Семья

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Все будет: слякоть и пороша.

Ведь вместе надо жизнь прожить.

Любовь с хорошей песней схожа,

А песню нелегко сложить.

С. ЩИПАЧЕВ

1

Родных у старшего сержанта Валентина Астанина за годы войны не стало: на фронте погиб отец, умерла в далеком уральском селе мать. Но он обрадовался, когда объявили о демобилизации: это приближало встречу с Галиной.

Перед вечерней проверкой к Валентину подошел сержант Горлянкин. Сержант был в эскадрилье уже с полгода, но дружбу с ним почему-то никто не вел. Валентин тоже избегал общения с этим грубоватым, бесцеремонным человеком и сейчас откровенно равнодушно отвернулся от Горлянкина, хотя еще и не знал, зачем тот подошел.

— Астанин, я слышал, ты в Шахтинск уезжаешь?

— А что? — насторожился Валентин, оглядывая рослую фигуру Горлянкина.

Тот присел на стул.

— Может, вместе поедем? Я от Шахтинска — рукой подать живу... В Ельном. Не слышал? У тебя в Шахтинске родные?

— Нет... — смутился Астанин.

Горлянкин остро глянул на Валентина:

— Зачем же едешь?

— Нужно, вот и еду.

— А-а... Хотя... — Горлянкин криво и как-то лениво усмехнулся,, — ты, кажется, с учителкой там переписываешься. Ну ладно, бог с ней. Не бойся, отбивать не буду... Давай-ка лучше обсудим план действий. Валентин пожал плечами:

— Давай...

Отказываться от совместной поездки было неудобно: все же свой парень, из одного полка.

Несколько дней ушло на хожденье по штабным отделам, на сборы, и всюду Горлянкин старался быть вместе с Валентином. Постепенно они стали находить общий язык, но Валентин все же удивился, когда Горлянкин вдруг заявил:

— Махнем, Астанин, ко мне в Ельное, а? Как там тебя, в Шахтинске-то, встретят, еще неизвестно, а у нас — сразу дома... А не понравится — катай в Шахтинск.

Предложение было заманчивым. Валентин втайне побаивался за свой слишком неожиданный приезд к Галине. Как еще она посмотрит на это? А если они станут чужими сразу же после первой встречи, тогда — куда он?

— Ладно... — махнул он рукой. — К тебе, так к тебе...

— Вот это по-нашему, горе луковое! — обрадовался Горлянкин и железной ладонью стиснул руку Валентина. — Не раскаешься, браток, голову на отсеченье даю.

Когда машины с демобилизованными выехали за ворота авиационного городка, у Валентина защемило сердце... Окидывая взглядом удаляющиеся здания городка, аэродром и окрестности, он подумал, что все это — такое близкое и знакомое — уходит в прошлое и придется ли снова встретить тех людей, которые остались здесь...

Впереди заснеженной громадой вставал большой город — шумный, говорливый. Машины пошли к вокзалу.

2

В Шахтинск приехали за полночь. Город спал. Яркий свет месяца заливал снега и дома, синеватыми огоньками играл на телеграфных проводах, острыми мечами пробивался сквозь просветы кедровой аллеи у привокзальной площади, падал на обледенелый асфальт.

— Вот он, наш город! Смотри!

Горлянкин остановился, опустил тяжелый чемодан на снег.

— Смотри, запоминай, Валька, — весело хлопнул он по плечу Валентина. — Завтра нам не до красоты будет. Мать писала, что брагу заварила — черта споить можно, а не то, что нас... Недельки две прокантуемся.

— Неплохой ваш город, — скупо обронил Валентин. Удивительно резко вдруг вспомнилось ему родное село на севере Свердловской области, и на сердце стало неспокойно.

— Ты чего ж молчишь? — придвинулся к нему Горлянкин.

— Что же говорить, Ефим... — и вдруг откровенно произнес: — Лучше, пожалуй, ехать мне на родину... Пусть никого там у меня нет, да все же ближе она мне...

— Опять ты за свое. Ну что для тебя твое село? Ни родных, ни хороших знакомых. Что там делать будешь? А здесь... На шахту устроимся — батя мой горным мастером, он мигом это дело провернет. И потекут, горе луковое, в карман денежки, только рот не разевай.

— Брось, Ефим, не в деньгах дело.

— А в чем же? — Ефим весело прошептал: — Рыбке водичка нужна, а человеку — денежки. Это в армии, на всем готовом, можно было не думать о них, а сейчас мы люди вольные, никто за здорово живешь обедом не накормит. Верно?

— Верно-то верно, да уж больно это... скверно, — рассерженно буркнул Валентин и схватил чемодан. — Пойдем, что ли, на машину?

— Эх, ты, горе луковое, — восхитился Ефим. — Вот за то и люб ты мне стал, что горяч, да не хитер... Другого бы к себе домой не позвал...

А у Валентина на душе невесело. Не может он простить себе этой поездки. Тогда, в воинской части, отмахнулся от мысли, что нехороший человек Горлянкин: Ефима и демобилизовали-то чуть ли не с гауптвахты.

Они быстро пошли от вокзала. Поплутав с полчаса по улицам города, нашли автостанцию, но автобусы в поселок Ельное, где жил Ефим, уже не шли.

— Что же теперь делать-то? — сокрушенно вздохнул Ефим. — Не знал я, что так все будет. Может, пойдем «поголосуем»?

Часа два ожидали попутной машины, но дорога словно вымерла. Мороз безжалостно забирался под шинель, застывшие сапоги звонко стучали по асфальту.

— Подожди, дружище! — вдруг вспомнил Ефим и схватил Валентина за рукав. — У тебя же здесь учителка живет, ну, та самая, с которой ты переписывался. Айда к ней, ночь в тепле перебудем...

Валентин еще раньше подумал об этом, но стучаться среди ночи к Галине показалось ему настолько дерзким, что он решительно отогнал от себя эту мысль.

— Есть адрес ее? — спросил Ефим.

— Есть... Но я не пойду к ней.

Ефим изумился.

— Почему?

— Не хочу... И, пожалуйста, не расспрашивай.

Валентину не хотелось, чтобы Ефим был посвящен в их отношения с Галиной. Астанин еще и сам не знал, насколько они крепки. Ясно сознавал Валентин лишь одно: согласившись ехать после демобилизации с Ефимом Горлянкиным в Ельное, он имел в виду, конечно, и то, что Ельное от Шахтинска всего лишь в сорока километрах, а это, пожалуй, даст возможность подружиться с Галиной по-настоящему.

Выручил их пожилой мужчина, возвращающийся домой на окраину города с завода.

— Что, солдатики, мерзнем? — улыбнулся он, проходя мимо.

Ефим не без умысла ответил:

— Думаем, где бы погреться перед дорогой.

Мужчина остановился.

— Погреться? Ну, айда за мной. Солдата погреть я рад.

Вскоре товарищи сидели в теплой комнате гостеприимного хозяина и пили вместе с ним горячий, приятно согревающий чай.

3

И вот Ельное.

По узкой тропке, протоптанной в снегу от раскатанной посреди улицы дороги к низким воротам пятистенного бревенчатого дома, Ефим Горлянкин не шел, а почти бежал, и Валентин едва поспевал за ним. И все же, когда он вошел в открытую настежь Ефимом калитку, тот уже стоял на крыльце и стучал кулаком в дверь.

— Маманя, открой! Я — Ефим!

— Ефимушка!..

Прямо из распахнутой двери на шею Ефиму бросилась женщина. Вздрагивая от слез, она судорожно водила пальцами по плечам одетого в шинель сына, словно не верила, он ли это.

— Здравствуй, маманя! Ну, ну, перестань...

Он повел плачущую мать в избу. Валентин умышленно долго отряхивал от снега и без того чистые сапоги, не желая мешать чужому счастью. Вот так, наверно, встречала бы и его после армии родная старушка-мать. Валентин сильно застучал носком сапога о твердую, как железо, кромку доски, но боль от ударов почувствовал лишь тогда, когда услышал голос Ефима:

— Ты чего копаешься, проходи.

Переступив порог, Валентин замешкался, окидывая взглядом комнату. «Богато живут», — мельком отметил он. Ковры на стенах, дорожки на полу, тончайшая сеть тюля на окнах, темно-коричневая добротная отделка дивана, стульев, этажерок и шкафа — все это сразу бросилось в глаза.

Сзади подтолкнул Ефим:

— Ну, горе луковое, ты что как красная девица, — он потянул рюкзак со спины Валентина. — Раздевайся да знакомься с нашими.

— Давай-ка, сынок, сюда шинелишку-то... — засуетилась около Астанина мать Ефима, все еще всхлипывая и сморкаясь в передник. Валентин едва снял шинель, а Ефим уже тянул его дальше, во вторую комнату, дверь в которую была скрыта двумя половинками золотисто-красного плюша. На ходу оправляя гимнастерку, Валентин быстро вошел туда за Ефимом и сразу остановился: не более как в двух шагах от него стояла молодая девушка. Даже на первый взгляд ее сходство с Ефимом было очевидно: их роднила, пожалуй, эта особенная продолговатость лица, с которой гармонировал и прямой нос, и резкая линия рта, и, особенно, округлые светлые глаза.

— Сестренка моя, Зина...

— Вижу, — улыбнулся Валентин, пожимая протянутую руку девушки.

— Ну, вы тут того... знакомьтесь, а я к мамане... — и Ефим исчез, поставив Валентина в неловкое положение.

— Садитесь, — придвинула стул Зина.

Он сел, ругая ее братца: не мог ничего лучшего выдумать, как в первую же минуту оставить наедине с незнакомой девушкой.

— Хорошо вы живете, — заметил Валентин, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— А что нам плохо-то жить? Мы ведь шахтеры, — Зина снисходительно улыбнулась. Разговор не клеился, и Валентин, высидев вежливости ради еще минут пять, поднялся и с деланной озабоченностью произнес:

— Куда же Ефим ушел? Пойду, посмотрю...

К вечеру пришел с шахты сам глава дома — Никодим Власыч Горлянкин. Он, вероятно, подымался еще из шахты, когда в доме началась суета: Зина с матерью носились по комнатам с полотенцами, бельем, домашними туфлями, и Валентин подумал, что Никодим Власыч — хозяин, как видно, строгий, порядок в доме любит И не ошибся.

— Зинка, ты что это сегодня крыльцо не помыла? — загремел прямо с порога Никодим Власыч. Затем у дверей в комнату, где сидели Ефим с Валентином, послышался шепот, отрывистые слова хозяина, а через мгновенье появился и он сам — высокий, сухощавый, с горбатым носом и холодными свинцовыми глазами. Взгляд его, остановившись на Ефиме, на мгновенье потеплел

— Вернулся, Ефимка? Ну-ко, я тебя потискаю, горе луковое...

«Вот откуда у Ефима эта поговорка! — сообразил Валентин. — В наследство от батьки».

Никодим Власыч три раза, как того требовал обычай, поцеловал сына, и тут его глаза остановились на Валентине. Он обернулся к сыну, как бы спрашивая: кто таков?

Ефим подошел к Валентину.

— Познакомься, батя. Мой старый армейский товарищ и первый друг. Вместе щи солдатские хлебали. — смело соврал он, а поймав удивленный взгляд Валентина, подмигнул ему:

— Ты помалкивай... А то батька крут у меня, может и отходную сыграть.

— Что это вы там шепчетесь? — усмехнулся отец и, поздоровавшись с Валентином, скомандовал:

— Мать, Зинка! За гостями!

Дом у Горлянкиных вместительный, комнат много Но и гостей пришло не мало. Вновь приходящие, особенно молодежь, едва раздевшись, разыскивали Ефима, шумно поздравляли его с возвращением, а затем, переговариваясь, отходили и присоединялись к какой-либо группе гостей, и вскоре во всех пяти комнатах обширного дома стоял оживленный говор, смех, шутки.

Валентин вышел на крыльцо. Он снова почувствовал себя чужим, лишним среди этой говорливой компании. Кто-то осторожно тронул Валентина за плечо. Он оглянулся: Зина.

— Вам скучно? — тихо спросила она, и в полутьме ее глаза шаловливо блеснули. «А характер у нее, должно быть, радушный. Не такой, как у Ефима», — неожиданно тепло подумал Валентин.

— Скучно, Зина... — признался он. — Ефим дома, а я... — он не договорил, тяжело махнул рукой.

— А вы не думайте так-то. Пойдемте лучше до всех, — и тут же испуганно схватила его за руку, шепнув: — Тише... Батя с мамой...

Оба, как заговорщики, приникли к бревенчатой стене. В сенцах послышалось покашливание Никодима Власыча, а затем робкий голос его жены:

— Так как же, Никодим?

— Кхм... Понаперло гостей-то... Чай, горе луковое, всю округу созвали с Зинкой... на дармовщину-то.

— Мы...

— Ладно, знаю... — Никодим Власыч помолчал, видно что-то соображая, потом приказал:

— Вы, того... Бочонок, что под лавкой, не починайте. Да и закуской не больно швыряйтесь. Пусть не обессудят нас гости, коли мало покажется бражки-то. Домой придут — добавят...

— Но как же, Никодимушка! Ведь сын приехал, стыдно людям глядеть в глаза будет.'

— Не твое дело... Не твоя шея скрипела зарабатывать-то... Вот и помалкивай.

Дверь хлопнула, все стихло.

— Ушли, — облегченно вздохнула Зина. — Опять батя зажилился.

«Вот какой ценой обстановочка-то в доме появилась», — подумал Валентин.

— Пойдемте, а то холодно, — затормошила его за рукав Зина.

Долго в этот вечер в доме Горлянкиных звенели стаканы, побрякивали вилки. Хозяйка, видно, не сдержала наказа Никодима Власыча: кое у кого в голове уже изрядно помутилось. Все шумнее становилось за столами, кто-то попробовал даже запеть, правда, безуспешно: никто не подхватил.

Валентин пил мало, что не укрылось даже от посоловевшего взгляда Никодима Власыча.

— Ты чего же это, горе луковое, брезгуешь нашей бражкой, а? Аль в армии приучили вас. шампанские распивать? Давай, мать, штрафную почетному гостю.

«Штрафная» — огромная пол-литровая кружка — мигом очутилась перед Валентином.

— Ну нет... — уперся он.

— Пей, Валюшка, не обижай отца, — загудел в ухо Ефим. Седоусый старичок, сосед Валентина, махнул рукой.

— Пей, сынок. Ты же с солдатчины пришел, пей теперь. Я вот с солдатчины возвращался...

Валентин потянул сладкую, почти липкую, хмельную жидкость и с каждым глотком чувствовал, как у него все больше захватывает дыхание.

Появился гармонист. Столы, задрожав, поплыли к стене. На середину вышел первый танцор, молодой вихрастый парень, вероятно, дружок Ефима. А сам Ефим, выбрав момент, подошел сзади к сестре, не спускавшей глаз с Валентина, и хрипло шепнул ей на ухо, обдавая сивушным запахом:

— Что, втюрилась, горе луковое? Хорош паренек — яблочко румяное.

— Ну тебя... — Зина смущенно опустила глаза.

— Хошь, окручу с ним? Во-о будет муженек. Да ты не брыкайся, Зинка, я тебе серьезно говорю, — он пьяно икнул. — И в семье у нас работник прибавится. Ну, говори!

Зина покраснела и едва заметно кивнула головой.

— Эх, Валюшка, по-нашему, по-солдатски... — вдруг отскакивая от сестры, потащил он в круг упирающегося Валентина.

Гармонист рванул меха, и Валентин, не утерпев, под одобрительные возгласы легко, привычно прошелся по кругу.

...За дверью кто-то резко стукнул ведрами. Валентин открыл глаза и не сразу сообразил, где он? Комната небольшая, всего на одно окно. Мягкая ковровая дорожка на полу, в левом углу — большое зеркало, рядом тумбочка, на ней флаконы с духами, коробка пудры, разные безделушки.

Вставать не хотелось. В голове засело и никак не могло улетучиться что-то тяжелое, громоздкое, и, подумав, Валентин усмехнулся: так, по рассказам, чувствуют себя люди после перепоя. Значит, и он докатился до этого. Эх, Ефим, не туда бы шагать нам надо, не этой дорожкой.

«Надо уезжать! — внезапно решил Валентин. — Иначе не выдержу — поругаюсь с Ефимом. Всю злость на нем вымещу. А отец у Ефима... неприятная, однако, личность...»

Размышляя о первом впечатлении, произведенном на него семьей Горлянкиных, Валентин вдруг подумал и о себе: «А сам-то ты хорош! Делаешь то, что захочет Ефим — ни больше, ни меньше. Глупо получается...»

А Ефим — легок на помине. Он без стука заходит в комнату сияющий, довольный. Встретив взгляд Валентина, он так и тает от какого-то ему одному известного восторга.

— Проснулся? Тогда — одевайся, время к обеду. — Сам легко, кошечьей походкой, прошелся к окну и стал там, весело поглядывая на Валентина. — Ловко ты вчера сестренку-то того... окрутил. Я и моргнуть глазом не успел, а ты — сюда, горе луковое, да це-еловать ее. Эх, губа не дура у тебя. Сестренка у меня на-ять, приметная. Сумел-таки ты, шельмец, подъехать к ней...

Валентин вспыхнул от стыда и, отбросив одеяло, вскочил.

— Стой, Ефим! О чем это ты?

— Ты не помнишь? — в голосе Ефима неподдельное изумление. — Не помнишь, как попал сюда? Это же сестренкина комната.

Валентин ошеломленно смотрит на Ефима, силясь вспомнить, как он очутился здесь?

— И что же дальше? — овладев собой, говорит он, отводя глаза от лукавого взгляда Ефима.

— Окосел ты вчера совсем, горе луковое, вот мы и повели тебя с Зинкой сюда. Пришли, она тебе постель разбирает, а ты лезешь ее целовать.

— Не может быть! — зябко повел плечами Валентин и нахмурился.

— Плюнь, горе луковое, на все! — добродушно посоветовал Ефим. — У мамаши еще бочонок браги под лавкой стоит, допивать надо... Собирайся!

Валентин хмуро покачал головой:

— Нет, Ефим. Я уезжаю сейчас же... — и, вставая, уже твердо сказал: — Да, уезжаю! Это самое лучшее...

Теперь опешил Ефим.

— Уезжаешь?! — изумленно зашептал он. — Но... но как же так?

Как же он не подумал, что Валентин вправе сделать это в любую минуту?

Ефим вдруг рассердился:

— Не пущу! Так друзья не делают!

— Нет, Ефим! Решено, и точка! — повеселел Астанин, находя необъяснимое удовольствие в мысли, что Ефим и все, что с ним связано, уже отходят в прошлое,

— Не обижайся, Ефим... Одному тебе придется распивать тот бочонок с брагой. Есть где отличиться... — насмешливо сказал он, одеваясь.

— А куда же ты поедешь? — мрачно, с явной неприязнью спросил Ефим.

Куда? Этого Валентин не решил. Но уж, во всяком случае, не мимо Шахтинска, где жила она, не знакомая еще Галинка.

В Шахтинске Валентин быстро отыскал нужную улицу. А вот и дом, где живет Галина. Тревожно, взволнованно бьется сердце. В голове моментально проносятся самые разные предположения о близкой встрече: одни — радостные, другие — беспокойные.

Круто повернувшись, Валентин уходит от дома и, теперь уже бесцельно, шагает по улице, не обращая внимания на неосторожные толчки торопливых прохожих.

«Что ж, вот я и здесь, в ее городе, — рассеянно посматривая вокруг, думает он. — Она, пожалуй, сейчас в школе. Может, вот это и есть ее школа?» Он останавливается, наблюдая, как из дверей огромного двухэтажного здания с криком и смехом вывалилась и стала растекаться в разные стороны шумная гурьба малышек. «Нет, она писала, что ее школа на окраине города», — вспомнил Валентин и, почему-то облегченно вздохнув, пошел дальше.

Лишь к вечеру, когда на зимние сумеречные улицы из окон зданий упал электрический свет, Валентин снова подошел к уже знакомому дому, решив, что Галина вернулась из школы.

И действительно, Галина пришла домой еще засветло, а сейчас, включив свет, проверяла ученические тетради. Работа требовала полного внимания, но в мыслях нет-нет да и промелькнут слова матери, которая, уходя в школу, будто мимоходом сообщила:

— Какой-то военный днем долго стоял у нашего дома. Не Валентин ли?

Галина смущенно промолчала, склонившись над тетрадью, но в душе была благодарна матери, что та разделяет ее беспокойство.

Нина Павловна ушла. Галина не раз тревожно подходила к окну, разглядывая с высоты второго этажа прохожих, но из военных никто не останавливался у дома. Больше месяца не пишет Валентин, и это молчание неожиданно: последние полгода письма от него приходили через два-три дня. Что же теперь случилось?

Услышав на лестнице твердые шаги, Галина замерла, затем тихо подошла к двери. Робкий стук показался ей удивительно громким и отчетливым...

Валентин притворил за собою дверь, поставил чемодан и мгновенно охватил взглядом стоящую перед ним девушку. «Вот она какая в жизни, сестра моего командира! Может быть, и не она это, не Галинка?» И не заметил, что назвал ее так, как шесть лет назад называл старший лейтенант Александр Васильевич Жарченко — первый командир Валентина в боевой обстановке.

Почти полгода стрелок-радист Валентин Астанин служил в экипаже старшего лейтенанта Жарченко. Они не только вместе летали. Жарченко всюду проявлял о нем братскую заботу, и Валентин не мог не оценить этого. Они сдружились так близко, что даже письма читали вместе.

Александр Васильевич письма получал часто. В одном из них сестренка Галя прислала ему фотографию.

— Пять лет уже не виделись, совсем взрослая Галинка стала, — вздохнул он, передавая фото Валентину. — Я ведь еще до войны начал службу... Двенадцать лет ей было, когда ушел.

С фотографии на Валентина глянула темноглазая девушка. Пушистые волосы заплетены в толстые косы. Джемпер, обтянувший ее маленькую грудь, делал Галинку очень похожей на девочку.

— Хорошая сестренка у вас... — сказал Валентин.

— Понравилась? — обрадовался Александр Васильевич и посмотрел на Валентина таким взглядом, что тот смущенно отвернулся.

— Кончится война — поедем к нам... — ласково положил ему руку на плечо старший лейтенант. — Хорошо у нас в Свердловской области, эх, как хорошо, Валентин!

Он растянулся на весенней траве и замолчал, видимо, вспоминая родные места.

А через несколько дней, вероятно, в те часы, когда наши войска ворвались в Берлин, старший лейтенант Жарченко был убит самым глупым для летчика образом: при возвращении на грузовой машине из штаба полка.

Трудно было Валентину писать первое письмо в семью Жарченко: нелегко сообщать родным, что человек, которого они ждут, уже никогда не переступит порог родного дома. Валентин не надеялся на ответ, но Галина написала. Он ответил ей, и так завязалась переписка. Валентин знал, что ей больно писать ему, и попросил не отвечать на очередное письмо, хотя понимал, что этим разрубает единственную связь с родными погибшего друга. Но Галина запротестовала, она не могла потерять из виду человека, который как-то связывал их семью с Александром, знал так много о фронтовой жизни брата.

Шло время, война кончилась, вернулись в семьи уцелевшие воины, а те семьи, куда они не вернулись, еще раз оплакали свое горе — может быть, еще горше, чем при получении похоронной. А время двигалось вперед и вперед, и Валентин, служивший в армии, даже не заметил, что в одном из послевоенных писем он ни слова не сказал об Александре Васильевиче, а в одном из писем Галины не было вопроса о нем. Видно, такова уж жизнь: гибель одного человека послужила сближению двух других.

Конечно, они еще ничего не решили для себя, но письма день ото дня становились доверительнее, теплее, пока, наконец, обоим не стало ясно: в этой переписке — их дальнейшая судьба. Но и Галина, и Валентин не высказывали этого в письмах открыто и прямо, и тем нетерпеливее было ожидание решительной встречи.

И вот они стоят друг перед другом. И это было какое-то странное ощущение: знать, что стоящий перед тобой человек уже близок тебе чем-то и видеть, что — нет, нет! — он еще совсем незнаком тебе. Да, да, незнаком... И потому стремишься охватить его взглядом всего и хочется понять, так ли близок он, так ли сходен с тем другим человеком, каким рисовался он вот уже несколько лет в воображении.

Но больше молчать нельзя, становится неловко.

— Здравствуйте... — первой опомнилась Галина, а Валентин, взяв ее руку, на какое-то мгновенье задержал ее дольше, чем следовало бы при первой встрече. Галина смущенно покраснела и отвернулась, она уже знала: это он, он — Валентин, которого она так ждала, еще не зная, к чему приведет их встреча.

* * *

— Ну, проходите же! — улыбнулась девушка.

Но Валентин, увидев лужу от оттаявших сапог, долго переступал с места на место, виновато поглядывая то на Галину, хлопотавшую возле умывальника, то на злополучную лужицу.

— Я наследил... — тихо проговорил он.

— В наказанье придется снять сапоги... — засмеялась Галина. Ей все больше нравилось смущение Валентина. Захотелось сказать ему что-то теплое, ободряющее. Но она ничего не сказала, лишь тепло посмотрела на него. Валентин перехватил этот ласковый взгляд. И, вероятно, только этого ему и не хватало, чтобы очутиться в том настроении, когда все делается легко, когда все взгляды, полные признательности, бессознательно адресуешь лишь одному человеку и смех свой, не задумываясь, отдаешь лишь ему... И хочется сказать много слов, счастливых и нужных, а ты говоришь самые пустячные, и все другое остается лишь в недомолвках, движениях, улыбках и взглядах.

...Нина Павловна вернулась, когда на улице было уже совсем темно, а Валентин с Галинкой, забыв счет времени, радостно взволнованные сидели на диване, разглядывая семейный альбом Жарченко.

— Мама! — вскочила Галина и бросилась ей навстречу в переднюю. Валентин быстро встал, в голове моментально пронеслось: «Мать Александра Васильевича. Ей, конечно, больно будет видеть меня... Меня, а не сына».

В прихожей зазвенел голос Галины:

— Мама, угадай, кто к нам приехал?

Дверь открылась, Нина Павловна, переступив порог, вздрогнула и попятилась назад, но, всмотревшись, пошла навстречу Валентину, а ощутив его руку в своей, вдруг припала к Валентину и беззвучно заплакала.

— Что вы, Нина Павловна, — растерянно говорил Валентин, чувствуя, как его губы подрагивают. — Не надо, Нина Павловна... Не надо...

Успокоившись, Нина Павловна села на стул и как-то жалобно улыбнулась:

— Извините, Валентин... Чем-то Александра, Сашу моего, напомнили вы, вот я и испугалась сначала.

— А я в военном, потому и похож, — дрогнувшим голосом произнес Валентин, и в уголках его упрямого рта скользнула беспомощная ответная улыбка.

После ужина Нина Павловна виновато посмотрела на Валентина и дочь:

— Вы уж не будьте в обиде: не могу сегодня долго с вами посидеть, поговорить... Сердце снова разболелось.

И она ушла в соседнюю комнату.

— Хорошая у меня мама... — после тяжелого молчанья сказала Галина. — Все ей можно доверить, все она поймет.

Валентин внимательно посмотрел на девушку:

— А вы ей все рассказываете?

— Конечно. Зачем же скрывать от матери... — горячо заговорила Галина, но, поймав его удивленный взгляд, потупилась и тихо сказала:

— Она же все письма ваши читала. Как друг Александра, вы ей очень близки.

— Только как друг Александра Васильевича?

Галина быстро вскинула глаза:

— А разве этого мало?

Но поняв, что именно хотел сказать Валентин, застенчиво сказала:

— Не надо об этом, Валентин... Мы о многом писали в письмах друг другу, но письма — лишь какая-то частица правды о человеке.

Валентин нахмурился:

— Как же мне быть?

— Очень просто... — ответила Галина. — Будьте нашим гостем... Моим и маминым... Живите пока у нас, а там... Устроитесь на работу, осмотритесь, как говорится, и может быть, совсем по-другому все решится.

Сказала она это не вполне искренне, движимая инстинктивной боязнью ошибиться в выборе друга. И ей очень хотелось, чтобы Валентин ответил такое, что смяло бы, отбросило прочь ее сомнения.

Но он отвернулся, хмуро кусая губы, затем глухо произнес:

— Ну что ж, гостем, так гостем. Надеюсь, в гостях долго не задерживают?

Галина вспыхнула:

— Дело ваше, — потом глухо добавила: — Я никак, судя по письмам, не подумала бы, что вы сможете обидеть человека с первых же часов. Вот видите, как можно ошибиться, если поверить лишь письмам.

— Я не хотел вас обижать, — покачал головой Валентин. И уже дружелюбно добавил: — Смешно, наверно, со стороны посмотреть на нас. Сидим, дуемся, будто наследство делим, а, Галинка?

Галинка недоверчиво посмотрела на него:

— Не знаю... — а приглядевшись и не заметив в его лице ничего другого, кроме желания помириться, облегченно рассмеялась и сказала: — Ну вот, первая ссора миновала. И, пожалуй, удачно. Ох, и характерец у вас, Валентин. Эдак мы за долгую жизнь попортим друг другу много нервов.

— Друг другу? Значит... — у Валентина едва не сорвалось с языка: «Значит, я вам нравлюсь?» — но он вовремя опомнился, и все же Галина прочитала этот вопрос в его горячем взгляде. Она зарделась, порывисто вскочила, а когда он попытался удержать ее за руку, рассерженно бросила:

— Ну тебя... — и ушла на кухню. Но это неожиданное обращение на «ты», слова «ну тебя...» сильно взволновали Валентина. Что-то новое, более захватывающее и сильное, пришло в их отношения вот сейчас, в эти недолгие часы.

— Пора спать, — прервала его мысли Галина, приоткрыв дверь. И, не глядя на него, хмуро добавила. — Ложитесь на диване, там все для вас приготовлено.

...Утром Валентин нашел на столе записку: «Завтрак в духовке. Никуда не уходи, я скоро приду. Мама ушла к врачу».

Валентин подошел к окну и отдернул занавеску. Серебряные узоры, выведенные февральским морозом, сверкали золотым отливом; на гранях их весело поблескивали, переливаясь, ярко-малиновые и палевые цвета. Это из-за соседней крыши вырвалось зимнее солнце.

Дом, в котором жили Жарченко, стоял среди десятка таких же стандартных светло-розовых зданий на небольшом взгорье. Отсюда весь гороЫд был хорошо виден.

«Красивый город», — подумал Валентин, с интересом разглядывая улицы.

Над проснувшимся городом повисла розовато-сизая дымка: дымились далекие конусы шахтных терриконов, густо дымил завод. Из светлых кубиков труб жилых домов также вились чахлые кустики дыма. В опушении инея ложились на стальные плечи телеграфных столбов туго натянутые нити проводов. По шоссе торопливо одна за другой бежали грузовые машины-самосвалы. Шли, куда-то торопясь, люди. А над всем этим плыл огромный шар по-зимнему красноватого низкого солнца.

«Ну вот, это и есть тот город, который я уже немного знаю по письмам Галинки... И все же — это совсем, совсем незнакомый город. Что ждет меня здесь, что?» — Валентин вздохнул, не отрывая взгляда от окна. — «Галинка, Галинка... В счастливый ли день мы подумали первый раз друг о друге?»

4

На третий день после приезда Валентина Галина вернулась домой поздно вечером. И пришла не одна: из прихожей раздавались голоса и веселый смех. Валентин открыл дверь второй комнаты: у стола сидели белокурая девушка и чернявый мужчина. Вероятно, это его объемистый желтый портфель лежал на столе. Мужчина удивленно повел глазами на Валентина, но уже через мгновенье оживленно продолжал:

— Ни в одной из парикмахерских нашего города нет настоящего мастера, такого, который был бы и культурен, и обходителен, и дело свое знал. А вот в Киеве, помню...

Галина при появлении Валентина смущенно покраснела и как-то неловко перебила мужчину:

— Познакомьтесь, пожалуйста.

Тот непринужденно встал и первым протянул руку:

— Бурнаков... Борис Владимирович.

Белокурая девушка также поднялась:

— Ольга Николаевна.

— Вы давно были в Киеве? — заинтересованно спросил Валентин. — Наверное, и не узнать его сейчас.

— А вы что, были в Киеве, да?

— Был... Во время войны...

— Освобождали его?

Валентин пожал плечами:

— Не знаю, как и сказать... Настолько, насколько участвовала авиация в освобождении его.

— Вам просто повезло, мой милый. — Бурнаков небрежно откинулся на стуле. — Я вот не из тех счастливцев, кому удалось принять участие в боях за нашу страну.

Валентин с иронией взглянул на Бориса Владимировича:

— А из каких вы счастливцев?

Бурнаков, не обратив внимания на задиристый тон собеседника, спокойно возразил:

— Из тех, кого забраковали наши эскулапы. Зрение подвело. Сказалась моя ранняя страсть к чтению. С пяти лет, по уверениям моих тетушек, начал я читать, — он снисходительно усмехнулся, — в восемь лет, молодой человек, очки уже украшали вот эту переносицу. Хорошо, что папины связи в Москве позволили проконсультироваться у одного знаменитого профессора. А иначе... — Борис Владимирович, пожав плечами, криво усмехнулся и простодушно предоставил возможность решать присутствующим, что же было бы иначе.

Валентин заметил на себе неодобрительный взгляд Галины. «Сердится, что я так обошелся с этим... красавчиком», — решил он и сказал, нарушив неловкое молчанье:

— М-да... Иначе было бы плохо...

Бурнаков отвел глаза и нервно застучал пальцами по коленке, потом быстро спросил Ольгу Николаевну:

— Вы хотели, кажется, что-то взять у Галины Васильевны?

— Да, да, Галя... Сборник диктантов ты мне сможешь дать до завтра?

— Конечно.

Валентин решил, что Бурнаков обиделся на него,

— Ну, извините, — сказал он Борису Владимировичу. — Я тоже вот... чтением занялся. Жаль, но придется оставить вас.

— Пожалуйста, пожалуйста... — торопливо вскочил Борис Владимирович.

Валентин ушел в другую комнату. Усевшись за стол, он раскрыл книгу, пробежал глазами по строчкам, но из строчек на него глянуло красивое, пасмурное лицо Бурнакова, и Валентин, захлопнув книгу, усмехнулся: «Мешает сосредоточиться. Красив он, однако. Женщинам должен нравиться. Вот и Ольга Николаевна на него уже преданно посматривает. А Галина? Напрасно я не понаблюдал за нею... Хотя, ни к чему это».

Валентин снова взялся за книгу, усилием воли заставляя себя сосредоточиться.

За дверью послышалось: «До свиданья...», «До завтра...» — и через минуту в комнату вошла Галина. Сердце Валентина дрогнуло при взгляде на ее гибкую фигуру и зарумянившееся лицо. Он отвел взгляд и скорее почувствовал, чем увидел, как она подошла и молча стала около него.

— Эх, ты, злючка! — тихо и ласково сказала Галина. — Теперь Борис Владимирович всем в школе расскажет, какой ты невыдержанный. Нельзя так. — Она села рядом. — И потом... Ты напрасно не поговорил с ним.

— О чем? — заинтересовался Валентин.

— О стихах. Он пишет стихи. И, мне кажется, удачные. Частенько в городской газете «Шахтинский рабочий» печатают.

Валентин прищурил глаза, устремив задумчивый взгляд в окно.

— Это хорошо, если печатают... — и оживленно повернулся к Галине. — А мне пора, Галина, и о работе ведь думать... В газете у вас штат полный?

— Не знаю, — ответила Галина и добавила: — Ох, и горячий ты, нетерпеливый. Еще не осмотрелся, а уже подавай работу...

— А на шахтах как, рабочих принимают? — снова спросил Валентин. — Может быть, пойти на шахту?

— На шахту? — удивленно глянула Галина. Право, она как-то не подумала, что у Валентина появится желание работать в шахте. Скорее всего, ей хотелось, чтобы он устроился в редакцию, ведь пишет же он стихи, значит, есть способности, или же пошел учиться в горный техникум. Там есть общежитие, а если (втайне призналась она себе) они поженятся, то будут жить здесь, вместе. Конечно же, после окончания техникума он не будет простым шахтером, он способный. А простым шахтером... нет! Валентину нужно расти, иначе он огрубеет, они не будут до конца понимать друг друга... Нет, нет, только не в шахту.

— А разве это зазорно? — видя, как насторожилась Галина, спросил Валентин.

Она пожала плечами.

— Я не говорю этого, но... Понимаешь, это не лучший выбор. Подумай сам... Гораздо интереснее было бы...

В дверь кто-то постучал.

— Мама, — быстро встала Галина и направилась в прихожую, притворив за собою дверь.

Вернулась она с не знакомой Астанину девушкой. Взглянув на нее, Валентин невольно приподнялся: ее лицо сразу приковало его внимание свежей, яркой красотой. Но, пожалуй, примечательнее всего были ее губы: полные, по-детски свежие и капризные, они были сложены в насмешливую улыбку, которая не пропала даже тогда, когда девушка с явным любопытством подала руку Валентину:

— Тамара... Ее мамаша, — она кивнула на Галину, — и мой отец — брат и сестра. Ну, и мы с Галей, выходит, тоже сестры. Так что знакомства вам со мною не миновать.

Слова Тамара произносила уверенно, твердо, как человек, привыкший к постоянному вниманию.

— Я останусь у вас ночевать, — быстро обернулась она к Галине, затем бесцеремонно присела на диван рядом с Валентином и сказала:

— Напрасно ты, Галка, не пришла на мои именины. Мне папа на день рождения какую шикарную библиотечку подарил! Представляешь, Галя, такие изящные переплеты! Мама даже обиделась на него. Она всегда лучший подарок делала.

— Что за библиотечка?

— Кажется... собрание сочинений не то Чехова, не то еще кого-то. Ну, в общем это не имеет значенья... Мама дулась весь день, пока я не уговорила папу сделать надпись на книгах: «От папы и мамы».

— А ты принесла мне второй том Ожешко?

— Забыла, Галка, — ресницы прищуренных глаз Тамары виновато дрогнули. — Ты же знаешь, у меня все берут, кому не лень, самой и читать некогда, а когда кинешься почитать — нужной книги и нет, кто-то взял...

Валентин вздохнул, поднялся и, прихватив с собой раскрытую книгу, ушел на кухню.

Вскоре пришла Нина Павловна, и в квартире весь вечер не угасали разговоры, в них то и дело вплетался заразительный смех Тамары. В конце концов Валентин и Нина Павловна выбыли из компании: Нина Павловна стала делать что-то по хозяйству, а Валентин, усевшись недалеко от перешептывающихся девушек, опять принялся за книгу.

Кивнув в сторону Валентина, Тамара спросила у Галины:

— Что это он таким букой сидит? Занял бы нас разговорами, что ли.

— Пусть сидит... В армии хорошему тону в войну не обучали, — ответила Галина. Ей очень хотелось, чтоб он понравился Тамаре, и все же в душе остался какой-то неприятный осадок.

— А где же работать он будет? — шепотом допытывалась Тамара, и Галина мгновенно подумала, что вероятнее всего Валентин пойдет на шахту. Но сказать о том, что он будет простым горняком, Тамаре?!

— Н-не знаю, — покраснела еще больше Галина. — Может быть, в газете, если там штат неполный...

— О, в газете? — блеснула глазами Тамара. — Это интересно. А он специальное образование имеет? Нет? Могут ведь и не принять. Пусть идет учиться в горный техникум, к нам. Все-таки не простым забойщиком будет. Не хватало еще, чтобы ты вышла замуж за какого-то шахтеришку, фи... Смешно будет... Учительница и — забойщик... Да это же...

— Ладно, Томка... — перебила ее Галина. — В шахту он не пойдет, это ясно... — сказала она уверенно, твердо решив, что ни за что не пустит Валентина в шахту... Она, учительница, женой простого горняка не будет... И глупо подводить под это ее желание какую-то общественную базу, просто она знает, что никаких у них общих интересов тогда не найдется. Он будет приходить с работы, кушать, завалится спать, потом встанет — вялый, физически не способный к глубокой интеллектуальной жизни. Не таким ей представляется муж... Нет, нет, она не хочет жить этой жизнью, она знает, на чем основывается по-настоящему счастливая семейная жизнь, разве она мало об этом читала?

— И потом, Томка, мы ведь еще ничего не решили. Кто знает, что у него на уме.

Хотя и чувствовала Галина, что решительное объяснение где-то совсем близко, втайне она побаивалась: а вдруг все будет не так, как хотелось бы?.. Что тогда скажет Томка, да и многие другие?

— Ну уж, видно же... — протянула Тамара, метнув взгляд в сторону Валентина. — Влюблен по уши он, у меня глаз наметанный... Вот если ты...

— А как у вас с Аркадием? — уводя разговор в сторону, спросила Галина.

Тамара метнула взгляд в сторону Валентина, который, едва Галина назвала мужское имя, поднял голову от книги, но встретившись глазами с Тамарой, усмехнулся и сделал вид, что вновь углубился в чтение.

Девушки заговорили тише. Но вот громкий шепот вновь отвлек внимание Валентина. Тамара зашептала настолько отчетливо, что до него донеслось:

— Ты, Аркадий, говорю, еще мало меня знаешь... Если бы захотела... — И снова слышен приглушенный шепот, Валентин внушает себе, что ему неинтересно. Но самого очень интересует весь разговор девушек. «Ну, что мне до их разговора?» — почти рассердился на себя Валентин, но тут же настороженно замер.

— И в Ельное, говорят, будут направленья, — вполголоса говорила Тамара, зябко передернув плечами. — А там же умрешь от скуки. Лишь бы не туда, Галка, хоть табельщицей пойду, но останусь в городе.

Ельное, Ельное... С внезапной ясностью Валентин вспомнил: хмуро, почти зло смотрит на него Ефим, а шагах в трех пофыркивает готовое к отходу в Шахтинск грузовое такси.

5

Ефим, конечно, обиделся на Валентина.

Вечером, после отъезда Астанина, он усадил рядом с собой только что вернувшуюся с шахты Зину и силился втолковать ей:

— Ты думаешь, я его пригласил зачем? Вижу — э, меня не проведешь, я все вижу, — подвыпивший Ефим сделал попытку улыбнуться, — Валька Астанин — парень с башкой, мозга у него еще те... С таким свояком не пропадешь, если чуть что, а, Зинка?

— Не знаю... — отводя взгляд, пожала плечами Зина, а сама с тоской подумала: «Ну вот, отца пьяного выслушивай да поддакивай, а теперь еще один приехал».

— Ты знаешь! — миролюбиво продолжал Ефим. — А жених из него был бы... Медовый месяц сладко прошел бы...

— Ну тебя, — встала с лавки Зина: что-то тайное — ее, девичье — грубо задевал Ефим вот такими бесцеремонными словами. «Как ему не стыдно», — нахмурилась Зина и сказала:

— Пойду я, пол надо в сенках мыть.

— А, иди, — махнул рукой Ефим и потянулся к, стакану с брагой. — Все равно теперь. К учителке он укатил, горе луковое. Только как она его встретит, а? Вот где штука, если — от ворот поворот! А, Зинка?

Но Зины в комнате уже не было. Она, взяв ведра, торопливо пошла к водоразборной колонке. Шла и нет-нет да и вспоминался Валентин... Вот он, когда плясал, быстро глянул на нее, и как-то радостно захолонуло ее сердце... Отчего так? Может быть, оттого, что, как ей показалось, он ей подарил тогда жгучий и ласковый взгляд. А вот он в ее комнате... Нет, нет, об этом не надо: ведь он уехал, уехал навсегда к той, учителке, значит, все было случайно, все было просто так...

Зина идет торопливо, но еще быстрее бегут ее невеселые мысли. Так это неожиданное радостное проблеснуло, будто во сне, и вот — нет его. Почему же? Видно, так суждено... И все же — обидно.

6

А в это время домой пришел Никодим Власыч. Раздевшись и пройдя на кухню, увидел там пьяного Ефима, бессмысленно уставившегося на кружку с брагой.

— Все бражничаешь? — зло бросил он сыну, останавливаясь возле него. — О работе, видно, не помышляешь? Дружок-то твой, поди, уже хребтину гнет, а ты за отцовской спиной, как за каменной стеной.

Ефим устало поднял голову:

— Ха... За кои годы пришлось, и то выкорил.

Никодим Власыч сурово сдвинул брови:

— Молчать, щенок! Дармоедов и без тебя на белом свете хватает. Завтра же пойдешь устраиваться на шахту, — и хмуро огляделся. — Где это Зинка запропастилась? Зинка!

— За водой п-пошла, — заикаясь, ответил Ефим.

Строго держал детей Никодим Власыч: от одного его окрика начал трезветь Ефим.

— Так ты понял меня? — наливая в тарелку щей, бросил Никодим Власыч. — Завтра пойдешь на шахту. К главному инженеру Тачинскому, он сейчас заправляет всем на шахте. Попросишься в забой, навалоотбойщиком. Рабочие сейчас у нас нужны. Скажешь, что демобилизованный, сразу примут.

— Ладно... — нетвердо ответил Ефим и, видя, что гнев отца прошел, зачерпнул из кастрюли кружку браги. — Давай, батя, по одной, а?

— Наливай, — отходичво заметил Никодим Власыч, помешивая ложкой щи.

7

К утру ударил мороз. Порода, поступившая на-гора из шахты, чадила белым дымом и хрустко потрескивала. Крупные ее куски, с шумом устремляясь вниз по терриконику, словно хвостатые дымные кометы, зарывались у подножия в серый снег и шипели, мгновенно одеваясь в зернистый покров куржака.

Над поселком Ельное до полудня висела, чуть пониже верхушки террикона, рваная туманная дымка. В воздухе остро пахло горелым шлаком. К обеду холодное солнце высушило, наконец, молочные капли тумана, и тем яснее и контрастнее на чистом фоне неба курился шахтный террикон. И еще крепче потянуло с северо-востока стужей, еще натужнее загудели телефонные столбы.

«Ну и февраль»... — поморщился Тачинский, подходя к окну и потирая озябшие руки. Он только что пришел с территории шахты в свой кабинет: прибыли две врубовые машины, и главный инженер захотел присутствовать при их выгрузке. Машины оказались старые, уже изрядно поработавшие на других шахтах треста. Тачинский неприязненно подумал о начальнике шахты Худореве: к чему он дал согласие на их отгрузку? Старья в шахте и без того хоть отбавляй. Но потом со вздохом, не глядя, подписал накладную: Худорев знает, что делает, а он, Тачинский, еще, собственно, и не главный инженер, а временно исполняющий обязанности.

Оторвав Марка Александровича от дум, зазвонил телефон.

— Привет, милок! — услышал он в трубку сипловатый голос Худорева.

— Здравствуйте, Анатолий Федорович! — с деланной радостью произнес Тачинский: его просто коробило от этого добродушно-крестьянского словца «милок».

— Врубовки там, Марк Александрович, должны подать нам сегодня из Шахтинска, так ты...

— Уже сгрузили, Анатолий Федорович.

— Да, вот еще что... — уже веселее заговорил Худорев. — Там Корниенко намекал что-то о комбайне «Донбасс», так ты его не бери, пусть не присылает.

— Ясно, — заверил Тачинский и, поняв, что разговор окончен, повесил трубку.

В кабинет ввалился, на ходу отряхивая с шапки снег, главный механик шахты Лихарев.

— Ну и погодка, черт ее подери... До костей пробирает.

— Сгрузили? — глянул на Лихарева, руководившего приемкой врубовых машин, Марк Александрович.

— Готово, — махнул рукой Лихарев, усаживаясь на диван и доставая коробку папирос. — Уже и вагоны паровоз забрал. Вскоре после того, как ты ушел. С врубовками-то еще ничего, они легче, а вот с комбайном пришлось повозиться. С участка погрузки людей брал на помощь.

— Подожди, подожди... — привстал Тачинский. — С каким комбайном? — а сам уже чувствовал что-то неладное.

— С тем самым... — равнодушно раскуривая папиросу, буркнул Лихарев. — Нам же две врубовки и комбайн прислали.

— Какой комбайн? — заволновался Тачинский. — Кто его приказывал принимать? Никаких комбайнов.

— Так вы же сами накладную подписали.

— А, черт! — выругался Тачинский, поняв, что виноват во всем он сам, и комбайн, о котором только что был разговор с Худоревым, уже лежит на складе ельнинской шахты.

Не знал Тачинский, сколько неприятностей ему еще придется испытать из-за этого злополучного комбайна.

В дверь постучали, вошел Ефим Горлянкин.

— Ну? — все еще злясь за недоразумение, нетерпеливо спросил Тачинский.

— Демобилизовался я... На работу хочу, можно?

Это наивное «можно?» неожиданно рассмешило Тачинского.

— В забой? — спросил он, оглядывая плечистого, рослого парня.

Горлянкин улыбнулся:

— Конечно.

Лихарев одобрительно кивнул головой:

— Сразу видно, что солдат: идет туда, где труднее. Молодец!

Горлянкина зачислили в бригаду Василька Калачева.

8

Одну из врубовых машин, присланных на ельнинскую шахту, главный механик Лихарев загодя пообещал Петру Григорьевичу Комлеву, старейшему врубмашинисту не только в Ельном, но и, пожалуй, во всем тресте «Шахтинскуголь». Машина, на которой работал сейчас Комлев, жила уже «второй век» и была на ходу лишь благодаря ухищрениям опытного хозяина.

О том, что врубовки прибыли, наконец, из Шахтинска, Петр Григорьевич Комлев узнал еще дома, перед сменой. Узнал он и о том, что привезли еще «какую-то штуковину», вроде бы и врубовку, да уж больно она на нее не похожа. Это поведал Комлеву молодой такелажник Санька Окунев, забежавший во время перерыва по-соседски рассказать утренние шахтные новости.

— А что же это, как не врубовка? — усомнился Петр Григорьевич, неторопливо закручивая послеобеденную цигарку. — Ты, знать-то, Санька, не рассмотрел с морозу-то. Обещали нам врубмашины, вот и прислали. Так ты, говоришь, три их пришло?

— Да нет, Петр Григорьевич, две, — нетерпеливо перебил его Санька. — Мы же сами выгружали, старье, что ни на есть, — вспомнил он услышанную мимоходом брезгливую фразу Лихарева. — А третья машина — новая, такой у нас еще не было.

— Новая? — уже не на шутку заинтересовался Комлев. — А что же ты не порасспросил о ней?

— Некогда было, да и мороз, — отвел глаза Санька: в действительности он просто не хотел расспрашивать у товарищей о новой машине, ведь как-никак, а за ним, Санькой, в бригаде укрепилась слава «очень грамотного, знающего» парня, а тут — на тебе — вдруг окажется эта самая машина каким-нибудь подъемником — засмеют после этого ребята.

— Ладно, пойду на смену — посмотрю, — недовольно произнес Петр Григорьевич и, глядя в заиндевевшие, радужные от яркого дневного света окна, спросил: — На улице морозит, знать-то, сегодня?

— Мороз — береги нос, как наши ребята говорят, — обрадовался перемене разговора Санька и вдруг вскочил: — Петр Григорьевич, знаете, а ведь это, кажется... Где у вас книга, которую ваш Геннадий из техникума привез летом? О горных машинах... Ну, та, которую... — Санька замялся, не договаривая, потому что «которую» означало: Петр Григорьевич дал почитать, снизойдя к Санькиным мольбам, эту книгу ему, а Санькина мать «отпластнула» от книги первые пятнадцать страниц и понаделала из них кулечков для продажи ягод на базаре. С неделю не показывался после этого Санька на глаза Петру Григорьевичу: ведь он же клялся, давал слово, что книга будет «целехонькая».

— Которую мать твоя на базаре решила расторговать с земляникой? — пришел на помощь Саньке хитроватый Петр Григорьевич. — А зачем она тебе, эта книга? Остатки листов дорвать?

— Да нет же... — нахмурился Санька. — Там, вроде, есть эта новая машина.

Петр Григорьевич достал из шкафа привезенный Геннадием по просьбе отца учебник «Горные машины и механизмы» с подклеенными первыми страницами.

— Ну, на, смотри, — а сам занялся цигаркой.

Санька, наконец, нашел то, что искал.

— Вот он, комбайн! Точно он, Петр Григорьевич!

— Комбайн?! — цигарка полетела на пол. — Не врешь, Санька?

А где-то в душе блеснуло: ну вот, дождался и ты. Долго вечерами засиживался Петр Григорьевич над учебником, и частенько, перелистав страницы, где шло описание врубовок, изучающе всматривался в рисунки необычной машины. Проведя почти треть жизни около механизмов, он постепенно уяснял себе, вникая в суть нового агрегата, какой могучий и умный замысел таила в себе эта машина. Вскоре комбайны появились на некоторых шахтах треста, и это исподволь подогревало первые робкие надежды Комлева о новой машине. В большинстве случаев внедрение комбайнов в Шахтинске шло неудачно, газеты постоянно писали об этом. Это подзадоривало Петра Григорьевича. «Что-то уж больно мудрят шахтинцы, — недовольно думал он. — А у меня должно получиться. Должно и получится...»

Вот почему известие о доставке комбайна на ельнинскую шахту так всколыхнуло Петра Григорьевича.

9

Да, это был комбайн. Массивная, приплюснутая глыба его, охваченная пушистым инеем, искристо сверкала под зелеными холодными лучами солнца. Кое-где густой ворс инея был беспорядочно нарушен — это следы брезентовых рукавиц такелажников. Петр Григорьевич с волнением устремился к сердцу машины — пульту управления, угадывая ее основные узлы, скрытые для глаза панцирем корпуса. Чуть в стороне от комбайна лежало громадное, неправильной, продолговатой формы колесо. «Вот это и есть бар», — подумал Петр Григорьевич, узнавая его по конфигурации, запечатленной в рисунках учебника. Но в натуре бар выглядел куда солиднее, мощнее. Его крупные зубцы, вмонтированные в цепь, казалось, вот-вот помчатся по овальному кругу бара, готовые крушить толщу угольного пласта. В глубине бара, перед застывшими скребками грузчика, тускло поблескивала отбойная штанга — могучая рука комбайна.

— Ну, что? — подходя к складу, у стены которого лежали сгруженные врубмашины и комбайн, радостно, почти торжествующе спросил Санька Окунев. Весь его сияющий вид подтверждал, что Санька чувствует себя первооткрывателем этой удивительной, заинтересовавшей Петра Григорьевича машины.

— Машинка хорошая, — отозвался Петр Григорьевич, поняв состояние Саньки. — Если, конечно, в добрые руки попадет.

— А наши такелажники говорят, что это гроб с музыкой, — кивнул Санька в сторону комбайна. — На других шахтах столько мучаются с ними: расценки снижены, а норму — черта с два дашь.

— Ну, это как сказать, черта с два... — оборвал Саньку Петр Григорьевич и нахмурился: такой отзыв о машине почему-то неприятно задел его. — Все понаслышке, все с бабкиных побасенок треплются твои такелажники... Лишь бы языком чесать... — и добавил, направляясь к нарядной: — Лучше бы машины в склад затащили, чем без дела-то болтать.

Улыбка медленно сползла с лица Саньки; он не мог понять, чем обидел Петра Григорьевича.

...Хлюпает под сапогами вода, иногда похрустывают мелкие куски породы и угля, заглушая этот хлюп. Петр Григорьевич привычно отмечает, что подходит к пятому, горизонту: здесь всегда сыро, потому что рядом, чуть-повыше пластов — река. Ползут по сырым стенам едва заметные струйки, водяные капельки сверкают на рельсах, даже серые, потемневшие и склизкие от времени лесины крепления обдала холодным потом бегущая где-то там, на поверхности, река. Но Петр Григорьевич привычно не замечает этого, идет по ребристому штреку вниз и, как всегда при подходе к своему забою, тревожно думает, успели ли вырубить для врубовки; нишу.

Сзади слышится низкое гуденье электровоза. «Вот, черт, опять запоздал», — мысленно ругается Комлев, зная, что этот рейс должен приходиться на полчаса раньше пересмены.

— Привет Григорьевичу! — кричит с медленно проползающего состава машинист электровоза Николай Журин, один из самых непутевых водителей.

— Ты бы поворачивался живее! — вместо приветствия зло бросил Комлев, отступая к стенке штрека.

— Успеем на тот свет, там кабаков нет, — улыбается Журин и говорит еще что-то, но состав плывет все дальше и дальше, и Петр Григорьевич уже не слышит Журина.

В лаве, которую должен подрубать Комлев, тихо, даже не лязгают ставы конвейеров. Журин возится у электровоза, позвякивая ключом. В вагонетках доверху нагружен уголь. На конвейерной ленте, насколько хватает глаз, вверх к забою, где должны работать навалоотбойщики, — матовая дорожка угля.

— Заело? — мимоходом буркнул Петр Григорьевич.

Журин распрямился и, обрадованный участливому вопросу, добродушно развел руками:

— А она всегда так, эта электровозина. Где не надо — прет, как лошадь, а тут стоп! — и ни с места.

— Мозги бы вам, электровозникам, в башку-то вставить, а не паклю, — сердито отрезал Комлев, перешагивая через рельсы и направляясь к нише.

«Так и есть, — злится он, рассмотрев, что к врубке ниши для машины еще не приступали. — Опять стой, жди их, когда сделают».

На огромной куче угля возле конвейера лежат навалоотбойщики. Курить нельзя, и они коротают время, рассказывая разные побасенки.

— Слышал я, был такой случай с одним господином, — доносится до Петра Григорьевича голос бригадира Калачева. — Идет он по Петербургу, поплевывает, тросточкой, как у них раньше водилось, помахивает. Вдруг на него оглядывается и останавливается такой толстенький буржуйчик. «Вы, — говорит, — сударь, плюнули мне в спину». А господин: «Виноват, сударь, а куда я должен вам плевать? Надеюсь, не в лицо же?»

Петр Григорьевич рассмеялся вместе со всеми: «Ох, и шельмец этот Калачев! В других бригадах чуть заминка, носы повесят, а он в смех человека тянет. Ишь, какие горки угля понаворочали. Если б не транспортники — ходко шло бы дело у них». Но тут же вспомнил о невырубленной нише.

— Василько, ты мастак басни разводить, а ниши-то нет? — говоря это, он и сам знал, что бригада Калачова тут ни при чем: уголь грузить некуда.

— А мы мигом, Петр Григорьевич, — отозвался, приподнимаясь на локте, Калачев. — Вот скачаем этот уголь, что на конвейере, и рубанем нишу. Опять из-за этих, — он кивнул вниз, к электровозу, — стоим уже сколько времени. Надоело с ними ругаться. Вы бы втолковали им.

Василько Калачев и Петр Григорьевич — старые товарищи. Лет пять назад Василько пришел в бригаду с другого участка. Тогда он еще носил полинялую форму выпускника горнопромышленной школы, небрежно выпускал даже из-под шахтерской каски рыжеватый упрямый чуб и на все замечания, что работает он вразвалку, с прохладцей, острил:

— Век длинный — горб нажить еще успею.

И может, укрепился бы в чистой душе Василька этот залихватский налет пренебрежения к хорошей работе, если бы не столкнулся он с Петром Григорьевичем.

В тот день Комлев пришел на работу пораньше: уже две смены он мучился из-за того, что добычная бригада искривляла пласт, и врубовка шла плохо. Бригада уже заканчивала отбойку, только внизу, станка на четыре от ниши для врубовки, у коренастого паренька в ремесленной форме что-то не ладилось: он явно отстал от товарищей и теперь, чтобы нагнать их, торопился. «Так вот кто мне портит для врубовки дорогу!» — гневно вспыхнул Петр Григорьевич, приметив, как неровно сбивал паренек нижнюю пачку угля.

Минут пять понаблюдав за ним, Петр Григорьевич подошел и тронул паренька за плечо.

— Выключай, — махнул он рукой. Тот сердито повернул чумазое и потное лицо, но молоток выключил.

— Чего?

— Ты играть сюда пришел, парень, или работать? — впился в него взглядом Петр Григорьевич. — Почему так рубишь? — и махнул рукой на нижнюю пачку.

— Как хочу, так и рублю, — обозлился уже уставший паренек. — Много приходит тут указывать, сами бы потянули лямку.

— Эх, ты, сопляк... — выругался Петр Григорьевич. — Дай сюда молоток!

И почти силой забрав отбойный молоток у паренька, включил его. Василько с недоверием усмехнулся, но вскоре почувствовал себя явно неловко: острая пика молотка, гулко гремевшего в руках Петра Григорьевича, уверенными и точными сериями частых ударов била нижнюю, оставленную Васильком пачку угля и настолько быстро подчищала забой, что за каких-нибудь десяток минут он был безукоризненно подобран.

А сюда уже подходили забравшие свой пай горняки, и, ловя их насмешливые, полные едкой иронии взгляды, Василько хмуро поеживался, ожидая, когда же Комлев устанет и отдаст ему отбойный молоток. Но тот все рубил и рубил и выключил молоток лишь тогда, когда оставшаяся часть пая Василька была забрана.

— Ну-ка, малец, — протянул он молоток Васильку, утирая пот, и в его голосе не было ни злобы, ни насмешки, как ожидал Калачев. — Так вот и руби, трудно разве?

— Нетрудно... — неожиданно для себя сказал Василько, не подымая глаз: ему стыдно было за свою резкость с человеком, который вот сейчас, после посрамления Василька у всех на виду, мог бы одним едким словом уничтожить, вогнать его в краску, но не сделал этого. И Василько доказывал каждый день Комлеву, что хорошо работать ему нетрудно, хотя попервоначалу и было очень трудно. Но такой уж Василько: лишь стиснет зубы, а молотка не отпустит, пока не вырубит свой пай. А там, как-то само собой, поближе узнали они с Комлевым друг друга — если вместе работаешь, это и нетрудно. Узнали, и что-то потянуло их друг к другу, словно были они отец и сын.

...— Ну-ка, ребята, кому сегодня нишу рубить, — давайте вниз, — встал Василько. — Уголь всем гамозом поможем отбросить, если транспортер не пойдет.

Вскоре ниша была вырублена, и бригада Калачева ушла. В это время подали порожняк, но неожиданно заклинились рештаки конвейера, и пока возился дежурный слесарь, прошло более часу. Подошедшая на смену калачевцам бригада Касимова принялась наваливать на конвейер уголь, едва транспортер пришел в движение. А Петр Григорьевич все ждал, он даже не возмущался: так бывало часто, лишь на сердце, ощущалось что-то гнетущее, тяжелое и твердое, как камень. В последние смены он никому ничего не говорил, ни с кем не ругался: ни с начальником участка, ни с главным инженером. Знал — бесполезно: исправят одно — добавится другое. Но, чувствовал он, терпение его вот-вот лопнет и тогда... Что тогда, он не представлял, но знал, что шуметь будет крепко и опять, как в прошлом году, дойдет до треста и горкома партии.

— Ну, Петра Григорьевич, валяй, — подошел раскосый Касимов. — Можна рубить.

Петр Григорьевич поднялся, мельком окинул взглядом усаживающихся горняков касимовской бригады.

— Что-то мало у тебя сегодня на работе, Ахмет.

Касимов развел руками:

— Расчет взял двое... Плохой заработка, сам знаешь. Шахтинск работать будут, лучше там... Начальник обещает, с армии, говорит, скоро много ребят будет, дадим тебе учить. А с армии скоро ли будут?

— А должны скоро быть. Слышал я, большая демобилизация ожидается, многие поселковые придут домой.

Слух об одной из очередных крупных послевоенных демобилизаций и впрямь упорно шел по всему Ельному.

— Что ж, придут — смена будет нам, — улыбнулся Касимов. — Хорошо работать будут солдаты: наскучались без работы.

...И вот рука привычно легла на контролер, зарокотал мотор, закружилась, гулко позвякивая, цепь бара. Это были холостые обороты: Петр Григорьевич еще не включил подачу. Цепь шла свободно, разбрасывая темную иглистую пыльцу штыба.

...Движется врубовка, и мысли Петра Григорьевича заняты только ею, но неожиданно вспоминает он комбайн и даже замедляет подачу, чтобы свободнее думалось. Дадут ему или не дадут поработать на комбайне? Может, специально кто из Шахтинска приедет. Хорошо. если толковый, опытный машинист, тогда и не очень обидно будет, что обошли его, Петра Григорьевича. А если пустельга, ферт какой-нибудь? Запорет дело и машину искалечит. А что если... пойти и самому напроситься? Ну, конечно, почему он об этом раньше не подумал?

А врубовка все ползет и ползет, словно большая черепаха, и темной ровной лентой вытянулась позади нее на многие метры выеденная зубцами бара глубокая зарубная щель.

10

На улице — стужа-падера. Седыми космами мечется по дорогам поземка, и словно играючи могучей неизбывной силой, стремительными порывами налетает на землю ветер, шумно позванивает снежной крупой в окна, на миг замирает, но тут же, взлохматив в десятках мест снеговой покров земли, бросается ввысь и в сторону, увлекая за собой в бешеном движении снеговое месиво. Растут возле заплотов и домов сугробы, исчезают проселочные дороги, а неугомонный ветер «сиверко» гремит за окнами с утра и до ночи.

Но сильнее, настойчивее падеры привыкший ко всему человек.

Темными утрами по едва намечающимся тропкам, по гладко выбитому ветром тракту в одно и то же время идут к шахте люди. Идут молча, навалившись на ветер, с трудом переводя дыхание, но шаг за шагом приближаясь к знакомому ориентиру — шахтному копру. Закуржавевшие и уже накрепко стряхнувшие сон, вваливаются в теплынь раскомандировки. Задиристая шутка воспринимается всеми так, словно отогревшиеся люди сами ищут повода чему-то порадоваться.

— Эй, Петро, нос-то снегом занесло! — кричит кто-то только что вошедшему Петру, обладателю довольно внушительного носа.

У всех на лицах улыбки, а объект насмешек — Петро, отряхивая въевшийся в воротник и швы пальто снег, беззлобно ворчит:

— Тебя бы, черта, выставить на эту падеру тем местом, которым думаешь — не то бы запел.

— Как? И ты, Вася, пришел на работу сегодня?! — слышится искренне удивленный голос озорника в другом месте.

Вася, тридцатилетний мужчина мальчишеского вида, недоумевает:

— А что?

— Куда же молодая жена смотрела, когда отпускала тебя одного в этакую непогодь? Заметет ведь, и следа не останется.

Шутка всем понятна, потому что тихий, неразговорчивый Вася осенью женился, и жена ему «попалась» выше него на добрых полголовы.

— Ну, ну, ладно, — прячется за спины соседей Вася, он и сам был уже не рад, что попал на глаза озорнику.

Чем ближе наряд, тем меньше шуток; кое-где уже слышатся сердитые, недовольные разговоры: вспоминаются вчерашние непорядки в лавах, и уже словно не было ночи, отделившей вчера от сегодня: снова люди втянуты в деловые интересы, снова их мысли заняты доставкой леса, работой транспортников и нехваткой воздуха в шлангах — всем тем, что в последние месяцы всколыхнуло, растревожило горняцкий коллектив. Нет, не может человек примириться, молчать, когда ему мешают работать так, как он хочет.

Но, пожалуй, беспокойнее всех чувствовал себя Петр Григорьевич Комлев. У всех дела обычные, а у него... Пошел-таки навстречу Тачинский, разрешил спуск комбайна в шахту. Правда, управляющему трестом пришлось звонить, но похоже, что Тачинский на этой не обиделся.

— Я не против, Петр Григорьевич, сам знаешь, но... — он мельком глянул на хмурого, нахохленного Худорева, только что перенесшего взбучку от Батурина. — Обстоятельства так складываются, что для нас комбайн сейчас — явная обуза. Да и пойдет ли он в наших лавах?

— У нас, я помню, и врубовка сначала не шла, да вот спасибо Анатолию Федоровичу, — Комлев кивнул на Худорева, — много он постарался, а все-таки добились мы, что машина пошла.

Худорев достал папиросы, не торопясь закурил и, прерывая молчание, вздохнул:

— Давно это было... Сейчас не то... Самому за всем не уследить. Да и накладная это штука, комбайн... А тогда мы, Петр Григорьевич, крепко поднажали, с врубовкой-то... Благодарность мне от управляющего пришла: чуть ли не первыми в тресте начали на врубовке работать.

— Так, может, и сейчас не осрамимся? — видя, что дружелюбнее стал Худорев, сказал Комлев. — Великое дело — начало, а там...

— Э, нет, — махнул рукой Худорев. — Не та эпоха, как говорят. Теперь мне уж...

— Попробовать, конечно, можно, — перебил его Тачинский, не показывая вида, что такой постановкой вопроса ставит Худорева в неловкое положение: пусть-ка Комлев видит, кто противоборствует ему, авось и до управляющего это дойдет. Свежа еще в памяти у Марка Александровича была головомойка, которую устроил Худорев, узнав об отгрузке комбайна. «Что-то ты сейчас заговоришь?» — подумал он, как можно простодушнее поглядывая на начальника шахты.

Худорев хмуро свел брови. Затем, сунул недокуренную папиросу в пепельницу и встал.

— Ладно, попробуем, — сказал он, не глядя на Тачинского. — Займись этим делом сам, Марк Александрович.

...Сейчас Комлев с нетерпением ждет прихода Тачинского. Комбайн спущен в лаву, сегодня решено испытать его. Так сказал вчера главный инженер, когда Петр Григорьевич возмутился: уже неделю машина в лаве, а работать на ней не дают.

— Завтра, завтра... — заторопился Тачинский, уходя из раскомандировки.

«Может, и сегодня на завтра перенесет», — зло подумал Петр Григорьевич, поглядывая на часы: вот уже без двадцати восемь, а Тачинского нет.

Но все обошлось хорошо. Марк Александрович, заметив Комлева, сказал начальнику участка Лысикову громко, так, чтобы слышал Петр Григорьевич:

— Комлева на комбайн сегодня. А в помощь ему бригаду.

— Мы пойдем! — подался к главному инженеру Василько Калачев.

— Вы? — Тачинский остро глянул на Калачева, затем бросил Лысикову: — Ну что же... Направьте бригаду Калачева.

...Яростную дробь выбивают молотки: идет вырубка ниши в нижней части лавы для комбайна. Работают в калачевской бригаде торопливо, с нетерпением, хочется-таки увидеть поскорее, как начнет рубить уголь эта странная машина-комбайн.

Петр Григорьевич в десятый раз осматривает, ощупывает каждый винтик машины, ему все кажется, что где-то что-то не проверил и это обязательно вызовет остановку. Комлев волнуется, это видят все: и Калачев, и Лысиков, и подошедший Тачинский. Нетерпеливое волненье охватывает постепенно и их: как пойдет машина? Это интересно и важно для каждого из присутствующих. Калачеву хочется, чтобы комбайн пошел хорошо потому, что лучше, если машина быстро «приработается» к лаве и не будет стоять. Впрочем, Василько хочет этого еще и потому, что машиной управляет Комлев. Начальник участка Лысиков, поначалу скептически отнесшийся к внедрению на участке комбайна, теперь тоже хочет, чтобы эта чертова машина пошла без остановок: забарахлит она — мороки не оберешься, а добычу, а план давать все равно нужно.

Более сложные мотивы имеет желание Тачинского. Машина внедряется только благодаря ему, Худорев здесь никакого влияния не оказал, это знает даже Комлев. Нужно только обойти молчанием имя Худорева, и более умные — а они в тресте есть — поймут, что молодой инженер Тачинский самостоятельно решает узловые вопросы производственной жизни шахты.

— Ох, не дай бог завалиться, — вздохнул рядом Лысиков. — Это же такое дело — комбайн...

Тачинский усмехнулся: «Ну, ты-то, если завалишься, так не велика беда», — но Лысикову ничего не сказал, а подошел к Комлеву.

— Не подведешь, Петр Григорьевич?

Тот потянулся было рукой в карман, к папиросам, как всегда бывало в затруднительные моменты, но, вспомнив, что курить в лаве нельзя, тихо сказал:

— А кто его знает... Вот, — он погладил железо машины, — теперь начальница. Как пойдет она.

— Постараться надо, — кивнул Тачинский, и в это время Калачев крикнул:

— Готово, Петр Григорьевич! Начинайте!

Захлебнувшись, смолк перестук запоздало выключенного отбойного молотка. Тихо, очень тихо стало в лаве, и это еще сильнее подняло нервное напряженье: все вмиг отчетливо уяснили — сейчас очередь за комбайном. Петр Григорьевич почему-то с неприязнью посмотрел на Тачинского, словно присутствие главного инженера больше всего нервировало его, и положил руку на контроллер. Гуденье мощного электромотора, железные лязги, туго натянулся канат — и комбайн пополз к нише. Это не имело никакого значения для испытания, но все почему-то облегченно вздохнули. Лишь минуту спустя, когда огромный бар агрегата был заведен в нишу и Петр Григорьевич дал холостой ход, словно оттягивая время, и Лысиков, и Калачев вместе с бригадой, и Тачинский, да и сам Комлев одно и то же подумали: «А ведь вот когда начинается главное-то».

Да, главное было впереди...

Холодно поблескивает плотная, спрессованная в крепкий пласт двухметровая угольная стена. Еще вчера ее рушили в два приема: врубмашиной и отбойными молотками. А сегодня, вот в этот миг, люди начинают осуществлять свое дерзкое и замечательное желанье: машина должна не только подрубать пласт, но и грузить отбитый уголь на конвейер. Вот стоит в сторонке объемистая горняцкая лопата, а в других лавах в этот момент такие лопаты в десятках рук: взмах — и несколько килограммов брошены на рештак, еще взмах, еще и еще... За смену более десяти тысяч килограммов угля перебросит каждый навалоотбойщик! Но это — в других лавах... Здесь же...

С огромной скоростью несется по овальному кругу зубчатая цепь. Штанга крушит глыбы, гулко позвякивает корпус грузчика. Потек, поплыл покорной струей уголь на конвейер. А там, поодаль, с самого начала смены ожидают груз небольшие шахтные вагончики.

— Пошло! — радостно сверкнул глазами Лысиков. — Калачев! Ставь ребят, чтобы верхнюю пачку отбивали. Да с креплением не задерживайте!

«Кажется, и действительно пошло, — со сдержанной радостью подумал Тачинский. — Посмотрим, что дальше будет».

Почти до обеда Марк Александрович находился в лаве, где испытывали комбайн. Главный инженер быстро и решительно отдавал приказания при малейших заминках: едва машина остановилась из-за опасного отставания в креплении, он вызвал из соседней лавы на помощь уставшим, потным калачевцам еще группу горняков; не успевала увеличенная бригада снимать верхнюю пачку угля за комбайном — в лаве появились проходчики. И хотя Комлев теперь часто останавливался, ожидая, когда заберут верхний слой пласта и закрепят выработки, все же работа шла споро. К обеду «накачали» более двухсот тонн угля — вдвое больше, чем давали за сутки бригады Касимова и Калачева,

— Ну, командуй, — сказал, наконец, Тачинский Лысикову и пошел на-гора. А сам уже чувствовал, что с комбайном придется изрядно повозиться: авралом, штурмом, как сегодня, дела не наладишь. И все же, придя в кабинет, связался с заместителем управляющего трестом Корниенко:

— Знаете, Василий Васильевич, я комбайн сегодня в работу пустил. Неплохо пока что получается.

— Комбайн? Пора... пора... — отозвался далекий голос Корниенко.

— Я считаю, что в наших лавах при достаточно хорошей организации труда можно пустить комбайн, — делая отчетливый упор на «я», заговорил Тачинский, но Корниенко перебил его:

— Хорошо, хорошо. Неплохое это дело, если... все там у вас складывается хорошо. С Худоревым посоветуйтесь, обмозгуйте все, напишите управляющему, можем еще машину выделить. На других-то шахтах не очень с комбайнами получается. Кстати, мне Анатолия Федоровича видеть надо, передай, пусть приезжает, а заодно и о комбайне с ним поговорим. Все у тебя?

Тачинский едва не заскрипел зубами от злости и бросил телефонную трубку.

«Вот оно как! Худореву... авторитет должен я зарабатывать?! Дудки, Анатолий свет Федорович! Каштаны из огня чужими руками и я не прочь. Хм... Худореву...»

Но о желании Корниенко видеть Худорева сообщил начальнику шахты, заранее зная, что ему, Тачинскому, эта поездка не принесет ничего хорошего. Корниенко, конечно, передаст о телефонном разговоре, сообщит и о просьбе Тачинского прислать на шахту еще несколько комбайнов, и Худорев взбеленится.

Так оно и получилось. После поездки начальник шахты зашел к Тачинскому.

— Слушай-ка, Марк Александрович, — с притворным миролюбием бросил он. — Уж не собираешься ли ты открывать в Ельном курсы комбайнеров? — морщинистые мешочки под глазами Худорева нервно подрагивали: он явно сдерживал раздражение. — Солить что ли нам эти машины? Я... просто не знаю, к чему ты это все затеял...

В этот момент Тачинский еще мог пойти на мировую, отказавшись от своих слов, высказанных Корниенко: взбрело-де в голову, сам не знаю что... Марк Александрович прекрасно знал об этом, знал, что все можно легко замять шуткой, но мысль о том, что тогда Корниенко подумает, что главный инженер ельнинской шахты просто беспомощен и легкомысленно принимает решения, заставила Тачинского сказать:

— Комбайнами вполне возможно у нас работать. Нужно лишь быть нам порасторопнее.

— По-твоему, мы не очень расторопны? — вспыхнул уязвленный Худорев, недобро блеснув глазами. — Рановато, Марк Александрович, за другими замечать стали. Очень рановато. А если чувствуете в себе этакое... богатырское, то пишите, обоснуйте свое мнение Корниенке, что вы — за комбайны. Эту, так сказать, мотивировочку подведите. Вот так,

Худорев подошел к двери, но обернулся:

— Кстати, в калошу мы с вами сядем и с тем комбайном, что в лаве. Вот увидите.

Впрочем, Тачинский, имея сведения о работе комбайна за два последующих дня, и сам начал понимать, что комбайн долго в шахте не удержится. Крепление за машиной отставало. К тому же эта, кажется, неразрешимая проблема с отбойкой верхней пачки угля: одну треть работы приходилось выполнять вручную. Комбайн добывал все меньше и меньше угля. При таком положении Тачинскому все труднее становилось выдерживать роль ярого сторонника комбайновой выемки угля. А однажды, дней через двенадцать после начала испытаний машины, Марк Александрович молчаливо согласился с приказанием Худорева: поднять комбайн на-гора.

11

Петр Григорьевич Комлев с этим никак не мог примириться. «Ну, нет, я добьюсь своего, — стиснул он зубы, узнав, что комбайн выдали на-гора. — Поеду к управляющему трестом, к Батурину...»

Впрочем, не только в трест ехал Петр Григорьевич. Решил заглянуть старый горняк к лучшему в тресте «Шахтинскуголь» водителю комбайна Климу Семиухо, посоветоваться, посмотреть, как тот работает, поучиться. Не беда, что Клим Семиухо вдвое моложе Петра Григорьевича: хорошему не грех поучиться и у школьника.

А еще решил Петр Григорьевич побывать у сына Геннадия в техникуме да разузнать, почему это он уже более месяца старухе-матери пару строчек не напишет.

Всего этого в один день не сделаешь. Решил Комлев отпроситься у Худорева денька на два-три.

— Жаловаться? — прищурился Худорев, подозрительно поглядывая на Комлева.

— Жаловаться! — кивнул Петр Григорьевич.

Худорев опустил взгляд и, подумав, махнул рукой:

— Ладно, езжай... Такой уж, видно, ты нетерплячий.

Приехав в Шахтинск в воскресный день, Петр Григорьевич намерен был заглянуть в первую очередь к сыну, а уже потом разыскать Клима Семиухо.

В общежитии горного техникума Геннадия не оказалось.

— Слушай-ка... как тебя... товарищ или... студент ли... — остановил Петр Григорьевич пробегавшего мимо невысокого паренька. — Комлев Геннадий или дружок его Аркадий Зыкин где, стало быть, сейчас?

— На лыжной тренировке все, за городом.

— М-да, — досадливо поморщился Петр Григорьевич и пошел разыскивать Клима Семиухо. В том, что он найдет Клима, Петр Григорьевич не сомневался: Клим — человек известный, таких людей в каждом нашем городе даже малыши знают.

12

Это было как-то странно: жить в одной квартире до женитьбы. Тамара, побывавшая за эти две недели уже несколько раз на квартире Жарченко, так прямо и заявила однажды:

— Ты с ума сошла, Галинка! Все кругом думают, что вы уже поженились, а вдруг Валентину что-либо не понравится, и он уйдет или ты раздумаешь? Что тогда делать будешь? Ведь людям стыдно будет на глаза показаться.

Галина смущенно махнула рукой:

— А пусть себе думают, что хотят... Не идти же ему куда-то на квартиру, когда у него и знакомых-то здесь нет.

— Смелая ты, Галка, — покачала головой Тамара. — Я бы ни за что так не посмела сделать. Мы вот с Аркадием дома только уроками занимаемся, и то я боюсь, а вдруг люди что-нибудь выдумают? Разнесут по всему Шахтинску, а потом и оправдывайся, что ты — белый голубь. Ну, а он что говорит?

— Не знаю... — засмеялась Галина.

И все же она знала, на что решился Валентин. Он заводил об этом разговоры почти каждый вечер, когда они оставались вдвоем, а иногда, рассердившись, даже требовал, чтобы она прямо-сказала ему: да или нет... Но она не решалась произнести ни то и ни другое. Он нравился ей, но они еще так мало были знакомы, что соединить свою судьбу с ним казалось временами чем-то нелепым и безрассудным. Но такие мысли приходили лишь временами, когда он ей вдруг казался странно чужим человеком, невесть как оказавшимся в их комнате. В эти минуты она слушала его, почти не вникая в смысл слов, затуманенными глазами глядела неотрывно на него, ходящего по комнате в зеленой гимнастерке и синих офицерских брюках. Кто он такой, почему так добивается, чтобы она стала его женой?

Но вот он присаживается с нею рядом, берет ее руку в свою, что-то тихо говорит ей, она мгновенье пристально смотрит на него и узнает эти ласковые, чуть прищуренные глаза, узнает всего его, и что-то теплое, волнующее наполняет ее. Да, это он, Валентин, тот человек, который нужен ей, нужен даже в те часы, когда он, не добившись от нее решительного слова, ходит сердитый, насупленный. И на какой-то миг однажды в ее мысли вкралось, что, наверное, он будет хорошим и ласковым мужем, пусть горячим и вспыльчивым, но крепко любящим ее. И во сне она часто видела теперь все то же: вот они с Валентином идут по красивому зеленому берегу реки, смотрят, счастливые, возбужденные, на пламенеющий закат, на рдяную полоску на воде, он оборачивается к ней, нежно глядит в ее полузакрытые глаза, потом прижимает к себе и страстно говорит: «Ведь ты же — моя жена! Разве ты этого не понимаешь?» А она, бессильная, и не сопротивляется ему... А вокруг светлеет, река уже залита ярким солнечным светом, и видно с какой-то высоты, как там плещутся большие и гладкие рыбины... Но Валентина уже нет рядом, он где-то там, далеко, и это страшно ей, она не хочет так... — и просыпается от гулких ударов сердца, полная ожидания чего-то жуткого и в то же время такого, от чего словно окутывает радостная, томная волна. Такие сны видятся все чаще, и Галина утрами украдкой наблюдает за Валентином: известно ли ему об этих снах? Но он ничего не замечает, относится к ней по-прежнему, и она понимает, что ее Валька даже и не догадывается, что она уже давно с ним, давно его...

Да, решаться надо было. В школе многие учителя уже откровенно поздравляли Галину, добродушно не веря ее застенчивым отрицаниям, а Борис Владимирович не преминул во время перерыва между уроками произнести под улыбки присутствующих торжественно-шутливую тираду о том, что «еще один человек причастился вечному «божественному пламени».

И добавил:

— Пора... Все-таки уже двадцать лет... — Он пожал покрасневшей, растерявшейся Галине руку, а в глазах его мелькнул какой-то особенный, зовущий огонек...

...Вернувшись сегодня из школы, Галина не застала Валентина дома. Это удивило ее: обычно Валентин никуда не уходил во второй половине дня, когда она возвращалась из школы. Девушка занялась хозяйственными делами, затем села проверять тетради, а его все не было. «Куда он мог пойти? — все больше тревожась, думала она. — Хотя бы записку оставил».

Он пришел перед вечером, мрачный, насупленный. Галина даже не обернулась, капризно решив наказать его молчанием за самовольный уход и за свое тревожное беспокойство.

Но Валентин не раздевался.

— Я... уезжаю сегодня... — тихо сказал он, и Галина вдруг все поняла.

Она быстро встала, но не пошла к нему, а как-то сгорбилась, отвернувшись к окну.

— Что ж... Если тебе у нас не нравится, то... пожалуйста... — произнесла она наконец.

А сама вдруг ощутила в сердце холодящую пустоту, лишь в голове билось одно и то же: «Неужели все?! Неужели он так вот и уедет?! Нет, нет, так нельзя, я не хочу, чтобы он уезжал...»

— Эх, Галинка, — шагнул к ней Валентин и вдруг решительно повернул ее к себе. — Мне, конечно, от этого легче не будет, если я уеду. Пойми это. Но и так вот, как сейчас, я не могу. Ну, подумай — на каких правах я живу здесь? Как друг Александра Васильевича? Но даже самые лучшие друзья так долго не задерживаются в доме, где... нет хозяина. Впрочем, все это не то, ты и сама знаешь, что заставляет жить меня здесь... А ты... Или ты боишься решить для себя раз и навсегда — так или не так? Правильно я тебя понял, да!

— А что же... я должна делать? — опустила голову Галина, чувствуя, что это — решительное объяснение и ей нельзя сейчас ни отшучиваться, ни сердиться. Ведь она его действительно любит...

— Ты знаешь, о чем я говорю... — усмехнулся Валентин, не выпуская ее рук. — Одно лишь твое слово — и все будет по-другому.

— Какое слово? — Она знала — какое, но не могла произнести его, ей хотелось, чтобы Валентин спросил еще раз... И он спросил ее; она еле слышно ответила ему согласием, горячий поцелуй Валентина обессилил ее, унес куда-то, и... сначала ей казалось все это продолжением тех памятных снов: так взволнованно забилось ее сердце, но потом, когда он очень крепко обнял ее, ей стало больно, и она заплакала... Нет, нет, она представляла себе все это не так, когда во сне Валентин говорил ей: «Ты уже моя жена!» Тогда было только хорошо и страшно, и сердце билось неизвестно от какой радости, а теперь...

И уже не в силах сдержать резкой боли, она крикнула Валентину:

— Уйди, уходи! Я не хочу так!

Он что-то нежно говорил ей, успокаивал ее, но она твердила одно, отстраняя его:

— Уйди, уйди! Это противно...

Он тяжело усмехнулся, неподвижно глядя на нее, затем собрался на улицу. В дверях повернулся к Галине и сумрачно сказал:

— Значит, ты не любишь меня? Выходит — я ошибся?

Поздно вечером, когда Нина Павловна пришла из школы, Галина лежала в постели.

— Что с тобой? — склонилась она над дочерью. — Ты заболела?

Но Галина закрылась одеялом с головой, а когда мать отвернула одеяло, она заплакала, закрыв лицо руками.

— Рассорились с Валентином? — спросила снова Нина Павловна, отводя ее руки от лица, но, едва поглядев в заплаканные глаза дочери, как-то вдруг все поняла... Поняла и сникла, склонилась над дочерью.

— Что ж, дело ваше, вам и решать... — тихо произнесла она. — А где Валентин?

— Ушел... — всхлипнула Галина и вдруг обняла мать, притянула к себе. — Мне казалось, что я очень любила его, мама... А вот теперь, теперь... Но зачем все это так?

— Дурочка ты моя... Ты и сейчас любишь его, вижу ведь. А куда он ушел?

— Не знаю. Я ему сказала, чтобы он уходил.

Нина Павловна улыбнулась с такой теплотой, что Галина снова прижала ее к себе:

— Мама, а, может, я не люблю его?

— А это тебе лучше знать! — поцеловала дочь Нина Павловна, а выпрямившись, задумчиво сказала: — Дурни вы мои, дурни. И куда все торопитесь? Что ж, теперь не плакать надо, а к вечеру готовиться, пригласить кое-кого...

Валентин вернулся домой ночью, думая, что все спят. Но ни Галина, ни Нина Павловна не спали.

— Иди сюда, Валя, — позвала его Галина, но Нина Павловна опередила ее:

— Нет уж... Сначала он мне нужен, а вы с ним еще наговоритесь ночью. Пойдем-ка, Валентин, ко мне в комнату.

И Валентин понял, что мать все знает и не осуждает. На сердце стало радостно.

Так Валентин был принят в семью Жарченко.

...Утром в школе Галина ждала — все заметят, что она не та. Но никто ничего не сказал ей, никто по-особенному, как ожидала она, к ней не приглядывался, даже Борис Владимирович был, кажется, занят в этот день больше обычного. И, немного разочаровавшись в своих ожиданиях, она с наивной обидой решила, что это, пожалуй, закономерно для людей: поздравлять, когда еще не нужно, и не замечать, когда нужно поздравить...

Прошло еще две недели — начинался апрель.

* * *

...Аркадий чихнул и проснулся. Еще не открывая глаз, ощутил на лице ласковую теплоту. Солнце! Оно силилось влиться в приоткрытые щелки заспанных глаз Аркадия таким обилием тепла и света, что он не выдержал и отвернулся. Но тотчас же торопливо вскочил «Неужели опоздал»? — завихрилось в голове.

— А ты куда спешишь? — вдруг словно со стороны спросил его кто-то. Аркадий облегченно рассмеялся: сегодня выходной, и торопиться совершенно некуда. Но спать уже не хотелось. И лишь сейчас Аркадий почувствовал, что за окном что-то происходит: даже сквозь двойные рамы можно было ощутить этот блестящий тысячами искорок и звенящий всеми оттенками радостных звуков фейерверк весны.

Аркадий вышел на балкон и до боли вдохнул полной грудью свежий весенний воздух. А сам все смотрел и смотрел вокруг...

Талые дороги почернели, на них с шумом и звоном растекаются веселые ручейки. По обочинам, в канавах, куда отовсюду устремляются эти ручейки, набухший снег становится серым, как слежавшаяся грязная вата. Аркадий вбежал в комнату и растолкал спящего на соседней койке Генку.

— Генка, вставай! Весну проспишь...

Генка сладко пожевал губами, что-то со сна промычал и отвернулся к стене.

— Ну, подымайся же ты, наконец! — Аркадий стащил с Генки одеяло. — Весна же, весна!

— Ну и что же? — Генка сел на кровати, широко потянулся могучим телом и сладко зевнул. — Ох, спать хочется, Аркашка... С этим вечером и не поспал как следует.

— А я не слышал, как ты пришел, — хитро сощурился Аркадий, припоминая, что Гена уже храпел, когда вернулся он, проводив домой Тамару.

— Ты разве раньше пришел? — Гена от удивления перестал одеваться.

— Ну да! — в глазах Аркадия заиграли озорные огоньки.

— А-а-а... обман! Я пришел, а твоя кровать пустая, — уверенно вспомнил Генка. — Опять, наверное, Тамару провожал? Ох, не нравится мне эта история... На носу экзамены, а ты с этой инженерской дочкой ночи не спишь.

Генка наклонился над кроватью, что-то ища. Аркадий покосился на его крепко обтянутую рубахой широкую спину. «Ну и богатырище этот Генка», — подумал он, а вслух сказал:

— Не бойся, Генка... Одно другому не мешает... — и, хитровато прищурившись, неожиданно подтолкнул товарища в бок и спросил:

— Ты не завидуешь мне, а?

Генка недоуменно посмотрел на Аркадия.

— Позавидовал бы я тебе, да и порадовался, конечно, если бы ты дипломную работу с отличием защитил. Ага, нашел... — он вытащил из-под одеяла учебник. — Ишь, куда запропастился. Читал я перед сном. Ну, а насчет Тамары — не завидую. — И строго поглядел на Аркадия. — Ее чаще можно увидеть на танцах, чем в кабинете горной механики. Так себе, мотылек какой-то. Не обижает тебя это название?

Аркадий деланно усмехнулся:

— Давай, давай... Я не из обидчивых, ты же знаешь.

— Да, да, знаю, что из обидчивых, — спокойно поправил его Геннадий и раскрыл книгу, но прежде чем читать, с теплотой посмотрел на товарища. — А обижаться и не следовало бы. По-дружески все это советую. А впрочем, как знаешь.

Он уткнулся в книгу. Аркадий хмуро пошел к своей кровати. Вытащив из тумбочки первую попавшую под руку книгу, Аркадий раскрыл ее и вздрогнул: на него с фото насмешливо-вызывающе глядела Тамара.

Юноша долго, не отрываясь, рассматривал знакомые, близкие сердцу черты ее красивого лица и почти физически ощущал совсем недавнее...

...Перед огромным зданием горного техникума, в тени зазеленевшего апрельского сада, вдоль аллей было много скамеек.

Сюда, едва начало пригревать солнце и пробиваться зелень свежих побегов, любили собираться студенты. Здесь они, вдыхая крепкий настой весеннего воздуха, готовились к занятиям, здесь весной и летом назначались первые свидания, произносились слова, которые потом всю жизнь хранило сердце.

Генка и Аркадий облюбовали одну скамейку под старой березой с тугой, кое-где потрескавшейся от времени, белой атласной корой. Каждый день они приходили сюда позаниматься и отдохнуть. Скамейку незаметно стали звать «наша», «своя».

В этот день ребята узнали, что скамейкой пользуются не только они. Едва товарищи раскрыли книги, на дорожке показалась Тамара и ее неизменная подруга Лиля — белокурая, веснушчатая толстушка, которую многие студенты звали «барыней». Лиля училась поочередно почти на всех отделениях техникума, но ни на одном отделении она не смогла продвинуться дальше второго курса. Вероятно, это-то и послужило основанием для столь нелестного прозвища.

— Ну, вот еще! Вы заняли нашу скамейку, — недовольно протянула Лиля, приблизившись к ребятам. Геннадий поднял голову.

— Вы бы, красавицы, не мешали заниматься, — спокойно посоветовал он, окидывая равнодушным взглядом девушек. — Здесь ваших вздыхателей нет.

— Ой ты, какой бирюк, — возмутилась уязвленная его словами Тамара, с наигранным удивлением разглядывая Гену, который снова склонился над книгой. — Уж будто кто-то и обрадуется такому вздыхателю.

Аркадий поднял голову, думая сказать что-нибудь резкое, в защиту товарища. В конце концов надо же знать и предел. Он встретился взглядом с Тамарой и на миг смутился. В ее глазах он увидел огонек неприкрытого любопытства и чего-то такого, что заставило сердце радостно дрогнуть.

А Тамара продолжала, не спуская глаз с Аркадия:

— Вот сидит же твой товарищ, ничего не говорит. Сразу видно, что он понимает, как надо обходиться с девушками. Вполне понятно, что многие девчата им и интересуются. А ты... У, злюка! — она раздраженно схватила подругу за рукав платья.

— Пойдем, Лиля!

Аркадий ощутил, как румянец выступил на его щеках: в словах и взгляде девушки ему почудился какой-то тайный смысл. Неужели она желала с ним знакомства? Тамара нравилась ему, но он гнал мысли о дружбе с нею. «Очень уж красива. И, пожалуй, потребует преклонения перед собой, а мне это ни к чему», — не раз думал паренек.

Но то, что случилось сейчас, в течение одной-двух минут, мгновенно смяло все его прошлые думы. Опомнившись, Аркадий захлопнул учебник, встал и, избегая взгляда Тамары, сказал Гене:

— Идем, Геннадий! Сад велик, места всем хватит.

И, не дожидаясь, когда встанет друг, медленно пошел по дорожке. Гена удивленно посмотрел вслед Аркадию, не понимая, почему товарищ так легко уступил «инженерше», однако также встал и пошел от скамейки.

Вечером Аркадий снова, уже без Гены, пришел к своей любимой скамейке. Тамара сидела одна, устало откинувшись на спинку скамьи. При слабом свете малинового солнца, заплутавшегося в березовых ветвях, она показалась Аркадию еще красивей.

Увидев Аркадия, Тамара радостно улыбнулась:

— Ну, первый ученик группы, помощь требуется. Лиля убежала за подмогой. Никак нам с ней математика не дается.

Девушка рассмеялась, отодвинулась и уступила Аркадию место рядом с собой. А глаза ее обещали многое-многое, вызывая у паренька необъяснимое волненье.

С того вечера и началась их дружба.

...Аркадий быстро обернулся. Ему показалось, что Генка окликнул его. Тот и действительно пристально смотрел на Аркадия поверх книги. И было в этом взгляде столько понимания и сожаления, что Аркадий, силясь совладать со своим смущением, вызывающе усмехнулся, ожидая Генкиных слов. Но тот молчал.

Аркадий не выдержал:

— Ты звал меня?

— Нет... Просто я думаю сейчас о тебе... — ответил Геннадий, опуская глаза в книгу. — Вернее, подумал, а сейчас вот снова читать буду.

Помолчав, Генка поднял глаза:

— Ты опять к ней сегодня пойдешь учить уроки?

— Пойду... — краснея, хмуро ответил Аркадий и полез в тумбочку за книгами.

Геннадий вздохнул, но ничего не ответил, снова принимаясь за учебник.

Легко сбежав по лестнице, Аркадий толкнул круглую дверь вестибюля и, очутившись на улице, на мгновенье замер, окидывая взглядом жидкое месиво весенней дороги. Потом нагнулся, потрогал пальцем подозрительно ссохшийся носок правого ботинка, мысленно выругав себя, что не надел в спешке калош. «Миновать бы благополучно этот вот кусок дороги, а дальше — шоссе, там не страшно», — подумал он и решительно сбежал с крыльца. И все же, когда выбрался на подсушенное солнцем шоссе, в правом ботинке уже неприятно слиплись от сырости пальцы. Тонкая прежде подошва расплылась и сочилась при ходьбе. «А у дома Тамары тоже, наверное, грязь, — торопливо шагая, размышлял Аркадий. — Стороной разве пройти, там еще, пожалуй, снег сохранился. Не ждет она меня так рано, еще, кажется, и двенадцати нет. Почему же Генке она не нравится? Недолюбливает он Тамару, видно по всему. Нехорошо как-то все получается».

Аркадий поморщился: в правом ботинке от быстрой ходьбы начало громко и нудно причмокивать. А народу на улице много: день воскресный, да и весна чувствуется. Того и гляди, кто-нибудь обратит внимание на это противное чмоканье. Он замедлил шаги, стараясь не нажимать на носок ботинка, но метров через пятьдесят нога онемела от напряженья. «Плохо дело, — решил Аркадий. — Как я покажусь с таким ботинком у Клубенцовых? Мать у Тамары остроглазая, сразу заметит». У поворота шоссе, когда до Тамариного дома оставалось совсем немного, Аркадий остановился, перепрыгнул через канаву и, подойдя к железной изгороди чьего-то дома, поставил ногу на ее каменный фундамент, принялся рассматривать ботинок. «М-да... Недолго жить ему осталось», — присвистнул он, ощупывая мокрую подошву.

— Аркадий!

Он резко обернулся, и кровь отлила от его лица: на шоссе, в пяти метрах, стояли Тамара и Лиля. Подруги были одеты в нарядные пальто и такие же шляпы.

— Ты ко мне? — Тамара осторожно подошла к краю дороги, но перебраться через канаву не решилась. — Иди сюда побыстрей, а то мы с Лилей торопимся.

— Куда? — во рту появилась неприятная горечь, Аркадий шагнул к канаве.

— Сегодня занятия отменяются, — засмеялась Тамара и нетерпеливо добавила:

— Ты хоть через канаву перепрыгни, а то как через границу разговариваем.

Он молча выбрался на шоссе. Подходя, мельком еще раз скользнул взглядом по ее безукоризненно красивой одежде и почувствовал себя неловко в старой, уже вытертой на обшлагах рукавов черной форменной шинели.

— Значит, можно обратно идти? — мрачно спросил он, останавливаясь.

— Ну, не хмурься, не надо... — и снизила голос до шепота. — У Лили сегодня именины, мне надо быть там. Понимаешь?

— Конечно...

— Ну и хорошо. Ты проводишь нас?

— Да... Нет, нет... — Аркадий вспомнил про чмокающий ботинок. — Я... одним словом, мне... вот в эту сторону надо...

— Ну, иди, да не хмурься.

И подруги пошли по шоссе, не оглядываясь.

13

Как он и ожидал, Гена встретил его ядовитой фразой:

— Что-то рано сегодня вернулся? Или она на танцульки ушла с утра пораньше?

Аркадий тихо, не задумываясь над тем, что делает, с жгучей злостью бросил:

— Дурак ты, болван.

Он бы еще что-нибудь сказал, но заметил, как Гена сразу побледнел. «Ну вот, только с ним ссоры еще не хватало», — быстро подумал Аркадий, но, осознав, что ссора произошла, тяжело махнул рукой, шагнул к своей койке и упал на нее, не раздеваясь. Он не видел, что делал друг, он понимал, что тот очень обиделся, но встать, подойти к Генке, извиниться уже не мог. Предательская мысль, что друг не захотел понять, как ему тяжело, удерживала от этого шага. А в глазах оживала Тамара, красивая, в своем модном пальто, оживало, тянуло к себе ее свежее, чистое лицо, ее быстрый, зажигающий взгляд, который он никогда не мог спокойно перенести, он словно растворялся в этом взгляде, переставал ощущать себя, а видел и слышал лишь ее, одну ее. Ему хотелось видеть и слышать ее каждую минуту, он каждое утро просыпался с мыслью, что впереди — встреча с ней. А вот сегодня этой встречи уже не будет. Но как хочется видеть ее! Неужели она этого не понимает? Разве можно так просто уйти куда-то, не подумав о том, что он не может без нее быть?

Заскрипела Генкина койка, тот, кажется, встал и зашагал по комнате. Да, да, и Генка... Почему он ничего не понимает? Почему не поймет, что это нахлынуло на него, Аркадия, сразу. Он никогда и ни к кому не тянулся так, как к ней. Почему?

Аркадий открыл глаза. Гена стоял у окна и смотрел на улицу. Что он думает? Они дружили уже давно, прощали друг другу некоторые обидные мелочи, но разве можно простить насмешки над тем, что дорого?

Снова закрыты глаза, снова бьют в голову мучительные мысли. И снова капризные, милые губы Тамары, ее удивительные глаза, в которых каждый миг читаешь и ласку, и смех, и что-то смелое, вызывающее, чего не было во взглядах других девушек. Да, она очень смелая. Она верно угадала, что он робок в обращении с девчатами, что ей надо самой пойти навстречу ему. И она с захватывающей смелостью пошла. И добилась своего. Он стал ее тенью, и это, вероятно, льстило ей. И все же сознанием пробуждающегося в нем мужчины он понимал, что ее любви еще не добился. И то, что в последние дни Тамара может быть без него, что она с какой-то дьявольской последовательностью избегает встреч, обожгло его огнем первой ревности, вселило неверие в искренность их отношений.

Он вспомнил памятный майский вечер.

...На первомайской демонстрации, когда колонна техникума еще стояла на месте, Тамара, улучив момент, сказала ему:

— Вечером приходи к Лиле, знаешь, где она живет? Дома у них никого не будет, соберутся две-три пары, все свои, без посторонних.

Когда он вошел в квартиру Лили, там и действительно, кроме хозяйки и Тамары, были только курчавый, тщательно одетый студент-выпускник техникума Герман Павлов. Общество этого франтоватого парня мало прельщало Аркадия, но радовало, что весь вечер он проведет с Тамарой. Впрочем, Аркадий ошибся: вскоре пришли еще парень и девушка, с которыми Зыкина никто почему-то не познакомил. Как потом выяснилось, Тамара и сама-то знала их не очень хорошо.

В гостиной царил полумрак. Свет освещал только стол, давая возможность разглядеть богатое убранство праздничного ужина: красные вина, коньяк, всевозможные холодные закуски.

Здесь, вероятно, не привыкли к долгим ожиданиям, Герман на правах хозяина усаживал гостей за стол, тут же наполнил их рюмки, затем еще и еще, и вскоре он и парень, пришедший позднее, о чем-то громко заспорили. Тамара, выпившая вместе с красным вином рюмку коньяку, махнула на них рукой:

— Пойдем, Аркадий. Второй раз встречаются здесь и каждый раз спорят, стараются быть умнее друг друга...

Они ушли от стола, сели на тахту и сразу очутились в уютной полутьме.

— Тебе хорошо со мной, да? — придвинулась Тамара, он осторожно поцеловал ее. Девушка вздохнула, безвольно опустила голову на его плечо, закрыв глаза, и лишь спустя некоторое время, странным, необычным голосом, словно в полузабытье, сказала:

— Как мало надо человеку, чтобы быть счастливым. Мне вот сейчас ничего ничего, не хочется, потому, наверное, что рядом — ты.

Аркадий ничего не ответил, чтоб не нарушить этой счастливой минуты.

Он мог бы сказать, что ему хорошо с ней, но только с нею одной, а Лиля с Геркой и те, другие, стесняют его, вызывая чувство раздражения.

Но Аркадий молчал, понимая, что те, сидящие за столом, друзья Тамары. Но друзья ли? Эта мысль все больше занимала его. Ведь сейчас вот она попросту ушла от них, вероятно, ей скучно с ними.

— А что такое коллектив, это модное нынче понятие? — доносится от стола голос Герки. — Ерунда, сплошная эвклектика... Ищи истину в самом себе, — так изрекали величайшие философы мира сего. В себе самом, в отдельном индивидууме... А где же истина у коллектива, в таком случае? Десятки, сотни, тысячи, миллионы людей, и у каждого — своя маленькая истина. Все идеи — ложь, кроме той, которая принадлежит мне, вот так, дорогой мой... Мне нужна сейчас, например, только Лилька, разве что...

От стола слышится смех. «Ну и болван, — морщится Аркадий. — Коллектив ему не нужен, умник нашелся... А штаны, интересно спросить, кто для него шил? Или чей хлеб он ест, да еще и вином запивает. Вот трутень! А Лиля? Только флирт у нее в голове».

А Томка затихла на его плече, он снова осторожно поцеловал ее, она приподняла голову, посмотрела как-то странно и опять припала к нему.

— Хороший мой...

Аркадий тихо позвал ее:

— Томка, я что-то хочу сказать тебе... — и он зашептал возле ее уха, ощущая губами щекочущее прикосновение мягких волос ее:

— Почему ты с ними дружишь, Томка? Мне кажется, что они... Ну, не то что нехорошие, а какие-то совсем чужие, неискренние и... плохие, одним словом, люди. А ты ведь не такая, как они, зачем тебе все это?

Тамара подняла голову, долго с непонятной ему внимательностью всматривалась в его лицо, затем вдруг рассмеялась, откинувшись к стене:

— Ох ты, критик мой.

— Нет, я серьезно, Томка.

Она потушила смех, пристально посмотрела в сторону стола, потом встала, сделала шаг к тем, спорящим у вина и закусок, но тут же вернулась и тяжело опустилась возле Аркадия. Затем неожиданно вскочила, почти подбежала к столу, налила две рюмки коньяку и подошла к Аркадию.

— Давай лучше выпьем.

Он отвел ее руку, но она ласково, просяще произнесла:

— Ну, я хочу, чтобы ты выпил... И я с тобой... За нас двоих, понимаешь?

За это не выпить нельзя было, но Тамара наполнила рюмки снова... И тут Аркадий отказался.

Тамара, нетвердо ступая, поставила вино на стол, вернулась и, помолчав, обернулась к нему:

— К чему ты портишь мне вечер? Думаешь, я хочу с ними быть всей душой? Глупости... Но что мне делать, с кем встречаться? Эти хоть говорить умеют умно, с ними интересно. А разве этого мало, чтобы быть хотя бы просто товарищами?..

— Мало, Томка...

— Ай, брось... — махнула она рукой, перебивая его. — Не надо, не надо... Сегодня мы отдыхаем, так хоть сегодня не надо морали... Нужно просто быть веселыми и — все! Согласен?

— Ну, Томка...

— Нет, нет, нет...

Вероятно, коньяк подействовал на нее, она снова стала веселой, в движениях появилась какая-то порывистость.

— Герка, давай танцы! — крикнула она Павлову и повернулась к Аркадию: — Забудь все, Аркадий... Ну, что тебе до них? Они сами по себе, а ты — мой, и больше ничей... Понятно тебе? Эх ты, дурашка мой... Хочешь я скажу всем, что... люблю тебя? Хочешь? — не дожидаясь ответных слов, спрыгнула с тахты, сунула ноги в туфли и, разрумянившаяся, с блестящими от вина глазами, встала возле стола.

— Слышишь, Лилька, и ты, Герка, и вы, и вы... хотите узнать... А-а, конечно, хотите... Аркадий мне очень нравится, ясно? Очень, очень...

Она быстро побежала к тахте, сбросила на пол туфли и села, почти упала, прижавшись к Аркадию. И ему, смущенному, но счастливому и гордому за нее, было слышно, даже сквозь грянувший от стола хохот Герки и Лили и тех двоих, что пришли после, как гулко и часто бьется сердце Тамары. Она казалась ему в этот момент такой беззащитной, что Аркадий чувствовал: угрожай ей опасность, он, не раздумывая, закрыл бы ее своей грудью...

— Понял? — шепнула она, и он даже здесь, в полутьме, видел возбужденный блеск в ее глазах. Притянув ее к себе качнул головой:

— Да, Томка, понял...

Он ждал, что Тамара будет с ним всегда ласкова, он с нетерпением искал встреч, но... Встретив его после праздника в коридоре, она чуть приметно улыбнулась, глянула вслед уходящей Лиле и сказала равнодушно:

— Ты извини меня за вчерашнее, это — от вина. Наболтала я лишнего. Больше на вечера я с тобой не пойду. Если желаешь, приходи к нам, как прежде... Только так...

И пошла к остановившейся у лестницы Лиле, гордая, чужая... А он ошеломленно стоял и смотрел ей вслед, плохо соображая, что все это значит...

Позднее, спустя недели полторы, перестрадав от острой и злой обиды, неожиданно поймал себя на предательской мысли: «Может быть, это нормально для девчат — поступать вот так... Может, и она мучается, но гордость не позволяет ей позвать меня домой еще раз? А я... Эх, дурило... Ведь не было бы у нее ко мне ничего, так даже перепив вина, не сказала бы она тех слов. Не смог бы я почувствовать ее сердце, всю ее, с такой доверчивой трепетностью прижавшуюся ко мне... Да, мне надо пойти к ней, ведь я — мужчина»...

И он пошел к Тамаре. Она встретила его, как будто ничего не случилось, и это вновь оживило в нем воспоминания о том вечере, появилась радостная мысль: нет, нет она совсем не та, какой знают ее многие, в ней много хорошего, случайно открытого и известного, может быть, только одному ему...

Вот почему все это время, даже сердясь и злясь на нее, Аркадий ждал: тот вечер должен повториться, и он вновь увидит Тамару такой, какой не знает ее никто — сердечной, откровенной и... близкой.

...До Аркадия не сразу дошел звук голоса.

— Ты спишь?

Это Геннадий. Странный он, разве можно сейчас уснуть? Сейчас хочется встать, уйти на шумные улицы города или забраться в парк и думать, думать все об одном и том же...

— Нет.

Свой голос трудно узнать, он звучит словно со стороны.

— Ты мне не поможешь вот здесь разобраться?

Но в тоне Генки — не примирение, в нем — что-то холодное, спокойное и даже чуть-чуть гордое. Но уже то, что он первым обратился к Аркадию, можно расценить, как попытку к примирению. Аркадий всегда восхищался этой умной тактичностью Гены, но сейчас он не мог спокойно говорить ни с кем.

— Извини, Геннадий, — встал он с койки. — Я пройдусь по улицам. А вечером мы займемся.

Сказал так, зная, что Гена и сам все в учебнике понимает, но просто хочет уйти от ссоры. А уже перед самой дверью тихо сказал:

— Не говори только о ней ничего, Генка... Я очень тебя прошу. — И что-то резкое вдруг подступило к горлу.

Геннадий остро глянул на товарища, почувствовав, как задрожал у того голос, но Аркадий быстро вышел в коридор, и вскоре частые шаги его затихли.

«Любит он ее, это ясно, — подумал Геннадий, подходя к окну. — Три года, как учимся, не хотел слышать о девчатах, а тут... Смогла же окрутить его так, что никого и слушать не хочет. Красивая она, конечно. Да только за одно это полюбить нельзя. Видно, еще что-то он в ней нашел. А что?»

Но сколько он ни размышлял об этом, додуматься так ни до чего и не смог.

...Аркадий бродил по городу до самого вечера. И всюду он искал знакомую фигуру, иногда ошибался, думал, что это Тамара, сердце билось часто-часто, он устремлялся к девушке ближе, но затем — обидное разочарование.

Поздно вечером он пришел в горсад. И хотя надежды встретить Тамару уже почти не было, он все же купил билет на танцплощадку, зашел туда и, усевшись возле перил, все искал ее глазами среди танцующих пар. Гремела музыка, отовсюду несся оживленный говор, кто-то заливисто смеялся, шагах в трех пожилой мужчина в красивой позе, с подозрительно раскрасневшимся лицом полчаса объяснял сероглазой молодой блондинке «природу своих чувств к ней», но все это было далекое, чужое Аркадию.

— Молодой человек, вы танцуете?

Около него стояла та самая сероглазая блондинка, которая недавно терпеливо слушала объяснения теперь уже исчезнувшего мужчины.

— А что?

— Пойдемте?

Его удивило это, но он пошел танцевать.

— Что же вы молчите? — насмешливо спросила блондинка в середине танца.

— А что я вам должен говорить? — он и действительно не знал, о чем говорить с этой девушкой. Вот если бы Тамара... С ней у него были общие темы для разговоров, всегда интересные...

— Вы со всеми девушками молча танцуете? — с любопытством посмотрела на него блондинка.

— Со всеми... Кроме одной.

— Интересный вы человек, — помолчав, сказала девушка. — А только танцевать с вами я больше не пойду.

— Пожалуйста, — равнодушно согласился он, а едва кончился танец, совсем ушел из горсада. Да, ему не хватало лишь Тамары, ее одной.

14

Педсовет затянулся до позднего вечера. Заведующая школой Глафира Петровна Сапожкина долго пересказывала какое-то сообщение из «Учительской газеты». Оля незаметно зевнула и подтолкнула Галину:

— Нашей Глафире Петровне только мораль читать, заведет на целый час вокруг да около.

Глафира Петровна, не переставая говорить, скосила глаза на подруг.

— Перехожу к нашему коллективу, — она умолкла, разыскивая на столе затерявшуюся бумажку, и насмешливо скривила губы, уловив легкое оживление, мгновенно прокатившееся по учительской. — Опять нас подводит молодежь, которая первый год преподает. К примеру, Жарченко...

Глафира Петровна строго, осуждающе посмотрела на побледневшую вдруг Галину:

— У вас, Галина Васильевна, мамаша — старый опытный учитель. Почему бы не поинтересоваться, как она добивается хорошей дисциплины учеников? Надо тот опыт, который имеют старые учителя, перенимать, не лениться.

— А в чем же дело, к чему вы это говорите? — не выдержала Галина.

— Подождите, подождите... — Глафира Петровна недовольно пожевала губами. — Что творилось вчера у вас на уроке арифметики? Крик, шум, гам. Невозможно было пройти мимо дверей класса, — директор задержала взгляд на Бурнакове, тот, незаметно отводя глаза, покивал головой. — Терпимо ли такое отношение к работе? Этак вы мне всю школу перевернете.

— Это ложь!

— Что вы сказали?! — негодующим шепотом переспросила Глафира Петровна. — И это мне, директору школы?

Галина, кусая губы, опустила голову. Все замерли.

— Разрешите, Глафира Петровна, мне... — неожиданно вскочил Борис Владимирович. — Галина Васильевна, пожалуй, права... э-э... отрицая свою вину... То есть она права не совсем: шумок, конечно, небольшой был, ну, такой, как и всегда на уроках, где требуется активность учащихся. А в целом это событие не стоит серьезного разговора. Давайте лучше обратим внимание на такой вопрос: почему еще не все учащиеся ходят в шкалу со второй обувью?

И Борис Владимирович начал пространно рассказывать об опыте других школ в этом вопросе, о важности этого вопроса (он так и выражался — «вопроса») в весенние дни, когда на улицах грязь.

— Это он за тебя заступился, Галинка, — шепнула Оля, наклоняясь к Галине, хмуро сдвинувшей брови.

— Я понимаю... — рассеянно ответила Галина. Поступок Бориса Владимировича был, бесспорно, благороден, она даже позавидовала на миг той прямоте и смелости, с которой он рискнул перебить Глафиру Петровну. Галина вздохнула и украдкой бросила взгляд на Бурнакова. Она относилась раньше к нему несколько предубежденно, чувствуя, что за его внимательным взглядом кроется что-то этакое приценивающееся, липкое, прилипающее ко всей фигуре. Но сейчас решительность его ей понравилась.

Когда стали одеваться, собираясь домой, Борис Владимирович тихо шепнул ей:

— Не расстраивайтесь. Я еще с ней поговорю.

Галина смущенно отвернулась, натягивая пальто, и он ушел в кабинет Глафиры Петровны. Та сидела за столом мрачная, сердитая.

— Что же вы, батенька мой, подводите меня? — резко бросила она, едва Борис Владимирович появился. — Вы же сами сообщили мне об этом уроке, расписали его, что называется, а теперь — из воды сухим?

— Глафира Петровна, я же вас несколько иначе информировал, — с покорным видом присел он у стола. — Был шумок, конечно, я не отрицаю, но вы резковато это все преподнесли.

— Э-э, батенька мой, — Глафира Петровна махнула рукой. — Вас надо сразу, видно, на слове ловить... Авторитет перед Галиной Васильевной зарабатываете?

Борис Владимирович сухо улыбнулся:

— Зачем? Вы же знаете, что это не так... — а сам подумал: «Поняла-таки, старая сова, к чему я стремлюсь. Ничего от нее не скроешь. Надо поосторожней с нею держаться».

— Ну, уж мне-то не говорите, — вяло усмехнулась Глафира Петровна и, не обращая больше на него внимания, зашелестела бумагами, снова что-то разыскивая.

Борис Владимирович, посидев из вежливости еще немного, молча поднялся, бесшумно прошел к окну и с озабоченным видом стал смотреть на улицу, временами тихо вздыхая.

Глафира Петровна, наконец, оглянулась.

— Ну-ну, ладно, Борис Владимирович, — уже миролюбиво произнесла она. — Из-за таких пустяков, батенька мой, нервы трепать не стоит. Не завтра, так через недельку все забудется.

Борис Владимирович пожал плечами, но промолчал.

— Будет, будет вам, — продолжала Глафира Петровна. Она знала, что не уйдет он, пока не почувствует себя невиновным. Такой уж щепетильный этот красивый повеса. — Я не расстраиваюсь, спокойна, а вы-то чего переживаете? Идите, идите, батенька мой. Сама я, видно, лишнего наговорила.

«Теперь и действительно можно идти, — решил Борис Владимирович. — Эта старая развалина приняла мою вину за свою. Все идет удачно. Молодец, Боря. Еще несколько таких ходов — и...»

Борис Владимирович опасливо взглянул на директора: еще, чего доброго, поймет его мысли.

— Ну, так я домой, Глафира Петровна, — шагнул он к двери.

— Да, да... Отдыхайте...

Бурнаков оделся и вышел на улицу. Школа стояла на окраине города, он жил на одной из центральных улиц: идти было далеко, и Борис Владимирович, держась обочины разъезженной дороги, — там цела была прошлогодняя трава — зашагал к дому, самодовольно посмеиваясь над доверчивой Глафирой Петровной. Но уже вскоре в сознании всплыл образ Галины, и Бурнаков нервно облизнул губы. Орешек оказалось не так просто разгрызть, как он думал осенью. Она, вероятно, сразу почувствовала его влечение к ней, хотя он и действовал очень тонко: всего лишь два-три раза пробовал навязаться компаньоном в кино. Все чаще за последнее время, улавливая насмешливый огонек в ее глазах, Борис Владимирович начал ощущать в себе желание видеть ее жалкой, беспомощной, послушной одному его взгляду, такой, какими знавал он не одну женщину за свои тридцать четыре холостяцких года. Сегодня он сделал первый, строго продуманный шаг, и этот шаг оказался, как он чувствовал, удачным.

«Доверие, прежде всего доверие, — все больше возбуждаясь от собственных планов, думал Борис Владимирович. — А там... Там птичка окажется в клетке... М-да-с...»

15

Василько Калачев критически оглядел Ефима с ног до головы и. деловито осведомился:

— В шахте бывал?

Ефим нехотя посмотрел на молодого бригадира сверху вниз:

— Бывал, давно. Около года работал. Таким же мальцом, как ты.

— Мне, к твоему сведению, уже двадцатый год, — оскорбленно сжал губы Василько. — Посмотрим, как ты внизу заговоришь. Айда получать самоспасатели.

Горлянкин удивленно посмотрел на бригадира:

— Чего, чего?

— Самоспасатели, чего... — буркнул Василько. Этот новый парень, назначенный учеником в его бригаду, явно ему не нравился. Вымахал с версту, а ума, как в том вон кусту. — А еще, говоришь, в шахте работал... Если хочешь знать, без самоспасателя тебя и в шахту не пустят.

Пошли за самоспасателями. Василько то и дело останавливался с какими-то людьми, пересмеивался, спорил,, дружески подзадоривал кого-нибудь, и Ефим, вынужденный останавливаться, усмехнулся: «Шустрый парнишка. Как отделенный командир, насядет — спуску не даст, пока не сделаешь, что надо».

Получив красную гофрированную сумку самоспасателя, Ефим подумал, что таскаться с нею по шахте не так уж удобно, и протянул самоспасатель Калачеву.

— На кой он мне нужен?

— Да ты что, с утра на пробку наскочил, что ли? — изумился Василько. — Сказал я, что без самоспасателя тебя в шахту не пустят, ясно? За тебя, извини за выражение... — Калачев хотел сказать «дурака», но передумал, добавив, окидывая взглядом Ефима: — этакого вот... отвечают десятки человек. За твою жизнь, надо понимать. И я, и горный мастер, и начальник шахты, и — если хочешь, — правительство. Это тебе не в какой-нибудь Бразилии или Франции.

Ефим усмехнулся: вот дотошный, сейчас политинформацию о мировых проблемах начнет еще читать, и забрал самоспасатель.

— Знаем мы это, не маленькие. Чай, не в Африке живем.

— В том-то и дело, что не в Африке. Там бы тебя сунули в шахту, как в дыру, да еще бы покрикивали: «Давай, давай, поворачивайся!»

Переодевшись в шахтерскую новенькую зеленую куртку и штаны, Ефим вышел в коридор бытового комбината, ожидая Калачева и еще незнакомую ему бригаду. Мимо проходили в рабочей одежде горняки на смену; те, что помылись в бане, почти все, как заметил Ефим, входили в дверь, над которой крупно от руки было написано: «Фотарий».

«Парикмахерская, что ли, какая новая?» — подумал Ефим, а когда подошел Калачев, не вытерпел:

— Что это? — кивнул он на дверь с загадочной надписью.

— Где? Это? — Калачев внимательно посмотрел на него и покачал головой. — Ты и взаправду, как из Африки приехал. Фотарий — это, где облучают горным солнцем. Лучи такие кварцевые. Очень полезно на человека действуют. Микробов убивают эти лучи и вообще... здоровье, одним словом, сохраняют. Вот и мы сегодня, как из шахты — в баню, а потом — туда всей бригадой. Медицина, брат, для нас старается... Бесплатно, удобно и выгодно. Ясно? Ну, айда, а то ребята ждут нас у подъема. По дороге расскажу тебе, как пользоваться самоспасателем.

Они направились по территории шахты к подъемной клети. Можно было бы спуститься в шахту и по ходку — наклонной галерее, уходящей ярусами под землю, но, как объяснил Василько, пятый горизонт находится очень глубоко, и удобнее добираться туда, спустившись на дно шахтного ствола — рудничный двор. Ефим еще помнил, где находится пятый горизонт, на котором сейчас работала бригада Калачева, поэтому объяснения бригадира слушал невнимательно, оглядывая шахтную территорию. На всем: и на кирпичных зданиях подсобных станций, и в проемах ажурных сплетений высокой эстакады, и на старых заснеженных бунтах угля, раскинувшихся влево от эстакады вдоль железнодорожной линии, и на осевшем, подталом снегу — лежал серовато-блеклый налет угольной пыли. Ельнинская шахта разрабатывала пласт с большими породными включениями, потому-то оттенок пыли был ближе к пепельному, чем к темному. Вся эта привычная картина поверхности шахты не вызывала у Ефима каких-либо особых ощущений, он просто наблюдал, что делается сейчас здесь, на-гора, зная, что вернется из шахты уже ночью.

— Давайте быстрей! — закричали из группы горняков, стоящей возле дверей подъемного помещения. Это и были калачевцы. Оказалось, что клеть сейчас спускается, ждет лишь Василька. Ефим поздоровался, кто-то спросил: «К нам в бригаду?» — затем все двинулись я помещение, на ходу докуривая папиросы.

Хоть и был привычен Ефим к провалам в воздухе, или, как говорят авиаторы, «к воздушным ямам», все же стремительное падение клети вызвало у него легкое головокружение. Казалось, что огромный, наглухо закрытый железный ящик клети, освещенный изнутри, бесшумно падает вместе с людьми в какую-то бездонную пропасть, и лишь спокойные, сосредоточенные лица шахтеров напоминали о том, что все это делается вполне разумно, осознанно, что и для него, Ефима, вскоре такие экскурсы в глубь земли станут обычным занятием.

И вдруг на плечи навалилась плотная тяжесть.

— Все! — сказал кто-то, люди зашевелились, лязгнул затвор, двери открылись, и Ефим вместе со всеми, еще немного растерявшийся от непривычных ощущений, вышел. Ему показалось, что он вновь на земле: настолько естественным был свет на площадке, куда вышли шахтеры.

— Пятый горизонт, — подтолкнул его Василько. — Не отставай.

— Как пятый?! — Ведь Ефим помнил здесь тускло освещенную площадку! Все объяснилось, едва он глянул по сторонам: источая голубоватые отблески, всюду горели лампы дневного света. От площадки они разбегались в глубь штреков, пропадая где-то там вдали едва приметными светлыми палочками.

«Вот это здорово! — восхитился Ефим, и это было необычное для него состояние: он всегда ко всему относился скептически, с хитроватым недоверием. — Как в Москве, в метро, когда мы с Валькой Астаниным заходили туда. Только грязновато здесь».

А калачевцы уже двинулись по высокому ребристому коридору вдоль электровозной линии дальше, и Ефиму показалось, что запыленные, серые стены штрека совсем непохожи при этом свете на те, что знал он. «А ведь и впрямь здорово оборудовали теперь шахты, — неожиданно признался он, разглядывая штрек. — Стойки, кажется, из металла. Болтами схвачены. Такую махину и на километре глубины не раздавит».

Послышалось низкое, с пристуком, гуденье. Ефим оглянулся, — прямо на него сзади надвигался электровоз.

— Эй, калачата, садитесь! Быстрей! — крикнул машинист, затормаживая. «Колька Журин!» — изумленно отметил Ефим.

— Мне бы, милок, побыстрей надо, — явно подражая старушке, сказал кто-то, и все заулыбались, торопясь усесться в эти оригинальные подземные пассажирские вагончики.

Замелькали стойки, огни ламп. Ефим даже не успел заметить, где люминесцентные лампы сменились на электрические, а Журин уже кричал впереди:

— Калачата, вылазь!

— Пошли! — дернул за рукав замешкавшегося Ефима Василько. — Нам сюда.

Теперь картина была несколько иная. Бригада двинулась в черный квадрат проема вверх по ходку, освещая путь шахтерскими лампочками. Ефим понял, что поблизости находятся действующие лавы. Деревянное крепление указывало на то, что здесь еще недавно шла работа. Сверху резко пахнуло селитрой: где-то шла отладка забоя. Угольная пыль уже скрипела на зубах, лезла в нос.

Рядом с Ефимом оказался пожилой, щупленький горняк. Он то и дело порывался вперед шага на три-четыре, затем замедлял движение и словно случайно бросил:

— Тут осторожней, вправо спуск на бремсберг.... Сюда, сюда, тут конвейер.

Когда вышли в лаву и пошли вдоль конвейерной линии, щупленький горняк подождал Ефима и, зашагав рядом, дружелюбно глянул на новичка:

— Ну, работаем сегодня, новенький? Моим напарником будешь; так Калачев сказал. Ты на отбойном молотке не работал?

Ефим ответил, что вообще-то видел, как с молотком надо обращаться, давно, конечно, но работнуть постарается. Заодно он справился у Константина Лукича, своего учителя, долго ли ему, Ефиму, быть учеником, на что тот рассмеялся: рановато еще спрашивать, и добавил, что все зависит от Ефима.

Лязгнули ставы рештаков, многометровая дорожка конвейера, вдоль которой шли гуськом калачевцы, тихо поползла вниз. Константин Лукич сказал, что уже пришли.

— А где же забой? — не сразу сориентировавшись, спросил Ефим.

— А вот... — указал Константин Лукич.

И только теперь Ефим заметил, что они стоят в трех метрах от поблескивающей характерным угольным оттенком стены в незакрепленном пространстве, и эта стена в нижней части взрезана врубмашиной на всем протяжении темной, глубокой линией подруба. А возле этой линии приблизительно метров на девяносто-сто уже замаячили при свете лампочек человеческие фигуры. Бригада Калачева готовилась к отбойке подрубленной угольной стены. Вот где-то там сухо всплеснул дробный треск отбойного молотка и замолк, но тотчас заговорили сразу несколько молотков, заговорили, словно соскучившись по жаркой работе, призывно, уверенно.

— Ну, Горлянкин, давай смотри, запоминай, — поднял отбойный молоток Константин Лукич. Яркий свет лампочки ударился в то место, куда Константин Лукич направил пику молотка. Словно живой, дрогнул в руках его молоток, дрогнул и заплясал мелко-мелко, но едва острие пики вошло в намеченную горняком трещину, отломав, словно черную скорлупу, первые пластинки угля, подчинился молоток человеку, стал спокойнее, четче выбивать дробь, все глубже влезая в пласт. Неуловимое движение корпусом молотка — и задрожала, ожила расколотая на куски отбитая глыба, посыпалась вниз, к нотам человека. А он, человек, не удостоил его даже взглядом, он грудью налег слегка на молоток, и вот со свежим, рассыпчатым звоном, уловимым в методичном, сухом перестуке отбойных механизмов, сдалась, развалилась, словно колотый черный сахар, еще одна угольная глыбина. И Ефиму вдруг захотелось вместе с этим худощавым человеком-великаном так же вонзить пику своего молотка в податливый, послушный человеческой силе угольный пласт.

Он быстро опробовал молоток и с силой нажал на него, направив пику в пласт. Пика за какие-то секунды до половины вошла в уголь, но стена была неподвижной, сыпались лишь мелкие кусочки. «Что за черт!» — рассердился Ефим, направляя пику в другое место, повыше прежнего. И опять — лишь мелкий штыб посыпался к ногам.

На плечо легла чья-то рука.

— Сила есть — хорошо, сноровки нет — плохо, — улыбнулся Константин Лукич. — С налету,., брат эту стенку не расшибешь. Прежде подумай, как ее взять, а потом — бей.

— Но вы же... — начал было горячо Ефим, но Константин Лукич остановил его:

— Ты хочешь сказать, что я не думаю, а просто бью, так? Знаю, знаю, ты у меня уже восемнадцатый по счету ученик, вот и знаю, что ты хочешь сказать... Нет, я думаю, но очень быстро... это еще называют опытом. Ну, вот в этом кругу, например, — он обвел куском породы на пласте неровную окружность, — куда бы ты стал бить, а?

Ефим наугад указал место.

— Пустое дело... — махнул рукой Константин Лукич. — Впрочем, ударь.

Но прав оказался, конечно, Константин Лукич.

— Так вот, прежде чем выбрать точку удара, глянь до верху по пласту да на метр вправо и влево. Видишь вот эти слои? Заметил, как они расположены? Вот их сплетенье, здесь породы много, и мы ударим вот сюда, чуть повыше. Ну-ка...

Так шаг за шагом постигал Ефим тайны шахтерского ремесла. Он во всем доверял теперь Константину Лукичу и все чаще ловил себя на мысли, что с таким учителем сможет перейти на самостоятельную работу недельки через три, не больше.

— А теперь — за лопату, — скомандовал Константин Лукич и позавидовал: — Месяца через два ты обгонять меня будешь, брат, в навалке, силища в тебе есть, но сейчас не поддамся...

Но наваливать уголь на конвейер им не пришлось: из-за того, что не было порожняка, транспортер остановили.

— Вот, черти... — выругался Константин Лукич. — Опять из-за них.

— Кто машинист?

— Этот лупоглазый, Журин.

«Да, да, я и забыл», — спохватился мысленно Ефим, решив, что надо как-то с Колькой встретиться за стаканчиком, да и в клубе побывать, посмотреть, чем молодежь занимается, не мешает. «Это мы с Зинкой сходим», — отметил он, а вспомнив о сестре, неожиданно подумал о Валентине: «Уехал все же. А ведь мог бы и здесь устроиться, работы всем хватает. Интересно, а как у них там с этой учительницей? Может, его и в Шахтинске уже нет? Все-таки жаль, что он уехал, с Зинкой их можно было бы окрутить... Интересно, где он сейчас?»

16

В маленькой комнатке агитпункта сидит один дежурный. Посетителей нет: еще рано, до шести часов остается целых пятнадцать минут. Дежурный вопросительно смотрит на Валентина:

— Мне из редакции не о вас звонили? Говорили, что корреспондент придет.

— Да, да, я из редакции... Вернее, я там еще не работаю, но мне дали задание, и вот...

— Вам нужен наш лучший агитатор, так я понял вашего редактора?

— Да. Подготовим с ним небольшой рассказик о работе.

— Придется немного подождать. Я послал за ним, должен вот-вот подойти.

Агитатор пришел скоро. Это был высокий худой парень с живо поблескивавшими темными глазами. Он сильно пожал руку Валентину:

— Зовут меня Костя... Вам надо, наверное, сколько бесед я провел?

— Пожалуй, не только это.

— А что еще? Обо мне из вашей редакции в прошлые выборы Желтянов писал. Так я с ним почти и не разговаривал, он все сам сделал.

К неудовольствию Кости, беседа затянулась более, чем на полчаса. Но Валентин возвращался домой довольный: очень много интересного узнал он из Костиной жизни.

Ни Галины, ни Нины Павловны дома не было. Подосадовав в первый момент на это. Валентин вскоре решил, что так, пожалуй, лучше: никто не будет мешать работе.

К приходу Галины он успел перечеркнуть и разорвать уже не один лист.

— Поздновато что-то, Галюська... — нехотя оторвался он от работы, когда жена вошла в комнату.

— Педсовет был.

А губы ее подрагивали — вот-вот расплачется. Всю дорогу от школы несла она в себе горькую обиду на Глафиру Петровну, несла и крепилась, чтобы не заплакать на людях. А теперь можно и поплакать: здесь нет чужих, при которых не хочется казаться слабой.

Валентин рассеянно взглянул на ее лицо и снова склонился над столом. Перо быстро побежало по бумаге, стараясь поспеть за бегом мыслей.

— Извини, Галюська, я сейчас очень занят... Ужин где-то там, в кухне... — не отрываясь, пробормотал он, но его тихий равнодушный голос показался ей до обидного нетерпимым. Неужели он ничего не понимает? На мгновенье окинув взглядом склоненную фигуру мужа, она резко повернулась, и что-то горькое подступило к горлу...

Успокоившись, она вяло поужинала, прибрала посуду и сидела задумчивая, печальная, пока не услышала громкий голос Валентина:

— Галинка!

Он, довольный, радостный, посмотрел на нее:

— Вот слушай... — и стал читать про агитатора. Она сидела на диване, опустив голову, и покусывала губы.

— Что с тобой?

Валентин бросил листы, сел рядом и тревожно заглянул в ее глаза.

— Что случилось? Ну не молчи, говори, что случилось?

— Ничего... — тяжело произнесла Галина. Валентин властно повернул ее пасмурное лицо, посмотрел в ее полузакрытые глаза.

— Скажи, я должен знать... Понимаешь, — должен!

— Почему ты не спросил меня об этом раньше... — тихо прошептала Галина. — Мне так обидно, что ты не спросил, не увидел этого, когда я пришла.

Она рассказала Валентину о сегодняшнем педсовете, не утаивая и того, что Бурнаков заступился за нее.

— И это все? — повеселел Валентин. — Из-за выговора какой-то Глафиры Петровны ты и расстраиваешься? Ну, Галинка, не ожидал, что ты такая слабенькая на слезы... — он ласково поцеловал ее. — Проще всего — не обращать на это внимания.

— Но ты знаешь, как это неприятно, когда на тебя лгут, а ты должна сидеть, слушать и молчать да ловить на себе соболезнующие взгляды учителей. Нет, нет! Я не могу об этом вспоминать равнодушно.

Они еще долго говорили об этом, а Валентин нежно смотрел на нее и думал, что в ее горячем возбуждении, в словах, во всем ее поведении еще столько наивного, почти детского, что невольно думается: это не жена и не женщина, а милая-премилая младшая сестренка-девочка, которой надо в чем-то помочь. Это ощущение заполнило его всего, но вылилось в одной лишь короткой фразе:

— Моя маленькая...

Потом они вместе прочитали сделанную Валентином статью об агитаторе. Галина порадовалась за него, найдя, что статья написана удачно. Но странно, она начала ловить себя на тревожной мысли о Бурнакове. Почему о нем? Ах, да... он поступил очень благородно и решительно... Мысли снова вернулись к заседанию педсовета.

— Знаешь, Валюша, — улыбнулась она. — Мне все же не дает покоя этот педсовет. И почему-то Борис Владимирович вспомнился...

— Опять педсовет? — запротестовал Валентин. — Не хочу и слышать об этом!

— Но я же рассказать о Борисе...

— Нет, нет, — весело зажал себе уши Валентин. — Не хочу, не хочу.

Он вдруг привлек ее к себе и тихо сказал:

— Понимаешь, — не хочу. Запрещаю и тебе об этом думать.

Она вздохнула. Вздох получился грустный.

— Ну что ж, не буду.

А ласковое красивое лицо Бориса Владимировича опять промелькнуло в воображении. Да, он поступил честно.

Галина вытащила на стол стопу тетрадей и вскоре, увлекшись их проверкой, забыла обо всем.

А поздно ночью она опять вспомнила, что завтра встретится в учительской со всеми, кто были свидетелями неприятного случая на педсовете, и, подумав, шепнула Валентину:

— Ты спишь? Мне что-то нехорошо.

— Почему?

— Не знаю... — и неожиданно в приливе сердечной доверчивости заговорила:

— Какой-то смутный, непонятный для меня этот день... Даже не пойму...

Валентин ласково погладил ее голову и перебил:

— Спи, Галюська моя, спи. Завтра тебе рано вставать. Побереги нервы.

И, слабо поцеловав ее, он отвернулся к стене. Видно, так по-разному были настроены в эти минуты их чувства, что Галина, словно от удара, на миг замерла, закрыла глаза и вскоре ощутила, как по щеке прокатилась и упала на подушку теплая, теплая слеза. Тяжелая обида на нечуткость и равнодушие Валентина всколыхнулась в ее сердце.

17

Воскресенье Тамара провела дома. Она только что проснулась и, не вылезая из-под одеяла, перегнувшись гибким телом, достала лежащее на ночном столике зеркало.

Из зеркала на нее глянуло красивое лицо: пылающие губы, разметавшиеся по подушке в красивом беспорядке струйки кос, под темными глазами — синева.

«Это — вчера... — спокойно подумала Тамара, рассматривая темное пятно на белой шее. — И надо же было ему на этом месте целовать. Теперь придется запудрить. Смешной какой-то: говоришь ему, не надо здесь, а он и не слушает. Интересно, Лиля придет ко мне или нет? Вот уж, расскажу ей, будет смеху». Тамаре вспомнилось вчерашнее...

...Вечер встречи студентов с почетными шахтерами уже начался, когда Тамара вошла в зал. Встреча ее мало интересовала, важнее было, что в заключение вечера будут танцы.

— Тамара! — услышала она полушепот и догадалась: Аркадий. Усевшись рядом с ним, Тамара спросила:

— Лилю не видел?

— Она в первых рядах. А зачем тебе ее?

Тамара удивленно взглянула на Аркадия:

— Интересный ты, право. Она же мне подруга!

— Но мы договорились, что сегодня вечер мой. Вообще-то я не навязываюсь. — Аркадий повернулся и стал смотреть на сцену. Даже в профиль было видно, как упрямо сжались его губы.

«А он ведь... симпатичный», — неожиданно подумала Тамара, разглядывая его сбоку: курчавые белокурые волосы, небольшой нос и выпуклый чистый лоб

— Ну, не сердись... — тихо сказала она и, найдя его руку, пожав, взяла в свою. — Ты же знаешь, что я буду сегодня с тобой.

Это вырвалось как-то само собой, под впечатлением минуты. Уже недели две она старательно избегала Аркадия, увлекшись шумной, пестрой и, как ей казалось, интересной жизнью мнимых друзей. Аркадий казался ей примитивным, а иногда несносным со своими претензиями. Другое дело — увлекательные вечера у Лили, когда от тебя, собственно, ничего не требуют, только будь веселей, не задумывайся над мелочами жизни, бери от нее все, что возможно. Поняла Тамара — так легко, будто плывешь по волнам. Встречи с Аркадием казались ей теперь возвратом к будням. И все же, вспоминая его среди шумного вечера у Лили, Тамара долго не могла отделаться от мысли о нем и мрачнела, ясно понимая, что подумал бы он, увидев ее здесь, среди бездумно веселящейся компании. Но быть белой вороной на вечере у Лили не хотелось, и мысли об Аркадии незаметно уплывали куда-то в сторону, уступая место тому, что ее окружало. «Пусть все останется так, как есть, а дальше... Там видно будет».

Правда, вчера она уступила его просьбе: пришла на вечер во Дворец, хотя согласилась она больше из-за того, что и Лиля собиралась быть здесь. Но сейчас, сидя рядом с ним, ей неожиданно подумалось, что Лилю видеть не так уж хочется а хочется вот так, тихо и спокойно, отдыхая от недавних шумных вечеров, сидеть рядом с этим хмурым красивым пареньком, который, она знала это, любит ее. Захотелось отдохнуть от пестроты одежд, визгливой музыки, намеренно громкого смеха и острот кружка Лили.

— Ты не сердись, Аркадий, что я... — снова заговорила она, но сзади кто-то недовольно зашептал:

— Девушка, в любви объяснитесь потом. Не мешайте слушать.

Потом они пошли танцевать. В середине танцев Аркадий увел ее, разгоряченную от музыки, в сад. Лишь дошли до памятной скамейки, он обнял ее.

— Ты с ума сошел! — запротестовала она, но неожиданно обхватила его шею и горячо поцеловала в щеку.

— Томка! — охнул Аркадий.

А потом... Потом, едва они вошли снова в зал, Тамара разозлилась на себя. «Ну, зачем я с ним целовалась. Надо было подольше помучить. А теперь, конечно, он спокоен. Думает, что я его... Нет, врешь — я ничья. Вот посмотри...»

Начался вальс, и Тамара, оставив изумленного Аркадия, пошла танцевать с Павликом Мякининым, который — это знали все в техникуме — упорно за ней ухаживал. Павлик был щеголевато одет, недурен собою, но Тамара не могла без злости слушать его простонародную, или как она говорила, «крестьянскую» речь.

И все же она разрешила ему проводить себя до дому. Всю дорогу молча слушала горячие слова взволнованного парня, а перед домом высвободила свою руку от него.

— Спокойной ночи!

Захлопнув ворота, посмотрела в щель. Ошеломленный парень неподвижно стоял у дома.

«Так вам и надо... — подумала она, вспомнив сейчас вчерашнее. — Привыкли смотреть на девчат, как на игрушек: захочу — играю, захочу — брошу».

Дверь скрипнула, вошла мать. Она была в зеленом теплом халате, несмотря на то, что сквозь рамы в комнату вливалось обильное солнечное тепло.

— Тамара, не пора ли вставать?

— Сейчас, мама. — Тамара минуту помедлила, откинула толстое одеяло, легко спрыгнула на ковер и стала одеваться.

— Это кто тебе синяк-то посадил? — мельком взглянув на шею дочери, равнодушно оказала Юлия Васильевна.

Многое сходило с рук непослушной дочери. Юлия Васильевна, хотя и была из простой крестьянской семьи, в замужестве за шахтерским начальником очень быстро почувствовала, что таким семьям, как Клубенцовы, многое позволено. Потому она и не требовала от дочери строгого отчета в ее поступках. Вот и сейчас она лишь вздохнула, покачала головой, но тут же, не обращая внимания на дочь, подошла к окну.

— Смотри-ка, на улице-то как хорошо... Рамы, что ли, вторые выставить? Иди, завтракай, да примемся потихоньку..

Но потихоньку работать Юлия Васильевна не умела. Это было единственное, что сближало ее с крестьянским прошлым. Черные, ничуть не тронутые в 47 лет сединой волосы Юлии Васильевны выбились прядями из-под косынки; упрямо запихивая их мокрыми руками обратно, она командовала дочери:

— Горячей воды тащи! Вот в углу-то соскобли бумагу! Раму, раму не разбей!

К одиннадцати часам все рамы были выставлены, подоконники помыты, мусор убран.

Тамара прошла в свою комнату. Читать не хотелось, Лиля не шла, что делать?

Девушка подошла к окну и, повозившись с задвижкой, раскрыла створки. В комнату вместе с упругим и теплым ветром, откинувшим занавески, ворвалась весна. Мир стал просторен и в то же время близок: зеленеющие листковой завязью ветки черемушника качались рядом, можно было погладить их, приласкать ростки, которые скоро оденутся нежно-белой накипью душистого цветенья; звуки, прежде глухие, ворвались в комнату волнующей, сложной гаммой; отчетливо слышно, как откуда-то издалека ветер несет баянные переливы, веселый, птичий гомон, дальние голоса. А по всему этому основным аккордом звучит знакомая с детства песня труда: повизгивают вагонетки на терриконике ближней шахты, с тихим присвистом гудит трансформатор насосной станции, временами громко покрикивает паровоз у эстакады.

И так хорошо, так легко стало на душе, что Тамара прижалась щекой к теплому гладкому подоконнику и счастливо, безвольно закрыла глаза, не в силах совладать с охватившей ее беспричинной радостью.

А в закрытых глазах оживал кто-то, настойчиво звал к себе. Кто это? Тамара, не раскрывая глаз, напрягала память и внезапно решенье пришло: Аркадий! Его хмурый, сдержанно-бешеный взгляд, каким проводил вчера он уходившую с Павликом Мякининым Тамару.

«Обиделся ты, дурашка мой, а... напрасно. Уж если выбирать между тобой и этим Павликом, я всегда выберу тебя. Ты, конечно, если говорить прямо, тяжеловат и неуклюж в сравнении с ребятами, которые бывают у Лили, но совсем, совсем не безразличен мне... Я вчера поняла это. Надо привести тебя на следующий вечер к Лильке, может быть, дойдет до тебя, в конце концов, как там бывает хорошо и интересно... А уж если понравится тебе наша компания — мне больше ничего и не надо, я знаю, что тогда-то мы надолго будем вместе»...

— Здравствуй, Тамара!

Тамара открыла глаза, обернулась и едва не вскрикнула от радостного удивления: в комнату входил Аркадий.

— Аркадий!

Она бросилась к нему, но он хмурым жестом остановил ее:

— Я по делу. Извини, что пришел сюда. Тебе нужно срочно быть в техникуме... Серов, наш комсорг, попросил, чтобы я передал тебе это.

Сказал, обернулся и вышел.

Несколько секунд Тамара ошеломленно стояла, а опомнившись, бросилась за Аркадием.

Он сидел в гостиной и разговаривал с Юлией Васильевной.

Тамара в нерешительности остановилась на пороге, глядя на них. Постояв с минуту, вернулась в комнату и стала собираться.

— Ну, идем! — не глядя на мать и Аркадия, бросила она, направляясь к выходу.

А в голове ее назойливо бились обидные мысли: «Нет, нет, у нас ничего не получится, это яснее ясного... Ну и пусть! Подумаешь, играть на нервах еще вздумал... Нет уж, теперь-то я знаю, что делать... Сегодня же вечером снова пойду к Лиле, назло тебе пойду».

Подумав это, она презрительно усмехнулась, бросив мимолетный взгляд на хмурого Аркадия, и пошла быстрее, не оглядываясь, — идет ли он за нею.

18

Редактор городской газеты Алексей Ильич Колесов — пожилой мужчина с седыми висками и сократовским морщинистым лбом — дружелюбно взглянул на Валентина сквозь очки в черной роговой оправе.

— Садитесь... Времени у меня — в обрез, так что сразу к делу, если не возражаете. Вот сюда, рядом присаживайтесь, товарищ Астанин.

Он придвинул стул и на мгновенье неподвижно замер, внимательно глядя на Валентина.

— Так вот, понравилась нам ваша статья, — снова заговорил он. — Обстоятельно, живо все описано. Язык у вас выразительный, сочный. Вы, вероятно, раньше работали в газетах?

— Немного... Внештатным корреспондентом.

Колесов задумчиво забарабанил пальцами по столу. Валентин ждал, когда редактор, наконец заговорит о том, зачем сюда пришел уже второй раз Астанин: о работе.... Вероятно, свободное место есть, судя по вопросам редактора.

— Что же делать? — наморщил лоб Колесов. — Штат у нас сейчас полный, но и упускать вас из виду не хочется.

Все рушилось самым неожиданным образом. Значит, мест нет. Но куда же он тогда пойдет работать? Валентин мрачно вздохнул, уже поняв, что все идет не так, как предполагал он.

— А знаете что? — вдруг ожил Колесов. — Устраивайтесь временно на шахту, а при первом удобном случае мы вас заберем. Как вы на это смотрите?

Валентин пожал плечами и встал.

— Подождите, подождите, — остановил его Колесов. — Пока суть да дело, пока вы устраиваетесь, подыскиваете работу, вы бы могли нам писать, а? Идет?

— Попробую... — вяло усмехнулся Валентин. — До свиданья.

Но до конца он уяснил то, что произошло, лишь подходя к дому. Галинка, конечно, спросит, каков результат. Она очень, как понял Валентин, желает, чтобы он работал в редакции. И он понимает, почему... Все-таки это не только гораздо солиднее звучит, чем, скажем, служащий учрежденья или рабочий шахты: работая в редакции, он мог бы чувствовать себя равным ей. И уж, во всяком случае, это не воздвигало бы те неуловимые и на первый взгляд незаметные психологические барьерчики, которые, бесспорно, есть во всех недавно созданных семьях, где муж — рабочий, жена — человек умственного труда.

Но что же делать? Вероятно, идти на шахту, как подсказал Колесов.

— Ну вот, Галинка, в редакцию я не устроился... — с горечью сказал он, придя домой.

— Как не устроился? — испуганно глянула на него Галина. — А как же теперь? Где же ты будешь работать?

Галина выросла в учительской семье, отец и мать ее были педагоги. Для нее очень привычной и просто необходимой была та обстановка напряженного умственного труда, которая окружала ее с детства. И ей просто как-то не приходило в голову подумать, а как же живут в других семьях; она и педагогическое училище окончила, твердо веря, что лишь в школе есть ее, Галины, призвание и счастье. И она очень хотела, чтобы и Валентин был как-то близок к привычному ей труду, к тем понятиям, привычкам и делам, какими с юных лет пронизан был во всех мелочах каждый ее день. А вот теперь...

— Как же быть? — повторила она, растерянно глядя на него.

— В шахту... — невесело усмехнулся Валентин, уже зная ее ответ.

— Нет, нет, — вскочила Галина, шатнув к нему. — Ты не пойдешь туда, мы лучше уедем отсюда, ладно? — еще шаг, ее руки обвились вокруг его шеи, она припала к его груди, шепча: — Мы уедем куда-нибудь, ты устроишься работать в редакцию, а я — в школу. И это будет очень хорошо, да, Валентин? Только не в шахту, я не хочу, чтобы ты там работал... — она подняла голову и, близко-близко глядя в его глаза, попросила: — Расскажи, о чем вы говорили с редактором. Давай сядем на диван, ладно?

Он в приливе нежности, вспыхнувшей от ее близкого участия, крепко поцеловал ее.

— А ведь мне редактор, — сказал он, — предложил пока работать по их заданиям. Дадут мне удостоверение внештатного корреспондента, и я смогу бывать на всех шахтах.

Галина радостно воскликнула:

— Ну, вот, ты и будешь работать внештатным корреспондентом! Это же хорошо.

«Хорошо, да не совсем», — подумал Валентин, но огорчать Галину не стал. Уж он-то знал, что внештатный корреспондент не является работником редакции. Но то, что вся эта сумятица, возникшая из-за поступления на работу, как-то уладилась, порадовало его.

...Назавтра Валентин принес в редакцию стихи. Войдя к редактору, он нахмурился: там сидел Бурнаков.

— Знакомьтесь... А я в типографию.

Колесов ушел.

— Слышал от редактора, стихи пишете? — прервал молчание Борис Владимирович. — Надо литгруппу создавать, а из кого? Вот и радуемся с Алексеем Ильичом, если... если стихи будут удачными.

Борис Владимирович протянул Валентину подшивку местной газеты.

— Вы читайте в газете мои стихи, а я, если разрешите, — ваши. Надо ближе узнавать творчество друг друга.

И снова в комнате установилось молчанье. Оба с жадным любопытством уткнулись в строки чужих стихов.

— Хорошо! — вдруг воскликнул Борис Владимирович. — Мне это определенно нравится. «Краснеет в заросшей траншее проросшая в ягоды кровь...» Богатые эмоции вызывает эта строчка.

Валентин смущенно отвел глаза: он всегда терялся, не находил нужных слов, когда его хвалили.

Вскоре пришел редактор. Бурнаков, не стесняясь присутствия Валентина, восторженно отозвался о стихах, и опять у Валентина было какое-то ноющее и вместе с тем приятное чувство.

Возвращались из редакции вместе. Валентин уже привык к несдержанной лести Бурнакова и слушал его небрежно, зная, что от собеседника, кроме похвалы, ничего другого услышать не придется. И все же втайне он радовался этой лести и ловил себя на мысли, что Бурнаков, в сущности, неплохой человек, что напрасно он настраивает себя против этого красивого и разговорчивого мужчины.

— Алексей Ильич поведал мне, что вы будете внештатным корреспондентом, — прощаясь, тепло произнес Борис Владимирович. — Это хорошо, конечно. — Помедлив, Бурнаков участливо добавил: — А почему бы вам не пойти учиться в горный техникум?

— Не знаю, — признался Валентин. — Об этом я просто не подумал. Но мне кажется, что я в армии соскучился по работе, а не по учебе, мне хочется сейчас по-настоящему интересного, большого дела, чтобы весь я жил только им. А учиться, — он пожал плечами, — кто его знает, может, это и хорошо и нужно, но не сейчас.

Бурнаков подал руку Валентину:

— Думаю, что будем друзьями!

— Время покажет, — Валентин отвел глаза от пытливого взора Бориса Владимировича. Но руку пожал крепко, по-солдатски.

19

Встали люди поутру и не узнали своего города. Северный ветер принес низкие тучи, в окна бился сплошной поток мокрых снежных хлопьев. Слякоть, липкая грязь, пронизывающие порывы ветра.

Валентин едва вышел из подъезда дома, как снегом залепило лицо. Подняв воротник, он ощутил на шее прохладное прикосновение мгновенно тающего снега и зябко поежился.

Редакция помещалась в центре города, идти было далеко, и беспокойные мысли снова овладели Валентином.

Несмотря на непогоду, улицы города жили обычной для этого времени суток жизнью: вереницы людей растекались в разных направлениях, вездесущие ребятишки пробовали в канавах и лужах возле магазинов прочность своих сапог, со стоическим пренебрежением относясь к густо валившим с неба снежным хлопьям.

Недалеко от редакции Валентин едва не столкнулся с огромным мужчиной в коричневом кожане. Оба враз остановились, уступая дорогу, а через пару шагов одновременно обернулись.

— Ефим?

— Астанин!

Валентин обрадовался встрече: как-никак, бывшие сослуживцы-однополчане, а этим нельзя не дорожить!

— Уж не перебрался ли ты жить в Шахтинск, Ефим?

— Нет, я здесь... случайно... — Ефим как-то криво усмехнулся, — дела привели.

— Что за дела? В управление треста приехал?

— А, что там управление треста, — махнул рукой Ефим. — Что от тебя скрывать, — в управление милиции. Батьку забрали. Наговорили шептуны на него, что крепежный лес сплавлял на сторону. Завидущие кругом люди, самим не удается делать, так других топят.

— М-да... Ну, а ты устроился работать?

— Приходится, горе луковое. В шахте скриплю. Зато вечерами устраиваю такое! — Ефим повеселел. — Эх, горе луковое, только и погулять сейчас, пока не женился, а там... Льнут девки ко мне, ну, и я их ублажаю, да ни одной определенного ничего не говорю... И здесь, в Шахтинске, фрейлину завел себе... Вдовушка... Смазливая бабенка.

— Женись-ка поживей, пока не разбаловался окончательно, — перебил его Валентин.

— Успеется, — Ефим нагловато хохотнул, — с вдовушками-то лучше, горе луковое, у вдовушки обычай не девичий. Безо всяких романов, по существу вопроса, как говорится.

— Брось ты свою философию... — поморщился Валентин и заторопился. — Ну, будь здоров.

— Постой! А ты как? Работаешь?

Валентин помрачнел:

— Да кто его знает, и работаю, и нет.

— Как это?

— По заданиям редакции. Вроде как бы их корреспондент.

— Ишь ты... — Ефим неодобрительно посмотрел на Валентина. — В шахту лезть не хочешь, горе луковое. В интеллигенцию выбиваешься.

— Не дури... — сжал губы Валентин, подумав: «Сколько же злости в этакой громадине. В любом положении только темное видит».

— Ну, да ладно, — вздохнул Ефим, подавая руку. — Если в Ельное будет дорога — прямо ко мне... Я теперь полный хозяин в доме. Бате-то, видно, каюк будет. Да, вот еще что, горе луковое... — Ефим полез во внутренний карман кожана, снисходительно улыбаясь, — Зинка словно чуяла, что встречу тебя, фото передала. На, бери...

— Зачем? — Валентин отвел руку Горлянкина. — Пусть не обидится, но мне оно лишнее.

— Брось, Валька, кочевряжиться, — Ефим нетерпеливо сморщил редкие брови. — От нее не хошь, так от меня, как от друга, возьми.

Валентин усмехнулся, взял фото Зины, сунул в боковой карман пальто, решив выбросить, едва разойдется с Ефимом.

Подойдя к редакции, Валентин остановился. Как больно бьет в цель этот невинный вопрос: «А где ты работаешь?» Что на него ответить? В первые дни Валентин просто не обращал на это никакого внимания, занятый новой для него работой. Но постепенно начал уяснять, что он по существу нигде не работает, он лишь добровольный помощник, тех, кто трудится, а если говорить откровенно — просто у них на посылках. Да, да, он уже начал чувствовать, что и в редакции к нему относятся, как к человеку без определенных занятий. Позавчера литсотрудник промышленного отдела редакции Желтянов, когда потребовалось срочно достать информацию, а в редакции все были в разъезде, так и сказал редактору, кивнув на пришедшего Валентина:

— А вот Астанин пусть сбегает. Все равно ему делать нечего.

Сказал, вероятно, безо всякой дурной мысли, но словно что-то резануло по сердцу Валентина.

«Ну ее к черту, такую работу, — подумал Валентин и медленно пошел от здания редакции по улице. — Надо что-то решать, надо, надо...»

Слепит снег глаза, ползут за воротник холодные водяные струйки, но Валентин уже не обращает на это внимания, он все идет и идет по улицам, впервые в жизни решая такой запутанный вопрос.

К концу рабочего дня он все же пришел в редакцию, вспомнив о заседании литературной группы. Но в комнате, где намечалось заседание, был один Бурнаков. Увидев Валентина, он вскочил, поздоровался и с оттенком иронии заговорил о тружениках свободной профессии, о жизненном призвании и еще о чем-то, хотя видел, что Астанин слушает его невнимательно.

— Валентин! Что с тобой? — удивился он. — Я тебе говорю, что пора уже нам, шахтинцам, в полный голос заговорить, в альманахах печататься, в толстых журналах. Чтобы узнавали нас и... признавали.

«Ого, да ты, оказывается, к славе неравнодушен», — глянул Валентин на Бурнакова, а вслух сказал:

— Я человек еще новый для города, мне можно, пожалуй, не торопиться... Поближе шахтеров надо узнать, присмотреться к ним...

— Присмотреться? — Бурнаков вскочил. — К чему же присматриваться? Вы ж талант! А для таланта не важны частности, важно уловить что-то общее в людях, а еще важнее — суметь выразить это общее, опоэтизировать его. Нет, нет, в вас я уверен, вы человек способный... Кстати, дайте-ка мне еще раз почитать вашу тетрадь со стихами. Я отмечу лучшие, которые можно рекомендовать в альманах.

Тетрадь была во внутреннем кармане пальто. Когда Валентин извлекал ее из кармана, маленькая четырехугольная бумажка мелькнула в воздухе, выпав из тетради, и упала на пол к ногам Бурнакова. Валентин вдруг вспомнил, что это, и торопливо бросился за фото, но Борис Владимирович опередил его.

— Ого, симпатичная девушка... — вцепился он взглядом в фото Зины. — Кто это? Знакомая?.

— Сестра товарища, — нахмурился Валентин, пытаясь забрать фото, но Бурнаков отвел свою руку.

— Здешняя или из армии? — поинтересовался он. Валентин промолчал, чувствуя его тонкий намек, дескать, мне-то ясно, что это за «сестра».

— Что ж, — порывисто вздохнул Борис Владимирович, все еще держа перед собой маленькое, фото. — Вдохновить поэта сия барышня не сможет, красавица не из выдающихся, а так... время пронести можно неплохо... Одобряю ваш вкус.

— Оставьте, пожалуйста, глупости, — вспыхнул Валентин, с открытой неприязнью глядя на Бориса Владимировича. — Это только сестра моего армейского товарища.

— Согласен, согласен... — отмахнулся Бурнаков. — Я уже не об этом хочу сказать... — Он сел на краешек дивана, торопливо закурил и, наблюдая, как поплыла к потолку папиросная дымка, задумчиво заговорил:

— Я частенько размышляю, почему наш брат, поэты и писатели, так легко уязвимы женской красотой. С содроганьем сердца следим мы за женской фигурой, пленившей нас чем-то этаким необычным, но, отойдя с десяток шагов, снова не в силах сдержать своего восторга уже при виде другой женщины. Может, нам, людям творчества, более других понятна и близка вечная тайна женской красоты, ее магическая сила. Да, да, и это...

— И это — лишь немногим,-особенно избранным... — колко вставил Валентин. — Вместо того, чтобы найти в жизни настоящее дело и отдаться ему полностью, эти «избранные» распыляют свои силы, прожигают, если можно так выразиться, жизнь в эротических восторгах. А что в этом хорошего?

Борис Владимирович улыбнулся.

— Вы, оказывается, не любите откровенничать... Ну, со мной-то можно быть открытым, я человека с одного взгляда понимаю.

— Собственно, вы что имеете в виду? — вспыхнул Валентин.

Вошел редактор, сверкнув стеклами очков, отразивших свет электрической лампочки.

— Знаете, товарищи, литгруппу придется перенести. Никто не пришел. А-а, это вы, Астанин. Пойдемте-ка ко мне, есть для вас интересное задание. Пойдемте, пойдемте.

Борис Владимирович остался в комнате один, все еще разглядывая временами фотографию Зины. Потом почему-то кисло усмехнулся, сунул фотографию в карман и быстро вышел на улицу.

20

— Пора вам очерками заняться, — сказал Алексей Ильич Колесов, давая Валентину задание. — Для начала побывайте на передовой шахте, посмотрите, как там организуют работу, а потом и о других судить сможете.

Колесов подошел к этажерке с книгами, достал журнал «Уголь» и протянул его Валентину.

— С горным комбайном не знакомы? Вот здесь о нем есть. Посмотрите, чтобы потом не было сногсшибательных сенсаций.

Задание Валентин принял неохотно: он начал чувствовать странный холодок ко всему, что связывало его с газетой, к заказам сотрудников на организацию статей, информации и даже к простому листку бумаги, на котором писал для газеты.

Шагая сейчас по обочине дороги, Валентин думал, что неплохо бы написать очерк о главном инженере шахты Клубенцове. Его он немного знал, с другими же пришлось бы порядочно повозиться.

А кругом было столько света и жизни, что на них нельзя было не откликнуться. Близкое, в полнеба, солнце плавилось в весенних лужах; дорога и канавы, покрытые водой, сверкали до рези в глазах; теплый ветер овевал лицо свежим запахом прелой земли и талой воды; и столько было величественно-нового, не познанного ранее, в бурном, ни на минуту не замирающем шуме трудовой жизни заводов, шахт с их гудками и грохотом, что Валентин восхищенно остановился, оглядываясь вокруг.

Сзади послышался гудок автомашины. Валентин не успел перескочить через канаву, как мутно-зеленая «Победа» пронеслась совсем рядом, обдав его брызгами грязной воды и сладковато-горьким запахом бензина. Все же он успел заметить сидящего рядом с шофером седого, моложавого мужчину. Это был дядя Галины, главный инженер шахты — Иван Павлович Клубенцов.

«Хорошее начало очерка, — усмехнулся Валентин, вытирая грязь на брюках, — совсем, как у Желтянова в его штампованных корреспонденциях: «...с главным инженером мы познакомились...» Вот и познакомились. Забросал грязью и даже не остановился, не сказал: «Садись, подвезу!»

С Иваном Павловичем Валентин познакомился на том небольшом семейном торжестве, где было официально объявлено о женитьбе Валентина и Галины. Из приглашенных были лишь Клубенцовы; пили мало, восторженных речей не произносили, а просто пожелали молодоженам прожить счастливо до седин, спели несколько украинских песен, до которых Иван Павлович был страстный охотник, потанцевали и еще до часу ночи разошлись. Иван Павлович не понравился в тот вечер Валентину: в разговорах сухость какая-то, обращается все больше к сестре, Нине Павловне, а с Валентином перекинулся лишь парой общих фраз.

А вот и шахта. На территории шахтного двора Валентин остановился, с любопытством оглядываясь. Близкое посапывающее гуденье моторов на эстакаде, торопливые гудки то и дело подъезжающих под бункеры автомашин, дробный грохот сыплющегося угля; по огромной горе терриконика медленно, упрямо взбирается вагонетка, и даже слышно, как она поскрипывает; тяжело, неторопливо прополз груженый состав, выходя из-под погрузки на основную линию, чтобы отправиться в далекий рейс. А над всей этой обыденной суетой шахты, над приземистыми одноэтажными зданиями, эстакадой и терриконом стоял, твердо вонзив стальные ноги в землю, и от этого казалось, что он вырастал из нее, огромный копер. На вершине его, трепыхаясь птицей, бился небольшой красный флажок.

— Любуешься? — спросил неожиданно подошедший главный инженер. — Красавица шахта! Две с половиной тысячи тонн угля каждые сутки качаем, — и перевел разговор. — Ну, как дома, все живы-здоровы? Как Галина? Ничего? Это хорошо... А ты где устроился?

Валентин подал ему удостоверение. Пробежав его глазами, Иван Павлович помрачнел.

— Та-ак... — протянул он, возвращая книжечку. — Все еще на побегушках, значит? Плохо это, — и положил руку на плечо Валентина. — А ты откровенно мне скажи, как своему человеку, что ты о будущем думаешь? Что ты с этой, извини за выражение, бумажкой выбегаешь? Надо прочно, на обе ноги сразу вставать в жизни, а не лазить по закоулкам.

— Знаю я все это, — нахмурился Валентин.

— Знаешь? Но знать-то мало... — опустил руку Иван Павлович, доставая папиросы. — Куда ты идти надумал, что у тебя за душой, какие способности, стремления?

— Ладно, Иван Павлович, — грубо обрезал Валентин, потому что невыносимо тоскливо и обидно вдруг стало на душе: вот и еще одна пощечина. — Вы в мою шкуру влезьте, учить-то все могут, — и, закусив губу, отвернулся.

— Шел бы ко мне, — тихо, с приязнью, сказал Иван Павлович. — И в забое не зазорно работать, все начальники с малого начинали!.. А так, куда тебя определить? В какой-нибудь отдел костяшками счет брякать?

Валентин покачал головой:

— Не пойду...

— Ну вот, видишь... Думай, думай, давай, Валентин. С Ниной Павловной, с Галиной советуйся. Жизнь надо начинать, и начинать без метаний. Она, жизнь, тех, которые мечутся, не любит. Определи раз и навсегда — вот мое место — и действуй.

Об очерке, конечно, не было сказано ни слова.

— Ну, я в шахту, — протянул руку Иван Павлович.

— А... мне можно в шахту с вами? — неожиданно даже для себя спросил Валентин. Вероятно, в этом желании было не одно любопытство (Валентин еще ни разу не был в шахте), он бессознательно чувствовал, что ему надо, наконец, своими глазами увидеть, каковы же они, эти шахты, как там, внизу, люди работают.

— В шахту? — внимательно глянул на него Иван Павлович. — Что ж... Пойдем.

Пахнуло характерным запахом подземелья, едва они с Иваном Павловичем, одетые в шахтерские спецовки, двинулись по наклонному ходку вниз, в шахту. Здесь словно царил другой мир, тихий, придавленный метровыми наслоениями почвы. Но ощущение подземелья вскоре стало исчезать, и Валентин подумал, что воздух в шахте почти такой же, как на поверхности, если не обращать внимания на привкус плесени.

Ступени круто уходили вниз. Валентин едва успевал за Иваном Павловичем, которому каждая выбоинка здесь была знакома. Вот уже и пот проступил на шее и лбу, а Иван Павлович быстро и ловко уходит и уходит вниз. Наконец, дошли до ровного, ярко освещенного коридора, где были проложены очень узенькие, как подумалось Валентину, — гораздо уже обычных, железнодорожных, — рельсы.

— Ну, куда направимся? — обернулся Иван Павлович. В шахтерской спецовке он уже не казался таким строгим и солидным, как в обычной одежде.

Валентин подумал и сказал, что лучше туда, где комбайны работают. Иван Павлович улыбнулся и ответил, что они во всех лавах работают, и можно пойти в седьмую лаву, там сейчас ведет подрубку Клим Семиухо, и справился, слыхал ли Валентин о таком. Валентин кивнул головой и добавил, что о Семиухо весь Шахтинск знает: это лучший машинист комбайна в бассейне.

— То-то же... — удовлетворенно сказал Иван Павлович и двинулся впереди вдоль электровозной линии. «Странно, а ведь в шахте не так уж... ну, не то, что страшно... а не так уж неприятно, как представляешь до спуска сюда», — подумал Валентин, на ходу приглядываясь к штреку. Полукруглые железные ребра подпирали верх коридора через равные расстояния. По правой стороне на высоте роста человека вдоль коридора тянулись толстые электрокабели, подвешенные к железным стойкам крепления. Но разглядывать было некогда: Иван Павлович свернул снова в ходок; шли по нему долго, Валентину даже надоело идти, потом опять коридор, в одном месте уклон почвы был почти под тридцать градусов, пришлось съехать вниз полусогнувшись.

— Это я тебя ближним путем веду, здесь уже редко кто ходит, — сказал Иван Павлович, когда Валентин съехал вниз, едва не наскочив на широкую движущуюся дорожку угольных кусков.

— Это что?

— Транспортер. От комбайна из забоя уголь перекачивает. Вот видишь электровоз стоит? А там вон, — махнул рукой Иван Павлович в противоположную сторону забоя, — работает наш Семиухо. Остановился он что-то, не слышно комбайна. Пойдем...

Не прошли и десяти шагов, как недалеко что-то загрохотало, заставив Валентина вздрогнуть. Он догадался, что комбайн пошел. Низкий, надсадный, грохочущий звук заполнил весь воздух в забое, и оттого, что потолок был невысок, а стены близко друг к другу, грохот в первый момент оглушил Валентина, и он не сразу разобрал, что говорит ему остановившийся Иван Павлович.

— Ты иди, говорю, туда, а я в девятую лаву, срочное дело там, потом зайду. Скажи, что со мной пришел, — донеслось до Валентина, и он закивал головой: слышу.

Непривычного человека всегда охватывает ощущение беспомощности, неловкости, когда он находится совсем близко с незнакомой, работающей на полную мощь машиной. Так и Валентину показалось, когда он подошел очень близко к комбайну. Помощники машиниста, устанавливающие железную крепь, даже неодобрительно оглянулись на него, и Валентин подумал, что он стоит не на том месте и, наверное, мешает бригаде, а вот там, возле только что поставленной железной ребрины, ему будет удобнее находиться. Он медленно, перешагивая через еще не собранные рельсы крепления, двинулся туда и все смотрел, как послушная невысокому человеку ползет и крушит уголь машина. «Оказывается, в этом ничего сложного нет», — думал он, потому что раньше представлял себе работу комбайна очень туманно и на водителей этого агрегата смотрел как на людей, обладающих какими-то таинственными секретами. Впрочем, это впечатление создавалось и в первые минуты, когда он наблюдал за Климом Семиухо.

Вот Семиухо наклонился вперед, сосредоточенно вслушиваясь в звуки, понятные ему одному, затем быстро-быстро переключил на пульте управления некоторые тумблеры, и Валентин с удивлением отметил, что даже он, Валентин, уловил перемену в оттенке звука: резче, уверенней заработал мотор. «Интересно, долго надо учиться на машиниста комбайна?» — промелькнуло вдруг в голове Валентина. Ему явно нравился Семиухо, нравился этот вот строгий, деловой ритм, тон которому задает машинист комбайна.

Иван Павлович вернулся не скоро.

— Ну, что скажешь? — кивнул он на Семиухо. — Дает жару парень? То-то... А ведь он, пожалуй, не старше тебя.

Упрек опять звучал в словах Ивана Павловича, но Валентин не обратил на это никакого внимания: он продолжительным взглядом смотрел и смотрел на Семиухо, на комбайн, и в голове его крепло твёрдое решенье...

21

Стопка проверенных тетрадей росла все медленней, и, наконец, Галина хмуро встала из-за стола. Она не могла сосредоточиться, отдаться, как в прежние дни, кропотливой работе, и это злило ее, словно виноваты во всем были тетради.

Но тетради были ни при чем. Возвратившись из школы и найдя квартиру пустой, Галина поймала себя на мысли, что ее начинает раздражать это постоянное отсутствие Валентина в дневные часы. Он приходил домой обычно с наступлением темноты. Первые дни Галина оправдывала его тем, что он занят, что его новая работа требует много времени, но ей хотелось быть вместе с мужем чаще. К тому же ей казалось, что от него стало веять какой-то усталой прохладцей...

Галина прошла по комнате, не зная, как заглушить в себе чувство досады. На улице темнело, она включила свет и снова села за тетради.

Нужно объясниться с ним, он должен понять ее...

Едва подумав-это, она услышала шаги на лестнице и по их торопливому, резкому перестуку поняла: Валентин.

Да, это был он. Взгляд Валентина настороженный. Как сказать Галине о том, что он решил? Сказать так, чтобы она поняла: иначе он поступить не может.

— Галя... — тихо позвал он, зная, что она чем-то недовольна: даже не встретила его, когда он вошел. — Ты только пойми меня правильно, слышишь, Галя?

— Да... — ответила она хмуро, вдруг поняв, что он хочет сказать ей что-то очень неприятное.

— Я на шахту ухожу работать, понимаешь — на шахту! — быстро заговорил он, боясь, что она остановит его. — Я был там сегодня, там ничего нет такого... Ну, просто я не пойму, почему ты против?

Галина молчала. Все слова уже были высказаны ею раньше, когда он заговорил о шахте, и сейчас она могла лишь повторить их... И оттого, что не находила убедительных слов, Галина обозлилась на Валентина, на ту настойчивость, с какой он добивается, чтобы она была согласна на его работу в шахте.

— Можешь мне ничего не говорить, — все еще не поворачивая головы, сухо сказала она. — Делай, как хочешь, иди хоть в ассенизаторы, мне все равно... — это было уже грубо, она знала, но хотелось, чтобы он понял — нет, нет и нет.

— Странный ты человек... — нахмурился Валентин. — Ну что ж... Я еще раз обо всем подумаю... Подумай и ты.

И ушел в комнату Нины Павловны.

То, что он не стал продолжать разговор, лишь больнее задело ее. Он просто не хочет считаться с ее мнением, решила она и горько закусила губу. «Нет, нет и нет, — еще раз повторила она мысленно. — Ты никуда не пойдешь, если я этого не захочу...» Но сама чувствовала, что он может и пойти, и это бессилие горьким комком подступило к горлу.

А Валентин сидел в комнате Нины Павловны и чувствовал, что у него просто голова кружится: как говорить с нею, когда видишь полную отчужденность, нежелание даже немного вникнуть в его положение.

«Уступить? Но что я буду делать? Опять на побегушках, опять косые взгляды в редакции? Нужно поговорить с Иваном Павловичем, он лучше объяснит все Галине», — эта мысль показалась Валентину настолько успокоительной, что он повеселел и, закуривая, неожиданно вспомнил: вспыхнула шариком лампочка в темноте, это Иван Павлович обернулся, улыбаясь ему. Грохочет с гулким лязгом комбайн, и Семиухо мельком бросает на Валентина любопытный взгляд... Он и вправду молод, этот Клим Семиухо. О нем пишут много... А если... о нем написать стихотворение, да, да, впечатления еще свежи.

И Валентин уже ухватился за строчку «Словно танк, в бой ведет Семиухо, в бой за уголь тяжелый комбайн...»

Пришла Нина Павловна.

— Валентин, — ужинать, — тихо позвала Галина, открывая дверь комнаты.

— Некогда... После... — даже не обернулся Валентин. В комнате было накурено, легкий дымок потянулся через раскрытую дверь в кухню. Чувствуя на себе взгляд Галины, Валентин не мог скрыть раздражения, хмуро скомкал лист и посмотрел на нее:

— Извини, Галя, но сейчас мне не до ужина.

И снова перо заскрипело на бумаге. Пожав плечами, Галина закрыла дверь.

— Пишет? — перехватила ее недовольный взгляд Нина Павловна. — Ну и пусть пишет. Не мешай ему. Наш Саша, когда стихами занимался, целыми днями в саду пропадал.

Галина подумала, что мать оправдывает Валентина, и ей захотелось открыто возмутиться, высказать все, что накопилось на сердце. Но она тут же спохватилась: «Нельзя! Маме хватит и своих забот, к чему тревожить ее?»

А то тяжелое, что не было высказано, стало вдруг особенно резко ощущаться. Когда она и мать молча ушли из кухни и сели проверять тетради, Галина уже едва-едва сдерживала себя.

Она включила приемник. И лишь только послышались первые звуки печальной песни, Галина наклонила голову, сжала зубы, но удержаться уже не могла и разрыдалась...

— Что ты, Галя?! Дочка, ну что ты? — Нина Павловна подошла и стала гладить Галину по голове, а у самой по щекам катились слезы: она уже раньше заметила, что назревает ссора дочери с Валентином. Муж жену может не понять, но матери, с ее любящим, тревожным сердцем, не надо объяснять причину своих слез. Галина затихла под теплой материнской рукой, перестала всхлипывать, ей захотелось спать, спать, спать... Проснулась она еще до полуночи. Горел свет, слышался неторопливый разговор.

— Люди тянутся к знаниям, и это Валентин, очень чистое, благородное стремление, — говорила Нина Павловна. — Мы с Галиной помогли бы тебе, пока ты учишься. Я понимаю Галину не только как ее мать, она тебе плохого не пожелает. Почему бы, действительно, не пойти тебе в горный техникум?

— Эх, все,это не то, — со сдержанным раздражением сказал Валентин. — Опять же я буду словно на подачках.

— Какие же это подачки, — обиженно произнесла Нина Павловна. — Очень уж своеобразные понятия у тебя, Валентин, обо всем.

— Ну вот, я так и знал, — махнул рукой Валентин.

В комнате снова повисло беспокойное молчание. Слышно, как с сухим звоном отстукивают часы: тик-так, тик-так... так... так... Скрипнул стул. Это поднялся и бесшумно зашагал по комнате Валентин. Вот он подошел к кровати, остановился, Галина плотнее сомкнула веки, догадываясь: смотрит на нее.

— Да... — вздохнул Валентин и повернулся к матери, — человек обязан строить свое счастье сам, сам — наперекор всему! Но в чем заключается оно, человеческое счастье? Вы вот говорите — будешь техником. А разве в этом все необходимо, чтобы я был счастлив? Наоборот, чувствую — не то мне нужно. Я с большой охотой пошел бы к станку, в шахту, потому что там-то и есть настоящий труд. Я вот посмотрел сегодня на Клима Семиухо, и мне стыдно за себя стало: мой, пожалуй что, одногодок, а какие дела творит? А я... на побегушках или... за парту. Эх!

И опять — молчание.

— Тебе видней, Валентин... — разорвал тишину дрогнувший голос Нины Павловны. — Только не забывай и о Галине, о жене своей. Вам век жить, вам и думу думать, как говорится.

«Век жить... Целый век», — подумала Галина, и в ее воображении слово «век» вытянулось вдруг во что-то неясное, огромное, которому трудно представить конец. И в этом «веке» живут они с Валентином, живут, по-видимому, очень долго, потому что сам-то век ведь тоже огромен.

Хотелось думать и думать, но сон незаметно подкрался к Галине, сковал мысли, и она снова уснула.

Когда Галина ушла в школу, Валентин еще спал.

Город просыпался. Жизнь пока кипела еще только в той стороне, где курились синей дымкой терриконы шахт и стоял завод врубовых машин. Из-за кирпичной заводской стены раздавался резкий металлический скрежет, гулкие удары железа да редкие покрикиванья маневровой «кукушки».

Небольшие, похожие на скатанные клочья белой ваты редкие облака были окрашены в бледно-розовый цвет.

«Какое сегодня хорошее утро, — оглядываясь, подумала Галина, — день, будет, вероятно, погожий». Мысли ее незаметно перенеслись к школьным делам: сегодня контрольная работа по арифметике.

«Хотя бы все прошло хорошо, — вздохнула Галина и, поймав себя на том, что боится за ребят, мысленно рассмеялась. — Обещала быть спокойной, а не выдерживаю обещания... Буду спокойной».

— Галина Васильевна! Здравствуйте! Вижу из окна, что вы идете, и думаю, почему так рано в школу?

Галина смутилась. Она никак не ожидала встретить в этот ранний час Бурнакова.

— Благодарю случай за эту встречу, — широко улыбался Борис Владимирович, подходя к Галине, а в мыслях его промелькнуло: «Кто-то заставил бы меня стоять битый час, ожидать тебя, если бы не знал, что уж сегодня-то мы будем самыми ранними и самыми одинокими попутчиками».

— А вы почему рано? — скосила на него глаза Галина, с любопытством отмечая, как свежо, почти юно выглядит сейчас Борис Владимирович. «А ему, кажется, уже за тридцать», — подумала она.

— Ассистент... — шутливо вздохнул Бурнаков. — И представьте себе, напросился к вам в класс... Глафира Петровна на вас все еще в обиде, ну я и решил быть вашим вечным заступником... А то она прислала бы кого-нибудь из «чернокнижников», лишняя морока была бы...

Галина рассмеялась:

— Каких «чернокнижников»? Строгих ассистентов?

— Да, да... Тех, которые даже в своей фамилии, когда расписываются, ищут ошибки.

Борис Владимирович остер на язык. А сегодня он был определенно в ударе, и Галина созналась себе, что Бурнаков — очень интересный собеседник.

— Да, кстати, — спохватился возле школы Бурнаков. — Познакомился с вашим... внештатным корреспондентом. Он не устроился еще на работу? Нет? Трудно, конечно, имея большие стремления и не владея дипломными корочками, выбрать работу более или менее сносную... К слову сказать, я просил редактора газеты Алексея Ильича, чтобы он устроил Валентина, но тот, знаете, воздерживается. Им люди опытные нужны.

Удар был нанесен метко. Под сомнение ставились вообще возможности Валентина.

— Пойти ему простым рабочим, — продолжал Борис Владимирович, наблюдая, как румянец заливает лицо Галины, — или переписчиком бумаг — занятие нелестное.

— Давайте... не будем об этом... — отвернулась Галина.

Бурнаков замолчал, но вдруг воскликнул:

— Ба, забыл! Он случайно фотографию сестренки одного армейского товарища оставил в редакции, попрошу вернуть, а то понадобится зачем-нибудь...

Борис Владимирович протянул ей фотографию, и Галине ничего не оставалось делать, как взять ее. И это фото, словно раскаленный уголек, жгло ей ладонь, пока она не сунула его в портфель... Интересно, что это за «сестра армейского товарища»? Валентин рассказывал, что они приехали в Шахтинск с каким-то Ефимом Горлянкиным... Значит, это его сестра? Но как фотография попала к Валентину? Впрочем, догадаться не очень трудно...

* * *

Дыхание Валентина слышится рядом. Ровное, спокойное посапывание раздражает Галину, которая никак не может уснуть.

«Вот почему он стал такой равнодушный, — закусив губу, думает она. — Вспоминает, конечно, сестру этого Горлянкина... А сам молчит, но разве трудно понять, что не только я в душе у него? Это и ребенок разгадает...»

Ей вспоминаются продолжительные, с утра до вечера, отлучки Валентина из дома, мелькает мысль, что и это — не случайно, а для того, чтобы реже и меньше видеть ее, Галинку... Да и вечерами, когда Валентин дома, он больше уединяется, разговаривает с нею как-то рассеянно, неохотно, и — чуть выпадет момент — садится за стол и пишет, пишет что-нибудь для редакции... Иногда, не дождавшись его, она ложится спать одна, обиженная, но достаточно гордая, чтобы не позвать его к себе... А он, кажется ей, и не замечает ее обиды, как не видит и того, что ей так хочется услышать от него ласковое, нежное слово, чтобы на сердце вновь стало безоблачно и спокойно...

И вот — разгадка... Сестра товарища... А она, Галинка, так поверила Валентину, что ни на один миг у нее не проблеснула раньше мысль о связи его еще с кем-то... Разве такое возможно, чтобы Валентин... Да, выходит так, что — возможно...

Галина, не в силах совладать с участившимися ударами сердца и нервным возбуждением, встает с койки и, включив свет, садится в одной рубашке проверять тетради, хотя это и не срочно. Но ей нужно заняться чем-то, чтобы рассеять гнетущие мысли, забыться за работой. Она раскрывает тетрадь, пробегает глазами текст письменного упражнения, находит ошибку и исправляет ее красными чернилами. Потом машинально перечитывает предложение и вдруг обнаруживает, что ошибку сделала она сама, а не ученик. Пришлось перечеркнуть свою поправку и закрыть тетрадь: нет, она не сможет быть сейчас внимательной...

Женщина встала, резко отодвинув стул, прошла к окошку и там стояла долго, думая все об одном и том же: о предстоящем разговоре с Валентином... Ей показалось, что пружины кровати скрипнули, Галина обернулась и словно холодок кольнул сердце: Валентин не спал, он внимательно, пристально смотрел на нее. Она отвела взгляд, зная, что сейчас он спросит, почему она не спит... Сказать ему — почему? Нет, не стоит, а впрочем...

— Ты что не спишь?

Да, да, вот он и спросил. Ну, что же ты молчишь, или трудно сказать ему, что понимаешь его состояние, знаешь, что где-то там, в Ельном, осталась частица его души.

Но Галина упорно молчала, она даже не ответила на его вопрос, потому что на сердце разрасталось обидное и злое: «Притворяется, как ни в чем не бывало... А сам... А сам...»

— Галя, — снова позвал он, затем спрыгнул с кровати и, подойдя, обнял за плечи. — Что с тобой? Что-нибудь случилось?

— Не надо... — чувствуя, как что-то горькое подступает к горлу, приглушенно произнесла она, уводя плечи из-под его рук, но Валентин лишь крепче притянул ее к себе.

— Ты на меня обиделась, да? Или... или что другое, а?

И ее нервы не выдержали, она неожиданно всхлипнула, уткнувшись в его грудь, уже не слушая, что он говорил ей.

Позднее, лежа в постели вялая, обессиленная, она спросила его:

— Зачем ты поехал туда, в Ельное? Вы о чем-нибудь договорились с ним, с этим Горлянкиным?

О том, что фото сестры Ефима лежит в портфеле, Галина почему-то решила не говорить сейчас

— В Ельное? Но при чем здесь Ельное? — удивился он и приподнялся на локте. — Я просто не пойму, Галя, что с тобой происходит.

— Нет, ты скажи, вы договорились? — настаивала она, решив, что даже по его голосу поймет — правильны ли ее догадки.

— О чем мы могли договариваться? — неуверенно ответил Валентин, стараясь сообразить, к чему клонит она разговор. Ельное... Ельное... Горлянкин... Что могло так взволновать Галину?

— Что же, понятно, почему ты прямо не говоришь об этом. Тебе просто... неудобно рассказывать обо всех своих... Одним словом, о том, что там было... А ведь ты там чуть не женился, правда это?

— Я?! На ком? Да брось ты, Галинка, свои загадки, говори открыто и прямо... На ком я чуть не женился?

— На ней, на этого Горлянкина сестре...

В сознании Валентина мгновенно промелькнуло... Большое зеркало в комнате Зины, пудра на тумбочке, пристальный, неотступный взгляд девушки, ухмыляющийся Ефим, весело подмигивающий: «А ты — це-ело-вать ее... Сумел-таки, шельмец, подъехать...»

«Неужели обо всей этой грязной истории известно Галине?!» — словно молния, блеснуло в голове. — «Ну зачем, зачем я сам не рассказал ей, как было, зачем? А теперь... Кто-то крепко, видно, наплел ей, не скоро разубедишь, что все это — ерунда».

— Знаешь, Галя... Тебе, конечно, все это приукрасили, а было... Ерунда, одним словом, была... Если хочешь... Нет — хочешь или не хочешь, а я расскажу тебе все...

И он начал рассказывать ей про знакомство с Ефимом Горлянкиным, про отъезд из авиагородка. Но Галина не слушала его. Ни в те минуты, когда Бурнаков вручил ей фотографию, ни позднее, мучаясь еще неясными подозрениями, она в глубине души не верила в то, что Валентин мог обмануть ее. Но сейчас, когда он, не отводя обвинения, рассказывал о Ефиме, ей вдруг стал противен его тихий, приглушенный голос, звучащий в темноте, рука его, лежащая на ее плече, весь он сразу стал чужим и далеким...

— Ну, вот что... — прервала она Валентина, спрыгивая с кровати. — Мне противно все это, понимаешь, — противно! Можешь других убаюкивать своими баснями, а я... я и без них обойдусь, понял?

— Галинка! — вскочил Валентин, но она шагнула, включила свет и стала, презрительно глядя в его лицо.

— Знаешь, — сказала она. — Сегодня ни о чем говорить не будем, не пытайся... А дальше... Видно будет...

Затем прошла, взяла подушку, байковое одеяло со стула и, положив их на диван, выключила свет. Валентин не смог найти в себе силы, чтобы заговорить с нею.

* * *

Галина ушла в школу рано, вернулась с наступлением темноты, когда пришла Нина Павловна, а при матери разговаривать о вчерашнем казалось обоим невозможным. Нина Павловна, чувствуя недоброе, весь вечер украдкой присматривалась к ним и ушла в свою комнату поздно. С полчаса Валентин и Галина молча занимались своими делами, потом он не выдержал:

— Так поступать мне на шахту или нет? Как ты на это смотришь?

Сказал в тайной надежде, что разговор о чем-то, не примыкающем ко вчерашним событиям, незаметно вновь сблизит их. Но Галина холодно глянула на него:

— А это — как хочется. Если большое желание — шахты не только здесь, они и в Ельном есть, там даже приятней тебе будет...

— Брось, Галинка. Неужели ты не поймешь...

— Я все понимаю, — перебила она. — Делай, как хочешь. Мой совет для тебя абсолютно излишен.

— Но мне же работать надо, не могу я быть нахлебником! — задетый за живое сказал Валентин. — И Ельное здесь совсем ни при чем...

— Хлебом тебя никто не укоряет, не такие здесь люди... — снова принялась за тетради Галина. — А о Ельном у меня нет ни малейшего желания с тобой разговаривать.

Он торопливо оделся и ушел на улицу, в сердцах хлопнув дверью, а когда вернулся, Галина уже спала на диване. Он понял: к примирению она не стремится.

И в следующие дни тягостное молчание прочно стояло в комнате, едва Нина Павловна уходила отдыхать. Валентин с беспокойством думал, что так продолжаться дальше не может: их холодная отчужденность может незаметно перейти в привычку и ломать ее будет очень трудно. Он решил выбрать момент и до конца объясниться с Галиной, как им быть дальше...

22

В просторных коридорах техникума шумно. Только что зачитан приказ о выпуске, и вот уже из актового зала идут и идут виновники торжества — четверокурсники. Всюду сияющие улыбки, веселый смех, несмолкаемые разговоры...

О чем только не переговариваются между собой выпускники, окончившие учебу и вступающие в большую самостоятельную жизнь.

Вот в кругу товарищей стоит Гена. Он улыбается и, еще издали заметив Аркадия, громкого кричит:

— Аркадий! Зыкин!

Аркадий подходит хмурый, озабоченный.

— Ты что не рад? Что такой кислый?

— Поневоле раскиснешь, — недовольно говорит Аркадий. — Меня оставляют работать здесь, на городской шахте. И тебя тоже. В комитете комсомола об этом говорят.

— И ты не радуешься? — Гена берет Аркадия за руку, и они отходят от товарищей и медленно идут по коридору. — Дурной ты, Аркашка! Это же твой родной город, куда тебе отсюда ехать? И потом здесь и в культурном отношении лучше.

— Ты прав, — нетерпеливо перебивает Аркадий, — здесь клубы, библиотеки и все прочее... Шахты здесь, в городской черте, работают, как часики, передовые шахты. А я не хочу на такую шахту, которая хорошо работает, там и без меня обойдутся. Я хочу на самую отсталую. Понимаешь, на самую отсталую.

Гена внимательно глянул на Аркадия, тот перехватил его взгляд и невесело рассмеялся:

— Ну, что ты смотришь словно на сумасшедшего. На периферии специалистов мало, а нас, окончивших с отличием, тискают на передовые шахты. Эх!

Он раздраженно махнул рукой и пошел обратно, бросив на ходу Гене:

— Пойду к директору!

«А ведь он прав... Пойду и я к директору!»

И Гена зашагал по коридору вслед за Аркадием. В приемной директора его остановила секретарь, молоденькая белокурая девушка.

— Подождите, товарищ... Директор занят.

— Да там же друг мой, Аркадий Зыкин, мы с ним по одному вопросу. Ну, доложите Арсению Тихоновичу, я прошу вас.

Девушка с любопытством смотрела на этого могучего парня.

«А этот красивенький-то, который прошел к директору, наверное, и есть его друг», — решила она и, поднявшись, бесшумно вошла в дверь кабинета; возвратившись, разрешила Гене войти.

Директор техникума, грузный, лысоголовый мужчина лет 45, разговаривал с Аркадием и кивком головы предложил Геннадию присесть на стул.

— Нет никаких оснований направлять вас, Зыкин, на отдаленную шахту, — продолжал он, обращаясь к Аркадию, — за счет вас, отлично окончивших техникум, мы направим на периферию с передовых шахт находящихся здесь опытных специалистов. Заметь, Зыкин — опытных! У вас же, выпускников, как ни крутись, а опыта практической работы еще нет... Поучитесь здесь, на наших лучших шахтах, пройдете «стажировку» и тогда, по вашему желанию, хоть в Ельное. Знаешь такой поселок? — спросил он Аркадия.

— Это моя родина... Там родители мои живут, — не вытерпел Гена и, смутившись, покраснел.

— Тем лучше, — спокойно сказал Арсений Тихонович, внимательно посмотрев на него. — Значит, потом поедете к родителям, помогать им будете. А вы что, Комлев, тоже с жалобой?

— Нет... то есть, да...

Геннадий встал.

— Прошу меня тоже вместе с Зыкиным направить на отдаленную шахту.

— А Зыкин никуда не уезжает... Так ведь Зыкин?

Арсений Тихонович взглянул в сторону Аркадия.

— Не знаю... Пока, наверное, не поеду... — Аркадий хмуро поднялся.

— Разрешите выйти?

— Идите, Зыкин. Думаю, что вы все поняли.

— Вот тебе и уехали, — мрачно сказал он Гене, когда они вышли в приемную.

Мимо них в кабинет директора прошла, презрительно надув губы, Тамара, Гена подтолкнул Аркадия.

— А эта, наверное, будет просить, чтобы ее оставили здесь.

— Мне-то, собственно говоря, безразлично... Ну, что ты улыбаешься? — серьезно возмутился Аркадий, заметив, что лицо Гены расплылось в добродушной, понимающей улыбке: зачем, мол, как безразлично. Аркадий ускорил шаги, но друг догнал его.

— Ты что, Аркадий, обиделся? Ну, я же шутя! Я ведь, не знал, что у тебя о ней все еще сердце болит.

— Знаешь что... — губы Аркадия гневно дрогнули. — Катись ты... к черту!..

И ушел.

Гена, сам того не понимая, точно угадал: сердце Аркадия словно кто сжимал, когда он встречал Тамару. Поссорился с ней Аркадий в тот день, когда побывал у нее дома, и они ушли в техникум на заседание комитета комсомола.

Всю дорогу тогда они молчали, старательно обходя весенние лужи, не глядя друг другу в глаза. Перед дверью техникума Тамара спросила:

— А зачем вызывают?

— Не одну тебя, всех «двоешников» вызвали... — ответил Аркадий и прикусил язык: Тамара гневно сверкнула на него глазами, рванула дверь и стремительно взбежала по лестнице на второй этаж. Она чувствовала себя оскорбленной этой фразой: «всех двоешников».

Секретарь комитета Николай Серов встретил ее радостным возгласом:

— Ну и молодец, Клубенцова! Вовремя пришла. Пора начинать.

В комнате, кроме членов комитета, собралось более десяти «двоешников». Тамара молча прошла мимо Серова и села за парту в дальний угол.

— Ты поближе, поближе, Клубенцова... А где же Зыкин? Тамара, вы вместе пришли?

Но в это время вошел Аркадий, и Серов успокоился.

— Ну, что ж, начнем... Садись, Зыкин.

Буквально через две-три минуты лица многих виновников сегодняшнего заседания комитета раскраснелись: умел задеть за живое каждого Николай Серов. Особенно досталось Тамаре. Ее фамилия просто-таки приглянулась Серову.

Аркадий исподлобья бросил взгляд на Тамару: она раздраженно вычерчивала что-то карандашом на парте. Разрумянившаяся, с перекинутыми на грудь черными косами, она была так хороша, что Аркадию стало жаль ее.

«Но выступать мне, как члену комитета, все равно нужно... Обидится еще больше... Вообще-то пусть обижается: если она понимает, что такое друзья, то поймет, почему я должен выступать... А может быть, умолчать? Я и так ведь на каждом заседании беру слово. Так что мне никто ничего и не скажет за сегодняшнее молчание».

Серов кончил говорить, дали слово Тамаре. Потом еще двое выступили.

— Разрешите мне? — поднялся Аркадий. Серов одобрительно кивнул головой: он только что подумал, выступит ли сегодня Зыкин, ведь он, кажется, дружит с Тамарой. Молодец, Аркадий!

— Клубенцова не задумывается сейчас над тем, что ей говорят. Вот она сидит и, пожалуйста, рисует да злится на всех, кто ее критикует. А я бы на ее месте не рисовал сейчас, а сказал бы: «Знаете что, друзья-товарищи, помогите мне делом, а не словами. Пусть кто-нибудь из отличников позанимается вместе со мной, а я на время все посторонние дела заброшу... Потанцевать я еще успею». Вот каких слов ждет от нее комсомол! И не только слов, но и дел...

После заседания Аркадий в коридоре встретил Тамару.

— Мне нужно поговорить с тобой. Подожди, пока все пройдут, — сказала она, не глядя ему в глаза.

Наконец, мимо прошел Серов, он всегда уходил последним.

— Пойдем, Зыкин, сегодня в кино? — обернулся он, но, увидев Тамару, дипломатично замолк и пошел дальше.

— Ну, говори, — тихо произнес Аркадий.

— Ты сегодня выступил потому, что... я пошла в тот вечер домой с Павликом, да?

Аркадий вздрогнул: он всего ожидал, но только не этого. Какая низость?

— Вот ты какая!

Круто повернувшись, быстро пошел по коридору.

«Все, все кончено! Нет и не может быть у меня с ней ничего общего! Никогда, никогда! Какая мерзость! Эх, прав был Генка, когда предупреждал меня».

* * *

...Когда Тамара подъезжала к поселку Ельное, стало уже смеркаться. Мимо, по обеим сторонам проселочной дороги, бежал назад начавший темнеть хвойный лес. Грузовая машина моталась из стороны в сторону, подскакивала на ухабах, и непривычную к такой езде девушку начало подташнивать. Сидевший у другого борта машины пожилой мужчина, все время присматривающийся к ней, участливо сказал:

— Оно, конечно, непривычно так-то ездить, вот и мутит... Ничего, с годик поживете на нашей шахте, привыкнете к горняцкой жизни, и на машинах не страшно будет ездить. Вы, девушка, не Иван Павловича Клубенцова дочь?

Тамара удивленно взглянула на мужчину:

— А вы почему так подумали?

Машина сильно, словно ее кто безжалостно подбрасывал, запрыгала по рытвинам, шофер сбавил газ и включил фары.

— Идите сюда, с этой стороны меньше трясет, — предложил мужчина Тамаре. Это показалось ей странным, но незнакомец продолжал. — Слава богу, вот уж двадцать с лишним годочков езжу по этой дороге, так что изучил, по какой стороне дороги больше ям.

И действительно, трясти стало значительно меньше.

— Так откуда я знаю вас, спрашиваете? — В быстро густеющей темноте его лицо стало едва различимо, но голос, спокойный, неторопливый, успокаивающе действовал на Тамару.

— Ваш отец-то у нас на шахте, в Ельном, еще техником работал. Может, помните, как в Ельном жили? Хотя, конечно, вам тогда годочков 5—6 было. А я вот и вас помню, и старшего вашего Витю, которого на войне убили, да и мамашу, Юлию Васильевну, знаю. Бывало, придешь по делу к Ивану Павловичу — я тогда за бригадира у забойщиков был, — она усадит нас с Иваном Павловичем за стол, а сама посмеивается: «Как будущего свата тебя, Петр Григорьевич, попотчую!» Это она о моем сыне Геннадии да о вас говорила.

Машина выехала на шоссе, трясти стало меньше. Тамара незаметно для себя прижалась к плечу старого шахтера и, рассматривая мерцающие в темноте зеленоватые огоньки далеких звезд, слушала его.

— Он ведь, Геннадий, тоже нынче техникум кончил, да жалко вот, оставили их с товарищем в городе, говорят, еще практики маловато... А вас-то вот направили же... Наверное, практика какая есть у вас, доверили, конечно, не зря, — в голосе Петра Григорьевича прозвучали нотки уважения. Но девушка уже не слушала его. Тамаре с какой-то тоской и горечью вспомнилось все: техникум, Аркадий, Генка, Лиля и особенно ясно последний разговор с отцом...

— Ну, папа, неужели ты не можешь сделать так, чтобы я осталась работать здесь, в городе? — просила Ивана Павловича Тамара, возвратившись домой после неудачного разговора с директором техникума. — Ты же — главный инженер самой крупной и передовой шахты города, тебя могут послушать.

Они сидели в гостиной, был уже вечер, в комнате становилось все темнее. С улицы в раскрытое окно врывались волнующие сердце вечерние звуки: где-то невдалеке играло радио, до слуха доносилась призывная музыка духового оркестра, играющего в городском саду. У Тамары сердце сжалось при мысли, что завтра или послезавтра всего этого уже не будет, она будет скучать в Ельном, в какой-нибудь простой хате. Ну, неужели отец не поймет, неужели ему все равно, где и как будет жить его дочь?

Иван Павлович оторвался от книги, откинулся на спинку дивана, устало закрыл глаза и, кажется, забыл, что рядом с ним кто-то есть.

Тамара обиженно отвернулась к окну и, помолчав, продолжала:

— Не все ли равно, кто поедет в это самое Ельное, а кто останется здесь. И почему это именно я должна ехать? Можно было послать любого. Им-то ведь все равно.

— Значит, не желаешь ехать в Ельное? — неожиданно, так что Тамара вздрогнула и обернулась, произнес Иван Павлович. Он встал, прошел по комнате и включил свет. Подошел к дочери и, пристально глядя на нее, продолжал: — До сих пор я обращал на тебя мало внимания... Считал, что у тебя есть все возможности хорошо воспитать себя... Теперь ты уже взрослая девушка, надо тебе вступать в жизнь. Надо начинать самостоятельно работать, хорошо и честно работать. Государству честные работники нужны. А ты... я вот слушал тебя полчаса, и мне стало странно: моя ли дочь сейчас разговаривала со мной, просила защитить ее от надвигающихся трудностей?

Тамара не выдержала прямого отцовского взгляда, холодного, пронизывающего насквозь, она отвернулась и стала смотреть в темную муть раскрытого окна.

— Мне стыдно за тебя, Тамара, — уже мягче продолжал отец. — Ты знаешь, как я учился? Полуголодный, полураздетый, — в чем только душа держалась, — а техникум окончил, пошел работать в шахту, трудностей не обходил. Спроси-ка мать, сколько я ночей спал дома, а сколько — на шахте?

— Вы бы еще крепостное право вспомнили, — не оборачиваясь, сердито бросила Тамара.

— Что?!

Тамара обернулась на резкий окрик отца и вздрогнула: в глазах его засверкали яростные огоньки гнева,

Она как-то по-детски сжалась и быстро вышла. Прошла в свою комнату, бросилась, не раздеваясь, на кровать и долго, долго плакала... Стало ясно, что ехать придется.

На следующий день Тамара нашла попутную машину и, не простившись с отцом, уехала.

— ...А у нас ведь, дочка, хорошо на шахте-то, — говорил между тем ее спутник. — Зимой, правда, молодежи скучновато, а сейчас лето, река, свежий воздух, а леса!.. Поживете немного, ей-богу, полюбите наш край так, что и уезжать не захочется. Вот шахта, правда, плохо стала работать, — голос Петра Григорьевича стал серьезным и грустным. — Начальник шахты слабоват, требовать с нашего брата не может. Привезли горный комбайн — машина, можно сказать, первокачественная, — так нет — стоит в сарайчике уже с месяц. Как неудачно испытали, никто к ней рук не приложит. Просил опять в свою лаву, не дает. Без нее, говорит, обойдемся... — Он внезапно обернулся и посмотрел вперед, в темноту. — Ага! Через пару километров и шахта!

Тамара привстала, но ничего не увидела, кроме вырванного из темноты светом фар мрачного леса, по-прежнему обступившего дорогу.

— А у вас есть где ночевать-то сегодня? Нет? Ну, так вы уж давайте ко мне, переночуете, а утром и пойдете к начальнику.

...Утром она пошла к начальнику шахты Худореву. Это был маленький, пожилой, уже лысеющий, тучный мужчина. Глядя на его отвислые щеки и крупный мясистый подбородок, Тамара невольно вспомнила слова Петра Григорьевича: «Слабоват, требовать с нашего брата не может».

Худорев просмотрел документы и с любопытством взглянул на нее:

— Значит, на бухгалтера сдали экзамен? — Голос у него приятный. — А вы, случайно, не дочь Ивана Павловича Клубенцова? Дочь? Так что же вы стоите? Присаживайтесь, рассказывайте, как он там живет... Он у меня здесь техником еще работал. Ох, и много же воды с тех пор утекло. Время, время... Не успеешь оглянуться, а уже и старость за плечами, — Худорев сокрушенно вздохнул. Тамара воспользовалась этим, чтобы сократить безынтересное для нее свидание.

— Когда можно выходить на работу? — сухо спросила она, приподнимаясь со стула.

— На работу? Ах, да... Так я сейчас созвонюсь с главным бухгалтером.

Худорев поднял трубку телефона, но в это время в кабинет без стука размашисто вошел мужчина.

— Марк Александрович, вы-то мне как раз и нужны! — бросая трубку на развилку телефона, приподнялся начальник шахты. — Только вот прошу, сначала проводите девушку к главному бухгалтеру да скажите, чтобы ее устроили с квартирой. У вас есть квартира? Нет? Ну вот и прекрасно. Значит, Марк Александрович, позаботьтесь о квартире. Потом зайдите ко мне, скажете, как она устроилась. Понимаешь, дочь моего старого товарища, знаешь Клубенцова? Ну так вот, — его... Да, вы познакомьтесь, вот старый дурень, совсем ведь забыл! — охотно выругал сам себя Худорев.

— Тачинский... помощник главного инженера, — моментально отметив, как удивительно красива эта девушка, сказал Марк Александрович.

— Тамара... — настороженно разглядывая Тачинского, подала руку девушка. Крупный с горбинкой нос, мягкие чувственные губы, курчавая шапка черных с редкой проседью волос невольно заставляли думать, что Тачинский недурен собой. Но примечательнее всего было то, что взгляд его уже неотступно начал следить за ней, она поняла — этого человека сможет, при желании, заставить думать о себе, поняла, что и здесь она не будет скучать...

И на душе у Тамары вдруг стало спокойно, отошли куда-то недавние волнения, и она, улыбнувшись, покорно и даже радостно пошла за Тачинским.

23

— Так это вы и есть, дочь Ивана Павловича Клубенцова? — спросил Тачинский, едва они вышли от Худорева. Он неотступно, словно изучая, глядел на нее сбоку, ощущая, как им овладевает что-то необычно радостное, связанное с появлением этой чудесной девушки.

— А вам-то что за интерес? — насмешливо оборвала его Тамара, но он и не думал обижаться на нее. Он беспричинно рассмеялся и сказал:

— У вас ведь нет квартиры, правда?

— Вам поручили решить этот вопрос, вы и занимайтесь им, — все так же задиристо ответила Тамара.

— Ну что же... У меня есть хорошие знакомые, я порекомендую им вас, меня они хорошо знают.

— Мне все равно...

— Я провожу вас после того, как вы оформите свои дела в бухгалтерии, а вечером, если разрешите, навещу, узнаю, как вы устроились. Хорошо?

Тамара ничего не сказала, она лишь посмотрела на Тачинского взглядом, в котором он прочитал: «Что ж, я не против... Ну и пройдоха вы, коль так скоро напрашиваетесь в поклонники».

Он улыбнулся самым невинным образом, что должно было означать и да, и нет, и сказал:

— Скучно вам после города здесь покажется. — А, помедлив, добавил: — Если сами не найдете себе развлечения и если о вас не позаботятся друзья...

— Вы помощник главного инженера? — перевела разговор Тамара.

— Фактически сейчас — главный инженер, потому что уже несколько месяцев исполняю обязанности главного.

— Что ж, понятно... — неопределенно сказала Тамара, и Тачинский внимательно посмотрел на нее, так и не поняв, зачем она это спросила.

— Ну, вот и бухгалтерия, — указал рукой Тачинский на небольшое здание на шахтном дворе. — Если хотите, я могу вас проводить.

— Нет, нет, я смогу сделать все сама. А позднее, если не трудно, зайдите за мной, я посмотрю квартиру.

И вот Тачинский снова входит в кабинет Худорева. Но теперь это уж не тот корректный человек, который совсем недавно был так любезен. Марк Александрович чем-то рассержен, если судить по прищуренным глазам и крепко сжатому рту. Впрочем, Худорев и по другим мельчайшим приметам, известным ему одному, знал, что Марк Александрович не в духе.

— Что такое, Марк Александрович? — отвислые щеки Худорева слегка колыхнулись и застыли неподвижно.

— К чертовой матери... Надоело мне вожжаться, выражаясь вашим языком, с этим Комлевым. Он опять чуть ли не революцию устроил с этим комбайном на разнарядке...

— Опять просит в свою лаву? И говорит, что начальник шахты с главным инженером и главным механиком сознательно не хотят осваивать эту машину? Так?

Тачинский с явным любопытством глянул в маленькие глаза Худорева:

— А вы... собственно... уже все знаете? Вам кто-то доложил?

— Горком партии доложил!.. — с какой-то тайной радостью, что удивил, а дальше еще больше удивит Тачинского, тихо сказал Худорев.

Тачинский опешил,

— Как?! Это... уже известно там?

— Нет, не это, и все же это... — порывшись в столе, Худорев протянул главному инженеру бумажку: — Читайте!

«При этом препровождаю к вам заявление коммуниста Комлева. Разберитесь на месте. Секретарь вашей парторганизации мною в известность поставлен. Инструктор горкома партии Н. Чариков».

Тачинский торопливо прочитал заявление Комлева, затем еще раз пробежал глазами наиболее интересные для него выдержки и молча закурил, что-то соображая.

— Уж ежели горком вмешался, то каша заварилась не на шутку, — произнес Худорев, вытянув свои короткопалые руки на столе и разглядывая их. — Может, попробовать еще нам с этим проклятым комбайном, Марк Александрович, а? Дать его Комлеву, пусть повозится, а потом спросить с него, как следует...

— Что же получится, если мы спросим, даже накажем его? — пожал плечами Тачинский. — Добыча от этого не увеличится. И так плетемся в хвосте, бьют на каждом совещании. А если комбайн спустить в лаву, наломаем дров, будут ездить комиссии одна за другой, а кто отвечать будет? Комлев? Нет, мы с вами, Анатолий Федорович!

— Прав ты, пожалуй... — в раздумье сказал Худорев.

— Можно, конечно, попробовать... — остро глянул на начальника шахты Тачинский. — Смотрите, вам этот вопрос решать...

— А я и решу... — вдруг вскочил Худорев. — Да, да, решу! Я уже решил... Не разрешу спускать комбайн в лаву... Вот мое решение...

— Но в горком надо же писать о принятых мерах, неужели вы не знаете, Анатолий Федорович?

Худорев как-то сразу, потускнел.

— Да, да... Писать... Вы не напишите, Марк Александрович? — почти жалобно взглянул он на Тачинского.

Тот пожал плечами:

— Вам больше поверят, вы — человек заслуженный, старейший начальник шахты в бассейне.... А я...

Худорев вздохнул:

— Давайте вместе, а я подпишу... А вообще-то, ты этим делом там внизу руководил, когда пробовали комбайн, как ты думаешь — правда, что его нельзя у нас пускать?

— Но вы же видели, как было дело... Пять минут работает, день стоит...

— Да, да... помню... Эх, придется писать...

Вдвоем они составили ответ в горком партии, Худорев подписался, а спустя полчаса Марк Александрович, закрыв дверь своего кабинета на ключ, писал новое письмо, но уже в трест «Шахтинскуголь».

«Мне кажется, что комбайн при определенных усилиях можно было бы освоить, а усилия эти сводятся к следующему...»

Он начал перечислять причины, мешающие работе комбайна, и как-то так получилось, что во всем оказались виновны или начальник шахты, или главный механик, или машинист комбайна. «Несколько резковато», — подумал Марк Александрович и добрых десять минут выправлял письмо, выбирая более лойяльные по отношению к начальнику шахты выражения, а закончив, облегченно вздохнул: «Пусть-ка теперь, старый черт, порасхлебывает. Пока догадается, чьих это рук дело, наедут комиссии, затрещат его бока, а там — кого трест назначит начальником шахты?»

И все же у него не хватило смелости отправить в трест письмо. Он долго думал и, наконец, написал докладную, в которой не было даже упоминания имени Худорева, но зато велась яростная атака на главного механика шахты Лихарева. Так или иначе, Марк Александрович снимал с себя львиную долю вины за то, что комбайн «Донбасс» оказался выкинутым на поверхность...

Едва он запечатал конверт, как в дверь постучали. Он торопливо подошел прислушался. Все было тихо. Тогда он открыл дверь и радостно улыбнулся: перед ним стояла Тамара.

— Ах, это вы, Тамара... Проходите, я сейчас, закончу вот только дела.

— Что же вы не соизволили зайти за мной в бухгалтерию? — капризно спросила Тамара, не проходя в дверь. — В наказанье за это я не хочу входить в ваш кабинет...

— Ну что ж, вызов принимаю... Постараюсь в будущем быть более внимательным к вам...

Вскоре они уже шли по улице поселка, ведя все такой же легкий, задиристый разговор.

24

— Так ты говоришь, женщины в штыки встретили твое желание пойти в шахту? — улыбнулся Иван Павлович. — Этого можно было ожидать.

Они стояли возле террикона, здесь Валентин отыскал, наконец, Ивана Павловича, руководившего установкой какого-то нового приспособления. Толстый стальной трос, туго протянутый с верхушки террикона, был накрепко вдет в чугунную, почти полностью вкопанную в землю плиту. Вот трос ослаб и тяжело лег недвижимой змеей на терриконе.

— Я наверх сейчас, ты подожди... — сказал Иван Павлович. — Впрочем... подъеду я к вам, там и поговорим всем семейством... Идет?

Валентин кивнул головой и пошел по мокрой траве напрямик к городу. Он шел и думал, что все в жизни значительно сложнее, чем кажется на первый взгляд. Как же суметь жить так, как живут некоторые, всегда уравновешенные люди? Ведь вот знает он, Валентин, что Иван Павлович приедет, и дело примет совсем другой оборот, а все же что-то тревожное, беспокойное легло на сердце. Да... не могут еще они с Галиной найти то общее во взглядах, понятиях, привычках, что лежит в основе любой хорошей, дружной семьи. А найти его надо, иначе трудной будет их жизнь.

Валентин шагал, сам того не замечая, по мокрой после дождя, скользкой тропке рядом с дорогой и думал, думал, думал... Опомнился он уже на окраине города, когда мимо с грохотом промчалась, обгоняя его, грузовая машина.

«Да, да, надо домой, ждать Ивана Павловича,» — вспомнил он, рассеянно оглядывая пасмурную улицу.

Впереди, шагах в двадцати, быстро шли двое. Оба — и мужчина, и женщина — с портфелями. Нагоняя их, Валентин почувствовал острое беспокойство. Женщина со смехом что-то рассказывала мужчине, который осторожно, но уверенно вел ее под руку. Вот она сбоку посмотрела на спутника, и Валентина кольнуло. Галина!

У подъезда одного из домов мужчина остановился и, смеясь, попытался увлечь за собой в двери Галину. Она тихонько ударила его по руке, что-то сказала, оба звонко рассмеялись. Но больше всего Валентина поразил ее взгляд, нежный, благодарный, какой даже ему она дарила в редкие минуты. Сейчас они были уже так близко, почти рядом, что он без труда узнал мужчину... Бурнаков! Так вот он каков, этот вздыхатель!

Бурнаков, прощаясь, необычно долго задержал ее пальцы в своей руке и зашел в подъезд. Она помахала ему рукой, затем радостная, веселая вышла на бульвар и, оглянувшись, вдруг заметила Валентина.

— Валентин!.. — робко позвала она, когда Валентин прошел мимо, не взглянув на нее.

Он шел теперь, не обходя луж, разбрызгивая грязную воду, и редкие прохожие недоуменно оглядывались на этого невысокого, плотного парня: «Не сумасшедший ли?»

Дверь квартиры была на замке, он долго искал в потайном месте ключ, а найдя, заторопился открыть замок до прихода Галины, ему почему-то обязательно захотелось быть в квартире раньше ее. Да, да, — раньше, но никак не одновременно!

Вбежал в комнату, вдруг опомнился: а что же дальше? Как быть? Но ответа не успел найти: торопливо вошла Галина.

— Ну, оправдывайся... — хрипло заговорил он, глядя в сторону. Она встала у двери, тихая и строгая, и лишь подрагивающие губы выдавали бурю в ее душе. Повисло тягостное, нервное молчанье.

— Эх, ты... — громким шепотом, тяжело дыша, сказала, наконец, она, и эта фраза взорвала Валентина.

— Что я? Ты о себе подумай! Да, да — о себе! Так может поступить, знаешь кто? Или ты этого не понимаешь?

— Да, да, я поняла тебя, я знаю, на что ты намекаешь... А ты... ты честный человек, — тихо и нервно проговорила Галина и протянула к нему руку. — На... Возьми, честный человек, свою любовницу!

На ладони лежала помятая фотокарточка Зины... Это было настолько неожиданно, что Валентин изумленно замер, не отводя глаз от фото.

— Думаешь, не знаю, кто она? — усмехнулась Галина. — Разгадала... Потому-то ты и поехал сначала в Ельное с ее братом. Эх, ты!

И столько гневной убежденности было в ее голосе, что Валентин вдруг понял: Бурнаков умело использовал то, чему он не придал значения... А она, Галина, поддалась на хитрую уловку, и едва ли он сможет ее разубедить. Да и нужно ли?.. И Валентин медленно прошел мимо жены, унося резкую тяжесть беззвучного мужского горя...

25

Июньское утро... Кругом уже все просыпается, но еще настолько тихо, что слышно, как от дальних водоразборных колонок несется приглушенный звон ведер; ветра нет, но в воздухе свежо, и солнце, такое золотисто-яркое и ласковое, уже вырвалось из-за дальнего леска, распустило лучи по земле, и засверкали огоньки на траве в капельках утренней росы; запахи густо ударяют в голову, отрезвляют ото сна: хочется жадно смотреть на степь и перелески, на терриконы и ажурные копры шахт, плавающие в синей дымке, на светлые, блестящие окна, бесконечные строения города.

Аркадий приостановился перед воротами шахтного двора, оглянулся назад и безмолвно замер: так близок был ему раскинувшийся величественный индустриальный пейзаж города. Он знал этот город с детских лет, мог даже ночью наугад отыскать калитку любого дома, без ошибки сказать, когда выросла вон та улица или каждый из этих домов. Но сейчас Аркадий не просто любовался родным городом: он смотрел на него новым взглядом, взглядом хозяина-труженика. Это ощущение возникло тогда, когда Аркадий с внезапной ясностью понял, что он уже не студент, а горный техник и что это утро — первое трудовое утро в его жизни. Осознав это, Аркадий счастливо, взволнованно улыбнулся и громко сказал:

— Хорошо!

И тут же с опаской огляделся, не слышал ли кто, и, сразу посерьезнев, зашагал к белому зданию шахтоуправления.

Главный инженер шахты Иван Павлович Клубенцов встретил Аркадия приветливо.

— Выпускник? Значит, техником пожелал стать? Молодец! Только заранее предупреждаю, у нас тебе больше достанется работы, чем на некоторых других шахтах, народ до работы здесь злой и цепкий...

— Что же, тем лучше...

— О, да ты, брат, отличник! — обрадовался инженер, просматривая диплом Аркадия. — Куда же мы тебя направим?

— Направляйте туда, где потруднее...

— Где потруднее, там у нас опытные люди руководят... Хотя, есть, да, да, есть работа у нас, где твои знания очень пригодятся. Но не спеши... Ознакомься с шахтой, побудь сегодня на разнарядке, приглядись к шахтерам. А где второй техник? Ко мне по приказу треста два человека должны быть направлены. — Иван Павлович открыл ящик стола, достал оттуда лист приказа, — Комлев его фамилия...

— Я его знаю... Ему дали отпуск. Мамаша заболела у него... в Ельном. Но он обещал быть здесь в срок.

— В Ельном? Там дочь сейчас моя, работает... Тоже техникум окончила. — Клубенцов встал и прошелся по кабинету. Аркадию захотелось сказать, что он и Тамару знает, что они были хорошими друзьями, но подумал, как бы Иван Павлович не принял это за навязчивость, и промолчал.

В кабинет один за другим входили руководители участков, инженеры и техники. Сидевшие люди тихо переговаривались, поглядывая на главного инженера, который в это время обсуждал график со своим помощником, инженером Беляковым.

Наконец Иван Павлович оторвался от графика и обвел спокойным взглядом присутствующих.

— Неблагополучно на участке Мехового... Рассказывайте, Меховой.

Поднялся коренастый, крепкий мужчина.

Он смущенно огляделся кругом, словно ища сочувствия, но лица присутствующих выражали лишь суровое внимание, и Меховой, кашлянув, начал говорить неожиданно высоким голосом:

— За смену вчера мы недодали двадцать тонн... Причина, конечно, ясная: не смогли в лаве замкнуть цикл. Простоял комбайн.

— Кто виноват? — сухо спросил главный инженер.

— Виновник... прежде всего, я... А потом машинист комбайна Назаров... Дал на режущую часть перегруз, и цепь бара не выдержала... Но мы сегодня долг покроем.

— А если бы вчера все было хорошо, сегодня эти двадцать тонн пошли бы как сверхплановые... Садитесь...

Меховой неохотно сел, было видно, что ему хочется еще что-нибудь сказать, чтобы все поверили: недостача двадцати тонн угля — простая случайность, сегодня же положение будет выправлено. Но Иван Павлович, взглянув в сторону Аркадия, продолжал:

— О транспорте я говорить не хочу, там работают так, что мне даже стыдно за вас, товарищ Кудрявцев... Я за вас просил начальника шахты, Кудрявцев, чтобы перевели из десятников в начальники вместо уехавшего на курсы Васильева. Я надеялся, думал, Кудрявцев не подведет, он же у нас был лучший машинист, почетный шахтер и все прочее... Теперь вижу, не справиться вам дальше... Да, кстати, вот перед вами новый начальник подземного транспорта, — он указал в сторону Аркадия, который, покраснев под любопытными взглядами шахтеров, смущенно встал. — Товарищ молодой, практического опыта у него мало, прошу помогать. Садись, Зыкин.

Аркадий сел. Сердце гулко билось. Он никак не думал, что ему сразу же доверят руководить участком, да еще таким ответственным. Шахта не была для Аркадия чем-то новым. Выросший здесь, в шахтерском городе, он хорошо знал, что быть начальником участка — трудное дело. Потому-то на этой работе в большинстве своем трудились сильные, волевые люди, от способностей и усилий которых во многом зависела добыча угля. Аркадий никак не мог сравнить себя с ними, он всегда думал и знал, что они, с их опытом, умением руководить людьми, выше, несравненно выше его. «Надо поговорить с главным инженером, пусть в заместители начальника участка пока назначит», — промелькнуло в голове. Конечно же, надо приглядеться, людей узнать, а потом он не откажется, трудностей он не боится.

Едва совещание закончилось, Аркадий подошел к главному инженеру и путано, сбиваясь, объяснил ему свою просьбу.

— Твой отец, кажется, был шахтером, Зыкин? — остро посмотрел на Аркадия Иван Павлович. — Если не ошибаюсь, начальником участка до войны работал, так? Шахты тебе знакомы? Людей нашей горняцкой породы ты знаешь? Знаешь! Знания у тебя есть — отличник... И при всем этом ты отказываешься работать начальником участка? Поверить трудно. Иди-ка, подумай, но помни: лучше сразу по горло трудностей хватить, — а они будут у тебя, — чем маленькими шажками добираться до цели. Этому, милый мой, сама жизнь учит... Помочь, конечно, мы тебе все поможем, но очень-то на помощь не надейся, сам, сам распутывай все... А сейчас давай с Кудрявцевым вниз, он тебе все расскажет.

Так началась трудовая жизнь Аркадия Зыкина.

26

С утра до позднего вечера сидела Тамара над папками, равнодушно производя сложные расчеты, перекидываясь малозначащими фразами с помощником главного бухгалтера Татьяной Константиновной Яшуковой.

Лишь к вечеру девушка оживала. Едва кончался рабочий день, она торопливо засовывала в коричневый шкаф папки и говорила Татьяне Константиновне:

— Ну, я пойду, Татьяна Константиновна.

— Иди, Тамара, иди, — отрываясь от бумаг, отвечала женщина, понимающе поглядывая на спешившую девушку.

А когда Тамара уходила, Татьяна Константиновна приближалась к окну и, глядя на удаляющуюся по дороге от шахты фигуру девушки, сокрушенно вздыхала... Да и как ей было не вздыхать: инженер Тачинский лишь полгода назад был ее мужем... Был...

А Тамара торопливо добегала до квартиры, ужинала, переодевалась и выходила на улицу. Перед окнами домика был небольшой огороженный штакетником палисадник. В глубине его, в густых зарослях боярышника, под старой березой, Тамара садилась на скамейку и, раскрыв книгу начинала читать. Но едва скрипела калитка палисадника, она беспокойно оглядывалась...

Тачинский пришел сегодня, как обычно, в сумерках, когда все вокруг начало таять в надвигающейся темноте, а на небе зажглись чистые-чистые звезды.

— Извини, задержался... На шахте опять неполадки... Пятый день недодаем угля... Пришлось опять поругаться... — говорил инженер, пожимая руку девушки и усаживаясь рядом...

Тамара недовольно отвернулась.

— Какое мне дело до твоих неполадок и ругани... Я уже часа два жду тебя... Почему ты в последнее время невнимателен ко мне?

Тачинский усмехнулся.

— По-моему, это пустой разговор, Тамара... Ты говорила мне об этом вчера и позавчера, но я же не в силах изменить в этом отношении что-либо. Сама понимаешь, что работа есть работа, и не всегда мы вольны изменять ее объем, — он шутливо вздохнул. — Вот доживем: до коммунизма, тогда, даю честное слово, все вечера будут твои. А сейчас... Кто не работает, тот не ест, знаешь это? Тут поневоле будешь работать.

Он настойчиво привлек девушку к себе, она недовольно повела плечами:

— Оставь, пожалуйста...

Наступило неловкое молчание.

— Да, я вижу, что твоего доверия еще не заслужил, — криво усмехнулся Тачинский. — И все же, желаешь ты верить этому или нет, я люблю тебя... И люблю, наверное, крепко...

Что-то печальное прозвучало в его словах. Да, человеку, видно, действительно не до шуток. Признание было неожиданным для Тамары, она только и нашлась сказать:

— А я не верю тебе, что любишь...

— Почему?

— Так... Ты говоришь, что любишь, а когда любят, все дела бросают ради того, кого любят... Вот тогда и есть настоящая любовь... .

— Выходит так, что мне нужно бросить все дела?

— Не знаю.... Я этого не говорю...

— Но ты же сейчас сказала?

— Глупости... И вообще, мне этот разговор не нравится. Когда человек много рассуждает о любви, значит, у него ее нет.

Она сердито отодвинулась от Марка, давая знать, что ей обидно за весь этот неприятный разговор. В глубине же души ее разбирало любопытство: что будет дальше? Как поведет себя Марк? Если он пойдет ей навстречу, значит, она сумеет со временем взять его в руки, заставит исполнять все малейшие ее желания — и тогда... О, тогда ей многие будут завидовать!

— Ничего, ничего не пойму, — Марк Александрович облокотился на спинку скамейки и задумчиво продолжал. — Ты все, все перепутала в моей жизни. Мне 32 года, я не юноша... Однако поступаю, как сумасбродный юнец... Конечно, в мои годы так не влюбляются, но что поделаешь, если нас свела судьба? И всё же надо приходить к чему-то определенному: или одно, или другое, или да, или нет, Я больше не могу так, это мне тяжело... Не могу...

Тамара подумала, что он сейчас уйдет, оставит ее одну; ему будет больно, а ей... Ей... тоже немножко. Она уже привыкла к нему, к его сдержанной, но временами бурно прорывающейся страсти. Без него будет пусто. И потом он, пожалуй, и впрямь любит ее..,

— Ну, извини,.. Я должен пойти, — поднялся Марк Александрович.

— Подожди... — Но с места не сдвинулась, а словно оцепенела.

— Подожди... — повторила она. — Посиди...

— Нет... Нового у нас ничего быть не может, а если будет так, как было, не стоит оставаться... И вообще...

— А если будет... новое? — тихо спросила Тамара и спохватилась, но было уже поздно: Марк Александрович, словно ждал этих слов, схватил ее, поднял и понес куда-то, безвольную и обессиленную страстными поцелуями.

Весь следующий день она была молчалива, лишь перед концом работы спросила Татьяну Константиновну:

— Вы знаете Тачинского?

— Знаю... — тихо ответила Татьяна Константиновна; затем, словно решившись, добавила: — Это был... мой муж.

— Что?!

— Муж...

— А сейчас, а сейчас... — вдруг задохнулась побледневшая девушка. Но тут же быстро овладела собой. «Вот как оно все получается, — лихорадочно мелькнула, мысль. — Неужели эта женщина действительно была его женой?»

— Что ж, сейчас он мне чужой... — делая вид, что не заметила, как осунулось лицо Тамары, ответила Татьяна Константиновна. — Мы с ним не живем... Уже полгода не живем... И, пожалуй, уже никогда не будем...

— Так я... пойду... — поспешно сказала Тамара, не глядя в глаза Татьяне Константиновне.

— Да, да, иди... — согласилась та.

А когда Тамара ушла, она тихо подошла к окну и стояла там до тех пор, пока стройная фигура спешащей девушки не скрылась за поворотом дороги.

27

Итак, все позади...

Машина резко притормаживала на поворотах дороги. Облако густой пыли бежало за грузовиком. Она окутывала сидевших в кузове людей, лезла в рот, в нос, но Валентин удобно разместился у кабины, и пыль до него не доставала. Он жадно, словно впервые вырвался на волю, смотрел и смотрел вокруг.

...Июньский лес, зеленый и стройный, начинался в метре от дороги, взбирался по гористой местности и таял в наплывшей, на горизонт мутной пелене.

Когда же въезжали в сырые, низкие и местами грязные лощины, были видны золотисто-медные, поднимающиеся по склонам гор сосновые рощи: по дну лощины в окаймлении густой, колыхающейся зеленой стены осоки, навевая воспоминания далекого беззаботного детства, журчит широкий ручей. Проезжали дрожащий мост из ошкуренных березовых жердей, медленно под натужное гудение мотора машины поднимались в гору, и снова глазу открывалась широкая и раздольная лесная ширь... И так — всю дорогу.

Лишь когда показались дома поселка и проехали новый мост через широкую бурливую речку, Валентин вспомнил о том, что заставило его поехать в Ельное.

...Долго, очень долго бродил он после ссоры с Галиной по городским улицам, размышляя, как быть дальше.

«Ну, вот и все... — хмурил он лоб, стараясь отбросить эту отупляющую угнетенность, — таков финал моей жизни в Шахтинске. Да, это — все! Не нужно закрывать глаза на то, что я здесь лишний. Надо действовать и немедленно... Надо ехать... Но куда? На родину? Нет, нет, бежать я не имею права. Я должен знать, чем все это кончится».

Лишь в сумерках пришел он домой.

Галины не было. Где она, Валентин не представлял, а спрашивать у Нины Павловны не хотелось.

«Все равно теперь», — подумал Валентин, сел за стол, раскрыл книгу, попытался читать, но сосредоточенность не приходила. Встал, прошел в кухню, закурил.

А мысли в голове возникали одна за другой, расплывчатые — без начала, без конца. В какой-то миг всплыл образ Ефима, и Валентин уцепился за него: «Да, да, к нему, к нему нужно ехать... Там я буду знать все о здешней жизни».

И теперь, когда пришло решение, снова подумал о Галине.

...Она пришла поздно вечером, робкая, молчаливая... Тихо прошла в комнату, неслышно разделась и юркнула под одеяло. Услышав из кухни, как тяжело скрипнули пружины кровати, Валентин снова закурил. И курил долго, до тех пор, пока не стало подташнивать. Тогда, прополоскав рот, умылся и лег, отвернувшись от Галины. Если бы она сейчас хоть слово сказала ему, многое в их дальнейших отношениях было бы по-другому. Но она молчала, как молчат тогда, когда чувствуют свою вину, и это все больше убеждало его, что она опять была с Бурнаковым. В сердце Валентина рождались и пропадали десятки резких слов, которые бы заставили ее вскочить с кровати, уйти, куда угодно, лишь бы она не была с ним рядом, безмолвная, притихшая, но оттого, что этих слов было слишком много, оттого, что они, все больше наполняя его гневом, беспорядочно теснились в голове, он молчал... Да и к чему говорить ей то, в чем она не нуждается, что и без него известно ей? Да, скажет она, я виделась с ним, а тебе что? Все равно же ты бессилен нам помешать!..

Нет, нет, только не это, только пусть не будут сказаны эти слова, так легче... Завтра же он уедет... Да, да, уедет, и пусть сплетники толкуют это, как бегство, как неспособность довести дело до конца... Пусть! Но это я решил, и какое им дело до меня? Я плюю да них, плюю потому, что я прав перед собой. Ехать отсюда, как и положено делать третьему лишнему.

Проснувшись поздно утром, Валентин по тишине в комнате решил, что он один... Но нет, Галина сидела у стола, занятая работой... Вот она настороженно оглянулась на него, но, встретив его взгляд, встала и начала собираться.

— Подожди... — сказал он, приподнимаясь и думая, что сейчас она уйдет, а ему надо же сказать, что он уезжает.

Она остановилась у двери, строго глядя на него, но он не знал, что она уже готова была к примирению. Он прочитал в ее глазах лишь нетерпенье, желание поскорее уйти и потому сказал без обиняков:

— Я уезжаю сегодня.

— Уезжаешь?! Куда? — она сделала шаг к нему, по лицу ее словно полыхнуло отблеском жаркого пламени, оно сделалось румяным и очень красивым. Но уже в следующий момент на щеках и на лбу проступило что-то мелово-бледное.

— Не знаю... — но он не мог обманывать ее и потому добавил: — Пожалуй, в Ельное...

— По Зиночке соскучился? — дрожащими губами, сказала она и выбежала за дверь.

Валентин, вскочил, начал торопливо одеваться, надеясь догнать ее и все объяснить, но дверь уже снова открылась..

Галина с непередаваемым презрением смотрела на него.

— Что ж, поезжай... — заговорила она тихо. — Там тебя примут, есть кому принять... Может, так же бессовестно и ее обманешь, и к третьей поедешь... Ты же вольный человек, а дур на белом свете много... Не я о тебе плакать не буду, не думай.

— Подожди, давай поговорим... — мрачно сказал Валентин, больно задетый той холодностью, с которой она смотрела на него.

— А о чем нам говорить? Ты уже решил.

— На свиданье торопишься? — вдруг вспомнил он Бурнакова.

— Ну и хотя бы... — вызывающе бросила Галина. — Не одному же тебе....

— Замолчи! — крикнул он, бросаясь к ней, а когда опомнился, Галины уже не было в комнате. По лестнице дробно стучали каблучки ее туфель.

Он устало сел на койку и долго сидел так, стараясь собраться с мыслями. Да, это уже конец... Через такое им уже не перешагнуть, не отбросить в сторону, не забыть, даже если бы они сейчас остались вместе... Значит, надо уезжать... И уезжать сейчас же, не медля ни минуты.

Он торопливо бросился к шифоньеру, потом к сундуку, вытащил свой чемодан, бросил туда белье, бритву, кое-что из верхней одежды, а когда захлопнул крышку, обвел глазами знакомую комнату и подумал, что он последние минуты здесь, в сердце что-то резко оборвалось... Валентин бросился на койку. Лишь подушка была свидетелем его минутной слабости.

28

Уже три недели работает Аркадий Зыкин на шахте «Горнячка». Новый начальник внутришахтного транспорта приходил на работу чуть свет и уходил усталый, но возбужденный, когда в небе загорались яркие звезды. Проходя по пыльной, чуть намечающейся в темноте дороге в общежитие, Аркадий полной грудью вдыхал посвежевший горьковатый ночной воздух и, оглядываясь по сторонам на красные огоньки шахтных копров, на сверкающие невдалеке квадраты заводских окон, вспоминал прошедший день.

Подземный транспорт — самый ответственный из участков, обеспечивающих добычу угля. И, естественно, самый беспокойный. Недаром Кудрявцев, сдавая участок, облегченно вздохнул:

— Ну, слава богу! Гора с плеч... Ой, Зыкин, не завидую тебе на этой работе.

— Почему? — Аркадий с любопытством оглянулся на бывшего начальника подземного транспорта. Они делали обход линии и сейчас направлялись в самую дальнюю лаву.

— А вот поработаешь — узнаешь... Не подал кто-нибудь из машинистов вовремя порожняк — ты, начальник, отвечай; испортится электровоз — опять же ты в ответе. Да разве за всеми уследишь? А Иван Павлович насчет неполадков строг, ой как строг! Да что тебе говорить, — сам испытаешь... Вот сюда давай, к стенке, электровоз идет...

Они переждали, пока мимо проехал с гружеными вагонетками электровоз, и тронулись дальше.

— А главный инженер прав, что строго спрашивает... — продолжил разговор Аркадий.

— Прав, говоришь?

— Конечно, прав... Хороший организатор всегда требовательный. Ну, пусть он с меня потребует, так ведь и я тоже имею право потребовать!

— Потребовать? Нет, брат, — мелко рассмеялся Кудрявцев, — машинист, что шофер: хочет везет, хочет — полсмены будет копаться в машине... Самоуверенный народ... Сам работал — знаю.

— А как же тогда с ними обходиться? На руках носить да на коленках просить?

— Эх, не обидься, Зыкин, а сразу видно, что зелен ты в нашем деле. Ну-ка, давай, сюда свернем... Машинисты любят, когда с ними попросту, по-приятельски... А команда тут ни к чему не приведет.

Этот разговор запал в память Аркадия, и он стал внимательно присматриваться к машинистам. Может быть, и впрямь с них меньше требовать, а больше по-приятельски? Только правильно ли так будет?

Пришел к Ивану Павловичу. Тот, выслушав его, задумался.

— Вопрос, Зыкин, серьезный... И в книгах на это ответ вряд ли найдешь... Тут жизнь подсказать должна, опыт... Но одно могу сказать твердо: не будешь требовать, где надо, запомни — где надо, — не пойдет у тебя работа. Ты, вообще-то, кстати пришел. Был я в тресте, видел приказ — вас с Комлевым забирают от меня.

Иван Павлович закурил, прошел по кабинету и, остановившись напротив Аркадия, внимательно взглянул на него:

— Честно говоря, жаль мне вас отпускать... Чувствую, работа пошла бы у вас... Второго-то я, правда, не знаю, его там, в Ельном, оставили работать... Мать у него старая, прибаливает. Он и подал заявление в трест... А вот зачем тебя туда — не пойму...

Это было полной неожиданностью для Аркадия... Ельное... Ельное... Но ведь? И радостно, тревожно забилось сердце: там, в Ельном, — Тамара...

Однако радость Аркадия была преждевременной: проходили дни, а из треста приказа все не было... Возможно, что приказ отменили? Но почему тогда не ехал Генка, отпуск его уже кончился?

Наконец появился Геннадий... Аркадий увидел его в обед при выходе из шахты... Комлев разговаривал с главным инженером.

— Генка!

— Аркашка!

Могучими ладонями Геннадий схватил руки Аркадия, секунду помедлил и обнял друга.

— Ну, почему долго не возвращался? Здесь даже слух был: перевели тебя работать в Ельное.., — разглядывая друга, сказал Аркадий. Или Аркадий отвык от него, или Гена действительно изменился, только, кажется, он стал еще плотнее, солиднее и уже совсем походил на богатыря.

— Да нет, это не слухи... Приехал вот проститься с городом... Ты тоже ведь едешь.

— Как?!

— Да так... На нашей шахте начальников участков не хватает, я и попросил Худорева походатайствовать за тебя... Как видишь — удачно... Ой, Аркашка, а что я знаю... кого я встретил в Ельном, угадаешь? — широко улыбнулся он.

— Ладно, ладно, потом... — смутился Аркадий, догадываясь, что разговор будет о Тамаре. — Идем к главному инженеру... А то он вон ждет нас...

...Иван Павлович сокрушенно вздохнул, прощаясь с Аркадием.

— Жаль, Зыкин, жаль... И что тебе у нас не работалось? Ну, да что сделаешь... Езжай...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Шахтерский поселок Ельное расположился вдоль берега небольшой реки Бишкуль. В том месте, где река круто уходила на юго-восток, в 1897 году купец Ашихмин построил шахту, скупив заодно за бесценок у татар и лесную окрестность на двадцать верст вглубь.

В знак удачной сделки Ашихмин приказал высечь из скалы, нависшей с правого берета над рекой, огромный пьедестал с каменным креслом наверху и часто пировал там вместе с друзьями. Рассказывали, что однажды Ашихмин, подвыпив, сбросил со скалы в реку одного из своих друзей-соперников, и тело того нашли лишь спустя две недели за сотни верст от Ельного...

Правдив ли был этот рассказ, как и десятки других, которые сообщали старожилы, неизвестно, однако «Каменную чашу» — как прозвали горняки ашихминский трон, — несмотря на худую славу, поселковая молодежь посещала охотно, любуясь чудесным видом, открывающимся отсюда на всю окрестность.

«Каменная чаша» была видна далеко. Заметил эту странную скалу за рекой и Валентин, когда шагал по поселку к шахтоуправлению с чемоданом. «Надо посмотреть, что это такое, — подумал он. — Успею, схожу еще... Теперь о работе надо поразмыслить... — И сразу же вспомнил Клима Семиухо. — На комбайн пойду, поучусь немного, хуже других работать не буду, конечно...».

Но комбайнов, как сообщил начальник шахты Худорев, в ельнинской шахте не было.

— На врубовку можно, — предложил он и, поскольку разговор зашел о комбайне, вспомнил Комлева. — Вот, к Петру Григорьевичу Комлеву учеником. Специальных курсов у нас нет. К Комлеву, значит....

Валентин согласился.

— Только вот насчет квартир у нас сейчас туговато, — сказал Худорев. — Придется на квартиру к кому-нибудь поставить.

У Валентина мелькнула мысль о Горлянкине, но он недовольно поморщился: «Нет, к Ефиму не пойду.... Лучше к кому-нибудь другому...» И едва подумал о Ефиме, мысли невольно вернулись к Шахтинску, к Галине...

Торопливо попрощавшись с Худоревым, Валентин вышел из шахтоуправления и медленно пошел по поселку... Чужой, почти незнакомый поселок. А там, в Шахтинске, он знал уже многие улицы, побывал на многих шахтах и уже начал привыкать к своеобразному облику города, а Ельное напоминало скорее большую деревню, чем шахтерское поселение. Было обидно, что он оказался снова в Ельном, куда в первый раз привел просто случай... А там, в Шахтинске — Галина, Бурнаков. Он сделал, наверное, просто глупость, уехав сюда. Тогда казалось, что это будет не благородно, если он вступит в борьбу за Галину с Бурнаковым, а вот теперь, в этом далеком поселке...

«Самоотверженное пожертвование подлецу сделал, — со злостью подумал Валентин. — Нет, надо было сделать так, чтобы он сбежал, а не я... Собственно, я и не сбежал, я могу даже сейчас вот сесть на автобус и ехать туда, это еще вполне возможно... Ну, конечно, это можно сделать!».

Он так обрадовался этому, что невольно заспешил к автобусной остановке. Но вот в какое-то мгновение перед ним промелькнуло холодное лицо Галины, ее почти ненавидящий взгляд, и ноги сами собой пошли медленней.

«Дурак ты, — горько подумал он, — там тебя никто и не ждет... Там просто рады, что ты развязал этот некрепкий узел, а вместе с этим дал Галине полную свободу действий... Нет уж! Решено правильно: мне там нечего делать! В конце концов, и здесь живут люди, со временем все забудется... Эх, Галинка, Галинка!».

...Валентин устроился на квартиру к Комлеву.

— Комнату всю можешь занимать, все равно она у нас со старухой вроде как лишняя. Разве Геннадий вот приедет... Ну, да поместитесь, не помешаете друг другу...

— Конечно... А он где, Геннадий?

— Техникум кончил нынче... — ответил Комлев. — В городе оставили парня работать, с отличием кончил учебу... Хочу сюда его через трест перевести... Мать болеет, да и около дому как-то сподручней.

Вечером Валентин вышел на улицу. Солнце уже закатилось. Было тихо, так тихо, как может быть только в глухом селе в эту вечернюю пору... Изредка где-то вспыхивал веселый смех, голоса, потом молча, гулко ступая по твердой дороге, мимо проходил кто-нибудь, и опять — тишина.

И вот тут-то к скамейке подошел человек.

— Здравствуйте! С приездом! — сказал он, усевшись рядом.

— Спасибо!

Валентин подумал, что человек ошибочно принимает его за знакомого.

— У Петра Григорьевича жить будете? — продолжал между тем незнакомец нетвердым, ломающимся баском. — Соседями будем... Я рядом здесь живу... Давайте знакомиться? Меня Санькой Окуневым зовут. А вас?

— Валентин...

— Ну, вот и знакомы... А мне сеструха говорит: «Приехал парень на шахту работать, да такой красивый!...» Ну им, конечно, девкам, только это и нужно. Я ее спрашиваю: «Ну, так что же, что приехал». А она: «Он у Петра Григорьевича жить устраивается». Ну, раз у Петра Григорьевича, думаю — сосед наш будет. А соседи должны друг друга знать.

Санька помолчал, видимо, что-то обдумывая.

— Где работать думаете? — спросил он, наконец.

— Учеником, на врубмашине...

Восклицание Саньки, последовавшее за этим, вскоре разъяснилось. Оказывается, он тоже учится на врубовке и тоже у Петра Григорьевича. После этого общих разговоров нашлось много: Валентина, конечно, интересовала будущая работа, и он засыпал Саньку множеством вопросов.

Короче говоря, они расстались товарищами...

И вот сегодня друзья решили провести выходной день вместе в заречных скалах.

Взобравшись туда вслед за ловким Санькой, Валентин восхищенно замер. Внизу быстро катится вспененная река. Направо и налево — насколько хватит глаз — хвойные массивы лесов, но скала выше их, и даже видны отдельные, особенно могучие, кроны елей и сосен. Впереди, за рекой, дома поселка. На краю его сизая гора терриконика да приземистый копер шахты...

— Эгей-гей! — послышалось внизу. Санька посмотрел туда и спокойно сплюнул вниз, в реку, наблюдая, когда плевок упадет в воду.

— Тачинский с бухгалтершей едут сюда, — равнодушно пояснил он, кивнув в сторону лодки, пересекающей реку. — Тоже недавно приехала, а уж день и ночь с ним.

— А зачем они сюда? — заинтересовался Валентин.

— Да так просто... Они часто сюда ездят... Нравится, наверное, им здесь...

— Пойдем к креслу... — предложил Валентин, не желая мешать чужому счастью. Каменное кресло было вырублено в нише скалы, так что лучи солнца, стоящего в зените, сюда не попадали, и Валентина обдала приятная прохлада.

— Валентин! — послышался девичий голос совсем где-то рядом.

«Кто это? Ага, так вот кто такая «бухгалтерша»! — подумал Валентин, увидев Тамару и Тачинского, взбирающихся по тропинке на скалу.

— Что же ты, Валентин, приехал и ко мне не зайдешь? Хорошо еще, что Марк сообщил: «Приехал какой-то не то Асанов, не то Астапов, будет врубмашинистом работать»... Я и догадалась, что это ты... Познакомьтесь... — представила она их друг другу. Под внимательным, изучающим взглядом Валентина Тачинский смутился: он знал, что жена Валентина была двоюродной сестрой Тамаре, а поэтому не хотелось первому же из ее родственников показаться в невыгодном свете.

— А почему ты здесь? А Галинка как? А Нина Павловна на курорт еще не уехала? — засыпала Валентина вопросами Тамара. Она показалась ему изумительно красивой, такой, какой он ни разу еще ее не видел.

— Потом, Тамара, потом... А сейчас пойдемте в скалы, посмотрим окрестность, — ответил Астанин.

Взбираясь выше в скалы, они оставили Тачинского далеко позади. Санька, очень неодобрительно отнесшийся к этой встрече, ушел вперед.

— А это твой муж? — неожиданно спросил Валентин, кивая головой назад.

Тамара густо покраснела и смутилась.

— Не знаю... — тихо прошептала она. — Я еще ничего, Валя, не знаю... И вообще на эту тему поговорим после... Ты вечером зайдешь ко мне?

— Хорошо...

2

Тамара и сама еще не знала, будет ей Тачинский мужем или нет. После объяснения с Татьяной Константиновной, она особенно остро почувствовала всю трудность создавшегося положения. Тачинскому было 32 года, ей — едва лишь двадцать. Все осложнялось еще и тем, что рядом с ней работала бывшая, а возможно, еще и будущая жена его, Татьяна Константиновна. Он же утаил от Тамары, что был женат, на что он рассчитывал?

...Приходя по утрам в бухгалтерию, Тамара избегала разговоров с Татьяной Константиновной, смущалась ее. Девушке казалось, что она незаслуженно обидела женщину, вошла в ее жизнь не только непрошенно, но и нечестно. После этого не хотелось не только близких встреч с Тачинским, но даже и случайно встречая его, Тамара молча, опустив глаза, проходила мимо.

Так продолжалось, пока не произошло однажды новое объяснение с Татьяной Константиновной.

Тамара, закрыв ящики столов и шкаф, уже собиралась уходить домой, когда Татьяна Константиновна, оторвавшись от дел, попросила:

— Тамара, подожди немного... Ты никуда не спешишь?

— Нет...

Татьяна Константиновна собрала бумаги, о чем-то подумала, затем виновато взглянула на Тамару:

— Ты извини, Тамара, если не понравится мое вмешательство в твои дела... Но мне жаль, когда я вижу, как тебе тяжело... Что с тобой? Или... с Марком Александровичем поссорились?

Тамара отрицательно качнула головой.

— Почему же ты такая грустная? У вас только сейчас с Марком радость начинается... — Татьяна Константиновна отвернулась, голос ее дрогнул. — Ты на меня не смотри, я уже для него чужой человек... Я вашему счастью мешать не хочу... Он тебя любит так, как и меня не любил. И никого не любил. Я вижу...

— Не надо, Татьяна Константиновна.

Странно, но Тамаре стало легче от этого признания Татьяны Константиновны. Но в душе назревало сочувствие к этой несчастной женщине, и Тамара быстро подошла к ней.

— Татьяна Константиновна, — горячо прошептала она. — Я... я с ним не хочу жить. Я его не люблю... и не любила, а просто так... Мне стало жаль, что он, такой сильный, что его все слушаются на работе, а передо мной он... такой робкий. Я его никогда больше не хочу знать.

Тамара и действительно верила, что сможет поступить так, настолько жаль ей было Татьяну Константиновну.

— Какой же он обманщик! — задумчиво и зло заговорила она снова. — Я ведь не знала, что вы ему жена... Но вы помиритесь с ним и будете жить, а я... я уеду отсюда.

— Нет, Тамара. До тебя я, может быть, простила бы его. Но сейчас... Нет! У всякой женщины есть своя гордость. Прожили мы восемь лет, он был близок мне, ну просто сердце иногда болело, так он мне был дорог. А сейчас... Чужой он... Разве ты смогла бы любить после этого?

— Не смогла бы... — опустила голову Тамара.

...Долго говорили в этот вечер они. А назавтра Тамара снова поехала с Тачинским за реку, на «Каменную чашу».

Но когда Тачинский в скалах попытался обнять ее, она с силой ударила его кулаком в грудь.

— Что с тобой? — опешил Тачинский, глядя на медленно уходящую вверх по тропинке Тамару. Она резко обернулась:

— Знаешь что: я тебе не жена и женой никогда не буду. Ты сделал несчастной навек Татьяну Константиновну, а я... Я ненавижу тебя за это! — выкрикнула она со злостью, но неожиданно села на камень и заплакала. — Ты подлый, подлый. Я не знала, что ты такой.

— Тамара... Я не хотел тебя обидеть, когда все так получилось. Если бы я тебя не любил больше всех на свете, этого и не было бы. Поверь мне.

Слова были горячие, искренние. Тамара, перестав всхлипывать, тихо покачала головой.

— Нет, Марк... Я все равно не смогу быть твоей женой.

— Но пойми же...

— Нет, нет... Ты, наверное, так же клялся Татьяне Константиновне, а что с ней сделал?

— Ну, хорошо... Только разреши мне вечером приходить к тебе, посидеть, поговорить с тобой, наконец, просто видеть тебя... Мне будет больно без тебя, Тамара...

Тамара задумалась на миг, затем ответила:

— Лучше не вечером, а днем... В выходные... И встречаться, как товарищи.

...Вопрос Валентина о ее отношениях с Тачинским застал Тамару врасплох. Действительно, не лучше ли стать женой Тачинского? Ведь хотя они и встречались, как товарищи, сердце Тамары хранило ту особенную близость, которую дал ей Тачинский в памятную ночь... Все зависело от нее, — это она знала, — Тачинский был на все согласен..

Ожидая вечером Валентина, Тамара многое передумала, но как и что сказать ему, она не знала.

3

Но Валентин в этот вечер к Тамаре не пришел: возвратившись домой, он застал там сына Комлева — Геннадия и его товарища Аркадия Зыкина.

Петр Григорьевич, захмелев от вина и радости, весь вечер поучал молодежь, невзирая на протесты жены Феоктисты Ивановны, которая с разрумянившимся лицом то и дело бегала от стола на кухню.

— Пожалел бы ты ребят-то хоть, неугомонный... Устали они с дороги, а ты разговорился... Вы кушайте, кушайте, не смотрите на него. Он совсем опьянел сегодня... — говорила старушка, устанавливая на стол дымящуюся тарелку пельменей. — Налей-ка еще вина ребятам-то.

— Ничего, мать, молодым послушать полезно, — отвечал Петр Григорьевич, наполняя рюмки и расставляя их на столе. — Я, может, к тому же на них в обиде... Легко вам ныне достается все в жизни... Вот вы уже начальники, командовать надо мной будете, а ведь вы же мои сыны... Ну, смотри же, Геннадий, плохо будешь командовать, так и знай, по-отцовски ремешком проучу и из дому выгоню. — Он любовно поглядел на могучего, словно молодой дубок, сына. — Не хочу, чтобы ты позорил семью Комлевых. Наша фамилия — старая шахтерская. Еще моего отца дед рубал уголек у Ашихмина... Здоровый детина, рассказывают, был... Была такая профессия «саночник», он около десятка лет волочил в забое «санки». Только потом дозволено было ему идти в забойщики... А сейчас... Ну вот он, — Петр Григорьевич кивнул на Валентина, — через месяц будет самостоятельно врубмашиной управлять, не кайлом махать, а врубмашину поведет... Эх, хотел бы я сейчас на ваше место да какие дела бы творил!

Часов до одиннадцати текла беседа. Затем Аркадий незаметно подтолкнул Геннадия и кивнул на дверь. Тот, скосив глаза на отца, молча мотнул головой и встал из-за стола.

Увидев, что сын с Аркадием куда-то собираются. Петр Григорьевич встревожился:

— Куда вы?

— На улицу... По поселку пройдемся...

— Ладно, идите, надо мне уже и спать укладываться. — И легко пошел в спальню.

Феоктиста Ивановна, прибирая со стола, тихонько вздохнула:

— Вы уж долго-то не ходите, Геннадий...

— Ладно, мама...

— Мы быстро...

Во дворе их со всех сторон охватила темень ночи. Ярко мерцали далекие огоньки звезд, воздух был недвижим. Временами слышался легкий шум от шахты, где и ночами не прекращалась добыча, угля.

— Знаешь что — не пойдем сегодня к ней, — неожиданно остановился Аркадий. — Я боюсь, Генка, боюсь, что она меня может плохо встретить, и тогда я себе нигде места не найду. Давай лучше посидим на скамейке.

— Ладно. Только ты не бойся встречи с Тамарой. Если она любит и ждет тебя, встреча будет хорошей.

— Если любит и ждет... — задумчиво повторил Аркадий. — Какое все же хорошее чувство дано человеку — любовь... Эх, Генка, вот любила бы меня Тамара по-настоящему, я больше ничего и не желал бы...

— Сомневаюсь, чтобы ты смог прожить лишь Тамариной любовью. В пустыню бы вас... с такими мыслями... Или в четыре стены отгородить от людей на всю жизнь...

Аркадий рассмеялся:

— Острота номер один... А вообще-то ты прав, я уже составил себе мнение, что ты просто женоненавистник... — Аркадий озорно подтолкнул Гену. — Признайся, не переносишь ты, когда люди любят и женятся?

— Ну вот еще, — серьезно ответил Генка. — Я стою за хорошую семью... Но такую семью, где любовь — не обывательская, а безо всяких там ревностей и других приложений и помогает полнее жить в обществе.

— Общие фразы все это, Генка, — вздохнул Аркадий. — Любить — это значит ревновать, а ревность — понятие не общественное, — он усмехнулся. — Почему, думаешь, ревнивый человек крепче любит?

— Э, ты не туда полез... Ревновать... Ревновать — значит подозревать человека, не доверять ему... А какая же, к черту, любовь будет без доверия? Верить в чистоту человека — главное в любви... Вот ты — можешь довериться Тамаре?

— Не знаю... Но люблю ее сильно...

— Ерунда это, а не любовь... Такой любви вам не хватит и на месяц. А что же вы будете делать остальные триста или пятьсот месяцев в жизни?

Скрипнула калитка. Вошел Валентин. Он подошел, сел рядом и, закуривая, сказал:

— Вы что же сидите здесь? В клубе, наверное, танцы.

— Не хочется... Решили пофилософствовать, — рассмеялся Геннадий. — Мы с Аркадием о любви все говорим.

— О любви? Что же, говорить о ней можно... А в действительности любовь гораздо сложнее.

— Да-а... — вздохнул Аркадий.

Гена рассмеялся:

— Ты все о Тамаре вздыхаешь.

Валентин встал.

— Ну что ж, мне пора отдыхать.

— Подожди-ка, Валентин... — вдруг вспомнил Аркадий. — Ты знаешь Тамару Клубенцову? Она на шахте в бухгалтерии работает.

— Тамару? Знаю... Она моей жене двоюродная сестра.

— Ну-у! Вот это здорово! Что же ты об этом не сказал? — обрадовался Аркадий и тоже поднялся со скамьи.

— Не спрашивали, вот и не рассказывал, — улыбнулся Валентин. — А вообще-то я ее сегодня видел. С Тачинским, это здешний главный инженер. Мне кажется, что они дружат и серьезно.

— Что?! Неужели Тамара?.. — Аркадий не договорил, какое-то мгновенье постоял в оцепенении, затем молча пошел от товарищей по темной улице. Гена вскочил:

— Извини, Валентин... Ты сказал ему такое, что... — и быстро зашагал за Аркадием. Догнав его, он медленно молча пошел рядом, потом положил руку на плечо друга.

— Знаю, что не надо говорить в такие моменты ничего, — тихо сказал он. — Но ты должен понять, что это — не главное в жизни, это ерунда, на которую надо проще смотреть...

Аркадий остановился.

— Прости, Генка... — почти прошептал он. — Но я хочу побыть сейчас один.

И вот уже его невысокая фигура растаяла, растворилась в смутной темноте. Он пошел в ту сторону, где глухо вздыхала сонная река.

* * *

...Ивана Павловича Клубенцова вызвал управляющий трестом «Шахтинскуголь» Батурин. Ничего в этом необычного не было, начальники и главные инженеры шахт часто бывали у Батурина. Но сегодняшний вызов насторожил Клубенцова. Началось с того, что Батурин повел разговор, казалось бы, совсем о посторонних вещах, не имеющих никакого отношения к делам на шахте: о семье Ивана Павловича, о перспективах развития дальних шахт, о боевитости в работе, все еще присущей старым кадрам, но пожалел, что кое-кто не выдерживает нагрузки, старается уйти в сторону от новых требований жизни и, конечно, приходится с горечью отмечать, что перспектив личного роста у такого человека уже нет. А без перспектив все равно что идти вслепую: обязательно забредешь в сторону от главной дороги. Вот, к примеру, Худорев.

«Все ясно, — подумал Иван Павлович. — Придется ехать на ельнинскую шахту».

Когда Батурин сделал паузу, Иван Павлович встал. Поймав на себе удивленный взгляд управляющего трестом, Клубенцов развел руками:

— Как говорится, Илья Фомич, все ясно... Насколько я понял вас, мне нужно ехать в Ельное?

Батурин рассмеялся:

— Ну и чутье у тебя, Иван Павлович... Значит, согласен?

— Конечно... Если бы на другую шахту — еще подумал бы, а Ельное... Я там работу начинал, все там знакомо.

Батурин встал и протянул руку:

— Ну, с повышением!

— Как с повышением?! Разве...

— Ага, не все, выходит, угадал? Поедешь туда начальником шахты. С комбинатом вопрос уже согласован. Худорев отстал, пусть поучится здесь, в Шахтинске, на низовой работе... Зайди, кстати, в горком партии, там тебе кое-что расскажут о результатах проверки деятельности, вернее, бездеятельности Худорева. Урок можно извлечь полезный...

Несколько дней Иван Павлович сдавал дела, готовясь к отъезду, был занят, что называется, по горло, и не удивительно, что он попросту забыл о своем обещании Валентину — поговорить с Галиной и Ниной Павловной... Не знал Клубенцов, что Валентина уже нет в Шахтинске...

4

Весь вечер в комнате было необычно тихо, и эта настороженная тишина каждую минуту напоминала о том, что произошло. Пока составлялись последние отчеты, заполнялись различные формы, можно было на какие-то короткие мгновенья забыть об отсутствии человека, ставшего очень родным и близким.

Но вот заполнен последний лист, работа окончена, и взгляды матери и дочери на мгновенье встретились. Только на одно мгновенье, но Нина Павловна уловила в глазах Галины что-то до жалости растерянное и виноватое.

— Ну, доченька, руки-то опускать не надо... — едва сдерживая горечь, что вдруг подступила к горлу, заговорила она, садясь рядом с дочерью. После гибели Александра и смерти мужа Нина Павловна с почти болезненной привязанностью относилась к дочери и дорого бы отдала за то, чтобы ее жизнь всегда была спокойной.

— Мама... Ну, разве можно так? — всхлипнула Галина, прижавшись к матери.

— Крепись, дочка... Может, одумается еще он.

Но и дочь, и мать знали, что это не те слова, они просто растерялись после отъезда Валентина, ведь в их тихой жизни это было большим и тяжелым событием. Однако Нина Павловна знала, что она обязана поддержать, успокоить дочь, дать ей силы, чтобы этот удар не явился для нее роковым. Уж она-то, мать, знала, как тонко, чрезвычайно тонко у дочери восприятие.

— Ложись-ка лучше спать, — только и нашлась сказать Нина Павловна. А сама сомкнула глаза лишь перед утром, все думая, как помочь дочери.

В это утро Галина была на дежурстве в школе. Она сидела в учительской, листая журналы и ожидая, когда начнут подходить будущие первоклассники.

— Здравствуйте, Галина Васильевна! — неожиданно, заставив ее вздрогнуть, послышалось от дверей. Это был Бурнаков. Как всегда свежий, чисто выбритый, он мягким шагом прошел к столу, с призывной улыбкой глядя на нее. Галина в смущении отвернулась, кивнув головой.

— Вы очень бледная сегодня, Галина Васильевна, — подошел к ней Бурнаков. — Впрочем, я все знаю... Он уехал, да?

Случайно встретив Валентина с чемоданом в день отъезда на автостанции, Бурнаков по хмурому, сосредоточенному выражению лица Астанина понял, что тому предстоит не очень приятная поездка. Вот он садится на машину. Ага, в Ельное... Увидев сейчас бледное, осунувшееся лицо Галины, Борис Владимирович понял: это ссора.

Галина почти испуганно вскинула взгляд на Бурнакова: откуда ему известно это?

А Борис Владимирович уже заговорил то грустно и печально, то горячо, с жаром о том, что Валентин не достоин ее, что он просто груб, для него какая-то девчонка, вроде той, фотографию которой он отдал, ближе, дороже Галины и о нем грустить не надо, это жизнь, а в жизни найдется хороший человек и для нее, он будет до малейших желаний понимать ее, а она его...

Галина растерянно слушала Бурнакова, не перебивая, не делая попытку протестовать, она просто не могла понять, зачем он все это говорит.

Но когда на ее плечо осторожно, словно невзначай, легла рука Бурнакова, она, вздрогнув, вскочила. Теперь их глаза встретились: ее — рассерженные, его — умоляющие, грустные...

— Что все это значит? — нахмурилась она.

— Я... люблю вас, Галина... — потупился Борис Владимирович и неожиданно горячо зашептал, схватив ее за плечи и жарко глядя в глаза: — Люблю уже давно, а вы... вы увлеклись этим... мужланом, вы не видите, как тяжело мне.

Галина рванулась от него и встала, тяжело дыша, возле этажерки с книгами.

— Все? — дрожащим голосом спросила она, смело выдерживая взгляд увлажненных глаз Бурнакова. Лишь сейчас она поняла, к чему клонит он разговор, и в ней вспыхнуло чувство, почти граничащее с отвращением.

— Садитесь! — она указала ему на стул. Бурнаков удивленно пожал плечами, но покорно сел. Ее презрительный взгляд словно приковал его к месту, — Эх, вы, успокоитель... Я ведь не девчонка, я кое-что в жизни понимаю... Что вам надо от меня?

Бурнаков вспыхнул и вскочил:

— Галина Васильевна, я же от всей души.

— Подождите... — в ее больших глазах проблеснула насмешка. — Нельзя считать другого человека глупее себя... Ведь... Но... Ой!.. — Галина вдруг побледнела и ухватилась рукой за стену. Бурнаков подбежал к ней.

— Что с вами?

Она нахмурилась, тихо отвела его руки, прошла к дивану и села, ничего не говоря. И вдруг неожиданно для Бурнакова она улыбнулась, улыбнулась виновато, но не Бурнакову, а кому-то третьему, которого еще не было в этой комнате, но в то же время он был здесь. Галина ясно слышала его первые удары под сердцем... Он уже живет! Ее ребенок... Галина словно забылась. Она вся ушла в себя.

— Галя, но я...

— Оставьте, Бурнаков! Не надо... Ведь вы ничего, ничего не понимаете.

А вечером, полная неприятных впечатлений дня, все чаще думая о Валентине, выждав, когда уйдет в свою комнату мать, горько расплакалась. Как все же мало она знала эту самую жизнь, почему отец с матерью так старательно оберегали ее, Галину, от всего резкого, но жизненного?

Наплакавшись, Галина уснула... Ночью она внезапно проснулась: под сердцем опять пошевелился он, ее ребенок...

— Ну, тише, тише. Ишь ты какой драчун... — улыбаясь, говорила она, словно он был рядом на подушке. Однако подушка была пуста. «А Валентин?» — беспокойно подумала Галина и тут все вспомнила... Так и проспала она эту ночь на мокрой от горьких слез подушке.

5

Книги, схемы, чертежи... И всюду — врубовая машина. Вот уже несколько дней по заданиям Петра Григорьевича Комлева занят Валентин изучением этой машины. Уходя на работу, Петр Григорьевич разъяснял ему, на что обратить особое внимание, и Валентин долгими часами не выходил из дому, вникая во все, что имело отношение к врубовке.

Сегодня с утра он также засел за книги. Задание Петра Григорьевича давалось почему-то удивительно легко, вероятно, Валентин уже «вработался», представление о взаимосвязи узлов машины было уже не таким абстрактным. Многие непонятные положения все больше и яснее раскрывались ему, и это радовало, окрыляло.

Полдень. Валентин решил прогуляться и вышел на улицу. Жара вмиг оплела его, и он побрел к реке.

На песчаном плесе реки с визгом и смехом булькались в воде девчата. Он прошел совсем недалеко от них, углубляясь по тропке в лес. И почему-то вдруг навеялось воспоминание детства...

Небольшое село Свердловской области. Старые, серые избы раскинулись на отлогом песчаном берегу тихой, полноводной реки. Хорошо уединиться на ее берегу и, забравшись в прибрежные кусты, наблюдать за плавным, величественным течением воды. По утрам, когда над лугами еще висели легкие клочья белого тумана, река была пустынна и тиха. Где-то вдали гулко, едва слышно тарахтели почтовые катера. В селе ревели коровы: пришло время выгонять их на «поскотину».

Вокруг же, нарастая с каждой минутой, слышался веселый гомон речных чаек, береговых куликов, синиц, которыми прибрежные кусты были богаты.

Мимо, вниз по течению, проплывали лодки с заспанными ребятами. В носовой части лодок выставлялось по доброму десятку удилищ: ребята ехали на рыбалку.

Валентин любил все, что его окружало: реку, ребят, плывущих на лодках, прибрежный лес. Но ему не нравилось, когда мешали его одиночеству, нарушали плавный, словно течение этой реки, ход мыслей.

Позднее, когда жаркое солнце поднималось все выше и окрестность охватывала звенящая летняя тишина, Валентин медленно возвращался в село. Он шел среди малахитовых прибрежных лугов, обильно напоенных росой. Густые запахи земли, настоянные на горячем, обильном истечении, исходящем от душистых медуниц, и терпкий, характерный запах атласно-белых ромашек охватывали Валентина, учащая биение сердца. Он останавливался, безмолвно замирал где-то в середине широкого луга. И в эти долгие минуты ему очень хотелось, чтобы рядом была она — Валерия Васильевна, учитель географии. Девушка весной окончила институт и преподавала первый год. Темпераментная, бойкая она внесла в класс столько оживления, горячей энергии, что ученики ее сразу полюбили. И трудно было догадаться ей, что среди учеников есть один такой, сердцу которого она мила не только как учительница.

А Валентин ночами беспокойно ворочался в постели: перед глазами вставала Валерия Васильевна — не учительница, а темноглазая, смеющаяся девушка, от случайного взгляда которой по сердцу пробегала теплая волна.

Перед зимними каникулами в портфеле Валерии Васильевны оказались стихи. Строгая, с нахмуренными бровями, стояла Валерия Васильевна перед классом и спрашивала, показывая ребятам лист бумаги:

— Кто писал это?

Никто не понял, о чем шла речь.

— А что это такое? — спросила, насмелившись, одна девушка.

— Я хотела наедине поговорить с тем, кто писал это, — усмехнувшись, сказала Валерия Васильевна. — Но он, оказался, не из храбрых. Тогда я скажу всем. Может быть, вы узнаете сами. Здесь стихи... Мне на память...

— Стихи? Кто же может их написать? — Все, не сговариваясь, повернулись почему-то в сторону Валентина, ведь все знали, что в школе он один пишет стихи.

С этого дня Валентин так же остро, как раньше, любил, стал ненавидеть молодую учительницу.

А в знойное лето, перед самым уходом в армию, он встретился с Валерией Васильевной один на один. Это было днем на песчаном плесе реки. Все вокруг было истомлено жарой, даже бревенчатые стены таежных домов были горячи сухим жаром. Валентин вместе с другими получил повестку и вечером должен был выехать на станцию. Он пошел проститься с рекой, с любимыми лугами, с могучими кедрами и беспокойными чайками, которые даже в жару кружили над самой поверхностью реки, словно забирая те остатки прохлады, которые еще сохранила теплая желтая вода.

— Валентин!

Он нахмурился, он не хотел бы видеть в эти часы Валерию Васильевну. А она бежала, как девчонка, к нему по лугу, и один раз ему даже показалось, как сверкнули на бегу ее коленки.

— Ты уходишь в армию? — едва переводя дыхание, быстро заговорила она, беря его руку. Они были уже одного роста — так вытянулся за эти годы Валентин.

— Да... Ухожу...

А ее рука жгла его ладонь, и ему почему-то стало нестерпимо душно. Она пошла впереди лугом к реке, безмолвная и тихая, а в его сердце вырастало что-то нежное, когда он, идя следом, смотрел на пушистые, легкие волосы Валерии Васильевны.

— А ведь я люблю тебя, Валентин... — вдруг обернулась она, и Валентин оказался с ней лицом к лицу. Он, вероятно, побледнел, потому что Валерия Васильевна грустно усмехнулась. — Все эти годы я наблюдала за тобой, ты мне все больше нравился, но я не могла открыто сказать тебе об этом, ты догадываешься, почему... Я старше тебя, но не это останавливало меня... Ты — мой ученик, и разве простили бы мне такое? А теперь другое дело, скоро ты уйдешь туда, далеко, где сейчас многие, так знай же правду.

Но он молчал, ему казалось странным все это, и Валерия Васильевна поняла его. Лицо ее, которое он привык всегда видеть веселым, потускнело, она отпустила его руку и медленно пошла обратно. И вдруг обернулась, подбежала к нему и совсем неумело, но горячо поцеловала его в губы...

И больше он ее не видел...

Воспоминание резко оборвалось: разбрызгивая воду, на берег выскочила и бросилась к нему Зина.

— Валентин!

Зина, запыхавшаяся, радостная, была совсем рядом, он бессознательно отметил, как, по ее упругим гладким икрам крупными струйками стекает вода.

— Вы... к Ефиму приехали в гости? Да? — застыла возле него Зина.

«Какая у нее... смелая фигура», — неожиданно подумал он, отводя глаза.

— Нет, я совсем приехал... На шахте работаю... А где Ефим?

— Ефим? — и вдруг повернулась и побежала к реке, бросив на ходу:

— Я оденусь... Подождите меня...

Когда Зина возвратилась, он повторил вопрос:

— Где Ефим?

— Он в первую смену эту неделю... Вечером будет дома...

— Я в это время буду в шахте. Кем он работает?

— Навалоотбойщиком... А вы серьезно к нам сюда совсем приехали, да?

— А разве в это трудно поверить? — с легкой иронией посмотрел он на Зину.

Она ничего не сказала, как-то странно отвела глаза и пожала плечами.

— Купаться будем? — вдруг предложил Валентин.

— Ага... — радостно мотнула головой Зина и первой побежала на плес.

6

Ночью разразилась гроза. Захлопали калитки и ставни окон, застучали железные крыши домов, засвистел ветер. Откуда-то издалека накатывался гром, вспыхивали слабые зарницы.

Тамара проснулась от этого гудящего шума и в одной рубашке подошла к окну. Хозяин с женой еще с вечера ушли на гулянье к родичам, дом был пуст, и от этого стало страшно... Девушка прижалась лицом к стеклу рамы и старалась разобрать, что творится на улице. Внезапно ослепительно, совсем рядом, над соседними крышами черную ткань неба разорвала молния. Тамара отпрянула от окна и бросилась в кровать. По крыше дома со страшным грохотом прокатился гром. Прокатился и умчался дальше в сторону. С шумом хлынул ливень. Теперь гремела железная крыша да вспыхивали окна от далеких разрядов. Временами ветер доносил слабые раскаты грома, но сейчас он уже был не страшен... Тамара села в постели. Разбушевавшаяся стихия напомнила ей, что она одна, одна во всем огромном доме. И не только в доме. И не только в поселке... Нет у нее человека, который пришел бы в этот полночный час, прижал бы ее к себе, испуганную, замирающую.

Нет такого человека... Марк? Нет, он становится день ото дня все больше ненавистен ей, и особенно с той минуты, когда она узнала, что приехал Аркадий. Казалось бы — чего проще — выйти навстречу Аркадию, сказать, что он жив в ее сердце, что она не находит себе покоя... Но то, что случилось между ней и Марком, черной тенью вставало перед девушкой, закрывая малейшую надежду на возвращенье Аркадия.

Тамара подошла к окну и, глядя в поблекшую темноту, задумалась. По стеклу тоскливо били запоздалые капли. Да, видно, все кончено: Аркадию она не нужна, прошла неделя, как он приехал, а все еще не зашел. Да и кому она нужна, кому? Марк... Но рассудок гневно восстал, едва это имя вспомнилось. Можно ли любить его, когда рядом каждый день, каждый час будешь чувствовать тоскливый взгляд той, у которой крадут счастье. В памяти всплыло бледное, увядающее лицо Татьяны Константиновны. Нет, нет — только не это...

Даже пусть не обращать на нее вниманья, не видеть ее горя. Но разве она, Тамара, будет счастлива с Марком? Вряд ли... Его она не любит, нет... А без любви счастье не построить. Но что ж делать? Отдаться судьбе и покорно ждать своей участи месяц, два, год. Нет, еще не все потеряно. Надо уезжать отсюда, надо со слезами на глазах попросить отца, чтобы ее перевели в город... Ведь он же — отец, неужели не поймет, как ей сейчас трудно?

...За окном вставал рассвет. Мгла редела по-летнему быстро. Всходило солнце. Едва его первые лучи упали на лес, на дома, меж трепетных листьев пробежал легкий ветерок, словно вестник нарождающегося дня: там, где он пробегал, все оживало... Начиналось утро.

Тамара, словно зачарованная, смотрела на это чудесное превращение ночи в утро. Недавнее чувство одиночества уже исчезло. На смену пришло безмолвное любованье встающим новым утром... Таков уж был ее характер: казалось, и на краю пропасти, глядя вниз, она могла думать не о том, чем грозит ей эта обрывистая пропасть, а сколько страшной красоты заключает в себе она...

А утро пылало все сильней и сильней. Над копром и терриконом, над безмолвными, словно вымершими, домами поселка к сонной реке тянулась туманная дымка. А там, над рекой, она падала к «Каменной чаше», словно кутая скалу в легкий газовый платок.

И взволнованному сердцу Тамары вдруг захотелось как можно скорее встретиться с Аркадием... Девушка, мурлыча веселую песенку, бросилась торопливо умываться и одеваться... «Пойду к нему, если он не может... И добьюсь своего. Не может он не любить меня, я все, все ему отдам, но он будет мой... А Марк?»

Громкий стук в двери... Кто так рано?

Тамара отомкнула крючок и замерла: на пороге стоял отец.

— Не ждала? Ну, не плачь, не плачь... — неумело успокаивал Иван Павлович всхлипывающую на его плече дочь. — Давай-ка я лучше умоюсь.

И только когда отец сел завтракать, Тамара догадалась спросить:

— Папа, ты ко мне или по делам?

Иван Павлович хитро сощурился:

— А как ты думаешь?

— Ну, как... конечно, ко мне.

— Не угадала... Шахту вашу буду принимать... Худорева к нам переводят помощником главного инженера.

— Папка! Ой, правда?! — бросилась снова к нему Тамара.

— Правда, правда, дочка.

7

В начале августа в руководстве шахты произошли большие изменения. Худорев был снят с работы и переведен в город, начальником шахты назначили Ивана Павловича Клубенцова. Тачинский, временно исполняющий обязанности главного инженера шахты, утверждался приказом комбината в этой должности. Со дня на день ждали приезда нового парторга, хотя толком никто не знал, откуда и когда он приедет... Поговаривали, что парторгом будет один из секретарей райкома и что он сейчас инструктируется в области.

Каково же было всеобщее изумление, когда узнали, что парторгом рекомендован Семен Платонович Шалин. Семена Платоновича знали все горняки поселка; немногим более трех лет назад он работал на шахте горным мастером и был партгруппоргом участка. Потом уехал учиться в областную партийную школу.

— Слыхал? Семен Платонович у нас парторгом будет!

— Слышал... Ну теперь кое-кому туговато придется...

— Этот никому не даст засидеться на одном месте. Помнишь, как он на своем участке воевал? Худореву сколько крови попортил, покоя ни минуты не давал... Ну, а теперь он сам начальник...

— Может, стал начальником и затихнет? — осторожно вставлял кто-то.

— Семен Платонович?! Ты, наверное, его не знаешь, если так говоришь.

— Встречаться, конечно, не приходилось.

Такие разговоры слышались в последнее время на шахте. Горняки перебрасывались фразами о новом парторге в раскомандировочной, при спуске в шахту, при подъеме на поверхность.

Иван Павлович, уже принявший управление шахтой, с интересом прислушивался к этим разговорам. Шалина он не знал. Что же это за человек, если, еще не появившись здесь, он возбуждал столько разговоров о себе? Да и не только любопытство испытывал новый начальник шахты при мысли о Шалине. Парторг — политический руководитель, основная партийная фигура на шахте. Каким окажется Шалин? Судить по разговорам о деловых качествах человека нельзя, лучше всего увидеть его в деле... Но Шалин не спешил появляться на шахте... Так прошло несколько дней...

Однажды, когда Иван Павлович обедал дома, в комнату не спеша вошел невысокий мужчина. Остановившись в дверях, он как-то весело и в то же время пристально посмотрел на Клубенцова.

— Можно?

— Пожалуйста...

— Шалин...

— Ну, наконец-то! — обрадовался, приподнимаясь, Иван Павлович. — А мы уже потеряли надежду на ваш приезд... Садитесь...

— Задержался в тресте.

— Сегодня приехали?

— Нет, вчера утром... Решил присмотреться, прежде чем объявлять о своем появлении. А то вдруг окажется, что шахта еле-еле дышит и придется незаметно убегать обратно, так чтоб народ не видел... — улыбнулся Шалин...

— Ну и как же, присмотрелись?

— Присмотрелся... Шахта, конечно, и действительно, еле-еле дышит, а вот убегать не хочется... — рассмеялся Шалин.

— Ну что ж, пойдемте на шахту? Я ведь тоже здесь человек новый, — встал Иван Павлович.

— Слышал... Ну, а я-то не совсем новый...

Во время этого короткого разговора Иван Павлович разглядел Шалина. Ему было около сорока лет, но прищуренные глаза с лучиками морщин на висках и тонкий, резкого рисунка рот заметно старили его. Глаза у Шалина были какого-то неопределенного цвета. Одет он был в серый с коричневой полоской шевиотовый костюм.

— Значит, говорите, шахта еле-еле дышит... — обратился Иван Павлович к Шалину, когда они шли по улице поселка на шахту. — У вас уже, наверное, намечено, что нужно осуществить в первую очередь?

Шалин с каким-то жадным любопытством смотрел кругом, словно забыв про собеседника, и это невнимание задело Клубенцова.

— Да, да... — как-то странно невпопад ответил Шалин, все еще приглядываясь кругом. Несколько шагов прошли молча. И неожиданно Шалин заговорил сам.

— Красивый все же наш поселок... Курорт, а не шахта! — восхищенно качнул он головой.

— На курорте отдыхают, а нас послали сюда работать, — иронически заметил Клубенцов.

— Что же — будем работать, — быстро откликнулся Шалин. — А с чего начать... пока не знаю... Кроме партийного собрания, еще не могу предложить ничего... Трудное положение... Но тем интересней будет работа.

Что-то почти радостное прозвучало в словах Шалина, и Клубенцов недовольно поморщился: не любил он, когда о серьезных делах говорят с наивной приподнятостью. Ребячий пафос тут не поможет, нужно быстрое вмешательство, нужны, прежде всего, строго продуманные действия. Да да — строго продуманные...

— На раздумье много времени нам не отпущено, — продолжал между тем Шалин и с неожиданной твердостью добавил: — Логика вещей подсказывает, что в таких случаях надо поднимать весь коллектив, всех рабочих, и всякое гнильцо, что здесь накопилось, надо перемять, прочистить.

«Вот ты какой! — с любопытством скосил глаза Клубенцов. — Интересно в деле тебя увидеть», — а вслух лишь сказал:

— Да, в жизни работы много... Обидно то, что Худорев — мой бывший учитель... Я ведь у него начинал техником работу. Привык он на мускулы горняка надеяться, а сейчас не 1935-й год — механизмы, машины решают дело. Мускульной силе есть предел, не бесконечна же она. Значит, один выход — упорно внедрять горные машины. Не вышло раз, сорвалось — подумай да снова начинай. А Худорев комбайн «Донбасс» держал на поверхности. Не подходит, говорит, геологическая карта шахты.

Перед самой шахтой их догнала Тамара.

— Папа, ты сегодня задержись на работе, я иду в кино, — сказала она, и темные глаза ее, весело блеснув, на мгновенье задержались на Шалине. Она чему-то улыбнулась и быстро прошла вперед.

— Дочь?

— Дочь... — сразу помрачнел Клубенцов, вспомнив дошедшие до него слухи о связи дочери и Тачинского. Он уже не однажды хотел поговорить об этом с Тамарой, но в решительные моменты как-то совестился разговора, приходя к мысли, что связь дочери с Тачинским — ее чисто женское дело, в которое как-то просто неудобно ввязываться.

— Моя Нина уже институт кончает, — тепло отозвался Шалин, но Иван Павлович, чувствуя, что разговор зайдет сейчас о детях, и боясь этого, торопливо перебил парторга:

— Дела еще не принимали?

— Дела? — Семен Платонович с любопытством глянул на Клубенцова. — Сегодня приму...

Поспешность, с которой Клубенцов перевел разговор, не ускользнула от его внимания. «Не хочет, наверно, чтобы я был вхож в его личную жизнь», — решил Шалин и тоже замолчал. Так молча и прошли оставшиеся метров двадцать до шахтоуправления и так же неловко, молча, с каким-то досадливым чувством разошлись по кабинетам.

8

Клубный зал был полон народу, когда друзья вошли в него. Как обычно, горняки пришли посмотреть кино со своими семьями.

Остановились у дверей. Аркадий, оглядев толпу, не нашел Тамары и подтолкнул Геннадия:

— Ты не видишь ее?

— Нет... — а сам скосил глаза в сторону группы девушек, которые коротали время в оживленных разговорах и смехе. Среди них заметно выделялась удивительно белокурая девушка в строгом палевого цвета костюме. «Не здешняя», — решил Геннадий, отводя взгляд.

Аркадий увидел в это время входящую в дверь Тамару и сжал руку Геннадию.

— Пришла...

Тамара прошла мимо, совсем рядом, не замечая их, но вдруг, славна повинуясь невидимой силе, оглянулась, увидела друзей и растерянно замерла на месте, опустив голову. Так и стояла она в трех шагах, родная и близкая, смущенная и взволнованная, и Аркадий рванулся к ней...

— Тамара... — губы шептали почти беззвучно, но девушка услышала, подняла голову и посмотрела на него. Сколько было в этом взгляде робкого призыва, тоски и печали, сколько нежности излучал он.

— Здравствуй... — опомнился первым Аркадий и подошел к ней.

— Аркадий... пойдем, пойдем... на улицу... — прошептала Тамара, борясь с желанием сейчас же, при всех, броситься к нему на шею и расплакаться счастливыми слезами.

Они вышли из клуба, никого не замечая. Все, что волновало их до этого, все печали и радости, пережитые ими за те месяцы, когда они были разлучены, отлетели прочь. Сейчас было одно: они снова вместе.

— Тамара...

— Милый мой... Аркаша.

Звездная ночь была сегодня удивительно хороша. Теплая, трепетная, пьянящая...

* * *

Тачинский остро переживал неприязнь Тамары, хотя до встречи с нею он не представлял себе, что женщина может овладеть всеми помыслами мужчины. Его личная жизнь с Татьяной Константиновной была очень спокойной и необременительной для него.

Главным принципом в отношении Тачинского к Татьяне Константиновне было: «Жена — прежде всего женщина».

Шли годы, менялись места работы, изменялась жизнь, но взгляды Тачинского на семью не менялись. Он никак не мог себе представить, вернее, даже не пытался это сделать, что жена — это первый и лучший друг в жизни. Снисходительную улыбку вызывали у него книги, в которых рассказывалось о большой дружбе, лежащей в основе семьи...

«Все это, конечно, агитация... — думал он. — А от книг до жизни — десятки лет...».

Разошелся с женой он так же проста, как и жил

Правда, недавно произошел случай, о котором Тачинский не любил и даже боялся вспоминать... Татьяна Константиновна готовилась стать матерью. Когда она сообщила об этом мужу, он ничего не сказал, но на сердце лег неприятный осадок. Детей Тачинский не любил. К тому же он чувствовал, что разрыв с Татьяной Константиновной — дело ближайших месяцев: даже за личиной показного равнодушия он не мог скрыть неприязни к ней. А если они разойдутся, и у Тани будет ребенок, ему придется платить одну четвертую часть зарплаты. Марк Александрович стал горячо убеждать жену сделать аборт, но она запротестовала: «Нет, нет! Я хочу ребенка!». Видя, что с женой не договоришься, Тачинский быстро завел близкое знакомство с местным хирургом...

А спустя полмесяца Тачинский ушел от жены и поселился в одном из вновь выстроенных домов. Ушел. даже не предупредив об этом жену, считая, что объяснения излишни, так как он перед ней ни в чем не чувствовал себя обязанным.

Неприятно было лишь людское мнение. Он даже реже стал спускаться в шахту, чтобы не встречаться с людьми. И получилось, так, что ни он, ни, тем более, Худорев, не стали знать подробностей подземной жизни шахты, и добыча угля неуклонно, катастрофически поползла вниз... В довершенье всего, этот роман с Тамарой...

...Не удивился Тачинский поэтому, когда на третий день после приезда Шалина парторг и новый начальник шахты вошли в его кабинет.

«Сейчас будет предъявлен ультиматум», — подумал он, здороваясь с начальством.

— Марк Александрович, жалобы поступают от горняков: не видят вас внизу, в забоях... — усаживаясь, сразу же начал Шалин. — Я даже удивился: вы же, насколько мне помнится, раньше из шахты не выходили... Ну да ладно, это вопрос не главный. Давайте-ка все вместе обсудим, как проведем наше первое партсобрание... Мы тут с Иваном Павловичем кое-что уже надумали. Но без вашего участия здесь не обойтись.

Потом все спустились в шахту. Остановились в забое, где работал врубмашинист Комлев. Опытным глазом Иван Павлович сразу определил: перед ним мастер угля. По равному гуденью машины угадывалось, что ее хозяин — опытный горняк и знает цену механизму... Неожиданно машина смолкла.

— Что такое?

Комлев, улыбаясь чумазым лицом, вытирая руки о тряпку, подошел ближе:

— Ради такого случая решил потерять минуту-две. Здравствуйте, Иван Павлович!

— Постой-ка, постой-ка... Комлев?! Так ты все еще рубишь уголь! А я считал, что ты уже и дорогу на шахту забыл.

— У горняка лучшая дорога — на шахту. Как же я ее забуду? — рассмеялся Комлев. — Пока не выгоняют, работаю.

— Ну, нет, тебя не выгонять, тебя на руках носить надо. Замечательно работаешь! Нормы полторы даешь?

— Бывает, что и по две, но это редкость. Разве будешь рубить, когда навалоотбойщики не успевают, а про транспортников и говорить нечего, — он нахмурился. — Толку мало в моей работе.

Когда поднялись на поверхность, Клубенцов вздохнул:

— Который раз уже спускаюсь вниз, а привыкнуть к шахте не могу. Плохи дела в лавах... — и он внимательно посмотрел на Тачинского, молчавшего почти все время. — Как думаете, Марк Александрович, чего же не достает? Не знаете? Да все дело в том, что горняка вы не уважаете, не даете ему самого главного, для чего он и пришел в шахту: возможности трудиться... Почему же на организацию его работы вы смотрите, как на что-то будничное, надоедливое? Слышали, что Комлев сказал? А у этого... молодого... Калачева разве не существенные претензии к вам? Так дело не пойдет, это имейте в виду.

Тачинский, нахмурившись, стал смотреть в сторону, а при первой возможности и совсем отстал от начальника шахты и Шалина.

«Быстрые вы очень... — усмехнулся он, рассеянно шагая к шахтоуправлению. — Посмотрим, какие из вас будут руководители. Критиковать — легче всего...»

Тачинский вскинул глаза и удивленно остановился: он был у крыльца бухгалтерии.

Метнул взгляд на окно, заметил, как дрогнула там занавеска, постоял в раздумье и повернул обратно.... И снова потекли невеселые мысли, в которых все чаще появлялась Тамара. Возможно, она и любит его, иначе не позволила бы взять себя в ту ночь... Но зачем же тогда мучает его, зачем?

Но вдруг он вздрогнул: по дорожке навстречу шла Тамара. Рядом, с ней — начальник внутришахтного транспорта, этот... как его... Зыкин... Они шли и о чем-то тихо разговаривали... О чем? Да это нетрудно было заметить по нежному, ласковому взгляду девушки и по смущенному виду Зыкина.

Тачинский, сам не замечая, что делает, быстро свернул с дорожки в сторону и, зайдя за кусты акаций, опустился на траву.

В окне бухгалтерии опять опустилась приподнятая было занавеска.

9

— Давай, давай, не церемонься, горе луковое... Я теперь сам хозяин в доме. — Ефим почти силой усадил Валентина за стол и крикнул:

— Зинка! Налей-ка нам супу... — и опять повернулся к Валентину. — Упекли моего батю, черти... Суд был показательный в клубе, народу сбежалось... Все припомнили: и кулак-то он бывший, и подхалимов любил, наряды ложные оформлял, лес сплавлял и всякой прочей ерунды понаписали... А все потому, что кое-кому не по нутру пришелся.

Зина безмолвно поставила тарелку перед Ефимом, он довольно крякнул и на мгновенье умолк, помешивая ложкой суп. Поднеся ложку ко рту, долго дул на нее, прежде чем отхлебнуть. Потом недовольно скривился и властно бросил через плечо:

— Соли!

«В отца пошел, его замашки, — усмехнулся Валентин. — В хороших семьях, пожалуй, вперед гостю подают обед, а тут приучены наоборот — своему владыке...»

— Ешь давай, — покосился на него Ефим, когда сестра поставила на стол еще одну тарелку с супом.

— Спасибо, Ефим, не хочу... — мотнул головой Валентин.

Он ждал, что Ефим возмутится его отказом и станет упрашивать, но тот, с трудом пережевывая хлеб, едва выдавил:

— Не хошь, как хошь... Хороший суп наварила сегодня Зинка.

Опорожнив тарелку, икнул и шумно отпыхнулся.

— Говорил я тебе, горе луковое, сразу — оставайся здесь. Не захотел, а теперь сызнова все начинать будешь. Зинка, кашу тащи! Видишь, как я ловко устроился? Две-три тысячи в месяц отдай — и не греши... — он облизнул жирные губы. — Домишко от бати по наследству, считай, уже получил. Крепко пришлепали ему. Когда-то он вернется... Теперь бабу в дом надо... Вот оно как обертывается, чуешь? — Ефим довольно хохотнул. — Да и тебе здесь не мешает бабенкой обзавестись, а? Ты Зинку... — и прикусил язык: сестра несла кашу. Когда она молча вышла, наклонился к Валентину и зашептал, мотнув головой в ее сторону

— Давай-ка, горе луковое, действуй. Комнату вам выделю, живите себе.

— Не стоит... — отвернулся, чтобы не рассмеяться в лицо хозяину, Валентин.

— А что тебе еще надо? — загорячился Ефим. — Жена из нее ладная выйдет, помяни меня, горе луковое.

Валентин почему-то вдруг вспомнил темные мокрые плавки Зины и ее полные икры и, покраснев, встал:

— Идти надо...

— Ну, нет! — вскочил Ефим и крикнул в дверь:

— Зинка!

Она появилась и вопросительно застыла на пороге-

— Давай-ка налей... Хотя, я сам... — и не успел Валентин опомниться, как Ефим уже вернулся из кухни с бутылкой водки.

— Брось, Ефим! Я пить не буду, — с внезапной злостью заговорил Валентин. — Ты, как вижу, алкоголиком уже стал.

— Ничего, ничего, — смеялся Ефим, откупоривая бутылку. — Она для здоровья не вредна, горе луковое.

— Куда же вы торопитесь? — неожиданно вступила в разговор Зина, и в ее робко поднятых глазах вдруг запрыгали шаловливые огоньки. Валентин смутился от этого взгляда.

— Ну, ладно, — решился он и добавил: — Только водки пить ни глотка не буду!

— Я и один справлюсь, — ухмыльнулся Ефим. — Вам с Зинкой воды налью, чтобы чокаться.

Вскоре Ефим так опьянел, что едва ворочал языком. Но упорно подливал и подливал себе водки, пока, наконец, не захрапел тут же, за столом. Зина уложила его на лавку, притащив подушку и одеяло.

— Ну вот... — сказала она, садясь на лавке очень близко к Валентину и во взгляде ее, торжествующем, радостном, было что-то такое призывное, что он смущенно отвел глаза.

— Ты... не рад? — совсем рядом шепотом спросила она, он ощутил на шее ее жаркое дыханье. — Но что я могу сделать, Валентин? — она несмело повернула его лицо к себе, и в глазах ее была такая мольба, что он не противился, когда горячие губы ее коснулись его губ.... «Что я делаю?!» — вдруг пронеслось в голове, он попытался встать, но Зина крепко прижала его к себе. — Ох! — вдруг вздохнула она, склоняясь к его груди.

— Хороший мой... — прошептала она, и руки ее обвились вокруг его шеи, всей тяжестью тела она тянула его все ниже и ниже... Но когда она, коснувшись пола, ослабила руки, он огромным усилием воли оторвался от нее и бросился в дверь, на улице, чувствуя, что еще секунда — и потеряет самообладание.

10

Уже с первого знакомства с шахтой Иван Павлович увидел, что трудностей впереди, хоть отбавляй... В старых, отработанных лавах он натыкался на полузаваленные испорченные механизмы, которые с успехом можно было после ремонта пустить в ход. Действующие врубмашины, электровозы, насосы, воздушное хозяйство были настолько изношены неправильной эксплуатацией, что становилось ясно: в один прекрасный день наступит расплата за все это.

Но самым существенным недостатком было то, о чем он сказал недавно Тачинскому.

Однажды Клубенцов столкнулся в шахте с таким положением.

Группа электрослесарей с утра была отправлена на ремонт электровоза, который новый начальник шахты случайно разыскал в тупике в выработанной лаве. Клубенцов более часа обследовал электровоз и пришел к выводу, что машина может служить еще бог знает сколько времени, если подремонтировать ее.

Получив задание, три электрослесаря ушли в шахту. Часа через два пришел туда и Клубенцов. Электрослесари мирно лежали возле электровоза и о чем-то разговаривали.

— В чем дело? — удивленно спросил Клубенцов, видя, что к работе они еще не приступали.

Они вскочили, переглядываясь друг с другом.

— Мы сейчас начнем... — нехотя ответил один из них, самый старший из слесарей — Устьянцев, мужчина с резкими, угловатыми чертами лица и злыми, цепкими глазами. В первое мгновенье Клубенцов хотел дать волю своему гневу, но он знал: окриком ничего не возьмешь. Они примутся, конечно, за работу сейчас же, но разве ему нужна их работа только сейчас?

— Ну, ладно, ребята. Давайте я вспомню с вами старину, — сказал миролюбиво Иван Павлович и, забрав у одного из слесарей ключи, полез под машину. Электровоз он очень хорошо знал, так как начинал свою шахтерскую жизнь с поста начальника подземного транспорта. Он ожидал, что слесари примутся за работу вслед за ним. Но этого не случилось. Они все трое молча сидели на земле. Прошло несколько минут, когда Устьянцев вдруг вскочил и порывисто подошел к электровозу.

— Товарищ начальник? — позвал он. Клубенцов вылез из-под машины.

— Вы, начальник, мы подчиненные, — резко сказал Устьянцев, забирая ключи из рук Клубенцова. — Работать обязаны мы, а не вы... Учить нас тоже не надо, мы умеем сами.

— Умеете? — рассмеялся Клубенцов. — А мне подумалось, что так, как следует, не умеете.

— Мы умеем... по-разному умеем, — все так же хмуро ответил Устьянцев и вдруг спросил:

— А кому, скажите, нужна наша работа? Ведь отремонтируем мы машину, а толку с этого что? Через неделю ее снова в тупик загонят.

Клубенцов нахмурился.

— Ну что ж, я понял вас, товарищ Устьянцев, так, кажется, ваша фамилия? Что можно сказать? Дать вам слово, что сейчас на шахте все будет хорошо, я не могу... Сказать, что больше впустую работать не будем — тоже еще не уверен. Но одно могу сказать: все это зависит не только от меня, но и от вас, от ваших усилий. Один начальник — будь он самым хорошим человеком — ничего еще не сделает, если ему не помогут. Так ведь? А принимать вашу работу приду сам, так и знайте. Если будут недоделки, взыщу строго... Поняли?

— Ну, тут и понимать-то нечего... — ответил Устьянцев и вдруг рассмеялся:

— Ну вот, на свою голову наговорил я... Приходите сюда к обеду, будет готов электровоз.

— К обеду? — переспросил Клубенцов, зная, что здесь работы хватит на добрую смену.

— Раньше, пожалуй, не сделать... А вообще-то попытаемся...

И электровоз был отремонтирован к обеду.

Иван Павлович разыскал Шалина.

К концу смены в раскомандировках всех участков и на видных местах в шахтоуправлении появились листки-молнии, рассказывающие об успехе группы слесарей.

Клубенцов решил не останавливаться на этом. Он приплел в бухгалтерию:

— Татьяна Константиновна, выпишите премии Устьянцеву и тем, кто с ним сегодня работал, — попросил он Яшукову.

Татьяна Константиновна удивленно посмотрела на начальника шахты.

— Но... у нас же еще нет, Иван Павлович, директорского фонда... — напомнила она. — А с других статей нельзя списывать.

— Знаю... В счет моей зарплаты выпишите.

Яшукова изумленно глянула на Клубенцова.

— Из вашей зарплаты?! Но ведь...

— Выписывайте, выписывайте... — нетерпеливо перебил ее Клубенцов. — Дело такое, что нужно.

Едва за начальником шахты захлопнулась дверь, Татьяна Константиновна обернулась к Тамаре, уткнувшейся в какие-то подсчеты.

— Неужели он из своей зарплаты выдаст им премии?

— Наверное... — кивнула головой Тамара. Она знала, что отца не остановишь, если он что задумал.

В половине пятого вся первая смена, только что вернувшаяся из забоев, собралась в раскомандировке. Неизвестно какими путями слух о премиях группе Устьянцева быстро распространился среди горняков. И усталые, чумазые от угольной пыли и пота горняки весело перекидывались шутками, терпеливо ожидая прихода начальства. Когда был зачитан приказ начальника шахты о премировании бригады Устьянцева, к столу подошел Устьянцев.

— Спасибо, Иван Павлович! — с большой теплотой пожал руку начальника шахты Устьянцев. — За то, что цените нашу работу и нас самих, сердечное вам спасибо.

— Сам себя благодари, Устьянцев, — улыбнулся Иван Павлович. — Ты трудился, твоя и заслуга.

А Устьянцев повернулся к горнякам и неожиданно заговорил:

— Вот, товарищи... — он на миг остановился. Клубенцов глянул на Шалина, думая, что тот попросил Устьянцева выступить, но Семен Платонович также вопросительно смотрел на начальника шахты.

— Не мастер я говорить, — махнул рукой Устьянцев. — А все же так скажу... Работать теперь буду, как полагается, по-настоящему, по-горняцки.

И под горячие аплодисменты горняков быстро пошел на место.

Семен Платонович, когда пошел домой на обед, с легкой завистью подумал, что не он, парторг, а Клубенцов смог найти подход к сердцам горняков. «Хороший он, сильный человек, — думал Шалин. — А вот никак мы с ним еще по-настоящему не сойдемся. Энергии, видно, у него столько, что он все сам стремится сделать. Хорошо это или плохо?»

— Семен Платонович!

Было неожиданным, что его быстро догоняет не кто иной, как Клубенцов.

— Ты, понимаешь, забыл с тобой об одном деле поговорить, — подходя, торопливо заговорил начальник шахты. — Хватился, а тебя — нет, говорят только-только на обед ушел.

Было уже далеко за полдень, жара спала, и так вольно и свободно дышалось, что Шалин и Клубенцов, не сговариваясь, замедлили шаги.

— Тяжелое положение с крепежным лесом создается, — сказал, наконец, Клубенцов. — Худорев, видно, не контролировал расход его, и плановый лимит вот-вот кончится... Не хочется залезать в долг к государству, вот и думаю, что можно сделать, чтобы выправить положение.

Семен Платонович догадался, что Клубенцов обращается к нему за поддержкой. «Странно, Иван Павлович, просишь ты о помощи-то, — мысленно обратился он к Клубенцову. — Ты прямо, прямо скажи».

А вслух сказал:

— Если расходовать лес сверх лимита, это ударит по себестоимости угля. И так у нас уголек-то дорогой. А что же иначе сделать? — И, что-то прикинув в уме, равнодушно сказал:

— Повторно использовать надо крепеж. Отработанных лав у нас много, и лесу там пропадает ни за что порядочно.

Клубенцов враз остановился.

— Но это... это же действительно верно! — воскликнул он. — Как я не додумался? Ну, спасибо, Семен Платонович... Выручил ты меня. И как выручил.

— А за что же спасибо-то? — прямо в глаза Клубенцову взглянул Шалин. — Я ведь не вам услугу-то оказал, а государству... — И усмехнулся. — А с государством мы как-нибудь рассчитаемся, я у него в неоплатном долгу.

— Это верно, конечно, — помрачнел Клубенцов. — Да только что-то не вижу этого расчета, Семен Платонович.

— Семен Платонович, вас можно на минутку?

Наперерез им быстро шел Устьянцев.

— Мне бы посоветоваться с вами надо, — скупо улыбнулся он. — Вы уж простите, Иван Павлович.

— Ничего, ничего... — сказал Клубенцов, но то, что Устьянцев решил посоветоваться с Шалиным, как-то задело его.

Иван Павлович вспыльчив, но долго сердиться не может. И сейчас он уже не уходит, а краем уха слушает разговор Шалина с Устьянцевым. Он слышит, что они говорят о личных планах слесарей, и догадывается, что группа Устьянцева прочитала, наверное, во вчерашней газете выступление донецких шахтеров.

— Ну что ж, продолжим разговор, Иван Павлович, — заговорил Шалин, когда они снова пошли вместе. — И закончим его сегодня, чтобы уже никогда не возвращаться.

— Какой ты все же нетерпеливый и упрямый, Семен Платонович, — миролюбиво отмахивается Клубенцов. — Обязательно тебе надо к какой-то точке подойти... Ну, погорячился я, так ты же поймешь.

— Я понял. Но в таком случае и ты должен понять меня... — Шалин искоса глянул на Клубенцова. — Неужели ты думаешь, что сможешь один из прорыва шахту вытащить, что это тебе под силу? Тогда надо разогнать всех инженеров, парторга отправить на участок погрузки — работать.

— Ну, это ты ерунду городишь, Семен Платонович.

— Не ерунду, а так получается, — усмехнулся Шалин. — Ко мне уже два инженера приходили, не нравится им твоя македонщина.

Шалин ждал, что Иван Павлович обидится, но Клубенцов лишь тихо сказал:

— Не люблю я тех, кто плохо работает. Деньги народные исправно получают за инженерский диплом, а на шахте — от и до... И в деле-то они так себе, как телята. Ты, вижу, в работу вцепишься крепко, перед тобой я виноват, а их или заставлю уважать труд, или...

— Или?

— Ну что ты пристал? — неожиданно засмеялся Иван Павлович. — Видишь, дочка тебя уже встречает? Ну, приходи быстрей на шахту.

И пошел независимой, легкой походкой к своему дому.

«Как-то придется мне сработаться с этим егозистым и ершистым человеком? А понять нам друг друга надо, обязательно надо», — подумал Семен Платонович, наблюдая, как шагает по улице Клубенцов.

11

Ефим почесал в раздумье нос, осветил лампой широкий зев старого штрека и покачал головой. Он только что отработал смену. Вся бригада уже вышла на-гора, а Ефим, незаметно отстав от товарищей, заглянул в этот уже несколько лет заброшенный штрек. В мозгу его всю смену колом сидела думка: «Значит, за одну стойку заплатят трешницу. Подзаработать можно. Хорошо придумал начальник шахты — использовать лес из старых лав. Нашему брату, шахтеру, снова есть где отхватить сотнягу, вторую...»

Ефим подошел к ближней стойке и оглянулся. Он знал, что здесь стойки выбивать еще нельзя, но кто узнает, где добыта лесина? Чай, метки-то на ней нет.

Горлянкин ударил топором по стойке и вдруг вздрогнул: из темноты штрека к нему подплывал, покачиваясь, огонек... Кто-то шел. Ефим медленно зашагал навстречу.

— Здорово, Горлянкин! Тоже промышлять идешь?

Худенький горняк сбросил с плеч стойку и вытер с лица грязный пот.

— Малость надо побаловаться, — усмехнулся Ефим, тоже останавливаясь. Он знал горняка, это был крепильщик Кнычев, работавший прежде в смене отца.

— Далеконько лазить приходится, — вздохнул Кнычев, — кабы поближе где, так за пару часов штук двадцать-тридцать стоек можно насобирать.

— А чего же на себе, горе луковое, таскаешь? — Ефим пнул ногой бревно. — Этой махиной кости сломать можно... Подогнать сюда «козла», насобирать кучу стоек и по железке увезти...

— Дельно придумал! — обрадовался Кнычев. — Давай-ка пригоним «козу», а? Я уже там кое-что навыбивал, можно отвезти.

— Гони... Я пока повыбиваю... — лениво отозвался Ефим, прикинув, что за время, пока Кнычев ходит за «козой», он приберет к рукам с десяток запретных стоек.

Они разошлись в разные стороны. Не прошел Ефим а десятка метров по уклону, как свет его лампы, словно мышонок, скользнул по небольшому штабелю стоек. Концы их были в свежей углистой глине. «Кнычев много уже, черт, насобирал, — с завистью подумал Ефим. — Парочку, пожалуй, можно утянуть».

Ефим вскоре наткнулся на несколько трухлявых, отживших свой век стоек и перетаскал их в кучу Кнычева, забрав оттуда годные лесины. Затем вырубил с десяток стоек в разных концах штрека. Рубил, а сам озирался: стойки были из числа тех, за которые начальство, если бы узнало, по голове не погладило.

Позднее, когда вместе с Кнычевым перевезли добытый крепеж в ярко освещенный штрек, Ефим добродушно посмеялся над своим напарником, который изумленно твердил, ползая около трухлявых стоек;

— Откуда эта дрянь?! Кажись, все лесины проверил... Эк, меня угораздило! Как глаза черт выткнул.

— Домой утащи, на дровишки сгодятся, — ехидно посмеиваясь, посоветовал Ефим.

— А ты, тоже хорош! — вскипел Кнычев. — Нет, чтобы упредить меня, что дерьмо везем, туда же — ощерился.

— Мне-то какое дело до твоего трухла? — усмехнулся Ефим. — Ты деньги себе в карман положишь, а я доглядывай за тебя? Ищи дурака.

— Эх, ты, — выругался Кнычев, презрительно меряя взглядом Ефима, — весь в батю, его семя.

Ефим, посвистывая, пошел разыскивать горного мастера, чтобы сдать лес.

Довольный, веселый вышел он на-гора. В бане мылись уже лишь одиночки. Ефим влез в парную и раскрутил вентиль. В душную комнату с шипеньем пополз горячий воздух. «Благодать», — растянулся Ефим на полке.

С какой-то особой легкостью шла сейчас жизнь у него. В доме он — хозяин, на работе им довольны, не было еще случая, чтобы его пай остался недобранным. Недобрать пай — это значит просверлить себе в кармане дырку, через которую утекают деньги.

— Ты чего развалился, барин? Один, а вентиль на всю раскрутил... — с шумом ворвался в парную кочегар. — Закручивай сейчас же!

— Не волновайтесь, гражданин, — насмешливо ответил с полки Ефим. — Положено тебе подбрасывать в топочки уголек, вот и орудуй... Да не жалей, горе луковое, чай, не свое, а государственное жгешь.

Кочегар закрутил вентиль, и раздосадованный Ефим вскоре оделся. Мимоходом заглянул в столовую, вытянул за стойкой кружку пива и стакан водки, затем повторил и навеселе побрел домой. На душе у него снова было спокойно, даже больше того: он чувствовал, вспоминая проделку со стойками в лаве, гордость за себя. «Толково все же в «гражданке» можно жить, — думал он. — Здесь шалишь, брат... Никто над тобой не хозяин. Сам, что захочешь, все делай».

Мысли о независимости принесли бесшабашную радость, и Ефим негромко затянул песню, стараясь ступать как можно ровней по ухабистой дороге.

— Зинка! Почему крылечко не помыла? — зашумел он, вваливаясь в дом.

Сестра еще отцом была обучена одной святой истине: пьяному хозяину на глаза не попадайся. Поэтому, едва заслышав пьяное мурлыканье Ефима, Зина юркнула за дверь и там, дрожа, стояла до тех пор, пока разгулявшийся брат не протопал к себе в комнату.

А Ефиму вдруг во что бы то ни стало захотелось увидеть сестру, и он снова крикнул:

— Зинка! Ты, чертова кукла, слышишь меня или нет?

Матери дома не было, Ефиму никто не отвечал, и эта безмолвная пустота успокоила его. Вскоре он, однако, сообразил, что в доме кто-то должен быть, и, натыкаясь на дверные косяки и стулья, побрел по комнатам, матерно ругаясь.

Зина выскочила из-за двери, но зацепилась платьем за пустое ведро, оно загрохотало.

— Стой! — где-то рядом рявкнул Ефим. Он медленно подошел и замахнулся на сжавшуюся и замершую от страха сестренку, но неожиданно опустил руку. В отупевшем взгляде мелькнул какой-то живой огонек. Ефим подошел к ней вплотную.

— Боюсь... — усмехнулся он, вперив в нее помутневший взгляд. — Твоего хахаля, любезного твоего боюсь... Смотри, Зинка, для тебя обхаживаю Вальку Астанина... — он скрипнул зубами. — Проворонишь — башку сверну!.. На врубмашиниста учится он, поняла? Золотая копеечка, а не мужик! Эх, чертова кукла, зажму я вас с ним в кулак! — вдруг вскрикнул Ефим, до хруста сжимая пальцы своей огромной ладони, но тут сознание, вероятно, изменило ему, он зашатался и ухватился рукой за стену.

Зина юркнула в дверь, выскочила во двор, пробежала в сарай и там, прислонившись лбом к шершавому бревну стены, беззвучно заплакала. Ей почудилось в брате что-то звериное.

12

Сегодня Валентин первый раз самостоятельно вел врубмашину. За спиной стояли старый Комлев, Санька да три человека из навалоотбойщиков. Волненье было лишь в первые минуты, когда бары — режущий орган врубовки, — задрожав, стали врезаться в черную стену пласта. Дальше как будто забылось, что это первая опытная работа, своего рода экзамены. Петр Григорьевич был строгим, но умелым учителем, потому машина без перенапряженья подрубала лаву все дальше и дальше. На миг даже забылось, что за спиной, внимательно наблюдая, стоят люди. Все внимание было поглощено этой послушной, умной машиной. Но вспомнив, что за его работой наблюдают, Валентин вдруг почувствовал прилив необычайной гордости за себя: захотел он и добился своего. Конечно, наблюдают за ним сейчас не так, как он когда-то за Климом Семиухо, но все же радостно: Валентин Астанин — врубмашинист! Красивая, большая, умная, специальность, это не на побегушках где-то быть.

Ровно, все вперед и вперед, двигалась врубовка, которую вел Валентин Астанин.

За этим и застал их начальник шахты...

— Кто рубит? — глаза Ивана Павловича настороженно смотрят в сторону работающей врубмашины.

— Ученик мой, Астанин... Можно пускать на самостоятельную работу... Толковый паренек...

— Астанин? Ну-ка, Петр Григорьевич, пусть выключит машину.

— Валентин! Выключай! — бросился к товарищу Санька. Сейчас его, Санькина, очередь. Только при начальнике шахты страшновато рубить, он каждую ошибку, каждый неправильный вздох машины поймет.

— Иди-ка, иди-ка сюда! — подзывал, волнуясь, Иван Павлович Валентина. — Так вот ты где? Врубмашинистом захотел быть? Молодец! А... с Галиной как?

Валентин нахмурился.

Иван Павлович понял его: ничего нового.

— Ну, ничего, ничего, помиритесь... Главное, я рад, что ты шахты не испугался, все решил так, как надо... Где живешь сейчас?

— У Петра Григорьевича.

— Ну, ладно, работай... Петр Григорьевич, сколько у тебя учеников?

— Двое... Вот он да Санька... Правда, теперь они уже не ученики. Переводить во врубмашинисты можно.

— Значит, только двое... — Иван Павлович помолчал, приглядываясь к работе Саньки. — Ничего рубает... Хороший машинист будет... Петр Григорьевич, а ведь придется комбайн тебе передавать... Справишься?

— С комбайном-то? А это мы с вами обсудим.

...Уже давно ушел начальник шахты, а в ушах Валентина все еще стоял вопрос: «А как с Галиной?»

Вспомнилось сразу все, от чего он даже в мыслях бежал, стараясь заглушить тоску по Галине. Но сейчас уже ясно почувствовалось, что этого не сделаешь... Словно приблизил Иван Павлович своим разговором все думы о ней, все, о чем он запретил себе даже вспоминать. И в какой-то миг ноющая боль сжала его сердце... Эх, Галинка, Галинка, неужели не понимаешь ты, кто из нас прав?

13

Вечер...

Нины Павловны нет, она еще с утра ушла к Клубенцовым. Там готовились к отъезду в Ельное, со дня на день ждали приезда Ивана Павловича за семьей.

Галина закрыла книгу и подошла к окну. За последнее время она располнела, походка ее стала медлительней, лицо побледнело, и большие глаза смотрели на мир как-то вдумчивей и внимательней. Чувствовалось, что скоро она станет матерью.

А за окном дождь... В квартире тихо, и от этого стук дождевых капель приковывает к себе внимание, навевая невеселые думы.

Валентина нет рядом. Но он с ней, заставляя думать о себе беспокойными легкими ударами будущего ребенка. Что же дальше? Неужели она уже никогда не увидит Валентина возле себя, неужели вся жизнь будет так же пуста, как сейчас? Нет, она не будет пустой: родится и вырастет тот, который воплотил в себе их любовь, их неудавшееся счастье. Только разве не спросит он, этот новый человек, о своем отце, разве не задаст ей вопроса, на который так трудно ответить?

А за окном дождь, и от этого в квартире кажется неуютно...

14

Главный механик шахты Лихарев провел Клубенцова, Шалина, Тачинского и Комлева через шахтный двор, отомкнул небольшой приземистый сарай и махнул рукой вглубь:

— Вот... Можете осматривать... Сюда мы его определили.

Клубенцов первым шагнул в сарай. Глаз быстро освоился с полутьмой: крыша помещения, где хранился горный комбайн «Донбасс», в нескольких местах была разворочена, и сквозь эти проломы пробивался дневной свет.

За начальником шахты в сарай вошли все остальные. Петр Григорьевич Комлев сразу же быстро прошел, к плоскому железному ящику, занявшему добрую треть сарайки.

Петр Григорьевич склонился над корпусом комбайна, что-то рассматривая, затем достал из кармана нож и начал скоблить железо.

— Видите? Ржавчина...

Все, не сговариваясь, посмотрели вверх, в пролом крыши, сквозь который, вероятно, и пробивался в сарай дождь.

Иван Павлович прищурился и молча посмотрел на Лихарева. Тот пожал плечами.

— На ремонт средств нет...

— Ты, вот что... Лихарев... — сдержанно бросил Клубенцов, окинув, его презрительным взглядом. — Залез бы сам да доски-то на крыше хоть в порядок привел... Трудно? Может быть, помочь тебе?

Лихарев широко улыбнулся, приняв слова Клубенцов а за шутку.

— Ну, чего стоишь? — вдруг подался начальник шахты к Лихареву. — Средства тебе понадобились, чтобы дырку в крыше заделать?

Главный механик испуганно отступил назад, черные глаза его недобро блеснули.

— Вы... не кричите, пожалуйста... — заикаясь, пробормотал он. — К вечеру все будет сделано.

— Миллионы рублей на такие машины народ расходует, а он — под дырявую крышу комбайн загнал! — повернулся Иван Павлович к Шалину. — Судить за такие дела надо. Вот вам пример для разбора на партбюро... Миндальничаете все с ними, уважаемый секретарь партийной организации.

Это было сказано таким резким тоном, что Шалин вздрогнул: что это? Совет или... или приказ, не подлежащий обсуждению?

Семен Платонович поймал соболезнующий и чуть ехидный взгляд Тачинского.

— Вы, пожалуйста, для себя, товарищ Клубенцов, выводы делайте, а я... и сам все прекрасно понимаю... — сказал он, глядя в крепкий затылок начальника шахты, снова склонившегося над машиной.

Тот быстро обернулся.

— Это почему?

— А вы подумайте и сами поймете, почему.

«Что-то неладное меж ними, — подумал Комлев и покачал головой. — Вроде бы, оба хорошие люди».

Клубенцов словно сразу потерял интерес к разговору и подозвал Комлева.

— Ну-ка, Петр Григорьевич, приготовь машину для опробования. На днях в шахту ее будем спускать.

А Тачинский украдкой взглянул на Шалина, подумав: «Ишь ты... Этот за себя может постоять... Отрубил Клубенцову, как положено, и стоит себе спокойно. Но, честное слово, они еще передерутся между собой, и это — к лучшему.... Для меня, во всяком случае...»

Приступить к освоению агрегата было решено на участке младшего Комлева. В середине августа бригада во главе с Петром Григорьевичем Комлевым спустила машину в шахту.

— Страшновато, — признался Ивану Павловичу старый шахтер, когда машина была установлена на место. — Первый раз, при Худореве, неудача не испугала бы никого, тогда к ним привыкли. А сейчас не то... сейчас, вроде бы, — решительный бой: пойдет комбайн — все поверят в него, а не пойдет...

— Должен пойти... — мягко перебил его Клубенцов. — Надо заставить горняка верить в машину... А лично для тебя, Петр Григорьевич, это будет хорошим подарком ко Дню шахтера...

— А это что такое? — удивился Тачинский, разглядывая небольшие санки за комбайном.

— Как видите — санки... — довольно простодушно ответил Комлев, но это прозвучало так иронически, что все заулыбались, и Тачинский отошел, с подозрением косясь на странное приспособление. Никто, кроме Ивана Павловича Клубенцова, не знал, что такие санки уже многие месяцы применяет Клим Семиухо.

— Давай-ка, Ефим, взбирайся, — скомандовал Комлев Горлянкину. — Сейчас начнем...

Ефим встал на санки, держа в руках отбойный молоток.

Петр Григорьевич замер у пульта управления. Запели электромоторы, цепь бара пошла на холостом ходу, затем машина плавно, словно гигантская черепаха, поползла вперед. И тут все поняли, для чего санки: Ефим сразу же с комбайна сбивал отбойным молотком верхний слой угля, который бар машины не захватывал. А раньше приходилось останавливать из-за этого комбайн.

— Здорово придумано! — кивнул Шалин на санки. — Молодцы...

Машина с грохотом шла вдоль «груди» забоя, и на транспортер выливался из грузчика сыпучий поток угля.

— Если такими темпами пойдет, то комбайном дадим треть добычи по всей шахте, — глянул на часы Тачинский.

— Нравится машинка? — обернулся к нему Клубенцов.

— Конечно... — пожал плечами Тачинский. — Машина неплохая...

— А почему же вы с Худоревым не применили ее раньше? — подковырнул Клубенцов.

— Я не решающий голос на шахте... Худорев был против. Одна возня, говорит, с такой машиной.

— А вы так свое мнение и не смогли защитить? Или даже не пытались? — С Иваном Павловичем трудно говорить. Тачинский в первые дни обижался на начальника шахты за его прямоту, порой граничащую с грубостью, но сейчас привык к едким, всегда бьющим прямо в цель замечаниям.

— Я не пытался? Моя докладная и сейчас где-то в тресте...

— Знаю, читал... — сразу потерял интерес к разговору Клубенцов и стал наблюдать за работой комбайна. — Боюсь, что транспортники не успеют за машиной, если она будет так работать... — повернулся он к Шалину, — Надо предупредить Зыкина.

— Да, да... Кстати, мне по личным делам нужно Зыкина увидеть. Идем?

— А здесь?

— Здесь их двое... — кивнул Шалин на Тачинского и Комлева.

— Пошли.

15

Клубенцов был прав, опасаясь за работу транспортников. В последние дни стало заметно, что там творится что-то неладное. Аркадий, просматривая сменные сводки, тревожился все больше и больше. Возрастал аварийный простой подвижного состава, все чаще слышался бьющий в сердце крик:

— Порожняка нет!

Все чаще по утрам, в раскомандировке, вгонял в пот суровый вопрос начальника шахты:

— В чем дело?

Этот вопрос не давал Аркадию в последнее время покоя. Он осунулся, похудел так, что Геннадий удивился однажды:

— Что с тобой, Аркадий? Что случилось? — Но Зыкин упорно отмалчивался. Гордость не позволяла ему пойти за помощью к Ивану Павловичу. В памяти еще жив был разговор с Клубенцовым, еще помнились горячие, несколько самоуверенные и задорные слова: «Пошлите меня на самый трудный участок!»

«Опозорился, хуже некуда... — мелькали в голове мрачные мысли. — Но в чем же дело?»

Особенно плачевным было положение в группе, обслуживающей участок Геннадия Комлева, где работал этот самоуверенный машинист электровоза Коротовский. Тоже возомнил себя главной спицей в колесе... Разговор, происшедший между Коротовским и Зыкиным неделю назад, не раз уже вспоминался Аркадию; он чувствовал себя уязвленным и обиженным. Произошло это так.

Неожиданно не вышел по болезни на работу машинист Калков. Электровоз же Коротовского требовал мелкого ремонта, им и должен был в этот день заниматься Коротовский. Невыход Калкова на работу менял положение. Не лучше ли пересадить Коротовского, возившегося у своей машины, на электровоз Калкова, предоставив ремонт неисправного электровоза дежурным слесарям?

Зыкин так и решил сделать. Он осматривал в это время путь в дальней лаве и поручил проезжающему мимо водителю передать Коротовскому это приказание. Через полчаса водитель разыскал Зыкина:

— Коротовский сказал: «Через два часа закончу ремонт собственного электровоза, а на калковский не пойду».

— Почему не пойдет?!

— Не знаю...

Взбешенный Аркадий подъехал к месту ремонта электровоза.

— Вы что, играть в лаву пришли? Почему не переходите на калковский электровоз? Или вам начальник участка должен все приказания отдавать лично? — не сдержавшись, закричал он на возившегося у электровоза пожилого горняка. Тот удивленно встал, затем в глазах его блеснул огонек сдержанного гнева:

— Вы не кричите, пожалуйста... Молоды еще так разговаривать.,.

— Не вам разбирать — молод я или нет! Попрошу выполнить приказание или... или у меня с вами разговор кончен.

Вокруг собралась группа слесарей, проезжавших мимо машинистов электровозов, и теперь Аркадию казалось уже нетерпимым и позорным, если Коротовский не пожелает выполнить его приказания.

— Хорошо, — неожиданно согласился Коротовский, — я пойду на электровоз Калкова.

Люди неодобрительно посмотрели на Зыкина и стали расходиться.

— Окриком желает покомандовать... Да много-то так не накомандуешь. Сразу видно, зелененький еще... — доносилось из группы уходящих.

— Наши машинисты и не таких крикунов видали, да быстро сбывали их... — ответил чей-то веселый голос.

...Через два дня Калков был на работе, Коротовский снова перешел работать на свой электровоз, но теперь, встречаясь с начальником участка, не здороваясь, хмурился.

...И в этот день почти половина электровозов стояла в ремонте. К вечеру три электровоза были исправлены, но мрачное настроение не покидало Аркадия. После случая с Коротовским появилась отчужденность в отношениях почти со всеми водителями электровозов. Многие из них бесцеремонно и с любопытством разглядывали начальника участка при встречах, словно ожидая, на что еще он способен?

...После второй смены Зыкина вызвал парторг.

— Ну, садись, садись, — дружелюбно кивнул он Аркадию, прерывая разговор с пожилым горняком, — я вот сейчас закончу с товарищем и займемся с тобой... Значит, наполовину можно увеличить выработку? — обратился он снова к горняку.

— Не можно, а мы уже испытали. Только вот Варавин, как я говорил вам, не согласен с нами... — он покосился на Зыкина и осторожно продолжал: — Вы бы поговорили с ним, Семен Платонович.

Наконец, пожилой горняк ушел.

— Ты понимаешь, Зыкин, что он предложил? При проходческих работах делать отпалку угля длинными шпурами и прямо к груди забоя подводить конвейерную линию. Чтобы уголь взрывом не разбрасывало, делать специальные щиты... Это же на 70 процентов ликвидирует навалку угля! — Семен Платонович был очень возбужден рассказом горняка. Аркадий еще раньше, сталкиваясь на работе с парторгом, отметил эту интересную особенность Шалина: вести разговор в несколько сбивчивой, но увлекающей горячностью манере, если дело касалось того, что парторга волновало и затрагивало. Но сейчас Шалин быстро умолк, лицо его выражало чувство досады. Он встал, подошел к телефону.

— Варавина, начальника проходческого участка...

Варавин не отвечал, вероятно, его не было на участке. Шалин положил телефонную трубку.

— Жаль... — поморщился он. — Поговорить с ним надо по-крупному.

Парторг подставил стул напротив Аркадия.

— Ну, а у тебя на участке новых методов нет?

— Пока что нет.

— Жаль, жаль... А то положение на участке неважное... Как ты думаешь, почему это?

— Я еще и сам не разобрался... — смутился Аркадий. — Наверное, потому, что плохо руковожу людьми...

— Почему плохо? Никто, кажется, не жалуется. Или уже есть жалобы? Да ты не скрывай ничего, говори прямо, вместе и обсудим, что к чему.

И Аркадий рассказал про случай с Коротовский...

— Н-да... Так, говоришь, задиристый этот Коротовский? — заинтересованно спросил Шалин, когда Аркадий умолк. — А я ведь знаю его. Неплохой он человек. Попробую поговорить с ним. Мирить вас не собираюсь, вы это сами сделаете. Ну, а сейчас вот что... Читал выступление донбассовцев? Ага... Давай-ка подумаем и о твоих машинистах электровозов.

А спустя час после ухода Зыкина в кабинете парторга сидел Коротовский.

— Ну, Николай Филиппович, знаешь, что мне от тебя нужно? — весело улыбнулся Шалин. — Хочу я на одно дело натолкнуть тебя... Дело такое, что ты сразу весь загоришься... Только это после... — он серьезно посмотрел на старого горняка. — Сейчас вот что... Расскажи-ка, что за ссора произошла у вас с начальником участка? Только говори, чтобы я все понял.

— А что тут понимать? — пожал плечами Коротовский. — Он покричал, я послушал. На этом все и кончилось.

— Только ли на этом? Мне, например, больше известно. Говорят, что не любят транспортники нового начальника. Верно это?

Коротовский сдвинул брови:

— Рабочий класс уважает справедливых людей, Семен Платонович, а этот... школьник... Э, да что там говорить! Выучат, извините за выражение, молокососа, а он и начинает мнить о себе... А того не поймет, что на наши, народные деньги учился...

— Верю, верю... — перебил Шалин. — Но только анархистом коммунисту нигде не позволено быть. Знаешь это сам, не мне тебе объяснять...

— Знаю, конечно, — сдвинул брови старый горняк. — Да только очень уж быстро нынешняя молодежь нос-то кверху задирает...

— А вот и надо подсказать. Доказать, что все мы — и молодые, и старые — делаем одно общее дело... Заметь — общее... А все эти дрязги только отвлекают нас, отнимают столько времени... Но не в этом дело, я с тобой совсем о другом, Николай Филиппович, хочу поговорить...

Шалин встал и, пройдясь по кабинету, остановился за стулом Коротовского.

— Нас с тобой, партийцев, не может не волновать такое положение на участке. А ведь у вас семь коммунистов там... Почему никто не задумался, не встревожился, что работать стали день ото дня хуже, почему не помогли Зыкину?

— Не обращался он, а Санушкин, наш партгруппорг, не догадался такого вопроса поставить перед коммунистами.

Коротовский поймал мгновенную усмешку Шалина и подумал, что говорит первые подвернувшиеся слова. «Эк, куда я полез...» — досадливо поморщился он.

— Вот об этом Санушкине я и хочу говорить... — Шалин отошел от Коротовского, задумчиво прошелся до стола. — Вот об этом я и думаю, Николай Филиппович... — повторил он. — Санушкин хороший машинист, но, мне кажется, в партгруппорги не годится. Понимаешь, совсем недостаточно для партийного руководителя группы быть только передовиком самому... Так ведь?

— Понимаю... Трудная работа, — согласился Коротовский.

— Трудная? А по совести-то говоря, чем трудней работа, тем она интересней. — Шалин помедлил и вдруг сказал: — Значит, справишься с этой работой?

— Конечно, то есть как я... — с этой работой?! Но ведь...

— Санушкина придется освободить. Руководство группой, как я думаю, коммунисты поручат тебе, Николай Филиппович.

— А выйдет что у меня, Семен Платонович? Это все же с людьми работать, а не машину водить.

— Люди-то такие, как и ты, почему же не выйдет? Смелей, уверенней берись за дело... Дело-то, сам знаешь, смелых любит... И в первую очередь помоги Зыкину разобраться во всем.

— В чем помощь-то нужна? Он же грамотный, сам все знает.

— Опыт грамотой не приобретешь, так ведь? У тебя, Николай Филиппович, — опыт, у Зыкина — знания, да вам сам черт не страшен будет! — Шалин подал руку. — Ну что же, договорились? Не мне тебя учить, какую помощь нужно Зыкину, сам на месте увидишь. Но сделай так, чтобы это была настоящая помощь... Личные отношения в сторону... А потом, я уверен, вы еще как сдружитесь, водой не разольешь...

Идя домой, Коротовский во всех мелочах вспоминал разговор с парторгом. Значит, помочь надо Зыкину... А как помочь, коли человек этой помощи, может быть, не желает? Эх, нелегкое это дело.

16

Начальник шахты пришел в этот вечер к Комлеву.

— Ну, Петр Григорьевич, принимай гостя. Привык к вашему дому, когда здесь раньше жил.

Переступив порог, он сразу же скинул плащ и прошел в комнату спокойным, ровным шагом, словно был в собственной квартире.

— А моя старуха обижалась на вас, Иван Павлович, — поднялся навстречу старый горняк. — Не заходит, говорит, загордился...

— Ну, уж это ты прибавил, — Феоктиста Ивановна появилась из кухни, вытирая на ходу передником руки. — Здравствуй, Иван Павлович! Знала я, что нашего дома ты не минуешь. А что не к нам жить-то пошел?

— Дочка у меня здесь работает, Феоктиста Ивановна. Она тут без меня квартиру разыскала...

— Ну, молодым-то, конечно, до нас, стариков, дела нету...

И завязался разговор, что, мол, молодежь-то теперь идет своей дорогой и все-то у нее свое, непохожее на прежнее.

Феоктиста Ивановна стала накрывать на стол. И тут Иван Павлович вспомнил.

— А где же у вас квартирант?

— Валентин? А он вон там, в комнате, сидит что-то пишет. — Феоктиста Ивановна приблизилась и вполголоса продолжала: — Боюсь я, уж не сделалось ли что с парнем: до полночи все пишет и пишет, что пишет — бог его знает.

— Пишет он, конечно, что-нибудь деловое. Ты, жена, тень на парня не наводи, — прервал ее Петр Григорьевич и обратился к Ивану Павловичу: — Насчет Валентина я ничего плохого не скажу... Умный, толковый парень... С Геннадием моим они часто как разведут философию, диву даешься: откуда они что знают? Так Валентин моему Генке ни в чем не уступает... А Геннадий-то у меня во всех классах да и в техникуме только отличные отметки получал.

— Ну, и о чем они говорят? — заинтересовался Иван Павлович.

— Да разное...

— Ну, а все же?

Петр Григорьевич улыбнулся — может, Иван Павлович шутит? Но тот настаивал на своем, и Петр Григорьевич попытался вспомнить:

— Ну, к примеру, что-то насчет того, как любовь помогает жить и работать. Вчера спорили. Да он лучше сам расскажет, а я и не припомню всего-то... Пойду позову его.

— Нет, нет... Лучше сам, Петр Григорьевич, как можешь...

— Да я о любви и не умею говорить, Иван Павлович... Сам знаешь, как мы раньше любовь-то понимали... Лишнего разговору не заводили: полюбится — женись. А нынче еще и обсудят, да не просто о себе, а так говорят: если в плохую сторону влияет любовь на твою работу — не женись, ищи другую. А, по-моему, не так надо делать: если полюбится — женись, а насчет того, как влияет любовь на работу — так на то ты и мужчина, чтобы бабе не поддаваться, настой на своем, и все будет хорошо.

Было видно, что Петр Григорьевич частенько слушал разговоры сына и Валентина, и у него выработав лось свое особое мнение по многим вопросам.

А Иван Павлович сидел, слушал и думал, что вот заставил рассуждать о любви старика, а все из-за того, что приехала Юлия Васильевна и привезла письмо Нины Павловны. Сестра просила узнать, как живет Валентин и что он думает делать дальше. Но только узнать так, чтобы он не обиделся. Когда Иван Павлович прочитал ее письмо, он улыбнулся:

— Это, выходит, что я должен любовью заняться? Ты, может, как-нибудь сама, Юля, узнаешь?

— Нет, нет, надо срочно, а то Галина-то скоро рожать будет... А ты старший, должен натолкнуть их на правильный путь...

— Ну, ну, ладно...

Юлия Васильевна привезла письмо Валентину от Галины. Это письмо и сейчас лежало в кармане Ивана Павловича.

«Надо отдать», — подумал он и поднялся.

Валентин, действительно, писал, разбросав по столу листки бумаги. При входе Ивана Павловича он с шумом собрал их и закрыл книгой.

— На-ка, тебе прислали... — подал Иван Павлович ему письмо и повернулся обратно. — А потом зайди к нам, вместе и ответ напишем.

Он ушел, а на краешке стола остался конверт. Валентин разорвал его. И едва первые строки, писанные таким знакомым, таким понятным почерком, были уловлены глазами, до него с мгновенной ясностью дошло: да, это писала она, Галина.

Опущены руки, в одной из которых полусмятый лист письма. Нет, нет, это не примиренье, это — скорее всего — гордая обида на него; она, эта обида, чувствовалась в каждой фразе письма. Но что заставило ее писать? Или она хотела просто высказать наболевшее на сердце, не забыв упомянуть и Зину?

Тяжело стало на сердце Валентина. Выходит, виноват во всем он, уехав в Ельное. Кстати, и Зина упоминается... Нет уж, Галя; если двое не могут сами решить свою судьбу, к чему вмешивать еще и третьего человека... Третьего... А как же тот, третий, как же Бурнаков? Или... уже наигрался? Не потому ли, Галинка, и пишешь ты мне, что тебе уже некому высказать обидные слова? Да, да... вы были с Бурнаковым прежде очень счастливы, а что же сейчас случилось? Нет, писать я тебе не буду, не нужно обманывать себя.

Валентин устало поднял письмо... Сын... Сын? У них будет сын?!

Он вскочил и, хотя строчки прыгали у него перед глазами, быстро прочитал конец письма, где Галина писала о будущем ребенке... И счастливо — словно завороженный этим чудесным словом «сын» — улыбнулся, открыл ящик стола и выхватил чистый лист бумаги.

Вскоре письмо, восторженное, грешащее всеми возможными ошибками и стиля и логики, было написано, он перечитал его, но запечатывать не стал, а просто опустил голову на сжатые руки и закрыл глаза. Да, да, он прав, не уехав далеко от Шахтинска, иначе он бы долго не знал о сыне. Интересно, почему врачи говорят ей, что будет сын, а не дочь? Или это она сама выдумала? Все же, как просто дать человеку жизнь... Это хорошо, что будет малышка, похожий, конечно, на него, Валентина... А вдруг не на него, вдруг?..

Валентин поднял голову, счастливое выражение на лице тускнело, в глазах появилось что-то тревожное и злое... Интересно, как далеко зашли отношения Галины и Бурнакова... Нет, нет, не может этого быть... И все же.

Лист бумаги, только что торопливо исписанный, уже разорванный лежал в корзине. Никаких писем не нужно, со временем все объяснится.

На сердце легла привычная тяжесть.

17

С тех пор, как Тачинский увидел Тамару и Зыкина вместе и узнал, что они скоро поженятся, — а это было известно уже всему поселку, — ом стал избегать встреч с девушкой. Где-то в глубине сердца затаилась на нее обида, но внешне все узнавали в нем прежнего Тачинского, каким он был до романа с Тамарой: он почти круглосуточно был на шахте, и уже не в кабинете, а чаще всего — в забоях... Испытания угольного комбайна шли с переменным успехом: бывали случаи, когда агрегат работал безотказно в течение двух-трех суток, но часто машина стояла.

...Однажды вечером, когда комбайн пошел на полный ход и получилась заминка из-за подачи порожняка, Тачинский возмутился работой транспортников.

— А если комбайн пойдет теперь без перерыва, что вы будете делать? — напустился он на Зыкина. — Из-за вашей халатности машину останавливать не будем... Идите и сейчас же организуйте бесперебойную подачу вагонов.

Зыкин ушел.

Спустя полчаса Тачинский прошел мимо дежурных слесарей, ремонтирующих только что остановившийся электровоз.

И вдруг, уже отойдя в полутьму штрека, он услышал голос, от которого остановился, как вкопанный...

— Замечаете, ребята, как главный инженер кричит теперь на нашего начальника? Кричать-то бы еще ничего, но если вспомнить, что наш начальник отбил у него бухгалтершу, то...

Тачинский не поверил своим ушам... Вот какие разговоры, оказывается, вызывает его требовательность к Зыкину? Значит, справедливо или нет будет он требовать с Зыкина, а люди будут думать, что все это — в отместку за Тамару? Как же это устранить? Ведь получится нехорошо, если так подумают, услышав людские пересуды, Клубенцов и Шалин. Откровенно говоря, им-то как раз Тачинский и не хотел давать лишний козырь против себя... Но как же избежать этого? И совсем неожиданно Марк Александрович нашел выход...

...Вернувшись из шахты, он зашел к Шалину.

— Семен Платонович... Я больше не могу работать с Зыкиным...

— Почему? Или Зыкин не выполняет ваших распоряжений?

— Не то... Тут дело личное.

И Тачинский, вздыхая и хмурясь, рассказал о том, что среди шахтеров носятся слухи, подобные тому, который он сам лично услышал сегодня.

— М-да... Положение неважное... — Шалин сидел в раздумье.

— А что, если нам поговорить откровенно с Зыкиным?

— С Зыкиным? Нет, нет...

— Подумай, Марк Александрович... Это внесет ясность в ваши отношения.

Тачинский резко встал и направился к выходу. Подойдя к двери, в раздумье остановился и обернулся.

— Ну что ж, я согласен... Но прежде вы с ним переговорите сами... Мне... мне не хочется рассказывать ему... о своих отношениях с Тамарой.

Выйдя на шахтный двор, Марк Александрович остановился. «Ну вот, теперь я поставлю тебя в такие условия работы, какие мне хочется», — подумал он о Зыкине, невольно оглядываясь вокруг. На землю уже навалилась густая ночь, плотная, безветренная, тихая.

...Медленно ползла вверх по террикону вагонетка, вот она перевернулась, и по горе посыпались камни. Тихо и ритмично посапывали шахтные механизмы. И Тачинскому, наблюдавшему за всем этим, вдруг подумалось, что еще совсем недавно он был здесь полным хозяином, к его слову прислушивались, его распоряжения беспрекословно выполнялись... А теперь... Теперь уже не то, и он здесь лишь потому, что все равно должен работать, иначе не проживешь. Вокруг все странно чужое, противное ему... И Шалин, и Клубенцов пришли сюда позднее, но смогли повернуть все так, что он оказался здесь лишним... А чем они отличаются от него, чем? Тем, что с рабочими за ручку здороваются? Или тем, что до полночи сидят на шахте? Но... А впрочем, не к чему голову ломать, все равно он свою жизнь устроит лучше их. В тресте знают его как способного инженера, а мнение начальства — кое-что значит...

Послышались шаги... Мимо, не заметив главного инженера, быстрым шагом прошел Зыкин. «К Шалину», — решил Тачинский и, спустившись с крыльца, медленно зашагал в поселок.

Вот еще один «новатор». Упрямый, как черт, а того не знает, что всегда себе во вред. Правда, Тамара... Да, да, Тамаре он почему-то нравится... Почему же она отдала ему предпочтение?

С этими беспокойными думами Тачинский пришел домой. Включил в квартире свет, взялся читать газеты, но не смог.

Встал, щелкнул выключателем и подошел к распахнутому окну... В темную комнату плыл теплый воздух августовской ночи: он угадывался по свежему аромату крыжовника, черемушника и еще каких-то трав из палисадника, раскинутого возле окон.

Такие же запахи были в саду, когда он приходил туда к Тамаре... Неужели все кончено? Нет! Нужно не ждать любви, нужно завоевывать ее. И, прежде всего, унизить Зыкина, доказать всем, и прежде всего Тамаре, что работник он никчемный. Уж ей-то это не будет безразлично, и она задумается еще не раз, кого из них выбрать... А приступить к этой сложной, умной игре надо, не теряя времени. Пусть-ка кто-нибудь теперь, после разговора с Шалиным, придерется, что он несправедлив к Зыкину.

18

Когда Аркадий зашел к Шалину, там был Варавин. По растерянному виду начальника подготовительного участка Зыкин сразу определил: только что произошел крупный и неприятный разговор, во время которого Варавину пришлось не легко.

— Садись, Зыкин, — кивнул Шалин и продолжал, обращаясь к Варавину:

— Верю, Ефрем Иванович, тебе, что Худорев вас отучил от самостоятельности, отбил охоту на свой риск решать вопросы. Да только это не отговорка.

— Да разве я отговариваюсь, Семен Платонович? — шутливо вздохнул Варавин. — Я только за то, чтоб порядка больше было. А ну, если все начнут делать, что кому нравится, как же руководить тогда ими?

— Ты мне анархию с хорошими делами не путай! — вскипел Шалин. — Чутья у тебя настоящего нет, что ли? Тебе рабочий говорит, что производству это выгодно, а ты — бумажки сверху нет, директивы, вот и нельзя... Испугался, что взрывчатки больше расходовать придется, а что дело чуть не загубил, этого не боишься?

— Ладно, Семен Платонович, — сдался Варавин и поднялся. — Только вы с начальником шахты поговорите, пусть он на участок бумажку какую-нибудь спустит... Все-таки форму соблюдать надо...

Шалин не мог удержаться от улыбки. Он кивнул Зыкину на Варавина:

— И ты такой же через пятнадцать лет будешь, Зыкин? Вечно с оглядкой на бумажку... Заела тебя, Ефрем Иванович, писанина, не зря мне говорили, что если очистить твой кабинет от папок — утиль-сырье сразу годовой план выполнит...

— Ну, это напраслина... — смущенно крутнул головой Варавин. — Я вам не нужен больше?

— Иди, иди...

А сам уселся за стол, сцепив пальцы вытянутых рук, замолчал, пристально глядя на Аркадия.

— С чего же начать, не знаю, — сказал он, наконец. — В личную жизнь вашу влезать приходится, понимаешь?

Аркадий смущенно кивнул, догадываясь, что разговор будет иметь отношение к нему, Тамаре и Тачинскому.

— В сущности, все это сводится вот к чему, — сказал Шалин. — Боится главный инженер, как бы вы превратно не поняли его требовательности к вам лично. Можно же подумать, что он придирается из-за... чего-то там.

Аркадий вспыхнул.

— На работе, по-моему, личные отношения в счет не идут, — медленно произнес он и жестко усмехнулся: — Если я не могу руководить, надо просто снять меня, без всяких придирок... Это будет честнее.

— О снятии, Зыкин, речь не идет, — нахмурился Шалин. — Вас учить надо, и мы будем учить. Сразу никто из руководителей не работал безошибочно. Но я о другом... Надо личную жизнь устроить прочно, крепко, понимаешь? Готовых рецептов, конечно, для этого нет, но... Решать в своей жизни надо раз и навсегда. Метания здесь ни к чему хорошему не приведут.

Аркадий смущенно отвел глаза. Да, он все понимает и знает, что правильно, справедливо все это сказано, а все же...

— Семен Платонович... — неожиданно сказал он, торопливо и сбивчиво. — Знаю, что не нужно, лишнее мне это, а сердце говорит: иди, иди, не сдерживай себя, ведь ты любишь ее, любишь! И я не нахожу в себе сил спорить, ведь я действительно люблю ее... — Аркадий резко отвернулся, закусив губу.

— М-да... Вижу... — после молчания тихо произнес Семен Платонович, тронутый глубиной чувств Зыкина. — Вижу, вижу... — И, помолчав, стряхнув с себя раздумье, заговорил: — Что ж, Аркадий, — он впервые назвал его так, — в таком случае, сам крепко решай. Любовь уважать надо, конечно... Только — больше рассудка, больше, больше... Это всегда полезно, не только в любви... Я в какой-то книге читал, что рассудок — завоевание человечества, другими словами, его воспитывать в себе надо... Вот тебе мой совет. Принимаешь его? — подошел он к Аркадию. Тот вздохнул и, не поднимая глаз, качнул головой:

— Попробую... Но что выйдет из этого — не знаю...

Аркадий поднялся.

— Ну, ну, будь мужчиной, — уже совсем по-отцовски, с добродушной улыбкой сказал Семен Платонович, видя пасмурное лицо Зыкина, и подал руку: — Дерись, огрызайся, наступай всем на пятки, но только — не кисни... Ты ж молод.

А после ухода Зыкина долго сидел в раздумье, размышляя о странностях судьбы, сводящей двух совершенно разных людей.

19

Знойный полдень...

Санька бродит по поселку, утомленный навалившейся жарой. Ему нужен компаньон для поездки за реку, чтобы там полазить по скалам, искупаться в реке, позагорать. Одиночество Санька не любит, он не представляет себе поездку, которую пришлось бы совершить одному. Это так скучно и неинтересно.

А солнце жжет неимоверно. Высокие тополя и приземистый черемушник замерли. Только снизу, от земли, листья едва-едва вздрагивают, это дышит горячая земля, дышит тяжело, истомленная жарой, над нею нет даже легкого ветерка. Санька знает, что такой ветерок повеет ближе к вечеру, а сейчас неплохо бы забраться в реку или уйти в тень леса. А лучше всего растянуться на траве возле реки, там, где лес подходит к самому берегу. От реки тянет свежестью, трава и листья деревьев источают удивительно приятный запах.

Санька медленно идет по улице к реке, лениво размышляя о том, кого бы из ребят забрать с собой. Валентин на работе, он сменил Саньку. Да и многие ребята тоже в шахте. А те, что выйдут на работу, в ночь, не показывают носа на улицу, забрались, наверное, сейчас в тень и отхрапывают. Нет, нет, не все, оказывается, спят: у ограды поселкового сада видна группа людей. Там же Санька увидел голубой автобус, таких автобусов в поселке нет. Это кто-то приехал.

Навстречу вприпрыжку бежит соседский Васька. Ему жара не страшна: на малыше только красные трусы.

— Корейцы приехали! — кричит Васька, стараясь удивить Саньку этой вестью, но Саньку не удивишь. Он небрежно смотрит на Ваську.

— Ну так и что же...

Но самого разбирает любопытство: зачем приехали? И действительно ли настоящие корейцы? Санька втайне завидует своим корейским сверстникам: сколько подвигов можно совершить им в их героической борьбе, а вот у него, Саньки, таких возможностей не имеется. Санька, когда читал «Молодую гвардию», долго размышлял о краснодонцах и очень жалел, что во время войны ему было всего каких-то восемь-десять лет. Он был, конечно, тоже сделал что-нибудь героическое.

Санька подходит к автобусу, внимательно присматривается к людям и, наконец, видит гостей, разговаривающих с Шалиным. Их трое. Они весело смеются, показывая белые зубы, с довольным видом оглядывая собравшихся людей. Шалин тоже улыбается, но ему жарко, он скинул свой пиджак и остался в белой с короткими рукавами, рубашке.

У входа в сад двое ребят уже устанавливают фанеру, на которой крупно написано:

«Сегодня в клубе встреча с нашими друзьями — корейскими писателями Ли Тван Я и У Кам Хо».

Откровенно говоря, Саньке очень хочется пожать писателям руки, и он старательно смотрит на Семена Платоновича в надежде, что тот увидит и позовет его к себе. Но Семен Платонович словно не замечает Саньку, хотя взгляды их на мгновенье встретились. В этот момент сердце Саньки дрогнуло: «Сейчас позовет!», но парторг снова завел разговор с приезжими. Саньку это невнимание даже немного обидело, но он тут же решил, что Шалину не до него.

Санька вздохнул и направился в глубь сада. В саду — и клуб, и огромная столовая, и стадион, и танцевальная площадка. Один конец сада выходит к реке, здесь устроена купальная вышка.

И стадион, и водная станция, и танцевальная площадка — все было создано по инициативе комитета комсомола силами молодых горняков.

Санька прошел через весь сад к купальной вышке. В воде плескались ребятишки. Он разделся, забрался на самую высокую дорожку вышки и прыгнул в воду, чем вызвал немалый восторг ребятишек. Затем снова взобрался на вышку, но ему вдруг стало скучно, и он пошел одеваться, не обращая внимания на восторженный визг ребят, кричащих ему:

— Дядя Саня, еще! Еще!

Придя домой, Санька взял книгу и пошел в палисадник под тень деревьев. Однако чтение быстро утомило его, и он, заложив руки за голову, стал смотреть в небо и мечтать, а о чем, он не помнит, так как очень скоро уснул.

Проснулся он от восклицания сестренки:

— А ты разве в клуб не идешь?

Санька быстро вскочил. Был уже вечер, солнце село за крыши домов.

— Подожди меня, я быстро оденусь, — попросила Зоя и юркнула в дверь. Санька, терпеливо прохаживаясь возле дома, ждал ее добрых десять минут.

В клубе было людно.

— Давно началось? — шепотом спросил Санька у кого-то, пробираясь поближе к сцене.

— Недавно. Проходи быстрей.

В этот момент начали аплодировать. Санька воспользовался этим и вскоре протиснулся почти к самой сцене.

— Сейчас я вам прочитаю свой рассказ «В горах», — с едва уловимым акцентом сказал кореец, один из тех, кого Санька видел днем у сада. Он читал хорошо — в зале с первых же секунд стало тихо.

...Тяжелый, душный зной навалился на землю... Раскаленные камни прибрежных скал больно жгут ладони, полуденный воздух звенит от зноя и пышет в лицо. Едкий пот, смешиваясь с кровью, струится по жаркому телу, преет и мокнет засохшая было утром кровавая алая корка на изодранной, грязной рубашке...

...Рот судорожно ловит едва ощутимые слабые струйки влажного морского ветра, и Ай Сену ясно, что силы его на исходе. И все же он, сантиметр за сантиметром, лезет вверх, в скалы, чтобы до вечера добраться до пещеры в горах и передать то, что и полуживой он хранит, завернув в верхнюю рубашку и привязав на спину...

Санька со все возрастающим вниманием слушал рассказ о партизанском связном Ай Сене, и пареньку с каждой минутой все больше казалось, что этот, стоящий на сцене и читающий рассказ невысокий кореец и есть тот самый партизанский связной Ай Сен, неторопливо повествующий о своей героической жизни.

Сестренка Зоя сжала больно локоть Саньки, но он даже этого не заметил: в эти минуты рассказ уже близился к своей трагической развязке, и это был тот момент, когда совсем чужой человек У Ден Ок, никогда не участвовавший в борьбе с американцами, решил встать на смену умирающему партизанскому связному.

— Ты, Ай Сен, выполнял задание, — сказал У Ден Ок. — Не отрицай, я знаю это... Ты выполнил его?

— Нет... — тихо ответил Ай Сен.

Что-то в голосе старика У Ден Ока было правдиво покоряюще, и это заставило Ай Сена говорить ему открыто.

— Часы твоей жизни сочтены, — продолжал У Ден Ок, спускаясь на камень. — Ты не сможешь выполнить задание. Доверишь ли ты мне его?

...Во тьме звездной ночи, в сторожкой тишине, прерываемой лишь далекими криками пьяных американских солдат со стороны города да сдавленными стонами Ай Сена, борющегося со смертью, мало сказали, но сердцами сроднились два человека, укрытые в расщелине скалы.

У Ден Ок принял пакет из холодеющих рук Ай Сена...

Борьба продолжалась...

...С минуту люди в зале молчали, ошеломленные героической силой воли борющегося со смертью корейца, но вдруг зал единым вздохом вздохнул, и люди бурно зааплодировали. Они аплодировали не только этому невысокому черноволосому писателю, стоявшему на сцене, они аплодировали в его лице бессмертному корейскому народу.

...Ночью Саньке виделись страшные сны: дикие чудовища с пулеметами, горящее небо, ужасное дыхание смерти. Он даже вскочил, сел на кровать, но грохот не прекращался. Это шла ночная гроза. Санька с полчаса посидел у окна, сурово, глядя в бушующий за стеклами шквал громовых разрядов и дождя.

Утром он зашел в кабинет к Шалину:

— Мне надо с вами поговорить по одному личному вопросу, — сказал паренек, когда парторг освободился.

— Ну, ну...

— В Корею хочу ехать...

Шалин внимательно глянул на Саньку и серьезно спросил:

— Зачем?

— Как зачем? Да разве можно спокойно жить, когда там такое творится? Вы понимаете не хуже моего, что им помощь, поддержка нужна.

Первые слова Санька произносил сдержанно, но потом не выдержал, загорячился, давая волю своему гневному возмущению.

— Приходи ко мне, Александр, вечером... Не сюда, а домой. Там мы с тобой обо всем обстоятельно потолкуем. Согласен?

И Шалин теплым, отцовским взглядом проводил уходящего паренька.

20

И к Геннадию Комлеву пришла любовь... В тот вечер, когда друзья пришли в клуб, надеясь встретить Тамару, и когда Аркадий, встретившись с ней, ушел из клуба, Геннадий остался один. Потому ли, что он был выше всех почти на голову, или еще по каким-то причинам, только Геннадий всякий раз, взглянув на белокурую девушку в сером строгом костюме, замечал ее ответный любопытный взгляд. От этого ему стало даже как-то не по себе. Так и стоял он, украдкой бросая взгляды на девушку, пока не прозвенел звонок. И лишь тут Геннадий вспомнил, что билеты они с Аркадием не купили. Он бросился к кассе — билетов не было.

...Вскоре зал опустел, лишь девушка в сером костюме, тревожно поглядывая на дверь, кого-то ждала.

Прозвенел второй звонок. Девушка вышла на улицу, но вскоре возвратилась. Геннадий вздохнул, направился к выходу. На душе было неспокойно: или оттого, что не пришлось посмотреть картину, или еще от чего.

Выйдя на крыльцо, он остановился и закурил.

— Вам билета не досталось?

Сердце радостно дрогнуло: рядом, вопросительно посматривая на него, стояла все та же девушка в сером костюме.

— Да...

— Мой папа не пришел, и я могу отдать вам его билет.

— Благодарю...

— Только вы со мной рядом не садитесь, а то еще могут подумать... разное...

— Хорошо...

Но все места были заняты, пустовало лишь место рядом с девушкой. Геннадий остановился около, еще раз оглядывая зал, но в этот момент погас свет, и кругом зашумели: «Садитесь! Садитесь!»

— Садитесь, — тихо потянула его за рукав девушка...

Так без слов просидели весь сеанс. А когда зажегся свет, они вместе со всеми встали и, неожиданно взглянув друг другу в глаза, улыбнулись... Потом девушка затерялась в толпе выходящих людей, но сердце Геннадия часто стучало в груди. Казалось, произошло что-то значительное, но что, никак не угадывалось... А в глазах, как живой, стоял образ белокурой девушки.

Где ее встретить еще раз? Он почти каждый вечер стал посещать кино, но девушка не появлялась... Спросить, кто она, откуда, было не у кого.

Прошла неделя. Теперь встреча с девушкой казалась Геннадию далеким, приятным сном, не более. И воспоминание об этом сне уходило все дальше в глубину памяти.

Но вчера, проходя по улице мимо дома парторга, Геннадий неожиданно остановился. Ему показалось, что у окна только что сидела незнакомка... Зайти? Если Семен Платонович дома, можно найти деловой разговор.

Шалина дома не было. Геннадия встретила старушка, вероятно, мать парторга.

— Проходите, но только Семена дома нет, а когда он придет — неизвестно.

— Ну хорошо, я зайду после... — ответил Геннадий, задерживаясь и ожидая, не выйдет ли кто из комнаты.

...Весь день на сердце было и радостно, и беспокойно. Радостно оттого, что теперь он знал: девушка здесь, и он вот-вот должен ее встретить. Но тут же рождалось беспокойство: а что дальше?

Вечером друзья ушли к реке. С ними была и Тамара. Она за последнее время сильно изменилась: взгляд еще более потемневших глаз стал серьезней, черты красивого лица построжали. Посматривая на нее, похорошевшую, довольную своим счастьем, Геннадий украдкой вздыхал. Он тоже мог быть счастливым, если бы встретил ту девушку.

От реки потянуло свежестью. Становилось все темнее. Тамара с Аркадием сидели на перевернутой лодке и о чем-то тихо разговаривали. Они счастливы... И тут, первый раз за время своей дружбы с Аркадием, Геннадий почувствовал, что он здесь лишний, и от этого стало обидно.

— Ну, до свидания... Я пошел домой.

— Я скоро тоже приду, — ответил Аркадий.

«Я скоро приду», — повторил мысленно Геннадий его слова, шагая к дому. Аркадий даже не задержал его, не пригласил побыть еще с ними... Как все же любовь эгоистична... Возможно, они и правы... Если бы я встретил ту белокурую девушку, разве нужен был бы мне третий человек, пусть даже и близкий друг? Не знаю... Наверное, при первых встречах он был бы лишним, ну, а потом... — потом пожалуйста.

Зачем делать секрет из своего чувства? А девушку эту я должен встретить... Неужели это дочь парторга? Но разве не все равно? Она хороша... Таких я еще не встречал.

21

Сегодня воскресенье... Чем заняться? День с утра был погожий: тихий, солнечный, сверкающий всеми оттенками августовских красок, небо удивительно высокое и чисто-синее. Идти никуда не хотелось. Уединение, прежде приятное сердцу, начинало надоедать Валентину. Он и сам не мог понять, почему это произошло... Возможно, потому, что в коллективе у него появились друзья и товарищи, в среде которых уединение не было в почете. С утра сегодня молодежь снова выехала за реку, на «Каменную чашу», там намечались спортивные состязания.

Валентин вчера отказался от приглашения Саньки принять участие в соревнованиях.

Но сегодня ему внезапно захотелось быть вместе со всеми, захотелось отбросить всю тяжесть своих раздумий и те оковы одиночества, которые он нес добровольно вот уже несколько месяцев. В сердце уже созрело решение поехать за реку, когда в комнату вошел Петр Григорьевич Комлев. Окинув спокойным взглядом комнату, он уселся на диван и закурил.

— Скучаешь, Валентин?

— Скучаю, — признался он. — Что-то на сердце нехорошо.

— А ты бы поехал к ребятам, оно бы, сердце-то, и перестало болеть. Это верное лекарство от скуки, когда чем-то занят. Неправильная сейчас у тебя жизнь.

— Я чувствую это, Петр Григорьевич.

Валентину было легко разговаривать с Комлевым. Спокойствие, вера в себя, отеческая чуткость старого горняка — все это заставляло Валентина тянуться к Петру Григорьевичу, искать более частого общения с ним.

Петр Григорьевич чувствовал это, охотно бывал у Валентина: этот задумчивый молодой человек нравился ему.

— Сторонишься ты людей, парень. Вижу я это, — Петр Григорьевич сожалеюще посмотрел на Валентина. — На мой взгляд, если тебе трудно, горе есть какое или на сердце неспокойно — иди к людям, они помогут тебе... Конечно, не к каждому человеку пойти надо. Иной и сам о своей жизни не задумывается, тоже не знает, зачем он живет... Понимаешь, как в жизни получается: родится человек, подрастет, начнет самостоятельно жить, а спроси у него, зачем он живет, он не скажет. Потому, что цели себе он в жизни достойной не выбрал, пустил свою жизнь на самотек. Вот если бы каждый цель своей жизни наметил, призадумался бы, достойна ли она его, человека, вот тогда бы много дурного в жизни нашей не было. Большой человек был писатель Максим Горький, знаешь, как он человеку место в жизни определил? Человек — это звучит гордо... Я так понимаю, что гордиться должен человек своим званием, отбрасывать от себя всю грязь, проходить по жизни так, чтобы светло кругом было.

Валентин изумленно глядел на старого горняка. Он никогда бы не подумал, что Комлев, всю жизнь проведший здесь, в этом захолустном шахтерском поселке, аккуратно спускающийся каждый день в забой и, казалось, больше ни о чем в жизни и не думавший, как о своей работе и семейном благе, — этот Комлев говорит слова, достойные большой души, слова, прекрасные по смыслу и удивительно поэтичные и красивые... Вот он каков, рабочий человек! В мелких, будничных делах своих день за днем, в сумятице недель, похожих друг на друга, он несет в душе прекрасные мечты, терпеливо, шаг за шагом, строит по ним свою жизнь и учит этому других.

Весь остаток дня Валентин находился в состоянии духовного подъема. В нем росла уверенность, что он нашел свое место в жизни и что это место именно здесь, рядом с Петром Григорьевичем, Санькой, Аркадием и Генкой и многими другими рабочими. Он поехал за реку, бродил с Санькой несколько часов в окрестностях «Каменной чаши», затем с гурьбой присоединившихся ребят и девчат вышли на песчаный плес реки, и, торопливо раздевшись, бросились усталые, потные, но довольные в теплую, ласковую воду... Еще раньше, когда проходили мимо гуляющих по берегу реки отдыхающих в тени леса шахтеров, Валентин внимательно и в то же время с большой приязнью вглядывался в их лица. После разговора с Петром Григорьевичем он смотрел на них новыми глазами.

Состояние необыкновенного подъема, когда ко всему относишься дружелюбнее, душевней, когда не хочешь замечать в людях их слабостей и недостатков, а стремишься быть с ними ласковым, радуясь, что они живут рядом, такие хорошие и веселые, продолжалось у Валентина и на другой день. Астанин впервые после отъезда из Шахтинска был таким. Он увидел мир совсем в другом свете. Душа его жила вчерашними глубоко запавшими словами Комлева.

...Подошел Санька.

— Нам сегодня 5-й горизонт подрубать... — недовольно проговорил он.

— Это хорошо! — обрадовался Валентин.

— Что же тут хорошего? — обиделся Санька. — Это же самое гнилое место на шахте. Кровля там, как песок, кругом вода сочится...

— Но раньше там кто-то работал?

— Комлев... Он теперь на комбайне, вот нам с тобой и придется самостоятельно рубить... Хорошо бы еще на старом месте, где мы с Петром Григорьевичем работали, когда учились.

— А я, Санька, с удовольствием пойду... Мы должны учиться работать так, как он... Что же мы с тобой за люди, если будем выбирать, где лучше работать... Эх, Санька, не понимаешь ты кое-чего в жизни.

— Я все понимаю... Понимаю, что достанется нам с тобой на орехи на 5-ом горизонте, — недовольно проворчал паренек, но скоро убежал в ламповую получать «огарки», как он шутя окрестил шахтерские аккумуляторные лампы.

А 5-й горизонт и в самом деле был очень трудный на шахте. В полутьме по стенам забоя тяжело сочилась холодная вода, время от времени от кровли отваливалась и падала порода, рассыпаясь и издавая неприятный шелестящий звук. Валентин, когда шел смотреть дорогу для врубмашины, ясно услышал, как где-то поблизости резко треснуло крепление.

— Да-а... — философски промолвил Санька, внимательно приглядываясь к забою, и замолчал. Позднее, когда установили врубмашину, он вдруг весело крикнул:

— А давай рубанем сегодня больше Комлева... Ей-богу, лопнет кое-кто от зависти... Мы еще докажем, на что способны!

Больше, чем Комлев, им подрубить не удалось: кровля была слабая, приходилось ждать, пока крепильщики закрепят ее за врубмашиной. Однако Санька не унывал.

— Я думал, что здесь и впрямь опасно работать, а оказывается... — что «оказывается», он не закончил и пошел впереди по штреку, лихо насвистывая мотив бодрой песенки.

У выхода встретились с Комлевым.

Петр Григорьевич деловито осведомился:

— На пятом работали? Ну и как успехи?

— Неважные, — выскочил вперед Санька. — До вашей выработки даже не дотянули, а обещали вас перекрыть.

— Где обещали, перед кем?

— Как где? Между собой уговорились... — Санька украдкой взглянул на Валентина, можно ли это говорить, но, заметив улыбку старшего товарища, осмелел: — Вы только нам в своем секрете расскажите, как вы подрубаете лаву, а мы через пару дней, вот увидите, все ваши рекорды побьем.

— Горяч, горяч ты, Санька... Ну, да ничего не поделаешь, придется «секрет» вам раскрыть... Вот помоемся в бане, отдохнем малость, ты и приходи к нам домой... Там я вам с Валентином все и расскажу.

Петр Григорьевич говорил серьезно, но глаза его ласково смеялись.

22

Встреча была неожиданной... Валентин сразу узнал литсотрудника промышленного отдела редакции Желтянова. Костя Желтянов стоял и о чем-то громко разговаривал с Шалиным, делая в то же время пометки в блокноте. Вот он оторвался от блокнота, взглянул внимательно на проходящих мимо грязных, потных шахтеров, остановил взгляд на Валентине, но, видимо, не узнал его, чумазого от угольной пили. Мгновенье Валентин раздумывал, подходить или нет, а сердце его стучало часто и взволнованно: появление Желтянова напомнило ему, что там, в городе Шахтинске, все осталось на своих местах и что его отъезд, конечно, мало кого тронул, а верней всего, остался незамеченным. От этого на миг стало горько и Валентин решил незаметно пройти мимо. Это не удалось. Едва он поравнялся с Желтяновым, тот удивленно вцепился в рукав спецовки Валентина и вскрикнул:

— Астанин?! — Ты?! — и, поборов удивленье, спокойнее продолжал: — Вот не думал встретить тебя здесь и в таком виде. — Желтянов покосился на грязную спецовку Астанина. — А ведь Колесов тебя по всему Шахтинску, как говорится, разыскивает: место освободилось вакантное, знаешь Васючкова — такой рыжий, высокий — так он уволился, в Донбасс поехал... Ну, все, Астанин, можешь брать здесь расчет, уж если я тебя разыскал. Я расскажу Алексею Ильичу, где ты, он тебя выцарапает из шахты, будь спокоен... Так что с тебя магарыч причитается с первой редакционной получки.

Валентину польстило, что Колесов, оказывается, помнит о нем. Но еще большее волненье вызвала весть, что в редакции есть, наконец, вакантное место, и это место редактор прочит ему, Валентину.

— Ну, как там, в Шахтинске? — сдерживая волненье, спросил он Костю.

— Да ничего, все, вроде, по-прежнему, — ответил Костя и повернулся к Шалину: — Кого же посоветуете вы мне? Мне из молодых надо, сами знаете: районная комсомольская конференция готовится...

Валентин немного обиделся на Костю за невнимание, но тут же подумал, что Желтянов, конечно, ничего не сообщит ему из того, что его больше всего интересует. В самом деле, промышленный отдел о школах не пишет, И Костя вряд ли знает Галину.

Торопливо подошел Санька.

— Идем быстрей в баню, а то опоздаем к Петру Григорьевичу. Помнишь, он обещал «секрет» свой рассказать? Чтобы не передумал...

— Подожди-ка, Окунев, — окликнул Саньку Шалин. — Разговор о тебе как раз идет... Вот товарищ из редакции, побеседуйте с ним, он о тебе писать в газету будет.

— Ну, нет, — совсем по-мальчишески замахал руками Санька. — Я не хочу, чтобы обо мне писали.

Но вскоре он сдался на уговоры Кости, все же настойчиво выговорив себе льготное условие: прежде всего он пойдет помоется в бане.

Валентин тихо отошел от них. Ну вот, можно ехать и в Шахтинск, Колесов, вероятно, ждет его, В Шахтинск, в Шахтинск...

Словно старый, забытый сон, вспомнились широкие улицы Шахтинска, здание редакции, школа, в которой работает Галина, стройная елочка, что росла возле дома Жарченко, и многое, многое другое. Он уже был близок и дорог Валентину этот город, там живет Галина... Рада ли будет она его приезду, как встретит, да и встретит ли? Ведь она так хотела, чтобы он работал в редакции, и вот это время пришло, его приглашают туда. Сядет он за стол рыжего Васючкова, рядом телефоны, городской и трестовский, и будет делать то, чем с утра и до позднего вечера заняты все сотрудники редакции: информации, статьи, зарисовки, корреспонденции. В день сдачи материалов ответственному секретарю редакции он так же, Как все, будет ходить озабоченный, нервно названивать кому-нибудь из работников треста, задержавшему присылку статьи, уточнять еще раз фамилии, имена, факты в подготовленных материалах.

И неожиданно Валентин поймал себя на мысли, что, в сущности, он уже далек сейчас от всего этого, его не волнует, не затрагивает редакционная работа, как было в первые месяцы после приезда в Шахтинск. Теперь ближе, понятней и, пожалуй, дороже ему настоящее: длинные подземные коридоры шахты, всегда увлекающий процесс подрубки лавы, когда всем сердцем стремишься быстрее, быстрее подрубить ее — сейчас придет бригада Касимова, чтобы начать выемку угля. Они, касимовцы, всегда косо посматривают на врубмашиниста, если он почему-либо задержится с подрубкой. Привык, втянулся Валентин в свою работу, и, конечно, желания менять ее на другую нет никакого.

Но там, в Шахтинске, Галина... Да, да, об этом нельзя не помнить... «Почему бы ей не приехать сюда?! — вдруг подумал Валентин, и это почти взбудоражило его. — Как я не подумал об этом раньше?! Ну как можно было не подумать?! Она прекрасно может работать и в здешней поселковой школе... Ах, да... Бурнаков... Вспоминая теперь о Бурнакове и Галине, Валентин как-то по-другому начал смотреть на их отношения, он был все более уверен, что Галина не пошла навстречу желаниям Бурнакова, иначе все было бы совсем по-другому: они бы, конечно, поженились, не такая Галина, чтобы играть в «свободную» любовь. И все же Валентин чувствовал себя и сейчас оскорбленным Галиной.

«А в Шахтинск я не поеду, — решил Валентин, выходя из бани и шагая по поселку домой. — Не смогу я сейчас работать в редакции, это ясно... Пусть другого ищут... Писать им, конечно, буду иногда, вот этот очерк, что сейчас делаю, пошлю на просмотр Алексею Ильичу, а работать... Нет, не выйдет...»

Вечером к Валентину пришел Санька. Осторожно потрогав листы, исписанные Валентином, он с уважением заметил:

— Много ты уже написал. И все это о нашей шахте, да?

— Все о нашей... И о тебе есть, — улыбнулся Валентин, но тут же нахмурился. — Знаний, знаний, Санька, культуры слова мне не хватает... — Валентин отодвинул стул и, засовывая бумагу в ящик, вздохнул: — Учиться надо. Осенью пойду в институт... Многого еще мы в жизни не знаем, Санька... Эх, многого... Ну что ж, пойдем к Петру Григорьевичу?

— Подожди... — Санька пристально посмотрел на Валентина. — Я хочу спросить у тебя... Вот когда пишут о людях в газетах, то с ними обязательно договариваются?

— О чем? — заинтересовался Валентин. И Санька рассказал... Оказывается, Желтянов взял с него заранее слово, что он, Санька, будет согласен с тем, что о нем появится в газете. Желтянов объяснил, что биография у Саньки очень уж обычная, придется кое в чем разукрасить ее... Саньку озадачило такое предложение, но Желтянов уверил, что без этого никто из газетчиков не обходится.

— И ты согласился? — вскочил Валентин.

Санька пожал плечами.

— Я промолчал. Обо мне в газете первый раз пишут, я же не знал, какие есть правила.

— Какие к черту правила! — вспылил Валентин, но, заметив, как потускнела Санькина физиономия, уже спокойнее продолжал:

— Не понял он тебя, потому и биография серой показалась ему... Эх, шельмец... Делец он, а не газетчик.

— Я его в другой раз выставлю с шахты, — неожиданно пообещал Санька. Брови его решительно сдвинулись к переносице, губы упрямо оттопырились. Валентин взглянул на него и не мог удержать улыбки: этот нахохленный воинственный вид никак не вязался с мягкими чертами Санькиного лица.

— Идем-ка лучше Петра Григорьевича послушаем, — засмеялся Валентин. — Выставлять с шахты корреспондента нельзя, это несерьезно. И для врубмашиниста непростительно.

Петр Григорьевич что-то старательно чертил на белом ватмане. Он едва заметно кивнул друзьям, когда они вошли в комнату. Вот он быстро придвинул к себе тетрадный листок, что-то подсчитал там, шевеля губами, осторожно наклонился опять над ватманом и вписал туда какую-то цифру. И лишь после этого обернулся к пришедшим.

— Рановато пожаловали... Я еще не все подсчитал.

— А это что такое? — с любопытством склонился над ватманом Санька.

— Это... Ишь ты, шустрый какой, — в уголках рта старого горняка обозначилась и сразу же исчезла улыбка. — Врубовку новую выдумываю... с двумя барами... Понял?

Санька недоверчиво блеснул глазами: шутка?

— Врубовка, брат ты мой, должна обязательно быть, — серьезно продолжал Петр Григорьевич. — Сижу вот, кумекаю и вижу, что не ошибся.

Теперь уже и Валентин удивился: Петр Григорьевич, который редко брался за карандаш, мечтает создать новую врубовку?!

Все трое склонились над расчерченным листом ватмана. Петр Григорьевич, не торопясь, пояснял.

— Подождите, подождите, Петр Григорьевич! — вдруг встрепенулся Валентин. — А ведь можно еще и до изготовления такой машины два раза подрубать пласт! Можно так?

Петр Григорьевич энергично ударил рукой по столу:

— Молодцы, ребята, разгадали-таки, зачем я вас позвал. Рассказываю вам, а сам думаю: поймут они, к чему клоню, или нет?

Оказывается, Петр Григорьевич уже несколько дней производил двойную подрубку лавы, а вчера посоветовался с Шалиным и решил обучить своему новому методу бывших учеников. И Валентин, и Санька охотно согласились на это.

— Но как это раньше никто не додумался до такого простого дела? — удивился Валентин.: — Все знали, что бар врубовки часто заклинивается, да и навалоотбойщикам работы стало бы меньше.

— Плохо думали, значит, — отвел глаза Петр Григорьевич.

А прощаясь, напутствовал товарищей:

— Давайте-ка, завтра и приступайте к двойному врубу, ребята. Я с начальником участка переговорю.

Так и началось новое, значительное в жизни Валентина.

Время теперь летело незаметно, и вместе с днями напряженной работы, занявшей все мысли Валентина, уходили куда-то прочь болезненные раздумья над своей судьбой, от которых он никак не мог отделаться.

Однажды в шахтном сквере он снова встретился с Желтяновым.

— Специально приехал тебя поздравить, — улыбался Костя, показывая статью «Творческая инициатива горняков», напечатанную в областной газете. В статье рассказывалось об испытании метода Комлева врубмашинистом Астаниным и помощником Окуневым. — И еще вот что... Алексей Ильич просил тебя приезжать, он уже, образно говоря, приказ о зачислении тебя в редакцию заготовил.

А когда Костя услышал, что Валентин не хочет ехать в Шахтинск, находя, что в Ельном лучше, Желтянов от удивления не нашелся, что сказать.

— Писать я вам иногда буду, а работать — нет, не поеду. — И с улыбкой глядя на ошеломленного Костю, добавил: — Так и передай Алексею Ильичу, пусть не обижается.

— Но это же... глупо, наконец! — опомнился Костя. — Для тебя же лучше делают, а ты... Слушай, брось выбрыкиваться, как телка бабушки Дуни, бери расчет и — на машину.

— Всего доброго, Костя, — подал руку Валентин, поняв, что Желтянову трудно уяснить, что удерживает Астанина в Ельном.

23

Тихо стучат стенные часы, убаюкивая своим равномерным ходом. Настольная лампа вырывает и» ночного полумрака комнаты стол и склонившуюся над ним женскую фигуру. В удивительно спокойной тишине слышно, как тоненько поскрипывает перо, быстро бегущее по белому листу бумаги, слышно ровное дыхание спящей Нины Павловны.

Галина пишет письмо подруге.

«...А вчера я как-то по-особенному почувствовала удары моего «будущего человека». Понимаешь, Рита, до этого я не могла себе представить, как сильно волнует будущую мать еще не рожденный ребенок... А сейчас, едва он зашевелится, настойчиво заявляя о себе, я сяду и слушаю, жду новых ударов, и, кажется, два мира оживают во мне: мой и его, особый, таинственный мир, и эти миры так незаметно, так плотно переплетаются друг с другом, что трудно узнать даже мне, где я, а где он. Все чаще появляется интерес: каким он будет — мой ребенок... Вероятно, похож на отца... Как это ни странно, а на Валентина мне ничуть не хочется обижаться, это состояние, по-моему, связано опять же с ребенком.

Мне иногда кажется, что Валентин никуда и не уезжал, он здесь, где-то около дома и что он вот-вот войдет в двери, такой чуткий, ласковый, каким был в первые месяцы нашей совместной жизни. А бывает и так, что я безумно обижаюсь на него. Такое состояние — в минуты долгого уединения или когда увижу, как женщина — в таком же «интересном» положении, как и я, — идет об руку с мужем, и они бесконечно разговаривают о чем-то, наверное, об их будущем ребенке».

Галина подняла голову и, опершись на руки, задумалась, потом, вздохнув, дописала:

«А Валентина я все же люблю».

Написав это, Галина остановилась, не зная, что писать дальше.

Она встала, положила неоконченное письмо в книгу, прошлась по комнате, выключила свет и подошла к окну. Сквозь тюлевую штору пробивался мягкий, серебристый свет. Молодая женщина открыла окно. И сразу в комнате стало свежо. Звуки улицы ворвались в комнату: слышно стало, как где-то далеко перекликались паровозы, как в соседней улице громко разговаривали ребята. Вот по шоссе в нарастающем шуме, не включая фар, промчалась грузовая автомашина. В ней сидело до десятка девчат и ребят, они пели малоизвестную Галине песню... Какое-то сложное чувство вдруг взволновало женщину. В нем были и окрепшая любовь к Валентину, и гордость за себя, несущую миру нового человека, быть может, особенного, одаренного от природы многими незаурядными качествами, и предчувствие, что в жизни все должно сложиться хорошо:

— Галя, не стой у окна — простудишься... — донесся сонный голос Нины Павловны.

— Нет, мама... Здесь хорошо... Очень, очень хорошо... — взволнованно ответила Галина, не отходя от окна.

— И спать уже пора, поздно.

— Не хочется, мама.

— Опять Валентина вспоминаешь? Не тревожь-ка, пожалуйста, себя. Тебе вредно сейчас.

Но сердце Галины было так переполнено ожиданием чего-то светлого, радостного, что она не могла утаить этого от матери.

— Не смогла я понять его, мама. Об этом сейчас и думаю, — тихо заговорила она. — И знаешь еще о ком? Об этой самой Зине. Не верится, что у них с Валентином что-то особенное было... Я сама не знаю, почему так думаю, но мне кажется, что это так. Ты пойми меня, мама... Он не смог бы обмануть меня, если бы у них что-то было, он... честен, он очень честный и чистый в этом отношении.

Галина улыбнулась, подошла к кровати и обняла мать.

— И еще чувствую я, мама, — прошептала она, — что мы с ним будем жить, и жить по-настоящему, не так, как некоторые, не по-мещански.

— Эх, доченька, доченька... — вздохнула Нина Павловна. — Не верующая я, да поневоле хочется сказать: дай бог вам этого... Если, конечно, будете снова вместе...

Они говорили еще долго в эту ночь о Валентине, а вот когда уснули — Нина Павловна не заметила. Проснувшись перед утром, она долго смотрела на спящую дочь. Галина во сне чему-то улыбалась, радостные тени скользили по ее бледному лицу. И Нина Павловна облегченно вздохнула — после отъезда Валентина дочь обычно спала плохо...

24

За рекой, недалеко от «Каменной чаши», на веселой опушке соснового бора, было любимое место отдыха шахтеров. Сюда, на заросшую ромашкой, колокольчиками и десятками других белых, желтых, фиолетовых и красных цветов поляну спешила с утра воскресного дня поселковая молодежь. Степенные, «в годах», горняки приезжали с женами и детьми значительно позднее, когда раскаленное августовское солнце уже выйдет из зенита.

Молодежь решала здесь все свои сердечные дела: здесь объяснялись в любви, здесь договаривались о свадьбах, ревновали, страдали, прощались и вновь встречались.

Но особенно людно бывало здесь в День шахтера. В этот день опушка соснового бора оживала ярко-красными праздничными полотнами, трепещущими от легкого ветра. Тут же устанавливалась огромная трибуна, придавая поляне необычно торжественный вид.

После традиционного собрания устраивались массовые игры, концерты художественной самодеятельности. К полудню официальная часть праздника кончалась: теперь горняки парами, группами, семьями разбредались по опушке. Доставали богато приготовленные для торжественного дня закуски и вина. Начинались тосты, задушевные разговоры, звонкие песни. А солнце катилось все ниже и ниже к горизонту, пока, наконец, закатившись, не напоминало, что радостный, веселый и интересный день окончен, надо разъезжаться по домам. В плотно навалившейся августовской тьме еще долго слышались на поляне молодежные песни, долго еще страдали, смеялись и уносили душу куда-то вдаль беспокойные переливы баянов и гармоний.

К празднику этого года готовились с особенным увлечением.

...И вот праздник наступил.

Валентин с Санькой с утра переехали за реку. Еще вчера Шалин сообщил им, что они — лучшие молодые врубмашинисты — будут избраны в президиум торжественного собрания.

Валентин стал было отнекиваться, но Санька с горячностью сказал:

— А что отказываться, разве мы плохо работаем? Весь август месяц на нашей врубовке была самая высокая производительность. Только один Петр Григорьевич Комлев выработал больше, но он же на комбайне. По-моему, больше и некого избирать в президиум.

Это было сказано с такой твердой уверенностью, что и Шалин, и Валентин невольно рассмеялись.

— Молодец, Александр!. — похвалил Шалин. — Только впереди еще много праздников, смотри, чтобы всегда тебя в президиум избирали.

— Я это прекрасно понимаю... В президиум напрасно не избирают... А насчет работы — за нами дело не станет.

Вспомнив вчерашний разговор, Валентин с улыбкой взглянул на Саньку.

— Нам надо с тобой поближе к трибуне пробираться.

— Позовут... — спокойно ответил Санька, разглядывая, как на трибуну входят парторг, Клубенцов, Тачинский и Комлев. — Не надо торопиться, а то еще подумают, что мы напрашиваемся. Ага. Вот теперь можно идти! — торжествующе обрадовался он, когда Шалин, поискав их глазами в толпе, кивнул: дескать, айда сюда.

На трибуне Валентина охватило волнение. Сотни глаз с любопытством устремлены на него, ощущение было такое, как будто все они заново разглядывали его, решая, достоин ли он занять место на трибуне.

Санька чувствовал себя гораздо спокойней: он сел рядом с Клубенцовым и, нимало не смущаясь, поглядывал вниз со спокойным величием победителя.

...В полдень, когда все стали расходиться по лесу, выбирая удобное место для отдыха, Валентин повстречал Геннадия.

— Скучаешь? — спросил Валентин.

— Скучать некогда: на людей посмотришь, и то весело становится... Вообще-то, одному скучновато, — вздохнув, улыбнулся Геннадий. — Пойдем на «Каменную чашу?»

— Пошли...

Но не успели они пройти и двадцати шагов, как Геннадий внезапно остановился:

— Есть!

— Что есть?

— Я знал, что встречу ее... — Геннадий, не спуская глаз с кого-то в группе девчат, тихо проговорил:

— Извини, Валентин, но я... я пойду.

И медленно направился к девчатам. Вот он подошел почти вплотную к ним, они со смехом разбежались в стороны, лишь одна девушка в голубом платье, потупив голову, осталась на месте. К ней и подошел Геннадий.

Валентин вздохнул и направился к «Каменной чаше». По дороге его окликнул Санька, но, заметив рядом его сестру Зою, Валентин медленно прошел дальше.

Он взобрался по тропе на «Каменную чашу» и неожиданно повстречал здесь Аркадия. Он сидел в кресле и о чем-то думал.

— А Тамара где?

— Где-то там, внизу...

— Почему же вы не вместе? Что-нибудь случилось?

Аркадий встал и подошел к краю скалы, нависшей над рекой:

— Нет, ничего... Сейчас я пойду к ней.

И сбежал вниз по тропе.

«Странно», — подумал Валентин.

...Убедившись, что кругом никого нет, он достал письмо Галины.

«Ты ведь теперь отец... Впрочем, зачем писать о ребенке, когда это едва ли нужно тебе... Я не прошу и не хочу, чтобы ты возвратился из милости ко мне и будущему ребенку. Мне хочется поговорить с тобою лично, но как сделать это? Да я и боюсь разговора: ведь если мы не поймем друг друга и на этот раз... Нет, нет, нам надо понять, надо поверить в то, что понять друг друга возможно, так ведь?..»

...Уже давно закатилось солнце, над рекой поплыла синяя дымка, а Валентин все сидел и думал. Вот у реки зазвучали звонкие голоса и смех, затем через реку тронулась вереница двухвесельных баркасов. Где-то среди них, на середине сверкающей золотисто-красным закатным огнем реки, родилась бодрая песня, ее подхватили, и вот уже она несется над рекой, над поселком, и нет ей удержу.

Мы за мир! И песню эту

Пронесем, друзья, по свету.

Песня звучала все шире, теперь ее подхватили по обе стороны реки, и от этого в темноте казалось, что поет река, поют скалы и лес, поет весь мир.

Валентин взволнованно встал и слушал, слушал, как гремит в ночи песня.

...Беспокойно заворочались в постелях старики, по привычке поругивая бессонную молодежь, а она — вот уже по улицам несет группами и в одиночку прекрасную песню. Наконец, песня смолкла. Но во многих сердцах она проснется завтра чистыми, горячими порывами и будет жить долгие, долгие годы.

25

— Все же сколько красоты в нашей русской природе! Ведь вот Ельное — шахтерский поселок, двадцать домиков да копер шахты, — а и отсюда, поживи несколько лет, не захочешь уезжать, привыкнешь и полюбишь его...

— Возможно... — нерешительно согласилась с Аркадием Тамара. — Только мне здесь мало нравится... Я еще терплю этот поселок, когда работаю. Но едва вспоминаю, что где-то недалеко, рядом есть города, сверкающие огнями, там тысячи людей устремляются сейчас в кино, в театры, в парки, сады, потанцевать, посмотреть на людей, наконец, вдохнуть того неповторимого воздуха вечернего города, от которого дурманит голову, — и мне, едва это вспоминаю, становится страшно тоскливо, обидно за то, что я здесь, вдали от всего этого.

Она помолчала и, взглянув на задумавшегося Аркадия, крепко прижалась к нему:

— Я только потому здесь и нахожусь, что люблю тебя, Аркаша.

Они сидели на скамейке, которую кто-то поставил между двух громадных тополей на берегу реки.

— Значит, жертвуешь всем ради меня... — невесело усмехнулся Аркадий. — А стою ли я этой жертвы?

— Конечно, стоишь... — улыбнулась Тамара. — В конце концов, не вечно же мы будем здесь... Я слышала от папы, что ты хороший работник, — шутливо но убежденно добавила она. — А хорошие работники на таких шахтах не должны работать.

— Это почему же?

Тамара ласково взъерошила его волосы.

Ну, какой же все-таки наивный Аркадий. Никак не может понять, что человек всегда стремится к лучшему... Это же вполне ясно. Неужели всю жизнь будешь сидеть в Ельном, разве у моего Аркаши не хватает способностей на большее?

— Нет, подожди, — недоуменно перебил он. — Я об этом что-то не подумал... Значит...

— Значит, ты должен и обязан, если желаешь хорошо жить, зарекомендовать себя с такой стороны, чтобы продвижение по службе тебе было обеспечено.

— Но это же карьеризм?

— Не придумывай, пожалуйста, названий... — нахмурилась Тамара. Она никак не думала, что Аркадий встретит ее откровенный разговор с такой отчужденностью.

Девушка отвернулась от него. Аркадий понял, что она обиделась — и обнял ее.

— Ну, зачем ты так, Тамара... Ты же понимаешь, что неправа. Не надо злиться... Я люблю тебя и хочу, чтобы наша жизнь с тобой была хорошая, хорошая.

Тамара снова прижалась к нему, поцеловала и вздохнула.

— Только не обижай меня, Аркадий. Мне ведь тоже хочется, чтобы мы жили хорошо.

Она умолкла, обдумывая верное и убедительное продолжение так нужного ей разговора.

— Тебе надо на добычный участок переходить, Аркадий, — снова заговорила она, — ну вот, как Геннадий.

— Зачем?

— Ну вот, опять он наивничает, — сказала она. — Ведь на добычном участке люди больше зарабатывают, там ведь все зависит от того, как сам поработаешь. Организуешь работу хорошо — получишь разные прогрессивные, премиальные, надо же заранее подумать, как нам жить дальше...

— А при чем здесь деньги, — пожал плечами Аркадий. — Разве нам не будет хватать и того, что я зарабатываю? Странно ты все же рассуждаешь, Тамара.

Тамара рассмеялась.

— Совсем не странно... Ведь денег-то нам на двоих, а может, и на троих потребуется, — она взяла руку Аркадия и ласково погладила ее. — Потом, мне очень не хочется едва сводить концы с концами, жить от получки до получки. Очень не хочется... Даже разлюблю тебя, если будет так, — шутливо закончила Тамара, не понимая даже сама, как близка она была к правде, сказав так. В ней постоянно боролись эта два чувства: большое влечение к Аркадию и стремление устроить свою жизнь с завидной для других «шикарностью».

Аркадий отстранился от нее.

— Если это шутки, то они какие-то нехорошие, Тамара. Ведь в шутках, говорят, есть доля правды... Зачем ставить в зависимость от денег отношения друг к другу. Предположим, что я буду мало зарабатывать, то ты, значит, не пожелаешь со мной жить?

— Все возможно, — пробовала отшутиться Тамара, чувствуя, что зашла уже слишком далеко. — Но ты не бойся, я не разлюблю тебя, даже если ты всю жизнь будешь начальником подземного транспорта... Нам будет достаточно и того, что ты зарабатываешь...

Чем-то чужим, бесстыдно-расчетливым повеяло на Аркадия от ее слов.

Встали, пошли по темному берегу реки. Пройдя немного, Аркадий стал прощаться. Тамара удивилась: он всегда провожал ее до самого дому.

— Ну, пройдем еще немного... — предложила она.

— Нет, Тамара... Мне сегодня надо пораньше на шахту — к концу смены.

Она недовольно сказала, что он начинает за работой забывать о ней, своей Томке, и что, когда они совсем, совсем поженятся, она не даст ему мучать себя разными делами на шахте, как отец всю жизнь мать мучает. То собрание, то деловая встреча, то разнарядка, то еще бог знает что... И, конечно, с таким мужем не только в театр, а и в гости не выберешься.

И опять у Аркадия было такое чувство, словно перед ним не Тамара, которую он, кажется, хорошо знал, а совсем незнакомый, чужой человек. Зачем же тогда он, Аркадий здесь?

Он заторопился.

— Прощай...

— Почему  п р о щ а й?

— Извини, Тамара... До встречи.

На сердце Аркадия было тревожно. Что с Тамарой, или она и раньше была такой, но только он не замечал этого?

26

В густой темноте у ног сонно плещется невидимая река. Геннадий и Нина, робкие, смущенные, сидят на борту лодки и молчат. Вокруг такая тишина, что кажется слышным биение собственного сердца. Ночной воздух — сплошное ласковое тепло, но им холодно, они вздрагивают и слова произносят так, словно побыли полдня в холодном погребе.

— Нина, поедем на лодке? — предлагает, наконец, Геннадий.

— Поедем...

Зашуршал песок, лодка качнулась и поплыла.

— А ты смелый, — рассмеялась Нина, когда лодка медленно выплыла на середину реки и, остановившись, закачалась на волнах.

— А что мне было делать? Если я не подойду к тебе, мы опять, как тогда в кино, встретимся и разойдемся. А я так не хочу.

— Ты подошел — я испугалась, думаю, он сейчас что-нибудь такое скажет, что мне будет стыдно перед девчатами.

— А сейчас тоже страшно?

— Нет, сейчас хорошо. А я знала, что мы встретимся.

— Нина...

— Знаешь, Геннадий, давай подъедем к берегу, а то нас унесет куда-нибудь.

Геннадий, вздохнув, взялся за весло. Через несколько минут лодка ткнулась носом в песок, Геннадий с Ниной вскочили и, смеясь, затащили ее до половины на берег.

— А теперь куда? — спросил Геннадий, взяв Нину за руку.

— Домой.

И они пошли вдоль берега, вблизи самой воды, в сторону, противоположную дому... Потом сели, о чем-то говорили, потом опять встали и пошли.

Рассвет застал их за поселком. С каждой минутой все ясней вырисовывались знакомые очертания реки, домов, копра.

— Гена, а домой? — вдруг опомнилась Нина. — Ой, как нехорошо перед папой...

— А ты ему расскажи... Он все поймет...

— А что... поймет? — смутилась Нина и посмотрела на Геннадия таким открытым счастливым взглядом, что у него замерло сердце.

— Нина...

— Не надо, не надо... Гена.

...Спать в эту ночь пришлось не более двух часов. Но Геннадий словно заново родился. Хотелось сделать что-то большое, необыкновенное.

В «нарядной» было оживленно. Все уже знали, что сегодня должны обсуждать график цикличности. Из общего шума выделялись отдельные голоса.

— Не справимся мы с графиком... Едва-едва из прорыва вылезли, надо бы передышку дать.

— Всей шахтой переходить на цикличную работу, конечно, нельзя... А один-два участка перевести на такой график можно...

— Это верно... А если для формы составлять график, то и на этих участках ничего не получится.

Геннадий разыскал Аркадия, который задумчиво сидел в углу.

— Ты чего такой хмурый? Что-нибудь случилось?

— Да нет, ничего... Голова болит... Поздно вчера из шахты вышел...

— А я... — Геннадий хотел рассказать о Нине, но, приглядевшись, увидел на лице Аркадия такое кислое выражение, что невольно замолчал.

Вошли Клубенцов, Шалин и Тачинский. Шум утих.

— Ну вот, товарищи... О чем будет разговор, вам известно. Известно не хуже моего, что такое цикличная работа, что она дает и к чему обязывает, — начальник шахты говорил тихо, спокойно. — На своих участках вы обсуждали график цикличности, решили, подойдет он вам или нет... Теперь давайте здесь обсудим, какие лавы мы будем цикловать, кому мы доверим быть пионерами этого дела. Помните, что это очень трудная работа... Спустя рукава за нее лучше и не браться.

Клубенцов сел. Все ждали доклада, и поэтому, удивленные неожиданной формой выступления начальника шахты молчали.

Затем встало сразу несколько человек.

— Подождите, подождите, — остановил их Тачинский. — Надо поочередно... Вот ты, Клемпарский, говори.

Клемпарский — крутоплечий, крепко сложенный мужчина средних лет. Лицо у него полное, румяное, даже не поверишь, что он уже более десяти лет работает врубмашинистом.

— Я так соображаю, — загудел он, прокашливаясь. — На нашем участке все данные, чтоб внедрить цикличный график, есть... Народ у нас с огоньком, трудностей, которые будут попервоначалу, мы не боимся.

— А на других участках что — хуже люди? — спросил кто-то из угла. Этот возглас словно послужил сигналом для всеобщего разговора.

Тачинский поднял руку.

— Тише! Продолжайте... — кивнул он Клемпарскому, когда шум утих, но тот смущенно переступил с ноги на ногу.

— Ну вот, все у меня.

Потом выступили многие, и все желали, чтобы цикличность испытывалась у них на участке... Только рабочие участка, которым руководил Геннадий, молчали, с хитрецой поглядывая на своего начальника.

Наконец, поднялся Геннадий.

— Наш участок справедливо считается трудным. Все знают, что на участке неважные горно-геологические условия, например, слабая, обрушивающаяся кровля. Быстрое прохождение горных выработок требует усиленного крепления. В почве встречаются валуны, поэтому чаще, чем на других участках, машинистам приходится менять зубки цепи бара... Потом обилие воды из соседних пластов, — Геннадий обвел взглядом присутствующих. — Кажется, кому-кому, а нам-то надо бы молчать и не проситься работать по цикличному графику. Но наша лава — комбайновая! Как это упускать из виду, когда цикличность и комбайн — это родные брат и сестра! Горняки участка разрешили мне от их имени заверить вас, что с работой по цикличному графику мы с честью справимся.

Сначала начали аплодировать рабочие его участка, затем — почти все присутствующие.'

— Значит, решили, что переходит на цикличный график работы участок Комлева? Одобряю... Я и сам метил этот участок в кандидаты... Ну, а теперь обсудим, как мы будем помогать ему...

И опять горячо заговорили горняки. Крепко досталось Зыкину и машинистам электровозов. Не оставили в стороне и главного механика Лихарева, когда разговор пошел о ремонтно-подготовительных работах. Тачинский с удивлением поглядывал на выступающих: он не ожидал, что обсуждение графика цикличности вызовет острую полемику, выльется в деловой разговор о работе участков шахты.

Были и такие рабочие, которые сомневались в необходимости графика.

— Вы говорите, что при цикличной работе будет две добычные смены, а одна подготовительная, — заявил Геннадию пожилой горняк Птушко, человек осторожный и расчетливый. — Но я одно не могу понять. Ведь в две смены никак больше угля не добудешь, чем в три... А вы говорите — подъем угледобычи.

— Но это же простая арифметика... Сколько простаивает у нас комбайн, когда ему готовят рабочее место или когда он неисправен?

— Ну... в день часа три-четыре...

— А если комбайн или врубовка стоит, не работает, вы тоже не работаете?

— Ну да... конечно, — охотно согласился Птушко.

— А когда переносят транспортер, вы тоже стоите?

— Стоим...

— Во время бурения — стоите?

— Ну да...

— Значит в три смены простоев набегает до 10—12 часов... А если переноску транспортера, подготовку рабочего места комбайну, бурение и другие мелкие работы объединить в одну смену, это займет восемь часов, не так ли?

— Пожалуй, так... — Птушко, нахмурив брови, с минуту подумал, а затем обрадованно сказал: — А и верно ведь... Смотри-ка ты, хорошо придумано... Где это придумали, у нас на шахте?

— Нет, это в Донбассе... — и Геннадий рассказал заинтересовавшемуся рабочему о рождении цикличной работы на донбассовских шахтах... После этого случая Птушко не только сам всегда горой стоял за цикличную работу, но Геннадию довелось даже услышать, как он агитировал за нее других.

...Поздно вечером, возвращаясь домой, Геннадий вдруг вспомнил, что не договорился, где встретится с Ниной. При приближении к дому Шалина сердце тревожно забилось: встретит ли он ее? Но опасения были напрасны: Нина сидела на скамейке у дома. Увидев Геннадия, она порывисто вскочила и подбежала к нему.

27

Петр Григорьевич был явно недоволен: его перевели из машинистов комбайна преподавателем в школу врубмашинистов.

— Это временное явление, — заверил Комлева главный инженер. — Пришлют нам из треста опытных преподавателей, и мы вас с радостью отправим обратно на участок.

Помолчав, он вкрадчиво добавил:

— И потом, чтобы вы на меня не были в обиде, сообщаю: вы назначены в школу непосредственно Клубенцовым. Это его личное распоряжение.

Комлев удивленно взглянул на Тачинского.

— Разве можно обижаться на вас... или на кого другого за это... Если, конечно, мой перевод очень нужен. Дело, видите ли, не в этом... Хотелось поработать в циклующейся лаве; мы уже все приготовления почти что завершили, намечен даже день циклования, а тут — на тебе — перевод... Пойду, поговорю с Иваном Павловичем.

У Клубенцова в кабинете было людно. Иван Павлович без людей жить не мог. Если кабинет почему-либо пустовал полчаса, начальник шахты шел в забой, находил там сотни мелких на первый взгляд дел, проверял лично, точно ли выполняются его распоряжения и как идет работа на труднейших участках шахты, беседовал с десятками горняков, одним подсказывал что-то, других сам со вниманием выслушивал. Вполне естественно, что уже вскоре в кабинет начальника шахты стали приходить люди, которых раньше и не видно было в шахтоуправлении. Можно было лишь удивляться, как быстро и уверенно притягивал к себе нужных людей Иван Павлович.

Когда зашел Комлев, Иван Павлович сразу заметил его и, прервав разговор с одним из горняков, подозвал Петра Григорьевича к себе.

— Я приблизительно уже знаю, Петр Григорьевич, зачем ты пришел ко мне... И очень хорошо сделал, что пришел.

— Ведь я пришел ссориться с вами, Иван Павлович, — улыбнулся Комлев. — Разве дело — переводить меня с участка, который через день-два будет работать по-новому?

Клубенцов устало улыбнулся:

— Ну, ничего Петр Григорьевич, ты не волнуйся. Ознакомься-ка лучше вот с этим документом.

Иван Павлович подал Комлеву письмо, на конверте которого было напечатано: «Министерство угольной промышленности». Писал заместитель министра.

«Обеспечьте соучастие Комлева в создании новой двухбаровой машины. Угольные предприятия страны очень нуждаются в такой врубовке. За всем ходом конструкторских и испытательных работ буду следить сам».

Старый горняк взволнованно встал.

— Значит, об этом знают уже в Москве? — тихо сказал он, глядя прямо в глаза Клубенцову. И еле-слышно произнес:

— Спасибо вам, Иван Павлович... От всего сердца спасибо. А насчет школы врубмашинистов: если надо — пусть будет так, как вы решили... Вам это дело виднее.

...А поздно ночью Петр Григорьевич говорил жене:

— Вот, Феня, вызвал меня сегодня Иван Павлович и дает письмо заместителя министра. И в том письме пишут, чтобы я обязательно вместе с инженерами создавал новую врубовку. Так и пишет заместитель министра Ивану Павловичу, чтобы он обеспечил мое участие в создании машины.

Феоктиста Ивановна, зная неугомонный характер мужа и то, как он горячо воспринимает каждое новое дело, пробовала охладить супруга.

— Так то ведь только участие твое... Они же инженеры, люди ученые, что ты им можешь подсказать? Это, Петя, делается, наверное, все для того, чтобы обиды ты не имел, если по твоим проектам другие составят машину.

Петр Григорьевич вспыхнул:

— Тю, дурная старуха, да разве в обиде дело? А как они без меня там обойдутся, если я эту машину вот где уже выносил, все обдумал.

И уже спокойнее продолжал:

— Конечно, без инженеров этой машины никому не построить. На то они — и инженеры...

И Петр Григорьевич долго еще говорил жене о том, какая это будет замечательная машина и что, пожалуй, он первый и испытывать ее будет... А Феоктисте Ивановне очень уж не понравилось, что делать машину, выдуманную ее мужем, будут посторонние люди. Эта мысль не давала ей покоя. Наконец, не утерпев, она сказала:

— Подожди, Петя... А что, если похлопотать, чтобы нашего Геннадия заставили делать эту самую машину? Он грамотный, техникум отлично кончил.

Тут Петр Григорьевич, прерванный женой на самом откровенном месте разговора, в сердцах даже сплюнул и отвернулся к стене.

Феоктиста Ивановна еще долго перечисляла преимущества сына, доказывала, что он может сделать новую машину, пока, наконец, не услышала спокойный храп мужа.

28

Марк Александрович снова увидел их вместе. Это было вечером в поселковом саду. Обычно Тачинский не любил людных мест, но на этот раз что-то повлекло его в сад. Даже можно точно указать что: он надеялся встретить там Тамару. И он встретил ее. Она была не одна, с нею был Зыкин. Они сидели на скамье так близко, что Марк Александрович скрипнул зубами от ревности. Были уже сумерки, прохладные, пасмурные сумерки. Недалеко играла музыка, откуда-то доносились звуки приглушенного смеха, неясных разговоров. Здесь, в тенистых аллеях сада, властвует сейчас любовь. Лишь он один... Нет, и он любил, и это ощутилось сейчас особенно остро и тяжело. Та, которую любил он, была с другим.

Марк Александрович медленно прошел мимо скамьи, где сидели Тамара и Аркадий. Да, было уже почти темно, но не заметить его они не могли. И все же они его не заметили или сделали вид, что не заметили. Он был сейчас способен на любой безрассудный шаг, лишь бы разъединить их, безжалостно отбросить прочь друг от друга. Он любил ее уже той сильной страстью, которая ослепляет глаза и затмевает разум. Отныне все помыслы его будут направлены на то, чтобы разрушить их счастье... И странно, объектом его мести была не так Тамара, как Зыкин, этот хрупкий, бледнолицый юнец, наслаждающийся сейчас поцелуями той, которая так была нужна ему, Тачинскому.

С этого вечера Тачинский стал ожидать удобного случая, когда можно будет отомстить Аркадию. И такой случай вскоре представился.

Ефима Горлянкина, выбившего стойки в старой лаве, заметил кто-то из рабочих подземного транспорта. Докладная, лежащая на столе Тачинского, была подписана Зыкиным.

— Что вы на это скажете, Горлянкин? — устало поднял глаза Марк Александрович. Самого его эта история мало трогала, но разобраться с Горлянкиным нужно было, хотя бы ради формы. Тем более, что докладную написал этот Зыкин.

Ефим сдержанно усмехнулся:

— А что говорить-то? Был грех, больше не будет.

— Дело не в этом, Горлянкин... — равнодушно пояснил Тачинский. — По положению, мы обязаны отдать вас под суд, как за вредительство.

— Но-но, полегче... — нахмурился Ефим. — Какой я, к черту, вредитель. Выдумывать-то вы мастера.

— Ну ладно, идите... — отложил бумагу в сторону Тачинский. — Передам дело начальнику шахты и, если он утвердит, будут вас судить.

Все это было сказано с таким, неумолимым равнодушием; что Ефима бросило в жар. А что, если и вправду осудят?! Надо упросить Тачинского, пусть он замнет это дело.

— Марк Александрович! — Ефим быстро подошел вплотную к столу, отчего Тачинский опасливо откинулся на стуле. — Простите! Честное слово, безо всякой дурной мысли выбил стойки! Заступитесь, ей-богу, в долгу перед вами не останусь... Прошу вас.

Тачинский уже с любопытством наблюдал за этим верзилой в плотной спецовке. Ишь ты, испугался, значит! А я сказал просто так, для формы... Ну, ну, что дальше будет.

— Я вас всюду, всюду выручу, поверьте мне, — горячо продолжал Ефим. — Или вы думаете, что моя помощь вам не потребуется? Еще как потребуется когда-нибудь.

«Ты сгодишься разве что дров наколоть», — иронически подумал Марк Александрович, окидывая взглядом могучую фигуру Горлянкина. Взгляд на миг задержался на неестественно огромной ладони Горлянкина, упирающейся в кромку стола. Не поздоровится тому, чье горло обхватит эта рука. И Тачинскому вдруг вспомнился Зыкин... Вот бы!

Марк Александрович даже вздрогнул и вскочил. Нет, нет, это опасно, да и глупо в конце-то концов. С чего это такая мысль вдруг пришла ему в голову.

— Ну, ну, иди, Горлянкин... — прервал он Ефима. — Иди, иди... Я подумаю... А ты завтра ко мне загляни.

Едва за Ефимом захлопнулась тяжелая дверь, Марк Александрович зашагал по кабинету. Этот верзила, конечно, в его руках. Но... Нет, нет, — связываться с ним опасно... Да, да, опасно... И все же... Если бы все было сделано умело, тогда нечего бояться. Надо прощупать его, что он за человек. В крайнем случае, пусть пригрозит Зыкину из-за Тамары, а чтоб не подумали, что здесь замешан Тачинский, пусть приволокнется за ней, все равно успеха он иметь не будет, и как соперник не опасен... Да, да, выход найден!

Марк Александрович Довольно потер руки. Если же Горлянкина припрут к стенке, то кто ему поверит, что он действовал по сговору с главным инженером?

Тачинский вдруг рассмеялся:

— Ну и мальчишество! Никогда бы не подумал, что я способен на такое. И все же берегись, Зыкин!

29

Падают листья...

Легкие, сухие, они кружатся в воздухе и, падая, устилают землю шуршащим под ногами ковром... Желтые, с отливом золота, багряные, поражающие яркостью своей окраски, бледно-зеленые, словно выделанные искусным мастером из малахита, они весело сверкают под солнцем в этот погожий день. Нина невольно вспомнила стихи одного из студентов, которые он адресовал ей. Начинались они так.

Листья падают, листья падают

Золотым шелестящим дождем...

Меж собой говоря лишь взглядами,

Мы по саду тихо идем...

Эти стихи ей очень нравились. Но дружба с их автором не получилась... Подруги не однажды сожалели об этом.

— Он, Нина, будет большим поэтом... Напрасно ты порвала с ним дружбу... Ведь любит же он тебя сильно.

— Как и зачем он меня любит, я знаю, вероятно, очень хорошо, — отвечала на это Нина. — А что касается его будущего, так тут ваши рассуждения очень странны. Разве следует смотреть на дружбу, только исходя из соображений, будет ли друг большим человеком? Если я полюблю настоящей любовью самого незаметного в обществе человека, я выйду за него замуж.

Не случайно сегодня вспомнился Нине тот студент, не случайно она вышла сегодня за поселок, на берег речки, полюбоваться наступающей уральской осенью. Ей захотелось обдумать в одиночестве отношения с Геннадием.

Девушка медленно вышла по шуршащему ковру листвы на берег речки, остановилась и застыла, любуясь открывшейся чудесной картиной осеннего увяданья... Чистое, синее небо... Нежаркие лучи солнца приятно ласкают, не вызывая такой душной истомы, как это бывает летом... Вправо за речкой, словно гигантская шапка, высится «Каменная чаша», одетая в зеленый хвойный лес. В осеннем свежем воздухе, под солнечными лучами она уже не кажется такой мрачной. Над лесом, ближе к поселку, летают шумливые вороньи стаи, предвещая скорое ненастье. Но на сердце у Нины хорошо и спокойно... Перед глазами образ большого робкого парня, немного виноватая улыбка на его лице после первого поцелуя. Какой он все же хороший, какой милый этот Генка.

Нина сбежала вниз по тропинке к самой воде, постояла несколько секунд, бессмысленно глядя на проплывающие, еще не успевшие вымокнуть желтые листья, затем повернулась и, засмеявшись охватившим ее счастливым мыслям, взбежала снова вверх по тропке... Постояв еще немного на берегу речки, девушка медленно побрела по увядающей высокой лесной траве. Стая любопытных лесных синиц, перелетая с куста на куст, провожала девушку с веселым, звонким гомоном до самого поселка.

Спустя полчаса девушка, мурлыкая песенку, уже помогала бабушке по хозяйству. Подметая пол, Нина вдруг остановилась посреди комнаты и подбежала к бабушке, которая готовила обед.

— Бабуся... Вы как с дедушкой познакомились? Только, бабуся, не смейтесь, а расскажите, как у вас все было.

Бабушка молчала, озадаченная столь неожиданным вопросом: она смотрела пристально на внучку, пока, наконец, не догадалась, в чем дело.

— Расскажу... — ответила, подумав, она. — Только мне как будто и рассказывать-то нечего: понравилась я ему, он посватался, меня и выдали.

— А разве раньше, до свадьбы, вы не были знакомы?

— Как же, были... Я его много раз видела, на одной шахте мы работали... Только так, чтобы гулять с ним долго, — этого не было... Потом уж, когда жить стали, я его полюбила. На мое счастье, он хорошим, редким парнем был: на водку особо не налегал, бить меня не бил, а все норовил по-хорошему сделать... И хозяйственный мужик был. Это уж потом, как твой отец народился, потруднее стало: с работы я ушла, не держал нас хозяин на шахте таких-то, которые с грудным ребенком. Ему, вишь, это невыгодно. А дедушка-то твой все мечтал дом свой построить. Из-за этого и с Донбасса сюда приехали: говорили, что здесь, на Урале, платят хорошо. Как приехали, смотрим — то же самое, если не хуже еще. Дед-то твой все меня утешал: «Не горюй, Марья... даст бог, и свой угол, будем иметь». Да только при советской власти и построились-то. Семен институт окончил, помог нам.

— Бабуся, — прервала ее Нина. — А как узнать: хороший он или плохой...

Бабушка серьезно заверила:

— Это можно узнать... Сердцем можно почуять... — и осторожно справилась: — А ты не влюбилась в кого, Нина?

Нина покраснела, но отрицательно покачала головой.

— Нет.

Секунду помедлив, смущенно добавила:

— Не знаю я, бабуся...

— А ты мне, дочка, расскажи, кто он и что меле вами делается, я тебе что-нибудь и присоветую.

Бабушка и Нина и до этого жили дружно, но после того, как девушка поведала бабушке свою сердечную тайну, они с каждым днем привязывались друг к другу все крепче и крепче... Однако Нина попросила бабушку ничего не рассказывать отцу, перед которым ей было как-то нелегко... С отцом у Нины установились дружеские отношения со дня смерти матери — вот уже более семи лет. Когда проводили в последний путь мать и вернулись домой, отец сел за стол, обнял Нину и заплакал:

— Ну вот... Остались мы одни, дочка... Мамы больше нет.

Нина никогда до этого не видела отца плачущим, ей, пятнадцатилетней девчушке стало до боли жаль его, такого большого, растерянного и печального.

— Не плачь, папа... Я буду за маму, и все сама стану делать, на работу тебя собирать буду, встречать, как мама, буду... И любить тебя еще крепче буду.

Семен Платонович вытер слезы рукавом, вздохнул тяжело и поцеловал дочь в щеку.

— Я знаю, что ты у меня хорошая хозяйка... Знаю, доченька моя милая. Бабушке надо написать, пусть приезжает жить сюда, поможет тебе.

Бабушка жила у дочери, на маленькой глухой станции в Сибири. Муж дочери уже много лет был начальником станции. До приезда бабушки Нина вела все хозяйство. Вставала она рано, едва у соседей начинали петь петухи, готовила отцу и себе завтрак и прибирала в комнатах.

Завтракали они вместе. За завтраком Нина сообщала отцу, что он должен сделать на сегодня по хозяйству, советовалась, как сделать лучше то или иное дело. Потом, замкнув дом и спустив с цепи собаку, они шли по поселку: он на работу, она в школу.

Возвратившись из школы, девочка готовила обед, стирала белье, наводила окончательный порядок на дворе и в кухне, готовила уроки и шла встречать отца с работы... Вечер у них был самым свободным и интересным временем: отец слушал, что читала ему дочь, рассказывал ей, как прошел день, расспрашивал об учебе, помогал разобрать непонятное.

Раз в неделю они вместе появлялись в поселковом клубе, смотрели кинокартину или концерт. Возвратившись, долго не спали, вспоминая увиденное. Во всех вопросах Нина признавала авторитет отца. Тайн от него она не имела на протяжении всех семи лет, она знала, что отец всегда поможет ей своим участием. Знакомство с Геннадием было первой тайной, которую она все еще не сообщила отцу. Девушка мучилась этим, но как сообщить такое — не знала.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Конец августа и начало сентября были памятными для коллектива всей шахты, но особенно — для начальника участка Геннадия Комлева. Уже вскоре после Дня шахтера на все участки был разослан приказ начальника шахты о переводе комбайновой лавы Комлева на работу по цикличному графику. Геннадий получил этот приказ одним из первых. Уединившись, он стал детально разбирать каждый пункт приказа, делая пометки в своей записной книжке. Откровенно говоря, ему не хотелось, чтобы первые же дни работы по новому графику оказались неудачными. Поэтому задолго до составления и утверждения графика он перечитал всю литературу по этому вопросу, имевшуюся в шахтной библиотеке. Однако конкретных правил и указаний для себя он не нашел: каждый циклующийся участок на всех шахтах имел свои, присущие только ему одному, геологические условия. Одно лишь было ясно Геннадию после чтения: на участке должна быть твердая дисциплина, это признавал каждый автор, каждый мастер цикличных работ. А на его участке, как и на всей шахте, горные мастера зачастую утаивали от начальства случаи невыхода на работу некоторых навалоотбойщиков. Нередко отдельные горняки выходили из шахты на поверхность еще до конца смены, и это тоже укрывалось бригадирами и горными мастерами. В самом деле, проще было ничего не сказать о прогуле, чем затевать волокиту с рапортами и видеть, что начальство недовольно тобой. А под землей не видно, где человек, как он работал сегодня, а если начальство и спросит об этом, можно придумать тысячу причин и объяснений, похожих на правду. Шахта — не завод, где все рабочие на виду и где даже получасовой простой станка будет заметен.

Геннадий понимал, что меры против всего этого нужно принимать до начала работы по графику цикличности, иначе график будет изо дня в день срываться. Поэтому Комлев решил для себя: «Никакой поблажки никому! Пусть кое-кто сначала обидится, а потом все поймут, что прав был я».

Дней за пять до начала циклования он спустился в шахту в середине смены. Нужно было проверить, как идет работа по сооружению новой разминовки для электровозов, а заодно побывать и у добычников.

Слесари во главе с Устьянцевым трудились на совесть. Геннадий лишь издали, сворачивая в лаву, понаблюдал за их быстрыми движениями и тепло подумал: «Крепко Устьянцев слово держит. Смог же расшевелить его начальник шахты... А раньше, говорили, самый зубастый и своенравный был этот Устьянцев».

Хорошо шла работа и у добычников. Горный мастер Редько, вынырнув откуда-то из полутьмы, встал рядом с Комлевым.

— Пожалуй, моя смена сегодня тонн пятнадцать лишних даст, — внешне спокойно сказал он, но Геннадий почувствовал неуверенность в его голосе. И, наблюдая за растянувшимися вдоль забоя навалоотбойщиками, неожиданно все понял: в смене не доставало двух человек.

— Сколько на работу вышло, Редько? — быстро спросил он, поглядев сверху вниз на маленького Редько.

— Все, кажется... — пожал плечами горный мастер.

— Кажется... Так вот, чтобы вам не казалось, — вскипел он, зло глядя на Редько, — сегодня же напишите рапорт, почему отсутствуют два человека. Кто не вышел на работу?

— Журавкин и Насибулин...

— Где они?

— Дома, наверно... Где им быть.... Перехватили вчера, наверное, лишку...

Это окончательно взорвало Геннадия.

— Слушай, Редько... — тихо заговорил он, — запомни раз и навсегда, если по-приятельски еще кого отпустишь, я поставлю вопрос перед тобой прямо: или жульничать, или работать. Пятнадцать тонн, говоришь, лишнего дадите? А за Журавкина и Насибулина кто норму даст?

— Дадут ребята... — заторопился Редько. — Мы договорились с ними... Горлянкин за Журавкина отбивает пай, а за Насибулина все вместе.

— Круговая порука, значит... И вдохновляете ее вы, начальник смены... Марш сейчас же на поверхность... И к начальнику шахты, он с тобой поговорит!

Редько молчаливо пошел из забоя. Вот свет от его лампы скользнул по стене, замер и вдруг погас. «Хитришь, братец, — усмехнулся Комлев. — Думаешь отойдет начальник участка, перегорит злость у него, а тогда и прощенья подойти попросить можно... Не выйдет, пожалуй, ничего».

— Редько! — крикнул он в темноту. И почти в ту же секунду лампа вспыхнула и поплыла навстречу Комлеву.

— Слушаю...

Злость на горного мастера уже пропала, но менять своего решения Геннадий не мог и не хотел.

— Не думайте, Редько, что вы под горячую руку мне подвернулись... — жестко сказал он. — От каждого горного мастера и от каждого бригадира дисциплину буду требовать такую, какая нужна. Срывать график цикличности мне не хочется, да и вам, думаю, тоже...

— Но мы же еще не по графику работаем, Геннадий Петрович... — осторожно вставил Редько. — Мы не позволим такого, когда перейдем на график.

— Вы сколько уже в шахтах работаете, Редько?

— Пятнадцать скоро стукнет... Еще до войны начинал...

— За эти пятнадцать лет видели вы когда-нибудь, чтобы люди враз, в один момент, начали хорошо работать? Вот, скажем, участок отставал, отставал, и вдруг — в передовые вышел? За неделю — десять дней, предположим...

— Ну что вы...

— Почему же говорите, что перейдете на график, и сразу все изменится. Дисциплина не в один день и не одними добрыми желаниями строится.

Редько промолчал.

— А почему это за Насибулина все отрабатывают, а за Журавкина — один Горлянкин? — вспомнил Комлев.

— Получит деньги за него... — хмуро ответил Редько. — Горлянкина зря не заставишь пальцем о палец стукнуть... В папашу удался... — а помолчав, добавил: — Может, не ходить мне к начальнику шахты, Геннадий Петрович?

— Пойти надо... Оставьте за себя бригадира.

— Но я же, Геннадий Петрович...

— Это уже решено, Редько... В следующий раз подумаете, прежде чем разгильдяев покрыть.

Редько помялся, хотел еще что-то сказать, но Комлев уже направился к бригаде, и горный мастер, тяжело вздохнув, зашагал по забою.

...Поднимаясь по ходку на-гора, Геннадий долго размышлял, какими путями можно поднять весь коллектив участка на борьбу с отдельными лодырями, но откровенно признался себе, что одному ему здесь ничего не сделать. Сразу же из шахты он зашел к Шалину.

— Семен Платонович, к вам за поддержкой... — Геннадий в присутствии Шалина никак не мог избавиться от какой-то особой стесненности. Вот и сейчас он смущенно смотрел на парторга. — Понимаете, хочется, чтобы коллектив участка стал дружным, чтобы каждый болел не только за свои неудачи, думал не только о себе, но и помогал другому, а вот как это сделать — не знаю.

Шалин уже знал от бабушки об отношении Геннадия к Нине. До сегодняшнего дня им иногда приходилось решать некоторые вопросы вместе, но сейчас Семен Платонович как-то по-особому вгляделся в этого могучего симпатичного парня, привлекающего к себе ясным и спокойным взглядом серых глаз.

— Что ж, давай поговорим... — ответил парторг, а сам подумал: «А ведь дело может так обернуться, что быть ему зятем, этому парнюге... Такой может понравиться дочери».

— Понял я тебя, Геннадий... Петрович, — помедлив, тихо заговорил он. — Мысль серьезная, в двух словах не ответишь... Ну вот, к примеру... — Семен Платонович замолк, задумчиво отведя взгляд, но тут же, словно найдя ответ, оживленно встрепенулся: — Ты, конечно, знаешь Сотникова, того, что сменил Петра Григорьевича, твоего отца, на комбайне, тихий такой, молчаливый... Окунева, помощника врубмашиниста, знаешь, затем Горлянкина, к примеру, Редько, Калачева... Чем они друг от друга отличаются?

— Н-но... Это же разные люди! — пожал плечами Геннадий.

Семен Платонович кивнул головой, соглашаясь:

— Именно, разные... Но как из этих разных по характерам, склонностям и даже способностям людей создать единый, дружный коллектив? На какой основе строить его?

Ведь дружный, сплоченный коллектив не на песке, Геннадий Петрович, создается... Крепко уясни себе это... И еще неплохо запомнить вот что... Знать человека — этого мало. Надо выбирать из его многих качеств — и даже не качеств, — а слабеньких росточков, намеков на эти качества, то лучшее, в чем красота души человеческой проявляется. Вот, к примеру, Василько Калачев... Прихожу в забой, они сидят. Спрашиваю, в чем дело. Оказывается, вот только что остановился конвейер, заклинился рештак. А у Калачева такой виноватый вид, словно готов сквозь землю провалиться. «Я помогу им, мы... поможем, сейчас все будет в порядке», — говорит он, словно вина его. И знаешь, что я понял? Стыдится он, чтобы о его бригаде не подумали — лодырничают... А ведь они могли бы и не помогать слесарям, это ты знаешь... Вот на такие-то проявления хорошего, чистого отношения к труду надо обращать внимание, беречь их, сохранять и умно, я бы сказал — по-хозяйски выращивать... Ну, — встал Шалин, поглядывая на часы, — понял, что ты должен делать?

— Понял... — вскочил Геннадий. Да, он, действительно, понял, что ему надо делать. — Спасибо вам большое, Семен Платонович!

— Ну вот еще... — рассмеялся Шалин, крепко пожимая руку Геннадия. — А уж если спасибо хочешь сказать, так действуй! Это лучше, чем спасибо.

...Оставшись один, Шалин задумался. Что-то давнее, далекое, прошлое, когда он так же начинал работу в шахте после института, напомнил ему Комлев. Многое думал он тогда сделать в жизни, многое и сделал. Да только все вот недоволен собой, все кажется, что основное, что-то большое, прекрасное он так и не смог выполнить.

Но в то, что оно должно быть в его жизни — это большое, неизвестное, — он твердо верил. И это заставляло быть постоянно собранным, находить в себе силы много работать.

Шалин поднялся, в раздумье прошел по кабинету и неожиданно остановился перед большим, полутораметровым зеркалом. Оттуда на него глянул пожилой строгий человек... «А ведь это я... — усмехнулся Шалин. — Интересно это, когда человек сам себя со стороны видит... Да, да, это — я... Постарел, пожалуй. Морщин прибавилось, под глазами припухло. — Семен Платонович улыбнулся. — Дает жизни новая работа тебе? Трудненько приходится...»

Он уже несколько раз решал отдыхать вечерами,, встряхнуться от дум, которые постоянно тревожили память, но из этого ничего не получалось. Даже по воскресеньям Нине становилось все труднее уговаривать его пойти в кино...

Вспомнился их последний разговор.

— Папочка, — сказала тогда Нина, — ведь лучше будет, если ты отдохнешь, а потом со свежими силами примешься за работу.

Семену Платоновичу нравилась настойчивая заботливость дочери.

— Но ты, Нина, должна понять, что всякому делу свой срок...

Однако Нина не сдавалась.

— Ну хорошо, — спокойно заявила она. — Тогда я, папочка, тоже буду сидеть дома.

— Ни в коем случае, — горячо запротестовал он. — Ты можешь с подругами пойти в кино. А я пойду сам. Не обязательно ведь нам вместе идти.

Но Нина посмотрела на отца таким укоряющим взглядом (она удивительно в этот момент напомнила ему жену), что Семен Платонович сдался.

— Хорошо... Но следующий выходной — мой... Договорились?

— Договоримся... — хитро улыбнулась Нина. — Потом договоримся...

...Мысли Шалина были прерваны: зазвонил телефон. Говорил редактор городской газеты Колесов, он просил. поговорить с врубмашинистом Астаниным. Дело в том, что весной он приходил устраиваться в редакцию, но штат был полный, а теперь есть вакантное место. Колесов уже дважды вызывал Астанина, но тот почему-то отказывается приехать и даже не звонит... Конечно, врубмашинисты тоже нужны, но из Астанина неплохой бы газетчик получился, и надо поговорить с ним, что удерживает его в Ельном. Или руководство шахты не отпускает?

— Я об этом ничего не знаю, — заверил Шалин. — Поговорить с Астаниным могу, конечно... Да, да, поговорю... Всего доброго....

Семен Платонович позвонил в табельную шахты:

— Когда у нас врубмашинист Астанин работает? Сейчас в шахте? Передайте, пожалуйста, пусть зайдет после смены ко мне.

«Странно, что я его не знаю, этого Астанина, — подумал Семен Платонович, опуская трубку. — Астанин, Астанин... Ах, да это такой невысокий, с этакой себе на уме усмешечкой, что с корреспондентом областной газеты недавно беседовал. В редколлегию стенгазеты привлечь надо было бы его... Видимо, пишет неплохо, если в газету забирают... Жаль, конечно».

2

Смена кончилась. Вдоль подрубленной стенки забоя уже шел Касимов, останавливаясь иногда и подбивая в зарубную щель так называемые подшашки — деревянные чурки, которые нужны для того, чтобы не осел подрубленный пласт, иначе пропадет вся работа врубовки.

Неожиданно врубмашина остановилась — помешала загогулина в нижней части пласта.

— Вот, черти! — рассердился Валентин на бригаду Гаусса. Касимов подошел и встал рядом. Астанин сказал ему: — Передай Гауссу, что за такую подготовку дорожки в армии на гауптвахту бы посадили. Видишь, что делает?

Касимов согласно закивал головой, он сам не любил беспорядка и, помолчав, осторожно похлопал по плечу Валентина:

— Твоя хорошо рубить научилась... Ей-ей... Как Петра Григорьевич... Чисто так рублено.

— Ну уж, сравнил... — смущенно отмахнулся Валентин, но похвала Касимова заставила радостно забиться сердце. Строгий, придирчивый этот Касимов, зря не похвалит... Ну уж если одобрит — значит, и впрямь хорошо... И опять, как тогда, когда в первый раз повел врубмашину, Валентин ощутил прилив гордости, и напряженная усталость, накопившаяся в теле за целую смену, словно растворилась, исчезла под влиянием этого чувства. Санька расчистил дорогу, и врубмашина пошла.

— Ну вот и все! — притушив радостное волнение, сказал Валентин Саньке, останавливая машину. Но голос выдал его, в нем прорывалось что-то необыкновенно торжествующее, и Санька с удивлением посмотрел на товарища.

— Ты чего это?

— Да так, Саня... — рассмеялся Валентин, полный хорошего, теплого чувства к Саньке. — Просто так...

Санька недоуменно пожал плечами, но промолчал, принявшись закреплять врубовку.

Вскоре вышли на-гора, направляясь в баню. Запыхавшаяся табельщица догнала их. Астанина сейчас же вызывал парторг, она чуть не забыла.

— А помоемся в бане — тогда зайдем... — кивнул ей Санька.

— Сейчас же! — округлила глаза табельщица. — Слышите, Астанин?

Делать нечего, пришлось идти к парторгу «сейчас же...»

— Я подожду тебя! — крикнул вдогонку Санька...

— Звонил редактор газеты Колесов, — кивнув на приветствие Валентина, сказал Шалин, отметив в то же время, что это тот самый Астанин, которого он видел с корреспондентом областной газеты. — У них есть вакантное место, приглашают вас работать в газете.

— Нет, я не поеду, Семен Платонович.

Для Шалина было несколько неожиданным, что Астанин назвал его по имени и отчеству. «Неплохо бы и вам, парторг, прежде чем встречаться с людьми, интересоваться хотя бы в личном столе шахты, как их зовут», — укорил себя Семен Платонович, но уловив смысл сказанного Астаниным, удивленно откинулся на стуле.

— Почему же?

— Да как вам сказать, — замялся Валентин. — Не хочу там работать.

— А где же вы хотите? — машинально произнес Шалин.

Валентин не понял:

— Как «где»? Где и сейчас работаю.

И все-таки Шалину ответ Астанина показался странным; есть, вероятно, причины, о которых он, парторг, не знает. Что это за причины?

Семен Платонович вспомнил, что пообещал Колесову это же самое — выяснить причины отказа Астанина и остро глянул на Валентина:

— А после жалеть не будете, что вот, мол, шахта заела меня, из-за нее работу в редакции — чистую, интересную работу упустил?

Валентин вспыхнул:

— Знаете что, Семен Платонович! Вы со мной разговариваете так, как будто я мальчик, еще не знающий, что ему надо, — это прозвучало хлестко и зло, и Шалин почувствовал, что краснеет: «Ого, крепко отбрил! Интересный парень, в прятки играть не любит...»

— Да нет, Астанин... — попытался возразить он, но Валентин продолжал:

— А я для себя уже решил: буду работать в шахте! И дело вовсе не в благородном жесте, что, мол, вот я какой сознательный. Просто я раньше не знал шахту, совсем другое о ней думал... Впрочем, то же, наверное, что и сейчас еще многие думают: и трудно там, и вредно, и опасно даже, ну как это они, бедные, под землей работают? Просто нелепое, дикое представление о шахте... — Валентин махнул рукой: — Вы это и сами знаете, Семен Платонович, что я вам буду рассказывать!

Семен Платонович довольно рассмеялся и, подавая руку Валентину, сказал:

— Хорошо, Астанин... Кстати, семья-то у вас где?

— Семья... в Шахтинске.

— Жена? И дети есть? — поинтересовался Шалин.

— Жена... И сын скоро будет... — улыбнулся Валентин.

— Почему сын? — с приязнью спросил Семен Платонович. — Может, ведь, и дочь быть?

— Нет, сын... — весело замотал головой Валентин, почувствовав себя просто, непринужденно с этим добродушным человеком.

Шалин о чем-то подумал.

— Что ж... Перевозите семью сюда... — сказал он. — Недельки через полторы будем заселять шесть двухквартирных домиков, вам квартиру обязательно дадим.

— Спасибо... — смутился Валентин и заторопился к выходу.

3

Санька ждал его у входа в баню.

— Зачем Шалин звал?. По работе?

— Нет... — мотнул головой Валентин.

— А-а... — протянул Санька и направился в раздевалку. Валентин уже давно заметил, что Санька старательно избегает разговоров о жизни Валентина в Шахтинске, вероятно, из чувства такта не решаясь тревожить в его памяти воспоминания о прошлом...

Едва вышли из шахтной бани, он ошарашил Валентина вопросом:

— Скажи, Валентин, какой должна быть, по-твоему, хорошая семья?

— Какая семья? — почему-то ожидая подвоха, уточнил Валентин.

— Новая, социалистическая семья, понимаешь? — настойчиво добивался своего Санька.

— Видишь ли, Санька, я плохой знаток хороших семей, — пробовал отшутиться Валентин. — У меня семьи, например, не получилось.

Он взглянул на паренька, ожидая, что тот начнет расспрашивать, почему да как не получилось. Но тот лишь опустил глаза, отводя взгляд.

На поселковой улице в этот час было оживленно: возвращались со смены горняки. Идти надо было мимо клуба. И чем ближе подходили товарищи к клубному зданию, тем больше их разбирало любопытство: почему там столпился народ?

— Кто-нибудь из артистов приехал... — заметил Санька, словно забыв о начатом разговоре.

— Может быть... — машинально согласился Валентин, подумав, что на встречу артистов это вряд ли похоже.

В это время толпа расступилась и показалось два пошатывающихся человека в горняцких спецовках, идущие в обнимку. Валентин невольно остановился: один из пьяных был Ефим. На левой щеке Горлянкина алела грязная ссадина.

— Кроем домой, Васятка, — заплетающимся языком бормотал Ефим своему не менее потрепанному товарищу. — Ну, чего сбежались? Не видели, как друзья-товарищи друг дружку мутузят? — закричал Ефим на людей. — Р-расходись, не то...

— Идем, Санька, — подтолкнул Валентин товарища и усмехнулся: — Так называемое скотообразное состояние.

Но пройти мимо не удалось.

— Валька! Чертов сын! Избегаешь товарища?

Ефим Горлянкин медленно приближался к ним,

Санька, сжав челюсти, остался стоять рядом с нахмурившимся Валентином.

— З-здорово, дружище... — протянул Валентину руку Горлянкин, делая огромное усилие удержаться на ногах.

И вдруг случилось неожиданное. Санька отбросил протянутую Валентину руку Горлянкина и встал между ними.

— Т-ты чего? — вытаращил глаза Ефим. — Да я тебе как завезу сейчас в ноздрешницу...

— Нализался, так не лезь к другим, — вспыхнул Санька, смело надвигаясь на Ефима. Валентин потянул его за рукав:

— Оставь, Санька... Пошли...

Санька неохотно отошел от Ефима, бросив на ходу:

— Смотри у меня!

Это прозвучало настолько комически в устах невысокого Саньки, что вокруг грянул хохот:

— Ты его, Окунев!

— Ай, Моська...

— Малец с характером!

Улыбнулся и Валентин.

— Нагнал ты ему страху, Санька!

Тот еще раз оглянулся и сердито хмыкнул:

— Черт знает что!.. Распустили этого Горлянкина, в столовой вечером спокойно поужинать нельзя. Собралась их там целая компания, пьянствуют, к девчатам пристают... А Горлянкин у них за главного заводилу... Надо призвать их к порядку, — он нахмурил лоб и неожиданно взял Валентина за рукав спецовки. — Пойдем сегодня вечером в столовую?

— Зачем?

— А когда они начнут пьянку, мы их призовем к порядку... Пусть попробуют не подчиниться!

— Двое мы с тобой ничего, Санька, не сделаем... Да и, мне кажется, с ними надо не такими методами бороться. Через стенгазету, многотиражку, через комсомольскую организацию... Специально на собрании этот вопрос обсудить... А двое... Один в поле, говорят, не воин.

— Пожалуй, правильно, — задумчиво согласился Санька. — Утром пойду к новому нашему комсоргу, Крутикову. Поговорю с ним.

Санька снова загорелся, с негодованием вспоминая Горлянкина, но его слова вдруг превратились для Валентина в какое-то плохо уловимое жужжанье: навстречу шла сестра Ефима — Зина. Валентин опять невольно отметил, как обаятельна и женственна фигура Зины. Но это он отметил мельком, в какое-то мгновенье: в нем жгуче вспыхнул огонь стыда за тот вечер, когда Ефим уговорил его остаться. Как получилось, что он поцеловал ее, Валентин и сам не понимал. С тех пор он не видел Зину.

Вероятно, Валентин покраснел, потому что Санька прервал свой рассказ и удивленно приостановил шаг.

— Что с тобой?

— Н-ничего... — опомнился Валентин, чувствуя, что краснеет еще сильней. — Ты... иди, а я догоню... Ладно?

— Что с тобой? — уже тревожно спросил Санька.

— Иди, иди... — подтолкнул его вперед Валентин, видя, что Зина направляется к ним.

Санька недоуменно пожал плечами, но ушел, то и дело оглядываясь.

— Здравствуйте! — очень смущенно, несмело сказала Зина. Взволнованная улыбка затаилась в ее губах, вся она как-то неуловимо похорошела.

Поздоровавшись, они стояли и молчали, не зная, что говорить дальше.

— Вы извините меня... Зина... — тихо произнес он. — Но я не мог... по-другому поступить... Помните... — но Зина перебила его:

— Приходите сегодня вечером к реке, — отвернувшись, быстро проговорила она и, не дожидаясь ответа, пошла.

«Вот как дело обернулось! — беспокойно подумал Валентин. — Нет, нет, надо покончить с этим...»

Он молча подошел к ожидающему его Саньке и безмолвно, словно после ссоры, они пошли дальше.

4

Болезненно воспринимался Галиной взгляд каждого из учителей, знавших о ее неудавшемся замужестве. В те дни, когда она была летом дома, это чувство не возникало. Галина все ждала и ждала чего-то светлого, хорошего, но вот уже и осень на дворе, а она все одна и одна... И эти соболезнующие, противные вздохи и взгляды знакомых, они просто выводили ее из терпения...

— Ничего, все утрясется... — с необычной теплотой успокоила ее в первый день занятий Глафира Петровна, с любопытством глянув на изменившуюся фигуру Галины. Знала Галина, что утрясется, но к чему это очень уж участливое соболезнование?..

Борис Владимирович был еще откровеннее.

— Есть же еще негодяи на свете... — покачал он головой. — Доведут до... красивого положения и...

На него почти закричали учительницы, и он оторопело прикусил язык, сказав лишь только:

— М-да...

Хмурой, неразговорчивой стала Галина. Вот и сейчас, шагая с ребятами на экскурсию на завод, она лишь изредка отвечала на вопросы малышей. Когда проходили мимо здания треста «Шахтинскуголь», Толя Зайков оповестил всех:

— А вот мой папа... На почетной доске.

— Галина Васильевна, Галина Васильевна! — зашумели ребята. — Толин папа на почетной доске!

Галина глянула на Доску почета:

— Это хорошо, Толя! Таким папой можно гордиться.

И вдруг... Да, это был он, Валентин... Такое знакомое, такое родное лицо его... Похудел, глаза смотрят с портрета строго, серьезно... Родной мой, хороший, любимый!.. Тяжело мне, ты слышишь меня?

И слезы навернулись на глаза Галине. Она больно закусила губу, чтобы не расплакаться, отвернулась и заторопила ребят.

— Пойдемте быстрее, ребята...

А вечером пришла сюда одна... И теперь не сдерживала слез, тихо разговаривая со своим Валькой, поверяя ему свои невеселые думы. А когда ощутила удары его, их будущего сына, прошептала ему, глядя прямо в глаза Валентину:

— Вот он, наш папа... Ты слышишь, папа? Почему так долго не приезжаешь?

И во все сгущающейся темноте никак не могла отойти от него, все смотрела и смотрела на его похудевшее, родное лицо.

5

Темно. У Комлевых уже все спят.

— Я сказала маме, что не приду сегодня домой... — прошептала Тамара, приподнимая голову и стараясь угадать, уловить в темноте очертания лица Аркадия. Она пыталась еще что-то сказать, но он притянул ее к себе, и Тамара затихла безмятежно-счастливая.

— Знаешь что, — также шепотом сказал Аркадий. — Давай завтра пойдем в ЗАГС, а? Ты хочешь?

— Да... — кивнула она головой. — И пусть нам дают отдельную квартиру, скоро новые дома будут сдавать.

И опять их окутывает ласковое, спокойное молчание...

— А мне надо сына, — вдруг снова заговорил Аркадий. — Понимаешь, Томка, сына! Он обязательно на тебя будет похож, ведь больше всего сыновья на матерей похожи, а дочери — на отцов. Ты хочешь, чтобы у нас был сын?

Тамара долго не отвечала, и он позвал ее:

— Томка...

— Я слышу... — мотнула она головой и добавила как-то неуверенно: — А к чему торопиться, Аркадий?

— Но неужели у тебя нет желания стать матерью?

— Сейчас нет... А потом... потом видно будет, — она вздохнула. — Я еще не хочу возиться с пеленками, с утра до вечера стирать, мыть, ночи не спать.

Аркадий стал горячо убеждать ее.

— Пойми же, Томка, я тебе буду помогать, это наполнит нашу жизнь новым содержанием. Ведь это же замечательно!

— Оставь, оставь, — прервала она. — Вам, мужчинам, это и «новое содержание» и «замечательно», ну, а нам одно мученье.

— Я не понимаю тебя, Тамара... Значит, тебе не хочется, чтобы у нас был сын... или дочь?

— К чему такой разговор, Аркадий? — отодвинулась она. — Когда мне захочется ребенка, я скажу.

Все безмятежно-ласковое, что возникло между ними минуту назад, словно растаяло.

...Утром он ушел на шахту, когда Тамара еще не просыпалась. И странную неудовлетворенность чувствовал он, вспоминая вчерашний разговор. Да, конечно, очень уж рассудочно, сознательно относится она ко всему, стремясь иметь лишь то, что выгодно и нужно ей. А он не мог, да и просто не хотел что-то рассчитывать в своей личной жизни. Ему казалось, что расчет просто невозможен, когда любишь человека, и поэтому вчерашний короткий разговор приобретал для Аркадия такое большое значение... Значит, она его просто не любит, решил вдруг он, но тут же испуганно и позорно постарался убежать от этой мысли.

Ему захотелось еще раз собраться с мыслями, побыть одному, и он не стал задерживать рабочих на разнарядке.

Коротовский удивленно сказал:

— Разве сегодня не будем обсуждать коллективный план? Вчера все машинисты и слесари были предупреждены.

— Обсудим завтра... Сегодня я что-то нездоров... — и пошел к спуску в шахту.

Коротовский покачал головой: последние дни начальник участка вел себя странно, с лица его не сходило выражение рассеянности и беспокойства.

Аркадий спустился в шахту, долго ходил там, размышляя все о ней, о Тамаре. Он обошел участки и остановился, наблюдая за работой Валентина. Валентин с Санькой вели подрубку в старой лаве, на пятом горизонте, где угольный пласт разрабатывался уже боле трех лет. Толщина пласта с каждым метром уменьшалась, кровля становилась все неустойчивей и рыхлее. «Почему же так редки стойки крепления?» — подумал Аркадий, сразу заметив неладное.

— В чем дело? — спросил он крепильщика, замкнутого, нелюдимого рабочего по фамилии Кнычев. — Или вам жить уже надоело?

— А мы здесь при чем?.. — оправдывался Кнычев. — Астанин еще дня три назад сообщил о нехватке крепежа начальнику участка, тот говорит, что главный инженер приказал обеспечить лесом в первую очередь циклующуюся лаву.

— Астанин! Останавливай машину! — заволновался Аркадий.

В забое стало непривычно тихо.

— Сегодня же пишите докладную начальнику шахты... — говорил Аркадий. — Никто не имеет права заставить работать в таких условиях.

— Это ясно... — уныло согласился Кнычев.

— Ясно, ясно, — вскипел Аркадий и кивнул головой в сторону подходившего Валентина: — Астанин-то молодой горняк, а ты, Кнычев, больше десятка лет работаешь в забое. Нельзя разве было предупредить?

— Я что... начальству виднее... А если стоять, так кукиш и заработаешь.

Подошел Валентин.

— Последнюю смену работаю в лаве... Вот слушайте, что делается.

Все напрягли внимание. Временами резко потрескивали стойки, слышно было, как где-то позади падали глыбы породы и сочилась вода...

— Да-а... так и я не соглашусь работать, — побледнел вдруг Кнычев, прислушиваясь к треску. — У меня все же восемь душ детей... И чего я допросился сегодня на перекрепку?

— Окунев! Слетай-ка к нашим электровозникам, пусть сюда крепежного леса подвезут, — сказал Аркадий Саньке, а когда тот быстро пошел вниз по лаве, крикнул вдогонку: — В первую очередь пусть везут! — и обернулся к Валентину и Кнычеву: — Вот-вот должен подойти Касимов с бригадой, подождем их, к этому времени и лес подвезут.

Стойки затрещали совсем рядом. Аркадий тревожно метнул на них луч лампы и вздрогнул: они лопались под тяжестью оседавшей кровли. Аркадий едва успел крикнуть Валентину:

— Ложись к врубовке! — как что-то оглушительно ударило его по голове.

Падая, Аркадий вдруг увидел Тамару, она стояла невдалеке, освещенная ярким солнечным светом и улыбалась. «Я ведь знала, что так все получится... А ты говоришь — сын!»

6

Обвал! Это редкое за последние годы событие вселило беспокойный страх в сердце многих молодых горняков, не сталкивавшихся с обвалами и не знающих, что делать в таких случаях. Люди бежали из забоев, клеть не успевала поднимать рабочих на поверхность, а внизу собирались все новые и новые группы людей.

Звонили телефоны, хриплые голоса требовали кого-то вызвать, кто-то успокаивал по телефону женщину, говоря: «Да это же я, я, Лена! Я был наверху, когда произошел обвал... Да зачем ты спрашиваешь, жив ли я, когда я с тобой говорю, я Николай! Кого? Фу ты, глупая... Да это же я с тобой говорю... Что?»

Клубенцов был дома, он обедал, когда зазвонил телефон.

— Иван Павлович! Обвал! — кричал в трубку Тачинский...

Но Иван Павлович уже бросил трубку и, на ходу одеваясь, выскочил на улицу... Прежде всего — пресечь панику, организовать спасение заваленных людей.

При виде начальника шахты, Тачинский, до этого метавшийся по кабинету, бросился к Клубенцову.

— Иван Павлович! Говорят, там внизу около десяти человек. Что делать?

— Поч-чему вы не в шахте? — едва сдерживая гнев, сказал Клубенцов. — Сейчас же организуйте аварийные бригады и — вниз!

...На шахтном дворе, куда они вышли, стоял тревожный гул голосов. Среди горняков сновали женщины, разыскивая своих близких. Здесь уже был Шалин.

— Комлев! Вот ваша бригада! Дуладзе, Ахметов, Васильев, Коротовский, — называл парторг имена опытных горняков, людей, пользующихся всеобщим уважением.

— А что же мы сидеть сложа руки будем? — заволновались в толпе, когда аварийные бригады получили инструмент и тронулись к спуску в шахту. — Айда вниз, ребята!

И вот уже клеть не успевала опускать людей вниз, но теперь это были не объятые паникой, а спокойные, уверенные в себя люди. Оставшиеся наверху (всем начальник шахты не разрешил спускаться вниз) встречали каждого, кто появлялся из шахты, вопросом:

— Как там?

Ответ был неизменен:

— Работа идет!

7

Медленно возвращалось сознание. Рядом кто-то долго и настойчиво разговаривал. Голоса были приглушенные, они пропадали, но вот минуту назад он услышал эти голоса совсем отчетливо.

— Так, говорите, ничего страшного с ним не произошло? Это хорошо... — голос был знакомый. Валентин попытался вспомнить, кто это, но мысли убегали, и он не мог их сосредоточить.

— А Зыкин как? У него что-то с ногами неладное.

— Да, у Зыкина перебиты ноги... Положен в гипс.

Зыкин... это значит — Аркадий... Но почему — гипс? Он же велел уходить из лавы... Уходить. Куда уходить? Но что это? На тело навалилась тяжелая масса, стало трудно дышать, и Валентин застонал. Голоса пропали.

Ко лбу прикоснулось что-то холодное, сердце стало биться ровнее. Рядом кто-то есть... Взял руку... Галя... Родная любимая... Не уходи, не уходи... Галя, родная.

Хотелось открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Наконец, это удалось. Белый потолок и... девушка, тоже вся в белом... Зачем она здесь? А где Галина? И внезапно Валентин все вспомнил... Обвал!. Но где же Кнычев, где Аркадий? А он? Что с ним? Валентин рванулся, но страшная боль откинула его обратно на подушку. Сознание угасло.

8

День был хмурый. Настоящий осенний день, с низко нависшими, быстро бегущими темными тучами, с противным мелким дождем «бусом».

Тамара стояла у окна и грустно смотрела на улицу... Много невеселых дум вызывала у нее эта пасмурная погода. Вот уже скоро полгода, как она здесь. Как пусто, неинтересно текут дни... И долго ли так будет?

Скрипнула дверь. Опять он. Он уже неделю навещает ее, когда Татьяна Константиновна уходит на обед.

— Здравствуй, Тамара. Ты опять скучаешь.

Не поворачивая головы, Тамара кивнула в ответ на его приветствие.

Тачинский быстро подошел к ней и встал позади.

— Я знаю, что тебе не хочется жить в этой... в этом грязном поселке... Но я же обещаю тебе гораздо лучшее. Я написал докладную в трест, меня переведут работать в город...

Тамара отошла от окна и, не глядя на Марка Александровича, села за стол.

— Подумай, Тамара, подумай хорошо о том, что я тебе предлагаю... Жена главного инженера — не последний человек в обществе. Ты будешь иметь все, что пожелаешь... и что я смогу... что буду в силах дать тебе... Вечером будем выезжать на собственной машине в театры, в кино. Разве у всех женщин есть такая возможность?

— Но ты же еще не переведен в город, — скупо отозвалась Тамара. — И потом, Аркадий...

— Ты все еще вспоминаешь этого калеку? Но я же говорил, что у него перелом обеих ног. Конечно, если тебе нравится возиться, быть нянькой у инвалида — выходи за Аркадия... Я не против, только мне кажется, что ты сама — против... Всю жизнь баюкать калеку.

— Да, всю жизнь... — резко повернулась Тамара, презрительно посмотрев на Тачинского. — Ты знаешь, на чем играть... Знаешь, что я не способна на такой поступок, что я люблю в жизни все беззаботное и легкое... Конечно, ты знаешь, что у меня сейчас нет другого выхода с моим проклятым характером, как подчиниться, поддаться твоим словам.

Уловив в глазах Марка Александровича радостную, почти торжествующую улыбку, она как-то вмиг сникла, вяло вздохнула.

— Зачем тебе это все говорить... — устало произнесла она. — Заранее только можешь знать: трудно нам с тобой будет ужиться, но попытаться можно... Кто знает, может, что и получится.

— Успокойся, Тамара, — осторожно погладил ее склоненную голову Тачинский. — Я это знаю... Аркадий был хорошим парнем. Был... Ты увидишь, как быстро пройдет твоя любовь к нему. Город, культура, театры, кино. Разве дадут они скучать тебе? Надо смотреть на жизнь проще, надо помнить, что она коротка, и спешить взять от нее все, все, что возможно.

По коридору застучали шаги — шла Татьяна Константиновна. Тачинский заторопился.

— Приходи сегодня вечером ко мне... Придешь? Ну, быстрей, сейчас она зайдет.

Тамара опустила голову и едва заметно кивнула в знак согласия, равнодушно подумав: «Теперь уже все равно, раз с Аркадием так получилось».

— Зачем он был? — спросила Татьяна Константиновна, внимательно оглядывая Тамару.

— Просто так.

А щеки вспыхнули огнем смущения и стыда...

9

Первый осенний дождь, начавшийся вчера ночью, застал Нину и Геннадия на берегу реки. Взглянув на небо, затянутое живой завесой низких туч, Геннадий накинул на плечи девушке свой пиджак.

— Не надо, Гена. Ведь я не неженка, мы в институте этой весной всей комнатой решили делать утренние обтирания холодной водой. Знаешь, как после этого хорошо чувствуешь себя!

— И все же оденься... А то вдруг — простудишься.

Нина благодарно взглянула ему в глаза.

— У меня сердце сейчас горячее. Не даст замерзнуть...

Дождь усиливался. Вот он вместе с порывом холодного ветра налетел на берег, застучал несильными, но настойчивыми молоточками в днища перевернутых лодок, ударился сплошным булькающим потоком о неспокойную поверхность воды и заплясал, зашумел в неистовом танце, резво и весело.

— Бежим! — крикнула Нина, схватив Геннадия за руку.

Нина увлекла его за собой, и они побежали, не закрывая лица и рук от холодных струй дождя. Остановились во дворе дома Нины.

— Идем к нам, — пригласила девушка.

— Ну нет, не пойду... — смутился Геннадий.

— Почему?

— Неудобно перед Семеном Платоновичем...

— А я... он все уже знает...

С бьющимся сердцем прошел Геннадий в комнату Нины. Нина сразу же куда-то исчезла. Вскоре она появилась, уже переодетая в сухое платье.

— Сейчас я выйду, а ты переоденешься... — и девушка положила на диван пиджак и брюки Семена Платоновича.

— Нет, нет... Я пойду домой... — запротестовал Геннадий.

— А это папа велел... Надеюсь, с ним спорить не будешь? — улыбнулась Нина.

Через десять минут все сидели за столом, на котором тоненько пел самовар. На кухне бабушка звенела стаканами.

— Так, так... Значит, дождичек — не вовремя... — посмеивался Семен Платонович, поглядывая на смущенных молодых людей.

— Он, вообще-то, вовремя, только... — заговорил Геннадий.

— Только прогулка — не вовремя?.. — поддел снова Семен Платонович. Все засмеялись, и от этого тень неловкости и смущенья, охватившая было Геннадия, улетучилась. Стало весело и радостно.

Подошла бабушка и, расставляя стаканы, проговорила:

— А что по берегу-то ходить? Я уж давно Нине говорила: приходите да сидите у нас. Семен-то все время на шахте, я одна, вот и мне, старухе, не скучно будет.

Все снова рассмеялись, и теперь смех и шутки не угасали весь вечер...

Геннадий ушел домой поздно.

Нина до самого рассвета не могла уснуть... Неспокойно было на девичьем сердце, но это было радостное, счастливое беспокойство.

Было у них, конечно, и нечто похожее на ссору. Произошло это вечером, в канун отъезда Нины в институт. Когда девушка сообщила Геннадию, что завтра уезжает, он оторопел.

— Приеду обратно летом, даже нет — на зимние каникулы еще буду здесь... Ты... ты... будешь писать мне?

Геннадий молчал, что-то обдумывая. Они шли в это время по дорожке поселкового сада. Под ногами шуршала осенняя листва. Среди оголенных ветвей берез чернели нахохленные воробьи.

— Я не знаю, Нина... — проговорил, наконец, Геннадий, — Нет, нет... знаю... Только я вот о чем... Давай сядем на ту скамейку.

Сели так близко друг к другу, как могут только сидеть влюбленные перед расставанием.

— Нина, а если ты не поедешь? Если...

— То есть, как не поеду? Занятия уже начались.

— Нет, ты не поняла меня... Нина... — с минуту он глядел в глаза Нины, искал там ответа на свои мысли. Нина смущенно улыбнулась и прижалась к нему.

— Не надо... Я понимаю тебя... — она опустила голову к нему на грудь и вздохнула. — Не могу я так сделать, Гена... Мне нужно закончить институт... а потом... потом...

— Но это же — целый год ждать? Нет, я так не смогу...

— Не сможешь?

Кровь отхлынула от лица Нины, она что-то хотела сказать, но внезапно махнула рукой и, вскочив, быстро пошла от Геннадия. Он, опомнившись, бросился ей вслед.

— Нина!

Она замедлила шаги, затем остановилась и, обернувшись, нахмурив брови, ждала, когда он подойдет.

— Но... зачем ты так? Я не могу без тебя, я не смогу и дня прожить, если тебя не будет со мной... Пойми же, пойми... Зачем тебе уезжать!

— Мне нужно ехать, нужно... А если.... Если ты не сможешь, не желаешь год ждать меня, то... то, пожалуйста... — и она, закусив губу, чтобы не расплакаться, отвернулась было от него, но Геннадий привлек ее к себе.

— Давай без ссоры решим это...

— Только я все равно поеду учиться...

— А я? Как же я?

— Но ведь мне тоже тяжело... Генка, но ведь я... — и Нина, прижавшись к нему, большому и растерянному, заплакала.

Минутой позже они уже сидели на скамейке, и Нина тихо говорила:

— Только ты жди меня... Обязательно жди... Я всегда буду помнить тебя...

На следующее утро она уехала... Долго смотрел Геннадий вслед машине, увозившей далеко, далеко в чужой город самого родного и близкого ему человека, и сердцу было так больно, как еще ни разу не случалось в жизни... Но вот рокот мотора затих, машина вскоре исчезла за поворотом.

«Вечером я уже не увижу Нинуську...» — грустно подумал Геннадий, медленно шагая к шахте.

Но грустить было просто некогда. Стремительный спуск в клетки, ярко освещенный рудничный двор, массивная тяжелая дверь, и Геннадий уже шагает по темному уклону, вырывая светом лампочки то беспорядочную груду серых камней породы, набросанных кем-то внавал к шероховатой стене штрека, то коричневую гладкую округлость какой-нибудь крепежной стойки, выдавшейся на повороте из привычного бесконечного ряда станков крепления. Одиноко скользит по штреку свет лампочки Геннадия, и он чувствует себя неловко, зная, что всюду в забоях сейчас идет работа, и даже не оправдывая себя тем, что Клубенцов до обеда разрешил ему не быть на шахте. И это ощущение вины незаметно для Геннадия вытесняет недавнюю грусть. Он уже обеспокоенно начинает подумывать о Саньке Окуневе, который сегодня вместо Астанина начинает самостоятельно работать на врубовке, и надо, конечно, посмотреть, как у него дела; и о Редько, оставшемся за начальника участка в эти часы: не забыл бы он почаще тревожить транспортников, а то опять будут простои... Потом надо сегодня же попроведать Аркадия.

...В лаве тихо... Возле врубмашины возятся Редько и Окунев с помощником. Звякают ключи, слышится приглушенный разговор. «Этого еще только и не хватало», — хмурится Геннадий, чувствуя, что случилась поломка машины. Редько оглядывается, когда Комлев уже совсем рядом. Горный мастер испуганно смотрит на Геннадия, и его застывшая полувыпрямленная фигура с ключом в руке неприятна Комлеву. Редько отходит шага на два в сторону от машины и быстро бросает Саньке:

— Начальник пришел...

Окунев распрямился и, увидев Геннадия, смущенно развел руками:

— Поторопился я, хотел побыстрее... Зубки полетели... Сейчас мы заканчиваем.

Геннадий молча встал возле машины, глядя, как помощник Окунева прилаживает в цепь согнутый кулачок зубка. В голове застрял этот приглушенный возглас Редько: «Начальник пришел...» Да, конечно, пришел начальник, и они чувствуют себя очень неловко, боясь его резкого выговора. А выговор они заслужили, это ясно. Хотя...

Геннадий смотрит на подрубленную линию лавы, потом на свои часы. Не может быть?! Это они подрубили за полтора часа?!

— Редько, я что-то не пойму, — говорит он, кивая на подрубленную часть лавы. — Это... сегодня?

— Да, да... — торопливо соглашается тот. — Окунев начал хорошо, на повышенной скорости, да вот — не заметил породы... — а голос у Редько настороженный, взгляд виновато-внимательный, и Геннадий морщится: «Что он такой... угодливый уж очень?»

И неожиданно подумал, что было бы, конечно, нехорошо, если бы сделал Окуневу и Редько выговор: поработал Окунев неплохо, он и сейчас еще из графика не вышел... И все это из-за такого виноватого вида Редько. Вот и пойми по его физиономии, когда он прав, когда виноват... Что он за человек? Стоп! Действительно, что он за человек? Да, да, Семен Платонович об этом ведь, кажется, говорил тогда: уметь распознавать в человеке и хорошее, и плохое... А что у Редько хорошего? Именно сначала, что в нем есть того самого незаметного хорошего, о котором парторг рассказывал?

Геннадий пристально посмотрел на Редько и вдруг подумал, что это совсем, совсем незнакомый человек. И это было очень странное ощущение, что Редько, вот этот самый Редько, внешность которого Геннадий мог без труда представить при одном упоминании фамилии, просто незнаком ему, Геннадию, хотя они уже несколько месяцев проработали вместе... Живет Редько, кажется, где-то на краю поселка, жена у него... да, да, жена умерла в канун Дня шахтера, Клубенцов отпускал его на время похорон... С кем же он сейчас живет?

— Слушай... м-м... Юрий Алексеевич, — с трудом вспоминает Геннадий имя и отчество Редько. — Дома как у тебя сейчас, все в порядке?

Редько удивленно глянул на Комлева.

— Дома? Да, да... В порядке... — а во взгляде опять настороженность: чем вызван этот вопрос?

Загудел, заставив Геннадия вздрогнуть, электромотор. Санька включил врубовку. Редько бросился к машине в радостном порыве, о чем-то заговорил с Окуневым, тот повернул к нему довольное, смеющееся лицо. Геннадий понял: говорят о чем-то хорошем. Но вот Окунев махнул рукой, давая знак своему помощнику отойти от машины. Врубмашина запела сердито, на низких нотах, бар ее медленно пополз по горизонтали к широкой щели, прорезанной у низа пласта.

Редько подошел, вытирая паклей руки, и встал рядом:

— Ну, теперь пойдет! — облегченно вздохнул он, внимательно наблюдая за врубовкой. Но радостное выражение вмиг исчезло с его лица, когда он нерешительно обратился к Геннадию: — Вы не позвоните, чтобы крепежу сюда подбросили? А то Касимов часика через три придет с бригадой, так чтоб не задерживать их...

— Ладно, — кивнул Геннадий. — Впрочем... Ты же сам это можешь сделать, я в комбайновую, к Сотникову наведаюсь.

Редько помялся.

— Вы уж... лучше сами... — сказал он, отводя взгляд.

«Что с ним? — вдруг подумал Геннадий. — Только что был в таком боевом настроении и — на тебе — опять, как вареная курица. А если его оставить за себя на сутки? Стоп! А не в этом ли вся разгадка?»

— Вот что, Юрий Алексеевич... — заговорил он. — Я сейчас ухожу на-гора, до конца смены едва ли буду. Действуй сам, как можешь... Понял?

И по ожившему, обеспокоенному взгляду Редько он догадался: ну, конечно, Редько просто боится быть очень самостоятельным в своих действиях, даже больше: он не хочет быть инициативным, зная, что начальник участка все равно придет и сделает все по-своему... «Ну, нет! — возбужденно думал Геннадий. — Вот поработаешь за начальника участка смену — позадиристей, побоевей станешь. Инициативу дает лучше всего определенная ответственность, так я слышал. Вот мы сейчас это и проверим...»

— Значит, понял, Юрий Алексеевич? — улыбнулся он Редько.

Редько хмуро кивнул головой, потом спросил:

— А вы... где будете?

— Меня на шахте не будет... Действуй сам.

И пошел вниз по лаве, чувствуя огромный прилив радости оттого, что нашел, наконец, в этом Редько ту неприметную еще ни для кого черточку характера. Конечно, Геннадий хорошо знал, что это только начало сложного и трудного дела.

10

Все кончено... Жизнь ушла в сторону, оставив его медленно угасать на больничной койке... Вот именно — угасать... Что он теперь значит для нее, с парализованными ногами? Калека... А жизнь не нянька, в ней мало места таким, как он... Напрасно доктор, спокойный, уверенный пожилой мужчина с седыми висками, говорил, успокаивая его:

— Не бросайся в панику... Ты жив, а это знаешь, что значит? Помнишь Мересьева из «Повести о настоящем человеке?» Вот с кого тебе примерчик неплохо взять... А ноги, что ж, — ноги все равно не главный орган человеческого тела.

Ему, доктору, хорошо так рассуждать, он обязан это говорить, он — здоровый, полный сил и энергии. А я...

Валентин закусил губы так, что на языке ощутился солоноватый привкус крови...

В двадцать пять лет калека... Кому ты нужен? Meресьев... Это было в войну, тогда миллионы теряли не только ноги... У Мересьева были товарищи, друзья, у него, наконец, был и самый близкий друг, а разве это не счастье?.. А у меня?.. Галина?.. Но зачем ты ей нужен, беспомощный калека, ей — красивой, здоровой.

Что может дать он Галине? Вечные слезы о загубленном у его постели счастье, бессонные ночи, когда рядом не близкий друг, а калека, беспомощный, поседевший... А товарищи, коллектив? Сейчас они каждый день ходят, говорят слова успокоения и все, начиная от Саньки и до Петра Григорьевича Комлева, уверяют его, что все хорошо, что впереди еще много интересного... Но пройдет полгода, год? Тогда им будет не до него, ведь жизнь не стоит на месте? Многие из них разъедутся в разные стороны, многие просто будут обходить «по забывчивости» его квартиру, и он так и будет лежать один, предоставленный горькой тоске. А жить так хочется, ведь еще столько не сделано в жизни...

Валентин закрывает глаза, и голову медленно окутывает туман забытья... Возникает знакомая картина города... Где он видел это? Да... это... это окна квартиры Галины... Но где же она? Она где-то здесь, рядом, он даже слышит ее голос... Галя! Он рванулся к ней, но снова все пропало... Нет, нет... Она здесь, он ясно почувствовал на своей шее ее дыхание... Но она ли это? Хотелось открыть глаза, но на лоб опустилась чья-то ласковая, теплая рука. От этого стало спокойно и хорошо... Валентин уснул...

Галина с волнением вглядывалась в похудевшее, бледное лицо Валентина... Она только часа два назад приехала в Ельное. Известие о несчастье с Валентином она получила вчера вечером, но на ночь Нина Павловна не отпустила ее в дорогу.

— Завтра утром приедет Иван Павлович, с ним и уедешь... А вообще-то я не советовала бы тебе в таком виде ехать. — Нина Павловна окинула взглядом фигуру дочери. — Через полмесяца рожать, надо бы, беречься, а ты... Не было бы чего плохого, Галина.

— Ничего, мама, не будет... Я дяде Ване скажу, чтобы он ехал осторожно.

— Смотри сама, доченька... Нужно ли тебе ехать? Может, он и не нуждается ни в чьей помощи.

— Нет, я поеду... Ему тяжело сейчас, нельзя оставлять его одного.

Всю дорогу она думала, как он ее встретит, что скажет. Может, мать права, и он, действительно, не нуждается в ее помощи? Но сейчас, сидя у постели и всматриваясь в его лицо, Галина поняла: да, она нужна здесь, пусть даже и против его желания...

Шли минуты. Валентин спал, тревожно вздрагивая во сне, а она все сидела у постели и о чем только не передумала. В голову все чаще приходила мысль: а что, если ему будет больней, когда он увидит ее?

Наконец, он проснулся... Открыв глаза, Валентин с минуту спокойно смотрел на нее, затем опустил веки, но неожиданно встрепенулся и, широко раскрыв глаза, выдохнул:

— Галя!

— Родной мой, хороший мой... — шептала Галина, прижавшись губами к его небритой щеке... И счастливые слезы текли по ее лицу.

11

Состояние Аркадия с каждым днем улучшалось, правая нога, переломленная в голени во время обвала, срасталась быстро. Вчера врач, просмотрев рентгеновский снимок, весело сообщил Аркадию:

— Еще месяц, и вы, молодой человек, сможете ходить на танцы...

Такая перспектива обрадовала бы любого больного, но Аркадий равнодушно выслушал эту весть. Последние дни ему было очень грустно. К другим больным каждый день приходили родственники. Аркадия же навещали только товарищи по работе, Шалин и через день — Геннадий.

Геннадий приносил обычно с собой десятки новостей с шахты, рассказывал о том, что «работа теперь пошла».

— Не только на нашем участке, где работают по графику цикличности, а и на других люди словно проснулись... Знаешь Саньку? Ну, тот, который с Валентином работал на врубмашине? Так он моего отца на соревнование вызвал! Молодец, парень!

Слушая его, Аркадий на время оживал, на него словно веяло дыханием шахты, и он спрашивал:

— А как мои транспортники? Кто ими сейчас руководит?

— Коротовский... Еще ни разу ваши транспортники не подводили нас. Трудновато им приходилось сначала, сам знаешь — циклующуюся лаву нелегко обеспечить порожняком.

Выслушав новости, Аркадий устало откидывался на подушку. Едва за другом захлопывалась дверь палаты, его вновь охватывала апатия. Жизнь идет, хотя он и выключен на время из нее. И где-то там, в этой шумной, бурной жизни — Тамара, так и не наведавшаяся к нему сюда ни разу. Это-то и угнетало его. Что с ней случилось? Почему она не приходит? Аркадий терялся в догадках, но понять ничего не мог.

...Однажды, это было, когда Аркадий уже мог с помощью сестры садиться на постели, он попросил сестру открыть окно: минуту назад ему показалось, что он слышит смех Тамары, что она здесь, у больницы.

— Нельзя, больной... — мягко ответила сестра, которую все звали Ася.

— Но поднимите же меня тогда, я хочу посмотреть в окно! — задыхаясь, крикнул Аркадий.

Ася осторожно усадила его. Сквозь оголенные ветви деревьев палисадника он увидел Тамару. Рядом с ней шел Тачинский и что-то рассказывал, смеясь и показывая рукой в сторону больницы. Тамара украдкой тоже посмотрела на окна, Аркадию даже показалось, что он встретился с ней взглядом. Вскоре они скрылись из виду. Вот и все... Разгадка была так ясна и проста, что у Аркадия закружилась голова, и он медленно повалился на руки Асе.

— Я же говорила, что не надо... — укладывая его, говорила Ася. — Доктор запретил вам волноваться, а вы... на улицу смотрите... Вот когда будете совсем здоровы, тогда даже в сад можете выходить...

«Неужели это — конец всему?.. Но, может быть, это случайная встреча? Нет, нет! Это — все! — стиснув зубы, думал Аркадий. — Что ж, этого надо было ждать».

Он, вероятно, что-то сказал вслух, потому что Ася переспросила:

— Что?

Аркадий качнул головой:

— Ничего...

А когда она собралась уходить, он попросил:

— Расскажите что-нибудь о своей жизни, о себе... Вы любили кого-нибудь?

Ася смущенно качнула головой:

— Нет...

— Значит, еще полюбите, — вздохнул Аркадий, устало закрыв глаза. Уже засыпая, услышал приглушенный голос Геннадия:

— Спит?

— Тише... — остановила его Ася. — Только что уснул. Уходите, уходите, придете завтра... Ему сейчас нужен покой.

Хотелось открыть глаза и сказать, что он еще не спит, но вместо этого Аркадий с благодарностью вспомнил слова Аси: «Ему нужен сейчас покой», — и мысленно ответил: «Хорошо, Ася... Я сейчас усну...» И уснул.

Утром, по пути на работу, Геннадий снова зашел. Аркадий уже не спал... Как это ни странно, но сегодня с утра он чувствовал себя спокойно и оживился, когда увидел Геннадия.

— А я вчера, заходил... — сказал, улыбаясь, Геннадий. — Да вот сестренка не разрешила будить тебя, — кивнул он в сторону Аси. — Заботливая у тебя сестренка.

Вошли Клубенцов и Шалин, и поэтому никто не заметил, как легкий румянец заиграл на щеках Аси при последних словах Геннадия.

Пока Клубенцов, Шалин, Комлев и Зыкин сидели, тихо о чем-то разговаривая, Ася куда-то сходила, принесла и поставила перед Аркадием стеклянную банку со свежей малиной.

— Возьмите, это вам прислали.

— Кто прислал? — искренне удивился Аркадии, но Ася только пожала плечами:

— Не знаю... Велели передать.

А сама почему-то смущенно покраснела.

12

— Почему же Тачинский сам не признался, что отдал распоряжение об особом обеспечении циклующегося участка? — тихо произнес Шалин, сбоку взглянув на начальника шахты. — Я после обвала мельком услышал разговоры об этом приказе, но он мне ответил, что не помнит, возможно отдавал распоряжение, возможно и нет... А ведь это-то, собственно говоря, и послужило причиной обвала...

Клубенцов шагал молча, что-то обдумывая... Они шли из больницы, где от Валентина только что узнали, что такой приказ действительно был.

— Боится ответственности, — прервал, наконец, молчание Клубенцов. — В этой истории могут быть две версии: первая — это то, что Тачинский исходил из благих намерений, создавая особое обеспечение циклующейся лавы за счет других участков. Ну, а насчет второй версии я пока что не уверен, она граничит с преступной халатностью. Даже и в том случае, если бы не произошел обвал, нарушилась бы нормальная угледобыча на других участках.

— Неужели Тачинский не знал этого?

— Вот об этом-то я и думаю...

...Вскоре из треста выехала специальная комиссия для расследования причин обвала. Но единственный, кто мог подтвердить слова Валентина о распоряжении Тачинского — Варавин, месяца два уже работавший начальником добычного участка, где произошел обвал, сказал, что такого приказа не было.

— У меня об этом от главного инженера бумажки нет? Нет! А слова к делу не пришьешь, — заявил он. — Может, и говорил он, да разве все упомнишь?

13

До начала октября Галина каждый день бывала у Валентина, в больнице к ней привыкли и частенько разрешали оставаться у его постели на два-три часа. Доктор, делая обход и заставая Галину в палате, шутливо ворчал:

— Ну, Астанина мне больше лечить не приходится, у него свой врач теперь есть.

Осмотрев Валентина, он каждый раз с удовольствием произносил:

— Хорошо, очень хорошо! Вас, Астанин, за последнее время не узнать.

И действительно, в глазах Валентина теперь не угасал трепетный огонек радости, и едва ли кто узнал бы теперь в нем того бледного, худого юношу, каким он был полмесяца назад.

Временами, правда, Валентин, ожидая Галину, вновь беспокоился, о чем-то тяжело вздыхал, а однажды, не выдержав, сказал ей.

— Боюсь я, что все это обман.

— Что обман?

— Ну... вот то, что ты радуешься вместе со мной, говоришь, что сильно меня любишь... А за что меня любить, ведь я сейчас не такой, как все.

— Не надо, Валя... Если ты меня любишь, то поверишь мне.

— Я люблю... но...

Галина не дала ему договорить, она наклонилась к нему и прошептала:

— А за что?

Он украдкой притянул к себе ее голову и, поцеловав, также тихонько шепнул:

— За то, что ты есть ты... Всю тебя люблю.

— А почему же мне не веришь? — Галина, задумчиво глядя ему в глаза, заговорила: — Вот уехал ты, мне было тяжело, но я не понимала, почему ты уехал. Думала, чтобы сделать мне побольней... Но когда узнала, как ты живешь, услышала о тебе многое от Ивана Павловича, когда он приезжал к нам, я вдруг подумала, что у тебя какая-то своя правда, свой взгляд на жизнь, которого я не поняла... И поняла еще, что ты сильнее, крепче меня в жизни, что я... должна тебя слушать... — Она низко-низко наклонилась к нему: — Ты понял меня?

Он радостно, успокоенно закрыл глаза и кивнул головой: понял, да.

...В первых числах октября Галина ушла в роддом, который находился в том же здании, что и больница, но только с другой стороны*

Вечером к ней пришла Тамара.

— Я только сегодня узнала, что ты приехала. Я ведь замуж вышла за главного инженера этой шахты. — Она с любопытством оглядела фигуру Галины и продолжала: — Другая ты стала, Галинка. Нехорошая... Любит тебя Валентин такую?

— Любит...

— А что ему не любить, он же теперь инвалид, за тебя обеими руками будет цепляться.

Щеки Галины вспыхнули:

— Это наше дело... — отвернувшись, тихо произнесла она.

— Да ты не обижайся. Я ведь просто так, пожалела тебя. А мы с Марком скоро в город уедем жить... Ты и сама посуди — мы люди культурные, образованные, что нам в этом захолустном поселке?

Галина оправилась от смущенья и насмешливо взглянула на Тамару.

— Вы — люди культурные, вам здесь делать нечего... А другим? Разве они хуже вас, те, кто живет здесь по полжизни, кто здесь родится и умирает?

— Зачем сравнивать, Галя, нас со всеми? У Марка высшее образование, он очень ценный работник. Должны же ему дать условия для нормальной, культурной жизни?

— Эх, ты! — усмехнулась Галина. — Все тебе надо «культурной жизни», все ты ищешь, где получше.

— Ну, а как же, Галя? Ну, вот ты с Валентином...

— Знаешь что... — гневно прервала ее Галина. — Ты меня с Валентином не трогай.

— Подумаешь, тоже... — обиделась Тамара и повернулась к выходу. — Совсем забыла, видно, про похождения с Бурнаковым...

И вышла, гулко хлопнув дверью.

Последние ее слова больно отозвались в сердце Галины. Она подошла к окну... На мокрую, в грязных лужах, холодную, осеннюю землю наплывали сумерки. Неуемный ветер пригибал голые, печальные ветви берез и черемух, раскачивал телефонные провода и, схватывая омертвевшие желто-бурые листья, бросал их охапками в канавы и рытвины.

Неужели и Валентин поверил в эту сплетню? Какой кошмар!

Галина глубоко вздохнула, отходя от окна. Внезапно ее, словно током, пронзила резкая боль, она схватилась за спинку кровати, подумав: «Ну вот, это и есть, наверное, роды...» А боль усиливалась, становилась все нестерпимей, в глазах поплыли темные круги. Галина стиснула зубы, чтобы не застонать, но нет, это было очень трудно, она вскрикнула:

— Ой! Как все это... нехорошо.

Сколько времени продолжалось так, Галина не знала, она машинально отмечала, что в комнате вспыхнул свет, забегали сестры, ей что-то говорили, куда-то вели, она просто изнемогала от раздирающей боли, уже плохо реагируя на нее. Но вот резь стала совершенно невыносимой, хотелось кричать, но в сердце что-то словно оборвалось.

Когда она очнулась, было странно легко... Кто это кричит? Неужели все кончено? Это он, он — ее сын — кричит? Она хотела сказать:

— Дайте его сюда... — но язык никак не повиновался. И все же Галина знала: это он, ее сын! Он родился... Лицо ее озарилось слабой счастливой улыбкой.

14

...Мрачный, полный невысказанных гневных слов, шагал Тачинский к дому. Сырой, пронизывающий ветер хватал его за полы пальто, отбрасывая их в стороны, заползал за воротник, хлестал ледяными струями в разгоряченное лицо, но он, сжав зубы, ушел в тяжелые думы... Сегодняшний случай, когда этот молокосос Комлев взялся критиковать его, опытного, заслуженного инженера, явился лишь дополнением к целой цепи маленьких и больших неудач... В переводе в город было вежливо отказано: «причин к тому», видите, ли «не находится»... Потом эта волокита с обвалом... Виноват опять же оказался он, главный инженер... Не нравится им, когда он заявил, что цикличность — пустая затея, если не создать особого обеспечения циклующейся лавы. Они стоят «за общий подъем», а где же найти силы для этого так называемого «общего подъема», если более десяти лет шахта жила исключительно за счет «дней повышенной добычи», и невыполнение плана стало прочной хронической болезнью?.. Спора нет, им удалось добиться небольшого перелома, шахта вышла из прорыва, но это не значит, что нужно сломя голову бросаться снова вперед... Положение сейчас неплохое, ну и сидели бы смирно, пока все хорошо.

Тачинский дошел до дому, но заходить в комнату не захотелось, и он снова зашагал по темной улице... Да... Жизнь складывается не так, как мечталось... И причиной тому — эти «новаторы», явившиеся на шахту несколько месяцев назад: Клубенцов, Шалин, а вместе с ними и десятки местных, которые нашли поддержку у нового начальства: Комлев, Коротовский и прочие... Единственный выход — перевестись работать в город — был теперь в тумане, в тресте явно не одобряют его перехода... А Тамара настойчиво требует перевода в город.

— Где же твой авторитет опытного и ценного работника? — насмешливо заявила она вечером. — Я не желаю больше жить в этой деревне... Видно, ты хорош только на обещания.

— Замолчи, Тамара, — сурово перебил ее Тачинский, хотя понимал, что по-своему она права. — Мне сейчас не до обещаний...

— Как ты смеешь? — вдруг зарыдав, крикнула Тамара. — Ты наобещал мне горы, разрушил нашу дружбу с Аркадием, а теперь тебе дела нет до меня? Подло, подло!

Она бросилась на кровать и, рыдая, уткнулась в подушку.

Вспомнив об этом, Тачинский нахмурился и, остановившись, долго прикуривал на ветру папиросу. Ветер срывал огонь со спичек, не давая ему разгореться.

— А, черт!

Тачинский далеко отшвырнул от себя папиросу и зашагал дальше... Да, жизнь с Тамарой тоже не получается... Тогда, когда он упрашивал ее выйти замуж, ему казалось, что все будет хорошо, едва они сойдутся. Уже теперь, через полмесяца, стало ясно, что загаданное не осуществляется.

...Рядом, во дворе, залаяла собака... Тачинский остановился и, вглядевшись в очертания домов, вздрогнул: он стоял в десяти метрах от дома Татьяны Константиновны... Здесь в былые времена ему всегда было хорошо: с него никто ничего не требовал, он был здесь полным хозяином... Но разве это только прошлое?.. Таня и сейчас еще любит его... А что, если?..

И, оглянувшись, Тачинский решительно двинулся к калитке.

15

Постучал в дверь Марк Александрович, не раздумывая. Он был абсолютно уверен, что Таня примет его. Конечно, для большей убедительности придется немного прикинуться, что его привело сюда сердце.

— Кто? — голос Татьяны Константиновны звучит настороженно, почти испуганно.

— Открой, Таня...

Прошла почти минута безмолвия, в течение которой Марк Александрович вдруг усомнился: а примет ли его Татьяна? С каждой секундой молчания по ту сторону двери он все больше склонялся к тому, что не примет, но неожиданно звякнул крючок, и дверь приоткрылась.

Татьяна Константиновна молча пропустила его, закинула было крючок, но тут же снова откинула его.

Марк Александрович быстро окинул взглядом знакомую комнату и с улыбкой обернулся к Татьяне Константиновне.

— Ну, вот, я пришел...

— Зачем? — помедлив, спросила Татьяна Константиновна.

Она стояла, прислонившись плечом к печке. На лице ее не было ни гневного, ни даже сердитого выражения, как представлял себе минуту назад Тачинский; оно было просто равнодушным, даже настороженный взгляд уже угас. Это смутило Марка Александровича. Он знал, что рассерженную и разгневанную женщину можно уговорить, но как поступить, когда она равнодушна, пугающе равнодушна?

— Таня... — тихо позвал он и встал, приближаясь к ней.

Татьяна Константиновна в упор посмотрела на него, и такое презрение прочитал он в ее открытом взгляде, что на миг промелькнула мысль: он напрасно пришел... И все же отступать было нельзя, надо было добиться от этой женщины того, что хотелось ему... «Побольше горячих слов», — быстро подумал он и ласково произнес:

— Я виноват перед тобой, Таня... Очень виноват... И я не знаю, сможешь ли ты поверить мне, что я... не мог не прийти... — это было все, что он нашелся сказать.

И вдруг порывисто схватил и крепко сжал ее руки. Татьяна Константиновна попыталась резко оттолкнуть его от себя, но он не выпускал ее рук, с легкой усмешкой глядя в ее гневные, сузившиеся глаза.

— Ты же знаешь, что я сильнее тебя... — сказал он и притянул ее к себе, уже решив действовать больше силой, чем словами.

И неожиданно, в какой-то один момент, все изменилось. Невероятным и ловким усилием Татьяна Константиновна вырвала свои руки от него, отскочила, схватив что-то с пола, и, тяжело дыша, произнесла:

— Не подходи... Прошу тебя... А то...

Взгляд Тачинского скользнул по вздрагивающей руке Татьяны Константиновны, и легкий холодок пробежал по спине: рука ее сжимала тяжелый, остроугольный винт, которым обычно закручивалась железная дверца печи.

— Так вот ты зачем пришел? — тихо заговорила Татьяна Константиновна. — Посмеяться захотел? Или думаешь, бывшая жена все позволит, ей же нечего терять? Пожалеть захотел, скуку развеять? Скучно, видно, с молодой-то женой? Подлец ты! Уходи!

Тачинский с опаской, незаметно косясь на руку женщины, направился к двери, все еще надеясь, что Татьяна Константиновна одумается и позовет его обратно. Но нет, его провожало суровое безмолвие, и от этого захотелось в отместку сказать своей бывшей жене что-то злое и обидное.

— Я думал, ты поймешь меня... — повернувшись от двери, насмешливо бросил он. — А ты... Высокие идеалы в жизнь претворяешь... Что ж, я не против... Только не спохватишься ли потом? Да поздно будет...

— Какой же ты все-таки... мерзавец, — тяжело произнесла Татьяна Константиновна.

Это было уже слишком. Марк Александрович с силой хлопнул дверью и вышел на улицу под пронизывающие порывы сырого осеннего ветра.

16

Ночью бушевала осенняя вьюга, била в окна первой снежной крупой, рвала калитки и гремела железными крышами, а утром взошло солнце. И было радостно смотреть, как быстро таяла на дорогах крупа, как по-весеннему звонко зашумели кое-где полные ручьи... А к полудню земля словно покрылась дымящимся маревом. Согретый солнцем воздух источал столько ароматных запахов, что люди удивленно качали головами:

— Может, вторая весна пришла?

После полудня, ближе к вечеру, похолодало, но от этого в воздухе стало лишь свежо, и все больные, кто мог ходить, вышли в больничный сад. Вместе со всеми — первый раз за полтора месяца — вышел в сад Аркадий. Опираясь на костыль и плечо Аси, он с волнением озирался кругом, словно видел эти голые деревья, дорожки, это небо впервые, и жадно вдыхал терпкие запахи увядшего сада.

— Какая красота! — остановившись, восхищенно заговорил он. — Эх, отбросить бы костыль да пробежаться, чтоб дух захватило... Стосковался я на этой койке по ходьбе...

Ася украдкой посмотрела на его бледное, похудевшее лицо, на котором резко выделялся крупный выпуклый лоб, и тихо вздохнула... Вот и уйдет он скоро из больницы, уйдет снова к друзьям, товарищам, будет продолжать вместе с ними большие дела, а она, скромная медицинская сестра, останется опять здесь, вдали от того, к кому за полтора месяца так сильно привязалась... На глазах у нее он с изумительной твердостью переживал два несчастья: свое увечье и измену любимой. В последнее время она научилась сердцем угадывать, когда ему особенно тяжело. В такие минуты он обычно лежал, уставившись взглядом в одну точку, и до крови кусал губы...

Однажды, не выдержав, она подошла к нему:

— Вам принести что-нибудь? Молока, ягод... Или еще что...

Он, прищурив взгляд, посмотрел на нее и отвернулся:

— Нет... А впрочем, принесите книг.

Она принесла ему «Землю Кузнецкую». Сутки он почти не отрывался от книги. Окончив последнюю страницу, снова задумался.

— Понравилась? — спросила Ася, решившись, наконец, подойти к нему.

Аркадий внимательно стая разглядывать ее и, наконец, произнес:

— А если бы вместо Тони Липилиной ослеп сержант, этот Герой, она бы тоже... не перестала любить его?

— Конечно... Ведь когда любят по-настоящему, никакая слепота... и вообще, ничто на любовь не влияет, — простодушно ответила Ася.

— Это в книгах... — мрачно произнес Аркадий и снова отвернулся.

— Неправда... И в жизни, — начала было Ася и неожиданно осеклась: ей вспомнилась Тамара.

— Ну, ну, а как в жизни? — усмехнувшись, взглянул ей в глаза Аркадий, затем, не дождавшись ответа, тихо продолжал: — Хотя, пожалуй, это и верно... для тех, кто по-настоящему любит.

...С этого дня они часто и подолгу разговаривали, но больной темы Ася старалась не касаться. Аркадий понимал ее, и с каждым днем их разговоры становились все откровенней и задушевней.

...А вот теперь приходит время расставаться.

Ася несмело предложила:

— Пойдем, посидим на скамейке?

— Хорошо...

«Сказать ему все... или не надо?» — тревожно подумала Ася, когда они уселись на скамейке, и неожиданно произнесла:

— С завтрашнего дня я ухожу от... я не буду работать в вашей палате...

— Как, почему? — встревожился Аркадий.

Ася смущенно опустила голову и отвернулась от него.

Аркадий беспокойно схватил ее руку, Ася медленно повернула к нему лицо: в глазах блестели непрошеные слезы:

— Почему же... Ася?

В его голосе было столько беспокойного сожаления, что она в отчаянье произнесла то, о чем он никак не догадывался:

— Потому что... потому что... я... люблю тебя! — и вскочив, убежала от него.

17

За окном — ночь... Стонет на улице октябрьский ветер, подрагивают оконные рамы, принимая на себя его порывистые удары, но в комнате тепло и уютно... Рядом спит Галина; счастливая улыбка блуждает по ее губам, она что-то тихо шепчет во сне, Валентин тихо прикоснулся к ее щеке рукой, она затихла... Беспокойно завозился в кроватке сын, Галина открыла сонные глаза.

— Спи, спи... Я покачаю его... — прошептал Валентин. Она счастливо улыбнулась, прижалась губами к его плечу и снова уснула.

Сердце Валентина полно счастья, такого большого, что он не может уснуть и лежит, слушая, как дышит Галина, лежит, а ему хочется, встать, выбежать на улицу и рассказать всем людям, как он счастлив... Люди, люди! Знаете ли вы, что такое счастье, когда оно приходит к человеку, вчера еще находившемуся на грани отчаяния за свою искалеченную жизнь? Чем отплатить вам, люди, за это счастье? Что я могу дать вам за это?

...Валентин провел ладонью по лицу: на ладони блестели крупные капли пота. Каждое движенье давалось ему с трудом, но лежать спокойно он не мог, настолько взволнованно билось его сердце. Он перегнулся с кровати, достал из тумбочки листы прежде начатого очерка, пробежал их глазами. И сразу вспомнились Санька, Клубенцов, вспомнился умный и чуткий старик Комлев, уверенный в себе Геннадий, вспомнилось, что внизу в эти минуты не угасает трудная горняцкая работа. Вот о них он и должен писать, он не может не сделать этого: так дороги и близки стали эти, еще недавно незнакомые люди. Придет время, он снова будет рядом с ними, но теперь его долг рассказать о них другим. И пусть усмехнется Желтянов, заметив шероховатости очерка. Но пусть же проймет его и краска стыда, когда он увидит, какие это хорошие, какие трудолюбивые и интересные люди, те люди, которые показались ему обычными и ничем не примечательными.

Перо быстро побежало по бумаге...

18

«Значит, Аркадий скоро выписывается из больницы, — подумала Тамара, сидя в бухгалтерии и сверяя счета, данные ей Татьяной Константиновной. — Что же мне Марк говорил, что Аркадий будет калекой? Ну подожди, милый Марк, тебе это просто так не пройдет».

Тамара еще утром услышала, что Зыкин вскоре возвращается на работу, и это встревожило ее. Если Аркадий снова здоров, к чему она поспешила с выходом замуж за Тачинского!

В обеденный перерыв Тамара побывала в больнице у врача и узнала, что Зыкин действительно на днях выходит из больницы. Перелом кости оказался не опасным. Врач добродушно поведал Тамаре даже о предполагаемом дне выписки «молодого человека».

«Как же быть? — размышляла Тамара — Нужно во что бы то ни стало оправдаться перед Аркадием. А что если... сейчас же написать ему письмо, как будто я не знаю о его выздоровлении. Да, да, это нужно сделать... Он, конечно, поверит мне, и тогда все будет в порядке».

И через полчаса письмо было написано. Она знала, что надо писать Аркадию. Да, да, конечно, она любит его, пусть даже калеку, но сможет ли он простить ее? Она ни на минуту не будет отходить от его постели, и он поймет, как дорого ей недалекое прошлое... лишь бы он простил ее и не вспоминал о тех горьких днях...

И такая торжествующая улыбка застыла на лице Тамары, что Татьяна Константиновна заинтересованно посмотрела на нее.

— Тамара, мне нужны счета... Они готовы?

— Да, да... Сейчас я докончу... — спохватилась Тамара и, спрятав письмо, защелкала костяшками счет.

19

По небу бегут взлохмаченные темные тучи. Вечерние сумерки сгущаются быстро. Чем темнее, сумрачнее небо, тем властней, неудержимей порывы ветра. В доме начинают скрипеть двери, гулко хлопать ставни. А окна все темнее и темнее. В голову лезет бог весть какая дрянь, а нервы и без того взвинчены...

Тачинский подошел к выключателю и облегченно вздохнул, когда вспыхнул свет и поставил все вещи и предметы в комнате на свои места. Марк Александрович, сам себе в этом не признаваясь, был суеверен. Днем, когда мир был ясен, он смеялся над своими ночными страхами. Но, просыпаясь внезапно в поту ночью после кошмарного сновидения, Марк Александрович леденел, если за окном или в комнате слышался странный шум.

Он усилием воли пробовал внушить себе, что это стали пошаливать нервы, но едва раздавался новый приглушенный скрип половиц или еле слышный стук в окно, его охватывал ужас. Перед чем? Ему казалось, что в ночном мире есть свои особые страшные силы, таинственные и вечные... Однако если бы ему сказали, что он просто трус и боится одиночества, он бы рассердился.

Вернувшись в этот вечер с шахты, Марк Александрович снова с невольной тревогой думал о предстоящей ночи. Тамара неделю назад уехала в город, к матери, и должна была вернуться еще вчера. Это тревожило инженера. Как ему не хотелось, чтобы Тамара поехала к матери! Он интуитивно угадывал, что Тамара придает этой поездке какое-то особое, ей одной известное, значение... Снова вспомнился ее странный взгляд, каким она посмотрела на него, садясь в машину. Марк Александрович вздрогнул тогда: ему показалось, что так прощаются с покойником.

...Поужинав, Тачинский принялся за почту. И тут его внимание сразу же привлек желтый конверт, на котором вместо адреса стояло: «М. А. Тачинскому». Почтового штемпеля на конверте не было. Разорвав конверт, Тачинский глянул на конец письма, и лист бумаги задрожал у него в руках: писала Тамара.

«...Можно было бы и не писать, но это я делаю исключительно для того, чтобы вам все было известно. Я думала, что можно прожить замужем и без любви, но вижу, что ошиблась. Честно ли я сделала, уйдя от вас? Думаю, что да. Вы мне много наобещали, но ничего, ничего не исполнили, а жить с человеком, который много говорит, но обещаний своих не исполняет, я, конечно, не смогла и не смогу в дальнейшем».

Марк Александрович жадно, не отрывая глаз, дочитал письмо, бросился к двери, но не вышел, а снова, уже стоя, перечитал неровные, с помарками строки послания. И вмиг представил себе, что его жизнь с этой красивой молодой женщиной окончена. Тамара уже никогда не войдет в эту комнату, не улыбнется ему шаловливыми темными глазами, зажигающими в нем неуемное желание. Уже одно то, что она снова стала недосягаемой, вдруг заставило подумать о ней, как о самом необходимом, желанном человеке. Перед глазами оживало лицо Тамары, она улыбалась и звала Марка куда-то, и он, повинуясь этому настойчивому видению, тронулся с места, выронив письмо, но вдруг опомнился, нервно оглянулся на дребезжащие от ветра окна и дверь, и привычный ночной ужас вошел в его сердце. Он хотел крикнуть: «Что это?! Я не хочу этого!», — а может быть, он и крикнул это, но громкий стук в дверь вернул ему самообладание.

20

Первые дни после выздоровления Аркадий чувствовал себя словно заново рожденным. Выходя из больничных дверей, он ощутил необычное волнение. Он не замечал слякоти, не видел хмурости низкого неба.

Находясь на грани отрыва от жизни, он понял ее цену. Он не будет расходовать теперь драгоценные мгновенья на мелочи...

Опираясь на костыль, он пошел вниз по лестнице, поминутно останавливаясь и оглядываясь вокруг.

— Аркадий! Подожди!

Он обернулся. Это была Ася.

— Ты домой сейчас? — спросила она, подходя.

— Не знаю... — подумав, ответил он, по привычке протягивая к ней руку, чтобы опереться. Она несмело взяла руку в свои ладони, но, виновато улыбнувшись, отвела пальцы Аркадия от своего сильного плеча, а затем, вздохнув, и вовсе отпустила. Она-то знала, почему он это сделал, но теперь он может обойтись и без ее помощи, уже может... После того памятного объяснения, когда она призналась в любви Аркадию, девушка с тайным замиранием сердца ожидала, что он ей на это ответит. Каждый новый день, когда Аркадий почти не замечал ее, казался пустым, приносил ей огромное страдание. Но он не мог ответить на ее чувства, и она искренне решила забыть о существовании Аркадия. Но он с нею держался по-прежнему, был общителен, откровенен и, сам того не подозревая, обезоруживал ее, доводил девушку до последней степени отчаяния.

Ася не хотела провожать Аркадия из больницы. Чтобы заглушить поднявшуюся боль, она попросила санитарку из родильного отделения — старушку Аксинью Петровну — подежурить здесь, а сама пошла в родильное отделение. Словно в тумане, плохо помня себя, она проработала в других палатах часа два или три: уход любимого человека из больницы означал для нее уход его из ее жизни, теперь увидеть его можно будет лишь случайно.

Ася несколько раз порывалась к окну, едва заслышав похожий голос, хотя твердо знала, что до полудня Аркадий вряд ли выпишется.

Перед часом дня прибежала за ней санитарка Аксинья Петровна.

— Что сидишь-то? Уходит он, уходит... — зашептала она, а когда Ася заявила, что ей безразлично, кто и куда уходит, та прикрикнула на девушку:

— Молчи уж! Извелась вся, иссохлась по нему, а тоже... прикидывается... Иди, иди, не мучай свое сердце.

И Ася пошла. Пошла, движимая только одним желанием — увидеть его в последний раз, а там...

— Ты проводишь меня? — спросил Аркадий после молчанья, во время которого он с жадным любопытством глядел и не мог наглядеться на окружающее, а в ней все замерло, затаилось в ожидании дальнейшего.

Аркадий взял ее под руку, но девушка освободилась и пошла рядом с ним, чуть позади, по старой больничной привычке, но он придержал шаг и привлек ее руку к себе. Она молча подчинилась этому.

— Ася, я вижу, что нам надо до конца быть понятными друг другу. Не хотелось обижать тебя, — заговорил Аркадий, — но... это надо сделать сейчас... или я никогда не сделаю этого.

— Чего?

— Я привык к тебе, даже больше, я чувствую, что ты не безразлична мне. Я ценю твою дружбу, — продолжал он задумчиво. — Такие отношения, как наши, не проходят бесследно... Ты знаешь это, вероятно, не хуже, чем я... Вот поэтому я и хочу на время прервать все, что есть между нами.

Ася вздрогнула и попыталась освободить свою руку, но Аркадий, словно окаменев, не дал сделать этого и продолжал:

— Нам встречаться нельзя... Нельзя потому, что под впечатлением минуты мы можем стать... мужем и женой, а этого я не могу сделать... Не могу, зная твою чистоту, знаю, что не отвечу сейчас тебе полной взаимностью... Поймешь ли ты меня, Ася?

— Я поняла, — глухо сказала Ася. Она думала о том, что Аркадий бежит от ее любви и поэтому просит забыть его.

— Ну, прощай... — остановившись, сказала Ася, делая над собой огромное усилие, чтобы не разрыдаться здесь же, посреди улицы. — Ты был очень внимательным человеком...

— Подожди... Не уходи, — попросил Аркадий, который только сейчас начал понимать, что Ася уходит от него. В душе его неожиданно возникли сомнения.

— Нет, прощай... А то я боюсь за твою встречу с ней... — кивнула Ася, и Аркадий, обернувшись, замер: позади них, шагах в десяти, шла Тамара. Лицо Аркадия стало почти мелово-бледным.

Ася нервно бросилась вперед. На ходу не было видно, как от приглушенных рыданий вздрагивали ее плечи.

21

...Аркадий словно оцепенел. Тамара, не дойдя двух-трех шагов, остановилась, оглядывая Аркадия. Так стояли они мгновенье, приглядываясь друг к другу.

— Ну вот, и снова встретились... — хрипло проговорил наконец Аркадий, делая шаг в сторону Тамары.

— Да... встретились... — спокойно и тихо ответила она, и при звуке ее голоса Аркадий невольно вздрогнул, и глаза его жадно впились в побледневшее лицо женщины: как дорого оно было ему все время, сколько страданий вызывал ее образ в те дни, когда он лежал в больнице. Он понимал, что к прошлому нет возврата, и все же всегда вспоминал ее, как что-то светлое в своей жизни.

Сейчас, стоя перед ней, он чувствовал, как исчезает вся злость и раздражение, накопленное к ней во время болезни. Она сейчас так далека от него: чужая мужняя жена, но это заставляло лишь сильнее тянуться к ней.

— Тамара... Проводи меня... — попросил Аркадий, еще минуту назад и не думавший сказать это. Ему до боли в сердце не хотелось, чтобы она ушла, чтобы так быстро кончилась эта неожиданная и такая долгожданная встреча.

— Пойдем... Я к тебе и шла, я знала, что тебя сегодня выписывают из больницы.

Они медленно и молча пошли по улице. Ему хотелось говорить и говорить, мысли возникали и пропадали в его голове, но он боялся нарушить неосторожным словом так удачно начавшуюся встречу... А Тамара ждала его слов, она видела, что его любовь к ней не угасла, видела это по взволнованному виду, по горячим, призывным взглядам, по нервному, чуть заметному подрагиванию его губ.

— Давай не будем молчать, Аркадий, — сказала она, зная, что уже почти оправдана в его глазах. Его признание нужно было ей, она знала, зачем... Не случайно она приехала от матери именно сегодня, когда он вышел из больницы, не случайна и их встреча... О! Она все обдумала до мельчайших подробностей, она верила теперь, что все будет так, как задумано...

— Ну не молчи же! — засмеялась она, беря его об руку. От ее прикосновения словно ток прошел по телу Аркадия.

— Давай будем говорить! — повеселел Аркадий, но вспомнив, о чем им нужно говорить, опять помрачнел:

— Не могу я об этом спокойно говорить... Я много думал о тебе, Тамара, и, наверно, от этого сердце словно каменное стало... Плохо ты сделала.

— Зачем вспоминать прошлое, — осторожно заметила Тамара. — Надо в будущее смотреть... То, что прожито — и плохое, и хорошее — уже ушло, а вот то, что впереди, то — наше... И от нас зависит сделать его только хорошим.

До Аркадия не сразу дошел смысл ее слов, но, поняв их, он изумленно остановился.

А Тамара, все больше волнуясь, быстро заговорила:

— Ты прав, Аркадий, — я виновата перед тобой, я себе этого никогда не прощу... Но ты должен понять, почему так получилось... Ты должен это знать, иначе ты не простишь меня... — Она почти жалобно взглянула ему в глаза, но он, вздохнув, отвернулся. И она снова заговорила, чувствуя, что он не понимает, сторонится ее, и от этого в ее голосе зазвучали нотки отчаянья. — Мне страшно было знать, что ты калека, что я не смогу дать тебе счастье, что, может быть, не с тобой мое счастье... И Тачинский сумел сыграть на этом. О, я понимаю теперь... Но понимаю и то, что даже к калеке, к тебе я все равно вернулась бы... Мне противно было жить с ним, а думать о тебе... И я решила ждать твоего выздоровления, чтобы сказать: я ненавижу Марка, я не люблю его, я тебя люблю... И если хочешь, сегодня же навсегда приду к тебе, ведь нам прежде было так хорошо! Вот и все, что я хотела сказать, а дальше — дело твое.

Тамара говорила с какой-то горькой откровенностью. Но Аркадий все еще не мог поверить ей: слишком много было в сердце тяжелого, невысказанного... Он не верил, не мог верить, что все это правда. В одно лишь он поверил: Тамара решается на разрыв с Тачинским.

И потому не сказал ей обидных и заслуженных слов упрека, а лишь тихо остановил ее:

— Не надо, Тамара... Не надо много говорить о своих переживаниях. Я научился немного держать их в себе... Сделай и ты это, — слова Аркадия прозвучали холодно, отчужденно. И Тамара вдруг поняла, что он не поверил ей и имеет обо всем происшедшем свое твердое мнение, жесткое, но правильное. Ей стало обидно за свои горячие слова, она отвернулась.

— Но что мне делать? — тихо спросила она, не поворачиваясь к нему. — Ты, конечно, имеешь право не верить мне... И другого трудно было ждать, но я почему-то надеялась... А на что? — И горько усмехнувшись, повторила: — Другого ждать мне уж, видно, нельзя, не имею права.

Стало темнеть. Они уже долго стояли на улице, и Аркадий подумал, что им не взбежать встреч с горняками, которые вот-вот начнут возвращаться с шахты.

— Пойдем, Тамара, к нам?.. Здесь не совсем-то приятно стоять...

Они молча, под руку, пошли по улице. Начинался ветер. Аркадий был в форменной шинели, ему становилось холодно. Рука, которой он вел Тамару, быстро согрелась. Странно, но именно это тепло, переданное через руку, заставило Аркадия подумать о прошлой их близости, и когда Тамара остановилась, быстро оглянулась кругом, а затем неожиданно обхватила его шею и припала к нему в долгом поцелуе, он не противился, а лишь сильнее притянул ее к себе. И словно что-то унесло их вмиг с темной поселковой улицы, они уже не думали о том, что их могут увидеть.

Когда они вошли в квартиру Аркадия, семья Комлевых была уже в сборе. Петр Григорьевич быстро поднялся из-за стола, откинул газету, которую он читал, подошел к ним и по очереди обнял и его, и ее. Лишь после этого он воскликнул:

— Ну, с удачным выздоровлением вас!

Геннадий, всегда с предубеждением относившийся к Тамаре, крепко обнял лишь Аркадия и долго держал его в своих могучих объятиях, а ей холодно пожал руку.

Феоктиста Ивановна сразу же захлопотала, заставила их раздеться, увела Тамару в небольшую комнату Аркадия, говоря:

— Пусть они посидят, мужики-то, а вы приберитесь и все там прочее, а потом и выйдете сюда.

Вероятно, чисто женским чутьем она угадала, что неспроста появились они здесь вместе. Тамару, несмотря на то, что неодобрительно относилась к ее замужеству с Тачинским, она любила как дочь Ивана Павловича. Потому, проводив ее, она начала усовещать Геннадия, который неодобрительно отозвался о приходе Клубенцовой.

— Ты постой, постой, сынок... Рано еще их обсуждать... А Тамара девушка неплохая, красоты-то любой у нее занять может... Если неурядица у них с Аркадием вышла, так кто его знает, кого в этом винить.

— Нет, мама, она сама виновата во всем, — горячо заспорил Геннадий. Было видно, что они уже обсуждали этот вопрос, но во мнениях разошлись, и спор вот-вот вспыхнет снова. Но тут вмешался Петр Григорьевич.

— Ну-ну, завели опять спор... Человек только от болезни ушел, а они его опять на раздумья наводят.

— Ничего, папаша, — улыбнулся Аркадий. — Мне сейчас полезно послушать, что люди говорят. В споре, говорят, рождается истина.

— Так-то оно так, Аркадий, — уклончиво ответил Петр Григорьевич. — Людей-то слушай, да свою голову не теряй. Люди разное могут сказать... К примеру, если я скажу о Тамаре, что она не совсем мне нравится, так ведь это лишь одного человека мнение... А людей-то тысячи. Каждый что-нибудь свое скажет, голову потерять можно. А я считаю, что если нравится она тебе — слушай не то, что о ней говорят, а то, как ее хорошим человеком сделать можно. Очень просто сказать о человеке мнение, а вот как ему исправиться — не всякий скажет.

Аркадий понял, что Тамара не нравится Петру Григорьевичу, и это неприятно отозвалось в душе. Он знал, что у Тамары много недостатков, но ему почему-то не хотелось, чтобы Петр Григорьевич думал плохое о его любимой.

— А как... как сделать ее хорошей? — еле слышно спросил, волнуясь, Аркадий у Петра Григорьевича.

— А разве это тебе сейчас нужно? — так же тихо сказал тот. — Она же замужем.

— Нет, она не замужем... — вдруг осмелел Аркадий, но в этот момент из дверей вышла Тамара, и откровенная беседа не состоялась. В присутствии Тамары общий разговор как-то не клеился: обычно заводилами вечерних споров были Генка или отец, но сегодня они отмалчивались, уткнувшись один — в газету, другой — в книгу. Аркадию подумалось, что этим они объявляют пассивный протест вторжению Тамары в их семейный круг.

А через полчаса, когда Аркадий и Тамара, договорившись взглядом об уходе, пошли в его комнату, ему послышалось, как Генка тихо проговорил:

— Ох, начинает она его за нос водить.

И на сердце Аркадия стало беспокойно, словно его уличили в чем-то дурном. Но он покорно шел за Тамарой, он не мог не идти за ней.

22

Едва за ними захлопнулась дверь, Геннадий сказал:

— Эта история мне не нравится... Слушай, отец, неужели бывает такое положение у парня, когда он знает, что ему нельзя встречаться с девушкой, а не может против ничего сделать?

Петр Григорьевич оторвался от газеты и усмехнулся:

— Испытаешь на себе — поверишь...

— Нет, я все же не согласен! — Геннадий встал, подошел зачем-то к двери, за которой скрылись Тамара и Аркадий, а вернувшись к столу, в сердцах с размаху бросил на него книгу. — Всем хорош Аркадий, а вот тут у него как-то некрасиво получается. Подумать только, она растоптала в грязи его чувства, когда связалась с Тачинским, бессовестно обманула Аркадия, а теперь снова пришла... Ну где же тогда понятие о нравственности у нее, да и вообще... Эх! Стоит ли говорить об этом! — Геннадий снова поднялся. Отец молча наблюдал за ним.

— Разве Тамару, — продолжал Геннадий, — можно упрекнуть в необразованности, разве не воспитывали ее с детских лет — семья, школа, все окружающее: что плохо, а что хорошо...

— Плохо, значит, воспитывали... — заметил отец.

Геннадий горячо возразил, что Тамаре нельзя жаловаться на воспитание, что все в семье делалось для нее.

— Вот и испортили девчонку, — вздохнул Петр Григорьевич. — Что человеку легко дается, к тому он легко и относится. Трудности в жизни лучше всего воспитывают человека. А у Тамары, видишь, как получается: отец день и ночь на работе, а мать во всем ей потакала.

— Не верю я, отец, чтобы Аркадий не понял своего заблуждения, только из сердца вырвать ее он не может... А помочь в этом мы обязаны... Но как?

— Трудное это дело, сынок... Стоит ли браться за него, хоть и друг он тебе, Аркадий... В сердечных делах друзей не бывает.

— Но и смотреть равнодушно я не могу... Стыдно мне и больно, когда вижу, что хороший человек затаптывается в грязь.

23

А в этот момент в комнате Аркадия был закончен серьезный разговор. Аркадий торопливо одевался. Тамара стояла около и, ласково глядя ему в лицо, тихо шептала:

— Постарайся, Аркадий, сделать это без лишнего шума. Мне уже надоело быть на языках у этих... баб и мужиков. Передай ему от моего имени, чтобы не вздумал шуметь, мы не регистрировались, и я ему не жена.

— Хорошо... Ладно... — нервно повторил Аркадий, одевая пальто и словно отмахиваясь от ее слов.

Он вышел минутой позднее Геннадия, ушедшего на занятия в поселковую партийную школу. Быстро, несмотря на боль в ноге, он прошел по улице и остановился около дома Тачинского. Хотелось собраться с мыслями, чтобы этот разговор, на который натолкнула его Тамара, произошел без лишних осложнений. Но волнение не оставляло Аркадия. Наоборот, сейчас оно дошло до такой степени, что Аркадия начал бить озноб. А не исполнить просьбу Тамары он не мог, она настаивала на этом, говоря, что очень желает, чтобы Тачинский оставил ее в покое.

Аркадий решительно двинулся к дому. Перед дверью ему послышалось, что в доме кто-то крикнул, он прислушался — все было тихо, и Аркадий постучал.

— Вероятно вам уже известно, зачем я пришел, — сказал Аркадий после продолжительного молчания. — Нам нужно поговорить о Тамаре... И поговорить серьезно.

— Пожалуйста, я слушаю вас...

Тачинский сидел, закинув ногу на ногу, с деланным спокойствием посасывая папиросу. Его поза должна была выражать полнейшее безразличие к разговору, но это явно ему не удавалось.

С нетерпением ждал Тачинский конца затянувшейся паузы. В сердце росло чувство уязвленного мужского самолюбия, и инженер несколько раз ловил себя на желании дать понять этому мальчишке его место в жизни, едко высмеять его, рассказав о своей связи с Тамарой. Тачинский понимал, что их никто не услышит, что все высказанное будут знать только двое. И он приготовился дать достойный ответ мальчишке, едва тот раскроет рот.

Но Аркадий не торопился говорить, он вдруг подумал, что разговор о Тамаре с этим человеком будет выглядеть очень странно. До чего, собственно, они должны договориться? Почему он не подумал об этом, когда пошел сюда по настоянию Тамары? Нет, нет, с Тачинским нужно поговорить совсем о другом.

Аркадий нервно усмехнулся:

— Пожалуй, говорить о Тамаре излишне... Я о другом хочу вас спросить...

Он резко встал.

— Как вам удалось избежать наказания за обвал? Мне и еще кое-кому это едва не стоило жизни, а вам хоть бы что... — Он шагнул к Тачинскому, тот инстинктивно привстал, остро глянув на Аркадия. — Да, я промолчал, когда меня спросили, виновны ли вы? Промолчал по известной причине. Хотите знать, почему? Скажу и об этом. Побоялся, что меня упрекнут, скажут — обвинение на личной почве...

Громкий хохот прервал горячую речь Аркадия. Тачинский смеялся, откинувшись на спинку стула, смеялся настолько естественно, что Аркадий вмиг словно прозрел, и, оглянувшись вокруг, вздрогнул: зачем он здесь? Аркадий попятился к двери, но Тачинский усадил его обратно на стул.

— Не торопись, Зыкин... Торопливость еще много навредит тебе в жизни... Мой совет — избавиться от поспешных выводов, от горячности и торопливости. Тем, что ты горяч, объясняю и твой приход сюда, к «сопернику», как ты, наверное, называешь меня. А ведь взрослый человек определенно скажет, услышав про подобный случай: мальчишество. Да, да! Мальчишество! Молод ты еще, Зыкин, а Тамара душою старше тебя лет на десять. Вот и вертит тобою, как захочет... О, она умнее, хитрее и расчетливее нас с тобою, вместе взятых! Я уже понял это, а ты... Вижу, что она снова властвует над всеми твоими поступками. — Тачинский усмехнулся, наслаждаясь убедительностью своих слов. Аркадий сидел, опустив голову, о чем-то задумавшись.

— Не думаешь ли ты, — продолжал инженер, — что я действительно буду вас преследовать? Это же абсурд! Я — главный инженер шахты, уже не молодой и узнавший жизнь мужчина — буду заниматься такими пустяками? Кто мог это выдумать? Тамара? Конечно, она... Так я к ней никаких претензий не имею, мы сошлись с ней по согласию, я ее не неволил, она сама заявила, что жить с тобой — инвалидом и калекой — не будет, что она любит меня... Я пошел ей навстречу, дал ей возможность ночевать в моей постели...

— Замолчите! Вы! — тяжело дыша вскочил Аркадий. Медленно приближаясь к Тачинскому, он продолжал: — Не сметь... вы слышите, не сметь говорить об этом! Она чище, выше, чем вы о ней думаете... А вы? Уже одно то, что вы провели несколько ночей под одной крышей с нею, не дает вам право насмехаться над женщиной... Это в высшей степени... подло! Да, да! Это — подло!

Аркадий повернулся и, резко хлопнув дверью, вышел. Свежий, холодный ветер охватил разгоряченные щеки. Аркадий шагал, глубоко дыша. С каждым шагом к нему возвращалось спокойствие. Он стал сознавать, что погорячился, что вел себя по-мальчишески, но чувства раскаяния не испытывал. Наоборот, его радовало, что наконец-то он высказал Тачинскому все, что думал о нем. И все же радость Аркадия была непродолжительной. Где-то в глубине души вырастала обида на Тамару, связавшую себя с этим мерзавцем.

24

Ожидая Аркадия, Тамара не могла сидеть спокойно в комнате. Выйти к Комлевым не хотелось, по сегодняшнему приему ей было ясно, что жить с Аркадием здесь она не сможет. Она стала перебирать в памяти всех близких знакомых и, наконец, пришла к выводу, что хороший друзей у нее, пожалуй, нет. Оставалось одно: идти к отцу, просить его о квартире или посетить Галину, которая после выхода Валентина из больницы жила с ним в отдельном домике, предоставленном шахтой.

Вспомнив о Галине, Тамара облегченно вздохнула. В конце концов Галина ей не чужая, она поймет положение Тамары. Да и, кроме того, ордер на квартиру был выдан Валентину благодаря горячему содействию Ивана Павловича; значит, Галина обязана этим семье Клубенцовых.

Подождав Аркадия еще несколько минут, Тамара вышла из дому. Галина жила на краю поселка в одном из новых, выстроенных этим летом красивых коттеджей. Тамаре нужно было пройти мимо дома Тачинского. Поравнявшись с домом, она замедлила шаги, с любопытством приглядываясь к освещенным окнам. Несколько дней назад это был ее дом, а сейчас там сидели два человека, с которыми столкнула ее судьба, и говорили о ней. Что там сейчас происходит?

Лишь на минуту остановилась она возле дома Тачинского.

...Галина стирала на кухне белье, когда Тамара вошла в дом. С живым любопытством глянув на Тамару, она пригласила ее в комнату, на ходу вытирая мыльные руки полотенцем. Гостья сразу же невольно отметила чистоту и порядок в комнатах. На полу — простенькие чистые дорожки; диван и мягкие стулья в белых чехлах; в переднем углу — туалетный столик, на котором, помимо разной мелочи, выделялось полуметровое зеркало в филигранной отделке. Простотой и уютом повеяло на Тамару от этой небогатой, но со вкусом подобранной обстановки комнаты. Глянув на окна, она заметила, что подарок отца в день свадьбы — красивого рисунка тюлевые шторы — хорошо дополняют убранство этой комнаты. Тамаре вспомнилось, что второй комплект таких штор до сих пор лежит у матери в сундуке — матери и дочери не понравился их рисунок. А здесь, в этой комнате, все было впору, все — на своем месте.

— Хорошо вы устроились... — сказала Тамара, когда обе женщины сели на диван. — Это где покупали, или ты сама сделала?

Тамара взяла в руки с мастерством расшитую маленькую подушку-«думку».

— Сама... — ответила Галина, улыбнувшись. — Времени у меня сейчас много, вот я и занимаюсь вышивкой.

— А где же ваш... ребенок? — спросила Тамара, смутившись: она до сих пор не знала имени ребенка.

— Спит наш Мишенька... Озорной стал, такой беспокойный и капризничает. Понервничала мамка, когда с ним ходила, ну, это и повлияло, наверное...

— А сейчас как? Не ссоритесь, не ругаетесь?

— Ну зачем же... Решили, что и без этого можно жить.

— А здоровье Валентина как? Где он сейчас?

— А вот здесь, за ширмой. Здоровье прежнее: не ходит. Доктор говорит, что это нервное потрясение. Спит он сейчас, кажется.

— Опасная у него болезнь?

— Трудно сказать... Может быть, всю жизнь, а может, и через месяц все в порядке будет... Иван Павлович был у нас здесь уже несколько раз, обещал помочь, чтобы профессора из Москвы вызвали...

Тамара покраснела, узнав, что отец уже смог и здесь побывать, а она собралась лишь сейчас, да и то, когда ей это стало остро необходимо. Она поспешила перевести тему разговора.

— А похудела ты, Галинка... — торопливо сказала она. — Изменилась сильно, я и не узнала сначала.

— Такая наша судьба, чтобы изменяться да худеть, — засмеялась Галина. Она и действительно изменилась: лицо побледнело, резче выступали скулы на щеках, но все это удивительно гармонировало с мягким задумчивым взглядом больших и округлых глаз. Она располагала к себе, вызывала симпатию.

«Хорошее лицо у нее... Счастлива она, наверное», — подумала с завистью Тамара, а вслух сказала:

— Ты знаешь, Галинка, я с Марком-то разошлась.

— Разошлась?! Почему? — брови Галины, изумленно дрогнули.

— А я его и не любила вовсе. Мой Аркадий снова здоров, и разве променяю я его на Марка? Ты Аркадия не видела еще? Я обязательно вас познакомлю. — Тамара помолчала, оглядывая комнату, и хмуро продолжала. — Да, Галя, бывает и так в жизни. Ошибешься, думаешь, что лучше так, а на деле... Да что там говорить... Во всех этих историях всегда оказывается, что мы, женщины, виноваты... А если подумать... Разве легко, например, быть матерью? Вот ты родила, стала матерью, тебе это приятно?

— Подожди... Я не пойму тебя, как это так: приятно, неприятно?

— Ну, что тут не понять. Наша доля такая женская — вышла замуж — и за пеленки... Так ничего хорошего в жизни и не увидишь... А ведь очень хочется — признайся, хочется! — видеть в жизни не только пеленки да горшки... Не знаю, как тебя, а меня иной раз в жар бросает от мысли: выйдешь замуж, и что же дальше? Получишь в коммунальном доме квартиру с общей кухней и каждое утро и вечер будешь ругаться с соседками из-за места на плите... Я думала, что Тачинский выше всего этого, что его жена — это уже что-то не совсем обычное, а получилось... Трус он и серый человек, только личину порядочного набрасывает на себя... Признайся, Галка, разве тебе не хотелось бы выйти замуж за человека с положением?

— Зачем это?

— Как зачем? — искренне удивилась Тамара. — Ты пойми одно: жизнь дается один раз! Зачем эту единственную жизнь наполнять нехватками, заботами, ссорами из-за каждой копейки. А ну-ка припомни, почему многие девчата стремятся выйти замуж за человека, имеющего неплохое материальное положение? Почему?

— Это странный вопрос, Тамара, и я...

— Ты выслушай меня до конца... Когда девушка выходит замуж за офицера, инженера, она уже знает, что, едва поженятся, у нее жизнь начинается — одна мечта... Я имела в Шахтинске таких знакомых и видела, как они живут. Это ж маленькие богини в своем мире, правда, в небольшом.

Галина встала: заплакал ребенок. Присев на стул, она дала маленькому Мише грудь, а сама повернулась к Тамаре.

— Не знаю, как ты, Тамара, — сказала она, — но я и не подумала о том, что женщина должна быть маленькой богиней. Просто мне и в голову это не приходило... И однако я сейчас счастлива и довольна своей жизнью. Ты спрашиваешь меня, приятно ли мне быть матерью? Извини меня, но для того, чтобы понять это, надо самой быть матерью... А уж, если разговор пошел откровенный, отвечу, что я думаю о замужестве по расчету, или, как ты говорила, о супружестве с человеком, имеющим положение в обществе. Страшная жизнь у такой женщины... Обеспеченная, но очень трудная. Что может быть тяжелее, чем жизнь с нелюбимым человеком, пусть и без забот. Кое-кому такая жизнь нравится. — Галина с усмешкой посмотрела на Тамару, и та поняла, что это относится к ней. Но что она могла ответить? Она лишь молча отвела взгляд.

А Галина снова заговорила:

— Конечно, трудно свою семейную жизнь устроить так, как мечталось... От пеленок и горшков, пожалуй, не уйдешь. Но разве это главное? Едва ли... Любишь человека — и пеленок замечать не будешь, а если еще и он тебя любит — вот тогда у вас крепкая семья и получится.

— Кто его знает... — задумчиво ответила Тамара, но голос ее звучал не совсем уверенно. — Это, пожалуй, красивая утопия, — тихо сказала она, но было видно: что-то из разговора задело Тамару за живое.

Тут она вспомнила о цели своего прихода.

— Галинка, знаешь что... Я хочу у вас жить.

— Жить у нас?

— Ну да, жить... Видишь ли...

— Подожди, подожди... О, я понимаю тебя... Ты, вероятно, не одна будешь жить?

— Ой, Галинка, какой ты молодец! Я не знала, как сказать тебе это, а ты меня предупредила... Значит, можно?

— Посиди здесь, я сейчас...

И она, держа на руках Мишу, ушла за ширму.

— Согласие получено, — хмуро сказала, возвратившись, Галина. — Можете жить с нами, места хватит.

Тамара вскочила и радостно бросилась к Галине, намереваясь поцеловать ее, но та смущенно уклонилась:

— Не забывай, что нас двое, — указала она глазами на сына.

— Вылитый отец, — наклонилась над ним Тамара и вдруг быстро выпрямилась и широко раскрытыми глазами посмотрела на Галину.

— Ой, ой... Я же забыла рассказать что-то о Валентине, — голос ее снизился до шепота. — Ты знаешь, он тут познакомился... хотя, нет, я тебе все по порядку завтра расскажу. И эту Зиночку Горлянкину покажу, когда она пойдет мимо.

Сердце Галины кольнуло от недоброго предчувствия.

25

После ухода Аркадия Тачинский долго сидел в задумчивости за столом. В голове теснилось множество мыслей: о Тамаре, о Зыкине, о Шалине и Клубенцове, он с завистью подумал, как быстро и плотно вошли они в горняцкую массу. А ему каждый день приносил лишь неприятности.

На улице послышались звонкие голоса молодежи, неторопливая, басовитая речь пожилых горняков. Это мимо дома шли с работы горняки третьей смены. Тачинский встрепенулся, торопливо оделся, выключил свет и вышел из дома. Сегодня было его дежурство на шахте.

Сразу же у ворот на него набросился сырой и холодный ветер, сильными порывами ветер распахнул полы пальто, Тачинский поежился и, поплотней укутавшись шарфом, зло поглядел в темноту, в ту сторону, где еще слышались людские голоса: даже то, что люди не боялись сырого ветра и громко разговаривали и смеялись, почему-то раздражало его... Как просто они, эти люди относятся ко всему!

Марк Александрович пришел на шахту, когда смена уже приступила к работе. Взяв у табельщицы сведения о выходе рабочих, главный инженер прошел к себе в кабинет. Через полчаса в кабинете то и дело стали раздаваться телефонные звонки: звонили с пятого горизонта, просили дать указание начальнику внутришахтного транспорта увеличить количество порожняка, потом с «Западной» лавы, вслед за этим — Комлев... И всех беспокоила мысль о порожняке. «Что они всполошились? — лениво подумал он. — Хотя... Ну, ну, все ясно... Октябрьский праздник на носу... Придется позвонить транспортникам, а то еще припишут что-нибудь политическое...»

Главный инженер вызвал к телефону Коротовского, дал ему указание не задерживать вагонетки на опрокидках, побыстрей разворачиваться у забоев, ввести, если нужно, в действие резервные вагончики, неделю назад спущенные в шахту по указанию Клубенцова... Занятый этими делами, Тачинский не замечал, как идет время. Но вот в кабинете стало тихо, наступила неожиданная пауза, и главный инженер поймал себя на мысли, что ему хочется уйти отсюда. В конечном счете, он здесь лишний... Он решает сейчас десятки мелких вопросов, не имеющих большой практической ценности, а главное, основное решается помимо него. А он всю жизнь стремился быть на виду. И до сих пор это ему удавалось. Но теперь... Теперь ему приходится делать то, что пожелает Клубенцов.

А внизу, в забоях, в это время полным ходом кипела работа... Мощные врубовки и комбайны вгрызались в угольные пласты, наполняя грохотом забои; стремительно пробегали по узким рельсам подземные поезда, везя «черное золото» к опрокиду, и люди в потемневших от угольной пыли зеленых спецовках ни на минуту не замедляли ритма. Сегодня они по-особенному дорожили каждой минутой: они начали предоктябрьскую вахту. Труднее всех сейчас, пожалуй, приходится горнякам циклующегося участка и их начальнику Геннадию Комлеву.

Геннадий после занятий в партшколе лишь полтора-два часа пробыл дома. Он не мог быть спокойным: снова участку предстояла трудная работа. Обязательства к Октябрьским торжествам взяли высокие, а тут, как на грех, поломался комбайн. Много, ох, и много беспокойных ночей принесло это Комлеву и машинисту.

Около комбайна Геннадий застал машиниста Николая Сотникова.

— Опять? — спросил быстро Комлев, здороваясь.

— Не пойму, в чем дело, — распрямившись на минуту, сердито ответил потный Сотников. — Все, вроде бы, делал по инструкции Петра Григорьевича. Бары начало зажимать, я сделал холостой ход, потом подал машину вперед — зубки полетели... Сменил их, подался на полметра, опять та же история... И уголь-то не особенно крепкий...

— Может быть, позвать механика? Простоим мы, а сегодня же день какой, — предложил Геннадий.

— Попробую еще сам... — мрачно ответил Сотников.

Но механика все-таки пришлось вызвать... Провозившись в машине около часу, он сердито сказал:

— Сам черт здесь не разберется...

Поймав на себе насмешливый взгляд Комлева, снова подошедшего к комбайну, механик рассердился и заявил:

— На поверхности надо разобраться с этой машиной.

Затем поступило распоряжение Тачинского выдать машину на-гора, а Сотникову, чтобы не пропадало время, работать вместе с Санькой Окуневым.

Сотников отказался.

— Если главному инженеру жаль моего рабочего времени, пусть запишет мне сегодня выходной... А комбайн на поверхность не стоит выдавать. Это же трата времени... Здесь буду доискиваться причины.

Геннадий молчаливо согласился, зная, что Сотников все равно настоит на своем... К тому же, доводы машиниста были убедительны.

Тачинский вспомнил о комбайне часа через два.

— Выдали машину на-гора? — раздался в телефонной трубке его голос. Комлев уже приготовился к выговору и сделал паузу в разговоре.

В этот момент подбежал запыхавшийся помощник Сотникова.

— Комбайн пошел! — крикнул он, Геннадий махнул рукой, чтобы он замолчал, и ответил в телефонную трубку:

— Не выдали... Сейчас комбайн снова начал работать. Сотников сам отремонтировал машину.

— Вот еще новости... — недовольно протянул Тачинский и положил трубку. Геннадий так и не понял, к чему относились эти слова: или к тому, что комбайн не выдали на-гора, или же к тому, что он заработал снова.

Сотников, не выключая машины, на мгновенье обернулся к подошедшему Комлеву, весело улыбнулся, показав ряд белых зубов, и крикнул:

— Ну, теперь дело пошло!

В других лавах работа шла также хорошо. Уголь с участка Комлева шел беспрерывно. К Геннадию снова вернулось хорошее настроение. Он отдался воспоминаниям о Нине, чувствуя, что в его жизни все так, как надо. А как она?

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

Ефим Горлянкин был озадачен неожиданным приходом Тачинского. Горлянкин только что собирался уходить в поселковую столовую, где намечался сегодня вечер в обществе друзей. «Интересно, зачем это он прикатил», — настороженно подумал Горлянкин, однако встретил Марка Александровича радушно.

— Проходите, проходите... Зинка! Пыль со стула смахни!

Пока Зина протирала и без того чистый стул, в комнате возникло минутное молчанье. Марк Александрович с любопытством покосился на ноги Зины, и этот взгляд быстро перехватил Ефим. «Эге, да ты до девчат охотник...» — отметил он, и это придало ему смелости.

— Прошу к столу, Марк Александрович! — улыбнулся он и добавил: — Люблю встречать гостей за столом... Так что не обессудьте...

После секундного раздумья крикнул сестре:

— Приготовь-ка нам что-нибудь... поужинать...

И не ошибся в своем решении: Марк Александрович лишь для виду поупрямился, но, когда на столе появилось вино и закуска, добродушно усмехнулся:

— Хорошим должно быть наше знакомство...

Вскоре за столом потекла неторопливая беседа, а через полчаса Тачинский приступил к делу, из-за которого он, собственно, и пришел к Горлянкину. К этому времени оба собеседника были в таком состоянии, когда рюмка нет-нет да и пропадает из поля зрения, а в сердце чувствуется огромный прилив взаимной признательности...

— Выручил я тебя, Горлянкин, выручай и ты меня... — начал задуманный разговор Тачинский.

— Выручу, Марк Александрович! — горячо откликнулся Ефим, даже не задумываясь, о чем пойдет разговор дальше. — Все сделаю, что смогу.

— Только это дело личное, видишь ли... — замялся Тачинский. — Ну, да ладно...

— Да, да, ладно... — подхватил Ефим, которому очень захотелось узнать, что это за личное дело.

— Ну, слушай... — Марк Александрович вдруг встал, пошатываясь, подошел и прикрыл дверь. — Так лучше будет...

— Зинка у меня — могила... — запротестовал Ефим, — она никому ни слова, если я захочу.

Тачинский подошел к Ефиму.

— Ну вот, я, главный инженер, рассказываю тебе личные дела... Понял? Почему это? Да потому, что тебя они касаются.

Ефим выжидательно опустил глаза.

— Клубенцову Тамару знаешь? — продолжал Марк Александрович, силясь придать своему рассказу связную и понятную форму. — Так она того... изменила мне... То есть не изменила еще, а думает... Мне, говорит, Ефим Горлянкин нравится, понял? Ты, значит...

Ефим изумленно привстал.

— Ты сиди, сиди... Почему я к тебе пришел? Чтобы ты отказался от нее, понял? Я тебе услугу сделал, а ты мне сделай...

— Да зачем она мне нужна? — опомнился Ефим, в душе польщенный словами Тачинского. — Для вас — откажусь от нее.

— Ты ему кулаком ка-ак дашь! — говорил между тем Тачинский и тряхнул головой: кажется, не то говорит...

— Так вот я и говорю... Бери ты ее, но только-только... — нужное слово куда-то исчезло.

— Не нужна она мне, Марк Александрович, — запротестовал Ефим. — Нет, нет...

— Хотя, ладно, пусть будет она с тобой, — махнул рукой Тачинский. — Ладно, говорю! Вот что я хотел тебе сказать...

Ефим молчал, силясь сообразить, что ему ответить.

— Ладно! — вдруг выпрямился Ефим. — Я согласен! А вы? Как же вы, Марк Александрович? Хотя... — Ефим вспомнил взгляд, брошенный Тачинским на Зину, и угодливо улыбнулся:

— Вам я свою Зинку сосватаю, сестренку... Одному дураку сватал ее, так он уши развесил... — Ефим намекал на Валентина. — Вам можно... Вы мне Тамару, я вам — Зинку, а? Идет? — и, цинично захохотав, хлопнул Тачинского по плечу.

Тачинского озадачил такой поворот, но он только тяжело вздохнул, подавая Ефиму руку:

— По рукам!

Они еще долго обсуждали заплетающимися языками свою сделку, пока, наконец, Зина не вошла в комнату.

— Ефим! К тебе ребята пришли! — сказала хмуро она. — Зовут опять в столовую...

— О, видели, какая у меня сестренка? — кивнул, улыбаясь, в ее сторону Ефим. — Спасибо скажете, Марк Александрович! Ну, вы тут того... на хозяйстве будьте, а я — в столовую.

И ушел, напевая песню о Ермаке.

Зина начала убирать со стола, но Марк Александрович притянул ее к себе за руку:

— Садись!

«Недурна, — отметил он, оглядывая ее сильную фигуру. — Как сказал один поэт: «Свежий плод невинной юности...» И, крепко сжав ее руку, наклонился к ней.

— Хочешь иметь со мной дружбу, а?

— Пустите! — крикнула Зина, начиная понимать, в чем дело... — Я кричать буду... — Пустите... Ой, — зачастила Зина.

Она отбросила от себя пьяного Тачинского и выбежала, заливаясь слезами.

Некоторое время Тачинский сидел молча. Затем встал, с шумом отодвинул стол и сплюнул:

— Ну, и не надо! Что мне хотелось, я уже сделал...

И пошел к двери, натыкаясь на стулья.

2

К полдню снова занепогодило. Сквозь окна было видно, как ветер завихрил с земли опавшие листья, качал оголенные кусты черемухи и рябины и силился сорвать небольшой выцветший розоватый флажок на вершине шахтного копра. Кровать Валентина стояла у окна, и в последние дни он, подтянувшись на руках к подоконнику и подложив под спину подушки и одеяло, подолгу сидел у окна. Вот к окну бесшумно прилепились две капли дождя, затем еще несколько, и скоро по стеклу поплыли живые прозрачные струйки.

Мелкий, холодный, с порывами ветра, этот дождь как бы просевался, или, как говорили местные старожилы, «бусился» с раннего утра и до позднего вечера, зачастую не прекращаясь и ночью. Иногда «бус» продолжался без перерыва неделю-полторы. Глинистые проселочные дороги, вбирая в себя холодную влагу, превращались в хлюпающее месиво.

Дождь усиливался. Скоро сквозь мутную его завесу не стало видно ничего, и Валентин устало улегся на прежнее место. Успокоившись от перемены положения, он взял лист и стал читать то, что писал вчера поздно вечером. Написанное не понравилось ему, и он, тяжело вздохнув, разорвал лист. Ему хотелось написать о горняках что-то значительное и необычное, не похожее на желтяновские трафареты, но для этого надо быть сейчас среди товарищей, жить их жизнью. Ведь так много нового произошло на шахте за эти месяцы. А то напишешь такое, что смеяться будут.

Галина украдкой бросает внимательные взгляды на Валентина. Наконец-то она увидела, когда шла из школы, Зину Горлянкину. Она сразу узнала Зину по фотокарточке. Вероятно, догадалась и Зина, кто такая Галина, она вспыхнула, поймав настороженный, изучающий взгляд Галины, а пройдя, обернулась, и на какое-то мгновенье их взгляды встретились. «Вот она какая — Зиночка...» — ревниво подумала Галина, запечатлевая в памяти несколько полную фигуру девушки, одетой в старенький пиджак и простенькое,облегающее ее платье... Тамара уже рассказала Галине, что Валентина не раз видели с Зиной, Галина вначале отмахнулась от слишком смелых предположений Тамары о их связи, но вот сейчас, вспоминая Зину не как что-то далекое, воображаемое, а живую, находящуюся здесь, в поселке, она чувствовала, что начинает почему-то тревожиться. «Что же у них было? Почему было? Может быть, есть?» — думает Галина.

Вечереет. На улице усиливается дождь, приглушенный шорох его на крыше, стенах дома, на деревьях в палисаднике успокаивающе действует на Валентина. Он любил такие вот дождливые тихие вечера в уютной комнате, от них словно веяло чем-то безоблачно детским, далеким, и хотелось не спеша думать, что в мире также тихо, уютно, что вот эти недавние сомнения, хмурые взгляды притихшей Галины совсем не существуют.

— Галя! — тихо позвал он, но тут заплакал маленький Миша, она начала успокаивать его.

В окно постучали. Галина положила Мишу, вышла и вернулась с Тамарой. Да, да, она будет жить в нашей маленькой комнате, — вспомнил Валентин, наблюдая за Тамарой. Ему показалось, что она сильно изменилась. Ее темные глаза живо перебегали с предмета на предмет. Когда Тамара проходила к его изголовью, Валентин невольно отметил, что в ее мягких, вкрадчивых движениях есть что-то кошачье.

— Решили, значит, переменить квартиру? — сказал Валентин, чтобы нарушить неловкое молчание.

— Надо же пожить самостоятельно, — натянуто улыбнулась Тамара. — Я не знаю, говорила ли вам Галина о том, что я буду жить у вас не одна?

— Я знаю... С Марком Александровичем, значит, не поладили? А что Иван Павлович сказал вам на это?

— Что же он будет говорить? Я знаю, что папа сердит на меня, но разве против сердца пойдешь? Если я не любила Марка, то тут уж никто не виноват.

Они говорили около часу, несмотря на недовольство Галины, хлопотавшей в это время по хозяйству.

Поздно вечером, когда уснул маленький Миша, а Тамара затихла в своей новой квартире, Галина пришла к нему. Валентин не спал, ожидая ее. Галина молча прошла к изголовью, села на стул, где раньше сидела Тамара и безмолвно занялась рукодельем.

— Ты на меня обиделась? — спросил Валентин.

— Да, обиделась... — тихо проговорила Галина, не поднимая головы от рукоделья. Валентин взял ее руку в свою и, притянув жену к себе, прошептал:

— Не надо, Галка, хорошая моя!

Галина приникла к нему и неожиданно заплакала. Он стал успокаивать ее, говоря, что надо смотреть на все проще, не превращать мелочи в целые проблемы, и тогда все будет хорошо.

Уснули они перед рассветом. Но Галина так и не насмелилась расспросить его о Зине Горлянкиной.

3

Галине показалось, что едва она смежила веки, как заплакал Миша. Еще не проснувшись полностью, она взяла сына на руки и дала ему грудь. Полусонное состояние продолжалось до тех пор, пока маленький Миша, насосавшись, не завозился, гукая и щекоча мать розовыми непослушными пальчиками. В этот момент Галина словно еще раз проснулась и, переложив сына в кроватку, подошла к окну. Над землей начинало светать. На сердце Галины стало грустно, она думала о Зине Горлянкиной. Да, она должна все знать о их взаимоотношениях, и лучше всего от самого Валентина. На это надо было решиться.

Однако долго раздумывать было некогда. Началось утро с обычными утренними хозяйственными делами. Она быстро принесла от колонки воды, растопила печь, унесла в сарайчик «завтрак» поросенку, протерла влажной тряпкой полы. Когда совсем рассвело и к шахте потянулись рабочие, она разбудила Тамару. Ta, сонно пожевав губами, пробормотала:

— Рано ведь еще...

Проснувшись наконец, Тамара умылась и прошла на кухню. Заплетая темные косы, она с любопытством смотрела, как возится Галина у печи.

— А рано ты встаешь, Галя... Я бы ни за что не просыпалась так, если бы не на работу.

— Разве в шесть часов рано?

— Я вот привыкла в полдевятого вставать... А дома и еще позднее просыпалась... Куда же спешить?

Позавтракав, Тамара ушла.

Галина прошла в спальню. Она удивилась, застав Валентина спящим: обычно он просыпался почти одновременно с нею. Присев на край койки, она долго смотрела на бледное худое лицо мужа. Он во сне улыбался чему-то, Галина, тихо вздохнув, вдруг поймала себя на мысли, что ей жаль мужа — вот такого неподвижного, лишенного возможности быть вместе с людьми...

Она уже знала по рассказам Валентина, сколько хорошего в его жизнь принес шахтерский коллектив, видела, что муж скучает от бездействия. Поняв, что Валентина не удовлетворяет только ее общество, она сначала обиделась. Ей и в голову не приходило, что Валентин уже не тот, каким был в первые месяцы их совместной жизни. И вот сейчас одновременно с чувством безмолвной жалости у Галины мелькнула мысль, что, оживая при посещениях товарищей, Валентин тянется к напряженной большой жизни, что для него Санька Окунев, Иван Павлович, старший Комлев и другие — это общие радости и неудачи, общие интересы, общие волнения. И Галина подумала, что он не успокоится, пока не вернется снова к своим друзьям и товарищам по работе. Но вернется ли? Ведь доктора говорят ей так мало утешительного... Что же сделать, чтобы облегчить участь Валентина? Заменить ему товарищей, с которыми он так сжился, она не могла; значит, она должна сделать так, чтобы его товарищи бывали здесь чаще... Придя к такому выводу, Галина облегченно вздохнула. Она переговорит об этом с парторгом, с Иваном Павловичем, они поймут ее...

На подъездных путях шахты, которые проходили невдалеке от их дома, громко прокричал паровоз. Валентин открыл глаза, увидел жену и радостно рассмеялся.

— Какой я хороший сон сегодня видел! Широкую, широкую реку... и я плыву в воде, а вода такая чистая, что даже собственные ноги видно. Уж так я бултыхался, так радовался, что снова мои ноги ожили... Значит, скоро ходить буду.

— Сон-то хороший... Но я боюсь, как бы ты суеверным не стал, уже сны начинаешь разгадывать... — улыбнулась Галина и добавила: — Я около тебя уже час сижу.

— А что? — встревожился Валентин и радостное выражение исчезло сего лица. — Разве что-нибудь случилось?

Галина пересела на кровать и, наклонившись к нему тихо спросила:

— Тебе хорошо сейчас?

— Хорошо... но я не пойму тебя.

— Я хочу с тобой поговорить... Мне кажется, мы вчера не все рассказали друг другу...

Лицо Валентина потускнело. Он нетерпеливо перебил ее:

— К чему снова начинать тот разговор? И без этого я знаю, что тебе тяжело со мной, что я... — он вздохнул, грустно усмехнувшись, — не тот человек, который во всем интересен для тебя в жизни. Но это ж ведь не значит, что мы каждый день должны говорить об одном и том же.

— К чему ты эти... глупости говоришь? — нахмурилась Галина. Но то, что в ее словах не было ласковой нежности и горячего уверения его в противном, он воспринял как бесспорное подтверждение его мыслей, и потому он сказал резко и зло:

— Я ведь чувствую, что тебя смущает и угнетает эта моя... грубость, угловатость. И ты сама понимаешь это, но виду не показываешь... О какой же полной любви может быть речь? На чем она, говоря высоким слогом, будет основана? Ну скажи, что это не так? Не можешь? В том-то и дело.

В ее глазах промелькнул тревожный огонек, который мгновенно угас, а вслед за этим и на все лицо легла еле уловимая горестная тень. Галина медленно отвела взгляд, тяжело распрямилась и так, молча, просидела долго.

«Зачем весь этот разговор? Неужели он сомневается в моей любви? — думала она. — Но зачем же злиться? Нет, тут что-то другое...»

А смущенный взгляд Зины вдруг вспыхнул, как наяву. Нет, нет! А впрочем... Конечно, Зиночка проще, с нею, пожалуй, легче находить общий язык.

Наконец, она глухо произнесла:

— Ну и что же ты хочешь? Уйти от меня к... кому-нибудь, да?

Он не ответил, настолько нелепым казался ему вопрос, но Галина поняла это по-своему: он просто не хочет быть с нею открытым честно и до конца. Даже и не веря полностью в это, Галина ощутила, как тяжело, нехорошо стало на сердце. Она тихо встала и вышла из комнаты.

4

Вернувшись от Тачинского, Аркадий не нашел Тамары в комнате. На его немой вопрос Феоктиста Ивановна, вздохнув ответила:

— Она на улицу вышла, скоро придет.

Но время шло, а Тамара не появлялась, Аркадий вышел во двор, надеясь встретить Тамару при входе. Он стоял в темноте, поеживаясь от холода и прислушиваясь ко всем звукам в чутком осеннем воздухе. Вот кто-то торопливо прошел мимо дома. По голосам он узнал, что шли двое незнакомых людей.

Через полчаса, раздосадованный и замерзший, он вернулся домой. Не раздеваясь, устало опустился на койку и, нервно вздрагивая от каждого стука, закрыл глаза. Он слышал, как пришел с занятий из партийной школы Геннадий, как говорил о чем-то с отцом. Потом наступила нудная, сонная тишина. Постепенно эта тишина окутала голову тяжелым полусном. Вскоре он снова услышал голос Геннадия, вероятно, тот уходил на шахту. И уже спустя много времени, сквозь сон, ему почудился приглушенный голос Тамары и еще чей-то, наверное, Феоктисты Ивановны.

Проснулся он от чьего-то прикосновения. Перед ним, улыбаясь, стояла Тамара. И Аркадий понял, что проспал, не раздеваясь, всю ночь: в комнате было светло, день уже начался.

— Иди, умывайся, — сказала Тамара, садясь рядом с ним на кровать. — Я не стала будить тебя, мне Феоктиста Ивановна не разрешила, говорит: «Пусть спит, умаялся!». Я с ней и спала.

— А где ты была вчера? — вглядываясь в ее свежее и чуть припухшее после сна лицо, спросил Аркадий.

— Ой, я и забыла рассказать тебе... — Тамара оживилась, припомнив, как удачно она устроила вопрос с квартирой — Я была у Галины, это Валентина Астанина, вашего врубмашиниста жена... И представляешь, Аркадий, я договорилась, что мы будем жить у них... Они отдают нам комнату, будет тихо, спокойно, и никто мешать не будет...

— А зачем это?

— Как так? Но здесь же нам жить нельзя? Зачем стеснять хозяев? А потом, мне не хочется жить здесь... Неуютно тут... А там хорошо! Я познакомлю тебя с Галиной, она мне двоюродная сестра, она хорошая... Ладно?

Аркадий задумался. Он знал, что Генка не одобри его ухода от них, понимал, что так поступить — значит отвернуться от Геннадия, пренебречь его дружбой... А откровенно говоря, этого Аркадию сделать не хотелось. Он на миг представил себя в ссоре с Геннадием, но в мыслях это никак не укладывалось: он привык всегда и всюду чувствовать спокойное присутствие друга, и разрыв не обещал ничего хорошего. С другой стороны, хотелось, наконец, хорошо устроить совместную жизнь с Тамарой, о которой было теперь столько дум...

— Я подумаю, Тамара... Мне жаль расставаться с... Комлевыми. Они как родные мне...

— О чем же думать? — горячо перебила Тамара. — Я ведь уже договорилась, и мне будет очень неудобно, если ты что-нибудь другое придумаешь.

— Нет, я все же подумаю... — настойчиво подтвердил Аркадий, и Тамара нехотя согласилась.

Потом вместе завтракали и вместе же пошли на шахту. И он, и она шли сюда впервые после перерыва: Тамара после поездки в Шахтинск, Аркадий — после болезни. Всю дорогу Тамара беззаботно болтала о пустяках, Аркадий молча слушал ее. В другое время она бы обиделась на это, но сегодня сама ощущала в сердце тревогу: как отнесутся в бухгалтерии и вообще на шахте к ее разрыву с Тачинским.

Аркадий думал также об этом, но при входе на шахтный двор он разволновался по другой причине: как встретят его шахтеры? Эта мысль завладела им, и, машинально простившись с Тамарой у дверей шахтоуправления, он направился к эстакаде, жадно вглядываясь в знакомые надшахтные строения, ища в них произошедшие без него перемены... Утренняя смена уже шла в забои, на поверхности оставались лишь немногие. Знакомые горняки из такелажной бригады сразу же окружили его, шумно поздоровались. Он, бессознательно радуясь этому, постоял с ними десяток минут и пошел дальше... До полудня он успел увидеться и поговорить со многими, но ни с кем не задерживался долго; беспокойство не покидало его до тех пор, пока в обеденный перерыв он не встретился с Коротовским, поднявшимся недавно на поверхность.

— Зыкин?! Аркадий!

Встреча была очень сердечной. Старый горняк долго жал руку Аркадия, по-отцовски ласково вглядываясь в его бледное, похудевшее лицо. Аркадий сразу же засыпал Коротовского множеством вопросов, но тот улыбнулся:

— Идем-ка лучше в столовую, а завтра вместе в шахту спустимся, там все сам увидишь.

В столовой было людно. Аркадия снова окружили горняки, многих из них он плохо помнил. Но Коротовский увлек его за собой:

— Потом, потом... Сначала пообедаем,, а разговоры от нас не уйдут.

Раньше, до обвала и болезни, Аркадий недолюбливал Коротовского за то, что тот, став партгруппоргом участка подземного транспорта, начал незаметно, но уверенно вмешиваться в жизнь машинистов электровозов. Каждый день, улучив момент, он деловито напоминал Аркадию, что не плохо бы сделать то-то и то-то, помня наказ Шалина сжиться во что бы то ни стало с Зыкиным. Предложения нового партгруппорга всегда были обдуманы, своевременны и, что раздражало самолюбие Аркадия, всегда именно те, которые необходимо было решить в данный момент. Авторитет Коротовского среди машинистов электровозов рос изо дня в день, к нему стали обращаться по самым различным вопросам, и это тоже не радовало Аркадия. Он решил, что Коротовский намеренно подменяет его, начальника участка, чтобы все видели, как Зыкин плох в этой должности.

А вот сейчас, сидя за столом вместе с Коротовским, Аркадий был уже очень далек от прежних мыслей об этом человеке. Перемена произошла давно, еще в те дни, когда Зыкин был в больнице и с тревогой спрашивал у каждого из товарищей, кто появлялся в палате, о положении на участке, и всегда в ответ было постоянное:

— Хорошо! Там ведь Коротовский!

Аркадий понял тогда, что напрасно думал плохое о нем, что Коротовскому дорого то же, что и ему: слаженная работа подземного транспорта, общие успехи.

— Когда на работу выйдешь? — придвинулся к нему Коротовский. — Соскучились ребята по тебе... Не желают меня, старого, признавать. Тебе, говорят, образование не позволяет ходить в начальниках... И правы ведь, черти.

— А я радовался, так радовался за наших транспортников, когда лежал в больнице, — сказал Аркадий, простодушно улыбнувшись. — Хорошо руководили вы ими, Николай Филиппович! Очень хорошо! Я так никогда, наверное, не смогу. А вы говорите — образование... Да что толку в моем образовании, когда мне надо еще всему в жизни учиться!

— А ты послушай, что я скажу, — выждав паузу, сказал неторопливо Коротовский. — Ты радовался за меня, за весь наш участок, что мы так работали. А ведь, признаться, я и сам радовался... Я не раз слышал, как другие говорили, что из меня дельный, толковый начальник получится... Признаться, я попервоначалу сам так думал: голову успехи малость вскружили... И было так до одного каверзного случая.

Мешая ложкой суп, Коротовский повысил голос, чтоб его было слышно в шуме столовой:

— Помнишь нашего Калкова? Так вот, подходит он как-то в шахте перед работой ко мне и говорит:

— Барахлит мотор в машине что-то... Никак не пойму... Все перепробовал, а додуматься не могу... Пойдем, посмотрим.

Пошли мы с ним... С час провозились, но толку — никакого. Пришлось к механику обращаться. А нашего механика ты знаешь — еще после тебя на шахту пришел, мальчишка мальчишкой, бороду, наверное, ни разу не брил, розовенький такой... А на руках — диплом, техникум кончил, как и ты же... Пришел он, минуты две провозился — мотор начал работать... Мы с Калковым незаметно переглянулись, а он, ни слова не говоря, пошел обратно, что-то мурлыкая себе под нос.

Меня это очень задело, пошел я за ним и, подождав, когда вокруг никого не было, спросил его:

— А в чем же причина-то была, товарищ Маслаков?

Он посмотрел на меня, как можно строже, потом говорит неохотно:

— Извините, Николай Филиппович, но вы, пожалуй, этого не поймете.

Я, конечно, обиделся. Может быть, и пойму, говорю.

Он заметил мою обиду и вежливо говорит:

— Пожалуйста... О шаговом токе слышали?

Ну, что я ему скажу, если впервые о таком токе слышу? Покраснел, да и пошел обратно... Так-то, Аркадий... А ты говоришь, что тебе твое образование... Многое значит оно сейчас для шахтера, на каждом шагу — машина... А для руководителя — без образования смерть. Организовать рабочих такой руководитель — это я про себя говорю, Аркадий, — сможет, но это же еще не все...

Аркадий и Николай Филиппович разговаривали очень долго. Горячо обсуждая дела на участке, — это волновало их обоих сильнее всего, — они и не заметили, как столовая опустела. Опомнились, когда официантка мимоходом бросила:

— Столовую закрываем! Освобождайте зал!

— Ну и разговорились мы! — виновато улыбнулся Коротовский, подымаясь. — Ты куда сейчас? В поселок или на шахте еще побудешь?

Аркадий вспомнил Тамару и, почему-то смутившись, сказал:

— Побуду еще здесь...

Коротовский ушел. Аркадий побродил по территории шахты, но его потянуло вниз, в забои, и, наконец, не утерпев, он переоделся и направился к спуску.

Когда он вышел снова на-гора, был уже конец рабочего дня в шахтоуправлении. Аркадий заглянул в бухгалтерию, она была пуста. Вероятно, Тамара ушла, так и не дождавшись его. Он торопливо прошел мимо шахтного сквера, вышел из-за поворота на прямую дорогу, ведущую в поселок, и внезапно остановился: впереди медленно шли Тамара и высокий, широкоплечий горняк, которого, конечно, нельзя было перепутать ни с кем на шахте: это был Ефим Горлянкин.

5

Проснувшись утром и вспомнив попойку у Горлянкина, Марк Александрович брезгливо скривил губы: пожалуй, не нужно было связываться с этим громилой. Хорошо хоть, что все произошло без свидетелей...

Подумав об этом, Марк Александрович успокоился. Он больше всего не любил огласки и в то же время знал, что совершит любое мерзкое дело, если только не будет свидетелей и если это нужно для достижения цели... Да, да, он знал, что угрызения совести не будут мучать его, и втайне очень гордился своим хладнокровием.

«Ну-с, колесо закрутилось, — довольно подумал Марк Александрович, спрыгивая с кровати и, одеваясь. — Остальное совершится уже без моего участия. Я даже смогу вместе со всеми возмутиться открыто, когда станет известно о конфликте между Зыкиным и Горлянкиным... И приму в этом деле сторону Зыкина...» Мысль эта была настолько неожиданной и увлекательной, что Марк Александрович от души расхохотался.

Однако надо было торопиться на шахту, часы показывали уже половину восьмого. И вновь суровым и замкнутым стало лицо Тачинского... Опять шахта, опять Клубенцов, Шалин и иже с ними... И вдруг Тачинский замер... Нет, нет, это стоит проверить. Да, да. Что, если войти в доверие к Шалину, незаметно подчинить его своему влиянию и настроить против Клубенцова? По всем признакам, он простоват, этот Семен Платонович... И все же для начала надо прикинуться раскаявшимся, немного обиженным, но обязательно раскаявшимся... Ну, и, конечно, жаждущим работать честно, не жалея сил. Шалин это и оценит, они, парторги, любят, когда человек живет интересами производства.

Потому-то Тачинский и оказался первым из посетителей, которых принял в этот день Шалин. Марк Александрович решил, что лучше будет, если он с первых же слов создаст видимость разговора начистоту.

— Я хочу поговорить с вами открыто, — сказал он, едва усевшись в кресло. — Семен Платонович, это может звучать странно, однако я понял, что должен выбрать что-то одно из двух: либо уволиться с шахты, либо активно включиться в работу... Лично я предпочел бы последнее, ибо это отвечает и моим интересам. Но как я могу включиться в активную работу? Вот первый вопрос, в разрешении которого я бы насмелился попросить вашей помощи...

«Кажется, удачное начало», — подумал Тачинский, отметив, как потеплел настороженный взгляд Шалина.

— Было бы желание активно работать, а помочь этому мы всегда сможем, — безо всякого раздумья тепло произнес Семен Платонович. — Хорошо, что вы начинаете одумываться, Марк Александрович. А то, знаете, нелестное мнение создалось было о вас. Вам ни на минуту нельзя забывать, что вы главный инженер. Это горняки должны чувствовать на каждом шагу... Поверьте мне, сейчас они этого не чувствуют.

— Если рабочие не чувствуют, что я главный инженер, вина, пожалуй, не моя, — хмуро сказал Тачинский. — Клубенцов с первых шагов противопоставил себя мне и... смог добиться того, что почти все рабочие именно его стали поддерживать... Вижу, что он — хороший организатор, но зачем же подставлять под удар другого?

— Каким образом? — удивился Шалин.

— Разве поддержка рабочих, которые приходили к нему с различными предложениями и рассказами о способах своей работы, не есть противопоставление мне? Они приходили раньше и ко мне, я им указывал не раз, что не на эти мелочи надо обращать внимание, когда шахта в прорыве, что надо искать что-то такое, чтобы результаты сказались сразу. А Клубенцов пригрел их, дал им волю и свое разрешение: дерзайте, я не против.

— Но он же правильно поступил! Все эти мелочи, как вы говорите, и помогли шахте за короткое время улучшить работу. Это — не мелочи, это — новаторство наших горняков, Марк Александрович... Вы же знаете, что успех приходит тогда, когда в труде появляется стремление к творчеству, к инициативе. Иван Павлович и поощрял горняков к этому. Так ведь?

— Теперь-то я знаю, что так... — неохотно согласился Тачинский. — Однако раньше я этого недоучел, а Иван Павлович сыграл на этом, чтобы перетянуть рабочих на свою сторону.

— Так, по-вашему, он не должен был делать этого? И только для того, чтобы не пострадал ваш авторитет? Ну уж... извините, Марк Александрович, но здесь припахивает карьеризмом, ни больше ни меньше. — Шалин порывисто вышел из-за стола. — Коммунисты поступают только так, как поступил Клубенцов...

Тачинский тоже встал. Он вдруг понял, что сказал лишнее, и от этого его красивое полное лицо сморщилось в страдальчески-виноватой и чуть-чуть заискивающей улыбке.

— Может быть, я не так выразил свою мысль? — торопливо сказал он. — Вы только не подумайте, Семен Платонович, что-нибудь плохое... Я сказал это от чистого сердца, не раздумывая...

— Вот именно, от чистого сердца... — как-то странно усмехнувшись, сказал Шалин. Последовала неловкая пауза.

— Ну, а еще чем... противопоставил себя Клубенцов? — снова заговорил Шалин.

— Видите ли... — подумав, ответил Тачинский. — Я снова рискую быть неправильно понятым вами...

— Постараюсь понять правильно, — с усилием улыбнулся Шалин.

— Нет, — замялся Марк Александрович и решительно добавил: — Я лучше об этом буду молчать.

— Ну что ж... Вам видней... — словно потеряв интерес к разговору, равнодушно согласился парторг, а заметив, что Тачинский собирается уходить, продолжал:

— Если буду нужен — приходите. Но о возможности улучшения своей работы подумайте. Обязательно подумайте.

— Хорошо, — торопливо бросил Тачинский, а выйдя из кабинета, плотно сжал зубы от гневного возбужденья. Ему казалось, что сейчас произошло что-то страшное, что парторг узнал все сокровенное, что есть в его душе, и молчаливо взял себе на заметку, чтобы при случае — и, конечно, в ближайшее время — воспользоваться этим...

6

Чем-то насторожил Шалина против себя этот красивый и, кажется, неглупый инженер. «Плохо мы еще знаем своих работников», — досадливо поморщился парторг после ухода Тачинского.

Семену Платоновичу захотелось поговорить о нем с Клубенцовым.

Он вышел, но в коридоре встретил Тамару и задержался.

— Здравствуй, Тамара... Что-то долго я тебя не видел... В отпуске была?

— Ага... К маме, в Шахтинск ездила...

— Марк Александрович скучал здесь без тебя. Хмурый такой ходит, — пошутил Семен Платонович и на этом хотел закончить разговор.

Тамара вспыхнула, отвернулась, и это не укрылось от глаз Шалина.

— К нему сейчас идешь? — спросил он, почуяв неладное.

— Нет... — Тамара мгновенье о чем-то подумала и неожиданно сказала: — Я с ним уже не живу.

— Не живешь?! Почему? — искренне удивился Шалин. — Давай-ка зайдем ко мне, поговорим спокойно...

Тамара молча подчинилась его просьбе.

— Что же у вас произошло?.. Расскажи, — усаживаясь за стол, с интересом спросил парторг.

Тамара опустила глаза и, усмехнувшись, вызывающе сказала:

— Неужели вам интересно копаться в нашей личной жизни? Это должно быть не совсем приятно.

Семен Платонович не ответил на ее слова и на какое-то мгновенье замер в раздумье. Но вот он поднялся из-за стола, включил свет и лишь тогда повернулся к ней, очень красивой, с неестественно блестящими глазами.

— М-да... Это нехорошо. А что говорит Иван Павлович? Ты не зайдешь сейчас к нему?

Тамара поняла, что разговор окончен.

— До свиданья, — сказала она и вышла.

— До свиданья... — не заметив, что сказал это уже после того, как Тамара вышла, произнес парторг.

Он снова направился к начальнику шахты, на ходу обдумывая только что происшедшее. «Красивая дочь у Ивана Павловича, — мелькнуло у него в голове. — Но какое легкомысленное отношение к жизни! Неужели ее так в семье воспитали? Но... Что тогда за семья должна быть у Ивана Павловича? Нет, тут что-то не так...»

Клубенцов с маркшейдером Зотовым, длинноволосым пожилым мужчиной, склонились над геологической картой. Иван Павлович мельком взглянул на вошедшего, кивнул головой, дескать, садись, и снова устремил все внимание на карту, хмыкая и хмуря седые брови, не удовлетворенный, видимо, результатами обследования. Шалин, внимательно наблюдая за ним, вдруг подумал: «А он ведь почти дома не бывает, ни на час не оставляет шахту... Вероятно, так и есть — воспитанием Тамары он не занимался...»

Клубенцов, словно угадывая, что парторг думает сейчас о нем, оторвался от карты и озабоченно спросил:

— Срочное у тебя дело, Семен Платонович?

— Нет, можно подождать.

— Сейчас я Зотова отпущу... Пятый горизонт думаем расширить, да только не получается что-то: под реку пласт уходит, воды много будет... Впрочем, ладно, Зотов, иди... Все равно с комбинатом это дело надо согласовывать.

А когда Зотов, не торопясь, свернул карты в трубочку и вышел, Клубенцов нажал кнопку электрического звонка. Вошла секретарь.

— Вызовите, пожалуйста, шофера. Скажите, что поедем в Шахтинск.

— Надолго? — спросил Шалин, предчувствуя, что разговор о Тачинском не состоится.

— К ночи приеду. Управляющий трестом вызывает на совещание...

— Это хорошо, — обрадовался Шалин. — Решите же вы там, наконец, этот вопрос с Тачинским... Кстати, дело об обвале где сейчас находится?

— В тресте. Корниенко руками на меня замахал, когда я принес ему выводы комиссии, что Тачинский виновен в обвале и должен понести наказание.

— Корниенко? — усмехнулся Шалин.

— Да, Корниенко... — подтвердил, закуривая, Клубенцов. — Представь себе, он и слушать не хочет, чтобы кто-то из руководителей нес ответственность за обвалы. Предлагает покончить дело Тачинского здесь же, на шахте, «не выметая сора из избы».

— Мое мнение совсем обратное... Я сейчас говорил с Тачинским, и создается впечатление, что наш главный инженер не так прост и прямодушен, как показалось мне сначала. Думаю, что неплохо поставить перед ним вопрос прямо: или работать, как требует настоящий момент, или вообще не мешать нам...

— Ладно, я: подумаю, — как-то сразу подхватил Клубенцов, и парторг понял, что Иван Павлович уже размышлял об этом.

— Теперь сугубо личный вопрос, Иван Павлович... — Семен Платонович улыбнулся: — Когда вы начнете отдыхать по-настоящему?

— Это что — по партийной линии или по личной? — рассмеялся Клубенцов.

— По всем линиям.

Оба посмотрели друг другу в глаза и враз отвернулись, словно устыдившись чересчур откровенной теплоты взглядов.

— Ну, об этом сейчас не время думать... — грубовато сказал Клубенцов, начав неизвестно зачем перебирать на столе листки.

— Сейчас самое время об этом и подумать, — ответил Шалин тоном, по которому начальник шахты догадался, что парторг вкладывает в свои слова серьезный смысл и так просто не отступится. Это задело Клубенцова, который не любил, чтобы за него решали его дела и заботы.

— Давай-ка, Семен Платонович, решим все наши другие дела, когда будет посвободнее, — наморщив лоб, сказал он и встал. — Мне сейчас в Шахтинск ехать.

— Хорошо, — тоже вставая, сказал Шалин, почувствовав нотки отчужденности в голосе начальника шахты.

7

В шахтерском клубе шли занятия драматического кружка. До болезни Аркадий частенько бывал здесь, в клубе, на занятиях драматической группы. Он не без успеха выступал перед шахтерами. Алексей Иванович Каренин, руководитель драмкружка, сказал как-то ему:

— А вам бы стоило серьезно заняться работой над собой... Хорошие у вас данные.

Аркадий смущенно отмахнулся от похвалы, но втайне решил уделять драмкружку еще больше времени.

Болезнь прервала занятия. Сегодня Аркадий с трепетом подходил к клубу, окна которого были ярко освещены. Как всегда перед началом занятий, в фойе танцевала почти вся молодежь поселка.

Разве отнимешь, у молодежи, особенно у девчат, эту настойчивую способность искать и находить любую причину для того, чтобы пронестись в паре по залу, возбужденно дыша от быстроты движений и беззаботного счастья?

— Аркадий!

Это Тамара. Она окликнула его в тот момент, когда он уже брался за дверную ручку.

— Ух! Устала тебя догонять! — порывисто дыша и смеясь, подбежала она к нему. — Ты в клуб? А зачем? Почему не пришел встречать меня? Ну, ладно, ладно... Я не сержусь.

Он хотел сказать, что видел ее с Горлянкиным и потому не подошел, но неожиданно решил, что ничего этого говорить не нужно.

Она воровато огляделась, затем быстро притянула его к себе и поцеловала в щеку.

— Не надо, — хмуро отстранился Аркадий.

В сумерках он видел ее улыбающееся лицо, и ему почему-то стало грустно. Не от души она все делает. И этот поцелуй, и те, что были при их прежних встречах, — все это не от чистого сердца. Как будто Тамара играла роль в пьесе, по которой нужно было поцеловать его.

— Что с тобой?

Тамара взяла его руку в свою и тревожно, ищуще заглянула в глаза. Затем отвернулась.

— Ну что ж... прости... — тихо сказала она.

— Не то, все это не то, Тамара, — раздраженно заговорил вдруг Аркадий и, сильно взяв ее за плечи, повернул к себе. — Нет в тебе любви ко мне. Прежней, чистой, хорошей... Ушла она... А я не могу играть в чувства, я хочу одного, чтобы ты любила меня всем сердцем, чтобы я чувствовал твою любовь. Не могу я так, понимаешь, не могу!

Тамара освободилась из его рук, повернулась и медленно пошла от клуба. Не пройдя и пяти метров, она обернулась.

— Пусть будет по-твоему, — еле слышно сказала она, — я знаю, что не заслуживаю твоего уважения, знаю, что ты изменил свое отношение ко мне после... болезни, но что поделаешь? Насильно мил не будешь. Прощай...

И пошла в холодную вечернюю темень. Вот уже и шагов ее не стало слышно... Аркадий рванулся было за ней, но потом махнул рукой. Пусть будет так. Может, все это к лучшему... Но на сердце оживала тяжелая обида на себя, на нее, на всю свою неудачную жизнь. Кто мог ответить ему: где его счастье, куда повернут тропы их жизней? А как хотелось, чтобы они слились в одну дорогу, как хотелось настоящего счастья, о котором хорошо и волнующе пишут в книгах, но которое ускользает от него. Смутная, нервная, беспокойная жизнь шла у него сейчас. И все это от Тамары.

Аркадий направился в клуб.

— Живем вместе, а видимся в клубе, — сказал Геннадий, когда Зыкин разыскал его среди молодежи. — На работу скоро выходишь?

— Скоро... На комиссии уже был.

Аркадий сел рядом с Геннадием и окинул взглядом присутствующих.

— К празднику пьесу готовите? — спросил он. — Все роли уже, конечно, розданы.

— А ты будешь участвовать? — обрадовался Геннадий. — Я скажу Алексею Ивановичу, он часто вспоминает тебя.

— Не надо. Нет желания играть, — с усмешкой отвернулся Аркадий и вздрогнул: к ним через весь зал шла Ася.

— Она... тоже играет? — кивнул он на нее Генке.

— Она в хоровом занимается... Голос у нее, Аркашка, серебряный. Представь себе, многие ребята просто влюбились в Асю.

— А она... дружит с кем-нибудь?

— Ну, что ты, — Геннадий рассмеялся. — Она ни на кого и внимания не обращает.

— Здравствуй, Аркадий!

Ася несмело подала ему руку и села рядом. Белое, словно вымытое в молоке, лицо ее разрумянилось, а взгляд, устремленный на Аркадия, был так откровенно счастлив, что Геннадий подумал: «Ого! Да здесь что-то серьезное намечается. Когда же это они? Ну, дружище, сегодня дома задам тебе жару за то, что скрытничаешь».

— Геннадий, вас зачем-то Каренин спрашивает, — сказала Ася, обращаясь к нему, а глаза ее ясно говорили: «Никто тебя и не спрашивает, но ты нам мешаешь. Понял?»

Геннадий только хмыкнул от удовольствия: «Боевая девчонка... Эта Аркадия в три минуты окрутит... И хорошо сделает...». Он поднялся и пошел в библиотеку.

— На занятия? — спросила Ася, и в ее голосе Аркадий услышал: «Как я рада, что встретила тебя».

«Может быть, с ней я и был бы счастлив по-настоящему, если бы полюбил ее», — неожиданно подумал Аркадий, но от этого стало еще грустнее: он знал, что после Тамары едва ли сможет дружить по-настоящему с любой из девушек.

— Нет... Я просто так, по старой памяти зашел, — ответил он, а сам, окинув взглядом ее приятное свежее лицо, продолжал думать: «Нужно ли мне сейчас отталкивать ее? Пожалуй... пусть будет, как будет».

— Извините меня, Аркадий, — покраснев, сказала Ася и опустила глаза. — Я слышала несколько слов из вашего разговора с Тамарой. Правда это, или мне так кажется, что вы с ней не будете жить? По вашим словам, я так подумала.

Аркадий молчал, не зная, что ответить. Его неприятно поразило, что их разговор с Тамарой слышала Ася.

— Я не подошла бы к вам, если бы не это, — продолжала уже смелее она. — Не подошла бы... никогда... Но мне больно, когда вижу, что вы мучаетесь.

Последние слова она произнесла еле слышным шепотом, и что-то теплое народилось в сердце Аркадия. Да, она любит его, а разве не любви, чистой и горячей, хотелось ему?

— Ты хорошая, Ася... — прошептал Аркадий и признательно взглянул в ее печальные глаза, в которых мгновенно промелькнули искорки радости.

— Ты хорошая, — повторил он. — Тот, кто тебя полюбит, будет, наверно, очень счастлив.

Подошел высокий парень, которого Аркадий не знал. Одет он был, несмотря на осень, в светлый костюм, украинскую вышитую рубашку, блестящие желтые ботинки. Черный, словно смоляной жесткий чуб выбивался из-под светлой фуражки. Парень был недурен собой.

— Я не помешал вам? — спросил он, подавая руку сначала Асе, потом Аркадию.

— Может быть, и нет, — нахмурилась Ася.

— Но наш уговор, Асенька...

— Нет, Костя, мне не хочется танцевать, — отвернулась Ася.

— В нашем хоровом участвует, — сказала она, когда Костя растерянно отошел от них. — Я обещала потанцевать с ним как-то раз, он с тех пор на каждых танцах приглашает.

— Хороший парень... — задумчиво произнес Аркадий, и что-то похожее на ревность шевельнулось в его сердце. Он вздохнул и поднялся.

— Мне пора домой...

Ася тоже встала.

— Мне... можно проводить тебя? — больше глазами, чем губами сказала она.

— А почему бы и нет? — улыбнулся Аркадий, не желая обидеть девушку. — Только вот, как Костя? Он ничего вам не скажет?

— Глупости... — вспыхнула Ася. — Он просто товарищ...

...Когда Геннадий возвратился из библиотеки, он не нашел их ни в фойе, ни в комнатах, где шли занятия кружков, ни около клуба. Он в раздумье постоял на клубном крыльце и уже собирался возвратиться в фойе, как вдруг уловил приглушенные голоса, донесшиеся в темноте со стороны аллеи. Женский голос был так знаком ему, что Геннадий вздрогнул и, не раздумывая, направился туда.

8

Ефим вырос перед ней, едва Тамара в задумчивости свернула в темную аллею.

— Здравствуйте, Тамара Ивановна, — сказал он, надвигаясь на опешившую женщину.

«Что ему нужно?» — тревожно подумала она, услышав хриплый голос Ефима, и невольно отступила назад.

— Я вас давно уже заприметил, — ласково заговорил Ефим, загораживая ей дорогу к клубу. — Еще когда вы с начальником участка стояли. Вы что, знакомы с ним?

— Да, да... — все больше тревожась, быстро ответила она, напряженно думая: «Что бы все это значило? Неужели Горлянкин подстерегал? Но зачем?».

И, неожиданно разозлившись, почти крикнула:

— Что вам от меня надо?

— Прежде всего, чтобы вы потише говорили, Тамара Ивановна, — беспокойно оглянулся Ефим. — Неровен час, услышит кто-нибудь, подумает, что здесь не любовь, а ругня какая-то.

— Любовь?! Ну вот что, Горлянкин, — сказала она, уже не в силах сдерживать презрение к нему. — Я с вами даже говорить не хочу о чем-то похожем на любовь, а не то, что иметь эту самую любовь. Я поняла вас, кажется, правильно, поймите теперь и вы меня...

Тамара шагнула вперед, но Ефим зорко сторожил каждое ее движение. В одно мгновенье он притянул ее к себе, до боли стиснув ее руки за спиной.

— К чему прикидываться? — снова хрипло шепнул он на ухо, обдавая ее винным перегаром. — Я все знаю, мне рассказали... Вы мне тоже очень нравитесь... Еще с самого начала, как вы приехали, подумывал о вас, да боялся. А теперь вижу — напрасно.

— Что вам нужно? — задыхаясь, крикнула Тамара, чувствуя, что Ефим медленно опускает ее на землю. — Пустите, я закричу! Слышишь, хам?

— Не пущу... — тяжело дыша, шептал Ефим, но вдруг его руки ослабли, он выпустил ее так быстро, что Тамара лишь с усилием смогла удержаться на ногах.

— Позабавиться захотел, Горлянкин? — сказал кто-то рядом. Этот-то человек и помешал Ефиму. Тамара узнала его: это был Геннадий Комлев.

— Пойдем, Тамара, — кивнул ей Геннадий. — Пусть он приведет себя в порядок.

Но Ефим в один прыжок очутился перед ними.

— Ничего не выйдет! — мрачно заговорил он, сжимая кулаки. Теперь, когда они вышли из-за кустов аллеи, лица стали различимы благодаря слабому свету от электрической лампочки у дверей клуба. И Тамара уловила, как сверкнули глаза Ефима.

— Что тебе нужно, Горлянкин? — нахмурился Геннадий, и Тамара ощутила, держась за его руку, как напружинились его мускулы.

— Пусть она останется! Мне надо с ней поговорить.

— Тебе с ней не о чем говорить. А если все же такое желание есть — завтра днем выбери время. Марш с дороги!

И опять его мускулы налились каменной твердостью.

Ефим молча застыл на одном месте. Вероятно, в этот момент он лихорадочно решал: отступиться или же...

Опять что-то сверкнуло, но теперь у Тамары уже не было времени подумать об этом: Геннадий, охнув, отбросил ее от себя в сторону, и она дико закричала, скорее предчувствуя, чем поняв, что в руке Ефима сверкнул нож.

Пришла в себя она уже возле клуба. Вокруг теснились люди. Геннадий что-то говорил Шалину, размахивая правой рукой. На другой руке, выше локтя, алела повязка. Значит, он жив.

Она почувствовала удивительную легкость во всем теле, и ей захотелось спать, спать, спать.

9

Как хочется жить, когда с неумолимой ясностью вдруг начинаешь осознавать: скоро все кончится...

Валентин резко открывает глаза, со злостью сжимая зубы: «Нет, врешь! Я буду жить, буду, буду!»

Неделю назад врач неосторожно, так что слышал Валентин, сказал Галине:

— Нерв начинает отмирать. А это уже... — он не закончил фразы, потому что Галина всхлипнула, но Валентин вдруг понял: это — конец.

— Успокойтесь, не волнуйтесь, — говорил за ширмой врач. — Будем надеяться на операцию: иногда исход бывает благополучным.

Теперь, когда произнесена эта холодная фраза — «конец», Валентин с фанатическим упорством начал бороться за жизнь. Он решил, что физические упражнении помогут ему в этой жестокой схватке с болезнью. До полного изнеможения заставлял он делать медленные движения непослушные, чужие руки, пытался резко оторвать от постели ноги, голову и с какой-то злой радостью усмехался, когда это удавалось. «Врешь, мы еще поживем!» — повторял он тогда понравившееся ему выражение.

Но вчера врач, проверив его состояние, с какой-то дьявольской внимательностью посмотрел на Валентина и стало понятно: разложение этого проклятого нерва прогрессирует... «Значит, физкультура только вредна мне», — решил Валентин. И что-то такое горькое захватило его, так сжало сердце, что захотелось плакать, плакать навзрыд: ведь это конец! Но — молчи! Сожми зубы и — молчи, не надо! Забудь все, и даже то, что ты есть, забудь!

Вот и темнота на улице; земля и дома, засыпаемые густыми хлопьями снега, не стали видны Валентину. Стукнула дверь: кто-то пришел. Это Петр Григорьевич. Шапка и воротник его пальто в искорках снежных звездочек. Интересно, как свежо пахнет тающим снегом от пальто.

— Зима на дворе, — сказал Петр Григорьевич, присаживаясь на стул и окидывая взглядом комнату. — Мне сын проспорил: говорил, что снегом и не пахнет, а тут — на тебе! Все бело, полметра уже кое-где нанесло снегу. Ну, как твои дела? Из Москвы-то нет еще ответа?

— Нет.

— Похудел ты, Валентин, смутный какой-то стал. А профессор приедет, ты напрасно сомневаешься.

— Эх, Петр Григорьевич... — Валентин с усилием подтянул руку к лицу. — Вот уже куда пошла моя болезнь, в руки... А что будет еще через полмесяца, месяц? Куда ждать дальше? И есть ли смысл? Дождусь, что захочешь себе глотку перерезать, да не сможешь: сил не будет...

Он закрыл глаза, по щеке прокатились слезы.

— Валентин?! Что с тобой? — Петр Григорьевич наклонился над ним, положил ладонь на горячий лоб. — Ерунду ты мелешь, это факт... Разве об этом надо тебе думать сейчас? Эх, ты! Слаб оказался ты, а я еще гордился и радовался твоей выдержке.

— Все это не то, Петр Григорьевич, — не открывая глаз, тихо вымолвил Валентин. — Да и... все равно теперь... Галину жаль только... А, впрочем, будет еще в ее жизни... хорошее... Печаль, говорят, не вечна... К тому же, честно скажу, не тот я человек, с которым ей бы жить надо... Не тот, Петр Григорьевич, — он открыл глаза. — И я понимаю, что тяжело ей со мной...

— Слушай-ка, Валентин, — сдвинул брови Петр Григорьевич. — Не то что-то городишь ты. Выходит, не знаешь ты свою жену, не вдумывался по-мужски, а не по-ребячьи, в вашу с ней жизнь. А я скажу тебе: счастлива твоя звезда, что встретился с Галиной, а не с какой-нибудь вертихвосткой. Такую жену ценить надо, дурень ты несусветный.

Петр Григорьевич помолчал, глядя, как Валентин, вздохнув, закрыл глаза.

— Чую, что ты ей много уже крови попортил, по тебе вижу. А к чему, из-за чего? Или веришь, что только в книжках есть хорошие люди, а в жизни нет их? Стыдно так думать. Не посмотрю, что ты больной, прямо скажу: только плохой человек так может думать, тот, кто в себя не верит. Эх, Валентин, Валентин... Знаю, что плохо тебе, но разве в этом дело? Люди на краю смерти оставались самими собой, не впадали в отчаяние, и такими людьми восхищаешься и думаешь, где они столько сил брали.

Он сердито замолчал, закручивая цигарку, а до Валентина тихо, постепенно начинал доходить смысл этих слов. В наступившем молчании они все полнее, все упорнее входили в мысли, и от них никак нельзя было отмахнуться.

Да, да, только эти слова нужны были Валентину, чтобы вспышка нервозности исчезла, а что-то гордое, почти отрешенное от физического ощущения немощи, недвижимости, заполнило душу. Это правда — хлюпиком может быть любой, а ты попробуй смеяться над приближающейся смертью!

Валентин ласково посмотрел на Комлева.

— Спасибо, Петр Григорьевич... Вы больше, чем врач, вы замечательный человек...

— Ну, ну, с комплиментами-то осторожней надо обращаться, — смутился Петр Григорьевич. — Я под тебя не подделывался, я правду высказал. Да и не успокаивать я пришел, а узнать, чем ты дышишь. И узнал такое, что стыдно ребятам на шахте рассказывать.

— А как там, на шахте? — заинтересовался Валентин.

Петр Григорьевич улыбнулся:

— Ну вот, теперь вижу, что в тебе крепкая закваска — наша, горняцкая.

Они стали обсуждать шахтовые новости, будто Валентин лишь сутки не был в забое.

Когда Комлев начал прощаться, в прихожей послышались шаги.

— Галина от Клубенцовых идет, — пояснил Валентин. — С сынишкой в гости ходили. Я уже научился угадывать ее шаги; а Саньку Окунева еще у дома всегда узнаю: с шумом ходит парень. Частенько он наведывается ко мне, спасибо ему.

Вошла Галина с сыном. Лицо ее разрумянил холод, на бровях и волосах, там, где они были не закрыты шалью, сверкали капельки растаявших снежинок. Петр Григорьевич, не бывший здесь уже около двух недель, невольно отметил, что на ее лицо лег отпечаток беспокойства и чего-то неуловимого, сходного с выражением нервной усталости.

— Ну, пора мне... Заждалась, наверное, старушка дома-то. Она у меня, как все жены, очень беспокойная. Что только на своем веку не испытала: и в обвалы я попадал, и с дури, еще в молодости, пьяным до бессознания напивался, а она до утра ходила искала меня. Пришлось на другой день прощенья просить у нее, и с тех пор правило появилось у меня: пить только дома и меру знать. Эх, жены, жены... Свиньями мы частенько перед своими женами оказываемся. — Петр Григорьевич так пристально посмотрел на Валентина, что тот не выдержал, отвернулся.

— Ну, всего доброго.

Несколько минут после ухода Комлева в комнате стояла неловкая тишина. Такая тишина стояла здесь и вчера, и позавчера, но сейчас Петр Григорьевич словно накалил ее своими словами: тишина стала Валентину невмоготу.

— Галя... — тихо позвал он и сам не узнал своего хриплого незнакомого голоса.

— Да... — после молчания ответила Галина, не двигаясь со стула около кроватки сына.

— Подойди...

Она подошла, и Валентин, взглянув в ее строгое, хмурое лицо, вдруг ощутил, что не найдет сейчас ни одного слова, которое сломало бы отчуждение, легшее между ними, которое стерло бы в ее сознании все те слова, какими он подавлял вот уже несколько дней ее попытки к примирению.

— Давай не будем сердиться? — сказал Валентин, вглядываясь в ее окаменевшее лицо.

— Давай... — пожав плечами, тихо сказала она, отводя затуманившийся взгляд. И он понял: нет, она не верит ему, — ведь слишком чужими и злыми были слова, что срывались с его губ и вчера, и позавчера, и неделю назад. Валентин устало закрыл глаза, прислушиваясь к волнами бьющейся в уши тишине — тугой, настороженной, жгучей тишине... В нем горела жажда смять этот непонятный, невидимый барьер между ними, но как это сделать, он не знал. И он молчал.

10

Едва Тачинский вошел в свой кабинет, потирая озябшие пальцы, явилась посыльная.

— Иван Павлович уже давно вас спрашивает, — сказала она. — С двух часов не может найти.

— Хорошо, — поморщился Тачинский и стал снимать меховой реглан.

— Сказать, что вы сейчас придете? — робко переспросила рассыльная, берясь за ручку массивной двери.

— Я же сказал, что приду. Идите!

Посыльная испуганно юркнула в дверь, не зная, чем рассердила главного инженера. Но она ошиблась: Марк Александрович крикнул потому, что настойчивость посыльной мешала ему сосредоточиться и обдумать то, что произошло с ним во время этой поездки в трест.

Улыбаясь Марк Александрович неторопливо зашагал по кабинету... Все же приятный человек этот Худорев. А как изменился: в нем появилась какая-то спокойная солидность и что-то этакое строго начальническое, просто не подумаешь, что он всего лишь рядовой работник технического отдела треста. После ельнинской шахты это явное понижение, а Худорев такой важности напустил на себя. Хорошо то, что он обещал посодействовать в переводе в город. Хотя... мало это от него зависит.

В дверь снова постучали, и вошла все та же рассыльная.

— Вас... — несмело начала она, не закрывая дверь, но Тачинский грубо оборвал ее:

— Не ходите больше сюда! Я сказал, что приду.

Он подошел к столу и, резко отодвинув кресло, сел. Черт знает, как за мальчишкой присылают, контролируют каждый час.

Тачинский встал из-за стола, но в этот момент дверь открылась и вошел Клубенцов. Мгновенье он пристально смотрел на Тачинского, затем резко сказал:

— Все не можете с барскими привычками расстаться? Мол, я нужен начальнику шахты, пусть и приходит... Так не один я, все начальники участков ждут, с обеда из-за вас откладывается совещание...

Тачинский густо покраснел: еще никогда начальник шахты не говорил с ним таким раздраженным, резким тоном. Но, поняв, что из-за поездки в Шахтинск он сорвал совещание, Тачинский промолчал.

На совещании он сидел, хмуро кусая губы, неохотно, отчужденно отвечая на обращенные к нему вопросы. А вопросов было много: сегодня начальство шахты совещалось, как устранить или хотя бы свести к минимуму частые поломки, неисправности горных машин и механизмов. Люди теряли от этого так много времени, что уже несколько дней шахта недодавала государству уголь.

Главный механик шахты Лихарев, тучный, но красивый чернявый мужчина средних лет, обводя всех цыганскими задиристыми глазами, насмешливо говорил:

— Понапихали в шахту разных машин и машинок, а теперь голова кругом. Я, конечно, не против, чтобы в забоях было больше механизировано трудоемких процессов, да толку-то от этого все меньше и меньше. Я не антимеханизатор, как тут высказывались некоторые особенно ретивые, я душой болею за план... Какая польза, — обратился он к начальнику восьмого участка Брускову, — от той углепогрузочной машины, что работает, верней, стоит у вас в западной лаве? А от транспортера, что заново уложили на пятом горизонте, есть толк? Там раньше ходил электровоз, да наше начальство посчитало, что экономнее, выгоднее заменить его этим транспортером. А теперь что? Углем половина пятого горизонта завалена, надо подавать его в штрек, а транспортер, что ни час, то ломается...

— Ваша вина... — бросил Клубенцов.

Лихарев быстро повернулся к нему.

— Винить очень легко. Разве не говорил я Марку Александровичу, что к хорошей машине надо хороших, знающих людей. А он посмеивался: «Где же их взять, этих знаменитостей? Да разве не готовят в Шахтинске специалистов, разве нельзя дать заявку о присылке их сюда? А если нет, то мы, пожалуй, только совещаться и будем, а машины будут стоять.

И вот тут-то Марк Александрович не выдержал. Он почувствовал себя в какой-то степени оскорбленным словами главного механика.

— Ко всякому делу хорошего человека надо, — сказал он, поднимаясь и чувствуя на себе удивленные взгляды присутствующих: все уже как-то свыклись с тем, что главный инженер на совещаниях обычно отмалчивался. — Хорошие люди нужны всюду... И рабочий должен быть хорош, и начальнику неплохо быть хорошим... А где же взять этих хороших людей, знающих, как вести дело, людей опытных? Только ли в Шахтинск надо заявочки писать, как учит Лихарев?

Клубенцов наклонился и что-то прошептал Шалину на ухо. Тот улыбнулся, кивнул головой. «На мой счет», — мгновенно отметил Тачинский, делая паузу.

— Разве на шахте, — продолжал он, — нельзя создать постоянно действующий учебный пункт для горняков всех специальностей? Можно. Есть у нас и кому занятия вести, есть и помещения. Напрасно Лихарев возмущается, что к нам поступают все новые и новые машины. Отбрыкиваться от машин — это значит хоронить себя заживо: нынче машины — основа всякого производства. А людей учить надо.

Он сел и вдруг усмехнулся, заметив, что пальцы рук у него подрагивают от волнения, как у школьника, отвечающего первый урок. «А получилось, кажется, ничего, — подумал он, — жаль, что немного увлекся, Лихарева прихватил. Еще обидится. У них с Клубенцовым тоже, кажется, дело не идет, подумает, что я в поддержку начальника шахты выступал... Надо после совещания извиниться».

Закончив совещание, Клубенцов попросил Тачинского задержаться.

Порывшись в бумагах на столе, он подал Тачинскому лист.

— Управляющий трестом прислал мне ваше заявление о перемене места работы с его резолюцией. Пожалуйста...

«Посоветуйтесь с начальником шахты. Если он не возражает и найдет нужным — я не против».

— Я не нужен вам больше сейчас? — дрогнувшим голосом спросил Тачинский.

— Нет, идите, подумайте.

Клубенцов почти вслед за Тачинским вышел из кабинета и пошел к Шалину. Тот читал книгу.

— Решать надо с Тачинским: просится в Шахтинск, — сказал Клубенцов, присаживаясь в кресло. — Откровенно говоря, не хочется мне, чтобы он остался в Ельном.

Помолчав, Шалин сказал:

— Но сегодня он мне понравился на совещании. Может он, Иван Павлович, работать, я это чувствую.

— Может, но, как видишь, не желает.

— А нам сейчас и важно убедить его, заинтересовать в работе. Проще, конечно, дать согласие на отъезд Тачинского, но это выглядит как-то по-капитулянтски.

— Об этом не стоит тревожиться. Уж кого-кого, а руководителя жизнь сама возьмет в оборот. И Тачинский когда-нибудь многое поймет с другой точки зрения.

— Прав ты, что поймет. Но это будет когда-то, а он живет и руководит сегодня. Проще всего избавиться от ненужного, заблуждающего, или, откровенно говоря, плохого человека, отдалить его от себя, но из нашей общей жизни куда его выкинешь? К товарищам? Но это, во-первых, нечестно, а во-вторых, покажем собственное бессилие.

— М-да. Верно сказано, — медленно произнес Клубенцов, с интересом, словно заново, рассматривая Шалина и думая, что этому человеку можно доверить судьбу людей: он ничего не забудет, все взвесит и выберет решение, лучше которого, пожалуй, едва ли найдешь И неожиданно добавил:

— Ты сейчас, Семен Платонович, домой идешь?

— Домой. А что?

Клубенцов встал и, пряча в веселой усмешке нахлынувшее чувство симпатии, сказал:

— На пельмени решаюсь пригласить тебя. Жена звонила часа два назад по телефону, чтоб поторапливался. Идем?

— Идем! Коньячку по маленькой будет?

— А это с женой договаривайся. Я не мастер по части спиртных напитков.

И оба рассмеялись.

11

Аркадий был неплохим лыжником. Он уверенно взбирался по лесистому склону, а, достигнув вершины горы, остановился, ожидая Асю и оглядывая окрестность. Поселок отсюда был виден далеко внизу; громадные вековые сосны и мохнатые ели закрывали большую часть поселка, а то, что виднелось, было словно игрушечное. Высоко в горы забирались они с Асей, затеяв эту воскресную прогулку.

— Аркадий! — послышался где-то внизу беспокойный голос Аси. Он пробежал к стволу огромной красавицы-сосны, за которой снова начинался густой лес, и припал плечом к дереву. Аркадий и сам не знал, почему согласился на эту прогулку, предложенную Асей в тот вечер, когда он провожал девушку домой.

Тогда ему стало жаль ее, Аркадий не любил причинять другим зла, а вот сегодня утром, когда Ася, одетая в темно-синий лыжный костюм, делающий ее очень привлекательной, подъехала на лыжах к дому Комлевых, Аркадий почувствовал, что поступил неправильно, что все это лишнее.

«Скоро ли она?» — думал он, нетерпеливо поглядывая вниз. Но лыжня пустовала. Аркадий начал, притормаживая, спускаться по своему следу и вскоре едва не налетел на девушку, которая уже готовилась ехать обратно.

— Не пойду я дальше, — печально сказала Ася. — Я все равно вас не догоню... если вы не захотите...

А глаза ее смотрели укоризненно и грустно. Аркадий понял, что Ася догадалась: он не случайно не хочет остаться сейчас с нею наедине. Что ж, так, пожалуй, лучше. Не надо ничего объяснять.

— Пойдем обратно, — облегченно вздохнул он.

Ася отвернулась.

— Идите, — помолчав, тихо произнесла она. — Я одна побуду здесь.

— Зачем? — беспокойно спросил он.

— Так... Вас это, пожалуй, не касается...

И медленно побрела в сторону от лыжни. Аркадий вздохнул и пошел за нею. Услышав хлопанье его лыж, она обернулась и сказала:

— Не ходите, пожалуйста. Ни к чему все это.

— Но, Ася...

— Я сказала все. И прошу вас, оставьте меня.

Аркадий вспыхнул:

— Хорошо.

И сильным ударом вонзив палки в снег, он рванулся вниз, едва успевая отворачивать от пней и скалистых выступов. Лишь подъехав к берегу реки, остановился и оглянулся назад. Мертвой, застывшей стеной стоял дремучий лес. И в холодном, свежем воздухе, обычно чутком в эту пору к любым звукам, плыла такая тишина, что Аркадию стало не по себе. Зачем он оставил Асю одну там, в скалах? Нечестно это. Не нужно было идти с ней сразу, тогда не было бы всего этого.

Аркадий повернул и пошел снова в горы, по своей старой лыжне. Шел он долго, через каждые десять шагов чутко прислушиваясь к лесным шорохам. Наконец, добрался до того места, где ушел от Аси. Девушки не было видно. Постояв в раздумье, медленно пошел по следу ее лыж. След вел все дальше в глубь леса. Потом лыжня повернула круто вниз, и Аркадий понял: Ася пошла в поселок. Вниманье его привлек невысокий коричнево-серый пень, с которого был сброшен снег. Вероятно, здесь Ася сидела перед тем, как направиться домой. И ему снова стало досадно на себя, что затеял эту прогулку. Нахмурившись, он побрел по лыжне дальше.

Лес поредел, и вскоре Аркадий вышел на дорогу и побежал по обочине. Перед самым въездом в поселок навстречу вынырнула легковая машина. Аркадий узнал «Победу» главного инженера. «В Шахтинск, в театр», — спокойно подумал он и остановился, пропуская машину, которая проскочила перед его глазами в одно мгновенье. Все же он успел различить на заднем сиденье Тачинского и рядом с ним... Не может быть?! Тамара?! Аркадий вздрогнул и стал глядеть туда, куда по шоссе укатила машина.

12

Тамара видела, как Аркадий и Ася ушли в лес. Простояв у окна до тех пор, пока они не скрылись за избами, она бросилась к себе в комнату, решив переодеться и тоже идти в лес следом за ними, но вспомнила, что лыж у нее нет, и бессильно опустилась на диван. Она и раньше женским чутьем догадалась, что эта белокурая привлекательная девушка неравнодушна к Аркадию. Ссора с Аркадием у клуба только подлила масла в огонь. Тамара решила, что в этом деле замешана Ася.

«Вот она, разгадка, — думала Тамара, и перед глазами ее оживали энергичные фигурки Аркадия и Аси, бегущих к лесу. — Как я не могла додуматься до этого раньше? Чем же отомстить Аркадию?»

Вошла мать.

— Тебе, доченька, нездоровится? Пошла бы, погуляла на улице. Извелась ты, смотрю я, за своего Аркашу, все о нем думаешь. А о мужчине много думать нельзя, он поймет это, да и на нервах начнет играть.

— Бросьте, мама, не до этого, — сказала Тамара и отошла к окну.

— Ну, ты на мать-то не сердись. Мать никогда плохого не подскажет. Не послушала меня, сошлась с этим Марком, а теперь вот смута-то и идет. Не так, дочка, надо делать. В жизни тому хорошо, кто наперед думает: а верно ли так-то, а не лучше ли этак сделать? У старых людей учиться жить надо.

Тамару раздражал спокойный, монотонный голос матери, а раньше она с охотой выслушивала ее нравоучения, втайне удивляясь, откуда у матери такой запас знаний. Кажется, она и на людях-то не бывала, сидит с утра до вечера за вышиванием. Когда жили в Шахтинске, к ней, правда, приходили втайне от Ивана Павловича, разные сплетницы-кумушки, а здесь и поговорить-то ей, кажется, не с кем.

— Пригласила бы Аркадия своего, — продолжала мать. — Посидели, поговорили бы с ним. Пора уж привыкать ему к нам, если ты думаешь выходить за него замуж.

— Ни за кого я не пойду! — вспыхнула Тамара. Она стала одеваться.

— Куда ты?

— На улицу. Пройдусь, а то голова болит.

Мать пытливо посмотрела на побледневшее лицо дочери, гадая: что случилось? Она вздохнула и покачала головой, когда Тамара молча ушла на улицу. «Не ладится у них, — подумала она, вспомнив Аркадия. — И ему что не жить-то: девушка она завидная, семья у нас заметная, не стыдно и породниться. Вспомнит, когда на нищенке какой-нибудь женится да еще дети пойдут».

Тамара шла по заснеженной улице поселка. Ей хотелось разогнать тяжелые мысли, решить, как быть дальше.

Как и обычно в воскресный день, народу на улице было много, играли гармошки, звенели групповые песни, рассыпался безудержный смех. «Неужели для того, чтобы иметь счастье, мне надо быть другой, как говорил Аркадий? — грустно думала Тамара, слушая воскресное веселье горняков. — Но какой надо быть? Почему этого никто до сих пор так и не сказал? Даже Аркадий. Эх, Аркадий, почему ты просто отвернулся от меня, когда понял, что я не та, которая по душе тебе, почему? Случись это полгода назад, когда мы были мало знакомы, я бы не обиделась, я просто не заметила бы, что тебя нет возле. А теперь... Теперь я одна... Как ты далек сейчас от меня... Связался с какой-то сиделкой из больницы, а я тебя считала хорошим. И все же я люблю его, наверное. Но постараюсь сейчас ненавидеть, пусть поймет, как низко пал в моих глазах. Но что же делать? Уехать? Куда, к кому?»

Тамара вышла за поселок и остановилась. «Ну вот! А дальше куда? Обратно домой? И это в тот момент, когда Аркадий, может быть, счастливо смотрит в глаза этой... Асе? Нет, нет! Только не домой».

Тамара стала смотреть в сторону леса и вдруг оживилась: ей показалось, что там мелькнула фигура лыжника. Да, да! Человек быстро шел к поселку. Женщина. И вдруг Тамара закусила от волненья губу: это Ася! Но почему она одна, где же Аркадий? Вообще-то понятно. Так называемая конспирация, чтобы никто ничего не знал.

Ася проехала стороной, делая вид, что не узнала Тамару, но та уловила несколько быстрых, беспокойных взглядов в свою сторону, и ей захотелось заплакать. Что ж, это конец! Не случайно же эта Ася скользит на лыжах таким торжествующим, торопливым шагом. И разве для одной Тамары заметно, как привлекательна Ася в этом темно-синем лыжном костюме? Это, конечно, первый отметил Аркадий.

Постояв еще немного, Тамара пошла обратно.

— Тамара!

Тачинский появился совсем неожиданно.

— А я был у вас, — весело заговорил он, подходя. — Мне сказали, что ты где-то на улице...

— Ну и что же?

— Едем в Шахтинск? — сказал Тачинский таким тоном, словно они только вчера расстались хорошими друзьями. — Я по дороге тебе такое расскажу, что не будешь раскаиваться. Едем?

Она качнула головой.

— Нет. А впрочем... — она вдруг вспомнила Лилю. — Мне надо к подруге.

Ей захотелось встретиться и рассказать подруге все, все, от души пожаловаться на свою неудачную, скучную жизнь.

— Значит, едем? — спросил Тачинский.

Она, подумав о чем-то, кивнула головой:

— Едем.

13

Воскресная поездка Тачинского в Шахтинск, к Худореву, была не случайной. Связана она была с предполагаемым переходом на работу в Шахтинск. Хотя Марк Александрович и решил, что он должен уехать из Ельного, но посоветоваться с Худоревым было не лишним.

А когда под окном загудела машина, ему вдруг пришла в голову дерзкая, но заманчивая мысль.

Что, если пригласить с собой в город Тамару? Отбросить в сторону все мелочи, доказать ей, что для них открывается чудесное будущее!

...И вот поселок далеко позади. По обе стороны шоссе быстро проплывает заснеженный дремучий лес. А Тамара все еще не может забыть удивленного взгляда Аркадия. В первый момент этот взгляд принес торжествующее чувство, но чем дальше от поселка уносилась машина, тем беспокойнее становилось на душе.

— О чем задумалась? — наклонился к ней, сияя улыбкой, Марк Александрович. Ей стало противно это довольное, красивое лицо.

— Так... Ни о чем... — отчужденно ответила Тамара, раздражаясь от мысли, что сейчас он попытается завести нужный ему разговор.

Тачинский рассмеялся.

— Значит, не хочешь по душам поговорить? А напрасно. Уезжаю я скоро из Ельного, Тамара.

— Ну так что же?

Марк Александрович близко, так что коснулся губами ее уха, прошептал:

— А ты?

— Что я? — отодвигаясь, хмуро спросила она, хотя знала, о чем идет речь.

— Ты поедешь со мной?

И, не ожидая ответа, горячо продолжал:

— Я получу работу, конечно, в Шахтинске, кое-кто поможет мне в этом. Мечты, как видишь, сбылись, я возвращаюсь туда, куда и ты недавно рвалась всей душой. Знаю, что ты и сейчас не против вырваться отсюда. Да разве только ты? Всякий уважающий себя человек не проживет здесь более двух месяцев...

— Но вы же прожили здесь раз в тридцать дольше? — насмешливо скосила на него глаза Тамара.

— Да... Но... впрочем, зачем тебе это объяснять, ты все прекрасно знаешь и понимаешь.

— А как же Татьяна Константиновна?

— Тамара, зачем об этом говорить? Ведь это же не особенно интересует ни тебя, ни меня, — с ласковой укоризной произнес Марк Александрович. Чувство отвращения заставило Тамару передернуться: так неприятно подействовали на нее нежные нотки в голосе Марка Александровича. «Идиот! — подумала она. — Как он противен!»

— Я не рискую упустить такую возможность, как сегодня, — продолжал Тачинский, радостно и нежно глядя на нее. — Нам нужно решительно обо всем договориться. Если ты меня не понимаешь в чем-нибудь, говори, я все, все тебе расскажу. И только, прошу тебя, не настраивай себя против, не фантазируй и не выдумывай ничего. Подумай о моем предложении не как двенадцатилетняя девчонка, а как женщина, разумная и дальновидная. Ты поймешь, Тамара, что я прав. Я тебе в жизни более нужен, чем кто-либо другой... Подумай...

— Я уже думала о многом. И прошу вас, Марк Александрович, не говорить со мной на эту неприятную тему.

— Неприятную?!

— Да. Вы, может быть, ждали других слов, но... у меня их нет.

— Ну что ж, пусть будет по-твоему, — сказал он, усмехнувшись, и больше за всю дорогу не проронил ни слова.

В Шахтинске Тамара попросила Тачинского высадить ее у дома, где жила Лиля. Он хотел спросить, заезжать ли за ней, но она быстро скрылась в подъезде. Хорошее настроение было испорчено. Вот уж, действительно, такова жизнь — повезет в одном, проиграешь в другом.

У Худорева он узнал, что удача, которую он уже готовился отпраздновать, сомнительна.

— Слышал я, между прочим, о твоем деле, — сказал, зевая, Худорев. Он только что обильно пообедал, и его клонило ко сну. — Ты писал в горком партии?

— Да.

— Ну, Батурину из горкома позвонили, а я на докладе был у него. Лишнего ты там, наверное, написал, потому что Батурин страшно рассердился и отвечает в трубку: «С Тачинским разберемся, выясним, кто прав, кто виноват», положил трубку и фыркнул: «Кляузник!» Что ты там написал-то?

— Да так... Ничего особенного. Я лишь описал диктаторские приемы работы Клубенцова, ну и Шалина немного прихватил.

— Ну, милый мой, ты напрасно за них взялся. Да еще в горком об этом пишешь. Они же не тебе верить-то будут, а Шалину.

— Как же мне быть? — не на шутку разволновался Тачинский.

— Ждать, — улыбнулся Худорев, глубокомысленно посматривая на собеседника. — Ждущему да воздастся сторицею. Я вот набрался терпенья, когда приехал сюда, подождал, согласился временно даже в помощниках главного инженера шахты походить, а тут — бац — снимают Корниенко, и вакансия, как говорится, открылась. Я к управляющему — мол, все силы, знанья, какие есть, — все вложу в работу. Говорю, не гоже мне старому заслуженному ветерану, командиру производства, у своих же бывших сосунков-учеников в подчиненье быть. Он мне: «Не грех бы и поучиться у этих сосунков тебе». А я ему говорю: «Размаху нет никакого для моих способностей на шахте, мне бы пошире какую должность, я бы горы свернул». Тогда управляющий усмехнулся как-то по-особому и говорит: «Посмотрим, какой твой размах сейчас. Раньше я знавал тебя как дельного человека. Пиши заявление. Не справишься — через месяц уволю». Вот как дела-то нужно обрабатывать, милый мой... Стараюсь теперь, тяну во всю, чтобы экзамен выдержать, а там потихоньку, полегоньку.

— Значит, не выйдет, — задумчиво произнес Тачинский.

— Что не выйдет?

— Это я про себя. Не выйдет у меня с переводом ничего... Чувствую, что будут крупные неприятности. Поддержите меня?

— Поддержать? Это.. Ну, как тебе сказать... Вообще-то против тебя я нигде ничего говорить не буду, это я обещаю... А больше... ну, ты сам знаешь... Собственно говоря, ты чего расстраиваешься-то? Еще ничего не известно: авось, удачно твое дело обернется.

Обоим стало так неловко, что Тачинский поднялся и стал прощаться.

— Так, заезжай, я всегда буду рад тебя видеть. Не обращай внимания на пустяки, — провожая Тачинского до дверей передней, торопливо говорил Худорев. А едва за Тачинским захлопнулась дверь, Худорев выжидательно замер, прислушиваясь к удаляющимся по лестнице шагам, а затем усмехнулся:

— Хм. Поддержать... Шутишь! Не таков Худорев, чтобы влипнуть, как кур во щи... Не-ет.

14

«...Знаешь, мама, обидно мне, что он стал очень скрытным, ничего не рассказывает, а сам, я это вижу, о чем-то очень часто задумывается. Хорошо, что он стал спокойнее, резкого ничего мне не говорит, но я никак не могу понять, что с ним происходит. Вижу, что прежнего доверия у него ко мне нет, а как сделать, чтобы было все хорошо, не знаю».

Галина положила ручку и задумалась. Она решала, писать ли матери о своих думах, которых в последнее время было много, или же не расстраивать ее. Вздохнув, перечитала все, только что написанное, разорвала и скомкала лист.

«...Извини, мама, что не ответила тебе в тот же день, как получила письмо: Валентину стало хуже, и я была занята... — начала Галина новое письмо. — Ты беспокоишься — как мы? А я вправе спросить: как ты? Ведь ты одна сейчас там осталась, а мы — плохо ли, хорошо ли — вдвоем...»

В квартире тихо. Слышно лишь легкое посапывание Валентина, да иногда маленький Мишка зачмокает губами во сне. И за окном, во всем зимнем поселке, тихо-тихо: не слышится из-за двойных рам привычный шум работающих механизмов шахты.

Замер зимний поселок. Вспыхивает и искрится от света окон свежевыпавший снег, он режет глаза женщине, идущей по улице поселка неторопливым, старческим шагом.

Женщина останавливается, оглядывается вокруг, присматривается к домам и снова идет дальше. Вот она подошла к дому, где живет Валентин, постояла с минуту, присматриваясь, не ошиблась ли. И направилась к воротам. У крыльца она снова остановилась, прислушалась к чему-то и легонько постучала. В сенях вскоре послышались торопливые шаги и знакомый голос:

— Кто?

— Галя... Это я...

— Мама!

Дверь быстро распахнулась, и Нина Павловна очутилась в объятиях дочери.

— Мама, мама! Родная моя! Как ты знала, что я только что о тебе думала? Мамочка...

— Ну, ну... Пойдем-ка лучше в комнату, а то еще простудишься.

В комнате Галина снова прижалась к матери, радостно всхлипывая. Нине Павловне она чем-то на миг напомнила ту беспомощную девочку, какой была Галина в детстве, когда у нее что-нибудь не ладилось. Уязвленное самолюбие и упрямство мешало тогда дочурке прямо сказать матери о неудаче, она избегала подбадривающего материнского взгляда, но Нина Павловна и без этого знала все и ждала, когда дочь подойдет, наконец, к ней уткнется в материнские колени и всхлипнет: «Не могу...» Своенравная была в те годы дочь.

«А сейчас все ли хорошо у них?» — подумала Нина Павловна, поглаживая дочь по волосам. Чуяло материнское сердце что-то неладное.

Немного поздней, посмотрев спящего внука и одобрительно приглядываясь к чистоте и порядку в квартире, Нина Павловна спросила:

— Не ссоритесь с Валентином?

Галина смущенно опустила голову, покраснев от внимательного и понимающего взгляда матери.

— Немного... — прошептала она, не поднимая головы.

— Ну, а из-за чего?

— Долго рассказывать, мама... Оба мы виноваты... Все так запуталось, что не пойму, о чем и рассказывать,

— А ты не торопись, — потихоньку рассказывай.

— Может, не надо, мама? — умоляюще произнесла Галина.

— Трудно? Ну что же, не надо. Я и так вижу, что серьезное у вас что-то... По тебе вижу: исхудала вся, никогда еще такой не была. У Вани, когда сюда ехала, все спрашивала, изменилась Галя-то или нет. А он только одно говорит: «Приедешь — увидишь».

И Нина Павловна незаметно перевела разговор на свою поездку, потом стала рассказывать о школе, о: своих «чертенятах», как она с большой любовью называла бойких, непоседливых учеников-«первоклашек». А Галина глядела и не узнавала мать: так сильно изменилась она за четыре с лишним месяца! Прежде мягкие складки у рта обозначились резче, углубилась сетка морщин у глаз; темные раньше волосы, в которых лишь поблескивала седина, стали соломенно-бледными, а на висках — и совсем серебряными. Лишь глаза, умные, проницательные, не поддались времени, глядели ясно и живо. И как-то так получилось, что поддавшись обаянию теплого взгляда этих ясных глаз, Галина рассказала матери о своей жизни.

— Любишь ты его? — внимательно посмотрела в глаза дочери Нина Павловна, когда та умолкла.

— Люблю, мама... И сильно люблю... — покраснела Галина. — Потому мне так и больно...

— А ты люби его так, чтобы душой это чувствовал он, чтобы видел. Тогда спокойней будет и ему, и тебе.

— Не умею я так, мама, — смущенно произнесла Галина. — В сердце у меня все им полно, а вот показать ему это я как-то стыжусь... Мне кажется, что он будет меньше любить, если я буду навязчивой.

Нина Павловна рассмеялась, притянула к себе дочь и погладила нежно по волосам.

— Будь такой, как подсказывает тебе сердце, но в сердце-то держи, что тебя любят. Сердится он, а ты думай: это любя, пройдет. Задумался о чем-нибудь — ты не фантазируй, что он грустит от скуки, а скажи себе: это пройдет, он скоро вспомнит обо мне. И так все время вспоминай, что он любит. Доверие хранит любовь, дочка.

Галина обняла мать и поцеловала ее в щеку, прошептав:

— Какая ты у меня умная, мама. Мне так не хватало этих слов. Если б не ты, я не знала бы, как быть дальше. А теперь знаю: мириться надо, и я первая сделаю это... Правда, мама?

— Конечно, Галя. А излишняя гордость в любви ни к чему.

Они проговорили до глубокой полночи.

15

Тамара долго звонила у дверей. Из квартиры доносились веселые голоса, потом кто-то приятным голосом запел о голубых глазах, и вдруг все смолкло.

Она снова позвонила. Лицо Лили, открывшей, наконец, дверь, выражало явный испуг, но при виде Тамары оно вмиг преобразилось.

— Томочка! Томка! — бросилась на шею подруге Лиля, радостно целуя ее. — Мы тебя каждый-каждый вечер вспоминаем!.. Понимаешь, папа с мамкой исчезли на всю ночь, я собрала компанию и вдруг — звонок... Ох, я перепугалась! А это, оказывается, ты! Ну, идем, идем...

Чем-то давним, уже забытым, пахнуло на Тамару когда она вошла в просторную гостиную. Блеск от люстры, зеркал, статуэток, яркая белизна скатерти, сервировка стола и заученная изысканность, с которой моментально подлетел к ней один из незнакомых молодых людей, все это ослепило, почти ошеломило ее, и сердце радостно защемило. «Да, да... — быстро подумала она. — Это оно, мое недавнее прошлое. Как это все хорошо!»

— Прошу вас! — бойко заговорил молодой человек, приглашая ее к столу.

— Оставь, Борька! — капризно отстранила его Лиля. — Она сядет рядом со мной. Томка, иди сюда, а то этот донжуан быстро тебя споит. Он у нас мастер по этой части.

За столом кто-то недвусмысленно хихикнул, но Борька даже и глазом не повел. Небрежно извинившись, он ушел к радиоле, достал из-за пазухи странные — как потом узнала Тамара, сделанные на рентгеновской пленке — пластинки, и песня о голубых глазах, прерванная приходом Тамары, снова зазвучала в комнате.

Лиля не отпускала от себя Тамару весь вечер, несмотря на явное неодобрение Борьки. Этот молодой человек, поручив крутить свои «шикарные» пластинки товарищу, делал несколько попыток разъединить их, но всякий раз Лиля насмешливо щурила красивые глаза.

— Нет, нет, Боренька, здесь тебе не фартанет... Ты бы занялся лучше Лорочкой, видишь — она с тебя глаз не сводит.

Да, это был прежний мир Тамары: простовато-откровенный, узенький мирок скучающих от избытка жизненных благ молодых людей. Возвращение в этот мирок было для Тамары чем-то вроде встречи со старым и милым другом. Но странно, к концу вечера в душе стаяло расти неприятное чувство к этим двум десяткам довольных, раскрасневшихся от выпитого вина, щеголеватых юнцов и девушек. Может быть, неприязнь к ним чувствовалась особенно резко потому, что где-то рядом с ней незримо, но почти физически ощутимо стоял он, Аркадий. Даже смеясь вместе со всеми, она холодела, вспоминая недоуменный, неверящий взгляд Аркадия, видела, словно наяву, его все уменьшающуюся от быстрого хода машины неподвижную фигуру в лыжном костюме. Он, конечно, не простит ей этой поездки с Тачинским.

«Зачем же я тогда здесь? — подумала она, уже не слушая, что рассказывает ей Лиля. — Что нужно мне от-этих людей? Что?»

Она окинула быстрым взглядом веселые лица и как-то вдруг поняла, что они ей чужие.

— Что с тобой? — донесся до нее тревожный голос Лили. — Ты совсем не слушаешь, что я тебе говорю.

Тамара пристально посмотрела на Лилю. Да, да. Лиля не поймет, если ей рассказать то, что мучает сейчас Тамару. Когда-то они вместе от всей души смеялись над глубокими страстями, уверенные, что в жизни все надо делать шутя, мимоходом. А вот теперь...

Тамара встала.

— Мне надо ехать домой, в Ельное.

Лиля схватила ее за руку:

— Томка! Что с тобой? Никуда не поедешь!

— Нет, нет! Я должна ехать!

И лишь на улице вспомнила, что ночью едва ли удастся найти попутную машину. И все же пошла к автостанции по тихим, вымершим улицам города. Стук ее каблуков одиноко звучал в тишине, но ей не было страшно, она хотела во что бы то ни стало вырваться туда, в Ельное...

Часа через полтора она опять подошла к дому Лили и позвонила.

— Если можно, я побуду у тебя до утра, — сухо, отчужденно сказала она сонной Лиле.

— Да, да. Пожалуйста, — поспешно согласилась Лиля, пропуская ее в дверь, и тихо добавила:

— Папа с мамой уже дома, ты им ничего не говори.

И это неожиданное предупреждение особенно резко дало понять Тамаре, как они уже далеки с бывшей подругой.

16

Юлия Васильевна встретила их почти у самых ворот.

— Иди-ка, Ваня, быстрей, там с шахты опять звонят. Не могут дать человеку спокойно отдохнуть, — недовольно проворчала она и только после этого улыбнулась Шалину:

— Здравствуйте, Семен Платонович! Проходите, проходите, да извините меня — я сейчас в магазин наведаюсь...

Шалин был первый раз в доме Клубенцовых. «Домовитая хозяйка Юлия Васильевна, — отметил он, слушая краем уха доносившийся из соседней комнаты разговор Клубенцова по телефону. — Кто-то, помнится, сказал, что вещи человека говорят о его характере.. Здесь, пожалуй, ото всего солидностью веет. Любят Клубенцовы, однако, все прочное и изящное».

Вошел Иван Павлович.

— Опять три вагона с машинами из Шахтинска прибыли, — усмехнулся он, присаживаясь рядом с Шалиным. — Решил Худорев нас забросать техникой. Вчера почти эшелон разгрузили. Лихарев ругается, склады, говорит, все переполнил.

— От техники отказываться нельзя, — вставил Шалин. — Пусть благодарит Худорева, а не ругается. Ругать его надо было раньше, когда тот был здесь начальником шахты и от новых машин руками и ногами отбивался.

— Не прав ты, Семен Платонович, — нахмурился Клубенцов. — Не ругать, а бить Худорева надо! Ты думаешь, я не понимаю, в чем дело? Машины-то он присылает новейшие, о которых наши специалисты и понятия не имеют. Вот и получается, что пока мы их освоим, плана нам, конечно, не видать. Но и на старых машинах работать нельзя. Больше половины хоть сейчас выбрасывай!

Шалин внимательно посмотрел на Клубенцова.

— Ты думаешь, Худорев не случайно начал уделять такое внимание механизации нашей шахты?

Клубенцов молча встал, так же молча достал из шкафа свежую пачку папирос и, лишь закурив, ответил на вопрос Шалина.

— На других наговаривать я не мастер. А тут и рад бы помолчать, да не могу. Тем более, что об этом нам придется рано или поздно говорить. Если так будет, машины нас съедят, Семен Платонович.

Он так и не ответил прямо на вопрос парторга, но тот уже понял его мысль, понял и нетерпеливо перебил:

— И что же ты предлагаешь?

— Что? А это сам Худорев подсказал нам. — Клубенцов замолк, но затем резко обернулся к Шалину: — Или мы оседлаем машины, или — они нас! Так стоит вопрос! Разочаровываться и тянуть волынку некогда, Худорев нам на это времени не отпустил. Специалистов, знакомых с эксплуатацией новых машин, у нас тоже нет. Значит...

— Значит?

— Если их нет, они должны быть! Нет сегодня, а завтра уже должны быть!

— Из Шахтинска? Но там...

— Зачем из Шахтинска? — недовольно поморщился Клубенцов. — Все, кто имеет отношение к новым машинам, в ближайшие же дни будут учиться здесь, на шахте. Курсы — самые различные — вот что спасет, нас! Преподавать там, конечно, придется и мне, и тебе, и Тачинскому, не говоря уже о других инженерах. Тебе, пожалуй, можно поблажку дать, ты — партийный работник.

— Ну, нет, — вскочил Шалин, задетый за живое, но сразу же осекся: в гостиную вошла Тамара. Она печально кивнула ему головой, глаза ее были заплаканы.

— Папа, я в клуб иду, — тихо сказала она и покраснела.

— Иди, иди.

Шалин заметил, как потускнело сразу лицо Ивана Павловича. Да и ответил-то он уж очень поспешно, не глядя на дочь. «Вероятно, крупно поговорили», — подумал Семен Платонович.

Тамара вышла, но говорить о прежнем уж ни тому. ни другому не хотелось. Но и молчать тоже нельзя было.

— Давай-ка в шахматы сыграем, — оживился Шалин, заметив на пианино шахматную доску. — Давненько уж я не играл...

— Что ж, давай, — вяло согласился Иван Павлович, как-то странно глядя на него. — Давай, сыграем, — повторил он, хотя лицо его выражало задумчивость и досаду. Он медленно подошел к окну и встал там, словно забыв про Шалина. Семен Платонович намеренно долго расставлял фигуры на доске.

— Не получается у нее жизнь, — не оборачиваясь, тихо сказал Клубенцов, — не получается. За отца дети не краснеют, так отцам за детей приходится, — он повернулся к Шалину.

— Почему так, Семен Платонович? Ты в людях хорошо разбираешься, скажи — почему так бывает? Мало времени семье отдаем, да?

— Конечно...

— А если отдавать семье больше времени, не будет ли это сказываться на работе шахты? Ведь это же простая истина, что большая работа выполняется в большее время.

— Извини, Иван Павлович, перебью тебя. Всегда так рассуждают, когда хотят снять с себя вину за грехи.

Иван Павлович поморщился, Шалин, заметив недовольное выражение его лица, рассмеялся:

— Наберись терпенья, коли напросился на такой разговор. Ну так вот, не надо окрашивать все только в белое и черное. Зачем ты берешь для примера такое положение, когда от человека действительно требуется максимум энергии и времени? Разве твоя жизнь только из таких положений и состояла? Наверное, нет. По себе знаю, что семье можно и нужно уделять столько времени, чтобы в ней все было хорошо; даже в критические, вот как сейчас, дни и то можно не забыть о своих обязанностях по отношению к семье... Так?

В глазах Клубенцова, обычно спокойных, с оттенком властного упрямства, на какой-то миг проглянула растерянность. Он тяжело поднялся, но тут же снова сел и закурил.

— Молодец ты, Семен Платонович, — устало и неохотно проговорил он, отводя взгляд, — правду не боишься сказать. А я себе боялся признаться, что неправ. Теперь вижу вот... Что ж, подскажи, если знаешь, как дальше быть? Вчера всю ночь не было Тамары дома. В Шахтинске, говорит, у подруги была, а мать всех на ноги подняла: где дочь? Только... не верю я, что в Шахтинске она была. Тут что-то другое...

До прихода Юлии Васильевны они о многом поговорили.

17

О Тамаре в это время думали не только они. Думал о ней и Аркадий. Он шел на новый горизонт, где предполагалось в ближайшие дни начать прокладку электровозной линии. Пока Зыкин проходил по старым штрекам и мимо проносились электровозы и проходили люди, мысли о Тамаре таились в нем где-то глубоко. Но вот пройдены первые метры нового горизонта, шум оживленной жизни остался позади, со всех сторон охватила темнота. Дрожащим лучом ползет по стенам свет его одинокой лампочки, делая окружающее странно безжизненным. И тут-то в мыслях опять возник вопрос, который мучил Аркадия все дни после воскресенья: «Неужели Тамара вновь с Тачинским? Чем объяснить их поездку в Шахтинск?» В душе его вызревало чувство более тяжелое и сильное, чем ревность, он почти ненавидел сейчас Тамару. Да, надо делать решительный шаг, надо идти на разрыв.

В сознании ожил последний разговор с Геннадием Комлевым.

— Я тебе честно, по-дружески скажу, — заявил тот, почти вызывающе поглядев на Аркадия. — Волевой, сильный человек никогда волокиту разводить не будет. Надо решить для себя раз и навсегда: или так, или этак!

— Значит... надо порвать с Тамарой? — тихо и почти утвердительно спросил Аркадий, взглянув в серые Генкины глаза. И Геннадий увидел в его взгляде столько горечи, что невольно притянул к себе друга.

— Тяжело тебе, знаю... — прошептал он. — Но, мне кажется, ты все равно это сделаешь; конечно, если бы она любила так, что пошла на все для тебя, тогда можно было бы направить ее по тому пути, который правильный. А сейчас...

«А сейчас надо решиться на разрыв...» — подумал Аркадий и остановился, вглядываясь в глубь штрека. Ему показалось, что впереди мелькнул огонек шахтерской лампочки. И он не ошибся. Навстречу шел человек. Аркадий направил на него свет. В неярких, рассеянных лучах вырисовывалось белое, почти безжизненное лицо Тачинского. В голове Аркадия мелькнула отчаянная, решительная мысль...

— Марк Александрович, вы меня, пожалуйста, извините, — произнес он, когда Тачинский молча приблизился. — Мне... Я бы попросил вас рассказать... Знаете, Марк Александрович, в воскресенье...

Тачинский замедлил шаги, бросил свет лампы на фигуру Зыкина, затем быстро направил луч по направлению своего движения и, уходя, резко произнес:

— Напрасно вы подстерегаете меня, молодой человек... Пора подумать, что мальчишество не делает вам чести...

— Подождите! — бросился за ним Аркадий, не зная, как жалок он был в этот момент, сейчас он действительно напоминал мальчишку, для которого единственно важно, что скажут ему в ответ.

— Я прошу вас, расскажите. Вы помирились с ней?

— Ну вот что, молодой человек, — остановился Тачинский, почему-то покосившись на руки Аркадия. — Я не мальчишка, чтобы ко мне приставали с расспросами о... девчонках... — И сильно зашагал по штреку вниз.

Но сердце Аркадия радостно дрогнуло. Значит, они по-прежнему в ссоре, значит, его тревоги за Тамару напрасны. Это угадывалось по резкому тону Марка Александровича. Но, может быть, Тачинский раздражен чем-нибудь другим? Как об этом узнать?

Тачинский и действительно был раздражен другим. Сегодня он делал, пожалуй, последний обход подземного хозяйства шахты. Дня через два-три, самое большее через неделю он обязан приказом по тресту прибыть к месту нового назначения.

Вручая ему приказ о переводе, Батурин усмехнулся!

— Не разглядели мы вас, Тачинский, когда утвердили главным инженером шахты. Хорошо, что горком партии подсказал.

Прочитав приказ, Тачинский побледнел: он назначался начальником участка на одну из шахт Камышинской группы. Камышинская группа шахт располагалась так далеко от города, что мечты Тачинского о выдуманной им «культурной» жизни сразу же рухнули. Да и шахта, где предстояло ему быть начальником участка, считалась маломощной, небольшой.

Хмуро попрощавшись, Тачинский вышел из кабинета управляющего. Вспомнив о Худореве, зашел к нему, решив, что тот при случае сможет замолвить перед начальством словечко о переводе на новую шахту.

— И не говори, — замахал руками Худорев, когда Тачинский завел об этом разговор. — Я сам на волоске от смерти. Не сошлись мы характерами с Батуриным. Со дня на день сам жду, когда он меня вызовет и скажет: «Сдавай-ка дела, телячья душа!» Приходится до полуночи просиживать за работой, да и на шахты частенько теперь езжу. Кстати, — Худорев сокрушенно поморщился, — мне на днях надо на твою новую шахту ехать. Ты когда думаешь отправляться?

Злобно взглянув на Худорева, Тачинский, не прощаясь, вышел.

18

Самолет прошел последний круг над поселком, словно давая Валентину возможность еще раз окинуть взглядом приземистые дома, шахтный копер, терриконик, «Каменную чашу» — все, что стало ему уже родным и близким, и взял курс на запад.

Ну вот и все! Остались где-то внизу Галя, Мишенька, Иван Павлович, Шалин, Санька Окунев, провожавшие Валентина в далекий путь. А в глазах все еще стоит плачущая Галина с сыном на руках; он вспоминает ее последний поцелуй и тот невыразимый взгляд, смысл которого понятен только тому, кого провожал любимый и любящий человек.

Валентин, с трудом приподнявшись, долго смотрел в окно на проплывающие внизу леса, таежные опушки, поляны и пашни, потом устало откинулся на койку и закрыл глаза. Перед глазами снова возник образ жены. Милая, родная! Сколько горьких минут принес я тебе... А ты все ждала и надеялась, что я одумаюсь, ждала, верила в меня, потому что любила! Верь, родная, ты не обманешься во мне, только бы вернуться! Только бы снова быть здоровым!

Спустя полмесяца почтальон принес в дом Галины телеграмму.

«Операция удачна. Ждите мужа. Профессор Федосов».

До Галины не сразу дошел смысл телеграммы. Лишь спустя мгновенья она поняла, что Валентин жив и не только жив, но вскоре будет здесь, в Ельном. И на миг представив себе, как он входит в комнату здоровый, улыбающийся, Галина бросилась к двери. Но остановилась, счастливо улыбаясь. Нет, нет... Пусть он приедет для всех неожиданно.

19

Вечерами, когда зимний поселок, затерянный в глубоких снегах, затихал, Тамара в последнее время любила одиноко сидеть у окна, не зажигая огня в комнате, и думать, думать, глядя на очертания домов, на глубокое, почти черное, звездное небо. О многом приходилось думать ей в эти дни: жизнь все уверенней и безжалостней смыкала над ней круг ударов и неудач: не успела она привыкнуть к ссоре с Аркадием, как судьба приготовила ей новое испытание — состоялся крупный разговор с отцом, который дал понять, что отныне не позволит сделать ни одного шага без его согласия и одобрения.

В этот вечер она сидела у окна долго; тяжесть в сердце была сегодня как-то по-особенному мучительна. Мать не раз заходила в ее темную комнату и, глядя на вырисовывающийся у окна неподвижный силуэт дочери, вздыхала, но заговорить не решалась. Юлия Васильевна считала, что дочь незаслуженно оскорбили. В первые дни после разговора Тамары с отцом она пыталась успокоить дочь, но Тамара отнеслась к этим попыткам довольно отчужденно: ей хотелось сейчас не заискивающих, ласковых слов утешения, в ее душе зрела потребность высказаться хорошему, сильному человеку. Ей хотелось сказать этому человеку, что, может быть, она и действительно в чем-то виновата, но что в ее сердце есть много хорошего, а никто по-настоящему — убедительно и настойчиво — не потребовал от нее, чтобы она делала в жизни только хорошее.

На улице становилось все темней, пока наконец не установилась ночь, безлунная, но не очень темная зимняя ночь. На фоне снежных заносов глаз различал и дома, и очертания близкого леса, и мутный массив скал, громоздящихся над заснеженной рекой. Вот по улице группами и в одиночку начали проходить люди. «Из клуба», — подумала Тамара, и ей вдруг захотелось встретиться с Аркадием, который, как она знала, снова принимал участие в работе драмкружка. Она не раз после злополучной поездки в Шахтинск мельком видела Аркадия, но решимости подойти к нему не нашла, а он старательно избегал встреч.

«Нет, так дальше нельзя... — быстро одеваясь, думала она. — Пусть я не права, но он тоже поступает нехорошо... Надо объясниться с ним и решить раз и навсегда: как нам быть...».

Тамара постояла у дома, ожидая, когда приблизится новая группа молодежи, но Аркадия среди них не было.

Она вышла на дорогу и медленно пошла в сторону клуба. Навстречу проходили парни и девушки, но Аркадия все не было, и на сердце Тамары росла тревога: может быть, он уже прошел или вообще не был в клубе?

— Тамара!

Голос был знакомый. Увидев приближающегося человека, Тамара вздрогнула: Тачинский.,

— Уезжаю я... — быстро заговорил он, беря ее за руки. — Не мог не проститься с тобой. Тамара... Понимаешь, уезжаю!

— Ну и... езжайте... — равнодушно сказала Тамара, а в душе ее нарастало чувство острой неприязни к этому человеку.

— Эх, Тамара... — выдохнул Тачинский. — Ты же понимаешь, что я не могу без тебя, что ты для меня все!

— Довольно... — резко сказала она, отстраняясь от него. — Я... я не хочу с вами больше говорить...

И в этот момент мимо них прошел Аркадий. Вероятно, он заметил Тамару, потому что на миг остановился, но, узнав Тачинского, быстро зашагал дальше.

— Аркадий! — рванулась к нему Тамара, но он словно растаял в ночной темноте.

— Ну вот... и все... — прошептала Тамара и, оставив Тачинского, медленно пошла по улице. И неожиданно остановилась. Почти подбежав к Тачинскому и, задыхаясь от охватившего ее негодования, она крикнула:

— Это все вы! Вы, со своей... шикарной жизнью!.. — и, не помня себя, подступила вплотную к опешившему Марку Александровичу. — Наплевать мне на все ваши мечты, слышите? Я любила, люблю и буду до конца жизни любить Аркадия, а вас... — она не договорила, махнула рукой и быстро пошла к дому Комлевых.

И Тачинский понял, что это — конец, перед ним новая, уже неизвестная ему Тамара, которую ему так и не понять.

20

Аркадий быстро прошел в свою комнату и вскоре затих там. Это удивило и обеспокоило Генку. Придерживая больную руку, он прошел к Аркадию.

Тот одетый лежал на койке, прищурив глаза и злобно сжав губы, и даже не посмотрел на Геннадия, занятый своими думами.

— Ты был прав... — вдруг сказал он, не глядя на Геннадия. — Она снова с Тачинским... Собираются уезжать...

В комнате повисло тягостное молчание. Что мог сказать Геннадий? Они уже о многом поговорили в эти дни, которые Геннадий вынужден был по настоянию врача проводить дома.

— Что ж, хорошего я и не ждал... — снова разорвал тишину тихий голос Аркадия. — Но я ее люблю... Да, об этом уже не умолчишь...

Где-то в доме стукнула дверь, затем послышались быстрые шаги, и в комнату скорее вбежала, чем вошла Тамара. Увидев Геннадия, она отвернулась, пряча возбужденное лицо, и он понял, что ему надо уйти, понял что именно в этот вечер они и решат все сами... И он уже почти угадал, как они все это решат, потому что не угадать и не почувствовать это было нельзя,

Геннадий вздохнул, медленно вышел из комнаты и плотно прикрыл за собой дверь. Что-то похожее на зависть шевельнулось в его сердце, и он, чтобы рассеяться, раскрыл лежащий на столе дневник.

«...3 ноября. Давно уже не вел запись в дневнике. Времени не хватает. Не успеешь одно сделать, а другое подбирается на очередь. Но сегодня решил записать страничку. У нас большая радость: участку вручили переходящее Красное знамя, и Шалин сказал, что первый раз за всю историю нашей шахты участок выдал столько угля сверх плана. Первый раз за тридцать лет. А ведь мне только двадцать один год, значит, еще до моего рождения здесь уже кто-то боролся за сверхплановый уголь, кто-то радовался, нервничал, а я вот взял, да и всех перекрыл. Нет, нет, это не я, это Шалин, Клубенцов, это все наши добычники. И все же радостно думать, что до тебя никто на шахте еще не достигал такого.

Клубенцов говорит: «Твоя, Комлев, заслуга, ты — организатор». А мне от этого нехорошо стало. Почему меня больше всех поздравляют, а не простого рабочего? Или это так принято?

4 ноября. Утром парторг спросил меня, где я учусь. Сказал, что в поселковой партшколе. Шалин сказал: «Я это знаю... По специальности горняцкой где-нибудь учишься?» Пришлось признаться, что нет. Семен Платонович как-то странно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

А мне хотелось, чтобы он посоветовал мне что-нибудь. Он видит, что я не ухожу, и говорит: «Разве приятно тебе, Комлев, будет, если жена твоя инженерский диплом получит, а ты так техником и останешься». Я сказал, что учиться никогда не поздно, что мое время еще впереди. «Но каждый год, прожитый без учебы, — говорит он, — это потерянный год. Если верить, что учиться никогда не поздно, можно всю жизнь прожить неучем, а в 50 лет приняться за учебу, но какой от этого толк и тебе, и другим?» Мне стало грустно, что он прав.

В самом деле, почему я не подумаю о продолжении учебы?

Мы стояли в это время у спуска в шахту. Шалин подозвал к себе Окунева, спросил его, когда будет готов предпраздничный номер стенной газеты, дал ему чью-то заметку, а потом опять повернулся ко мне. «Вот тебе, — говорит, — Нина прислала в моем письме».

И подает листочек, мелко-мелко исписанный. Я просто остолбенел от неожиданности. А он сердито так говорит: «Бери, бери. Мне некогда с тобой стоять, в шахту надо». Уж потом я догадался, что он не хочет мешать мне читать письмо... А Нина, Нинулька моя, не постеснялась в отцовском конверте прислать мне письмо; наверное, адрес домашний мой забыла... Я залпом прочитал все письмо, потом еще и еще, и на сердце так радостно стало...»

— На сердце стало радостно, — повторил Геннадий последнюю строчку дневника и торопливо взглянул на часы. Взглянул и сразу же вскочил: поезд из Шахтинска пришел уже с полчаса, и Нина, может быть, уже дома. Он теперь каждый вечер ждал ее приезда в Ельное, но сегодня последний срок. Завтра — праздник, и если она не приедет сегодня, то завтра уже нечего ее ждать...

«Плохо, что опоздал к поезду, — думал Геннадий, шагая по зимнему поселку к железнодорожной платформе. — Неужели она так и не приедет на праздник?».

Обратно домой он шагал мрачный. Нина, конечно, и не думала приезжать. И все же возле ее дома он замедлил шаги, но окна были темны. Лишь в кабинете Семена Платоновича горел свет.

Открыв дверь, он едва не вскрикнул от неожиданности: у стола сидела Нина. И с этой минуты он разговаривал, ходил, смеялся в каком-то полусне, ясно видя лишь ее, слыша ее тихий смех и торопливый, приглушенный говор...

— Папа сказал, что тебя уже несколько дней нет на шахте, и я не могла ждать утра... — шептала Нина, радостно глядя в его смеющиеся глаза. Он что-то ответил ей, она тихо засмеялась, потом они долго, долго говорили шепотом...

Из соседней комнаты вышла мать и, увидев их, всплеснула руками:

— Батюшки! Да ведь утро уже! Всю ночь просидели, бедные... Ну-ка, спать сейчас же!

— Нет, нет... — запротестовал Геннадий и шепнул Нине:

— Пойдем на улицу?

— Пойдем... А потом — к нам...

Они медленно шли по улице поселка, потом где-то остановились, и Нина ощутила на своих губах волнующее прикосновение горячих губ Геннадия...

А над поселком уже начинала пылать заря нового утра...

Content

Семья

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20