молодому императору и про которое позабыл.

— Что же это за обещание? — поинтересовалась она.

— Он где-то прослышал об иностранной игрушке: повозке, которая ездит сама, без лошади, и приказал купить ему такую. Но где же ее найти? Я спросил у главного евнуха, и он сказал, что, возможно, в магазине, который содержит один иностранец в посольском квартале. Туда я сейчас и пойду искать эту игрушку.

Мать императрица нахмурила прекрасные черные брови.

— Я запрещаю! — воскликнула она.

— Ваше высочество, — принялся ее уговаривать евнух, — молю вас, вспомните, что у молодого императора крутой характер и я буду побит.

— Я сама ему скажу, что, как и прежде, запрещаю играть в чужеземные игры, — заявила Мать императрица. — Игрушку захотел! Он уже не ребенок!

— Ваше высочество, — умолял евнух, — я сказал «игрушку», потому что понял, что нет надежды найти во всей стране настоящую повозку.

— Игрушка или нет, это иностранный предмет, — не уступала Мать императрица. — И я запрещаю. Сядь на место.

Ли Ляньинь подчинился, но больше не смеялся, хотя на сцене Ань Дэхай превосходил самого себя, пытаясь рассмешить Мать императрицу. Но и она не смеялась. Час или около того, пока продолжалось представление, ее красивое лицо сохраняло серьезность. Затем она сделала своим фрейлинам знак и удалилась во дворец, где по дальнейшему размышлению послала за главным евнухом.

Он пришел, красивый, несмотря на все увеличивающиеся размеры. У него были дерзкие темные глаза, но перед императрицей он смягчил взгляд. Она не перестала любить его, узнав, что в других местах его взгляд достаточно бесцеремонен. Ходили слухи, что Ань Дэхай не настоящий евнух и у него есть дети в императорских стенах, но Мать императрица научилась не проявлять любопытства, если не хотела что-то знать. Теперь же она сурово смотрела на своего приспешника.

— Как ты смеешь интриговать против Ли Ляньиня? — осведомилась она.

— Ваше высочество, — выдохнул главный евнух. — Я? Интрига? Ваше высочество?!

— Показывать моему сыну иностранную повозку!

Он попробовал засмеяться.

— Ваше высочество, разве это интрига? Мне хотелось развлечь императора.

— Ты же знаешь, я не хочу, чтобы он привыкал к иностранным вещам, — выговаривала Мать императрица суровым голосом. — Разве можно, чтобы душа правителя отрывалась от своего народа?

— Ваше высочество, — взмолился главный евнух, — клянусь, у меня не было такого намерения. — Мы все делаем так, как желает император, разве не таков наш долг?

— Нет, если он требует того, что пойдет ему во вред, — неумолимо утверждала она, — я предупреждала, что не допущу, чтобы он обучался порокам, каким научился его отец. Ты и дальше собираешься потакать ему во всем?

— Ваше высочество, — начал было Ань Дэхай. Но Мать императрица нахмурилась:

— Вон с глаз моих, неверный слуга!

Тут главный евнух перепугался. Он долгое время был ее любимцем. Однако каждый евнух знал, что милость правителя менее постоянна, чем солнечный свет ранней весной. В любой миг ее могут лишить, и столь же скоро голова евнуха может покатиться с его плеч.

Он бросился к ее ногам и заплакал.

— Ваше высочество, моя жизнь — ваша! Ваше приказание для меня выше всего на свете!

Но она оттолкнула его ногой.

— Вон с глаз моих… Вон с глаз моих…

Он уполз на четвереньках. Очутившись за дверями, евнух побежал к тому единственному, кто мог спасти его от гнева. Он бегом отправился к Жун Лу, чей дворец находился на расстоянии мили.

В этот час Жун Лу обычно изучал доклады, которые на следующий день будут представлены Трону. Когда-то это было обязанностью принца Гуна, но теперь, как Верховный советник, Жун Лу это делал сам. В одиночестве он сидел в библиотеке за огромным столом из черного дерева, склонившись над разложенными перед ним страницами документов.

Вслед за слугой появился главный евнух и, как только его имя было объявлено, почтительно поклонился и произнес приветствие.

— Что привело вас сюда? — спросил Жун Лу.

В нескольких словах Ань Дэхай изложил свою просьбу.

— Заклинаю вас, спасите меня от императорского гнева, — молил он.

Жун Лу не дал согласия сразу. Вместо этого он указал главному евнуху на стул и произнес:

— В последнее время меня беспокоит то, что происходит в императорском дворце.

— А что происходит? — Главный евнух побледнел в свете свечей.

Жун Лу повернул к нему суровое лицо.

— Отец молодого императора Сяньфэн был погублен евнухами, одним из которых были вы, Ань Дэхай. Правда, вы не были главным евнухом, но в ваших силах было наставить правившего императора на чистые мысли и праведные действия. Вместо этого вы потакали ему, а он любил вас, потому что вы были человеком молодым и очень красивым. Вместо того чтобы наставлять его на путь праведности, вы направляли его в бездну порока, используя его слабости и страсти. В итоге он умер, можно сказать, стариком в свои тридцать лет. Теперь его сын…

Жун Лу прервался, лицо его исказилось гневом, и он поднес правую руку ко рту — сильная рука, сильный рот.

Ань Дэхай задрожал от страха. Он пришел в надежде на поддержку, а на него обрушился шквал обвинений.

— Почтенный, — сказал он, — очень трудно быть евнухом и не подчиняться своему повелителю.

— Однако это можно сделать, — сказал Жун Лу, — и в конце концов вам это зачтется. В каждом человеке, даже в императоре, есть как хорошее, так и плохое. Одно можно уничтожить, а другое развивать. Вы выбрали зло.

— Почтенный, — заикаясь, пробормотал евнух, — я не делал такого выбора… мне никогда не было дано выбирать.

— Вы знаете, что я имею в виду, — сказал Жун Лу резко. — Когда ныне покойный император испытывал боль, вы давали ему опиум, когда он нервничал, вы утешали его недобрыми путями. Короче, научили его искать утешение в пороке всякий раз, как он был озабочен или болен. Он обессилел, прежде чем стать мужчиной, и не мог наслаждаться жизнью в полной мере.

Ань Дэхай не был трусом, но не был и глупцом. Пришло время использовать опасное оружие.

— Почтенный, если мужские качества императора ставятся под сомнение, как же это он породил сына, и притом такого крепкого, как молодой император?

На лице Жун Лу не дрогнул ни единый мускул. Он пристально смотрел на евнуха.

— Если императорский дом падет, — сказал он, — то с ним падете и вы, и я, а с нами и династия. Следует ли нам губить молодого человека, в коем заключена единственная наша надежда?

Так Жун Лу отклонил кинжал, занесенный главным евнухом. А главный евнух понял, что лучше иметь верного союзника, чем врага, и притворился удивленным.

— Я пришел сюда с просьбой о защите от гнева императрицы. В чем дело, я не знаю, началось все с игрушки, которую Ли Ляньинь забыл купить молодому императору. Я не понимаю, как ничтожная вещь может стоить человеческой жизни.

Жун Лу устало провел рукой по глазам.

— Я попрошу за тебя, — пообещал он.

— Почтенный, это все, о чем я прошу, — главный евнух почтительно поклонился и быстро пошел прочь. Его коварный и жестокий вопрос просвистел как меч, но Жун Лу сумел увернуться.

Жун Лу долго еще сидел в одиночестве. Его нежная жена тихонько пришла посмотреть на него и снова ушла, не осмели-1 ваясь заговорить. Молодая женщина прекрасно знала, что он никогда не полюбит ее настоящей любовью, но она любила его всей душой. Ей хватало его мягкой приветливости, нежности, любезности. Он никогда не был близко к ней, даже когда спал рядом и держал в своих объятиях. Она не боялась его, поскольку уверена была в его неизменной доброте. Но разрушить стену между ними была не в силах.

Ночь приближалась к концу, и тревога заставила Мэй пересилить стеснительность. Она подошла к мужу беззвучными шагами и положила руку на его плечо так легко, что он не почувствовал.

— Уже светает, — нежно сказала она, — а вы еще не ложились.

Жун Лу вздрогнул и повернул к ней лицо, и такая невыносимая боль была в нем, что она обвила руками его шею.

— О, любимый, что случилось?

Он весь напрягся и в следующее мгновение освободился от ее объятий.

— Старые заботы, — пробормотал он, — старые проблемы, которые никогда не разрешить! Глупо думать о них. Пойдем спать.

Бок о бок они пошли по коридорам к своим комнатам. У двери в ее спальню Жун Лу попрощался, спросив как бы между прочим:

— Как ты себя чувствуешь, лучше, чем в первый раз?

Она опять была беременна.

— Благодарю, я чувствую себя хорошо, — грустно сказала она.

Он улыбнулся и нежно промолвил:

— Тогда у нас будет дочка. Я хорошо помню сказки, что слышал в детстве. Обычно мальчики досаждают матерям. Они слишком воинственно себя ведут в утробе.

— А будете ли вы рады, если я рожу девочку? — спросила она.

— Конечно, если она будет похожа на тебя, — он ласково погладил ее по плечу и удалился.

На следующий день, когда водяные часы отмерили третий час пополудни, евнух Ли Ляньинь, проявлявший с утра необычайное рвение, дабы угодить Матери императрице, объявил ей, что Верховный советник Жун Лу просит аудиенции.

Она сразу же ответила:

— Я всегда рада приветствовать родича. Вели ему прийти сейчас- Вскоре Жун Лу появился в Зале аудиенций, где она приняла его, сидя на троне. Императрица приказала евнуху отойти, а Жун Лу велела встать с колен и сесть около трона.

— Умоляю тебя, оставь этикет, поговорим просто, как близкие люди. Скажи, что у тебя на сердце. Ты ведь знаешь, что я для тебя все та же.

Голос ее звучал спокойно, но Жун Лу выглядел встревоженным. Он осмотрелся по сторонам, не колышется ли где занавеска, не навострил ли уши Ли Ляньинь. Но нет, евнух сосредоточенно читал книгу, занавески не двигались. Зал был огромный. Только находясь рядом с троном, можно было слышать голос любимой, такой тихий и нежный. Однако Жун Лу ограничился долгим взглядом, в который вложил страсть и любовь. Правой рукой Жун Лу зажимал рот.

— Убери руку ото рта, — попросила она.

Рука упала, и стало видно, что он до крови закусил нижнюю губу.

— Твои зубы, — сказала она, — слишком сильные, как у тигра. Побереги себя, умоляю, не кусай так жестоко губы.

Он заставил себя отвести взгляд от ее глаз.

— Я пришел поговорить об императоре.

Он специально заговорил о сыне, только так можно было усмирить страсть любимой.

— Что с ним? — вскричала она. — Что-то не так?

Путы любви ослабли, но невидимая с^вязь между ними не прерывалась.

— Я недоволен и обеспокоен. Евнухи развращают юношу. Вы знаете, что я имею в виду, ваше высочество. Вы сами видели, как они обрекли на гибель покойного императора. Вашего сына надо оградить от разложения, пока не поздно.

Она зарделась и молчала какое-то время, затем спокойно произнесла:

— Я рада, что ты беспокоишься о моем ребенке, как родной отец. Я тоже озабочена, но, будучи всего лишь женщиной, мало что могу сделать. Могу ли я говорить о пороках, о которых мне не следует знать? Это — мужское дело.

— Поэтому я и пришел. Я советую вам обручить сына. Пусть он выберет девушку, которая ему нравится, с вашего согласия, конечно. Он слишком молод, надо подождать со свадьбой еще два года, пока ему не исполнится шестнадцать. Но осмеливаюсь сказать, что образ избранницы удержит его от порока.

— Откуда ты это знаешь? — поинтересовалась она.

— Знаю, — сказал Жун Лу, отказываясь от объяснений. Она попыталась поймать его взгляд, но он отвернулся. Она вздохнула, уступая его упрямой порядочности.

— Хорошо, я сделаю так, как ты велишь. Пусть будут созваны девушки. Надо их подготовить, как готовили когда-то меня. О, Небо, как быстро прошли годы. Теперь я, как когда-то вдовствующая императрица, буду сидеть рядом с императором и смотреть за его выбором! Ты помнишь, как я ей не понравилась?

— Вы завоевали ее потом, как завоевываете всех, — пробормотал Жун Лу, все еще не поворачивая головы к любимой.

Она мягко засмеялась, собираясь сказать что-то озорное, но удержалась и поднялась с трона, снова превратившись в императрицу.

— Хорошо, пусть будет так, родич! Благодарю тебя за совет.

Она сказала это громко и отчетливо. Ли Ляньинь, стоявший в отдалении, услышал, сунул книгу за пазуху и подошел, чтобы сопроводить Верховного советника. Жун Лу склонился до самого пола. Мать императрица наклонила голову в знак прощания.

Тем временем главный евнух не находил себе места. Он-то всегда считал свое положение таким же устойчивым, как и сам трон. Императоры умирали и приходили новые, но евнухи оставались, и над всеми евнухами стоял главный евнух. Однако Мать императрица гневалась на него! Он был потрясен, чувствовал неуверенность, ему страстно хотелось убежать за стены Запретного города, где он провел жизнь.

— Увы, я не знаю жизни там, в большом мире, — бормотал евнух. Но была у Ань Дэхая старая мечта, в которой он боялся признаться. Теперь, поразмыслив, он отправился с нею к императрице.

Ваше высочество, я знаю, что законы двора не позволяют евнуху покидать столицу. Однако все эти годы я тайно желал проплыть на юг по Великому каналу и посмотреть чудеса нашей земли. Умоляю, разрешите мне осуществить мечту всей моей жизни. Я непременно вернусь.

Услышав эту просьбу, императрица призадумалась. Она знала, что ее частенько втихомолку порицают принцы, министры и придворные дамы за то почтение, которое она оказывает евнухам. Только раз в истории династии евнухи достигали такой власти. Это было два с половиной века назад, когда император Шуньчжи позволил евнухам заправлять делами во дворцах. Этот император, любивший книги, погруженный в свои мысли и мечтавший стать монахом, был обманут алчными могущественными евнухами.

Однажды принц Гун, ничего не говоря, положил перед императрицей книгу, в которой рассказывалась история царствования евнухов императора Шуньчжи. Книга взволновала ее не на шутку — она то бледнела, то краснела. Так же без слов книга была возвращена принцу Гуну. Она строго смотрела на него, но он не поднял головы, не встретился с нею взглядом.

Прочитанное заставило императрицу поразмышлять над ' нынешней властью евнухов. Она использовала их как шпионов, щедро вознаграждая за передаваемые ей слухи и сплетни. Особенно выделяла она Ань Дэхая, главного евнуха. Он был не только предяч ей, но и красив, одарен талантом актера и музыканта, он умел разгонять облака грусти в ее душе. Нет, она не винила себя в том, что потворствовала евнухам. Ведь она, увы, женщина, а когда правит женщина, то нет никого, кому можно доверять. Мужчина, сидящий на троне, тоже имеет врагов, но у него есть и соратники. Женщина не может их иметь. Шпионы были вынужденной необходимостью, только так она могла нанести удар прежде, чем враг начнет что-либо подозревать.

— В какое трудное положение вы меня ставите, — воскликнула императрица:- Если я позволю вам поехать, то меня обвинят в нарушении закона и традиции.

Он грустно вздохнул.

— Я пожертвовал своим мужским естеством, у меня не может быть жен и детей, и ко всему прочему я как узник должен буду провести жизнь в этих стенах.

Он был достаточно молод и красив. Внушительная осанка, гордое и смелое выражение лица выделяли его среди других евнухов. Разврат и излишества в еде отложили отпечаток на его внешность — он обрюзг и стал слишком тучен. Однако голос оставался мелодичным и не писклявым, как у других евнухов. Он говорил с классическим совершенством, чеканя каждое слово. Кроме того, Ань Дэхай обладал редкой грацией.

Императрица и сейчас любовалась им, сочувствовала этому, в общем-то обездоленному человеку. Вспомнив его верность, умные советы, умение развлечь ее, она уступила.

— Я могла бы, — сказала императрица задумчиво, изучая золотой щиток, покрывающий ноготь мизинца на ее левой руке, — могла бы послать тебя в южный город Нанкин наблюдать, как там ткутся императорские ткани и гобелены. Я заказала специальные ткани для моего сына императора ко дню женитьбы и восхождения на престол. Ткачи получили точные указания, однако я знаю, как легко можно допустить ошибки. Помню, нанкинские мастера прислали рулоны желтого атласа, который оказался слишком бледным, чтобы украшать императора. Да, отправляйся туда и позаботься, чтобы по крайней мере желтый цвет был бы истинно золотым, а голубой не тусклым. Ты же знаешь, что светло-голубой мой любимый цвет.

Разрешив таким образом эту трудную задачу, императрицат как обычно не позволила себе упустить ни одной мелочи, ни одной возможной ошибки. Она д§лжна быть чиста перед теми, кто каждую минуту был готов укорить ее. Через несколько дней главный евнух отбыл в Нанкин. Его сопровождала свита на шести огромных баржах, каждая под императорскими знаменами. На той барже, где находился Ань Дэхай, красовались знаки отличия Дракона. Когда баржи проплывали через большие и малые города на Великом канале, чиновники, завидев знамена и знаки отличия, спешили с богатыми дарами к Ань Дэхаю. Он принимал почести, как будто был императором. Надменный евнух требовал взятки не только деньгами, но и красивыми девушками. Да, он был евнухом, но развлекался с несчастными самыми пакостными способами. О баржах шла слава как о вертепах зла. Евнухи, сопровождавшие Ань Дэхая, не отставали от своего начальника.

Дурная слава о караване достигла севера и ушей принца Гуна. Обобранные чиновники посылали тайные донесения ему, зная, как императрица благоволит к евнухам. Доносами не гнушались и некоторые евнухи, ненавидевшие Ань Дэхая. Обиженные или несправедливо наказанные, они отсылали доносы Цыань, Вдовствующей императрице. Цыань, обдумав положение, послала за принцем Гуном, а когда тот пришел к ней, вздохнув, промолвила:

— Я редко восстаю против того, что делает кузина, она — большое яркое солнце, а я рядом с ней — бледная луна. Однако я всегда сожалела, что она благоволит к евнухам, в особенности к этому Ань Дэхаю.

Принц Гун понял, что до нее дошли слухи о бесчинствах главного евнуха. Он смело заявил:

— Пришло время, ваше величество, преподать императрице урок. С вашего позволения я арестую этого мерзкого Ань Дэхая и прикажу обезглавить его. Когда его голова покатится в пыль, обсуждать его поведение будет бессмысленно.

Вдовствующая императрица слабо вскрикнула и прижала руки ко рту, изображая ужас.

— Я не хочу убийства, — проговорила она слабым и прерывистым голосом.

— Только так можно избавить двор от фаворита, так всегда было в истории, — убеждал ее принц Гун. Она поразилась его спокойствию и уверенности.

— К тому же, — продолжал он, — Ань Дэхай совратил два поколения императоров. Наш покойный император был развращен этим самым евнухом еще в юности. А теперь я слышу — нет, вижу собственными глазами, что нашего молодого императора ведут по тому же порочному пути. Шутовски переодетого, его водят ночью по улицам, в публичные дома и непристойные театры.

Вдовствующая императрица вздохнула и пробормотала, что это не ее ума дело, после чего принц Гун задал смелый вопрос:

— Если, ваше величество, я подготовлю указ, подпишете ли вы его и приложите вашу собственную императорскую печать?

Она вздрогнула, ее хрупкое тело затрепетало.

— Как?.. А что скажет кузина, — прохныкала Цыань.

— Что она может сделать вам, ваше величество? — убеждал ее принц Гун. — Весь двор, вся страна не поймет ее, если она притронется к вам или скажет слово в осуждение.

Убежденная принцем, Цыань подписала указ, незамедлительно отправленный с курьером.

К этому времени Ань Дэхай уже миновал Нанкин и достиг небесного города Чанчжоу. Там он поселился в огромном доме богатого торговца и начал требовать дань с жителей города, прося деньги, сокровища и красивых девушек. Жители пришли в ярость, однако никто не смел отказать евнуху, поскольку с ним были шесть сотен вооруженных людей. Только городской голова осмелился пожаловаться. Он послал тайный донос принцу Гуну, в котором описал оргии и злодейства высокомерного евнуха. Именно этому чиновнику принц Гун направил тайный указ о смерти Ань Дэхая.

Городской голова пригласил Ань Дэхая на роскошный пир, где, как он сказал, будут самые красивые невесты города. Главный евнух с нетерпением стал готовиться к этому пиршеству. Как только он вошел в зал дворца городского головы, его окружили вооруженные люди, схватили и поставили на колени… Евнухи и стражники были задержаны во внешнем дворе. Городской голова показал ему указ о смерти, объявив, что исполнит его немедленно. Ань Дэхай завизжал, что на указе стоит печать только Вдовствующей императрицы, а не Матери императрицы, настоящей правительницы. Но городской голова ответил:

— По закону обе едины, и я не признаю одну из них выше другой.

С этими словами он поднял руку и ткнул вниз большим пальцем сжатого кулака. По этому знаку палач шагнул вперед и отрубил голову Ань Дэхаю одним взмахом палаша. Голова тяжело упала на пол, череп треснул, а мозги выплеснулись.

Когда до императрицы дошла страшная весть о смерти верного слуги, она впала в такую ярость, что проболела четыре дня. Она не спала и не ела, ее сжигала ненависть к кузине, а еще больше к принцу Гуну.

— Только он мог сделать львицу из этой мыши! — кричала она своему евнуху, собираясь обезглавить самого принца Гуна.

Ли Ляньинь, перепугавшись, тайно отправился к Жун Лу.

Опять Жун Лу без промедления и церемоний пришел во дворец и встал в дверях спальни, где Цыси металась на кровати. Их разделяла занавеска. Он заговорил, и его голос был холоден и спокоен:

— Если вы цените свое положение, то не будете ничего предпринимать. Встаньте, приведите себя в порядок и как ни вчем не бывало покажитесь двору. Действительно, главный евнух был источником величайшего зла, а вы покровительствовали ему. Правда и то, что вы нарушили закон и обычай, дав ему позволение выехать из столицы.

Она молча слушала его рассудительный голос, затем заговорила, умоляя понять ее:

— Ты знаешь, почему я подкупаю евнухов. Я одна в этих дворцах… одинокая женщина.

На это он сказал только одно слово:

— Высочайшая…

Она ждала, но больше не услышала ничего. Жун Лу ушел.

Тогда она, наконец, поднялась, позволила омыть и обрядить себя, немного поела. Ее дамы молчали, никто не осмеливался заговорить, но она, казалось, не замечала их. Затем императрица пошла в библиотеку и в течение многих часов читала донесения, разложенные на столе. Когда с этим было покончено, она послала за Ли Ляньинем и сказала ему:

— С сегодняшнего дня ты главный евнух. Но твоя жизнь зависит от твоей верности мне и только мне одной.

Тот был вне себя от радости и, подняв голову от пола, где он почтительно стоял на коленях, поклялся в верности.

Но императрица не успокоилась. Ее ненависть к принцу Гуну росла. Он продолжал нести службу, но она не выносила его и выжидала момент, когда сможет нанести удар.

Дела делами, однако Цыси не забыла совет Жун Лу обручить поскорее молодого императора. Она долго обдумывала предложение своего родича. Оно ей все больше нравилось по одной тайной причине, которую знала лишь она одна. Ее сын, прекрасный и гордый мальчик, глубоко ранил ее сердце. Но об этой боли она ни с кем не могла говорить, даже с Жун Лу. А дело было в том, что сын с детства предпочитал дворец Сакоты, Вдовствующей императрицы, дворцу своей матери. Когда он был еще ребенком, он каждую свободную минуту убегал из своего дворца к Вдовствующей императрице. Теперь он вырос, но все равно много раз она или посылала за ним, или сама шла к нему, а он оказывался во дворце Сакоты.

Слишком гордая, чтобы показать недовольство, Цыси никогда не упрекала сына, но в душе горевала, что сын предпочитает ей другую. Она любила его яростным чувством собственницы. Ей так хотелось расспросить его, но она боялась услышать правду. Цыси не решалась посоветоваться даже с Жун Лу. Да и о чем советоваться, она и так понимала, почему ее сын часто уходил в другой дворец и оставался там подолгу, а к ней приходил лишь по вызову и старался не задерживаться. Детская жестокость! Она, его мать, вынуждена была часто идти против его воли, она должна учить его и готовить к будущему, должна создать императора и мужчину из пока еще сырой глины, а он сопротивлялся. А его приемная мать, эта мягкая Сакота, принимала и любила его. Таким образом он был веселым ребенком, безалаберным мальчиком, задиристым юношей. Она уступала любому его капризу, потому что не несла за него ответственность.

Ревнивый гнев бушевал в душе императрицы. Может быть, Сакота и купила ему ту игрушку, иностранную повозку, и спрятала ее в своих комнатах, где он мог играть с ней тайно. Было ли так на самом деле? Несомненно, ибо сегодня утром после аудиенции сыну не терпелось оставить ее, он торопился покончить со своими обязанностями. Однако она заставила его остаться и устроила ему форменный допрос, пытаясь узнать, слушал ли он донесения, представленные в тот день. Конечно, он не слушал их и на ее вопросы, полные упрека, отвечал противным голосом:

— Неужели я каждый день должен выслушивать и запоминать, что бормочет сквозь бороду какой-нибудь старик?

Этот дерзкий ответ разгневал Цыси, кровь бросилась ей в голову, и она отвесила сыну пощечину. Он не двинулся и не сказал ни слова, но с яростью в упор посмотрел на нее. На щеке появилось красное пятно. Затем молча он неловко поклонился, повернулся и ушел. Несомненно, он сразу отправился к своей приемной матери. Несомненно, Сакота утешала и ублажала его, говорила, что у его матери крутой нрав, вспоминала, что Ехонала часто била ее в детстве, потому что Сакота была слабее.

При этой мысли гордая Цыси внезапно зарыдала. Если сердце сына принадлежит другой, то что же есть на этом свете у нее? А ведь ради него она пожертвовала своей жизнью, сберегла для него страну, удержала для него Трон.

Горькие слезы безудержно струились по щекам. Цыси несколько раз вздохнула, высушила слезы платком, прикрепленным к дорогой пуговице на платье, и принялась раздумывать, как вернуть сына. Сакоту надо заменить другой женщиной, молодой и прекрасной, женой, которая приворожит мужчину, уже просыпавшегося в сыне — юноше. Да, совет Жун Лу мудр и хорош. Она обручит сына, но не из-за евнухов. Она должна отнять сына у мягкой молчаливой женщины, ее кузины.

«Я не позволю Сакоте быть матерью при моем сыне. Сако-те, которая смогла родить всего лишь слабоумную девочку!»

И как всегда гнев придал ей силы, она хлопнула в ладоши, призвала евнуха и послала его за Ли Ляньинем, главным евнухом. Расторопный Ли за один час распорядился устроить смотр девушек, назначил день и место смотрин и условия допуска к смотру. В смотре не могли участвовать девушки, не принадлежавшие к императорским маньчжурским кланам. Возраст тоже оговаривался — не старше императора более чем на два года. И это было мудро, ибо тогда жена сможет вести и направлять мужа, но при этом еще не успеет отцвести.

Главный евнух знал вкусы молодого императора и попросил для подготовки шесть месяцев. Но Цыси укоротила срок подготовки до трех месяцев.

С этим вопросом было покончено, теперь ей надо подумать о делах государственных, которые не оставляли ее в покое. Более всего ей докучало продолжающееся упрямство западных захватчиков, которые хотели иметь представителей у трона Дракона, но отказывались повиноваться законам вежливости и смиренности, предписывающим иностранцам падать ниц в присутствии императора. Ее раздражали эти требования европейцев.

— А как, — спрашивала она, — можем мы принимать посланников, которые отказываются вставать на колени? Должны ли мы подвергнуть поруганию трон Дракона, позволив тем, кто ниже нас, стоять перед нами?

Как обычно она игнорировала проблемы, которые не могла разрешить. Однажды член Совета цензоров попросил составить доклад трону в пользу иноземных посланников, но она отказала. Он выслушал, что вопрос об иноземных посланниках не нов и так просто его не решить. Она читала в книгах, что двести лет назад посланник из России потребовал права стоя разговаривать с императором, а не лежать у его ног. Ему было отказано, и посланник вернулся в Россию, так и не увидав правившего тогда императора. Да, действительно, однажды посланник из Голландии подчинился императорскому обычаю и встал на колени, когда обращался к трону, но он был единственным среди этих гордецов. Верно, что английская миссия под предводительством лорда Маккарти получила разрешение появиться перед предком Цяньлуном с глубокими поклонами, не вставая на колени и преклонив голову к земле. Но эта встреча происходила в шатре в императорском парке, а не в самом дворце. Позднее другой английский лорд Амхерст не смог выполнить свою миссию, поскольку император Цзяцин, правивший тогда, настоял на должном почтении к трону. По этой же самой причине, рассуждала Цыси, отвечая цензору, император Даогуан и покойный император Сяньфэн никогда не принимали западных посланников. Как же она может сделать то, что они считали невозможным. Всего пятнадцать лет назад, напомнила она цензору, который проявлял слишком большую готовность услужить иностранцам, собственный тесть принца Гуна, почтенный аристократ Вэй Лин, убеждал американского министра Уорда, что, будь он посланником Китая в Соединенных Штатах, он был бы готов жечь благовония перед президентом Соединенных Штатов, поскольку любому правителю великого народа надо оказывать такое же уважение, как и самим богам. Но американец не согласился и поэтому принят не был.

— Я не позволю приблизиться к трону Дракона никому, кто не проявит полного уважения, — непреклонно заявила Цыси. — Эта уступка только поощрит мятежников.

В душе она твердо решила не допустить иностранцев в Запретный город. Они и так с каждым днем все больше докучали. Она вспомнила великого генерала Цзэн Гофэня, теперь покойного, который рассказывал ей, как народ города Чанчжоу поднялся против иностранных священников, разрушая их дома и храмы и выгоняя из города, поскольку те учили, что молодые не должны повиноваться родителям и почитать богов, а должны поклоняться только одному иностранному богу. Она вспомнила, как глубоко оскорблены были жители Тяньцзиня, когда французские посланники превратили один из храмов в консульство, вынесли оттуда фигурки богов и бросили их на кучу навоза, как будто они были мусором.

В свое время Цыси не обратила внимания на эти, как она считала, мелочи. Теперь же приходилось относиться к иноземцам как к величайшей опасности, угрожавшей ее государству. Христиане свободно передвигались по стране, проповедуя свою веру. Их надо остановить. Христианские женщины еще опаснее мужчин. Они не сидят как китайские жены за воротами своих домов, нет, они разгуливают свободно повсюду, а в присутствии мужчин ведут себя хуже падших женщин. И эти люди смеют объявлять своего бога единственным. Сотни лет последователи Конфуция, Будды и Лаоцзы жили вместе в мире и согласии, каждый уважал чужих богов и чужие учения. А христиане — нет, они выбрасывают всех богов, кроме своего. Теперь-то известно, что за миссионерами идут торговцы и военные корабли.

Принцу Гуну императрица сказала так:

— Рано или поздно нам предстоит избавиться от иностранцев, и прежде всего от христиан.

Но принц Гун, всегда очень осторожно подходивший к вопросу об иностранцах, снова предостерег:

— Ваше высочество, вспомните, пожалуйста, об оружии, которым они обладают. Разрешите мне с вашего позволения составить свод правил, регулирующих жизнь христиан в Китае.

Она дала ему такое разрешение, и вскоре он принес ей проект, содержащий восемь правил. Императрица приняла его почтительные поклоны и заметила:

— Сегодня у меня болит голова. Прочтите сами, что вы написали, поберегите мои глаза.

Цыси закрыла глаза.

— Ваше высочество, со времени восстания тяньцзинских китайцев против французских монахинь я считаю, что христиане не могу брать в приюте детей, не обращенных в их веру.

Она кивнула в знак одобрения, не открывая глаз.

— Я также считаю, — продолжил принц Гун, — что китайским женщинам нельзя позволить сидеть в иностранных храмах в присутствии мужчин. Это противоречит нашим обычаям и традиции.

— Этот пункт соответствует понятиям пристойности, — заметила императрица.

— Далее, — продолжил принц Гун. — Иностранные миссионеры не должны выходить за пределы своей деятельности, то есть они не должны защищать обращенных в свою веру от законов нашей страны, если эти люди совершат преступление. Иностранные священники не должны вмешиваться, как они делают сейчас, в судьбы обращенных, если те попадают под суд.

— Вполне разумно, — одобрила императрица.

— Я настаиваю, — продолжал принц Гун, — чтобы миссионеры не брали на себя привилегии официальных лиц и посланников своих стран.

— Конечно же, нет, — согласилась Цыси.

— А недостойные субъекты не должны укрываться в их церквах, чтобы избежать заслуженного наказания.

— Правосудие не должно иметь препятствий, — заявила императрица.

— Эти требования я изложил западным посланникам, проживающим здесь, в нашей столице, — сказал затем принц Гун.

— Это, конечно же, мягкие требования, — заметила императрица.

— Ваше высочество, — серьезное лицо принца стало еще строже. — Я с горестью должен сказать, что иностранные посланники их не приняли. Они настаивают, чтобы все иностранцы по-прежнему были свободны в передвижениях и в делах. Более того, они даже отказались читать мой документ, хотя он был разослан в их посольства по всем правилам вежливости. Есть только одно исключение. Ответил посланник Соединенных Штатов — единственный, хотя ответил несогласием, но по крайней мере вежливо.

Мать императрица не смогла сдержать бурных чувств, услышав о таком чудовищном оскорблении. Она широко раскрыла глаза, в негодовании стиснула руки и, поднявшись с трона, нервно стала ходить по залу, шепча гневные слова.

Внезапно она остановилась и оглянулась на принца Гуна.

— Сказали ли вы им, что они хотят построить внутри нашего государства иностранное государство? — Нет, они хотят создать много государств, ибо каждая из их религий устанавливает свои собственные законы на нашей земле, невзирая на наше государство и наши законы.

Принц Гун ответил со скорбным терпением:

— Ваше высочество, я говорил со всеми посланниками, которые здесь находятся.

— А спросили ли вы у них, — вскричала Мать императрица, — что бы они сделали с нами, если бы мы отправились в их страны и отказались повиноваться их законам, настаивая на нашей собственной свободе?

— Я спросил, — ответил принц Гун.

— И что же они вам ответили? — Из ее глаз летел огонь, щеки пылали.

Они сказали, что нельзя сравнивать их цивилизацию и нашу, что наши законы варварские, бесчеловечные по сравнению с их законами. Они вынуждены защищать своих собственных граждан от наших законов.

Императрица заскрежетала зубами.

— Однако они живут здесь, они настаивают на том, чтобы оставаться здесь, они отказываются покинуть нашу страну!

— Именно так, высочайшая, — согласился принц Гун.

Она упала на трон.

— Я вижу, они не удовлетворятся, пока не овладеют нашей страной. Нас ждет участь Индии, Бирмы, а также Филиппин, Явы и других островов.

На это принц Гун ничего не ответил, ибо это действительно было так.

Императрица подняла голову, ее прекрасное лицо стало бледным и суровым.

— Говорю вам, мы должны избавиться от иностранцев!

— Но как? — спросил он.

— Как-нибудь, все равно — как! И этому я посвящу весь свой ум и все свое сердце, пока жива.

Она выпрямилась с надменным видом и застыла, не говоря ни слова. Шли минуты. Принц понял, что он отослан.

С этого дня работала она или отдыхала, эта забота не оставляла в покое ее ум и сердце.

Осенью, в год шестнадцатилетия молодого императора Тунчжи, Мать императрица решила его женить. Приняв решение, она сообщила об этом Верховному совету, главам кланов и принцам. В день, предписанный Советом астрологов, были вызваны шестьсот красивых девушек, из которых главным евнухом Ли Ляньинем были выбраны сто одна, чтобы пройти перед молодым императором и его матерью.

Сияло осеннее солнце, дворы и террасы пламенели хризантемами. Стены зала, веранды, окружавшие двор, были разрисованы картинами из книги «Сон в красном тереме». Она любила эту книгу, а художник выполнил свою работу так искус но, что глаз нельзя было оторвать от этих картин.

Посередине зала были установлены три трона. На самом высоком сидел император, а Цыси и Цыань, его приемная; мать, сидели по обе стороны от него. Молодой император был облачен в драконовые одеяния императорского желтого цвета, на голове у него красовалась круглая шапочка, а на ней красной пуговицей было закреплено священное павлинье перо. Он держался прямо, голова гордо возвышалась над крепкими плечами. Вид у него был невозмутимый, но мать знала, что он доволен и возбужден. Его щеки пылали, а огромные черные глаза радостно сияли. Конечно же, он самый красивый молодой человек под небесами, подумала она с гордостью. И это ее сын. Однако Цыси разрывалась между гордостью и любовью, ревниво опасаясь, что одна из девушек окажется слишком красивой и завоюет его сердце. Но и дурнушку нельзя выбрать, он достоин самой красивой девушки.

Вот трижды пропела золотая труба, извещая, что церемония начинается. Главный евнух приготовился зачитывать имена девушек. Каждая должна остановиться на какой-то миг перед троном, низко поклониться и поднять лицо. Одна за другой они входили в дальний конец зала. С трона можно было только различить яркие разноцветные наряды, головные уборы, сверкающие в потоке света, врывавшемся из огромных дверей, распахнутых утреннему солнцу. Снова труба пропела золотые звуки. Цыси слушала и задумчиво смотрела на цветы, что украшали широкую террасу. Она вспомнила тот день, двадцать лет тому назад, хотя кажется, что прошла целая жизнь, когда она сама была одной из девушек, что проходили перед императором.

Ах, но как же отличался тот император от этого, ее красивого сына! Как сжималось ее сердце, когда она видела высохшее тело и бледные щеки своего господина. Ее сын прекрасен. Какая девушка устоит перед ним? Ее глаза скользнули в его сторону: сын украдкой смотрел в дальний конец зала. Девушки легкой походкой подходили по одной по гладким изразцам пола — блистательная вереница красавиц. Невозможно запомнить их имена. Императрица посмотрела на записи, которые евнух положил рядом с ней на маленьком столике: имя, возраст, родословная. Вот еще одна девушка прошла с опущенной головой.

Вереница девушек — высоких и маленьких, гордых красавиц и по-детски милых. Молодой император пристально разглядывал каждую и не подавал никаких знаков. Утро перешло в день, солнце поднялось высоко, широкие лучи на полу становились узкими и исчезали. Зал заполнился мягким светом, и хризантемы, все еще освещенные солнцем, сияли как пламя, бегущее по террасам. Последняя девушка прошла, когда уже близился вечер. Снова прозвучала труба, издав три пронзительных призыва. Цыси заговорила:

— Тебе кто-нибудь понравился, сын мой?

Император перевернул листы записей и показал пальцем имя.

— Эта, — сказал он.

Мать прочитала описание девушки.

«Алутэ, шестнадцать лет, дочь сановника Чун И, потомка одного из самых знатных родов, ученого высоких степеней. Он маньчжур, и вся семья является маньчжурской без всяких примесей, причем родословн. — л запечатлена на протяжении трехсот шестидесяти лет. Сановник Чун И изучил китайских классиков и достиг высшего ученого звания. Дочь его отвечает всем требованиям абсолютной красоты. Ее размеры соответствуют требованиям, тело излучает здоровье, а дыхание приятно. К тому же она прекрасно начитана и разбирается в искусствах. У нее хорошая репутация, ее имя неизвестно за пределами семьи. Характер мягкий, она более склонна к молчанию, нежели к речам, что объясняется ее природной скромностью».

Императрица прочитала характеристику и сказала со вздохом:

— Увы, сын мой, я не помню эту девушку. Пусть ее снова приведут в зал.

Император повернулся к Вдовствующей императрице, сидевшей слева от него:

— Приемная мать, помните ли вы ее?

Ко всеобщему удивлению, Вдовствующая императрица ответила:

— Помню, конечно. У нее доброе лицо, она не гордячка.

Цыси в душе разозлилась, что потерпела неудачу. Сакота оказалась внимательнее. Но вслух любезно промолвила:

— Насколько же твои глаза видят лучше моих, кузина! Тогда только мне одной нужно снова посмотреть на девушку.

Сказав так, она дала знак евнуху, который передал ее приказание главному евнуху, и Алутэ вызвали в зал снова. Она вошла, и все пристально следили, как она пересекает зал, направляясь к трону. Изящная, хрупкая девушка, казалось, плывет к ним, голова опущена, руки наполовину спрятаны в рукавах.

— Подойди ко мне ближе, дитя, — приказала Мать императрица.

Без робости, но с изысканной скромностью девушка повиновалась.

Тогда Цыси взяла девушку за руку и слегка пожала. Рука была мягкой, но крепкой и прохладной. Ладонь суха, ногти гладкие и светлые. Все еще держа узкую молодую руку, Мать императрица изучала лицо девушки: овальное, мягко закругленное, глаза широкие, а черные ресницы длинные и прямые. Она была бледна, но в этой бледности не было желтизны, кожа светилась здоровьем. Рот не был слишком мал^ губы изящной формы, а уголки их глубокие и нежные. Лоб широкий и гладкий был не слишком высоким, не слишком низким. Шея несколько длинная, но изящная и не слишком тонкая. Красота девушки заключалась в пропорциональности, каждая черта находилась в гармонии с другими. Роста девушка была среднего, а фигурка ее хрупкой, но не тощей.

— Подходящий ли это выбор? — спросила в сомнении Мать-императрица.

Она продолжала пристально разглядывать девушку. Был ли в подбородке намек на твердость? Губы прекрасные, но не детские. И выражение лица девушки было взрослее, чем полагалось в шестнадцать лет.

— Если я правильно понимаю, — сказала Цыси, — то у девушки упрямый характер. Мне нравятся девушки с мягким лицом, но не с таким худым, как у нее. Даже для простолюдина наилучшая жена — покорная, а супруга императора прежде всего должна уметь подчиняться.

Алутэ продолжала стоять, подняв голову, но глядя вниз.

— Она выглядит умной, кузина, — решилась сказать Сакота.

— Я не желаю моему сыну проклятья умной жены, — парировала Цыси.

— Но вы достаточно умны для нас всех, мама, — рассмеялся император.

Мать императрица не смогла удержаться от улыбки и, желая казаться добродушной и даже щедрой в такой день, согласилась:

— Хорошо, выбирай эту девушку, сын мой, и не вини меня, если она окажется упрямой.

Девушка встала на колени и положила голову на руки, сложенные на полу. Три раза она склонила голову перед Матерью императрицей, три раза- перед императором, который теперь стал ее господином, и три раза перед Вдовствующей императрицей. Затем она удалилась той же плывущей, изящной походкой.

— Алутэ, — проговорила задумчиво Мать императрица. — Милое имя…

Она повернулась к сыну.

— А как насчет наложниц? — спросила она. Ибо обычай был таков, что четыре самые красивые девушки после той, что была выбрана в супруги, получали статус императорских наложниц.

— Умоляю вас, мама, выберите этих сами, — беззаботно сказал император.

Это понравилось Матери императрице, ибо если когда-нибудь ей захочется ослабить узы между сыном и его супругой, то она использует наложницу, которую сама выбрала, и та, будучи связанной ее милостью, сможет встать между царственными супругами.

— Завтра, — обещала она. — Сегодня я уже утомилась от девичьей красоты.

Сказав так, она поднялась, улыбнулась сыну, и день выбора закончился.

Когда на следующий день Мать императрица выбрала наложниц, то Совету астрологов оставалось лишь определить по звездам благоприятный день для свадьбы. Это, как они объявили, должен был шестнадцатый день десятого солнечного месяца того же года, а часом будет ровно полночь.

В торжественный день и час начала свадебной процессии один из членов Совета астрологов встал впереди свадебного паланкина, в котором, скрытую за алыми занавесками, несли невесту из отчего дома во дворец императора. Астролог держал в руках толстую красную свечу, на которой были отмечены часы, чтобы не пропустить священный миг исполнения обряда. Мать императрица и Вдовствующая императрица должны были принять Алутэ как невесту точно в назначенный час, минуту и секунду.

Свадебный обряд свершился, и последовали тридцать дней празднеств.

Вечерами играли музыканты и давались представления по всей стране, никто не работал, не занимался делами, все предавались отдыху и удовольствиям. По истечении праздничных дней молодого императора и императрицу можно было объявлять главами государства. Однако прежде регентши должны были сложить с себя полномочия правления, которые они выполняли вот уже двенадцать лет. И хотя Мать императрица говорила о себе только как об одной из регентш, все знали, что она была единственной правительницей.

Снова Совет астрологов должен был выбрать благоприятный день. После изучения звезд и знамений был назван двадцать шестой день первого лунного месяца. На двадцать третий день того же месяца Мать императрица разослала эдикт, подписанный императором и скрепленный императорской печатью, которая всегда находилась в ее владении. В эдикте объявлялось, что регентши обращались к императору с просьбой занять трон, ибо они желали окончить свое регентство. На это император ответил собственным эдиктом, где говорилось, что он в своем сыновьем почтении должен принять просьбу к нему как приказание старшего поколения. Эдикт заканчивался так: «В почтительном повиновении приказаниям их Высочеств, Мы лично на двадцать шестой день первого лунного месяца двенадцатого года царствования Тунчжи приступаем к исполнению важного долга, назначенного нам».

После этого Мать императрица объявила, что она удаляется от дел, чтобы наслаждаться жизнью, а сын ее будет править самостоятельно, и душа ее светла и спокойна, так как цель ее жизни достигнута: государство сыну императору она передает в целости и сохранности.

Для Цыси это были дни покоя и удовольствия. Императрица больше не поднималась в предрассветной тьме, чтобы давать аудиенцию тем, кто приходил из близка и из далека с обращениями к трону. Ей больше не требовалось размышлять над государственными делами, давать суждения и определять наказания и награды.

Цыси спала допоздна и, проснувшись, какое-то время лежала, думая о наступающем дне, о прекрасном пустом дне, где у нее не было другой обязанности, кроме как быть самой собой. Обремененная все эти годы заботами империи, теперь она могла подумать о своей пионовой горе. В самом большом дворе она приказала насыпать холм и сделать на нем террасы для посадки пионов. Молодые листья были свежи, а ранние набухшие бутоны превращались в огромные цветы, розовые, малиновые и ярко белые. Каждое утро сотни новых цветов ожидали ее прихода, и еще с большим желанием, чем спешила когда-то в Тронный зал, она поднималась и готовилась к встрече с ними. По привычке она спала в нижних одеждах — длинных шароварах, перевязанных на лодыжке, и мягкой шелковой тунике с широкими рукавами. Умывшись, она надевала свежие шаровары, тунику из розового шелка и короткий верхний халат из голубого шелка, отделанный парчой. Халат доходил ей до щиколоток, ибо весь день она проводила с цветами и птицами и не могла затруднять себя длинными одеждами. Пока престарелый евнух укладывал ее волосы, она смотрела, как придворные дамы убирают ее постель, так как не позволяла слугам и евнухам или старым женщинам прикасаться к своей постели, говоря, что они грязные, что у них дурной запах изо рта или еще какой недостаток. Только молодые и здоровые фрейлины могли заниматься ее постелью, и она смотрела за всем, что они делали, чтобы никакая мелочь не была упущена. Сначала нужно было отнести на двор одеяла и три матраца, чтобы проветрить и высушить на солнце, это она позволяла сделать евнухам. Фрейлины убирали войлок, который покрывал плетеное дно кровати, и выметали дно небольшой щеткой, сделанной из заплетенного конского волоса. Выметали они и каждый уголок массивных резных украшений деревянных боков кровати, а также раму, которая поддерживала атласные занавески. Затем на войлок укладывалось три матраца, которые проветривались и лежали на солнце в предыдущий" день. Матрацы покрывались желтым атласом, отделанным парчой, а поверх расстилались свежие простыни из нежного шелка — гладкие и мягкие. На простыни укладывались шесть шелковых покрывал: пурпурное, голубое, зеленое, розовое, серое и цвета слоновой кости. Наконец, застилали желтое атласное покрывало, расшитое золотыми драконами и голубыми облаками. Для аромата на занавески кровати подвешивались небольшие мешочки с засушенными цветами, смешанными с мускусом.

Евнух заканчивал причесывать Цыси. Уложив косу в узел наверху головы, он увенчал императрицу высоким маньчжурским головным убором, который она всегда носила, и закрепил его двумя длинными шпильками. Мать императрица сама украшала свой головной убор любимыми ею свежими цветами, и сегодня она выбрала маленькие пахучие орхидеи, которые только что были сорваны. Когда головной убор, украшенный орхидеями, был готов, Цыси снова умыла лицо, на этот раз сама, втирая в сметанно-белую кожу пену благовонного мыла. Затем она смыла пену горячей водой и нанесла на кожу крем из меда, молока ослицы и апельсинового масла. Когда крем впитался, она напудрила лицо мелкой бледно-розовой пудрой, очень мягкой и ароматной.

Оставалось выбрать украшения. Обычно Цыси посылала слугу за списками драгоценностей и вслух зачитывала номер шкатулки. Фрейлина, чьей обязанностью было заботиться о драгоценностях, шла в соседнюю со спальней комнату. Стены ее были покрыты полками, и на полках лежали шкатулки из черного дерева, каждая пронумерована, каждая с золотыми замочком и ключиком, и на каждой было написано, какие драгоценности содержались внутри. Всего здесь хранилось около трех тысяч шкатулок, однако драгоценности в них были предназначены для каждодневного ношения. За этой комнатой была еще другая, запертая на висячие замки, где хранились парадные драгоценности, которые Мать императрица надевала только в официальных случаях. Сегодня, поскольку ее халат был голубым, она выбрала серьги, кольца и браслеты с сапфирами и жемчугом, а также длинную цепочку на шею.

Когда украшения были надеты, предстояло выбрать платок, что составляло последний штрих ее туалета. Сегодня Цыси выбрала индийский газ, белый с голубыми и желтыми набивными цветами, и закрепила его на сапфировой пуговице халата. Таким образом она была готова к завтраку, который ждал ее в павильоне. Под каждым блюдом стояла небольшая горелка, чтобы кушанье оставалось теплым. Цыси переходила от одного блюда к другому, выбирая то, что ей нравилось, а фрейлины стояли на расстоянии в ожидании, пока она не закончит завтрак, понемногу попробовав кушанья с двадцати блюд, а также засахаренные фрукты и еще пшенной каши. Только теперь фрейлины могли подойти к столу и выбрать еду из того, что отвергла императрица. Они вели себя робко, стараясь не есть с тех блюд, откуда брала она.

Сегодня Мать императрица была в хорошем настроении. Никого не порицала, была ласкова с собаками и любезно подождала их кормить, пока фрейлины не закончат завтрак. Она не всегда была такой любезной: часто, если по какой-то причи-чне гневалась, Цыси кормила собак прежде, чем приступали к еде фрейлины, повторяя при этом, что только собакам она может доверять как друзьям, что только они любят ее и преданно служат., После завтрака Цыси пошла посмотреть на пионовую гору. Было время возвращения птиц и, гуляя, императриц л. слышала их нежные вольные песни, которые так любила. Вот какая-то птичка призывно засвистела, и Цыси ответила ей так похоже, так совершенно, что немного спустя из бамбуковых зарослей выпорхнул маленький желтогрудый вьюрок. Императрица издала журчащие звуки, уговорив птичку сесть к ней на вы-; тянутую руку. Птичка, наполовину встревоженная, наполови-• ну завороженная, уцепилась за руку Цыси, и на лице императ-% рицы появилось такое нежное, такое чарующее выражение, что, видя это, фрейлины были тронуты до глубины души. Они стояли поодаль, удерживая на поводках собак, и удивлялись, как это нежное лицо может быть порой суровым и жестоким. Когда птичка улетела, императрица подозвала фрейлин и, обожая наставления, сказала:

Видите, как любовная доброта побеждает страх даже в животных. Пусть этот урок запечатлеется в ваших сердцах.

— Да, высочайшая, — пробормотали фрейлины и вновь поразились, как эта царственная женщина может быть такой разной: то доброй и щедрой и в то же время — фрейлины хорошо это знали — мстительной и безжалостной.

Но сегодня был славный день, ее благостное настроение не менялось, и фрейлины приготовились наслаждаться вместе с ней. Это был третий день третьего месяца лунного года, и Мать императрица думала о пьесе, которую написала, ибо теперь, когда тяжелейшие заботы о государстве легли на плечи ее сына, она услаждала свой досуг не только живописью и каллиграфией, но и сочинительством. Эта незаурядная женщина, богато одаренная природой, могла бы достичь величия в чем-то одном, если бы умела отдавать предпочтение только Одному из своих талантов, но ей трудно было сделать выбор, она любила заниматься всем понемногу, и у нее получалось великолепно. Что же касается государственных дел, которые поглощали ее прежде, то казалось, она игнорирует их, однако евнухи не переставали шпионить и докладывать ей обо всем.

Закончив прогулку, отдохнув и вновь отведав яств, императрица любезно сказала своим фрейлинам:

— Воздух сегодня приятен, ветер утих, солнце ласково, и будет хорошим развлечением посмотреть, как наши придворные актеры исполнят мою пьесу «Богиня милосердия». Что вы скажете?

Фрейлины захлопали' в ладони, но главный евнух Ли Ляньинь почтительно поклонился:

— Ваше высочество, — сказал он. — Я осмеливаюсь опасаться, что актеры еще не выучили роли. Пьеса очень тонкая, и реплики должны говориться уверенно и искусно, чтобы не испортить скрытого юмора и фантазии.

Императрица не одобрила то, что он сказал.

— У актеров было время, у них было очень много времени, — заявила она, — иди немедленно и скажи им, что я жду, что зан' вес поднимется в начале следующего периода водяных часов. Тем временем я прочту свои еженедельные молитвы. — С этими словами императрица прошла со своим обычным изяществом через павильон в храм, где на огромном листе лотоса, сделанном из зеленого нефрита, восседал белый нефритовый Будда, державший в правой руке цветок лотоса из розово-красного нефрита. Справа от него стояла фигурка Богини милосердия, а слева — Бога долголетия. Мать императрица встала перед Буддой, не опускаясь на колени, но склонив гордую голову, и начала пересчитывать шарики четок из сандалового дерева, которые взяла с алтаря.

— О, Величайший, — шептала она каждый раз, передвигая шарики, пока не пересчитала все сто восемь священных шариков. Затем она положила четки и зажгла палочку благовоний в урне на алтаре, и снова встала со склоненной головой, а благоухающий дым завивался в воздухе. Цыси молилась каждый день, молясь сперва Будде, никогда не уходила из храма, не поклонившись Богине милосердия. Эту богиню она любила чрезвычайно, воображая в своих тайных мыслях, что они с ней сестры, одна царица Неба, а другая царица Земли. Иногда посреди ночи она даже обращалась к богине, шепча за занавесями своей кровати:

Сестра на Небе, посмотри на мои беды. Эти евнухи — но есть ли у тебя евнухи на Небе, сестра? Я сомневаюсь в этом, потому что какой евнух достоин Неба? И, однако, кто прислуживает Тебе и Твоим ангелам, Небесная сестра? Конечно же, ни один мужчина, даже на Небе, не может быть достаточно чист, чтобы быть рядом с Тобой.

Теперь, когда у нее было время для воспоминаний, Цыси спрашивала у богини, возможно ли на Небе принять верного возлюбленного.

— Сестра на Небе, ты знаешь моего родича, Жун Лу, знаешь, что мы были бы мужем и женой, если бы не моя судьба. Скажи мне, поженимся ли мы в другом воплощении или я так и останусь недосягаемой для него? Я, сидящая по Твою правую руку, молю Тебя, возвысь его до меня, так, чтобы мы были равными наконец, как моя сестра английская королева Виктория возвысила своего супруга.

Она говорила перед алтарем все, кроме правды, и теперь, разглядывая чистое и задумчивое лицо изображения богини, Цыси спрашивала себя, знала ли Небесная сестра всю правду, высказанную и не высказанную, из ее полуночных дум.

Когда императрица вышла из храма, то повела своих фрейлин через двор, где стояли две огромные кадки, сделанные из кедровых бревен. В кадках росли старинные лозы пурпурной глицинии. Глицинии были в полном цвету, наполняя воздух неземным благоуханием, расходившимся по павильонам и коридорам дворцов. Императрица каждый день приходила смотреть на эти чудесные цветы. Затем она повела свиту по коридору, встроенному в склон горы, и наконец они дошли до театра.

Этот театр не был похож ни на какой другой в ее государстве и даже, как она думала, во всем мире. Вокруг широкого открытого двора тянулось кирпичное здание в пять этажей. Три верхних этажа служили складами для костюмов и декораций.

На нижних этажах размещались сцены, одна над другой, причем верхняя была сделана наподобие храма для постановки пьес про богов и богинь, которые Мать императрица любила смотреть больше всего, ибо всегда испытывала любопытство к жизни Небес. Внутри самого двора стояло два длинных здания, где находились комнаты для отдыха зрителей. Здания были застеклены и приподняты на десять футов над землей и выходили на один уровень с нижней сценой, так что даже в ветреную и холодную погоду Мать императрица имела возможность смотреть представления. Летом стекло убиралось и вешалась кисея, такая тонкая, что глаз мог едва различить ее, однако достаточно плотная, чтобы не пропускать мух и комаров. В особенности императрица не любила мух. Она не выносила, если муха приближалась к ней, а если муха садилась на блюдо с едой, то запрещала давать такую еду даже собакам. В одном из зданий было три комнаты, принадлежащие только императрице: две для отдыха, а в третьей размещалась библиотека. Если спектакль оказывался скучным, императрица могла заняться чтением или немного поспать, чтобы вновь следить за постановкой, когда действие станет живее.

В этот день императрица поднялась в комнату для отдыха после полудня и уселась на троне, обложенном подушками. Окруженная фрейлинами, она приготовилась смотреть пьесу, которую сама написала. Она уже не первый раз смотрела, как игралась пьеса, но ее не удовлетворяло мастерство актеров, и она приказала внести некоторые изменения. Втихомолку актеры жаловались, что императрица ждала от них волшебства. Сегодня они старались изо всех сил и, казалось, превзошли себя. В огромном цветке лотоса, поднимавшемся из середины сцены, сидела Богиня милосердия, которую играл молодой утонченный евнух, и лицо его было таким изящным и красивым, что напоминало лицо прелестной девушки. Когда богиня выплывала из середины цветка, то справа от нее появлялся мальчик, а слева — девочка, это были ее прислужники, — девочка держала нефритовый сосуд, в который была воткнута ивовая ветвь, ибо предание гласило, что если богиня поставит ивовую ветвь в нефритовый сосуд и поднимет его над мертвым, то к покойнику вернется жизнь. В свои пьесы Мать императрица привносила много волшебства, так как была очарована волшебством сказок и легенд, которые рассказывали буддистские священники-евнухи в императорских храмах. Больше всего она любила волшебные сказки, которые принесли из Индии странствующие буддистские священники тысячу лет назад. В них рассказывалось о рунах и священных заклинаниях, о талисманах и тайных словах, которые, если их произнести или пропеть, могут сделать человека неуязвимым для ударов мечом или копьем. Императрица верила в волшебные сказки, несмотря на природный ум и недоверчивость, ибо жаждала жизни, и часто задумывалась о том, чувствует ли она такое волшебство, которое предотвратило бы смерть и сделало ее вечной. Свои надежды и страстную веру в небесные силы она вкладывала в свои пьесы, требуя от исполнителей почти волшебного мастерства. Она никому не доверяла и сама ставила свои пьесы, даже руководила устройством декораций, сама придумывала занавеси и трюки с перемещением сцены и погружениями под пол, о чем никогда не слышала, но делала по подсказке собственной плодовитой фантазии.

Когда спектакль закончился, Цыси захлопала в ладоши, ибо действительно было сыграно хорошо и она осталась довольна собой как драматургом. Обычно если она была довольна и весела, то чувствовала голод. И теперь после спектакля евнухи спешили накрыть стол для трапезы. В привычке у императрицы было садиться за стол там, где ей случалось в этот момент находиться. Ожидая трапезы, она разговаривала с фрейлинами, интересуясь их мнением о пьесе. Она поощряла их высказывать замечания и об ошибках, так как была широка умом, чтобы опасаться их суждений, но желала сделать свой труд еще более совершенным. Когда столы были накрыты, прислужники-евнухи выстроились в две длинные цепочки от кухонь, находившихся за несколько дворов от театра, и передавали друг другу горячие блюда, а четыре старших евнуха ставили их на стол. Фрейлины встали в сторонке, а Мать императрица выбирала те, что ей нравились, и ела с неподдельным аппетитом. Поскольку она была в прекрасном настроении, то, пожалев фрейлин, которые тоже испытывали голод, сказала евнуху, что будет пить чай в библиотеке, и удалилась. Два евнуха последовали за ней, один нес нефритовую чашу, поставленную на поднос из чистого золота и покрытую крышкой из золота, а другой нес серебряный поднос, на котором стояли две чаши: одна, наполненная сушеными цветами жимолости, а другая розовыми лепестками, а рядом лежали палочки из слоновой кости с золотыми кончиками. Эти цветы Мать императрица любила подмешивать к чаю в такой тонкой пропорции, что делать это должна была сама.

И надо же было случиться, что именно теперь, когда она с удовольствием потягивала чай, тень ее бремени жестоко упала на нее. Сидя на мягком диване, Цыси услышала у дверей сухое покашливание и узнала голос главного евнуха Ли Ляньиня.

— Войди, — приказала она.

Он вошел и почтительно поклонился, а евнухи вокруг нее застыли в ожидании.

— Почему меня беспокоят? — спросила Мать императрица.

Он поднял голову.

— Высочайшая, я прошу позволения поговорить с вами наедине.

Она поставила чашку с чаем и сделала знак правой рукой. Все вышли, один из евнухов закрыл дверь.

— Встань, — сказала она Ли Ляньиню. — Сядь вон там. Что сделал император?

Евнух поднялся и присел на краешек резного стула, отвернув безобразное сморщенное лицо от своей повелительницы.

— Я выкрал этот доклад из архивов, — сказал он, — я должен вернуть его через час.

Он встал и вытащил из халата длинный узкий конверт и, пав на колени перед императрицей, передал ей конверт обеими руками, оставаясь на коленях, пока она читала. Она узнала почерк. Он принадлежал тому самому члену Совета императорских цензоров, который хотел представить трону доклад относительно приема иностранцев. Она в свое время отказала ему в этом. Настоящий доклад адресовался императору, ее сыну.

«Я, смиренный раб, представляю этот тайный доклад, умоляя трон прекратить официальный конфликт, даровав разрешение послам иностранных правительств стоять, а не опускаться на колени перед троном Дракона, и этим разрешением показать императорское великодушие и престиж Высшего Человека. До сего времени по причине сохранения и почитания традиции ничего сделано не было, что вызывает у иностранных посланников только отчуждение».

Императрица почувствовала, как у нее в груди разгорается прежняя ярость. Что же, опять ее воля ставится под сомнение? Настроят ли против нее собственного сына? Если более не почитался трон Дракона, то что считалось за честь?

Ее глаза поспешно пробежали по строчкам и наткнулись на цитату из старого мудреца. «Почему Высший Человек должен заниматься ссорами с низшим порядком птиц и зверей?»

Цыси страстно вскричала:

— Проклятый цензор ради собственных целей извращает старинные слова мудреца!

Тем не менее она стала читать дальше.

«Я слышу, что правители иностранных стран смещаются своими народами как марионетки. Разве это происходит не оттого, что эти правители всего лишь люди и ни один из них не Сын неба? Своими собственными глазами я видел, как иностранные мужчины ходят по улицам Пекина подобно слугам и без стыда и их женщины идут впереди или даже ездят в паланкинах. Во всех договорах, которые иностранцы заключили с нами, нет ни одного слова почтения к родителям и старшим или о следовании девяти канонам добродетели. Нет упоминания о четырех принципах, а именно соблюдения церемоний, долга каждого по отношению к другим людям, о прямоте характера и чувстве стыда. Вместо этого они всегда говорят об одной лишь торговой выгоде. Эти люди не понимают значения долга и церемоний, мудрости и добрых намерений. Однако мы ожидаем, что они будут вести себя как цивилизованные люди. Они не знают значения пяти отношений, первое из которых-между повелителем и подданным, однако мы ожидаем, что они будут вести себя так, как если бы знали об этом. Мы могли бы равным образом притащить в Зал аудиенций свиней и собак и ожидать, что они падут ниц перед троном Дракона. Если мы настаиваем на том, чтобы такие люди вставали на колени, то как это может усилить блеск трона?

К тому же иностранцы осмеливаются говорить, что их нелепые правители, которых они напыщенно называют императорами, должны быть поставлены на один уровень с Его Святым Высочеством. Если мы можем закрыть глаза на такой позор, то к чему нам беспокоиться о том, что их послы отказываются вставать на колени? И опять же, два года назад, когда русские варвары наступали на Китай и захватили обширные пространства наших земель, наши государственные деятели не высказали никакого стыда. Почему же мы кричим об унижении от иностранцев, которые отказываются вставать на колени перед троном Дракона? И кстати, как мы можем заставить их опуститься на колени, когда они этого не хотят? Разве у нас есть армии и оружие, чтобы сделать это? Это также следует обдумать. Великий мудрец Конфуций, когда его спросили, в чем заключается искусство управления страной, ответил, что есть три требования — обилие пищи, многочисленность войска и уверенность народа. Когда его спросили, без какого требования можно обойтись в случае необходимости, мудрец ответил:

«Сначала откажитесь от войска, затем от запасов пищи». Если наше императорское правительство не способно заставить иностранцев выполнять его волю, то лучше разыграть великодушие, нежели возбуждать сомнения народа.

Таким образом представляется, что трон должен издать указ, освобождающий иностранных посланников от выполнения церемоний двора, и если в будущем иностранцы совершат предосудительные поступки вследствие своего невежества, то на них следует закрыть глаза, поскольку спорить с иностранцами не достойно. В то же время иностранцам должно быть разъяснено, равно как и народу, что этот указ — акт снисхождения, и ни в коем случае не прецедент. Давайте тем временем будем наращивать наши силы и выжидать.

Я, написавший этот, ничего не стоящий доклад, являюсь лишь невежественным жителем дикого и отдаленного района и ничего не знаю о государственных делах. Чрезвычайно дерзкий и высказывающийся опрометчиво, я представляю свой доклад, зная при этом, что рискую быть наказанным смертью».

К яростному гневу Цыси на дерзость иностранных послов прибавился гнев против доклада, предложенного цензором. Императрица еле сдержалась, чтобы не разорвать доклад на тысячи кусочков и не выбросить их подальше, но она была слишком осмотрительна и не уступила даже себе. Цензор был мудрым человеком, прожившим много лет и заслужившим высокие почести. Он делал больше, нежели просто проповедовал долг и церемонии. Он сам следовал им строго и не освобождал себя ни от одной унции бремени. Так, когда двор бежал в Жэхэ, а иностранцы захватили столицу, он остался в городе со своей престарелой, смертельно больной матерью. Рискуя жизнью, он оставался рядом с ней, потом заказал настолько прекрасный гроб, насколько это было возможно в таких стесненных обстоятельствах. Когда она умерла, он закрыл ее глаза и позаботился, чтобы ее по всем правилам уложили в гроб. Даже после этого он не соглашался покинуть мать, нанял повозку за высокую цену и сопроводил гроб до храма в другой город, где она могла лежать в покое и безопасности, пока не состоятся похороны.

Мать императрица знала, что подобная праведность действительно была редкостью, и она сдержала свой гнев и, сложив доклад, вернула его главному евнуху.

— Положи это снова туда, где взял, — сказала она и, не соизволив раскрыть ему свои мысли, отослала его прочь.

Приятное расположение духа ушло. В этот день Цыси уже не могла радоваться представлению. Она погрузилась в мрачные мысли и не поднимала головы, чтобы посмотреть на игру актеров или послушать их самые соблазнительные песни. В последней сцене, в великолепном эпизоде, когда все действующие лица пьесы собираются вокруг царицы Неба, а у ног ее прыгают десятка два живых обезьянок, обученных играть дьяволов, Мать императрица, не говоря ни слова, поднялась и ушла так быстро, что ее фрейлины, завороженные пьесой, не заметили вовремя этого. Потом они кинулись за ней в спешке и смятении, но она удержала их властным жестом и одна направилась во дворец. Там она послала за Ли Ляньинем.

Главный евнух появился перед ней, когда она сидела в огромном резном стуле в своей библиотеке, неподвижная, как изваяние богини. Ее лицо было бледным, а глаза яркими и холодными.

— Вели моему сыну явиться ко мне, — сказала императрица, увидев евнуха. Ее голос тоже был холоден, холоден как ее ребро.

Почтительно поклонившись, евнух удалился, а она стала ждать. Когда в дверь заглянула одна из фрейлин, она замахнулась на нее, и дверь снова закрылась.

Минуты шли, а главный евнух не возвращался. Минуты превратились в час, а он все еще не приходил, не было и сообщения от императора. Мать императрица ждала, а полуденный свет тускнел за окном, и вот уже в библиотеку стали забираться сумерки. Она по-прежнему ждала. Евнухи-прислужники вошли бесшумными шагами, чтобы зажечь свечи в висячих фонарях, и она позволила им это сделать, не произнеся ни слова, пока не зажглась последняя свеча.

Тогда она спросила серебряно-холодным голосом:

— Где главный евнух?

— Высочайшая, — ответил евнух, кланяясь, — он стоит снаружи в павильоне ожидания.

— Почему он не заходит? — спросила она.

— Высочайшая, он боится, — голос евнуха задрожал.

— Пришли его ко мне, — приказала императрица.

Через миг, словно тень из темнеющего сада, прокрался Ли Ляньинь. Он бросился на пол перед императрицей, и она посмотрела вниз на его простертую фигуру.

— Где мой сын? — спросила она, казалось, без гнева, если не считать серебряной холодности ее голоса.

— Ваше высочество, я не осмеливаюсь… — заикнулся он и замолк.

— Не осмеливаешься принести мне его ответ? — поинтересовалась Цыси.

— Ваше высочество, он приказал сказать, что чувствует себя неважно, — голос евнуха приглушили ладони, которыми он закрыл лицо.

— А он действительно чувствует себя плохо? — спросила императрица. Ее голос казался спокойным и беззаботным.

— Высочайшая… Высочайшая…

— Это неправда, — сказала она.

Императрица встала — сама сдержанность и изящество.

— Если он не хочет идти ко мне, то я должна пойти к нему, — сказала она и пошла прочь так быстро, что евнуху пришлось поскорее вскочить с колен, чтобы последовать за ней.

Она не обращала на него внимания, не оборачивалась, и поскольку она приказала фрейлинам оставить ее, то никто, кроме главного евнуха и младших евнухов, стоявших на постах в павильоне, коридоре и у ворот, не знал, что она ушла. Однако никто из них не посмел двинуться с места, хотя всякий поворачивался, когда она проходила, и переглядывался с другими.

Мать императрица шла, словно неслась на крыльях, взгляд устремлен вперед, черные глаза горят на бледном лице. А за ней поспешал Ли Ляньинь, не осмеливавшийся остановиться, чтобы объяснить кому-либо, в чем дело, поскольку даже его длинные шаги не позволяли ему задержаться, дабы не отстать от быстрой фигуры в императорских одеждах голубого и золотого цветов.

Цыси пошла прямо во дворец императора. Достигнув великолепного дворца, она поднялась по мраморным ступеням на мраморную террасу. Двери были закрыты, но через створки струился свет, и она заглянула. Там сидел ее сын, развалившись в огромном мягком кресле, и над ним склонялась Алутэ. Молодая супруга держала гроздь вишен перед губами императора, ранних вишен, что пришли с юга, таких, какие он обожал, а он тянулся к ним, откинув голову назад и смеясь так, как Мать императрица никогда не слышала. Вокруг стояли евнухи и фрейлины молодой императрицы, и все смеялись словно дети.

Рывком она распахнула дверь и встала в проеме, светясь как богиня на фоне темной ночи. Свет тысячи свечей падал на ее сверкающие одежды и головной убор и на прекрасное яростное лицо. Ее огромные удлиненные глаза, ярко горящие, обвели взглядом всех, пока не остановились на сыне и Алутэ.

— Сын мой, я слышала, что ты болен, — произнесла Цыси нежным и жестоким голосом, — я пришла проведать тебя.

Он вскочил на ноги, а Алутэ застыла как статуя, и вишни все еще висели у нее в руке.

— Я вижу, что ты действительно очень болен, — продолжала Мать императрица, не отводя глаз от лица сына, — я прикажу придворным врачам немедленно о тебе позаботиться.

Он не мог вымолвить ни слова, взгляд его остановился, глаза были мутными от страха, а рот открыт.

— А ты, Алутэ, — сказала Мать императрица, и каждое ее слово было холодным и прозрачным, как сосулька, — я удивляюсь, как ты не подумаешь о здоровье своего повелителя.

Ему не следует есть свежие фрукты, если он болен. Ты слишком беззаботно относишься к своим обязанностям в отношении Сына неба. Я позабочусь, чтобы ты была наказана.

Император закрыл рот и перевел дух.

— Мама, — пробормотал он, — умоляю тебя, Алутэ ни в чем не виновата, я правда устал, аудиенция длилась весь день…почти. Я действительно плохо себя чувствовал.

Императрица вновь одарила его страшным взглядом, почувствовав жар в своих собственных глазах, и сделала три шага вперед.

— На колени, — закричала она. — Ты думаешь, что если ты император, то ты не мой сын?

Все это время Алутэ не двигалась. Она стояла прямая и высокая с гордым лицом и взглядом. Бросив в сторону вишни, она схватила императора за руку.

— Нет, — вскрикнула Алутэ тихим, но твердым голосом. — Нет, ты не должен вставать на колени.

Мать императрица сделала еще два шага. Она выбросила вперед правую руку, указывая пальцем на пол.

— На колени! — приказала она.

Долгие мгновения молодой император колебался. Затем высвободил свою руку из руки Алутэ.

— Это мой долг, — сказал он и упал на колени.

Мать императрица уставила на него взгляд, и вновь повисло страшное молчание. Ее рука медленно опустилась.

— Хорошо, что ты вспомнил о долге по отношению к старшему. Даже император не более чем ребенок перед своей матерью, пока она жива.

Цыси снова подняла руку и сурово взглянула на евнухов и фрейлин.

— Прочь отсюда все, — закричала она, — оставьте меня наедине с сыном.

Один за другим они уползли, пока не осталась одна Алутэ.

— И ты тоже, — велела Мать императрица непреклонно.

Алутэ колебалась, но затем со скорбным видом ушла, и ноги ее ступали беззвучно в атласных туфлях.

Когда все ушли, Мать императрица изменилась столь же внезапно, как весенний день. Она улыбнулась, подошла к сыну и провела гладкой надушенной рукой по его щеке.

— Вставай, сын мой, — мягко сказала она, — давай сядем и вместе порассуждаем.

Сама она заняла императорский трон, а сын сел на более низкий стул Алутэ. Он дрожал, Цыси видела его трясущиеся губы и нервные руки.

— Даже во дворце должен быть порядок, — сказала императрица, и голос ее звучал спокойно и дружески. — Мне было необходимо восстановить порядок в отношениях между поколениями в присутствии евнухов и супруги. Для меня она всего лишь жена моего сына.

Он не ответил, но язык его украдкой скользнул между зубов, чтобы смочить сухие губы.

— А теперь, сын мой, — продолжала она, — мне сказали, что ты собираешься тайно пойти против моей воли. Верно ли, что ты будешь принимать иностранных послов без должных знаков почтения?

Он собрал всю свою гордость.

— Мне так советуют, — сказал он, — даже мой дядя принц Гун.

— И ты сделаешь это? — спросила императрица.

— Кто же лучше его мог уловить в ее прекрасном голосе острую грань между холодностью и опасностью?

— Я сделаю это, — сказал он.

— Я твоя мать, — сказала она, — я запрещаю тебе.

Против воли ее сердце смягчилось, когда она разглядывала молодое красивое лицо, слишком нежный рот, большие глаза, и, несмотря на его своеволие и упрямые речи, она различила, так же как когда-то в детстве, его тайный страх перед ней. Грусть резкой болью прошла сквозь ее сердце. Она хотела, чтобы он был сильным, не боялся бы даже ее, ибо всякий страх — это слабость. Если он боялся ее, он так же будет бояться Алутэ, будет уступать ей, так что когда-нибудь она, его жена, станет сильнее. Разве он тайно не ходил частенько к Сакоте за утешением? Вот и сейчас он, возможно, убежал бы к Алутэ потому, что боялся той, что была его матерью, что любила его больше, чем сумеет любить девушка. Ради него она отдала все, что у нее было, она сделала eгo судьбу своей.

Его ресницы вновь опустились под ее проницательным взглядом. Увы, эти ресницы были слишком длинны для мужчины, но она дала их ему, это были ее ресницы, и почему, если женщина может наделить сына своей красотой, не может она наделить его своей силой?

Она вздохнула, закусила губы и, казалось, уступила.

— Какое мне дело, будут иностранцы вставать на колени перед троном Дракона или нет? Я думаю только о тебе, сын мой.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю это, мама. Все, что ты ни делаешь, ты делаешь ради меня. Как мне хочется что-нибудь сделать для тебя! Не в государственных делах, мама, но что-нибудь, что тебе понравится. Что бы тебе понравилось? Что бы тебя обрадовало — сад или гора, превращенная в сад. Я мог бы повелеть передвинуть гору…

Она пожала плечами.

— У меня есть парки и горы.

Но она была тронута этим желанием сделать ей приятное. Помолчав, она задумчиво сказала:

— То, чего я жажду, уже не вернуть.

— Скажи мне, — попросил он. Ему страстно хотелось почувствовать опять, что она его одобряет, знать, что он в безопасности от ее гнева.

— Какая от этого польза, — задумчиво ответила она. — Можешь ли ты воскресить жизнь из пепла?

Он знал, что она имела в виду. Она думала. о разрушенном Летнем дворце. Она часто рассказывала ему аего пагодах и павильонах, о парках и каменных горках. Ах, это разрушение она никогда не простит иностранцам.

— Мы могли бы построить новый Летний дворец, мама, — произнес молодой император, — он будет настолько похож на старый, насколько ты это помнишь. Я потребую особую дань с провинций. Нам не следует брать деньги в казначействе…

— Ах, — сказала она рассудительно, — ты покупаешь меня, чтобы я не мешала вам делать по-вашему — тебе и твоим советникам.

— Возможно, — ответил он, подняв прямые брови и бросив на нее косой взгляд.

Внезапно она рассмеялась.

— Ну хорошо, — произнесла она. — О чем я беспокоюсь? Летний дворец! Почему бы и нет?

Она поднялась, протянула руки и погладила его щеки своими мягкими надушенными ладонями. После чего удалилась. Из тени вышел Ли Ляньинь и последовал за ней.

Нет конца горестям, что приносят дети своим родителям, будь то во дворце или в хижине. Мать императрица, о которой не переставая заботился Ли Ляньинь, ее главный шпион, узнала от него, что сын лгал ей, сказав, что принц Гун посоветовал ему принять иностранных послов, не требуя от них должного почтения. Напротив, принц Гун напомнил императору, как его предки не захотели предоставить иностранцам привилегию, в какой отказывали своим собственным гражданам. Так, во времена почтенного Предка Цяньлуна от английского лорда Маккартни потребовали склониться до полу перед троном Дракона, несмотря на то, что в отместку один маньчжурский принц должен был склониться подобным же образом перед портретом английского короля Георга. Принц Гун придумывал проволочку за проволочкой, чтобы отклонить настойчивые просьбы западных посланников о приеме у императора. Он ссылался якобы на болезнь Главного секретаря императорского Иностранного приказа, которая длилась вот уже четыре месяца. Наконец, сам император возымел намерение прекратить проволочки, распорядившись, чтобы посланники с запада были представлены трону Дракона, и тем самым проявляя свою учтивость и слабохарактерность.

Весенние месяцы прошли, наступило раннее лето, самое прекрасное время года, и императрица не была расположена заниматься государственными делами. Соблазненная ясным солнечным днем, она пришла в библиотеку и на огромном столе стала рисовать план нового Летнего дворца, чтобы призвать архитекторов и строителей и те воплотили бы ее мечты в кирпич и мрамор. В библиотеке и нашел ее Ли Ляньинь, чтобы рассказать о намерениях императора.

— Позови ко мне принца Гуна, — приказала Цыси, выслушав доклад. Она с нетерпением отложила кисти и стала ждать принца.

Он застал ее ходящей взад-вперед перед широкими дверьми, открытыми в сад. Гранатовые деревья были в самом цвету, их красивые цветы усеивали темно-зеленые листья густых веток. Мать императрица любила гранаты — и цветы и плоды. Она любила пламенеющий оранжево-красный цвет цветов и сладкую кислость сочной мякоти множества зерен, тесно прижавшихся друг к другу, под тугой кожей плода. Принц Гун знал вкусы императрицы и, войдя в библиотеку, прежде всего заговорил о гранатах.

— Ваше высочество, ваши деревья прекрасны, подобных им я не знаю. Все, что рядом с вами, получает новую жизнь.

Он научился разговаривать с императрицей изящно и смиренно.

Цыси наклонила голову, ей всегда была приятна похвала, а поскольку принц не одобрил волю императора, к ней вернулось великодушие.

— Давайте поговорим в саду, — предложила она.

Цыси присела на фарфоровую садовую скамью, а принц после долгих препирательств — на бамбуковую скамейку.

— Извините, что трачу ваше время, — начала Цыси, — но я слышала, что император, мой сын, желает принять иностранных посланников без знака почтения с их стороны, и это меня сильно беспокоит.

— Высочайшая, он любопытен подобно ребенку, — ответил принц Гун. — Он ждет не дождется, когда увидит иностранное лицо.

— Неужели мужчины такие дети? — воскликнула императрица и протянула руку, чтобы сорвать гранатовый цветок, который тут же разорвала на кусочки.

Принц молчал.

— Хорошо, хорошо, — вскричала она, потеряв терпение, — вы не запретили ему? Вы же — старшее поколение.

Принц Гун поднял брови.

— Ваше высочество, как я могу отказать императору, если в его власти отрубить мне голову?

— Вы знаете, что я бы этого не допустила, — возразила она.

— Высочайшая, благодарю вас, — ответил принц Гун. — Однако вы, наверное, знаете, что супруга влияет на императора с каждым днем все больше и больше. Это, позвольте заметить, хорошее влияние, поскольку удерживает его от общества евнухов и походов в недостойные дома, куда евнухи водили его переодетым в простое платье.

— Но кто же тогда оказывает влияние на супругу? — резко спросила Мать императрица. — Она не приходит ко мне, кроме тех случаев, когда долг обязывает ее выразить почтение. Когда я вижу ее, она молчит.

— Высочайшая, — сказал принц. — Я не знаю.

Императрица сбросила обрывки лепестков со своих колен, покрытых атласом.

— Нет, вы знаете. Это Вдовствующая императрица, моя кузина Сакота.

Принц склонил голову и некоторое время молчал, затем встал и произнес умиротворяюще:

— Ваше высочество, по крайней мере нельзя принимать иностранных послов в императорском Зале аудиенций.

— Конечно же, нет, — согласилась она, забыв про Сакоту, как он и надеялся.

Императрица задумалась. Солнечные лучи пробивались сквозь листья и цветы гранатов к ее рукам, уже спокойно лежавшим на коленях. Вдруг она улыбнулась.

— Придумала! Их нужно принять в Павильоне пурпурного света. Они не догадаются, что это не сам дворец. Таким образом мы не нарушим традицию, а им дадим иллюзию.

Принц не мог возражать ее затее, сколь бы не хотел сделать это. Ибо Павильон пурпурного света находился на дальнем краю Срединного озера, в нем император по обычаю принимал только послов внешних племен, причем делал это лишь в первый день Нового года.

— Высочайшая, — сказал в ответ принц Гун. — Вы умны, как самый умный мужчина. Я восхищен вашей сообразительностью и остроумием и распоряжусь о необходимых приготовлениях.

Теперь Цыси была в прекрасном настроении и, тронутая его похвалой, пригласила принца Гуна посмотреть план нового Летнего дворца.

Целый час ходил принц вокруг длинного широкого стола, на котором был расстелен план, воплотивший мечты императрицы. Он слушал ее текучую речь и представлял реки, извивающиеся меж каменных горок и превращающиеся в озера, видел горы, перевезенные из западных провинций и украшенные редкими деревьями, видел дворцы с золочеными крышами, видел позолоченные пагоды на горных склонах и на берегу озера. Но он не промолвил ни слова, таким сильным был его испуг, не смел открыть рта, чтобы не выплеснуть гнев, охвативший его от одной только мысли о пустой трате денег, он знал, что его чувства вырвутся на волю, но в ответ она прикажет его казнить. Наконец принц Гун заставил себя пробормотать сквозь зубы:

— Кто же, кроме вас, высочайшая, мог замыслить такой величественный дворец?

Затем он попросил разрешения удалиться и поспещил прочь.

От императрицы он прямиком отправился к Верховному советнику Жун Лу, однако Мать императрица угадала эту хитрость сразу же, когда вечером того же дня евнух пришел сказать ей, что Жун Лу ждет аудиенции.

В этот момент императрица вновь склонилась над картой, собираясь тонкой кисточкой нарисовать еще одну высокую пагоду.

— Пусть Верховный советник войдет, — сказала она, не поднимая головы. Зная, что Жун Лу не одобрит ее замыслов, она заставила его некоторое время ждать за ее спиной, прежде чем заговорила.

— Кто там? — спросила она.

— Высочайшая, вы знаете.

Звук его глубокого голоса достиг ее сердца как всегда быстро, но она притворилась, что совсем не взволнована.

— Ах, — сказала она безразлично, — зачем ты пришел? Разве ты не видишь, что я занята?

— У меня есть причина, — ответил Жун Лу, — и я умоляю вас, ваше высочество, выслушать меня, так как до той минуты, как ворота будут заперты на комендантский час, остается мало времени.

Цыси почувствовала его прежнюю власть. Он был единственным во всем мире мужчиной, которого она бояласц потому что он любил ее и не уступал ей. Однако сейчас она была настроена так же своевольно, как когда-то в юности, будучи обрученной с ним. Она намеренно не спешила, и ему пришлось ждать, пока она не закроет нефритовой крышкой чернильный камень и не вымоет сама кисточку в мисочке с водой, хотя в другое время все эти маленькие заботы она оставляла прислужнику-евнуху. Жун Лу терпеливо ждал, прекрасно зная не только о том, чем она занята, но также о том, что его осведомленность ей известна.

Наконец императрица медленно прошла через весь зал к невысокому трону и села. Жун Лу подошел к ней и встал на колени, как требовал обычай, и она приняла это как должное, а ее черные глаза были жестокими, надсмехающимися и нежными одновременно.

— Больно тебе колени? — спросила Цыси некоторое время спустя.

— Это не имеет значения, ваше высочество, — ответил Жун Лу спокойно.

— Встань, — сказала она. — Мне не доставляет радости, что ты стоишь передо мной на коленях.

Он поднялся с достоинством, и она оглядела его с ног до головы. Когда ее глаза встретились с его глазами, она остановила взгляд: они были наедине и никто не мог запретить ей смотреть на него. Евнух стоял на расстоянии, у входа в зал на страже.

— Что я сделала не так? — Голос был заискивающим и нежным, как у ребенка.

— Вы знаете сами, — ответил он.

Она пожала плечами, укрытыми в атлас.

— Я не говорила тебе о новом Летнем дворце, потому что знала, что кто-нибудь тебе скажет — несомненно, принц Гун. Но я принимаю новый Летний дворец как подарок сына. Таково его желание.

На это Жун Лу ответил очень серьезно:

— Вы знаете, что в казне нет сейчас денег на Дворец наслаждений. Народ и так слишком обременен налогами, а чтобы строить дворец, придется обложить новым налогом каждую провинцию.

Императрица снова пожала плечами.

— Не обязательно брать деньги. Можно потребовать щебень, камень, нефрит, вызвать мастеров.

— Работникам надо платить, — сказал он.

— Не обязательно, — ответила она беззаботно. — Первый император не платил крестьянам, которые строили Великую стену. Если работник умирал, его укладывали между кирпичей и замуровывали, так что не нужно было тратиться на погребение.

— В те дни, — заметил Жун Лу строго, — династия была сильна. Народ не осмеливался бунтовать. — Император был китайцем, а не маньчжуром, как мы, и стена должна была защитить его собственный народ от набегов северных врагов. Но согласятся ли теперь провинции посылать материалы и людей только для того, чтобы строить Летний дворец для вас? И сможете ли вы находить удовольствия во дворце, стены которого станут могилой ни в чем не повинных людей. Думаю, что даже вы не до такой степени жестоки.

Один лишь Жун Лу мог заставить ее плакать. Цыси отвернулась, чтобы скрыть слезы.

— Я не жестока, — прошептала она. — Я… одинока.

Она взяла конец тонкого цветастого платка, свисавшего с нефритовой пуговицы ее платья, и вытерла глаза. Невидимая нить, связывающая их, натянулась. Цыси страстно захотелось, чтобы он подошел к ней, протянул руки и обнял.

Жун Лу неподвижно стоял на месте. Она вновь услышала его строгий голос:

— Вам следовало сказать вашему сыну, императору, что ему не подобает делать вам столь дорогой дар в то время, когда империи угрожают войны, бедность и наводнения в срединных провинциях. Вашим долгом было напомнить ему об этом.

При этих словах Цыси повернула к нему голову: на длинных черных ресницах блестели слезы, в глазах застыла печаль.

— Империя! — закричала она. — Одна лишь нищета!

Ее губы задрожали, и она заломила руки.

— Почему ты не скажешь ему сам? — Она не могла сдержать крик. — Ты ему отец…

— Тихо, — прошептал Жун Лу сквозь зубы, — мы говорим об императоре великой империи.

Голова Цыси повисла, и на розово-красный атлас платья упали слезы.

— Что вас беспокоит? — спросил Жун Лу. — У вас есть все, ради чего стоит жить. Чего еще вы можете желать? Есть ли на свете женщина, которая бы стояла выше вас?

Цыси не ответила, и пока он говорил, слезы ее не высыхали.

— Династия продолжается, по крайней мере в течение вашей жизни. Вы вырастили императора, вы дали ему супругу. Он любит ее, и она, будучи молодой и любящей, даст ему наследника.

Цыси подняла голову, глаза горели изумлением.

— Уже?

— Я этого не знаю, — ответил Жун Лу, — но несомненно так и будет, ведь любовь их взаимна.

Он встретил ее взгляд и долго не отводил своих глаз, полных страдания.

— Я случайно видел их несколько дней назад, совсем случайно. Было поздно, я направлялся к большим воротам, чтобы успеть до комендантского часа, и вдруг заметил их около павильона Благоприятных ветров.

— Вблизи от дворца Вдовствующей императрицы, — пробормотала Цыси.

— Двери павильона были открыты, — сказал он, — я невольно посмотрел в ту сторону и увидел их в свете сумерек, они шли как дети, взявшись за руки.

Цыси закусила губу, ее круглый подбородок затрепетал, а на глаза вновь набежали слезы. И в горе лицо ее было прекрасно. Жун Лу не мог сдержать себя.

Он сделал три шага, затем еще два и оказался ближе к ней, чем когда-либо за эти годы.

— Сердце мое, — сказал он так тихо, что никто, другой не смог бы их услышать, — у них есть то, чего лишены мы. Помоги им сохранить это. Направляй их на правильный путь, вложи всю свою силу и власть в этот союз, ибо он основывается на любви.

Больше Цыси не могла вытерпеть. Она укрыла лицо ладонями и разрыдалась.

— Ох, уходи, — причитала она. — Оставь меня, оставь меня одну, я привыкла быть одна!

Она так безутешно рыдала, что он вынужден был подчиниться, иначе евнухи бы полюбопытствовали, почему императрица плачет. Вздохнув, Жун Лу сделал шаг назад, чтобы оставить ее, как она о том умоляла.

Не переставая плакать, она наблюдала за ним сквозь пальцы, и когда увидела, что он уходит, не утешив ее, отбросила руки от лица с такой горячей яростью, что слезы сразу же высохли.

— Полагаю… Полагаю… что ты никого не любишь теперь, кроме своих детей! Сколько у тебя детей с… с…

Жун Лу остановился и сложил руки:

— Ваше высочество, у меня их трое, — сказал он.

— Сыновья? — спросила она.

— У меня нет настоящих сыновей, — сказал он.

На долгий миг встретились их глаза, кричащие о взаимной боли и желании, затем он ушел, и она осталась одна.

Под конец шестого солнечного месяца император Тунчжи принял послов с Запада. Мать императрица, выслушав рассказ Ли Ляньиня, ничего не сказала.

Аудиенция началась в шесть часов, рассказывал евнух, вскоре после восхода солнца, в Павильоне пурпурного света. Император сидел на помосте за низким столом, перекрестив ноги. Он с интересом разглядывал странные белые лица высоких людей, посланников Англии, Франции, России, Голландии и Соединенных Штатов. Все, кроме русских, были одеты в простые темные одежды из шерстяной ткани: ноги обтягивали штаны, а верхнюю часть туловища короткие камзоты, как если бы посланники были простолюдинами, и никто не носил халатов. Каждый посланник вышел вперед и поклонился императору, но не встал на колени и не стукнулся головой об изразцовый пол, и стоя каждый передал принцу Гуну Приветственный адрес для зачитывания вслух. Текст всех адресов был написан на китайском языке, а смысл сводился к приветствию западной страны императору Китая по поводу его восхождения на престол и добрым пожеланиям процветающего мирного правления.

Император должен был ответить всем одинаково. Принц Гун поднялся на возвышение и, прежде чем взять из рук императора заранее подготовленный ответ, с крайней церемонностью упал на колени и склонил голову до полу. Когда принц Гун сошел с возвышения, то подчеркнуто старался перед иностранцами вести себя сообразно правилам поведения, установленным много веков назад мудрым Конфуцием. Он изображал спешку в выполнении своего долга, распахивал руки как крылья, а полы его халата развевались, лицу он придал обеспокоенное выражение, чтобы показать, как стремился он услужить своему повелителю. Каждому иностранному посланнику принц Гун передал императорский документ. Затем посланники положили свои верительные грамоты на специальный столик. Они были довольны. Несомненно, они думали, что добились своего, не подозревая, что место, где они стояли, было не дворцом, а просто павильоном.

Мать императрица молчала. Ее губы скривились, глаза выражали презрение, сердце ожесточилось. Как осмелился ее сын идти против ее воли? Разве что его поощряла Алутэ, к которой он больше прислушивался, чем к собственной матери. Императрица вспомнила, как их увидел Жун Лу, когда они шли, взявшись за руки, и сердце ее снова пронзил удар, раненное, оно еще больше ожесточилось. Почему же она не может иметь то, что хочет, спросила императрица свое ожесточившееся сердце. Она хочет Летний дворец и сделает его тем великолепнее, чем сильнее сын ее любит Алутэ.

Внезапно, как стрела, посланная с неба, ум ее, окутанный грустными мыслями, поразила ужасная мысль. Если Алутэ принесет сына, а Жун Лу сказал, что она несомненно принесет сына, потому что от сильной любви всегда рождаются сыновья, то тогда она, Алутэ, будет Матерью императрицей!

— Ох, глупая я, — пробормотала императрица, — как я не подумала, что Алутэ намеревается сместить меня? Кем я тогда буду во дворце, как никому не нужной старухой?

— Уйди с глаз моих! — прокричала она евнуху.

Тот немедленно подчинился, ее пронзительный крик пронзил ему уши, а она осталась сидеть, как каменный идол, в одиночестве, строя замыслы, как удержать власть.

Она должна разрушить любовь, которую Жун Лу велел ей сохранить.

Императрица вспомнила о четырех наложницах, которых она выбрала для императора в день его свадьбы. Они жили во Дворце изящества, ожидая, когда их позовут. Но их никогда не вызывали, и было мало вероятно, что когда-нибудь вызовут, поскольку Алутэ завоевала сердце императора. Однако одна из наложниц, как императрица вспомнила, была очень красивой. Трех девушек она выбрала за достойное происхождение, но четвертая была столь прелестна, что даже она была очарована ее свежей и яркой юностью. Почему бы не собрать молодых наложниц вокруг себя? Она так и сделает, сама их будет наставлять и сумеет открыть им путь к императору под предлогом, что Алутэ была слишком серьезной, слишком принуждала его трудиться на благо государства и имела слишком независимый характер для такого молодого и так любящего удовольствия мужчины. Четвертая наложница не отличалась высоким происхождением. Напротив, она пришла из семьи, которая была низкородна даже для наложницы, и только необычайная красота убедила принцев и министров включить ее имя в один список с маньчжурскими девушками. Теперь ее прекрасная внешность должна сослужить службу. Нужно сделать так, чтобы наложница вернула императора к его старым привычкам посещать притоны за стенами дворца. Алутэ потеряет его.

Строя такие замыслы, императрица понимала, что творит зло, однако решительно была настроена поступить по-своему. Разве не была она одинока? Никто не осмеливался любить ее, единственным ее оружием был страх, ведь'если ее не будут бояться, она превратится в старуху, из милости живущую во дворце, и темная вуаль лет будет опускаться на нее, скрывая сердце и ум под высыхающей плотью. Сомнений быть не может: пока она красива и сильна, она, если потребуется, должна завоевать даже трон, чтобы спасти себя от прижизненной смерти.

Ее память вернулась назад через годы. Она увидела себя вновь маленькой девочкой, всегда работающей сверх меры в огромном домашнем хозяйстве дядюшки, где ее мать находилась на положении вдовствующей невестки, а сама она была не больше, чем крепостной. Куда бы она не шла, она всегда несла на спине младшего брата или сестру, поэтому никогда не могла свободно бегать и играть, пока они не стали ходить сами. Поскольку она была расторопной и смекалистой, то всегда помогала в кухне и в платяных комнатах, занималась шитьем или отправлялась на рынок, чтобы сторговать подешевле рыбу или птицу. Ночью она проваливалась в сон тут же, как добиралась до кровати, которую делила со своей сестрой. Даже Жун Лу не мог облегчить ее ежедневные обязанности, потому что был еще мальчиком. Если бы потом она вышла за него замуж, он все равно остался бы стражником, и в его доме она бы снова только работала на кухне и на дворе, рожала бы детей и ссорилась со слугами и служанками, пресекая мелкое воровство. Насколько больше пользы она принесла своему любимому, будучи его повелительницей, а не женой! Однако он не был ей благодарен, он использовал свою власть над ней, только чтобы укорять ее.

А ее сын, которому следовало всегда любить ее, как по праву, так и по долгу, любил свою жену больше, чем мать. Нет, она не могла простить, что он даже свою приемную мать, Сакоту, любил больше, чем ее, родную мать, ее, которая провела много утомительных часов с тщедушным императором, никогда не бывшим ей мужем. Зачем она делала это? Только для того, чтобы заполучить трон для него, ее сына. О, те утомительные часы! Она вспомнила бледное желтое лицо и желтые болезненные руки, которые беспрерывно ощупывали ее тело, и ярость поднялась в ней снова.

Как твердо она удерживала трон в течение двенадцати лет регентства, чтобы сын ее, когда станет императором, был огражден от опасностей мятежа и вторжения! Только она одна удерживала белых людей и принудила платить дань даже дикие монгольские племена. Она подавила мусульманские восстания в провинциях Юньань и Шэнси. Император правил теперь в мире и безопасности, однако, хотя знал ее мудрость, не хотел просить наставлений у нее, которая одна могла его наставить на верный путь.

Такие мысли подчинили ее ум темной одинокой силе. Кровь прилила к сердцу, и все ее существо поднялось, чтобы сразиться с нынешней судьбой. Она была так уязвлена, так оскорблена и осаждена со всех сторон, что позабыла любовь и направила свою волю, крепкую и острую как меч, чтобы проложить путь к власти.

Однако императрица по природе своей была слишком справедлива, чтобы безраздельно отдаться мести, и ей пришлось найти другие причины, чтобы оправдать желание вернуть власть. Когда год назад ее сын взошел на трон, империя пребывала в мире впервые за двадцать лет. Теперь же неожиданно возникли новые трудности. На далеком острове Тайвань, который населяли дикие племена, на берег выбросило несколько потерпевших кораблекрушение моряков. Когда дикари увидели незнакомцев, они набросились на них и убили. Несчастные оказались японскими моряками, и когда император Японии услышал об убийстве своих подданных, то послал военные корабли на остров. От его имени было объявлено о правах на остров, а также и на другие острова неподалеку. Когда принц Гун, возглавлявший Иностранный приказ, заявил протест против вторжения, император Японии объявил, что начнет войну против Китая.

И это было еще не все. В течение многих веков императоры Китая правили народом страны Аннам[2], как данниками, и народ этой страны был благодарен им за защиту, поскольку Китай оставлял свободу их собственным правителям и в то же время спасал от нападений извне, и такой могучей была Китайская империя, что никто не осмеливался нападать на ее данников. Никто, кроме белого человека! Французы проникали в Аннам на протяжении ста лет и в последние двадцать лет установили такое влияние торговли и проповедей священников, что Франция принудила короля Аннама заключить договор, по которому забрала себе северо-восточную провинцию Тонкий[3], и китайские бандиты и головорезы ежедневно пересекали границу, чтобы совершать свои недобрые дела.

Все это было известно императрице, но она не хотела, чтобы эти заботы ее касались, она предпочитала заниматься своим новым дворцом. Теперь неожиданно она решила, что ее касается по-прежнему все. Она объявит, что ее сын ничего не делал, принцы предавались удовольствиям, и если не прекратить апатию, то империя падет еще до того, как окончится ее жизнь. Поэтому ее явным долгом было взять бразды правления снова в собственные руки.

В один из дней раннего лета по ее приказанию во дворец слетелись молодые наложницы, как птички, выпущенные из клеток. Они уже распрощались с надеждой, что их вызовут к императору, но теперь их надежда возродилась, и они в своей преданности окружили Мать императрицу, как ангелы окружают богиню. Императрица могла только улыбнуться и порадоваться такому поклонению, хотя хорошо знала, что любовь они проявляют не ради нее, а ради того, на что давно надеются. Ведь только она могла привести их в спальню императора. Жалея их и сделав знак подойти ближе, она сказала:

— Птички мои, я знаю, что не могу привести к императору всех одновременно. Супруга будет в ярости, и он вас отошлет обратно. Поэтому позвольте мне посылать вас к нему по одной, и вполне разумно, чтобы самая красивая пошла первой.

Ей сразу же полюбились эти четыре девушки, которые окружили ее. Такой же девушкой была она, когда пришла жить в дворцовые стены. Она переводила взгляд с одного лица на другое, светлые глаза пристально смотрели на нее с доверием и надеждой, и у нее не хватало решимости ранить кого-либо из них.

— Как я могу выбрать среди вас красавицу? — спросила она. — Вы должны выбрать сами.

Они засмеялись, четыре веселых молодых голоса слились в один.

— Наша почтенная прародительница, — вскричала самая высокая из девушек, наименее красивая, — как вы можете говорить, что не сумеете? Жасмин — самая красивая.

Все повернулись к Жасмин, которая покраснела и покачала головой и закрыла лицо платком.

— Ты самая красивая? — спросила Мать императрица, улыбаясь. Она любила веселиться с юными созданиями.

Жармин опять покачала головой и закрыла лицо уже ладонями, а остальные засмеялись.

— Хорошо, хорошо, — сказала, наконец, Мать императрица. — Убери ладони с лица, дитя мое, чтобы я увидела его сама.

Девушки оттянули руки Жасмин, и императрица изучила ее розовое личико. Лицо ее было не столько робким, сколько озорным. Не казалось оно и чересчур мягким. Напротив, в нем угадывалась смелость, проявлявшаяся в полных изогнутых губах, больших глазах и слегка расширяющихся книзу ноздрях маленького курносого носа. Алутэ была похожа на своего отца, человека изящного лица и сложения, который служил помощником императорского наставника. Такой женщине, как Алутэ, Жасмин составляла полную противоположность. В отличие от стройной изящной Алутэ, высокой для женщины, Жасмин выглядела маленькой и пухленькой. Ее самой большой красотой была кожа без малейшего изъяна, похожая на кожу ребенка и белая словно сметана, если не считать розовеющих щек и красного рта.

Удовлетворенная Мать императрица испытала внезапную перемену настроения. Она махнула платком наложницам, чтобы те удалились, и зевнула, прикрывшись рукой, украшенной драгоценностями.

— Придет день, я пошлю за тобой, — сказала она Жасмин как-то беззаботно, и наложницам ничего не оставалось, как уйти, и их расшитые рукава напоминали яркие крылья.

Теперь нужно было, чтобы главный евнух поинтересовался у служанки Алутэ, в какие дни месяца Алутэ не могла входить в императорскую спальню. До этого перерыва оставалось семь дней, и императрица послала предупредить Жасмин, чтобы та была готова на восьмой день. Она приказала, чтобы платье наложницы было персиково-розового цвета, и запретила ей выбирать духи, так как сама даст ей духи из собственных запасов.

Когда Жасмин пришла, одетая подобающим образом, Мать императрица приняла ее и тщательно оглядела с головы до ног. Прежде всего она приказала убрать дешевые украшения, что были на девушке.

— Принесите мне ту шкатулку из комнаты драгоценностей, что помечена номером тридцать два, — сказала императрица фрейлинам.

Когда шкатулку принесли, она вынула из нее два цветка из рубинов и жемчужин, сделанные в виде пионов, и дала Жасмин, чтобы та закрепила их над ушами. Затем она украсила руки девушки кольцами и браслетами, отчего наложница пришла в неописуемый восторг, не переставала кусать алые губы, а черные глаза ее засветились радостью.

Когда с украшениями было покончено, Мать императрица приказала принести крепкие мускусные духи и велела Жасмин втереть их в ладони, под подбородок, за уши, между грудями и у лона.

— Что же, неплохо, — сказала императрица, когда все было сделано, — пойдем со мной и с моими фрейлинами. Мы идем к моему сыну, императору.

Едва только слова эти слетели у нее с губ, как императрица подумала, почему это она должна идти к императору? Алутэ услышит о ее приходе, ибо несомненно у Алутэ имелись свои шпионы, и придет в покои мужа под предлогом поклониться Матери императрице. Но она не осмелится прийти сюда, в собственный дворец Матери императрицы, не будучи вызванной.

— Стой, — протянула руку императрица. — Поскольку я знаю, что мой сын сегодня один, то я приглашу его сюда. Я прикажу своим поварам приготовить любимые блюда императора.

Мой сын отобедает с нами. Погода прекрасная. Столы пусть установят под деревьями во дворе и пригласят придворных музыкантов, а после того, как мы отобедаем, придворные актеры дадут нам представление.

Она раздавала приказания направо и налево, и евнухи бежали их выполнять.

— А ты, Жасмин, — заключила императрица, — будешь стоять возле меня и смотреть за моей чашкой чая, и будешь молчать, если только я не велю тебе говорить.

— Да, почтенная прародительница, — сказала девушка, потупив живые большие глаза и еще больше раскрасневшись.

Через час или два трубы возвестили о приближении императора, и вскоре его паланкин был внесен на широкий двор, где евнухи уже занимались столами, а музыканты — инструментами.

Мать императрица сидела на небольшом троне, в личном зале аудиенций, и рядом с ней стояла Жасмин, державшая голову опущенной и теребя веер. За ними полукругом стояли фрейлины.

Император вошел, одетый в халат из небесно-голубого атласа, расшитого золотыми драконами, на голове у него была шапочка с кисточками. Он слегка поклонился матери, ибо был императором, и она приняла его приветствие, но не поднялась. А это был уже некий знак, ибо все должны вставать перед императором, и фрейлины переглядывались, любопытствуя, почему же Мать императрица осталась сидеть. Император, однако, казалось, ничего не заметил и сел на небольшой трон справа от матери, а его евнухи и стражники удалились во внешний двор.

— Я слышала, что ты сегодня один, сын мой, — сказал Мать императрица. — Чтобы оградить тебя от меланхолии, пока не вернется супруга, я решила подержать тебя некоторое время у себя. Солнце не слишком жарко, чтобы нам не пообедать под деревьями в саду, а музыканты развлекут нас, пока мы обедаем. Выбери пьесу, сын мой, ибо актеры дадут спектакль для нашего удовольствия. А там уже начнется заход солнца, и один день будет прожит.

Она говорила нежным любящим голосом, ее огромные глаза тепло смотрели на сына, а красивая рука протянулась, чтобы дотронуться до его руки, лежавшей у него на коленях.

Император улыбнулся, но не скрывал удивления, так как в последнее время его мать не была к нему столь добра. Напротив, она много его порицала, и он бы отказался прийти к ней сегодня, но ему не хотелось встречать ее гнев в одиночку. Когда Алутэ была с ним, она придавала ему силы.

— Спасибо, мама, — сказал император, радуясь тому, что она не гневается. — Действительно, я был в одиночестве и уже обдумывал те и другие возможности, как провести день.

Мать императрица обратилась к Жасмин:

— Налей чаю, дитя мое, для твоего повелителя.

При этих словах император поднял голову и уставился на Жасмин, не сводя с нее глаз, он смотрел, с каким утонченным изяществом она взяла у евнуха чашку чая и передала ему обеими руками.

— Что это за девушка? — спросил император, не таясь, как будто девушки и не было рядом.

— Как? — вскричала Мать императрица с притворным удивлением. — Разве ты не узнаешь собственную наложницу? Она одна из тех четырех, что я для тебя выбрала. Возможно ли, что ты до сих пор их не знаешь?

В некотором смятении император покачал головой и улыбнулся снова, на этот раз печально.

— Я не вызывал их. Время еще не пришло…

Мать императрица поджала губы.

— Из вежливости тебе следовало бы вызвать каждую хотя бы по одному разу, — сказала она. — Алутэ не должна быть слишком себялюбивой в то время, как ее младшие сестры понапрасну проводят свою жизнь в ожидании.

Император не ответил. Он поднял чашку и подождал, пока мать не отопьет из своей, а затем выпил сам. Жасмин встала на колени и снова забрала чашку. Сделав это, она подняла глаза к императору, и он посмотрел в ее лицо, такое веселое и живое, такое детское с его цветом молока и розы под мягкими черными волосами, что не смог отвести глаз слишком быстро.

Так начался этот день, и пока он длился, Мать императрица снова и снова призывала Жасмин прислужить императору: обмахнуть его веером, отогнать назойливую муху, обслужить его за обедом, принести ему чай и выбрать для него цукаты, подставить ему скамеечку под ноги во время представления и подложить подушки под локти, и так до самого захода солнца. Наконец, император стал открыто улыбаться Жасмин, а она, когда подходила к нему, улыбалась не робко и не смело, а как ребенок, который улыбается товарищу по играм.

Мать императрица была очень довольна, видя эти улыбки, и когда опустились сумерки и день закончился, сказала императору:

— Прежде, чем ты оставишь меня, сын мой, я хочу поведать тебе одно желание.

— Говорите, мама, — сказал он. Он был в благостном настроении, его желудок был услажден любимыми кушаньями, на сердце полегчало, а воображение его было взбудоражено красивой девушкой, которая принадлежала ему, и он мог вызвать ее, когда пожелает.

— Ты знаешь, как страстно я хочу покинуть город, когда придет весна, — сказала Мать императрица. — Уже много месяцев я не выезжала за эти стены. Почему бы нам не отправиться вместе, тебе и мне, чтобы поклониться могилам наших Предков? Расстояние всего восемьдесят миль, и я попрошу наместника провинции прислать нам его гвардию, которая будет охранять нас в пути. Ты и я, мой сын, можем одни представить два поколения династии, поскольку тебе не подобает брать с собой супругу в такое скорбное путешествие.

Она уже тайно решила взять с собой Жасмин, будто прислуживать ей. В дороге не составит труда послать Жасмин ночью в шатер сына.

Император раздумывал, приложив палец к нижней губе.

— Когда мы отправимся? — спросил он.

— Через месяц от сегодняшнего дня, — сказала Мать императрица. — Ты будешь один, как и сейчас. В те дни, что супруга не сможет поехать с тобой, мы и совершим путешествие. Она с еще большей радостью приветствует тебя, когда ты вернешься.

И снова император задумался, почему вдруг его мать так изменилась, так заговорила об Алутэ. Кто мог угадать ее мысли? Было верно, что она могла быть жестокой и злобной, но могла быть также искренне доброй и любящей по отношению к нему, и между этими двумя ее характерами он оставался в неопределенности всю свою жизнь.

— Мы поедем, мама, — сказал он, — действительно, мой долг — поклониться могилам.

— Разве ты мог сказать по-другому? — ответила Мать императрица, оставшись довольна своей собственной хитростью.

Все вышло так, как она задумала. В одну из ночей, находясь далеко за пределами стен Пекина, в тени могил Предков, император послал евнуха, чтобы тот привел к нему Жасмин. День он провел в поклонении могилам, рядом с матерью, которая наставляла его в выражении почтения и в молитвах. День начался солнечным светом, но затем пришла гроза, а за ней монотонный дождь, который продолжался и ночью. Под кожаной крышей шатра император лежал в бессоннице, чувствовал себя одиноко. Не подобало просить евнуха играть на скрипке или петь, потому что это были дни скорби и уважения к восьми императорским Предкам, которые покоились невдалеке в своих могилах. Лежа и слушая дождь, молодой император обратился в мыслях к мертвым, поскольку однажды он будет девятым и также будет лежать под дождем. От таких мыслей им овладела меланхолия, он почувствовал страх от того, что не сможет прожить долгую жизнь и умрет молодым. Его охватил припадок дрожи, и ему страстно захотелось к молодой жене, которая была так далеко. Он обещал ей, что будет хранить ей верность, и именно это обещание помешало ему хотя бы раз вызвать в свою спальню наложницу. Но он не дал нового обещания на время путешествия к могилам, потому что ни он, ни Алутэ не могли предвидеть, что его мать возьмет с собой Жасмин как компаньонку. Мать императрица ничего не говорила о ней в течение всего торжественного дня. Сам император тоже не подал никакого знака, что видел Жасмин. Однако он видел, как она ходила по палатке его матери, где он принимал вечернюю еду после церемониального поста. Теперь, ночью, он думал о ней и не мог отогнать ее образ.

Своему евнуху он сказал только, что замерз.

— Я продрог до мозга костей. Никогда еще я не чувствовал такого холода, странного, как смерть.

Императорский евнух был подкуплен Ли Ляньинем и поэтому ответил:

— Повелитель, почему бы вам не послать за первой наложницей? Она согреет вашу постель и прогонит холод из вашей крови.

Император притворился, что у него нет охоты это делать.

— Здесь, под сенью могил моих Предков? Разве можно!

— Она просто наложница, — уговаривал евнух. — Наложница — это никто.

— Хорошо, хорошо, — согласился император, который все еще изображал неохоту.

Евнух убежал в мокрую темноту ночи, а дождь по-прежнему барабанил по тугой кожаной крыше над головой императора. Очень скоро он увидел сверкание фонарей, и двери шатра раздвинулись как занавес. Там стояла Жасмин, обернутая в простыню из промасленного шелка, чтобы спрятаться от дождя. Но дождь зацепил пряди мягких волос, разметанных по ее лицу, блестел на щеках и повис на ресницах ее глаз. Губы у нее были красными, и такими же красными были щеки.

— Я послал за тобой, потому что мне холодно, — пробормотал император.

— Вот я, мой повелитель, — сказала Жасмин. Она сняла с себя промасленный шелк, затем одну за другой свои одежды т скользнула в его постель. Тело ее было горячим в отличии от его закоченевшей плоти.

Мать императрица не спала в своей палатке, слушая ровное постукивание дождя, — этот мирный звук отзывался покоем в ее сердце и уме. Евнух доложил, что он сделал, и она дала ему унцию золота. Сейчас ей не требовалось ничего другого. Жасмин и Алутэ поведут войну любви, и, зная своего сына, императрица понимала, что Жасмин уже была победительницей.

Лето шло, Мать императрица вздыхала, что становится старой, что, когда Летний дворец будет построен, она удалится туда провести свои последние годы. Она жаловалась, что кости у нее болели, зубы качались и по утрам ей не хотелось подниматься с постели. Фрейлины не знали, как понимать эти притворные болезни и жалобы на старость, ибо на самом деле Мать императрица, казалось, источает молодость и силу. Когда она лежала в постели, жалуясь на головную боль, то выглядела светлой и красивой, а глаза были такими яркими и кожа такой светлой, что фрейлины переглядывались и задавались вопросом: что же происходит внутри этой хорошенькой головки? Никогда еще императрица не ела так хорошо и с таким аппетитом, как теперь, причем не только положенную еду, но и сладости, которыми баловала себя в перерывах между едой. Движения ее были вовсе не скованы, и походка не шаркающей, наоборот, она все делала с изяществом и почти юношеской жизненной силой.

Однако императрица настаивала, что чувствует недомогание, и когда Жун Лу пришел просить аудиенцию, она ему отказала, и даже когда принц Гун настоятельно просил об аудиенции, она не уступила ему.

Вместо этого она вызвала своего главного евнуха и спросила у него:

— Что хочет тиран-принц от меня?

Главный евнух ухмыльнулся. Он хорошо понимает, что ее болезнь была притворством и имела некоторую цель, о которой даже он еще не знал.

— Ваше величество, — сказал главный евнух, — принц Гун сильно обеспокоен нынешним поведением императора.

А почему? — спросила она, хотя хорошо знала ответ.

— Высочайшая, — продолжил главный евнух, — все заметили, что император изменился. Он проводит дни в азартных играх и долго спит, а глубокой ночью бродит по городским улицам, переодетый в простолюдина. И с ним два евнуха и первая наложница.

Мать императрица изобразила ужас.

— Первая наложница? Не может быть!

Она поднялась на подушках, а затем откинулась назад, закрыла глаза и простонала:

— Ох, я больна, очень больна! Скажи принцу, что я не перенесу такой недоброй новости. Я не могу ничего сделать, скажи ему это. Меня он не слушает. Где Совет императорских цензоров? Пусть они дадут ему наставления.

И она отказалась дать аудиенцию принцу Гуну.

Что касается принца, то он принял ее слова как приказание, и так набросился на императора, выговаривая ему в лицо, что вызвал ярость своего высочайшего племянника, и на десятый день солнечного девятого месяца того же года император издал указ, подписанный егго собственным именеми скрепленный императорской печатью, объявлявший, что принц Гун и его сын Цай Цзин, лишались всех званий, и это наказание налагалось на них за то, что принц Гун прибег к неподобающим выражениям перед троном Дракона.

Тут Мать императрица вмешалась и на следующий день издала новый указ за своим собственным именем и именем Сакоты, приказывая, чтобы все звания и почести были возвращены принцу Гуну и его сыну Цай Цзину. Указ она подготовила одна, без ведома Сакоты, зная, что ее слабохарактерная сестра Вдовствующая императрица не осмелится высказать ни единого слова протеста.

ЕЕ положение как Матери Императрицы так почиталось, что никто не осмелился оспорить этот указ, своей твердостью и видимой милостью к принцу Гуну, который принадлежал к старшему поколению и был уважаем всеми, она сумела восстановить свою власть.

Что же до императора, то прежде, чем он смог решить, что делать дальше, он заболел черной оспой, которую подхватил где-то в городе, куда переодетый ходил развлекаться. В десятый месяц после многих дней беспокойной лихорадки, когда его кожа разрывалась оспинами, он лежал при смерти. Мать императрица часто ходила к его постели, Ибо когда-то давно она ребенком переболела оспой, что сделало ее невосприимчивой к болезни, хотя и не оставило на ее беупречной коже ни единого следа. Ее материнские чувства были искренни, и ее терзала какая-то странная глубокая печаль. Она страсто горевапла всем сердцем, как и следовало матери. И этим горем облегчала свои тайные мучения. Но даже теперь она не могла остаться лишь матерью, и как никогда она не могла быть просто женщиной. Ее судьба была ее бременем.

На двадцать четвертый день того же самого месяца, однако, император почувствовал себя лучше, лихорадка спала, измученная кожа стала прохладной, и Мать императрица издала указ, где сообщала, что надежда народа может быть возобновлена. В тот самый день император послал за супругой, котрой до того запрещалось приходить в его спальню, потому что она вынашивала ребенка. Теперь же, когда кожа императора посветлела, а лихорадка спала, императорский врач объявил, что супруга может не опасаясь прирйти, и она поспешила это сделать, так как сердце ее пребывало в горьком отчаянии все долгие недели разлуки. Дни свои Алутэ проводила, молясь в храме, ночи ее были бессонными, и она не могла ничего есть. Когда она вошла в императорскую спальню, то выглядела бледной, исхудавшей, ее утонченная красота исчезла, но она даже ни на минуту не задержалась, чтобы сменить серые одежды, которые ей не шли. Она в нетерпении спешила к императору, надеясь обнять своего любимого, но на пороге была остановлена. У огромной кровати, на которой лежал ее повелитель, сидела Мать императрица.

— Увы, — пробормотала Алутэ, и ее руки трепетно приблизились к сердцу.

— Почему «увы»? — резко спросила Мать императрица. — Я не вижу, почему «увы», потому что ты бледная и желтая, словно старуха. А ты не имеешь права так себя содержать, посколку ты носишь в себе его дитя. Клянусь, я разгневана на тебя.

— Мама, — слабо попросил император, — умоляю тебя поберечь ее.

Но Алутэ не смогла сдержать порыв гнева. После дней ожидания и тревоги ее терпение лопнуло. Она и в лучшем случае не была терпеливой, так как имела натуру сильную, ум ясный и четкий, а чувство справедливости слишком сильное.

— Не надо мня беречь, — крикнула она, гордо встав в дверях. — Я не прошу милостей у Матери императрицы. Пусть лучше ее гнев падет на меня, чем на вас, мой повелитель, ибо мы не можем угодить ей.

Дерзкие слова сорвались с ее узких губ и прозвучали звонко и отчетливо.

Мать императрица вскочила и ринулась на несчастную девушку, подняв обе руки. Подбежав, она принялась бить Алутэ по щекам, пока украшенные камнями золотые щитки для ногтей не расцарапали ее лицо до крови.

Император заплакал на своей постели от слабости и отчаяния.

— О, позвольте мне умереть, — рыдал он. — Почему я должен жить между вами, как мышь, попавшая между двумя мельничными жерновами?

Он отвернулся к стене и не мог остановить рыданий. И хотя обе женщины бросились к нему, и евнухи-прислужники устремились в спальню, и Мать императрица послала за придворными лекарями, никто не мог успокоить его рыданий. Он рыдал не переставая, пока не потерял рассудок и уже не знал, почему рыдает, и просто уже не мог остановиться. Силы покидали императора, пульс начал стихать, и вот удары его прекратились.

Главный лекарь сделал почтительный поклон Матери императрице, которая ждала у постели сына.

— Высочайшая, — сказал он печально. — Боюсь, что никакое человеческое уменье не может теперь помочь. Зло захватило судьбу Сына неба, и нам не дано знать средство, чтобы предотвратить его уход. Мы, придворные врачи, опасались такого исхода, ибо в девятый день десятого солнечного месяца, всего лишь каких-то два дня назад в наш город прибыли два американца. Они привезли с собой большой инструмент и, установив его на земле, попытались посмотреть через длинную трубу в небо. В тот же самый миг, ваше высочество, поднялась в ясном свечении вечерняя звезда, и в ее сиянии мы различили черное пятно. Тогда мы прогнали иностранцев. Но увы, было слишком поздно. Их злое волшебство уже установилось на звезде, и мы, придворные врачи, смотрели друг на друга, и сердца наши охватил ужас. Это было предсказание сегодняшней судьбы.

Когда Мать императрица услышала это, то пронзительно закричала, что не верит, и вызвала Ли Ляньиня и завопила на него, желая знать, правдива ли была эта история. Главный евнух мог лишь подтвердить слова лекаря и стукнулся головой об изразцовый пол.

Так закончилась короткая жизнь императора. Когда его дыхание остановилось и плоть остыла, Мать императрица отослала всех — принцев и министров, которые пришли засвидетельствовать смерть, евнухов и прислужников. Даже Алутэ была отослана.

— Уходи, — сказала она молодой вдове. — Оставь меня с моим сыном.

Взгляд, которым она посмотрела на молодую вдову, был не жесток, но холоден и полон отчаяния, как если бы горе матери намного превосходило горе жены.

Что оставалось Алутэ, кроме как подчиниться? Мать ее покойного повелителя была теперь ее повелительницей.

Когда все ушли, Мать императрица села рядом с сыном и долго размышляла над его жизнью и смертью. Она не лила слез, ведь она была одна, а ее горе должны видеть все. Она думала о себе, о тем, что теперь вновь стала высочайшей правительницей. Она смотрела на лицо сына, которого родила, красивое лицо молодого человека, гордое в смерти и спокойное. И когда она смотрела на него, лицо сына становилось моложе, она воображала, что стирались морщины, и вновь видела маленького мальчика, ребенка, которого обожала. К горлу подступили слезы, горячие, как пламя, а ее сердце, которое до этого мгновения оставалось холодным, затрепетало, превращаясь в живое человеческое сердце. Императрица зарыдала, слезы катились по ее щекам и падали на атласное покрывало. Она взяла мертвую руку сына обеими руками и гладила ее, приложив к своей щеке, как делала часто, когда он был маленьким. Из глубины ее сердца вырвались непонятные слова.

— Ох, дитя мое, почему я не позволила тебе ту иностранную игрушку, которая тебе так нравилась и которую ты так и не получил!

Ее горе внезапно, без всякой причины сосредоточилось на той злополучной игрушке, которую она не разрешила ему иметь много лет назад, и она плакала, забыв обо всем и оставаясь только матерью, чей единственный ребенок умер.

Ночью, глубокой ночью дверь открылась и вошел мужчина. Она, склоненная над кроватью и все еще плачущая, не слышала шагов. Ош очнулась, когда ее схватили за плечи и с силой подняли на ноги.

Она повернула голову и увидела его лицо.

— Ты, — прошептала она.

— Я, — сказав Жун Лу. — Я ждал за дверьми последние три часа. Почему ты медлишь? Все кланы пришли в движение, надеясь посадить к рассвету на трон своего наследника, прежде чем народ узнает, что император умер. Ты должна действовать первой.

В одно мгновение она приглушила свое сердце и очистила ум, чтобы вспомнить план, который давно приготовила для рокового часа.

— Старшему сыну моей сестры три года, — сказала она. — И я выбираю его наследником. Его отец — седьмой брат моего покойного господина.

Жун Лу прямо смотрел ей в глаза. Они были смертельно черными на ее бледном лице, но бесстрашном, и ее губы были тверды.

— Твоя красота пугает, — голос его звучал странно и удивленно. — В опасности ты становишься еще более красивой. В тебе таится волшебство…

Она подняла голову, печальные губы приоткрылись, а взгляд трагических глаз стал мягким.

— Говори, — сказала она. — О, любимый, говори!

Он покачал головой и нежно взял ее руку. Стоя бок о бок, они смотрели вниз на огромную кровать, на которой лежал мертвый император, и руки их соединились. По его руке она чувствовала, как дрожит он весь, его трясло против его воли, и она повернулась к нему.

— О, любимый, — прошептала она. — Он наш…

— Тихо, — сказал Жун Лу. — Мы не можем сказать и слова о том, что было в прошлом. Стены дворцов имеют уши…

Они не должны были говорить, и никогда они не смогут говорить. После долгого безмолвного мгновения они разжали руки, он отступил назад и поклонился. Она снова была императрицей, а он ее подданный.

— Ваше высочество, — сказал Жун Лу тихо, чтобы не услышали стены, — немедленно идите и возьмите ребенка. Предвидя этот миг, я от вашего имени призвал войска, которые уже стоят у городских ворот. Никто об этом не знает. Копыта лошадей обернуты, чтобы не было слышно цоканья, а воины держат во рту деревянные мундштуки, чтобы не вырвалось неосторожное слово. К восходу солнца ребенок будет у вас во дворце, а верные вам солдаты заполнят улицы города. Кто тогда осмелится оспаривать ваше правление?

Сильное сердце встретилось с сильным сердцем. Двое в согласии, освященном их тайной любовью, снова расстались, уйдя добиваться общей цели. Жун Лу ушел, и следом за ним императрица оставила спальню покойного. За дверью ее ждал главный евнух, и когда она вышла, он последовал за ней, а с ним младшие евнухи и фрейлины, которые были верны ей. Никто не спрашивал, почему Жун Лу вошел в ворота Запретного города, куда после наступления ночи не мог входить ни один мужчина. В эту страшную ночь смятения никто не задавал вопросов.

Императрица действовала быстро, следуя своей воле.

— Вызови мне паланкин, — приказала она Ли Ляньиню. — Пусть никто не издает ни звука, и прикажи носильщикам обернуть ноги тканью.

Через несколько минут она, застегнув плащ и не говоря ни слова ни обряжающей, ни фрейлинам, прошла мимо них, поднялась в паланкин и опустила занавески. Позади дворца были открыты тайные ворота, и главный евнух пошел впереди, чтобы проверять темные и безлюдные улицы. Весь день падал снег и теперь лежал, глубокий, на булыжной мостовой, приглушая каждый шаг. Так они дошли до дворца принца Чуня. Носильщики опустили паланкин, главный евнух постучал в ворота и, зажав рот вскрикнувшего привратника рукой, вошел внутрь. За ним прошла Мать императрица в развевающихся одеждах, и через многочисленные дворы они проследовали в дом. Все спали, кроме сторожа, который с благоговейным трепетом пропустил Мать императрицу.

Главный евнух разбудил принца и его супругу, те вышли с испуганными лицами, в спешке натянутых одеждах и упали перед императрицей на колени, выражая почтение.

Мать императрица сказала:

— Сестра, у меня нет времени говорить тебе что-либо, кроме того, что мой сын умер… Дай мне твоего сына, чтобы он стал наследником.

Принц Чунь вскричал:

— О, ваше величество, прошу вас не забирать ребенка ради такой судьбы…

— Как ты осмеливаешься говорить так? — возмутилась Мать императрица. — Есть ли более великая судьба, чем быть императором?

— О, несчастный я, — ответил принц Чунь. — Я, отец, должен буду кланяться каждый день моему собственному сыну! Поколения смешаются из-за меня, и Небо накажет мой дом.

Он плакал, он бился головой об изразцовый пол столь усердно, что по лбу его потекла кровь и он упал в обморок.

Однако Мать императрица ни на кого не обращала внимания. Она оттолкнула принца и сестру, быстро прошла в детскую комнату и наклонилась над кроваткой ребенка. Она подняла его, завернула в одеяла. Малыш спал и хотя похныкал немного, но не проснулся. Так она его и унесла.

Но сестра побежала за ней и схватила ее за конец развевающегося рукава.

— Мальчик будет плакать, когда проснется в незнакомом месте, — уговаривала она. — Позволь мне пойти с ним и остаться по крайней мере на несколько дней.

— Иди за мной, — бросила Мать императрица через плечо, — но не останавливай меня. Я должна доставить его во дворец до рассвета.

Так она и сделала. Ночь прошла. Когда взошло солнце и храмовые священники ударили в медные барабаны, призывая к утренней молитве, придворные глашатаи пошли повсюду, извещая о смерти императора и не переводя дыхания выкрикивая, что на троне Дракона уже восседает новый император.

В огромной детской комнате маленький император вопил от страха. Даже его мать не могла успокоить его, хотя постоянно держала на руках. Всякий раз, когда ребенок поднимал голову от ее груди, он видел резных позолоченных драконов на высоких балках над головой и вновь кричал, охваченный ужасом, но не смотреть на драконов не мог.

По прошествии двух дней его мать послала евнуха к Матери императрице, чтобы сообщить, что ребенок доплакался до того, что заболел.

— Пусть плачет, — ответила Мать императрица. Она работала в библиотеке над планами дворца и даже не повернула головы. — Пусть он скорее поймет, что не добьется ничего, что хочет, плачем, хотя он и император.

Не поднимая головы, она продолжала работать, пока не погас свет того снежного дня. Когда уже ничего не было видно, она отложила кисть и долгое время сидела в раздумьях. Затем сделала знак евнуху-прислужнику.

— Позови мне супругу, — сказала она, — и вели ей прийти одной.

Евнух побежал, чтобы показать свое усердие, и уже через несколько минут с ним пришла Алутэ и опустилась на колени в почтении. Мать императрица отослала рукой евнуха и велела молодой вдове подняться с колен и сесть на резной стул рядом. Некоторое время она разглядывала молодую понурую фигуру в траурных одеждах из белого холста.

— Ты не ела, — сказала она наконец.

— Почтенная прародительница, я не могу есть, — сказала Алутэ.

— Тебе в жизни ничего не осталось, — сказала императрица.

— Ничего, почтенная прародительница, — сказала Алутэ.

— И ничего не будет, — продолжала Мать императрица, — и поэтому если бы я была на твоем месте, то я бы последовала за своим господином туда, где он сейчас находится.

При этих ее словах Алутэ подняла склоненную голову и пристально посмотрела на суровую красивую женщину, которая спокойно сидела на троноподобном стуле. Она медленно встала и вновь упала на колени.

— Умоляю, дайте мне позволение умереть, — прошептала она.

— У тебя есть мое позволение, — сказала Мать императрица.

Еще одним долгим взглядом обменялись эти две женщины, а затем Алутэ поднялась и прошла к открытой двери — печальное юное привидение, и евнух закрыл за ней дверь.

Мать императрица сидела неподвижно как мраморная, но вот она хлопнула в ладоши, чтобы вызвать евнуха.

— Зажги все фонари, — приказала она. — Мне надо работать.

И она снова взялась за кисточку. Ночь становилась все темнее, а она обмакивала кисточку в краски, разложенные на столе, и довершала свой план. Затем она отложила кисть и посмотрела огромный свиток. Дворцы ее грез поднимались вокруг широкого озера, а между ними цвели парки, и мраморные мосты пересекали ручьи, питавшие озеро. Она улыбнулась, созерцая эту прекрасную картину, и после долгого раздумья внезапно снова взяла кисточку. Она обмакнула ее в самую яркую краску, и на горе за дворцами появилась пагода, высокая и прекрасная с небесно-голубыми фарфоровыми стенами и золотыми крышами.

Глубокой ночью у дверей ее спальни кашлянул главный евнух. Императрица поднялась с кровати и беззвучно подошла к двери. Евнух произнес:

— Алутэ больше нет.

— Как она умерла? — спросила Мать императрица.

— Она проглотила опиум, — ответил он.

Их глаза обменялись долгим тайным взглядом.

— Я рада, что ей не было больно, — сказала Мать императрица.

Часть 3 Императрица

В четвертый лунный месяц цветет глициния. Долгом главного придворного садовника было сообщать Матери императрице точный день, в который распустятся цветы на лозах. О долгожданном дне он и доложил на этот раз. Императрица издала указ, что в этот день она не появится в Зале аудиенций, не будет заслушивать и государственные дела. Она проведет свое время в глициниевых садах, наслаждаясь красотой и благоуханием цветов. С должной вежливостью она пригласила в сад свою кузину, Вдовствующую императрицу, поскольку она и Сакота снова были сорегентшами.

Итак, в этот прекрасный день в предполуденное время императрица сидела в глициниевом павильоне, удобно расположившись в большом резном стуле, поставленном высоко, подобно небольшому трону, на помост. Она уже не притворялась, что кто-то был равен ей, ибо наконец-то знала, что ее власть зависит только от нее самой. Фрейлины стояли поодаль.

— Развлекайтесь, малышки, — сказала императрица. — Идите куда пожелаете, любуйтесь на золотых рыбок в бассейнах, разговаривайте шепотом или вслух. Только помните, что мы пришли сюда наслаждаться глициниями, а не упоминать о горестях.

Они журчащим шепотком поблагодарили ее, эти молодые и красивые девушки, одетые в ярчайшие одежды всех цветов. Солнечные лучи ласкали их безупречную кожу и красивые руки, заглядывали в черные глаза и сверкали на украшенных цветами прическах.

Они повиновались ей, хотя осторожно, заботясь о том, чтобы все время кто-то из них находился рядом с императрицей. Когда двадцать удалялось, двадцать других обступали ее. Но императрица, казалось, их не замечала. Ее взгляд был прикован к маленькому императору, ее племяннику, который играл со своими игрушками на террасе неподалеку. При нем были два молодых евнуха, которых она игнорировала. Внезапно императрица подняла правую руку ладонью вниз и сделала знак ребенку.

— Подойди сюда, сын мой, — сказала она.

Он не был ее сыном, и когда она произнесла эти слова, ее сердце восстало против ребенка. Однако она назвала его сыном, ибо выбрала его, чтобы посадить вместо умершего сына на трон Дракона.

Мальчик поглядел и медленно подошел к ней, подталкиваемый старшим из евнухов.

— Не трогай его, — резко приказала императрица. — Он должен подходить ко мне по своей воле.

И все-таки ребенок не хотел подходить. Он положил палец в рот и уставился на нее, и игрушка, которую он держал в руках, упала на изразцовую дорожку.

— Подними, — сказала императрица, — принеси мне свою игрушку, я хочу посмотреть, что у тебя есть.

Ее лицо не изменилось. Красивая и спокойная, она не улыбалась, хотя и не была рассержена. Она подождала, пока, принужденный ее властным взглядом, ребенок не нагнулся, не поднял игрушку и не подошел к ней. Хотя он и был малышом, он встал перед ней на колени и поднял игрушку так, чтобы она видела.

— Что это? — спросила она.

— Паровоз, — ответил мальчик, и голос его был таким тоненьким, что она едва могла его слышать.

— Эти паровозы…,- проговорила она задумчиво, не протягивая руку, чтобы взять игрушку. — А кто дал тебе паровоз?

— Никто, — ответил ребенок.

— Чепуха, — сказала она. — Он что, вырос у тебя из руки?

И она кивнула молодому евнуху, чтобы тот сказал.

— Ваше величество, — доложил евнух, — маленький император всегда в одиночестве. Во дворцах нет детей, чтобы играть с ним. Чтобы он не плакал, мы приносим ему много игрушек. Он больше всего любит игрушки из иностранного магазина в посольском квартале.

— Иностранные игрушки? — задала она вопрос резким голосом.

— Этот магазин содержит один датчанин, ваше высочайшее величество, — объяснил евнух, — и этот датчанин посылает гонцов по всей Европе за игрушками для нашего маленького императора.

— Паровоз, — повторила она, протянув руку и взяв игрушку. Она была сделана из железа, маленькая, но тяжелая, под корпусом находились колеса, а наверху труба.

— Как ты играешь с ним? — спросила она у маленького императора.

Он забыл страх перед ней и вскочил на ноги.

— Древняя мать, вот так! — он схватил игрушку и открыл маленькую дверцу. — Внутри можно зажечь огонь из кусочков дерева. А сюда можно налить воды, и когда котел закипит, то выходит пар, и тогда колеса крутятся. Сзади я прицепляю вагоны, и паровоз тянет их. Это называется поезд, Древняя мать.

— Действительно, — задумчиво проговорила она.

Она посмотрела на ребенка. Слишком бледный, слишком тощий, лицо слишком слабое, — не мальчик, а тростник…

— Что еще у тебя есть? — спросила императрица.

— Другие поезда, — с воодушевлением ответил мальчик. — Некоторые заводятся ключом, еще у меня есть большая армия солдат.

— Каких солдат? — спросила она.

— Много разных, — сказал он. — Он забыл о страхе и даже подошел достаточно близко, чтобы опереться на ее колени. Она почувствовала странную боль там, где опиралась его рука, а в сердце — странную тоску по чему-то утерянному.

— У моих солдат есть ружья, — говорил он, — и они носят форму, нарисованную, конечно, потому что это оловянные солдатики, а не настоящие.

— У тебя есть китайские солдатики? — спросила она.

— Нет, китайских нет, — сказал мальчик, — есть английские, французские, немецкие, и русские, и американские. Русские одеты…

— А как ты отличаешь одних от других? — спросила императрица.

Он засмеялся.

— Это очень легко! У русских бороды длинные… — он показал руками себе на пояс-А у французских бороды только здесь… — он дотронулся указательным пальцем до верхней губы. — Американцы…

— И ведь у всех белые лица, — сказала она странным голосом.

— Откуда вы знаете? — удивился он.

— Знаю, — ответила императрица.

Она оттолкнула ребенка, взяв его рукой за локоть, и он отступил назад, и его глаза потускнели. В это время появилась Сакота, Вдовствующая императрица. Вместе с четырьмя фрейлинами она шла медленно, ссутулившись под тяжелым головным убором, который делал ее лицо слишком маленьким.

Мальчик побежал ей навстречу.

— Ма-ма, — закричал он, — я думал, что ты совсем не придешь.

Его ласковые руки потянулись за ее руками, и он приложил ее ладони к своим щекам. Поверх темной головки мальчика Сакота посмотрела через двор и встретила пристальный взгляд Цыси, направленный на нее.

— Отпусти меня, дитя, — прошептала она.

Но ребенок не хотел отпускать ее. Под взглядом императрицы он льнул к Сакоте и шел рядом с ней, держась рукой за складку серого шелкового платья.

— Подойди, сядь рядом, сестра, — сказала императрица.

Она указала большим пальцем, украшенным кольцом, на резной стул рядом с ее собственным, и Сакота, поклонившись, села.

Маленький император, все еще не отпуская ее руку, стоял рядом. Императрица заметила это, как видела все, но виду не подала. Ее длинные спокойные глаза остановились на ребенке, а затем перешли на лозы глициний. Мужские лозы, огромные и старые, росли рядом с женскими, чтобы цветки развивались как можно лучше. Лозы обвивались вокруг двух одинаковых пагод и кипенью белого и пурпурного цвета нависали над крышами из желтых фарфоровых черепиц. Солнце было теплым, и пчелы, обезумевшие от благоухания, жужжали над цветами.

— Эти пчелы, — заметила императрица, — они собираются здесь со всего города.

— Действительно, сестра, — ответила Сакота. Но она не смотрела на двери. Вместо этого она гладила детскую руку, тонкую маленькую ручонку, под нежной кожей которой слишком явственно проступали вены.

— Маленький Сын неба, — прошептала она, — ест недостаточно.

— Он ест не то, что надо, — сказала императрица.

Это была старая ссора между ними. Императрица считала, что здоровье заключается в простых кушаньях: в овощах, отваренных лишь слегка, в постном мясе, в малом количестве сладостей. Такую пищу она приказывала давать маленькому императору. Однако она знала, что он отказывался от такой еды, едва она уходила, и бежал к Сакоте, чтобы наесться сладких шариков из теста и сдобных клецек и жареной свинины, в которую капал сахарный сироп. Когда у мальчика болел живот, он знал, что Сакота в своей слепой нежной любви даст ему затянуться опиумом из ее собственной трубки. Это тоже императрица ставила в вину кузине, возмущаясь, что она поддалась иностранной привязанности к опиуму, тайно покуривала отвратительное черное вещество, что привозилось из Индии под иностранными флагами. Тем не менее Сакота, печальная и глуповатая женщина, считала, что именно она по-настоящему любит маленького императора.

Яркость утра омрачилась от таких мыслей, и Сакота, видя, что прекрасное императорское лицо стало суровым, перепугалась. Она сделала знак евнуху.

— Отведи маленького императора куда-нибудь поиграть, — прошептала она.

Императрица услышала это, как слышала всякий шепот.

— Не отводи ребенка, — приказала она и повернула голову. — Ты знаешь, сестра, что я не желаю, чтобы он оставался один с этими евнушатами. Ни одного нет среди них, который бы был чист. Император будет развращен, еще не успев вырасти. Сколько императоров были таким образом испорчены!

При этих словах евнух-прислужник, молодой человек пятнадцати или шестнадцати лет, в смущении уполз прочь.

— Сестра, — прошептала Сакота. Ее бледное лицо покрылось малиновыми пятнами.

— Что еще? — спросила императрица.

— Говорить так перед всеми, — сказала Сакота, слегка увещевая.

— Я говорю правду, — твердо ответила императрица. — Я знаю, что ты думаешь, будто я не люблю этого ребенка. Однако кто же любит его больше — та, что потакает всякому его капризу, или я, желающая поправить его здоровье доброй пищей и полезными играми? Ты, которая отдает мальчика в руки этим маленьким дьяволятам, каковы есть евнухи, или я, желающая предохранить его от их испорченности?

Сакота заплакала, прячась за рукав. Фрейлины подбежали к ней, но императрица знаком отослала их, поднялась сама и, взяв Сакоту за руку, повела ее в соседний зал. Там она усадила Сакоту на позолоченный диван и присела рядом.

— Ну, теперь, — сказала она, — мы одни. Скажи, почему ты все время сердишься на меня.

Но Сакота заупрямилась и не пожелала говорить. Она продолжала рыдать, и императрица, никогда не отличавшаяся долгим терпением, ждала до тех пор, пока ей невмоготу стало слушать приглушенные стенания слабой женщины.

— Плачь, — неумолимо сказала императрица, — плачь, пока снова не почувствуешь себя счастливой. По-моему, ты не бываешь счастливой, если из твоих глаз не струятся слезы. Удивляюсь, как до сих пор ты не проплакала свое зрение.

Цыси поднялась, вышла из павильона и удалилась в библиотеку. Там, строго-настрого запретив ее беспокоить, она и провела остаток этого светлого весеннего дня: перед ней лежали ее любимые книги и в широко распахнутые двери врывалось благоухание глициний.

Однако мысли императрицы были далеки от книг. Она сидела неподвижно, похожая на идола, вырезанного из слоновой кости, но мысли ее беспокойно метались. Неужели она никогда не будет любимой? Таким был вопрос, который часто вставал перед той, чьи дни были заполнены встречами с людьми. На мудрость императрицы полагались миллионы людей. Во дворце никто не мог жить, если она не хотела того. Она была справедливой, она была осмотрительной, она вознаграждала тех, кто был верен, и наказывала тех, кто нес зло. Однако ни одно из лиц, которое она видела, не светилось любовью к ней — даже лицо маленького мальчика, ее кровного племянника, ставшего ей названым сыном. Даже тот единственный человек, которого она любила и любит до сих пор в глубине своего сердца, даже Жун Лу разговаривал с ней уже два года, нет, три, только как царедворец разговаривает со своим повелителем. Он больше не приходил в ее дворец, как делал раньше, не искал предлогов для аудиенции, а когда она вызывала его, то приходил такой же надменный, как любой принц, и сохранял дистанцию, скрупулезно выполняя свой долг и не поддаваясь чувствам. Он по-прежнему оставался несравненным мужчиной; говорили, что городские девушки, случалось, заявляли, что выйдут замуж разве только за такого же красавца, как Жун Лу. Императрица возвысила его до принца, но как бы высоко он ни поднимался, ближе к ней он не становился. Он оставался ей предан, она знала об этом, но ей этого было недостаточно. Излечится ли когда-нибудь ее сердце от тоски?

Цыси вздохнула и закрыла книгу. Из всех людей менее всего она знала себя. Зная себя так мало, как она могла объяснить, почему сегодня жестоко вела себя с Сакотой? Цыси слишком была честна, чтобы уклониться от своего же собственного вопроса. Неумолимая даже к себе, она чувствовала, что ревнует к Сакоте маленького племянника странной ревностью, уходившей в прошлое, когда ее отрок — сын, так же как поступает теперь ее племянник, убегал от нее — родной матери, к Сакоте.

«Я любила сына, — думала Цыси, — моим долгом было учить и наставлять его. Проживи он дольше, может быть, он бы узнал…» Но сын ее умер. Она беспокойно поднялась, поскольку не могла переносить воспоминание о том, что он лежит в могиле.

Императрица снова вышла в глициниевый сад и, казалось, не заметила терпеливых фрейлин, долгие часы ожидавших ее за дверью. Воздух становился прохладен, потому что солнце заходило. Она поежилась, но не вернулась в помещение, окидывая взглядом окружающие ее красоты: радужные бассейны, увешанные пурпурными цветами лозы, отделанные белым, яркие позолоченные крыши и фигуры животных на их гребнях, изразцовые тропинки и малиновые стены. Все вокруг принадлежало ей, разве этого не было достаточно? Этого должно быть достаточно, ибо что еще могла она иметь? У нее был наследник, тот, которого она сама выбрала. Маленькому императору шел девятый год, он был высоким и стройным, как молодой бамбук. Тонкая бледная кожа казалась слишком нежной, но воля его отличалась твердостью: он не делал тайны, что любил Сакоту больше, чем императрицу — свою приемную мать. Лишь сама императрица не уступала ему в гордости. Цыси не желала наклониться, чтобы приласкать ребенка, не могла она и скрывать свою растущую неприязнь к нему. Усугубляющийся раздор между прекрасной стареющей императрицей и маленьким императором захватил двор, разделив придворных и евнухов на два лагеря, и, способствуя этой вражде, недалекая женщина, каковой была Сакота, лелеяла слабые мечты о власти. Она, будучи слабым и самым робким созданием во дворце, позволила себе такие мечты. От Ли Ляньиня императрица узнала, что ее кузина замыслила занять полагавшееся ей по праву место супруги императора Сяньфэна, которое, как она втихомолку заявляла, было узурпировано Цыси.

Императрица рассмеялась, услышав эту новость: она по-прежнему любила смеяться от всего сердца, когда встречалась с нелепостью.

— Посмотрим, как сможет котенок пойти против тигра, — сказала она и оставила мысли об этом, не ругая, однако, евнуха, который рассмеялся вслед за ней.

В тот же год, тем не менее, Сакоте удалось нанести слабый удар. Это случилось в священный день, когда весь двор должен был поклониться Восточным императорским могилам. Прибыв в полдень со своим кортежем, императрица была поражена, узнав, что Сакота решила первой совершить жертвоприношение покойному императору Сяньфэну и таким образом первой совершить все церемонии дня. Цыси прибыла к могилам, полностью приготовив свой ум и дух: в предшествующий день она постилась, не принимая ни пищи, ни воды, и поднялась на рассвете, после глубоких раздумий долгой и одинокой ночью. Жун Лу с принцами и министрами уже ожидали ее, чтобы сопроводить к могилам. Через темный лес, окружающий усыпальницы восьми императоров, императрицу пронесли в паланкине. Процессия двигалась молча, в тусклой заре не было слышно даже птичьей песни. Императрица держалась торжественно и почтительно, сознавая значение своего положения для подданных ей народов и видя свой долг перед ними в том, чтобы хранить их в безопасности от иностранных врагов, которые угрожали все сильнее. Она, которая редко молилась небесам, молилась сегодня в своем сердце за мудрость и силу, молилась императорским Предкам как богам, чтобы они направляли ее мысли и планы.

В таком торжественном настроении каково же было ей обнаружить, что эта глупышка, наученная принцем Гуном, который давно уже завидовал успехам Жун Лу, явилась к усыпальницам раньше ее! И в самом деле, Сакота стояла наготове перед мраморным алтарем на среднем месте, и когда императрица сошла со своего паланкина, то улыбнулась ей злой улыбкой и показала встать от нее справа, а левое место оставалось незанятым.

Императрица бросила на кузину долгий надменный взгляд, ее черные глаза широко раскрылись и, проигнорировав приглашение Сакоты, прошла без намека на поспешность в ближайший павильон. Усевшись там, она позвала Жун Лу.

— Я не снизойду до вопросов, — сказала она, когда он опустился перед ней на колени. — Я всего лишь приказываю тебе отнести такое сообщение моей сорегентше: если она не уступит это место, то я прикажу императорской гвардии поместить ее в тюрьму.

Жун Лу склонился до полу. Затем, не меняя на своем красивом стареющем лице холодного и надменного выражения, появившегося у него в последнее время, он поднялся и пошел к Сакоте. От нее он вскоре вернулся, чтобы вновь почтительно застыть перед императрицей на коленях и сказать ей:

— Сорегентша получила ваше сообщение, высочайшая, и она отвечает, что по праву находится на своем месте, поскольку вы всего лишь старшая наложница. Пустое место слева от нее — для покойной супруги, ее старшей сестры, которая после смерти была возвышена до положения Старшей императрицы.

Выслушав ответ, императрица устремила взор вдаль на темные сосны и мраморные изваяния животных. Затем произнесла спокойным голосом:

— Пойди обратно к сорегентше с тем же самым сообщением. Если она не уступит, то прикажи императорским гвардейцам схватить ее, а также принца Гуна, к которому я всегда была слишком снисходительна. Отныне я больше ни к кому не буду милосердной.

Жун Лу поднялся и, призвав гвардейцев, одетых в синие камзолы и державших в правой руке поднятые копья, снова приблизился к Сакоте. Через несколько минут он вернулся, чтобы объявить, что она уступила.

— Высочайшая, — сказал он, и его голос был ровным и холодным, — ваше место ждет вас. Сорегентша передвинулась вправо.

Императрица сошла с высокого стула и торжественно направилась к усыпальнице. Не глядя ни вправо, ни влево, она встала посередине и совершила церемонию с присущим ей изяществом и величием. Когда церемониальные обряды были закончены, Цыси вернулась во дворец, не отвечая на приветствия и никого не приветствуя сама.

Дворцовая жизнь поглотила эту ссору, и дни следовали друг за другом во внешнем спокойствии. Однако все знали, что между двумя женщинами не было мира, и каждую поддерживали свои сторонники: Жун Лу и главный евнух — императрицу, а Сакоту — принц Гун, теперь уже старый человек, но по-прежнему гордый и бесстрашный.

Исход был ясен, но произошло бы все именно так, если бы Жун Лу не совершил безумный поступок, неестественный и непредвиденный, кто знает? Осенью того же года подобно зловредным миазмам пополз слух, что преданный Жун Лу, кому доверялось выше всех, уступил любовным предложениям молодой наложницы покойного императора Тунчжи, которая осталась девственницей, поскольку ее повелитель любил только Алутэ. Когда императрица впервые услышала этот подлый слух из толстых губ ее евнуха, она отказалась поверить в это.

— Как, мой родич? — воскликнула она. — Я скорее поверю в собственную глупость!

— Почтенная, — пробормотал Ли Ляньинь, отвратительно ухмыляясь. — Клянусь, что это правда. Императорская наложница делает ему глазки, когда собирается весь двор. Не забывайте, что она красива и еще молода, в самом деле, достаточно молода, годится ему в дочери, а он в том возрасте, когда мужчины любят, чтобы их женщины были столь же молоды, как их дочери, вспомните также, что он никогда не любил ту девушку, на которой вы его женили, ваше высочество. Нет, три да три — все еще шесть, пять и пять — всегда десять.

Но императрица только смеялась и качала головой, выбирая цукат с фарфорового подноса, стоявшего на столе у ее локтя. Однако, когда несколько месяцев спустя евнух принес ей доказательство, ей было уже не до смеха. Ли Ляньинь рассказал, что его евнух-прислужник перехватил служанку, которая несла записку в один из алтарей во внутренней комнате императорского буддистского храма. Там ее принял священник и за плату сунул эту записку в урну для сжигания благовоний, где ее нашел маленький евнушонок и снова за плату отнес ее к воротам, где слуга Жун Лу принял ее; все они были подкуплены наложницей, которая совсем сошла с ума от любви.

— Ваше величество, пожалуйста, прочтите сами, — умолял евнух.

Императрица взяла надушенный листок. Это действительно была записка о любовном свидании.

«Приходите ко мне в час пополуночи. Сторож подкуплен, и он откроет третьи лунные ворота. Там моя женщина будет прятаться за деревом кассии, и она проведет вас ко мне. Я — цветок, ожидающий дождя».

Императрица прочитала, снова сложила записку и спрятала ее себе в рукав, а Ли Ляньинь ждал перед ней на коленях, пока она размышляла. Зачем же откладывать на потом, когда доказательство было у нее в руках, спросила она саму себя. Она была так близка сердцем и плотью Жун Лу, что любое слово, которое они произносили, летело к другому, как стрела летит из лука. Прежде, что бы ни случилось, каковы бы ни были обстоятельства, все рушилось, когда ее сердце разговаривало с его сердцем. Сейчас она его простить не могла.

— Приведи сюда Верховного советника, — приказала она евнуху. — И когда он придет, то закрой двери и задвинь занавески и не пускай сюда никого, пока не услышишь, как я бью в бронзовый барабан.

Главный евнух поднялся и, всегда готовый сеять раздоры, кинулся выполнять приказание с такой спешкой, что его одежды развевались за ним будто крылья. Не успела Цыси приглушить свой гнев, а Жун Лу уже входил, одетый в длинное одеяние голубого цвета, грудь его украшала золотая вышивка, на голове высилась золотая шапочка, а в руках он держал щиток из резного нефрита, которым прикрывал лицо, приближаясь к императрице. Но она отказалась замечать его блистательную красоту. Она сидела на троне в одеждах малинового атласа, расшитых позолоченными драконами, а ее головной убор был украшен свежими белыми жасминовыми цветами, несравненный аромат которых витал вокруг нее. На Жун Лу императрица смотрела как на своего врага. Даже на него!

Жун Лу хотел встать на колени, как положено придворному, но императрица не позволила ему сделать это.

— Садись, принц, — сказала она своим серебристым голосом, — и, пожалуйста, убери нефрит. Это не официальный вызов. Я разговариваю с тобой наедине, чтобы спросить об этой записке, переданной мне дворцовыми шпионами, которые, как ты знаешь, есть везде.

Он отказался сесть, даже по ее приказанию, но и не встал на колени. Он стоял перед ней, и когда она выхватила из своего рукава надушенную записку, то не протянул руку, чтобы взять ее.

— Знаешь, что это такое? — спросила она.

— Я вижу, что это такое, — сказал он, и лицо его не изменилось.

— Тьь не чувствуешь стыда? — спросила она.

— Никакого, — сказал он.

Она уронила записку на пол и опустила руки на колени, покрытые атласом.

— Ты не чувствуешь, что это предательство по отношению ко мне? — спросила она.

— Нет, ибо я не предатель, — ответил он. А затем сказал: — То, чего ты просишь у меня, я даю. Чего ты не просишь и что тебе не нужно, остается моим.

Его слова так смутили императрицу, что она не смогла ответить.

Жун Лу ждал в молчании, потом поклонился и ушел, не испросив позволения, а она не позвала его, чтобы удержать. Оставшись одна, Цыси сидела неподвижно и обдумывала то, что он сказал. Она привыкла поступать справедливо, и сейчас ее ум преобладал над ее сердцем. Разве Жун Лу не говорил правдиво? Ей не следовало так быстро верить евнуху. В городе не было женщины, чье сердце не забилось бы сильнее при имени Жун Лу. Была ли в этом его вина? Нет, несомненно, он стоял выше мелких любовных страстишек и ненависти менее значительных придворных. Она была к нему несправедлива, посчитав, что он может легко предать свою повелительницу.

Справедливо ли ей порицать его за то, что он мужчина? Вновь она задумалась над тем, как она вознаградит его какой-нибудь новой почестью и обяжет его быть верным.

Почти весь день она была нелюбезна с Ли Ляньинем и разговаривала с ним неохотно. Евнух же был осмотрителен, старался не попадаться лишний раз на глаза и измышлял другой способ достичь цели. Так, несколько недель спустя, через день после того, как императрица дала обычную аудиенцию принцам и министрам, один из евнухов принес ей частный доклад от наставника императора, который писал, что имеет своим долгом сообщить ей тайное дело. Тут же она заподозрила, что снова это было связано с молодой наложницей, ибо этот наставник ненавидел Жун Лу, который однажды презрительно обошелся с ним на соревновании по стрельбе из лука, где наставник пытался проявить доблесть и жалким образом потерпел неудачу, ибо был ученым и имел тело нетренированное и худое, как тонкий тростник, и поэтому плохо стрелял из лука.

Тем не менее императрица приняла тайный доклад наставника. В нем говорилось лишь о том, что если императрица пойдет в такой-то час в спальню такой-то наложницы, то увидит зрелище, которое удивит ее глаза. Он, наставник, не будет рисковать своей головой и раскрывать секрет, он только делает сообщение из чувства долга, поскольку если позорные деяния будут проходить незамеченными во дворцах, то что же делать народу, для которого императрица является богиней?

Когда императрица прочитала доклад, то вместе со служанкой быстро направилась во Дворец забытых наложниц, в ту комнату, где жила наложница, которую она когда-то выбрала для своего собственного сына и которую он никогда не вызывал.

Она тихо открыла дверь, и служанки и евнухи, пораженные ее неожиданным появлением, едва успели упасть на колени и спрятать лица за рукавами. Императрица распахнула дверь шире и внезапно увидела зрелище, которого опасалась. Жун Лу сидел в массивном стуле за столом, на котором стояли подносы с цукатами и кувшин вина. Рядом с ним на коленях стояла наложница, ее руки лежали на его коленях, и, улыбаясь, он разглядывал ее лицо, исполненное любви.

Горькое зрелище увидела императрица. Она почувствовала в груди такую сильную боль, что приложила руки к сердцу, чтобы сдержать его. Жун Лу, заметив императрицу, пристально посмотрел на нее, затем убрал руки девушки со своих коленей, поднялся и стал ждать, скрестив руки на груди, что императорский гнев упадет на него.

Императрица не могла произнести ни слова. Они не отрываясь смотрели друг на друга, мужчина и женщина, и в этот миг оба понимали, что любили друг друга такой безнадежной, такой вечной и глубокой любовью, что никакие силы в мире не могли разрушить то, что было между ними. Она увидела, что он не изменил своей гордости, любовь его оставалась незапятнанной, и то, что он находился в этой комнате, не имело для них значения. Она закрыла за собой дверь столь же тихо, как и открыла, и вернулась в свой дворец.

— Оставьте меня одну, — велела она евнухам и служанкам и в одиночестве отдалась размышлениям над тем, чему стала свидетельницей. Она не сомневалась в любви и верности Жун Лу, но он оставался мужчиной, плотские утехи были не чужды даже ему. — Даже он, — прошептала императрица, — даже он недостаточно велик духом, чтобы бороться с одиночеством, которое переношу я.

У нее заболело в висках. Она почувствовала, как тяжело давит ей головной убор, сняла его.

Да, сладко было бы знать, что ради нее он мог бы отказаться от плотского влечения. Ее одиночество могло бы быть облегчено сознанием того, что хотя он и стоял ниже ее, но был равен ей величием духа.

Она перебирала в мыслях императриц других стран и вспомнила Викторию, английскую королеву, которую хотя и никогда не видела, но считала своей сестрой-правительницей, и ей захотелось поговорить с ней о своих чаяниях: «Даже как вдове, сестра-императрица, тебе больше повезло, чем мне. Смерть унесла твою любовь незапятнанной. Тебя не обманули как глупую женщину».

Виктория, к сожалению, не могла ее слышать. Императрица вздохнула, по щекам побежали слезы и, как драгоценные камни, упали ей на грудь; сердце ее очищалось от любви.

«Я и раньше думала, что одинока, — говорила она сама себе мрачно. — Но теперь понимаю полную глубину одиночества».

Время шло, а императрица все сидела и размышляла, и с каждым мгновением тяжкий груз безмерного одиночества все сильнее теснил ее душу, пока в ней не поселилось ожесточение. Императрица вновь вздохнула и вытерла слезы. Словно выйдя из транса, она поднялась с трона и принялась ходить взад и вперед по огромному парадному залу. Теперь она могла подумать о своем долге и о наказании, которое должен принять Жун Лу, раз уж ей надлежит поступать по справедливости. А она была справедливой и такой останется ко всем одинаково.

На следующий день в час ранней аудиенции она объявила, что Жун Лу освобождается от всех своих должностей и полностью отстраняется от императорского двора. Никакого обвинения против него выдвинуто не было, да и не требовалось, поскольку о случившемся слухи разнеслись далеко за пределы дворцов.

На рассвете императрица сидела на троне Дракона, который сделала своим, когда ее сын умер, а министры и принцы стояли перед ней каждый на своем месте и слушали, как был осужден один из них. Вид у всех был мрачный, все стояли молча, в тревоге, ибо если даже Жун Лу упал так низко, то на безопасность не мог рассчитывать никто.

Императрица видела недоуменные лица своих подданных, но не подавала никакого знака. Если любовь оставила ее, то оружием ее станет страх. Она правила в одиночестве, у нее не было близкого человека, и страх перед ней подданных будет ее опорой.

Однако страха оказалось недостаточно. Во второй лунный месяц следующего года принц Гун взял на себя вынужденную, по его словам, обязанность. Прохладным весенним днем после общей аудиенции принц Гун попросил позволения быть выслушанным в частном порядке, — милость, о какой он давно уже не просил. Императрице страстно хотелось покинуть Зал аудиенций и вернуться к себе, ибо она задумала провести день в парке, где от весеннего тепла начали распускаться сливы. Тем не менее ей пришлось уступить принцу, так как он был ее главным советником и посредником в отношениях с европейцами. Иностранцы любили принца Гуна и доверяли ему, и, руководствуясь здравым смыслом, императрица использовала их доверие к нему. Она задержалась в Зале аудиенций, и принц Гун вышел вперед и, сделав свой обычный короткий поклон, изложил свое дело таким образом:

— Ваше высочество, я пришел не ради себя лично, ибо я достаточно вознагражден вашей щедростью. Я обращаюсь к вашему величию от имени Вдовствующей императрицы и вашей сорегентши.

— Она больна? — спросила императрица с вялым интересом.

— Действительно, ваше высочество, можно сказать, что она заболела от нравственных страданий, — ответил принц Гун.

— А что случилось? — спросила равнодушно императрица.

— Ваше высочество, я не знаю, дошло ли до ваших ушей, что главный евнух Ли Ляньинь стал заносчив сверх всякой меры. Он даже называет себя Повелителем Десяти тысяч лет, а этот титул впервые был дан злонравному евнуху императора Чжу Юцзяо в династии Мин. Ваше высочество, вы знаете, что такой титул означает, что Ли Ляньинь считает себя вторым после императора, который лишь один Повелитель Десяти тысяч лет.

Императрица улыбнулась прохладной улыбкой:

— Можно винить меня в том, как младшие дворцовые люди называют своего начальника? Главный евнух правит ими для меня. И это его долг, ибо как же я могу заниматься мелкими делами моего домашнего хозяйства, если я несу бремя моего народа и моей страны? Того, кто правит, всегда ненавидят.

Принц Гун сложил руки и не смел поднять взгляд выше императорской подставочки для ног, однако губы его были упрямо сжаты.

— Ваше высочество, если бы возмущались низшие люди, то я бы не стоял здесь перед троном Дракона. Но с кем этот евнух наиболее груб, наиболее жесток и наиболее заносчив, так это с самой Вдовствующей императрицей.

— Действительно, — заметила императрица. — А почему моя кузина сама не пожалуется мне? Разве я не великодушна к ней, разве я когда-нибудь не выполнила свой долг по отношению к ней? Думаю, что такого не было! Она бывает не в силах выполнять обряды и церемонии из-за того, что у нее хрупкое здоровье, слабое тело, а ум угнетен. Мне приходится делать то, чего она не может. Если она жалуется, пусть жалуется мне.

С этими словами она, подняв правую руку, отослала принца, и он ушел, сознавая ее недовольство.

Для императрицы день был испорчен. У нее пропало настроение прогуляться в парке, хотя воздух был чист и солнце светило на землю, не встречая ни единого облачка. Вместо парка императрица отправилась в отдаленный дворец и уединилась там, лелея свое одиночество. О любви, как о средстве воздействия на других, она уже не мечтала, ей оставался только страх. Однако страх должен быть всепоглощающим, иначе и его недостаточно. Никто не смеет жаловаться на нее или на тех, кто служит ей. Она заставит замолчать всякого, кто не воздает ей хвалу. Хотя, конечно, она предпочитает милосердие, если милосердия бывает достаточно.

Взяв с собой фрейлин, императрица отправилась в буддистский храм в пределах дворца и зажгла благовония перед ее любимой Гуаньинь. Всем сердцем она молила богиню, чтобы та научила ее милосердию и чтобы Сакота откликнулась на милосердие.

Укрепившись молитвами, императрица послала вестников в Восточный дворец объявить о своем прибытии. Она отправилась туда в сумерках и нашла Сакоту лежащей в постели под одеялом янтарного цвета.

— Я бы встала, сестра, — сказала Сакота высоким жалующимся голоском, — но сегодня ноги не слушаются меня. У меня такие боли в суставах, что я боюсь пошевелиться.

Императрица села на массивный стул, поставленный специально для нее, и отослала фрейлин, чтобы остаться наедине с этой слабой женщиной. Когда они остались одни, Цыси заговорила прямо, как делала во времена детства.

— Сакота, — сказала она, — я не потерплю, чтобы ты жаловалась другим. Если ты недовольна, то скажи мне сама, чего ты хочешь. Я уступлю тебе в чем смогу, но ты не должна разрушать мои устои.

Принц ли Гун влил чужеродную силу в эту глуповатую женщину или ее побуждало собственное отчаяние, — кто знает? Но когда Сакота услышала слова Цыси, то приподнялась на локте и, посмотрев на императрицу сердитым взглядом, сказала:

— Ты забываешь, что я стою выше тебя, Орхидея, по праву и закону. Ты — узурпатор, и есть такие, кто говорит мне об этом. У меня есть друзья и приверженцы, хотя ты думаешь, что у меня их нет!

Если бы котенок превратился в тигрицу, то императрица удивилась бы меньше, чем сейчас. Она кинулась к Сакоте, схватила ее за уши и затрясла ее.

— Ты, ты слабый червь, — кричала Цыси, — ты неблагодарная никчемная дура, к которой я слишком добра…

Но Сакота, возбужденная и озлобленная, вытянула шею и укусила императрицу за руку около большого пальца, зубы ее сжимались до тех пор, пока императрица силой не разомкнула ее челюсти. По запястью Цыси текла кровь и капала на платье желтого императорского цвета.

— Я не жалею, — залепетала Сакота, — я только рада. Теперь ты знаешь, что я не беспомощна.

Императрица в ответ не произнесла ни единого слова. Она отцепила платок с нефритовой пуговицы на плече и обернула им раненую руку. Затем, по-прежнему молча, повернулась и вышла из комнаты величественной походкой. Под дверьми стояли евнухи и служанки, стараясь подслушать. Они отпрянули, а фрейлины, ожидавшие поодаль, со скорбными лицами и испугом в глазах молча последовали за ней, ибо кто же смеет проявлять непочтительность, когда царственная тигрица отправляется на битву?

Что же до императрицы, то она вернулась в свой дворец. Глубокой ночью после долгих одиноких размышлений она стукнула в серебряный гонг, которым вызывала Ли Ляньиня. Тот пришел один и склонился перед ней в почтительном поклоне. За долгие годы они стали близки и необходимы друг другу, евнух всегда был неподалеку, и теперь он уже знал, что случилось с его госпожой.

— Ваше высочество, ваша рука причиняет вам боль, — сказал он.

— Да, — вздохнула императрица, — зубы этой женщины источают змеиный яд.

— Я перевяжу рану, — сказал он, — я умею, ведь мой покойный дядюшка был хорошим лекарем.

Она позволила ему снять шелковый платок, и он сделал это с нежностью. Затем он налил горячей воды из чайника, стоявшего на жаровне, в тазик и разбавил ее холодной. Теплой приятной водой он смыл засохшую кровь и вытер руку императрицы чистым полотенцем.

— Вы не можете терпеть боль, ваше высочество? — спросил он.

— Надо ли тебе спрашивать? — ответила императрица.

— Извините, — пробормотал евнух. Своими толстыми пальцами он взял из жаровни уголь и вдавил его в рану, чтобы очистить ее. Цыси не отпрянула и не издала стона. Ли Ляньинь выбросил уголь и взял из ларца, на который указала императрица, чистый белый шелковый платок, чтобы завязать ей руку.

— Немного опиума на ночь, ваше высочество, — сказал он. — И назавтра боль пройдет.

— Да, — ответила она беззаботно.

Евнух не уходил, ожидая ее распоряжений, а императрица, казалось, забыв о жгущей руку ране, погрузилась в размышления. Наконец она заговорила.

— Когда в саду есть сорное растение, что остается, кроме как вырвать его с корнем?

— Действительно, что же еще?

— Увы, — сказала она, — я могу положиться лишь на одного человека, который мне верно предан.

— Это я, ваш слуга, — сказал он.

Они обменялись взглядом, долгим, многозначительным взглядом, и Ли Ляньинь, поклонившись, ушел.

Цыси вызвала служанку, которая приготовила ей трубку с опиумом и помогла лечь в постель. Затянувшись сладковатым дымком, императрица отдалась сну без сновидений.

На десятый день того же самого месяца Сакота, Вдовствующая императрица, заболела странной и внезапной болезнью, которая не поддавалась неусыпным заботам и усердию придворных лекарей. Прежде чем их снадобья смогли оказать действие на ее организм, Сакота умерла в страшных мучениях. За час до смерти, видя неизбежный конец, она, собрав последние силы, попросила привести ей писаря, чтобы продиктовать эдикт, который надлежало огласить после смерти. Вот какими были ее прощальные слова:

«Хотя я не жаловалась на здоровье и была уверена, что проживу до старости, неожиданно меня сразила неизвестная болезнь, которая причиняет мне крайние страдания, и теперь очевидно, что я должна покинуть этот мир. Ночь приближается, уходит последняя надежда. Мне сорок пять лет. В течение двадцати лет я занимала высокое положение Регентши империи. Мне было пожаловано много званий, и я была отмечена многими наградами за добродетель и за милосердие. Почему же я должна бояться смерти? Я прошу лишь, чтобы обычные двадцать семь месяцев траура были сокращены до двадцати семи дней, чтобы бережливость и скромность, в которых я жила, отметили и мой конец. Я была против пышности и пустого хвастовства при жизни, не хочу я пышности и для моих похорон».

Эдикт был направлен принцу Гуну, а он представил его после смерти Сакоты императрице.

Она не сделала ни единого замечания, ознакомившись с ним, хотя знала, что последние слова Сакоты укоряли ее за расточительство и любовь к красоте. Тем не менее на этот раз она сдержала порыв злости в своем сердце, но когда по прошествии многих месяцев на страну обрушилось новое несчастье, то охотно воспользовалась предлогом, чтобы еще раз обвинить принца Гуна. Дело же было в следующем. Французы потребовали провинцию Тонкий в качестве военного трофея, а когда императрица спустила армаду китайских джонок на реку Мин, чтобы изгнать их, французы вышли победителями. Узнав об этом, императрица впала в ярость и написала собственной рукой эдикт, обвинявший принца Гуна в неспособности к руководству, если даже не в предательстве, и хотя выразила это словами, не лишенными великодушия, тем не менее удар был нанесен. Императрица написала: «Мы признаем прошлые заслуги принца Гуна и поэтому позволяем из снисхождения сохранить принцу его наследственное звание и полагающееся содержание, однако настоящим указом он лишается всех должностей и двойного жалованья».

Вместе с принцем Гуном императрица сместила и нескольких его сослуживцев. На его должность она поставила принца Чуня, мужа своей сестры, отца маленького императора, а с ним принцев, которых выбрала сама. Члены ее клана были разгневаны, ибо принц Чунь обретал необъятную власть. Но императрица не боялась никого ни на земле, ни на небе. Ее враги сошли со сцены, и в гордом одиночестве она заставила замолчать всех, кто противился ей. Однако она была слишком осмотрительна, чтобы выставлять себя тираном без причины, и когда цензор Юсюнь прислал ей доклад, в котором говорилось, что если принцу Чуню дать столько власти, то Верховный совет окажется бесполезным, она вспомнила, что этот цензор был хорошим и прямым человеком, имевшим опыт как наместник Маньчжурии, а затем как ее наместник в провинции Сычуань, и ответила ему с должной заботой. В эдикте, который она приказала разослать во все концы государства, она отвечала, что по закону и по обычаю принцу крови не следует иметь столько власти, сколько она давала раньше принцу Гуну, однако обстоятельства заставляют ее искать различные пути, чтобы получить поддержку своих усилий по восстановлению страны в прежней силе и славе. Более того, указывала она, нынешнее назначение принца Чуня было лишь временным. Заканчивался эдикт так:

«Вы, принцы и министры, не представляете, как велики и многочисленны задачи, которые Нам приходится решать в одиночку. Что же до Верховного совета, то пусть советники остерегаются использовать положение принца Чуня предлогом для уклонения от своих собственных обязанностей. В заключение Мы желаем, чтобы в будущем Наши министры оказывали больше уважения побудительным причинам, стоящим за деяниями их Повелительницы, и воздерживались от того, чтобы беспокоить Нас своими ворчливыми жалобами. Таким образом докладчику в его запросах отказывается».

Она всегда отличалась умением писать ясным твердым стилем, без пустых церемониальных слов. Когда министры и принцы получили эдикт, то никто не сказал ни слова. Семь лет окруженная молчанием подданных императрица была полновластным и великодушным тираном.

Это были хорошие годы. Императрица, пользуясь молчанием принцев и министров, давала мало аудиенций. Тем не менее она тщательно соблюдала все церемонии и принимала во внимание пожелания народа. Она объявляла все праздники и дозволяла много дней отдыха, и Небо одобряло ее правление, ибо во все эти годы не было ни наводнений, ни засухи, а урожаи были обильными. Не было и войны во всем ее государстве. В отдаленных районах иностранные враги удерживали свои позиции, но не продвигались дальше. К тому же, поскольку страх был ее основным помощником, подданные не передавали ей слухов, а советники таили свои сомнения внутри себя.

В царящем вокруг спокойствии императрица могла посвятить себя исполнению заветной мечты — завершить строительство Летнего дворца. Она огласила свое желание, и когда народ услышал ее, то стал посылать дары золота и серебра, а провинции удвоили дань. Она не позволяла никому думать, что это ее каприз. В эдиктах, которые она писала как письма своим подданным, она благодарила их и заявляла, что Летний дворец будет ее прибежищем, когда она отдаст трон законному наследнику Гуансюю, молодому императору, ее племяннику и приемному сыну, а это она сделает сразу же, как только он завершит свой семнадцатый год.

Таким образом императрица даже свою мечту представила народу праведной, такой же она казалась ей самой. Как к исполнению приятной обязанности относилась она к работе над проектом, планируя огромные залы, великолепие и красота которых должны были удовлетворить ее душу. Она решила строить дворец на прежнем месте, выбранном еще императором Цяньлуном. Этот император, будучи натурой властной и сильной, построил свой Летний дворец удовольствий по желанию своей матери. Однажды она посетила Ханчжоу, город необыкновенной красоты, и была восхищена тамошними дворцами удовольствий, тогда ее сын, император Цяньлун, объявил, что построит подобный дворец за стенами Пекина. Так появился Летний дворец, построенный с роскошью и удобством, и в нем были собраны сокровища со всего мира. Великолепие, однако, было разрушено по приказанию англичанина лорда Элгина, и от дворца оставались только величественные руины.

Таким было место, выбранное императрицей, которая не только воплощала собственную мечту, но и возрождала мечты императорских предков. Отличаясь несравненным вкусом, она внесла в свой проект храм Десяти тысяч Будд, который построил Цяньлун, а иностранцы не разрушили, а также бронзовые павильоны, которые не тронул огонь, и прекрасное, безмятежное озеро. Другие развалины она не захотела ни восстанавливать, ни убирать. Пусть останутся, сказала она, ради памяти, чтобы, глядя на них, люди размышляли о конце жизни и о том, как всякие дворцы могут быть разрушены временем и врагами.

В юго-восточной части озера она приказала построить личные дворцы, где она и император смогут жить порознь и в то же время не слишком далеко друг от друга. Там же она разместила обширный театр, где на склоне лет сможет наслаждаться любимым времяпрепровождением, а рядом с мраморными воротами, имевшими крышу из голубых изразцов, разместила Зал аудиенций, ибо даже на отдыхе правитель должен слышать голоса министров и принцев. Зал аудиенций был задуман величественным и огромным, с резными деревянными украшениями и дорогой старинной лакированной мебелью, а на его стеклянных дверях — большой иероглиф, означающий долголетие. Перед залом простиралась мраморная терраса, откуда широкие мраморные ступени вели к озеру. На террасе стояли бронзовые фигуры птиц и зверей, а летом глубокие веранды закрывали от солнца шелковыми навесами.

В ее дворце залы следовали друг за другом, окруженные широкими верандами с колоннами, где императрица любила прогуливаться в раздумьях. Когда шел дождь, она прохаживалась взад и вперед, глядя на озеро, покрытое дымкой, и кипарисы, с которых капала вода. Летом она приказывала, чтобы внутренние дворики дворца устилали благоухающими коврами из сладких трав, и дворики превращались в комнаты под открытым небом, украшенные причудливыми камнями и цветами; среди всех своих цветов императрица по-прежнему больше всего любила маленькие зеленые орхидеи, именем которых была наречена в детстве. Вдоль озера она построила коридор с мраморными колоннами, и здесь она тоже любила прогуливаться, разглядывая пионовую гору, дикие яблони и олеандры, и гранатовые деревья. Со все возрастающей страстью она отдавалась красоте, ибо красота, говорила она самой себе, и только красота была чиста и добра и стоила ее любви. Поощряемая согласием народа, императрица стала безрассудной в погоне за великолепием. Ее необъятная кровать была задрапирована императорским желтым атласом, на котором она приказала самым искусным мастерицам вышить летящих фениксов. Из всех уголков западного мира ей доставляли часы для коллекции, часы из золота, отделанные драгоценностями. Некоторые были украшены хитроумными птицами, которые пели, другие — петухами, которые кукарекали, некоторые работали от потока воды, вращающей внутренние колесики. Однако, несмотря на все забавы, она собрала для себя библиотеку, которой завидовали величайшие ученые. Императрица никогда не переставала читать книги.

Отовсюду были видны голубые воды озера. На острове посередине озера возвышался храм Дракона Гина, к которому вел мраморный мост с семнадцатью арками. Давным-давно, по приказанию Цяньлуна, на небольшом песчаном пляже острова поставили бронзовую корову, чтобы предотвратить наводнения. Много мостов приказала построить императрица, но один мост она любила более всего — мост, выгнувшийся горбом на тридцать футов над землей. С этой высоты она любила смотреть на воду, на крыши, на пагоды и террасы своих обширных владений.

Усыпленная красотой, она не замечала, как года пролетают мимо. Однажды ее евнух, долгом которого было напоминать ей то, что она забывала, обратился к ней с мольбой подумать о том, что молодой император Гуансюй приближался к концу своего семнадцатого года, и поэтому ей следовало выбрать для него супругу. В этот день императрица наблюдала за окончанием строительства новой пагоды, которую она придумала, чтобы еще более возвысить острую вершину горы, стоявшей позади Летнего дворца. Она сразу поняла, что Ли Ляньинь прав и ей не следовало более откладывать женитьбу наследника. Скольких забот стоило ей выбрать супругу для своего родного сына! Теперь ее не волновали заботы, она знала только, что выберет женщину, которая всегда будет верна ей как императрице и будет непохожа на Алутэ, которая слишком любила своего повелителя.

— Я хочу только покоя, — сказала императрица Ли Ляньиню. — Назови мне каких-нибудь девушек, которых ты знаешь и которые не будут любить моего племянника так же сильно, как Алутэ любила моего сына. Раздоров я терпеть не могу. Я больше не желаю быть обеспокоенной ни любовью, ни ненавистью.

Увидев, что Ли Ляньиню, который в последнее время сильно располнел, было неловко стоять на коленях, она велела ему сесть и отдохнуть, пока он думал, кого из девушек можно предложить. Евнух с радостью уселся на стул, при этом вздыхая и обмахивая себя веером, ибо погода была слишком теплой для весны и на деревьях и кустарниках началось раннее цветение.

— Ваше высочество, — сказал он, поразмыслив, — почему бы не выбрать славную, но некрасивую дочь вашего брата Гуйсяна?

Императрица хлопнула в ладоши, выражая свое одобрение и бросив на безобразное лицо своего евнуха взгляд признательности.

— Почему это я не подумала о ней? — ответила она. — Это наилучшая среди молодых придворных дам, молчаливая и готовая услужить, скромная и всегда преданная мне. Она моя любимица — потому, полагаю, что я забываю о ее существовании!

— А в качестве императорских наложниц? — спросил Ли Ляньинь.

— Назови мне каких-нибудь красивых девушек, — сказала она беззаботно, и ее глаза поднялись к высокому шпилю пагоды, возвышавшемуся над соснами. — Только пусть будут глупенькими, — добавила она.

На это евнух сказал:

— Наместник Кантона заслуживает награды, ваше высочество, за то, что он удерживает бунтовщиков, которые чинят беспорядки в южных провинциях. У него две дочери, одна красивая, а другая толстая, и обе глупые.

— Я назову их, — сказала императрица по-прежнему беззаботно. — Готовь указ.

Получив указания, Ли Ляньинь поднялся с трудом, сотрясаясь своим огромным телом, а она посмеялась над ним, и это ему понравилось; он пробормотал, что Старому Будде не следовало беспокоиться, он сам все устроит, ей нужно появиться только в день свадьбы.

— Послушай! — отчитала его императрица, указывая на него вытянутым мизинцем, на котором красовался ногтевой щиток, украшенный рубинами. — Ты осмеливаешься называть меня Старым Буддой!

— Ваше величество! — сказал евнух, пыхтя и задыхаясь. — Так народ называет вас повсюду, поскольку прошлым летом вы вызвали дожди молитвами.

Действительно, той зимой не выпало снега, всю весну небо оставалось голубым подобно сапфиру, и даже летом дожди не пошли. Императрица объявила указ о молитвах и посте, и сама молилась и постилась и приказала всему двору делать то же. На третий день Будда уступил, небеса растаяли, и на землю ринулись дожди. Радостный народ выбежал на улицы и пил благословенную воду, обмывал руки и лица и воздавал хвалу своей императрице за ее власть наравне с богами. Повсюду кричали:

— Она — наш Старый Будда!

С тех пор главный евнух принялся звать императрицу Старым Буддой. Это была грубая лесть, и она знала это, однако ей это нравилось. Старый Будда! Это было высочайшее имя, которым народ мог удостоить правителя, ибо оно означало, что люди видели в нем бога. Теперь она забыла, что родилась женщиной. В возрасте пятидесяти пяти лет она ощущала себя существом, которое живет отдельно от мужчин и женщин и выше их всех, как Будда.

— Ладно, ладно, — говорила она, смеясь, — что ты там еще скажешь, чудовищный человек!

Когда евнух ушел, она отправилась бродить в одиночку по роскошным паркам, устроенным ею самой, и солнце светило на ее красивое стареющее лицо и на сверкающие одежды, какие она любила носить. На установленном ею самой расстоянии фрейлины следовали за ней подобно стайке пестрых бабочек.

Наступил день свадьбы, недобрый день, не благословленный Небом. Знамения были плохими. Накануне ночью могучий ветер задул с севера и сорвал крышу из циновок, которую соорудили евнухи над огромным двором Запретного города, местом, которое императрица своим указом назначила для свадебной церемонии.

Рассвет был серым и темным, пошел частый дождь. Небеса были неумолимы. Красные свадебные свечи никак не удавалось зажечь, а цукаты и сладости размякли от влаги. Когда невеста вошла в огромный двор и заняла свое место возле жениха, тот отвернул голову, чтобы показать свою неприязнь. Императрица, видя такое неуважение к той, что была выбрана ею самой, едва смогла скрыть ярость. Ее гнев обратился внутрь, кипя прошел по венам, достиг сердца и застыл там злобной и бессмертной ненавистью к племяннику, потому что тот осмелился ей перечить.

Он сидел, высокий, бледный юноша, хрупкий как тростник, слабовольный, с безбородым лицом, с тонкими, всегда дрожащими руками. Однако он был упрям! Это был наследник, которого она выбрала для трона! Его слабость была упреком ей самой, а его упрямая воля была ей врагом. Императрица втайне гневалась, а по желтоватым щекам невесты текли слезы.

Обряды шли своим чередом, императрица казалась безразличной, и когда день кончился, она покинула Запретный город и возвратилась в свой Летний дворец, который отныне должен был стать ее домом.

Оттуда в первый месяц ее пятьдесят шестого года она объявила стране эдиктом, что еще раз удаляется от регентства и что император теперь один восседает на троне Дракона. Что же до нее, объявила она, то она удалялась из Запретного города. Так она и сделала, в тот же самый месяц перевезя свои сокровища в Летний дворец с намерением жить и умереть там, против воли многочисленных принцев и министров. Они умоляли ее не выпускать хотя бы из одной руки бразды правления империей, ибо император, заявляли они, был упрям и слабоволен, что являлось опасным сочетанием своенравия и уступчивости.

Он слишком подвержен влиянию своих наставников — Кан Ювэя и Лян Цичао, — говорили министры.

И, ваше величество, он слишком любит иностранные игрушки, — подчеркивал главный цензор, — до сих пор молодой император, хотя он уже мужчина и муж, просиживает часами с игрушечными поездами, заводя их ключом или разжигая огонь, чтобы увидеть, как они едут по игрушечным путям. Мы сомневаемся, что это у него только забава. Мы опасаемся, что у него есть замысел построить иностранную железную дорогу на нашей древней земле.

Она посмеялась над ними, очень довольная тем, что стряхнула с себя заботы и обязанности.

— Теперь это ваше дело, — заявила императрица. — Делайте что хотите с вашим молодым повелителем, а мне позвольте отдыхать.

Все до единого были встревожены, тем более что принц Гун и Жун Лу уже были изгнаны со двора.

— Но сможем ли мы приходить к вам, если наш молодой император не будет прислушиваться к нашим советам? — спрашивали министры и принцы. — Помните, ваше высочество, что он боится только вас.

— Я не в другой стране, — отвечала императрица все еще озорно, — я всего лишь за девять миль. У меня есть евнухи, шпионы, придворные. Я не позволю императору лишить вас голов, пока вы верны мне.

Ее огромные глаза светились и искрились, когда она говорила, а губы, все еще красные, как сама молодость, изгибались в дразнящей улыбке. Видя ее прекрасное настроение, министры успокоились и удалились.

Снова полетели года. Императрица тайно удерживала свою власть через евнухов и шпионов, которых имела в каждом дворце. Так она узнала, что молодой император не любит свою некрасивую супругу, что они ссорятся, а он обращается за советом к двум наложницам, Жемчужной и Блестящей.

— Но они глупые, — заметил Ли Ляньинь в своем ежедневном докладе. — Нам не следует их опасаться.

— Они развратят его, — сказала императрица безразлично. — У меня нет надежды на него.

Казалось, это ее не заботило, но на короткое время ее огромные глаза стали унылыми и тусклыми.

Однако она могла быть не только беззаботной, но и твердой в своей власти, как и любой правитель. Когда принцы ее собственного клана попросили повысить титул принца Чуня, отца императора, и таким образом дать императору возможность показать сыновью почтительность, поставив отца выше, чем сам император в ряду поколений, то она не позволила это сделать. Нет, императорская линия по-прежнему должна была идти только через нее. Гуансюй был ее приемным сыном, и она была императорским Предком. Однако с присущим ей изяществом она сделала свой отказ тактично, чтобы не ранить принца Чуня, которого выбрала в мужья для своей сестры много лет назад. Она похвалила принца, сказала особо о его неизменной верности, а затем подчеркнула, что он сам не примет такую почесть, настолько он был скромен.

«Всякий раз, когда я хотела удостоить принца Чуня особой почести, — говорилось в императорском эдикте, — он отказывался со слезами на глазах. Я давно уже пожаловала ему Мое 1 разрешение ездить в паланкине с занавесями из абрикосово-желтого шелка императорского достоинства, но он ни разу не отважился сделать это. Так он доказывает свою бескорыстную скромность и свою верность Моему народу и Мне самой».

Увы, через пару лет после того, как был издан эдикт, достопочтенный принц заболел неизлечимой болезнью. Императрица так привыкла к покою, что не хотела волноваться и не посетила принца, хотя он доводился ей зятем. Цензоры напомнили ей о ее долге, что привело ее в такой гнев, что она велела им заниматься своими делами, так как знала сама, что ей следовало делать. Тем не менее, отрезвленная гневом, она посетила принца Чуня и потом делала это часто до тех пор, пока следующим летом он не умер. В «Указе на смерть принца Чуня» она хвалила его за безупречное исполнение своих обязанностей как камергера двора, Начальника военного флота и Командующего маньчжурскими полевыми войсками. Она ознакомилась с порядком похорон и пожаловала покойному священное покрывало, на котором приказала своей служанке вышить буддистские молитвы за упокой его души. Когда принц уже лежал в могиле, она издала еще одно приказание, касавшееся наследства покойного. Она приказала разделить дворец принца на две части: одну часть превратить в Зал Предков для его семейного клана, а другую, где родился молодой император и откуда она взяла его в тайной спешке много лет назад, она объявила императорской усыпальницей.

Неторопливые годы приблизили ее к почтенной заре, когда императрица должна была отпраздновать свой шестидесятый день рождения. С несравненной энергией она завершала Летний дворец, пристанище красоты и покоя в ее престарелом возрасте. По ее приказанию, которому даже молодой император не осмеливался перечить, средства брались от всех Правительственных советов, и в самом конце, когда строительство уже завершалось, у нее появился последний каприз — построить огромную лодку из белого мрамора, которая будет стоять посреди озера, соединенная с берегом мраморным мостом. Откуда взять на это деньги? Когда император получил сообщение об этом, он только вздохнул и покачал головой.

На этот раз он осмелился отослать ей в ответ свои сомнения, выраженные самыми изящными и сыновьими словами.

Но императрица впала в неописуемую ярость и разорвала листки шелковой бумаги. Бросив их в воздух над головой, она ждала, когда они опустятся на пол, чтобы приказать евнуху собрать их и сжечь.

Мой ленивый племянник знает, где взять деньги, — кричала она. Чем становилась старше, тем чаще она давала волю своему гневу и ярости, когда ей перечили. Все удивлялись, видя ее в таком состоянии, и только Ли Ляньинь мог утихомирить ее.

— Скажите, где взять деньги, ваше величество, — сказал он, тяжело дыша от астмы. — Скажите где, и вы их получите.

— Эх ты, мешочище с ветром, — закричала она, — ведь есть еще неизрасходованные деньги в казне Казначейства военного флота.

Действительно, в Казначействе военного флота лежали на миллионы долларов серебряные слитки, и вот почему. В те годы китайским берегам угрожали также с островов в Восточных морях. Островитяне были людьми, привычными к кораблям и морям, в то время как Китай был страной сухопутной и имел мало кораблей, за исключением старых тяжелых джонок, на которых жили семьи рыбаков и водных торговцев. Джонки лишь медленно передвигались вдоль берега. Но «карликовые люди», как китайцы называли японцев, научились делать европейские пароходы из железа, на палубах которых устанавливали пушки, как это делали белые люди. В большой тревоге почтенные китайские граждане по всей стране собирали деньги и передавали их правителю, — сначала императрице, когда она регентствовала, а теперь императору, — говоря, что эти деньги предназначены на строительство нового военного флота, корабли которого будут все из железа, а на их палубах будут поставлены иностранные пушки, чтобы, когда японцы нападут, их нападение можно было отбить.

— А почему мы боимся этих «карликов»? — говорила императрица с презрением. — Они могут разве что досаждать нашим берегам, ибо наш народ никогда не позволит им двинуться внутрь страны. Безрассудно тратить дорогое золото на иностранные корабли, которые будут не лучше тех игрушек, которыми мой племянник любил играть в детстве и в которые играет до сих пор, насколько я слышала.

Когда она прочитала записку императора и разорвала ее на кусочки, она сказала:

— Полагаю, что мой племянник хочет иметь корабли в качестве игрушек, но на этот раз чтобы плавать по морям. Он хочет пустить на ветер императорские деньги.

Она была так настойчива, что наконец император уступил, пойдя в этом против совета своих наставников, так она получила мраморную лодку. На этой лодке она теперь замыслила провести церемонии своего шестидесятилетия. В десятый лунный месяц того года все было подготовлено: тридцать дней празднования, отдых для всей страны и многочисленные награды и почести для ее верных подданных. Чтобы оплатить такие обширные празднества, чиновникам предложили отдать императрице одну четвертую часть своего годового заработка, она также объявила, что готова принять подарки ко дню рождения деньгами, чтобы все могли насладиться пирами и представлениями.

А в сердце своем императрица задумала и личное удовольствие для себя. За все годы, что Жун Лу был изгнан со двора, поскольку принял любовь одинокой наложницы, она не видела его лица. Та наложница уже умерла, и императрица обнаружила, что и гнев ее умер и был похоронен вместе с той женщиной и больше не было причины наказывать себя, наказывая и того, кого она по-прежнему любила. Она уже пережила возраст любви, и они с Жун Лу могли снова быть друзьями, родичами. Она позволила чувству овладеть ее умом. Слабое эхо тепла шевельнулось в пепле ее сердца, и было сладко думать, что она увидит его лицо, что они смогут сесть, забыв о глупых поступках друг друга, и поговорить о том, чем они были теперь, ведь ей вскоре предстояло отметить свое шестидесятилетие, а он уже перешагнул этот порог. Она послала ему письмо, а не указ.

«Я не говорю, что это не указ, — писала она, изящным почерком нанося на страницу твердые, но изысканные мазки. — Пусть это будет приветствие и приглашение, надежда, что мы снова можем встретиться со спокойным сердцем и мудрым умом. Приходи же перед церемониями моего шестидесятилетия. Давай проведем час вместе, прежде чем мы смешаемся со всем двором».

Она назначила день накануне дня рождения, час — пополудни; место — ее библиотека. И поскольку она знала, что Жун Лу презирал евнухов, она отослала даже Ли Ляньиня с поручением в город, велев ему осмотреть нефриты, которые поступили из Туркестана. После обеда погода была отличной, теплый день без ветра. Солнце лилось вниз в дворцовые дворы и светило на тысячи хризантем в их позднем цветении. Был уже десятый месяц года, но придворные садовники придерживали бутоны, чтобы в императорский день рождения цветы распустились в наилучшем виде. В своей библиотеке императрица сидела непринужденно в одеждах из желтого атласа, расшитых голубыми фениксами, и ее руки были спокойно сложены у нее на коленях.

В три часа она услышала звук шагов. Ее фрейлины широко раскрыли двери, и, глядя в коридор и еще дальше, она увидела высокую фигуру Жун Лу. К ужасу, ее старое сердце снова ожило.

— О, успокойся, сердце, — прошептала она, наблюдая, как он приближается. «Все еще самый красивый из всех мужчин», — кричало ее сердце! Но он был серьезен, она видела это, и он надел мрачные одежды: длинный синий халат из темного атласа и черную атласную шапочку. На груди у него было украшение из нефрита, а скипетр принца в его руках возводил невидимую стену между ними. Она сидела недвижимо, пока он не встал перед нею. Их глаза встретились, и он сделал попытку встать на колени, чтобы как раньше выразить свое почтение. Но она протянула вперед правую руку, чтобы остановить его, и, показав на два стула, стоявшие рядом, сошла с трона; легко держа его рукав между большим и указательным пальцами, провела его туда, и они сели.

— Положи свой скипетр, — сказала она.

Он положил его на маленький столик между ними, как будто это был меч, и стал ждать, когда она заговорит снова.

— Как ты жил? — спросила она и поглядела на него ласково, ее блестящие глаза неожиданно стали мягкими и нежными.

— Ваше величество, — начал он.

— Не называй меня ваше величество, — сказала она.

Он склонил голову и начал снова.

— Это я должен спрашивать тебя, как ты поживаешь, — сказал он. — Но я вижу это своими глазами. Ты не изменилась. Твое лицо — это то лицо, что я носил в своем сердце все эти годы.

Никто из них не вспоминал про годы. Теперь не было нужды говорить о том, что прошло. Ни одна душа не могла помешать любви между их двумя душами. Никого не существовало вокруг, когда они оставались вдвоем. Да, думала она, откровенно разглядывая его своими молодыми-старыми глазами, он все еще был ее, ее любимый, единственный человек, чья плоть принадлежала ее плоти, а ее плоть — его. Странно было любить его так сильно снова, но теперь уже без страстного желания, любить утешающей тихой любовью. Она вздохнула и почувствовала, как ее охватывает счастье.

— Почему ты вздыхаешь? — спросил он.

— Мне так много хотелось тебе рассказать, но сейчас, когда мы сидим лицом к лицу, я чувствую, что ты знаешь обо мне все.

— А ты знаешь все, что можно знать обо мне, — сказал он. — Я не изменился — с того самого первого дня, когда мы узнали, что значим друг для друга, — я не изменился.

Она ничего не ответила. Достаточно, сказано уже было достаточно. Годы, проведенные в подслушивающих стенах дворцов, наложили на их губы привычку к молчанию, и они некоторое время сидели безмолвно, не двигаясь, и чувствовали, как их сокровенные души обновляются таким общением. Когда она заговорила, чтобы задать вопрос, то ее голос был нежным и смиренным.

— Можешь ли ты дать мне какой-нибудь совет? Все эти долгие годы я не слушала ничьих советов, потому что мне не хватало твоих.

Он покачал головой.

— Ты действовала правильно.

Однако она почувствовала, что что-то он придержал, какие-то слова не захотел сказать.

— Говори, — сказала она, — ты и я — разве мы не говорили всегда искренне друг с другом? Что я сделала такого, что ты не одобряешь?

— Ничего, — сказал он, — ничего! Я не буду портить твой день рождения. Самый последний из твоих подданных имеет право на свой шестидесятый день рождения, так почему же ты не должна наслаждаться своим?

Она не прислушалась к этим словам. Ее день рождения?

— Говори, — призвала она, — правду, правду!

— Я верю в твою собственную мудрость, — ответил он неохотно. — Если случится, что наши силы будут разбиты японским врагом, который сейчас окопался в слабом государстве Корея после вторжения туда прошлым летом, то тогда, может быть, посреди этого горя для всей страны ты не захочешь дозволить празднования для себя.

Она какое-то время размышляла над его словами. Она вздохнула и сидела неподвижная и задумчивая, опустив глаза. Затем она медленно поднялась и медленно пошла по изразцовому полу к своему трону и села. Он тоже встал и ждал, пока она снова не сядет на трон, и тогда прошел к ней и опустился на колени, и на этот раз она не остановила его. Она посмотрела вниз на его широкую склоненную спину и сказала:

— Иногда я предвижу впереди такую беду, что я не знаю, куда обратиться за помощью. В темноте моих ночей я просыпаюсь и разглядываю будущее, и там, столь же близко от меня, как моя собственная рука, я вижу грозные тучи. Что выпадет моему царству? Я думала, что когда пройдет мой день рождения, то мне следует призвать предсказателей и узнать про зло, каким бы чудовищным оно ни было, но я чувствую, что оно приближается.

Он сказал твердым глубоким голосом:

— Лучше, чем гадать, ваше величество, было бы подготовиться.

— Тогда сам прими командование моими силами здесь в столице, — призвала она. — Будь рядом со мной и защищай меня, как ты это делал раньше. Я никогда не забуду ту ночь, когда ты пришел к моей палатке в диких горах у Жэхэ. Твой меч спас в ту ночь мою жизнь и моего сына тоже.

Холодное и горькое стремление захватило ее сердце, хотелось произнести вслух слова, которые подсказывало сердце: «Ты спас тогда нашего сына». Но она не могла произнести этих слов. Он был мертв, их сын, и похоронен как император и сын императора, и пусть он покоится с миром в своей императорской могиле.

— Я принимаю эту должность, — сказал Жун Лу и, поднявшись, взял скипетр принца обеими руками и покинул библиотеку.

Увы, не суждено было ей отпраздновать день рождения. Народ пожертвовал много денег на то, чтобы построить триумфальные арки над дорогами от Императорского города к Летнему дворцу, были построены высокие алтари, на которых настоятели буддистских храмов должны были распевать сутры. Вся страна, жители всех провинций и внешних территорий готовились к празднованию самого почтенного дня их повелительницы. Но неожиданно враг с Японских островов напал на китайскую флотилию джонок и полностью уничтожил ее, а народ Кореи, находившийся в подчинении трону Дракона, громко взывал о помощи, так как японские войска захватили и их землю, и если им не помочь, то страна их погибнет.

Императрица, получая горестные сообщения ежечасно и накануне дня своего рождения, от расстройства впала в ярость. Она знала свою вину: она потратила на Летний дворец деньги из казны императорского военного флота, на которые можно было построить корабли, способные победить корабли врага. Но натура ее была такова, что, сознавая свою вину, она никому не позволяла предъявлять ей претензии, дабы не ослабить таким образом свою императорскую власть. Трон должен сохраняться неприкосновенным, недосягаемым. Она отказалась есть. Затем она отказалась спать и отдыхать. Она провела целый день в посте, шагая взад и вперед по залам своего дворца. Не позволяла она себе и развлекаться со своими любимцами: цветами и птицами. Она не открывала книг, не развертывала свитков, не занималась обычными делами. Она ходила взад и вперед, сперва по библиотеке, затем по коридорам, пока по Запретному городу как недобрый ветер не разнеслась весть, что императрица была в ярости, и никто не знал, где взорвется ее ярость, но взорваться она должна была непременно.

Отбросив беспорядочные мысли, крутившиеся смерчем вокруг трезвого холодного сознания того, кто главный виновник, она выбрала двоих, чтобы возложить ответственность. Прежде всего она призовет младшего из них — генерала, которому она более всего доверяла, Ли Хунчжана, и на него выльет свой гнев. Решив это, она послала главного евнуха за генералом. В назначенный час она пришла в Зал аудиенций и намеренно приказала оставить двери открытыми, чтобы любопытные уши могли слышать бурю ее гнева и разнести новость по дворцу, откуда она проникнет в город и в страну.

— Вы! — закричала она на полного рослого генерала, когда тот встал перед ней на колени. Она не снизошла до того, чтобы показывать на него указательными пальцами, она направила в его сторону два мизинца, вытянув вперед руки, — Вы осмелились потерять наши корабли, даже зафрахтованный транспорт «Коушин»! Он лежит на дне моря. Где мы найдем деньги, чтобы заплатить за него? Посмотрите, что ваша глупость принесла нашему государству!

Генерал был слишком умен, чтобы молвить слово. Он оставался стоять на коленях, его дорогие одежды стелились но полу. Она знала, что он не осмелится возразить, и устремилась в новый приступ гнева.

— Вы! — закричала она снова, бросив это слово ему как проклятье и направив в него два мизинца, словно намереваясь пронзить его насквозь. — Где была ваша голова все эти годы и о чем заботилось ваше сердце? Вы забыли о благосостоянии страны! Вы заботились только о тех торговых пароходах, которым вы разрешили ходить по нашим рекам, и о том, чтобы строили иностранные железные дороги, хотя вы знаете очень хорошо, как я ненавижу эти иностранные выдумки; я слышала, что вы даже построили иностранную ткацкую фабрику в Шанхае, доходы от которой вы кладете себе в карман! Разве ныне знаете, что должная преданность трону требует всего вашего времени и всех мыслей?

Он все еще не хотел отвечать, хотя императрица ждала, не опуская вытянутых рук. Тогда она начала снова, пронзая воздух над его головой своими мизинцами.

— В течение десяти лет сколько было потеряно из-за вашей алчности и себялюбия! Франция захватила Аннам и напала ни Тайвань, лишь с трудом мы смогли избежать войны с этой иностранной державой, и это в то самое время, когда нам пришлось столкнуться с таким несчастьем, как война Кореи и Японии. Как же это получается, что иностранные народы осмеливаются угрожать нам и нападать на нас? Это потому, что наша армия и флот слабы, но кто же виноват в этой слабости, как не вы? Вы останетесь на своей должности, отступник и предатель, и то, что вы не сделали, вы сделаете теперь, и вы будетe лишены всяких почестей. Подобно рабу вам не будет дано право отдыхать, и подобно рабу вы будете наказаны.

Она опустила руки, громко вздохнула и выдохнула несколько раз, а затем приказала ему уходить.

— Вставайте, — сказала она. — Исполняйте свой долг. Любым способом верните то, что вы потеряли. Мы должны добиться мира, боритесь за всякую почесть, которую вы можетe сохранить для вашей повелительницы.

Генерал поднялся, отряхнул пыль с колен и спиной попятился к выходу, кланяясь при этом, и на его полном лице она увидела выражение терпения, которое почему-то поразило ее до самого сердца. Этот человек уже спасал ее не один раз, он послушно выполнял ее приказания, и она знала, что он по-прежнему был верен ей. Когда-нибудь она снова будет снисходительна к нему, но не сегодня. Она не допустит, чтобы ее сердце жалело кого-то; ее самому большому гневу еще только предстояло выплеснуться. И она призвала императора, написав ему собственноручно и приложив к своему имени императорскую печать.

В тот день, когда она отослала это приказание, странный случай привел в смятение Летний дворец. Ближе к вечеру, когда императрица отдыхала в павильоне орхидей, через круглые мраморные ворота вбежала одна из фрейлин, ее одежды развевались, а волосы были растрепаны. Служанка, которая стояла перед императрицей на коленях, отгоняя веером маленьких мошек, подняла руку, чтобы потребовать тишины, потому что императрица спала. Но дама была слишком испугана, не обращая на служанку внимания, она закричала высоким пронзительным голосом:

— Ваше величество, ваше величество… Я видела… Я видела…

Императрица проснулась сразу же, как она это делала всегда, и посмотрела на фрейлину пронизывающим взглядом.

— Что видела? — спросила она.

— Мужчина, бритый, как священник, — выдохнула фрейлина. Она обхватила себя руками и принялась плакать от страха.

— Хорошо, хорошо, — успокаивала императрица, — полагаю, это был священник…

— Нет, не священник, ваше величество, — настаивала девушка, — только лысый, как священник. Может, тибетский монах, ах, но на нем не было желтых одежд! Он был черным с головы до пят и у него были такие огромные руки! Однако, ваше величество, ворота заперты, и здесь нет никого, кроме евнухов!

Императрица обратила глаза к небу. Солнце село, и мягкий красный свет вечерней зари лился во двор павильона. — В самом деле, здесь не могло быть посторонних.

— Тебе привиделось, — сказала она испуганной фрейлине, — евнухи стоят на страже. Ни один мужчина не может войти.

— Я видела его, ваше величество, видела, — настаивала девушка.

— Тогда я сама найду его, — твердо заявила императрица и отослала служанку привести к ней главного евнуха. Когда он услышал этот рассказ, то вызвал двадцать младших евнухов, они зажгли фонари, взяли в руки мечи и, окружив отважную императрицу, искали долго, но не нашли никого.

— Мы глупцы, — вскричала наконец императрица, — моей фрейлине просто привиделся кошмар, и может быть, она пьяна. Ты, Ли Ляньинь, вели евнухам продолжить поиск, а сам свети фонарем мне.

Вдвоем они пошли обратно, — евнух впереди, освещая путь, — пока не вернулись в библиотеку. Едва переступив порог, императрица увидела на письменном столе лист красной бумаги, на котором отчетливыми мазками были написаны кисточкой такие слова: «Я держу твою жизнь у себя в ладони».

Она схватила бумагу, прочитала ее дважды и бросила евнуху.

— Посмотри на это! — закричала она. — Он прячется здесь — убийца! Ищи его.

Вокруг императрицы столпились фрейлины. В то время как Ли Ляньинь поспешил прочь, они утешали ее словами и вздохами.

— Будьте уверены, ваше величество, евнухи найдут его, — говорили они, — теперь, поскольку все знают, что человек с бритой головой настоящий, а не привидевшийся, его найдут быстро.

Фрейлины зажгли свечи, два десятка или около того, и повели императрицу в спальные покои, говоря, что она может заболеть от измождения и что они останутся с ней на всю ночь. Но когда они вошли в спальню, то увидели листок красной бумаги, приколотый к желтой атласной подушке, на котором теми же твердыми мазками было написано:

«Когда придет час, я возьму свой меч. Спящая или бодрствующая, ты должна умереть».

Фрейлины завизжали, но императрица была лишь разгневана. Она схватила красный листок и, скомкав его в шарик, бросила на пол. Она засмеялась, и ее черные глаза заблестели.

— Хватит, — приказала она, — молчите, дети мои. Какой-то насмешник хочет нас подразнить. Идите спать.

— Нет, ваше величество, нет… нет, ваше величество, мы не оставим вас.

Все еще улыбаясь, она уступила и с обычным своим изяществом разрешила им раздеть себя и уложить в постель. Шесть фрейлин легли на матрасы, принесенные служанками и разложенные на полу в спальне императрицы, а остальные фрейлины ушли спать в свои комнаты, чтобы в полночь прийти на смену. Тем временем Ли Ляньинь вызвал евнухов, которые окружили спальный покой и стояли с обнаженными мечами, пока ночь не окончилась.

На рассвете императрица проснулась и сладко зевнула, прикрываясь растопыренной рукой. Она улыбалась и говорила, что из-за этой суматохи с незнакомым мужчиной чувствует себя даже лучше.

— Я ожила, — заявила она, — а то мы слишком разленились, избалованные красотой нашего дворца.

В то утро она вышла из своей спальни, омытая и одетая, — ее волосы были украшены свежими цветами, — чтобы съесть ранний завтрак, и внимательно огляделась вокруг, чтобы убедиться, что все в порядке. Внезапно она увидела положенный на блюдо листок красной бумаги со знакомыми мазками черной туши.

«Пока ты спала, я ждал».

Фрейлины снова завопили, некоторые заплакали, а служанки прибежали и били себя ладонями по щекам:

Но мы же только что выставили блюда, мы не видели, чтобы сюда входил мужчина!

Его найдут, — беззаботно сказала императрица, вновь скомкав листок и бросив его на пол. Не позволила она и убрать блюда, хотя фрейлины умоляли ее, считая, что. еда может быть отравлена. Она ела как обычно и не чувствовала никаких болей. Весь день продолжался поиск. Никто не видел мужчину, но в разных местах были найдены четыре новые записки с угрозами.

Поиск продолжался целых два месяца, днем и ночью. Время от времени фрейлины и евнухи видели, что во дворце прячется мужчина в черном, но поймать его не могли. Одна из фрейлин даже заболела, ее ум ослаб; в страхе она повторяла, что однажды утром, открыв глаза ото сна, она увидела, что на нее смотрит незнакомый мужчина, как будто свисая вниз головой с крыши, когда же она закричала, его голова исчезла.

Тем не менее императрица не испытывала страха, но день и ночь евнухи стояли на страже. Никто за стенами дворца не знал об этой истории, ибо императрица строго-настрого запретила упоминать о ней, чтобы город не взволновался и какие-нибудь проходимцы не воспользовались этим предлогом и не спровоцировали волнений.

Однажды ночью, когда императрица спала в своей спальне, а в залах дворца и во внутренних двориках, как обычно, стояли на страже бдительные евнухи, случилось следующее. В безмолвные часы между полуночью и рассветом евнухи услышали, как со скрипом открывается дверь и в слабом лунном свете в узкую щель просовывается черная нога. Евнухи бросились ловить таинственного врага. Он бежал, но повсюду его сторожили евнухи, и в саду за большой скалой, которую императрица приказала перевезти сюда из далекой провинции, они схватили черного человека.

Крики и вопли евнухов разбудили императрицу. Она быстро поднялась с постели, так как сама наказывала, чтобы злоумышленника привели к ней тотчас же, в любое время суток. Фрейлины одели ее, увенчали ей голову строгим головным убором, и вскоре императрица уже сидела на троне в Зале аудиенций. Сюда евнухи притащили человека, связанного веревками.

Он стоял перед императрицей и отказывался кланяться, хотя евнухи схватили его за шею и попытались пригнуть к полу.

— Пусть стоит, — сказала императрица, и голос ее был тих и спокоен.

Она разглядывала высокую самоуверенную фигуру молодого человека с бритой головой. Его странное тигриное лицо, покатый лоб, натянутый рот, раскосые глаза поразили ее. Черное одеяние, мастерски сшитое, прилегало к его телу словно кожа.

— Кто ты такой? — спросила она.

— Я никто, — сказал мужчина. — Я не имею имени и ничего не значу.

— Кто послал тебя сюда? — спросила она.

— Убейте меня, — сказал человек беззаботно, — все равно я не скажу вам ничего.

От такой дерзости евнухи разозлились и набросились бы на него, но императрица подняла руку.

— Посмотрите, что у него есть при себе, — велела она.

Они обыскали человека, он отнесся к этому безразлично.

Евнухи ничего не нашли у него.

— Ваше величество, — сказал Ли Ляньинь, — умоляю вас отдать этого злодея мне. Под пыткой он заговорит. А я позабочусь, чтобы его отстегали бамбуковыми прутьями, расколотыми на тонкие острые полоски. Он не сможет двигаться, так как его уложат на землю, руки и ноги растянут в стороны и привяжут проволокой к кольям. Отдайте его мне, ваше величество.

Все знали, как жестоко пытал Ли Ляньинь, и одобрили его предложение стонами и криками.

— Возьми его и делай все, что хочешь, — сказала императрица. И тут она прямо встретилась с глазами пленника и увидела, что они были не черными, как глаза других людей, а желтыми и дерзкими, как глаза диких зверей, которые не боятся человека. Она не могла отвести свой взгляд, настолько вызывающими и в то же время необычайно красивыми были эти желтые глаза.

— Поработайте хорошо, — велела она евнухам.

Два дня спустя Ли Ляньинь пришел сделать доклад.

— Какие имена он назвал? — спросила императрица.

— Никаких, ваше величество, — ответил он.

— Тогда продолжайте пытку. Пусть удары будут в два раза медленнее.

Таким было ее приказание, но Ли Ляньинь покачал головой.

— Ваше величество, — сказал он, — слишком поздно. Он умер, словно по собственному желанию, он так и не заговорил.

В первый раз за свою жизнь императрица испугалась. Казалось, странные желтые глаза по-прежнему наблюдают за ней. Но разве она позволяла себе бояться? Она протянула правую руку и сорвала жасминовый цветок с цветущего дерева, стоявшего рядом в фарфоровом горшке, и полной грудью вдохнула его благоухание, ища утешения.

— Что ж, тогда забудем о нем, — сказала она.

Однако сама никак не могла забыть бритоголового мужчину. Он оставил после себя тень темноты и подозрительных сомнений. Красота ее дворца потускнела, и хотя каждый день она гуляла по паркам, восхищаясь и радуясь каждому цветку и плоду, и хотя ежедневно она приказывала придворным актерам давать веселое представление, ее непринужденная радость ушла. Она не боялась смерти, но тревога и грусть тяжелым грузом легли ей на сердце, поскольку где-то рядом были недруги, которые желали ее смерти. Имей она возможность найти своих врагов, она бы их казнила, но где их найти? Никто не знал, и все были обеспокоены.

Однажды, в предвечерний час императрица сидела среди своих фрейлин в той самой мраморной лодке, на строительство которой ушло столько денег, и увидела, что к ним приближается Ли Ляньинь. Она весь день играла в азартные игры; вот и теперь, держа чашку с чаем в одной руке, другой она двигала фишки, приближаясь к выигрышу.

— Ваше величество, ваш чай остыл, — сказал евнух. Он взял ее чашку и позволил евнуху-прислужнику наполнить ее. Поставив чай на стол рядом с ней, он прошептал, что принес новости.

Императрица, казалось, не слышала, она доиграла игру, а затем поднялась и взглядом велела ему следовать за ней.

Когда они остались наедине в ее дворце, она махнула веером, давая понять, что ему не надо вставать на колени, и кивком головы велела ему изложить то, с чем он пришел.

— Ваше величество, — произнес евнух шипящим шепотом у ее уха.

Она ударила его веером.

— Встань подальше, — властно вскричала она, — твое дыхание зловонно, словно гниющая падаль.

Он поднял тогда руку, чтобы прикрыть свое дыхание, и начал свой рассказ.

— Ваше величество, плетется заговор.

Она отвернула лицо в сторону и приложила веер к носу. О, проклятая изысканность, подумала она, что заставляет ее чувствовать в два раза тоньше других людей любые ароматы и любую вонь! Не служи ей этот евнух всей душой, она бы не держала его при себе.

Вот что поведал евнух о заговоре. Молодой император слушал теперь своего наставника Вэн Тунхэ, который убеждал его, что страна должна стать сильной, иначе она непременно падет и окажется во власти кровожадных врагов, которые давно истекли слюной в ожидании, когда же они смогут поглотить китайский народ. Когда император спросил, что следует делать, наставник ответил, что великий ученый по имени Кан Ювэй должен дать совет, поскольку этот ученый сведущ не только в истории, но и в новых западных манерах. Он один мог посоветовать, как строить корабли и железные дороги, и школы для молодых людей, чтобы обновить страну. Император послал за Кан Ювэем.

Императрица повернула голову, но не убрала от лица веер.

— А этот Кан Ювэй уже в Запретном городе? — осведомилась она.

— Ваше величество, — сказал евнух, — он ежедневно бывает у императора. Они вместе проводят часы, я слышал, как он заявил, что в качестве первой реформы китайские мужчины должны остричь косички.

Тут императрица опустила веер.

— Но их косички — это знак их подчинения в течение двухсот лет нашей маньчжурской династии!

Ли Ляньинь трижды кивнул своей тяжелой головой.

— Ваше величество, Кан Ювэй — это китайский революционер, кантонец. Он плетет заговор против вашего высочества! Однако у меня есть более худшие новости. Он велел нашему императору послать за Юань Шикаем, генералом, что командует военным округом, как вы знаете, ваше высочество. Этот Юань теперь имеет императорский приказ схватить вас силой, ваше величество, и держать вас в заключении.

Евнух изверг могучий выдох, такой зловонный, что императрица поспешила снова поднять свой веер и защититься.

— Несомненно, мой племянник замыслил меня убить.

— Нет, нет, — сказал евнух. — Наш император не так зол. Возможно, это Кан Ювэй ему насоветовал, но мои шпионы доносят мне, что император запретил причинять вред вашей священной личности, ваше высочество. Нет, он говорил только, что вас следует заключить в Летнем дворце. Вам будут оставлены все ваши удовольствия, но власть будет у вас отнята.

— И в самом деле, — молвила она. Она почувствовала, как ее кровь наполняется странной сладостной силой. Сражение вселяло в нее уверенность и давало наслаждение — она снова будет победительницей.

— Хорошо, хорошо, — сказала она и засмеялась. Ли Ляньинь, поразившийся ее прекрасному настроению, засмеялся вместе с ней, и его безобразное лицо стало еще более отвратительным.

— Под Небесами никто не сравнится с вами, — сказал он нежно. — Вы выше мужчин и женщин, ваше величество, вы великая и единственная под Небесами.

Они обменялись взглядами, и она весело стукнула его по лицу своим сложенным веером.

— Закрой свой рот и не открывай его, — сказала она, — клянусь, что твое отвратительное дыхание окружает тебя, даже когда ты идешь.

— Да, ваше величество, — сказал евнух радостно и поднял руку, толстую, как медвежья лапа, к своему улыбающемуся рту, прикрывая его.

В ее императорские привычки не входило спешить в каком-бы то ни было деле. Она долго размышляла над тем, что ей рассказал главный евнух. Проводя дни в праздных наслаждениях, она не выказывала никакого страха. Лето шло, один прекрасный день сменял другой, а она жила согласно обыкновению, занимаясь своими делами и играя с огромным северным псом, чья шерсть была белой как снег и который рычал на всех, кроме нее, его хозяйки. Ей одной он выказывал преданность, и ночью он спал рядом с ее кроватью. Ее маленькие светло-коричневые собачонки проявляли ревность, и она много смеялась, наблюдая, как они кружат вокруг огромного пса словно разъяренные бесенята. Но гуляя по паркам или устраивая пикник на озере, или сидя в театре и наслаждаясь любимой пьесой, она всегда раздумывала над жизнью за стенами Летнего дворца и о том, какую цену ей придется заплатить, чтобы сохранить мир и красоту. Уже дважды удавалось откупиться от войны с врагами-островитянами из Японии — один раз золотом, а в другой раз уступив права на ее народ-данник, на Корею. Это, как она сейчас чувствовала, было слабостью ее верного генерала Ли Хунчжана, и если бы он дважды не уговорил ее уступить, то эти маленькие коричневые островные карлики сейчас бы не мечтали о том, чтобы проглотить ее государство целиком. Война, открытая война против врага, отважное нападение на суше, если не на море, должно наконец стать ее защитой. И Юань Шикай должен начать эту войну, не на китайской земле, а в Корее и оттуда выгнать японцев в море, к неприветливым скалам их островов. Пусть они там мрут с голоду!

В прекраснейший летний день пополудни императрица приводила в порядок свои мысли и в то же самое время слушала долгую песню, которую пел молодой евнух, переодетый девушкой, в старинной пьесе «Сказ о Западном павильоне». Императрица улыбалась, мурлыкая мелодию этой любовной песни, а в сердце своем замышляла войну. В тот вечер она вызвала Ли Хунчжана и изложила свои приказания и не стала обращать внимания на его стоны и вздохи, что его армии были слишком слабы, а кораблей было слишком мало.

— Вам и не требуется огромных армий или флотов, — сказала она, — даже если в самом худшем случае враги нападут на китайскую землю, что ж, тогда народ поднимется и сбросит их в море, и они утонут в волнах.

— Ах, ваше высочество, — простонал он, — вы не знаете, какие сейчас недобрые времена! Здесь во дворцах вы живете мечтами, обособленно от всех.

Генерал ушел в тревоге, громко вздыхая и грустно покачивая головой.

Увы, не прошло и года, а война уже была проиграна. Враг явился быстро, за горсточку дней его корабли пересекли море. Генерал Юань Шикай был изгнан из Кореи, и враг ступил на китайскую землю. Императрица на этот раз ошиблась. Ее народ уступил врагу. Крестьяне молча стояли, когда небольшого роста японцы шагали по их улицам, направляясь к столице. Они несли ружья, а у жителей деревень не было ружей, и, будучи осмотрительными, они не доставали ножи и косы, которые казались не более чем игрушками. Когда враг требовал еды и питья, крестьяне также безропотно выставляли вино и чай и миски с кушаньями.

Услышав недобрую весть, императрица не стала терять времени. Она была хорошим игроком, который играл на выигрыш, однако знала, если проигрывала. Она направила приказ Ли Хунчжану сдаться врагу, пока государство еще не было потеряно, и принять условия врага. Тогда был составлен унизительный договор, условия которого потрясли даже надменное сердце императрицы, она три дня и три ночи отказывалась есть и спать, а Ли Хунчжан сам отправился в Летний дворец, чтобы утешить ее. Он сказал ей, что договор действительно был ужасен, но у Трона появился новый друг на севере, царь России, который ради своих интересов не хочет позволять Японии обретать силу.

Императрица воспряла духом.

— Тогда давайте уберем этих желтых иностранцев с наших берегов, — сказала она. — Их надо выгнать любой ценой. Отныне я не успокоюсь, пока не найду средства избавить себя от иностранцев, белых или желтых; никому не будет позволено ступать ногой на нашу землю. Нет, нет, до скончания веков! Что же до китайцев, которыми правим мы, маньчжуры, то я снова завоюю их на свою сторону, кроме тех молодых людей, что вдохнули иностранных ветров и выпили иностранных вод. Мой Верховный советник Ган Ни сказал мне на днях, что нам не следовало позволять христианам устраивать школы и колледжи, поскольку там китайцам прививают самосознание и молодые китайцы растут теперь непокорными, напичканными ложными иностранными знаниями.

Она ударила в ладоши и топнула правой ногой.

— Клянусь, я не умру до тех пор, пока не уничтожу всех иностранцев на нашей земле и не верну стране ее собственную историю!

Генерал мог лишь восхищаться своей повелительницей. Императрица все еще была красива, все еще сильна, ее волосы были столь же черны, а удлиненные глаза столь же огромны и так же сверкали, как и в молодости. Ее воля не ослабла.

— Если кто-нибудь может сделать это, ваше величество, то только вы, — сказал генерал и поклялся служить ей вечно.

Так шло время. Снова императрица, казалось, проводила в праздности дни и месяцы, то рисуя пейзажи своих грез, то сочиняя стихотворения, то забавляясь своими драгоценностями и придумывая новые оправы для изумрудов и жемчужин и покупая бриллианты у арабских торговцев. Однако за беззаботным времяпрепровождением скрывались свои замыслы. Она казалась безразличной к императору и его наставникам. Ночью же, когда дворцы были темны и безмолвны, она слушала рассказы, что приносили в ее одинокую спальню ее шпионы, и знала день за днем козни императора и его советников. Она принимала свои меры против этого заговора. Прежде всего она снова возвысила Жун Лу, на этот раз до наместника провинции, это было легко сделать после смерти принца Гуна, который, хотя и не был ее врагом, все-таки давно уже перестал быть ее другом. В десятый день четвертого лунного месяца этого сурового года он умер от болезни сердца и легких.

Императрица заняла выжидательную позицию. Узнав, что император призвал Юань Шикая быть его генералом, она погрузилась в раздумья. Следует ли ей подождать захватывать трон или выступать немедленно? Она решила подождать, так как предпочитала появляться на сцене подобно Будде, когда все расставлено по местам и требуется лишь вынести приговор. Тем временем ее шпионы сообщили ей, что Юань Шикай тайно оставил город, и никто не знал, куда он отправился.

«Я подожду, — думала она. — Моей мудростью всегда было ожидание. Я знаю свою судьбу, мой ум говорит мне, что час еще не пробил».

Время летело быстро. Летняя жара ослабла, пришла ранняя осень. Дни были теплые, но ночи уже прохладны. Осенние цветы распустились поздно, на озере расцветали последние цветы лотоса, и перелетные птицы садились на озеро отдохнуть, а затем отправлялись дальше на юг.

Осенние сверчки наполняли своей забавной музыкой сосновый лес.

Однажды, уже после того, как принц Гун был похоронен с должными почестями, императрица сидела в своей библиотеке и сочиняла стихотворение. Воздух был прозрачен, и, смешивая чернила, она случайно бросила взгляд на двор, освещенный солнцем, и в светлом квадрате солнечного света увидела у открытых дверей синюю стрекозу, летящую с распростертыми крыльями. «Как странно, — подумала она, — никогда не видела, чтобы стрекоза была такой синей, и никогда не видела, чтобы ее крылья, похожие на паутину, были такими неподвижными». Несомненно, это было знамение, но что оно предвещало? Она пожалела, что синий цвет был такого яркого и чистого оттенка, который напоминал оттенок смерти. Она поспешно встала и пошла к двери, чтобы отогнать это существо, но стрекоза не испугалась. Ускользая от рук, она поднималась над ее головой. Когда фрейлины увидели, что императрица ловит стрекозу, то подбежали и старались помочь. Но насекомое парило высоко над ними. Императрица велела вызвать евнуха, чтобы тот принес длинный бамбуковый шест, но прежде чем они смогли выполнить ее приказание, у ворот неожиданно появился главный евнух, без вызова, который сказал, что прибыл вестник, объявивший о приезде наместника Жун Лу из Тяньцзиня.

Императрица велела евнухам-прислужникам приготовиться к встрече Жун Лу и вернулась к столу. Но она не могла закончить стихотворение, поскольку, когда взглянула вверх, чтобы отыскать стрекозу, той уже не было. Ее появление, таким образом, было знаком, знамением, которое она не могла разгласить даже придворным прорицателям, так как Жун Лу мог приехать только в связи с какой-нибудь серьезнейшей причиной, и ей не следовало беспокоить двор, пока она не узнает, что за причина привела во дворец Жун Лу. С яростным нетерпением, скрытым за спокойным внешним видом, она гуляла по парку, не желая ни отдохнуть, ни притронуться к еде, пока не узнает, зачем приехал Жун Лу.

Он прибыл к вечеру, и его паланкин поставили в огромном внешнем дворе, и евнухи принесли ей известие об этом. Императрица ждала его в срединном дворе, который в эти летние месяцы был превращен в обширный салон под открытым небом: на бамбуковых рамах укладывали циновки, и получалась крыша. В мягкой прохладной тени стояли столы и стулья, а вдоль многочисленных веранд, которые опоясывали двор, были расставлены горшки с цветущими деревьями. Императрица уселась на резном стуле, поставленном между двумя ее любимыми кипарисовыми деревьями, которые императорские садовники коротко обрезали, так, что они походили на двух старых мудрецов. Это делалось по желанию императрицы: она хотела, чтобы у нее перед глазами всегда было напоминание о праведных Предках, отличавшихся степенной красотой и простым достоинством.

В тот день вернулось летнее тепло, и южный ветер приносил с озера благоухание поздних цветков лотоса, которые медленно закрывались на ночь. Этот аромат пропитывал воздух, и императрица, вдыхая его, чувствовала старую резкую боль контраста между спокойствием вечной красоты и суетой человеческих борений. Ах, если бы Жун Лу пришел к ней сейчас как любимый муж и если бы она могла ждать его как любящая жена! Они уже немолоды, их страсть истрачена, однако память о любви оставалась вечной. Действительно, ее созревшее сердце было сейчас более нежным к нему, чем когда-либо, и не существовало ничего, что бы она не могла простить ему.

Сквозь сумерки, освещенные мерцанием огромных свечей, установленных в подставках из бронзы, она увидела, как он идет. Он шел один, а она сидела в неподвижности и смотрела. Когда он приблизился к ней, то изготовился упасть на одно колено, но она протянула руку.

— Вот твой стул, — сказала она, указав на пустой стул, стоявший справа от нее.

Тогда он поднялся и сел рядом с ней в нежных сумерках, и сквозь открытые ворота они смотрели, как на ночном озере пылают факелы.

— Я хочу, — сказал он наконец, чтобы ты прожила свою жизнь здесь в покое. Твой дворец прекрасен, и здесь твое место. Однако я должен сказать тебе правду. Заговор против вас, ваше величество, близится к своей кульминации.

Он сжал руки на коленях, обтянутых халатом, отделанным золотом, и ее глаза невольно остановились на его руках, больших и сильных. Это все еще были руки молодого человека. Неужели он никогда не постареет?

— Невозможно поверить, — прошептала она, — однако я знаю, что должна поверить, потому что это ты говоришь мне.

Он продолжал говорить:

— Юань Шикай тайно пришел ко мне четыре дня назад, и я спешно оставил свой пост, чтобы все рассказать вам. Двенадцать дней назад его вызвал император. Они встретились в полночь в маленьком зале справа от императорского Зала аудиенций.

— Кто еще был там? — спросила она.

— Императорский наставник, Вэн Тунхэ.

— Твой враг, — прошептала она, — а еще кто?

— Жемчужная наложница, фаворитка императора. Вы знаете, поскольку вы знаете любое дуновение слухов, что император не принимает ту супругу, какую вы выбрали. Она так и не стала женщиной. От обиды ее сердце наполнилось ненавистью. Она ваша союзница.

— Я знаю, — сказала она.

— Мы должны считаться со всяким союзником, — продолжил он, — ибо двор разделен. Даже люди на улицах знают, что это так. Одна партия называется Почтенная мать, а другая — Маленький мальчик.

— Позор, — пробормотала она. — Нам следует хранить свои семейные тайны.

— Мы не можем, — ответил он, — китайцы похожи на бродячих котов, они бесшумно заходят всюду. Страна в смятении, а китайские мятежники, которые ждут момента, чтобы разрушить нашу маньчжурскую династию, снова готовы захватить власть. Вы должны выступить.

— Я знаю, что мой племянник — глупец, — сказала она грустно.

— Но те, кто его окружает, не глупцы, — сказал он. — Посмотрите эдикты, которые он рассылает каждый день как голубей, сотня эдиктов меньше чем за сто дней — вы читали их?

— Я позволяю ему поступать, как он хочет, — сказала она.

— Когда он прибывает навестить вас раз в семь дней, вы ничего у него не спрашиваете?

— Ничего, — сказала она. — У меня есть шпионы.

— Одна из причин его ненависти к вам, — сказал он прямо, — состоит в том, что ваш евнух держит его на коленях в ожидании за вашими дверьми. А вы велели императору вставать на колени?

— Он встает на колени, — сказала она безразлично. — Это его долг по отношению к старшему.

Но она знала, что Ли Ляньинь в своей наглой самоуверенности действительно заставлял императора вставать на колени. Она была виновата, так как притворилась, что не знает об этом. Ее величие было пронизано червоточиной мелочности, и она знала об этом, но не могла себя изменить.

Жун Лу продолжал:

— Я знаю также, что ваши евнухи заставляют Сына неба платить им взятки за встречу с вами, как будто он простой дворцовый чиновник. Так не подобает, и вы это хорошо понимаете.

— Да, — сказала она, улыбаясь, — но он такой кроткий, так боится меня, что соблазняет устроить ему испытание.

— Не настолько боится, как вы думаете, — возразил Жун Лу. — Сотня эдиктов — это работа не слабого человека. Помните, что он ваш племянник, его кровь — от вашей клановой крови.

Его строгий взгляд, его торжественный голос заставили ее вспомнить о своем высоком «я». Она отвернулась, не хотела смотреть на него. Это был мужчина, которого она боялась. Ее сердце затрепетало от мысли о потерянной юности. Во рту пересохло, веки горели. Прошла ли жизнь мимо нее? Теперь даже для воспоминаний о любви она была слишком старой. То, что она не успела сделать, было утеряно безвозвратно.

— Заговор, — прошептала она, — ты сказал заговор…

— Он состоит в том, чтобы окружить этот дворец, — сказал он, — и вынудить вас обещать никогда больше не издавать указов, убрать ваших шпионов, уступить великую императорскую печать и заниматься впредь цветами, певчими птицами в клетках и вашими любимыми собаками…

— Но почему? — возмутилась она. Ее веер опустился, а руки беспомощно упали на колени.

— Вы — препятствие, — сказал он. — Если бы не вы, то они могли бы создать новую страну, страну по образу и подобию Запада.

— Железные дороги, я полагаю… — закричала она, — пушки, корабли, войны, армии, нападения на другие народы, захват земель…

Она вскочила со своего резного стула, взметнув вверх руки и сорвав с себя головной убор.

— Нет, нет… Я не потерплю, чтобы разрушали империю. Это наследие славы наших Предков. Я люблю народ, которым управляю. Они мои подданные, и я им не чужая. Двести лет трон Дракона был нашим, а теперь он мой. Мой племянник предал меня и в моем лице всех наших Предков.

Жун Лу встал рядом с ней.

— Приказывайте мне, ваше величество…

Его слова возвратили ей силы.

— Хорошо, слушай. Призови ко мне сейчас же Верховный совет. Все должно быть тайно. Пусть придут также старейшины нашего императорского клана. Они будут умолять меня сместить моего племянника, они будут заклинать меня вернуться на трон Дракона. Они будут говорить, что мой племянник предал страну нашим врагам. На этот раз я выслушаю их и приготовлюсь сделать то, что они просят. Твои войска должны сменить императорских гвардейцев у ворот Запретного города. Когда император войдет завтра на рассвете в храм для осенних жертвоприношений богам, вы должны его схватить, доставить сюда и поместить на остров посредине озера. Там, в заточении он будет ждать моего прихода.

Перед ним стояла прежняя императрица, ее энергичный ум работал, живое воображение рисовало ход дальнейших событий, как будто в театре ставилась пьеса. Жун Лу заговорил, прикрывшись рукой, и его глаза блестели, глядя в ее глаза.

— Вы — чудо, — прошептал он. — Вы — императрица Вселенной! Не каждый мужчина способен заглянуть так далеко в завтра. Замысел ваш совершенен.

Они посмотрели друг другу в лицо, он тянул минуту расставания, а затем оставил ее.

Через два часа прибыли Верховные советники, носильщики паланкинов бегом бежали сквозь ночную тьму, чтобы доставить их к императрице. Она сидела на троне, облаченная в императорские одежды, — атласы, расшитые золотыми фениксами, украшенный драгоценностями головной убор, водруженный словно корона ей на голову. Два высоких факела пылали рядом с ней, их огонь сиял на золотых нитях ее одежд и сверкал на ее драгоценностях и в ее глазах. Принцы стояли, окруженные верными людьми, при знаке евнуха все упали на колени перед повелительницей. Она обратилась к ним:

— Великие принцы, родичи, министры и советники, — сказала она. — В Императорском городе против меня плетется заговор. Мой племянник, которого я сделала императором, задумал поместить меня в тюрьму и убить. Когда я умру, он задумал прогнать вас всех и поставить новых людей, которые будут подчиняться его воле. Наши древние обычаи прервутся, наша мудрость будет попрана, наши школы будут уничтожены. Новые школы, новые обычаи, новые мысли займут их место. Наши враги, иностранцы, будут нашими поводырями. Разве это не предательство?

— Предательство, предательство! — закричали все в один голос.

Императрица протянула вперед руки, и на очаровательном лице ее появилось выражение мольбы.

— Встаньте, прошу вас, — сказала она. — Располагайтесь, как если бы вы были моими братьями, и давайте подумаем вместе, как нам сорвать этот отвратительный заговор. Я не боюсь своей смерти, я боюсь смерти нашей страны, порабощения нашего народа. Кто защитит его, когда меня не станет?

Заговорил Жун Лу:

— Ваше высочество, ваш генерал Юань Шикай здесь. Я решил его вызвать и теперь умоляю разрешить ему самому рассказать о заговоре.

Императрица наклонила голову, чтобы показать свое позволение, и Юань Шикай вышел вперед, одетый в воинские одежды, с широким мечом у пояса, и почтительно опустился на колени.

— Утром пятого дня этого лунного месяца, — начал генерал громким ровным голосом, — я был в последний раз призван к Сыну неба. Я прежде призывался трижды, чтобы выслушать план заговора, но это была последняя аудиенция перед тем, как деяние должно было совершиться. Час был ранний. Император сидел на троне Дракона почти в полной тьме, ибо свет утра еще не достиг Тронного зала. Он знаком показал мне подойти ближе и выслушать его приказания, и я так и сделал. Он велел мне поспешить как можно быстрее в Тяньцзинь. Там я должен был умертвить наместника Жун Лу. Затем я должен был поспешить обратно в Пекин, взяв с собой всех своих солдат, чтобы схватить вас, Священная мать, и запереть в вашем дворце. Печать, говорил император, должна была принадлежать ему, раз он взошел на Трон, и он не мог простить вам, ваше высочество, что вы храните ее у себя, принуждая его рассылать указы, подтвержденные одной лишь его личной печатью, и таким образом показывая народу, что вы не доверяете ему. Как знак того, что его приказ был безусловным, он дал мне маленькую золотую стрелу для подтверждения моих полномочий.

И Юань Шикай вытащил из-за пояса золотую стрелу и поднял ее, чтобы все видели.

— А какую награду он обещал? — спросила императрица, ее голос был спокоен, а глаза ярко горели.

— Я должен был стать наместником этой провинции, ваше высочество, — ответил Юань.

— Это небольшая награда за такую великую услугу, — сказала она. — Будьте уверены, что моя будет намного больше.

Пока генерал говорил, Верховные советники стонали, возмущенные таким коварством. Когда он закончил, они упали на колени и стали умолять императрицу взять обратно трон Дракона и спасти страну от варваров западных морей.

— Клянусь, что выполню вашу просьбу, — милостиво сказала она.

В полночь все было уже согласовано. Советники вернулись в город, а Жун Лу незамедлительно отправился приводить план в действие. Императрица сошла с трона и, опираясь на руку своего евнуха, прошла в спальный покой. Словно это была обычная ночь, она позволила искупать себя, надушить, расчесать и заплести волосы и в благоухающих шелковых ночных одеждах отошла ко сну. Наступал рассветный час, когда должны были схватить императора, но она закрыла глаза и уснула безмятежным сном.

Когда она проснулась, во дворце царило безмолвие. Солнце стояло уже высоко, воздух был сладостен и прохладен. Несмотря на страхи и предупреждения придворных врачей, которые объявили, что ветры ночи были недобрыми, императрица всегда спала с открытыми окнами и даже не задергивала занавески на кровати. Две фрейлины сидели рядом, наблюдая за ней, а за ее дверьми на страже стояли десятка два евнухов — не больше и не меньше, чем всегда. Императрица встала и, как обычно, позволила своей служанке заняться ее туалетом, задержавшись немного дольше над выбором драгоценностей. Наконец она выбрала аметисты, темную сумрачную гемму, которую надевала нечасто. Ее одежды также были темны, густосерый парчовый атлас, а когда служанки принесли орхидеи для головного убора, она от них отказалась, так как в этот день должна была быть величественной.

Однако она съела свой обычный обильный завтрак, поиграла с собаками и подразнила птицу. Тем временем Ли Ляньинь ждал во внешнем зале, пока, наконец, она не вызвала его.

— Все ли хорошо? — спросила она, когда он появился.

— Ваше величество, ваше приказание выполнено, — сказал он.

— Находится ли наш гость на острове? — осведомилась она. Ее красные губы затрепетали словно от тайного смеха.

— Ваше высочество, два гостя, — сказал он. — Жемчужная наложница побежала за нами и, ухватившись за пояс своего повелителя, так крепко сцепила руки, что мы не осмелились оторвать ее силой, как не могли мы взять на себя вольность уб›ить ее без вашего приказа.

— Позор тебе, — сказала она, — когда я вообще приказывала… ах, ладно, если он здесь, то она ничего не значит. Я отправлюсь к нему и представлю доказательства его предательства. Ты будешь сопровождать меня. Стражи мне не нужно — он беспомощен.

Она щелкнула пальцами своей любимой собаке, и могучий пес, белый, словно северный медведь, вприпрыжку побежал за ней. За ними следовал Ли Ляньинь. Молча они прошли к озеру и перешли по мраморному мосту. По пути она смотрела на созданную ею самой красоту, на пламенеющие кленовые деревья на склонах гор, на поздние розоватые лотосовые лилии на воде, на золотые крыши и возносящиеся вверх стройные пагоды, на парки, поднимающиеся террасами, и сосновые боры. Все, все это было ее, было создано ее умом и сердцем. Однако все это теряло смысл, случись ей остаться здесь пленницей. Да, даже красота не спасет ее, случись ей потерять свою власть и свободу. Увы, она жалела, что приходится держать еще одного пленника, однако она должна была это делать, и не ради одной себя, но ради ее народа. Ее мудрость, как она искренне верила, должна была спасти страну от безрассудства ее племянника.

Утвердившись в своей воле, она достигла острова, а рядом с ней бежал огромный пес, а следом шел высокий сумрачный евнух, и она вошла в павильон.

Император встал, чтобы приветствовать ее. Узкое его лицо было бледно, большие глаза грустны, а мягкие губы, напоминающие своей утонченностью женские, дрожали.

— На колени, — сказала она, а сама села на центральное место. В любом зале, павильоне, спальне или комнате отдыха место в центре было ее.

Император упал перед ней на колени и уткнул голову в пол. Огромный пес тщательно его обнюхал с головы до ног, а затем лег подле ног хозяйки, чтобы охранять ее.

— Ты! — сказала императрица крайне ожесточенно, пристально глядя на мужчину, стоявшего на коленях. — Ты, которого следует задушить, разрезать на полоски и бросить диким зверям!

Он не отвечал и не двигался.

— Кто посадил тебя на трон Дракона? — спросила она. Она не повышала голоса, но этого и не требовалось, ее голос холодной сталью пронзал его уши. — Кто пришел ночью и взял тебя из кровати, скулящего ребенка, и сделал тебя императором?

Он пробормотал какие-то слова, которых она не расслышала. Она толкнула его ногой.

— Что ты там говоришь? Подними голову, если ты осмеливаешься дать мне тебя услышать.

Он поднял голову:

— Я сказал… По мне, лучше бы вы не брали того ребенка из его кроватки.

— Ты тщедушный человек, — возразила она, — которому я дала высочайшее место в мире! Как бы радовался сильный человек, как бы он был мне благодарен, своей приемной матери, как бы был он достоин моей гордости. Но ты, с твоими иностранными игрушками, с твоими забавами, развращенный евнухами, боящийся супруги, выбирающий мелких наложниц в ущерб ей, твоей императрице! Говорю тебе, нет такого маньчжурского принца или простолюдина, который бы не молился, чтобы я забрала обратно трон Дракона. Днем и ночью меня заклинают об этом. А кто поддерживает тебя? Глупец, кто, кроме китайских мятежников? Таков их заговор — уговаривать тебя, льстить и убеждать слушать их, и когда ты окажешься в их власти, они сместят тебя и покончат с нашей династией. Ты предал не только меня, но и наших священных Предков. Наших могучих Предков ты готов принести в жертву! Реформы! Плюю я на реформы! Мятежники должны быть убиты — а ты, а ты…

Ей внезапно стало тяжело дышать. Она приложила руку к сердцу и почувствовала, что оно бьется так, будто вот-вот разорвется. Пес посмотрел вверх и зарычал, она попыталась улыбнуться.

— Пес верен, а человек — нет, — сказала она, — однако я не хочу твоей казни, племянник. Ты даже сохранишь звание императора. Но ты будешь жалким пленником под стражей. Ты станешь умолять меня сесть на твое место и править страной. А я уступлю тебе и сделаю это искренне, ведь, раз ты слаб и не годен править, я вынуждена занять твое место. И с этого часа, пока ты не умрешь…

В этот миг занавеси в дверном проеме раздвинулись, и вбежала Жемчужная наложница и бросилась на пол рядом с императором, громко рыдая. Она принялась умолять императрицу больше его не порицать.

— Уверяю вас, Священная мать, — рыдала она. — Он сожалеет, что потревожил ваш ум. Он желает только хорошего, уверяю вас, ибо не было еще человека более доброго и мягкого. Он не обидит и мыши. Да, уверяю вас, Священная мать, на днях моя кошка поймала мышь, а он своими руками разжал ей рот и вынул мышь, пытаясь оживить ее.

— Замолчи, глупая девка, — сказала императрица.

Но Жемчужная наложница не хотела умолкать. Она подняла голову и села на пятки; слезы катились по ее лицу, а она кричала на надменную женщину, которая была императрицей.

— Я не умолкну, а вы можете убить меня, если хотите! Вы не имеете права лишать его трона. Он император волею Небес, а вы всего лишь орудие судьбы.

— Хватит, — сказала императрица, ее красивое лицо было суровым, словно лицо мужчины. — Ты перешла все границы. Отныне ты больше никогда не увидишь своего повелителя.

Император вскочил на ноги.

— О, Священная мать, — закричал он. — Вы не убьете эту невинную, единственное существо, которое меня любит, в котором нет лести и притворства, в котором нет коварства…

Наложница поднялась на ноги и прильнула к его руке.

— Кто будет готовить тебе ужин, как ты любишь, — рыдала она, — и кто будет согревать тебя в холодной постели…

— Его супруга прибудет сюда жить, — сказала императрица. — В тебе нет необходимости.

Она властно повернулась к Ли Ляньиню, и тот приблизился за приказанием.

Уведи Жемчужную наложницу.

— Отправь ее в самую дальнюю часть дворца. Во Дворце забытых наложниц есть две маленькие комнаты. Они будут ее тюрьмой, пока она не умрет. Пусть ей не дают одежды, пока та, что она носит, не упадет с нее лохмотьями. Пусть ее пищей будет грубый рис и капуста, как у нищих. Ее имя не должно упоминаться в моем присутствии. Когда она умрет, не сообщайте мне.

— Да, ваше высочество, — сказал евнух, но своим бледным лицом и приглушенным голосом показал, что даже он не мог одобрить жестокость этого приказа. Он взял наложницу за талию и увел ее прочь.

Император рухнул без чувств у ног своей повелительницы. Над ним встал и зарычал огромный пес, а императрица сидела недвижимо в молчании, пристально глядя в сад сквозь открытые двери.

Часть 4 Старый Будда

И снова правила императрица. Теперь, поскольку она стала старой, говорила она, и поскольку старость стирает женскую привлекательность, она убрала всякий намек на ширму и веер, скрывавшие ее от глаз мужчин. Она сидела на троне Дракона, словно была мужчиной, в полном свете факелов или солнца, облеченная великолепием и гордостью. Поскольку она выполнила то, что задумала, она могла теперь быть милосердной, и из милосердия она иногда позволяла своему племяннику выступать в роли императора. Так, когда приближался осенний праздник, она позволила ему совершить императорские жертвоприношения на алтаре Луны. На восьмой день восьмого лунного месяца, в Праздник осени она встретила его в Зале аудиенций под стражей, назначенной Жун Лу, и там, перед собравшимися принцами и министрами приняла от него девять почтительных поклонов, которые обозначали ее власть над ним. В тот день по ее разрешению и под той же охраной он совершил императорские жертвоприношения на алтаре Луны, и он поблагодарил Небеса за урожаи и за мир. Пусть он имеет дело с богами, сказала императрица, а она будет иметь дело с людьми.

У нее было много таких дел. Прежде всего она казнила шестерых китайских мятежников, чьи советы завели императора на неправильный путь. И как же она злилась и горевала, что главный мятежник из них, этот Кан Ювэй, с помощью англичан был переправлен на иностранном судне в английский порт и там жил в безопасности. Не оставила она свободы и некоторым членам своего семейного клана, которые помогали императору. Когда императрица расправилась с теми, с кем следовало, она принялась за другое дело, во имя блага всего народа. Она знала, что народ разделен, что некоторые приняли сторону императора и говорили, что стране следует приспосабливаться к новым временам и иметь корабли и пушки, и железные дороги, и учиться даже у своих врагов, европейцев, в то время как другие объявляли себя сторонниками мудрого Конфуция и всех старинных обычаев и страстно хотели освободиться от новых взглядов и вернуться к старым порядкам.

И тех и других надо было убеждать, и именно этой задачей теперь занялась императрица. Эдиктами и умелым использованием слухов через евнухов и министров народ был поставлен в известность о тяжелых прегрешениях императора. Главными среди его грехов были два: первый состоял в том, что он плел заговор против своей старой тетушки и даже задумал лишить ее жизни, чтобы свободно слушаться своих новых советников, а второй — что его поддерживали иностранцы, а он был слишком прост умом, чтобы увидеть, что они надеялись сделать его своей марионеткой и захватить всю страну. Эти два прегрешения убедили всех, что императрица правильно сделала, что вернулась на престол, поскольку если те, кто почитал Конфуция, не могли простить молодого человека, который плел заговор, чтобы уничтожить старшего, то уже никто не мог простить правителя, который подружился с белыми людьми и китайскими мятежниками. Прошло немного времени, а народ уже одобрял императрицу как свою повелительницу, и даже иностранцы говорили, что лучше иметь дело с сильной правительницей, чем со слабым правителем, ибо силе можно доверять, а слабость всегда была сомнительна.

И вот еще в чем заключались хитрость и ум Старого Будды. Она знала силу женщины, и, чтобы убедить мужчин, она устроила пир и пригласила на него в качестве своих гостей жен белых людей, которые были посланниками западных стран и жили в столице, представляя свои правительства. Никогда за долгие годы своей жизни императрица не видела белого лица, но сейчас она была готова это сделать, хотя сама мысль об этом возмущала ее. Но если она завоюет женщин, сказала она, то мужчины пойдут следом. Она выбрала для этой встречи свой день рождения, когда ей исполнялось шестьдесять четыре года, и пригласила семь дам, жен семи западных посланников, появиться на аудиенции.

Двор был взволнован, фрейлины любопытствовали, евнухи бегали туда и сюда, ибо никто из них никогда не видел иностранца. Только императрица оставалась спокойна. Именно она подумала о том, чтобы заказать те блюда, которые могут понравиться гостьям, и заранее послала евнухов узнать, могли ли приглашенные дамы есть мясо или их боги им это запрещали, любили ли они слабые китайские зеленые чаи или же черные индийские чаи, и следует ли готовить сладости на свином сале или же на растительных маслах. Конечно, она была безразлична к их ответам и приказала подать то, что сама желала, но вежливость была соблюдена.

Перед полуднем она поставила конных китайских стражников в мундирах алого и желтого цвета объявлять о паланкинах. Час спустя паланкины, каждый с пятью носильщиками и двумя всадниками, ждали у ворот британского посольства, и когда иностранные дамы вышли, то паланкины были опущены, а их занавеси открыты, чтобы дамы могли войти. Словно этой вежливости было недостаточно, императрица приказала начальнику Совета по дипломатической службе взять четырех переводчиков, всех в паланкинах, и еще восемьдесят человек верхом и еще шестьдесят конных стражников, чтобы встретить дам. Каждый мужчина был одет в официальное платье и оказывал иностранным гостьям всяческую любезность.

У первых ворот в Зимний дворец процессия остановилась, и дамы были приглашены войти в них пешком. За воротами их ждали семь дворцовых паланкинов, обложенных подушками из красного атласа. Каждый паланкин несли шесть евнухов, облаченных в яркий желтый атлас и подпоясанных малиновыми поясами. Сопровождаемые эскортом, дамы доехали в паланкинах до вторых ворот, где процедура повторилась.

Затем императрица приказала, чтобы их усадили в маленькие вагончики, которые тянул паровозик, купленный несколько лет назад императором для забавы и ознакомления у иностранцев. Поезд провез их через Запретный город ко входу главного дворца. Во дворце гостьи пили чай и отдыхали. Затем высочайшие принцы пригласили их в Зал аудиенций, где на тронах сидели император с супругой. Императрица, этот лукавый дипломат, пожелала, чтобы ее племянник сидел сегодня у нее по правую руку, дабы в глазах приглашенных они казались неразделимы.

Сообразно длительности пребывания в Пекине, гостьи встали по порядку перед тронами, и переводчик представил каждую по очереди принцу Цину, который затем представил их императрице.

Императрица пристально вглядывалась в каждое лицо, и как ни поразило ее увиденное, она склонялась со своего трона, протягивая обе руки, усыпанные драгоценностями, брала каждую гостью за правую руку и надевала на указательный палец кольцо из чистого массивного китайского золота, украшенное большой круглой жемчужиной.

Иностранки благодарили, и каждой императрица отвечала поклоном головы. Затем, и за ней последовал племянник, она поднялась и покинула комнату, и ее евнухи поспешили следом, окружив ее живою ширмой.

Выйдя за двери, она повернула налево к своему дворцу и, не разговаривая с императором, махнула ему идти вправо. Четыре евнуха, которые охраняли его днем и ночью, повели его обратно в тюрьму.

В собственном обеденном зале императрица съела обычную полуденную еду, окруженная своими любимыми фрейлинами, а ее иностранные гостьи обедали в пиршественном зале вместе с младшими придворными дамами, евнухами и переводчиками, которые остались в виде любезности. Императрица, евшая с таким же аппетитом, как и обычно, была в хорошем настроении и смеялась над странными лицами иностранок. Их глаза, сказала она, казались необычнее всего — бледно-серые, светло-карие или голубые, как глаза диких кошек. Она заявила, что иностранки отличались грубым сложением, но признала, что их бело-розовая кожа была прекрасна, за исключением японки, чья кожа была грубой и темной. Английская дама была самой красивой, сказала императрица, но у немецкой дамы было самое лучшее платье: короткий жакет, одетый поверх кружев, и пышная длинная юбка из богатого атласа. Она посмеялась над высокой кокардой, которая была на голове у русской дамы, а американская дама, сказала она, выглядела как строгая монахиня. Фрейлины восторгались всем, что она говорила, и заявляли, что никогда не видели ее более остроумной. В приятном настроении еда была окончена, императрица сменила одежды и вернулась в пиршественный зал. Пока убирались столы, гостей пригласили в другой зал, а когда они вернулись, то императрица уже сидела на своем тронном стуле, чтобы принять их. Она послала за молодой императрицей, своей племянницей, которая теперь стояла рядом с ней. Когда гостьи вошли, императрица представила свою племянницу каждой по очереди и была очень довольна, увидев взгляды одобрения, которыми они наградили племянницу, восхищаясь ее богатыми малиновыми одеяниями, украшениями и драгоценностями. Императрица почувствовала, что дамы, несмотря на то, что являются лишь иностранками, отличают качество атласов и драгоценностей, и решила про себя, что когда |будет принимать их в третий и последний раз, в конце дня, то торазит их своими нарядами. Она была довольна своими гостьями, и когда они по очереди подходили к ней, она протягивала им руки, прикладывая ладони сначала к своей груди, а затем к их груди и повторяя снова и снова слова древнего мудреца: «Все под Небесами одна семья», которые велела своим переводчикам объяснить на английском и французском. Позже она Пригласила гостей в свой театр, сказав, что она выбрала для них свою любимую пьесу, и переводчики объяснят ее, когда актеры будут играть.

И снова она удалилась в свои покои. Будучи несколько усталой, она позволила себе сначала искупаться в надушенной теплой воде и только затем облачиться в свежие одежды. На этот раз она выбрала свое самое дорогое одеяние из атласа, отделанное золотом и расшитое фениксами всех цветов и оттенков, и надела знаменитое ожерелье из крупных ровных жемчужин, и даже сменила щитки на ногтях с золотых, отделанных жемчугом и нефритом, на золотые, отделанные бирманскими рубинами и индийскими сапфирами. На голову она водрузила высокий головной убор с жемчугами и рубинами, перемежавшимися с африканскими алмазами. Никогда, сказали фрейлины, они не видели ее более красивой. В самом деле, свежесть ее кожи цвета слоновой кости, яркость губ, не имевших морщинок, чернота ее сказочных глаз и ясных бровей — все это принадлежало женщине, которую не покидала молодость.

И еще раз императрица вернулась в пиршественный зал, где ее гостьи теперь пили чай и ели сладости. Она появилась с пышностью, ее несли на дворцовом стуле евнухи и подняли ее к трону. Иностранные дамы встали, восхищение ярко выразилось на их лицах. Императрица всем улыбнулась, взяла свою чашку чая и отпила с одной стороны. Призвав каждую из дам к себе, она вкладывала другую сторону чашки ей в губы и снова говорила: «Все мы одна семья. Под Небесами все едины». Чувствуя свой триумф, она приказала внести дары и вручить их дамам: веер, свиток с ее собственным рисунком и кусок нефрита — каждой одинаково. Когда все закончилось, дамы выразили свою благодарность, а она попрощалась с ними и удалилась. Так завершился день.

В последующие дни императрице доносили, что иностранные дамы хвалили ее своим мужьям, говоря, что такая мягкая и красивая и щедрая в своих дарах женщина, какой себя показала императрица, не может быть одновременно злой и жестокой. Императрица была довольна этими сообщениями и чувствовала себя действительно такой, как о ней говорили. Теперь, завоевав всеобщее расположение, она принялась за китайских мятежников и реформаторов. Китайцев, которыми она правила, вновь нужно было подчинить власти ее руки и сердца. Чем больше она думала над этой задачей, тем лучше понимала, что не справится с ней, пока ее племянник, император, оставался в живых. Его меланхолия, его вкрадчивые манеры, его покорность завоевали даже тех, кто привык повиноваться ей. Она принуждала себя сделать то, что должно было быть сделано. К тому же Ли Ляньинь все чаще нашептывал ей на ухо:

Пока он живет и здравствует, ваше высочество, страна останется разделенной. Китайцы будут искать предлог для раздора между вами, Священная мать, и императором. Они рождены для раздора, эти китайцы. Они счастливы, когда плетут заговоры против своих правителей. Вожди мятежников вечно занимаются тайным подстрекательством. Они напоминают людям, день и ночь, что ими правит маньчжур, а не китаец. Только вы можете сохранить мир, потому что народ знает вас и доверяет вашему уму и мудрости, хотя вы и маньчжурка.

Если бы мой племянник был сильным человеком, — вздохнула она, — с какой бы радостью я бы вручила ему судьбу народа!

Но он слабый человек, ваше высочество, — прошептал евнух, — он слаб и своеволен. Он слушает речи мятежников из китайцев и отказывается признать их заговорщиками. Он разрушает династию, не ведая, что творит.

Она могла лишь согласиться, что именно так обстоят дела, однако не могла дать тайный приказ, которого ждал алчный евнух.

В тот день она мерила шагами террасу дворца и пристально смотрела через озеро, полное лотосов, на остров, где был заточен ее племянник. Но как можно дворец называть тюрьмой, пусть даже в нем всего четыре комнаты, однако они просторны и уютно обставлены, а окружающий воздух свеж и приятен. Она даже сейчас могла видеть своего племянника, он гулял по узкому островку, а с ним, хотя и на расстоянии, бдительные евнухи, охранявшие его.

Пора было сменить этих евнухов и поставить других на их место, поскольку они уже оставались на этом посту больше месяца или даже двух и в них могла проснуться симпатия к молодому человеку, которого они охраняли. Пока что они оставались верны ей, и каждую ночь, поочередно, переписывали дневник, который ее племянник вел каждый день. Глубокой ночью она читала его записи, и ей открывалось каждое биение его сердца, каждая мысль его ума, каждое его чувство. В одном евнухе она несколько сомневалась, его фамилия была Хун, так как он давал всегда слишком хороший доклад о своем подопечном. «Император проводит время за чтением хороших книг, — всегда говорил Хун, — когда устает, то занимается живописью или пишет стихи».

Прохаживаясь взад и вперед по террасе, императрица обдумывала то, что сказал ей Ли Ляньинь. Нет, для ее племянника еще не пришло время умирать. Ответственность за его смерть не должна лечь на нее. Было правдой то, что она желала его смерти, но желание — не есть преступление. Пусть его смерть будет решена на Небесах.

Когда Ли Ляньинь снова появился перед ней, она холодно сказала:

— Не говори мне больше о путешествии императора на Желтые источники. Что Небо желает, то само же Небо и сделает.

Эти слова были сказаны таким суровым голосом, что евнух встал перед ней на колени и склонился, чтобы показать, что он повинуется.

Однако кто же мог подумать, что китайские мятежники исхитрятся и найдут тайный путь к молодому императору? Они сделали это через одного из евнухов. Однажды утром в десятый лунный месяц того года молодой император ускользнул от своих евнухов-стражников и бежал через сосновые леса на северной стороне острова к бухточке, где его уже ждала лодка.

Но евнухи заметили сквозь деревья его развевающиеся одежды и погнались за ним следом. Они схватили императора в тот миг, когда он уже садился в лодку, и принялись умолять его не совершать побега.

— Если вы убежите, Сын неба, то Старый Будда велит нас обезглавить.

У императора было нежное сердце, он заколебался, хотя лодочник, который был переодетым мятежником, закричал ему, что нельзя медлить, что жизни евнухов ничего не стоят. Но император посмотрел на умоляющих евнухов, среди которых был совсем юный мальчик, нежный и добрый, он часто и всегда усердно прислуживал своему господину. Увидев этого плачущего юношу, император не смог ступить в лодку. Он покачал головой, и лодочник, не осмеливаясь больше задерживаться, отчалил в безмолвную рассветную дымку.

Эта грустная история достигла ушей императрицы. Выслушав, она ничего не предприняла, или казалось, что ничего не предприняла, но она сохранила этот случай в своем сердце, чтобы потом припомнить его императору. Тем временем она казнила мятежников, принцев и министров, которые поддерживали императора. Но его она оставила жить, ибо у нее было припасено оружие. Ее подданные настолько глубоко почитали древнюю мудрость Конфуция, что ей достаточно было только напомнить им, что император замышлял убить ее, и они закричат, что он предатель. Она знала, что молодой император понимал, что оружие ее было сильным, он сам слишком почитал Конфуция.

За милосердие Жун Лу похвалил ее. Он снова попросил частной аудиенции и сказал:

— Хотя верно, ваше величество, что народ никогда не простил бы заговор против вас, однако он не стал бы почитать вас, если бы вы допустили, чтобы император лишился жизни. Он должен быть в заточении, я это признаю, так как иначе он станет оружием в руках ваших врагов, но пожалуйте ему всякую возможную милость. Пусть он появится рядом с вами, когда вы будете принимать посланника из Японии через десять дней, — пусть он появляется, когда будете принимать посланников от внешних территорий. Вы, ваше величество, можете позволить себе всякий акт милости и доброты. Пусть мне будет позволено также предложить, чтобы Жемчужная наложница…

Но она подняла обе руки, приказывая ему замолчать. Сами слова «Жемчужная наложница» не должны были произноситься в ее присутствии. Она посмотрела на Жун Лу холодно и спокойно, и он больше ничего не сказал. Она была императрицей и женщиной, но в этот день он видел только императрицу.

— Я буду говорить о других вопросах, — сказал он. — Хотя в стране сейчас мир, однако люди беспокойны. Они выражают гнев, прежде всего против белых людей. В провинции Гуйч-жоу толпой был убит английский священник. Это снова навлечет на трон английских шершней. Они потребуют компенсации и уступок.

Императрица впала в ярость. Она сжала кулаки и трижды ударила себя по коленям.

— Опять эти иноземные священники! — закричала она. — Как это они не сидят у себя дома? Разве мы посылаем наших священников бродить по свету, уничтожая богов других народов?

— Они — плод тех поражений, которые мы потерпели в битвах с белыми людьми, — напомнил ей Жун Лу. — Мы были вынуждены позволить войти в наши порты их священникам и торговцам.

— Клянусь, я больше не потерплю этих людей, — заявила императрица. Она сидела, охваченная недобрыми мыслями, ее прекрасные глаза помрачнели под насупившимися бровями. Она забыла, что Жун Лу стоял перед ней, или притворялась, что забыла. Видя ее настроение, он откланялся и ушел, а она даже не подняла головы.

В последний месяц того года был убит еще один иностранный священник, на этот раз в западной провинции. Его убивали жестоко, избивая, вывертывая руки и разрезая кожу. В тот же самый месяц толпы селян и горожан восстали против иностранных священников в провинции Сычуань. Это произошло также из-за расползавшихся по стране слухов, что священники эти были колдунами, что они похищали детей и приготовляли из их глаз лекарства и перетирали их кости, чтобы делать волшебные отвары.

Императрица была вне себя, ибо, когда убивали их граждан, иностранные посланники становились заносчивы и угрожали, что их правительства начнут войну. Весь мир, казалось, приходил в движение против нее. Россия, Англия, Франция и Германия недовольно брюзжали. Франция, потерявшая нескольких священников, направила сообщение через своих посланников, что вышлет военные корабли, если только ей не будет предоставлен кусок земли в качестве концессии в Шанхае. Португалия также потребовала расширения своих владений вокруг Макао, а Бельгия настаивала, чтобы ценой за двух убитых бельгийских священников была земельная концессия в Ханькоу, в этом огромном порту на реке Янцзы. Тем временем Япония зарилась на богатую и плодородную провинцию Фуцзянь, и Испания выступала с угрозами, так как среди убитых был и испанский священник. Самой рассерженной была Италия, ее посланники требовали концессии самой лучшей земли в провинции Чжэцзян.

Надвигалось бедствие. Императрица вызвала принцев и министров на особую аудиенцию и послала за генералом Ли Хунчжаном, чтобы он прибыл с Желтой реки, где она приказала ему восстановить дамбы против наводнения.

День аудиенции был жарким, с северо-запада шла песчаная буря. Воздух сделался удушающим от мелкого песка, и, ожидая императрицу, принцы и министры закрывали лица платками. Но когда появилась императрица, то она, казалось, не замечала бури. Она была в своих самых величественных одеждах, и когда сошла со своего императорского паланкина и прошла к трону Дракона, опираясь на руку Ли Ляньиня, то поразила всех своим гордым безразличием, что заставило присутствующих убрать платки с лиц и упасть на колени в почтении. Только Жун Лу отсутствовал, и она немедленно отметила это.

— А где Верховный советник, мой родич? — спросила она у Ли Ляньиня.

— Ваше величество, он прислал сообщить, что болен. Я думаю, что он болен, потому что вы послали за Ли Хунчжаном.

Внедрив в ее ум эту стрелу злобы, он отступил назад, и она со своим торжественным изяществом открыла аудиенцию. Одного за другим она вызывала принцев и министров дать свое мнение по поводу кризиса, и каждому она любезно уделяла внимание. Последним она вызвала престарелого генерала Ли Хунчжана, который вышел вперед нетвердыми шагами и с трудом встал на колени в почтении. Она смотрела, как два евнуха опускают его на колени, но не дала ему позволения сидеть. Сегодня она требовала всех знаков подчиненности и почтения, и то, что она не позволяла, никому не разрешалось.

— И что же имеете сказать вы, почтеннейший защитник нашего трона? — спросила она приятным голосом.

На это Ли Хунчжан ответил, не поднимая головы от пола:

— Высочайшая, над этим вопросом я думал много месяцев. Мы окружены разгневанными врагами, людьми, чуждыми нам и нашим обычаям. Однако мы должны избежать войны любой ценой, ибо вступать в войну со столь многими равносильно на деле пытаться оседлать тигра. Осмотрительно поэтому было бы привлечь одного врага, чтобы он стал нашим союзником. Пусть это будет наш северный враг, Россия. Среди остальных Россия — самая азиатская, как и мы, народ нам чуждый, это верно, но азиатский.

— А какую цену придется заплатить, чтобы сделать одного врага нашим другом? — спросила она. Старик затрепетал от нежной холодности ее голоса. Она увидела, как задрожали его плечи, а его сцепленные руки затряслись. Он не смог говорить. — Нет, — сказала она решительно, — я сама отвечу на свой вопрос. Эта цена слишком велика. Какая польза, если мы завоюем на нашу сторону одного из наших врагов только для того, чтобы стать его вассалом? Разве какая-нибудь страна даст что-либо просто так? Увы, я еще не встречала, чтобы так поступали. Мы отразим всех наших врагов. Больше того, я не сложу руки, пока всякий белый человек, мужчина, женщина и дитя, не будет изгнан с наших берегов. Я не уступлю. Мы возьмем обратно то, что принадлежит нам.

Говоря, она поднялась с трона, а министры смотрели на нее во все глаза, и им казалось, что с каждым словом она становится все выше и выше. Ее глаза горели черным пламенем, ее щеки раскраснелись, она распростерла руки, растопырив пальцы, и драгоценные щитки на ее ногтях казались золотыми когтями хищной птицы. Она источала власть, даже воздух пропитался гневным жаром. Они упали на колени, опустив головы, все как один, и она смотрела на согбенные тела этих мужчин и чувствовала, как исступленный восторг разливается по ее венам.

И в этот самый миг она подумала о Жун Лу, о том, что он не пришел поддержать ее. Ее глаза скользнули по склоненным фигурам, по блистательным одеждам, разметавшимся по изразцовому полу всеми цветами и оттенками, и выбрали Верховного советника Ган Ни, человека уже немолодого, который все эти годы тратил свои силы на поддержание древних традиций и выступал против новшеств.

— Вы, мой Верховный советник Ган Ни, — сказала она громким и отчетливым голосом, — вы останетесь на частную аудиенцию. Вы, мои вельможи и принцы, свободны.

С этими словами она сошла со своего трона, и Ли Ляньинь вышел вперед, и, положив руку на его плечо, она торжественно прошла мимо склоненных фигур к своему паланкину. Ее воля была тверда. Она больше не уступит белым людям.

Час спустя Верховный советник Ган Ни стоял и выслушивал ее приказания. Было послеобеденное время. Главный евнух стоял поблизости, он, казалось, ничего не слышал, хотя слышал все, и взятка, которую ему дал Ган Ни, грела ему внутренний карман халата. Когда императрица говорила, то смотрела через широкий зал в двери, открытые в сад. Ночной ветер стих, воздух был свеж, очищенный песчаной бурей.

— Я больше не колеблюсь, — говорила императрица. — Я неумолима ко всем врагам. Я востребую обратно нашу землю. Я заберу ее обратно, какую бы цену ни пришлось заплатить.

— Ваше величество, — сказал Ган Ни, — впервые я чувствую надежду.

Это был высокий мужчина, в своих лучших годах, — ученый и конфуцианец.

— Каков будет ваш совет? — спросила императрица.

— Ваше величество, — сказал он, — принц Дуань и я часто говорили, о том, что мы скажем, если наш совет будет испрошен. Мы согласны, он и я, что должно использовать гнев китайцев против белых людей. Китайцы уже сходят с ума от ярости за отобранную у них землю, за золото, которое они платят в возмещение ущерба за священников, которых убивает толпа. Они создали тайные банды, поклявшиеся уничтожить врагов. Вот мой совет, который я смиренно предлагаю, ваше величество. Я не претендую на мудрость. Но поскольку банды уже существуют, то почему их не использовать? Пусть им тайно будет сообщено о вашем одобрении. Когда банды прибавятся к армиям, которые организовал Жун Лу, то кто сможет противостоять нам? Разве китайцы не станут пламеннейшими вашими сторонниками, Священная мать, когда узнают, что вы вместе с ними в борьбе против чужеземцев?

Императрица слушала и размышляла, и замысел казался ей хорошим. Она задала еще несколько вопросов, похвалила советника, а затем отослала его. Таким прекрасным было ее настроение от этой новой надежды, что, когда подошел Ли Лянь-инь, чтобы предложить свой совет, она не стала его бранить.

— Какой план может быть лучше, — сказал он, — Верховный советник — мудрый и осмотрительный человек.

— Это действительно так, — согласилась она.

Она поймала его косой лукавый взгляд, его глаза сузились на грубом лице..

— Да? — спросила она. Они видели друг друга насквозь, эти двое.

— Предупреждаю вас, ваше высочество, — сказал он. — Я думаю, что Жун Лу не одобрит этот план. — Он высунул язык и тронул свою верхнюю губу и опустил уголки рта.

Она улыбнулась его гримасе.

— Тогда даже я не буду его слушать, — сказала она…

Тем не менее через несколько дней она послала за Жун Лу, приготовившись порицать его за то, что, как ей донесли ее шпионы, он сделал.

— Ну что? — спросила она, когда он появился перед ней.

Час был поздний, и она не захотела ждать, пока он отужинает.

— Нет, сказала она, он может поесть потом.

— Что я сделал, ваше высочество? — осведомился Жун Лу.

Впервые она подумала, что он выглядит старым и усталым.

— Я слышала, что ты позволил иностранным послам увеличить свою стражу.

— Я был вынужден, — ответил он. — Кажется, у них тоже есть свои шпионы, которые донесли им, что вы, ваше высочество, послушали Ган Ни и намереваетесь одобрить банды китайских мятежников, цель которых, насколько я знаю — уничтожить иностранцев среди нас вплоть до последнего ребенка. Ваше величество, я сказал, что я не поверю, что вы могли одобрить такое безрассудство. И в самом деле, думаете ли вы, что даже вы можете сражаться против всего света? Мы должны вести переговоры, улаживать все, пока не сделаем наши войска достаточно сильными для победы.

— Я слышала, что люди бормотали проклятья, когда вошли иностранные войска, — сказала она. — А Ган Ни был в Цзянси, он говорит, что провинция готова сражаться с врагом. Он говорит, что в Наньчане он обнаружил, что городской голова арестовал нескольких мятежников, которые принадлежат к обществу боксеров[4], но он, Ган Ни, приказал освободить их и доставил их ко мне, чтобы показать их силу. Он говорит, что у них есть волшебное средство, которое предохраняет от смерти. Даже когда в них стреляют из ружей, их тело не получает ранений.

Жун Л у с мукой выкрикнул:

— Ох, ваше высочество, можете ли вы верить в такую чепуху?

— Это ты проявляешь глупость, — возразила она. — Разве ты забыл, что под конец династии Хань люди тоже знали волшебство против ран и смерти. А Ган Ни говорит, что у него есть друзья, которые много лет назад видели такое же волшебство в провинции Шаньси. Говорю тебе, есть духи, которые помогают праведникам.

Жун Лу был вне себя. Он сорвал с головы шляпу и бросил ее на пол перед ней и, схватив свои волосы, вырвал две пряди.

— Я не забуду свое место, — сказал он сквозь зубы, — но ты все еще приходишься мне родственницей, той, которой я давно отдал свою жизнь. Конечно же, я имею право сказать, что ты дура. Несмотря на всю твою красоту и твою власть ты, даже ты, можешь быть дурой. Я предупреждаю тебя, что, если ты послушаешь эту каменную голову, Ган Ни, который не имеет знания о настоящем, а живет в тех веках, которые ныне уже мертвы, и если ты послушаешь главного евнуха и ему подобных, тогда я скажу, что ты уничтожаешь себя и вместе с собой всю династию. Ох, послушай меня, послушай меня…

Он сложил руки вместе, заклиная ее, и не отрываясь смотрел в лицо, которое он все еще обожал. Их глаза встретились и слились, он увидел, что ее воля дрогнула, и не осмелился говорить, чтобы не разрушить to, что он уже сделал.

Она заговорила слабым голосом:

— Я спросила принца Цина, что он думает, и он сказал, что, несомненно, отряды боксеров могут быть полезны.

— Один я осмеливаюсь говорить тебе правду, — сказал он. — Он сделал шаг вперед и засунул руки за пояс, чтобы не протянуть их к ней. — В твоем присутствии принц Цин не осмеливается говорить то, что он говорит мне наедине — что эти боксеры — самозванцы и обманщики, невежественные грабители, которые пытаются подняться к власти через твое одобрение. Но какой мужчина поклонится тебе так, как я?

Его голос ослаб, и его слова прозвучали сухим шепотом. Она опустила голову. Он по-прежнему сохранил над ней власть. На протяжении всей их жизни его любовь удерживала ее.

— Обещай мне, по крайней мере, что ты не сделаешь ничего, не сказав об этом мне, — настаивал он, — это небольшое обещание.

Он призывал ее, а она все еще молчала.

— Награда — единственная, какую я прошу.

Он подождал некоторое время и, пока ждал, не отводил глаз от ее опущенной головы. А она никак не поднимала голову, она видела его ноги, прочно стоящие на земле, сильные ноги в бархатных сапогах, наполовину скрытые длинным голубым атласным халатом. Они всегда верно служили своему хозяину.

Она подняла голову:

— Я обещаю.

— Ваше величество, — сказал Ган Ни, — вы поступаете неправильно. С возрастом ваше сердце смягчается. Вы не позволяете расправиться даже с иностранцами. Однако достаточно лишь вашего слова, и они уйдут, исчезнут даже их собаки и куры, а от их жилищ не останется камня на камне.

Его шпионы донесли ему, что Жун Лу был его врагом, и он поспешил прийти на аудиенцию. Императрица отвернула голову.

— Я очень устала от вас всех, — сказала она.

— Но, ваше высочество, — призывал он, — теперь не время для усталости. Это час победы. Вы и пальцем не пошевельнете. Только скажите слово, и другие сделают вашу работу. Мой сын присутствовал вчера на театральном представлении, он говорит, что все обсуждали глупость, которую сделал Жун Лу, позволив иностранным войскам войти в город. Во многих провинциях ждут, когда придет время нанести удар по западному врагу. Мы ждем вашего слова — только вашего слова, ваше высочество.

Она покачала головой:

— Я не могу сказать его.

— Ваше величество, — говорил Ган Ни, — прошу вас извинить Дуаня. У него грубые манеры солдата, но он на нашей стороне, хотя он и китаец.

— Эта правая рука, — похвалился Дуань и выставил свою толстую мускулистую правую руку.

Императрица оглядела собравшихся советников. Жун Лу среди них не было. Он попросил отпуска два дня назад, но она не ответила. Тем не менее от отбыл.

— Ваше величество, — сказал советник Ци Сю, — позвольте мне подготовить указ для вашей подписи. По крайней мере давайте разорвем отношения с этими иностранцами. Это напугает их.

— Вы можете подготовить, — сказала императрица, — но я не обещаю подписать.

— Ваше величество, — снова выступил Ган Ни, — вчера я был на праздновании дня рождения первой дамы дома герцога Лань. В его внешнем дворе живут более сотни боксеров во главе со своим начальником. У них есть дар вызывать волшебных духов, чтобы те входили в их тела. Я видел юношей не более четырнадцати или пятнадцати лет, которые впадают в транс и разговаривают на странных языках. Герцог Лань говорит, что, когда придет время, эти духи поведут боксеров на дома христиан, чтобы их разрушить.

— Я не видела этого своими глазами, — заявила императрица. Она подняла руку, оканчивая аудиенцию.

— Ваше величество, — говорил в сумерках Ли Ляньинь, — многие горожане дают приют боксерам.

Он поколебался, а затем прошептал:

— Если вы не разгневаетесь, ваше величество, ваша приемная дочь, императорская принцесса, платит за то, чтобы двести пятьдесят боксеров стояли на постое за задними воротами города, а ее брат принц Цай Цзин обучается их волшебству. В город готовятся войти боксеры из Ганьсу. Многие люди уезжают, опасаясь войны. Все ждут вашего слова, ваше величество.

— Я не могу его дать, — сказала императрица.

— Ваше величество, — сказал Дуань Фусян, — дайте мне ваше разрешение, и я разрушу иностранные здания в нашем городе за пять дней.

Императрица давала аудиенцию в Зимнем дворце. Она вернулась в Запретный город накануне, оставив за спиной осеннюю красоту Летнего дворца. Боксеры без разрешения сожгли железную дорогу в Тяньцзинь.

Увы, были ли они неуязвимы? Кто мог знать?

На шестнадцатый день пятого месяца она послала Ли Ляньиня найти Жун Лу и доставить его к ней. Она должна была взять обратно свое обещание. В это утро шпионы принесли ей весть, что новые иностранные солдаты шагали в глубь страны с побережья, чтобы отомстить за смерть еще одного иностранца, убитого разъяренными китайцами в провинции Ганьсу.

Жун Лу появился в полдень, одетый в уличные одежды, как будто пришел из парка или с горного склона. Но она не обратила внимания на его внешний вид.

— Могу ли я по-прежнему молчать, когда город полнится иностранными солдатами? — спросила она. — Народ восстанет против трона, и династия погибнет.

— Ваше величество, я согласен, что мы не должны позволять новым иностранным солдатам входить в город, — ответил Жун Лу, — и тем не менее я утверждаю, что будет позором, если мы нападем на посланников иностранных государств. Они посчитают нас дикарями, не знающими законов гостеприимства. В своем доме гостя не отравляют.

— Что бы ты хотел, чтобы я сделала?

— Попросить иностранных послов покинуть город, с семьями и друзьями, — сказал Жун Лу. — Когда они уйдут, то войска уйдут вместе с ними.

— А если они не захотят уйти?

— Возможно, они захотят, — сказал он спокойно. — А если нет, то тогда тебя ни в чем нельзя будет винить.

— Ты освобождаешь меня от моего обещания? — спросила она.

— Завтра, — сказал он, — завтра… завтра…

Глубокой ночью императрица была внезапно разбужена ярким светом. Как всегда она спала с открытыми занавесками на кровати, и свет лился на нее из окон. Свет исходил не от фонаря и не от луны, а из самого неба, малинового и пылающего. Она села на кровати и позвала своих служанок, которые спали на соломенных тюфяках, разложенных вокруг ее постели. Они проснулись, сначала одна, а затем и остальные три, и побежали к окну.

— Ай, — закричали они, — ай-ай-ай…

Дверь разом распахнулась, и из-за нее, тщательно отвернув в сторону лицо, Ли Ляньинь прокричал, что пылал иностранный храм, подожженный неизвестными.

Императрица поднялась с постели и потребовала немедленно ее одеть. Женщины быстро надели на нее халаты, и вместе с евнухами она пошла из дворца в самый отдаленный двор и там забралась на пионовую гору, откуда можно было смотреть вниз на город. Дым висел густой завесой, пронзаемой языками пламени. Вскоре ужасная вонь горящей плоти распространилась в воздухе. Закрывшись платком, императрица осведомилась, что это был за запах. Ли Ляньинь сказал ей, что боксеры жгли французскую церковь, а внутри были сотни христиан-китайцев — мужчин, женщин и детей.

— Какой ужас, — простонала императрица, — о, если бы я не пустила иностранцев с самого начала! Много лет назад я бы не пустила их, и народ бы не тянулся за иностранными богами!

— Ваше величество, — сказал Ли Ляньинь, — утешьтесь. Иностранцы первыми стреляли в толпу, и отважные боксеры только отомстили.

— Увы, — сокрушалась она, — канон истории учит нас, что, когда в Императорском городе бушует пламя, оно поглощает одинаково и простую гальку, и драгоценный нефрит.

Она не могла больше смотреть. Мрачно размышляя весь день над тем, что увидела, в то время как воздух все больше наполнялся запахом смерти, она приказала евнуху перенести ее вещи и книги во Дворец мирного долголетия, где она не будет видеть и слышать того, что происходило в городе, где воздух был чист и стояла тишина.

— Ваше величество, — призывали они, — если вы не хотите все потерять, то должны использовать волшебные силы боксеров. Иностранные солдаты заполняют улицы подобно водам наводнения, врывающимся в городские ворота.

— Теперь же, теперь, ваше высочество, без промедления…

— Ваше величество, ваше величество…

Они кричали перед ней. Она разглядывала одно за другим их лица в маленькой тронной комнате: Ган Ни, принц Дуань, Юань Шикай и высочайшие принцы и министры. Они в спешке примчались на ее вызов и стояли перед ней в смятении. Не было времени опускаться на колени и церемониться.

По ее правую руку на низком резном стуле сидел император, голова его была склонена, лицо бледно, длинные тонкие руки вяло сложены на коленях.

— Сын неба, — спросила она, — следует ли нам использовать полчища боксеров против наших врагов?

Если он скажет «да», то разве не ляжет вина на него?

— Как вы пожелаете, Священная мать, — сказал он и не поднял головы.

Она поглядела на Жун Лу. Он стоял обособленно, с опущенной головой.

— Ваше величество, ваше величество, — кричали голоса вокруг нее, сердитые голоса мужчин, отдававшиеся эхом в расписных балках высокого потолка.

Она подняла руки, приказывая замолчать в сумерках этого раннего утреннего часа. Она ничего не ела и не спала, пока в городе бушевало пламя, а иностранные солдаты входили в ворота — нет, не в одни ворота; они сходились с четырех сторон света на ее город. Что оставалось, кроме войны?

— Час пришел, — закричала она. — Мы должны уничтожить иностранцев в их посольствах! — громко продолжала она вовнезапной тишине. — Ни единого камня не должно остаться на камне, ни единому человеку не должно быть дозволено жить!

Снова последовало молчание. Она нарушила свое обещание Жун Лу. Он прошагал вперед и упал перед ней на колени.

— Ваше величество, — вскричал он, и по его щекам покатились слезы, — ваше величество, иностранцы действительно наши враги, хотя им следует винить только себя за свою гибель, однако я заклинаю вас подумать о том, что вы делаете. Если мы разрушим эти несколько зданий, уничтожим эту горстку иностранцев, то их правительства гневно осудят нас, их армии, их флоты пронесутся по землям и по морям и нападут на нас. Наши гробницы Предков будут обращены в пыль, изваяния богов и алтари народа будут стерты с лица земли!

Сердце ее задрожало, кровь похолодела в венах. Но она скрыла свой страх. Она никогда не показывала свой страх, и эта старая привычка не подвела ее, хотя нынешний страх был чудовищен, страшнее отчаяния. Ее прекрасное лицо не изменилось, и веки не дрогнули.

— Я не могу удержать народ, — заявила она. — Они обезумели и желают мести. Если они не разорвут наших врагов, то они разорвут меня. У меня нет выбора. А что до вас, Верховный советник, то, если у вас нет лучшего совета, чем этот, чтобы нас им пожаловать, тогда оставьте нас. Вы освобождаетесь от дальнейшего присутствия.

Немедленно Жун Лу поднялся, слезы высохли на его щеках, и без единого слова или жеста он удалился.

Когда он ушел, советник Ци Сю вынул из высокого бархатного сапога сложенную бумагу, медленно развернул ее, с большим достоинством приблизился к трону и, встав на колени, протянул императрице.

— Ваше величество, — сказал он, — я позволяю себе предложить указ. Если мне дается такое позволение, то я зачитаю его вслух.

— Сделайте это, — приказала императрица. Ее губы были жестки и холодны, но она сидела торжественно.

Он принялся читать, и все услышали, что он написал. Это был указ о войне против иностранцев, который, в том случае если одобрит, императрица должна будет подписать и скрепить императорской печатью. Он дочитал до конца, а все слушали, и тишина была такой глубокой, что его голос отдавался под крышей. Когда он закончил, все замерли в ожидании ее воли.

— Отличный указ, — сказала императрица спокойно и холодно, — пусть его разошлют как декрет Трона.

Все выражали свое одобрение, не громко, а тихим торжественным тоном, а Ци Сю сложил бумагу и снова спрятал ее в бархатный сапог и, сделав поклон, отступил обратно на свое место.

Наступил рассвет, обычный час для общей аудиенции, преддверием которой было это собрание. Вперед вышел Ли Ляньинь и протянул ей руку. Императрица положила свою правую руку на его плечо, ступила вниз с трона и взошла в паланкин, который ждал на террасе. Отсюда ее отнесли во дворец, чтобы выпить чаю и съесть несколько цукатов. Вскоре она снова взошла в паланкин и направилась в Зал прилежного правления. Там ее ждалимператор в собственном паланкине, и когда она появилась, он первым вышел приветствовать ее, встав на колени:

— Великодушная мать!

Она слегка кивнула, но не ответила ему и медленно пошла ко входу в зал, поддерживаемая справа Ли Ляньинем, а слева вторым евнухом. У входа в зал на коленях стояли главы ее клана, принцы, Верховные советники, за исключением Жун Лу, председатели Шести советов и Девяти министерств, двадцать четыре генерал-лейтенанта двадцати четырех знаменосных дивизий и инспектора Домашнего хозяйства.

За императрицей медленно следовал молодой император, его лицо было бледно как воск, большие глаза смотрели вниз, а мертвенно-бледные руки были сложены у него на поясе. Императрица села на трон Дракона, а он сел на более низкий трон справа от нее.

Когда подобающие случаю церемонии вежливости были соблюдены и каждая группа чиновников заняла положенное ей место, императрица начала свою речь. Сначала ее голос звучал слабее, чем ей хотелось, но по мере того, как она говорила о том, что сделали враги, нарастающий гнев придавал силу ее голосу и блеск ее бессонным глазам.

— Мы укрепились в своей воле, — заявила она, — и наше намерение твердо. Мы не можем более терпеть, по приличию и по гордости, возмутительные требования иностранцев. Нашим намерением было пресечь бесчинства китайцев. Теперь это невозможно. Они слышали угрозы наших врагов, которые касаются даже моей особы. Вчера вражьи посланники потребовали, чтобы я удалилась от трона и позволила править моему племяннику — но ведь все знают, как плачевно он потерпел неудачу в качестве правителя! Почему они хотят, чтобы я ушла? Потому, что боятся меня. Они знают, что я не переменюсь, тогда как если бы на моем месте сидел мой племянник, то они бы лепили из него, как из воска, все, что захотели. Наглость иностранцев подтверждает пример французского консула в Тяньцзине, который потребовал форты Таку как часть платы за смерть простого священника.

Она сделала паузу и величественно оглядела огромный зал. Свет пылающих факелов падал на важные и встревоженные лица, повернутые к ней, и на склоненную голову императора, сидящего рядом.

— Будешь ли ты говорить? — спросила она у него.

Император не поднял головы. Он облизал губы и сцепил и снова расцепил свои длинные тонкие руки. Некоторое время казалось, что он не может говорить. Она ждала, ее огромные глаза непреклонно смотрели на него, и наконец она услышала его мягкий трепетный голос.

— Священная мать, — сказал он, облизывая губы через каждые два слова. — Я могу только сказать… возможно, не мне это говорить, но поскольку вы спрашиваете меня… мне кажется, что Жун Лу сказал мудрые слова. То есть… чтобы избежать кровопролития… то есть, поскольку нам невозможно вести войну против всего света, так как у нас нет военных кораблей и мощных орудий… лучше позволить иностранным послам и их семьям покинуть город мирно. Но не я… конечно, не я… могу принимать такие решения. Должно быть так, как желает Милостивая мать.

Немедленно один из членов Верховного совета обратился к императрице.

— Умоляю вас, ваше высочество, выполнить ваш собственный замысел, — сказал он громко. — Пусть не будет пощады всякому иностранцу, пусть их род будет истреблен. Когда это произойдет, то у Трона останется время и силы, чтобы раздавить китайских мятежников, которые снова сеют брожение на юге.

Императрица приветствовала это одобрение:

— Я слышала совет Жун Лу, и нет необходимости мне его повторять. Пусть подготовят указ, объявляющий войну.

Она поднялась, собираясь окончить аудиенцию, но немедленно раздались громкие возгласы несогласия. Если некоторые поддерживали и одобряли то, что она постановила, другие заклинали ее выслушать их. Ей пришлось снова сесть и выслушать одного за другим. Сторонники Жун Лу заявляли, что война будет концом династии, ибо Китай непременно потерпит поражение, и в этом случае китайцы захватят трон. Министр Иностранного приказа даже сказал, что находит иностранцев полностью разумными в сношениях с ними, и со своей стороны не считает, что они прислали документ, требующий ее удаления от трона. Разве иностранные дамы не хвалили ее? И действительно, как он сам отметил, иностранные посланники стали более мягкими и более любезными с тех пор, как она приняла их жен.

В ответ на это в ярости поднялся принц Дуань, и императрица велела министрам удалиться, чтобы избежать ссоры. Затем герцог Лань, покровитель боксеров, заявил, что прошлой ночью он видел сон, в котором ему предстал Нефритовый император, окруженный огромным полчищем боксеров, совершающих патриотические ритуалы, и одобрил их намерения.

Императрица откликнулась на его рассказ всем сердцем. Она улыбнулась своей прекрасной улыбкой и мягко сказала, что из своих книг она знала, что Нефритовый император явился одной императрице в старинные времена.

— Это добрый знак, — заключила она, — и означает, что боги за нас и против врагов-варваров.

Однако она по-прежнему не обещала использовать волшебные силы боксеров. Кто знал — истинны они или ложны?

Вернувшись во дворец, она не разговаривала с императором и показывала, что не замечает его. Теперь, когда воля ее определилась, страх, давивший ее, отошел. Однако она почувствовала непреодолимую усталость, ей хотелось спать.

— Я просплю весь день, — сказала она фрейлинам, когда те готовили ей постель, — пусть никто не тревожит меня.

После полудня она была внезапно разбужена голосом Ли Ляньиня.

— Ваше величество, — позвал он, — ждет принц Цин, а с ним Ган Ни.

Императрица не могла отказать им/ Одевшись, выбрав подобающий головной убор, она вышла из спальни и в передней увидела встревоженных вельмож.

— Ваше величество, — воскликнул Ган Ни, вставая с колен, — война уже началась. Эн Хай, маньчжурский сержант, сегодня утром убил двух иностранцев, одним из них был немецкий посланник, ехавший в своем паланкине во дворец молить вас об особой аудиенции. Эн Хай убил его и поспешил к принцу Цину получить награду.

Императрица почувствовала, как страх тисками сжал ей сердце.

— Но как мог эдикт дойти до народа столь быстро? — спросила она. — Несомненно, сержанта не следует награждать, если он убил без приказа.

Принц Цин заколебался и откашлялся:

— Ваше величество, принц Дуань и Ци Сю немедленно после сегодняшней аудиенции издали приказы, что все иностранцы подлежат уничтожению.

Вельможи переглянулись.

— Ваше величество, — призвал Ган Ни, — наши враги сами сотворили себе погибель. Сержант говорит, что белые охранники стреляли первыми и убили трех китайцев.

— О, ужас! — вскричала императрица и заломила руки. — Где Жун Лу? — застонала она в безумном расстройстве. — Поспешите… доставьте его сюда… война началась слишком скоро… мы не готовы.

С этими словами она повернулась и убежала в спальню. Там, отказываясь от пищи и от утешения, она стала ждать Жун Лу. Он пришел через два часа слишком мрачный и слишком серьезный для ее умоляющих глаз.

— Оставьте меня, — сказала она фрейлинам. — Не позволяй никому входить, — велела она евнуху.

Когда все ушли, она подняла взгляд на Жун Лу, и он посмотрел на нее.

— Говори, — сказала она слабо. — Скажи мне, что делать.

— У меня была готова стража, чтобы сопроводить иностранцев на побережье, — ответил он глубоким печальным голосом. — Почему ты не послушалась меня?

Она отвернулась в сторону и вытерла уголки глаз платком, свисавшим с нефритовой пуговицы.

— Не послушавшись меня, — продолжил он, — ты спрашиваешь у меня, что делать.

Она тихо рыдала.

— Где ты найдешь деньги, чтобы заплатить этим боксерам? — спросил он. — Ты что, думаешь, они работают даром?

Она повернулась к нему, чтобы умолять его дать ей совет, помочь ей, спасти ее еще раз, и, взглянув на него, она увидела, как он стал вдруг пепельно-серым и, схватившись за левый бок, осел на пол.

Она подбежала к нему и взяла за руки, они были беспомощными и холодными. Веки его наполовину опустились, а зрачки неподвижно застыли. Жун Лу тяжело, прерывисто дышал.

— О, горе, горе! — громко закричала императрица. На крик прибежали фрейлины. Увидев императрицу на коленях перед задыхающимся Жун Лу, они в испуге так завизжали, что евнухи толпой ворвались в комнату.

— Поднимите его, — приказала императрица, — положите в комнату на опиумный диван.

Жун Лу подняли и положили на двойной опиумный диван в дальнем конце зала, устроив его голову на жесткой подушке. Плачущая императрица послала младшего евнуха за придворными лекарями, которые появились немедленно, едва услышали известие. Жун Лу не двигался и тяжело дышал.

— Ваше величество, — сказал главный лекарь, — чтобы прийти к вам, Верховный советник поднялся с постели, где лежал больной.

Императрица набросилась на Ли Ляньиня.

— Почему мне об этом не сказали?

— Высочайшая, — сказал Ли Ляньинь, — Верховный советник запретил мне это делать.

Что она могла сказать? Она была поражена самоотверженной любовью мужчины, который ради нее был готов на все. Она сдержала бурю в своем сердце, ей следовало скрывать не только страх, но и любовь. Голос ее прозвучал спокойно:

— Пусть его отнесут в его дворец, и вы, императорские врачи, будете находиться при нем и днем и ночью. Присылайте мне известия о его состоянии каждый час. А я отправлюсь молиться в храм.

Евнухи поспешили выполнить ее приказание, а врачи последовали за ними. Когда все ушли, императрица поднялась и, не разговаривая с фрейлинами, которые толпились позади нее, направилась в свой личный храм. На двор спускались сумерки. Воздух был печален и тих, еще не ушло тепло солнца, а ночная прохлада задерживалась. Она шагала медленно, как будто несла непомерное бремя, и, войдя в храм, направилась к своей любимой богине Гуаньинь. Взяв три палочки сандалового благовония, она зажгла их от мерцающей свечи и воткнула в пепел в нефритовой урне, стоявшей на алтаре. Затем она взяла четки из нефритовых бусин, которые всегда лежали на алтаре в ожидании ее рук, и, пересчитывая бусины, читала в своем сердце молитву одинокой женщины.

«Ты, которая тоже одинока, — молилась она молча своей богине, — выслушай молитву твоей младшей сестры. Избавь меня от врагов, которые хотят захватить эту славную землю, что является моим наследством, и разделить ее на части, как дыню перед едой. Избавь меня… избавь меня от моих врагов! Это будет моя первая просьба. Еще молю тебя за человека, которого я люблю. Он упал передо мной сегодня. Возможно, это час его смерти. Поддержи меня! Заступись за него, молю Тебя, Старшая сестра, перед Небесами, и пусть этот час будет отложен. Я твоя младшая сестра! Если этот час не может быть отложен, то не покидай меня, чтобы я могла в любых обстоятельствах, в одиночестве ли, в поражении ли, вести себя гордо. Ты, Старшая сестра, смотришь вниз на все человечество веками, и лицо твое не изменилось. Твоя красота неприкосновенна, твоя милость беспредельна и воля твоя тверда. Дай мне силу поступать так же».

Она читала молитвы одну за другой, отсчитывая их бусинами четок, и вот молитвы все иссякли, а на четках осталась последняя бусина. И она вдруг почувствовала, что последняя ее молитва была услышана. Да, пусть победят ее враги, пусть умрет ее любимый, но она не позволит своему лицу измениться, своей красоте увянуть, своей воле поколебаться. Она будет сильной.

В одиночестве императрица проводила день за днем, а в стране бушевала война. Каждый день казался ей месяцем. Немногие вторгались в ее одиночество. Как-то ее посетил принц Дуань.

— Ваше величество, — сказал он, — у боксеров есть тайный талисман, кружок желтой бумаги, который каждый из них берет с собой, отправляясь на битву. На кружке нарисовано красной краской странное существо — не человек, не дьявол. А на теле этого существа написаны слова магического заклинания. Тот, кто выучит эти слова, каждым заклинанием может уничтожить жизнь одного иностранца, поселившегося в нашей стране. Ваше величество, не будет никакого вреда, если вы тоже запомните это магическое заклинание.

— Никакого вреда, — согласилась императрица. Она выучила мистические слова и повторяла их семьдесят раз на дню, и каждый раз Ли Ляньинь воздавал ей хвалу, подсчитывая, скольких иностранных дьяволов она покарала. Он говорил ей, что, к чему бы ни прикасался меч боксера, к плоти или к дереву, тут же вспыхивало пламя, и еще говорил, что всякий раз, когда они захватывали врага живым, боксеры испрашивали волю Небес, и вот каким образом: они скатывали шар из желтой бумаги и поджигали его, если пепел поднимался вверх, то врага следовало убить, если пепел летел на землю, то врагу оставляли жизнь. Много подобных историй рассказывал евнух императрице. Она чувствовала сомнение, но была в столь тяжелом положении, что наполовину в них верила, так как ей необходимо было верить, что где-то можно найти помощь.

Но откуда взять помощь? Мало того, что иностранцы были достаточным бедствием, в стране поднималось недовольство. Народ устал от наводнений, голода в деревнях, урожаи не собирались, а семена не были посеяны. По всей стране отчаявшихся людей охватило безумие: они грабили богатых и обворовывали тех, у кого было хотя бы немного запасов, среди тех, на кого часто нападали, были и иностранные священники, у которых всегда была еда и деньги. Иностранные послы заявляли протесты по поводу насилия над священниками, они требовали подавить бесчинства китайцев, в противном случае их правительства пришлют еще больше войск и военных кораблей. На всем свете не было ни одной страны, ни одного человека, к кому бы императрица могла обратиться за помощью. Жун Лу лежал обессиленный в своей постели, он не мог говорить и ничего не слышал. Когда императрица спросила у генерала Юань Шикая, что ей следовало делать, он ответил только, что боксеры были мошенниками. В доказательство он рассказал ей, как велел выстроить человек двадцать боксеров на дворе и стрелять в них, и сам видел, как они падали и умирали, словно обычные люди. Он умолял императрицу не возлагать надежд на этих шарлатанов, но он не сказал, на кого можно возлагать надежды.

Принц Дуань все чаще появлялся при троне и похвалялся, что может согнать варваров в море, и вымаливал лишь ее приказание на это. Она по-прежнему выжидала и надеялась на мир. Принц Дуань принялся принуждать ее исподволь, позволяя разъяренным бандитам нападать на иностранцев и их посольства. Старый и верный наместник императрицы в южном городе Нанкине прислал доклад, где заклинал ее не дозволять таких нападений и молил защитить иностранных посланников, их семьи и священников, живших во внешних провинциях.

«Нынешняя война, — писал он, — вызвана бандитами, которые чинят разбой под предлогом отмщения христианству. Мы находимся перед серьезным кризисом. Иностранные правительства уже объединяются, посылая войска и эскадры напасть на Китай, ссылаясь на то, что защищают своих подданных, и подавляют поднимающееся восстание. Наше положение критическое, и я произвел в своей провинции необходимые приготовления, чтобы в случае необходимости сопротивляться им.

Тем не менее, ваше величество, пусть великодушие и власть идут рука об руку. Я предлагаю, чтобы вы подвергли строгому и публичному наказанию всех мятежников, что нападают на невинных чиновников и миссионеров. Пусть будут одновременно проявлены великодушие и праведный гнев, ясные и яркие, как солнце и луна».

Когда императрица прочла доклад, то подумала о наместнике, каким хорошим человеком он был и преданным ей как повелительнице. Она ответила ему собственноручно и отправила послание с курьерами.

«Мы вовсе не хотим нападать. Вам надлежит сообщить различным посольствам за границей, что Мы питаем только добрые чувства по отношению к ним и призываем их продумать план, по которому Мы можем заключить миролюбивое соглашение в интересах всех».

Послав эту депешу и поразмыслив некоторое время, она принялась за написание публичного эдикта, в котором обратилась к правителям других стран.

«Мы пережили последовательность неблагоприятных обстоятельств, и Нам трудно объяснить причину, которая вызвала военные действия между Китаем и западными державами. Наши посланники за границей отделены от Нас морями и поэтому не могут объяснить западным державам настоящее состояние Наших чувств.

Война никоим образом не является Нашей инициативой. Разве мог бы Китай вести себя так глупо, сознавая свои слабости, чтобы объявлять войну всему свету? Как может он надеяться на успех, полагаясь на необученных бандитов? Это очевидно всем. Наши посланники за границей должны объяснить значение этого эдикта правительствам, при которых они аккредитованы. Мы поручаем Нашим военным командирам защитить иностранные посольства. Мы можем сделать лишь то, что в Наших силах. Тем временем Наши министры будут выполнять свои обязанности с еще большей заботой. Никто в такой час не может оставаться безучастным наблюдателем».

Императрица не была уверена, что сделала все возможное, и своей рукой она составила телеграммы самым могущественным властителям внешнего мира. Императору России она писала:

«Более двух с половиной веков наши соседствующие империи поддерживают нерушимую дружбу, более сердечную, чем та, что существует между другими державами. Тем не менее, возникшая неприязнь между обращенными в христианство и остальной частью Нашего народа дала возможность злым людям подстрекать китайцев к мятежу против всех иностранцев…

Китай навлек на себя вражду западного мира обстоятельствами, которые уже вышли из Нашего подчинения. Нам остается только полагаться на Вашу страну, чтобы она действовала как посредник и миротворец от Нашего имени. Я обращаю горячий и искренний призыв к Вашему величеству выступить арбитром и спасти нас всех. Мы ждем Вашего милостивого ответа».

Королеве Англии императрица послала сестринское приветствие и напомнила, что большая часть китайской торговли велась с Англией:

«Поэтому Мы просим Вас подумать о том, что если по каким-то обстоятельствам независимость Нашей империи будет потеряна, то интересы Вашей страны пострадают. Мы пытаемся в тревоге и спешке собрать армию для защиты и полагаемся на Вас как на Нашу посредницу и час за часом ждем Вашего решения».

Использовав имя императора вместе со своим, последнее послание она адресовала императору Японии:

«Вашему величеству, приветствие! Империи Китая и Японии связаны друг с другом, как губы и зубы. Поэтому, когда Европа и Азия встали лицом к лицу в войне, Наши две азиатские страны должны держаться вместе. Жадные до земель страны Запада, чьи тигриные глаза свирепо уставились на Нас, несомненно обратятся и в Вашу сторону. Мы должны забыть раздоры и думать о себе только как о народах-товарищах. Мы смотрим на Вас как на нашего арбитра перед врагами, которые окружают Нас».

Ни на одно из этих посланий императрица не получила ответа. Дни и ночи она проводила в ожидании, и принц Дуань и его сторонники не покидали ее.

— Друг или враг Трона, министр или мятежник, — говорил принц Дуань, — все объединены ненавистью против иностранцев-христиан, которые пришли к нам против нашей воли.

На двадцатый день пятого лунного месяца императрица поняла, что ожидание бесполезно. Ничто не могло остановить погибель. На рассвете город озарился огнем. Мятежниками были подожжены более тысячи лавок, и богатые торговцы бежали из города вместе со своими семьями. Теперь война велась не только против иностранцев, но и против Трона, против нее.

В этот день она получила два донесения от министров Юаня и Сю, которые служили в Иностранном приказе. Они сообщали, что видели тела боксеров на Посольской улице, которых убила иностранная стража. Однако, замечали они, стражников не следовало винить за то, что они сделали, так как западные посланники предупреждали Трон, что многочисленная стража выставляется только для обороны и, когда буря пройдет, снова будет отослана из города. Еще они сообщали, что император осведомлялся у министра Сю, сможет ли Китай выдержать нападение извне; схватив министра за рукав, император заплакал, когда Сю ответил, что Китай должен ожидать разгрома. Министр Юань подчеркивал, что нападение на посольство является серьезным нарушением международного закона.

Императрица по-прежнему не знала, что предпринять. К кому, спрашивала она у безмолвных Небес, могла она обратиться? Дерзкие доклады осыпали ее упреками.

Опять проходили дни. Внутри посольств иностранцы заперлись как в крепости. Она слышала, что иностранцы голодали, и в тревоге за них послала им еды, однако посольства не приняли помощь, испугавшись, что еда отравлена. Она слышала, что их дети болели и мучились лихорадкой из-за недостатка воды, но когда она отправила в посольства бочки с чистой водой, они также были возвращены.

На пятнадцатый день шестого лунного месяца от руки Небес был получен последний удар. Перед воротами одного из дворцов боксеры убили сотни китайцев-христиан, и императрица, услышав, как невинные умирали, приложила руки к ушам и задрожала.

— Если бы только христиане отреклись, — простонала она, — тогда меня не принуждали бы к этой зловещей войне.

Но христиане не отрекались, и это еще больше разъярило боксеров. Как-то утром императрица пила свой утренний чай. Солнце еще не светило в полную силу, и роса на лилиях была прохладной. Помня о смятении и бесчинствах в городе, она была благодарна Небу за мгновения, подобные этим. Внезапно она услышала громкие крики и топот ног на внешних террасах. Она поднялась и поспешила к воротам своего дворца и увидела там полчище шумных пьяных людей с красными лицами и обнаженными палашами. Во главе их, наполовину испуганного, наполовину похваляющегося, она увидела принца Дуаня.

Заметив императрицу, он хлопнул в ладоши и сделал толпе знак замолчать. Затем заносчиво обратился к императрице:

— Ваше величество! Я не могу сдержать этих истинных патриотов. Они услышали, что вы даете убежище этим ученикам дьявола, обращенным в христианство. Больше того, им сказали, что сам император — христианин. Я не могу взять на себя ответственность, ваше величество…

Императрица все еще держала в руках нефритовую чашку с чаем; подняв ее высоко над головой, она в ярости разбила ее о камень. Ее огромные глаза горели холодным огнем.

— Ты, предатель! Выйди вперед! — Так она приказала принцу Дуаню. — Как ты смеешь приходить сюда рано утром, когда я пью чай, и устраивать здесь беспорядок? Ты что, возомнил себя императором? Как осмеливаешься ты вести себя столь дерзко и безрассудно? Твоя голова сидит у тебя на плечах не более прочно, чем голова любого простолюдина! Здесь правлю я одна! Ты что, думаешь, что можешь приблизиться к трону Дракона, если я не заговорю?

— Ваше высочество, ваше высочество, — запинался принц Дуань.

Но она не захотела умерить свой гнев:

— Ты думаешь, что раз времена смутные, то ты можешь приходить сюда и устраивать бунт? Иди обратно на свое место! В течение года ты не будешь получать жалованья. А что до этих бродяг, этих мусорщиков, то я прикажу их обезглавить!

Такова была сила ее духа, жесткая звонкость голоса, красота, которой она все еще обладала, что даже эти бандиты были подавлены и один за другим ушли прочь. Затем она послала приказ, чтобы действительно эти люди были обезглавлены, а их головы вывешены на городских воротах, поскольку они осмелились появиться перед ней, не имея на то разрешения.

В этот же самый день пришла недобрая весть из Тяньцзиня, что иностранные солдаты захватили город и теперь шли на столицу, чтобы спасти своих соотечественников. Императорская армия отступала.

На десятый день седьмого месяца лунного года, в ответ на свои ежедневные молитвы любимой богине, императрица получила известие, что Жун Лу очнулся от оцепенения. Она возвратилась в храм, чтобы поблагодарить богиню, а затем послала Жун Лу корзины особых кушаний, чтобы он восстанавливал силы. Тем не менее только через четыре дня его смогли принести к ней в паланкине, и когда она увидела его бледность и слабость, то закричала, что ему не нужно было вставать. Сойдя по двум ступенькам с трона, она села подле него на стуле.

— Где ты был, родич? — спросила она его нежным голосом. — Твое тело лежало безжизненно на постели, а твой ум и душа блуждали далеко.

— Где бы я ни был, теперь я не могу вспомнить. — Его голос прозвучал слабо. — Но я вернулся, чьей волей, я не знаю, если только не твои молитвы привели меня обратно.

— Это мои молитвы, — сказала она, — ибо я была очень и очень одинока. Скажи мне, что я должна делать. Знаешь ли ты, что в городе бушует война и что Тяньцзинь пал? Враг приближается к городу…

— Я все знаю, — сказал он. — Времени нет. Хорошенько прислушайся к моим словам. Ты должна схватить принца Дуаня, которого иностранцы винят во всем, и дать приказ его обезглавить. Это докажет твою невиновность и твое стремление к миру.

— Что… и уступить врагу? — закричала она в возмущении. — Обезглавить принца Дуаня — дело невеликое, но уступить врагу — нет, это слишком, этого я не смогу! Смысл всей моей жизни обращается в прах.

Услышав ее, он застонал:

— О, упрямая женщина! Когда же ты поймешь, что не в силах остановить наступление нового?

Он знаком приказал носильщикам паланкина унести его обратно, и, терзаясь умом и сердцем, императрица не попросила его остаться.

День спешил сменить день, а она цеплялась за каждый уходящий час, пытаясь верить, что волшебные силы боксеров не были обманом. Город наполовину обратился в пепелище, а иностранцы в посольствах все еще отказывались сдаваться. Это могло означать лишь то, что они надеялись на подкрепление, которое приближалось. Императрица постоянно вызывала принцев и министров на аудиенцию. На эти аудиенции являлся и Жун Лу. Заставляя себя через силу, он поднимался с паланкина и занимал свое место. Но он не мог дать иного совета, кроме того, что дал раньше. А принцы и министры хранили молчание, их лица были бледными, в морщинах от страха и усталости.

В этом безмолвии принц Дуань опять говорил громко и много похвалялся, заявляя, что боксеры подготовили свои тайные заклинания, и когда иностранные войска достигнут рва, окружающего стены города, то не смогут его пересечь: они упадут в воду и утонут.

На это Жун Лу закричал неожиданно сильным голосом:

— Боксеры — это не более чем пушок чертополоха, и когда иностранные враги приблизятся, они улетят как пушок!

Его слова сбылись. Однажды днем герцог Лань ворвался в библиотеку, где императрица читала книги, в которых лишь одних она черпала утешение, и закричал, без приветствия и ' преклонения колен:

— Старый Будда, они здесь… Иностранные дьяволы ворвались в ворота, словно огонь сквозь воск!

Она подняла взгляд, и кровь отхлынула у нее от сердца.

— Значит, мой родич был прав, — сказала она слабым изумленным голосом. Она закрыла книгу и поднялась и, стоя, размышляла, зажав полную нижнюю губу между большим и указательным пальцем.

— Вы должны бежать, ваше высочество, — вскричал старый герцог, — вы и Сын неба вместе! Вы должны бежать на север.

Она покачала головой, все еще раздумывая, и видя, что ее никак не уговорить, герцог Лань поспешил прочь, чтобы найти Жун Лу, который один мог убедить ее. Меньше чем через час Жун Лу прибыл. Он вошел, опираясь на палку, все еще чувствуя себя плохо, но ему придавало силы желание сделать для нее все, что он сможет.

Он подошел к ней близко и заговорил тихо и нежно:

— Любовь моя, ты должна послушать меня. Ты не можешь оставаться здесь. Ты — символ Трона. Там, где ты, — сердце страны. Сегодня после полуночи, когда луна растает, а звезды еще не будут гореть ярко, ты должна бежать.

— Снова, — прошептала она. — Снова, снова…

— Снова, — согласился он. — Ты знаешь дорогу, и ты не поедешь одна.

— Ты…

— Нет, не я. Я должен остаться, чтобы собрать наши силы. Ведь ты вернешься назад, как ты делала раньше, и я должен сохранить для тебя Трон.

— Как ты сумеешь без войска? — прошептала она. Ее голова опустилась, и он увидел, как на длинных прямых ресницах повисли тяжелые слезинки. Они падали одна за другой и скатывались по гладкому тяжелому атласу ее серебристо-серого халата.

— Что я не смогу сделать силой, я сделаю мудростью, — сказал он. — Трон будет ждать тебя. Это я обещаю.

Она подняла лицо, и он увидел, что она уступила. Если не ему, то ужасу, страху. С любовью он взял ее руку и прижал к своей щеке, затем, мягко ее опустив, он отступил назад.

— Ваше величество, — сказал он, — нельзя терять ни минуты. Я должен выбрать тех, кто займет мое место в качестве ваших охранников. Пусть служанки вымажут ваше лицо и причешут, как китайскую крестьянку, вы покинете дворец через потайные ворота. Возьмите с собой только двух фрейлин. Император отправится с вами, переодетый крестьянином. Наложниц вы должны оставить…

Она слушала, не говоря ни слова. Когда он ушел, она села к столу и открыла книгу, и ее глаза упали на странные слова, написанные много веков назад мудрым Конфуцием: «Из-за недостатка широты ума и понимания была потеряна великая цель».

Она неотрывно смотрела на эти слова и слышала, как их произносит какой-то голос. Из прошлого они долетели до ее ума и сердца, и она смиренно их приняла. Ее ум оказался недостаточно широк, она не поняла суть времен, и великая цель была погублена — цель сохранить страну. Враг победил. Она медленно закрыла книгу и сдалась духом. Отныне она не будет управлять ходом времени, она будет только ему подчиняться.

Все дивились ее гордому спокойствию. Она давала каждому приказания относительно надежного сохранения ее книг, картин, свитков, драгоценностей. Для того чтобы спрятать сокровища, она велела Ли Ляньиню возвести ложную стену в спальне, и за этой стеной спрятали сокровища. Когда все было готово, она призвала сначала императора, а затем наложниц и сказала наложницам, почему она не может взять их с собой.

— Я должна сохранить императора и себя, — сказала она, — не из-за нашей ценности, ибо, и в самом деле, мы таковой не представляем, но мы должны охранять Трон. Я несу с собой императорскую печать, запомните: там, где я, там государство. Вы же останетесь здесь, и вы не должны бояться, ибо сам Жун Лу, чудесным образом поправившийся, соберет все наши войска. Я не верю, что враг проникнет в эти дворцы. Продолжайте жить так, как если бы я была здесь. Евнухи останутся прислуживать вам, кроме Ли Ляньиня, который отправится со мной.

Наложницы тихо плакали и вытирали глаза рукавами. Никто не заговорил, кроме Жемчужной наложницы, которую евнухи осмелились привести из заточения. Она стояла бледная, щеки ее обвисли, красота ушла, а тело прикрывали выцветшие лохмотья. Но она все еще была непокорной. Ее ониксовые глаза, словно драгоценные камни под бровями, подобными мотыльку, лучезарно горели. Она закричала императрице:

— Я не останусь, Священная мать! Я заявляю о своем праве отправиться с моим повелителем и прислуживать ему.

Императрица взвилась как разъяренный феникс.

— Ты, — вскричала она и пронзила воздух двумя мизинцами. — Ты осмеливаешься говорить, ты, навлекшая на его голову половину бед! Смог бы он придумать столько зла если бы ты не нашептывала ему на ухо?

Она повернулась к Ли Ляньиню и, поддерживаемая силой своего гнева, дала приказание:

— Возьми эту женщину и брось ее в колодец у Восточных ворот!

Когда она произнесла это, император упал на колени, но императрица даже не позволила ему говорить. Она, которая могла быть самой мягкостью и очарованием, когда ее окружали мир и красота, во время опасности была безжалостной.

— Ни слова, — вскричала она, тыча пальцами над головой императора. — Эта наложница вылупилась из яйца совы. Я привела ее сюда, чтобы вскормить и чтобы она меня поддерживала, а она восстала против меня.

Она посмотрела на Ли Ляньиня, он немедленно сделал знак евнуху, и вдвоем они схватили наложницу и утащили ее, безмолвную и бледную, словно камень.

— Садись в свою повозку, — приказала императрица стоявшему на коленях императору, — и опусти занавески, чтобы тебя не увидели. Принц Пу Лунь поедет верхом рядом с тобой, а я поеду впереди в своей повозке. Мул — для Ли Ляньиня, хотя он самый худший из всадников. Если кто-то остановит нас, то говори, что мы бедные крестьяне, спасающиеся бегством в горы. Ах, но прежде проедем мимо Летнего дворца!

Когда несколько часов спустя повозки проезжали мимо Летнего дворца, она снова дала приказание.

— Остановите, — сказала она. — Мы останемся здесь ненадолго.

Она сошла с повозки, хотя не позволила сойти больше никому, и одна в сопровождении только евнуха, отправилась бродить по мраморным коридорам, по пустым дворцам и по берегу озера. Здесь жило ее сердце. Здесь она мечтала о том, как будет доживать свои спокойные преклонные годы среди мирных и процветающих людей. И сюда, возможно, она никогда не сможет вернуться. Что, если иноземный враг снова разрушит это прибежище, как сделал это много лет назад? Но тогда она вернулась, она отстроила все заново и, отстроив заново, укрепила и прославила прошлое. Но в то время она была молодой, а теперь она старая. Возраст победил ее.

Она стояла в безмолвии, оглядывая свои владения последним долгим взглядом, а затем повернулась, — ее стройную, изящную фигуру не попортили грубые голубые одежды китайской крестьянки, — и взошла в повозку.

— На запад, — приказала она, — на запад, в город Сиань.

Путешествие длилось девяносто дней, и что бы ни происходило в сердце императрицы, лицо ее оставалось спокойным и решительным. Она никогда не забывала, что двор смотрел на нее как на солнце, хотя она и спасалась бегством. Когда они покинули одну провинцию и въехали в другую, больше не было необходимости прибегать к переодеванию, и императрица снова смогла надеть свои великолепные одежды. От этого она почувствовала прилив сил, и ее мужество окрепло. В провинции Шаньси народ не боялся войны, но был озлоблен ужасным голодом. Тем не менее в самый же первый вечер ее любимый генерал, который пришел с севера со своими войсками, преподнес императрице корзину свежих яиц, пояс, украшенный дорогими камнями, и атласный кисет для ее трубки и табак. Это также ее ободрило, это было добрым знаком любви, которую ее подданные по-прежнему испытывали к ней. И действительно, шли дни, а жители, как они ни голодали, приносили императрице корзины пшеницы и проса и тощих домашних птиц, и она все более и более утешалась их любовью, и наслаждалась окружающей красотой.

На перевале, называвшемся перевалом Летящих гусей, она приказала остановиться, чтобы насладиться чудесным зрелищем. Насколько хватало глаз, поднимались голые горные склоны на фоне неба царственного пурпурного цвета. В долинах тени были черны. Ее любимый генерал, который ехал вместе с ней как охранник, отдалился на небольшое расстояние и нашел луг, полный желтых цветов. Он нарвал охапку и принес императрице, говоря, что боги разложили этот живой ковер как высочайшее приветствие. Императрица была тронута такой любезностью и велела евнуху налить генералу чашку пахты, чтобы восстановить его силы. Такой маленький знак внимания снял тяжесть с ее сердца. Она хорошо спала ночью и с аппетитом ела грубую пищу.

На восьмой день девятого месяца она достигла столицы провинции, где наместник Ю Сянь ждал ее с почестями. Этот наместник поверил в волшебные силы боксеров, и по его приказу всякий иностранный мужчина, женщина и ребенок были убиты. Императрица приняла его почтительное преклонение колен и его дары, когда он вышел приветствовать ее у городских ворот, и похвалила его, сказав, что он сделал правильно, очистив провинцию от врага, и что он был честен и верен.

— Тем не менее, — сказала она, — мы побеждены, и может случиться, что иностранный враг, утвердившись в своей победе, потребует вашего наказания, и если это будет так, то я должна буду сделать вид, что наказываю вас, но тайно я вас вознагражу. Мы должны надеяться на то, что в будущем к нам придет победа, несмотря на нынешнее поражение.

Тут Ю Сянь девять раз склонился перед нею в пыль.

— Ваше величество, — сказал он, — я готов принять отстранение от должности и наказание от ваших рук.

Она погрозила ему указательным пальцем:

— Вы ошибались, однако, утверждая, что боксеры невредимы из-за волшебства. Они погибают, как и другие. Иностранные пули проходят сквозь них, как будто их плоть восковая.

— Ваше величество, — сказал Ю Сянь со всею искренностью, — их волшебство не подействовало потому, что они не придерживались правил своего общества. Ради грабежа они убивали невинных людей, которые не были христианами, и они поддались жадности. Только чистые души могут владеть волшебством.

Она кивнула в ответ головой и прошествовала во дворец, который был приготовлен для нее. Ей было приятно, когда она обнаружила золотые и серебряные сосуды, извлеченные из хранилища и начищенные для ее пользования. Эти сосуды были сделаны двумя веками ранее для императорского Предка Цяньлуна, когда он остановился в этом городе по пути к горе Пяти гребней.

Никогда осень не была такой великолепной, как сейчас. День за днем солнце согревало землю и людей. Урожай был обилен, и дома полнились едой и топливом. Война была далеко, казалось, что никто даже не слышал о ней. В мире и изобилии люди выражали императрице свое почтение и заявляли, что она действительно была их Старым Буддой, и воздавали ей благодарность. Снова она приободрилась, ее сердце крепло мужеством и радостью, тем более что многие из ее принцев и министров последовали за ней, и потихоньку двор собирался.

Ее настроение было внезапно омрачено письмом, написанным Жун Лу. В нем он сообщал, что их дело потерпело поражение и его славный помощник Чун Чи повесился от отчаяния. В своем ответе императрица, воздав почести умершему за его верность и отвагу, приказала Жун Лу явиться к ней, чтобы сделать полный доклад. Пока он ехал к ней, его жена внезапно заболела и умерла в чужом городе. Эту весть императрица услышала от курьера и была решительно настроена утешить его и поднять его дух.

Когда Жун Лу прибыл, она послала сообщить ему, чтобы он отдохнул час, а затем явился перед ней. Она ждала его в маленьком старинном зале, сидя на огромном резном стуле из южного черного дерева. Когда Жун Лу вошел, она отослала всех прочь. Жун Лу был изможден горем и усталостью.

— Я скорблю, что твоя жена ушла от нас на Желтые источники, — сказала она тихим голосом.

Он принял это с легким поклоном.

— Ваше величество, она была славной женщиной, — сказал он, — и она верно служила мне.

Они замолчали.

— Я возвышу до ее положения другую, — сказала наконец императрица.

— Как вы пожелаете, ваше величество, — ответил он.

— Ты устал, — заметила она. — Не церемонься. Давай сядем вместе. Я нуждаюсь в твоем мудром совете.

Она пересекла комнату, держась гордо и прямо, и подошла к двум деревянным стульям, между которыми стоял небольшой двухъярусный столик, приглашая Жун Лу садиться. Обмахиваясь шелковым веером, на котором в час досуга нарисовала здешний пейзаж, императрица спросила:

— Все потеряно?

— Все потеряно, — сказал он твердо.

— Что ты посоветуешь? — спросила она.

— Ваше величество, — сказал он, — вам возможно действовать только одним путем. Вы должны вернуться в столицу и уступить требованиям врага и спасти таким образом Трон. Я оставил там Ли Хунчжана, чтобы вести переговоры о мире. Но прежде чем вернуться, вы должны обезглавить принца Дуаня как залог искренности вашего раскаяния.

— Никогда! — воскликнула она и сложила веер так резко, что его пластины из слоновой кости хрустнули.

— Иначе вы никогда не сможете вернуться, — ответил он. — Так велика ненависть иностранцев к принцу Дуаню, которого они считают главным подстрекателем, что они скорее разрушат Императорский город, чем позволят вам вернуться в него.

Она почувствовала, как кровь похолодела у нее в венах. Веер выпал из рук. Она подумала о своих сокровищах, спрятанных во дворце, а более всего о наследии императорских Предков, о славе и о власти. — Можно ли было потерять их, если да, то что же тогда оставалось?

— Ты всегда слишком резок, — заметила она, указав мизинцем на веер. Жун Лу нагнулся, поднял его и положил на стол. Она поняла, что он специально не дал его ей, чтобы их руки не соприкоснулись.

— Ваше величество, — сказал он глубоким терпеливым голосом, — иностранцы будут преследовать вас даже здесь, если " вы не выкажете покорности.

— Я могу двинуться дальше на запад, — настаивала она, — и там, где я остановлюсь, я объявлю свою столицу. Императорские Предки делали так до меня. Я только иду по их стопам.

— Как желает ваше величество, — сказал он. — Однако вы знаете, я знаю, и увы, весь мир будет знать, что, пока вы не вернетесь в наш древний город, вы будете изгнанницей.

Но она отказывалась уступить. Нет, так сразу она не уступит. На следующий день она приказала двору отправиться в западный город Сиань в провинции Шаньси, где она объявит свою столицу. Это не бегство, утверждала она, но так как в здешней провинции был голод, нужды двора не могут быть удовлетворены. Как только приготовления в дорогу закончились, двор выступил на запад.

По ее приказанию Жун Лу ехал верхом рядом с ее паланкином и больше ничего не говорил о ее возвращении в Пекин, а она не спрашивала его совета. Вместо, этого она говорила о красоте пустынного пейзажа, читала стихи, но делала все это, чтобы скрыть свое тайное отчаяние. Ведь в конце концов она не сомневалась, что Жун Лу был прав. Она должна вернуться в Императорский город любой ценой.

Когда они прибыли в город Сиань, она обосновалась вместе со двором во дворце наместника, который для нее был убран и обставлен заново, стены окрашены красным, внешние дворы обнесены частоколом, а в главном зале был построен трон и обит мягкой обивкой из желтого шелка. Ее собственные покои были устроены позади тронной комнаты, на западной стороне располагались комнаты императора и его супруги, а к востоку комната для Ли Ляньиня.

Устроившись, императрица настояла, чтобы пища была простой, дабы уменьшить расходы. Хотя каждый день сотни блюд из самых изысканных южных лакомств предлагались к столу, она для каждой еды выбирала всего лишь шесть. Она приказала, чтобы держали только шесть коров, она любила пить молоко поутру и вечером перед сном. Несмотря на долгoe путешествие, императрица заявляла, что находится в добром здравии, однако ее донимает бессонница. Когда ночь бывала особенно беспокойной, то евнух, специально обученный, делал ей массаж, пока она не засыпала.

Теперь, обосновавшись в столице изгнания, она снова давала аудиенции, на которые ежедневно прибывали курьеры из далекого Пекина и приносили новости. Она выдерживала все, пока ей не сообщили, что Летний дворец вновь осквернен. Солдаты западных стран веселились в ее священных дворцах, услышала она. Ее трон, услышала она, они отнесли на озеро и бросили в самом глубоком месте, они похитили ее личные одежды и картины, а на стенах залов и покоев, даже в ее собственной спальне, нарисовали непристойные рисунки и сделали грубые надписи. Когда она услышала это, то от ярости заболела и ничего не могла есть. Пребывая в слабости несколько дней, она поняла, что должна вернуться в столицу и что, прежде чем она сможет вернуться, она должна уступить требованиям врага, что все, кто помогал шайке боксеров, должны умереть. Однако как могла она уступить такой ценой? Во всех этих испытаниях Жун Лу был ежедневно при ней, невозмутимый, молчаливый, бледный, ожидавший неминуемого исхода.

Она часто поворачивалась к нему, ее огромные глаза чернели на бледном прекрасном лице, и иногда она говорила, а иногда молчала.

— Нет ли другого пути отделаться от моих врагов, кроме как уступить? — спросила она однажды.

Никакого, ваше величество, — сказал он.

Она больше не спрашивала. Безмолвная, она подняла свои глаза к его глазам, и он печально улыбнулся и не ответил. Однажды вечером, когда она одна сидела в сумерках во дворе, он появился перед ней, не будучи объявленный, и сказал:

— Я пришел как твой родич. Почему ты не уступишь своей судьбе? Сможешь ли ты всю жизнь жить здесь в вечном изгнании?

На коленях у нее лежала маленькая светло-коричневая собачка, родившаяся в изгнании, императрица играла с ее длинными ушами.

— У меня нет желания убивать тех, кто был мне верен. Я не говорю о меньших… Но подумай, умоляю тебя, как я могу убить своих славных министров? Не думаю, что они верили в волшебную силу боксеров. Их ошибкой было поверить в силу их оружия. Однако иностранцы настаивают, чтобы они были обезглавлены… И подумай также, что от меня требуют казнить принца Чя, а как я могу выдать Ю Сяня? Остается еще Ци Сю. И я отказываюсь казнить принца Дуаня… Увы… я не могу назвать больше никаких имен. Все верны мне, и многие последовали за мной в изгнание. Как я могу предать их?

Жун Лу был воплощением нежности и терпения. Его лицо, тонкое и высохшее от времени и скорби, светилось добротой.

— Ты знаешь, что не можешь быть счастлива здесь, — сказал он.

— Я давно уже забыла о моем счастье, — вздохнула она.

— Тогда подумай о своей стране, — убеждал он с неиссякаю-щим терпением. — Как можно сохранить страну, снова объединить народ, если ты находишься в изгнании? Мятежники захватят город, если иностранцы его оставят. Страну будут делить, как воры делят свою добычу. Люди будут жить в страхе и проклянут тебя десять тысяч раз, потому что всего лишь из-за нескольких жизней ты не согласилась вернуться на трон и собрать вместе разорванные нити и снова сплести их в одно целое.

Он говорил горькие слова, но она прислушалась к ним. Когда ей напоминали о величии, она становилась великой. Маленькая собачка скулила у нее на коленях, прося ласки, и она, в раздумий, гладила шелковую головку и уши. Наконец она опустила с колен беззащитное существо и поднялась, чтобы встретить ожидающий взгляд Жун Лу.

— Я думала только о себе, — сказала она. — Теперь я буду думать только о своем народе. Я снова возвращаюсь на трон.

На двадцать четвертый день восьмого лунного месяца, который является десятым месяцем солнечного года, дороги высохли от летних дождей и земля стала твердой. Императрица начала долгое путешествие домой, обставленное с торжественностью. Она вернется, сказала она, но не смиренно, а с гордостью, дающей забвение. У ворот города, где был храм, она остановилась, чтобы совершить жертвоприношение богу Войны. Оттуда она приказала двигаться равномерно, со скоростью двадцать пять миль в день, ибо всегда была милосердна к носильщикам паланкинов, к мулам и монгольским лошадям, которые везли дары и подношения, полученные ею во время изгнания.

Стояла прекрасная осенняя погода, и не было ни ветра, ни дождя. Одна лишь грустная весть, полученная перед отъездом, омрачила возвращение: это было известие о смерти по причине преклонного возраста ее верного генерала Ли Хунч-жана. Она иногда бывала недовольна этим генералом, ибо он единственный из всех ее генералов осмеливался говорить ей правду. Когда он был наместником в Чжили, то оставался выше продажности и соблазнов и построил неподкупную армию. В преклонном возрасте против его воли она послала его на далекий юг, чтобы подавить кантонских мятежников, и он отправился туда, чтобы служить ей верой и правдой. Когда она снова призвала его на север, ему уже было много лет, и он отложил свое прибытие, пока она не согласилась, наконец, отречься от боксерской шайки. Затем он приехал в Императорский город и вместе с принцем Пином подготовил мир с иностранными врагами, печальный мир, но который мог сохранить страну. Теперь, когда он умер, императрица воздала ему должное, она объявила, что прикажет построить усыпальницу в самом Императорском городе, кроме тех, что были сооружены ему в провинциях, где он служил. Да, в своей милости она часто бывала непостоянной, но со временем страх и потери изжили из нее капризы.

Вскоре стало очевидно, что Жун Лу был прав в своем совете. Возвращение в столицу было величественным. Повсюду люди приветствовали императрицу похвалой и пиршествами, веря, что теперь, когда ее изгнание кончилось, их страна в безопасности и все пойдет как прежде. В столице провинции Хэ-нань ее ждали блистательнейшие театральные представления, и она приказала двору отдохнуть, чтобы насладиться своим любимым развлечением, в котором себе отказывала, пока страна была в состоянии войны. Она во всеуслышанье, хотя и мягко, упрекнула наместника, что раньше он советовал ей не возвращаться в столицу, а жить в изгнании. Когда наместник предложил, что в искупление своей вины он проглотит золото, она проявила милосердие, сняв с него вину, и за это народ воздал ей похвалу.

Следующую остановку сделали у Желтой реки. Осеннее небо было темно-лиловым и безоблачным, а сухой воздух был теплым в дневное время и прохладным ночами.

— Я совершу жертвоприношения богу Реки, — заявила императрица, — совершу омовение и вознесу благодарность.

Ритуал прошел с большой пышностью и великолепием. Сияющее полуденное солнце блестело на роскошных цветах ее парадного халата и на одеждах, которыми блистал двор. Совершая обряд, императрица была приятно удивлена, увидев среди толпы на берегу реки белокожих людей. Из какой они были страны, она не знала, но теперь, когда она решила быть милостивой и любезной к своим врагам, она послала двух евнухов отнести в дар этим людям вина, сушеных фруктов и арбуз и приказала министрам и принцам, чтобы иностранцам разрешили наблюдать, как она будет въезжать в столицу страны. Завершив обряд, процессия ступила на огромную баржу, которую построили специально, чтобы императрица и ее двор пересекли реку. Баржа была сделана в виде могучего дракона, чешуя которого отливала золотом, а в глазницах сияли огненно-красные рубины.

Еще одним доказательством ее решимости быть вежливой к бывшим врагам было то, что в условленном месте она сошла с паланкина на землю и села в поезд. Поезд покатился по железным рельсам. Железная дорога, как известно, была забавой императора, которую она всегда ему запрещала. Теперь, однако, она сама прибегнула к этой забаве, чтобы показать иностранцам, что она изменилась, стала современной и принимает теперь их обычаи. Тем не менее она не захотела въезжать в священный город в чреве железного чудовища. Из уважения к императорским Предкам она приказала, чтобы поезд остановился перед городом и чтобы ее пронесли через императорские ворота в ее паланкине. В связи с этим за пределами города была построена временная станция, и возле нее были возведены просторные павильоны для отдыха. Здесь императрицу должны были приветствовать чиновники и иностранцы. Павильоны были убраны чудесными коврами, изящными фарфоровыми вазами, деревьями в горшках и хризантемами и орхидеями позднего цветения. В центральном павильоне были установлены троны, один для императрицы, покрытый золотой эмалью, и меньший для императора, сделанный из твердой древесины, покрашенной в красный и золотой цвет.

Для имущества двора потребовалось тридцать железных вагонов. Длинный поезд, извиваясь, миновал скалистые горы и прибыл на станцию. Императрица выглянула из окна, и сердце ее наполнилось радостью, когда она увидела огромную толпу своих подданных, которые ожидали ее. Принцы, генералы и городские чиновники стояли впереди, облаченные в торжественные одежды. Она увидела также иностранных послов в странных темных пальто и уставилась на их хмурые лица, испытывая отвращение к их бледности и крупным чертам, но затем заставила себя любезно улыбнуться.

Встреча прошла с должными почестями. Когда принцы и генералы, маньчжуры и китайцы увидели в окне лицо императрицы, то все упали на колени, а главный распорядитель закричал, чтобы иностранцы сняли шляпы, хотя они уже сделали это. Первым сошел с поезда — с большой гордостью и торжественностью — главный евнух, Ли Ляньинь. Он ни на кого не обратил внимания, а сразу же занялся проверкой и изучением многочисленных ящиков с дарами, которые выгружали носильщики из товарных вагонов. Затем с поезда сошел император, но императрица подала знак, и он поспешил к паланкину, ожидавшему его, и ему не было отдано никаких почестей. Наконец, пришло время, и с поезда сошла сама императрица. Поддерживаемая принцами, она сошла по ступенькам и остановилась в лучах сияющего солнца, чтобы осмотреть сцену этого пышного действа и быть увиденной самой. Ее подданные, стоя на коленях, склонились к чисто выметенной земле.

Иностранцы держались вместе, стоя по левую сторону, их головы были обнажены, но не склонены. Императрица была поражена числом иностранных гостей.

— Сколько же здесь иностранцев? — произнесла она отчетливым голосом, который разнесся по безветренному воздуху, донося ее слова до ушей самих иностранцев. Когда они, казалось, поняли, что она сказала, она милостиво улыбнулась в их сторону. Все восхваляли императрицу, отмечая, что она в добром здравии и выглядит молодо для ее преклонных лет. Действительно, ее кожа была безупречной даже под безжалостным солнцем, а ее волосы все еще были пышными и черными. Когда Ли Ляньинь закончил свои хлопоты, он принес ей список подарков. Императрица взяла список и, тщательно его изучив, отдала обратно, кивнув в знак одобрения.

Затем Юань Шикай попросил разрешения представить ей иностранного управляющего дорогой и машиниста поезда, и она великодушно согласилась принять их. Когда два высоких белых человека предстали перед ней с обнаженными головами, она поблагодарила их за любезность в исполнении ее приказания, по которому поезд не должен был ехать быстрее, чем пятнадцать миль в час, чтобы она могла чувствовать себя в безопасности. Поблагодарив их, она вошла в золотой паланкин, и носильщики понесли ее в город. Она повелела, чтобы ее внесли в Южные ворота, и оттуда пронесли к Главным входным воротам. Здесь она снова остановилась, чтобы поклониться алтарю бога Войны, и, сойдя с паланкина, встала на колени, чтобы сжечь благовония и воздать благодарность богу. Отойдя от алтаря, она случайно подняла глаза и увидела на стенах ворот больше сотни иностранцев, мужчин и женщин, которые пришли посмотреть на нее. Сначала она разгневалась и была готова закричать, чтобы евнухи их разогнали, но затем вспомнила, что действительно была правительницей только милостью врага. Она подавила свой гнев и, принудив себя, естественно поклонилась иностранцам, сначала направо, потом налево и улыбнулась в их сторону. Сделав так, она снова взошла в паланкин, чтобы прибыть во дворец.

Каким прекрасным показался ей этот дворец Предков, неоскверненный врагом, потому что она поступилась своей гордостью. Она переходила из комнаты в комнату и дошла до огромного Тронного зала, который построил Цяньлун.

«Я использую этот Тронный зал как свой, — подумала она, — и буду теперь править отсюда… Здесь, как это сделал мой священный Предок, я и умру, умру в покое…»

Но слишком рано было думать о спокойной смерти. Ее первой заботой, когда она отдохнула, было узнать, в сохранности ли ее сокровища. Сопровождаемая евнухом, она отправилась осмотреть стену, за которой спрятали сокровища.

— Ни один кирпич не сдвинут, — сказала императрица, довольная. Она засмеялась, и смех ее зазвучал так же весело и озорно, как и всегда. — Полагаю, что иностранные дьяволы проходили мимо этого места, но у них не хватило ума, чтобы догадаться, что здесь лежит.

Она приказала, чтобы Ли Ляньинь извлек сокровища и проверил каждый сверток.

Ах, здешний покой, радость возвращения! Цена была высокой, всю жизнь она будет оплачивать этот долг, так как, пока живет, должна быть любезной со своими врагами и притворяться, что любит их. Нужно было действовать. Поэтому в этот же день она объявила, что приглашает жен иностранных посланников снова ее посетить, и сама написала приглашения, подчеркнув, что с приятными воспоминаниями она возобновляет знакомство. Затем, чтобы снять с себя пятно, она приказала воздать почести Жемчужной наложнице и издала эдикт, где говорилось, что наложница слишком долго задержалась, прежде чем присоединиться к императору в изгнании, а поскольку она не в силах была наблюдать, как иностранные варвары оскверняют императорские гробницы и дворцы, то прыгнула в глубокий колодец.

Опустилась ночь, и императрица спросила у Ли Ляньиня, прибыл ли уже Жун Лу.

Евнух сообщил, что Жун Лу приехал в Императорский город короткое время назад и как раз сейчас направляется к ней.

Вскоре появился Жун Лу. Он тяжело опирался на двух высоких молодых евнухов и между двумя юнцами выглядел таким старым и немощным, что радость возвращения отхлынула от сердца императрицы.

— Входи, родич! — сказала она, а евнухам приказала: — Посадите его на мягкий стул. Ему не следует кланяться и утруждать себя. А ты, Ли Ляньинь, принеси чашку крепкого горячего бульона и кувшин горячего вина и немного хлеба. Мой родич слишком устал на моей службе.

Евнухи побежали выполнять приказание, и когда они остались одни, императрица поднялась, подошла к Жун Лу и встала рядом с ним. Она пощупала его лоб и погладила его руки. Ох, как тонки были его руки, как исхудали щеки, а кожа была такой горячей на ощупь!

— Умоляю тебя, — прошептал он, — умоляю тебя, встань подальше от меня. Занавеси имеют глаза, стены имеют уши.

— Неужели я никогда не смогу позаботиться о тебе? — оправдывалась она.

Но он чувствовал себя так неловко, что она это увидела, и был так встревожен, что ее честь может быть запятнана, что она вздохнула, прошла обратно к своему трону и там села. Жун Лу, вынув из-за пазухи свиток, медленно, с трудом, стал читать, — глаза его были слишком слабы. Доклад его состоял в том, чтобы довести до сведения императрицы, как происходила разгрузка поезда. Жун Лу доложил, что после того как она покинула станцию, с поезда сошла супруга императора, которую он сопроводил к паланкину с желтыми занавесками. Затем сошли четыре императорские наложницы, их он отвел к четырем паланкинам, занавески на которых были зелеными и имели желтый атлас лишь по краям. Потом с поезда сошли фрейлины, и он отвел их к дворцовым повозкам, каждая повозка предназначалась для двух дам.

— Как обычно, — сказал Жун Лу, подняв глаза от свитка, — старшие фрейлины жаловались друг другу на ужасное путешествие на поезде, на грязь и дым, на плохое самочувствие. Но главное, что я лично наблюдал за перевозкой ящиков со слитками, каждый был помечен названием провинции и города, который послал подношение, — а это были немалые хлопоты, ваше величество. Вспомните, что перед тем как мы сели в поезд, ваш багаж занимал три тысячи повозок. Однако все это не так страшно. Больше всего я боюсь гнева народа, когда он узнает стоимость этого долгого путешествия домой. Императорская дорога, ваше величество, и великолепные дома для отдыха после каждых десяти миль потребуют много налогов…

Императрица деликатно остановила его и с нежностью заметила:

— Ты слишком устал. Отдохни. Мы снова дома.

— Увы, мне отдыхать недосуг, слишком тяжело бремя, которое я несу, — прошептал он.

Она с любовью смотрела на постаревшее красивое лицо, такое близкое и родное. Он не отвернулся от ее взгляда. Теперь, по прошествии лет, они оба знали, что брак не сделал бы их ближе друг к другу. Страдания плоти не смогли стать препятствием к единению их мыслей и сердец. Как ненасытные в своих чувствах влюбленные, они не могли оторвать друг от друга глаз. Но время предательски торопило их — слишком долго они оставались одни. Правой рукой она нежно погладила его правую руку и ощутила холод под своей ладонью. Молча они обменялись долгим последним взглядом, и Жун Лу оставил ее.

Как могла знать она, что больше ей не суждено было прикоснуться к его живой плоти. В ту же самую ночь старая болезнь сразила его. Снова много дней он пролежал без сознания. Императрица посылала к нему придворных врачей, и когда они оказались бессильны, она пригласила знахаря, которого ее брат считал иолшебником. Но на все была воля судьбы: жизнь Жун Лу подошла к концу. Он умер молча, не приходя в сознание, на рассвете, и случилось это в третий лунный месяц следующего года. Императрица объявила для двора полный траур и сама в течение года не носила ярких цветов и убрала свои драгоценности.

Никто не мог осветить внутреннюю тьму ее сердца. Если бы она была лишь женщиной, она могла бы стоять у гроба и сама бы положила пурпурное атласное покрывало на его плечи. Она бы могла просидеть ночь рядом с его телом и носила бы белый траур, чтобы показать свою утрату. Она могла бы плакать и стенать, чтобы облегчить свое сердце. Но она была императрицей, она не могла покинуть дворец, не могла утешиться рыданиями и показать безмерную свою печаль по случаю смерти верного слуги трона. Единственным ее утешением было думать о нем в одиночестве, и она жаждала этих минут, выкраивая их из напряженного дня, бесконечных забот нового ее правления беспокойной страной.

В одну из ночей, велев служанкам задвинуть занавески, чтобы никто не видел, как она плачет, она лежала без сна, обливаясь слезами, пока не услышала, как сторож ударил в свой полуночный барабан. Обессилев от тяжкого груза скорби, она впала в забытье и как будто почувствовала, что душа ее отделяется от тела. Ей привиделось, что появился Жун Лу, снова молодой, но преисполненный мудростью старца. Она грезила, что он заключил ее в свои объятия и не отпускал так долго, что ее печаль развеялась, она почувствовала себя легко и свободно и освободилась от бремени скорби. И тогда она услышала его голос:

— Я с тобой навеки, моя нежнейшая и мудрейшая. Я с тобой! Мой ум, мое существо продолжают жить в тебе.

Память, память! Есть, пожалуй, и нечто большее, чем память. Тепло уверенности хлынуло в ее душу и в ее тело. Когда она проснулась, усталость ушла из ее членов и плоти. Та, которую любили, никогда не будет одинокой. Таков был смысл этого сна.

В жизни императрицы произошла странная перемена, и никто не мог понять причину, лишь она знала ее и держала в секрете. Подчиняясь древней мудрости, она превращала поражения в победы. Она больше не сражалась, а уступала, проявляя милость и живой интерес. Так, ко всеобщему изумлению, она стала поощрять молодых китайцев отправляться за границу, чтобы учиться наукам и ремеслам Запада.

— Те, кому от пятнадцати до двадцати пяти лет, — постановила она, — те, у кого хороший ум и доброе здоровье, могут пересечь Четыре моря, если они того желают. Мы оплатим их учебу.

Вызвав к себе Юань Шикая и мятежного китайского ученого Чэнь Тяня, императрица несколько дней держала с ними совет и в итоге постановила, что старые императорские экзамены и система обучения принадлежат прошлому и требуют изменений. Она издала указ, согласно которому молодые люди могли получать образование не только дома, но ездить также в Японию, в Европу и Америку, поскольку под Небом и вокруг Четырех морей все народы — это одна семья.

Это она сделала через год после смерти Жун Лу, летом.

Прежде чем прошел еще один год, она издала указ, запрещающий употребление опиума, но речь шла не о внезапном запрете, — она позаботилась о тех престарелых мужчинах и женщинах, которые привыкли выкуривать на ночь одну-две трубки, чтобы погрузиться в сон. Поэтому закон предусматривал, что в течение десяти лет, год за годом ввоз и изготовление опиума будут прекращены.

В тот же самый год, много размышляя, она увидела, что иностранцы, которых она не хотела называть врагами, однако не могла назвать друзьями, так как они оставались ей чужеродными, никогда не согласятся поступиться теми особыми правами и привилегиями, которые предоставляли всем белым людям, как хорошим, так и плохим, равноправную защиту. Они пойдут на уступки только в том случае, если она постановит, что пытки не должны применяться при любом совершенном преступлении, и она издала указ, который ставил судьей над преступлением закон, а не силу. Расчленение и разрезание должно запретить, равно как и выжигание клейма, и порки, и наказание невинных родственников. Давно еще Жун Лу призывал ее к этому, но тогда она не послушала его. Теперь она пришла к этому сама.

Но кто, спрашивала она себя, займет ее место, когда она умрет? Она не может доверить страну слабому молодому императору, который был ее вечным пленником. Нужно вырастить сильные молодые руки, но где взять'необыкновенного ребенка? Кто, в самом деле, сможет быть достаточно сильным для грядущих времен? Она чувствовала волшебную силу будущего. Человечество, говорила она принцам, может быть, сравняется еще ростом с богами. Ей стал любопытен Запад, который притягивал ее новой, неведомой силой, и она часто повторяла, что будь она моложе, то сама совершила бы путешествие на Запад, посмотрела бы мир.

— Увы, — говорила она горестным голосом, — я очень стара. Мой конец близок.

Когда она так говорила, фрейлины бурно возражали, убеждая ее, что она прекраснее любой женщины, что ее кожа все еще свежа и чиста, чудесные глаза черны и ярки, а губы чувственны. Все это было верно, и она соглашалась со скромностью, оживленной призраком ее прежней веселости, однако даже она не могла жить вечно.

— Десятитысячелетняя, Старый Будда, — отвечали фрейлины. — Десятитысячелетняя.

Но она не обманывалась. Следующим своим указом она назначила лучших своих министров в состав императорской комиссии, которая отправится в страны Запада. Она требовала: _ — Поезжайте в другие страны и посмотрите, какие из них наиболее благополучные, наиболее процветающие, где народ наиболее счастлив, живет в мире и доволен своими правителями. Выберите четыре лучших страны и проведите по году в каждой. В каждой изучите, как правят правители, что подразумевается под конституцией и народным правлением, и привезите домой полное понимание этих вопросов.

У нее появились враги среди собственных подданных. Они говорили, что императрица склоняется перед иностранными завоевателями, что она потеряла гордость, что страна унижена ее смиренностью.

«Мы, китайцы, — писал ей некий китайский ученый, — презираемы как босяки, когда мы проявляем раболепие перед иностранцами, но что можно сказать, если наша императрица сама роняет свое достоинство своей слишком открытой дружбой с женами иностранных послов. Она улыбается и машет платком любой иностранке, которую замечает на улице, когда едет в своем паланкине поклоняться алтарю Неба. Мы слышали, что во дворцах уже появилась иностранная пища, залы обставлены иностранной мебелью, а посольствам позволяют устраивать скандалы».

А другой писал: «В таком возрасте императрице не пристало менять свои привычки и пристрастия. Даже иностранцы задаются вопросом, что за глубокие замыслы она имеет против них».

А еще один писал: «Несомненно, странные новшества во взглядах императрицы связаны только с поисками мира для себя в столь преклонном возрасте».

В ответ на мнения своих судей императрица улыбалась.

— Я знаю, что я делаю, — говорила она. — Я хорошо знаю, что я делаю, и ничто теперь мне не чуждо. О многих вещах я слышала давно, но только теперь обращаю на них внимание. Меня уверяли, но только теперь я верю.

Когда дни траура по Жун Лу закончились, императрица разослала пригласительные эдикты всем иностранным посланникам, их женам и детям на великое пиршество в первый день Нового года. Посланники должны были пироватБ в большом пиршественном зале, а дамы в личном пиршественном зале императрицы. Императорские наложницы должны были принять детей в своих покоях, а служанки и евнухи позаботиться о них!

Никогда раньше императрица не устраивала столь грандиозного пира. Император должен был оставаться вместе с посланниками, а она появится в конце. К столу готовились как восточные, так и западные блюда. На кухнях трудились триста поваров. Были приглашены придворные музыканты, а императорские актеры составили программу из четырех пьес, каждая длительностью в три часа.

Императрица тоже проявила усердие. Она приказала дочери своего» полномочного посла в Европе, молодой красивой девушке, которая должна была присутствовать при дворе в течение двух лет, научить ее приветствиям на английском. Франция, заявила императрица, изучив географические карты, была слишком маленькой страной, чтобы обращать внимание на ее язык. Америка была слишком далекой и грубоватой, но там, кстати, говорили по-английски. Англия управлялась великой женщиной, к которой она всегда испытывала нежность. Поэтому она выбрала язык английской королевы. Действительно, она даже приказала повесить портрет королевы Виктории в своей спальне и, изучив его, заявила, что на лице королевы она обнаружила такие же морщины, как у нее самой.

Как же поразились иностранные посланники, когда императрица приветствовала их на английском языке! Ее внесли в зал в императорском паланкине, который несли двенадцать носильщиков в одинаковой желтой одежде, и император шагнул вперед, чтобы помочь ей. Она вышла, ее рука, сверкая драгоценностями, легла на его плечо. Роскошные золотые одеяния были расшиты яркими голубыми драконами, — шею украшало длинное ожерелье из крупных ровных жемчужин, головной убор был увенчан цветами из рубина и нефрита, кивая головой направо и налево, она прошествовала к трону с прежним своим изяществом. Что она говорила? Один за другим посланники склонялись перед ней, но не до полу, прислушиваясь к словам, которые поначалу трудно было узнать.

— Хао ти диу? — говорила она. — Ха-пи ниу йеа! Те-рин-ка ти![5]

Постепенно гости поняли, что императрица спрашивала, как они поживают, она поздравляла их с Новым годом и приглашала пить чай. Иностранные посланника, высокие чопорные мужчины в строгих костюмах были необычайно тронуты и разразились аплодисментами, которые сначала застали императрицу врасплох и даже смутили ее, поскольку никогда в жизни она не видела, чтобы мужчины хлопали в ладоши. Но разглядывая угловатые иностранные лица, она поняла, что это одобрение ее усердия, и тихо засмеялась, очень довольная собой. Сидя на троне, она заметила министрам и принцам:

— Видите, как легко подружиться даже с этими варварами! Требуется только небольшое усилие со стороны цивилизованных людей.

В прекрасном настроении заканчивался день пиршества. Когда иностранные дамы и их дети были пожалованы подарками, а их слугам были розданы деньги, завернутые в красную бумагу, императрица удалилась в свою спальню. У нее вошло в привычку заново просматривать свои дни и годы, размышляя над своей долгой жизнью и обдумывая будущее своего народа. Ей удался этот день, думала она. Она заложила основу для согласия и дружбы с иностранными державами, которые могли быть как друзьями, так и врагами. Она снова подумала о Виктории, английской королеве, с которой ей хотелось бы встретиться и поговорить о том, как сделать мир единым.

«Все под Небесами одна семья», — сказала бы она Виктории…

Увы, прежде чем мечты ее могли осуществиться, из-за моря пришло известие, что Виктория умерла. Императрица была ошеломлена.

— Как умерла моя сестра? — вскричала она.

Когда она услышала, что Виктория, почитаемая и любимая своим народом, умерла от старости, как умирает простой смертный, боль острым мечом пронзила ее сердце.

— Умереть должны мы все, — прошептала императрица.

Но пока еще она не чувствовала, что смерть стоит рядом с ней. Для себя она решила, что должна найти наследника, настоящего наследника, ибо если Виктория умерла, то и она не бессмертна, хотя силы еще не покинули ее. Она могла бы прожить еще пару лет и даже больше, чтобы увидеть, как ребенок превращается в юношу, а может быть, если Небеса будут благосклонны, увидеть, как он достигнет зрелости, прежде чем она ляжет в императорский гроб. Это было ее долгом — найти наследника, ребенка, за которого она могла бы править и готовить его к трону. На этот раз она позволит наследнику узнать, каков мир. Она призовет для него учителей с Запада. Да, она позволит ему иметь железные поезда и военные корабли, и ружья, и пушки. Он должен научиться вести западную войну, потом, когда ее уже не будет, как не стало Виктории, он сможет сделать то, что не удалось ей. Он сбросит врага в море.

Какого выбрать ребенка? Какого? Этот вопрос мучил ее, пока внезапно она не вспомнила, что во дворце Жун Лу родился мальчик. Дочь родича, жена принца Цунея, всего несколько дней назад родила сына. Этот ребенок, этот мальчик, был внуком Жун Лу. Она склонила голову, чтобы скрыть свою улыбку от Небес. Это поднимет ее любимого даже на трон Дракона! Такова была ее воля, и Небо должно ее одобрить.

Она не станет объявлять о своем выборе слишком скоро. Она умиротворит богов и будет охранять жизнь избранника, скрывая свой замысел, пока не увидит императора на смертном одре — а этого, несомненно, не придется долго ждать, так как страдание и болезни снедали его плоть. Он чувствовал себя настолько плохо, что ей самой пришлось совершать осенние жертвоприношения. Древний закон предписывал, что наследник не должен быть объявлен, пока лицо императора не повернется к Желтым источникам и смерть не подойдет совсем близко. А если смерть не подойдет сама, то ее евнух мог самым изысканным образом отравить…

Императрица услышала звук порывистого ветра и подняла голову.

— Слушайте, — закричала она фрейлинам, стоявшим на обычном расстоянии от ее трона, — не несет ли этот ветер дождь?

Последние два месяца страну мучил сухой холод, проникающий до корней деревьев и озимой пшеницы. С неба не слетело ни одной снежинки, и в последние семнадцать дней с юга пришло несвоевременное тепло. Даже пионы, обманувшись, дали побеги. Народ толпился в храмах, укоряя богов. Семь дней назад она приказала буддистским священникам ежедневно выносить изваяния богов из храмов, чтобы они своими глазами видели, какой урон терпели люди.

— Что это за ветер? — спросила она. — И с какой стороны земли он прилетел?

Фрейлины торопили евнухов, которые побежали во дворы, поднимая руки и поворачивая лица во все стороны, и вернулись с криками, что ветер был с восточных морей, что он был полон влаги. И вдруг раздался раскат грома, неожиданный для этого времени года. С улиц доносились крики, люди выбегали из домов, чтобы взглянуть на небеса.

Ветер крепчал. Он со свистом пролетал над дворцами, его мощные порывы ударяли в окна и двери. Это был морской ветер, чистый и влажный. Императрица поднялась со своего трона и прошла во двор. Там, обратив лицо к бушующему небу, она вдыхала свежесть спасительного ветра. И в этот миг небеса разверзлись, и хлынул дождь, прохладный сильный дождь, странный для зимы, но столь желанный!

— Добрый знак, — прошептала она.

Фрейлины выбежали, чтобы сопроводить ее, но она отослала их. На нее падал дождь. И пока она стояла, издалека, из-за стен поднялся мощный глас, глас многих и многих людей, выкрикивающих:

— Старый Будда… Старый Будда… посылает дождь!

Старый Будда — это была она, это ее народ называл Боги ней.

Императрица повернулась и снова прошла в свою тронную комнату, остановившись в дверях, она позволила фрейлинам вытереть насухо шелковыми платками ее мокрую атласную одежду и засмеялась в ответ на их нежные упреки.

— Я не была счастлива так, как сегодня, со времен моего детства, — сказала она. — Я помню, что, когда была маленькой, я любила бегать под дождем…

— Старый Будда, — любовно шептали фрейлины.

— Дождь посылает Небо, — сказала она. — Как могу я, смертная, приказывать облакам?

Но они настаивали, она видела, как они страстно желали воздать ей хвалу.

— Это ради вас, Старый Будда, идет дождь, благословенный дождь, осчастлививший нас, благодаря вам.

— Хорошо, хорошо, — сказала она и засмеялась, чтобы доставить им удовольствие. — Возможно, — повторила она, — возможно…

От автора

Последняя китайская императрица Цыси была удивительной женщиной. Ее таланты были столь многообразны, а поступки так противоречивы, что трудно описать эту личность, передать ее во всей полноте. Она жила в поворотный период истории, когда Китай сопротивлялся иностранному проникновению, а внутри страны назрела необходимость реформ. Цыси была консервативна и независима. Если надо, могла быть безжалостной. Враги боялись и ненавидели ее, и они были более откровенны, чем те, кто ее любил. Почти все западные авторы пишут об этой женщине недоброжелательно и даже мстительно.

В своей книге я попыталась нарисовать портрет Цыси так, чтобы он был близок к оригиналу настолько, насколько позволили собранные материалы и мои собственные воспоминания. Для китайцев, которых я знала в детстве, она была истинной императрицей, в ней сочеталось хорошее и плохое, но всегда они видели в ней героиню. Пока могла, она противилась переменам, потому что предпочитала новому старое. Когда же видела, что перемены неотвратимы, то принимала их как должное, но в душе оставалась при своем мнении.

Народ любил ее, однако не весь народ, ибо потерявшие терпение реформаторы ненавидели императрицу всем сердцем, а она ненавидела их. Но крестьяне и жители небольших городов поклонялись ей. Она умерла. Десятки лет спустя я посещала отдаленные деревни, где люди еще не знали об этом. Они приходили в ужас, что Цыси больше нет.

— Кто же теперь позаботится о нас? — вопрошали они.

Такой, возможно, и будет окончательная оценка ее правления.

Примечания

1

Зачинатель тайпинского движения, выходец из крестьянской семьи. Выступал с проповедью идей всеобщего равенства и братства и с призывом к созданию «Небесного государства великого благоденствия» (Тайпин тяньго).

2

Аннам — название, данное китайскими императорами территориям современного Северного и частично Центрального Вьетнама, находившимся под их господством в VII–X веках, название французского протектората (1884–1945).

3

Тонкий — европейское название северных районов современного Вьетнама в XVI–XIX веках, название французского протектората (1884–1945).

4

Боксерами называют в западной литературе участников народного Ихэтуаньского восстания (1899–1901), боровшихся против засилья в Китае иностранных колонизаторов.

5

Искаженно произнесенные английские фразы: «How do you do?» («Как поживаете?»); «Happy New Year!» («С Новым годом!»); «Drink tea» («Пейте чай!»).

Content

Перл Бак
Императрица

Часть 1 Ёхонала

Часть 2 Цыси

Часть 3 Императрица

Часть 4 Старый Будда

Примечания