Стрела Аримана

Антология российской фантастики

Сборник

* * *

Сергей Михайлов

Шестое чувство, или тайна кузьминского экстрасенса

Посвящаю моей дочери Екатерине

Глава 1

Настоящего клева не было. Так, мелочь какая-то барахталась в садке, крупная не брала. Я сидел, съежившись от холода, и тупо смотрел на поплавок. Стояла середина мая, и, хотя днем уже припекало по-летнему, ночи были холодными.

Было около пяти утра. Костер догорал, лишь тонкие струйки дыма поднимались от еще не остывших углей. Густой туман стлался над водой, скрывая противоположный берег. В такие минуты возникает ощущение одиночества и покоя.

Будучи заядлым рыболовом, я все выходные проводил на Истринском водохранилище. Мне нравился сам процесс ловли, я мог часами сидеть не шелохнувшись и смотреть на поплавок. И все же, когда приходилось возвращаться домой пустым — мелочь я всегда выпускал, — я всякий раз зарекался: «Все! Баста! Пропади она пропадом, эта рыбалка! Ноги моей здесь больше не будет!»

Не везло и в то утро. Чтобы малость взбодриться, я уже дважды прикладывался к бутылке. Не помогало. «И чего ей только надо?» — думал я, с тоской глядя, как рядом играла крупная рыба.

К семи часам туман рассеялся. Стало заметно припекать.

Откуда-то издали послышался нарастающий шум.

Солнечный луч, пробившись сквозь листву, упал на мою лысину. Машинально проведя по ней ладонью, я в страхе отдернул руку. Замечательной, ухоженной лысины и в помине не было, всю мою голову покрывала жесткая щетина. Я резко обернулся. В глаза ударил синий солнечный луч, а из ближайших кустов полилась ария Марии Магдалины в исполнении Михаила Боярского. Я вскочил и пошел к поющим кустам. Музыка доносилась из огромного муравейника. Я наклонился, чтобы лучше рассмотреть его, и в тот же миг из муравейника высунулась волосатая рука о шести перстах, унизанных кольцами с натуральными изумрудами. Рука больно ущипнула меня за нос

— Ой! — отпрянул я, схватившись за нос, который моментально распух.

Непонятный гул усиливался,

Мне стало не по себе. Дело принимало скверный оборот, надо было немедленно сматывать удочки. Ко всему прочему сильно зачесалась голова, причем чесалась она изнутри. Как я ни скреб ее, как ни пытался унять зуд, все напрасно.

«Так. Или я свихнулся, или это проделки Фикса», - решил я, сам не сознавая, что именно понимал под проделками последнего.

У костра все было по-прежнему, только возле рюкзака важно вышагивала большая рыжая ворона. Она нагло улыбалась.

— Кыш! — крикнул я.

Ворона взмахнула крыльями, но не улетела, а села на палатку. Краем глаза я увидел, как дернулся и стремительно пошел под воду поплавок. Я едва успел ухватить удочку. «Видать, здоровенная взяла!» — обрадовался я, забыв обо всем на свете.

— Здор-ровенная! Не иначе! — каркнула рыжая ворона.

— Что, что? — не понял я, но тут леска резко натянулась. Я уперся ногой в гнилое бревно, пытаясь сохранить равновесие. Удилище выгнулось дугой, леска зазвенела, как струна, раздался треск… и я плюхнулся навзничь в потухший костер. Из воды высунулась мерзкая акулья морда, лязгнула зубами у самого моего носа и скрылась, обдав меня смрадным дыханием.

— Так его! — злорадно прокаркала ворона и сплюнула в котелок с остатками ужина.

— Стерва! — выругался я и замахнулся на рыжую каналью.

Гул все нарастал.

Над горизонтом появилась стая птеродактилей. У берега забурлило, и из воды показалась голова Несси. Чудовище сладко зевнуло во всю огромную пасть, чихнуло и исчезло. Справа зарокотал мощный мотор. Я обернулся и аж присел. Прямо по воде несся немецкий «тигр», он открыл беглый огонь по птеродактилям. На броне танка сидело несколько автоматчиков в форме дивизии «Мертвая голова». Один из эсэсовцев обернулся в мою сторону и оскалил гнилые зубы. Пахнуло дихлорэтаном. «Зубы чистить надо», - зло подумал я. Тут снова вынырнула Несси, схватила фашиста поперек туловища и скрылась под водой с добычей. Гибель эсэсовца меня нисколько не тронула, собственная судьба волновала гораздо больше.

Странный гул перешел в рев.

Воздух, казалось, завибрировал. Солнце стало зеленым. Рыжая ворона взвыла по-волчьи. «Конец света!» — решил я и бросился за рюкзаком.

— Конец света! Не иначе! — тявкнула ворона и истово перекрестилась.

Дрожащей рукой я выдернул из кармана рюкзака бутылку, случайно глянул на этикетку и охнул. На этикетке значилось: «Ацетон», и чуть ниже: «Принимать по столовой ложке три раза в день».

— Эх! — рявкнул я и метнул бутылку в водохранилище. Раздался взрыв. Я зажмурился.

— Цунами! Цунами! — завопила ворона дурным голосом.

Я открыл глаза и с ужасом увидел высоченную волну, стремительно несущуюся к берегу. Я бросился бежать от берега, но куда там — волна настигла меня, повалила и накрыла с головой. Вымокший до нитки, я вскочил, вытряхнул из кармана медузу и, словно ошпаренный, припустился прочь от жуткого места.

Из-под ног моих шарахались змеи и сколопендры, вслед хохотала рыжая ворона. И тут я почти оглох от рева, который достиг неистовой силы. Я споткнулся о пятнистого питона и чуть не упал.

— Фу, нечисть!.. — выругался я, не слыша собственного голоса.

Ветви больно хлестали меня по лицу и рукам, цеплялись за одежду. Но вот лесополоса кончилась. И наступила мертвая тишина.

Передо мной было картофельное поле, вспаханное, видно, совсем недавно. Над ним зависло некое сооружение неземной конструкции. «Да это же НЛО!» — едва успел подумать я, как сзади раздался шорох. Из кустов вылез древний старикан с сизым носом и «беломориной» в зубах.

— Выпить есть? — прошамкал он без лишних предисловий.

«Галлюцинация», - испугался я и дернул старикана за ухо.

— Но-но! Полегче! Рукам волю не давай! Если, значить, выпить попросил, так можно и за ухи хватать? Нету такого права, чтоб за ухи… За такие шутки и схлопотать недолго! Ферштейн?

«Нет, вроде настоящий», - решил я.

Старикан увидел НЛО и радостно осклабился.

— Прилетели-таки, голубчики! Давно я их, значить, жду, с самой субботы.

— Как это? — удивился я.

— Да очень просто. Я, милок, как в пятницу поддам, — он многозначительно щелкнул себя по немытому кадыку, — так они, голубчики, в субботу и заявляются. Каждую неделю, черти, слетаются, и все разные. Чаще такие, знаешь, в форме… бутылки «ноль-восемь», из-под вермута. А вот такое, правда, в первый раз вижу…

Раздался скрежет, снизу НЛО открылся люк, и оттуда начала опускаться веревочная лестница.

— Смотри-ка! — удивленно воскликнул старикан. — Явились — не запылились…

Из люка показалась нога в лакированном ботинке. Я бросился к палатке.

«Будь все оно неладно! Домой! Скорее домой! К дьяволу эту рыбалку!»

— Эй, парень, постой! — послышался сзади дребезжащий голос алкаша. — А как же насчет выпить?

— Иди ты!.. — огрызнулся я, нырнул в палатку и начал сворачивать спальный мешок. Собрав вещи, я кинулся было выбираться наружу, но едва не уткнулся головой в чьи-то ноги в лакированных ботинках.

— Здравствуйте, Николай Николаевич! — услышал я.

Глава 2

Я поднялся. Передо мной стоял странный субъект в безупречной тройке и при золотой цепочке.

– «Павел Буре», - пояснил он, перехватив мой взгляд, и похлопал по жилетному карману.

Роста субъект был выше среднего, худощав, не молод, но и не стар. Все было ничего, если бы не лицо. Оно, надо сказать, мне сразу не понравилось. Полное отсутствие подбородка, уши торчком, лоб слишком высок, бровей вообще не было, а глаза… Глаза пронизывали насквозь и, казалось, светились изнутри. Волосы пепельного цвета, коротко острижены…

— Я вижу, осмотр закончен. Давайте, Николай Николаевич, сразу к делу.

Говорил он каким-то металлическим голосом, словно робот.

Незнакомец улыбнулся.

— Прошу меня великодушно извинить за мою не совсем правильную речь, — произнес он. — Вы первый человек на этой планете, с кем мне приходится беседовать. Я еще не привык к вашей речи.

Каково, а? Он, видите ли, еще не привык! На всякий случай я сделал шаг назад. Уж больно не вязался вид этого субъекта с истринским пейзажем. Гораздо уместней он выглядел бы на приеме у министра культуры. Словом, нелепица какая-то.

— Вы… вы, собственно, кто такой? Откуда вам известно мое имя?

Незнакомец продолжал улыбаться.

— Я вам сейчас все объясню. И рассею все ваши сомнения. Только прошу вас, пожалуйста, не бойтесь меня.

Я пожал плечами, заставил себя повернуться к странному типу спиной и принялся собирать палатку.

— Вот еще! С чего вы взяли, что вас кто-то боится? — бодро ответил я, хотя сердце мое сжалось от дурных предчувствий.

«Интересно, — подумал я, — этот тоже выпить попросит? А может, он просто псих? Что он там про планету говорил…»

Незнакомец расхохотался.

— Да нет, выпить я у вас не попрошу! И насчет состояния моей психики вы тоже не правы, любезный Николай Николаевич. Я ведь… — Странный тип замялся, одернул пиджак и торжественно произнес: — Уважаемый Николай Николаевич! Позвольте в вашем лице приветствовать всех жителей планеты Земля!

— Что? Что?! — воскликнул я и подумал: «Псих и есть!»

— Вы первый житель Земли, с кем мы решили установить контакт…

И тут в моей голове молнией пронеслась мысль: а не тот ли это пришелец, чью ногу, показавшуюся из люка НЛО, я успел разглядеть, прежде чем ретировался с картофельного поля?

— Ну конечно же! — обрадовался он. — Тот самый! Теперь вы поняли, с кем имеете дело?

— А вы часом не шпион? — вырвалось у меня.

— Часом, нет, — грустно улыбнулся пришелец. — Я, к вашему сведению, командир звездолета. Мне поручено вступить с вами в контакт. И…

— Послушайте, — перебил я его, — вы так интересно все говорите. Я даже склонен поверить — а почему бы, собственно, и нет? — что это именно ваша тарелочка зависла над полем. Но, гражданин пришелец, я человек маленький, неинтересный, ни в какие авантюры никогда не пускался, не считая, конечно, женитьбы. Веду тихий, размеренный образ жизни. Ну зачем, спрашивается, вам со мной вступать в контакт? Вступите с кем-нибудь другим, коли приспичило! С ученым, скажем, или с политиком. Я-то вам зачем? К тому же мне некогда, домой пора. И хватит с меня всей этой вашей чертовщины! Тут, знаете ли, такое творилось!..

— Знаю, все знаю, — сочувственно проговорил незнакомец и нахмурился. — Но вы не волнуйтесь, Николай Николаевич, виновник будет наказан.

— Виновник? Какой виновник?

— Да мой бортинженер. Он большой шутник и непревзойденный специалист в черной и белой магии. Ну ничего, это его последний рейс, я предупреждал.

— Магия? Вы что, хотите сказать…

— Да, вы подверглись воздействию магии. Вы уж извините, Николай Николаевич.

Я махнул рукой. Хороши шуточки, нечего сказать! Да за такие дела… Словом, рыбалка не удалась, оставаться здесь не имело смысла. Пришелец понимающе улыбался, глядя на моя сборы.

— А по поводу того, уважаемый Николай Николаевич, с кем мне вступать в контакт, дискутировать не будем. У меня приказ, и я его выполню.

— Какой еще приказ? — насторожился я.

— Доставить вас на нашу планету. Именно вас, Николай Николаевич, а не какого-нибудь ученого или политического деятеля.

— Что?! — возопил я, не веря своим ушам.

— Тише, тише, Николай Николаевич, не надо так волноваться. Вам абсолютно ничего не грозит. Я доставлю вас на нашу планету всего на недельку, не больше. Потом я же лично верну вас на Землю. Клянусь!

— Нет, нет и нет! — отрезал я. — Выкиньте все это из головы! Не хочу я ни на какую планету! У меня жена, сын, квартира, любимая работа, так сказать. Да меня просто уволят за вашу недельку. Нет! Протестую!

— Не упрямьтесь, — произнес пришелец и сел на поваленный березовый ствол. — Неужели у вас нет ни капли любопытства? Ведь земляне так любознательны. А по поводу неприятностей дома и на работе не беспокойтесь: устрою все в лучшем виде.

— Да уж вы устроите! — огрызнулся я.

— Клянусь! Никто ничего не узнает. Секретность в наших интересах. Вы единственный человек, которому мы решили довериться. Ну не ломайтесь же как красна девица. Полетели, а?

Я отрицательно замотал головой, хотя и без прежней решительности. Палатка, рюкзак, рыболовные снасти были уложены, пора на станцию.

— Николай Николаевич! Соглашайтесь! — умолял командир звездолета. — Не пожалеете.

Моя вновь обретенная лысина покрылась капельками пота. В волнении я принялся расхаживать вдоль берега, не зная, как отделаться от этого типа. Лететь я никуда не хотел. Наконец я остановился и сел рядом с ним.

— Да поймите, гражданин гуманоид, не для меня все это. Вот лет этак двадцать назад я бы вас и сам отсюда не выпустил! А сейчас… Я привык к спокойной, размеренной жизни.

— К прозябанию, — уточнил пришелец.

— Да ну вас!

— А что ж еще?! Прозябание и есть. С работы — домой, из дома — на работу. Замкнутый круг. Единственное, на что способны, — раз в неделю на рыбалку съездить. Вы где-нибудь, кроме Москвы, бывали?

— А как же! Крым, Кавказ, Прибалтика…

— Давно?

— Да… нет… в Прибалтике — лет пятнадцать назад, в Крыму… не помню. — Крыть мне было нечем.

— Вот-вот, не помните. И крыть вам действительно нечем. А ведь живете в огромнейшей стране. Жизни не хватит всю объехать. А вы… Вы на Урале бывали?

— Нет…

— Почему?

— Да все работа… как-то не пришлось.

— А отпуск? Ведь у вас отпуск — двадцать четыре рабочих дня, плюс отгулы за ДНД, ДПД, день — как донору, да еще за работу в колхозе. Дней сорок — сорок пять в году набирается. И что, не хватает времени страну повидать? Никогда не поверю! Понимаю, ремонт квартиры, строительство дачи, прочие домашние дела. Но ведь не каждый же год! А все почему? Потому что и здесь замкнутый круг. Все куда летом едут? На юг! И вы — туда же! А там и без вас полстраны животы на солнце греет. Куда уж вам из круга вырваться! Засосала вас привычная размеренная жизнь… Ну что, летите?

Я вытер платком лысину и залепетал:

— Не могу я. Не готов к поездке… к полету. Поймите меня.

Пришелец безнадежно махнул рукой, резко встал, достал часы из жилетного кармана, щелкнул крышкой, присвистнул и властно сказал:

— Все! Больше ждать не могу. Очень жаль, но придется применить силу. Собирайте вещи и следуйте за мной. У меня приказ, и не выполнить его я не могу.

— Нет! — завопил я в ужасе. — Это произвол! Не имеете права! Я буду жаловаться в ООН!..

Я осекся под пристальным взглядом командира звездолета. Взгляд обжигал лицо, пронизывал насквозь.

— Не имеете… — начал было я, но тут же взвалил на спину рюкзак, палатку, подобрал снасти и, ни слова не говоря, зашагал прочь от водохранилища. Ноги сами несли меня к звездолету. Воля моя была парализована. Сзади, тоже молча, шел инопланетянин и буравил мою спину всесильным, немигающим взглядом.

— Сожалею, Николай Николаевич, что пришлось применить силу, но другого выхода не было, — оправдываясь, произнес командир, когда мы вышли к картофельному полю.

Я не ответил. Язык мои не ворочался, прилип к горлу. В голове — ни единой мысли. Влекомый чужой волей, я шел по свежевспаханной земле к звездолету.

Как только люк захлопнулся, заработали двигатели. Чьи-то руки сняли с меня рюкзак и палатку. Я обернулся, но ничего не смог разглядеть в темноте. Потом в лицо ударила волна теплого воздуха, послышалось мерное, тихое жужжание. Вспыхнул свет.

Глава 3

Просторное помещение в виде цилиндра. Сводчатый потолок. Часть стены занята стеллажами с книгами. Слева и справа от стеллажей — несколько картин, удивительных, чудесных и необычных одновременно. Пара глубоких кресел да небольшой журнальный столик под изящным торшером. Тяжелые бархатные портьеры. Помещение заливал мягкий голубоватый свет. Нежные, чуть слышные звуки, напоминающие музыку, навевали сон.

В одном из кресел сидел командир звездолета. Он лениво листал какой-то красочный журнал.

— Добро пожаловать! — отложив журнал, сказал он и приветливо улыбнулся. — Чувствуйте себя здесь как дома.

И тут меня прорвало.

— Вы террорист! — завизжал я фальцетом. — Вы мафиози! Такие, как вы убили Альдо Море и Улофа Пальме! А Кеннеди? Зачем вы убили Кеннеди?

Далее я понес такую чепуху, что всякий нормальный человек не выдержал бы и минуты, но командир слушал и лишь вежливо улыбался.

Выговорившись, я рухнул в кресло и вытер со лба пот.

Командир встал, подошел к стене и раздвинул портьеры.

— А теперь, любезнейший Николай Николаевич, соблаговолите взглянуть сюда.

За толстыми стеклами иллюминатора среди черной бездонной пустоты светился голубой шар.

— Что это? — почему-то шепотом спросил я.

— Ваша Земля, — ответил командир, снова уселся в кресло и взял журнал.

Я бросился к иллюминатору. Да, это действительно была Земля. Я узнал бы ее, наверное, среди тысячи других таких же шариков, узнал не глазами, а сердцем. Я ощутил, как невидимая нить, связывающая меня с чем-то родным и дорогим, натянулась и вот-вот оборвется… Голубой шар заметно уменьшался.

«Значит, все это не сон!..»

— Конечно, не сон! — подхватил мою мысль инопланетянин. — Теперь вы, Николай Николаевич, надеюсь, поняли: никакие мы не террористы…

— Самые настоящие террористы! Космические террористы! Вы похищаете людей Не удивлюсь, если вы продаете их в рабство на соседние планеты. Не на Марс ли вы меня везете, черт побери?…

— Марс уже позади. Смотрите, вся ваша Солнечная система давно растаяла в бесконечности… Николай Николаевич, давайте поговорим серьезно. — Тон командира стал суровым. — Наша встреча не случайна. Я прилетал именно за вами. Именно вас мне было приказано доставить на нашу планету. Теперь могу признаться: свое согласие на этот полет я дал слишком поспешно. Не думал, что придется вступать в конфликт с совестью. Душой я на вашей стороне, хотя не в состоянии понять, почему вы противитесь столь редкой, пожалуй единственной в вашей жизни, возможности посетить чужую планету. Ну да бог с ней, с возможностью. Уговаривать вас больше не буду, это бессмысленно. Ваши доводы меня не убедили и не убедят, так же как и мои вас. Давайте останемся каждый при своем мнении, тем более что наши судьбы вершит Совет. Его сила и мысль движут этим звездолетом, а я всего лишь исполнитель его воли. Приказ должен быть выполнен. Во что бы то ни стало. Я человек долга. Простите меня…

Командир поднялся с кресла и подошел к иллюминатору.

— Я ведь звездный разведчик, а не боевик из группы захвата, — произнес он тихо, глядя в бездонную тьму. — Нет, я больше не соглашусь на подобные авантюры. Хватит! Третья сотня на исходе… Не так я представлял себе нашу встречу, совсем не так. Не думал, что придется применять к вам силу… Еще раз простите меня.

Я смутился.

— Ну, будет вам, — проворчал я сочувственно. — Что ж, я понимаю… Приказ… Сам в армии служил… Святое дело…

— Вы правда не сердитесь? — обрадовался командир, порывисто схватив меня за руку. — Клянусь, вы не пожалеете об этом полете!

— Нет, почему же, верю, — пробормотал я. — Да и ничего другого не остается…

— Вот и отлично! Верьте! Верьте, Николай Николаевич! Прекрасно проведете время! А пока я расскажу вам кое-что о нашей планете.

— Валяйте — Я устало махнул рукой и плюхнулся в кресло. Я сдался А что еще оставалось делать?…

— Итак, — начал командир, устроившись в кресле напротив меня, — мы обитаем на далекой планете, которая вашей науке еще неизвестна…

Более часа сначала рассеянно, а потом все более и более увлекаясь, я слушал его. О своей планете, которую звездолетчик называл Большим Колесом, он говорил с упоением и гордостью.

Земля и Большое Колесо почти ничем не отличаются друг от друга. Их радиус, масса, химический состав практически одинаковы.

— И в этом нет ничего удивительного, дорогой Николай Николаевич. Наши звездные системы имеют одинаковую структуру. Они похожи, как единоутробные близнецы. Наше Солнце имеет девять планет, и Большое Колесо, так же как и ваша Земля, вращается по третьей от центра орбите. Наш год равен вашему, наши сутки — вашим суткам. Ну а теперь скажите, дорогой Николай Николаевич, почему наши планеты, столь похожие с точки зрения астрономической науки, должны отличаться по другим параметрам? Не знаете? Так я вам отвечу. Не только не должны отличаться, они обязаны быть одинаковыми. Вселенная создала совершенно одинаковые предпосылки, например, для возникновения жизни на наших планетах, значит, сама жизнь, ее формы, темпы развития, разум, наконец, должны быть если не идентичными, то близкими к этому. А почему? Ведь одни и те же причины вызывают одинаковые следствия, не так ли? А отсутствие у нас бровей или, скажем, подбородка — это вольность художника, коим является Природа. Мелких отличий у нас множество, но в общем мы похожи…

Дверь бесшумно ушла в стену, и на пороге возник высокий человек в синем комбинезоне. Он был молод, черноволос и широкоплеч, глаза его светились лукавством.

Командир устремил на вошедшего гневный взгляд и не отрывал его с полминуты, лишь высокий лоб его порой хмурился, да пальцы нервно выбивали дробь по пластиковой поверхности столика. Молодой инопланетянин стоял, смущенно потупившись, изредка вскидывал на командира виноватые глаза. Но вот обмен взглядами окончился, командир кивнул, и молодой человек удалился.

— Вот он, голубчик! Тот самый бортинженер, о котором я вам говорил. Я его пропесочил, долго помнить будет

— Пропесочили? Как? — удивился я.

Командир снисходительно улыбнулся.

— Николай Николаевич, вы, право, как ребенок. Думаете, две тысячи лет, которые нас разделяют, — так, пустой звук? Вы за последние сто-двести лет вон что успели сделать. Паровой, затем бензиновый двигатель. Электричество. Теория Дарвина. Как далеко шагнула ваша наука! Генетика, электроника, кибернетика, космос — сейчас в этом каждый школьник разбирается. А ведь научно-технический прогресс все ускоряется. Ни один ваш писатель-фантаст даже вообразить себе не может, что будет на Земле через две тысячи лет. Просто не хватит фантазии, настолько вы еще примитивно мыслите. А ведь мы «обогнали» вас именно на такой срок. Мы — это вы через две тысячи лет. Так неужели вы, уважаемый Николай Николаевич, думаете, что наша наука, на несколько порядков превосходящая вашу, не создала более совершенного способа общения, нежели обыкновенная человеческая речь? Ведь речь имеет массу недостатков, затрудняющих и замедляющих обмен информацией. Взять, к примеру, языковой барьер. Или трудность общения между людьми разного интеллектуального уровня, словарный запас которых во многом различен. Ведь что такое человеческая речь? Набор слов. А что такое слова? Символы, эквиваленты, с помощью которых человек пытается обозначить весь набор образов, мыслей, чувств и их оттенков, каких-то абстрактных понятий, заложенных тем или иным способом в его мозг. Но ведь слова не передают и десятой доли того, что хочешь выразить. Так не лучше ли отказаться от слов и передавать информацию напрямую, из мозга в мозг? Ведь тогда гарантируется полная достоверность информации, передаваемой одним собеседником другому. В вашем другому. В вашем мозгу воспроизводится именно тот образ, который я хотел бы вам передать.

— Но это же гипноз! — воскликнул я.

— Отнюдь. Гипноз предполагает подчинение воли одного человека воле другого. А в нашем случае — обыкновенная передача мысли на расстояние. Мозг — одновременно приемник и передатчик информации. Он и у вас, землян, выполняет те же функции, но обмен информацией происходит посредством ушей и речевого аппарата. Мы же осуществляем этот процесс с помощью специальных рецепторов. Они, кстати, есть и у вас, да вы не умеете ими пользоваться. Так вот, дорогой Николай Николаевич, на нашей планете уже более восьмисот лет пользуются этим необычным для вас способом общения. Наши ученые решили привить всем способность принимать и передавать мысли без слов. Начинали с обучения детей чуть ли не с рождения. Часто случалось так, что ребенок понимал и произносил слова позже, чем напрямую общался с мозгом родителей. Через несколько поколений способность эта стала наследственной, отпала необходимость учить людей такому способу общения. У вас он, кажется, называется телепатией? Значение человеческой речи заметно уменьшилось. Люди замолчали, количество книг сократилось, театры и кинозалы опустели, телевизоры вообще перестали включать. Дело в том, что науке удалось разработать некое устройство, записывающее мысли, ну, скажем, на магнитную ленту и передающее их по проводам. Включаешь утром аппарат, а оттуда бесшумно потоком льются мысли, хотя бы того же диктора, и рождаются в твоем мозгу одна картина за другой. Ты «видишь» так же отчетливо, как если бы сам побывал, например, на уборке урожая или присутствовал при запуске космического корабля. Хочешь — включи магнитофон! Поставил кассету с записью книги, и все ее содержимое как бы перекачивается в твой мозг. Разумеется, разговаривать мы не разучились, и книги у нас сохранились. Конечно же, слова, эти кирпичики речи, совершенно упразднить нельзя, хотя на первых порах и предпринимались подобные попытки. Подчас слова незаменимы. Так, в большом городе без указателей и соответствующих надписей ориентироваться просто невозможно. Но из повседневного общения между людьми слова почти совершенно исчезли… Я вас не утомил, Николай Николаевич?

— Нет, нет! Что вы! Продолжайте, это очень интересно.

Командир улыбнулся.

— И все же я вас утомил. Вы ведь голодны, не так ли? Можете не отвечать, я и так знаю.

Он был трижды прав: я был голоден как волк.

— Да я вообще-то не прочь…

— Да вы не стесняйтесь, Николай Николаевич! Кухня у нас отменная! Любопытно небось отведать, что едят представители иной цивилизации? Пойдемте в ресторан, заодно осмотрите наш звездолет. Ведь вам как инженеру это наверняка будет интересно.

Дверь бесшумно отворилась, и командир звездолета повел меня по длинным коридорам, чем-то напомнившим мне родной НИИ. Я осознал наконец всю неординарность ситуации, и любопытство взяло верх над всеми остальными чувствами. Новый знакомый водил меня по кораблю, обстоятельно рассказывая об устройстве различных механизмов и приборов. Коридоры, лестницы, лифты, многоместные каюты обслуживающего персонала… Я подметил, что большую часть звездолета занимали помещения для отдыха экипажа. Помимо комфортабельных персональных кают, я увидел просторную библиотеку, кинозал, парк-оранжерею, плавательный бассейн.

— Досугу у нас уделено особое внимание, — сказал командир, читая мои мысли. — А как же иначе?! Ведь мы иногда годами не покидаем звездолет. Почти вся жизнь многих членов экипажа проходит здесь, в космосе. Взять хотя бы меня. Корабль — мой дом.

Я кивал, соглашаясь. И тут одна мысль вдруг пришла мне на ум.

— А как же невесомость? Она здесь совсем не чувствуется.

— Искусственная гравитация, — коротко ответил командир. — Это вы должны знать.

— Да, да, что-то такое слышал, — пробормотал я, хотя не имел понятия, что это за штука.

Мы двинулись дальше по коридору, освещаемому призрачным зеленоватым светом. Звук шагов глушили мягкие пластиковые ковры. Идти было легко и приятно. Пахло фиалками.

Корабль словно вымер.

— А где же люди?

Командир звездолета улыбнулся.

— Сейчас время обеда. Все в ресторане. Кстати, ждут нас.

Через минуту мы вошли в ресторан. В канделябрах горели свечи. Камин отбрасывал слабый свет на дубовые панели, покрывающие стены. На небольших столиках — изящные хрустальные вазы с голубыми розами…

Около двадцати человек, среди которых было и несколько женщин, молча ели. При нашем появлении все встали и склонили головы в вежливом поклоне. Командир обвел зал пристальным взглядом и громко произнес:

— Николай Николаевич Нерусский, первый человек с Земли, которому суждено посетить нашу планету. Прошу любить и жаловать. А это, — обратился он ко мне, обводя рукой зал, — наша команда.

— Они что, понимают по-русски? — удивился я. Командир усмехнулся.

— Они понимают мои мысли, а слова предназначены для вас…

Едва мы уселись, неведомо откуда выпорхнул официант и в мгновение ока уставил стол дымящимися кушаниями. Застучали вилки, экипаж продолжил прерванную трапезу. Никто, казалось, не обращал внимания на гостя с Земли.

— Угощайтесь, Николай Николаевич! Вам понравится. У нас отменные повара. Все из натуральных продуктов. Кстати, по части спиртного никаких запретов…

— А можно? — недоверчиво спросил я, почувствовав потребность промочить горло.

— Отчего же нет!

— А что у вас есть?

— Все! И наши напитки, и ваших, земных, хватает… Коньяк? Водка? А может, рейнвейн?

— Водки, пожалуйста. «Золотое кольцо» …если можно.

Как по мановению волшебной палочки, на столе возникла поллитровка со знакомой этикеткой.

— Московского розлива, — прокомментировал командир.

Обед был неземным и в прямом, и в переносном смысле. Никогда прежде я не ел с таким удовольствием.

— За наше знакомство! — провозгласил он, подняв рюмку с водкой. Я ответил тостом за дружбу всех планет и миров.

— Продолжим нашу беседу, — сказал командир после того, как мы несколько утолили голод. — Теперь вы, уважаемый Николай Николаевич, надеюсь, понимаете, каким образом я отчитал своего бортинженера? Вон он, кстати, сидит. Мне вовсе необязательно было терзать и его, и ваш слух не совсем благозвучными словосочетаниями. Еще по одной? Ваше здоровье!.. Понимаете, Николай Николаевич, если вы хотите скрыть свои мысли, стоит лишь заблокировать мозг обычным мысленным приказом — и никто уже не в состоянии будет проникнуть в тайники вашего сознания. Многие так и делают. И правильно. У нас хватает любопытных, получающих удовольствие от копания в. чужих мыслях… Ваше здоровье!..

Откуда-то сверху полились чарующие звуки, и мысли мои сразу приняли иное направление.

— Но, согласитесь… э-э… как вас… — начал было я, но запнулся.

— Какой же я осел! — хлопнул себя по лбу командир. — Я же не представился!.. Арнольд Иванович, — привстав, церемонно произнес он. — Ради бога извините, дражайший Николай Николаевич!

— Арнольд Иванович? Гм…

— Это земной аналог моего имени. Мое настоящее имя слишком сложно для вашего языка. Вообще-то у меня несколько имен, для каждой планеты, населенной разумными существами, — свое. Для вас я Арнольд Иванович… Так что вы хотели сказать мне?

— Согласитесь, Арнольд Иванович, человеческий голос может быть так прекрасен. У нас, на Земле, столько великолепных певцов. Они наша радость, наша гордость. А вы молчите, лишаете себя такой прелести! Голос помогает передать тончайшие интонации, оттенки настроения… Вы, рационалисты, ради выгоды забываете о прекрасном. Как красива речь поэта или оратора! Вы упомянули о языковом барьере. Однако и здесь вы правы лишь наполовину. Положим, я не знаю итальянского, но с каким удовольствием слушаю оперы Россини на его родном языке. Ваши слова напомнили мне бытовавшие в начале века рассуждения о том, что с появлением кинематографа отомрет театр, а фотография вытеснит живопись. И все же театр и живопись процветают. И будут существовать вечно. Это искусство, а искусство нужно и тем, кто его создает, и тем, для кого оно создается.

Арнольд Иванович захлопал в ладоши и рассмеялся.

— Браво, Николай Николаевич! Браво! Положили на обе лопатки. Вы правы, тысячу раз правы. Человеческий голос должен жить, в этом я с вами совершенно согласен. Были и у нас перегибы. Кое-кто ратовал за то, чтобы полностью упразднить живую речь как пережиток прошлого. Но восторжествовала точка зрения так называемых умеренных, совпадающая с вашей. Живая речь необходима как один из элементов эстетического воспитания человека. У нас есть и опера, и эстрада, и фольклор. В конце концов у нас поняли: нужно рациональное сочетание обеих форм общения, они должны не исключать, а дополнять друг друга… А вы молодец! — подмигнул Арнольд Иванович, раскрасневшийся от выпитого. — Прямо в точку попали… Еще по одной?…

Время шло. Я чувствовал себя великолепно, и сам не заметил, как закурил. Спохватившись, я хотел было загасить папиросу, но Арнольд Иванович остановил меня:

— Курите, курите. Я рад, что вы чувствуете себя здесь столь непринужденно. Теперь-то вы убедились, что я вам не враг?

Я кивнул.

— Я рад, что смог заслужить ваше доверие. Буду просто счастлив, если заслужу вашу дружбу.

Мы обменялись крепким рукопожатием. Мировым мужиком оказался этот Арнольд Иванович!

— Рукопожатие двух миров, — прокомментировал этот факт командир.

Обед подошел к концу. Члены экипажа начали покидать ресторан, молча кивая на ходу командиру и мне. Вскоре мы остались вдвоем. Арнольд Иванович широко зевнул и сказал:

— Мы в полете уже два с половиной часа. Через тридцать минут будем на месте.

— Так скоро?! — удивился я. Арнольд Иванович пожал плечами.

— Да в общем-то мы близкие соседи. Каких-нибудь двадцать парсеков.

— Сколько?!

— Мы ведь летим со сверхсветовой скоростью. Понимаете, что это значит?

— Н-нет… — пробормотал я.

— То-то. Ну что такое три часа? Пустяк. Для нас слетать на Землю — все равно, что для вас съездить в местную командировку. Все рассчитано по минутам, трасса изучена досконально, кораблем управляет автоматика… — Арнольд Иванович на мгновение задумался. — Помню, когда я сдавал экзамены на права пилота, мне достался учебный полет в Пятнадцатую галактику, к малоизученной планете с кристаллическими формами жизни. Целых четыре месяца в пути!.. Да-а, давненько это было… Э-эх, летит времечко…

Мой затуманенный алкоголем мозг соображал туго. Я замотал головой, пытаясь стряхнуть дурман. Сознание того, что я, старший инженер Нерусский Н.Н., опережая свет, несусь сквозь звездные миры навстречу неизвестности, леденило душу. Хорошее настроение мигом улетучилось.

— Опять вы за свое, — укоризненно покачал головой Арнольд Иванович. — Я же обещал вам: все будет хорошо. Или вы мне не верите?

— Я домой хочу, — жалобно, словно заблудившийся щенок, заскулил я.

— Да будете вы дома. Клянусь. Всему свое время.

Я тупо уставился в пустую тарелку. Командир порывисто поднялся.

— Вставайте! Пора собираться.

Через полчаса корабль плавно опустился на родной космодром.

Глава 4

Большое Колесо встретило нас духотой. И полным невниманием к моей персоне. По простоте душевной я рассчитывал, что будут толпы восторженных инопланетян, приветственные речи, обилие цветов, шампанское. Но ничего подобного. Все было обыденно и подозрительно по-земному.

Космодром представлял собой огромное поле, на котором, словно гигантские шахматные фигуры, стояли космические аппараты. Группки существ, описывать которых я не берусь, занимали места в готовых к отлету кораблях или, наоборот, выгружались из только что прибывших. Рядом с нашим звездолетом плюхнулась, подняв столб пыли, старая космическая колымага. Из нее вытекли три бесформенных существа и, хлюпая по взлетно-посадочной полосе, подались в сторону небольшого серого здания у кромки летного поля. Туда же повел меня Арнольд Иванович, не менее моего озадаченный отсутствием встречающих. Он поминутно извинялся, озираясь по сторонам.

— Хороши, нечего сказать, — ворчал он. — Не могли встречу организовать. «Дело первостепенной важности!» — передразнил он кого-то. — Хорошо дело и хороша важность, коли никто даже пальцем не шевельнул…

И тут на космодром вылетел длинный, сверкающий черным лаком автомобиль.

— Ну наконец-то, — облегченно вздохнул Арнольд Иванович.

Автомобиль остановился возле нас, из него выпрыгнул молодой человек в распахнутом пальто.

Меня отвезли в третьесортный отель (во всех остальных, как мне сообщили позже, разместилась многочисленная делегация из смежной галактики, прибывшая обменяться опытом в осушении болот на зараженных каким-то ужасным вирусом планетах Малого Эллиптического Кольца). Первые три дня моего пребывания на Большом Колесе оказались весьма и весьма насыщенными. Меня таскали по каким-то экскурсиям, концертам, выставкам, возили на действующий вулкан и на сеанс эротического танца…

Мой постоянный проводник — тот самый, встретивший меня на космодроме, — предупреждал все мои желания и прихоти. Ни у кого на планете я не вызывал ни интереса, ни даже любопытства. Я действительно бцл очень похож на них — настолько, что они принимали меня за своего. Надо заметить, я не выдерживал никакой конкуренции с многочисленными представителями иных миров, которые группами или в одиночку сновали по пластиковым тротуарам города, поражая воображение местных жителей. Каких здесь только не было: и рогатые, и шарообразные, вроде медуз, осьминогов или горных козлов… Неудивительно, что на их фоне я выглядел серо и незаметно. Что же касается самой планеты, то она на меня особого впечатления не произвела. Планета как планета. Арнольд Иванович оказался прав: Большое Колесо, как одна капля воды на другую, походило на Землю. Признаюсь честно, поначалу я решил было, что Арнольд меня дурачит, что никакое это не Колесо, а самая обыкновенная Земля.

На четвертый день я предстал перед Советом. Что это был за Совет и чем он занимался, я так и не понял, но одно было несомненно: он обладал неограниченной властью и почитался тут чуть ли не за Бога.

Меня ввели в просторный зал, увешанный портретами седобородых старцев. Посредине зала стоял П-образный стол, за которым восседали человек тридцать, не меньше.

— Подойдите ближе, — сухо прозвучал под высокими сводами голос сидящего во главе стола.

Я повиновался.

— Вы Николай Николаевич Нерусский, житель планеты Земля из системы звезды Солнце? — Голос звучал торжественно и властно. Глаза его обладателя буравили меня так, что мне стало не по себе.

— Будьте добры отвечать. Вы — Николай Николаевич Нерусский, житель планеты Земля?

— Да.

Седовласый — по-видимому, это был глава Совета — встал, набрал в тощую грудь побольше воздуха и возвестил:

— Многоуважаемый гость! Позвольте от имени Совета и всего Большого Колеса приветствовать в вашем лице первого землянина, ступившего на нашу территорию. Мы рады засвидетельствовать вам и всем обитателям Земли свое искреннее расположение.

Я ответил что-то невпопад. Затем слово взял другой член Совета, молодой человек в пенсне и с «маузером» на боку:

— Прежде чем приступить к делу, я от имени присутствующих приношу вам, землянин Нерусский, наши извинения за временное пленение.

Члены Совета одобрительно зашумели, а я, робея, словно абитуриент на экзаменах, махнул рукой и пробормотал, что, мол, бывает, чего уж там…

— Важность предстоящего эксперимента, по мнению Совета, — продолжал человек в пенсне, — дала нам право столь вольно распорядиться вашей судьбой. Вам, землянин Нерусский, предстоит сыграть в этом эксперименте не последнюю роль. Что это за эксперимент? Объясню в двух словах. Как вам уже известно, мы, на Большом Колесе, обладаем способностью читать мысли собеседника. Эта способность стала у нас чем-то вроде шестого чувства наряду со зрением, осязанием, обонянием, вкусом и слухом. Не буду читать вам лекцию о достоинствах и широких возможностях телепатического способа обмена информацией — об этом вам довольно подробно рассказал многоуважаемый легендарный пилот Арнольд Иванович. Дело в том, что на Земле этой способностью не обладает почти никто. Те единицы, которым телепатия все-таки доступна, используют ее от силы на пять процентов. Так вот, Николай Николаевич, Совет решил временно наделить вас способностью читать чужие мысли. Мы отправим вас на Землю, чтобы там вы смогли проявить эту способность в среде себе подобных. Наши ученые, занимающиеся социологией и психологией инопланетных цивилизаций, проанализируют ваше поведение, после чего мы лишим вас способности к телепатии. Реакция среднего жителя Земли на шестое чувство — вот что нас интересует. Надеюсь, вам не надо объяснять, какую власть над людьми даст вам способность проникать в тайны чужих мыслей. Ваши действия будут фиксироваться и контролироваться нашими наблюдателями. Вам остается просто жить и поступать сообразно обстоятельствам и велениям вашей совести. Помните! Каждый ваш шаг будет воспроизводиться на дисплеях нашей околоземной орбитальной станции. В нужный момент к вам прибудут наши представители и завершат эксперимент. Есть ли у вас вопросы к Совету, землянин Нерусский?

— Есть, — ответил я, с трудом приходя в себя после всего услышанного, — и не один. Во-первых, почему вы не спросили моего согласия на участие в вашем эксперименте? Во-вторых, сколько еще вы продержите меня здесь? В-третьих, почему ваш выбор пал именно на меня?

— Отвечаю, — произнес человек в пенсне. — Предупреждать вас заранее о готовящемся эксперименте, тем более спрашивать вашего согласия Совет не счел нужным.

— Но, позвольте…

— Повторяю, не счел нужным! Вас вполне должны удовлетворить извинения, принесенные Советом. Рекомендую счесть этот акт за великое благодеяние, оказанное высшим органом власти нашей планеты безвестному инопланетянину, то есть вам. Прошу не перебивать, пока я не отвечу на все вопросы!.. Далее, насчет вашего возвращения. Думаю, четырех дней нам хватит, по истечении этого срока вас отправят обратно на Землю. Теперь по поводу вашей кандидатуры. Вы интересуетесь, почему выбор пал на вас, чем вы выделяетесь из общей массы землян? В том-то и дело, что ничем. Именно потому вас и выбрали. Вы ничем не примечательная личность, как у вас говорят, без особых примет. Вы усредненная величина. Может быть, это и не очень лестно для вас, но именно благодаря комплексу ваших достоинств и недостатков выбор Совета пал на вас. Вас вычислили. Сначала создали модель «среднего» землянина, а потом подобрали под нее конкретного индивидуума, то есть вас. Нас интересует поведение именно «среднего», обобщенного представителя земной расы.

Нет, каковы, а? Я ничем не примечательная личность! Выбрали, вычислили, смоделировали, усреднили, обобщили! Осталось только проинтегрировать меня по всей поверхности — и дело в шляпе, можно подавать на стол. Однако обидно все-таки слышать подобное, да еще из уст каких-то…

— Землянин Нерусский — грозно прогремел один из членов Совета, мощный, неопределенного возраста, с большой серьгой в ухе, — вы все-таки отдавайте себе отчет в своих мыслях? Мы лишь знакомим вас с результатами статистических исследований, а не выражаем свое отношение к вашей персоне. Имейте это в виду.

— Далее, — невозмутимо продолжал молодой человек в пенсне, — оговорим организационную сторону предстоящего эксперимента. В последующие четыре дня…

В последующие четыре дня я побывал в лапах тамошней науки. Меня обследовали, облучали, усыпляли, помещали в какие-то аппараты, снова облучали, снова усыпляли — и так без конца.

На седьмой день моего пребывания на Большом Колесе в лабораторию, где я был главным подопытным кроликом, влетел молодой член Совета в пенсне,

— Собирайтесь! Ваше пребывание у нас подошло к концу. Через час Арнольд Иванович ждет вас на борту своего звездолета. Машина внизу. Поторопитесь! — И вышел.

Наконец-то. А то мне все это уже изрядно надоело. Интересно, я уже стал телепатом?

Через полтора часа я сидел в каюте Арнольда Ивановича. Корабль со сверхсветовой скоростью нес меня к родной Земле.

Арнольд Иванович улыбался. На столике стояла початая бутылка армянского коньяка.

— Жаль расставаться с вами, Николай Николаевич. Скучать буду.

— А вы прилетайте к нам. Я вас с женой познакомлю.

— Нельзя, — печально произнес командир. — Для вас мы не существуем. Кстати, вас проинструктировали насчет неразглашения?

— Да… — отмахнулся я. — Что-то такое говорили, не помню уже.

— Нет-нет, Николай Николаевич, отнеситесь к этому серьезно. Это тайна для всех землян, понимаете? Для всех без исключения, даже для жены. Иначе вас ждут неприятности.

— Это что, угроза? — насторожился я.

Арнольд Иванович печально покачал головой.

— Мне очень жаль, что вы поняли меня превратно. Я надеялся, что наши с вами отношения…

— Но и вы меня поймите! — кипятился я. — Решили что-то там за моей спиной. Втянули в авантюру, а теперь помалкивай! Я все-таки человек, а не рыба бессловесная!

— Давайте лучше выпьем, — предложил Арнольд Иванович. — Я вас понимаю, Николай Николаевич. Действительно, Совет взял на себя право решать за вас, даже не поинтересовался вашим мнением. Это, конечно, его промашка. А виной всему спешка: дел у них невпроворот, хватаются за все сразу. Ну а в случае с вами Совет, видно, исходил из того, что мы намного обогнали вас в развитии… Некрасиво, конечно, получилось. Поэтому еще раз приношу вам извинения. Принимаете?

— Принимаю, — ответил я и поднял рюмку с коньяком. — За вас, Арнольд Иванович. За Совет пить не буду. Не хочу.

— Зря. Головы у них светлые. Главное, всегда все правильно делают. А насчет угроз вы не правы. Какие тут угрозы! Просто сохранение тайны — непременное условие успеха нашего эксперимента. Иначе его тут же придется прервать и устранять последствия вашей болтливости. Вот и все… Вас одарили великолепной способностью, вы радоваться должны. К тому же домой летите!

— Радоваться, радоваться, — проворчал я, — целую неделю ни дома не был, ни на работе. Это же ЧП! Еще бы, человек исчез! Небось, милиция на ноги поднята. И тут я явлюсь как ни в чем не бывало! Представляете?! Вопросы всякие, таскать начнут… Где был? Что делал? Жена съест…

— Пустяки! Я все устрою в лучшем виде. Когда вы должны были вернуться домой?

— В прошлое воскресенье, семь дней назад.

— Все! Договорились! В прошлое воскресенье, вечером, вы будете дома. Клянусь!

— Вы все шутите, — обиделся я, — а мне, Арнольд Иванович, не до шуток.

— Не забывайте, с какой скоростью мы летим! Со сверхсветовой! Понимаете? Мы не только уплотнить или растянуть время можем, а даже в прошлое слетать! Приказывайте — высадим вас в любой точке пространства и времени.

— Вы это серьезно?

— Абсолютно!

— Ну тогда — о’кей! — довольный таким поворотом дела, произнес я. — Честно говоря, меня этот вопрос больше всего тревожил. Как, думаю, меня на Земле встретят? Жена, знаете ли, работа… А раз так — совсем другое дело, раз так — жить можно.

— Опять мы о пустяках! — воскликнул Арнольд Иванович. — Давайте поговорим о главном. Вы еще не продемонстрировали способности к телепатии.

— А ведь верно!

— Ну-ка, попробуйте узнать, что я о вас думаю.

Я напрягся и уставился на Арнольда Ивановича. Тот хитро ухмылялся. Я сосредоточился, «настроился на волну» командира и вдруг почувствовал, как в мой мозг вливаются его мысли. Вот что он думал обо мне:

«Нерусский Николай Николаевич. Разумное существо гуманоидного типа на низшей стадии развития. Среднего роста. Возраст — 42 года. В большинстве вопросов — дилетант. Знания поверхностные, чему виной, в частности, земная система образования. Любит спиртное, но не алкоголик. Добросовестен и исполнителен, но интереса к работе не испытывает, инертен. В душе, а иногда и вслух, возмущается существующими порядками и даже, как ему кажется, готов действовать, но не действует. Неглуп, но и только. Месячный доход — сто восемьдесят рублей. На жизнь хватает, ни о каких сбережениях и речи быть не может. Двухкомнатная квартира. Женат, имеет взрослого сына. Жену любит, однако скорее по инерции. Никаких потрясений в жизни, кроме смерти матери. Не лишен чувства собственного достоинства, хотя предпочитает стерпеть, нежели дать отпор обидчику…»

— Хватит! — скомандовал Арнольд Иванович.

Я вздрогнул и отвел взгляд.

— Ну что, точен портрет?

— Н-да, — промямлил я, — похоже, в общем-то… Правда, слишком уж…

— Откровенно?

— Д-да. Слишком. Кстати, — я снова пристально посмотрел ему в глаза, — откуда вы все это обо мне знаете?

— Вот чудак! Да от вас самого! Перекачал информацию из вашего мозга в свой, переработал, обобщил и — пожалуйста! — портрет готов. Знаю, знаю, скажете, дескать сами о себе так не думаете. Верно, не думаете. Но ваша память содержит такое обилие фактов, характеризующих вас, что мне осталось только отбросить лишнее и составить вашу характеристику… Да вы не смущайтесь, Николай Николаевич, на Земле вас никто «просвечивать» не будет. Наоборот, там каждый будет у вас как на ладони. — Командир посмотрел на часы. — Пойдемте ужинать, пора.

В тот вечер Арнольд Иванович был особенно обходителен. Он предупреждал любое мое желание. Ему не хотелось расставаться с новым другом, дважды на глаза его наворачивались слезы. Пытаясь заглушить горечь скорой разлуки, он переусердствовал с коньяком. Я тоже.

— Коля! — Арнольд Иванович в очередной раз наполнил рюмки. — За нашу будущую встречу!

— Арнольдик! Дай я тебя поцелую…

Я потянулся к нему через стол, задел бутылку, та упала на пол и разбилась.

— К счастью!

— К счастью! — подхватил Арнольд Иванович. — Все, Коля, скоро Земля. Гражданин, вам на следующей выходить!

— Не хочу на Землю! — дурным голосом кричал я. — Хочу всю жизнь летать с тобой! Ты мой лучший друг, Арнольд!..

…Через четверть часа в иллюминаторе возник и стал расти голубой шар Земли. В каюту, где сидел я, уже готовый к приземлению, вошел запыхавшийся Арнольд Иванович с огромным букетом голубых роз.

— Вот, возьми! Ничего, кроме цветов, подарить не имею права. Они долго стоят, недели две, а то и больше, если ласков с ними будешь…

— Спасибо, Арнольд! — В носу у меня защипало. Я отвернулся.

— Ну все… Пора, пора!

— Как, уже прилетели?

— Взгляни!

Освещаемый прожекторами нашего корабля, внизу медленно проплывал лес. Вдали виднелись огни большого города.

— Москва, — пояснил Арнольд Иванович. — Тебя где высадить?

— Возле дома. Если нетрудно…

— Ничуть. Сейчас, погоди, отдам команду. — И он исчез за дверью.

Мне было грустно. Настоящих друзей у меня не было, поэтому, наверное, так влекло меня к этому человеку, от которого веяло теплом и искренностью. Что из того, что он с другой планеты?! Разве это главное?

В каюту вернулся Арнольд Иванович.

— Все! Пошли. Мы над твоим домом.

— Арнольд, может, зайдешь ко мне? Мы никому не скажем, кто ты. Посмотришь, как живу…

Арнольд Иванович покачал головой.

— Нет, — с грустью произнес он, — сейчас нельзя. Как-нибудь в следующий раз.

— Да уж дождешься тебя.

— Обещаю!

— Точно? Ну смотри! Буду ждать. Мы обнялись.

Через минуту я спрыгнул на черный асфальт в пяти шагах от своего подъезда. Стояла глубокая ночь. В доме не светилось ни одно окно. «Тем лучше, — подумал я, — не дай бог, кто увидит. Неприятностей не оберешься». Рыболовные снасти и рюкзак с палаткой лежали на тротуаре, аккуратно сложенные чьей-то заботливой рукой.

«Спасибо, Арнольд», - благодарно подумал я.

«И тебе спасибо, Николай» — пронесся в моей голове ответ.

Люк звездолета закрыли, прожектор выключили. Я смотрел на корабль пришельцев и чувствовал, что теряю что-то…

Вдруг люк снова открылся, показалась голова командира.

— На, держи! — крикнул он. На асфальт плюхнулось что-то большое и тяжелое. — Как-никак с рыбалки вернулся. Прощай! Цветы жене не забудь отдать.

Люк захлопнулся. Черная громадина звездолета бесшумно пошла вверх и вскоре исчезла в ночной тьме.

— Прощайте, друзья! — прошептал я.

Я с опаской подошел к предмету, сброшенному с корабля. На асфальте, слабо шевеля хвостом, лежал великолепный осетр. Он жадно хватал воздух открытой пастью.

«Вот это улов! — подумал я. — Ну и удружил Арнольд Иванович! Ведь не поверит же никто…»

Глава 5

В подъезде было темно: кто-то повыворачивал все лампочки. Я долго проканителился, прежде чем попал ключом в замочную скважину. В прихожей я нащупал выключатель, зажег свет.

— Маша! — шепотом позвал я на всякий случай, но никто не отозвался. Я прошел на кухню. Осетр, которого я все еще прижимал к груди, широко зевал. «Сейчас заговорит», - подумалось мне, но рыба молчала. Сняв рюкзак и положив осетра на балкон, я занялся цветами. Аккуратно подрезав колючие стебли, поставил розы в хрустальную вазу и невольно залюбовался: красотища-то какая! На цыпочках, боясь разбудить жену, я вошел в гостиную, поставил вазу на сервант. Однако жену все-таки разбудил.

— Это ты, Николай? — сонным голосом спросила она из спальни.

— Я, я. Спи!

— Который час?

— Поздно уже. Спи.

— Заснешь тут с вами, — недовольно проворчала она. — Что, раньше никак нельзя было вернуться?

Я приготовился было объясняться, но услышал ее ровное, глубокое дыхание. «Заснула, — с облегчением подумал я, — утром, даст бог, все само собой уладится».

Жена моя Мария Константиновна — женщина добрая и покладистая. Она мне никогда и ни в чем не перечила, но в результате выходило: все решала она. Как человек слабохарактерный и тихий я смотрел на это сквозь пальцы.

Пробило два. Я почувствовал, что ужасно хочу спать. Не помню, как разделся, как лег…

Разбудило меня громыхание кастрюль, доносившееся с кухни. Я с хрустом потянулся и вскочил с постели. Половина седьмого. Не опоздать бы на работу!

В комнату вошла Маша.

— Встал… — констатировала она.

— Доброе утро, Маша! — улыбнулся я ей.

Жена явно не разделяла моего хорошего настроения.

— Почему вчера так поздно заявился?

— Вчера? — переспросил я, пытаясь вспомнить, почему же в самом деле я вчера так поздно вернулся домой. Сквозь открытую дверь я увидел вазу с голубыми розами и вмиг все вспомнил: пришельцы, звездолет, Арнольд Иванович, Большое Колесо, Совет, эксперимент…

Я снова улыбнулся, ласково потрепал жену по плечу.

— Ты же знаешь, рыбалка — такое дело. Пока то да се… Потом застрял на станции. Глянь, какую я тебе прелесть принес!

Как ни странно, Маша цветов еще не заметила. Бросив взгляд на сервант, она сначала вскрикнула «Ой!», прижала руки к груди и только потом спросила:

— Где ты достал это чудо?

— Да на станции, когда электричку ждал… У одной старушки купил. Последние, говорит. Хотел тебе сюрприз сделать. Нравятся?

Маша преобразилась. И куда девалось ее дурное настроение! Глаза сияли. Счастливая улыбка сделала ее моложе лет на десять.

— Спасибо, милый! — прошептала она. — Никогда не видела таких прекрасных цветов. Никогда! Небось дорогие?

— Миллион долларов! — раздался голос позади нас. Я обернулся. На пороге стоял полуодетый Василий — студент-первокурсник, восемнадцати лет от роду. И в придачу наш сын.

— Ты чего вскочил? Рано еще.

Но сын не слушал меня: завороженный, он смотрел на цветы.

— Пап, где… где ты их взял? — почему-то шепотом спросил он.

— Я же сказал… у бабки, на станции…

— Дело в том, что голубых роз… не бывает! — Он, казалось, боялся отвести глаза от цветов. — Не бывает!.. В принципе…

Я смутился. Мне и в голову не могло прийти, что такая мелочь, как цвет роз, может поставить под угрозу тайну моего полета на чужую планету.

— Старуха всучила, а я в темноте и не разглядел… А что, таких действительно не бывает?

Василий отрицательно покачал головой.

— За бугром за такое целое состояние отвалили бы. Есть там любители… Миллион, а то и два, наверное, дали бы.

— Миллион?!

— Никак не меньше, — с видом знатока сказал Василий, нюхая цветы. — А запах классный!..

За завтраком Василий поинтересовался:

— Отец, а как порыбачил-то? Много наловил? Или как в прошлый раз?

Лишь сейчас я вспомнил про вчерашнего осетра.

— Братцы! — Я запихнул в рот остаток бутерброда с сыром и выскочил из-за стола. — Я же вчера такое поймал!.. Сейчас!

Я вернулся с балкона с огромным осетром в руках.

— Вот! — торжественно провозгласил я, победоносно глядя на жену и сына.

— Вот это фарт! Неужели на удочку?

— А то как же!

Василий с сомнением покачал головой.

— Ну и дела! Во-первых, на удочку такой экземпляр не взять. Это точно. А во-вторых, в Истринском водохранилище осетров нет и никогда не было. Факт.

— Слишком много ты, Васька, понимаешь! — сурово произнес я. — Голубых роз не бывает, такая рыба не водится… Однако вот они!

— Это-то и странно…

— Странно, не странно… Глазам не веришь — пощупай.

— Ну ладно, положим, осетра ты мог в магазине купить, а вот голубые розы…

Тут вмешалась Маша:

— В магазине? Скорее поверю, что в нашем пруду крокодилы завелись. Нет, Василек, таких чудес не бывает.

— Смотрите сами, — недовольно пробурчал Василий, допивая кофе. — Твоя легенда, отец, не убеждает. Лучше не распространяйся обо всем этом — не поверят… Пока! Буду поздно.

— Стой, Васька! — гаркнул я, но его уже и след простыл. — Вот стервец…

— Знаешь, Коль, а он прав, — задумчиво проговорила Маша, убирая посуду, — все это и вправду на чудо смахивает. Может, ты чего не досказываешь, что-то скрываешь? — Она пристально посмотрела мне в глаза.

Я похолодел.

— Нечего мне скрывать, — пробурчал я и на всякий случай отвернулся.

— Ну и ладно, — сказала она со вздохом и улыбнулась. — А розы действительно прелесть. Ах, как пахнут!..

Интересно, о чем она сейчас думает? Вернувшись на Землю, я еще не воспользовался возможностью прочесть чьи-нибудь мысли. Можно попробовать.

Мысли жены читать было интересно. Не все, конечно, а лишь те, что касались меня. После двадцати лет супружеской жизни, к великой своей радости, я узнал, что моя дорогая супруга всегда была верна мне. Ко мне относится весьма критически. Многое прощает, предпочитая затушить искру назревающего раздора. Считает меня главой семьи и в то же время в глубине души относится ко мне как к ребенку. По поводу последней рыбалки никаких особых мыслей у нее не было. Как всегда во время моих субботне-воскресных отлучек, немного волновалась, но, привыкшая, что у нас никогда ничего не случается, волновалась скорее по традиции. Правда, когда к десяти вечера я не вернулся, волнение переросло в тревогу. Однако в десять, как обычно, легла спать, но и во сне тревожилась. (Я с удивлением обнаружил, что могу «просматривать» и сны.) Недоумение вызвал осетр-великан, а уж космические розы — прямо-таки взрыв эмоций. Радость и изумление, сомнения и благодарность соперничали в ее душе. Для дурного настроения и нравоучений по поводу моего позднего возвращения места не оставалось. Женщины любят цветы, особенно те, кто редко получает их. Где и как я достал голубые розы, водятся ли в Истринском водохранилище осетры — все это Машу не интересовало. А если и интересовало, то не настолько, чтобы ставить под сомнение слова мужа. Не все ли равно, где я достал цветы? Главное, достал… для нее…

Я читал мысли жены, и мне становилось неловко. Я даже покраснел. Подглядывать в замочную скважину претило моей натуре.

Маша приводила себя в порядок у зеркала и что-то тихонько напевала. Знала бы она, что я читаю ее мысли!

Я чувствовал, что поступил некрасиво, и тут же поклялся никогда больше не копаться в мыслях и чувствах жены без ее ведома. От такого решения мне стало легче. Я нежно обнял жену.

— Прости, — прошептал я.

— За что? — удивилась она.

Я ничего не ответил. А по комнате разносился аромат неземных цветов. Она подошла к серванту, полюбовалась цветами, немного пододвинула вазу. Глаза ее светились счастьем.

— Спасибо, милый! Я рада, что ты не забыл про наш день…

Часы пробили половину восьмого.

— Ой! — вскрикнула Маша. — Опаздываю! Все, бегу! Пока, Коленька…

Она чмокнула меня в щеку и убежала.

Я тупо глядел ей вслед. Какой же я болван! Как я мог забыть?! Ведь сегодня четырнадцатое мая — годовщина нашей свадьбы! Двадцать лет совместной жизни…

Подводя итог прожитым с Машей годам, я понял: все это время я был счастлив — счастлив как человек, проживший тихую, спокойную жизнь, не знавший ни особых побед, ни потрясений. Кто-то скажет: это, дескать, не жизнь, а прозябание (Арнольд так и выразился), счастье, мол, в борьбе. Но только отчасти, считал я. Не всем же бороться, надо же кому-то и жить! Просто жить, не берясь за решение глобальных проблем. У меня есть сын, неплохой парень, и прекрасная жена, о которой я так часто забывал. Вот и теперь… Как я мог забыть! Маша, наверное, решила, что эти необыкновенные цветы я раздобыл к нашему юбилею. Спасибо Арнольду Ивановичу, выручил! Как знал, что у нас годовщина. А может, и правда знал? Что ему стоило покопаться в моей памяти?!..

Часы пробили восемь. Я подхватил дипломат и вылетел на лестничную площадку.

День был солнечный, но холодный. Северный ветер гнал куцые облака на юг. Я подошел к газетному киоску, где работала тетя Клава, наша соседка по подъезду. Она снабжала меня дефицитной периодикой, а я помогал ей по дому: она жила одна. Вместо обычной приветливой улыбки тетя Клава одарила меня сердитым взглядом.

— Здравствуйте, соседушка! Для меня ничего нет?

— То-то и оно, что соседушка! И не стыдно людям в глаза смотреть?! Позволяешь себе такое! Мало того, что полночи где-то шлялся, да еще пьяный заявился. Все знаю, все видела!.. Что побелел?! Нашкодил, так держи ответ! На рыбалку он ездил… Как же! Поди, за сорок уже перевалило, а все туда же…

Я взял себя в руки, но не знал, как поступить — разыграть оскорбленную невинность или обернуть все в шутку. Тут тетя Клава сменила тон.

— Ну, Бог тебе судья, — сказала она, доставая из-под прилавка пачку газет и журналов. — Мне-то какое дело. Бабу твою жалко. Хорошая, работящая. Она что, молчит? Не догадывается?

Я решил возмутиться.

— Да что вы такое говорите, тетя Клава! Вы же меня знаете. Чтоб я… Да никогда! Провалиться мне на этом месте, если вру!

— Все вы так говорите, — махнула рукой старуха. — На вот, я тебе тут подобрала. И «Футбол», и «Советский спорт», и «Англия»… А с Арнольдом не связывайся, алкаш он, знаю я его!

У меня горло перехватило.

— С к-каким Ар-рнольдом?

— С каким, с каким!.. Да вон из того дома. Слышала я, как ты с ним вчера прощался. По имени называл. Арнольд у нас здесь один. Жаль, не видела я вас, темно было. Но голос я его узнала, он все время тут околачивается.

Я облегченно вздохнул.

— Да не тот это Арнольд… — начал было я, и в этот момент что-то не сильно, но больно ударило меня по голове, отскочило и со звоном покатилось по асфальту. Я нагнулся и поднял золотой царский червонец, совершенно новехонький, словно только что отчеканенный.

— Папаша, таймер на ходу? — послышался сзади скрипучий бас.

Я вскрикнул и обернулся, машинально пряча монету за спину.

Обладатель противного баса был одет в «вареные» джинсы, яркий, морковного цвета, свитер. На носу — темные цейсовские очки. Но поразило меня другое: типчик был начисто лишен подбородка и бровей. Я понял: передо мной инопланетянин. Оттуда, с Большого Колеса!

— Я… э-э… вы оттуда? — пролепетал я. — Прилетели?… Может, я что-то… не того?…

— Ты, часом, не сбрендил, папаша? — пробасил инопланетянин и, махнув рукой, шагнул на мостовую.

— Осторожно! — крикнул я, но было поздно: огромный КАМАЗ налетел на инопланетянина и сшиб его. Я зажмурился и…

Когда я открыл глаза, все было так, будто ничего и не произошло. Ни КАМАЗа, ни инопланетянина, ни даже цейсовских очков. Прохожие как ни в чем не бывало торопились по своим делам, тетя Клава беседовала с очередным клиентом об исчезновении сахара и предстоящем визите Рейгана.

«Показалось… Почудилось», - успокаивал я себя, садясь в подошедший автобус.

— Николай Николаевич! — крикнула мне вдогонку тетя Клава. — Прессу забыли!

Но дверь закрылась, я стоял на задней площадке «Икаруса», словно загипнотизированный: ничего не видел, не слышал, не чувствовал. Что же это было? Что же это было? Ответа я не находил.

На работу я опоздал. Евграф Юрьевич, заведующий лабораторией и мой непосредственный начальник, высокий, тучный, лет пятидесяти, со строгим голосом, обширной лысиной, в больших очках на крупном носу, покачал головой и демонстративно посмотрел на часы. Я виновато развел руками и произнес дежурное:

— Транспорт!

Завлаб кивнул.

— Здрасьте! — возвестил я для всех, плюхнулся на скрипучий стул и приступил к выполнению своих непосредственных обязанностей.

Однако безбровый инопланетянин в морковном свитере никак не выходил у меня из головы. «Сшибла его машина или нет? — думал я. — Если да, то почему не осталось никаких следов, почему никто ничего не заметил? А если нет… Если он не попал под этот чертов КАМАЗ, то был ли он вообще? Дьявольщина! Опять, что ли, мистификация? И еще этот червонец…»

Я достал монету. Золотой тысяча девятьсот двенадцатого года сиял на моей ладони так, что в его реальности нельзя было усомниться. «Значит, был инопланетянин, — решил я. — Значит, сшибло его. Или не сшибло?…» Голова моя шла кругом.

— Что это вы там разглядываете, Николай Николаевич? — раздался над самым моим ухом любопытный голос Тамары Андреевны, дамы вполне определенной наружности и совершенно неопределенного возраста. Относительно ее возраста существовал ряд гипотез, но сорок ей уже было, а восемьдесят — еще нет, это точно. Работала она старшим экономистом.

— Ну-ка, покажите, покажите!

«Сейчас, разбежалась!» — со злостью подумал я и спрятал червонец в карман.

— Ай-ай-ай! Нехорошо, Николай Николаевич! Я же видела, у вас новый юбилейный рубль с Горьким. Ну покажите! Пожалуйста…

Отворилась дверь, и в лабораторию ввалился запыхавшийся Завмагов, здоровенный детина на исходе четвертого десятка, сотрудник соседнего отдела и к тому же страстный футбольный болельщик.

— Здорово, старик! Не занят? Пойдем отравимся.

— Прежде следовало бы поздороваться с дамой, — обиженно поджав губы, произнесла Тамара Андреевна и гордо вскинула голову.

Изобразив на круглом лице удивление только что разбуженного человека, Завмагов сказал:

— А, черт… Извините, сударыня, не заметил. Тут такое случилось…

— Что, что случилось? — встрепенулась Тамара Андреевна. Глаза ее так и вспыхнули от любопытства.

— Пойдем, — буркнул я, вставая. И мы вышли в коридор.

— Что стряслось?

— Как что? Ты ничего не знаешь? — удивился Завмагов. — Наши голландцам продули! Два-ноль!

— Тьфу! — Я плюнул от досады. — Сапожники! Чуть-чуть до золота не дотянули. Впрочем, этого и следовало ожидать. Удивительно, как вообще в финал вышли,

— Во-во!.. А все равно обидно!

«Ну-ка, посмотрим о чем ты думаешь?» — решил я из озорства и сосредоточился, попыхивая сигаретой.

По части оригинальных мыслей в голове у Завмагова оказалось слабовато. Обычная констатация фактов. Завмагов аккуратно складировал их в своей феноменальной памяти. В ней накрепко застревало все, что он видел, слышал, обонял и осязал. Такие функции мозга, как анализ информации, принятие решений, у Завмагова отсутствовали. В этой круглой голове хранился всяческий информационный хлам: обрывки каких-то историй, анекдоты, слухи… Лишь одна область знаний перерабатывалась полностью — привилегией пользовался футбол и все вокруг него. Завмагов помнил поименно всех игроков наших и зарубежных команд, включая запасных, помнил, кто, с кем, когда, с каким счетом сыграл, помнил всех призеров всех чемпионатов, наконец знал биографии всех выдающихся игроков. Выходит, не зря Завмагов слыл в институте ходячим справочником по футболу, и недаром сотрудники института, такие же страстные поклонники футбола, в разрешении футбольных споров считали его мнение истиной в последней инстанции! В разговорах о любимом виде спорта Завмагов блистал умом и снискал себе славу не только эрудита, но и предсказателя. Он выдавал безукоризненные прогнозы о том, кто сколько кому настучит, кому достанется золото, кому — серебро. А его крупные выигрыши в «Спортпрогнозе»! Набралась кругленькая сумма, которую он вложил в новенькую «восьмерку».

Обо мне, как выяснилось, Завмагов не думал ни хорошо, ни плохо. Никак. Он вообще ни о ком ничего не думал. Фиксировал факт встречи с тем или иным человеком — и все, баста, на этом мозг Завмагова заканчивал свою работу.

Говорить с ним можно было только о футболе. И ни о чем другом. Садясь на своего любимого конька, он раскрывал перед вами таланты то великолепного рассказчика, то внимательного слушателя, то глубокого аналитика, но стоило ему сбиться с футбольной тематики, и он превращался в туповатого субъекта, напоминающего рыбину на горячем песке.

— А все-таки были у наших моменты, старик! Протасов трижды такую возможность упустил! Эх!.. Хотя, спору нет, голландцы сильнее. И все же могли наши, могли ведь!..

Весть о проигрыше расстроила меня. Тупо глядя на покрытую шапкой «бычков» урну, я молчал. Молчал бы я и дальше, если бы Завмагов не переменил тему.

— Ты, старик, кажется, рыбачишь по выходным? Или я тебя с кем-то путаю?

— Ну, рыбачу, — нехотя ответил я.

— А где, если не секрет?

— Секрет, — буркнул я. — Грибники и рыбаки своих тайн не выдают. А почему ты спрашиваешь?

Завмагов заговорщически подмигнул, огляделся и, перейдя на шепот, зачастил:

— Старик, я тут краем уха такое слышал! Будто в районе то ли Истринского, то ли Клязьминского водохранилища летающую тарелку засекли. Думал, может, ты что-нибудь знаешь…

— Когда засекли?

— Да вот как раз в выходные. А ты что, видел?

— Ничего я не видел, — отрезал я и отвернулся к окну. — Я двое суток на Истринском просидел. Ни тарелок, ни блюдец, ничего такого не было.

— Значит, Клязьминское! — подытожил Завмагов. — Ну ладно, извини, пойду вкалывать. С начальством шутки плохи. Пока!

Я вернулся на рабочее место.

— Николай Николаевич, подойдите, пожалуйста, — подозвал меня Евграф Юрьевич. — Вот тут у меня отчет, тот самый. Возьмите и откорректируйте третий раздел, это как раз по вашей части. Пришли новые данные из Главка, учтите их. Будьте добры, сделайте до вечера.

— Хорошо, Евграф Юрьевич, сделаю, — ответил я, чертыхаясь в душе. На обратном пути меня, перехватил Антон Петрович Балбесов, тридцатипятилетний кандидат наук, старший научный сотрудник и карьерист с вредным характером.

— Что, Николай Николаевич, озадачил шеф?

Я уныло махнул рукой и плюхнулся на стул. За моей спиной фыркнула Тамара Андреевна. Интересно, что они обо мне думают? Надо «прощупать» коллег.

Карьерист Балбесов обо мне не думал. Про себя он числил меня «тюфяком». «Так, ничего себе»… А я ему диссертацию помогал писать! «Вот она, человеческая благодарность!» — посокрушался я.

Петя-Петушок, молодой специалист двадцати трех лет, вообще ни о чем не думал. Подперев голову левой рукой, прижав к уху крохотный наушник спрятанного в кармане джинсовой куртки плейера, он имитировал производственный процесс. В недрах его сознания я отыскал скудную информацию о себе, она укладывалась в одно понятие: неудачник.

«Настроившись на волну» Тамары Андреевны, я с ужасом обнаружил: дама безумно влюблена в меня вот уже более десяти лет. Этого еще не хватало! Вот так подарочек…

Попытка прочитать мысли Евграфа Юрьевича дала неожиданный эффект. Ласковым, совсем неначальственным голосом завлаб произнес:

— Николай Николаевич, займитесь, пожалуйста, делом. Очень прошу.

Я растерялся.

— Да я что… я ничего… — пробормотал я и покраснел.

Хлопнула дверь, и на пороге возник Завмагов.

— Заливаешь, старик, что на Истринском не было тарелочки! — басил он, подкатываясь ко мне… — Была! Очевидец рассказывал. Большая, говорит, черная такая. И грохот от нее неимоверный. Не мог ты не видеть)…

— Не было никакой тарелочки, — сердито зашипел я, косясь в сторону шефа. — Гром был. Гроза, обыкновенная майская гроза. А очевидец твой брешет. Знаем мы этих очевидцев! Сейчас никаким НЛО народ не удивишь. Тоже мне, любитель фантастики нашелся!

Завмагов почесал в затылке и, ничего не ответив, удалился.

«Слава богу, отстал. До чего же дотошный мужик», - с облегчением подумал я.

Следующие два часа я усердно работал. Несколько раз ловил одобрительные взгляды Евграфа Юрьевича. Перед самым обедом передо мной вновь выросла порядком надоевшая грузная фигура Завмагова.

— Не было грозы! — без предисловий начал он. — Я это точно узнал. Ни в субботу, ни в воскресенье. Это уж не очевидцы говорят, официальная пресса сообщает. Так что, старик, колись!

— Да что ты ко мне привязался как репей!

— Скажи правду, тогда и отстану!

— Да иди ты!.. — взорвался я. И без того круглое лицо Завмагова стало еще круглей.

— Ты чего?!..

— Чем вы заняты, Николай Николаевич? — раздался голос шефа. — Что за тип к вам все время приходит, только отвлекает?

— Евграф Юрьевич, спасайте! Точно, он работать мне не дает. Не успею я с этим отчетом разобраться, будь он неладен… Простите.

Шеф грозно взглянул на Завмагова.

— Вы, собственно, по какому делу? У вас что, с Нерусским общая тематика? Или вы его родственник?

Завмагов оторопел.

— Я? Родственник? Боже упаси! Он про тарелочку не хочет…

— Покиньте лабораторию! — повысил голос Евграф Юрьевич.

И тут случилось невероятное. Завмагов взвизгнул и, словно наполненный гелием воздушный шар, не касаясь пола, вылетел вон.

— Так-то оно лучше, — резюмировал Евграф Юрьевич. — Что вы там про тарелочки говорили?

Глава 6

— Про какие тарелочки?

— Это я должен спрашивать, про какие. Ну-ну, рассказывайте!

Я никогда не мог понять, когда шеф шутит, а когда говорит всерьез. Ни разу не видел на его лице и тени улыбки. Вот и сейчас он был серьезен.

— А вы у Завмагова поинтересуйтесь, Евграф Юрьевич. Он у нас теперь специалист по внеземным цивилизациям. А я ровным счетом ничего не знаю.

— Ой ли? — встрял Балбесов и подозрительно прищурился. — Почему он именно к тебе пристал? Где ты был в выходные?

— Это что, допрос?

— Что вы, уважаемый коллега! Дружеское любопытство. Не более.

Я чувствовал, что меня хотят сбить с толку, но решил отстаивать свою легенду до конца.

— На Истринском водохранилище рыбачил.

— И ничего не видел? — спросил Балбесов.

— Нет, ничего особенного.

— Много поймали? — спросил Евграф Юрьевич. Я замялся.

— Да… знаете… не поверите… осетра вытащил. Метр двадцать длиной.

— Что? Осетра?! — проснулся Петя-Петушок. — Чтоб на Истринском — и осетры?! Сказки!..

— А я говорю, поймал! — уперся я. — Не верите, приезжайте, покажу.

— А что, — вмешалась Тамара Андреевна, — и приедем! Я готова хоть сейчас. Отпустите, Евграф Юрьевич, в местную командировку?

— Только в нерабочее время, — отрезал шеф.

— Конечно, конечно. Как раз обед начинается, — выкрутилась моя тайная поклонница (чтоб ей пусто было!). — Мы с Николаем Николаевичем мигом обернемся. Едемте, Николай Николаевич?

— Нет! Я есть хочу! И потом… у меня жена.

— А при чем здесь жена? — сощурилась Тамара Андреевна. — Нас ваш улов интересует.

Я окончательно смутился.

— Поезжайте, поезжайте, Николай Николаевич, — поддержал Тамару Андреевну шеф. — Я вам и ключи от своей машины дам. Права есть?

— Нет! — завопил я. — Терпеть не могу автомобили! Меня укачивает.

— Я вожу, — сказала Тамара Андреевна. — Давайте ключи!

— Да нет у него никакого осетра! — вставил Петя-Петушок.

— Нету, факт! — поддержал его Балбесов.

— Ах нет? Хорошо! Едем, Тамара Андреевна!

— Только не задерживайтесь! — напутствовал нас шеф.

…Через час мы вернулись.

— Ну как? — полюбопытствовал Балбесов. — Есть рыба?

— Есть! — ответила Тамара Андреевна. — Здоровенный осетр! Правда, уже порезанный. В холодильнике лежит. Я прикинула: на метр двадцать точно тянет. Так что правду сказал Николай Николаевич.

— Позвольте вас поздравить, Николай Николаевич, с великолепным уловом, — торжественно произнес Евграф Юрьевич.

— Спасибо, — еле слышно ответил я.

— Что с тобой? — немного погодя спросил Балбесов. — На тебе лица нет.

Я опасливо оглянулся на Тамару Андреевну и шепотом ответил:

— Эта сумасшедшая гнала так, словно за нами гангстеры гонятся. Я не то что скорости боюсь, просто жить хочу.

Балбесов прыснул в кулак и отвернулся.

…Я перебрал в уме сегодняшние события. Утреннее объяснение с женой и сыном. Неувязка с тетей Клавой. Странное появление и исчезновение безбрового инопланетянина. Дотошное любопытство Завмагова. Эта никому не нужная поездка домой с Тамарой Андреевной в машине шефа. Открывшиеся мне чужие мысли. Вот только Евграф Юрьевич остался для меня белым пятном…

— Николай Николаевич, вы закончили?

Я вздрогнул.

Евграф Юрьевич пристально глядел мне в глаза и загадочно улыбался. «Надо же, — удивился я, — как меняет человека улыбка».

— Почти, — ответил я и дал себе слово до конца рабочего дня больше не отвлекаться.

После работы я, как всегда, трясся в переполненном вагоне метро. Отчет, слава богу, был откорректирован, и на душе у меня было легко. От «Площади Ногина» до «Кузьминок» пятнадцать минут езды, но я не стал доставать книжку, чтобы по обыкновению, примостившись на чьем-нибудь плече, проглотить главу-другую очередного романа. Я размышлял о своем новом состоянии, в котором оказался по воле инопланетной науки. Пока я так и не воспользовался всерьез замечательной способностью проникать в чужие мысли. Лишь робко пытался узнать мнение окружающих о своей персоне. Нужно активизироваться. Как-никак, а за мной наблюдают, я главный участник грандиозного эксперимента. Ученым с Большого Колеса важна моя реакция на дар телепатии, по моим действиям станут судить обо всем человечестве. Что же, попробую активизироваться. Вот, положим, та девица у двери. О чем она думает?

Я уставился на нее, сконцентрировался. Едва завеса ее сознания приоткрылась, меня бросило в жар. Уф! Такие видения не для слабонервных. Девица явно принадлежала к «группе риска». Ее внимание занимал молодой брюнет в форме чехословацких вооруженных сил. «Глаз профессионала, — отметил я про себя, — глаз, способный пересчитать купюры в кармане любого, на ком остановится». Нет, пора переключаться на кого-нибудь другого. Вот, кстати, отличный объект.

В двух шагах от меня, держась за поручень, стоял средних лет мужчина с блинообразной физиономией. Я без труда поймал его «пеленг».

«Куда ж ее прятать-то? Черт! Вечная проблема. За щеку, что ли, или в ботинок? Нет, за щеку нельзя, размокнет. Вот если бы железный рубль, а пятерку нельзя. В ботинке жена найдет, это уж как пить дать. Она у меня деньги по запаху чует. А еще говорят, деньги не пахнут. Вот житуха! Может, под половик? Сопрут? Эх!..»

Да, заначка — дело серьезное. Однако тут все ясно. Я переключился на здоровяка с фигурой каменотеса и багровой физиономией. Он «излучал» следующее:

«…двадцать пять? Не помню, кажется, двадцать пять. Где же я все-таки вчера был? Кучера б найти, он-то знает. Сам слинял, гад, меня бросил. Хорош кореш, нечего сказать! Небось дома дрых, а меня на казенную клеенку пристроил. Где ж я вчера был? На Гурешке? В Тушино? Убей, не помню… Сколько сейчас за медуслуги дерут? Кажись, четвертной. Ну и цены! Растут, не уследишь. Ух, башка трещит!..»

Я поморщился и перевел взгляд на худощавого гражданина в плаще. Он был поглощен хроникой происшествий на последней странице «Московского комсомольца». Газета удобно лежала на широкой спине «каменотеса».

«Надо дверь укрепить. Вон что, мерзавцы, вытворяют. Вор на воре. Сигнализацию, что ли, провести? В лифте больше не поеду. Третий этаж, ноги не отвалятся. А то стукнут по башке, взять-то ничего не возьмут, потому что нечего, а калекой оставят… Вот те на! Гранаты в ход пошли! Купить, что ли, парочку? Интересно, почем сейчас гранаты на Рижском рынке? Хватит зарплаты или нет?…»

— Станция «Кузьминки»! — прозвучала монотонная скороговорка из динамика.

«Моя!» — спохватился я и выскочил из вагона.

Поезд унес в черную дыру туннеля и девицу из «группы риска», и человека с блином вместо лица, решавшего проблемы заначки, и алкаша, так и не вспомнившего, в каком вытрезвителе вчера ночевал, и интеллигента в плаще, прикидывавшего, покупать гранату или нет, и многих-многих других, о ком я так ничего и не узнал…

* * *

Следующие два дня прошли без происшествий. Я постепенно привыкал к своей новой способности, начал использовать ее целенаправленно. Общаясь с людьми, я стал дублировать разговор чтением мыслей собеседника. Это давало мне огромное преимущество. Один лишь Евграф Юрьевич по непонятным причинам оставался недосягаем для моих телепатических «щупальцев». Все остальные сотрудники лаборатории были у меня как на ладони.

Завмагов перестал здороваться, гордо вскидывал голову и выпячивал живот, проходя мимо. Сам Завмагов меня нисколько не интересовал, но вот очевидец, на которого ссылался «ходячий футбольный справочник», - другое дело. Узнать его имя, казалось мне, будет проще простого, но информация, выуженная из обширной памяти Завмагова, лишь усложнила проблему. Выяснилось, что в тот самый понедельник, утром, в лаборатории, где работал Завмагов, появился некто командированный. Он прибыл по очень важному делу к товарищу Апоносову. Апоносова на месте не оказалось, и гость попросил разрешения подождать его в лаборатории. Незнакомец разговорился и рассказал, в частности, что сам видел над Истринским водохранилищем корабль пришельцев. Сотрудники лишь похихикали, а вот на Завмагова рассказ неожиданно произвел впечатление. Потому-то он и выпытывал у меня подробности того уик-энда. Апоносов до обеда так и не появился, командированный прождал несколько часов и успел поделиться с Завмаговым всеми подробностями, даже показал воскресный номер «Истринской правды» со сводкой погоды на выходные. Кто же был тот незнакомец? Я попытался выяснить, однако никто ничего о нем не знал, даже сам товарищ Апоносов. «Следят, — решил я. — Проверяют, не проболтаюсь ли. Не доверяют. Подослали лжекомандированного… Но зачем Завмагова-то втянули, олуха этакого?! Конспираторы…»

Эти два дня тети Клавы в киоске почему-то не было. Вместо нее сидела хорошенькая девушка, которая всегда ошибалась со сдачей. На вопрос, куда подевалась старушка, она только пожимала плечами и краснела.

Дома все шло по-прежнему. Разве что Василий как-то подозрительно косился на меня и все время молчал, хотя осетрину уплетал за обе щеки. Зато Маша ходила счастливая. То ли из-за небесных роз, то ли из-за того, что я оказался таким внимательным. Прав был Арнольд: розы хорошели день ото дня. По ночам от них исходил таинственный свет иных миров. Эх, Арнольд, где ты сейчас?…

Наступил четверг, и начались неожиданности.

В газетном киоске снова появилась тетя Клава, такая же добродушная и приветливая, только бледная и усталая.

— С добрым утром! Где же это вы пропадали? Я уж беспокоиться начал: не случилось ли, думаю, чего…

— Ох, и не говори, — запричитала тетя Клава. — Хворала я. Не поверишь, на кухню ко мне шаровая молния залетела. Ну я ее, конечно, веником, а она ка-а-ак бухнет! Веник — в пепел, я — в обморок. Только сегодня оклемалась.

— Вот это да! А мне шаровую молнию видеть не доводилось.

— И не приведи Господь! Ишь, любопытный, — проворчала тетя Клава. — Хотя увидишь еще, придет время. На вот, забирай свою прессу… Не безобразишь больше? — спросила она вдруг, пристально взглянув поверх очков мне в глаза.

— Что? — не понял я.

— Ну ладно, иди, иди, а то вон сколько народа собралось.

Я отошел, оглянулся. К амбразуре киоска протиснулся субъект без подбородка и бровей. Тот самый — в морковном свитере! Он хрипло пробасил:

– «Шахматы»!

Я зажмурился, потряс головой, открыл глаза — морковного свитера уже не было, тетя Клава спокойно обслуживала следующего покупателя.

Я вернулся к киоску, нырнул по плечи в окошечко и спросил:

— И часто он у вас покупает?

— Кто? — не поняла тетя Клава. — Да тот, в свитере.

— Точно не скажу. В постоянных клиентах не числится, — ответила киоскерша.

Всю дорогу до института я думал о человеке в морковном свитере. Вторая встреча. Я, конечно, был рад, что он не погиб под КАМАЗом. Однако все это так странно! Может, воображение разыгралось? Может, он никакой не инопланетянин? Может, и контроля-то нет?

И тот лжекомандированный, наверное, самый что ни на есть настоящий. И НЛО он видел, ведь тарелочка действительно была!

Рабочий день прошел как обычно. Но вот потом…

Вечером, прямо из института, я поехал на Авиамоторную к одному знакомому филателисту посмотреть коллекцию довоенных марок.

Я вынырнул из метро. Было жарко, душно и пыльно. Вдоль сквера с бюстом «всесоюзного старосты» я направился к рынку. У цветочного магазина собралась внушительная толпа. Я протиснулся вперед. У бочки с надписью «Квас» тщедушная старушка мертвой хваткой вцепилась в руку слабо сопротивлявшегося гражданина лет тридцати с небольшим.

— Попался, голубчик! — ехидно прошепелявила старушка.

Вострые глазки так и сверкали из-под кустистых бровей. Вылитая Шапокляк!

— И чего привязалась? — недоуменно вопрошал гражданин, добродушно взирая на старушенцию с высоты почти двухметрового роста. — Никого не трогаю, стою, пью квас…

— Видали?! — вопила Шапокляк. — Никого не трогает! Ишь ты! А кто рубь железный в банку кинул, а сдачи рубля на два взял?! Шесть двадцаток, три пятнашки и еще медь. Не ты?!

Гражданин пожал плечами, отхлебнул из кружки.

— Не я, конечно. Мне и в голову такое не пришло бы…

— Как же, не пришло бы! Знаем мы вас! Окаянных!.. Жулик он, истинный крест, жулик!

— И не стыдно вам, мамаша?

— Это мне-то стыдно?! — взвилась Шапокляк. — Милиция!.. Милиция!..

Тут до меня дошло, в чем дело. Здесь поставили эксперимент с самообслуживанием. Подходи, бросай монеты в банку, наливай квасу, сколько положено. Все на полном доверии. Ситуация, представленная старушенцией, теоретически была возможна, а как на самом деле?… Я «настроился на волну» обвиненного в жульничестве и в следующий миг уже знал правду.

— Не надо никакой милиции! Успокойтесь, бабушка, не нервничайте. Я все видел. Могу подтвердить: этот парень ни в чем не виноват. У него и в кармане-то не больше десяти копеек медью.

«Задержанный» благодарно улыбнулся.

— Ну вот, я говорю, а она не верит… Да отпустите же меня, мамаша! Вот прицепилась…

Шапокляк сконфузилась, выпустила рукав гражданина, окинула меня подозрительным взглядом, махнула рукой и заковыляла прочь, бормоча что-то себе под нос.

Послышались незлобивые смешки:

— И на старуху бывает проруха.

— Нет, видали? Как она его!

— Молодец, бабка!

— Шустрая бабуля…

Толпа постепенно рассеялась, исчез и заподозренный в жульничестве парень. Я, довольный своим поступком, пошел дальше.

Кто-то осторожно тронул меня за локоть. Я обернулся на ходу. Круглолицый человек с интересом разглядывал меня.

— Вы что? — спросил я настороженно.

— Удивительно! Как вы догадались? Как разобрались? — В его словах сквозило восхищение.

— Вы о чем? — Я остановился.

— Извините, что я вот так, среди улицы, вас остановил. Но я просто поражен, как вы блестяще разобрались в ситуации…

— Что вам надо?

— Ведь вы позже подошли! Я вас сразу приметил. Вот, думаю, чудак — вы уж меня извините, — в такую жару в пиджаке.

Сам он был в темно-синем батнике фирмы «Вранглер».

— Ну и что? Может, мне холодно. Вам-то что за дело до моего пиджака?

— Да бог с ним, с пиджаком! — замахал пухлыми руками мужчина. — Ходите в шубе, это я так. Просто я вас приметил по пиджаку…

— Оставьте в покое мой пиджак! — Я догадался: с этим типом необходимо поссориться — может, тогда отстанет.

— Да что вы, право! — обиделся мужчина, выпятив толстую нижнюю губу. Отставать он не собирался. Неожиданно спросил: — Вы экстрасенс?

Кто-то толкнул меня в спину, и я навалился на круглолицего, слегка боднув его в подбородок. Мимо вихляющей походкой прошел субъект в морковном свитере.

— Простите, — виновато пробормотал я.

Прохожего в свитере мужчина, кажется, не заметил.

— Что с вами? Вам нехорошо?

— Нет, нет, ничего, уже прошло. Жара, знаете ли…

Высоко в небе прошел косяк двугорбых верблюдов.

— Верблюды клином пошли, — задумчиво произнес я, провожая их взглядом.

Мужчина недоуменно взирал то на меня, то на небо.

— Какие верблюды? Каким клином?! — прорвало его. — Вы мне все-таки скажите, вы экстрасенс?

Верблюды скрылись. Я очнулся.

— Что? Что вы говорите? Экстрасенс? Да… Нет, что вы! Просто… так получилось… Случайно…

Незнакомец шутливо погрозил мне пальцем.

— Знаем мы таких, скромничаете небось. Я ведь не из праздного любопытства спрашиваю, у меня чисто профессиональный интерес. Я следователь по особым делам.

«Да знаю я! — с досадой подумал я. — Все о тебе знаю. И что тебе от меня нужно — тоже знаю».

— Вы не удивлены?

— Нет, почему же, — я попытался изобразить удивление, — удивлен. Весьма.

— У меня вот какое предложение… — Догадываюсь.

— Догадываетесь?

— Да. Вы хотите, чтобы я помог вам раскрыть одно преступление. Так ведь?

Следователь попятился.

— Так. А откуда вы знаете?

— Так я же экстрасенс!

— Нет, правда?

— Вы же сами меня так назвали!

— Ну, я подумал… Предположил… Так, в шутку…

— Хороша шутка! Пристаете на улице. Я действительно удивлен. Весьма.

— Так вы на самом деле?…

— А то как же!..

Тут что-то больно ударило меня по макушке. Я оглянулся — никого. «Да отвяжитесь вы!» — мысленно огрызнулся я. Последовало второе предупреждение: чувствительный пинок пониже спины.

— Я согласен помочь вам, — зло проговорил я и тут же получил еще один пинок. — Едемте.

— Вот это удача! — воскликнул следователь.

Я направился к стоящему у тротуара желтому «Москвичу».

— Поехали!

— Верно, это мой автомобиль. Откуда вы узнали?

— По отпечаткам пальцев, — съязвил я. — Едем, или я пошел. У меня своих дел по горло.

— Поехали, поехали! — засуетился следователь.

Про коллекцию довоенных марок я напрочь забыл. Следователя звали Сергеем Тимофеевичем Прониным. «Майор Пронин», - окрестил я его про себя и теперь уже внимательно пригляделся к нему. Сергей Тимофеевич действительно был майором. Холост, но был женат. Двое детей. Платит алименты. Карьерист. Бездарен. Взяточник. Любит выпить, но тщательно скрывает это. Болельщик. Страдает гипертонией. Коллекционирует пачки от сигарет…

Пока мы ехали, под наш «Москвич» дважды бросался субъект в морковном свитере — на шоссе Энтузиастов и на Марксистской. Следователь никак не реагировал.

Мы остановились у мрачного серого здания. Поднялись на второй этаж и вошли в небольшой кабинет с зарешеченным окном. Тут было прохладно. Майор предложил мне сесть, а сам взялся за телефон.

— Дежурный! Следователь Пронин. Мокроносова ко мне… Да. В мой кабинет. Что? Нет, нет, спасибо, я сам.

Майор Пронин бросил трубку и пристально посмотрел мне в глаза.

— Сейчас сюда приведут одного типа. Он подозревается в убийстве. Улик у нас недостаточно, доказать его вину мы пока не можем. Ваша задача — вытянуть из него подробности совершенного им преступления, добыть, так сказать, недостающие улики. Только вот особая просьба, — Пронин замялся, — пусть ваше участие… останется тайной. Хорошо?

Я кивнул.

— А пока, — он вынул из ящика стола папку, — ознакомьтесь с материалами следствия.

Я открыл папку и бегло просмотрел дело.

Две недели назад, в пятницу, в три часа дня, сосед Мокроносова по лестничной площадке, некто Пауков, был обнаружен в своей квартире с проломленным черепом. Убийство было совершено тупым предметом, по-видимому пустой бутылкой из-под водки. Осколки бутылки были обнаружены рядом с трупом. Входной замок цел, никаких следов взлома. Преступник воспользовался своим ключом или был впущен в квартиру самим Пауковым. Минут за сорок до того, как был обнаружен убитый, соседка с верхнего этажа, спускаясь по лестнице, увидела, что дверь у Паукова чуть приоткрыта. Она не придала бы этому значения, если бы в пятнадцать часов, возвращаясь обратно, не увидела ту же картину. Заподозрив неладное, она вошла в квартиру и увидела на кухне бездыханного Паукова. Быстро прибывшая на место происшествия милиция обратила внимание на спертый воздух и запах спиртного перегара, на грязную посуду в раковине и на столе. Медицинская экспертиза установила: Пауков погиб, будучи сильно пьян. Смерть наступила около четырнадцати часов. Опрос соседей начали с Мокроносова. Выяснилось, что незадолго до убийства Мокроносов находился в квартире Паукова, где они вдвоем выпили две бутылки водки. Затем, по словам Мокроносова, он вернулся к себе и завалился спать. Разбудили его сотрудники милиции.

Майор Пронин полагал, что Пауков был убит соседом во время попойки, когда между ними вспыхнула ссора. Отпечатки пальцев Мокроносова на осколках бутылки подтверждали эту версию.

Мокроносов категорически отрицал свою причастность к убийству, заявляя, что покинул Паукова, когда тот был в полном здравии и лишь слегка «поддамши». Майор решил задержать Мокроносова по подозрению в убийстве. Далее следствие не продвинулось ни на шаг.

Я отложил папку. Следователь с надеждой взглянул на меня.

— Ну как?

— Есть вопрос. Когда Мокроносов покинул квартиру Паукова?

— В тринадцать тридцать, там же написано… но это с его слов.

Я кивнул.

Честно говоря, особого рвения и интереса я не испытывал. Единственное, чего мне хотелось, — побыстрей «прощупать» Мокроносова, установить, виновен ли он.

Ввели Мокроносова. Щуплый, немолодой. Вид измученный. В глазах ни тени надежды.

— Вот он, голубчик!

Я понял: этот добродушный с виду майор может быть жестоким.

— Зачем вызывали? — глухим голосом спросил Мокроносов.

— Тебя привели. Вызывают оттуда, — Пронин ткнул жирным пальцем в сторону зарешеченного окна, — с воли.

Мокроносов ни в чем не виноват. Я понял это сразу. Более того, как я ни пытался отыскать в его памяти хотя бы тень случайно увиденного им убийцы, все было напрасно. «А раз Мокроносов ни при чем, — решил я, — убийца мог проникнуть в квартиру Паукова только в те полчаса, когда тот оставался один, то есть с тринадцати тридцати до четырнадцати».

Теперь, когда я убедился в невиновности сидевшего передо мной человека, на меня легла ответственность за его судьбу. Как доказать невиновность Мокроносова? Да, мне не симпатичен этот алкаш, но установить истину я обязан.

— Ну как вам нравится этот типчик? — спросил майор Пронин, кивая на Мокроносова.

— Товарищ майор, я согласился помочь вам, прибегнув к способу, известному одному лишь мне. Не требуйте ни фактов, ни улик, ни доказательств моей правоты, — официальным тоном заявил я. — Этот человек к убийству Паукова не имеет никакого отношения.

— Вот как? — Следователь вскинул брови. — Вы уверены?

«Зря я с ним связался! — прочел я его мысли. — Эх, зря! Так все гладко шло. Теперь выкручивайся…»

— Абсолютно уверен, — подтвердил я.

Мокроносов уставился на меня с удивлением.

— Вы правду говорите? — спросил он, и в глазах его вспыхнула надежда. — А может, комедию разыгрываете, как вот этот… майор?

— Молчать! — гаркнул Пронин, багровея.

Нет, тезка легендарного сыщика все больше мне не нравился.

С большим трудом он взял себя в руки. Ему было неловко передо мной.

— Вы, гражданин Мокроносов, что же думаете, ваши оскорбительные слова останутся безнаказанными? Это я — то здесь комедию разыгрываю?! — Он неприязненно посмотрел на меня и ледяным тоном произнес: — Если ваше мнение, товарищ Нерусский, окончательное, дальнейшее присутствие здесь подследственного не обязательно. И нежелательно У вас есть к нему вопросы?

— Нет.

Следователь взялся за телефон.

Когда Мокроносова увели и мы остались одни, майор долго мерил шагами мрачный кабинет, кидая на меня колючие взгляды. Наконец он остановился и заговорил:

— Вы допустили ошибку. Даже две. Во-первых, вы объявили подследственному, что он невиновен. Этого говорить нельзя было никак. Такой вывод вправе делать только суд. Во-вторых, вы вообще неправы. Виновен он, я в этом уверен. Прямых доказательств у меня пока нет, но они будут, ручаюсь. Повторяю, он виновен. Он должен быть виновен!

Последние слова окончательно рассеяли всяческие иллюзии по поводу моральных устоев майора. Он был предубежден против этого невезучего забулдыги. Почему? Недобросовестность? Тупость? Или злой умысел? Впечатление разумного, вдумчивого человека Пронин не производил, добросовестностью тоже, по-моему, не отличался. Что же касается злого умысла, то что общего может быть между следователем по особо опасным делам и хроническим алкоголиком? Я решил «прощупать» следователя. Мне не пришлось долго ворошить весь хлам, скопившийся в его голове: та мысль лежала на самой поверхности и, видимо, давно не давала покоя майору. Все оказалось до смешного просто: через три дня, в понедельник, наш бравый майор Пронин должен был отчитаться перед начальством по делу Паукова, так как в понедельник по плану следствие надо было закончить. Если убийца будет найден — а чем Мокроносов не убийца?! — светила премия, если нет — взбучка. Стоит ли копать глубже, раз кандидат в преступники уже в КПЗ?

Я понял, что за птица следователь Пронин. Однако, коли влип в эту историю, отстаивать справедливость я обязан не столько ради Мокроносова, сколько ради самого себя. И дернул меня черт поддаться на уговоры майора! Шел бы себе марками любоваться — и горя бы не знал. Да уж не проверка ли это? Вроде не похоже, а вот предостережение от необдуманных действий мне, кажется, сделано было, и не одно. Я вспомнил типа в морковном свитере, его чувствительные пинки, попытки покончить с собой под колесами желтого «Москвича». А эти дурацкие верблюды?… Ясно, следившие за мной инопланетные экспериментаторы предупреждали: я вплотную подошел к запретной черте.

Я очнулся от своих размышлений. Круглолицый майор с любопытством смотрел на меня из-под пухлых век, почти лишенных ресниц.

— Мне очень жаль, — произнес он слащавым голосом, — что я втянул вас в наше нелегкое дело. Извините великодушно. Будем считать, что я вас ни о чем не просил…

— Нет, — перебил его я, — так не пойдет! Буду копать До конца, пока справедливость не восторжествует!

— Да поймите же, — горячился майор, — я обратился к вам исключительно за тем, чтобы вы помогли найти веские доказательства вины Мокроносова. Кто знал, что вы выкинете такой фортель! Я веду следствие, отвечаю перед руководством, перед своей совестью…

— Да нет у вас совести! Вам бы только премию получить за раскрытое преступление.

Лицо следователя посерело.

— Да как вы смеете! — прошипел он, брызгая слюной. — Да за такие слова…

— Не стращайте, не поможет! Я хочу только одного — справедливости. Совершенно уверен в непричастности Мокроносова к убийству Паукова. Даже не уверен — знаю.

— А доказательства у вас есть?

Я пожал плечами.

— По-моему, не я должен доказывать его невиновность, а вы — его вину.

— Вот-вот, его вину мы докажем, в этом не сомневайтесь. А вы его невиновность доказать не сможете!

Я понял: этот тип загнал меня в угол. Действительно, голословное утверждение доказательством не является. Мне-то все было ясно, как наверняка и ему. Суду нужны факты. Ими я не располагал.

— Ну что, будут доказательства? — ехидно спросил Пронин.

— Будут! — ответил я, с отвращением глядя в его свинячьи глазки.

— Вот как? Я рассчитывал, что вы все-таки одумаетесь. Ну что же, старайтесь, ищите. Если что найдете, буду только рад. Правда, адресок я вам дать не могу — служебная тайна.

— Адрес мне известен. Знаю я кое-что такое, о чем вы и не подозреваете.

— Вот как? — повторил майор, ерзая от беспокойства в кресле.

— Именно так, — сказал я, направляясь к двери. — До скорой встречи. Очень хотел бы надеяться, что одумаетесь все-таки вы.

Я вышел, демонстративно хлопнув дверью, и решил тут же, не откладывая, ехать на Мурановскую, тридцать три, где жили подследственный и потерпевший. «Служебную тайну» я выудил из памяти майора. Не блефовал я, впрочем, и говоря о чем-то, что ему и в голову не приходит; в этой самой его голове я отыскал нечто, что могло в дальнейшем сыграть для меня неплохую службу. Но пока что об этом ни звука.

По дороге я позвонил домой и предупредил Машу, что немного задержусь. Вместо раздраженного ворчания я услышал кое-что весьма музыкальное: не иначе, подарок Арнольда продолжал облагораживать атмосферу нашей квартиры.

Мурановская оказалась у черта на рогах. Обогнув кинотеатр «Будапешт», автобус наконец выплюнул меня на тротуар на первой же остановке. Дом я нашел быстро.

План у меня был следующий. Преступление было совершено средь бела дня, значит, убийца не мог проникнуть в дом незамеченным. Наверняка кто-то его видел, хоть краем глаза. Именно на это я и рассчитывал. «Прощупав» соседей, я надеялся получить нужную информацию — портрет преступника.

У подъезда коротали время бабульки. Они перемывали косточки всем жильцам дома. Разумеется, речь шла и о недавнем убийстве. Я занял позицию напротив подъезда, подперев плечом трансформаторную будку.

Прав был Арнольд: приходится попотеть, прежде чем извлечешь из груды никчемных, пустых, сорных мыслей ту единственную, которая тебе нужна.

«Потеть» мне пришлось около полутора часов. И какого только хлама не держали женщины в убеленных сединами головах! Мой кропотливый труд был вознагражден: постепенно, штрих за штрихом, перед моим мысленным взором стал вырисовываться портрет человека, побывавшего здесь около двух часов в день убийства Паукова. Молодой мужчина лет двадцати восьми — тридцати, длинноволосый, в легком подпитии. Джинсы, тельняшка, сумка в руке. Уверенно вошел в подъезд. Когда и как вышел, никто не видел.

Потоптавшись у трансформаторной будки еще минут десять и заметив, что бабули начали кидать в мою сторону беспокойные взгляды, я решил покинуть свой пост.

— Гражданин, предъявите документы! — раздался у меня за спиной требовательный голос.

Глава 7

Я обернулся. Передо мной стоял немолодой уже милиционер с погонами сержанта. Цепким, подозрительным взглядом он ощупывал мою фигуру.

— Ваши документы!

Документов у меня с собой не было. Прежде чем принять решение, я захотел узнать, чем же вызван интерес к моей персоне. Нужная мне информация лежала на поверхности:

«Стоеросов!»

«Я!»

«Слетай к дому номер тридцать три по Мурановской Оттуда только что сигнал поступил: какой-то подозрительный тип околачивается у пятого подъезда — ну, у того, где этого пьяницу пристукнули. Установи личность и доложи».

«Будет сделано, капитан!»

Коротко и ясно. Какая-то из старушек обратила на меня внимание и звякнула в отделение. Теперь доказывай, что ты не верблюд!

— Документов у меня с собой нет… — начал я.

— В таком случае придется пройти со мной, — бесстрастно произнес Стоеросов.

— А, собственно, зачем? — сделал я слабую попытку избежать объяснений в милиции.

— На предмет установления вашей личности, — так же бесстрастно ответил сержант.

— Ну что же, идемте, — пожал я плечами, поняв, что уговоры бесполезны.

Отделение милиции располагалось поблизости. Стоеросов привел меня в комнату дежурного и легонько подтолкнул навстречу сурового вида капитану, который отчаянно дымил «Примой».

— Вот он, голубчик. Документы предъявить отказался, — доложил сержант.

— Вот как? — сузил глаза капитан.

— Не отказался, просто у меня их нет.

— Вы что, бомж?

— Почему бомж? Я коренной москвич…

Я рассказал, кто я, где живу, чем занимаюсь. Капитан выплюнул окурок «Примы» на пол и принялся звонить куда-то. Долго что-то выяснял и наконец, слегка разочарованный, объявил:

— Мы установили вашу личность, товарищ Нерусский. Вы именно тот, за кого себя выдаете.

— Спасибо. Я в этом нисколько не сомневался. Рад услышать это лишний раз, тем более из ваших уст. Мне можно идти?

— Минуточку! — Капитан достал очередную, сигарету из лежащей на столе пачки. — Один вопрос. Что вы делали у пятого подъезда дома тридцать три по Мурановской улице?

Я пожал плечами.

— Ничего. Просто стоял. Ничего не делал.

— Просто стоял и ничего не делал, — повторил капитан. — Несколько странное времяпрепровождение, вы не находите?

— Надеюсь, уголовной ответственности за это я нести не обязан?

— За это — нет. — Капитан сделал ударение на первых словах. — Возможно, за вами есть кое-что еще.

— Бесспорно. Конечно, есть! Иначе и быть не может.

— Так рассказывайте. Сами рассказывайте!

— Рассказывать что? Обо всем, что со мной было со дня рождения?

Я знал: капитан поймет, что я над ним издеваюсь. И он понял. Не слишком рано, но и не чересчур поздно.

— Вы что, смеетесь надо мной?! Отвечайте, что вы делали у дома, где две недели назад произошло убийство?

— Послушайте, капитан, — я решил впредь говорить только серьезно, — если хотите получить информацию обо мне, позвоните следователю Пронину в МУР. Он вам все объяснит. Сергей Тимофеевич как раз ведет дело об убийстве Паукова.

— Знаю, — буркнул капитан, остывая. Он набрал номер Уголовного розыска.

— Следователь Пронин? Здравствуйте, товарищ майор. Это капитан Матерый из триста двадцатого. Да, да, того самого… У меня вот какое дело. Ко мне поступил один подозрительный субъект. Утверждает, что знаком с вами, мол, работает в контакте с органами… Некто Нерусский Николай Николаевич… Что? Первый раз слышите? — Губы капитана скривились в ухмылке. — Я, собственно, так и думал…

Ну и свинья же этот майор! Чего-чего, а такого я от него не ожидал.

Я подскочил к столу, выхватил у капитана трубку и крикнул:

— Послушайте, вы, слуга закона! Или вы перестанете валять дурака, или я доведу дело до конца сам, без вашего участия! Я сумею это сделать, вы знаете. Кое-что я уже раскопал.

Через несколько секунд в трубке раздался чуть ли не радостный голос этого хамелеона:

— Ах, это вы, коллега? Рад вас слышать! Я, знаете ли, не сразу понял… Слышимость никудышная. Извините. Так вы, Николай Николаевич, говорите, что напали на след убийцы? Я не ослышался?

— Нет, не ослышались. Поищите в картотеке. Этому человеку лет двадцать восемь — тридцать. Длинные темные волосы. Крупный, грубые черты лица. Ходит в тельняшке и потертых джинсах. Походка уверенная, вразвалку. Похоже, бывший моряк. Есть все основания полагать, что в момент убийства находился в квартире Паукова.

— Хорошо, Николай Николаевич. Учту вашу информацию. Если вас не затруднит, передайте трубочку капитану Матерому.

Матерый некоторое время внимательно слушал, наблюдая за мной.

— Понял, товарищ майор. Всего доброго! — сказал он и положил трубку.

Воцарилось неловкое молчание. Нарушил его капитан.

— М-да, интересное дельце получается. Вы, стало быть, частным образом расследуете убийство Паукова?

— Нет, мое дело — доказать невиновность Мокроносова, а расследование — это ваша прерогатива… Надеюсь, теперь я могу идти?

— Да, конечно.

— Прощайте! — бросил я и вышел из кабинета.

Не успел я пройти и пяти метров, как услышал позади торопливые шаги. Меня догнал сержант Стоеросов.

— Послушайте, Нерусский, не знаю, как вы собираетесь раскрутить это дело, но хочу, чтобы у вас получилось. Я помогу вам. Я знаю человека, которого вы описали. Это Козлятин из дома двадцать девять по Мурановской. Квартира, по-моему, сорок три.

Вот так так! Неприятность с задержанием неожиданно обернулась удачей. И не верь после этого в случай!

— Спасибо, сержант! Огромное вам спасибо.

— Да ладно, будет вам. Этот Козлятин — спившийся тип. Нигде не работает, вечно ошивается у винного. Холостой, как и дружки Мокроносов и Пауков, царствие ему небесное. Верно, он бывший моряк. Кличка — «Боцман». Ни одной драки не пропускает. Вроде ворует по мелочи, но пока не пойман. Вот, пожалуй, и все.

— Еще раз спасибо, сержант. Если Козлятин действительно причастен к убийству…

— Вам он ничего не расскажет, — перебил сержант.

— Поживем — увидим! — Я подмигнул ему и выскочил на улицу.

Я взглянул на часы. Было уже без десяти восемь. На сегодня, пожалуй, достаточно приключений. Встречу с Козлятиным придется отложить на завтра.

Дома я оказался в начале десятого. Маша встретила меня улыбкой. «Ах, ну да — цветы!» — вспомнил я. Надо сказать, что весь день я был в приподнятом настроении.

— Наконец-то! Где ты пропадал? Неужто у своего филателиста?

— У него, у него, — ответил я ей в тон.

Пришлось соврать. А куда деваться? Ведь я был связан по рукам и ногам условиями эксперимента. Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Это ты, отец? Я уже третий раз звоню.

— Ты откуда?

— Неважно. Никуда не уйдешь? Нет? Тогда жди, скоро будем.

Ничего не поняв, я отправился на кухню, откуда пахло кофе и яичницей с луком. Минут через двадцать, когда наш ужин подходил к концу, на улице послышался скрип тормозов. Я выглянул в окно. У подъезда стоял длинный, черный «роллс-ройс». Из него вылез какой-то пузатый господин, за ним — наш Василий.

Сын отпер дверь своим ключом, и в квартиру ворвался запах импортных сигарет, импортного одеколона и нашего коньяка.

— Знакомьтесь, — пробасил Василий, — это сэр Роберт Иванофф из Филадельфии. Страстный коллекционер. Заодно миллионер. А это из май фазер, — представил он меня.

— О, йес! — расплылся в широкой улыбке американец. — Фазер есть карашо! Гуд! Хау ду ю ду, фазер?

Иностранец мне сразу не приглянулся. Какого черта Васька приволок его сюда?

— Иванофф? — переспросил я. — Вы, часом, не русский? Не из эмигрантов?

— Ноу эмигрант! — замотал головой мистер Роберт. — Я есть чистокровный американец. Это есть факт.

«Ага, заливает! Эмигрант во втором поколении», - «прочитал» я и подумал: «Плохо, что он с вранья начинает!»

— Мистер Роберт интересуется твоими розами, отец. На родине у него богатейшая коллекция розовых кустов. Все, как он утверждает, существующие в природе сорта. А вот голубых роз нет. Таких, равно как черных и зеленых, нет и быть не может. Я рассказал ему о твоих цветах, он не поверил. И не поверю, говорит, пока своими глазами не увижу. Ну-ка, отец, покажи наши розы, утри нос мистеру Иванофф.

— О, утри нос! — радостно подхватил гость и шумно высморкался. — Немного насморк, аи эм сорри! Я должен ходить ту доктор. Ращен доктор — самый бесплатный доктор в мире! Гуд!

Он потянул мясистым носом и вдруг изменился в лице. Улыбка исчезла, глаза застыли, зато нос завертелся, словно у выхухоли. Ага, учуял Арнольдов подарок!

Я пригласил гостя в комнату. Он шагнул через порог и остолбенел, сделавшись почти такого же цвета, что л космические цветы в вазе.

— Пли-из, — произнес я, — прошу вас, господин Иванофф, проходите, располагайтесь… Маша! Свари нам. пожалуйста, кофейку.

Стоя позади мистера Иванофф. Василий подмигивал мне, потирал нос пальцами правой руки и прямо-таки излучал: «Будь спок! Сейчас мы его вытрясем. У него даже на самого бесплатного доктора не останется…»

Вот оно что! Выходит, Васька покупателя привел. Хорош, нечего сказать! Откопал миллионера, помешанного на розах. А этот-то, этот! Точно поголубел. Того и гляди, удар хватит!

— Это… есть что? — наконец выдавил из себя американец. — Где вы их достал?

— У одной старушки купил, в Новом Иерусалиме, на станции.

— Иерусалим? Израиль? О! Как далеко! Вы туда ездил за этот розы?

Я покачал головой.

— Нет, Новый Иерусалим — это станция такая железнодорожная. Всего шестьдесят километров от Москвы. Город Истра, знаете?

— Истра? Истра не знаю. Ноу Истра. Иерусалим знаю, Иерусалим йес… И сколько не платил за этот букет, мистер Николай?

— Червонец, — ляпнул я.

— Червонец? О, знаю червонец! Русский червонец — самый твердый валюта в мире!.. Был самый твердый, давно… Сколько вы хотите за эти розы?

Началось! Мистер думает, раз у него полны карманы долларов, ему все подавай. Нет уж. Это подарок: Арнольд подарил мне, я — жене. Это не просто розы, а символ нашего семейного счастья и благополучия… На пороге, затаив дыхание, стояла Маша, ждала, что я отвечу.

— Розы не продаются, — твердо сказал я.

— Как не продаются? — опешил мистер Роберт. — Вы меня не понял! Я дам вам много, очень много доллар!

— Сколько? — встрял Васька.

— Розы не продаются!

— Десять тысяч! — сказал миллионер.

Десять тысяч! Не слабо…

Васька скорчил кислую мину и протянул:

— За такую цену розы действительно не продаются.

Он еще и торгуется! Ну, погоди, уйдет этот тип, я с тобой поговорю!..

— Сколько же вы хотите?

— Миллион, — бросил Васька как бы невзначай.

— Миллион?! — ужаснулся Иванофф, прикрывая рукой карман.

— Миллион за букет — не каждому по карману! — подзадоривал гостя мой смышленый сынок. — Но согласитесь, цветы того стоят. Думаю, это единственный в мире букет голубых роз.

«В этом ты прав, — подумал я, — другого такого нет».

Страсть коллекционера боролась в душе мистера Роберта с трезвым расчетом. «Миллион, пожалуй, многовато, — думал он. — Завянут они через недельку, одни воспоминания останутся… Многовато, хотя…» В самом дальнем углу его души скреблось неуемное желание. Он был готов пойти на отчаянный шаг и выложить требуемую сумму.

Миллионер, словно готовящийся к прыжку лев, подкрался к букету, впился в цветы безумным взглядом. Ему не терпелось хотя бы прикоснуться к лепестку, но он сдерживал себя, вдыхая космический аромат. Каждый вдох придавал ему решимость.

— Я согласен! — проронил он роковые слова. — Я дам миллион доллар за этот розы.

Он обращался ко мне, полагая, что я уполномочил Василия вести переговоры.

— Соглашайся, отец, миллион в руки плывет! Такое раз в жизни бывает. Ну же!

И тут борьба чувств началась в моей душе. «Миллион — это прекрасно, — думал я, — за миллион я бы отдал и десять таких букетов, но… Ведь эти цветы я подарил Маше в годовщину нашей свадьбы! Она от них в восторге и по сей день. На нее, да и на меня розы оказывают какое-то гипнотическое облагораживающее воздействие. Нет, их никак нельзя продавать, никак!»

— И вы еще раздумываете?! — поразился Иванофф.

Ища поддержки, я глянул на жену. Она пожала плечами: решай, мол, сам. Похоже, что и на нее миллион произвел впечатление. Чего уж там, живем мы небогато, деньжата нам не помешали бы. Маша давно собиралась дубленку себе купить, да и Ваське неплохо бы кооперативную квартиру… Да что говорить, многие проблемы отпали бы. Скоро отпуск, можно по путевке в капстрану съездить, мир повидать, барахлишка прикупить… Кстати, я давно мечтаю о новом спиннинге… Что же делать, а? Продать букет, пока мистер не передумал? Арнольд, думаю, не обидится, Маша, кажется, согласна. Э-эх, была не была!..

— По рукам! — отрубил я, но тут…

Но тут на кухне что-то зашипело, резко запахло озоном, и оттуда в гостиную, шипя и полыхая искрами, бесшумно вплыла тарелкообразная шаровая молния. Мне сразу же вспомнилось картофельное поле близ Истринского водохранилища: молния была уменьшенной копией звездолета Арнольда. Она неподвижно зависла перед нами, части ее электрического тела переливались. В колеблющихся линиях угадывались то очертания материков, то прожилки кленового листа, то странные письмена. Вдруг в самом центре возникла красная точка, она стала увеличиваться в диаметре — и вот на меня уставилась физиономия субъекта в морковном свитере. «Ясно, — догадался я, — меня снова предостерегают от необдуманного шага. Не хотят, чтобы я продавал голубые розы! Ан нет, захочу — продам, захочу — оставлю. И ничего они мне не сделают». Мне почему-то вспомнилась тетя Клава, ее история с шаровой молнией, двусмысленное предсказание, что я, мол, еще увижу свою молнию, придет время…

А молния тем временем продолжала вращаться и видоизменяться. Из тарелки она превратилась в длинное веретено. Краем глаза я заметил, что жена, сын и американец тоже с ужасом и восхищением взирают на молнию, которая вот-вот рванет и разнесет наш дом. Лицо гнусного типа в морковном свитере исчезло. Сейчас что-то произойдет!

Но голубое веретено еще немного постреляло электрическими протуберанцами и плавно двинулось к окну. Через мгновение молния пропала, растворилась во мраке. Все встало на свои места. Тишину ночи (уже ночь!) нарушали тиканье часов на стене и вой запоздалого троллейбуса на улице. Как будто ничего и не было.

— Уф! — перевел дух Роберт Иванофф. — Ну и хреновины у вас тут летают… — Американец снова потянул мясистым носом. — А воздух какой, чувствуете? Гуд воздух.

— Озон, — пояснил Васька. — Обычное дело во время грозы.

— Давайте покончим с делом, — сказал я торопливо. — А потом можно и о погоде поговорить.

— Верно, — подхватил Василий. — Дело прежде всего.

Мистер Роберт болезненно улыбнулся и дрожащей рукой вынул из кармана чековую книжку.

— О’кей. Сделка есть сделка. Готов рассчитаться сию же минуту. Надеюсь, господин Николай, никаких препятствий больше не будет?

— Да какие уж препятствия! — воскликнул Василий, передавая цветы американцу.

Тот небрежно бросил чек на стол и с трепетом принял дорогой букет.

Чек действительно был на миллион долларов. Шесть нулей так и притягивали взгляд. Я взял чек в руки и с интересом рассматривал его.

— Вас интересует, — обнажил он ровные белые зубы в снисходительной улыбке, — как этот невзрачный клочок бумаги можно превратить в миллион? О, все очень просто. Достаточно предъявить его в банке, и вам выложат круглый сумма. — Он периодически коверкал русскую Речь, я был уверен, что умышленно.

— В каком еще банке? — нахмурился Василий. — Это что же, в Америку нам ехать за нашим миллионом? Нет уж, господин Иванофф, давайте наличными.

— Зачем Америка? — искренне удивился гость. — Не надо никакой Америки! Обращайтесь в Интернэйшнл Бэнк оф… — он произнес замысловатое название, — и получайте свой миллион. Как! Вы не знаете, что в Москве открыт филиал этот банк? Вы меня просто удивляете, господа!.. На чеке указан адрес филиала.

Адрес действительно был. Однако проверка не повредит. Я включил свой «детектор лжи» и прошелся по лабиринту сознания мистера Иванофф. Нет, он не врал. Все точно. Пряча чек в карман, я сказал:

— Все в порядке. Деловая часть закончена.

— О, я рад, мистер Николай! Вы настоящий деловой человек!

— Надеюсь, не откажетесь от чашечки кофе… Маша, кофе готов?

— Готов, — буркнула жена, и я сразу уловил перемену в ее голосе.

— О нет, я должен ехать. Нужно позаботиться о цветах: они стоят того. Прощайте, господа, гуд бай!

И он исчез за дверью.

Мы молча смотрели ему вслед. На душе у ценя скребли кошки. Комната наша будто сделалась меньше, стала неуютной и серой, что-то погасло в ней, умерло, улетело…

— Ну что, доволен? Получил свой миллион? Всегда ты так — не спросишь, все по-своему!

— Ну что ты ворчишь?! Ты ж сама хотела!

— Я? А ты спросил?… Ну-ка, давай сюда миллион!

— Как же, держи карман шире! — огрызнулся я.

Василий тоже кипел от обуревавших его чувств.

— Ну ты, отец, и лопухнулся! Вот уж не ожидал! Я же тебя пихал, а ты ноль внимания. Миллион! Как же! Надул тебя этот фраер! Э-эх!..

— Заткнись! — зло бросил я ему и приготовился защищать свой карман. Все мы набычились и, похоже, решили перейти от слов к делу.

И тут раздался нетерпеливый звонок. Васька открыл дверь, и в комнату влетел пунцово-красный Роберт Иванофф. Жестом оскорбленного короля Лира он швырнул на стол некое подобие веника и, брызжа слюной, зашипел:

— Вы есть жулики! Господа! Да, да, все русские есть жулики! Верните мне чек и заберите это!

Боже! Ведь веник, брошенный им на стол, и есть тот самый букет голубых космических роз, еще пять минут назад лучившихся фосфоресцирующим светом и благоухавших так, что хотелось обнять весь мир. Цветы увяли, засохли, умерли! Не потому ли в наши души вселился бес гнева?! Да, да, это розы охраняли нас от всего дурного, присущего человеку, от всего; что накипью оседает в наших сердцах и потом вырывается наружу в виде злости, раздражительности, плохого настроения. Розы облагораживали нас. Теперь они мертвы. И виной тому я, продавший их этому типу, словно Фауст Мефистофилю свою душу. Поделом мне!

Мистер Роберт то багровел, то зеленел и все вился вокруг меня, сшибая стулья, шипел и требовал назад свой миллион. Мы с Машей стояли и смотрели друг на друга. Она тоже все поняла.

— Прости, — чуть слышно сказала она.

— И ты прости, — прошептал я в ответ.

Она бережно взяла умерший букет и унесла его на кухню. Я вынул злополучный чек и положил его на стол.

— Возьмите, господин Иванофф. Надеюсь, мы больше не увидимся.

Роберт Иванофф ловко смахнул бумажку в карман и кинул на меня неприязненный взгляд.

— Мошенники! — процедил он сквозь зубы, но злости в его словах уже не было. — Гуд бай, май френдз! Не поминайте лихом.

Он ринулся к выходу и исчез — теперь уж навсегда. Я опустился на стул и задумался. Как все гадко, мерзко, некрасиво! Хрупко человеческое счастье, его так легко разбить необдуманным поступком, дурным словом, взглядом, мыслью. А разбитое не сктеишь…

— Коля! Коля, иди сюда! Скорее!

Опять что-то стряслось! Я бросился на кухню и остановился на пороге как вкопанный.

У стола сидела заплаканная Маша и завороженно смотрела на некогда прекрасный букет, который лежал у неё на коленях. Но что это? Он уже не походил на веник. На. Моих глазах свершалось чудо: сморщенные лепестки роз Распрямлялись, разглаживались, голубели. Оживали и — Или мне это только показалось? — улыбались. Сухие листочки вновь становились зелеными, колючие стебли наливались соком. Букет опять дышал, благоухал. Голубые розы, чудилось мне, звенели, словно веселые бубенчики. Или это счастливый смех Машы? Она, и правда, смеялась сквозь слезы, которые капали на букет, снова самый прекрасный в мире букет голубых роз!

— Как в сказке! — шептала она. — Я заплакала — и цветы ожили…

Да, это было самое настоящее чудо.

На этом и закончился тот удивительный, насыщенный событиями день, если бы не Васька. Он пробасил у меня за спиной:

— Может, вернуть американца?

— Пошел вон! — рявкнул я.

Глава 8

На следующий день я наметил встречу с Козлятиным-Боцманом. Была пятница, накрапывал мелкий дождь. Ехать после работы на другой конец Москвы очень не хотелось, но куда денешься, надо.

Винный магазин на улице Коненкова я нашел быстро. Вход в него атаковала разношерстная толпа. Вдоль очереди, которая то и дело теряла свои контуры и превращалась в кучу, патрулировали два милиционера. Еще два стояли у дверей в полной боевой готовности. Неподалеку дежурила милицейская машина. В ней сидел милиционер, оснащенный рацией.

Встав поодаль, я стал с пристрастием просеивать страждущую толпу, выискивая в ней нужного мне человека. В хвосте очереди его не оказалось. Не было его и в первых рядах, где страсти накалились до предела. «Ага, значит, он внутри!» — догадался я и стал ждать.

Я уже порядком продрог и в душе клял всю эту затею, когда встретился взглядом с милиционером, сидевшим в машине. Ба, да это же мой старый знакомый, сержант Стоеросов! Он улыбнулся, чуть заметно подмигнул и кивнул в сторону магазина, давая понять, что клиент на месте.

Наконец ожидания мои увенчались успехом: на пороге, расталкивая страждущих, появился человек в тельняшке и джинсах с четырьмя бутылками водки в руках. Это был Козлятин, именно его образ остался в памяти тех бабулек, которых я «просветил» вчера.

Козлятин продирался сквозь толпу, подняв бутылки над головой. К нему ринулись его дружки.

— Ну ты, Боцман, молоток! Ведь больше двух в одни руки не дают.

— Это тебе не дают, а мне меньше четырех не положено. Как бывшему моряку. Усек?

— Слышь, Боцман, давай одну прямо здесь раздавим. А то не дойти мне…

— Во-во, на глазах у ментов! Чтобы всех повязали, — зло отозвался Козлятин. — Потерпишь, не помрешь.

Оставив молодцов с их проблемами, я принялся за решение своих. Предполагаемый убийца стоял в десяти шагах от меня. Ничто не мешало мне прозондировать его мозг.

Чего там только не было! И мне предстояло отыскать в этом мусоре иголку истины. Я добился-таки своего. Откопал нужную информацию. Моя версия подтвердилась: именно Козлятин стал причиной смерти Паукова. События в тот роковой день две недели назад разворачивались так:

Примерно в два Боцман, слегка опохмелившийся после вчерашнего, постучал в дверь квартиры Паукова. Тот долго не открывал, а когда все же открыл, Боцман увидел, что Пауков изрядно пьян.

— Наклюкался уже! Хорош друг! Налей полстакашка.

— Н-нету, — заикаясь ответил Пауков.

— Врешь небось! — не поверил Боцман и прошел в комнату. На столе стояли две пустые бутылки из-под водки и пара грязных стаканов.

— С кем пил-то?

— С Носом.

— А, с этим. На какие шиши-то?

— Да наскребли… Посуду сдали.

— Посуду, говоришь? Ну-ну…

— А ты чего заявился?

— Должок гони. — Боцман нахмурился. — Ты, Паук, шлангом не прикидывайся, а то я ведь не посмотрю, что ты инвалид, — враз напомню. — Боцман сунул увесистый кулак под нос Паукову. — Ну, вспомнил?

Пауков кивнул, отчего его качнуло так, что он не удержался и упал на стол. Со стола свалилась пустая бутылка и разбилась.

Пауков приподнялся и уставился на гостя.

— Чего надо-то?

— Бабки гони. Давай хотя бы трояк. Ну!

— Гол как сокол, — выдавил из себя Пауков. — На обыщи. — Он вывернул карманы.

— Ладно. Поговорим иначе. — Боцман вынул из сумки некую конструкцию, бросил на стол. — Пятерка. Почти даром отдаю. Покупай, не пожалеешь!

На столе лежал теплообменник — металлический цилиндр, пронзенный обычной водопроводной трубой.

— Ну что, берешь?

— На кой черт мне эта бандура?

— Сливе толкнешь. Я его дома не застал. Бери, не прогадаешь! За пятерку отдаю, а ты Сливе за чирик толкнешь. Ну!

— А Сливе-то оно на кой ляд?

— Дурак ты, Паук, а не лечишься. Это ж первейшая вещь в аппарате! Слива сам не пьет, зато гонит.

— Во-первых, денег у меня нет, а во-вторых, сам толкай эту бандуру своему Сливе. Он, того и гляди, засыпется, а я вместе с ним садиться не желаю. Не желаю и все тут! Слышь, Боцман, шел бы ты. Надоел — хуже некуда.

Боцман в бешенстве сжал железяку, аж пальцы побелели.

— Значит, нету бабок? Или поищешь?

— Утомил ты меня. — Паукова совсем развезло. — Спать охота. К Носу сходи, может, обломится.

— Обязательно схожу. Потом. А пока тебя потрясу. Выкладывай все что есть.

— Иди-ка ты…

— Что-о? — Лицо Боцмана покрылось багровыми пятнами. — Что ты, сволочь, сказал?

— Кто это сволочь? — вскинулся Пауков и навалился на Боцмана. — Это я сволочь? Да сам ты…

Рука с теплообменником взметнулась вверх, и на голову Паукова обрушатся сильнейший удар. Теряя сознание, Пауков рухнул на пол…

…Кто-то тряс меня за плечо. Я обернулся. Это был сержант Стоеросов.

— Ну как? Есть что-нибудь новенькое?

Я кивнул.

— Это дело рук Боцмана. Только ударит он Паукова не бутылкой, на которой остались пальцы Мокроносова, а стальным теплообменником.

— Вот оно что, — протянул Стоеросов, с интересом разглядывая меня.

— Теплообменник этот следует искать у некоего Сливы, самогонщика. Вот только адреса его…

— Адрес Сливы мне известен, — перебил меня Стоеросов, — как, впрочем, и сам Слива… Спасибо, товарищ Нерусский, вы нам очень помогли.

— Пустяки. Вам, сержант, огромное спасибо.

— Да ладно, — отмахнулся Стоеросов. — Вы теперь куда? К Пронину?

— К нему.

Сержант поморщился.

— Может быть, и не следовало бы этого говорить, но… Не связывайтесь вы с ним.

Я улыбнулся.

— Давайте начистоту. Майор Пронин — подлец, именно поэтому я и должен повидать его. Я обещал найти истинного убийцу — и нашел…

К следователю Пронину я попал в тот же вечер. К моему рассказу он отнесся с величайшим интересом.

— Вы просто молодчина! Не ожидал! — Майор расплылся в сладчайшей улыбке. — Подумать только — провернуть такое дело! О вас стоит упомянуть в рапорте… Вчера вы, уважаемый Николай Николаевич, обещали добыть доказательства невиновности Мокроносова. Я склонен поверить каждому вашему слову. Однако суду нужны доказательства. Этот пресловутый теплообменник… Где его искать? Вам известно только прозвище самогонщика. Ни адреса, ни настоящего имени. Маловато, чтобы разыскать человека.

— Сведения об этом человеке имеются в местном отделении милиции. Кроме того, и Козлятин, и Мокроносов знают этого алхимика… Послушайте, майор, перестаньте играть со мной в кошки-мышки! — не выдержал я. — Вы любыми путями пытаетесь увильнуть от расследования. Что, опять скажете, сроки поджимают? Некогда, да и неохота возиться в этом дерьме? А невинного человека посадить — на это у вас и время, и охота есть?!

Пронин смутился. Он молча ходил по кабинету, насупив брови и боясь встретиться со мной глазами.

— Хорошо, Николай Николаевич, — я впервые услышал в его голосе человеческие нотки, — я доведу это дело до конца. Обещаю вам. Позвоните в понедельник, я сообщу вам результаты расследования. В неофициальном порядке, конечно…

Оставалось поверить майору.

Но, увы, в понедельник, когда я решил повидать следователя, предпочитая беседу с глазу на глаз телефонным разговорам, дежуривший у входа милиционер не пустил меня. Он заявил, что следователя Пронина нет, будет отсутствовать до конца недели. Я включил свой безотказный «детектор лжи». Оказалось: майор сидит у себя в кабинете, но не велит пускать меня ни в коем случае. Что ж, придется пойти на хитрость. Я пересек улочку и приготовился к длительному ожиданию. Ждать пришлось около часа. Наверное, Пронин заметил меня из окна, или дежурный сообщил ему, что «тот самый тип» караулит напротив. Словом, майор сразу же юркнул в стоявшую у подъезда «Волгу» и умчался. А я, несолоно хлебавши, вышел на середину безлюдной улочки и вдруг почувствовал приступ неудержимого веселья. Ведь кому сказать, что следователь по особо важным делам бегает от меня, — поднимут на смех!

Майора я поймал только через два дня. То ли он потерял бдительность, то ли понадеялся на судьбу, но в среду я столкнулся с ним нос к носу у дверей его конторы. Он не стал ломать комедию.

— Идемте, — бросил он на ходу и быстрым шагом направился к себе. Пока мы шли, я проник в его мысли.

Войдя в кабинет, он резко повернулся и выпалил:

— Послушайте, в вашей самодеятельности нет теперь никакого смысла. Дело передано в суд. Козлятин к убийству Паукова непричастен, вина Мокроносова полностью доказана. Более того, Мокроносов сознался.

— Сознался?!

— По крайней мере он не отрицает такой возможности. Мокроносов подтвердил, что в том состоянии, в каком он тогда находился, вполне мог нанести удар бутылкой.

— Так мог или нанес?

— Какая разница?! Главное, есть вещественное доказательство: отпечатки пальцев убийцы на осколках бутылки, которой был убит Пауков.

Да, ловко плел паутину этот прохвост. Но сегодня я намеревался дать ему решительный бой. У меня было два огромных преимущества: первое — я знал о нем гораздо больше, чем он думал, и второе — в глубине души он считал меня шарлатаном, а я таковым не являлся.

Я взял быка за рога. Изобразив на лице саркастическую ухмылку, я развалился в его кресле и как бы между прочим спросил:

— А что, Сергей Тимофеевич, родной дядя Козлятина действительно занимает ответственный пост в крупном министерстве?

Кровь отхлынула у него от лица, глаза потемнели. Ага, я попал в самую точку.

— Вот какой: сон мне вчера приснился, — продолжал я — Будто бы вызывает вас шеф и говорит: «Что же это вы поклеп на честного человека возводите?! Поторопились с Козлятиным. Чист он перед законом». А потом на ушко вам шепчет, что Козлятин-то — единственный племянник ответственного товарища Икс и преступником быть никак не может. Мол, Козлятин болен, нуждается в срочном лечении. Не помните, Сергей Тимофеевич, в какой санаторий отправили бедного Козлятина? В Ялту? В Пицунду? Что с вами, майор? Вам дурно?

— Все это вас, гражданин Нерусский, — глухо произнес он, — никоим образом не касается. Да, Козлятин отправлен на лечение в Крым. Ничего противозаконного. О «дяде» из министерства я услышал от вас сейчас. По поводу методов ведения следствия я с вами, человеком посторонним, вообще говорить не желаю.

— Нет, Сергей Тимофеевич, о ваших методах ведения следствия вам все же придется со мной поговорить. Вспомните, пожалуйста, дело аферистки Крутой. Вспомнили? Отлично! А теперь скажите, какая сумма находилась в конверте, который вам передал незнакомый мужчина у станции метро «Таганская-кольцевая» семнадцатого апреля сего года? Не помните? Хорошо, подскажу: триста пятьдесят рэ. Так, далее: третьего мая, здесь, в этом кабинете, вы приняли от гражданки Вислоуховой пятьсот тридцать рэ… Продолжать?

Майору стало совсем худо. Одной рукой он схватился за сердце, другой — за стол. Он только мотал головой, что, видимо, означало: нет, продолжать не надо.

Я встал и направился к выходу. У самой двери остановился и жестко произнес:

— Учтите, майор, судьба Мокроносова в ваших руках Если через две недели с него не снимут обвинение, я снова приду сюда и выведу вас на чистую воду. Прощайте.

Но прежде чем истек названный мною срок, произошли события, избавившие меня от необходимости еще раз встретиться с майором Прониным.

Глава 9

Я настолько увлекся расследованием убийства, что даже пропустил традиционную рыбалку, которую считал более важной, чем сон, еда и — страшно признаться — работа. Обретенные мною телепатические способности перевернули всю мою жизнь. Невозможное стало обыденным, в повседневность вторглись такие невероятные изменения, о каких я и помыслить прежде не мог.

Во-первых, я перестал терпеть издевки и смешки Балбесова и в один прекрасный момент осадил его так крепко, что он начал обращаться ко мне исключительно на «вы» и по работе. Во-вторых, я посмел выразить несогласие с мнением шефа, Евграфа Юрьевича, чего ранее себе не позволял. Один из пунктов квартального отчета вызвал у меня сомнения, и я их высказал. Коллегами (кроме разве самого Евграфа Юрьевича) это факт был воспринят, как гром среди ясного неба. Они даже рты пораскрывали! Самым знаменательным стало то, что шеф отказался от своего мнения и принял мое. Этим я нанес Балбесову еще один удар, окончательно сокрушивший его. В коридорах при виде меня сотрудники стали шушукаться. Я терпел знаки внимания и милостиво разрешал восхищаться мною.

Как-то на доске объявлений появилось сообщение: нас посетит великий шахматист, непобедимый гроссмейстер Иванов-Бельгийский. После рассказа о своем пути к вершинам шахматного Олимпа он даст сеанс одновременной игры. Разговоры об этом охватили весь институт. В каждом закутке разбирали знаменитые партии Иванова-Бельгийского, анализировали его стиль. Из недр письменных столов были извлечены пыльные доски и комплекты фигур. Шахматному вирусу поддались не только мужчины.

Уже не помню, что толкнуло меня на авантюру, но моя фамилия оказалась в списке желающих принять участие в сеансе одновременной игры. Сразу оговорюсь: в последний раз я сидел за шахматной доской классе в третьем, так что о том, как ходят фигуры, имел довольно смутное представление. Сей дерзкий шаг я предпринял исключительно в расчете на свое шестое чувство — телепатию. Не имея практических навыков и абсолютно не зная теории, я надеялся строить защиту — о нападении я и не помышлял! — опираясь на богатый опыт противника, «читая» его замыслы.

И вот настал тот знаменательный день. К шести часам вечера конференц-зал был забит до отказа. Гроссмейстер как уважающая себя знаменитость позволил себе опоздать на сорок минут, но ни один из любителей шахмат не роптал. Когда Иванов-Бельгийский наконец появился на сцене, зал взорвался овацией. Тощий гроссмейстер принял причитающуюся дозу народного восхищения, затем толкнул вялую полуторачасовую речь. Около восьми на сцене установили шесть столов. Место за одним из них предстояло занять мне. Терпеливая публика затаила дыхание в предвкушении грандиозного зрелища. Пока соперники рассаживались, шахматный гений подкреплялся за кулисами кофе и бутербродами с красной икрой. Слегка «заморив червячка» и повеселев, Иванов-Бельгийский снова вышел на сцену и деловито потер руки.

— Тэк-с, начнем, — произнес он.

За столиком справа от меня сидел Апоносов, большой, грузный человек с бровями, напоминающими крылья орла, — тот самый начальник футбольного феномена Завмагова; слева ерзал очкарик по фамилии Пепсиколов, из патентно-лицензионного отдела.

Сеанс начался. Иванов-Бельгийский легко порхал по сцене (потом я узнал, что кофе-то был с коньяком) и, снисходительно ухмыляясь, ловко передвигал фигуры. Игра шла быстро. Пятеро его партнеров пыхтели, краснели, бледнели, морщили высокоинтеллектуальные лбы. Шестой, то есть я, копался в мозгах шахматной звезды. К величайшему моему удивлению, сама игра была там вовсе не на первом месте. Гроссмейстер думал о красной икре, бразильском кофе и предстоящей поездке в Буэнос-Айрес. Играл он в основном руками, а не головой. В его памяти был зафиксирован целый ряд комбинаций, порой довольно сложных, которые он автоматически извлекал и использовал по мере надобности. Причем все они были позаимствованы у других шахматистов, может, менее Удачливых, но зато более богатых оригинальными идеями. Короче, гроссмейстер был просто ловким (в хорошем смысле слова) малым, виртуозно владевшим техникой игры, но далеким от шахмат как искусства.

Я имел возможность раскрывать его замыслы, предотвращать их осуществление. Я нарушал его комбинации, чем приводил его в недоумение и раздражение. К девяти часам он разделался с четырьмя соперниками, осталось покончить со мной и Пепсиколовым. Последний постоянно заглядывал в записи, что-то просчитывал на карманном калькуляторе. Но он уже был обречен и наконец, красный, потный, удрученный неудачей и все-таки счастливый, покинул сцену. Я остался один на один с гроссмейстером, ощущая пристальное внимание зала. Стояла гробовая тишина. Иванов-Бельгийский хмурился, выразительно смотрел на часы, его раздражало мое упрямство. Я же вдруг понял, что должен победить — это дело чести всего нашего института. Я просто не имел права проиграть, но как победить? Игра приняла ожесточенный характер: на карту был поставлен престиж.

Моя тактика страшно раздражала звезду. Я только защищался, но защищался бессистемно. Это и сбивало с толку. Вот он и двинул ладью по левому краю. Ага, готовит ловушку для моего коня! Не выйдет! Конь сделал отчаянный скачок и оказался в гуще чужих пешек. Гроссмейстер мысленно чертыхнулся. Снова попытка достать коня — и опять неудача. Убегая, я попутно и совершенно случайно «съел» его пешку и слона. Он же все больше терял осторожность. В его голове засела навязчивая идея — уничтожить моего коня во что бы то ни стало. Мой могучий соперник никак не мог понять, что же я собой представляю: профана, действия которого невозможно предугадать, либо мастера, скрывающегося под маской дилетанта. Ему бы двинуть свои силы на моего короля, а он все продолжал гоняться за конем. Словом… Словом, как-то так само собой получилось, что мой отчаянный конь загнал его короля в угол и… Да это был мат! Мат, которого ни он, ни я поначалу даже не заметили…

Что тут началось! Шум, гам, фотовспышки… Бедного Иванова-Бельгийского оттеснили в сторону, никто не заметил, как он исчез.

Это был триумф. Когда до меня дошел смысл происшедшего, я вдруг возгордился. Шахматная карьера… А почему бы, черт возьми, и нет?! Пока продолжается эксперимент, я, глядишь, успею стать чемпионом, пусть местного значения. Надо подумать, надо подумать…

Институтские фанаты хотели было нести меня до дома на руках, но я категорически запротестовал. К себе в Кузьминки я вернулся лишь в начале двенадцатого.

Торжества в мою честь продолжались и весь следующий день. Ко мне шли и шли почитатели моего таланта, среди них были и те, кто раньше и замечать-то меня не хотел. Надменный и неприступный Апоносов и тот снизошел до легкого похлопывания по плечу. Даже Завмагов нанес визит вежливости.

— Ну ты, старик, и выдал! Не ожидал.

Что же касается моих ближайших коллег, то Балбесов и Петя-Петушок решили разделить со мной все тяготы триумфа и принимали поздравления. Тамара Андреевна так и вилась вокруг меня и была на седьмом небе от счастья. Еще бы! Пол-института имело возможность лицезреть ее сегодня! Не было лишь Евграфа Юрьевича. Он укатил в местную командировку.

Кульминацией дня стал звонок поверженного гроссмейстера. Он предложил мне выступить с ним в паре на ближайших международных соревнованиях. Я пообещал дать ответ через несколько дней. Дескать, надо подумать. Знай наших!

Но утром следующего дня я лишился ореола славы. И виной тому стал Евграф Юрьевич. Не успел я войти в лабораторию, как поймал на себе пристальный взгляд шефа. «И не стыдно?» — как бы вопрошал этот взгляд. «Да стыдно, но что ж теперь делать!» — промелькнуло у меня в голове.

— Проходите, проходите, дорогой Николай Николаевич, — сказал завлаб, не опуская глаз и не моргая. — Садитесь.

Я вошел и сел, но почему-то не на свое рабочее место, а на стул рядом со столом шефа.

— Наслышан о ваших подвигах. Удивили вы меня. Как же вам это удалось?

Я развел руками.

— Да знаете ли… — я замялся, — и сам не ожидал.

— Вот как? Интересно. А я ведь тоже в молодости в шахматишки поигрывал. Не желаете ли партийку сыграть? — спросил он и извлек откуда-то из-под стола доску с уже расставленными фигурами.

Шеф частенько ставил меня в тупик. Я ожидал от него всего, что угодно, но такого…

— Как? Прямо сейчас? Здесь?

— А почему бы и нет?

Тамара Андреевна ойкнула, Балбесов захихикал, а Петя-Петушок выключил плейер и снял наушники, отчего лицо его приняло осмысленное выражение. Тут как на зло в комнату заглянули еще несколько человек, чтобы выразить свое восхищение моей победой. Все замерли в изумлении, услышав предложение шефа, смотрели на меня и ждали, что я отвечу. Мне же оставалось одно — соглашаться, ибо отныне я был не просто старший инженер Нерусский, а шахматных гений. Я просто обязан был принять вызов Евграфа Юрьевича.

— Что же, сыграем, — махнул я рукой. — Была не была!

— Три партии, идет? — подхватил Евграф Юрьевич, прищуривая один глаз.

— Идет!

Шеф тотчас расчистил стол, поставил доску и деловито предложил:

— Играйте белыми, Николаи Николаевич. Уступаю.

— Нет, ну зачем же… Я могу и черными. С Ивановым-Бельгийским я играл черными.

— О! — Евграф Юрьевич понимающе кивнул. — Черные приносят счастье. Именно поэтому и уступите их мне: я очень боюсь проиграть.

В его словах звучала двусмысленность. Однако я не мо! понять, о чем он думает, его мозг был закрыт для меня.

И тут я вдруг осознал, в какую пропасть толкает меня Евграф Юрьевич. Я не способен прочесть ни одной его мысли и, значит, обречен на верный проигрыш. Даже если шеф не ахти какой игрок, хуже меня все равно не сыграть — хуже, как говорится, некуда. Я оказался в положении куда более худшем, чем герой песни Высоцкого, который хоть мог себе позволить ненароком бицепс обнажить. Одним словом, меня ждала катастрофа.

Я с треском проиграл все три партии. Евграф Юрьевич разделал меня под орех. Все закончилось за какие-нибудь пятнадцать минут. Даже я, совершеннейший профан в шахматах, понял, насколько сильно играл мои шеф. Его комбинации были блестящи. Шесть-семь ходов — и мне мат.

Самое обидное заключалось в том, что я опозорился в глазах не только моих ближайших коллег. Весть о нашем поединке стремительно разнеслась по институту. К концу третьей партии мне в затылок дышали не менее полусотни любопытных. Третий мат исторг у толпы стон разочарования. Я был окончательно унижен.

Евграф Юрьевич поднялся и удивленным взглядом окинул собравшихся.

— Вы что, все ко мне?

Толпа все поняла и стала рассасываться, попутно обливая меня презрением. Раздавались возгласы:

— Э-эх!

— Халтурщик!

— Ну что, съел?

Когда мы остались в своем первоначальном составе, шеф, смахивая шахматы в ящик стола, произнес:

— А теперь за работу, за работу! Хватит предаваться забавам.

Хороши забавы! Можно сказать, выставил на всеобщий позор. Впрочем, и я хорош, нечего было хвост распускать, словно павлин. Если на то пошло, у Иванова-Бельгийского я выиграл обманом, применив недозволенный прием. Рассудить по справедливости, я получил по заслугам. Рано или поздно все открылось бы — ведь эксперимент не вечен, — и тогда мне пришлось бы краснеть не только перед коллегами. Спасибо Евграфу Юрьевичу, что все закончилось, не успев толком начаться. Пожалуй, лучшего выхода из такого дурацкого положения я и желать бы не мог.

В тот же день я позвонил гроссмейстеру и отказался от участия в турнире, сославшись на срочную длительную командировку. Мне показалось, тот вздохнул с облегчением…

Вечером меня ждала еще одна неожиданность. Не успел я войти в квартиру, как Маша прошептала мне на ухо:

— Там тебя гость дожидается. Говорит, на рыбалке познакомились. Странный какой-то, все молчит и улыбается…

Я влетел в комнату. Навстречу мне поднялся улыбающийся командир звездолета в безупречной тройке и с массивными часами «Павел Буре» на цепочке в жилетном кармане. Мы крепко обнялись.

«Здравствуй, Николай!» — прозвучало в моем мозгу его приветствие.

«Рад тебя видеть, Арнольд!» — мысленно ответил я.

«Вот я и прилетел — как обещал».

«Спасибо, что не забыл меня».

«Да я только о тебе и думал все это время. У меня ведь, кроме тебя, настоящих друзей нет».

«И у меня с друзьями не густо. Выпьешь?»

«Не откажусь».

Маша стояла в дверях и с удивлением смотрела на нас Я прервал наш немой диалог:

— Познакомься, это Арнольд Иванович, мой самый лучший друг.

— Весьма польщен, сударыня, встречей с вами, — галантно поклонился Арнольд, а потом повернулся ко мне. — Мы уже полтора часа как знакомы. — Он улыбнулся.

— Правда, за эти полтора часа твой лучший друг и трех слов не проронил…

— Верно, неразговорчивый он.

— Молчание — золото, — добавил Арнольд.

— Коля ведь мне о вас ничего не рассказывал. Правда, он часто заводит знакомства на рыбалке. Но ни о ком не отзывался как о лучшем друге. И ни один из рыбаков не навешал нас. Вы первый.

— Вот как? Очень, очень рад. Что ж ты, Николай, своей очаровательной супруге обо мне не рассказал? Нехорошо как-то! — Он хитро сощурился. — Знаете ли, Мария Константиновна, он ведь не многим лучше меня — тоже молчун еще тот. Двое суток просидели с ним бок о бок, и если бы не осетр, я, наверное, его голоса так и не услышал бы. А вообще-то, по секрету вам скажу, он мужик ничего, можете не сомневаться.

Маша весело рассмеялась.

— А я и не сомневаюсь! Поужинаете с нами? Я пельменей налепила. Сибирские, с маслом.

— Не откажусь. Давненько я пельмешек не едал. Маша направилась было на кухню, но я остановил ее.

— Может, по случаю приезда дорогого гостя… а?… У нас, кажется, что-то с майских праздников оставалось…

— Ну что с вами поделаешь! Ладно уж, раз такое дело — и я к вам присоединюсь.

— Вот это по-нашему! — в один голос воскликнули мы с Арнольдом.

«А розы-то стоят!» — подумал Арнольд.

Я смущенно опустил глаза.

«Стоят… Только, знаешь, я чуть было их…»

«Знаю, все знаю. Главное, что ты все понял».

«Спасибо Маше, она их спасла».

«У тебя прекрасная жена!»

Вскоре мы уже сидели за столом, с аппетитом ели пельмени, запивая их вином, и весело болтали о всякой чепухе. А по телевизору тем временем шла то ли двадцатая, то ли тридцать пятая серия бразильского сериала «Рабыня Изаура».

Арнольд был сама любезность. От его молчаливости не осталось и следа. Словом, вечер пролетел незаметно, и, когда гость вдруг стал прощаться, я с удивлением обнаружил, что скоро полночь.

— Я провожу тебя, — сказал я, одеваясь.

— Вы на машине, Арнольд Иванович? — спросила Маша.

— Нет, что вы, Мария Константиновна, какая там машина! Да вы не волнуйтесь, я совершенно трезв. — Он понизил голос до шепота. — Я на летающей тарелке.

Она улыбнулась и погрозила ему пальцем.

— Только никому не говорите, что вы на этой., на тарелочке прилетели.

Арнольд рассмеялся, а я так и замер от неожиданности.

— Это почему же? — поинтересовался гость.

— Все равно никто не поверит. Скорее Николай за инопланетянина сойдет, чем вы.

Арнольд от души расхохотался.

— Надеюсь, ваша тарелочка еще посетит наше скромное обиталище?

Арнольд сразу стал серьезным.

— Не хотел бы обнадеживать вас. Но если у меня появится хоть малейшая возможность повидать вас с Николаем, я обязательно воспользуюсь ею. Поверьте, вы с Николаем — самые близкие для меня люди. Я ведь один в мире как перст. Ни друзей, ни родных, ни семьи. Все летаю по свету, как… — Он махнул рукой.

— Приезжайте! Мы будем вас ждать. Правда, Коля?

— Правда, — кивнул я.

— Не обещаю, — ответил Арнольд, — но очень буду, стараться. Прощайте!

Когда мы вышли на улицу, я спросил:

— Ты, правда, прилетишь еще, Арнольд? Он грустно покачал головой.

— Нет, Николай, больше мы не уводимся. Скоро закончится эксперимент, всякие контакты с тобой станут невозможными. Это закон. Но, поверь, я не покривил душой, назвав вас с Машей самыми близкими мне людьми.

— Жаль расставаться. Очень жаль… Постой, а где ж твоя тарелка-то?

— Да недалеко, за углом.

— Как, ты ее прямо на улице оставил? — удивился я.

— Зачем на улице? Тут у вас стройка есть. Так вот там за забором, я и оставил свою колымагу.

При призрачном свете луны мы добрались до заброшенной стройки, проникли сквозь дыру в заборе на ее территорию. И я снова увидел звездолет — тот самый. У меня вдруг сжалось сердце.

Мы обнялись в последний раз.

— Прощай, Арнольд!

— Прощай, Николай!

Через несколько минут аппарат бесшумно поднялся и унес в просторы Вселенной моего лучшего и единственного друга. Унес навсегда.

Я медленно поплелся домой, пиная пустую консервную банку. Какой-то тип высунулся из окна и выразил в мой адрес некое не очень вежливое пожелание, смысл которого до меня не дошел.

Мне было грустно.

Глава 10

Никаких особенных причин не ехать в выходные на рыбалку у меня не было. Я просто забыл о ней. Из головы не выходили визит Арнольда и его слова о том, что мы больше никогда не увидимся. Зачем он так сказал? Ведь мог обнадежить, это было бы гуманно. Впрочем, там у них, на Большом Колесе, истина, возможно, дороже самой гуманной лжи.

Весь день сыпал мерзкий, холодный, напоминающий осень дождь, усугубляя гадкое расположение духа.

Чтобы развеяться, я решил все-таки навестить того филателиста с Авиамоторной. Маша вздохнула, отпуская меня, а сама решила повидать свою сестру, которая жила у черта на куличках. Василий третий день провожал друга в армию и домой носа не показывал.

На Авиамоторной филателиста я не нашел. Словоохотливый сосед сообщил, что тот буквально три дня назад переехал в центр, и дал его новый адрес. Я поблагодарил и отправился на поиски. Проплутав некоторое время, я наконец нашел нужный дом в двух шагах от гостиницы «Россия».

Я просидел у старого коллекционера битых четыре часа. Когда вышел на улицу, на Москву уже опустилась ночь. Мои шаги гулко отдавались в пустынных улочках. Дождь прекратился, но воздух был насыщен влагой до такой степени, что я не удивился бы, если бы из-за угла вдруг выплыла рыбина.

Марками, я увлекался с детства. В те далекие времена каждый второй мальчишка бегал с дешевым кляссером под мышкой. Все знали, что вон у того есть «колония», которую он отдаст только за три «Америки» или, в крайнем случае, за две «Африки» («Гвинею» не предлагать!), а у этого — полная серия (все двадцать шесть!) бабочек княжества Фуджейра, и он готов махнуть ее исключительно на серию афганских цветов. «Польша», «Румыния» и «Чехословакия» шли штука за две «наших». Изредка на марочном рынке всплывала экзотика вроде «Ньясы», «Кохинхины», «Фернандо По», «Занзибара» или «Оттоманской империи». Да, золотое было время!.. Большинство бывших мальчишек забросили кляссеры на чердаки. Я же остался верен этой страсти.

Шагая к метро, я мысленно все еще оставался там, у чудака-филателиста. Я перебирал в памяти десятки и десятки марок: потертые, прошедшие через многочисленные руки, потерявшие ценность из-за повреждения перфорации, но тем не менее представляющие немалый исторический интерес; и целехонькие, лишь пожелтевшие от времени… Целительный бальзам для моей страждущей души. Я никак не мог вспомнить, каким годом датирована итальянская марка с портретами Гитлера и Муссолини и сколько экземпляров из серии с изображением профиля Гинденбурга удалось собрать коллекционеру — тридцать шесть или тридцать восемь?…

— Эй, отец, курево есть? — услышал я вдруг грубый голос.

Передо мной стояли три парня. «Металлисты», - догадался я по их длинным в виде мокрых сосулек волосам, цепям и заклепкам на кожаных куртках. Таких молодчиков я обычно старался обходить стороной.

— Не курю, — соврал я и пошел было дальше, но услышат, как один из них процедил сквозь зубы:

— Жлоб! — и добавил кое-что, не подлежащее воспроизведению на бумаге.

Мне бы сделать вид, что не расслышал, но я остановился, проник телепатическим щупом в мозг каждого из металлистов и брякнул со злорадством:

— Это кто жлоб, я? А пачку «Винстона» кто зажал?

— Чево-о? — удивленно промычал один из троицы, тот, что с наручниками на поясе. — Какую еще пачку? Ты что, спятил, предок?

— Ну я тебе, положим, не предок! А пачку ты у Кинга свистнул, из сумки, десять минут назад, когда вы у «Зарядья» терлись.

— Что он там несет? — спросил у приятеля Кинг.

— А я почем знаю?

Кинг открыл свою утыканную заклепками сумку и нахмурился.

— Сигарет нет. Дэн, твоя работа?

— Да ты чего, Кинг, поверил этому плешивому? Чтоб я…

Но Кинг не слушал его. Он уставился на меня.

— Ладно, с Дэном я разберусь. Если что, он свое получит. А вот ты-то откуда знаешь про сигареты, а?

«Ах ты, сопляк! — возмутился я в душе. — Ты мне еще допрос учинять будешь!..»

— Ну хорошо, пусть плешивый, — усмехнулся я недобро, — зато чужих кассет, Кинг, я не продавал. Сколько Левон тебе за них отсыпал? По двести, если не ошибаюсь?

Кинг грозно двинулся на меня.

— Ну ты, — зашипел он, — заткни пасть, пока я тебе зубы не проредил!

— Это он о чем? — спросил третий, подозрительно косясь на Кинга. — Он что, о моих кассетах? А, Кинг?

— Да целы твои кассеты, целы! Отвяжись!

Кинг подошел ко мне вплотную, ухватился за плащ на груди.

— Откуда ты взялся, плешивый? Тебя что, Слон подослал?

— Убери руки! Слон влип с камешками, и ты знаешь это не хуже меня.

Удар в челюсть отбросил меня на середину мостовой.

— Да это же мент, у него на роже написано!

— Точно, мент! — подхватил Дэн. — Ну тогда другой разговор.

Я, кажется, слегка переиграл. Рассчитывал немного проучить этих лохматых грубиянов, но проучили меня. И весьма прилично. Дэн не стал выяснять отношения с Кингом, а врезал мне ногой поддых. Я ударился затылком о парапет и на миг потерял сознание.

— Ну что, плешь, расскажешь, откуда узнал о Слоне? — переводя дыхание, прохрипел Кинг.

И тут взвизгнули тормоза, раздался торопливый топот, крики:

— Стой!

Кто-то помог мне подняться.

— Зачем же вы, Николай Николаевич, лезете на рожон? — услышал я знакомый голос сержанта Стоеросова.

— Вы?!

— Да, я. Кто же еще! Из-за чего тут весь сыр-бор разыгрался?

Я пожал плечами и застонал.

— Ребра-то целы? Ну-ка, садитесь в машину!

— Зачем?

— Вопросы потом. Садитесь!

В милицейской «восьмерке» с синим «маяком» на крыше никого не было. «Значит, — решил я, — Стоеросов приехал один». Сержант сел за руль, я — рядом, автомобиль рванул с места.

— Куда вы меня везете? — с тревогой спросил я.

— Тех троих, значит, не испугались, — Стоеросов усмехнулся, — а мне — блюстителю порядка — веры нет. Так, что ли? Не волнуйтесь, Николай Николаевич, к вам домой мы едем. Доставлю вас в целости и сохранности. Вас там уже заждались…

— Кто? Жена?

— Мария Константиновна останется ночевать у сестры.

— Так кто же меня ждет?

На всякий случай я решил порыться в мыслях сержанта, но натолкнулся на непреодолимую стену. Я почувствовал неясную тревогу.

— Не нужно было упоминать про Слона, — вдруг сказал Стоеросов. — И про камешки, и про кассеты — тоже не нужно.

— А вы откуда… — У меня аж дух перехватило. Ведь не мог он этого слышать, не мог!

— А вы у него спросите. — Милиционер кивнул на заднее сиденье. — Он знает.

Я оглянулся. За моей спиной сидел тот самый тип в морковном свитере и глумливо улыбался. Я резко подался вперед и чуть было не боднул лобовое стекло.

— Спокойнее, Николай Николаевич! — произнес Стоеросов, не отрывая взгляда от дороги. — Главное, не суетиться. Хочу вас обрадовать: ваши мытарства подходят к концу.

— Кто вы? — не удержался я от дурацкого вопроса.

— А вы еще не догадались? — Стоеросов добродушно усмехнулся. — Сейчас узнаете. Вот мы и приехали.

Автомобиль затормозил у моего подъезда. (Интересно, откуда он знает, где я живу?) Сержант вышел первым…

— А этот? — спросил я, оглядываясь на заднее сиденье.

— Не понял? — недоуменно вскинул брови Стоеросов. — Вы о ком?

Сзади никого не было. Опять исчез!

— А где…

— Вот что, не будем терять время попусту. Пошли скорее. Мне велено быль доставить вас домой.

— А если я вовсе не хочу домой? Тогда что?

— Хотите! — оборвал меня сержант. — И давайте не будем.

Я открыл дверь своим ключом. Стоеросов вошел следом за мной. В коридоре было темно, но в гостиной горел торшер. Неужели Маша вернулась? Или Васька объявился? Я вошел в комнату и остановился как вкопанный…

Такое иногда бывает во сне — в одном месте оказываются незнакомые между собой люди, которым никогда не встретиться наяву. Встречаются, словно старинные друзья, но ты-то отлично понимаешь, что все это не так. Бред какой-то!

То, что я увидел, было похоже на сон. Если бы я увидел здесь каждого из гостей порознь — куда ни шло, но… вместе!

У журнального столика сидел Евграф Юрьевич, на диване, аккуратно сложив руки на коленях, расположилась тетя Клава, а у окна стоял — кто бы вы думали? — Мокроносов!

— Позвольте, — удивился я, — ведь вы же должны находиться в тюрьме?

Мокроносов мягко улыбнулся. (И совсем он не похож на алкаша!)

— Спасибо вам, майор Пронин провел новое расследование, установил полную мою невиновность. И освободили меня в законном порядке.

— В законном? А что, могло быть освобождение незаконное? Побег, что ли?

— Именно побег! — обрадовался моей сообразительности Мокроносов.

— Вы что, все заодно? А Евграф Юрьевич? Вы тоже с ними?

— И-и, да он так ничего и не понял! — полуудивленно, полувопросительно пропела тетя Клава.

Евграф Юрьевич хлопнул ладонью по коленке и поднялся с кресла.

— Так, — произнес он, сверля меня взглядом, — пора расставить точки над «i». Официально заявляю вам, Николаи Николаевич: эксперимент закончен.

Если бы не Стоеросов, я, наверное, упал бы. Эксперимент! Магическое слово, которому была подчинена моя жизнь. Вчера Арнольд говорил, что эксперимент скоро закончится, да я не сообразил, что это может произойти так быстро. Выходит, и Евграф Юрьевич, мой шеф, и тетя Клава, соседка по подъезду, киоскер «Союзпечати», и Мокроносов, горький пьяница, и Стоеросов, сержант милиции, все они оттуда?… Вот это да! Наверное, у меня был настолько дурацкий вид, что тетя Клава хихикнула и сказала шефу:

— Ну что ж, реакция этого молодого человека подтверждает мнение Центра о высоком уровне засекреченности нашей агентуры.

— Не болтайте лишнего! — строго произнес Евграф Юрьевич, не сводя с меня взгляда. — Николаи Николаевич, вы проработали со мной много лет и знаете: все, что я делаю, я делаю всерьез. Не раз имели возможность убедиться, что я шутить не люблю. Вспомните хотя бы наш шахматный поединок. Прошу вас отнестись ко всему происходящему максимально ответственно. Да, мы действительно оттуда — с Большого Колеса. Вы поняли это только сейчас. Что ж, наша система конспирации надежна, согласен с Клавдией Аполлинариевной. Сеть наших секретных работников охватывает всю Землю. Наши люди повсюду: в каждом государстве, в каждом городе, в каждой общественной организации. Наиболее искусные агенты работают в правительственных органах. Мы всюду и везде. Перед вами только те, с кем вам лично пришлось иметь дело. — Евграф Юрьевич не спеша прошелся по комнате, потом продолжил: — Я счел необходимым сделать это небольшое вступление, чтобы вы ясно представляли себе, с кем имеете дело, какова наша роль в вашей судьбе, в эксперименте. Теперь о самом эксперименте. Мне как главе группы наших сотрудников на Земле поручено завершить его — лишить вас телепатических способностей. Это произойдет чуть позже. Мы подключим вас к специальному прибору (только теперь я заметил на столе небольшой перламутровый ящичек) и проведем операцию безболезненно и незаметно для вас. Вы уснете, а когда проснетесь, все будет кончено. Но это, повторяю, позже, а пока… пока можете задать нам несколько вопросов. Спрашивайте, Николай Николаевич, ибо для вас это уникальная возможность почерпнуть информацию. Официальный контакт с вами будет прерван навсегда. Итак?

То, что я услышал, поразило меня. Сознавать, что вся наша земная жизнь находится под пристальным вниманием инопланетной цивилизации, что ее эмиссары внедрены в человечество, было страшно. Я полагал, что наблюдение за мной и Землей в целом ведется исключительно из космоса, с орбитальных станций.

Борясь с волнением, я произнес:

— Ваше появление здесь действительно неожиданно. Но не это главное. Вступив в контакт с цивилизацией Большого Колеса, я приучил себя к неожиданностям… Какова цель вашего присутствия на Земле?

— Наблюдение, пассивное, созерцательное наблюдение — и ничего более, — ответил Евграф Юрьевич. — В качестве инопланетян нам строжайше запрещено вмешиваться в земные судьбы.

— В качестве инопланетян? — не понял я.

— Именно. Ибо как земляне, за которых мы выдаем себя, мы вмешиваться должны и обязаны. Мы участвуем в земной жизни на равных с вами. Каждый из нас несет определенную нагрузку, возложенную на наши плечи Центром. Я — заведующий лабораторией, стопроцентный администратор. Клавдия Аполлинариевна — киоскер и душа-человек. Стоеросов — бравый служака, а Илья Петрович, — он кивнул на Мокроносова, — деклассированный элемент, пьяница и кандидат в преступники.

— Вы что, действительно алкоголик? — спросил я Мокроносова.

— Увы.

— И пьете по-настоящему?

— Пью. Пью вот уже тридцать лет. Таково задание Центра.

— Но ведь вы гробите себя!..

— Успокойтесь, Николай Николаевич, — вмешался шеф, — наша медицина способна защитить здоровье секретных сотрудников. Против вашего алкоголя у нас есть надежное противоядие. Здоровье Мокроносова вне опасности.

— А как же следствие? Ведь он мог загреметь в тюрьму!

— Вызволили бы. Такие мелочи решаются у нас в рабочем порядке. — Шеф не спеша мерил комнату шагами. — Я предвижу еще один вопрос…

— Да, я хотел бы…

— Так вот, отвечаю. Наша внешность изменена в соответствии со стандартом земного человека. Все-таки как ни похожи мы на землян, отличия сразу же бросаются в глаза… Пластические операции. Надеюсь, это понятно?

Я кивнул. В памяти вдруг возник субъект в морковном свитере, тут же прозвучал ответ на мою мысль:

— Это не человек — это фантом. Некий образ, рожденный в вашем сознании мощным внеземным умственным потенциалом. Таким потенциалом снабжены и мы, секретные сотрудники Центра, и потому способны создавать подобные фантомы для отдельного индивидуума или для группы индивидуумов. Вы такой способности лишены.

Одно мне все же оставалось непонятным: зачем вообще понадобилось подсовывать мне этого типа?

— А вот зачем, — объяснил Евграф Юрьевич. — Вы иногда чересчур приближались к опасному пределу. Мы были вынуждены периодически напоминать о себе, о своем контроле. Не правда ли, фантом всегда появлялся в критических ситуациях, когда вы готовы были проговориться о своем шестом чувстве или своими действиями раскрыть общую тайну? Этим наше воздействие не ограничивалось. — Я вспомнил верблюдов, царский червонец, шаровую молнию. — Времени в обрез. У вас, возможно, возникнет еще ряд вопросов. Предупреждая некоторые, я расскажу вам кое-что. Как я уже говорил, цель нашего присутствия — наблюдение за процессами, происходящими как в социальной сфере, так и в жизни всей планеты. Судьба Земли как астрономической единицы неразрывно связана с судьбой человечества. Но, повторяю, наблюдение пассивное. В какие бы переделки ни попадали наши разведчики, им под страхом смерти запрещено вмешиваться в естественный ход событий. И на эту ответственную работу отбираются только самые надежные, самые выдержанные сотрудники. Мы знаем о Земле все. Честно признаюсь, порой трудно сдержаться, видя несправедливость, беззаконие, горе, и не вмешаться!.. Правда, однажды Совет в виде исключения решил вмешаться в ход земной истории, и сделано это было из исключительно гуманных соображений. Это произошло в тысяча девятьсот сорок четвертом году, на исходе второй мировой войны. В Германии и России почти одновременно была создана атомная бомба…

— Что?! Бомба?!

— Да. Я не оговорился… Не волнуйтесь, у нас нашлось средство навсегда вычеркнуть из памяти людей все, что связано с этим открытием.

— Но ведь это невозможно!

— Возможно. Мы сумели предотвратить катастрофу. Тогда, в сорок четвертом, земной мир был на грани уничтожения. Совет не сразу пошел на вмешательство в ваши дела, взвешивая все «за» и «против». Наши специалисты сказали свое веское слово в решающий момент. Они уничтожили даже память о страшной бомбе…

— Но ведь через год она была создана американцами!

— Совершенно верно. Но Совет не счел нужным вмешиваться на этот раз. Не вмешался он и когда ядерное оружие было создано в вашей стране вторично. Анализ ситуации показал: миру не грозит катастрофа.

— А как же Хиросима? И разве ваша пассивность не стала причиной ядерной трагедии?

Евграф Юрьевич покачал головой.

— Не стоит перекладывать собственную вину на других. Причина той трагедии не в нашей пассивности, а в вашей агрессивности.

— Но ведь вы могли вмешаться, и не было бы…

— Да, могли бы, если бы триста пятьдесят лет тому назад не вступили в Межгалактическую конвенцию и не подписали — Космический пакт о невмешательстве во внутренние дела инопланетных цивилизаций. Возможны только два исключения: просьба о помощи и угроза гибели цивилизации. Ситуация сорок четвертого года как раз отвечала второму исключению.

— Полагаете, наша цивилизация могла погибнуть?

Евграф Юрьевич снова покачал головой.

— Не я полагаю, и даже не Совет. Возможная катастрофа была смоделирована, просчитана до мельчайших подробностей. Были учтены незначительные, на первый взгляд, факторы, включая характеры, намерения и хронические заболевания лидеров обоих враждующих государств. Только получив стопроцентное подтверждение того, что катастрофа неизбежна, Совет принял решение о вмешательстве. Оно осуществлялось под строжайшим контролем со стороны участников Межгалактической конвенции.

— Да что это за конвенция такая? Почему нам, землянам, о ней ничего не известно?

Евграф Юрьевич снисходительно улыбнулся.

— Вам еще надо научиться разбираться в собственных делах… Однако, раз уж вы спросили, отвечу. Межгалактическая конвенция — орган, объединяющий высокоразвитые цивилизации на основе миролюбия, равноправия, взаимопомощи и взаимовыгоды. Цель — решение вопросов, выходящих за рамки отдельных цивилизаций, а также координация совместных действий. Конвенцией принят ряд документов, один из них — пакт о невмешательстве. Все эти документы составляют Единый космический кодекс, выполнять который обязаны все члены конвенции. Что же касается Земли, то ваша цивилизация сочтена незрелой, примитивной, к контактам с иными мирами не готовой. По крайней мере так считалось до сих пор.

— Есть надежда, что эта оценка будет пересмотрена? — с волнением спросил я.

Евграф Юрьевич не ответил. Он внимательно посмотрел на меня, отошел к окну, сокрушенно покачал головой и вдруг сказал, не оборачиваясь;

— А розы, Николай Николаевич, все еще стоят. Это хорошо. Очень хорошо!

Действительно, цветы по-прежнему стояли в хрустальной вазе. Они выглядели так, словно их только вчера срезали с куста — свежие, небесно-голубые, приветливые. Мне казалось, что они улыбаются.

Шеф отошел от окна. Остальные молча наблюдали за нами.

— Вы задали очень непростой вопрос… Над ним задумываются величайшие умы Большого Колеса. Эксперимент с вами, надеюсь, поможет в решении этой проблемы.

— Я и не думал, что все это так серьезно…

— Хорошо, еще немного приоткрою завесу тайны… А может, кваском угостите, а, Николай Николаевич?

— Действительно, кваску бы неплохо. Пить страсть как охота, — подхватил Стоеросов.

Про квас я совсем забыл. Еще утром Маша ходила с двумя бидонами в палатку на углу, где в дождливую, прохладную погоду квас бывал всегда.

Я принес с кухни бидон с пятью большими пивными кружками.

— О! — обрадовался шеф, потирая руки. — Вот это по-нашему!

— За успех нашего предприятия! — провозгласил Стоеросов.

— Всегда бы так, — крякнул Мокроносов, — а то приходится пить всякую гадость…

— Ну, ублажил, соседушка, — расплылась в улыбке тетя Клава. — Где брал-то, у Кузьминишны? — Я кивнул. — Ну и правильно. Женщина совестливая, разбавляет самую малость.

Наступило молчание, которое прервал Евграф Юрьевич:

— Результаты эксперимента обрабатываются в Научном центре при Совете Большого Колеса. Окончательных выводов, по-моему, придется ждать еще долго. Как частное лицо возьму на себя смелость сделать некоторые прогнозы. Начну с того, что результаты превзошли все ожидания. Утверждаю это, даже не зная окончательных выводов. Ведь вам, кажется, не сообщали о цели эксперимента?

— Нет, почему же, сообщали. Изучение реакции среднего жителя Земли на шестое чувство, на телепатию.

Евграф Юрьевич снисходительно улыбнулся.

— Да нет, это — частная цель. Незначительная. Главное — выяснение способности и готовности земного человечества к контакту с высокоразвитыми цивилизациями. Верно, эта способность изучалась на примере типичного землянина, то есть на вашем, уважаемый коллега. Истинный смысл эксперимента до вас доведен не был. Что ж, может, это и правильно… Так вот, большинство наших ученых склонялись к мысли, что вечные дрязги, войны, социальные потрясения и сравнительно низкий уровень жизни поглощают всю энергию землян и отвращают их взоры от космоса. Иными словами, ваша готовность к вступлению в контакт с нами еще очень невелика. Но причина не в отсталости технических средств и науки в целом. Нет, причина — в неготовности вашего сознания к мирному — повторяю: мирному! — сотрудничеству. Вы все еще «играете в войну», словно драчливые мальчишки. Вы не доросли до разумной, созидательной деятельности в масштабах Галактики. Так наши ученые считали до эксперимента. Эксперименту надлежало подтвердить такую точку зрения, чтобы на многие тысячи, на десятки тысяч лет отложить попытку войти в контакт с человечеством. Ваша, Николай Николаевич, реакция на способность читать чужие мысли должна была окончательно убедить немногих сторонников контакта с землянами в низменности помыслов среднего жителя вашей планеты, а значит, и всего человечества. Но прогнозы, по-моему, оказались неверны. Вам суждено было нарушить все планы наших ученых.

— Мне?! Поверьте, я не хотел…

Шеф поморщился.

— Минуточку, Николай Николаевич, я еще не кончил. Так вот, сначала эксперимент не выходил за предначертанные рамки, однако затем круто свернул в сторону. Но по порядку. Вернувшись на Землю, вы поспешили дать волю своей новой способности. Сначала дома, потом на работе и в метро вы взахлеб читали чужие мысли. И так несколько дней. Вреда вы этим никому не приносили, но и пользы тоже. Щекотали себе нервы. Словом, использовали дар телепатии в эгоистических целях. На такой эффект и рассчитывали наши специалисты-социологи. Из того же разряда и ваша авантюра с шахматами. Но вот судьба заносит вас на Авиамоторную — и начинается цепь событий, для нас неожиданных. В истории с майором Прониным нет ни малейшей доли нашего участия, наоборот, мы всячески пытались не допустить, чтобы вы впутались в это дело. Помните стаю верблюдов? Фантома в морковном свитере? С органами лучше не связываться! Мы боялись, что придется вытаскивать вас из какой-нибудь скверной истории, а активное вмешательство для нас нежелательно. Нам не пришлось спасать вас, вы сами спасли — и кого?! — нашего ценнейшего сотрудника! Ну. если не спасли, то по крайней мере очень помогли ему и нам. Самое главное — вы сделали это сами. Вступили в схватку с негодяем — и победили его! Старались вы не для конкретного человека — Мокроносов был вам антипатичен, — а во имя справедливости. Смелый шаг, ни в какое сравнение не идущий с тем сумасбродным поступком, за который вы заработали фингал под глазом. Вы столь безрассудно выясняли отношения с теми тремя молодчиками, что нам спешно пришлось высылать сержанта вам на помощь. Вернемся к истории с убийством. Ваше поведение поразило наших ученых, смешало все их карты. Первая мысль, которая пришла им в голову, была: «А не ошиблись ли с выбором кандидатуры?» Лишь потом возник иной вариант ответа: дело не в кандидатуре, а во всем земном человечестве. Лично мне кажется, что ваше поведение должно в корне изменить представление наших правителей о степени готовности человечества к контактам с высокоразвитыми цивилизациями. Я очень надеюсь: когда-нибудь мы с вами встретимся открыто, на равных — как представители разных миров, как сотрудники. Да-да, как сотрудники, ибо космический контакт — сотрудничество.

Евграф Юрьевич снова взглянул на часы и подошел к прибору. Пока он вместе с Мокроносовым возился с ним, я чувствовал себя так, словно вот-вот должен проснуться: знаю, что все это он, неправда, но пробудиться не в состоянии.

Стоеросов разгуливал по комнате и насвистывал, тетя Клава листала журнал «UFO» (вот что значит работать в «Союзпечати»!). Но вот она аккуратно разгладила страницу рукой, подняла на меня хитрые глаза и поманила пальцем:

— Глянь-ка, соседушка. Узнаешь?

Фотография была во всю страницу. Качество оставляло желать лучшего. На фоне сумеречного, предвечернего неба вырисовывались контуры НЛО. Что-то очень знакомое… Ну так и есть! Это же корабль Арнольда! Надо же, в американский журнал попал.

— Узнал, — удовлетворенно хмыкнула тетя Клава. — Бери журнал на память. Бери, не стесняйся.

— Большое спасибо, тетя Клава!

— Так, — произнес Евграф Юрьевич, закончив возню у стола, — все готово, Николай Николаевич. Мы подключим к вашей голове электроды, вы уснете, а когда проснетесь, все, касающееся посещения Большого Колеса и эксперимента, исчезнет из вашей памяти навсегда. Попутно вы утратите и телепатические способности. Больно не будет. Вам когда-нибудь делали энцефалограмму? Ну так вот, почти то же самое. Готовы?

Вопрос был адресован Мокроносову. Тот щелкнул каким-то тумблером, смахнул пылинку с блестящей панели и поднял на шефа глаза.

— Готов.

— А вы, Николай Николаевич?

Я кивнул.

— Тогда приступим.

Стоеросов предупредительно пододвинул к столу мое кресло, меня бережно усадили в него. Евграф Юрьевич одарил меня улыбкой, желая, видимо, подбодрить. Холодные металлические электроды облепили мою голову, что-то зажужжало, загудело, замигало… Я стал проваливаться в небытие… Но прежде чем забыться, я услышал голоса — раздраженный Евграфа Юрьевича и испуганно-виноватый Мокроносова.

— Где восьмой электрод?

— Был здесь.

— Вы что, не видите, его нет?

— Ума не приложу, куда он подевался…

— Растяпа! Кто отвечает за комплектность прибора?

— Я…

— Вам известно, на какую функцию мозга воздействует восьмой электрод?

Что ответил Мокроносов, я уже не услышал…

Глава 11

Очнулся я оттого, что в глаза бил яркий свет. Электрод… Кажется, восьмой… Да-да… Нет, не помню. Что со мной делают? Что-то с памятью… Я открыл глаза и тут же снова зажмурил их.

Утреннее солнце только что выглянуло из-за туч. Я окончательно проснулся и сел.

Было семь часов. В комнате пусто. Ни ночных посетителей, ни прибора на столе. Я сидел в кресле, лицом к окну. Похоже, я провел ночь в таком положении. Ныла спина, затекли ноги, но голова была ясная, на душе — легко. Я ощущал желание вскочить и тут же приняться за работу — все равно какую.

Я встал, прошелся по комнате. Воскресенье. Жена — у сестры, Васька — у друга…

Под ногой что-то звякнуло. Я нагнулся и поднял небольшой металлический цилиндр ярко-желтого цвета. До меня дошло: вот он — пропавший электрод! Я сунул его в карман, отправился на кухню, сварил кофе, выпил его, позвонил жене, успокоился, поговорив с ней, потом включил приемник…

Память! Что с моей памятью? Мне было обещано, что по окончании эксперимента она полностью очистится от информации, связанной с полетом на Большое Колесо. Но я ничего не забыл! Я все помнил так же отчетливо и ясно, как вчера. Никакого перехода в новое состояние я не ощущал. Может, вчерашний визит эмиссаров Центра был всего лишь сном? Да нет, в кармане у меня восьмой электрод… В памяти вдруг всплыла последняя фраза моего шефа: «На какую функцию мозга воздействует восьмой электрод?» Да на память, черт возьми, на память! Эксперимент окончен — но память о нем осталась со мной… Мне стало душно. Я открыл окно настежь. В комнату ворвался шум начинающегося дня — дня солнечного, ясного, теплого. Вчерашний дождь умыл город. На газонах зажглись желтые огоньки одуванчиков. Воздух стал прозрачным, легким и звонким от щебета жизнерадостных пичуг… Вспомнив вчерашний инцидент, я глянул в зеркало. Лиловый фингал красовался под правым глазом. Тут же заныли плечо, помятые сапожищами Дэна ребра. «Да, жизнь прекрасна, — подвел я черту, — но не всегда…»

Как мне теперь вести себя с Евграфом Юрьевичем? С тетей Клавой? Делать вид, что я все забыл? Да нет, они живо прочтут мои мысли. Ладно, завтра видно будет.

Маша приехала к вечеру — уставшая, довольная, с двумя сумками покупок. Василий так и не объявился.

На работу в понедельник я опоздал. Все утро замазывал синяк жениной пудрой, но тщетно. Плюнув с досады, я стер пудру — и помчался в институт.

Неожиданности подстерегали меня уже на пороге лаборатории. Из угла, где сидел Евграф Юрьевич, на меня целился колючий, начальственно-недовольный взгляд Балбесова.

— Изволите опаздывать. Нехорошо-с. Хотелось бы знать причину.

— А тебе-то что за дело? — огрызнулся я и сел на свое место.

Петя-Петушок уважительно, со знанием дела, оценивал мой синяк.

— Где шеф-то?

Вопрос был обращен в пустоту, и та отозвалась взволнованным шепотом Тамары Андреевны:

— Тут такое, такое случилось! Евграфа Юрьевича вызвали в Америку. Он звезду открыл. У него дома обсерватория обнаружилась. За ним президент какой-то там ассоциации из самих Штатов прилетел. Я уже и нашатырь нюхала… Ой, что же теперь будет?!..

Я сидел и ровным счетом ничего не понимал. Только одно до меня дошло: Евграф Юрьевич с нами больше работать не будет.

Все это было столь неожиданно, что я поначалу забыл о Балбесове. Лишь после того как он несколько раз проплыл мимо моего стола, по-петушиному выпятив грудь, я вдруг осознал: грядут перемены, и первая — назначение нового завлаба. Стал понятен смысл метаморфозы в поведении Балбесова: он явно метил на это место. Этим объяснялось и то, что он перебрался за стол шефа, и его тон, и легкий подхалимаж Пети-Петушка, и нервное похихикивание Тамары Андреевны. Кандидат в шефы вышагивал по лаборатории и упражнялся в красноречии:

— Бардак, сущий бардак! Работать никто не хочет! Опаздывают (это явный намек на меня), саботируют (это — на Петю-Петушка), целыми днями пропадают невесть где (это — на Тамару Андреевну). В результате — полный развал. В конце месяца — авралы… Завышенные премии… Нет, надо все менять, так работать нельзя!..

Он не успел закончить. В комнату вошел Антон Игнатьевич Вермишелев, начальник нашего отдела.

— Доброе утро! — приветствовал он всех и, увидев меня, двинулся к моему столу, на ходу пытаясь понять, чернилами я вымазал глаз или это синяк. — Вот вы-то мне и нужны.

— А я ведь вас, Николай Николаевич, предупреждал! — заблеял выскочка Балбесов. — Антон Игнатьевич, если не считать недисциплинированности старшего инженера Нерусского, в лаборатории полный порядок.

Вермишелев поморщился, нетерпеливым жестом отстранил Балбесова, подошел ко мне и улыбнулся.

— Товарищи, минуту внимания! Вы уже знаете, что нас внезапно покинул Евграф Юрьевич. Так вот, нового завлаба мы нашли не на стороне, а среди членов вашего дружного коллектива. Кандидатура согласована и утверждена «треугольником» отдела.

«Быстро сработали, — удивился я. — Могут, когда захотят. Наверняка Балбесов».

— Наверняка правильно решили, — встрял Балбесов, пожирая завотделом преданным взглядом.

— Погодите вы, — снова поморщился Вермишелев. Он положил руку мне на плечо и торжественно провозгласил: — Вот ваш новый заведующий. Прошу любить и жаловать. Поздравляю вас, Николай Николаевич. Я давно к вам приглядываюсь, а Евграф Юрьевич от вас просто без ума. Его и благодарите: он предложил вашу кандидатуру.

…Вечером Маша сообщила мне еще одну ошеломляющую новость: тетю Клаву срочно увезли в какую-то клинику. У нее совершенно случайно обнаружили три сердца. Два работали в противофазе, отчего пульс не прощупывался. Я не удивился бы, если бы услышал, что и сержанта Стоеросова, и Мокроносова отправили куда-нибудь из Москвы…

Месяц спустя мне на глаза попался популярный научно-технический журнал с кратким сообщением: русский ученый Любомудров Е.Ю., работающий в обсерватории города Хьюстон (США) в рамках обширной программы НДСА по изучению возможных контактов с внеземными цивилизациями, с помощью телескопа собственной конструкции открыл доселе неизвестную планету, на которой возможна белковая жизнь. Планету нарекли Большим Колесом — в память о тамбовской деревушке, где родился ученый.

Итак, эксперимент начал приносить плоды. Жду контакта. Может, снова с Арнольдом увижусь?…

Март-июнь 1988 г., апрель-май 1990 г.,

Москва

Александр Мазуркин

Житие Иса

апокриф

Первое пришествие

1

«Было».

«Было ли?»

Человек создал собеседника. Им оказался черт, темный, прозрачный. Он шел рядом, закинув хвост на согнутую левую лапу; правой, как и путник, он опирался на посох.

Песок был оранжево-желтым, рассыпчатым и не пыльным — как в цветном сне. Раскаленное плотное небо синело печным изразцом. Только внизу, над черными стрелами кустов, торчащими взорванной железобетонной арматурой, дрожало марево зноя. Все это было так непохоже на пыльно-серый зной обыденности, что казалось нереальным.

«Ну…»

«Ну? — переспросил черт Иса — так звали обожженного, как глиняный горшок, путника. — Что будешь делать? Как твои просветительские намерения? Город-то впереди! Не вышибут ли тебя и оттуда?»

Он стоял, опираясь на посох; нестриженые волосы туго текли по иссеченному песком лицу и темно-коричневым, в полосах засохшей грязи, плечам, едва прикрытым обветшавшим плащом, таким же грязным, как и его тело, с которым эти лохмотья, казалось, составляли одно целое.

Мелкая рябь на склонах барханов лежала, как чешуя. Горячие следы, оставшиеся за ним, заполнял ленивый песок.

«Зачем ты здесь, положим, я знаю, — продолжал искушать черт, — и отмывать чужие мозги от копоти тебя никто не уполномочивал».

«Ты опытный демагог. Даже лексикон усвоил».

«Мы одни».

«И планета. И страна. И город».

«О, тебя понесло? Дальше пойдет о долге человека, который… а потому обязан и так далее… А кто тебя вышиб из Рета?»

«Что их осуждать…»

«Я о том же. Они привыкли к палке. Доброта для них — слабость. А ты мог бы устрашить. И они с восторгом пойдут за тобой. Но — не за человеком. А…»

«Замолчи!»

Солнце было еще высоко. Стояла звенящая тишина. Ис смущенно улыбнулся, хотя вокруг никого не было. Черты обожженного солнцем лица стали мягче.

«Так недолго до помешательства», - подумал он, покосившись на свою тень, где угол изодранной одежды, переброшенной через левую руку, казался диковинным хвостом.

Барханы сменились холмами. И когда он поднялся на плоскую неосыпающуюся вершину последнего из них, впереди задрожали рыжие и белые стены вожделенного города. За ними, замыкая горизонт, остро синели неровные зубцы гор.

Он шел, налегая на отполированную заскорузлыми руками до блеска суковатую палку, служившую ему посохом. Постукивал по камням объявившейся вдруг пустынной дороги расколотыми дощечками, сцементированными потом и зноем, служившими ему сандалиями. Удерживали эту обувь на длинных жилистых ногах пропитавшиеся потом кожаные тесемки.

Стали попадаться молодые шелковичные деревца. Справа вспухла на камнях звонкая волна молодого потока. Путник сошел с дороги и теперь шагал, отводя от лица ветки, обрывая ягоды с молодых шелковиц. Из зеленых и красных, жестких и кислых ягоды успели превратиться в черные и сладкие, расплывающиеся в руках.

Потом он сошел к воде, опустил в нее ноги, и веселый вал ударил по каменным пяткам. Сандалии путник аккуратно поставил рядом. Он вымыл руки, лицо и плечи, долго полоскал пропотевшие подмышки. Но и после омовения лицо его осталось таким же темным, как плечи и руки. Только голубые глаза светились прохладно на этом прокаленном солнцем лице.

Из-за ноздреватых от времени стен, сложенных из сырцового кирпича, позвякивая колокольцами, выходила череда равнодушных ко всему на свете верблюдов. Шли они, неторопливо покачиваясь, словно моряки после долгого плавания. Все — одногорбые. Истинные дети пустыни. У каждого в ноздре кольцо. И каждый за это кольцо короткой шерстяной веревкой, сплетенной как косичка, привязан к хвосту идущего впереди. По бокам свешивались большие полосатые тюки. Свалявшаяся шерсть казалась Приклеенной к этим большим неторопливым животным. А под сбруей, скрепленной медными застежками, виднелась вытертая до черноты кожа.

Путник пропустил караван и вошел в город. Никто не спросил его о цели пути — изнемогавшей от зноя страже было не до него. Ис хотел есть, жажды он не испытывал, напившись из арыка.

«Куда идти?»

«К Ртепу», - в последний раз покосившись на тень, подумал путник.

Солнце зашло. Сразу стемнело. Но тут же в густых ветвях над белеющими глинобитными заборами, укрывающими в своей глубине дома с плоскими крышами, как маленькие крепости, блеснула луна. Ис быстро сориентироваться в городе — Ргеп в свое время растолковал, как его искать, предвидя, что это ему понадобится.

В глинобитной стене темнела дверь, сработанная из тяжелых досок и окованная черным металлом. Ветви шелковиц, растущих во дворе, протянули свои нависающие лапы на улицу поверх этой крепостной ограды и делали ее едва различимой. Только подойдя вплотную, Ис смог разглядеть это сооружение. Он трижды прогрохотал посохом по металлу. Очень скоро чей-то глаз скользнул по нему сквозь открывшееся вверху двери квадратное отверстие.

Дверь открылась без скрипа. Несмотря на темноту, гостя узнали.

— Мир вам, — сказал Ис, разглядев в темноте коренастую фигуру Ртепа и рядом с ним закутанную в длинное одеяние женщину.

— Рад видеть тебя живым, Учитель. — Хозяин дома приложил руку к груди, склонился и отступил, пропуская гостя во двор. Неслышно, согнувшись, исчезла женщина, блеснув из-под платка, прикрывавшего лицо, огромными темными глазами, полными любопытства, — во дворе горел под треножником огонь, и пламя отразилось в глазах этой женщины, когда она повернула голову. Ис вздрогнул — за спиной загрохотали засовы могучей двери.

2

На террасе, невысоко приподнятой над уровнем сада и замощенной обожженными глиняными плитками, расстелили кошму. Сюда выходили две двери и четыре окна. В доме было темно и тихо. Возникла, поставила чаши на кошму и вновь исчезла внизу, в винограднике, сестра хозяина — Мер, это она встречала Иса у входа. Ис отказался от ее услуг — сам погрузил ноги в воду маленького арыка, начинающегося у колодца посередине двора.

Сидели вдвоем. Гость и хозяин. Пламя треножника, словно поддерживая остродонный сосуд руками, высвечивало из темноты их лица: узкое, с темно-русой бородкой и темно-русыми волосами, чуть вьющимися у плеч, — гостя; с черной густой бородой на широком лице — хозяина.

Ртеп подождал, пока Ис справится с бараньей похлебкой с накрошенной туда пшеничной лепешкой. И когда гость взял пиалу с горячим и терпким настоем, похожим на чай, а другой рукой отщипнул ягоду от кисти превосходного изюма без косточек, спросил о здоровье. Здешний обычай не позволял сразу переходить к делу.

— Здоровье что, — отхлебнул из пиалы Ис. — Из Рета пришлось уйти. Хорошо хоть каменьями не побили.

— Жрецы?

— Нет. Хотя рука — их.

— За проповедь?

— Брось, я не проповедник. Но когда спрашивают — я отвечаю.

— Не мне тебе советовать, Учитель, — опустил кудлатую голову Ртеп, — но надо ли метать бисер перед свиньями? И надо ли было излечивать хромого фискала? Я знаю, за что ему перебили лапу!

— Ты не прав. Если спрашивают и ты знаешь истину, нельзя оставить ее в себе. Правда — одна.

— Как сказать — у раба и наместника она разная.

— Не она, Ртеп, — взгляд на нее. Я просто говорю, что все люди — люди. Что пища одинаково нужна нищему и владыке. И одежда, защищающая от зноя и холода, равно нужна всем. Все просто.

— Ты всегда прав, Учитель. Но от слов твоих колеблется благополучие храма. Жрецы тебе этого не простят. Оттого и подстрекают они толпу.

— Я не умею лгать, Ртеп. У нас…

— Прости, но я — то живу на земле. И грязь ее — на руках моих. Если в силах отмыть эту грязь — отмой, но мало здесь человеческой силы.

— Ты искушаешь не хуже дьявола!

— Учитель, не поминай его к ночи… Ты всегда говорил, что ты — человек… — начал было Ртеп.

— Да, но из очень далекой земли. И никакой я не пророк. А все остальное — случайное сходство с другим человеком из Рета, бежавшим в Черную Землю много лет назад До меня дошли отголоски его проповедей — я думаю иначе. Я не верю в воздание где-то там, — тут гость поднял руку к небу, — я такой же земной человек, как и ты. Даже более земной: для меня нет ни Бога, ни черта.

— Так смеет говорить лишь сам Бог, — полуспросил, полуутвердил вдруг осевшим голосом Ртеп.

— Да нет же! Ну как еще можно объяснить! И человек, и сын человеческий тем же путем, что ты, на свет появился. Мне страшно, что даже такая светлая голова, как твоя, не может этого вместить.

— Ты знаешь то, что неведомо нам, — чуть успокоившись, уставился на огонь Ртеп, — но лучше бы другие думали о тебе как… — он долго подыскивал слово.

— Как о Мессии? — помог ему Ис. — Мало своих жрецов и пророков?

— Людям нужно знамя. Ис, — впервые по имени назвал его хозяин, — и только Учителем я назову тебя на людях. Народ жаждет чуда. Пусть будет по-твоему, пусть — человек. Но знания твои необычны, необычна и сила твоя А при вере в твою неземную сущность всколыхнется земля. И рухнет каменная глыба Империи. И смрадная сила наших жрецов, ненавистная и тебе.

— Обман — во спасение? Такому не верю. А если я ошибусь? А что будет после меня, когда слепая вера сделает из вождя идола? Такое бывало и при жизни! И во имя этого идола ретивые последователи с восторгом станут резать инакомыслящих. Вот что страшно в слепой вере.

Гость помолчал, отпил из чаши. И снова заговорил, вглядываясь в огонь, медленно подбирая слова:

— Только знания способны изменить мир, только понимание пути…

— Так научи.

— Я не закончил мысли, все не так просто, я и сам не знаю, с чего начинать. И как объяснить. Ну хотя бы то, что все в мире обходится без Бога. И в человеческой силе понять устройство мира и противоборствовать стихии. Не все сразу, конечно. Но чем выше восходишь на гору, тем дальше видно.

— Занятно… А с громом небесным?

— И это познать можно, а познав — обратить в пользу.

— А Солнце и Луну остановить?

— Нет, потому что не Солнце вокруг Земли ходит, а наоборот.

— Слыхал я об этом от одного северянина. Его каменьями у храма побили и бросили за стены на корм шакалам.

— Долго еще бросать будут, — помрачнел голубоглазый, — а потом эти же, что бросали, скажут, что они заблуждались. И делали это во благо человечества. Ибо люди тогда до понимания этого еще не доросли. И на том историческом этапе — объективно! — общество только выиграло от бросания за стены смутьянов. Так что в конечном счете жалеть нужно исполнителей, а не жертвы!

Гость снова взял чашу и стал пить маленькими глотками.

— Плотно камни кладешь — один к одному. Но, может, и впрямь — излишнее знание умножает печаль? Да и кто вкусит от них — житель Благословенной земли или лесной дикарь с окраин Империи?

— Ого! Как же ты с дикарями-то познакомился?

— Да есть два раба. Варвары, Куг и Улук. И имена-то не людские. Наместник ими вместо денег за последний заказ расплатился. Жрут и спят. И не любят работать. Не люди — смердящие псы.

— Послушай-ка, — с трудом подбирал слова Ис, — представитель Богом избранного народа, не кажется ли тебе, что имперские солдафоны в медных горшках, вкупе со своим наместником, примерно так же думают о вас?

— А они — кто? Все у них от других. От нас, жителей Черной земли, с Лазурного Архипелага.

— Они хорошие инженеры, каменщики, тебе ли этого не знать! Ведь отдав кому-то свои знания, вы тоже берете у других.

Густела ночь. По стенам шуршали гекконы. И где-то выл одинокий шакал — должно быть, в этот день никого не выбросили за стены.

3

Гостю постелили на крыше — хотелось быть ближе к звездам. Широкие листья серебрила луна, в тишине мерцал голубой город. Скрипнула лестница — хозяин прилег рядом.

«Назревает продолжение беседы», - с грустью подумал Ис. Ему хотелось побыть одному, стать снова, хоть ненадолго, самим собой.

Он не стал притворяться спящим. И Ртеп, лежащий на кошме лицом к звездам, чувствовал это.

— Ты не прав, — повернувшись, приподнялся на локте каменщик, и убеждение лепило его слова, — смотри, как они рвут пищу, обманывают хозяина. Нет у них человеческой благодарности. Попробуй приласкай — они сочтут это слабостью. Пни — будут лизать твои ноги. Такова их природа.

Ис вспомнил свой внутренний спор там, в пустыне — нет, не просто убедить каменщика, ведь даже с собой ухо нужно держать востро.

— Благодарить-то им тебя не за что. Держишь ты их для той же цели, что и осла. Работают они за похлебку, зато у тебя есть возможность размышлять. Читать. Спорить. У тебя же и трое соплеменников работают — за долги.

— Я — тружусь!

— Но как? В камне ты видишь прообраз строения. Для них камень — проклятие. Ведь кладут-то камень — они! А если бы тебя, свободного человека, заставили копать от темна до темна ямы под фундамент величественнейшего храма, а потом пхнули в затхлую конуру, стал бы ты восхищаться храмом? А при случае сытые парни, одетые в гремящую медь, могут проделать кое-что подобное — в столице Империи строители нужны. Им — был бы приказ. И они не жестоки. Они просто равнодушны и дисциплинированны. Им внушили, что за них отвечает десятник, сотник и далее — по восходящей. Они же — только исполнители.

Голос Иса был спокоен, разве чуть подрагивал, как паровая магистраль под высоким давлением. Впрочем, его собеседник, не знакомый с подобными системами, вряд ли замечал это.

— А человек — если он человек, — еще тише и спокойнее продолжал гость, — должен отвечать за себя. А ведь они, как и вы, кстати, считают себя избранным народом. И разница между считающими так лишь в том, что у одних есть возможность брать кого-то за горло, а у других ее нет. А ну как такая возможность появится? Нет, Ртеп, презирая других, никогда не поднимешься до человеческой высоты. И если у вас не пройдет мания своей исключительности — нет вам спасения.

— Что же, до поры лобызаться с этими скотами?

— Кого ты имеешь в виду, рабов или Империю?

— Рабов. Варваров. Говорящих ослов, делающих работу, недостойную людей!

— По мне — всякая работа достойная.

Ис поднялся и прошел к краю крыши, вдоль кромки которой был парапет, служивший продолжением ограды. Он остановился, и впрямь похожий на пророка. В свете луны из внешности исчезло все лишнее. Изодранная одежда обрела величественность, да и манера держать руки схваченными на груди, задумчиво наклонять голову, и вся фигура его, очерченная ночным сиянием, настраивали на торжественный лад. Нужно было совсем немного воображения, чтобы увидеть нимб вокруг головы. Даже волосы казались расчесанными и умащенными благовониями, хотя хозяин волос успел забыть, когда была потеряна последняя гребенка.

Таким видела его со двора сестра хозяина.

— Учитель, ты несправедлив к моему народу!

— Вот те на! — изумился гость, подойдя к Ртепу и усаживаясь рядом. — Я ему про Фому, а он — про Ерему! Я ненавижу всякое притеснение любого народа, И меня удивляет, что требование одинакового отношения к себе и другим, по твоему мнению небогоизбранным народам, ты считаешь умалением национального достоинства своего народа. Но как же можно превозносить себя, мешая с грязью «небогоизбранных»? Нет ничего омерзительнее, чем судить о людях не по делам, а по форме носа и губ, по цвету кожи или языку. И что интересно, ты же сам знаешь, как подлы и угодливы ваши жрецы. Да только ли они? А ростовщики? Так неужели честный варвар хуже мерзавца-соплеменника?

Он передохнул. Гостю явно не хватало комфорта — хотя бы стакана и графина с водой.

— Значит, этот вонючий раб…

— А вот здесь из тебя прет рабовладелец. И если рухнет это смрадное здание, не пощадят и тебя! — рубанув рукой по воздуху, закончил гость. Вероятно, он полагал, что стена мрака, окружающая сознание каменщика, если не полностью рухнула, то дала солидные трещины.

— Если хочешь — поговорим с рабами, — с сомнением почесал за ухом каменщик. Теории он предпочитал практику, не зная классического положения об их взаимосвязи.

— До полуночи еще далеко — поговорим. Хотя вряд ли они будут откровенны — слишком дорого для рабов это удовольствие.

4

Учитель привык к разным ароматам Благословенной земли, но когда рабы стали рядом, его шатнуло: от них действительно пахло не розами. И рубища расползались на острых выступах их плеч. При свете факела они казались особенно заспанными, нечесаными и стихийно-бородатыми.

«Какой же зверинец в этих шевелюрах!» — мелькнуло и погасло в мозгу — гость устыдился своих мыслей. Хозяин усмехнулся, словно уловил мимолетную мысль Иса, — он был неплохой физиономист. Рабы смотрели тупо, отчужденно. Сестра хозяина, приведшая их, зажгла еще одну смолистую ветвь и приблизила огонь к попятившимся рабам.

— Здесь высоко, осторожней, — торопливо предупредил Ис.

И все-таки — они разные! Куг — черноволос, Улук — рыж. У обоих, это Ис рассмотрел с трудом, голубые глаза. И если у Улука брови были тяжелы и размашисты, как широкий удар кисти при работе маслом, то над Кугом словно поработали акварелью. Впрочем, у каменщика не возникало подобных ассоциаций — ему до них не хватало нескольких тысяч лет.

— Рассказывай, — на непонятном Ртепу языке обратился Ис к сумрачному Улуку.

— Что рассказывать? — спросил тот, оценивающе взглянув на незнакомца, заговорившего на его родном языке.

— Все, что помнишь и знаешь.

— Слушай. И разреши сесть. Мне и товарищу.

Ис кивнул, остановив жестом вскочившего хозяина:

— Я разрешил.

Ошеломленный каменщик принял это как должное. Видимо, короткие выступления лучше удавались гостю.

— Слушаю, — поудобней устроился Ис.

Улук не принял подачки — начал медленно на языке Благословенной земли, на языке Ртепа. Потом разошелся, стал всматриваться в прошлое, почувствовал интерес собеседника. Особенно четко виделся конец пути…

Их сводили на берег по двум широким, связанным вместе шершавым доскам. Идущие были привязаны к одной веревке, которая, как ветвь, делила их на левых и правых. До сходен они прошлепали босиком по обжигающей палубе мимо спущенного паруса, лежащего под единственной мачтой — темной, как кожа невольников, что привозили с юга из-за песчаного пояса. Потом ступили на доски, ведущие с борта на берег. Доски пружинили в такт шагам. Покачивались на ленивой зыби длинные рулевые весла, да и сам полувытащенный на песок корабль покачивался — высокая корма оставалась на плаву. Вразнобой торчали с бортов другие весла, на них по двое на каждое во время плавания налегали гребцы.

Набег закончился. Пираты свели добычу на берег. Теперь — торг. И — в новый набег щипать Империю. Их — гребцов-невольников — взяли на имперское судно. Улук не осуждал пиратов — каждый работает как умеет! На корабле? Нет, не роптали — строптивых вздергивали на мачте.

Но пираты учли не все! Едва последний человек сошел с борта, а на корабле не осталось даже вахты — с порядком у них было все-таки слабовато! — как с двух сторон из-за пальм, в раскаленной бронзе доспехов, наклонив короткие копья с длинными, как ножи, железными наконечниками, вышли имперские солдаты. И в четверть часа все было кончено. Рабы переменили хозяев, веревка, к которой они были привязаны, удлинилась, и к ней, также попарно, привязали оставшихся незаколотыми незадачливых мореплавателей во главе с поникшим и утратившим свирепость капитаном. А корабль после разграбления занялся неярким дневным огнем. Потом густо повалил дым. И все скрылось за пальмами.

— Завтра здесь будут наши люди, — глядя во двор вслед уходящим рабам, негромко сказал Ртеп, — а Улук не глуп.

Скатилась звезда.

«Можно отпустить рабов. Игра большая идет. Не повезет — снимут голову и они не понадобятся. А если — выигрыш?» — Ртеп гнал эти мысли, стыдясь их, ибо он любил Учителя и рад был пострадать за него. Но он любил и себя. И в подсознании копошилось, что себя забывать не следует.

Так мучился бедный Ртеп, раздираемый непримиримыми противоречиями.

— Что будет, товарищеский ужин или заседание тайного общества?

— Дело не в названии.

— Есть программа?

— Установить царство справедливости.

— О-о-о! Это, вероятно, программа-максимум, а что конкретно?

— Скинуть хомут Империи. И очистить от скверны храм.

— А я тут при чем? — чуть слукавил Ис, он уже, не желая признаться себе в этом, плыл по течению этого бурного и не очень прозрачного потока.

— Сказано: «В начале было слово». А слово твое весомо.

— С хомутом — ясно. А храм — не по моей специальности. К тому же для меня нет ни жителя Благословенной земли, ни варвара.

— Отныне для меня — тоже, — помедлив, твердо сказал Ртеп.

– «Сначала — Империю, остальное — увидим потом», - подумалось каменщику.

— А твои рабы?

— Утром распилю им ошейники.

5

На следующий вечер, с первой звездой — темнело здесь быстро, — загремели засовы, и приоткрылась могучая дверь в глинобитной ограде, пропуская гостей.

«Конспирация не на высоте, — отметил про себя Ис, — видимо, здешняя охранка плохо работает».

Он знал, как это должно делаться — в студенческие времена в вагонах метро, да и на скучных лекциях он проглотил немало книжек в мягких обложках — он не опускался до «морского боя»!

В дом не пошли — все равно с улицы из-за высоких стен никого не было видно. На террасе расстелили кошмы и поставили низкий стол. По углам его воткнули четыре факела — один — в середине. Сестра хозяина принесла глиняные чаши и мех вина, потом корзину винограда и лепешки. И растаяла в густоте виноградника и подступающей тьмы.

«Полный комплект», - Ис оглядел присутствующих. Их было двенадцать. Учитель, разумеется, оказался в середине стола. По правую руку от него сел хозяин, по левую — широкоплечий кузнец Геф. Неверное пламя выхватывало из тьмы шишковатые лбы и могучие бороды. Глубокие тени прятались в рукавах широких и грубых одежд.

«Им бы фокусниками работать», - мелькнула у Иса коварная мысль. Он взял протянутую лепешку, разломил и отдал половинки налево и направо в ждущие руки — самому есть не хотелось. Едва он пригубил чашу — она оказалась больше других, — как Ртеп взял из рук недоумевающего Учителя сей сосуд и пустил по кругу.

«Ритуал, — догадался Ис, — и я в этом милом обществе — предмет культа».

Не хотелось бы говорить, но это на минуту польстило самолюбию гостя. Все молчали, ожидая первого слова от Иса. Ртеп был настолько уверен в интеллектуальных способностях своего гостя, что не мог даже помыслить о необходимости вступления к его речи, тем более хотя бы о намеке на конспект выступления Учителя. Приходилось расхлебывать. Темы у него не было, и он понес первое пришедшее в голову, строя фразы с принятой тяжеловесностью:

— Ртеп, где же сестра твоя, Мер? Разве недостойна она вкушать хлеб за этим столом? Или это противно вашим обычаям?

Он понимал, что при такой конспирации не только сестра, но и осел хозяина знает все о планах этого союза. И не боялся разглашения.

— Сказанное тобой станет нашим обычаем! — воззвал в темноту Ртеп. Как гость и ожидал, любопытная Мер была недалеко. И гости, подтверждая слова хозяина, наклонили головы. Но если бороды и лысины сделали это величественно и неторопливо, то одна курчавая голова, белокурая и безбородая, метнулась по-мальчишески восторженно и задорно.

— Нави, пастух, — перехватил взгляд Учителя каменщик. — Горяч и неосмотрителен.

Сестра хозяина робко присела в самом малоосвещенном месте, где лишь изредка открывало ее, вспыхнув при каком-либо движении, дымное пламя. Но и вспыхнув, оно, как кисть художника, наносило лишь главное — тяжелые косы да бездонные глаза под густыми бровями. А Учитель по роду своей деятельности интересовался безднами.

— Слушаем тебя, Учитель, — вывел его из задумчивости густой голос Гефа.

— Мне бы вас послушать — сегодня впервые я прошелся по Священному городу. И ничем не занимался, только убедил дикарей у храмовых врат, которые хотели благочестиво побить каменьями несчастную женщину, отречься от своего намерения.

— Не мир, но меч нужен этому миру, — поднялся каменщик, он решился побыстрей подвести к делу замешкавшегося Учителя. — Каменные стопы Империи попирают нас. Жрецы, проповедуя покорность нечестивой власти, готовы делить с ней наше рубище. Помоги нам в нашей борьбе!

— Садись, Ртеп. И давайте будем беседовать сидя. Мех с вином — полон, а ночь — длинна. Верить же прежде всего надлежит в себя. Кто с вами? Народ? Какой — хлебопашцы, пастухи, ремесленники? А как с купцами и землевладельцами? Тоже проповедуете? И успешно? Значит, не очень… А вы бы еще с имперским наместником поговорили, — не сдержался Ис.

Все-таки внимание пьянило его. Как ни старался он себя обуздать, что-то заставляло говорить несвойственным ему языком и брать на себя такое, на что его никто не уполномочивал. Ему нравились эти люди, неосмотрительные и смелые. Ведь при неудаче — вялиться им на столбах вдоль дорог, покачиваясь на горячем ветру.

— Храм ждет повода, чтобы бросить нас на корм имперским шакалам. Империя же нас не очень боится, ей Даже нравится, что мы покусываем жрецов, — им она тоже не слишком доверяет, так что наместника устраивает наша грызня. Пока он думает, что нас интересует только очищение храма. И пока мы слабы, — казалось, без эмоций, неторопливо высказался кузнец Геф.

— Это понятно. Но я так и не уяснил, что же думает народ. Вы бродите по земле, проповедуете, должны же вы знать мысли, настроения, наконец — решимость!

— Так ведь по-разному мыслят, — закряхтел лысый плоскобородый рыбак по имени Сав. — Только я мыслю, покуда лодку с берега спихнешь — живот надорвать можно. А уж потом — не остановить! И здесь так. Семена брошены. И всходы есть. Да сорняков много — прополка нужна.

— Довольно иносказаний, — взмолился Ис, — дельного-то что ты предлагаешь?

— Идти и проповедовать слово твое, — невозмутимо ответствовал Сав.

— Тьфу, — обернулся и плюнул в темноту Ртеп, — с ним всегда так. И еще болтает: «потом не остановить»! Да через год проповедей мы на всех столбах висеть будем! Не слова, а мечи должны звучать!

— А пока — языки, — тряхнул кудрями Нави. Сав косил глазом и молча сопел. Наконец колыхнулся и неторопливо поднял руку, утихомиривая собравшихся:

— Нави, сынок, ты дело сказал — только языками нам и звенеть, чтобы мечами махать, их иметь надо. А где они? А?

Сав подождал, вновь колыхнул брюхом и затих. Никто не ответил. Тягостное молчание нарушил Геф:

— Я бы мог отковать с десяток мечей, больше — не получится. Заметят и донесут. В городе имперский гарнизон, и с десятком мечей здесь делать нечего. И одними проповедями дело не столкнешь, — он повел занемевшими плечами, словно именно сейчас намеревался столкнуть это дело, — нужно место, где можно ковать оружие и готовить людей. Меч — не палка!

— Крепость? — наклонившись, чтобы не задеть взглядом Учителя, посмотрел на него Ртеп.

— Крепость, — придавил тяжелой ладонью последнее слово Геф.

И снова — все потянулось к Ису.

— Чего вы от меня ждете — Геф дело сказал. Я добавлю, но прежде — нет для меня ни жителя Черной земли, ни варвара, ни Благословенного народа. И нет для меня раба — человек рождается свободным. Если согласны, буду говорить дальше.

Шарахнулись факелы, словно от ветра, но огромные лапы ветвей все так же закрывали звезды. Значит, не было в них шевеления. И это сочли чудом. А чуда не было — сами не сознавая того, люди сдвинулись к говорившему, создав порыв, чуть не загасивший огонь. И глаза сестры хозяина, когда смолистые ветви вновь вспыхнули ярче, чем прежде, роняя искры в забытые чаши, блеснули черным фанатичным пламенем.

— Пусть это будет одним из наших устоев, — узрев знаки одобрения, подвел черту Учитель. — Дальше, на рожон переть нечего, пищи шакалам без нас хватает. И Сав прав — говорить людям, что они люди — надо. Но и сражаться надо уметь. О мечах, Геф, с тобою чуть позже поговорим, — положил руку на плечо гордого кузнеца Не. — Насчет крепости… Пока я бродил по горам и пустыне, кое-что приметил. Но — нужна осторожность, чтобы псов по следу не привести.

Все сдвинулись плотнее, словно боясь, что слова уйдут за их спины.

— Слушайте! В одном дне пути от города, за поясом пустыни, в песок обрывается каменная стена, рассеченная многими ущельями. По голому камню наверх не подняться. Но есть небольшое плато между каменными щелями — туда с двух сторон ведут две тропы. Тропы узкие — двоим не разойтись.

— Поняли, Учитель, а вода там есть?

— Нет, Геф, родников там нет. И грунт наверху — растрескавшаяся каменная плита. Я не закончил, — чуть повысив голос, остановил зашептавшихся Ис. — Я был там сорок дней и, как видите, жив. Там много мелких камней. Я складывал их в кучи, и под ними собиралась вода. Я сделал отвод через каменную трещину в одну из пещер. И там она собиралась в каменной чаше под песком. Короче — жить там нелегко, но переждать малой группе несколько дней можно.

— А что проку? — разочарованно подал голос Ртеп.

— То, что, прождав несколько дней и убедившись, что на хвосте никого нет, нужно спуститься с плато и идти Вдоль каменной стены на юго-восток два дня. Затем подняться по одному из ущелий, я помечу его на рисунке, которое издали кажется тупиковым, но там есть поворот, потом — узкая каменная щель, перевал и спуск в пространнейшую зеленую долину, окруженную горами. Посередине долины — озеро, а рядом — кольцевой вал с прорезанным в нем тоннелем-воротами. И сам кольцевой вал — это отвесные стены из плавленого камня.

— Я знаю, о чем ты говоришь, Учитель, — медленно заговорил Ртеп, — и многие из нас знают. Это — Потерянная долина, куда бежали в старину те, кого жрецы называли отступниками.

— Отступниками считают и вас.

— Да, Учитель, с их потомками мы держали связь. Я сам был в долине пять лет назад. И ват был невысок. И не было в нем прохода Да и не нужен был этот проход — все было низко, полого.

— С тех пор многое изменилось, Ртеп!

— Знаю — четыре года назад пришел из долины наш человек. Он рассказал об огненном столбе, сошедшем с неба в долину! Не улыбайся, Геф! Нужно было видеть этого человека! — с этими словами Ртеп встал и обвел взглядом сидящих. — Теперь никто не решается войти в эту долину. И оттуда нет никого.

— Я был там позже. Ртеп!

— Уж не сошел ли ты в огненном столбе? — осевшим от ужаса и восторга голосом, вдруг догадавшись, произнес Ртеп. И тяжело опустился, невольно отодвинувшись от Учителя

Мистическим ужасом пахнуло на остальных.

«Только бы не религиозная истерика, — тревожно мелькнуло у Иса. — Объяснить? Не поймут. Лгать — а как же потом?»

Он нахмурился и забарабанил пальцами по столу. Люди ждали.

— Что сказать… Сейчас объяснять — не буду. Одно утверждаю — никакого чуда не было. Словом ручаюсь. Слову моему верите?

— Ве-е-ерим, — прошелестело в благоговейной тишине.

— Говорю вам — в долину можно идти. И страх будет нам щитом от любопытных.

— Я — первый пойду! — гаркнул бесстрашно Геф.

— Все пойдем! — воодушевленные примером Гефа, шумели остальные.

— Пока — мастера: каменщики, кузнецы. Лучше — малоизвестные, чтоб их уход был незаметным. А Ртеп и Геф должны сразу же вернуться в город, как только приведут людей и наладят дело, они здесь слишком приметны.

— Возьму, Учитель, пяток учеников. Двоих — здесь, троих — за городом. Есть на примете! И инструмент дам, — сразу по-деловому смекнул Геф.

— Я — двоих. Остальных на месте научим, — присоединился Ртеп.

Когда гости по одному выскальзывали на улицу, Ис придержал кузнеца:

— Я бы хотел посмотреть на твою работу. Пришлось мне видеть здешние изделия и имперские.

— Что, не понравились?

— Не все, Геф. Бронза — ничего, а железо — плохое.

— Не так уж и плохое, — все мечи ныне железные! В Империи бронза только на панцири и шлемы идет — легче обрабатывать, да скоро и там железо будет!

— И все-таки — железо плохое. Завтра не смогу. Послезавтра — буду. Доброй ночи, кузнец!

6

Через день чуть свет Ис был у дверей Гефа. Кузнец не спал — на улицу доносились удары молота по металлу. Гость стукнул, как было условлено, и подмастерье сразу открыл калитку.

Двор кузнеца мало отличался от двора каменщика — та же крепость в миниатюре, только здесь дальний угол двора был под обширным навесом. Там сыпались искры и пахло горячим металлом.

— С добрым утром, Геф, — не по-здешнему приветствовал кузнеца Ис. Хозяин уже спешил навстречу, вытирая чугунные лапы. Как был — в кожаном фартуке.

— Что, может, сразу — к делу? — нетерпеливо, даже невежливо — по здешним понятиям — спросил Геф.

Но ему намекнули на новое, неизвестное, а в таких делах кузнец не умел ждать и размениваться на пустую болтовню.

— Сразу так сразу. Фартук дашь?

— Так и быть! Ты что, и в нашем чародействе смыслишь?

…Три дня не смолкал звон в кузнице Гефа. Лишь изредка высовывалась из-под навеса его разбойничья борода — глянет на солнце, прикинет и гаркнет испуганным подмастерьям — соваться в кузницу запретил:

— Воды! Баранью ногу! Лепешки!

И снова — тонко поют молотки.

Наконец — вышли. Устало присели на чурбаки в сетчатую тень.

И тогда Геф разрешающе махнул переминающимся в сторонке подмастерьям.

— Ну, Ис, не знаю, как с Богом, а с чертом ты точно в ладах, — сказал он, толкнув гостя в бок. — Эй, парни! — крикнул он под навес. — Несите железный прут. И новый меч прихватите. Буду показывать фокусы — закрываю кузницу, открываю балаган!

Из-под навеса выкатились все пятеро и остановились, разглядывая на свету клинок.

— Дайте-ка, ребятки, прут. Так…

Он положил железный прут толщиной в палец концами на два чурбака и протянул руку к мечу:

— Довольно узор разглядывать, не в том главное! Береги глаза!

И он резко рубанул по железу, казалось, хрупким золотистым клинком.

— Смотрите срез у прута! — бросил Геф.

— Зеркало! — ошеломленно выдохнул курчавый подмастерье.

— Теперь — лезвие!

— Ни зазубринки! — восторженно закричал другой.

— Марш под навес, три дня ничего не делали! Живо!

— Хорошие ребята, — широко улыбнулся Ис, впервые за много дней почувствовав себя легко и покойно, — что же ты их сразу к делу не допустил?

— Обычай! Такой секрет только мастер мастеру передать может.

— Запомнил? Выше красного каления не нагревай. И куй осторожно… Да что я учу — все сам делал, я только языком помогал — кузнец-то из меня никакой!

— Брось, как это ты насчет теории и практики сказал? А? — Он от души расхохотался, снова толкнув Иса в бок. — А палка твоя как, не очень потяжелела?

— Полезно для тренировки, — приподняв действительно потяжелевший посох, рассмеялся Ис.

За городскими стенами выли шакалы, по соседней улице, гремя щитами, шла ночная стража, когда Ис ступил во двор Ртепа.

Снова ночь. Ртеп, не желающий спать. Кошма под открытым небом. Чаша с разбавленным вином. И глуховатый голос Мер, поющей в винограднике древнюю пастушью песню.

«Они же потомки пастухов», - лениво проплыло в памяти. Звезды капали с листьев, как расплавленный металл.

— Явный перекал, — усмехнулся в темноту Ис, вспоминая работу с Гефом. Гасли на излете метеориты. Теперь каменщик и Учитель наблюдали разлеты падучих звезд.

— А те, неизменные, вбитые в безмерный свод, из года в год повторяют свои круги. Но есть блуждающие — они что, ниже свода?

— Все движутся, Ртеп. Но до них так далеко, что их перемещения не успеешь заметить за человеческую жизнь. Другие — ближе, о которых ты говоришь «блуждающие». И светят они отраженным от Солнца светом. Летят они, как и эта планета, вокруг серединного огня.

— Какая планета?

— Извини, забылся. Та, на которой мы с тобой. А серединный огонь — Солнце. И у дальних звезд, таких же огромных, как Солнце, есть и побольше, Ртеп, верь мне, свои планеты. На некоторых есть жизнь.

— Такая же, как у нас?

— Не всегда. Мы тоже мало знаем об этом. Однако несомненно — где-то она отстала от нас, где-то — умчалась вперед.

— Как понимать: «отстала», «ушла вперед», разве это дорога, по которой идут путники в город?

Смолкла песнь Мер. Она подошла, чтобы слышать ответ Иса.

— Спасибо за науку. Иногда привычная аналогия для свежего ума затеняет смысл. Я о том, что у предков твоих в руках был каменный топор, а на плечах — козья шкура. Это еще до того, когда они пригнали сюда стада. И для счета им хватало десяти пальцев. А будет…

Он долго смотрел вверх, словно искал там ответа. И так же, закинув руки за голову, лежал на кошме и ждал ответа Ртеп. Ждала и недвижная, невидимая Мер.

— Земля будет изобильна. Уйдут войны и голод. И Дальние потомки твои поведут корабли к звездам.

— Царство божие на земле? И не будет хлеб насущный Добываться в поте лица?

— Тут ты загнул — труд не исчезнет. Но из проклятия он станет потребностью. Он перестанет быть изнурительным, станет радостью. Не божье — человеческое царствие грядет, — опять скатился в местную фразеологию Ис, — но вернемся к нашим баранам.

— Баранам?

— В смысле — к нашим делам. Вы хотите разрушить несправедливость и построить то, что называете раем на земле.

— Так. И твоя проповедь равенства — ветер в наши паруса.

— Когда я говорю о равенстве, я говорю о равенстве для всех. А не только в твоем народе! Мне показалось, ты согласился с этим.

— Ты мыслишь как должно. Но не все могут понять тебя. Попробуй поговори с медноголовыми солдатами Империи, а ведь у них нет ни рабов, ни поместий.

— Дойдем и до них. Не всех проймет слово, но кого-то оно заденет.

— Держи карман шире! Поднимут на копьях и гвоздиками пришпилят к столбу! Лишь меч способен их вразумить.

— Но меч — способен? А может, после доброго удара мечами они задумаются, все ли решается силой? И слово тогда упадет на удобренную почву?

— Хорошо бы попробовать, но силу надо иметь!

— Нужны люди, Ртеп. И не плешивые пророки — воины.

— Будут. Сотен пять — хоть завтра. Пастухи, пахари, подмастерья.

— Нужно пойти к тем, кого готовят для боя на арене.

— К этому быдлу?

— Не по доброй воле они там.

— Лучше сдохнуть, чем развлекать своей кровью и кровью друзей низколобую имперскую сволочь!

— Еще раз — они не выбирали. И нам — не выбирать. А оружием они владеют. И хватит болтать! Или я уйду. Это — приказ.

— Ясно! А у тебя — железо в голосе. Я рад… Сим победиши!

Светало. Не было здесь привычной росы. И не у кого было спросить совета. А если уйти? Но с другим встанут они — лавину уже не остановить. А он дальше видит и больше знает. И хватит сомнений.

Назавтра с Гефом ушли в пески первые пятьдесят последователей — так именовали они себя. И каждому был дан знак, выкованный Гефом — крохотное изображение меча, чтобы носить под одеждой. А кузнец с подмастерьями взвалили на себя инструмент и три новых меча необычной длины и прочности. Вышли они из разных ворот и в разное время — так приказал Учитель. Вернулся Геф через пятнадцать дней. Тогда пошел Ртеп с другими И тоже вернулся через пятнадцать дней.

7

Наместник Липпин только что вышел из ванны, капельки воды еще дрожали на его рыжих жестких бровях. Недавно взошедшее солнце било в широкие окна имперской резиденции.

— Верховный жрец просит принять! — грохнув доспехами, по-солдатски гаркнул дежурный сотник.

— Проси, — пожал плечами Липпин и спокойно глянул на дверь.

Он принял жреца, стоя посреди комнаты как был, в льняной белой рубахе-хитоне, спускавшейся до колен. По подолу шла красная полоса. На ногах — красные же сандалии с ременной оплеткой по всей голени. От просторной короткой одежды наместник казался шире и приземистее А ширину лица подчеркивала короткая стрижка и челка на невысоком лбу.

«Не соизволил накинуть тоги, солдафон, нечистое животное», - подумал верховный жрец, оглядев упершего руки в бока и широко расставившего ноги наместника. И почтительно склонился, прошуршав тяжелыми длинными одеждами, черными и белыми, расшитыми сверху донизу золотом.

Наместник прошел к окну, забыв или не захотев пригласить гостя. Потом, что-то высмотрев на дворе, указал место рядом с собой. Липпин не был ни глупым, ни злым — он просто был бестактным человеком. Да и вся эта восточная церемонность стояла у него поперек горла. Кроме того, он знал, что человек, за спиной которого стоят одетые в металл несгибаемые имперские войска, может позволить себе любое хамство, не говоря уже о неуважительном приеме верховного жреца подвластной страны в столь ранний час.

— Рад видеть тебя, верховный жрец, — коротко кивнул наместник, когда жрец подошел к окну, — с чем пожаловал?

— Шатания и смута в народе растут, проповедники-безбожники подстрекают к бунту. Проходимец, называющий себя Учителем, что бродил, богохульствуя, в Рете и других малых городах Благословенной земли, ныне — уже с полгода — здесь, в столице государства!

— Провинции Империи, — поправил разошедшегося жреца Липпин. — И ты из-за этого поднялся так рано? Я в ваши религиозные распри лезть не намерен. У меня свои дела. А вы спорьте, мажьте друг друга дерьмом, целуйтесь — мне на это наплевать, только налоги платите.

— Ошибаешься, наместник, — с достоинством поднял голову жрец, — тебя это касается. Ибо Ис — так зовут проповедника — не только богохульник, но и бунтовщик По его учению все равны. Нет раба и нет хозяина.

— Мы тоже присматриваем за вашими юродивыми, но, насколько я знаю, до сих пор болтовня шла о духовной свободе.

— Прости назойливость, наместник, не о духовной свободе речь. Об этом толковали другие, что не мешало побивать их каменьями.

— Вашими руками, верховный жрец, вашими. Мы — чиновники Империи — тут ни при чем. Мы лишь против бунта. А этим, помнится — видишь справа обрушенные стены с обгорелыми балками? — грешили твои единоверцы. Тогда и столбы с перекладинами пришлось ставить вдоль всей Большой дорога. Не так ли?

— Я проклял их, ты знаешь. Сейчас — опаснее. Люди этого Учителя пошли в пески. Куда и зачем — неведомо. Но есть слух — собирать силы.

— Сколько? — отбросив деланное равнодушие, резко спросил наместник.

— Сказать трудно — из песков не возвратился никто, во всяком случае — мои люди не видели. Но только из города ушло около трехсот: Они осторожны — заслать лазутчиков не удалось. И есть у них свой знак.

— Что предлагаешь? — глядя прямо в глаза не привыкшему к подобному обращению жрецу, выпытывал Липпин.

— Арестовать. Повесить. Четвертовать, пока зараза не пошла дальше! — уже орал в ярости, пережив унижение, верховный жрец — плевать, в конце концов, на манеры этого хама-наместника, лишь бы направить его меч!

Липпин еще раз резанул по жрецу взглядом и задумался. Взять-то этого бродягу не сложно, но не зашумит ли народ? А если бунт? Что скажут в столице Империи?. Последнее волнение задавили недавно. Налога идут исправно. В случае заварушки грабить вроде бы уже нечего — в тот раз хорошо подчистили. А главное, здесь у него всего триста солдат, основные же силы, десять тысяч, в укрепленном лагере на берегу Лазурного моря. До них — три дня пути. Теперь — жрец. Привык загребать жар чужими руками. Задавит конкурента, сам усилится. А ослабления Империи эта собака ждет как светлого праздника. Долго ждать — тысячелетия не сдвинут этого монолита! Да, но этим проповедям сочувствует кое-кто в метрополии. Значит…

— Вот что, жрец, четвертовать мы пока подождем, а вот чем он дышит, посмотреть надо. В случае- чего — здесь и возьмем.

— Сам он не придет.

— Пошлю полсотни копейщиков, тогда, думаю, не откажется. Место где?

— У каменщика Ртепа — ты с ним за работу рабами расплачивался.

— Помню. Сотник!

Сразу же загремели доспехи — служба!

— Возьми пятьдесят копейщиков, иди к дому каменщика Ртепа, его здесь каждая собака знает, и приведи живущего там человека по прозвищу Учитель.

— Слушаюсь! — сделал «налево кругом» сотник — здесь знали порядок и не переспрашивали.

Через полчаса двор каменщика был окружен, а сотник с десятком солдат стоял перед дверью в глинобитной стене.

Внутри совещались. Вернее, говорил Ис. Остальные слушали.

— Нужно идти — нас трое, Мер не в счет. Силой не прорваться. Вряд ли со мной что-нибудь сделают — у наместника нет для этого повода, а рисковать вызвать возмущение просто так, когда в городе всего три сотни солдат… Тут что-то не так, — размышлял вслух Ис, прислушиваясь к грохоту в окованную дверь.

Каменщик и Геф молчали. Ртеп жалел, что двое его рабов, теперь уже бывших, еще не вернулись — среди гладиаторов у них были соплеменники, и Ис поручил узнать их настроение, а при удаче — привлечь на свою сторону.

— Можно попробовать, — повел плечами Геф, рассуждения Иса его не убедили.

— Порубим с десяток и сами ляжем. Дай-ка лучше кольчужку, что ты сковал, под плащ надену.

— Палку не забудь, — протянул посох Ртеп.

— Спокойно! Не будет наместник мне голову снимать — человек он неглупый. Прощупать хочет. Это уж — кто кого. Хуже, если жрецы замешаны. Но пока — не похоже. На всякий случай собирайте народ у резиденции. И всем нашим в городе — уходить.

Против ожиданий, наместник встретил его почти приветливо — сделал шаг навстречу, отослав солдат. Что поразило Иса — так это вскинутая рука сотника, приветствовавшего Липпина.

«Вероятно, есть и другие аналогии», - подумал Ис. И пощупал под одеждой кольчугу.

— На тебя жалуются. — обратился наместник к опершемуся на посох Ису. — Ну что ты богохульствуешь — полбеды. Но ты подстрекаешь на бунт против Империи Какое-то равенство проповедуешь. Что скажешь?

— Здесь все в кучу свалено. Чувствую, не без участия этого лица. — Ис указал глазами на верховного жреца, стоявшего у окна против света.

— А что не так? — вкрадчиво поинтересовался жрец.

— Мне отвечать? — взглянул на Липпина Ис. И, получив утвердительный кивок, обратился к жрецу: — Все не так. Я говорю, что люди равны, но где же призыв к бунту? Здесь призыв к вашим душам, желание приобщить вас к этой очевидной для меня истине. Я не согласен с догматами твоей веры, но с ними не согласен и наместник Липпин, он поклоняется другим богам, однако его ты не обвиняешь в богохульстве.

— Замолчи, отступник! — повысив голос, отошел от окна жрец и приблизился к стоявшему в середине комнаты Липпину. Учитель сделал неприметный шаг к окну.

— Слушай, верховный жрец, если вопросы веры решать копьями и каменьями, то не хватит песка пустыни засыпать людскую кровь. Я не заставляю верить в то, во что верю я. Я просто говорю о том, что знаю. Чего ж тут бояться? И зачем прибегать к таким острым аргументам, как имперские копья? — под конец уколол националистические чувства жреца Ис.

Учитель был почти спокоен — к бунту на улицах он не призывал, планами последователей ни с верховным жрецом, ни с Липпином делиться не собирался. Верховный жрец, опасаясь, что добыча может уйти из рук, едва сдерживал ярость, тем более что в окна вкатывался рев толпы:

— Отпустите Учителя!

И этот рев, памятуя о том, что у резиденции находилось всего полсотни копейщиков — остальные были в казарме, учитывал наместник. Ему было жарко от этой мысли и от удушливой пыли, поднятой сотнями ног, которая врывалась в окно.

— Что мне истина?! — перевел разговор в иную плоскость наместник. — Да улаживайте вы свои религиозные дела сами, но если дело коснется Империи, вялиться тебе на горячем ветру!

— У верховного жреца нет доказательств моей вины! Мои советы и помощь больным вряд ли можно считать преступлением!

— Ложь! Он объявил себя Мессией и царем Благословенной земли! — заявил жрец, с трудом сдерживаясь, чтобы не вцепиться в бороду Иса, — он видел, что убедить наместника казнить этого человека без оснований не удастся. И все средства для него сейчас были хороши — впрочем, священнослужители во все времена были не слишком разборчивы в средствах!

Казалось, вспышка жреца произвела впечатление на наместника. Но это только казалось! На него гораздо больше подействовало то, что за окном изменилось соотношение сил: туда подошел отряд храмовых стражей — род туземной полиции, дозволенной имперской властью, — сотни приверженцев верховного жреца, изрыгавших хулу на Иса и требовавших его казни. Теперь наместник решительно переменил свои намерения. Еще десять минут — и толпу последователей этого бродяги оттеснят от резиденции. Тогда этого проповедника, из-за которого собралась такая толпа, нужно будет взять и все-таки повесить… Лучше — руками верховного жреца. Тогда последователи лишатся главы. Верховный жрец получит еще более непримиримых врагов, а он, имперский наместник, истощивший силы в попытке примирения сторон, останется в стороне.

— Кому я должен отвечать? — кивнул Ис, посмотрев в окно и тоже оценив обстановку. Он стоял к окну правым боком, Липпин и жрец — левым. Расстояние до окна было одинаковым — шага два. Подоконник низкий — ниже колен.

— Мне, — прочно расставил толстые ноги наместник. Он сложил руки на груди и чуть наклонил голову. Ис еще выжидал.

— Ни Мессией, ни царем я себя не называл — так называть себя может только сумасшедший. Говорю тебе — верховный жрец сводит свои счеты. Он боится за власть влияние на людей. Подумай, кому выгодна моя смерть? И так ли уж ты любезен ему? Ты для него такой же иноверец, как и я!

— Врешь, собака нечестивая! — взвизгнул потерявший самообладание верховный жрец. Он подскочил к Учителю, пытаясь вцепиться в его горло своими жилистыми руками — не стар, да и не слаб был верховный жрец Иф! Но, на свою беду, он не знал, что Ис был институтским чемпионом по самбо. Впрочем, о том, что такое институт и что такое самбо, жрец тоже не знал. Поэтому ошеломленный служитель культа, едва не вылетев в окно, оказался в дальнем углу комнаты. Ис глянул в окно, там толпились сторонники верховного жреца.

Ис отметил, что наместник знаком остановил вбежавших солдат.

Липпин спокойно и с интересом следил за происходящим, ничуть не сочувствуя поверженному Ифу, который теперь опасался приближаться к Учителю.

— Продолжим. По моим сведениям, ты явился в Благословенную землю несколько лет назад из Черной земли и стал проповедовать. Да и врачевать. Это даже похвально, — улыбнулся Липпин, что ему явно не шло.

— Я пришел из Черной земли в Рет, а полгода назад — сюда, — подтвердил Ис, кося краем глаза на окно — там снова усилился шум.

— Его изгнали из Рета! — шипел, как прижатая змея, жрец. — Что бы он ни говорил, он — уроженец Рета и подсуден нашим законам! А в Черной земле он много лет скрывался от гнева нашего храма.

— Наместник, здесь ошибка, если это ошибка, а не желание заставить меня отвечать за другого. Я слышал о том человеке, говорят, он даже похож на меня. Этим хочет воспользоваться Иф! — впервые Учитель назвал жреца не по титулу.

— Ты не ответил на мои вопросы.

— Охотно отвечу: я не люблю читать проповеди. Но если кто-нибудь доискивается истины и спрашивает меня, я отвечаю.

— Что мне истина, — уже другим, брезгливым тоном, прерывая Иса, повторился наместник, — еще раз ответь, призывал ли ты к бунту, объявлял ли себя царем и Мессией?

— Я уже говорил: в Мессию не верю, к царской должности отношусь без симпатии. А вот у верховного жреца есть причины подстрекать к бунту, — улыбнулся он шипящему, как масло на сковороде, Ифу, — ему до сих пор снятся серебряные подсвечники, увезенные из храма в столицу Империи!

Липпин жестом остановил Иса — слишком памятным было ограбление Храма:

— Хватит! Но люди бегут за тобой и орут: «Мессия»! И это смущает народ.

— За мной этих криков не было.

— Последнее. Где твои люди, ушедшие в пески?

— У меня нет никаких людей.

Липпин на минуту задумался.

— Верховный жрец, кликни своих из храмовой стражи, пусть уведут отступника и смутьяна — отдаю его в твои руки. И все, что ты с ним сделаешь, меня не касается.

Но наместник напрасно не посмотрел за окно — там снова шла свалка!

— Не подходить! — не слишком благообразно рявкнул Ис, отступая к окну. Он сбросил мешающий плащ и остался в кольчуге с короткими рукавами и длинным мечом с узким лезвием в правой руке — посох служил ему ножнами. А в левой оказались тяжелые ножны. Верховный жрец, получив ножнами по тощим ягодицам, отлетел от окна, куда он подскочил, пытаясь помешать Ису. А четверо храмовых стражей замерли у дверей — под их защиту отступил Липпин. Он, однако, не потерял головы и крикнул:

— Копейщиков — под окно!

Но было уже поздно. Трехметровая высота не испугала Учителя (он не успел еще отяжелеть и разучиться прыгать). Ис подцепил плащ и кинул его на улицу, потом прыгнул сам, пока храмовые стражи не решались подойти к окну, а снаружи они были оттеснены, и громыхающие медью имперские солдаты еще не успели помочь сторонникам верховного жреца.

— Вправо, за стены, в пески, пока не перекрыли ворота! — командовал Ис — он любил критические ситуации, в этих случаях соображал быстро, командовал четко. Насколько это лучше, чем всякие таинственные беседы с Мистическим душком! Здесь — кто кого!

На пыльных запутанных улочках потные имперские солдаты в тяжелом вооружении не поспевали за оборванным и легконогим воинством Учителя. К тому же сам Ис был в хорошей спортивной форме, и легкая кольчуга, невиданное новшество в этих краях, не обременяла его. Он не считал зазорным оторваться от противника таким способом. Даже коренастый Геф, не лучший бегун этой земли, легко уходил от имперских воинов. И только легковооруженная храмовая стража шла за ними впритык, пока Учитель с Гефом и Ртепом, выждав, когда основная масса преследователей поотстала, не обрушили на запыхавшихся противников три звенящих меча. Враг замешкался и, потеряв в стычке одно ухо, более прыти в погоне не проявлял.

А когда медноголовые имперские солдаты, захлебываясь потом и пылью, подбежали к городским воротам, по палящим пескам, за барханы, расходились в разные стороны заплывающие следы да смущенные храмовые стражи переминались у городской стены — здесь пески подступали вплотную к городу.

Имперский сотник оглядел это воинство и растер подошвой плевок. Ему, солдату, было противно смотреть на эту зажравшуюся и погрязшую в мздоимстве опору храма. Он построил своих солдат и повел их назад. Зрелище было внушительным. У Империи было чем держать покоренные земли. И приобретать новые. Но сейчас они возвращались ни с чем.

8

С момента, когда Ис выпрыгнул из окна, наместник Липпин не верил в успех погони — тяжелы в беге были его копейщики, а на храмовую стражу, одетую полегче — в кожаные нагрудники и легкие шлемы — он вообще не надеялся. Вот по части обысков и торговли изъятым это были истинные специалисты. Впрочем, Липпина устраивало, что этим занимаются не его люди. Хотя — и с его ведома!

Теперь Липпина интересовало все, связанное с Учителем:

— Обыскать дом Ртепа, дома его друзей. Сотню храмовых стражей на верблюдах — в погоню. С ними для устойчивости, на верблюдах же, два десятка имперских солдат. Гонца — в лагерь: две тысячи поднять по тревоге и ускоренным маршем направить сюда. Остальным восьми тысячам быть готовыми к выступлению. Ворота закрыть. Караулы усилить. Всех имперских солдат стянуть к резиденции. Все.

— Жрец, — Липпин повернулся от дежурного офицера к растерянному Ифу, — засылай лазутчиков. Ни ты, ни я, к нашему позору, не знаем его связей.

Иф встрепенулся и зашептался с объявившимися вдруг жрецами Некоторое время спустя, подобрав полы своих одеяний, они выскочили из покоев наместника.

Через час начались первые доклады.

— Дом пуст. Ушли все. Ничего интересного нет или хорошо спрятано, — доложил сотник, который так и не успел дойти со своими солдатами до резиденции — его перехватили по дороге и послали осмотреть уже знакомый ему дом Ртепа.

Усталый наместник откинулся на ложе, покрытом леопардовой шкурой, и отхлебнул из плоской чаши вина, разбавленного водой. Кувшин с черно-красным орнаментом стоял перед ним на столе.

— Отдохни. — кивнув на другое ложе, покрытое ковром местной выделки, предложил Липпин, словно только теперь заметил, что верховный жрец все еще стоит у окна. Иф проследовал неторопливо и сел прямо, не поддаваясь соблазну прилечь, как это было в обычаях Империи. Он даже не коснулся спиной стены. Липпин молча придвинул жрецу другую чашу, красную с переливом, такого жаркого цвета, словно она только что вышла из обжигательной печи. И, когда она опустела, слышен был после касания чистый и сочный звон.

— К верховному жрецу! — поднял руку дежурный офицер.

— Валяй, — кивнул наместник.

Низко склонясь, неслышно вошел человек с нечесаной бороденкой, в пыльном порыжевшем рубище, подпоясанном веревкой с размахрившимися концами.

— Ну? — недобрым взглядом Иф поднял павшего ниц лазутчика.

— Всего ушло около двухсот, о великий верховный жрец! — зачастил вошедший, уткнувшись в бороду Ифа хитрыми глазками, — да снизойдет благодать на голову…

— Хватит, Лус, к делу!

— Повинуюсь и продолжаю. Во главе банды — Учитель, так его называют эти отщепенцы, — перехватив взгляд Ифа, юлил лазутчик, — с ним десять-пятнадцать приближенных. Среди них: каменщик Ртеп, кузнец Иф, прочие — мелочь. Эти ушли с рабами и домочадцами.

— С какими рабами?

— У Ртепа было двое рабов и трое должников. Есть слух, что он распилил им ошейники. Теперь они вольноотпущенники.

— Что знаешь об этом новоявленном Мессии? — вступил в разговор Липпин.

— Великий наместник, да будет…

— Прекрати комедию. Встань и говори только необходимое, а лучше — садись, верховный жрец простит тебе эту вольность, — со скрытой насмешкой взглянул на жреца Липпин и, не вставая с ложа, дотянувшись носком, пхнул скамеечку для ног по направлению к лазутчику. Тот присел на краешек скамейки и совсем упрятал в пыльных морщинках свои глазки-шильца:

— О человеке, называемом Учителем. Первое — проповедует не он, а его приближенные, называющие себя последователями. Сам же он иногда просто беседует. Но знает много. И Мессией себя не считает. Возможно, даже не верит в богов, в нечистую силу — тоже.

— Как ты сказал, не верит? — теперь, наместник сидел весь подавшись вперед, и рыжие глазки его смотрели остро и внимательно. Качнулся вперед и жрец.

— Да, не верит. Продолжаю — всего, вместе с ушедшими ранее, в песках около пятисот способных владеть оружием. Оружия, думаю, мало — много ли откуешь незаметно! Но мечи, что есть, необычны. Они длиннее ваших и легко прорубают доспехи — сегодня один из храмовых стражей вместе с ухом потерял половину шлема. Я видел — металл срезан словно трава. Думаю, сделано это по совету Учителя. Нужно торопиться — при обыске в доме Гефа не оказалось инструмента — он унесен. И неизвестно куда!

— Больше об Учителе, — напомнил Липпин, — кто он, откуда?

— О сошествии с неба — блажь, — осмелел лазутчик. — Сюда он пришел из Рета, в Рет — из Черной земли. Но не там его родина. Вероятно, тот, бежавший когда-то из нашей земли, просто похож на него. Тот был плотником, строгал доски, а в отцовском сарае таких знаний не обретешь!

— Так кто же он?

— Не нашей земли сын, хотя выговор его — как уроженца Рета.

— Задача… И ведь в руках был, подлец! Умен, говоришь?

— Знающ и смел.

— Как ты думаешь… как там тебя?

— Лус, о наместник!

— Хорошо, Лус, как ты думаешь — послали мы сотню храмовых стражей с двадцатью имперскими солдатами на верблюдах…

— Бесполезно. Ветер поднялся, и тени уже длинны. Да и страшны ваши солдаты в сомкнутом строю, а в песках…

— Ясно, а храмовая стража?

Тут Лус опасливо покосился на верховного жреца, но — была не была!

— Это — не солдаты, это — полиция, да и не из лучших.

— Что будем делать, верховный жрец, до подхода подкрепления? Дадим уйти, передохнуть, вооружиться? Мне нужно знать — где. Лус прав — нужно давить железной поступью сомкнутых рядов. Но я еще раз спрашиваю: где они?

— Подождем возвращения погони, может, они укажут, куда ушли нечестивцы.

— Иф, сколько из ваших можно вооружить, таких, чтобы не слишком сентиментальных, за хорошую мзду, разумеется? И за право наследования имущества отступников, ну, скажем, за половину имущества — Империя не должна быть в убытке! — поправился он.

— Сотни четыре. Да сейчас в храмовой страже — двести. Всего — шестьсот.

— Набирай. В каждую сотню дай имперского инструктора с палкой. Всех верблюдов в окрестности — изъять.

— Великий наместник…

— Что?… А, ты еще здесь, Лус!?

— Осмелюсь заметить, на обучение нужно время, а через три дня здесь будет больше двух тысяч ваших солдат.

— Не твоего ума дело, но, так и быть, объясню — мне нужно войско, знающее пустыню и здешний народ. И потом — имперский солдат дорог. Тебе же, любезный, идти к ним. Прикинешься единомышленником. И вернешься живым — от мертвого нам мало толку.

— Меня знают.

— Кто?

— Учитель. Когда мне перебили на базаре руку…

— За что перебита?

— За службу. К сожалению, мои занятия известны теперь не только верховному жрецу, — лазутчик печально посмотрел на Ифа, — кто-то из служителей был болтлив.

— Не дело мыть кости своих собратьев! — недобро сверкнул из-под бровей глубоко посаженными глазами Иф.

— Бес попутал, — вновь заюлил Лус, — а руку исцелил Учитель.

— Коснулся — и все прошло? — словно не заметил происшедшего Липпин.

— Нет, мудрый и справедливый, за неделю. Но и это — чудо!

Наместник некоторое время думал, наконец спросил:

— И Учитель знал, за что тебя так отделали твои соплеменники?

— Знал.

— И все-таки вылечил. Странно… Ты говорил с ним?

— Да, времени у меня хватало. И ему показалось, что я не очень глуп. И не похож на фанатика — вот кого он не переносит. Быть может, он думал меня убедить, — тут Лус на мгновение блеснул шильцами глаз и повернул голову к Ифу — Я тверд в вере, верховный жрец! И кривлю душой — только для дела!

— Хватит оправдываться, — прервал излияния Луса наместник, — плевать на то, с кем и когда ты кривишь душой. И как это выглядит в глазах кого бы то ни было.

На Ифа он даже не посмотрел.

— А ты приди и — уверуй! Да так, чтобы тот поверил! Иди!

Лус склонил голову, прося благословения у верховного жреца, хотя было ему плевать на все благословения, а поклонялся он только золотым кружкам, на которых, по его убеждению, держится мир.

— Наместник, тридцать гладиаторов, которых ты собирался отправить в подарок императору, ушли, убив двух часовых, — бесстрастно отчеканил вошедший дежурный офицер. И в этом была сила — здесь докладывалось то, что есть. И как есть. — Ушли до закрытия ворот. Доклад запоздал — только что узнали.

— С оружием?

— Что сняли с убитых.

Наместник резко встал и знаком приказал лазутчику выйти.

— Заблудятся и сдохнут, если только… Были у них проводники?

— Не исключено.

— Черт с ними, — вдруг успокоился Липпин, — плотникам и палачам работы прибавится. А мы что смогли — сделали. Иди к себе, жрец Мне нужен отдых.

Но отдыхать сразу не стал. Он вызвал к себе начальника гарнизона и сотника, преследовавшего до ворот Иса.

Разошлись за полночь.

А отряд, посланный в погоню, не найдя беглецов, ночевал в песках.

9

Ис и двенадцать последователей шли по звездам. Все чаще прислушивались они к нарастающему душному ветру, который заметал следы и уже начинал сечь острым песком лица и перехватывать дыхание. Остальные его сторонники пошли другими дорогами, дабы сбить с толку преследователей. Еще раньше с женщинами ушла Мер — тех было уже не догнать.

Когда Ис нащупал каменный берег, в который упирались волны песка, ветер уже взвизгивал, как наждак, и; как наждак, обдирал кожу. Ис остановил отряд и пошел вдоль обрыва, ощупывая камень — здесь должна быть пещера, в которой ему раньше пришлось пожить.

— Здесь тропа! — захлебываясь песком, перекричал ветер Ис, — связаться между собой и — за мной, жмитесь к скале, лезть не высоко!

И все, вжимаясь телом в скалу, полезли за своим предводителем. Наверху, достигнув уступа, Ис снова остановил отряд, ощупью нашел вход, отвалил камень и прополз в пещеру. Следом вползли остальные, блаженно отплевываясь. Наконец стало можно дышать. У входа Ис нащупал закопанный в песок фонарь и, занавесив плащом вход, чтоб не выдать себя, полоснул лучом по пещере, выбирая место для сна. Успевшие распрямиться рухнули, словно у них подрубили ноги, заставив Иса с ожесточением плюнуть — любимая реакция Учителя на проявление веры в творимые им чудеса.

— Какого дьявола, — гремел он над поверженной паствой, — сколько раз можно повторять, что нет на свете чудес! Фонарь этот людскими руками сделан. Еще скажу — при помощи слюней и заклинаний такого не сделаешь. Ты же знаешь, Геф, что мечи куются молотом, а не молитвой. Прошу запомнить! А теперь — спать! Вопросы есть? — наконец по-старшински гаркнул Учитель. И, не получив ответа, завалился спать, не выставив часовых — место было надежное.

* * *

— Высоко же нас занесло! — изумился проснувшийся Ртеп, выглядывая из пещеры в знойное марево.

Крепок был их сон — вчера они прошагали часов восемнадцать и только перед светом нашли пещеру. Близился полдень.

— Горшок бы похлебки на нашу братию, — невпопад вставил вылезший за каменщиком Геф.

— Не сготовишь — не возьмешь, чудеса впрок готовить надо, — назидательно заметил раньше всех поднявшийся Ис, он чувствовал неловкость после своей вспышки, — а пяти лепешек на тринадцать молодецких ртов — все-таки маловато. Хорошо хоть вода есть — ройте песок в дальней углу.

Вдали, на валу последнего бархана, показались верблюды, направляющиеся сюда, к устью пыльной каменной щели, впадающей в пустыню с желтых раскаленных гор.

— Чему удивляться, Учитель. Мы кратчайшим путем шли. Храмовые шакалы — тоже. Направо посмотрели, налево посмотрели. Теперь — сюда вышли. Они же себя молотом считают, а горы — наковальней.

— О нашей роли, Геф, можешь не говорить, — оборвал цепь его ассоциаций Ис, — но следов наших нет, все ветер ночной сгладил.

— А у них, Учитель, пища с собой есть. Вот бы подоить!

— Чем доить-то, — не оборачиваясь, лежа на самом краю горячего обрыва, ответил Ис, — у нас три меча на всю братию. И ни одного лука. А имперские лучники за сто шагов полудюймовую доску прошибают. Поэтому с доением придется повременить. Пососем лапу.

— Вкус не тот.

— Пальцы чище будут. Хватит болтать. Они — под нами.

От подножия до пещеры было метров двадцать — можно было слышать разговор.

— Стой, привал! — крикнул командир. И сразу объяснил едущему рядом имперскому офицеру: — Зной в тени переждем, они, если в песках не захлебнулись, далеко уйти не могли.

Верблюды осторожно ложились на песок под скалу, степенно складывая голенастые ноги. Проводники пошли искать корм — здесь уже встречалась верблюжья колючка. А храмовые стражи, сбившись в толпу, сразу же стали делиться накопившимися новостями. И попутно заправлялись сухими харчами, запивая их водой из кожаных бурдюков. Двадцать имперских солдат, не дожидаясь приказа офицера, с помощью погонщиков уложили верблюдов кругом, воткнули в песок по периметру этой окружности свои восьмиугольные щиты, и четверо лучников в полной готовности присели за щиты на четырех сторонах их маленького лагеря. Только после этого отряд приступил к трапезе. Доспехов не сняли. Лучникам — их было десять — было легче, на них были только шлемы и кожаные нагрудники с нашитыми металлическими бляшками. А остальным, в бронзовых доспехах, хотя и прикрытых короткими плащами, было невмоготу. Но как только офицер подошел к ним, старший десятник вскочил, вытянул руку и доложил о готовности. Молодой офицер сел в круг и протянул снятый шлем за своей порцией вяленых фиников.

«Противник серьезный, врасплох не возьмешь, — осторожно разглядывая лагерь, размышлял Ис. — Белокурый офицерик — куда ни шло, а унтера, — именно так подумал о них Учитель, — зубры!..»

— Как, осталось еще желание подоить? — шепнул он на ухо Гефу и показал глазами на имперский отряд.

— Отчего же нет? Не сразу, само собой. Инструмент нужен — у нас в кузнечном деле кулаком по горячему металлу не бьют.

— Навык нужен, Геф. И поменьше болтовни.

— Это — само собой, — сдавленным голосом, зажав ладонью волосатую пасть, чтобы не расчихаться от поднятой пыли, закончил кузнец.

— Нам везет — считай, что другие группы никто не преследовал. Еще столько верблюдов сразу не наберешь.

— Так те раньше и вышли, Учитель. Но нам-то как быть? — зачесал могучий затылок Ртеп.

— Переждем, долго они не задержатся, а пять лепешек — все-таки еда, нас же не пять тысяч. До воды докопались?

— Докопались. Ждем — пригубь первым.

— Можно и первым, — не стал отказываться Ис, отползая вглубь. И, вытянув губы трубочкой, с удовольствием потянул из ямки прохладную воду. Потом зажевал кусок лепешки и вновь выполз к краю обрыва. Отсюда, сверху, хорошо просматривались пески, чего нельзя было сказать о видимости от подножия гряды. И сейчас, взглянув в сторону пустыни, где знойно плыл над барханами густой безветренный воздух, Ис увидел размытые фигуры людей — какой-то пеший отряд направлялся к устью ущелья.

— Тихо, поберегите эмоции и смотрите вон туда.

— На имперских солдат не похоже — те и по нужде строем идут. И блеска щитов не видно, да и скотины с припасами за ними нет, — как всегда логично рассуждал Геф. — Похоже — наши.

— И не предупредишь, — угрюмо обронил Ртеп, — хоть бы на следы смотрели.

— Они стороною прошли.

— Эти тоже пока не видят.

— Заметили! — чуть не вскочил порывистый Нави, но тяжкая длань кузнеца прижала его к камням, а другая — запечатала рот.

Первыми, по пять в ряд, тяжело побежали навстречу приближающемуся отряду имперские солдаты. Они и здесь держали равнение. Впереди — копейщики, лучники — сзади. Командир — на правом фланге. Он успел крикнуть сотнику храмовых стражей:

— Отсекай от гор, гони в пески!

Но и подходящие увидели противника. Замешательства не было, чувствовалось, что и там действует твердая рука. Отряд резко свернул вправо, выставив заслон из четырех человек, когда до имперских солдат оставалось шагов пятьсот.

— Правильно соображают, успели бы только до скал добежать, пока храмовые шакалы с верблюдами чешутся, — почувствовал руку Гефа напрягшийся Ис, — там такая же щель, только поуже. И тропа по левому склону — одному перекрыть можно!

— Эти не успеют, видишь, как темпераментно обсуждают, куда скакать.

— А те — близко…, Лучники дали залп!

— Двое упали. Взяли под руки. Уходят быстрее.

— Копейщики во весь дух прут.

— Уходят в скалы. Осталось четверо.

— Прикрывают.

— Сошлись…

— Эх, жалко парней. — с шумом выдохнул Геф, — порубают этих четверых как сечкой солому!

А четверо прикрывающих, прижавшись спинами к скале, встретили копейщиков. Двое из них были в доспехах и с копьями, у двух других были восьмиугольные щиты и короткие имперские пики, привязанные к пачкам как наконечники копий. Так бежавшие гладиаторы разделили оружие своих стражей.

— Имперский копейщик упал. Отошли.

— Снова лучники. Двое осталось.

— Кончено.

И только тогда подскакала верблюжья кавалерия. Белокурый офицерик, сняв шлем, вытер пот полою плаща. Снова надел шлем. Построил солдат — преследовать было бесполезно, по узкой тропе сыпался каменный град. Эти четверо сделали свое дело. Офицер приказал собрать оружие и взять убитого. Тела врагов оставили на песке.

— Не стали преследовать.

— Бесполезно — сверху по одному камнями перебить можно, — заметил Ис, — я тут бродил. А поднявшись по нашей тропе, их перехватить можно. Видно, храмовые шакалы толком этого места не знают. Здесь наверху — только гребень перевалить. А отряд этот они за нас приняли, потому и ушли — делать, мол, здесь больше нечего.

Ис уже стоял, не таясь, во весь рост — отряд был далеко и быстро уходил в сторону Священного города.

— Сав и Нави, спуститесь, похороните убитых и догоняйте нас. Заваливаем вход. Осторожнее! Присыпем песком… Пошли…

Перевалив гребень, они вышли на каменистое плоскогорье, разорванное острыми черными трещинами. Здесь они дождались плешивого рыбака Сава и быстроногого Нави. И двинулись дальше во главе с неутомимым Учителем по одному ему ведомому пути, обходя расколотые глыбы и трещины.

— Отсюда два выхода — тропа, по которой поднялись мы, и та, по которой не решились пойти имперские солдаты. Солнце не успеет упасть, как мы догоним этих людей. Кто они?

— Гладиаторы, — с трудом выговорил запыхавшийся Сав — темп марша был для него тяжеловат, да и широковат был почтенный рыбак в поясе.

«Значит, Гук и Улук подбили их на уход», - подумал Ис о бывших рабах Ртепа.

— Слышишь, Ртеп, ребята-то молодцы!

— Слышу и скорблю — каких четырех воинов потеряли!

— Учитель, впереди люди, они уходят от нас.

— Некуда им уходить, за теми скалами — отвесный обрыв. Видишь?

— Остановились.

Ртеп сорвался с места и ринулся вперед, что было совсем необычно.

— Куг! Улук! Мы здесь с Учителем! — кричал он, размахивая руками. И был услышан — Куг и Улук тоже бежали навстречу, размахивая руками и крича.

— Мы ушли от преследования, — переведя дух, доложил подбежавший первым Улук.

— Сколько вас?

— Двадцать семь. Один раненый. Один умер от раны стрелой. Четверо погибли внизу, прикрывая нас. Все — без оружия.

— Мы все видели. Имена их запомним.

— Запомним. И отплатим — было бы чем! — нестройно шумели подошедшие люди Улука.

— Давайте вашего раненого, — приказал Ис. Раненый вздрогнул, но стиснул зубы и не застонал, когда Ис выдернул из голени обломок стрелы, только вытер пот дрожащей ладонью.

— Терпи, брат, кость не задета… Сав, дай-ка флакон, что я тебе на шею повесил. Так… Благодарю.

Он протянул руку с флаконом назад, уверенный, что его подхватят.

— Выше нос, рана твоя гноиться не будет. И через два дня — в строй! Да, кто вами командовал? — прошелся взглядом по лицам, поднявшись с колен, Ис.

— Он погиб внизу.

— Кто потом вел отряд?

— Я, — вскинул бороду Улук.

— Строй людей, назначь десятников.

— Уже назначил. Становись!

— Слушайте, — прошелся перед строем Учитель, его спутники тоже подтянулись, — мы спустимся по той же тропе, по которой поднимались. Пойдем ночью — ждать нельзя, враг может вернуться, а защищаться нам нечем. Мы пойдем туда, где в сердцевине гор есть хлеб и оружие. Нас ждут друзья. Нави, как с водою на переход?

— Наберем в пещере. А два бурдюка есть у них, — он кивнул на пришедших с Улуком.

— Хорошо. При спуске жмитесь к стене. И осторожней с раненым.

— Там не так высоко. На веревке спустим, седло сделаем, — смекнул находчивый Геф.

К полуночи они были под стеной.

10

Были ночь и день. Не было больше ни пищи, ни воды — быстро истощились два бурдюка. Шли они вдоль отвесной каменной стены, встававшей из плывущих под ногами песков. Узкие сухие ущелья проходили они, но Учитель не сворачивал в них. И стояло над ними безоблачно-синее и раскаленное, как печной свод, небо.

— Здесь, — сказал Ис, ткнув посохом в песок у подножия каменной стены, когда полуденное солнце раскалило до красноты зазубренное лезвие кряжа, — копайте, — и для верности еще раз стукнул ножнами-посохом, где копать, меч для легкости он привязал за спину. Он не ошибся — там был присыпанный сверху колодец.

— Пейте и наполняйте бурдюки. Привал — полчаса.

Люди легли в узкую тень под стеной. Улук выставил двух дозорных.

«Соображает», - глядя на него, удовлетворенно подумал Ис. Он отвязал меч и после этого устало вытянул ноги, прикрыв воспаленные глаза.

«Темные очки надо носить», - мелькнуло в размягченном сознании. Ровно через тридцать минут, словно у него были часы, скомандовал:

— Подъем!

И вновь пошли вдоль стены, оставив присыпанный песком колодец.

— Так идти — еще ночь и день, — угрюмо заметил Ртеп, — я же сам водил первые отряды в долину.

— Есть и другой путь.

Вскоре Ис остановил усталых людей. Он полез вверх на скалу по едва заметной расселине. Но прежде — отвязал меч, вложил его в ножны и вместе с плащом и кольчугой оставил внизу. Вряд ли кто-нибудь, кроме пастуха Нави, смог бы последовать за ним. На десятиметровой высоте он долез до уступа, подтянулся, лег на него животом, перевалился и исчез — вероятно, там была площадка. А до гребня стены было еще далеко. И выше она шла отвесно.

— Ловите, — раздался с уступа голос Учителя, и на песок упал конец веревочной лестницы.

— Держите еще, — на этот раз была тонкая веревка, сработанная, как и лестница, из легкого серебристого материала.

— Поднимайтесь по одному. Раненого подвяжите — буду сверху придерживать. Внизу ничего не оставлять.

Последним, поигрывая мускулами, поднялся Геф — усталость его не брала!

* * *

Наверху Ис скатал лестницу, скрутил веревку, сунул все это в нишу в скале и присыпал камнями. Потом осмотрел еще раз струящийся песчаный горизонт и, наклонясь, последним прошел в черный провал пещеры. Когда глаза привыкли к темноте, он увидел обращенные к нему взгляды всего отряда

«Ждут откровения. И правы — веду-то я… Тоже мне — Мессия», - неприятно подумалось ему.

— Геф и Ртеп, снова работа для ваших мечей — ройте по прямой в восьми шагах от входа. Отрыли! Теперь поднимайте плиту, она не тяжелая, я один справлялся,

В пещере посветлело — откуда-то снизу в уступчатый потолок ударил плотный столб света.

— Теперь закроем наружный вход, чтобы не было соблазна залезть сюда, если у кого и хватит сил и догадливости добраться до уступа.

Потом, вслед за Учителем, они сошли в пыльную дыру — они не обращали внимания на внезапно возникший свет и видели только пыль в этом неожиданно возникшем проходе. Там был короткий наклонный туннель.

Вдруг, сразу — кончились низкие своды и рухнул на плечи настоящий дневной свет! Здесь не было зноя, изнурявшего их у подножия каменной стены. И воздух был процежен сквозь сочную тяжесть листвы, и казалось, что нет в мире мертвой зыби барханов и дымящихся каменных осыпей.

— Вода! — восторженно крикнул Нави, разглядев под ветвями светлое озерцо.

— И стена — вокруг отвес каменный! — разочарованно протянул Геф, наматывая на палец прядь бороды. — И не видно пути из тюрьмы райской. Да и пожевать бы чего, а то в кишках трубы играют. Да и брат Сав совсем с брюха опал.

— Довольно, Геф, — остановил кузнеца Ис, перекидывая через плечо свернутую кольчугу, — есть отсюда сквозной путь, иначе бы мы сюда не пошли. Дорога здесь ближе. И место укрытое.

Он швырнул на траву осточертевшую кольчугу, отвалил мечом плоский камень и достал из-под него ящик с тубами борт-пайка. Потом рвали с лоз виноград, был он кисловат и приятен.

— Остатки — зарыть. Двинули дальше!

Последователи его понемногу привыкали к манере Учителя говорить, так что Ис перестал насиловать свой язык.

Оазис этот был диаметром метров пятьсот. И лаз из него, такой же узкий и неприметный, был на противоположной стороне, словно на концах невидимого диаметра, соединяющего две дыры. Они прошли сквозь стену…

Снова зной, только вместо песка — пыльные горячие камни, гремящие под ногами. И чем выше ведет дорога, тем она уже. И кажется, что дальше встающего впереди перевала ничего уже нет, но подойдешь — и открывается дальняя синева следующего. И не видно уже песчаного моря. Иногда пробьет камни ручей да кустарник хлестнет по разгоряченному лицу — береги глаза! Хорошо, что нога у раненого почти не болит. Но все равно двое товарищей помогают ему. Уже не говорили — сил хватало лишь на ходьбу.

— Пришли, — сказал Ис, когда они прошли сквозь узкую каменную щель и вышли на последний перевал.

Внизу расстилалась обширная зеленая долина. Вернее, опускалась в огромную плоскую чашу. В центре ее, рядом с круглым озером, возвышалось что-то необычное и Монолитное — это и был знаменитый кольцевой вал. А там, далеко, с фиолетово-синих каменных скал пучком оборванных белых ниток срывался в долину водопад. Справа, на пологом склоне, поросшем низкой травой, большим серым пятном расползалось стадо овец.

Солнце еще не закатилось, когда они подошли к кольцевому валу — правильнее говоря, это был вознесенный над пологим земляным валом каменный шестигранник, скрепленный по углам надежными башнями. Работы здесь начались давно, и со стороны крепость выглядела вполне готовой. Впрочем, работа строителей облегчалась тем, что эти стены, словно вырубленные из цельного красно-коричневого камня, достались им в готовом виде. Им же пришлось лишь надстроить башни.

Работы на сегодня, видимо, уже закончились, только несколько человек на берегу озерка полоскали белье. У южной стены поднимались дымки над глинобитными печами и устраивался кружками народ, ожидая варева. Там же стояли шатры. И все — за пределами стен. Никто не обратил внимания на Иса и его спутников, да и шли они стороной. Ис заглянул в незакрытые ворота крепости — кроме каменного ствола колодца, там ничего не было.

— Что же это, — начинал злиться Учитель, — там и вода, и работа, и укрытие Так нет же — крепость пуста!

— Учитель! Учитель! — пронзительно закричали женщины, когда Ис во главе своих сподвижников обошел каменное кольцо — отряд Улука с раненым малость отстал. Мгновенно всколыхнулась казавшаяся тихой долина. Все кинулись в кольцо, куда уже входил сквозь гулкие ворота Учитель. Сподвижники приотстали, как бы отделяя себя от него. Толпа обтекала их. Но, не доходя пяти шагов до остановившегося посредине крепостного двора Иса, все остановились и склонили головы.

— Благослови, Учитель, последователей твоих! — уверенно и почтительно выступил вперед широколицый предводитель в темно-красном плаще с шитьем.

«Понял свое высокое положение», - зло подумал Ис.

— Рад видеть вас, братья и соратники (опять поперла высокопарщина, что с этой заразой делать!), — тут он остановился, ибо заранее подготовленного письменного текста у него не было, и нес дальше как получалось: — Головы вам склонять нечего — склоненную голову меч любит. И не от благословения — от ваших рук зависит наш успех. Я же — один из вас. Благодарю за внимание, — неожиданно для себя закончил он. Разозлился на себя. Стукнул посохом и произнес несколько энергичных слов на непонятном языке. Очевидно, он общался с Богом — так казалось восторженным последователям. Стоявший рядом Геф, однако, усомнился в этом — Ис давно ухе обучал его своему языку. Усомнился, хотя и обнаружил упоминание Бога в этой фразе.

Закончив импровизацию и поостыв, Ис взял предводителя под руку и перешел к делу:

— С благословением у вас отработано, а что отряд в сорок человек входит в крепость, вы узнаете по бабьему крику! При такой службе два десятка имперских солдат перережут вас как баранов. Здесь не молитвы и благочестие, а служба нужна! И еще. уважаемый Тор, нужно попроще быть — сан от того не уронится. Приказываю: на северном и южном перевалах немедленно выставить парные трехсменные посты Сигналы тревоги: ночью — пламя костра, днем — дым. И чтоб хворост и мокрое сено всегда под рукой были! Как с оружием?

— Отковано пятьдесят мечей.

— Чем же вы тут занимались? Уж не толкованием ли древних текстов?!

— Спокойно, Ис, спокойно, — вполголоса на непонятном языке сдерживал разошедшегося Учителя стоящий рядом Геф, — здесь же мои ученики ковали, а эта работа даже для меня не проста.

— Ладно, Геф, бери все железо в свои руки, — на языке Благословенной земли ответил Ис, ему хотелось быть всегда понятным для всех.

— Есть сто луков, стрел достаточно, копейных наконечников тоже, — переждав досаду Учителя, продолжал Тор, — Металл тоже есть, — не дожидаясь следующего вопроса, сообщил он.

— С этим не проблема, его под нами, — Ис топнул ногой, — невпроворот. И готовый уже — хоть сейчас в дело. Ладно, хватит людей держать — ужин ведь. И давай хоть на камень присядем. Кузница где?

— Здесь, в кольце — вон под тем навесом.

— На случай нападения у тебя план какой-нибудь есть?

— Что? — замешкавшись, не понял вопроса Тор.

— То — переводи людей в кольцо, это оплот, а не капище. Боеспособных — разбить на сотни, полусотни и Десятки. Этим займется… Улук! — крикнул он в сторону, где уже построилась подошедшая часть отряда. — Десять человек оставь при мне. Остальных — в строй. Способных назначь сотниками и пятидесятниками. Оружие и строй они знают. Этому обучить всех. Если хотим жить, с богадельней надо кончать. Согласны?

Вокруг одобрительно зашумели.

— Улук, мечи и копейные наконечники получи сразу, луки — тоже. Древки для копий найди. Исполнение доложить.

Теперь хорошо бы поесть…

— Ртеп!

— Он пошел смотреть кладку, а Геф, — неотлучный Нави перехватил взгляд Учителя, — мечи щупает, по железу истосковался.

— Свой у пояса, его бы и щупал.

— Тот — не то, эти теплые. И учеников работа.

— Себе тоже по руке подбери. И возьмешь от Улука десяток.

Люди, увидев усталость Учителя, почтительно отошли Последним исчез Нави. Но Ис знал, крикни — и он возникнет из темноты. Запылал костер.

— Ужин готов, — в свете единственного костра, разложенного в кольце, перед Исом склонилась Мер, сестра каменщика.

— Спасибо, — очнувшись от мыслей, поднял голову Ис. Она хотела что-то сказать, но возвратился Ргеп, и Мер тихо присела на корточки в сторонке.

11

Ужинали впятером — Учитель, Геф, Ртеп, Нави и Мер. И это стало обычаем. Единственный шатер стоял в середине кольца — шатер Учителя. Был он невелик — сюда вряд ли вошло бы больше народу. И только в центре его можно было встать в рост. Они лежали, облокотись, на плотных кошмах вокруг блуждающего в плошке огня. Ели баранину с лепешками, запивая горячим настоем из трав, отщипывали подвяленный виноград. Ис возлежал, как обычно, подперев голову ладонью, задумчиво следя за неверным огнем. По-богатырски откинул на мешок с шерстью, служивший ему подушкой, широкое тело Геф; медленно щипал лепешку, невольно подражая Учителю, каменщик; положив левую руку на меч в нарядных ножнах — успел-таки отхватить, лейб-гвардеец! — сидел всегда готовый вскочить Нави. А у самого входа, обхватив колени, слушала тишину трепетная Мер.

— Внутренняя стена тоже готова. И перекрытия уже стоят, самое верхнее — боевую площадку — заканчиваем. Помещений в стенах столько, что всех разместим, еще и пустовать будут!

— Хорошо, Ртеп, твои ученики постарались. Добрая у них школа!

— Я — каменщик!

— Как с железом? — медленно, как жерновами, заворочал словами Геф. — Отковать сможем, было бы из чего.

— Говорил — есть, завтра получишь. А насчет ковки подумаю.

— Что, опять чудеса без чудес, как ты любишь растолковывать? Давай — руки дела просят, — и он протянул ладони, как ковш для разливки металла. — Шлемы с нагрудниками тоже нужны, — помедлив, добавил кузнец.

— Может, чудо сотворишь, чтоб молнией поражать? — вскинул руку Нави.

— Какие там чудеса, говорил же…

— Ты много знаешь, Учитель, — приподнялся долго молчавший Ртеп.

— Чтоб применить знания, нужны техника, люди, время, а с временем у нас — зарез. И с остальным — не очень.

— Бросьте ныть — чудес и так, — Геф задрал бороду и провел ладонью по горлу, показывая, сколько именно.

— Ладно, не подыгрывай — почти все и без меня сделать смогли бы, разве чуть подольше.

— Не все, Ис, — впервые назвал его по имени на людях Геф.

Ртепу это не понравилось, смутило это и других. Но никто не подал голоса, почувствовав молчаливое одобрение Иса.

— Еще — нас постараются удушить. И прямой силой, и засылкой своих людей. Всех новичков проверять лично. И записывать — кто, куда, откуда.

Чувствовалось, что Учитель, прежде чем побывать Здесь, заполнил немало разных анкет.

— Выходить из долины — только разведке. Пусть они узнают как можно позже, где мы укрылись! Кто из двенадцати сведущ в письме?

— Все, Но ученее всех — Наб.

— Ему и заниматься бумагой, а в помощь нашему интеллектуалу дадим Сава, чтобы компенсировать худобу первого, да и при деле будет. А ты, Нави, пиши, что мы здесь предлагаем, — Ис передал ему несколько шелковистых листков, похожих на бумагу, и глиняный пузатый флакончик с заостренной тростинкой, — а завтра дадим Совету на обсуждение.

— И так ладно будет — чего еще обсуждать.

— Нет, Ртеп, мы ошибиться не можем.

— Они — тем более

— Если надо, будем убеждать. И сами новое почерпнем. Ведь каждый раз я от вас что-то беру. А там — сколько голов!

— Что они рядом с тобой? Они — камни в стене, а ты — зодчий.

— По этой логике меня стоит обожествить.

— А знаешь, Учитель, стоит. И Геф не прав, когда говорит о тебе, как о человеке, даже если ты — человек Толпе нужна вера в высший разум, ведущий ее по праведному пути. Не отбирай ее! Вера создает царства, удерживает от порока!

— А фанатизм делает из человека одержимое животное, способное на все во имя обожаемого вождя!

— Учитель, я не призываю к преступлению. Если в чем и будет обман, то во имя высокой цели. Потомки поймут и простят, да и не обманом это зовется!

— Где грань между обманом во благо и обманом во зло? Мы — люди, у нас есть слабости. Пока на них можно указать — не страшно. Но богу не возразишь!

— Ты хороший человек, Ис, — вдруг оглушив безмолвствующее собрание, тихо сказала молчаливая Мер.

12

Едва солнце вскарабкалось по хребту, явился Ртеп с планами на день. Как-то сразу все работы по строительству перешли от Тора к нему. Он не ждал указаний, просто привычка делиться с Учителем возникшими идеями вела его сюда.

Не успел уйти каменщик, явился кузнец.

— Возьми-ка своих двух специалистов с лопатами. Здесь недалеко — шагов двадцать. Да и копать — на ладонь, — поднялся навстречу Гефу Ис. Ждать не пришлось — мастеровые были рядом.

— Пошли, — поторопил Учитель.

Он остановился, не доходя до колодца. Очертил палкой круг:

— Здесь.

Почти сразу лопаты заскребли по металлу, а через десять минут стальная крышка большого люка была чиста от песка. Ис откинул кольцо, расчистил под ним углубление и набрал какие-то цифры на открывшемся циферблате.

— Теперь — поднимайте, — обратился он к Гефу и его помощникам, поднявшись с колен и отряхивая песок с одежды. Но Геф, азартно отодвинув помощников, взялся сам за кольцо и легко откинул крышку.

— Спускайся за мной, твои мастера — тоже. Другим вход запрещен. Выставь пост, — последнее относилось к неотлучному Нави, — и спускайся замыкающим.

Он шел впереди в полого уходящее под землю бетонное жерло. Проход расширился. Тускло светили над головами длинные коридорные светильники. Далеко внизу, у конца спуска, лежало овальное пятно яркого цвета. Ис тоже волновался — он возвращался в забытый мир, о котором знал, что тот существует, но пока рука не коснулась бетонного ствола, в это почти не верилось. Солидно пыхтел за спиной Геф — кузнец молча удивлялся, но не было в нем мистической робости, он был словно из иного времени, вечно в поиске нового. За ним, вздрагивая, как от озноба, взяв друг друга за пояса, шли пять гефовых специалистов. Замыкал шествие, закинув плащ на плечо и тихонько насвистывая, удалая голова — Нави, готовый перерезать горло за Учителя хоть самому господу Богу, поскольку сам Ис утверждал, что он — не Бог. Но и он вздрогнул, когда позади него задвинулась плита внутренней двери — Ис решил пока не полагаться на одного часового.

— Пришли. Проходите, здесь бояться нечего.

Геф и Нави зажмурились от яркого света, остальные пали ниц, закрыв ладонями головы.

— Что это? — боясь показать растерянность, оглядывался в просторном зале Геф. Его мастера были просто невменяемы.

— Во всяком случае — не чудо, — грустно ответил Ис, взглянув на лежащих, — вставайте, ребята. Все это сделано людьми. И вам здесь работать.

— Кузница? — уже догадался Геф, разглядывая на стеллажах золотистые детали. Начали приходить в себя и его мастера.

— И кузница. Только без горна.

— Догадываюсь. Небесной дугой надо греть?

— В земном исполнении. Но об этом после. Что же вы мнетесь? Подходите, трогайте. Пока не включено — безопасно, — Ис обернулся к почтительно стоявшим кузнецам, в их глазах уже поблескиваю любопытство.

— Начнем экскурсию…

* * *

Первым, кого увидел Ис, выбравшись на поверхность был Улук, на его поясе был уже новый меч в неброски ножнах. Встретив Учителя, он отсалютовал по-имперски.

— Не выбрасывай вперед руку, лучше к голове прикладывай, а то у меня ассоциации неприятные возникают.

— Будет сделано! — Улука не занимали ассоциации Иса, он просто принял сказанное к исполнению и начал доклад: — Люди разбиты на сотни и полусотни. Обучение — после работы. Ртеп обещает через неделю полови ну людей полностью освободить. Пока мало оружия.

— Теперь хватит. Будут и щиты, и шлемы — о мелочах уж не говорю, — хлопнул новоявленного военачальник, по плечу поднявшийся вслед за Учителем на поверхность Геф. Его распирало от желания поделиться новостями, но он помнил наказ: все это пока только для него и его мастеров!

— Рад слышать. И нужны луки.

— Скажи, Улук, что могут сделать лучники против сомкнутого имперского строя?

— Знаю по опыту — до рукопашной схватки уложим одного-двух из сотни. Доспехи их надежны. Надежда только на разинь, высовывающихся из-за щитов. Таких там мало.

— А если сделать лук из стальных полос?

— Где их взять, да и как натягивать?

— Стать есть. А натягивать воротом.

— Как баллисту?

— Только легкую. Короче, лук с ложем и воротом Ложе это…

— Понял. Если еще стрелу потяжелее, — уже прикидывал Улук, — но пока я одну такую стрелу выпущу, враг пять вернет.

— Зато на близком расстоянии их доспехи не выдержат такого удара.

— Так-то оно так. Но вдали, на излете, стрела эта станет обычной. Вблизи же — расчет на один выстрел. Потом, — работа копьям и мечам. В этом они искусны… Но главная их сила — порядок. Этим они и мяли нас. Я понял это — да на шее уже была веревка. С бывшими гладиаторами об этом говорил — до них дошло.

— Да, Улук, ты воин, большинство из них тоже были воинами, а вот с остальными, с вольницей — посложнее.

— Выучим. И с ними я говорил. Обещали — до седьмого пота.

— Улук, караулы к работе не привлекать, на постах спать не следует.

— Ясно. Смотри, Учитель, — книжник Наб! Разреши идти?

Ис отпустил Улука и обратил свой взор на приближающегося Наба.

— Мир тебе, Учитель! Ртеп передал о моей миссии, я подобрал трех писцов и начал перепись.

— Хорошее дело. Женщины грамотные есть?

— Есть, Учитель, но…

— Найди этих женщин, а писцов этих — к Улуку, в строй. Что еще?

— Пришел человек с побережья Лазурного моря.

— Что говорит?

— Две тысячи имперских солдат выступили из укрепленного лагеря в сторону Священного города.

13

Чтобы вместить больше людей, края шатра подняли на колья, все уселись на кошмы под навесом.

— Есть сведения, — начал Ис, обводя взглядом соратников, — что из прибрежного укрепленного лагеря к Священному городу выступило около двух тысяч солдат. Этого достаточно, чтобы сейчас нас раздавить: люди пока Не обучены, запасы не созданы.

— Оружие уже есть, — воспользовался паузой Геф.

— Им надо владеть, — сухо бросил Улук — он тоже был приглашен на совет.

— Получается так, — продолжал Ис, — две тысячи подходят к Священному городу, три сотни — там. Верховный жрец сможет добавить сотен пять-шесть. Восемь тысяч осталось в лагере на Лазурном побережье. Тем и другим, если идти, то через пески. От города — двое суток. С берега — дольше.

— Надо еще знать, куда идти.

— Верно, Улук. Значит, в ближайшее время должна быть разведка, скорее всего, из храмовых стражей. Возможны лазутчики.

— Сначала они будут искать там, где у каменной стены погибли наши, — опять подсказал Улук.

— Возможно, но без разведки войско не двинут. Липпин достаточно опытен. Может он и запросить тысячу-другую конницы из Восточной провинции. Считаю, ждать их надо дней через десять.

— А наибольшее время?

— Не знаю. Ущелий много, можно и полгода искать. Но рассчитывать надо на худшее.

— Вокруг кольцевого вала надо вырубить кустарник, — дождавшись конца выступления, вытянулся Улук, он мыслил по-военному, — стада отогнать на верхние пастбища, тропу туда — перекрыть.

— Сиди. Дельно. Кроме того, надо создать запасы и снести их в кольцо. Займется этим Нак, — он указал на костлявого бородача с глазами навыкате. — Против вчерашних назначений возражений нет? Тогда — по местам. Улуку и Гефу — задержаться, — закончил Ис.

— Начнем. Чем мы располагаем, Улук?

— Пеших — шестьсот. И конная сотня — из тех, с верхних пастбищ. Такой массой управлять трудно, поэтому созданы два пеших отряда по три сотни. Во главе одного из них Куг.

— Теперь ты, Геф.

— Через неделю вооружим всех.

— Хорошо. Потом займемся перегонкой земляне го масла. Горючий студень из него сработаем. Много мы времени потеряли, пока на базарах благочестивой болтовней занимались да я шелудивых лечил! Быть бы здесь пораньше!

— Ты об этом жалеешь?

— Это я так, больных тоже лечить надо. Но главное — здесь. Исцеление надо начинать с главного недуга.

— Не перемудри — не песчинки, все ценно в мире.

— Но мы-то куем оружие.

— И меч, отсекающий гнилой член, целителен.

— Ты, Геф, я вижу, поднабрался!

— Твои слова — с кем поведешься… — усмехнулся кузнец.

Завозился на своей кошме Улук, разминая затекшие ноги. Учитель повернулся к нетерпеливому военачальнику:

— Для защиты крепости хватит трехсот. Второму отряду и коннице с подходом противника отойти на верхние пастбища и занять перевал. Женщин и детей — туда же. А пока — учи сколько сможешь.

— Мне бы остаться здесь.

— Здесь буду я. А у твоего отряда останется свобода маневра. И командовать им должен опытный воин. Так ли я говорю Геф?

— Так, но лучше бы тебе уйти туда.

— А наш арсенал? Кто без меня здесь разберется?

— Согласен, посмотрим, насколько крепким окажется имперский орех, попав между кольцом и моим отрядом! — оценил возможную ситуацию Улук.

Когда они вышли из шатра, часовой с обнаженным мечом на плече молча стоял у входа. Солнце уже уходило за вершины. Вечерняя тень заполнила половину долины — до самого водопада, мимо которого надо было идти на верхние пастбища. Ис запретил ходить туда по прямой, чтоб не было следа. Улук ушел проверять посты. По дороге из рощи тащился последний сегодня длинный воз с досками — «стратегическое сырье!». Два буйвола, меланхолично склонив рога, роняли слюну под копыта. Рядом с возом брел дядька в домотканых штанах и рубахе, на голове у него была широкополая соломенная шляпа. Все это так не соответствовало тому, к чему он здесь привык, и так напоминало что-то совсем иное, что он спросил:

— Что это, откуда?

— А эти люди, из долины, издавна так одеты. Говорят, Удобно. А приняли они нас как своих, когда мы сюда добрались, — с верховным жрецом у них давние распри. Они давно здесь пасут овец, а на юге долины — сеют пшеницу.

— Что, это другой народ?

— Скорее, секта. А теперь — снова вместе, — объяснил Геф.

— Как же я их раньше не знал?

— До нашего прихода они не спускались с верхних пастбищ уже несколько лет — с тех пор, как сошел с неба огненный столб.

— Да, именно в кольцо сошел огненный столб.

Они были вдвоем, лишь Нави, верный телохранитель, стоял в отдалении, не желая мешать беседе.

— Нет богов, Геф, но есть другие миры, И как деревянные корабли пересекают земные моря, так и огненные корабли, опираясь на человеческий разум, пересекают межзвездные бездны.

— Где твоя звезда, Ис?

— Ее нет в этом пространстве. Да и опора на огненную струю — это так, поэтический образ. Ее не хватит для прыжка через такие бездны. Лишь при посадке и взлете корабль идет на струе. А дальше… Тебе этого не понять.

— Пока?

— Пожалуй, пока. Острый у тебя ум, Геф.

— Мы — кузнецы!

— И дух наш молод, — закончил неожиданно Ис, — вспомнилась старая песня.

— О кузнецах?

— О рождении нового мира.

— И там приходилось драться?

— Не мне. Там начинали другие. Но в чем-то и мы были первыми!

— А здесь первые — мы.

— Я с вами. Первым всегда трудно. И не только в бою. Есть дикость и косность. А самое страшное, это когда сначала — себе, другим — потом. А надо наоборот.

— Себя, значит, в жертву?

— Жертвы, Геф, жрецы выдумали. Просто — жизнь людей должна быть твоей жизнью.

— Понятно. Но почему столько веков люди не могут этого понять, может быть, природа человеческая несовершенна? Может быть, слава и благополучие немногих — дань их уму и таланту? Может быть, ими движется история?

Они говорили, не завершая фраз, словно рассуждая с собой, продолжая в мыслях слова и в словах — мысли.

— И что бы ты выбрал? Но в одном ты прав — сознание зависит от бытия. И не природа человеческая несовершенна — несовершенен мир. Но в силах человеческих его изменить. Я не все знаю, я только навигатор — кормчий по-вашему.

— Ты бы мог создать новую эру… Скажи, в огненном столбе ты был один?

— Нас было двенадцать. И мы случайно оказались здесь — требовался ремонт, — Ис говорил, подбирая слова, стараясь быть понятным Гефу. — тогда-то и появились мастерские, ограда. Нужен был металл и… многое другое. Мы работали так год.

— И не объявились людям?

— Мы работали по двенадцать часов в сутки — сначала нужно было восстановить корабль. Исследовать планету решили потом.

— И убили столько времени на рытье подземелья? Зачем?!

— Мы выбирали руду и использовали пустое пространство. И расплавленная порода становилась стенами. У нас было, чем это делать. Не это держало нас. Держал монтаж. И мы не знали, что здесь есть люди — вокруг не было и следа человека.

— Где же остальные? И — корабль?

— Через год можно было стартовать. Корабль не был абсолютно надежным, но большего сделать было нельзя.

Ис смолк, уйдя в далекий и непонятный мир, заново переживая минувшее.

— В последний день я пошел к озеру, но не успел дойти до воды, как за спиной встало бесшумное пламя. Меня сбило с ног. Когда я поднялся — сзади были только оплавленные стены.

Ис опять помолчал.

— Потом я перевалил через хребет, пошел вдоль каменной стены. Нашел ту, первую, пещеру. Оттуда увидел людей и верблюдов. Зарыл в пещере все лишнее. И упал на песок.

— Вот оно как, — задумчиво проговорил Геф и положил руку на плечо Иса. Быстро надвигалась тьма. Только на противоположной стороне долины еще светились зубцы гор, да два одиноких облачка, как сгустки света, стояли высоко в пустынном небе.

Ис провел рукой по лицу, словно снял паутину:

— Реально сейчас — наступающая ночь да дымные факелы на границе бронзового и железного веков. И я — голый человек на голой земле — выдал Ис полузабытую Цитату. Впрочем, он не думал, что это — цитата.

— Ну не очень-то голый! — рявкнул, услышав последние слова, подошедший Ртеп.

Они вошли в крепость. У входа в шатер стоял воткнутый в песок факел, горящие капли нефти падали с него. Ветра не было, и пламя лишь чуть покачивалось в синем воздухе ранней ночи, да мерно ходил, поблескивая обнаженным мечом, часовой.

14

Прошло три месяца, но стан бунтовщиков и отступников, как их именовал верховный жрец, не был обнаружен. Никто не выходил из долины, никто не входил в нее, чтобы не привести на хвосте лазутчиков. Только разведчики издали наблюдали храмовых стражей, кружащих по пескам каменной стены. Заходили они и в предгорья, но далеко не углублялись, боясь потерять лошадей, верблюдов и головы. Наконец наместнику надоела эта пляска у каменного барьера, и он пообещал денежную премию за сведения о бунтовщиках и плети — за отсутствие сведений.

На десятый день после этого новый отряд — двести конных храмовых стражей и сто верблюдов с припасами — подошел к широкому устью. Но лишь четвертое ущелье привело их к перевалу., за которым лежала долина. И было это через три с половиной месяца после прихода туда Иса.

Последователи не теряли времени даром — между наружной и внутренней стенами кольца проложили перекрытия, образовав по всему периметру их два этажа с окнами, выходящими внутрь крепостного двора. Верхняя боевая площадка, служившая крышей этому жилью, снаружи ограничивалась парапетом, в котором через каждые три шага были сделаны амбразуры. На углах стен возвышалось шесть башен — еще два этажа над верхней площадкой. И амбразуры в них глядели не только вперед, но и в стороны. Об отделке пока не думали, а полы застлали сухой травой и ветвями. Очаги были сложены во дворе под навесами. Все вошли в кольцо, закрыв за собою стальные ворота. За стенами остались только конная сотня и патрули на перевалах.

Верхний этаж северной башни занял Учитель — оттуда хорошо просматривалась дорога, идущая на перевал. На верхних площадках башен установили баллисты, на стенах у амбразур — самострелы.

Гонец с перевала прискакал утром. Не доезжая шагов двадцати до стены — по крутому склону кольцевого вала конь подниматься не желал, — он крикнул караульному на башне:

— Двести конных храмовых стражей, вооружены по-имперски! До перевала по тропе им подниматься четыре часа!

— Скачи назад. Наблюдайте. Себя не обнаруживайте. На перевале, если мы не успеем, сколько возможно — задержать! — крикнул гонцу в амбразуру слышавший все Ис Он скатился вниз по внутренним лестницам башни и вылетел к воротам:

— Открыть ворота!

Сначала внутренние, а потом наружные створки поползли в стороны.

— Улук, коня!

Улук был уже на коне и в доспехах, когда втиснутому в панцирь Ису подвели смирную лошадь и подали щит.

— Конная сотня уже выступила — будет на перевале через час. Три пеших сотни выступают — будут там через три часа. У нас — час запаса, — отсалютовав, доложил Улук.

— Не много ли против двухсот храмовых стражей?

— Не много. Людям нужно обрести уверенность, лучше победы ничто в этом не поможет. Потом, я не знаю, не идут ли за этой разведкой имперские солдаты. Это маловероятно, но не исключено. А это — разведка.

Договаривали они в пути, догоняя пылящую впереди, по три в ряд, конную сотню. За ними, во главе с Кугом, сверкая новыми шлемами и щитами, двигались три квадрата державших равнение воинов.

— Выучка, Улук! — махнул в сторону идущих Ис, подскакивая в седле.

— Выучку проверим на перевале.

Он даже не обернулся, мысли его были впереди. Улук чуть придерживал коня, но Ис не впервые сидел в седле, и тело его уже вспоминало, как это делается.

— Учитель! — вытянулся начальник поста, когда они поднялись на перевал.

— Докладывай Улуку, он здесь командует!

— Командующий Улук! — не растерявшись, выдумал титул десятник — со мной на перевале трое, двое следят за противником и незаметно отходят, один — на связи.

— Как оружие?

— Двое и связной — налегке, с мечами и луками, остальные — в полном вооружении. Они с двумя самострелами на выступе — на правом склоне ущелья. Их не видно из-за камней и кустов.

— Все правильно, десятник. Их позиция хороша.

— Больше чем по три в ряд не пойдут — узкая дорога А справа, по гребню, есть тропа — снизу ее не видно. Когда они в щель втянутся, можно зайти с тылу.

— Тебе бы сотней командовать! Проверю в деле. Место ты знаешь, тебе и в тыл идти.

— Коннице — спешиться, занять оборону по правому и левому склонам, коней — в укрытие!

— Улук, делается-то все четко!

— Хвалить рано, Учитель, проверка впереди.

— А он как привязанный, — обернувшись, удивился Ис — из-за поворота показался Нави с конным десятком. Они спешились. И тоже укрыли коней.

Потом подошла пехота и по приказу Улука сменила конников. Те отошли к своим коням. Лишь десяток Нави остался с Учителем.

— Первой сотне рассредоточиться по правому гребню над дорогой, стрелять из самострелов с упора, только по команде. Начальник поста, возьми еще два самострела, заходи со своими людьми в тыл. Копья и щиты не брать. Панцири и шлемы — надеть. Это не помешает. Второй сотне — занять левый склон и проход, там отвесно, особенно не развернешься. Третьей сотне и коннице — стать за второй как резерв. Куг, пойдешь с первой сотней, тряхни стариной!

Начальник поста со своими людьми, — они уже подошли, сообщив, что враг близко, — скользнули вверх по тропе — ветка не шелохнулась. Ис и Улук поднялись на выступ скалы, возвышавшийся над дорогой метров на двадцать, и легли за камни, положив перед собой самострелы. Дорога отсюда просматривалась до поворота. Фантастика! Астронавигатор, в шлеме и панцире, лежал на горячих камнях над горной тропой и ждал врага со взведенным арбалетом!

15

Храмовые стражи уже отчаялись что-либо отыскать в раскаленных горах. И если раньше перед ними глухо вставала стена, то теперь ущелье за ущельем петляли и неизменно приводили в тупик. Только ящерицы выкатывались из-под сдвинутых камней, да в полдень дохли выброшенные на солнцепек змеи. И одноглазый начальник храмовых стражей уже думал, что дней через пять придется отправлять верблюдов за водой и пищей, Впрочем, в этом ущелье склоны были не так круты, кое-где над дорогой пыльные кусты разламывали камни. Похоже, что где-то была вода. И ущелье было похоже на русло большой реки. Только впереди, у поворота на перевал, словно прорубленные мечом, отвесно сходились стены. Случалось, что на каменных уступах, недосягаемые для стрел, бесстрашные и суровые, как изваяния, упирали в синее небо тяжелые рога горные бараны. И птица порой косо взлетала из потревоженного куста, да висела на ветвях пестрая, как нарядный кушак, змейка, совсем не похожая на мрачных пустынных аспидов.

Внимание притуплялось. Однако кое-чему все-таки научили эту банду имперские сотники — впереди ехал дозор из трех человек. Их щиты из бегемотовой кожи с белой окантовкой не были привязаны к седлам, а закинуты на левое плечо, колчаны — открыты. В двухстах шагах за ними, во главе своего отряда, сонно качался в седле одноглазый предводитель. В обозе, так и не привыкнув к болтанке на верблюжьем горбу, а может, и просто с пересыпу, при каждой встряске сонно приоткрывал глубоко запрятанные глазки лазутчик Лус.

— Головной дозор пропустить. Взять, как только пройдут высшую точку перевала.

Им не дали ни взяться за короткие копья, ни натянуть луки. Двое упали, пробитые толстыми арбалетными стрелами, третьего сбросил на землю испуганный конь, и его добили мечом, прежде чем подоспевший Ис успел остановить воина. Они даже не вскрикнули, и скрытый за поворотом отряд ничего не заметил.

— Начали! — крикнул Улук, всадив с двадцати шагов стрелу в одноглазого предводителя. И — пошло. Десяток воинов древками копий подтолкнули висевший над дорогой обломок скалы. И он рухнул на головы храмовых стражей. Запершило в горле от едкой пыли. Ничего не было видно — только ржание коней, грохот камнепада да тупое стуканье стрел били в уши. И торжествующий крик с гор заглушил вопль ужаса снизу. Там никто не командовал. Но все храмовые стражи, кто мог, ничего не видя в одуряющей пыли, повернули на выход из ущелья, давя упавших и падая под копыта. Взбесившиеся верблюды грязно-коричневой массой вырвались из желтого облака и, осыпаемые стрелами, ринулись вниз, ломая голенастые ноги, разбрасывая полосатые тюки, топча сброшенных седоков. За ними скакали уцелевшие конники. Их встречал стрелами из-за камней начальник поста со своими людьми. Здесь образовался завал из вздрагивающих людских и конских тел. Страшно блестели в беспощадном солнечном свете оскаленные зубы уже затихшего рыжего жеребца. В пыльном облаке лязгали мечи — это сотня Куга сошла со склона довершать дело.

— Отбой! — срывая голос, с пылью выплюнул Улук. Ис спустил тетиву своего самострела, снял шлем и вытер вспотевший лоб, словно сам стрелял и работал мечом. Внизу за ноги оттаскивали убитых, добивали искалеченных лошадей. Воины в панцирях возбужденно кричали друг другу, хотя теперь было тихо, лишь изредка хрипела еще недобитая лошадь.

Учитель отвернулся, чтобы не видеть ног, торчащих из-под камней, и там, дальше, еще шевелящегося вала, перегородившего русло высохшего ручья. Оттуда четверо воинов на двух копьях, связанных, как носилки, плащами, несли десятника — начальника поста.

— Не стал парень сотником, — вздохнул Улук, салютуя носилкам.

И снова вошел в дело:

— Доложить потери, собрать оружие, лошадей и верблюдов! Понимаю, Учитель, грязное это дело, но кому-то нужно дерьмо выгребать, — добавил он, сочувственно посмотрев на Иса.

— Никогда не думал, что окажусь в ассенизационном обозе истории. Пошли в тень, там и доклады выслушаем.

— Наших убитых двое, раненых — пять, — доложил Куг, когда Улук с Учителем отошли от места побоища, — из храмовых стражей успели ускакать трое, одного, уже издали, сняли стрелой. Догонять бесполезно — кони хороши, да и скачут, обезумев от страха, как коням ноги не переломали — не пойму.

— Пленные?

— Нет. Дорвались ребята. Одного только вытащили из-под верблюда — ему повезло, был без оружия.

— Веди сюда.

— Эй, парни, того плюгавого в черном волоките сюда!

Приволокли. Увидев происшедшее с отрядом, он впал в какое-то странное состояние, в котором весь мир казался нереальным. Когда его волокли, он не сопротивлялся — смотрел и не видел, как за его голыми пятками оставались борозды на песке, и даже не вздрагивал, когда ноги натыкались на острые камни.

— Приволокли, — отпустили руки Луса двое потных парней, предварительно развернув лазутчика лицом к Учителю и Улуку. И не поддерживаемый более, он повадился перед ними. Но здесь он вышел из транса и сообразил, что уж коли его в горячке не прирезали за компанию с любезными сердцу храмовыми стражами, то теперь с ним будут говорить. И от того, как он будет отвечать, зависит, вздернут его или нет.

— Великий Учитель, — начал он, не поднимаясь из пыли и следя по-собачьи за лицом Иса — он уже оправился от испуга, и весь вид его выражал преданность и покорность. Однако ноги целовать не лез — соображения у него хватало.

— Довольно, Лус, садись и расскажи, с чем пожаловал. Только не говори, что ты здесь случайно или на увеселительной прогулке. Садись, садись, мы тоже присядем, — добавил он, выбирая камень поудобнее. Рядом устроился Улук.

— Ты его знаешь? — удивился тот.

— Как же, я ему руку лечил, которую сломали ему за доносы. Тогда, на базаре, свернули бы ему и шею, не окажись я там. Ну, продолжай, — вновь повернулся он к присевшему на корточки в пыль Лусу — пересесть ближе в тень тот не решился.

— Истинно так, как говоришь ты. Доброе семя дает добрый колос. И не в бесплодную землю упали слова твои, — тон его был подобострастным, он словно что-то разглядывал внутри себя. И взгляд его уже не был собачьим, ожидающим милости от Иса. — Истинно так, — снова повторил он, собираясь с мыслями, — не на прогулке я был, Учитель. А сам верховный жрец и нечестивец-наместник послали меня найти тебя, все высмотреть и донести: где ты, сколько у тебя силы и как лучше тебя взять.

— На сук его! — крикнул Нави и, шагнув вперед, оказался рядом с лазутчиком.

Ис поднял руку, успокаивая телохранителя:

— Садись, возьми лист и веди протокол. И в этом порядок нужен.

Лус даже не повернул головы — теперь он знал, так просто его не повесят.

— Продолжай, Лус, нам помешали.

— Это все, что мне поручили.

— Но я же тебя знаю!

— Я мог прозреть, Учитель. Представь — твои семена дали добрые всходы.

— Что же, ты хочешь сказать…

— Нет, нет, Учитель, еще нет, — вдруг заторопился Лус, понимая шаткость своей позиции, — но я бы мог быть полезным.

— Чем?

— Может быть, мы поговорим наедине? — начал наглеть Лус.

— Улук и Нави знают все, что и я.

— Если я передам верховному жрецу, что сила твоя велика и…

— Ты намекаешь на союз против Империи? Сначала — вместе против них, а потом — разберемся с домашними делами? У тебя что, такое поручение, или это вольная импровизация для спасения шкуры?

— Нет у меня такого поручения, никто не знал, как силен ты. Но когда узнают… Жрецы тоже недовольны Империей! — говоря так, Лус почти верил сказанному.

— Они тебя продадут при первом же случае!

— Спокойно, Нави, это я знаю. И не религиозная распря у нас.

— Правда твоя, Учитель. Верховный жрец, лишившись права казнить и миловать, лишится и доходов — осмелевшие инакомыслящие денег в храм не понесут. И в этом ты прав, — опять вступил в разговор Нави.

В речи Луса появилось достоинство, словно он и впрямь кого-то представлял

— Я о другом. Увидев, что ты карающий меч в деснице Божьей, не воспримет ли и тебя верховный жрец как пророка или даже — сына Божия? И поклонится он тебе. А ты станешь во главе. Не союзником — господином. И твои сторонники, — добавил он, покосившись на Улука и Нави. — Ив храме ничего не надо менять. И все будут равны, как учишь ты, перед тобой. А там, на небесах, ты воздашь всем за земные муки.

— Да ты подкованный богослов, Лус. И великолепный провокатор!

— Истинно так, — вздохнул лазутчик, не поняв последнего слова. И поковырял землю большим пальцем правой ноги. Вид его был смиренным.

— Вот что, любезный, о духовном равенстве и догмате о бессмертии души мы с тобой поговорим как-нибудь в другой раз…

— Теперь — вздернем? — заканчивая запись, деловито осведомился Нави.

— Нет, теперь мы его отпустим — дайте ему верблюда, воды и на двое суток еды!

И встал, считая разговор исчерпанным.

— Зачем ты его отпустил? — спросил Нави, когда Лус был уже далеко.

— А за что было вешать? Мы взяли его не в нашем лагере, без оружия. И он не запирался. Держать в плену? Мало у нас забот! Смотри, что получается теперь — еще не доложив начальству, он принесет в город весть о разгроме отряда. И значит, о нашем могуществе. При этом преувеличит. А кроме того, это не исключено, он задумается. Лус вовсе не глуп.

— Учитель прав. И пора возвращаться, — сказал Куг, вглядываясь в строящихся воинов.

— Теперь жди имперских солдат, — бросил Улук, когда он и Учитель, сопровождаемые неизменным десятком Нави, закачались на копьях впереди строя.

— Только Не здесь — южный проход камнями не завалишь, там широко.

— Тогда у нас не меньше недели.

16

К воротам Священного города Лус добрался на третьи сутки. Его узнали и беспрепятственно пропустили. Теперь вместе с храмовыми стражами несли караул имперские солдаты. И его провели к наместнику. Из резиденции он ушел поздно…

— Странно, жрец, эта собака — Ис — отпустил Луса, — заложив руки за спину, говорил Липпин, прохаживаясь по сумрачной комнате — оплывающие свечи стояли лишь по углам.

— Ничего странного, Ис не любит крови, может — брезгает. К тому же Лус был безоружным. И Ис его когда-то лечил.

— Может быть, может быть… — убрал руки из-за спины и задумчиво завертел короткими пальцами Липпин. — А не перекупил ли противник нашего агента?

— Лус — верный пес храма!

— Верность покупается золотом, тебе ли этого не знать?

— А что бы он мог ему посулить?

— Тут ты прав. У нас сила и деньги. На голых идеях твоего лазутчика не проведешь.

— Значит, сообщенное им заслуживает внимания, наместник!

— Разумеется, хотя бы потому, что несметная сила, возникшая в глазах уцелевших храмовых стражей, превратилась в три сотни пехоты. И я не склонен преуменьшать — по моим данным, их должно быть около пятисот!

— Странно, наместник, — прошуршав тяжелыми одеждами и огладив длинную, с проседью, бороду, жрец подошел к столу, где уже стоял, опершись ладонями на плотную скатерть, Липпин, — странно, откуда щиты и панцири? И столько мечей — неужели подручные Гефа так постарались?

— Все увидим, когда мечи и доспехи лягут к нашим ногам. Будем считать — они выставят порядка пятисот… Говори, куда ведет этот путь?

— В потерянную долину, туда в старину бежали отступники.

— Почему ее не проверили сразу?

— Там много ущелий, наместник. Не знаешь, откуда начать. А этой долины после сошествия туда огненного столба избегали все.

— Плевал я на огненные столбы! Есть ли другой путь, кроме этой щели?

— Есть. Широкий проход на южный перевал. От Узкого моря.

— Офицер! Чертеж этой проклятой земли!

В дверях возник сотник со свитком, словно ждал приказа.

— Дай сюда. Можешь идти. Жди там, — указал на дверь наместник.

— Рисунок не точен, хребет тянется дальше на север, — заметил верховный жрец после выхода сотника.

— Ладно, уточним. Здесь? — густая тень руки шарахнулась по чертежу, уже расправленному на столе и прижатому, чтоб не скручивался, с одной стороны — чашей, с другой — коротким имперским мечом в ножнах.

— Здесь, — прищурившись, подтвердил жрец.

— Дней шесть пути?

— С обходом — все семь. До перевала.

— Да ты уже все подсчитал и продумал! Похвально, похвально. Теперь тебе — меч да коня!

— На то есть другие, наместник.

— Другие? Как знаешь, я другим передоверять не хочу. Офицер!

Тот опять явился мгновенно.

— Подойди и записывай: «Тысяцким — проверить людей, обозы, пополнить запасы и быть готовыми выступить через шесть часов. Направить гонца в Триречье с требованием прислать оттуда немедленно тысячу всадников. Пусть догоняют. Последнее — на время моего отсутствия власть переходит к начальнику гарнизона. С ним остаются триста солдат. На Лазурном берегу — быть готовыми к выступлению». Все.

Теперь ты, верховный жрец, через четверо суток направишь в Узкую щель отряд. Сколько у тебя осталось? Четыреста? Направишь триста. Сотни хватит для охраны твоего спокойствия, да и на всякий случай мои три сотни здесь остаются. Их дело — перекрыть выход из долины с севера. В ту щель, памятуя судьбу их предшественников, без моего приказа не лезть. Думаю, этого желания у них и не возникнет, — хохотнул он и шлепнул по столу ладонью, отпуская офицера. — Иди и ты, верховный жрец, я тоже сосну — перед походом положено.

Когда жрец ушел, Липпин вызвал начальника гарнизона и приказал присматривать за «этим типом». И в случае нужды — не церемониться. Здесь — имперская провинция!

А с рассветом ударил барабан, колыхнулись штандарты и черные имперские вороны поплыли над медноголовой пехотой.

Сначала шла первая тысяча, потом — обоз, за ним — вторая. По бокам, на расстоянии полета стрелы от колонны, с интервалом в двадцать шагов, цепь охранения, впереди, на два полета стрелы, шла головная полусотня. И с тылу, на полет стрелы, двигалась полусотня арьергарда.

Так шли они, хотя на открытой местности нечего было Ждать внезапного нападения. Но порядок есть порядок!

Сам наместник, в панцире, шлеме и со щитом, привязанным у седла, ехал в середине колонны; шли полусотнями, по шесть в ряд, набросив на головы капюшоны выгоревших в походах плащей — чтоб не калило головы. Они не пошли через песчаный пояс к каменным отрогам сухих гор — войско шло в обход, к узкому морю, по отличной дороге, которую, как и многие другие, проложили искусные инженеры Империи на костях рабов, едва Благословенная земля стала ее провинцией. Так что потомки, у которых спросили бы, чем же знаменит этот император, могли бы сказать: «Он построил дороги и расширил Империю!»

Ибо кровь и пожарища хорошо засыпает песок. А папирус и пергамент — отлично горят. И совсем неплохо шлифуют молодые мозги преподаватели истории. Особенно, если они сами ее не знают.

Итак, солдаты шли по дороге.

17

— Петр Иванович, что нового об «Арзамасе- 2»?

— Ничего, Борис Африканович, как исчез вчера в двенадцать, так и ни слуху ни духу, — ответил начальнику Звездного предприятия главный диспетчер. Начальник переключил связь:

— Прошу найти заместителя по безопасности звездоплавания и срочно направить ко мне. Да, в кабинете его нет.

Он снова щелкнул тумблером и оглядел погасшие экраны. Откинулся в кресле, прикрыв глаза, — ждал. В голову лезла всякая чертовщина — от поп-искусства до нуль-транспортировки. Все, кроме разумного объяснения происшедшего. Начальник привстал, предупреждая знакомое покашливание. Экрана он не включил.

— Нет, нет, Василий Севастьянова, прошу ко мне, здесь подумать надо.

— Слушаюсь, Борис Африканович, — пронудело в динамике.

«Ну и привычка, — подумал начальник, — не иначе, и перед микрофоном каблуками щелкает!»

— Анна Ивановна, у меня будет Безупречных, прошу вас переключить всю связь на себя.

Он услышал ответ и отпустил белую кнопку вызова секретаря.

— Прошу разрешения, — остановился в дверях Безупречных. Был он, как всегда, в полной форме, весь — словно только что из-под утюга. От него разило «Тройным» одеколоном и непоколебимой уверенностью.

Начальник привстал, приветствуя своего заместителя, и указал на кресло по другую сторону большого стола. От таких людей, как Безупречных, всегда ждешь решительных действий и дельных приказов типа: «Правое плечо вперед! Марш! — и, чуть погодя: — Прямо!»

— Об отпуске не спрашиваю, Василий Севастьянович, вижу, что отдохнули хорошо. У нас — ЧП, исчез «Арзамас- 2». Вам не докладывали?

— Только что. С приходом на службу. Без подробностей. И сразу — ваш вызов. Я не успел уточнить детали, чтобы представить свои соображения.

— В том-то и дело, Василий Севастьянович, что деталей нет. Просто корабль исчез.

— Как исчез? Может быть, взрыв, удар метеорита — сомнительный вариант, но все-таки! — аннигиляция, в конце концов!

— Так вот, ничего этого не было. Была бы хоть вспышка. Запрошены все следящие станции. Все потеряли «Арзамас- 2» одновременно — вчера в двенадцать ноль-ноль. В это время не было ни одного материального тела в радиусе часа полета от их места. Никаких остатков корабля нет.

— Наверх, конечно, докладывали?

— Да, сразу. И запросили консультации в Академии наук.

— Что они?

— Как и мы. Думают и разводят руками. Что-то подсчитывают. И академик Зерогов, наш постоянный и невидимый консультант, говорят, почему-то вспомнил о дипломной работе Петрова-Степного, тот, оказывается, его ученик.

— Борис Африканович, он же пошел астронавигатором на «Арзамасе- 2»! Я только что списки видел!

— Час от часу не легче! Но может быть, это — объяснение? Какой-нибудь дикий эксперимент этого молодого человека?

— Исключено, Борис Африканович, насколько мне известно, после окончания института из всей науки он занимался только фехтованием и самбо, да раз, будучи в резерве, приехал на отметку верхом на вороном жеребце.

— Правилами это не запрещено. Но к делу.

— Я из отпуска и прошу дать мне время на ознакомление с делом!

— Времени не потребуется, вот все в нескольких словах: «Арзамас- 2» стартовал четверо суток назад с назначением на Черное тело К-15. Там экспедиция работает — благоустроиться решили, да и глубокую разведку произвести. Взял он груз «кротов», бурильную установку и кое-что другое. Ведь следующий снабженческий рейс — через год. И смену повез — пять человек.

— Всего двенадцать.

— Да. Проверка была тщательной, да и корабль новый — только второй рейс делает. Стартовали как обычно. И вот, даже не выходя из Системы, пропали! Слежение было непрерывным. Вдруг на всех контрольных станциях Системы погасли экраны прямой связи. Одна из станций была рукой подать, в двух минутах полета. И локаторы — тоже! — вдруг показали пустоту. — Василий Севастьянович, да вы же все знаете! — заметил отсутствующий взгляд своего заместителя начальник.

— Прошу прощения, я думал, что вы располагаете более полной информацией!

— Выходит — нет. Что вы предлагаете?

— Послать корабли-спасатели. Просмотреть пространственный шар радиусом возможного суточного перелета. По предполагаемой трассе всем станциям работать в режиме поиска на частотах «Арзамаса- 2».

— Все сделано. Хуже всего — абсолютная непонятность: ни вспышки, ни облака, ни обломков.

— Борис Африканович, экстренный вызов центра связи, — пропел в пространстве голос Анны Ивановны.

— Спасибо, включаю.

— Передаю запись сообщения станции слежения X-12, - четко доложил голос дежурного оператора. Экран погас. И снова вспыхнул — с конопатым парнем в комбинезоне, очевидно оператором с Х-12:

— Докладываю. С 12.00 вчерашнего дня работаем в режиме аварийного поиска.

— Вот тянет!

Борис Африканович знаком остановил своего заместителя.

— Сегодня, в 12.05, в точке, смещенной от места исчезновения «Арзамаса- 2» на… (туг пошли координаты) локаторы обнаружили корабль, который ответил на вызов и оказался «Арзамасом- 2». Связь неустойчивая, с перерывами — оператор корабля объясняет это повреждениями в аппаратуре. Командир «Арзамаса- 2» принял решение возвращаться на Землю. Говорит о какой-то посадке и потере астронавигатора. Дальше — неразборчиво. Потом — прорвались. Доложили, что экономят питание. Все. Продолжаю слежение.

Экран погас. Начальник Звездного предприятия запросил разницу между координатами исчезновения и появления корабля Ответили сразу — там вели параллельный просчет.

— Около ста километров. В пределах возможной ошибки, — ответил с экрана лысый расчетчик в тяжелых очках.

— Ну, Василий Севастьянова, что вы теперь об этом думаете?

— Еще непонятнее… Исчезновение Петрова-Степного, какая-то посадка, а всего-то прошли одни сутки. И там нет никаких планет. Уж не тронулись ли они разумом?

— Будут ближе — свяжемся. Ясно одно — произошло необычное. Через четыре дня, когда корабль сядет, разберемся окончательно.

— Борис Африканович, вас вызывают наверх, — сделав нажим на последнем слове, опять пропела невидимая секретарша.

— Спасибо, попросите машину.

И, сняв с кнопки палец, добавил:

— Нашей бы Анне Ивановне партию Кармен петь. Пойдемте, Василий Севастьянович, поедете со мной.

Уже в машине замигала красная лампочка экстренной связи и бесцветный голос сообщил:

— Правительственный вызов отменяется в связи с обнаружением корабля. Вас просят проехать в теоретический центр к академику Зерогову.

Академик Зерогов их ждал. Он был настолько нетерпелив, что встретил гостей прямо в коридоре.

— Сюда, сюда, — позвал он, заметив их нерешительность, — на звездолетчиков он смотрел с острейшим интересом.

Зерогов пропустил в свой кабинет Безупречных и Бориса Африкановича. Именно в этой последовательности, чем чуть не вызвал пробки в дверях, но начальник Звездного предприятия благоразумно протолкнул вперед своего блестящего заместителя.

— Рад видеть вас, Борис Африканович, — тряхнул элегантной, как у Генриха Наваррского, бородкой сухонький академик.

— Я, собственно, заместитель Бориса Африкановича по безопасности звездоплавания…

— Ах, извините, пожалуйста, — тут Зерогов снял очки, снова надел и расхохотался. Поздоровавшись с заместителем, пожал руку Борису Африкановичу. — Ваше партикулярное платье сбило меня с толку… Впрочем — все суета сует. Садитесь — сейчас отдерну штору и впущу солнце. Люблю, знаете ли, писать в полутьме с ближним светом, вот и завесился.

— Измаил Алексеевич, разрешите представить…

— Прекрасно, прекрасно, я знаю, что вас зовут… ну, да — Василий Северьянович.

— Севастьянович.

— Ну да, простите меня — это лесковский Очарованный Странник сбил меня с толку, конечно же — Севастьянович! Итак, дорогие мои, один и тот же вопрос интересует меня и вас. Вы, вероятно, как и я, остались без обеда?

И, не дожидаясь ответа, подбежал к дверям, высунулся и крикнул куда-то в коридорное пространство:

— Чего-нибудь бобового и три чашки чаю. С сухариками!

К удивлению гостей, брошенный в пространство клич не остался безответным — через несколько минут объявились три чашки чаю с сухариками и три тарелки с зеленым горошком.

— Горох стимулирует умственную деятельность, — заметив недоумение гостей, пояснил академик, — а нам предстоит поразмышлять. Борис Африканович, вы окончили Звездный институт? Ах да, тогда его еще не было… Значит, университет. Ну и превосходно!

Он скользнул взглядом по лицу Василия Севастьяновича, но в его прошлое углубляться не стал.

— Итак, — отбросив мешавшую ему вилку и цепляя горох чайной ложечкой, начал Зерогов, — мы имеем исчезновение корабля. Отлично! И его возвращение через Сутки в ту же точку пространства. Превосходно!

— На корабле погиб человек, — осторожно заметил Борис Африканович.

— Что? Есть новые данные?

— Но в сообщении командира корабля…

— Сказано, — прервал начальника Звездного предприятия академик, — что потерян астронавигатор Петров-Степной. Понимаете, батенька, — потерян, а не погиб.

— Но в открытом космосе — теперь в дело вступил заместитель по безопасности.

— Кто вам сказал — в открытом космосе? Это, вы уж извините меня, ваши домыслы. В сообщении командира упоминалась посадка.

— Куда? — начал терять терпение начальник Звездного предприятия и чуть не подавился горошиной.

— Вот и я думаю — куда?

— Не кажется ли вам, уважаемый Измаил Алексеевич, что мы имеем дело с непонятным психическим явлением?

— С непонятным — да, с психическим — нет. Где же был целые сутки корабль? Ведь вы же чуть ли не через чайное ситечко процедили этот объем космоса. Я что-нибудь не так сказал?

— Но гипотезы должны быть по крайней мере разумными.

— Объясните, пожалуйста, что такое — разумная гипотеза? И какая разумная гипотеза возникла у вас? Пока не обнаружили?

— Измаил Алексеевич, спокойнее. Что вы предлагаете?

— Немного, Борис Африканович. Начнем с того, что у нас мало данных. Сообщение командира крайне неполно. Абсолютно точно известно только одно — корабля в течение суток не было в пространстве. В нашем пространстве. Вас это устраивает?

Начальник и заместитель переглянулись.

— Далее, — продолжал заколачивать гвозди ученый, — вот здесь, — он похлопал твердой ладонью по тонкой красной папке, — дипломная работа, написанная три года назад вашим астронавигатором Петровым-Степным. Нет-нет — не блестящая работа, после защиты которой за уши тянут в ученые. Она оценена осторожненьким «хорошо». Хотели даже зарубить. Я тоже не сразу понял, но меня поразила смелость ума. И я сделал все, чтобы защита прошла, как говорят, «на уровне». Малость ругнул. И дали человеку диплом. Здесь всего восемь страниц, что тоже шокировало моих коллег, привыкших к солидным фолиантам. И четыре из них — схемы. Смотрите, не стесняйтесь. Пока это еще не лежит в хранилищах. Осмыслили?

— Простите, Измаил Алексеевич, но тут что-то «к вопросу о двух сопряженных точках пространства», а дальше — математический лабиринт, — поднял руки Борис Африканович.

— М-да, и в центре лабиринта — страшное чудовище Минотавр… Простите, я забыл, что вы давно закончили университет. Но вы, звездолетчики, знаете, что такое миллионы световых лет.

— Представляем! — выкатил грудь Безупречных.

— Ну, батенька, представить-то это трудно… Так вот, по теории вашего астронавигатора, между сопряженными точками пространства кроме больших расстояний существуют и другие, сопряженные им, стремящиеся к нулю.

— Значит, кроме истинного расстояния между нашим Солнцем и, скажем, туманностью Андромеды есть еще какой-то «как бы» переход?

— Истинно и то и другое, если теория верна, разумеется. Это — две стороны одного явления. К сожалению, на условия перехода в работе дан только намек. Может быть, у вас, в Звездном предприятии, есть какие-либо бумаги Петрова-Степного?

— По-моему, этот шалопай, извините меня, Борис Африканович, я с ним общался побольше вашего, кроме гарцевания на своем жеребце ничем не интересовался.

— Дался вам этот жеребец! Да, — тут Борис Африканович повернул голову к академику, — может быть, он писал, будучи студентом? И не решался внести это в свою работу? Вы же сказали, как ее встретили ваши коллеги!

— Разве что стишки, — снова выдал Безупречных — в его глазах это было самым несерьезным занятием.

— Василий Севастьянович, человек пропал, может быть, погиб, — остановил его начальник.

— Нет, батенька, сколь мне известно, поэзией он не баловался, у него было достаточно живое воображение для математика. И поискать стоит. Многие его сокурсники работают у меня. Один уже доктор — очень старательный и благополучный молодой человек… Стоит, очень стоит подумать, — он крепко потер ладонями виски, словно массируя их. — Вернемся к делу. Если теория верна, — а я тут размышлял, кое-что подработал — получается очень похоже — и исчезновение корабля, и посадка. Пока это единственное объяснение.

18

Через четыре дня секретарша доложила начальнику Звездного предприятия, что его хочет видеть некто Зерогов — интересный мужчина, с бородкой, под пятьдесят.

— Зовите, ради бога! — отодвинув бумаги, необычно заторопил начальник. И элегантно-взбалмошный Зерогов не заставил себя ждать. Блеснув лукавым взглядом донжуана по расплывшимся прелестям Анны Ивановны, он проследовал в кабинет. Впрочем, войдя, он сразу притушил блеск глаз, чему, вероятно, способствовали опущенные шторы.

— Здравствуйте, Борис Африканович! Вы тоже опасаетесь нашего беспощадного светила!

— Рад видеть вас, Измаил Алексеевич, садитесь.

Академик с размаху бросился в кресло, покачался, пробуя упругость сиденья, и блаженно вытянул ноги. Потом встал и передвинул его поближе к креслу хозяина.

— Итак, сегодня посадка. Если не ошибаюсь — в восемнадцать. Не ошибаюсь? Превосходно! Мне бы хотелось вместе с вами встретить корабль — нужно без промедления снять показания кое-каких датчиков. А главное — увидеть людей. Улажено? Отлично! Я не оторвал вас от дел? Видите ли, терпеть не могу телефонных свиданий. И жесткого планирования дня. Поэтому — без предупреждения. Да и что греха таить — у вас здесь бездною пахнет, обожаю сей запах! Итак — в нашем распоряжении еще четыре часа. Кстати, какая прелестная у вас секретарша! Я бы здесь за себя не поручился.

— Измаил Алексеевич, бога ради, уберите руку с этой кнопки!

— Что, это кнопка экстренного запуска в космос всего вашего романтического учреждения? И потому она расположена так удобно прямо на столе? — Зерогов быстро убрал со стола нервную руку.

— К счастью, нет — усмехнулся Борис Африканович, — все несколько проще — когда я жму на нее, у секретарши раздается звонок и там слышно все, что мы здесь говорим. Непонятно только, почему она не напомнила нам о нажатой кнопке.

Теперь уже начальник держал палец на белом пупырышке.

— Ах, Борис Африканович, — раздался смущенный голос, еще более томный, чем обычно, — я отлучалась и ничего., что касается меня, не слышала…

Странно, но, по отзывам коллег, академик Зерогов рассеянностью не отличался.

— Борис Африканович, насколько я помню, сейчас будет последний сеанс связи перед посадкой. Нельзя ли поприсутствовать? Честно говоря, из-за этого я и прикатил в такую рань — взыграло ретивое!

— Бога ради!

— А все-таки я кое-что нашел из работ Петрова-Степного! Оказывается, еще в курсовой он проталкивал эту идею. Вел их тогда, к сожалению, не я. Есть там одно крайне любопытное рассуждение о времени.

— И как была оценена работа?

— О, должным образом! Через всю страницу было расчеркнуто: «Бред! Идеализм!» Очевидно, писавший это понимал материализм только в текстильном смысле.

— Даю «Арзамас- 2», - без предупреждения прокатилось по кабинету.

— Вам видно, Измаил Алексеевич?

— Хорошо, хорошо, только чуть развернусь!

На экране показался бородатый командир корабля.

— Когда только успел обрасти, — торопливо удивился начальник предприятия и подался вперед — что-то еще неуловимо изменилось в чертах командира.

— Сегодня только девятые сутки? Что же, похоже на то… — пробормотал про себя Зерогов.

— Докладываю, Борис Африканович, — системы в порядке, люди здоровы. О потере Петрова-Степного уже докладывал. Мы ему обязаны многим. Говорить об этом тяжело. Подробно изложу в рапорте.

— Борис Африканович, разрешите задать вопрос командиру.

— Пожалуйста, Измаил Алексеевич. — И, к экрану: — Иван Лукич, с вами будет говорить академик Зерогов.

— Ну-ну — какой там разговор, у вас дела. Так, просто вопрос — какое сегодня число по вашему счету?

— Шестнадцатое июля, — и он назвал год, — а по вашему?

— Пятнадцатое. Спасибо, не смею задерживать. До встречи на Земле.

Экран погас. Борис Африканович собрался с мыслями и забарабанил пальцами по мягким подлокотникам.

— Не понимаю… Хорошо, во время этого провала они могли потерять день. Но почему он назвал будущий год? Неужели оговорился? Или вправду что-то с психикой? И эта окладистая борода…

— Которой не было при старте, не так ли? Дорогой Борис Африканович, за этим-то я и пришел — теперь я убежден, что наш Петров-Степной прав. Командир не оговорился. И с психикой у него превосходно. Так сказать, полный порядок, как любит говорить ваш заместитель. Дело гораздо проще, впрочем, наоборот, — неизмеримо сложнее. В этом провале, переходе — черт его знает, как все это потом назовут! — был другой ритм времени.

— Петров-Степной такую возможность предвидел?

— Да.

— Значит — провел эксперимент?

— Уверен, что нет. Точка перехода была случайной.

— Время. Пора в машину.

Они прошли мимо вспыхнувшей Анны Ивановны, причем Измаил Алексеевич был награжден таким движением ресниц, что потолок пошел кругом, и, если бы не надежная рука Бориса Африкановича, он бы мог пойти не в ту сторону.

— До свидания, Анна Ивановна, надеюсь вскоре быть вновь вашим гостем.

— Всегда рады… — услышал Зерогов, увлекаемый в коридор Борисом Африкановичем.

— Борис Африканович, а она замужем? — осведомился академик, устраиваясь рядом с начальником предприятия на заднем сиденье.

— Нет, — усмехнулся тот и тронул плечо водителя.

— Странно… Такая приятная женщина… на вид ей лет тридцать.

— Тридцать пять. Скажите, Измаил Алексеевич, вы не кавказец?

— Какое, батенька! Костромич. А что до имени — мало ли чего ни напридумывают родители. Понял, понял — вы не об этом! Что вы, что вы. Здесь я только теоретик — бескорыстно люблю красоту.

19

— Приехали, — шофер распахнул дверцу. Они вышли на обочину бетонки. Ленивый ветер шевелил пыльные тополя. Три облачных волоконца пылились на душном небе. Шагах в двадцати от дороги стояло двухэтажное здание с большими окнами и плоской крышей.

— Антенны и прочее вынесено дальше. Так уютнее. Смотреть будем со второго этажа, давно уж под землю не лазим.

Они вошли в здание. Из удобных кресел, поставленных у широкого окна, видно было хорошо, хотя пока смотреть было не на что — пыльная равнина, как старое шинельное сукно, широко раскинулась влево и вправо. И лишь дорога, обсаженная тополями, оживляла пейзаж, да еще, километрах в трех впереди, перекрещивалось несколько бетонных полос. Одна из них начиналась под окнами.

— М-да, с эстетикой у вас здесь слабовато.

— Зато — ничего лишнего.

— В особенности — журналистов.

— Э, Измаил Алексеевич, отошли те времена!

— Вышли на видимость, — раздался голос над головой.

— Вижу, спасибо. Как вам, Измаил Алексеевич?

— Вижу пламя. Пылища поднялась — теперь ничего не вижу.

— Корабль стоит на опорах, — проплыл под потолком прежний голос.

— Пошли, встретим, — спокойно поднялся Борис Африканович. Для него это давно стало буднями. И только этот рейс был необычен.

— Борис Африканович! — догнал начальника предприятия у машины диспетчер. — Вам звонят из Министерства иностранных дел. Срочно!

— Как вы сказали? — опешил начальник.

— Из Министерства иностранных дел. Просят вас к аппарату, — повторил, переминаясь, диспетчер.

— Борис Африканович, да говорите вы с ними из машины, — подсказал Зерогов.

— Мне нужен начальник Звездного предприятия Парфенов, — уверенно зарокотала трубка.

— Слушаю вас.

— Здравствуйте, Борис Африканович, с вами говорит первый заместитель, меня зовут Иван Сергеевич Новиков. Так вот, Борис Африканович, — продолжала рокотать трубка, — нам необходимо знать, работает ли у вас астронавигатор Петров-Степной Исидор Сергеевич?

— Да, то есть — нет. Он пропал.

— Похоже, он отыскался. Не могли бы вы описать обстоятельства его исчезновения?

Зерогов, наплевав на приличия, прижался ухом с другой стороны трубки, чтобы не пропустить ни слова.

— Это довольно сложно, Иван Сергеевич. Мы сами не знаем всех обстоятельств. Если возможно, сообщите, что же известно вам.

— Охотно. Сегодня утром наш посол в одной из африканских стран прислал срочное сообщение, что к нему явился очень странно одетый человек и заявил, что он советский подданный Петров-Степной. С ним были другие люди — тоже в одеждах невероятных, говорившие на никому не ведомом языке. Всю эту компанию сопровождала местная полиция. Начальник полиции заявил, что эти люди вышли из абсолютно непроходимых болот. И все — не похожи на африканцев.

— Что с ними сделали?

— Накормили и дали вымыться. Потом они буквально рухнули и уснули.

— Когда он будет здесь?

— Если вы опознаете его по фотографии, то…

— Не только его — всех, всех, — выворачивая руку Борису Африкановичу, почти кричал Зерогов.

— Нам, кажется, мешают говорить.

— Это академик Зерогов.

— О-о-о, — первый заместитель несколько секунд помолчал.

— Хорошо, понял вас, попробуем — у нас с этой страной хорошие отношения.

— Уф, — упал на подушки сиденья Зерогов, когда Борис Африканович положил трубку, — а подопечный-то наш жив!

— Ничегошеньки не понимаю.

— Я тоже, но, кажется, начинаю. Едем, Борис Африканович, там уже лифт подали.

— Двигай, Вася! — и через три минуты Вася остановил машину у открытого лифта.

Командир подошел с рапортом, но Парфенов махнул рукою и похлопал его по плечу:

— На бумаге — подробно, а сейчас — отдыхай. И сбрей растительность. Обрадую — твой астронавигатор, кажется, отыскался.

От последнего известия командир остолбенел — даже то, что со времени старта прошел не год, а всего девять дней, не поразило его так.

20

— Где же Анна Ивановна? — огляделся в пустой приемной Зерогов, когда на следующий вечер Парфенов пропускал его в двери своего кабинета.

— Чту трудовое законодательство, Измаил Алексеевич, — с чувством ответил Парфенов, — рабочий день закончился, это мы с вами вправе сидеть хоть до утра! Придвигайтесь, сейчас кое-что покажу!

И он протянул академику фотографию.

— Узнаете?

— Разумеется! Знаете, без бороды у него был гораздо более легкомысленный вид. А так, да еще в этом облачении — Христос да и только! Хоть сейчас на икону.

— Я опознал, подтвердил. Обещают — через неделю, далеко все-таки. И формальностей много.

— И это вы говорите — далеко!

— Везде своя мера, Измаил Алексеевич, — Парфенов убрал фотографию и вынул из ящика стола папку. — Здесь рапорт командира, давайте посмотрим. Начинайте с сути, Измаил Алексеевич, вначале там подготовка, погрузка, список вещей.

— Хорошо, начинаю:

«…вышли на режим. Скорректировал курс. Все параметры в норме. Связь устойчивая. Перешли на вторую пространственную карту…»

— Это тоже пропустите, вот отсюда, — Борис Африканович отчеркнул ногтем.

– «…в 11.55 главный энергетик с моего разрешения опробовал поле высокой защиты. Первое включение — кривая расчетная. При второй пробе в 12.00 в течение нескольких секунд у экипажа наблюдалось необычное состояние — род легкого обморока. Прекратилась связь. При включении обзорных экранов обнаружили абсолютно новый рисунок созвездий. Попытка сориентироваться относительно центрального светила нашей системы к успеху не привела, по причине отсутствия такового…» Это он Солнце, что ли, так обзывает? Ну и слог у твоих покорителей пространства! — не удержался Зерогов, они незаметно перешли на «ты».

— Переживем, читай дальше!

– «При наружном осмотре обнаружено утончение обшивки по всему активному поясу на 50 %. Причина эффекта не установлена. Астронавигатор Петров-Степной высказал предположение о входе в одну из сопряженных пространственных точек. И о возможности обратного перехода при включении высокой защиты. Однако, если бы при переходе вновь произошло утончение активного пояса, гибель корабля была бы неизбежной. Подобный случай в литературе не упомянут и инструкцией не предусмотрен».

— Еще бы!

– «…Сориентировались в пространстве — находимся внутри системы, подобной Солнечной. Четвертая планета с атмосферой земного типа и даже с естественным спутником. Принял решение — сделать посадку и произвести ремонт корабля. Первый облет показал — соотношение воды и суши подобно земному. В общем похоже расположение материков. Наклон оси вращения — около 25’’. Период обращения вокруг центрального светила — 360 дней. Длина суток подобна земным. Все вычисления производил Петров-Степной.

При повторном облете обнаружена большая долина, окруженная горами. Большая часть ее покрыта травой и кустарником, южная часть — лесом. В центре — небольшое озеро, питаемое ручьем. Рядом с озером — кольцевая воронка диаметром 150 метров с шириной вала около десяти метров. Посадку решил произвести в воронку — в случае обитаемости планеты вал мог бы послужить естественным укреплением на время ремонта корабля.

Рядом с упомянутой долиной, диаметр которой около тридцати километров, имеется вторая, огражденная обрывистой грядой, с диаметром около полукилометра. При пролете над ней отмечались странные аномалии в показаниях приборов высокой защиты — что-то вроде самовключения на малом режиме. Сели, как намечалось, в кольцевую воронку. Взяты био- и химанализы атмосферы. Выход без скафандров возможен.

После посадки, вместе с астронавигатором Петровым-Степным, произвёл тщательный осмотр корпуса. Износ активного кольца подтвердился. Кроме того, оказались предельно изношенными трубы и воронки главного двигателя, хотя в работе он был всего четверо суток — очевидно, и в этом сказался не учтенный ранее эффект. Мнение мое, астронавигатора и главного энергетика — корабль в нерабочем состоянии. Обстановка доведена до экипажа и пассажиров. Подсчитаны запасы продовольствия — на полтора года.

Особо хочу отметить астронавигатора Петрова-Степного, подавшего мысль о возможности ремонта в этих условиях. Это предложение было поддержано геологом и металлургом экспедиции, после чего были выгружены землеройные „кроты“, буровое и металлургическое оборудование, а также конденсаторы атмосферного электричества. Непосредственно под кораблем был пробурен колодец — вода в достаточном количестве встретилась на десятиметровой глубине. При дальнейшем бурении обнаружена нефть с большим содержанием в парах гелия — до 5 %. Гелий добывали и хранили в сжиженном состоянии для сварочных нужд. Одновременно создали аварийный запас бензина и керосина в подземных помещениях — на случай выхода из строя обычных энергоисточников.

Добычу металла вели закрытым способом, одновременно, с помощью плазменных „кротов“, создавая подземные помещения для работы». Боже мой, какие подробности!

— Не язви, Измаил Алексеевич, может быть, это не лишнее…

– «…Исследований, кроме связанных с ремонтом корабля, я не разрешил, дабы не распылять сил. Работали без выходных, по двенадцать часов в сутки. Петров-Степной работал больше — сверх всего он делал расчеты сопряженных точек для перехода. Черновики его прилагаю. Ремонтные работы продолжались около года.

Вся выплавленная порода распределялась по кольцевому валу, таким образом мы были избавлены от необходимости насыпать террикон и, одновременно, получили монолитную стену. Плазменными резаками сделали ее отвесной снаружи. В плане получился шестигранник.

В валу были оставлены ворота-туннель.

В день окончания работ проверялись системы — все находились на своих местах, кроме астронавигатора Петрова-Степного, который перед окончанием работ две ночи не спал — производил расчеты. Я разрешил ему дойти до озера, которое находилось от кольцевой воронки в ста метрах, да и местность там во все стороны отлично просматривалась. На следующий день предполагался пробный полет и беглый обзор планеты. Петров-Степной вышел из корабля и, как положено по уставу, захлопнул за собой люк. Примерно через десять минут, проверяя проводку, главный энергетик опробовал высокую защиту без подачи ее на активный пояс. Петров-Степной предупреждал о недопустимости подачи защиты на активный пояс — в этом случае, по его расчетам, при определенных условиях осуществляется эффект перехода. Однако питание на пояс и не подавалось. Он включился самопроизвольно, очевидно, сработали неизвестные нам силы. Опять наступило временное помрачение сознания, а после этого, когда были включены экраны, мы обнаружили себя в нашей системе. Восстановилась связь, хотя и не полностью. Утверждаю, действия главного энергетика были правильными, при запуске на холостой ход активный пояс не должен был включиться.

Командир „Арзамаса- 2“, капитан звездного плавания, Иванов И.Л.».

— Что на это скажешь, уважаемый товарищ академик?

— Что тягать главного энергетика не надо — вины его нет. Очевидно, при холостом включении образовался какой-то канал между кораблем и сопряженной точкой. Пока так. Я смотрел датчики. А для полного объяснения явления подождем Исидора — он действительно светлая голова.

— И пропадает в астронавигаторах?

— Судя по фотографии, он пропадает в несколько иной роли, но место ему у нас, в теоретическом центре.

— Уж не в доктора ли сразу? — подзадорил Парфенов.

— В этом ли дело, батенька! Сколько докторов новые рессоры к телегам изобретают! Здесь же — скачок. Ты-то понимаешь, что произошло?

— Кажется — да.

— Да ни черта ты не понимаешь! И я не понимаю — время нужно, чтобы осмыслить это. Впрочем, это только нам не понятно. А твоему заму сразу станет ясно, как только появится инструкция. Разве что маленькая неясность останется, как для курсистки с электричеством.

— А это как?

— А так, что ей все было ясно, кроме одного — как керосин по проводам в лампе течет.

21

На восьмые сутки после выхода из Священного города, в полдень, две тысячи панцирников Липпина, вместе с присоединившейся к ним тысячей всадников, с юга подошли к стенам кольца. Одновременно с севера, через Узкую щель, спустились триста храмовых стражей — сто конных и двести пеших. И верблюжий обоз.

— Да, — сдвинув шлем, почесался Липпин, — крепость серьезная, здесь даром хлеб не ели. Что, друг, — обратится он к старому воину, спрыгнут! с коня перед остановившимся строем, — как ее брать будем?

— Как обычно — строем черепахи и прикрывшись щитами. Осадные башни подведем И — камни из катапульт на их головы!

— Дельно говоришь, старина. Все слышали? Нет крепостей, устоявших перед имперскими солдатами! Тысяцких ко мне!.. Садитесь, — бросил наместник, когда трое тысяцких и начальник храмовых стражей вошли в поставленный шатер, — ковры уже были брошены на траву, а на низком столе стояли блюда с бараниной, овечьим сыром, лепешками и глиняный кувшин с вином. — Видели? — указах рукой в сторону крепости Липпин, словно можно было видеть сквозь плотную ткань шатра.

— Видели, — согласно подтвердили вошедшие, рассаживаясь за столом.

— Как думаете брать? Может быть, предложим сдаться?

— Можно предложить, — согласился рябой тысяцкий, — только такие стены не для сдачи строят.

— Надо окопать крепость рвом с палисадом, чтоб ни одна собака ни худа, ни оттуда Построить из брусьев башни на катках, на них — лучников и пращников И легкие катапульты, — предложил другой тысяцкий, с разрубленной бровью.

— Хорошо, Гелл, но вплотную их не подкатишь — мешает скос вала.

— Хотя бы на двадцать шагов подтянуть — люди будут укрыты до последнего броска. А там — с лестницами на штурм. Катапульты и пращники с лучниками с башен поддержат их, головы не дадут поднять защитникам.

Это не был пир — через полчаса военачальники вышли из полководческого шатра. Веселые плотники уже гнали первую щепу из подвезенных бревен. Вокруг лагеря четко обозначился будущий вал. И наметка осадного рва, пока глубиной в штык лопаты, уже опоясала крепость.

— Не нравится мне все это, Геф, — обозревая с ним, Ртепом, Мер и Куном с высоты своей башни эту осадную идиллию, замели Ис, — послушай-ка, Куг, не близко ли они подошли к схенам?

— Они мерят на полет стрелы. Наши самострелы бьют вдвое дальше.

— Не шурануть ли из баллист горшками с горючим студнем?

— Спугнем, Учитель, а дойдет до дела — не будет неожиданности.

— А если из самострелов — тех, что больше всех руками размахивают? — внимательно разглядывая противника, спросил Геф. — У озера совсем обнаглели, на полвыстрела подошли и палисад начали строить.

— Что скажешь, Куг? Теперь, с уходом отряда Улука на верхние пастбища, ты наш главный военный специалист, — спрыгнув с приступки у парапета и сбивая с ладоней пыль, обратится Ис к коменданту.

— Да, близко. — согласился Куг, наблюдая через амбразуру, — пора пугнуть Целься точней! — крикнул он вниз

Пять стрел вылетели из башенных амбразур. Трое упали на свежевскопанную землю, остальные схватились за щиты и стали торопливо отходить, подобрав павших. Еще двое упали, пока они успели отойти за максимальную дальность полета коротких тяжелых стрел. Там, оградившись большими плетеными щитами, они с опаскою снова взялись за лопаты.

— Почему далеко оттянулись? До стен — больше трехсот шагов! — разгневался подъехавший со свитой Липпин.

— Там мы потеряли пятерых, — ответил уже знакомый Липпину седой солдат, — посмотри, что это за стрелы!

И он протянул наместнику стрелу с острым четырехгранным наконечником.

— Тяжела, но слабо верится в такую дальнобойность — тут два полета стрелы. Эй, малый, подъедь поближе к с гене, прикрывшись щитом!

В двухстах шагах от стены того свалила стрела — не спас легкий щит.

— Ты прав, старина, — спокойно заметил Липпин и тронул коня.

22

— Кликни-ка своих мастеров, Геф, — укрепив над столом на железном крюке яркий фонарь, попросил Ис, — да не сам, крикни в переговорную трубу посыльного. А мы рисунки посмотрим.

— Для чего эта труба? — принялся разглядывать чертеж Геф. — И раструб какой-то на конце…

— Сделать сможешь?

— Раньше бы не смог. Теперь — смогу.

— Ковка не пойдет, здесь точность нужна.

— Точно и сделаем. С таким-то инструментом как теперь! А для чего?

— Для метания снарядов.

— И далеко?

— Прицельно — шагов на четыреста.

— А нарисованная груша — снаряд?

Ис молча кивнул.

— С этим проще — литье. Сделаем формы… А может — и трубу? Поговорим с мастерами. А, вот и они.

На третий день в крепость полетели камни, вышибая пыль из кольцевого вала и отскакивая от стен. Осаждающие установили катапульты на насыпях за осадным частоколом, который успели раскинуть вокруг крепости, оставив проходы для осадных башен, тоже почти достроенных и поставленных на катки. Изредка камни залетали и на крепостной двор, но верха башен не доставали — сказалось, что метательные машины стояли в низине, а стены крепости были высоки. И то сказалось, что, ощутив меткость стрел защитников, имперские солдаты не решились подойти ближе чем на двести пятьдесят — триста шагов. Сказывалось это и на точности стрельбы. Ис запретил переходить из башни в башню через двор и по стенам, теперь ходили только по переходам внутри стен.

— Пора утихомирить — с верхних площадок башен мы сможем это сделать поточней, чем они.

— Можно, Учитель, судя по всему, все их катапульты уже на местах. Завтра они полезут на стены, — ответил Куг, проследив полет очередного камня, расколовшегося на половине высоты соседней башни.

— Жаль, что все штурмовые башни порушить нельзя — некоторые далеко. Начинай, Куг.

— На всех башнях, приготовиться! — крикнул Куг, растягивая слова, продублированные связными у переговорных труб. — Сначала камнями пристреляемся, а потом и горшки с огненным студнем запустим — чтобы меньше тратить, — объяснил Куг Ису. — Теперь перехожу на поражение, — отметив падение камней, вошел в азарт Куг.

Он смотрел только на пыль у имперских катапульт, поднятую падающими камнями, и обломки одной из них. Был полдень. Прямое солнце безжалостно четко вырезало в безоблачной сини стремительный хаос гор. И загустевшую тишину после пыльного грохота падающих камней.

Наместник наблюдал за обстрелом крепости с вышки укрепленного лагеря, который успели обнести валом с частоколом и опоясать рвом. Видно было хорошо, расстояние едва превышало километр. Он видел, что камни из катапульт не причиняют вреда стенам. Одно несколько успокаивало — пока осажденные не отвечали, видимо, у них не было метательных машин. Тогда — молотить по стенам можно беспрепятственно, пока не появится брешь, должны же они когда-нибудь расколоться! Но эта мысль рассеялась с первым упавшим камнем, выпущенным с вершины крепостной стены. Липпин сразу сообразил, к чему это может привести.

— Немедленно откатить все осадные башни! — крикнул он, перегнувшись через перила, стоявшему внизу вестовому.

И снова обратился к происходящему вдали. Картина теперь переменилась: спокойно, вне досягаемости имперских катапульт, баллисты последователей неторопливо посылали камень за камнем на имперские позиции.

«Одну разбили», - бесстрастно отметил про себя наместник.

— Кто? А, это ты, Гелл, — услышав поднимающиеся шаги тысяцкого, не повернул головы Липпин, — противник снова преподает нам урок, не слишком ли много?

— Боюсь, мне придется лезть на целые стены!

Липпин не успел возразить своему тысяцкому.

Дым и пламя, горит земля вокруг катапульт! И осадная башня!

— И вторая осадная башня вспыхнула, Гелл.

— А ведь из сырого леса и крыты мокрыми шкурами, чем это они? — словно кто-то смог бы ему ответить, спрашивал тысяцкий.

Когда возвратился посыльный, горели уже четыре осадные башни, расположенные в пределах досягаемости крепостных баллист. Первые две уже рухнули, а две другие, обнажив огненные ребра, горели быстрым сухим огнем.

— Поднимайся наверх, — бросил Липпин вестовому, — на весь лагерь причитать нечего.

— Из крепости летят горшки с каким-то дьявольским тестом. Его не гасит вода. Горит все — дерево, земля, мясо.

— Это что, со страху померещилось?

— Я видел это, наместник!

Когда посыльный спустился, наместник перевел взгляд на Гелла и прищурился, словно прицелился в разрубленную бровь тысяцкого:

— Дело дрянь, придется лезть с лестницами. За ночь подтяни оставшиеся башни. Утром — на приступ. Штурмовать с северной стороны, там немного ниже. Да и все уцелевшие осадные башни — здесь.

— Первыми пошлю храмовых солдат. Но лучше бы, наместник, подтянуть сюда все силы. Ведь у дороги на верхние пастбища нам сейчас все равно не прорваться — там отошедшие в горы последователи катят на наши головы каменные лавины. И там, у выхода на равнину, мы держим почти половину сил! Оставь там заслон.

— А если ударят с тылу? Да и здесь — почти две тысячи!

— Хорошо. Храмовое воинство подопру копьями, но штурмовать придется с одной стороны. Будь больше людей — хотя бы отвлекали с других сторон.

23

Рассвет выдался влажным — чувствовалось приближение сезона дождей. Туман еще лежал на траве, когда защитники крепости увидели приближающиеся к стенам большие тяжелые щиты, похожие на снятые с петель ворота, покрытые мокрыми шкурами. Вслед за ними медленно ползли на катках черные осадные башни: укрытые от камней и стрел, плотным строем шли имперские солдаты. Первый ряд прикрывался тусклою в раннем свете бронзой щитов, остальные несли щиты над головами, образуя огромную металлическую черепаху, непроницаемую для стрел. И, как только солнце осветило синеву гор, с осадных башен полетели в крепость камни из пращей и легких катапульт, а лучники засыпали стены стрелами. Казалось, над парапетом не поднять головы.

— Стрелкам — к амбразурам, над парапетом не выставляться. Баллистам — по осадным башням горшками с горючим студнем!

— Так, Куг. Штурм — здесь. Прикажи тем, что остались на других участках, не покидать своих мест, что бы здесь ни случилось. Сотню — в резерв. Понадобится — перебросим по внутренним переходам.

— Понял, действую!

Вспыхнули сразу две осадные башни. С них на головы находящихся внизу падали горящие пращники. Их откидывали щитами. Храмовые стражи выскочили с лестницами из-за своих огромных щитов — те тоже горели — и кинулись к стене, падая и поднимаясь на крутом скосе вала. За ними, обходя горящие башни, двигались имперские солдаты — размеренно, без крика, держа равнение. И сразу же по ним застучали тяжелые стрелы.

Храмовым стражам нужно было взбежать по откосу и приставить лестницы к стене. Они бежали, задыхаясь от крика, подпираемые копьями железных имперских солдат. Многие из храмовых стражей упали на склоне вала — густо летели стрелы, да и под самыми стенами все простреливалось из амбразур башен с двух сторон. А всего-то между башнями было около семидесяти метров! Оставшиеся в живых установили десяток лестниц и полезли наверх, прикрываясь круглыми щитами. Они падали с лестниц на следующих за ними, утыканные стрелами, словно поднявшие иглы дикобразы. А за ними, уже раскаленные солнцем, горели бронзою имперские щиты. Несколько храмовых стражей достигли верха стены, но там заработали мечи и секиры защитников и все, забравшиеся на стену, полетели вниз, увлекая за собой ползущих по лестницам. Тогда, обезумев от ужаса, оставшиеся в живых кинулись назад.

Наместник напрасно беспокоился за боевые порядки своих солдат — те даже не сбавили шага, раздвинув щитами невменяемую толпу. Остановились, прикрывшись Щитами, под стеной, подняли упавшие лестницы. Они тоже падали, хотя и реже, чем их легковооруженные предшественники, но тут же смыкались. Создавалось впечатление могучей неуязвимости этих воинов. Потом, поддержанные лучниками, стрелявшими из-за горящих щитов и башен, они дружно полезли на стену.

— Пора, — положил ладонь на плечо Куга Учитель.

Тот кивнул, надвинул шлем и застучал подошвами по ступеням — кинулся из башни на стену. Сразу же на головы и щиты имперских солдат полетели горшки с горючим студнем. Горшки лопались, и густая горящая масса расползалась по щитам, панцирям, шлемам. И не было от нее спасения. Горели лестницы. Но нападающих было много. Полсотни солдат все же ворвались на стену. Однако длинные мечи защитников их не подвели, как не подвели и доспехи. К тому же, зажатые с двух сторон на стене, имперские солдаты расстреливались сверху из обеих башен. Иса подмывало спуститься и помочь, но он понимал, что кому-то необходимо видеть бой в целом. Зато на стене, дорвавшись до драки, яростно рубился Куг. Рухнула, объятая пламенем, еще одна лестница, теперь на стене больше падало имперских солдат, чем поднималось. Упала последняя лестница. Догорали костры осадных башен, сгорели передвижные щиты. Ничто не укрывало теперь лучников, и они отошли к осадному палисаду. Оставшиеся внизу солдаты отступили сомкнутым строем, но их сотни уменьшились наполовину. А сотник, оставшийся на стене с последними пятью солдатами, оглянувшись, увидел отступающих, плюнул, отбросил бесполезный меч и приказал своим сдаться.

Внизу валялись тела. Особенно много под самыми стенами. Некоторые шевелились, пытались ползти. Тогда из бойниц вырывались стрелы, добивая раненых.

— Прекрати.

— Что? А… Ясно. Прекратить стрельбу! — заорал Куг, — Осатанели… Что с этими делать будем? — кивнул на пленников.

— В подвал башни.

— А знаешь, Учитель, что бы они с нами сделали, попадись мы им?

— Знаю, но, даже имея дело со зверем, нельзя уподобляться ему.

24

— Штурм отбит, — глядя на догорающие осадные башни, проговорил Липпин.

— Что же, мне, как десятнику, на стену лезть?

— Надо взять крепость, Гелл. И немедленно — они тоже измотаны, да и стрелы наши летели густо. Вряд ли их осталось более двухсот. Сколько участвовало в штурме?

— Тысяча, половина осталась под стенами; храмовые стражи почти все.

— Нужно штурмовать, Гелл.

— У меня в резерве пять сотен конников да восемьсот пеших осталось.

— Бросай всех. Конников — спешить.

— Мы оголим эту сторону крепости. Рискованно, наместник!

— Им и в голову не придет, что мы можем оголить палисады.

— У дороги на верхние пастбища топчется тысяча пеших и пятьсот конных!

— Мы теряем время. Да и неизвестно, сколько их на верхних пастбищах, а удар оттуда в тыл — это серьезно! Хотел бы я поточней знать, сколько их в крепости! Иди, Гелл, и да помогут тебе наши боги!

Имперские колонны снова пришли в движение.

— Слушай! Зарядить самострелы! — закричали десятники. Скрипнула натягиваемая воротом тетива. На стенах все стихло. На верхних площадках башен ждали сигнала заряженные баллисты. Ис и Куг ждали, когда имперские колонны пройдут стопятидесятиметровую отметку. Гефа наверху не было — он со своими мастерами только что закончил изготовление метательных труб. Снаряды были уже отлиты, Ис сам вчера залил стальные груши массой, похожей на застарелый топленый жир. И навинтил головки, предупредив, что ронять нельзя. Да Геф и его мастера и сами знали это — только они и умели обращаться в этими трубами.

— Учитель, Ртеп зовет к переговорной трубе, — поднял голову дежурный. Ис подошел к раструбу.

— Докладываю — на моей стороне подозрительно тихо. Через стену послал разведку — проползли до самого палисада. Там пусто.

— Ясно. Всех на нашу сторону сняли. Приготовь дымные плошки, будьте внимательны! Слышишь, Куг? Липпин все поставил на кон. Ну и авантюрист!

— Слышу. Прошли отметку.

На такой дистанции редкая стрела находила цель — они градом отскакивали от щитов. Но некоторые все же отыскивали щели.

Первая колонна сомкнулась, оставив павших. Из-за передвижных щитов, которые катили лучники, полетели стрелы. Но много ли настреляешь, целясь снизу вверх, в узкие прорези бойниц! А в ответ с башен швыряли горшки с горючим студнем баллисты, с двух башен — шесть штук. Четыре вспыхнули кострами на траве, два лопнули в середине колонны, растекаясь по доспехам негасимою лавой. Солдаты брызнули в стороны и вновь сомкнулись по команде Гелла, оставив после себя двадцать три живых факела. Вслед за первой, с интервалом в пятьдесят шагов, шли еще четыре колонны.

— Похоже, наместник вывел всех, — хлопнул по плечу Куга мощною дланью Ис.

С пятидесяти метров ни мы и панцири стали слабой защитой от арбалетных стрел, так что приставить лестницы к стене сумела едва ли половина воинов первой колонны. Но первую колонну уже подпирала вторая, вторую — третья, замыкала пятая. Гелл гнал солдат наверх, колотя рукояткой меча по бронзовым спинам. А сверху и с боков из башенных амбразур летели стрелы. На медные шлемы солдат сыпались, раскалываясь, горшки с горючим студнем.

Пока никто не смог достигнуть верха стены, хотя уже больше половины второй колонны лежало по всему скосу вала. Однако Гелл был жив: то ли ему, как всегда, сопутствовала удача, то ли мгновенная реакция старого воина выручала его. Он успевал даже думать, быстро и точно. Было ясно, что единственная возможность выиграть — это влезть на стену и перебить защитников. И он кричал:

— Лестницы, лестницы!

И гнал по ним солдат.

— Ис, — тронул его за железный локоть подошедший сзади Геф, — трубы сделаны. Люди готовы.

— Одну трубу с двадцатью снарядами — мне. Быстро!

— Уже здесь.

— Куг, сотне резерва спуститься с противоположной стороны крепости — Ртеп приготовил лестницы. Поведешь сам. И ударишь с тыла.

— Иду!

— Стой, с тобой пойдет Геф с пятью мастерами; дашь ему десять человек, ящики со снарядами нести. Мастера пойдут с метательными трубами. Их к рукопашной не допускать! И чтоб сзади них при стрельбе никто не стоял — глаза высмолит! Теперь — бегом!

Геф и Куг скатились вниз.

— Нави с десятком — за мной, на стену! Трубу беру я, тащите ящик!

Казалось, гребень штурмующих вот-вот перехлестнет парапет. Несколько имперских солдат уже спрыгнуло на боевую площадку. Ис бросил трубу, выхватил меч и кинулся туда. Нави был рядом. Не знали имперские солдаты премудростей фехтования, ведомых Ису! Он сразу сбил двоих — правда, меч его был длиннее имперского. Нави рубился рядом. И весь его отборный десяток. Имперские солдаты, не ожидавшие такого отпора, были прижаты к парапету и переколоты. А поднявшийся с той стороны над парапетом имперский сотник вдруг взмахнул руками, будто собирался лететь, и рухнул вниз на головы своей сотни — его Ис оглушил щитом.

— Нави, трубу! — гаркнул он, отбрасывая щит и меч, лег животом на парапет и, не целясь, ахнул из трубы в копошащийся внизу муравейник. Он скатился под прикрытие парапета, когда осколки взвизгнули по стене — бил почти в упор. Тяжело рухнули сразу две лестницы. Внизу, один за другим, грянули еще шесть разрывов — с тыла ударил Куг.

— Нави, с противоположной стены — всех к воротам, за мной!

Никто уже не пытался ставить лестницы — Гелл понял, что дело проиграно. Надо спасать, что еще можно спасти.

«Говорил идиоту, нельзя снимать людей с той стороны. Теперь — как котят об угол», - мгновенно пронеслось в мозгу и погасло. Его не задело осколками, он только видел, как вспыхнуло пламя и вокруг упали солдаты, невольно заслоняя его. И стало вдруг тихо.

«Оглох, — сообразил он, — как после удара камнем по шлему. Это пройдет».

— Всем отойти от стены, стройся в колонну! — скатившись с вала и пробежав сгоревшие осадные башни, не слыша себя, скомандовал он. Уцелевшие панцирники, заслышав знакомый рык, начали строиться. Но новый залп разметал наметившийся порядок. А потом, пока Геф со своей командой заряжали гранатометы, на ошеломленных имперских солдат рухнул всей железной сотней Куг. А из ворот с другой сотней в спину отходящим ударил Ис. Мечи уверенно застучали по имперским шлемам, раскалывая их как орехи. Топот бегущих ног покрыл голос бессильного тысяцкого. А Геф и его помощники посылали залп за залпом вслед бегущим.

— Нет конницы, — топнул ногою Куг, — пешком этих парней не догнать!

Догонять, впрочем, было и некого — едва сотня добежала до лагеря, как тут же, схватив лошадей, кинулась к южному выходу из долины, забыв, что есть еще войска, блокирующие Улука. Лишь наместник Липпин, бросив лагерь, с десятком всадников кинулся под защиту этого полуторатысячного отряда; едва они доскакали, как и это войско, бросив обозы, стремительно покатилось к Узкой щели.

Солнце уже склонилось к вершинам гор, а пленные имперские солдаты все носили тела своих товарищей и опускали их в ров, окружавший бывший имперский укрепленный лагерь. Когда погас дневной свет, на поле закачались печальные факелы; наутро лишь черные плеши в траве напоминали о вчерашнем. Да вместо рва по периметру лагеря возник узкий земляной вал.

Улук с конной сотней шел за отходящими до выхода из долины.

25

— Что с ними делать? — кивнув на утренний табор между озером и крепостью, осведомился Куг.

— Черт его знает, не в рабство же продавать!

— А что — покупатели бы нашлись.

— Свое прошлое позабыл?

— Я — так. Но делать что-то надо. Почти сотня голов.

— Как баранов считаешь. Ты с тысяцким говорил?

— Говорил, Учитель, он — собака опытная, выбился из солдат. С ним-то как, может — петлю на шею и пусть на солнышке вялится?

— Негоже так. В бою, в горячке — дело другое. Позови-ка его. Только в крепость не надо — сами за ворота выйдем.

Ис и Куг уселись перед воротами на доске, положенной на два дырявых имперских барабана. Гелл стоял перед ними в грязной белой рубахе без рукавов с широкой красной полосой по подолу. На ногах у него были не сандалии, а башмаки из грубой кожи — это вместе со штанами Империя переняла от варваров. Так что тысяцкий, как и его солдаты, был в штанах.

— Твое имя Гелл и ты командовал тысячей? — зачем-то с прежней витиеватостью спросил Ис, закончив созерцание его наряда и перейдя на правую бровь, рассеченную широким шрамом.

— Командовал, — мрачно подтвердил тот, набычив рыжую, с проседью, голову.

— Мы думаем, — Ис привычно положил руку на плечо Куга, — что с тобой делать?

— Выкупа не получите. Поместий у меня нет.

— Ты не из вольноотпущенников? — поинтересовался Куг.

— Из граждан Империи, — не принял подачки тысячкий. Он поднял голову, провел жесткой ладонью по волосам, еще прочнее расставил ноги и, заложив руки за спину, хрустнул плечами. Глухота уже прошла, только тупая головная боль донимала Гелла.

— Рабов распинал?

— В Империи для этого есть специалисты.

— И ты, конечно, об этом ничего не хотел знать! — вырвалось у Куга.

— Я солдат. И не лезу в чужие дела.

— А деревни приходилось жечь? Во время прошлого восстания?

— Мне приказывали, я исполнял.

— Но там же были женщины, дети!

— Я солдат, и лишь исполнял приказы. Отвечает тот, кто приказывает.

— Н-да, душеспасительные беседы с такими мало что дают, — вполголоса сказал Кугу Ис. — И что интересно, нет у него ни поместий, ни больших денег, одна Империя, которой плевать на эту рыжую нечесаную башку.

И снова к тысяцкому:

— Но ты же можешь понять, что здесь не ваша земля, что эти люди хотят жить по-своему?

На миг что-то острое и встревоженное блеснуло в глазах Гелла — он встретился со взглядом Учителя. И исчезло. Он опять равнодушно и нудно повторил:

— Я солдат. Я исполнял приказ.

— Если мы отпустим тебя, дашь ли ты слово, что не пойдешь против нас?

— Нет. Не могу. Хотя и не хотел бы этого делать.

— Уведите, — рассеянно сказал Ис конвоирам. Он задумался. — Неужели он так глуп, что ничего не понял?

— Учитель, они все такие.

— Не могу поверить, что человек может превратиться в существо, способное на что угодно, заложи лишь в него соответствующий приказ.

Ис забыл, что когда-то он говорил нечто подобное Ртепу, но то было вообще, а тут стоял живой человек и, как запрограммированное устройство, повторял: «Солдат. Приказ. Не мое дело».

— И все-таки, Куг, мы их отпустим. И тысяцкого тоже — не бог весть какой полководец. А разбитый враг — неплохой агитатор.

После полудня вернулся отряд Улука. Лишь конные разъезды следили теперь за бесславным отходом имперских войск. К удивлению Куга, Улук одобрил решение Учителя о пленных. Пожалуй, после Гефа, только Улук по-настоящему понимал, а главное, чувствовал Иса. Впрочем — и Мер…

— Улук, как только отпущенные пленные пройдут Узкую щель, перегороди ее. Закроем и южный проход. Теперь — сможем.

Сотня пленников уже прошла Узкую щель. Позади растянувшегося строя качались пять верблюдов с водой и пищей — их приказал выделить Ис из трофеев. Во главе отряда отрешенно шагал Гелл.

Он не понимал, почему его не повесили. И непонятное началось с ним. Он задумался. Теперь на это хватало времени, несмотря на дымное от зноя солнце и плывущий под ногами жгучий песок. Он как бы разделился — глаза искали дорогу, ноги шли, а в голове творилось черт знает что. Как и все люди, он искал себе оправдание: долг. Так, но судят всех грабителей, а не только главаря шайки. То — шайка, а то — государство. А как же пиратское государство, что расположилось на острове Лазурного моря? Ведь имперские полководцы вешали на мачтах захваченных кораблей не только капитанов, но и рядовых топорников, если их нельзя было продать в рабство. Но это же пиратское государство!

— Стой! — сам себе скомандовал Гелл и протер глаза, словно увидел что-то необычайное. Но вокруг был только полосатый песок? изредка, проткнутый черными стрелами сухих кустов, да странный, похожий на птичий, след степного дракона.

«Чем же отличается сухопутный разбой от морского? Но мы выше этих скотов-варваров! И надеваем рабские ошейники на ремесленников из Архипелага! Выламываем статуи из их храмов и везем к себе — у нас так не умеют». Правда, в этом Гелл разбирался слабо. В столице Империи возводились пышные храмы, высекались статуи богов и императоров (впрочем, в их рассудочной религии, скорее — императоров и богов), но не было, это чувствовал даже тысяцкий, в имперских храмах, перегруженных орнаментами, той простоты и легкости, граничащей с полетом, как в строениях Архипелага. А в величественности императорских статуй, задрапированных тяжелыми тогами, не было радости тела и одухотворенности лиц.

26

На следующий день после возвращения наместника с остатками войск в город верховный жрец, совершив жертвоприношение, направился в резиденцию Липпина. Храм был недалеко от имперской конюшни, как мысленно называл резиденцию Иф, и он пошел пешком, сопровождаемый десятком храмовых стражей и двумя жрецами. Молва опередила имперского наместника, она явилась в город с первыми беглецами. Теперь верховный жрец, хотя и печалился о гибели своего отряда, с тайным злорадством думал о том щелчке, который получила Империя. И вместе с тем росла тревога — совсем не просто оказалось раздавить этих отступников!

Он очнулся от мыслей перед входом в резиденцию, поморщился при виде штандарта с изображением императора — по его вере такое считалось идолопоклонством. Но не стал делиться впечатлением со спутниками — два стража у входа могли знать местный язык.

Его пропустили — наместник был оповещен о прибытии Ифа. По лестнице, раскаленной солнцем, их вел молодой офицер, звенящий и сверкающий начищенной медью. Наверху спешивший за молодым офицером верховный жрец остановился, чтобы успокоить дыхание, поскреб потные подмышки и вошел в приемную. Его спутники остались на солнцепеке. Из окон было видно, как они неизвестно откуда вытащили игральные кости и принялись за дело.

— Мир тебе, — склонив голову, смиренно прикрыв глаза и сжав на груди ладони лодочкой, приветствовал Липпина верховный жрец.

— Здравствуй, а ты мертвечину, как ворон, чуешь!

— Я пришел не за оскорблениями, — с достоинство, выпрямился Иф.

— Я не хотел обижать, но у меня не блестящее настроение, жрец.

— И у меня, наместник. Этот Мессия стал действительно опасен. И не только Храму, но и Империи. Я не оговорился — так его называют даже некоторые имперские солдаты.

Наместник погладил сзади свою короткую шею, словно искал что-то, потом хлопнул ладонью по столу, резко повернулся и подошел вплотную к Ифу, впиваясь взглядом в его глаза, для чего пришлось ему задрать голову.

— Рано радуешься, жрец. Империя сильна — завтра с Лазурного берега через Священный город пройдут восемь тысяч солдат, а через несколько дней — еще две тысячи всадников из Триречья. Если понадобится, их будет десять раз по столько. Смотри, чтоб от топота их ног не рухнули стены твоего храма.

— Нет, наместник, с Исом мне не по пути.

— Так собери свой Совет Семидесяти, еще раз объяви его вероотступником, приговори заочно к смерти, а потом сунь нож какому-нибудь фанатику и скажи, что убийство это — богоугодное дело.

— Не так просто, наместник, — мы заявим о нашем бессилии. Неужели твои солдаты не смогут вырвать этот сорняк?

Ифу понравилась идея наместника, но сразу соглашаться он не хотел. Оба помолчали, собираясь с мыслями. Начал наместник:

— С подходом войск заткнем дырки из проклятой долины. И хлынем в нее через южный проход. О том, чтобы из Священного города никто не выходил, я уже позаботился. Но в другие города, где нет гарнизонов, нужно послать твоих людей, чтоб не было Ису пополнения. Учти, мы не подрубили колонны твоего храма, они же разрушат его!

— Я не изменю, наместник, не надо намеков.

— Наместник! — грохнул доспехами вошедший офицер. — Прибыл Гелл с остатками своих людей.

— Пусть войдет! — почти крикнул пораженный Липпин. — У тебя, Иф, чутье. Ты всегда приходишь, когда что-нибудь случается.

Верховный жрец удивленно развел руками, но для него де было в этом неожиданности — его соглядатаи уже видели в песках приближающийся отряд.

— Приветствую тебя, наместник, — устало поднял почерневшую руку Гелл.

— Вырвался… Сколько людей привел? Почему без до-спехов?

— Дошли — семьдесят. Из плена. Меня откопали под кучей тел. Остальные — перебиты.

— Как же вас отпустили?

— Сказали: идите! И не посмотрели вслед. Наверное, потому, что орлы не питаются падалью. Это — удел ворон.

— Не заговаривайся, Гелл! У тебя помутился разум от страха!

Липпин говорил все медленнее и спокойнее. И это было плохим признаком.

— Наместник, я был там, где других, — тут он остановился и тяжело посмотрел на Липпина, — не было. Другие бежали, когда огонь выжигал нам глаза, а мечи крошили наши панцири!

— Успокойся, Гелл, — наместник покосился на стоящего в тяжелом и мрачном убранстве Ифа, — здесь некого винить.

— Ты так думаешь? — как-то странно повел головою Гелл, словно что-то сдавливало шею, — будь по-твоему. Я могу идти?

— Нет, Гелл, садись и рассказывай. И ты сядь, жрец.

Наместник привычно сел у стены, облокотясь на левую руку. Гелл — по другую сторону стола, верховный жрец — сбоку, спиною к окну, отчего лицо его трудно было разглядеть.

— Налей себе вина. Я слушаю.

Гелл отпил из чаши глоток:

— Когда я очнулся — на мне не было ни меча, ни доспехов. Оставшиеся в живых собирали тела. И делали они это всю ночь, — тут на мгновение он прикрыл глаза и отставил чашу. — Под утро закопали… Да, меня стерегли. Потом допросили. Сам Учитель и его помощник — твой бывший раб. Затем отпустили.

— Не потребовали от тебя даже слова?

— Я отказался дать.

— И все-таки отпустили… Почему?

— Я же сказал — они знают свою силу.

— Ты видел вблизи их оружие?

— Слишком близко, наместник. Доспехи их надежней наших, а мечи — длиннее и крепче. Но страшней всего — огненные трубы, нет от них спасения!

— А что же сам Ис? — вклинился в разговор верховный жрец.

Гелл даже не повернул головы в его сторону.

— Гелл, мне это тоже интересно, ведь со времени моей беседы с ним прошло много месяцев, — помог жрецу наместник.

— Душу он скрести умеет даже тем, у кого и души не должно быть.

— Таким, как ты, Гелл?

Тот не ответил и угрюмо посмотрел в угол, минуя взглядом черную фигуру жреца.

— Ладно, иди, Гелл!

Тот встал, тяжело повернулся. И медленно вышел за дверь.

— Видишь, наместник…

— Вижу, верховный жрец, — не дал ему закончить Липпин, — сегодня же напишу императору, и через месяц здесь будет еще десять тысяч! Сорную траву — с корнем. И место выжжем, где она росла.

— Воистину так. Может, и мне поднабрать храмовых стражей? Им легче поддерживать порядок в городах…

— Пройдись по тюрьмам. Подбери уголовников — самый надежный на эту работу народ.

27

Учитель и Улук, хотя и не были большими стратегами, понимали, что лучше бить противника до подхода главных сил. Но сил недоставало, да и метательных снарядов хватило только на отбитие штурма. А пока Геф и его мастера наготовят новых, нужно какое-то время. И людям нужен был отдых.

Но и наместник, слишком торопясь к стенам Священного города, не удосужился сразу заткнуть горлышко Узкой щели, не говоря уже о южном проходе, благодаря чему, пока имперские войска закрыли оба выхода из долины, туда спустилось около тысячи человек. Вновь прорваться в долину имперские войска не смогли даже на южном перевале — там они наткнулись на колючую проволоку в три ряда, прикрытую тремя сотнями стрелков с самострелами и четырьмя метательными трубами. Получив несколько залпов из-за проволоки, они перестали лезть на рожон и в свою очередь перерезали перевал рвом и валом с частоколом по его гребню. То же было и в Узкой щели — там сотня последователей смотрела сверху, как возникший во время дождей поток размывал имперские сооружения. Грозы и ливни бушевали на перевалах, а в долине шли несильные, теплые дожди.

В крепости заканчивали работу по устройству жилья — хватало всем, был даже запас. Занимался в своей мастерской Геф, училась врачевать Мер под руководством Иса, а Улук муштровал новобранцев и планировал военные реформы. Лишь бдительный Нави продолжал спать с мечом, но и он временами, жалуясь на здоровье, по вечерам заходил к врачевательницам, в свою очередь обучающимся у Мер. Но ни Мер, ни Ису он на здоровье не жаловался.

В это время бородатые проповедники, ушедшие в мир из долины, пока она была открыта, брели по городам и весям, потрясая посохами и произнося проповеди, прославляющие Учителя. Далеко не под всеми этими текстами согласился бы подписаться Ис! А ученики этих проповедников несли слово дальше, и уже из просто Учителя он превращался в Учителя справедливости, Мессию и еще черт знает во что.

— Интересную штуку ты предлагаешь, — поскреб затылок, склонясь над чертежом, Ис — вечерами ближайшие друзья часто собирались у него в башне. И в этот раз были все, кроме Ртепа.

— Ты же сам говорил, были у вас когда-то такие воздушные корабли: наполнил пузырь легким воздухом — через перевал перелететь можно. Просто и здорово. Сам же говорил — газ этот есть.

— Насчет здорово — правильно, насчет просто — не очень. Однако… Когда мы ремонтировали корабль, то для замены главной трубы сделали новую. Десять кусков по десять метров. В полметра диаметром. А потом — подумали и использовали, так что это все здесь осталось. Поднять это на поверхность несложно. И сварить есть чем. Но нужен каркас и обшивка — легкая, прочная, непроницаемая.

— Хорошо, Ис. Помнишь, внизу, ты мне железную нить показывал? Паутинка, а кувалду подвесили и — ничего. Там мотками весь угол забит.

— Знаю, эти нити из одного кристалла выращены.

— Хорошо выращены. Так вот, взял я эту нить на станок — и пошла ткань с эту комнату шириной, потом — в пропитку, там тоже есть чем. Получилось — копьем не пробьешь и воздуха не пропускает. И легкая. Теперь дальше — смотри чертежи. Э, Улук, ты как был в бронзовом веке, так там и остался!

— Полегче, Геф, сам-то давно ли как перед богом готов был передо мной падать?

— Давненько, Ис! Да и в божественном твоем происхождении всегда сомневался. На то и кузнец — мне все на зуб попробовать да руками пощупать надо!

…Работали споро. У Гефа было теперь двадцать подручных.

Прежде чем взять, он долго присматривался к каждому. Но взяв в свою «преисподнюю», не уставал учить, дело требовал жестко. А шифр замка в подземелье знали только Ис и он.

Ис приказал установить опоры-леса — от башни к башне, по диаметру кольца. На это сооружение подняли те самые десять кусков труб. Сварили их автоматом — центровку Ис проверил по световому лучу. Эта труба из жаропрочного двухмиллиметрового сплава стала осью, вокруг которой возникли легкие и прочные серебристые кольца, перекрещенные продольными связями из того же материала. Длина корабля была задана трубой — сто метров. Вдоль трубы, покрытой теплоизоляцией, от носовой трубы, сквозь которую также проходила труба, до самой кормы шел коридор, чтобы пройти, согнувшись, тоже заканчивающийся небольшим расширением — рубкой. Диаметр корабля был двадцать пять метров, внутри было десять отсеков — эластичных мешков, заполнявшихся гелием. Резервуары с жидким гелием, компрессоры, емкости с горючим находились в нижней части корабля. Там же, внизу, имелись иллюминаторы — бортовые и донные. Внизу для смягчения посадки были сделаны два надувных вала — на оба борта. В трубе установили воздушно-реактивный двигатель, изготовленный Исом и Гефом, работавший на керосине. В центре судна была шахта, которая вела на верхний обзорный пост. Компрессоры работали от аккумуляторов, заряжавшихся атмосферным электричеством. Рули корабля были подобны двойному оперению стрелы. Навигационное оборудование — высотомер и магнитный компас.

Строили все. Когда разобрали леса и люди увидели созданную их руками огромную серебряную рыбу, своей спиной поднявшуюся выше крепостных стен, опять пошли толки о божественном происхождении Учителя. Но только не среди мастеров Гефа! Эти ходили гордые и всезнающие, всю точную работу делали они.

— Геф, не пора ли сформировать экипаж и опробовать корабль?

— Давай-ка сначала мы с тобой, как главные строители. Люди добрые, кто еще желает прокатиться по небесам?

Люди с опаской посматривали на трап, ведущий во чрево чудовища, хотя многие из них побывали там. Но тогда было иное — оно еще не могло летать.

— Возьми меня, Ис, — прошла сквозь почтительно расступившуюся толпу врачевательница Мер.

— Нас тоже, — разом грянули Ртеп и Улук. Нави даже не спрашивал — для него полет был само собой разумеющимся. Он только поинтересовался, можно ли взять свой десяток. И, получив разрешение, строем повел их внутрь корабля. Нави и его солдаты расположились внизу, остальные поднялись в носовую рубку. Нос, одетый прозрачным пластиком, был на уровне среза крепостной башни. Ис помахал столпившимся на верхней площадке. Оттуда тоже восторженно замахали.

— Начинаю подъем.

Газ пошел в емкости. Они ничего не ощутили, только вдруг пошли вниз крепостные башни. И люди, собравшиеся на их площадках, задрали головы.

Они летели на высоте трех тысяч метров; высота гор не превышала двух. Сезон дождей кончился. Густая зелень, еще не успевшая выгореть, расстилалась внизу. Как голубой глаз, смотрело в небо круглое озеро, рядом лежала тяжелая шестигранная шайба крепости.

— Летим к южному перевалу. Посмотришь сверху, Улук, на разлюбезных тебе имперских солдат!

— Полезная штука для военачальника, — уже освоился Улук, — и не только для разведки.

— Не только, — внимательно прищурился Ис. — Сбавляю скорость, подходим к перевалу.

— Неплохо бы сбросить и высоту, — заметил Геф, — посмотрим поближе.

— Снижаемся.

Для снижения не нужно было выпускать газ — он откачивался и сжижался. Высота не превышала ста метров. Корабль плыл над пыльной дорогой, ведущей на перевал. На самом перевале под ними было уже метров пятьдесят. Внизу с одной стороны отбрасывали короткую решетчатую тень проволочные заграждения, с другой — чернел затененный валом и частоколом ров.

Свои были предупреждены, но и они выскочили из укрытий, разинув рты, смотрели на огромное парящее веретено до тех пор, пока оттуда не раздался знакомый командирский голос Улука, приказывающий уйти в укрытие. Люди, знавшие крутой нрав своего начальника, исчезли, словно их не было. Для них мистика кончилась: уж коли этот лихой рубака и гроза нерадивых вознесся на этой штуке, все так и должно быть.

Когда же корабль завис над противником, там началось невообразимое. Многие, пав на колени и обхватив головы руками, ждали кары небесной, а может быть — и конца света. Впрочем, в имперской теогонии конец света, кажется, не был предусмотрен. Вышедший из шатра наместник взглянул на небо и окаменел. Когда его коснулась тень корабля, он даже глаза прикрыл от ужаса. Но на колени все же не пал. Стояла мертвая тишина. Даже лошади, словно что-то почувствовав, перестали ржать и рыть копытами землю.

Ис отворил нижнюю створку носового обзорного люка, высунул голову в шлеме — шлем его заставил надеть Геф, опасаясь случайной стрелы, — и, не напрягая голоса, сказал:

— Липпин, в прошлый раз ты едва унес ноги из нашей долины, в этот раз ты даже не попадешь туда. Я могу испепелить тебя и твой лагерь. Ты слышишь меня? Имперские солдаты, слышите ли вы меня?

— Слышим, — прошелестело внизу.

— Отлично. Пока вы живы, советую вам убираться к… в общем, в свою метрополию.

— Я посмотрю, кому и куда убираться! — вдруг обрел дар речи Липпин.

Геф сразу же оттянул назад Иса и захлопнул створку:

— Можешь через рупор говорить, еще лучше слышно будет.

— Есть ли кто в твоем шатре, Липпин?

— Нет, — ответил ошарашенный наместник.

— Отойди. И солдаты пусть отойдут. Сейчас он загорится.

Повторять не пришлось. Мгновенно вокруг шатра образовался пустой круг. Наместник медленно вышел из круга.

Ис прицелился и метнул из открытого на мгновение люка глиняный сосуд. Хрупкая глина лопнула на вершине шатра, брызнули огненные ручьи, шатер вспыхнул как сухая щепа.

— Тушить не советую. Если здесь есть участники прошлого похода, они могут порассказать, что это такое.

Участники были. И круг раздался еще шире.

— Давайте возьмем наместника, — вдруг предложил Улук.

— Нави, готовь лассо, ты же бывший пастух! — перешел к делу Ис.

Корабль отлично управлялся, и Ис толчками подвел его к тому месту, где неподвижно стоял глядящий в огонь Липпин. Солдаты отползли на четвереньках, не смея поднять головы. Наместник стоял, словно понимая, что бежать бесполезно. Внизу раздался вопль ужаса. И сразу после этого спокойный голос Нави:

— Можно подниматься, баран на борту.

Корабль набрал высоту в тридцать метров и медленно прошел над имперским лагерем.

— Слушайте все! — гремел сверху динамик. — Все, кто останется здесь до завтра, будут испепелены. Идите к морю, грузитесь на корабли и отправляйтесь домой.

И Ис похлопал потного Липпина по вздрогнувшему плечу.

Корабль еще не успел улететь, как шевельнулись возы, а уже издали увидели они клубы пыли, поднятые ногами солдат, спускавшихся с перевала. Им долго идти до Лазурного моря, минуя города: заходить в них Ис запретил.

— Теперь — курс на Узкую щель.

Там произошло то же самое. А день едва перевалил за середину.

— Воистину время измеряется не часами, а событиями, — изрек вдруг, вновь обретя велеречивость, Учитель.

— Прикажешь высечь это на каменных досках? — смиренно прошептала, лукаво блеснув глазищами, Мер.

— Бронза надежнее, — не растерялся Ис. — И дайте, бога ради, чего-нибудь покрепче воды нашему гостю, а то он не дождется посадки.

Обмякшему наместнику дали вина.

— До Священного города теперь меньше часа полета. А у нас там есть кой-какие дела. И верховному жрецу это будет приятным сюрпризом.

— Воображаю! — расхохотался Ртеп и энергично потер руки.

28

— Привет, Иф! — раздался с неба громовой голос, когда верховный жрец во главе семидесяти высших жрецов вышел из храма, дабы встретить небесного посланца. Верховный жрец задрожал, услыша этот голос, — у него была хорошая Память — и, как был, в парадных одеждах, опустился в пыль. Его спутники рухнули ничком, бороды в пыли, не решаясь поднять глаз. Они тоже знали, чей это голос!

— Онемел или не признаешь? В прошлый раз ты был побойчее! — наслаждаясь, гремел Ис.

Корабль снижался, уже можно было различить сквозь остекление рубки Иса, сзади него — Ртепа, Мер, Улука и Гефа, полубесчувственного Липпина успели убрать из рубки в нижнее помещение. Мер накинула на плечи Иса широкий фиолетовый плащ:

— От этого зрелища, как ты изящно выражаешься, жрецов хватит кондратий.

— Помилуй нас! — поднял дрожащие руки верховный жрец, он уже уверовал в Учителя. И трудно было осуждать его за это, слишком много впечатлений обрушилось на эту голову, хотя и не была эта голова дурной!

«Все так, но кузнец Геф сразу воспринял все по-иному!» — словно прочел мысли верховного жреца Ис. И снова докатилось снизу:

— …в священных книгах сказано…

— Что сказано в священных книгах, мы здесь разбирать не будем, — ответствовал Ис.

Верховный жрец умолк, сраженный собственной дерзостью. И медленно лег ничком, положив руки на голову.

— Прямо-таки классический жест, — неприметно толкнул в бок Учителя Геф.

И только взволнованный Ртеп начисто утратил чувство юмора.

Вот если бы он был на месте Учителя! Как бы он сказал!

Но все оставались на своих местах, и приходилось довольствоваться красноречием Иса:

— Немедленно распусти мздоимцев — храмовых стражей. И сам зарабатывай хлеб руками, а не кадилом! Десятина — отменяется. Все рабы — свободны. Имперских солдат — вон, их соплеменники уже ушли с перевалов. Они двинулись к морю садиться на корабли…

По плексигласу звякнула стрела, выпущенная имперским лучником. Других стрел не было — стрелка разорвала на куски наэлектризованная толпа. Прежде чем Ис договорил, толпа ринулась к имперской резиденции, хватая по дороге ошеломленных такой решительностью имперских солдат и вытряхивая их, как раков, из панцирей. Лишь голос Иса остановил всеобщее избиение. А через час, опасливо оглядываясь, сломленные солдаты Империи покинули бурлящий город.

— Ртеп, остаешься здесь комендантом. Нави, оставь ему свой десяток. Улук, будешь помощником Ртепа. Срочно собери имперское оружие, организуй охрану — здесь найдутся любители руки погреть! Борова-наместника — вон с корабля! Мы возвращаемся в долину. Люди, здесь остается мой друг Ртеп, я скоро вернусь!

Наместник не ушел далеко — его забили каменьями у городских ворот. Это уже потом Улук сформировал милицию и навел порядок.

Корабль пролетал над Малой долиной, и Ис снизился до бреющего полета. И когда аппараты, сжижавшие гелий, вдруг вышли из-под контроля и стали потреблять чудовищные порции энергии, Ис почувствовал знакомое полуобморочное состояние. Вновь совершился переход. Корабль вынырнул в пространство над каким-то парным чавкающим болотом. Ис рванул ручку, рабочие баллоны вновь наполнились гелием, и корабль медленно пошел вверх, направляясь туда, где виднелись белые от пены пороги какой-то реки с берегами, заросшими буйной зеленью.

— Земля! — каким-то непонятным чувством определил Ис. — Пожалуй, Африка.

Они едва дотянули до твердого берега — истонченная при пространственно-временном переходе оболочка не выдержала.

Второе пришествие

1

Они возникли в пустыне, недалеко от маленького оазиса — расчет был точен, ошибка в десять-пятнадцать километров была допустима.

Моды в этой адовой земле менялись мало Во всяком случае, единственное здесь живое существо — пустынник, умерщвлявший в этих краях свою плоть, хотя и принял поначалу неведомо откуда явившихся людей за дьявольское наваждение, данное для испытания твердости его в вере, довольно быстро, сотворив положенные молитвы, убедился, что сие — не от дьявола. А то, как они одеты, его вовсе не удивило. Лишь красавица Мер долго смущала своими формами высушенного, как саранча, анахорета. Пустынник потреблял саранчу, подсушивая ее на раскаленных камнях, когда эту благодать заносило ветром с тучных полей, лежащих у Великой реки.

— А знаешь ли ты, уважаемый Сид, — догнав начальника экспедиции и щуря глаза от белого солнца, вкрадчиво начал академик, ныне на этой земле именуемый Зером, — чему, вернее кому, поклоняется этот волосатый монстр?

— Кому? — стараясь выпутаться из воспоминаний и потому не слишком внимательно осведомился Сид.

— Некоему Ису. Да, да — он так и выразился: «Во имя Иса Спасителя».

— Какого еще Иса? — остановившись, ошеломленно уставился на академика Сид.

— Полагаю, того самого, о котором ты подумал. Сиречь — вашей милости. Как говорят, любишь кататься… и так далее. Дальнейшее цитирование народной мудрости прерываю, поскольку здешние тексты могут отличаться от земных. Образок, однако, у этого жителя пустыни, хотя обшарпанный и замызганный, некоторое сходство с тобой имеет.

Сид опустил голову.

«Это нужно было предвидеть, — думал он, — сам же предупреждал Ртепа об этой опасности… Да что теперь казниться, хоть бы разобраться во всем. А то, чего доброго, меня же, во имя меня, распнут».

Он потряс головой, отгоняя бесполезные мысли, увидел тревожно заглядывающую ему в лицо Мер, и снова зашагал впереди отряда.

В полдень он объявил привал. Солнце дымящимся маслом текло по плечам и рукам Даже сквозь деревянные подошвы сандалий песок прожаривал ступни так, что казалось — еще немного, и они зашипят, как отбивные на сковороде.

Безупречных, ныне именуемый Безом, с помощью Гефа и Нави быстро разбил палатку из легкой синтетики, использовав в качестве опоры два копья. Когда все заползли в тень, в канистре уже конденсировалась вода — немногое из достижений технического века был захвачено в это пространство и время. При подготовке экспедиции Зерогов, вспоминая первое пришествие Иса, был вообще против любого предмета, могущего выдать их необычные знания. И только по настоянию практичного Безупречных кое-что дельное было все-таки взято.

— Дальше пойдем вечером, когда спадет зной. Сейчас перекусим.

— Чем бог Ис послал, — не удержавшись, съязвил Зер.

— И поспим, — пропустив реплику Зера, продолжал Сид, — дежурство — по часу. Обеспечивает службу Без.

При последних словах Безупречных захотелось вскочить и щелкнуть голыми пятками. Но, оглянувшись, он сдержался и только гаркнул:

— Слушаюсь!

Да так, что Мер зажала ладонями уши. Недаром в свое время ему писали в характеристиках: «Обладает командным голосом».

— А перед сном выслушаем Зера, он достаточно поговорил с достопочтенным пустынником, — закончил, устраиваясь поудобней на песке, Сид.

— За полчаса обстановки не узнаешь. Анахорет туп, как положено всем анахоретам. Однако, если отсеять всю шелуху, то, по его словам, Великая Империя давно рухнула, оставив после себя кучу варварских государств и новую религию, — тут академик вскинул бородку, — похоже, что вера в Иса, который должен вернуться и спасти род человеческий, стала одной из мировых религий. Что интересно — на том месте, где в последний раз видели этого самого спасителя, — тут Зер почтительно наклонил голову в сторону Сида, — есть камень, на котором усматривается его след.

— Не оставлял я никаких следов.

— Неважно, — неторопливо продолжал академик, оставлял кто-то следы или нет, важно, что след существует. И что это — святыня, поклоняться которой приходят со всех концов света. Хотя Священный город ныне под властью каких-то неверных. Но богомольцам доступ открыт. Разумеется, источник информации желателен более достоверный, однако что есть, то есть.

— Какой же тут строй?

— Похоже — феодальный, с местными нюансами, разумеется.

— Спасибо, Измаил Алексеевич, — по-земному назвал Зера Сид, — вы сделали невозможное, получив столько сведений. Теперь — кто же мы? Язык наш, судя по беседе с пустынником, здесь понятен. Но, если судить по магнитофонной записи, — разница чувствительная. А теперь вспомните — в горах живут племена, давно отрезанные от мира. Не оказаться ли нам представителями такого племени? Тогда наш архаичный язык, любопытство и полное незнание современной обстановки мало кого удивят.

— Так, — согласно кивнул немногословный Геф. Нави, как всегда, без рассуждений принял предложение Сида.

Согласились и остальные.

Когда глубокая тень заполнила низину между барханами, они свернули шатер. А подошли к Священному городу, когда по-южному быстро исчезали последние звезды и сонные стражи тоскливо перекликались на стенах.

Сид удивленно вскинул голову — городская ограда казалась той же, что и тысячу лет назад! Конечно, стены рушились и надстраивались, расширялись и сравнивались с землей, но та же глина, замешанная на соломенной сечке, шла на этот кирпич, да тем же ноздреватым камнем были облицованы ворота, которые разве что стали чуть уже со времени первого пришествия Иса, да и то — вряд ли. И только кожаные нагрудники стражей с нашитыми на груди и спине стальными бляхами да конические шлемы, из-под которых венцом торчала грязно-белая материя — вероятно, от жары и чтоб не терло голову, — были непривычны. Снизу, из-под доспехов, лезли стеганые халаты, от грязи и времени потерявшие свой первоначально красный цвет.

А еще поразили пришельцев нечистые, похожие на армейские кальсоны, штаны привратных стражей. Обувью им служили куски кожи, стянутые тесемкой.

Увидев в столь ранний час у ворот пришельцев, с надвратной башни свесил нечесаную бороду начальник караула. Он что-то крикнул вниз на непонятном языке. Геф ответил на языке Благословенной земли. Стражник подивился странному выговору и тоже перешел на этот язык, оказывая неслыханную милость этому сброду, стоящему под башней — до все времена завоеватели не любили говорить на языке покоренного народа. Но эти внизу заинтересовали начальника караула не совсем обычной одеждой и каким-то древним говором, который стражник воспринимал с трудом. Он милостиво разрешил дожидаться восхода солнца у ворот.

А с восходом они вошли в город, вручив благожелательному бородачу кусок серебряной проволоки.

И они нашли себе место, вместе с другими паломниками, на постоялом дворе, примыкавшем к базару.

У неровных глинобитных стен каждый разбивал свой шатер, тут же, по ночам, словно от тяжкого горя, глубоко вздыхали верблюды и тлели маленькие костерки под железными походными треножниками — здесь варили похлебку, как и тысячу лет назад, пекли в полукруглых глинобитных печах плоские пшеничные лепешки. И хотя сейчас было утро, постоялый двор припомнился Сиду именно ночным.

Наряды людей изменились мало — разве что пришельцы-богомольцы из-за Лазурного моря, из холодных северных королевств, были вместо халатов в длинных рубахах и широких грубых плащах с капюшонами, да узкие домотканые штаны их были замотаны до колен во что-то напоминающее обмотки, обуты они были в тяжелые кожаные башмаки. У всех были посохи. Впрочем, посохами были вооружены и наши герои. А кроме посохов, у них было два копья, на которых они укрепляли палатку, или шатер, как они именовали ее на этой земле.

Теперь, заняв место у стены, они разбили шатер и завалились спать, рассчитывая, отдохнув, выйти к вечеру в город.

2

Лишь двужильный Геф отказался от отдыха — он обошел город и к вечеру коротко доложил:

— Жилье есть. Сторговал бывший дом Ртепа. Там — все как прежде, разве что стены вокруг двора еще выше стали, да деревья гуще. А колодец — тот же, что и был.

— Сворачиваемся, — распорядился Сид.

Без, не дожидаясь остальных, начал отвязывать крепления шатра. К полуночи они справили новоселье.

Действительно, во дворе почти ничего не изменилось. Разумеется, и стены, и окованные ворота были другими, но — живуча традиция! — через тысячу лет, словно слепок с одного образца, повторились и дом, и двор, и деревья. А каменный срез колодца, пожалуй, был тем же самым. И теми же самыми казались огромные деревянные колеса для подъема воды, хотя это было совершенно невероятным.

Пока большинство предавалось воспоминаниям, а Зерогов — восторженному любопытству, Без обошел помещения, проверил тяжелые запоры на воротах — остался ими доволен, — заглянул в колодец и проинспектировал отхожее место. Вывод был прост — при необходимости можно держать круговую оборону. Он стал хорошим комендантом — как-то само собой оказалось, что уже есть двухнедельный запас местных харчей. Нынешняя роль явно больше соответствовала его наклонностям, чем прежний высокий земной пост. Недаром он так стремился в экспедицию!

На небе сияла луна. Сид и Мер легли на крыше. Остальные на веранде — в комнатах было душно. В дальнем углу двора, за обвитой виноградом беседкой, дотлевали угли ненужного уже костерка. Хозяйственный Без подошел и залил их. Наконец улегся и он.

— Смотри, Ис, — по-старому назвала его Мер, — ночь-то какая!

Она сидела, подтянув к подбородку колени, прикрытые легким одеялом, рядом с лежащим на спине Сидом. Тот, закинув руки за голову, смотрел вверх.

— И тишина, — продолжала она, — мы отвыкли от такой тишины. Даже переклички стражей не слышно. И листва молчит. И пахнет лимоном — почти как на той Земле. Ты не спишь?

— Нет, Мер, — повернул голову Сид, — думаю.

— О чем?

— О тебе. О себе. О нас. О том, какой невероятной была наша встреча. О том, как пусто было бы без нее.

Они долго слушали тишину, которая была живой: то прошуршит геккон по глинобитной стене, то скользнет по прохладной листве старый тяжелый лист. А вдали, за оврагом, идущим вдоль южной стены двора, трещали цикады. И луна, пройдя по ветвям, стояла уже в середине неба.

— А луна такая же, как и там, — прижав голову к плечу Сида, засыпая, сказала Мер.

3

— В городе мало кого интересует наша вера. Здесь сошлись три религии — Благословенной земли, последователей Иса и тех, кого пустынник назвал «погаными», - последним и принадлежит власть в городе. Они-то наиболее терпимы. За кого себя выдавать?

— За последователей Иса, Сид, — подал голос Геф, — у них здесь немало толков. Так что не придерутся. Вот на Севере, за морем, где эта вера господствует, так не отделаешься — жрецы не любят отклонений. По опыту знаю. Да и ты помнишь. Так что с их теорией познакомиться стоит. И с практикой — тоже.

— Геф прав, — поддержал бывшего кузнеца Зерогов, они вместе бродили по городу, вслушивались и всматривались, гонимые неистребимым человеческим любопытством, а не только пользою дела, что, впрочем, тесно переплеталось. Они узнали, что богослужение у последователей ведется на том древнем диалекте, который в обыденной речи уже воспринимался с трудом. Так что нужно было срочно переучиваться. На разведку пока ходили только Геф и Зер. Академик, несмотря на свой темперамент, при необходимости оказывался сдержанным и немногословным. И впитывал в себя всю эту экзотику так, словно был прирожденным историком, этнографом и филологом, а не представителем точной науки, еще раз подтверждая этим неразрывную связь физики и лирики!

Через неделю, когда даже Без сносно овладел местным языком, Сид разрешил выход в город.

В тот же день вечером Зер и Геф привели двух паломников из северных стран. Зер рассудил просто: на Север все равно надо идти — проверить теоретически предсказанную возможность перехода в том районе, своего рода эхо-сигнал основной точки. А кто лучше странников может рассказать о дороге?

— Для ознакомления с обстановкой в мире и уяснения догматов твоей веры, — объяснил появление гостей Зер отозвав Сила в сторону. И в глазах его плясали при этом обычные чертики.

— Пусть поживут, подкормятся — я им сказал, что мы жаждем духовного наставления, дабы ублажить их миссионерскую спесь.

Первым движением Сида было предложить им воды чтобы смыть с их благочестивых тел застарелую грязь. А пока они будут мыться, произвести санобработку их не менее благочестивых одежд, ибо странники слишком уж энергично искали у себя под мышками и в иных узких местах. Однако это предложение было отклонено — с рассветом питомники собирались припасть к камню со следом бога и только после этого смыть многодневные наслоения.

Сид смирился, выделив им по их просьбе место под навесом около ворот. Оказались они на диво нелюбопытными. Их не интересовало, кто и откуда их гостеприимные хозяева, их занимало только одно, что этих людей можно наставить в вере. Впрочем, Нави это подчеркнутое безразличие показалось напускным. Но по давней привычке мнения своего он никому не навязывал.

— Откуда вы, святые отцы? — обратился к ним за вечерней трапезой Сид.

— Из Великой и Священной Северной империи, управляемой иссейшим монархом мира.

— Каким, каким монархом? — поперхнулся куском Зер.

— Иссейшим, от имени Иса, Господа нашего, — поставив пиалу на кошму, воздел вверх руки старший, рыжебородый. Второй, с бородкой пожиже и менее яркой, стрельнул глазками по Мер, но тоже оставил питье, вознес руки и закатил глаза.

— Да благословится трапеза сия, — воскликнул он тонким голоском, исправив упущение старшего.

Рыжебородый недовольно зыркнул разбойничьим глазом на этого сморчка и заключил:

— Воистину так!

Все, даже Без, замерли от любопытства. А Нави отметил про себя недостаточную профессиональную подготовку старшего пилигрима.

Зер прикинул:

«Старшему — под сорок, младшему — от силы тридцать. Если отмыть да постричь — того меньше. А ну, кину-ка им леща!»

Он выставил вперед остроконечную бородку и начал осторожный опрос:

— Мы пришли из дальней земли, здесь — по торговым делам. И учение Иса доходило до нас с трудом. Не мог бы ты, отец Грез, поведать нам о его сути, дабы мы обратились к этому источнику, если он достаточно чист?

При последних словах Зер посмотрел на грязную лапу, державшую пиалу.

— Охотно, сын мой, — нимало не смущаясь тем, что вопрошающий был на добрый десяток лет старше его, ответствовал разбойничьего вида детина.

«Попадись такому в темном переулке — все сам отдашь», - думал усевшийся подальше от светильника, чтоб не быть на виду, Сид.

— Мы веруем в Бога единого, Бога живого, явившего великие чудеса на этой земле тысячу лет назад. И оставившего след на камне как залог своего возвращения. Есть он в двух лицах.

— В двух? И — един? — поразился Зер.

— Воистину так. Он — дух вездесущий. И он — плоть нетленная.

— Где же сейчас его плотская сущность?

— В древних пророчествах сказано — через тысячу лет явится он в силе и славе. И будет суд над неправыми, радость праведным. И царствие его настанет на земле. Близится срок — тьма лет на исходе! Уже гремят бронзовые диски во всех землях истинной веры, предваряя его пришествие.

Грез старательно выделил слово «его».

— Здесь — не гремят?

— Токмо в едином храме, ибо властвуют здесь правители иной веры. Но грянет царствие его и все иноверцы низринутся в огненный зев.

— Тише, брат Грез, — встрепенулся его невзрачный товарищ, — если это дойдет до правителя, вздернут нас на добрых перекладинах.

— Продолжайте, коллега, — употребил незнакомое слово увлекшийся Зер, — все сказанное здесь не выйдет за эту ограду.

Он обвел рукой, словно очертил смутно белевшую в темноте стену. Это уверило брата Греза, что сказанному этим быстроглазым человеком можно верить, как и остальным его товарищам. Да и что за смысл приглашать на ночлег с тем, чтобы спровадить на виселицу?

«К тому же они явные чужеземцы, а насчет торговых дел темнят», - раздумывал рыжий детина.

— Нет страха в душе моей, брат Мис, — словно он действительно обращался к нему, наклонил бороду Грез, — ибо речь моя истинна, как вера моя — единственно правильная.

— Мы все — внимание, — подлил елея Зер.

— И явился Господь наш Ис в огненном столбе, отвергли его нечестивцы. И скитался он по пустыне, скорбя о грехах человеческих. С посохом в руке вошел он в Священный город. И посеял в душах праведных надежду на воздаяние в грядущем.

— В каком это — грядущем? — наконец подал голос Сид. — И за что воздаяние?

Брат Грез на мгновение остановился — очевидно, он привык отвечать на вопросы после лекции. Однако, взглянув в лицо вопрошающего, вдруг вышедшее из тьмы, вздрогнул, качнул головой, отметая наваждение, и, когда Сид вновь отодвинулся в темноту, ответил:

— В грядущей жизни, сын мой. Ибо настоящая — лишь тень жизни. Там, — тут он поднял руку, и широкий рукав собрался у его плеча, — воздастся за все муки, пережитые здесь. Там — последние будут первыми.

— А здесь — пусть все так и остается до второго пришествия? — снова из темноты рубанул Сид, не дав заговорить Зеру.

— Ис терпел.

— Он был терпелив к заблуждениям, а когда доходило до дела — и от меча не отказывался!

— Твоя речь опасна! Он поднимал меч против ложной веры.

— Нет, против Империи, ставшей железной стопой на людское горло. За справедливость на этой земле. И — сразу, а не через тысячу лет.

— Ты читал древние апокрифы, осужденные вселенскими соборами. И списки те сожжены. Это — ересь. А с еретиками у нас на Севере обходятся без пролития крови.

— Сжигают на кострах?

— Чего не сделаешь, сын мой, для, блага истинной веры, — смиренно сложил руки Грез.

— Спасибо за предупреждение. Так что же входит в канон?

— Ты слишком осведомлен, чтобы не знать этого…

— Меня зовут Сад.

— Сид.

— И все же я не знаю того, что знаешь ты, — мы слишком долго были отрезаны от мира.

— Есть Древняя и Новая книги.

— Догадываюсь — Древняя от древней веры Благословенной земли.

— Истинно так. Но древние жрецы погрязли в пороках. И последователи Иса, принимая Древнюю книгу как предвестие Новой, поклоняются новому учению.

— Ядро Новой книги — житие Иса?

— Так, сын мой.

— Кто ее написал?

— Шестеро святых книжников.

— Что ж, брат Грез, расскажи, что произошло тысячу лет назад, — Сид как-то незаметно перешел с «отца» на «брата».

— …И тогда, сокрушив громами небесными полчища нечестивцев, вознесся Ис на небеса со святыми Гефом и Нави и с девою святою Мер.

— Но ведь Мер — жена Иса!

— Молчи, нечестивец! — накинулся на не сдержавшегося Зера брат Мис.

А Грез, не моргнув глазом, продолжал:

— Сказанное тобой было в одном из апокрифов. Свитки эти поганые сожгли на главной площади в Гаахе — столице Великой и Священной Северной империи, а читавших эти свитки удавили добрыми пеньковыми веревками. Так слушайте же истину: когда господь наш вознесся на небеса, то был им оставлен на земле каменщик Ртеп. И стал он, Ртеп, краеугольным камнем истинной веры. И верховный жрец Благословенной земли поклонился ему, узрев многие чудеса. И воспринял веру Исову.

— Как? Верховный жрец Иф? — не выдержал Сид. — И Ртеп принял к себе этого хамелеона?

— Раскаявшийся грешник — лучший праведник… Ты слишком много знаешь, Сид, но как-то не так. И в грамоте силен? Вижу — запретные книги читаешь… А душа гибнет. Ибо вся истина — в каноне. Прочее — смрад и ложь.

— Допустим, но что же делал Улук, он-то как допустил это?

— Улук? В Книге нет этого имени.

— Военачальник, оставленный Исом при Ртепе! гаркнул, не выдержав, Геф, чуть не опалив на светильнике бороду.

— Имени его не помянуто, — разом сникнув, удивленно проговорил Грез, — но был он безымянно проклят и рассечен мечом.

— Кем, за что? — разом поднялись Зер и Сид.

— Он подстрекал народ низринуть Ртепа, говоря, что Ртеп мнит себя божьим наместником. Он утверждал, что Ис — человек, а не бог. Он не верил в бессмертие души и жаждал воздаяния здесь, на земле. И Ртеп приказал рассечь его мечом.

Мер ухватилась за руку Сида, и надолго синие полосы остались на его руке. И Сид не почувствовал этого.

— Дальше, — хрипло поторопил Сид. И сказано это было так, что брат Грез стал торопливо закругляться:

— Ртеп стал во главе новой церкви.

— Спасибо, святые отцы, — с таким железом в голосе проговорил Сид, что у брата Миса мороз прошел между лопатками, да и брат Грез поежился, хотя был он человеком не робким, а на дворе было душновато.

В душе Сид клял только себя:

«Чувствовал же, что такое Ртеп. Главное — чем он может стать без контроля. Да, волевой, умный, но — честолюбив. В глубине души — беспринципный… Нет, тут я перехватил — были у него принципы. Но какие! Что цель оправдывает любые средства. Какова же цель? Столкнулся же он с храмовым отребьем, а стал на его пути к неограниченной власти Улук, убрал и его, неподкупного человека, ближайшего соратника».

— Ладно, ребята, спать, — сказал наконец он устало, выйдя из угрюмой задумчивости, — утром додумаем, договорим. Идем, Мер.

Он обнял ее за плечи, и они пошли в темноте к лестнице, ведущей на крышу.

А братья-паломники уже давно лежачи под навесом, блаженно вытянув ноги. Последняя сцена происходила без них.

4

Утром, перед уходом, брат Грез долго топтался у калитки, удивляя брата Миса — Мис привык видеть коллегу спокойным и нелюбопытным. А тут — словно сел человек на верблюжью колючку.

— Мешкаем, брат Грез, — наконец не выдержал Мис, — пора!

— Пора, — вздохнув, согласился тот.

И, сопровождаемые молчаливым Нави, они вышли за ограду.

Снаружи Грез чуть помедлил, слушая, как гремит тяжелый засов, задвигаемый Нави. И снова, выведенный из задумчивости Мисом, он двинулся к горе у храма — там возвышался камень, истертый губами странников. Благочестивые мысли не лезли в голову трезвомыслящего Греза. Не давало покоя — где он видел это лицо, эти глубокие светлые глаза? Он успел их рассмотреть, когда на мгновение пламя выхватило это лицо из темноты. Верен глаз Греза — недаром сам император перед паломничеством призвал его к себе и посоветовал не только поклониться святым местам, но и посмотреть, насколько надежны стены Священного города и что думают люди истинной веры, живущие там. Да и много ли войск у тамошнего правителя.

Так что в отсутствии наблюдательности его нельзя было упрекнуть. В склонности к галлюцинациям — тоже. Он видел это необычное лицо. Но где?

Грез и Мис, дождавшись своей очереди на пыльной площади, — деревья, окружавшие пространство, посреди которого торчала рыжая глыба, несмотря на утренний час, заливали своей тенью площадь только до половины, — приложились к горячему камню. Но и ощупывая губами ноздреватый камень, Грез все не мог отрешиться от воспоминаний о вчерашнем собеседнике. Он машинально пробормотал положенную молитву и провел ладонью по лбу и плечам. В отличие от Греза спутник его проделал все это с большим чувством и от умиления шмыгнул носом.

Потом, оставив у порога обувь, они вошли в гулкий и прохладный храм.

Сквозь верхние прорези-окна острые лезвия лучей били в дальнюю часть храма, где было возвышение для священнослужителя, а над ним — в окованной золотом раме, словно выхваченное из темноты пламенем, — виднелось большое изображение Иса. Одно из самых древних и самых похожих, хотя художник мох писать только по памяти — Ис никогда не позировал.

И Грез вспомнил это лицо.

Он рухнул на колени, не замечая павшего рядом ниц Миса. Провел ладонью по глазам, прогоняя наваждение. Но оно не проходило, с древней доски, покрытой нетускнеющими красками — секрет старых мастеров! — на него смотрели глубокие, холодные и внимательные глаза того, что вчера назвался Сидом.

«Значит — пришел? — проносилось в мозгу. — Но он бы меня испепелил! Хотя — за что? Он же не открыл себя? И все-таки — Он. И Мер рядом. Но почему нет громов небесных, почему не трескается земля? А если — нет? Есть же похожие лица… Но ему ведомо то, что неведомо нашим книжникам! Да, но мало ли кто что и как знает».

5

— Послушайте-ка, друг мой, — обратился к Саду академик, он все еще путал «ты» и «вы», - не кажется ли вам, что этот странник странноват? Я имею в виду Греза. Он слишком нелюбопытен для обычного нелюбопытства. Да и под всей его дикобразной растительностью прячутся умные глаза. А как простодушно он принял наше гостеприимство! Пожалуй, он провел Гефа и меня. Не так ли? — Он обратился к стоявшему рядом Гефу.

— Может, и так, да не перемудрить бы, а то окажемся в положении гоголевского городничего, — бывший кузнец прочно приобщился к земной цивилизации. — Пощупать однако, надо — уж больно он хотел разглядеть Сида.

— Утром на крышу поглядывал, — заметил подошедший Нави, — что-то вспоминал.

— Любопытно, — накрутил на палец отросшую прядь волос Сид, — что же он мог вспоминать?

— Боюсь, что есть картинки получше, чем та иконка у пустынника, — выдал академик.

— Значит, узнал?

— Скорее, сомневается, подозревает. Но маху ты все же дал, влезая в разговор со своей осведомленностью о прошлом, — подытожил Зер.

Вся экспедиция собралась в тени на кошме.

— Взять и изолировать, — бухнул Без, — иначе поползут слухи.

— Уважаемый комендант заблуждается, — снисходительно, не глядя на собеседника, промолвил Зер, — мы не вправе этого делать. Да и где содержать?

— Я бы нашел.

— Вопрос этот не следует даже затрагивать, — буркнул Сид.

— Разумеется, — подтвердил Зер, опять-таки не глядя на Беза.

Комендант промолчал, подумав про себя, что некоторым рафинированным интеллигентам неплохо было бы время от времени спускаться на землю. Но он чтил субординацию.

Когда странники возвратились с утреннего поклонения, Зер за себя и своих друзей попросил разрешения идти с ними на вечернюю службу. Грез согласно наклонил голову и поискал глазами отсутствующего Сида, однако ничего не спросил, но ни от Зера, ни от Нави не укрылось его любопытство.

В храме было тесно. Потрескивавшие смоляные факелы не разгоняли тьмы, а только сгущали ее, превращая толпу богомольцев в слитную шевелящуюся массу. Вблизи были видны только спины да заросшие затылки. Лишь изредка, для разнообразия, всплеск огня отражался лысиной. И тут же дымным полотнищем шарахалась тень. Лишь там, в дальней части храма, где громогласный проповедник вещал о конце света и призывал к пожертвованиям на храм и покаянию в грехах — акустика все-таки была великолепной! — над его всклокоченной головой выхватывался из темноты огромный портрет Иса.

«Театр! Да какой!» — пронеслось в голове Зера.

Дышать было тяжело — разило потом и чесноком.

— Теперь мне понятен интерес брата Греза к твоей особе, — шепнул ухватившийся за локоть Сида Зер, — сходство потрясающее и световой эффект великолепный. И очень похоже, что твоя милость на иконе в плохом настроении.

— Помолчи, — тоже шепотом ответил Сид.

Брат Мис, смиренно опустив сомкнутые руки, внимательно слушал проповедника. Казалось, он не столько вникает в смысл сказанного, сколько пропитывается духом этого наэлектризованного сборища. Брат Грез, ставший под факелом, с которого срывались огненные капли, — другого места ему не нашлось — упер в грудь могучую бороду и, казалось, тоже пребывал в состоянии благочестивой отрешенности. Но внимательный наблюдатель, а Зер был таковым, мог заметить, что брат Грез слишком часто для человека, пребывающего в экстазе, косил глазом влево, где стояли Сид и Зер. Остальных землян скрывала плотная тень.

«Сопоставляет», - констатировал Зер, делая вид, что внимательно слушает проповедь.

Перед культпоходом в балаган, как определил это мероприятие вдруг обретший голос Нави, академик посоветовал Сиду тоже идти, так как игра в прятки могла только усугубить подозрения Греза. А так — мало ли какое бывает сходство! Но здесь, взглянув на картину, вернее, икону, Зер пожалел о своем совете — настолько точно передал художник не только сходство, но даже манеру смотреть чуть-чуть исподлобья.

Служба заканчивалась. Дважды пророкотал медный диск. И богомольцы двинулись к кафедре — отходящие от нее исчезали в провале бокового прохода. Коснувшись прибитого к кафедре стилизованного бронзового меча, по примеру идущих впереди, Сид и его товарищи кинули по монете на поднос, заваленный стертой медью и серебром. Последней шла Мер, опустив на лоб черное покрывало.

Вблизи, под огромной иконой Иса, они рассмотрели ряд иконок поменьше — на них можно было узнать Гефа, Нави и Мер. Еще ниже висело изображение Ртепа.

«Мы — как взятые на небо живьем», - подумал, фыркнув в бороду, Геф.

Нави внимательно осмотрел экспозицию, и ничего не дрогнуло в его лице. Зер, как всегда, молниеносно скользнул взглядом по иконостасу и так же молниеносно оглядел своих спутников, как бы удостоверяя личности. Бесстрастно скользнул по картинкам Без. Неслышно прошла Мер. И возвратились к себе.

— Итак, братья Грез и Мис, паломничество ваше закончилось, завтра вы возьметесь за посохи и двинетесь к морю. Сколько же вам идти?

— Как повезет, может, и с полгода, почтеннейший Зер.

— Что так долго?

— К морю по древней дороге три дня идти, там с корабельщиками столковаться надо, за душой у нас не то что серебра, меди — и той не густо. Так что пока уговоришь, да и на ожидание дней десять уйдет. Нет в корабельщиках древнего благочестия — что б им паломников в святые места даром перевезти, а ведь нашей веры!

— Есть-то им надо, — рассудительно заметил Зер, — на одном святом духе ноги протянешь.

— Да там дней десять по Лазурному морю, — словно не замечая реплики Зера, продолжил брат Мис, пресытившись долгим благочестивым молчанием, — до этого беседу поддерживал один Грез, — а там — от монастыря к монастырю. Где заночуешь, а где и пообедаешь. Так месяца за два и пройдешь первое благочестивое Лальское королевство. Дальше — граница Империи, только горы перевалить.

— Три месяца получается, где же полгода?

— Мы так считаем, где день — там и два. Да и что за разница — в пути ли, на ночлеге, время-то идет.

— А верхом?

— Верхом скорее, да ногами спокойнее.

— Что ж так?

— На конного у разбойников, да и у господ рыцарей глаз нацелен — раз верхом, то и суму проверить стоит, да и конь на дороге не валяется!

Сид слушал Миса, поглядывая на примолкшего Греза. Тот явно что-то придумывал. Зер же — главный собеседник — увлекся и, казалось, позабыл все на свете. Но это казалось! И что самое интересное, первым, кто понял, куда дело клонится, был Без. Да и брат Грез чувствовал, что его гостеприимным хозяевам нужно на Север. И его прельщала мысль возвратиться в их компании по многим причинам, в коих даже самому себе он признаваться побаивался. Он все еще не решался поверить, что Сид и Ис — одно лицо: слишком уж прост он был с людьми, и не били из него струей поучения. А с другой стороны… Много знает! Чувствовалось, что старший здесь — он, несмотря на живость и стремительность Зера и хозяйственность Беза. Какая-то внутренняя значительность исходила из этого голубоглазого. Но — Мер! А если… если все было не так, как в Книге? Сначала он испугался еретической мысли, но, будучи человеком не робким, да и не фанатичным, отогнал испуг и стал сопоставлять…

— Что же, двинем вместе на Север, — прервал его мысли успевший переговорить со своими Зер.

— Мы будем рады, — за себя и Миса ответил Грез, — но на Севере подозрительны к иноверцам, а можно ли вас считать последователями Иса?

— Не меньше, чем тебя, — глядя поверх его головы, рубанул Нави.

— Последователи носят на шее знак.

Нави молча полез за пазуху, снял через голову цепочку и протянул ладонь Грезу.

— Древняя работа, такие были у первых последователей, — ошеломленно поднял глаза Грез.

— Что, не годится?

— Не у всех иерархов есть такие знаки…

— Ладно, — вступил в разговор Сид, недовольный горячностью Нави, — можешь считать нас последователями. А это, — он кивнул на древний знак, который Нави все еще держал на раскрытой ладони, — передавалось из поколения в поколение. И жило наше племя от остального мира вдали. Потому многого не знаем. И книги были у нас старые, которые некому было править и жечь. Так что же, признаете нас за последователей?

— Да, но не поминайте на Севере не вошедших в канон книг.

— Договорились. Идем вместе. Ты что-то хотел спросить? — взглянув в завороженные глаза Греза, добавил Сид.

— Не смею…

— Лишнего не выдумывай. А догадки держи при себе, — Сид покосился на стоящего рядом брата Миса. Тот невозмутимо исследовал свой нос.

— Выходим с рассветом. Безу подготовить запасы. Гефу нанять верблюдов с погонщиками.

И было это через день после посещения храма.

Нави отошел в сторону и сел рядом с расположившимися в тени шелковицы странниками. Остальные разошлись по своим делам. Не так уж наивен был добровольный телохранитель Сида! Он просто не мыслил сейчас более важного дела, чем безопасность экспедиции. И в первую очередь Сида, который для него остался тем же обожаемым Исом, что и в давние времена. Усевшись, он с безразличным видом стукнул по странническому посоху. Грез на мгновение приподнял веко и тут же его опустил — этот преданный волкодав, как мысленно окрестил странник Нави, был явно недалек и опасаться его надо было в последнюю очередь. Больше других его занимали Зер и Геф. После Сида, разумеется! Помнится, в одном из апокрифов — брат Грез почитывал не только ортодоксальную литературу — Ис именовался полным именем, кажется, Исид… Случайность? Да и окружение, кроме Зера и Беза, самое подходящее…

«Господи, не читаешь ли ты моих мыслей!» — он даже головой замотал от страшного предположения. Но если нет… Или Ис был не тем, что он есть в Книге?!

Окончательно запутавшись и решив, что будущее покажет, он засвистел носом, вторя брату Мису, которого, по-видимому, никогда не тревожили никакие мысли, разве что о сытном обеде да мягкой подстилке. Впрочем, любил он также уединенные благочестивые беседы с плотненькими мирянками.

«Посох полый, — отметил про себя Нави, прикрывая глаза, — и не тяжелый. Значит — не деньги».

А в это время Зер, Геф и Без поочередно спускались в колодец. И поднимали оттуда какие-то тюки.

«Похоже, из тех, что запрятали тогда в заваленном подземном ходе, перед бегством из Священного города», - лениво подумал вновь приоткрывший глаза Нави.

6

Верблюды легли на песок. Как и много лет назад, волны подкатывались к самым корням пальм. И так же ослепительно сверкала раскаленная дуга пляжа.

Брат Грез, подобрав полы одежды, побрел по воде к покачивающейся на пологой волне сидящей носом на мели двухмачтовой посудине — договариваться.

— Что в тюках? — словно впервые увидев полосатые мешки, висящие по бокам верблюдов, спросила Мер.

— Товары, материи, ценимые на Севере, купцы мы или нет? — задорно вскинул бороду Сид.

— Особенно ты, — провела ладонью по его волосам Мер, — сразу видно, какой ты хитрый и удачливый!

— Любого обмерю и обвешу!

Между тем брат Грез, гордый доверенной ему миссией, сторговывался с корабельщиком. Наконец он спрыгнул со сходней, не достававших до берега, и зашлепал по воде к дожидавшимся его путникам.

— Несите тюки, договорился!

И Без отсчитал корабельщику половину положенного серебра.

Погрузка была недолгой — паломников на корабле скопилось уже достаточно. Были и купцы. А в трюме, в глиняных конических кувшинах, стояло доброе вино и знаменитое на весь мир густое и ароматное масло.

То ли неопытный корабельщик перегрузил свое судно, то ли сил команды и пассажиров не хватало для сталкивания на глубину этого угловатого сооружения, но корабль продолжал пребывать на мели, и чернобородый капитан был в растерянности. Сид долго терпел это положение, сам налегал потным плечом, а потом, когда все поневоле стали вытирать пот и мрачно поглядывать на лазурные волны, подошел к капитану:

— Есть ли у тебя прочный канат?

— Есть. Зачем он тебе, купец?

— Хочу помочь вывести корабль на глубокую воду.

— Что еще надо? — почему-то сразу поверил чернобородый.

— Лодку, гребцов, якорь. И прочное бревно, на которое можно надеть крестовину. Бревно на корме стоймя пропустим через палубу и закрепим в киле — чтоб вращаться могло.

— Сделаю.

К вечеру устройства было готово.

Сид первым налег на брус крестовины, надетой на бревно, за ним — остальные. И пошли по кругу, выбирая канат, на конце которого был закреплен завезенный на глубину шлюпкою якорь. И когда жгучий пот потек по хребту между лопатками, корабль вздрогнул и заскользил, мягко покачиваясь на волнах. И видно было, как глубоко, в прозрачной до песчаного дна воде, проплыла широкая незнакомая рыба, колыхая бахромой, как огромным черным плащом.

И вскоре ветер наполнил нескладные красные паруса, совсем такие, как обтянутые пропотевшей материей полновесные груди корчмарки у ворот Священного города, о коей вспомнил, подняв очи горе, брат Мис. Так что и он не был лишен живого воображения!

А еще удивительнее то, что похожая ассоциация возникла в рафинированном воображении Зера. Правда, здесь все ассоциировалось отнюдь не с корчмаркой… Где, за какими пространственно-временными безднами ныне Анна Ивановна, секретарь начальника Звездного предприятия товарища Парфенова?

А корабль, переваливаясь по-утиному, направлял свой нос к горизонту, где голубизна воды сливалась с синевой быстро темнеющего неба.

— Как ты определяешь курс? — спросил чернобородого Сид на правах человека, давшего дельный совет.

— Днем — по солнцу. Ночью — по Большому Гвоздю, вокруг которого ходит мир.

— А в тумане?

— Туман не вечен. Да и ветер можно пощупать. А у себя под берегом я на вкус каждую пробу грунта знаю.

— Как определяешь скорость?

— На глаз, купец.

— И ошибаешься?

— Не без того. Но я знаю, что при добром ветре путь через море — четыре дня.

— А как сейчас?

— Пять дней.

— А если ветер противный?

— Убираю паруса — бога и ветер не переспоришь. За весла беремся, да много не нагребешь.

— А плавать-то можно и побыстрей. И против ветра под парусами ходить. Ну не совсем против ветра, а под углом к нему. Вот только вместо этих линялых лифчиков лучше бы косые паруса, а на носу — треугольные.

— Вместо чего? — заинтересовался капитан.

— Вместо твоих парусов, — уточнил свою мысль Сид, сообразив, что эта деталь дамского туалета здесь едва ли известна.

Было тихо и ясно. Попутный ветер не собирался менять направления. И не хотелось спускаться в душный, дурно пахнущий застоявшейся под настилами у киля водой трюм. Сид испросил разрешения и разбил шатер на палубе, поближе к корме.

Справа по носу граненой голубой сталью сверкал Большой Гвоздь — самая яркая звезда этого мира. — Терпко пахло смоленым канатом. Помолясь на исчезающий берег, братья Грез и Мис спустились в трюм — им было неуютно в таком просторе! На палубе остались кормчий, да дремлющий на дубовой скамье капитан, да наши путешественники — им-то простор был не в тягость!

А ночь под медленный скрип мачт поворачивала звездное колесо. И казалось, не мачты, а это огромное мерцающее колесо скрипит и покачивается, да у борта по-русалочьи всплескивает волна. И, вслушиваясь в неведомое, стояли у борта Сид и Мер, да бессонный кормчий подправлял курс корабля, когда нос уваливался от острого света Большого Гвоздя.

А из шатра доносился могучий храп Беза, перекрывавший не только интеллигентское посвистывание Зера, но и молодецкие рулады Нави. И совсем не было слышно всегда немногословного Гефа. Шла ночь.

7

Они пришли на рассвете на шестые сутки. Солнце еще не полностью вылезло из воды и было красным и сплюснутым, когда судно, буксируемое двумя шлюпками между короткими молами из наваленных камней, вползло во внутреннюю гавань. На концах молов стояли неуклюжие башни древней циклопической кладки. А на верху башен — какие-то камнеметные орудия. И на одной из них — древко с неразборчивым флагом. Дальше, за внутренней гаванью, охваченной как ладонями расширявшимися после входа молами, к стенкам которой жались угловатые неповоротливые суда, начинался город из белого ракушечника с красными черепичными крышами. И окружала город кирпичная стена, широкая и старая, по верху которой между зубцов пробивались веселые деревца, а по окружности, на полет стрелы, стену прерывали грузные четырехугольные башни.

Город был невелик и просматривался весь.

У причала капитан получил вторую половину обещанной суммы, и путники сошли на берег. Брат Грез — он теперь безропотно исполнял поручения Сида — был послан сторговать лошадей, начальник экспедиции оценил его сметливость в житейских делах, А немногословный Нави, никого не тревожа, проверил, куда ходил этот монах. И, возвращаясь, встретил слоняющегося по городу сонного Миса.

Когда солнце начало припекать, брат Грез, Нави и загребающий ленивыми лапами дорожную пыль брат Мис возвратились с лошадьми и пароконной телегой, своей топорной добротностью и оковкой колес напоминающей лафет допотопного орудия. Но и до подобных лафетов здесь было еще далеко! Однако комендант Без остался доволен этим приобретением. Он тут же соорудил на этом основании из палатки и невесть откуда взявшихся дуг полукруглый верх, собрав вокруг этого сооружения толпу любопытных. Здешний народ не знал ни степных просторов, где только небо да крыша кибитки укрывают кочевника, ни боевого строя сомкнутых в круг кибиток — надежной крепости против конного противника.

Дневки не было. И по древней дороге, вымощенной широким камнем еще при Первой Империи, они выехали из низких ворот приморского городка. Древние инженеры дело знали: за тысячу лет ни копыта коней, ни тяжкие колеса повозок, не говоря уже о деревянных и кожаных подошвах и голых пятках, не поколебали каменного панциря широкой дороги. Люди настолько привыкли к ней, что она казалась такой же вечной и естественной, как горы, синеющие вдали под прошедшим половину пути солнцем, как виноградники, узкими темно-зелеными полосами рассекающие всхолмленную долину слева и справа.

Редкие села белели у подножий зеленых холмов, поросших фруктовыми деревьями — в глянцевой листве густо желтели плоды. А звонкие речки, бегущие с гор, врывались в каменные тоннели под Великой дорогой — их тоже сработали отменные старые мастера.

Глядя на это, Зер прищелкнул языком от восхищения.

— Есть чему поразиться, Измаил Алексеевич, — поддержат его Сид — они ехали верхом далеко впереди отряда.

— Но об одном забыли эти удивительные умельцы, взгляните-ка — все прямо и прямо, как стрела, не петляя по склонам. Они не учли, что можно выиграть в силе, проиграв в расстоянии.

— Так-то оно так, дорогой Зер, — перешел на принятый здесь стиль Сид, — и все-таки какая сила человеческой мысли! Без машин, только руками да неторопливой силой волов, прорезать такими сооружениями из конца в конец всю страну!

— Да и строили быстро, Исидор Сергеевич — вам-то приходилось это видеть в ваше первое посещение Благословенной земли, — вновь перешел на земной лексикон академик.

— Видел, — задумчиво похлопывая темно-рыжую шею косящего в сторону коня, ответил Сид, — а главное — видел, для чего это делалось.

— Понимаю, для того же, для чего строились автострады в тридцатых годах в одном недалеком от нас весьма высокоразвитом государстве. Но инженеры-то не виноваты, они не политики.

— Помните? Покончив с автострадами, многие из них принялись за строительство лагерных крематориев. Потом они говорили: их интересовала не политика, а чисто инженерные решения…

Так и ехали они, мирно беседуя. Следом скрипела и постукивала неторопливая телега, на которой брат Мис был кучером, а Мер и Грез — пассажирами. Нави и Геф ехали за фургоном, так любитель вестернов Сид окрестил телегу, и замыкал это построение Без, внимательно посматривавший не только по сторонам, но и назад. На всякий случай у его седла висел готовый к делу арбалет — Без не забыл рассказа о дорожных опасностях. Особенно он настораживался, когда в стороне от дороги показывался окруженный зацветшими рвами какой-нибудь замок с башней-толстушкой и подъемным мостом.

Отъехав от города, Без предложил Силу вооружить отряд и не встретил с его стороны возражения. Более того, тот сам приказал достать шлемы и облачиться в кольчуги. Вот за чем лазили в колодец Геф, Без и Зер! Ныне, опоясанные мечами, со щитами и копьями, они могли не слишком опасаться разбойников, предпочитающих добычу полегче.

8

Этот город был древней столицей Первой Империи, ныне — столицей небольшого государства, но резиденцией наместника Иса на земле и правителя этого государства в одном лице.

Несмотря на воинственный вид наших путников, через городские ворота их пропустили беспрепятственно, едва брат Грез, спрыгнув с колымаги, подбежал к хранителю врат.

— Что ты ему такое сказал, что нас пропустили без мзды? — удивился Сид.

— Что мы смиренные паломники, хотим припасть к стопам наместника.

Сид оглядел свою благочестивую компанию — в кольчугах, прикрытых белыми плащами для защиты от солнца, при мечах и копьях, они больше напоминали разбойников, нежели богомольцев. Впрочем… они же еще и купцы! Словом, ворота раскрылись, и колеса их замечательной телеги бойко покатились по бревенчатому настилу моста через ров.

«Должно быть, не только у разбойников здесь такой вид», - подумал Сид, въезжая под прохладные своды ворот, похожие на туннель, — так широка была древняя стена!

Брат Грез знал все — им не пришлось долго искать пристанища. Он уверенно вел маленький караван по узким мощеным улицам, заросшим широколиственными деревьями, в кронах которых прятались вторые этажи домов, словно балконы, выступающие над первыми этажами. Потом улицы стали шире — здесь свободно разъезжались две повозки. И даже оставалось место для пешехода. Впрочем, здесь, на окраине, а брат Грез уверенно вел их именно на окраину, повозки и пешеходы встречались очень редко.

— Здесь, — объявил Грез, стукнув посохом в прочную дверь рядом с массивными дубовыми воротами. В двери открылось окошечко, через которое некто, оставшийся в тени, внимательно осмотрел пришельцев. Потом загремел засов, и через распахнувшиеся ворота путники из пыльного зноя въехали в зеленый рай двора.

— Договорился на две комнаты. Лошадей поставим во дворе под навесом, — бодро доложил Грез.

Хозяин молча взял деньги, безмолвно провел постояльцев в комнаты и неслышно удалился.

— Дом принадлежит святому храму, — видя удивление Сида и его спутников, пояснил Грез, — они оказывают гостеприимство и мирянам, когда те звенят серебром. И меня здесь знают.

«Ты, брат, здесь кое-что значишь», - отметил про себя Сид.

Грез, проявив бурную инициативу при размещении, нетерпеливо поел, но не отвалился, как обычно, в тенек, а стал бродить по двору, словно маялся животом. Наконец сказал Сиду, что нужно поинтересоваться дальнейшей дорогой, и выскользнул за ворота. Вскоре вышел прогуляться и Нави. А брат Мис, поклевав носом в сетчатой тени виноградника, поплелся, загребая пыль косыми лапами, проведать здешний базар.

— Не прогуляться ли и нам для уяснения торговой конъюнктуры, мы же все-таки купцы, — кивнул на выход Зер.

— Попозже, подождем возвращения Нави, — выплюнул травинку Сид.

Быстроногий Нави возвратился в самое полуденное пекло. Пожалуй, никто не обратил внимания на его возвращение — брат Мис снова дремал в тени, напившись базарного вина, а хозяин утратил всякий интерес к своим постояльцам. Полчаса спустя возвратился и Грез.

Нави прилег на подстилку рядом с Зером, Гефом и Сидом. Мер и Без занимались хозяйством.

— Я прошел за Грезом до дома у главного храма, — негромко начал Нави.

— Откуда известно, что главного? — так же негромко, не открывая глаз и не повернув головы, поинтересовался Сид.

— По богомольцам. Здесь толпа со всего света — узреть, припасть к ногам, получить отпущение. Рядом — дом наместника Иса на земле.

— Продолжай.

— Греза пропустили к наместнику.

— Дом охраняется?

— Да. У входа два воина в кованых панцирях. На белых плащах знак древнего меча красного цвета. Грез что-то сказал, и его пропустили.

— Сам с ними не говорил?

— Это могло привлечь внимание.

— Правильно. Брат Грез! — вдруг громко позвал Сид странника. — Когда ты отдохнешь, не пройтись ли нам с тобой и Зером по городу?

— С величайшим удовольствием, достойный Сид, — мгновенно откликнулся очнувшийся от дремы странник, — дорогу я уже узнал, знал-то я ее и раньше, да хотелось убедиться, спокойно ли ныне.

— И как?

— Стало тише, стражи святого престола поубавили число грабителей, так что купцы должны возносить благодарственные молитвы господу.

— А что слышно о тканях, которые мы везем?

— Нет смысла их продавать здесь. На Севере они втрое дороже.

9

— Интересная закономерность, — пощипал бородку Зер, когда, возвратившись из экспедиции по городу, он и Сид вновь прилегли в тени в дальнем углу двора, — чем ближе к Северу, к границам этой пресловутой Империи, тем больше меняется речь Греза.

— Ты о том, что теперь он лепит целые фразы на своем языке?

— Это-то хорошо, я сам просил его поучить нас своему говору. Я, дорогой мой Сид, говорю о тоне, лексиконе, не очень-то характерном для смиренного инока.

— Ну! Он же знает по крайней мере три языка!

— Так-то оно так… Похоже, он устал носить маску смирения, у него прорывается совсем иная манера себя держать, какое-то чувство своей значительности.

— Но Мис…

— Что Мис! Этот каким был, таким остался… Был такой потрясающий фильм в моем детстве.

— Послушай-ка, Измаил Алексеевич, получается, ты считаешь, что мы лезем в западню?

— Не исключено.

— Не повернуть ли?

— Поздно, уважаемый Сид. Ведь если понадобится, нас в любой момент можно взять. Особенно если выкажем страх. Да и для дела идем — дополнительная точка может дать совершенно неожиданные эффекты. А первый учуял неладное Нави — вот тебе и простой как меч!

— И еще, Измаил Алексеевич, предупредим всех. Но Безу нужно запретить проявлять излишнее рвение, у него не заржавеет!

Небо не обещало дождя. И путники улеглись под деревьями на походные кошмы. А Без, любивший хороший обзор, взял под голову седло и лег, упираясь головой в противоположный воротам угол забора. Перед этим он что-то вынул из-за пазухи и сунул под свою импровизированную подушку.

Ничто не тревожило путников. Лишь тихий брат Мис долго бродил по двору — его пучило после обильной трапезы — и скрывался в нужном чулане.

Наутро Сид с Зером и Грезом снова пошли в город, прячась от солнца в тени деревьев. Сначала — вверх, потом — вниз: эта часть города была холмистой. Они вышли к реке, через которую был перекинут каменный мост — главная часть города была на другой стороне. Там, в середине большой мощенной крупным плоским камнем площади, поднимался храм. Он, как разведенными руками, двумя протянутыми по дуге колоннадами, по четыре колонны в ряд, вбирал в себя прихожан. Издали открывался купол с изображением стилизованного меча. К главному входу, огромные створки которого были распахнуты, вели невысокие, но широкие гранитные ступени.

«Ишь ты, — отметил про себя Сид, увидев бронзовые изображения на парадных дверях, — даже мое детство сподобились нафантазировать!»

— Храм-то переделан из языческого, древность чувствуется! — вздернул бородку Зер.

— Истинно так — в посрамление диаволу и к вящей славе господа нашего Иса, — покосившись на Сида, подтвердил Грез.

Сид равнодушно оглядел это огромное сооружение, но войти не пожелал. Его больше занимал белый домик рядом с храмом, у крыльца которого стояли два бородача в тяжелых доспехах.

— Здесь живет наместник Иса на земле, — перехватил взгляд Сида Грез.

— Ты с ним знаком? — повернулся к страннику Сид.

— Я недостоин лобызать его башмаки. Короли и императоры добиваются его благосклонности. Но… со мной он передавал благословение пастве Благословенной земли.

— А нас бы он принял? — Сид привык не ждать опасности, а идти ей навстречу.

— Может быть… — задумчиво произнес Грез.

— Что может быть? — подтолкнул его Сид, он видел, что Грез ищет предлога, чтобы свести его с этим самым наместником. И на этот счет все оговорено еще вчера.

— Он любит говорить со странниками.

— А если мы купцы? — блеснул глазами доселе молчавший Зер.

— И с купцами из дальних стран.

Зер с интересом следил за развитием событий. Стараясь казаться незаинтересованным, Грез все же выдавал себя. Он подошел к стражам, и те скрестили перед ним бердыши. Брат Грез оглянулся, потоптался, словно решаясь на что-то, махнул рукой и сказал воинам какое-то слово. Бердыши разошлись. И Грез скрылся за дверью.

— Любопытно, простой паломник знает пароль наместника Иса, — резюмировал Зер.

— Вас примут, — поклонился возвратившийся Грез.

— Каким чудом ты добился этого? — поинтересовался Сид.

— Чудес не творю, они — от господа. Когда я шел в Благословенную землю, мне было дано слово, открывающее эти врата. И сейчас я был у приближенного служителя наместника Иса.

— Что он передал?

— Что вас примут.

— Ты идешь с нами?

— Он желает видеть только вас, — с этими словами Грез повернулся и пошел прочь.

— Что же, Сид, вперед к опасности — на прицеле мы давно. Теперь кое-что узнаем из первых рук!

10

— Кто вы? — вздрогнув, когда его взгляд прошелся по Сиду, спросил старикашка с крючковатым носом, впившийся костлявыми пальцами в резные подлокотники кресла, словно силясь оторвать худое немощное тело от высокой прямой спинки.

— Купцы. Из стран дальних и здесь неизвестных, — разглядывая широкий темно-красный балахон, прикрывающий эти мощи, ответил Сид.

— Чего вы хотели от встречи со мной?

— Ясности. Там, где мы живем, у нас есть только Книга, а вместо храма — синее небо над головой, не ведающее дождя.

— В Книге все сказано, но глубинный смысл ее ясен не всем.

Наместник Иса чуть успокоился.

«Похож, но не очень», - пронеслось у него в голове.

— Мы не о том говорим, — движением бровей отослав приближенного, старик помедлил, проследил взглядом, как закрылась дверь, и закончил: — Еще раз спрашиваю, кто вы такие? Знания ваши слишком обширны для купцов. И твое лицо…

Тут он запнулся, подбирая слова.

— Тебе кого-то напоминает, — закончил за него Сид. — Я вижу, Грез встречался не только с твоим приближенным. И не только теперь!

— Брат Грез верный сын церкви.

— Это меня не касается, но он не тот, за кого себя выдает.

— Да, — наклонил и вновь вздернул сухонькую головку наместник Иса, и глазки его ввинтились черненькими буравчиками в гостей, — но ты не ответил на мой вопрос.

Теперь он обращался только к Сиду.

— Мы пришли из очень далекой страны, где люди знают больше, чем здесь, о природе и человеке.

— А это — ересь, — оживился старичок, — но нас здесь трое и подслушивать никто не может. Меня смущает твое сходство с Исом.

— Я не Бог, наместник. Этого достаточно?

— Нет… — помедлил тот, — ответ неполный, я вижу, что ты не Бог. Но повторяю — нас здесь только трое. Ни одно слово не выйдет за стены, если я так пожелаю.

— Ты веришь в то, что человек может прожить тысячу лет?

— Я не знаю этого, но со времен Ртепа — только для нас, посвященных, — сохранился пергамент со странными рассказами Иса.

«Он пропустил „господа“», - усмехнулся про себя Зер.

— Там сказано, — прикрыв глаза, продолжал старикашка, — что время не везде одинаково. И что Ис называл себя человеком.

— Кто имеет доступ к этому пергаменту?

— Только тот, кто садится в это кресло.

— Так что же, ты считаешь меня Исом?

— Ты и твои спутники похожи на тех, что были тогда. Я не верю в такие совпадения.

— Выходит — и в Бога Иса не веришь?

— Если бы нас слышали, то тебе и твоему другу не миновать костра.

— А что, в том пергаменте о рукотворных молниях не упоминалось? — словно не замечая угрозы, равнодушно спросил Сид.

Старик зябко повел плечами и облизал бескровные губы:

— Упоминалось. Но никто не смог сотворить их и открыть подземелье.

— А я помню, как это делается, так что пугать нас не надо. Нет, нет — становиться на колени и облизывать немытые руки не надо, — Сид поднял сползшего на ковер старика, — но мешать нам, наместник, опасно. И прикончить нас тихонько не удастся — это мы тоже предусмотрели.

— И думать об этом не смею, — съежился наместник, ибо именно эта мысль мелькнула в его голове, — но вы идете на Север, а там возникла ересь…

— А меня вся эта мистическая чушь не тревожит, — напрямую ломил Сид, — хочу и там посмотреть, какие плевелы вырастают из доброй пшеницы. Не мерзость ли ваша проповедь смирения здесь и воздания там, — тут Сид ткнул пальцем вверх, — и это откровенное идолопоклонство, а как еще скажешь, если слизывается позолота с иконных рамок?

Узрев протестующий жест старика, Сид наконец остановился.

— Народ темен, Ис, — впервые назвал его по имени наместник, — ему нужен символ. Нужна сдерживающая сила. Отмени Бога — и рухнет мораль. Люди на площадях станут резать друг друга. И прелюбодействовать аки скоты. Людьми движет страх наказания за грехи. И упование награды за добродетель. Что есть мораль, как не Божья узда для мирского стада на все времена?

— Для избранных, выходит, существуют изъятия из этой морали? Да, мертвый и нарисованный я для вас гораздо удобнее, чем живой…

— Откровенно говоря — да, — цинично ответил успокоившийся старик, — но не падет и волоса с головы твоей.

— Уж об этом мы позаботимся, — вступил в разговор Зер.

И в подтверждение его слов в раскрывшуюся дверь вошли Без и Нави. При этом у Беза был такой вид, как будто он хотел скомандовать: «Руки вверх! Ваша карта бита!»

— Это я побеспокоился, чтобы за нами присматривали и поторопили в случае задержки, — объяснил неожиданное явление Зер.

— Все спокойно, беседа проходит корректно, в духе взаимопонимания, — успокоил вошедших Сид, — а как вы обошлись со стражей?

— Тоже все в порядке, с полчасика подремлют на завалинке и очухаются. А службы не знают — вплотную подпустили, — с видимым удовольствием доложил Без. Он даже завалинку изобразил и употребил какое-то непереводимое выражение, передающее повышенную эмоциональность речи. После этого Без, вынул из-за пазухи руку, а Нави поправил что-то под мышкой. А наместник Бога на земле с изумлением глядел на двух ражих детин, неизвестно как очутившихся здесь.

— Да, я забыл представить тебе Нави и Беза, — спохватился Сид, опасаясь, что старика хватит удар, — они встревожились, что нас долго нет. Об охране не беспокойся — у них временно помрачилось сознание.

Старик зашевелил беззубым ртом и еле слышно спросил:

— Чего же ты хочешь?

— Спокойного пути.

— Может быть, Греза, — тут он провел ребром ладони по своей цыплячьей шее, — пожалуй, он слишком много знает…

«Ну и мразь, своих не жалко», - брезгливо подумал Сид. И — вслух:

— Не надо. Но лишнего пусть не болтает.

— За порок болтливости у нас раскаленными щипцами прожигают язык. В ремесле Греза лишнего не говорят.

— Представляю, что это за ремесло!

— Тем лучше, — совсем успокоился старик и серебряным колокольчиком вызвал приближенного.

11

«Государь! — стояло вверху пропотевшего куска пергамента. — Известные тебе люди вышли на Север. А перед тем были они у наместника Иса на земле — полным титулом его называю, хотя и нечестивым путем взошел он на святой престол! И свел их к Ртепу Двадцатому твой ближний человек, именуемый ныне братом Грезом. А кому он взаправду служит — разберись сам».

Подписи не было. Но император и так хорошо знал этот почерк. Он отослал гонца, вызвал ближнего барона и, дождавшись, когда за вошедшим закроется дверь, спросил:

— Не ты ли советовал посылать Греза?

— Я, государь.

— Не боишься, что тебе придется висеть на золотой цепи, пожалованной тебе для того, чтобы ее носить, а не для того, чтобы на ней висеть?

— Нет, государь, ибо не знаю за собою вины, — с достоинством ответил барон.

— Читай, — он ткнул в нос барону злополучный лоскут. — Здесь читай, света хватает! — повысил голос Лий Восьмой, заметив попытку барона отойти к высокому узкому окну, забранному в тяжелый переплет, сквозь цветные стекла которого в залу врывался густой поток света. И все же здесь была полутьма — стоявшие по углам кресла, особенно после взгляда на свет, скорее угадывались, чем виделись. А лики императорских предков глядели строго и осуждающе из темных рам.

— Что на это скажешь? — выждав, когда барон положил рукопись на черный громоздкий стол, буркнул Лий Восьмой.

— Кто это писал, государь? — осторожно, словно боялся голосом разбить что-то хрупкое, спросил барон.

— Верный пес. Да ты не крути, говори что думаешь, — положил на стол волосатую руку император.

— Государь, я поражен не меньше тебя. Но пес всегда остается псом. А Грез был добрым воином и вассалом. Нужно дождаться его возвращения и тогда решить, как поступить.

12

На равнину спустилась вечерняя синева: как-то уж повелось, что вечером, когда спадет зной и ленивая пыль медленно осядет вдали, хочется оглянуться и подвести итоги дня. Равнина уже за спиной. Впереди — горы. Все чаще быстрые речки по-жеребячьи взбрыкивают на камнях. Дремлет в повозке Мер. Сзади, свесив ноги с повозки, жует соломинку брат Грез и никак не может сжевать… Поклевывает носом, уронив поводья, равнодушный ко всему на свете брат Мис, а усталые кони неторопливо волокут тяжелую колымагу. Лишь Без методично оглядывает горизонт. Да впереди Сид и Зер, покачиваясь в седлах, ведут нескончаемую беседу.

Дорога сделала зигзаг и вбежала в ущелье. Горы стали словно ниже — отвесные стены, поросшие редким кустарником, прижившимся в расселинах, загородили дальнюю перспективу снежных хребтов Стало необычно сумрачно. Шумела речка, вспарываемая камнями, — узкая дорога шла вдоль берега. Незнакомо пела какая-то птица. И река, казалось, текла вверх, а не под уклон: обычный в горах обман зрения. Сид и Зер примолкли — какая-то неясная тревога чувствовалась в неподвижном вечернем воздухе.

В голову отряда проскакал Без:

— Советую надеть шлемы и приготовить арбалеты.

Последний луч солнца вспыхнул в листве на самом верху. Ущелье сделало поворот, и над водой поплыла мгла.

— Еще полчаса, — сказал Грез, он быстро овладел лексиконом путешественников, — и мы проведем ночь в стенах монастыря.

— Мне кажется, — выехав вперед и тут же придержав коня, заметил Без, — что вопрос с ночевками еще не решен. Стой! Сид, взгляни-ка вперед, туда, где скала над дорогой, там две головы в шлемах торчат.

— Вижу! — мгновенно откликнулся Сид. В его памяти были еще свежи воспоминания о том, к чему приводит неосторожное втягивание в подобную узкость.

На скале, увидев, что засада обнаружена и караван остановился, перестали таиться. Сильного сопротивления не ожидали — что могут несколько купцов против пятнадцати опытных воинов! Что сбегут, не беспокоились — даже верховым далеко не уйти, а уж что касается тяжелой колымаги с бабой и монахами — об этом и говорить не стоило. Поэтому двое рослых парней встали над верхней кромкою скалы в рост, демонстративно пробуя свои двухметровые луки. И были они в кожаных куртках, обшитых железными бляхами.

— Повозку — поперек дороги, коней — за повозку, — быстро скомандовал Сид. Мысль, как всегда в критической ситуации, сработала быстро и четко. Без и Геф мгновенно развернули телегу, обрубили постромки и вывели лошадей в тыл. Все произошло прежде, чем сидящие в засаде сообразили, что же им предпринять.

Теперь отряд Сида не был беззащитен — узкую дорогу перегородила телега, полог с нее был сорван. Тюки, лежащие на ней, стали надежным бруствером. Часть тюков тут же кинули вниз, чтоб прикрыть ноги. Обойти их справа мешала река, слева — отвесный обрыв. Едва позиция была готова, из-за скалы выехали три всадника. Как и лучники, в черных кожаных куртках, изрезанных внизу фестонами, с нашитыми на груди и спине железными пластинами. На головах — неглубокие шлемы.

— Эй, вы, — крикнул один из них, упирая в стремя копье и прикрываясь до глаз треугольным щитом — расстояние было малое, и вечерний воздух хорошо доносил даже негромкую речь, — если хотите, чтобы шкуры остались при вас, отдайте бабу, телегу с товаром и братьев-странников. Сами — убирайтесь ко всем чертям!

— Выговор — верхнесеверный, — удивительно спокойно отметил брат Грез. Да и остальные поняли речь парламентера — уроки странника пошли впрок. — Далеко же они забрались!

— Что, Грез, это необычно? — прицеливаясь из арбалета из-за тюков, поинтересовался Сид.

— Необычно. И брешет, собака, ему не только мы с Мер и товары нужны, он суматохи ждет, чтоб врасплох ударить!

— Я жду ответа! — закричал всадник, сдерживая переминающегося коня. Лучники на скале, увидев, что противник укрыт, тоже прилегли.

— Ждать нечего — не выдадим никого. Атаковать не советую — и ваши шкуры чувствительны к доброй стали, даже сквозь ржавую упаковку, — крикнул в ответ Сид. — Нави, дай оружие Грезу и Мису. Мер, не высовывайся!

Нави, пригнувшись за телегой, достал из тюка шлем, кольчугу и меч для Греза. В это время всадники отъехали за скалу. Когда же дело дошло до Миса, то Нави быстрым приемом заломил ошеломленному монаху руку за спину и затянул сыромятным ремнем.

— Зачем? — коротко спросил Сид. Остальные, не отвлекаясь, следили за противником.

— Этот тихоня кого-то информировал о нашем маршруте. Когда он животом маялся, я чулан перерыл и вот что нашел, — он протянул Сиду кусок пергамента.

— Мог раньше сказать.

— Хотел проследить, не думал что так, сразу…

— Если будет другой раз… — Сид не договорил и повернул голову к Грезу. — Что, брат, и тебе кольчуга привычнее рясы? А напарник-то твой, оказывается, был отряжен за тобой следить? А?

— Похоже, Сид. А мне сможешь поверить?

— Попробую.

Первая стрела воткнулась в тюк. А из-за скалы восемь всадников, по двое в ряд, выставив копья, зарысили к телеге.

Сид свалил стрелой правого. Геф левого. Не ожидавшие решительного отпора, остальные повернули назад. Стемнело. Прорезалась звезда.

— В темноте могут смять, — заметил Сид.

— Нужно контратаковать, — буркнул Без.

— Для этого нужно выйти из укрытия и подставить себя стрелам.

— Две «феньки» за выступ, и там будет тихо.

— Это еще что такое? — не понял Сид.

— Да прихватил я несколько гранат.

— Что еще?

— Два пистолета девятимиллиметровых.

— Нарушил приказ не брать современное оружие, — не отрывая глаз от поворота дороги, констатировал Сид, — тащи все сюда!

Не успел он закончить, как Без выложил на край телеги свой арсенал. К одному пистолету он успел пристегнуть приклад.

— Ну-с, уважаемый Без, вы — наш лучший стрелок…

— Ясно! не дожидаясь конца речи, шепотом прохрипел комендант и навел ствол на быстро темнеющее небо над срезом скалы.

— Даю подсветку! — крикнул Сид, выхватив из темноты лучом сильного фонаря скалу и поворот дороги. Сразу хлопнул выстрел и что-то свалилось вниз.

— Гранату! И — вперед! — как заправский командир, скомандовал Сид. Второй не потребовалось — за поворотом остались двое раненых. Стук подков быстро удалялся,

А путники через полчаса стучались в ворота сонной обители.

13

Один из раненых умер, не дотрясясь до монастыря. Другой лежал на телеге рядом со связанным братом Мисом.

Миса развязали перед воротами, запретив ему входить в стены. И он побрел вслед за ускакавшими бандитами, не оглядываясь, — он знал, что эти люди не пустят стрелы в спину. И был дан ему с собой хлеб.

После того как отряд вошел в стены и брат Грез рассказал настоятелю о нападении, путников оставили в покое, предоставив в их распоряжение залитый луной мощенный крупными плитами двор. И верх фургона превратился в широкий шатер — его растянули на двух копьях посередине площади. Лишь раненого унесли под крышу.

Стихло. К Сиду подсел Грез. Тонкий фитилек плавал в широкой плошке, чуть освещая углы шатра и кидая глубокие тени на усталые обросшие лица.

— Сид, я не странник.

— Знаю, — не дал договорить Сид, — шпион.

— Да, но теперь готов служить только тебе.

— Почему?

— Вы спасли меня, а могли выдать.

— Во-первых, опасность грозила всем, а во-вторых — могли сделать подлость и не сделали, и это ты считаешь заслугой?

— Может, и так. Но это — моя жизнь. И вы не оттолкнули меня, а ведь я был при вас еще и соглядатаем!

— А Мис — при тебе.

— Зря отпустили. Дураком он не был. И он догадывался, кто ты.

— Значит, для тебя этот вопрос ясен? Смел же ты со всевышним!

— А почему воин, храбрый на земле, должен чего-то бояться на небе? И еще я понял, что ты — человек. Что Богу до людей! Я много бродил по земле, видел разные веры, и каждая у себя была единственно истинная, а для соседей — поганая. Почему?

— Хорошо, что задумался.

— Весьма полезное занятие, — одобрил из темноты Зер. И добавил: — Давайте ему поверим.

— Попробуем, — оперся на локоть Сид и наклонил голову. — Надеюсь, что настоящее твое имя не Иуда.

— По настоящему меня зовут Рез, — почувствовав необычное в тоне Сида, встрепенулся Грез.

— Мы уже привыкли к Грезу, пусть так и останется. Как с раненым?

— Через месяц танцевать будет, — живо откликнулась Мер.

— Если раньше не повесят, — хмуро дополнил Без это оптимистическое заявление.

Было уже поздно. Сид задул фитиль.

* * *

Роса блестела на ободьях колес и сыпалась с верха шатра, когда Сид вышел на рассветную площадь. Солнце еще не затопило двор, но снежные вершины уже горели бело-розовым пламенем на чистом голубом небе. Оно уже не было небом пустыни — от него исходили бодрость и прохлада. И казалось, как это бывает только в молодости, что дорога зовет вперед.

Рядом с Сидом появился Грез:

— Я говорил с раненым. Он — человек императора.

— Ты ему угрожал? — продолжал рассматривать хребты Сид. Грез удивленно повернул голову — ему было непонятно, что можно спрашивать о такой безделице.

— Самую малость. Дал понюхать лезвие ножа.

Теперь Сид повернулся к Грезу:

— Чего же ты достиг этим деликатным методом?

— Он мало знает. Меня было приказано убить. Вас — доставить в столицу.

— И как теперь быть?

— Только вперед. Назад все рано не выпустят.

— Как же ты? И почему решили тебя убить?

— За связь с первосвященником. Мис выследил. А вас не тронут. Вы нужны тем, кто сумеет с вами договориться. А если ты замолвишь словечко, то может сохраниться и моя голова.

— А это нападение?

— Они просто не рассчитывали на отпор. И погорячились — они-то не знали, кто ты.

— Значит — дальше в пасть?

— Он прав, нельзя выказывать страх, — высунул из шатра голову зевающий Зер, — умеючи и в чреве кита уцелеть можно. К тому же, судя по показаниям, искомая точка где-то около имперской столицы.

— Что ж, попробуем… Подъем!

Они прошли горную страну. Никто не тронул их, словно те, что пытались захватить их, поняли, что Сид и его товарищи сами идут им в руки. Реки стали медленней. Луга — зеленее. Вдоль дорог тянулись яблоневые сады. И солнце здесь не было беспощадным. А вместо ставших привычными по ту сторону Лазурного моря соломенных шляп на крестьянских головах торчали серые войлочные колпаки. Изредка встречались гремящие железными доспехами благородные всадники. Эти из-под своих перьев, казалось, не замечали странствующих купцов, хотя с великим удовольствием пощупали бы пузатые тюки, укрытые под пологом телеги. Но арбалеты и копья сопровождающих заставляли их равнодушно и гордо проезжать мимо. И брат Грез из-за полога кибитки внимательно рассматривал каждого. На козлах теперь сидел Нави, положив арбалет в ногах. А конь его, привязанный к телеге, лениво плелся по пыльной дороге.

14

У въезда в столицу сам император, не показываясь наружу, смотрел на дорогу сквозь амбразуру надвратной башни. Воины у ворот расступились перед прибывшими и тут же сомкнулись за их спинами. Сид и его товарищи были готовы ко всему и не слишком удивились встрече. Больше тревожился Грез, но и он не подавал виду.

По ту сторону стены к телеге подскакал всадник и, ткнув железной рукавицей в Греза, приказал ему следовать за собой. Тот молча повиновался. Другой всадник безмолвно, но почтительно подъехал к остановившемуся впереди каравана Сиду и предложил всем следовать за собой.

Их разместили в доме неподалеку от императорского дворца.

Не успели распрячь лошадей и освоиться в доме, как тот же молчаливый молодой человек, что указал им жилье, пригласил Сида в императорскую резиденцию.

— Со мной пойдет Зер, — не спрашивая, а утверждая, сказал Сид и положил руку на плечо академика. Посланец согласно наклонил голову.

Они перешли площадь, небрежно замощенную булыжником, и оглянулись на свой дом, вторым этажом нависавший над первым. Оттуда, со второго этажа, им вслед смотрели товарищи. Потом они повернули головы к цели своего пути — императорскому дворцу, своими высокими стенами и окнами-бойницами похожему на крепость. Усугубляли это впечатление дубовые, окованные черным железом двери, прячущиеся в глубине узких проемов.

Стражи в черных доспехах расступились по знаку сопровождающего, и кто-то изнутри распахнул тяжелую дверь. Они вошли в полутемный коридор и поднялись по узкой винтовой каменной лестнице в большую залу, где сопровождающий покинул их.

— С чем пожаловали в наши Северные земли? — спросил, обращаясь к Сиду и словно не замечая Зера, коренастый бородатый мужчина в потертой кожаной куртке со следами ржавчины от доспехов. Нетрудно было догадаться, кто мог позволить себе здесь такую небрежность в одежде.

— С разными делами, государь.

— А — начистоту? Ты, я вижу, впрямь схож с Господом, уж не собираешься ли ты, пользуясь этим, проповедовать в моей земле какую-нибудь ересь?

— Не собираюсь. И в прятки нам играть нечего. Я действительно Ис.

— Допустим, — не делая ни малейшей попытки рухнуть на колени, согласился император, — но ты же сам утверждал, что, несмотря на все чудеса, ты все-таки — человек. И возвращение твое возможно через много веков по каким-то неведомым нам свойствам времени. Об этом упомянуто в свитке, скрываемом от всех тем, кто именует себя наместником Иса на земле.

«Эти ребята явно не в ладах», - подумал Ис.

— А посему будем говорить как деловые люди. Мне претят разврат и мздоимство церковников, — словно не замечая, что говорит он один, продолжал император, — и я хочу, чтобы все вернулось к древним идеалам, провозглашенным тобой. «Разумеется, без ущемления моих прав».

Последней фразы император вслух не произнес, но для Сида и Зера было предельно ясно, что он это подумал.

— Мы поняли, тебе нужно наше содействие. Но я здесь не один, и нам нужно подумать, — состорожничал Сид.

Император отошел от стола, на котором валялись несколько свитков и книга в рыжем кожаном переплете. Повернулся к узкому окну, свет из которого, как мечом, разрубил залу — остальные окна были завешены. Помолчал.

— Хорошо, подумайте.

— И еще прошу — отпусти Греза.

— А об этом я подумаю. Его бы следовало… Но я подумаю.

На этом аудиенция закончилась. Тот же сопровождающий вывел их за дверь. И так же молча за их спинами сомкнулись черные воины.

— Опасное и неверное дело. Он хочет использовать тебя в своих целях. Отказываться следует сразу и наотрез.

— Ты прав, Зер. Но нужно выиграть время и спасти Греза. А там, если будет возможность, открыть народу глаза.

— Этого нам не позволят. Вспомни свое первое пришествие.

— Но мир-то идет вперед!

— Вперед-то вперед… Но здесь сейчас мрачнейшая полоса — костры, застой культуры, да и не только культуры.

— А все-таки — спираль идет вверх!

Через площадь они шли вдвоем, без сопровождающего.

15

— Говорить по-русски! Хотя подслушивающих аппаратов здесь еще не изобрели, но каких-нибудь слуховых дыр опасаться стоит, — с этого начал Сид, когда все собрались вокруг громоздкого стола, словно предназначенного для использования в качестве баррикады. Был вечер, и тусклые фитили плавали в глиняных плошках, качая тени по стенам.

— Император просит помочь в борьбе с церковью, жмет она ему на мозоли. Что это за мерзость — сами знаете. Не попытаться ли открыть людям глаза на тысячелетний обман, раз случай представился?

— И думать нечего, — запустил всю пятерню в бороду Геф, — кто поручится, что не вылезет из-за спины этого реформатора дьявол почище нынешнего наместника Иса.

Да и сам он, похоже, в средствах не слишком разборчив. А вспомни, даже Ртеп…

— Но здесь — мы, люди, способные разъяснить суть этой мерзости.

— Не кипятись, Сид. Да распнут нас эти же самые люди, науськанные теми, кто лучше нас знает темные извилины их душ. А мы что?

— Волков бояться, уважаемый Зер…

— Дело не в боязни, — перебил темпераментный академик, — а в том, что перестроить сознание без перестройки всего уклада — задача бесполезная. И идеалистическая, уважаемый Сид.

— Что предлагаешь? Отказаться?

— Именно! Свернуть экспедицию и возвратиться восвояси!

— Так нас и выпустили, — буркнул Нави, — до района перехода черт знает сколько идти, а здешнюю точку еще найти надо. Да и возможен ли здесь переход — неизвестно. Затем сюда и шли.

— Может быть, самим, не пачкаясь с императором? — негромко предложил Геф.

— Тогда уж распнут наверняка, опереться-то здесь не на кого!

Не успел Сид закончить, как по лестнице застучали шаги. Раскрылась дверь, и в неровный круг света вошел Грез.

— Благодарю тебя, Сид, — сказал вошедший и сел на лавку рядом с потеснившимся Зером. — Если бы не твое слово, слетела бы моя голова.

Он взял лепешку и подцепил ножом кусок мяса с плоского блюда — там, где он был, видимо, едой не баловали.

— Вот вам и связь с массами, — мгновенно отреагировал Зер. — Грез, будь добр, ты достаточно хорошо изучил наш язык…

— Понял, у этих стен есть уши. Да и государь просил доносить обо всех ваших разговорах. Но передам я только то, что разрешил Сид.

— А как теперь у тебя с наместником Иса? — поинтересовался Зер.

— Хрен редьки не слаще, — щегольнул приобретенными знаниями Грез, — здесь меня ждал топор, там — на всякий случай — отрава. Друзья у меня — только вы.

— Ты умный человек, Грез.

— Можно и без этого.

— Конечно, можно, — неловко поправился Сад, — нужен выход к людям.

— Каким?

— Прежде всего — умным.

— Наш император умен.

— Мы с Зером это заметили.

— Тем более… — тут Грез внимательно посмотрел на Сида и прекратил игру в остроумие. — Я понимаю, кто вам нужен. Такие есть, но не там, где ты ждешь. Нет их среди любезных тебе простолюдинов.

— Время придет, будут и простолюдины, Грез.

— Может быть, но мне не прожить тысячи лет.

— К делу, — прервал пикировку Зер, — кто, где и как встретиться?

— Есть знакомый монах, два алхимика. Правда, одному из них на той неделе отрубят голову, если он не добудет из глины золота. От второго всегда несет серой, но драгоценностей он не обещает.

— На что же он живет?

— Этот из благородных. Живет безвылазно в своем замке.

— Ты с ним близок?

— С Маргом? Да. Мы рядом рубились в южном ущелье, когда император впервые поднялся против наместника Иса.

— А потом?

— Я попал в плен. А император, сойдя с коня, просил прощения у святого старца.

— Что ж так?

— Их копья стояли гуще, чем наши. Мужичье не поддержало. Теперь император стал дальновиднее.

— Ты, я вижу, тоже.

— Не я один. Да я — в стороне.

— Кто же теперь — купцы, горожане, мужики?

— И рыцари, Сид. Север — против наместника.

— Ты согласился служить наместнику в плену?

— У императора не нашлось ни денег, ни желания меня выкупить, а там многое обещали.

— А теперь?

— Я сказал — не отступлюсь.

— Ладно, знакомь со своим бароном-алхимиком.

— Завтра. Но за нами будут следить.

— Открыто — нет. Нам дали понять, что мы гости, а не пленники.

— Да, а как быть с Лием Восьмым?

— Будем тянуть время, — подал голос Нави.

— Но ухо держать востро и не лезть в аферы, — скрепя сердце отступил непримиримый Зер.

16

— Примут ли нас сегодня? — спросил прибывшего спозаранку вчерашнего черного офицера Сид.

— Сегодня — большая охота. Государь примет вас завтра.

— Можем ли мы гулять за стенами города?

— Разумеется, вы же гости, — удивленно поднял брови офицер.

— А что за люди прячутся в подворотнях, едва мы выходим на улицу?

— Понятия не имею, — сделал непроницаемое лицо офицер, — но постараюсь узнать и наказать наглецов.

— Избавьте нас от них, а наказывать не стоит.

Когда они выехали за город, лишь раз мелькнула вдали подозрительная серенькая лошаденка.

— Проверяет, куда направимся, — обронил Без.

— Хрен с ними, пусть стараются, — откликнулся Геф.

С круглых булыжников они свернули на грунтовую дорогу и вскоре, проехав узкую полосу сорного леса, подъехали к замку. Здесь все было как положено — ров шириной в два копья, затянутый ряской, подъемный мост, готовый к приему гостей, и широкие башни на углах невысокой стены, сложенной из неровного серого камня. Хозяин встретил гостей в воротах. Видимо, Грез успел предупредить.

Барон стоял, выпятив залоснившееся пузо и улыбаясь во всю ширину своей конопатой физиономии. Он не был похож ни на аристократа, ни на мыслителя. Скорее, это был местный вариант Санчо Пансы. Однако Сиду внешность барона понравилась — начальник экспедиции к красавцам относился с предубеждением.

Хозяин помог Мер и Сиду сойти с коней, остальные спешились сами. Ведя коней в поводу, все вошли в замковый двор. За ними закрылись ворота и заскрипел поднимаемый мост.

Посередине замкового двора, на небольшом холме, возвышалась еще одна, самая высокая и громоздкая башня — последний оплот при штурме, а в спокойные времена — жилище хозяина. Туда-то, в нижнюю залу башни, и провели гостей. В конце залы, в каменной выемке, над огнем на вертеле поворачивался здоровенный кабан. А у дубового стола, протянувшегося на половину залы, ходили два неторопливых ладных малых в кожаных куртках и мягких сапогах, ставя на эти отполированные локтями доски деревянные и глиняные блюда — кувшины с питьем и объемистые чаши уже стояли на столе от одного конца до другого. Гости заметно оживились — дома, подгоняемые Грезом, они почти не ели.

— Рад вас видеть, — распахивая руки и щуря простоватые глаза, пригласил к столу хозяин. И кивком отослал слуг. Но, прежде чем уйти, они водрузили на стол кабана.

Упрашивать не пришлось — едва отодвинулись и вновь придвинулись скамьи, пропустив гостей к столу, как по примеру, хозяина, взявшего одной рукой чашу, а другой — кость с дымящимся куском мяса, с которого капал жир на добрый кусок домашнего хлеба, все взялись за дело. В течение десяти минут только булькала жидкость да мерно работали челюсти.

Наконец хозяин удовлетворенно отодвинулся от стола и вытер тыльной стороной ладони жирные губы.

«Интеллект так и прет», - быстро подумал Зер, успев оглядеть все — от вертела до убранства залы, состоявшего из развешанных по стенам ржавых доспехов да грубо обработанных кабаньих и оленьих голов. Света в помещении, несмотря на распахнутую дверь и открытые бойницы, было маловато. Вспышки пламени в очаге придавали этой картине мрачноватый колорит.

— Не торопись, — словно прочитав мысли Зера, толкнул его коленом сидящий рядом Грез, — Марг любит напускать на себя деревенскую простоватость — так легче отбиваться, когда его начинают клевать за смелые речи.

— Чувствую, — тихо ответил Зер, поразившись не только интуиции, но и речи Греза — куда девались монашеская тяжеловесность и скованность! И как он мог так долго носить эту личину?

— Брат Грез — вы, кажется, так его называете, — передал мне, что вас заинтересовал чудак-алхимик, живущий в собственном замке и не добывающий золота. Не тревожьтесь! Вино, что в ваших кубках, не получено мною в ретортах — оно из доброй южной лозы. И пиво мое — из славного северного ячменя. Хотя я и пробую получать кое-что другим способом… Но об этом потом. А сейчас — рубите прямо. Я — деревенский, к столичным уловкам не привык.

— Мы тоже не привыкли, — положил ладони на стол Сид, — и мы верим нашему другу Грезу.

— Я слушаю. Слуги далеко, да они у меня и не приучены к излишнему любопытству.

— Хорошо. Тебе знакомо мое лицо?

— Да, я видел хорошие копии с великого портрета.

— Что ты об этом думаешь?

— Что случается и не такое сходство.

— А знаешь ли ты о пергаменте, хранящемся у наместника Иса на земле?

— И об этом слышал. Но видеть его, не рискуя головой, невозможно, а познавать без этой части тела — затруднительно.

— Но ты имеешь представление о его содержании?

— Ты спрашиваешь о разном времени в разных частях Вселенной?

— Да.

— Как видишь, представляю. Я размышлял об этом.

— К чему же ты пришел?

— К тому, что подобное возможно.

— Значит?

— Значит, почти невероятное стечение обстоятельств могло бы привести Иса сюда.

— Маловероятное.

— Допустим. Я как-то на досуге занялся математикой — надоело о щиты копья ломать. Так вот, я попробовал прикинуть эту вероятность.

— Ну и…

— Не хватило исходных данных: во-первых, мифический Ис; надеюсь, среди нас нет тех, кто способен донести, и меня не наденут на вертел как этого кабана. Во-вторых, я не знаю количества обитаемых миров и способов сообщения с ними.

— Вспомни легенду, каким оружием владел Ис?

— Огненной стрелой, бьющей на большое расстояние.

— Без, пожалуйста, дай твою двадцатизарядную штуковину.

Без молча достал пистолет и протянул его Сиду.

— Какого шлема не жалко, Марг?

— Того, что над камином.

Сид вскинул оружие, и пробитая железная шапка покатилась по каменным плитам. Хозяин неторопливо поднялся со своего места — он сидел на противоположном конце стола — и вразвалочку подошел к упавшему шишаку. Наклонился, взял в руки, ощупал входное и выходное отверстия и, не выказывая особого удивления, водрузил железный колпак на прежнее место.

— Что ж, хотя и это не окончательное доказательство, но, сопоставляя его со всем прочим… Вероятнее всего, ты — Ис. А жаль — лучше бы дело иметь с человеком.

— Да я же и есть человек, сам мистики не переношу!

— Тогда — поладим.

«Да, Грез нас привел именно к тому человеку», - думал на обратном пути Сид.

17

Они возвращались вечером, в дождь. Чавкала проселочная грязь под копытами. И лишь на главной дороге подковы заскользили по булыжнику. А каково было бедолагам-соглядатаям, весь день проторчавшим в кустах под дождем, если непромокаемые плащи были им неизвестны, а грубая шерсть, хотя и не сразу пропускала воду, но, намокнув, прилипала к коже, как остывший компресс?

Отряд Сида въехал в город, в славный Гаах. В широко распахнутые ворота Но дома, в сухости и тепле, они долго не могли уснуть.

— Сид, нужны ночные дежурства, — посоветовал Грез.

— Пожалуй, да — слишком много любознательных бродит вокруг.

А во дворце…

«Государь, лицо, именующее себя Сидом, и его сообщники весь день провели в замке тайного еретика и чернокнижника барона Марга. О чем говорили — неизвестно, ибо рвы вокруг замка глубоки, а вассалы барона молчаливы и неподкупны. Отмечаю, что, возвратясь, упомянутый Сид стал осторожнее. Ночью не все спят, двери запирают на засов. Теперь и через верхний тайный люк к ним не пролезть незамеченным. Все важное они говорят на каком-то дьявольском наречии, никому в твоей стране не ведомом, кроме разве что Греза. А его докладам лучше не доверять…»

Подписи опять не было, и хотя на этот раз лоскут был исписан не братом Мисом, а его коллегой рангом пониже, стиль и манера письма были разительно схожи.

Император внимательно прочитал, потом бросил лоскут и брезгливо вытер руки о кожаные, в обтяжку, штаны. Задумался. Постоял минут пять в нерешительности и хлопнул в ладоши.

— Зови эту компанию, — не дав себе труда объяснить, какую именно, бросил он быстро вошедшему слуге Тот, молча поклонившись, так же быстро удалился, уже на ходу осмысливая, какая именно компания понадобилась его августейшему повелителю Переспрашивать и ошибаться было опасно

Вскоре, сопровождаемые тем же черным офицером, Сид и его спутники прибыли во дворец. На этот раз император принял их в кресле, повернутом спинкой к стрельчатому окну — чтоб свет бил в лица гостей. Он милостиво кивнул на приветствие вошедших и, обратясь к Сиду, спросил:

— Что надумали?

— Ни в какие распри мы ввязываться не будем, — ответил тот, — а объяснить, где — белое, а где — черное, готовы всегда.

— Понятно, — усмехнулся император, — но подобное знание необходимо зрячим, а их в мире не слишком много. Да и какой цвет лучше — вопрос не простой. Мне нужно спихнуть мерзкого старикашку. Для этого мало копий — нужно слово, клеймящее блуд и стяжательство, процветающие под сенью разложившейся церкви, отравляющей самый воздух, которым мы дышим, разоряющей народ неправедной десятиной. И это разящее слово произнесешь ты! — он ткнул пальцем в сторону Сида и перевел дух.

— Я говорю только то, что считаю верным и справедливым.

Император вздрогнул, упер бороду в грудь и из-под кустистых бровей вонзил взгляд в Сида:

— Ты что, не разделяешь моего мнения, что церковь пропитана блудом и стяжательством? Что твой, именно твой, храм нужно очистить от скверны?

— А я вообще не вижу нужды в храме. И не мой он — этого дерьма после меня нанесли.

— А народ? Людям нужна вера, дабы не пали нравы.

«Ишь ты, какой нравственный», - зло подумал Сид. А вслух устало заметил:

— Грош цена той нравственности, что держится на страхе.

— И все-таки нам по пути, — погасив гаев, поднялся император, — но не зарывайся, меч плохо разбирается в ценности разных голов.

— И огненная стрела тоже, — отпарировал Сид. И его соратники придвинулись друг к другу, смыкая маленький отряд.

— Я пошутил, — заметил движение император, — но преграды на своем пути не потерплю. Так что — думайте.

Аудиенция закончилась.

18

— Хитер, собака, — с досадой бросил Сид, едва они вошли в дом и задвинули засовы.

— И бесцеремонен, — задумчиво застучал пальцем по столу присевший на лавку Зер, — его цель — выжать из нас все, что можно, а потом — любым способом направить в небесную канцелярию. Так-то, коллеги.

— Что предлагаешь?

— Кабы знать, где падать…

— А все-таки? — поторопил академика Сид.

— Не подставлять спину — самая разлюбезная мишень, слепая и широкая.

— Желательно поконкретнее.

— Переселиться в замок Марга, — подал голос Геф, — он нас приглашал.

— Теперь император не выпустит, — негромко заметила Мер.

— Он же сказал, что мы — не пленники!

— Но гости, его гости, Геф. И он постарается не выпустить.

— И все-таки завтра попробуем, после выступления императора на площади, он с народом пожелал говорить, — закончил словопрения Сид. А Без перед сном внимательно осмотрел смущавшую его обшивку потолка, для чего ему пришлось взгромоздиться на стол.

— Точно, есть лючок, — наконец удовлетворенно констатировал он. Но сенсации это не произвело.

Было серое утро, когда за ними пришел молчаливый офицер в черном. И вышли они на площадь к дощатому помосту, сколоченному за ночь. Помост, покрытый темно-красным сукном, был схож с эшафотом. Вместо палача на возвышение поднялся император. Оцепление отодвинуло плотную толпу на длину копья. А сквозь толчею, внимательно разглядывая людей, протискивались какие-то личности в одежде простолюдинов и с повадками вышибал.

Протиснувшись поближе к помосту, Сид обратил внимание, что император опирается отнюдь не на кафедру, а на изогнутую рукоятку большого топора, всаженного в плаху.

«Символично, хотя и странновато для выступления перед народом», - подумал Ис. Император тем временем поднял правую руку ладонью вперед, словно сдерживая возникший шум, выждал и начал говорить. Сначала — не очень громко, словно знал, что в наступившей тишине все слова будут услышаны. Он опустил руку на топор.

— Люди северной страны! Вашими руками воздвигнуты города и крепости, вашим трудом взрастают хлеба. Вы — соль земли. И я сделаю так, что слава нашей империи будет греметь тысячу лет. Чтоб другие народы со страхом и благоговением взирали на вас. Я сделаю вас господами, — повысил голос император, — и не только мои верные бароны, но и вы будете повелевать другими народами, погрязшими в распутстве и дикости. Вам предуказано небом оздоровить этот мир. Начнем — с очищения от внутренней скверны.

— Куда гнет, — ухватил Зер руку Сида, — это же демагогия чистейшей воды!

— Грязнейшей, — высвободил руку Сид, — слушай дальше.

— Мы избавимся от инородцев, пустивших корни в нашей земле. И имущество их станет вашим, а половину его возьмет казна.

— Кое-что знакомое, — не отводя глаз от коренастой фигуры на помосте, пробормотал Зер.

— А потом мы пойдем за пределы нашей земли, которая холодна и малоплодородна, и хлынем на цветущие равнины Юга. Мы заставим работать тамошних ленивых обезьян! — тут император почти закричал.

И толпа, дотоле затаившая дыхание, тоже восторженно завопила. Император снова поднял руку. Выждал.

— И в знак любви моей к вам первым министром отныне будет человек из народа!

Тем временем обряженный в сермягу человек из народа неловко поднялся на помост. Теперь уж Сид схватил руку Зера и впился глазами в нового первого министра — прямо на них мигали подслеповатые глазки брата Миса!

— Как тебе нравится этот человек из народа?

— Очень логично, — невозмутимо ответствовал Зер, — думаю только, что император учел не все, с этим тихоней у него могут быть хлопоты.

— Зато лавочники довольны, — дохнул из-за плеча Сида Грез.

— Лавочники?

— Ну да, в толпе их — половина! Насчет инородцев — им брошен кусок.

— Что, разве Мис из лавочников?

— Да нет, недоучившийся богомаз.

На них недовольно заворчали — народу мешали слушать!

Теперь на рукоятке топора, рядом с загорелой рукой императора, оказалась пятнистая лапа брата Миса.

— Говори! — подтолкнул его Лий Восьмой.

И Мис, моргнув белесыми ресницами, начал с крика:

— Верные сыны отечества! Братья! Отныне только так я буду называть вас! Мы воздвигнем новую церковь, чистую и богобоязненную, а наш иссейший государь станет ее главой. А неправедно нажитые прежней церковью богатства отойдут в казну!

С задних рядов, несмотря на дневное время, стали передавать зажженные факелы. И какие-то люди в разных концах толпы нестройно затянули имперский гимн. Пока продолжалось пение, император и Мис стояли со склоненными головами.

— Остальное решится в рабочем порядке, — потеребил бороду Зер, — ты обратил внимание, Сид, конкретного-то ничего не обещано, а жест широкий. Невиданное здесь прежде лобызание с народом и… туманные обещания.

— Насчет половины имущества инородцев довольно конкретные.

Толпа расходилась, разваливаясь на группки. Над головами дымно и неярко качались факелы. Кто-то уже собирался бить мелкие лавки инородцев, кое-кто пытался нацелиться и на лавки покрупнее, но таким тут же затыкали глотки. Все шло по плану.

— Пошли-ка и мы, а то еще по ошибке прихватят, — потянул Сида за одежду Без. Но далеко они не ушли — к ним подошел неизменный молодой офицер в черном с двумя дородными парнями в сермяге под людей из народа и предложил следовать за собой.

— Эти, — он кивнул на своих дюжих подручных, — для вашей безопасности.

И они двинулись во дворец за ушедшими ранее императором и Мисом.

19

— Дело идет к развязке, — толкнул Зера Сид, поспешая за черным офицером и оглядываясь на сермяжных мордоворотов.

— Плюнуть бы в морду этим скотам, — буркнул Геф.

— И потерять головы, — сделал вид, что заканчивает его мысль, Зер. Нави молча повел плечами — у него явно чесались руки. Да и остальные, не исключая Мер, были не из овечьей породы, так что, дойди дело до голов, они бы достались императору недешево.

Без догнал Сида и сунул ему за пазуху пистолет.

На этот раз все в той же сумрачной зале, кроме императора, их встретил первый министр Мис. Лий Восьмой сделал приглашающий жест и демонстративно отошел в сторону, выставив навстречу гостям своего наперсника. Мис был снова в монашеском одеянии.

— Мир вам, — произнес он, сложив лодочкой ладони и опустив глаза долу. Он нервно потер руки и начал, не поднимая глаз: — Вы слышали речь нашего иссейшего государя…

— И твою тоже, — кивнул Сид.

— Наш император доверил мне, худородному, по неизменной доброте своей, быть его верным слугой у кормила великого государства. Государь и я, его верный раб, денно и нощно думаем о благе народном. Мы готовы вести к славе и благоденствию всех людей великой Северной империи.

— А мы-то здесь при чем? — не выдержал Зер.

Мис перестал шевелить пальцами и поднял колючие глазки:

— Я говорю только с Исом.

— У нас всех одинаковое право голоса, — выступил на шаг вперед Сид.

— Я буду говорить только с тобой. — С монаха слетела вся раболепная шелуха. Сид обернулся к своим, и они согласно наклонили головы.

— Ладно, будь по-твоему.

Мис снова зашевелил пальцами пониже живота и стал что-то разглядывать под ногами.

— Мы перевернем мир! Да, за счет погрязших в разврате и безделье соседей, не способных ни к чему другому, кроме копания в земле. Мир от этого только выиграет и быстрыми шагами пойдет к светлому будущему, даже если погибнет половина человечества.

— По костям?

— Хотя бы и так, — снова вскинул голову Мис и кольнул Сида рыжими глазками.

— Кости-то будут не только чужие.

— Нужно ли с этим считаться, если цель высока?

— Так что же угодно от нас? — утратил интерес к бесполезной полемике Сид.

— Содействия на пути к великой цели. Ведь и тебе претит то, во что превратились твои предначертания.

— У нас разные дороги.

— А откуда тебе известно, что хотим сотворить мы? Может — рай по твоим предначертаниям?

— Но речь императора…

— Перед быдлом? Да и что было сказано? Что обещано? Половину чужого добра? Дадим! Поход в чужие земли? Будет! А вот кто и как будет править — решим без них. Мы возьмем цвет нации. О, это будет строгий отбор! Мы взрастим на компосте из так называемых масс великую цивилизацию. Для этого нужны люди, преданные мне и императору. То есть императору и мне, — спохватился Мис, покосившись на стоявшего у окна Лия Восьмого.

Император, до этого безучастно слушавший, подошел к говорившим и тяжело оперся о край стола:

— Короче, если на нашем знамени будет написано «С нами Ис», силы наши удесятерятся. Если к этому прибавятся твои знания и мы получим огненные стрелы — станем непобедимыми. Выбора у вас нет: или с нами, или вы отсюда не выйдете. Помни, наместник тебе такой же враг, как и мне. А касательно земного рая — на досуге с Мисом подумайте, я согласен.

— Мы не согласны. Хотя и с наместником нам не по пути. Для нас все люди равны. Да мы и не принадлежим к избранному тобой народу!

— Вас это не касается, — не замечая движения в группе Сида, продолжал Лий Восьмой, — это — на потребу толпе. И для твоих друзей может быть сделано исключение. Что касается тебя… ты же — Ис!

— Не выйдет!

— Очень жаль, — вздохнул император. — Стража! И грохнул кулаком по столу.

Но прежде чем неповоротливые латники вломились в залу, император и Мис были скручены по рукам и ногам и отряд Сида был готов к обороне. Первый ворвавшийся в залу латник загремел по плитам с пробитым пулей нагрудником. Остальные замешкались у дверей.

— За дверь, живо! Иначе все пойдете той же дорогой! — рявкнул Сид. Ошеломленные стражи, пятясь, вышли из залы.

— Двери — на засов, окна — тоже, — уже обращаясь к своим, командовал Сид.

Он подождал, пока все необходимое будет выполнено, и повернулся к онемевшему от стыда и ярости Лию Восьмому:

— Военное счастье переменчиво. И как же вы такую промашку дали!

Император повел налитыми кровью глазами и попросил развязать руки. Просьбу уважили.

— Знал бы — поостерегся. Но уйти вам некуда. Вы в моих руках.

— Ошибаешься, пока ты — в наших. И если с наших голов слетит хоть один волос, то с тебя и твоего прихлебателя слетят головы. Уразумел?

— Уразумел, — понуро ответил император, разминая затекшие руки.

— И без глупостей. Ты видел, что делают наши огненные штуки?

— Чего вы хотите? — вопросом на вопрос ответил Лий Восьмой.

— Беспрепятственного выхода.

— Я дам слово.

— Этого, батенька, мало, придется тебе нас проводить до границы, — сказал Зер.

— А если вассалы попытаются освободить меня?

— Прирежем, — невозмутимо ответил Нави.

— Дайте перо, я буду писать.

Императора усадили в кресло и придвинули к столу. Ног не развязывали. Геф и Нави тем временем внимательно обследовали помещение.

— Еще допиши, что все имущество наше должно быть неприкосновенным. И пусть не вздумают подсыпать в запасы отравы — проверять будем на тебе и брате Мисе. Ясно? — вежливо наклонился к пишущему Зер.

Император кивнул — говорить он был не в состоянии.

Когда Лий Восьмой, брызгая чернилами и ломая перья, закончил послание. Зер взял со стола лист, внимательно прочел, удовлетворенно хмыкнул и передал Сиду. Тот тоже прочел и пустил по кругу.

— Можно передавать, — сказал Сид, когда последний из читавших положил пергамент на стол. — Да, Без, когда сунешь лист под дверь, предупреди, чтоб нас не тревожили, когда надо — выйдем сами.

После этого послание было передано указанным способом страже. С выходом, однако, не торопились. Сид словно чего-то выжидал. И — точно! Дотошный Геф, простукивая тихонько стену, нашел пустоту!

— За этой мазней, — кивнул он на почерневший портрет какого-то императорского предка, — тайный ход.

— Куда он ведет, уважаемый Лий Восьмой? — вкрадчиво поинтересовался Зер. — Нет-нет, громко не надо, достаточно вполголоса, — добавил он, зажимая рукой волосатую пасть императора.

— За пределы дворца, в ваш дом, — давясь бородой, просипел монарх.

— Отлично, так даже удобнее. Двинулись. Да развяжите ноги Мису, не на руках же его нести! Нет-нет, руки оставим связанными, да и с государем придется сделать то же самое. И рты заткнем.

В свой дом они проникли через потайной люк — здесь не сделали даже обыска, увлекшись блокадой дворцовой залы. У ворот даже не выставили поста. В вечерней пасмурной тьме крытая повозка беспрепятственно выехала из ворот. На повозке лежали связанными император и первый министр, а над ними склонялся бесстрастный Нави, готовый прирезать их по первому знаку Сида. Их не остановили. И только при выезде из города пришлось усыпить стражников, которые, очухавшись, так и не поняли, что же с ними произошло. Беглецов же хватились только на следующее утро, когда неразумный магнитофон, поставленный под дверью, неизвестно в который раз стал повторять беседу Сида с Лием Восьмым.

20

— Свернем, нас уже должны хватиться, — предложил до этого молча мокнувший под предрассветным дождем Грез. Сид кивнул, и копыта зачмокали по грязи.

— Рядом замок твоего друга, надо бы дать ему знать о случившемся.

— Да, Сид.

Снова смолкли. Только чавкала грязь да звякала сбруя, тускло и холодно в туманном лесу млели по обе стороны дороги чахоточные деревья. Наконец кованые колеса загремели по подъемному мосту, и беглецы въехали под низкие своды замковых ворот. Мост со скрипом поднялся за ними, оставив между внешним миром и воротами полосу затянутой ряской воды шириной в два копья.

Когда перестал идти пар от развешанных у огня одежд и миски на просторном столе опустели, Сид с хозяином замка, Зером и Грезом поднялись на оборонительную стену, прикрытую острой двускатной крышей. Сквозь узкую бойницу увидели подъехавших ко рву имперских всадников во главе со старым знакомым — офицером, что сопровождал их к императору. На нем были черная кольчуга и шлем без забрала с черными перьями. Было так близко, что Сид без труда узнал их старого знакомца, оставаясь невидимым за узкой бойницей. Их выследили.

— Сколько у тебя людей? — обернулся к барону Сид, ибо вопрос о выдаче отпадал — такое оскорбило бы хозяина.

— Пятьдесят. Десять арбалетов. Луки — на всех.

— Дело. Обрывы у рва отвесны — лестницы не приставить, а плоты под стрелами неуютно строить. Да и долго.

— Да, пожалуй, — сощурился, внимательно разглядывая всадников, Марг, — к тому же они не готовы к осаде. А славно! Наконец-то я смогу поговорить с этой мразью в открытую! Давно мне не терпится всадить в лоснящуюся рожу императорского прихлебателя тяжелую стрелу из доброго арбалета.

— Погоди, у нас есть заложники, может, и сговоримся.

— Эх, доверчивая душа, дорогой мой Сид, неужели ты думаешь, что можно верить слову этих мерзавцев — Миса и императора?

— Они могут послужить шитом.

— Посмотрим, — с сомнением произнес Марг.

Черный офицер бросил поводья и приложил к своему рту, обрамленному бородкой и усами, сложенные рупором ладони в железных рукавицах:

— Именем Лия Восьмого повелеваю опустить мост, открыть ворота и выдать беглецов, совершивших преступление против бога и императора!

— Послушай-ка, рыцарь Лак, — не выставляясь из-за каменного широкого зубца и осторожно выглядывая в бойницу, отозвался барон, он не собирался подставлять себя стрелам, — в эти ворота можно войти гостем, а силой — только через тело хозяина после доброй потасовки. Да и государь с первым министром могут пострадать при этом. Они тоже здесь.

После слов Марга среди преследователей возникло некоторое замешательство, на мгновение задумался и рыцарь Лак.

— Могу ли я переговорить с государем? — наконец сообразил он.

— Сейчас спущусь и спрошу.

Все собрались в зале.

— Что, дадим возможность Лию Восьмому побеседовать с Лаком? — обратился к присутствующим Марг. Никто не успел ответить — в распахнувшуюся дверь вбежал один из воинов барона.

— Сбежали, — задохнулся он и опустил голову. Все, кто был в зале, кинулись на оборонительную стену. Но по ту сторону рва уже никого не было — всадники отъехали, чтоб их было не достать стрелой.

Да, когда все увлеклись переговорами, немудрено было отодвинуть на воротах засов. И император с Мисом бросились вплавь через ров. Лий Восьмой ушел невредимым, а его первый министр — со стрелой в ягодице. Кто-то, хотя и с запозданием, послал ее вслед беглецам.

— Службу надо наладить, а то голыми руками возьмут, — мрачно сплюнул Без.

— Если Марг не возражает, ты и организуй, — бросил Сид.

— Не возражаю, — отозвался пристыженный Марг, — я все-таки больше алхимик, чем барон.

— Ладно, теперь все упростилось, — положил ладонь на кольчужное плечо владельца замка Сид, — что-нибудь придумаем.

Придумывать, однако, было трудно — пока судили да рядили, замок обложили со всех сторон. Уходить было поздно, да и бросить Марга на растерзание имперского воинства было нельзя.

— Послушай-ка, Сид, — прищурился, словно что-то видел в огне, благодушествовавший у камина Зер. Без успел проверить посты, и общество собралось в трапезной. — Я осмотрел лабораторию нашего хозяина и, доложу тебе, поразился. Гранат-то у нас сколько осталось? — ткнул он бородкой в сторону Беза.

— С десяток.

— Так вот, хотя и поется, что десять гранат не пустяк, но о пополнении нашего арсенала следует подумать.

— Мы слушаем, — поторопил академика Сид, — есть там что-нибудь стоящее?

— Есть. Уважаемый Марг действительно не барон, а алхимик. Правда, золота из навоза он не получает, но в перегонке нефти весьма преуспел… Словом — напалм хоть сейчас получить можно. Марг просто чуть-чуть не додумался, — он скосил глаза в сторону хозяина, — до этой дьявольской смеси. Да и кое-что дробящее, малость поколдовав, получить можно.

— Патронов хватит, — не дожидаясь вопроса, доложил хозяйственный Без.

— Пистолеты берем я и Без, как лучшие стрелки.

— А дальше, — подошла к Силу Мер, — не сидеть же в вечной осаде…

— М-да, — вместо Сида заговорил Зер, — на революцию здесь надежды нет. Им еще столько веков зреть! Да и оглушены они Мисовой демагогией. Многие поверили в свою избранность и исключительность. Такое только сильным ударом вышибается!

— Ты забыл, что случилось тогда, — резко повернулась Мер, — ведь это мы расшатали древнюю империю, сказав людям о равенстве и справедливости.

— Не совсем так, Мер. Вы толкнули стену, которая должна была рухнуть. Вы — ускорили. И не забывай, какой чертополох вырос на этой благодатной почве после вас. Все держалось на имени Иса. Это опасный путь.

— Уж не подставить ли нам шеи под их грязные топоры в силу исторической необходимости?

— Разумеется, нет. Мы должны уйти.

— Как? — подал голос мрачный Геф. — Да и так ли бесполезно наше вмешательство? Смотрите, в какую кровавую авантюру тянет народы Лий Восьмой при содействии молодчика Миса! И есть люди, которые это понимают, — хотя бы наш друг Марг. Так почему же им не помочь? Да, мы невольно дали большую силу в надежные руки в давние времена. Но так ли безнадежно плохо все было? А что было бы, если бы железные легионы не были тогда остановлены и мир превратился в упорядоченную казарму, быть может, на сотни лет! Нет, стена была не из ветхих!

— Хватит, подискутировали, — остановил спор Сид, — мы уже вмешались. И жалеть нечего — хуже, чем есть, не будет.

— И я скажу, — поднял голову Марг, — уж если замахнулся, так и не сдерживай руки. Когда есть за что, то и гибнуть весело.

— Браво! — хлопнул по подлокотнику Зер, он все-таки отыскал себе кресло. — Мы с Маргом немедленно спускаемся в его алхимическую геенну.

21

— Государь, он — не бог. Чудеса его велики, он вправду Ис, но — не бог. И не так грозны его молнии — армии, во всяком случае, ему не испепелить. Иначе зачем им было бежать и таскать нас как заложников?

— Разумно, разумно, я и сам это знал, — как-то отрешенно, безучастно посмотрел на своего первого министра император. В шатре они были вдвоем. Посередине, воткнутые в неструганый стол, горели два факела, и дым медленно уходил в прореху у вершины шатра. Император стоял у стола в своей обычной позе и постукивал костяшками пальцев левой руки по шершавым доскам, правой он продолжал задумчивые поиски в чащобе бороды. И брат Мис, пользуясь интимностью обстановки, сидел напротив, боком на скамье, стараясь держать на весу задетую стрелой ягодицу.

— Так что же ты предлагаешь, мой друг Мис?

— Штурмовать. И как можно скорее. Иначе Сид и его приспешники смогут что-нибудь придумать. Особенно этот ядовитый дьявол — Зер.

— Сейчас под стенами — пятьсот. К утру будет тысяча. Но нет лестниц и стенобитных машин.

— Вместо лестниц сделаем зарубки на бревнах; ров закидаем связками хвороста.

— И на это нужно по крайней мере день.

— Надо их выпустить, государь!

— Не выпустим! — выдернул пальцы из бороды Лий Восьмой и стукнул по столу. — Не выпустим, — еще раз повторил он и уперся взглядом в стену шатра, словно видел сквозь плотную материю замок. Очень недобрым был этот взгляд. Одновременно успокоил разволновавшегося Миса.

— Эй, кто там, — почти не повышая голоса, бросил в пространство император. И в шатре появился рыцарь в черной кольчуге.

— Слушаю, государь, — склонил перья шлема вошедший.

— Завтра — штурм. Рубите кустарник, вяжите фашины. Делайте лестницы. Не хватит — зарубки на бревнах. Ясно?

— Ясно.

— Иди и не мешкай.

Император хмуро посмотрел вслед ушедшему и кивком отпустил первого министра. Ему надо было побыть одному — после их неожиданного спасения прошло слишком мало времени.

Мис ступил в сырую ночь. Выйдя из шатра, он попытался распрямиться, поморщился от боли в ягодице и заковылял в свой шатер.

22

Утро выдалось серое и сырое, как и в предыдущие дни. Капало с деревянных шатровых навесов, венчающих стены. За рвами, в кустах и по мелколесью, висели запутавшиеся в ветвях клочья тумана. Там стояли войска, обложившие замок.

За сутки кое-что было сделано — Без, как человек пунктуальный, установил двухсменную вахту, отобрал и вывел в резерв десять человек во главе с Нави — он успел оценить этого немногословного и смелого парня. Итак, наступило утро.

Едва стал виден горизонт, как Сид с Безом и Зером с самой высокой башни осмотрели округу — по всему периметру стен уже стояли мокрые шалаши врагов, кое-где прикрытые, на всякий случай, бревенчатыми палисадами. Реже стояли шатры. Около них негусто торчали копья да переминались прикрытые попонами кони. Все за пределами арбалетного выстрела.

— Как? — повернулся к своим закончивший обзор Сид.

— Инициатива у противника, он может держать осаду хоть до второго пришествия.

— До третьего, — улыбнулся Сид, хотя обстановка к этому не располагала.

— Да хоть до четвертого, — невозмутимо продолжал Без, — мы же при нашем пассивном сидении ничего изменить не можем.

— Без прав, хотя я не верю, что они хотят взять измором — вон, кусты стали рубить, фашины вяжут, — констатировал Зер.

— Значит — штурм, — спокойно отметил Сид.

Снизу поднялись Нави и Геф.

— Что, не спится? — узнал их по шагам Сид.

— Не спится, — ответил Геф и положил могучие длани на сырой парапет, — мы тут с Зером и нашим бароном алхимиком кое-что нахимичили, на первый случай есть чем отплевываться. Зер не говорил?

— Пока нет. Напалм?

— Что-то в этом роде.

— Зашевелились, — вытянул руку в сторону большого шатра Нави. Там забегали воины, и сверкнула багровая мантия императора, такая необычная в этом сером пейзаже.

— Черный штандарт с черепом вынесли.

— Сейчас будет дело.

— Скорее — разведка боем, — не поворачивая головы, бросил Без, — сейчас попробуют, на что мы способны. Если увидят, что не очень сильны, полезут всем скопом.

— Распорядись — без крайности работать только стрелами. Пусть двинут все силы, тогда — разбить, — войдя в роль полководца, командовал Сид.

— Будет сделано! — рявкнул Без, отчего стоявший рядом Зер схватился за ухо.

— Василий Севастьянович, голубчик, так же людей калечат!

— На войне как на войне, — чуть сбавил громкость Без.

От большого шатра к воротам замка, прикрываясь огромными щитами, затрусил отряд человек в полтораста. Под этим прикрытием со связками хвороста для заваливания рва двинулась сотня в сермягах — из новых отрядов, созданных по совету Миса.

— Ну, спаси нас Ис и помилуй! — тряхнул озорно кудрями в сторону Сида Нави и побежал вниз к своему резерву.

Едва нападающие подошли ко рву, из-за раздвинувшихся щитов выскочили Мисовы ратники и начали валить в ров фашины. Со стен густо полетели стрелы. И из-за широких щитов тоже полетели, однако каменное прикрытие было надежнее кожаных щитов. Еще хуже пришлось сермяжникам — едва ли половина их ушла, забросав ров фашинами. И вот тогда из-за щитов выскочили черные кольчужники и под прикрытием лучников побежали через кое-как заваленный ров. А рядом с ними и впереди бежали оставшиеся в живых Мисовы ратники, гуськом по пять человек, с надетыми на плечи лестницами — как упряжные быки. И еще половина из них осталась во рву — кольчужники падали реже. Но остальные приставили к стенам лестницы и упали под ними. А кольчужники полезли на стены, и на их головы вместе со стрелами полилась горящая смола.

Без спокойно смотрел на это зрелище, не давая Сиду никаких советов, не испрашивая разрешения на использование резерва или других, более действенных средств.

— Так отобьемся, не ахти сколько полезло. Точно — прощупывают, — наконец произнес он, — убедятся, что ничего особенного у нас нет, тогда всерьез полезут.

Стрелы сюда не долетали, а видно было хорошо, ибо эта башня, самая высокая из всех, стояла в середине, венчая собой замок.

23

— Не зря ли мы здесь убиваем время, коллега? — затеребил бородку Зер, обращаясь к Сиду, смотревшему на отходящее воинство Лия Восьмого. Тот, не удивившись неожиданному вопросу, повернулся к академику:

— А что еще мы сейчас можем делать?

— Мы же с вами физики…

— Не только физики. Мер — медик, Геф — металлург.

— Дальше можно не продолжать — состав экспедиции мне известен. Но ведь главное-то уже сделано, условия перехода определены. И если бы не этот круиз на Север, то сейчас мы спокойненько сидели бы у себя и занимались теорией, — разошелся Зер, забыв, что инициатором похода на Север был он сам И что, кроме главного перехода, нужно было проверить предположения относительно дополнительной точки.

— Экспедиция комплексная…

— И поэтому необходимо швырять бомбы в рыцарей, как было на пути сюда, или отбивать штурм какой-то мрази в этом замке?

— Позвольте мне, — вступил в разговор Грез, — ты не прав, Зер, ты забыл о нас, а мы — люди, а не букашки, которых у вас изучают под увеличительными стеклами. И нам нужны помощь и совет, ты же видишь, какую черноту двинул на землю Лий Восьмой.

— Я не прав, — досадуя на свою вспышку, сразу остыл Зер, — но не столько Лий, сколько твой бывший коллега.

— Вы, ушедшие вперед, знаете, к каким страданиям это может привести, так помогите же…

— Для дискуссий время еще будет. А сейчас — почему прекратился штурм, не слишком ли легко мы отбились? И Лий Восьмой почему-то не двинул главные силы, — вернулся к насущным делам Сид.

— Без у ворот, сейчас поднимется, — проследил путь коменданта Зер. Снизу, из жерла башенной лестницы, во вдруг наступившей тишине раздавались, как выстрелы, уверенные шаги.

— Докладываю, — спокойно сообщил Без, — противник отошел и просит принять парламентеров.

Все удивленно переглянулись.

— Цель? — вскинул бороду Сид.

— Со мной и Мартом говорить отказались, просят встречи с тобой.

— Ну что ж, пойдем переговорим.

— Не торопись, Сид, позволь дать совет: когда враг чего-то просит, пусть просит там, где удобней тебе. Пусть они поднимутся на башню. Здесь за ними присмотреть легче.

— Нам ли бояться.

— Грез говорит дело, — поддержал Без предложение Греза.

— Ладно, ведите их сюда, — не стал спорить Сид.

Без вызвал наверх Нави с резервом и организовал охрану.

— Ба, да это же кавалер Лак! — удивился Грез, узнав в старшем парламентере черного офицера. Но тот даже головы не повернул в его сторону. Лак молча вынул из ножен меч и положил к ногам бесстрастного Сила. После этого черный офицер опустился на колени. То же проделали два его спутника в белом. Шевеление прекратилось.

— Государь, — начал кавалер Лак, не поднимая головы и не видя протестующего жеста Сида, опешившего от такого начала, — государь, — повторил он, — не знаю, с чего начать.

— Попробуй с начала, — не удержал ехидной подсказки Зер. Но Сид положил руку на плечо академика и кивнул парламентеру:

— Продолжай, мы внимательно слушаем.

— Прости нас и пощади…

Сид недоуменно поднял глаза, однако не прервал Лака.

— Пелена застлала наши глаза, когда мы подняли руку на тебя и твоих… — тут черный офицер, видимо в спешке плохо отрепетировавший роль, потерял нужное слово.

«Подручных», - опять чуть не сорвалось у Зера.

Но Лак наконец нашел нужное выражение:

— …твоих последователей. Теперь пелена спала. Мы повязали смутьянов и вероотступников. И ждем твоего слова.

— Кого же вы повязали?

— Лия Восьмого и серого министра Миса, государь.

— У меня есть имя. И ни в какие государи я не мечу.

— Помилуй, — не вставал с колен Лак, — прими власть, один ты можешь спасти нас от разброда и неверия.

— Да встаньте же вы, наконец, — поднял парламентеров Сид, — и скажите, давно ли эта идея пришла в ваши головы?

— С приходом этого проходимца Миса, но и раньше свет начал брезжить в наших душах. И если бы ты сказал, кто ты, мы бы давно пошли за тобой, — покривил душой кавалер Лак — только накануне недовольные Мисом бароны перетянули Лака на свою сторону и толкнули на арест императора и первого министра. А заодно устроили большое кровопускание Мисовой сермяжной гвардии. О, кавалер Лак быстро смекнул, какие выгоды можно извлечь из этого заговора, особенно если первым склонить свою голову перед живым богом Исом.

— Мы подумаем. А ты возвращайся. Сними осаду замка, отведи войска. И распусти сермяжную Мисову гвардию.

— Значит, командовать мне? — кинул меч в ножны и поднял черный серп бороды Лак.

— Если то, что я сказал, что-нибудь значит…

— Это значит все! — С этими словами Лак повернулся и, сопровождаемый своими оруженосцами, опустился в темноту башенной лестницы.

— Зачем ты это сделал, можно ли давать власть этому авантюристу? — мрачно бухнул Геф.

— А что делать? Послать кого-нибудь из нас, не знающих обстановки, чтоб обратно принесли со стрелою между лопатками? Этот, по крайней мере, снимет осаду и разгонит Мисову черную сотню.

— Серую.

— Не в названии суть. А нам нужно решить, что делать дальше. Нави, пошли за Мартом, его светлая голова не будет лишней на совете.

— О, ты снова говоришь языком пророков!

— Извини, Зер, с кем поведешься…

Сид уселся между зубцами, спиной к низкому солнцу — к вечеру разбросало облака и даже сорное мелколесье вокруг замка заблестело желтой с красным листвой. Впрочем, Сид только скользнул по этому великолепию взглядом, перед тем как устроиться на своем месте, теперь же он видел только своих друзей, усевшихся кто на чем, лицом к нему, так что он невольно оказался на возвышении.

— Президиум выбирать не будем? — осведомился Зер.

— Нет, — не принял шутки Сид, — кто первый? Слово Маргу! Говори с места.

— Силу надо принять власть. Тогда можно будет раздавить остатки Мисовой своры. Поставим своих людей, дабы придавленная змея вновь не подняла головы. И вырывать нужно с корнем.

— Каким инструментом, не топором ли? — осведомился Зер.

— И топором.

— А чем мы будем отличаться тогда от Лия Восьмого и Миса? — полюбопытствовал Зер.

— Тем, что инструмент этот употребим в интересах большинства, — выдвинулся вперед Грез.

— Я — отказываюсь, — спрыгнул с парапета Сид.

— И правильно делаете, — раздался со стороны удивительно знакомый голос, — ибо ни в императоры, ни в председатели вы, Исидор Сергеевич, явно не годитесь. Да вас на это никто и не уполномочивал.

Все разом повернулись на голос — из расплывшейся на мгновение каменной кладки вышел начальник Звездного предприятия Борис Африканович Парфенов в новом пиджаке и строгом галстуке, сопровождаемый своей неизменной секретаршей — знойной Анной Ивановной. И Зер — Измаил Алексеевич Зерогов — по единому взгляду отчаянной секретарши понял, что она здесь ради него.

Таким образом, точка, ради которой они двинулись на Север, была найдена с другой стороны. И эффект превзошел все ожидания.

* * *

«Что же все-таки утверждает автор? Допустимо ли вмешательство извне в исторический процесс? Между тем это вопросы далеко не праздные…» — написал один весьма озабоченный этой проблемой человек.

Но проницательный читатель уже догадался, что эта крайне актуальная проблема автора ничуть не тревожит. И с чувством душевной неловкости он признается, что в научном отношении сия повесть недостаточно обоснована — будь она обоснована достаточно, мы бы уже общались с этими… тау-китянами, тем более что по некоторым данным они очень радушны!

Итак — того нет, этого нет.

Мистики тоже нет — черт в начале повести ненастоящий! Так что же есть?

Выяснить это — задача читателя.

Мурманск, 1973 г.

Своевременные мысли

Спорить можно с единомышленником. Например, на тему: сколько чертей уместится на острие иглы — сто тридцать тысяч или сто тридцать тысяч семьсот? Ибо для этого нужна уверенность, что черти существуют.

И все-таки.

Есть старый анекдот о человеке, вообразившем, что у него стеклянный зад. Его лечили. И перед выпиской пациент здраво рассуждал об экономике, о политике, даже об искусстве. Когда же ему предложили присесть, пока напишут заключение о выздоровлении, он ответил, что боится разбить свой стеклянный зад.

Включаю телевизор. Идет: «НЛО — необъявленный визит». Бородатые и безбородые кандидаты разных наук рассказывают о своих исследованиях. Интересно. Особенно когда красивая женщина говорит, как она (эфирная субстанция!) выходит из своего тела и попадает в иные миры через окна в космосе. Рассказы прерываются фрагментами из иноземного фантастического фильма.

Разворачиваю «Литературную газету» от 18 августа 1990 г. «Научная среда», руководимая Олегом Морозом. Выясняется, что этого нет, потому что этого не может быть никогда (утрирую, конечно, но все сводится именно к этому). Похоже его отношение и к разным хилерам. Я тоже против околонаучной возни, переходящей в кликушество. Однако камни, вопреки мнению французских академиков восемнадцатого века, все-таки падают с неба. И конечно, интересно знать: откуда? Думаю, и эти «камни» не последние. И это нужно всерьез изучать.

Недружелюбна ко всему такому и церковь.

Любопытно, не правда ли?

Еще интереснее — «Литературная газета» от 25 июля 1990 г. На перекрестке мнений — «Зачем было ссориться с Богом».

Олег Мороз — Эдуард Филимонов.

О.Мороз: Очевидна прямая связь между всеобщим падением нравственности, всеобщим цинизмом, половодьем аморализма, преступности, с одной стороны, и утратой религиозной веры — с другой.

Э.Филимонов: На мой взгляд, это поверхностная точка зрения, уводящая в сторону от анализа истинных политических, экономических и социальных причин, поразивших нас бездуховности и безнравственности,

Не собираясь вдаваться в подробности этого боя с тенью — поскольку, оказывается, О. Мороз — атеист! — хочу отметить вот какую штуку: так как О. Морозу очевидна прямая связь между падением нравственности и безрелигиозностью, то получается — для не достигших уровня морозовского интеллекта необходима религиозная вера. Сам же О.Мороз в этом не нуждается; вероятно, он, и без этого достаточно нравственен.

Нет ли в этом неуважения к людям, в том числе к верующим?

Журнал «Слово» № 8. Сергей Харламов. «Теряя форму, гибнет красота». У П.Флоренского есть слова, на первый взгляд непонятные. Сатана — обезьяний бог. Стало быть, получается, что те, кто принял теорию Ч.Дарвина о происхождении человека и согласился, что произошел от обезьяны, тем самым отказался, понятно почему, признать в себе образ и подобие Божие, а значит, стремление к совершенству, к высшему идеалу добра, святости, красоты. Трудно без светлой небесной мечты достигнуть совершенства, гармонии и счастья в мире. Становится понятным наконец, кто является покровителем тех, которые ведут свою родословную от обезьяны.

Вспоминается известный вопрос к Гексли: с какой стороны он происходит от обезьяны — со стороны бабушки или дедушки? И его ответ епископу Уилберфорсу: «Человек не имеет причины стыдиться, что его предок — обезьяна. Я скорее бы стыдился происходить от человека суетного и болтливого, который не довольствуется сомнительным успехом в собственной деятельности, вмешивается в научные вопросы, о которых не имеет никакого представления, чтобы только затемнить их своей риторикой и отвлечь внимание слушателей от действительного пункта спора ловкой спекуляцией на религиозных предрассудках…»

Ну и что?

А вот что. Хочу процитировать Сахарова. Он сказал это по другому поводу, но… «Могут сказать, что национализм Солженицына не агрессивен, что он носит мягкий, оборонительный характер и преследует цели спасения и восстановления одной из наиболее многострадальных наций, Из истории, однако, известно, что идеологи всегда были мягче идущих за ними практических политиков!»

Так!

В 1987 году в одно из московских издательств, как принято говорить «хороших», попала рукопись фантастики. Рецензия (1988) была положительной: «…автор дает точный психологический рисунок характеров. Хорош сам главный герой с его искренностью, порывистостью, увлеченностью, с развитием его человеческой сущности от героя — к мудрецу. Хороша молчаливая и деятельная героиня. Обаятелен „элегантно-взбалмошный“ академик З.Колоритны образы Г. и Н. Но за внешней формой приключенческой повести, написанной живо, увлекательно и остроумно, просматриваются серьезнейшие вопросы философского, мировоззренческого плана. Сквозь любопытно трансформированный мифологический сюжет по-новому повернуты и переплетены проблема истории с ее скоростью продвижения вперед, проблема возникновения и функционирования религии и многие другие насущные вопросы современности».

Рукопись «не пошла» по не зависящим от издательства причинам.

Чуть раньше была другая рецензия: «…данное произведение не отталкивается и не противостоит какой-либо конкретной религии и ее конкретным догматам. Можно лишь предположить по некоторым штрихам повествования, что здесь подразумевается вероучение, близкое к христианству, хотя и имеются принципиальные отличия… но прямой ссылки на христианство нет… Не встречается указаний на то, что распространители этого вероучения — Мессия и его апостолы, что герой произведения — Христос и т. д… Нет указаний и о времени и месте событий».

В 1990 г. от Р.X. рукопись вновь оказалась в том же издательстве. И теперь «не пошла» по причинам, от него зависящим.

Да, фантастический роман…

Итак — рецензия 1990 г. Из того самого издательства: «…Автор, судя по роману, активно враждебен к религии, его вера лежит в пределах догм материализма… Н.А.Бердяев, например, называет материализм как „самую низшую форму философствования“. Автору, конечно, до философии далеко, но он пытается устами своих героев рассуждать на те или иные вопросы морали. Какие же доводы может он привести (за исключением того голословного охаиванья, которое мы слышали в школе) в защиту своих убеждений, поливая грязью одну из величайших религий в истории человечества? Христианство подняло человека с колен, в толковании автора, поверив в Бога, в истину, в идеал, человек стал рабом. Христианство сказало человеку, что он обладает правом выбирать между добром и злом, что только христианство провело грань между божественным, высшим в человеке и его низкой животной природой и назвало пути преодоления в себе этой „низости“». Далее: «…я не могу отнестись к произведению иначе как к невежественной вульгаризации Евангелия… Автор как-то опоздал с написанием своего произведения. В 20-30-х годах нашего века его произведение, может быть, и приветствовали бы в России. Разрушение святынь тогда было очень популярно. Теперь же, похоже, общество обратилось к созиданию и духовные запросы его возросли. Мы имеем действительные шедевры трактовки образа Христа (Л.Андреев, Ф.М.Достоевский)».

В 30-е годы нашего столетия бдительные люди усматривали на обложках тетрадей контрреволюционную символику. Правда, для этого картинку нужно было рассматривать под определенным углом и обладать должным воображением. А еще более внимательные люди в крестообразной бородке ключика для портфеля предполагали тщательно замаскированный предмет культа.

Любопытно.

Обаятельный — иначе не назовешь — священнослужитель проникновенно говорит о нравственности. С ним соглашаешься — и я за это. Оттого, что я атеист, я не иду на улицу резать встречных и поперечных. И не только из страха наказания. Да и по карманам не шарю (кстати, многие преступники религиозны).

Интересно у Ленина: «Умный идеализм ближе к умному материализму, чем глупый материализм». И еще — монополии на мораль у религии нет. Да и не во всем совпадает она у разных религий. И не в этом разногласие материализма с идеализмом.

Ныне савлы косяком пошли в павлы. От огульного атеизма шарахнулись в огульный идеализм. Не все, разумеется. Всегда были умные идеалисты и неглупые материалисты. Не подверженные моде.

Еще одно различие. По Тертуллиану: верю, ибо абсурдно. Я же, понимая ограниченность своих знаний, стремлюсь их преумножить. И не чужд сомнений.

Случилось мне быть в Риме. На площади «Поле цветов». У памятника Джордано Бруно. Подумал: жаль, когда жгут несогласных. И жаль, когда благочестивая паства при этом подбрасывает в костер полешки, считая это богоугодным (или безбожно-угодным, в зависимости от воззрения) делом.

Москва, 1990 г.

Геннадий Прашкевич

Стрела Аримана

XXIII век

Мудр тот, кто знает нужное, а не многое.

Эсхил

Завоевательница

Честно говоря, Зита ожидала большего.

Может быть, гораздо большего.

Разумеется, она не думала, что зеленые площади и магистрали Мегаполиса будут затоплены бурлящей пестрой толпой, что у каждого Инфора, у каждой живой скульптуры, у каждой башенки Разума будут кипеть импровизированные карнавалы, а под белыми башнями МЭМ (Мировой Электронный Мозг) с не меньшей силой и с не меньшим неистовством засверкают невероятные ярмарки либеров, как это бывает, скажем, в день Свободы. Нет, ничего такого Зита не думала, и все же была разочарована.

Мнемо — другая жизнь, Мнемо — другие возможности. Южные либеры настаивают: машина Ждана Хайдари должна принадлежать всем.

- Мнемо, другая жизнь! — фыркнула Зита. — Зачем мне другая жизнь, если меня вполне устраивает эта, если я собираюсь устроить ее разумно!

Будущее может оказаться не похожим на вашу мечту, но будущее будет таким, за какое вы проголосуете.

Это так. Голосование — дело конкретное. Голосование приносит конкретный результат. Это важно.

Зита улыбнулась.

Темноволосый мужчина, устроившийся на высокой террасе кафе, проводил ее восхищенным взглядом.

Зита вздернула голову, рыжие волосы разметались по плечам. Чем больше будет подобных восхищенных взглядов, тем легче она решит свои проблемы. А что касается будущего голосования, то до него еще далеко.

Проблема личностных контактов. Мнемо — еще одно ваше будущее. Мнемо предоставляет вам невероятный выбор.

«Значит, и мне! — не без гордости подумала Зита. — Я, конечно, не такая умная, чтобы пользоваться Мнемо, но я и не собираюсь это делать. У каждого своя цель, свое назначение». Что бы там ни говорили о той, другой жизни, ей, Зите, нравится реальная.

Она с удовольствием осмотрелась.

Ей уже приходилось бывать в Мегаполисе. Десять лет назад она была здесь — Общая школа поощряет такие поездки. Правда, потом она уже ни разу не выбиралась сюда, ей нравились места более дикие. Таких мест на Земле много, и они всегда разные, а мегаполисы все же похожи один на другой, где бы они ни располагались — в долине Рейна, в Американском треугольнике, в Японской зоне, на Зондском архипелаге или на юге Западной Сибири. Мегаполис есть мегаполис, его назначение строго определено, а Зиту всегда манила природа. Только природа дарит ощущение тайны, живет сама по себе, не сообразуясь с тобой, только природа возвращает тебя в вечное. Смотреть на запутанный ход муравья, на его долгую хлопотливую пробежку с грузом и без, видеть стремящегося к цели оленя, рассматривать смутные тени рыб сквозь толщу озера — это схоже с ощущением, охватывающим тебя в башенке Разума: ты весь открыт, тебя кто-то видит!

Правда, Зита считала все эти слухи о далеком вселенском Разуме вздором, но в башенке Разума ее всегда охватывало волнение. Рвущаяся вверх готика стен, раскрытая в небо кровля… Может, правда, кто-то видит тебя, ощущает, чувствует?…

Зита фыркнула: ощущать и видеть тебя — это позволено только МЭМ. Нет, Зите не по душе башенки Разума, и не только ей: сейчас туда мало кто заглядывает. Ей больше нравятся места дикие, свободные. Скажем, Ганг.

Она вздохнула.

Она, выросшая на океанском шельфе, на островах, сразу же была покорена гигантской пресной рекой. Эти древние каменные храмы, эти вечные, мутные, полные тайн воды, это иссушенное солнцем небо… Зита черпала ладонями воду, в который раз поражаясь тому, какая она в Ганге мутная. Ну да, эта муть целебна, она настояна на гималайском серебре. Зита не побоялась сделать глоток, а стеклянная Колба, наполненная той же водой, до сих пор стоит в ее комнате, не умирая, не зацветая, не давая никаких запахов. Но почему она все же такая мутная? До встречи с Гангом она считала, что его вода должна быть прозрачной — ведь она привыкла к прозрачному океану — и сквозь ее толщу можно увидеть неровное илистое дно. На Курилах, например, были места, где, свесившись со скалы, можно было увидеть на дне океана каждый камешек. Но все оказалось не совсем так. Впрочем, разочарование ли это?

Сирены Летящей. Особое мнение палеонтолога Гомера Хайдари. Судьбу Третьей звездной решать вам.

«Гелионис» как вариант будущего. Ждан Хайдари и Ри Ги Чен: будущее формируем сегодня.

Юнис: новая программа. Гумам утверждает: туманы запахов — тупиковый путь,

Индекс популярности; Ждан Хайдари, Хриза Рууд, Ри Ги Чен, доктор Хайдари, доктор Чеди, Гумам, Юрий Ходоров, Гомер Хайдари, лицедеи из Юнис — Хирш и Сэнь Сяо.

Лицедеев из Юнис Зита видела только на экранах, а о докторе Чеди вообще имела самое смутное представление, как, кстати, и о Ходорове Этот Чеди, прожив в Мнемо другую жизнь, что-то там прорицает. Рано или поздно единое человечество вновь разобьется на кланы и семьи.

Она вспомнила: государство — семья или каждая семья’ — государство. Доктор Чеди настаивает на таких вариантах.

Меньше всего в индексе популярности Зиту удивили имена Хайдари, их деятельность всегда оценивалась высоко. Правда, обидно видеть Хризу Рууд на втором месте. Место Хризы Рууд всегда первое. Зща считала Хризу Рууд великой женщиной. Не только потому, что Хриза Рууд возглавляла Общую школу, являясь ее Настоятельницей, но и потому, что она действительно была великой женщиной, ведь когда-то она сама воспитала сына. Индивидуально, что сейчас редкость.

«Ладно, — шепнула себе Зита, — я тоже буду, как Хриза Рууд».

Ей нравились белые клубы облаков над башнями МЭМ. Дохнул ветерок, она зажмурилась. Зачем люди куда-то торопятся, куда-то уходят? Зачем Ждан Хайдари и Ри Ги Чен собираются уйти на «Гелионисе» в океан? Пять лет без какой-либо связи с материками, с человечеством, даже с МЭМ! Какой странный, какой величественный эксперимент!

Без МЭМ! Вот этого Зита вообще не могла понять.

Опыт инженера или испытателя, наблюдения ботаника или астронома, формула математика или социолога, лепет ребенка и воспоминания стариков — все бесконечно и беспрерывно вливается в безграничную память МЭМ. Зачем от него отключаться? МЭМ следит за твоим здоровьем, за состоянием твоего духа, за твоим общественным ростом, за твоей семьей. МЭМ всегда готов помочь, дай лишь знак. Зачем им, на «Гелионисе», отключаться от МЭМ?

Зита укорила себя: она знает так мало.

Вот Мнемо — это понятней. Машина Мнемо, построенная Жданом Хайдари, позволяет любому человеку прожить еще одну, другую, совсем другую жизнь. Причем именно прожить, то есть обогатиться настоящим и новым опытом, действительно настоящим и новым, прежде никак не характерным для твоей жизни. Немалое открытие. Ждан Хайдари не случайно возглавляет индекс популярности. Зита видела его на экране Инфора. Ждан показался ей медлительным, рыхловатым. Длинные волосы на лбу были схвачены узкой сеточкой — это ей понравилось. Кажется, он косил. Зита еще удивилась: в наше-то время! Впрочем, он никогда особенно ее не занимал, в планах ее будущей жизни ему не предназначалось никакой роли.

Но о Мнемо, о машине Ждана Хайдари, она не могла не знать. Вечерами на Симуширском биокомплексе немало говорили о Мнемо. С одной стороны, вроде бы чистая иллюзия: ты подключен к многочисленным датчикам, остаешься в реальном мире. Но, с другой стороны, там, в смутных глубинах Мнемо (своего сознания) ты живешь совершенно другой жизнью, той, которую ты мог прожить, если бы в свое время выбрал именно такой вариант. Скажем, доктор Чеди, биолог, никогда особенно не интересовавшийся социологией и историей, именно там, в Мнемо, в другой жизни, разработал теорию исторической спирали, весьма заинтересовавшую Высший Совет. «Надо было внимательнее слушать, — укорила себя Зита, — эта теория, наверное, и впрямь важна, ведь не каменный же век предсказывает человечеству доктор Чеди».

Юнис: новая программа. Гумам утверждает: туманы запахов — тупиковый путь.

«А вот туманы запахов Гумам отрицает зря», - весело решила Зита. Он, наверное, ревнив, этот Гумам. Он великий мастер, его голографические реалы сводят с ума, восхищают, печалят, но туманы запахов тоже имеют смысл. Трижды побывав на сеансах ТЗ, Зита каждый раз покидала зал восхищенной.

Нет, нет! Почему тупиковый путь? Просто это нечто другое.

Десять лет назад Мегаполис поразил Зиту динамикой. Сотни утапов (универсальная единица транспорта), пестрые, как радуга, ярмарки либеров, световые короны над белыми башнями МЭМ и, конечно, люди, люди, люди, очень много людей. «Этот доктор Чеди что-то там недопонял, — подумала Зита. — О каком разделении человечества на отдельные кланы и семьи может идти речь? Что из того, что площади Мегаполиса стали пустоватыми? Каждый занят своим делом».

Она огляделась, отыскивая Инфор.

Подними руку с браслетом, и Инфор ответит на любой твой вопрос. Ведь Инфор — это частица МЭМ, его голос, а МЭМ знает все.

Зита никогда не задумывалась, кто и когда выдал ей ее почти невесомый полупрозрачный браслет — неуничтожимый, неснимающийся, прохладный. Просто она всегда помнила его на руке и всегда носила. Он был привычен, как облака на небе, как башни МЭМ, как океан. Он был ее частицей, ее продолжением. Хочешь сменить работу? Подними руку: МЭМ через Инфор предложит тебе массу увлекательных занятий. Хочешь побывать в Каскадных горах, в Арктике, на Фолклендах? Подними руку: МЭМ через Инфор подскажет, как проще и удобнее это сделать. МЭМ всегда выручит и поможет. МЭМ видит тебя, слышит тебя, заботится о тебе. С браслетом на руке ты всегда в системе МЭМ, с браслетом на руке ты не имеешь никаких проблем. Требования либеров отключить человечество от МЭМ, вернуть людям самостоятельность — игра. Этих игр Зита не принимала.

Проблема личностных контактов. Общая школа нуждается в реформах. Хриза Рууд за дискуссию.

Десять лет назад Мегаполис показался Зите кипящим котлом. Он и сейчас был весь в движении, но его динамика, несомненно упала. Правда, почему на улицах так мало мужчин? Почему не каждый оглядывается на нее? Почему вон тот одинокий человек на террасе кафе даже поднял воротничок рубашки?

Судьба синтезатора решится общим голосованием. Ждан Хайдари против общего голосования. Дом Науки: синтезатор открыт для всех.

Великое создание — синтезатор Это и есть вечная, наконец овеществленная мечта — истинно безотходное производство. Вводи в синтезатор то, что имеешь, и получай на выходе то, что хочешь.

Впрочем, она, конечно, упрощает. Сырье следует тщательно подбирать, иначе получишь на выходе медное золото или деревянный камень. Говорят, бывало и такое. Но Зита за массовое производство синтезаторов. Зачем тут голосование? Зачем эта пятилетняя проверка на «Гелионисе»? Всеобщее распространение такой машины не может не отразиться на состоянии мировых дел, но ведь если и отразится, то только в лучшую сторону… Нет, нет! Ри Ги Чен и доктор Хайдари не зря занимают свои места в первой десятке индекса популярности. К тому же, создав, может быть, самую замечательную машину века, они нисколько не потеснили в десятке любовь Зиты — Хризу Рууд. Хриза Рууд — над ними. Уже одно это внушало Зите интерес к создателям синтезатора. А высвобожденное синтезаторами время… Скажем, биокомплексы, вроде того, где она работает, станут ненужными… Так учись! Проблема свободного времени давно решена. Учись владеть компьютером, синтезатором, голографическим конструктором, подчиняй себе неведомое, освобождай себя от опеки биороботов и людей. Если ты умеешь подбирать ключи к генетическому коду своего биоробота или к непостижимой логике подчиненных тебе машин, твой индекс популярности мгновенно вырастает. А каких ценностей еще желать? Разве уровень твоей необходимости обществу — не самая главная ценность?

Остановившись у Инфора, Зита машинально ткнула пальцем в контролер Индекса популярности.

«На общем уровне».

Ну да! Зита вздохнула. Ну да, она еще ничего такого не изобрела, она не побывала в космосе, не родила сына. Чего вздыхать? Разве она ожидала какого-то другого результата?

Зита рассмеялась.

Она ни в чем не чувствовала себя ущемленной.

Кусок яркой и легкой ткани свободно охватывал ее плечи и бедра, теплый ветерок, налетая, перебирал рыжеватые волосы. Она чувствовала себя юной, свободной Она хотела движения, она хотела, чтобы все вокруг кипело.

Светлый мир, светлый!

Она, конечно, не все понимает в тех проблемах, что постоянно ставят перед человечеством все эти Хайдари, Чеди, Гумамы или, скажем, либеры, но зачем, собственно, ей все это понимать? Разве нет МЭМ? Возникнут сложности — МЭМ поможет. МЭМ — воплощение опыта всей человеческой истории. В конце концов, дело не только в твоем личном интеллекте. Всем этим Хайдари, Чеди и Гумамам, столь блистательно необходимым человечеству, она всегда предпочитала и предпочитает Хризу Рууд — Настоятельницу Общей школы.

Общая школа…

Единственное, что портило ей настроение, — воспоминание об Общей школе.

Она вдруг явственно увидела малышей. Их ведут на прогулку. Над ними гвалт, над ними небо бездонное.

Сердце Зиты заныло.

Не надо сейчас об этом.

Сирены Летящей. Ошибка группы Морана. Особое мнение палеонтолога Гомера Хайдари.

Ага, это о Второй звездной.

Зита, как все, радовалась возвращению Второй звездной, но ведь это случилось почти два года назад. Честно говоря, Зита уже малость подзабыла о том, что рядом с ней живут сейчас люди, необыкновенные хотя бы тем, что они и впрямь побывали там — в мертвом холоде, в мертвой пустыне, в абсолюте холода и пустоты.

Сирены Летящей. Судьба Дага Конвея. Особое мнение палеонтолога Гомера Хайдари. Расшифровка на любом Инфоре.

Моран… Даг Конвей… Гомер Хайдари… Даже сами имена звучали как-то не так…

«Ну да, — уверенно сказала себе Зита, — как они могут еще звучать? Сунули людей в титановую коробку и выпихнули на несколько лет в пустое пространство. Они, наверное, не понимают Земли — прелести прибоя, прелести закатов. Они, наверное, боятся Солнца, ведь Солнце для них прежде всего — источник жестокого излучения…»

Странные люди.

Зита даже расстроилась, так ей стало жаль участников Второй звездной.

Задумавшись, она медленно шла по узкой аллее Центрального парка. Центральный парк — это только название, вряд ли следует смотреть на него как на некий, даже условный, центр Мегаполиса. Если быть точным, Центральный парк — всего лишь часть территории Института человека. Вон те здания, что террасами поднимаются по холму, это и есть комплекс института, в котором созданы такие необычные машины, как Мнемо и синтезатор.

Зита смотрела на институт с почтением.

А сирены Летящей?

Зита присела на пластиковую скамью, уютно окруженную кустами сирени. Она жалела участников Второй звездной. Участников Первой звездной она тоже жалела, но те хоть, кажется, не понаделали там ошибок. Она глазами отыскала экран Инфора — юн он, чуть левее скамьи.

Сирены Летящей…

Она улыбнулась, отметив, что непроизвольно села так, как обычно это делает Хриза Рууд. Зита всегда старалась подражать этой невероятной, этой восхитительной женщине. Левая рука на колене, правая — на запястье левой, голова чуть откинута, рыжеватые волосы густо рассыпались по плечам.

И глаза…

Зита хорошо знала, какие у нее глаза. Про такие глаза говорят — бездонные. У ее сына будут такие.

Поднять руку?

Она подняла. Экран Инфора вспыхнул.

Диктор (может, биоробот, а может, действительно кто-то из тех, кому нравятся такие занятия) глянул на Зиту восхищенно. Она сделала правильный выбор, он ответит на любой вопрос! Глаза диктора (или биоробота) были полны неподдельного, настоящего восхищения: да, да, сведения Зиты верны. Вторая звездная — это несколько лет пути во тьме, в космическом холоде, а конечная цель — одна из планет звезды Летящая Барнарда.

Зита это знала.

Диктор восхищенно кивнул: да, он видит, что Зита знает немало. Что же касается группы Морана, она состояла из трех космонавтов: сам Франс Моран, астроном, Даг Конвей — биолог, Гомер Хайдари — палеонтолог. Именно они высаживались на боте на планету Ноос — четвертую планету Летящей Барнарда.

Зита нетерпеливо мотнула головой. Это она знает. Она хочет подробностей.

Диктор понял Зиту: на экране высветились лица, чем-то неуловимо похожие, хотя и не одинаковые. Даг Конвей — белобрысый, голубоглазый, явно с Севера. Франс Моран — круглолицый, медлительный, откуда-нибудь из Бретани. Наконец, раскосый по-азийски Гомер Хайдари.

— Да, да, это они, — пояснил диктор. — Это они высаживались на Ноос. Замечаете, в их глазах таится напряжение? Практически невозможно снять его, космос вселяется в человека навсегда. Правда, это делает их похожими? Но это они, именно они, — напомнил диктор, — впервые за всю историю человечества обнаружили в горных породах чужой далекой планеты нечто вроде окаменевших спор. И это они открыли сирен на Ноос.

— Я все время слышу: «сирены, сирены», - мотнула головой Зита. — А почему сирены?

На мгновение ей представилось ’что-то крайне доисторическое: полуженщины, полуптицы. В древности кто-то даже привязывал себя к мачте, не то спрыгнул бы с корабля и навсегда остался с сиренами, так волшебно, так упоительно умели они петь. Ведь пели?

Диктор восхищенно кивнул. У Зиты прекрасная память, с ней легко и интересно разговаривать. Сейчас она сама увидит сирен.

Он так много наговорил об этих сиренах, что Зита испытала острое разочарование, увидев на экране голую каменистую пустыню, а на обожженных камнях — странноватые кустики. Их кожистые, нисколько не привлекательные листья медленно изгибались и вдруг дергались судорожно… Это и есть сирены? Зита правда была разочарована. Чем, собственно, эти сирены интереснее водорослей? У Зиты на Симуширском биокомплексе есть любимое место — скала, круто обрывающаяся в океан. Под скалой большая глубина, вода всегда прозрачна. Сквозь толщу воды хорошо видно, как раскачиваются на дне длинные, перфорированные по краям листья ламинарий. Куда как привлекательнее сирен.

— Почему — сирены? — переспросила она.

Правильный вопрос! Диктор снова кивнул. Ему явно льстила беседа с такой красивой женщиной. К тому же Зита все понимает… Она теперь ясно видела, что листья сирен действительно изгибаются, вздрагивают конвульсивно. Прямо на ее глазах некоторые из них свернулись в подобие не очень аккуратных воронок, на стеблях вспухли странные наросты. Какие-то испарения поднимались над кустиками и осыпались вниз легкими светлыми хлопьями. Одновременно со всем этим слышался долгий далекий звук, нежный, совсем не резкий, но отчетливый, зовущий, полный странного томления, которое вполне можно было принять за призыв.

Зита вздрогнула.

Зачарованная, она увидела океанский накат. Чайки, дымка, безмерность… Выбежать на террасу, перегнуться через прохладный каменный парапет, счастливо задохнувшись, увидеть внизу еще одну террасу, обрывающуюся прямо в океан, и женщину — смеющуюся, счастливо наклоняющуюся над ребенком, и нежные руки ребенка, не руки, ручонки, совсем крошечные: пальчик не длиннее ногтя на мизинце Зиты.

Сердце Зиты счастливо дрогнуло, она невольно прижала пальцы к вискам. Сколько все это длилось?

— Это всегда так, — понимающе улыбнулся диктор. — Вы отвлекаетесь всего на минуту, а потом оказывается — слушали сирен весь день. Чтобы кто-то заскучал и попробовал отключить Инфор, я такого не помню. Увлекает, правда?

Зита кивнула.

Она была потрясена. Эта песнь сирен… Неужели она просидела на скамье перед Инфором почти час?… И если это так, то как же пришлось группе Морана? Там, на Ноос, они могли заслушаться по-настоящему. Немудрено наделать ошибок… Она уже поняла, почему эти невзрачные кустики названы сиренами, и теперь хотела знать что такого натворили на Ноос Моран и его спутники?

— Они нарушили Положение о Космосе.

Сообщая это, диктор держался крайне серьезно.

Зита кивнула. Что там сказано в этом Положении?

Диктор процитировал.

– «При любой попытке человека войти в контакт с неизвестной ранее формой жизни все, что может явиться причиной опасности как для самого человека, так и для неизвестной ранее формы жизни, должно быть категорически устранено. Если сам контакт по каким-либо причинам представляет собой угрозу как для человека, так и для неизвестной ранее формы жизни, человеку следует отступить. Все иные реакции человека на изложенную выше ситуацию относятся Положением к категории неприемлемого риска…» — И спросил: — Я внятно изложил суть?

Зита кивнула.

— Вполне… Этот Даг Конвей, такой голубоглазый, он что, правда погиб на Ноос?… Эти сирены опасны?

Диктор заметил, что в некотором смысле, несомненно, опасны.

— А разум?… Эти сирены разумны?

Диктор был готов ответить на любой вопрос.

— Разумны? Возможно… Но есть люди, отрицающие это… Скажем, палеонтолог Второй звездной Гомер Хайдари… Хотите знать его мнение?

Зита энергично потрясла головой. Нет, нет! С нее достаточно. Эта голая каменистая пустыня на экране… Как можно выжить в такой пустыне? Что вообще делают на Ноос сирены? И если это загадка, то когда ее разгадают?… Это зависит и от нее? Зита растерялась, как от нее?… И поняла. Как она могла забыть: предстоит общее голосование по Третьей звездной. Она, Зита, тоже будет определять судьбу экспедиции. Но надо ли лететь в такую даль, чтобы заниматься столь странными и вряд ли полезными существами?

Зита говорила, а сама чувствовала смущение, ее сбивали с толку Глаза палеонтолога Гомера Хайдари. Казалось, он смотрит прямо на нее, видит ее.

И песнь сирен… А ведь это только обрывок… Как звучит эта песнь там, под чужими звездами?

Зита зябко повела плечами.

Взгляд Гомера Хайдари сбивал ее с толку.

Она слышала, и это было правдой, что Гомер Хайдари, как, кстати, большинство участников Второй звездной, был воспитан матерью индивидуально. Однажды, еще в Общей школе, Зита была на встрече с подводным археологом, который тоже был воспитан индивидуально. Пожалуй, он смотрел, как Гомер. Его взгляд тоже смутил Зиту. Наверное, они все такие, кто избежал Общей школы. Только Общая школа вырабатывает в человеке истинную гармонию.

Она покачала головой.

Ее соседку по Симуширскому биокомплексу зовут Нора Лунина. Она член Родительского клуба, воспитывает дочь индивидуально. Неужели когда-нибудь дочь Норы будет смотреть на мир с такой же скрытой усмешкой, как смотрит Гомер Хайдари и как смотрел тот подводный археолог?

Вслух Зита этого не спросила.

Отгоняя смущение, она дерзко мотнула головой, раскидав по плечам рыжеватые волосы. Долой Инфор! Долой долгие разъяснения! Она прилетела в Мегаполис вовсе не затем, чтобы вдумываться в случившееся на далекой планете Ноос. Все эти либеры, синтезаторы, Мнемо, ТЗ, башенки Разума — пусть всем этим занимаются те, у кого есть время и желание. Она же хочет стать членом Родительского клуба, хочет сама воспитать своего будущего сына, не отдавая его в Общую школу. Зита найдет человека, союз с которым даст ей право на индивидуальное воспитание, Она получит доступ в Родительский клуб, станет его активным членом, а если понадобится, добьется встречи с самой Хризой Рууд. Зита — не либер. система МЭМ ее устраивает, но своего ребенка она воспитает и вырастит сама. Ведь получилось это у матери палеонтолога Гомера Хайдари, ведь получается это у Норы Луниной. А в синтезаторах и Мнемо пусть разбираются их создатели.

Зита прижала ладони к разгоряченным щекам. Она все еще чувствовала на себе взгляд Гомера Хайдари. Разумеется. Гомер Хайдари смотрел вовсе не на нее, это была только картинка, но Зита чувствовала непонятное смущение. Надо вести себя сдержанней, столь явные чувства ей не на пользу, ведь МЭМ фиксирует все. Потом, при тестировании, слишком явные чувства могут сослужить ей не самую лучшую службу.

Нет, нет! Не думать об этом!

Но она все еще слышала долгую песнь сирен. Она чувствовала, знала: своего сына она будет воспитывать и растить сама и не отдаст его в Общую школу. Разве не в ее силах дать ребенку уверенность, здоровье, правильное понимание мира и человека? Разве всей своей семнадцатилетней жизнью Зита не доказала своей воспитанности, гармоничности, самостоятельности, доброты, благожелательности, упорства? Она человек вполне гармоничный. Некоторый переизбыток страстности вполне уравновешивается ее искренним и глубоким уважением ко всему созданному и совершенному современным человеком. В пять лет, ладно, она приведет ребенка в Общую школу, она ведь не враг ему, но до пяти лет… Она готова к роли воспитательницы! Умеет быть внимательной, нежной. Нора Лунина доверяла ей своего ребенка. Она внимательна и научится быть еще внимательнее. Чуть запоздало, но благодарно Зита кивнула исчезнувшему с экрана диктору (или биороботу). А все эти «Гелионисы», Мнемо и Звездные… Ей, конечно, жаль погибшего на Ноос биолога, но они там с этим сами разберутся. А она, если будет за что-то голосовать, то прежде всего за синтезатор. Синтезатор окончательно высвободит людей. Женщин уж точно окончательно. А что важнее для матери, чем полное освобождение? Что вообще исключительнее дара матери? Разве самая творческая работа кипит не в семье? Как можно не понять изумления: ты вскочила, босая бежишь по прохладному полу, открываешь на бегу высокие двери, ты видишь раннее утро и то, как широко и страшно распахнут на горизонте океан. Как не понять задыхающегося от счастья сердца? Ведь там, на нижней террасе, если нет ветра, нет тумана, прямо под узловатой сосной, вытянувшей над берегом сухие плоские ветки, под ее ободранным смолистым стволом сидит Нора Лунина! Ее глаза полны нежности, лицо светится. Ее нежность неизбывна, потому что у ее груди смеется странное существо, крошечное, живое, тянущее к ней крошечные ручонки, нежно повторяющее голос матери…

Зита задохнулась.

Группа Морана, либеры, «Гелионис», Мнемо, ТЗ, синтезатор — как это все далеко!

Вздохнув, отогнав видения, она встала. Узкая дорожка, казалось, бесцельно петляла среди деревьев. Прямо из кустов сирени выглянула живая скульптура.

— Чего ты? — сказала живая скульптура. — Поговори со мной.

Зита рассмеялась. Кто-то из последних собеседников натянул на голову живой скульптуры нелепую голубую панамку.

— Я кофе хочу. А говорить мне не очень хочется.

— Да ну, — возразила живая скульптура. — Со мной всегда интересно, ты только начни. Вот ты сама откуда?

— С Симуширского биокомплекса.

— Вот я и вижу. Тебе, наверное, нужны советы, ты многого можешь не знать. Если так, спрашивай. У меня есть время.

— А у меня его не очень много.

Зита, правда, заторопилась. Она уже слышала запах кофе. Здесь, на террасах Института человека, много уютных уголков. Показав живой скульптуре язык, она скользнула за мощный куст рябины, тронутый желтизной, и увидела гостеприимно расставленные столики. За одним из них сидели трое мужчин. Зита кашлянула, но ее не услышали.

Ладно.

Зита села так, чтобы видеть всю компанию. Но что скрывать, она села так, чтобы слышать эту компанию.

Индекс популярности: Ждан Хайдари, Хриза Рууд, Ри Ги Чен, доктор Хайдари, доктор Чеди, Гумам, Юрий Ходоров, Гомер Хайдари, лицедеи из Юнис — Хирш и Сэнь Сяо.

Подумаешь, Ждан Хайдари! Первое место должно принадлежать Хризе Рууд. Зита всегда подражала Настоятельнице Общей школы, ей всегда хотелось походить не Хризу Рууд. Конечно, волна мерцающих волшебных волос, гибкие руки, гармония жеста, слова, походка — все это было подарено Хризе Рууд природой, но Зита работает над собой, она старается ни в чем не уступить той, кого обожает. Почему же на первом месте в индексе находится Ждан Хайдари?

Зита обиженно вздохнула.

Папий Урс (универсальный бытовой робот; вся бытовая серия шла под именем Папий Урс: так звали когда-то знаменитого биотехника) подкатил столик. Зита сама взяла чашку, голова закружилась от аромата, выбрала сок и только после этого осторожно покосилась на соседний столик.

Никто из тех троих не заметил ее появления.

Один, коренастый, широкоплечий, сидел к ней спиной. Он явно устал, она почувствовала это по его расслабленности. Утомленным выглядел и другой. Его рыхловатое, но доброе и совсем не старое лицо показалось Зите знакомым, было в нем что-то не совсем обычное. Зита не сразу поняла, что человек проста косит, и косит изрядно. Она удивилась: не столь уж сложная операция, почему он мирится с таким неудобством? А вот третьего Зита узнала сразу. Еще бы! Жесткие, будто дыбом вставшие волосы, гладкое лицо, совсем как у живой скульптуры, резкие жесты — конечно, это Гумам, один из самых популярных мастеров голографического реала. Зита видела в Юнис многие его вещи, ей особенно нравилась драма «Безумная». Зита смотрела этот реал много раз, она могла воспроизводить на память целые монологи. Там мать, случайным образом избежавшая коррекции, бежала из госпиталя вместе с ребенком и переживала умопомрачительные приключения.

Гумам утверждает: туманы запахов — тупиковый путь.

Возможно, но Зите сеансы ТЗ нравились.

Ей нравилось утонуть в мягком кресле, сосредоточиться, отключиться от всех забот и вдруг — это всегда бывает вдруг — уловить тот самый первый, самый странный момент, когда тебя начинают касаться медленные разводы серебряного фосфоресцирующего тумана, совсем как на океанском берегу. Они текут, колеблются, прозрачные и слоистые, они навевают легкую печаль, светлую смуту. Ты вспоминаешь полузабытые запахи водорослей, пузырящейся пены, нежных битых ракушек, прогретых солнечными лучами… Да мало ли что ты вспоминаешь и чувствуешь! В самом ничтожном запахе, даже в намеке на запах заключена чудовищная информация. За какое-то мгновение ты можешь заново пережить всю жизнь, а всего-то твоих ноздрей коснулся почти неуловимый запах…

Нора Лунина…

«О чем я? Нора Лунина далеко, я не на сеансе Т3…»

Коря себя за несдержанность — МЭМ все видит, МЭМ все слышит — Зита крепко сжала колени. И услышала:

— Выходит, к единому мнению мы не пришли.

Ну да, это сказал Гумам. Сказал раздраженно и резко. А тот, что сильно косил, поднял наконец голову и увидел Зиту. Что-то в глазах его изменилось, но все равно он смотрел как бы мимо Зиты.

— Единого мнения и быть не может, — все так же резко заявил Гумам. — Мы можем называть кроманьонцев дикарями, но рисовали они не хуже нас. И это была реальность. А Мнемо?

— Реальность?… Что вообще есть реальность? — медленно спросил косящий.

— То, что сближает, — сразу ответил Гумам. — То, что можно потрогать. То, что помогает общению!

— Ну да. — Собеседник Гумама оставался спокоен, даже слишком спокоен. — Залы Юнис собирают невероятное количество зрителей. Но единение ли это? В театр уже в двадцатом веке ходили вовсе не для того, чтобы общаться. В театр вообще можно не ходить — почти та же информация приходит к нам и с экрана… Что же касается Мнемо, Гумам, хочу огорчить тебя: Мнемо — это вовсе не иллюзия, это не обман. Это жизнь. Это действительно жизнь. Другая, но жизнь, и к этому следует привыкнуть.

Третий, тот, что сидел к Зите спиной, повернулся, и она его узнала. У него был характерный профиль — восточный, даже юго-восточный. Плоское лицо, плоский нос, раскосые глаза, прижатые уши И имя восточное: Ри Ги Чен. Один из создателей синтезатора.

Зита растерянно и восхищенно моргнула. Она никак не ожидала увидеть рядом сразу двух человек из первого десятка индекса популярности.

А третий? Тот, что косит? Кто он?

— Если верить доктору Чеди, ничто от нас не зависит, — раздраженно продолжил Гумам. — Он считает, что ничего нельзя изменить, мы можем только ждать. Он считает, стрела Аримана выпущена, она уже сорвалась с тетивы.

Зита невольно улыбнулась горячности Гумама. В общем, он, наверное, и должен быть таким.

А Ариман?

Это такой пухлый шалун с луком, которого любили изображать в очень старинных книгах?…

Нет, она что-то путает Гумам действительно раздражен. В таком состоянии он не стал бы апеллировать к пухлому шалуну. Ариман — это что-то совсем другое.

Она уважительно наклонила голову. Гумам!..

Неистовые голографические реалы Гумама всегда были ее слабостью. Зита уважительно разглядывала Гумама. Он вдруг перехватил ее взгляд.

— Хотите к нам?

Это было в традициях Мегаполиса. Зита кивнула.

Все трое встали. Тот, что сильно косил, медленно подвинул ей кресло.

— Вы поняли, о чем мы тут говорим?

Подразумевалось, что она все слышала.

Зита смутилась.

Если она что-то поняла, то довольно смутно. Она чуть не покраснела. Она даже не помнит, кто этот Ариман, не знает, что такое стрела Аримана, зачем ему вообще нужны стрелы?

Тем не менее Зита кивнула Гумаму. Пусть интуитивно, но что-то она действительно уловила. Ведь многие сейчас говорят о прорицаниях доктора Чеди, а он настаивает на близком расколе мира. Такого единого, такого единственного!..

— Если вы говорите о том, почему люди перестают интересоваться друг другом, общими делами, почему они вдруг начинают искать уединения, то я скажу: ответ не там, где вы его ищете.

— Да?

Все трое глянули на нее с искренним удивлением, и только сейчас Зита узнала наконец третьего.

Как она могла его не узнать! Она же видела его на экранах Инфоров. Ждан Хайдари, создатель машины Мнемо, на сегодняшний день самый популярный человек планеты. Это о нем говорят, что он прожил уже пять жизней. Совсем других жизней, но жизней!

— Что вы имеете в виду?

Спросил Гумам. Ри Ги Чен, как и до того, не произнес ни слова

— Я детей имею в виду. — Как ни странно, знаменитости ее почему-то не смутили. К тому же она все еще сердилась на них, они ее заметили не сразу. — С детьми всегда много хлопот, зато рядом с детьми постоянно помнишь о будущем и стараешься, чтобы оно реально зависело от тебя. Если каждое последующее поколение будет живее, интереснее, богаче и чище предыдущего, то о каких проблемах вообще может идти речь? Дари другому то, что ему действительно хочется получить. Разве не это рождает ответный порыв?

Гумам усмехнулся несколько разочарованно.

— Вы член Родительского клуба?

Зита огорченно покачала головой.

— Но хотите быть членом Родительского клуба?

— Еще бы!

— И думаете, что индивидуальное воспитание — а вы ведь это имеете в виду, я не ошибся? — может бесконечно возвышать человечество, заодно выводя его из всех тупиков?

Он явно не хотел принять Зиту всерьез.

Рассказать ему, как вечерами на террасе Норы Луниной собираются сотрудники Симуширского биокомплекса? У них достаточно дел, личных интересов и увлечений, но если есть возможность, они с удовольствием собираются на террасе Норы Луниной. Они не мешают ребенку — мать в этом отношении очень строга, — им просто интересно посидеть радом с таким крошечным человечком… Но Зита не стала обо всем этом рассказывать. Гумам, конечно, велик, но в глазах его вспыхивали огоньки, которые ее насторожили. Гумам явно из тех, кто без всякого стеснения может посоветовать сотрудникам Симуширского биокомплекса ходить не на террасу Норы Луниной, а в зоопарк. Нет уж, она не будет вмешиваться в спор с Гумамом.

— Вы правда так думаете? — медленно спросил Ждан Хайдари. — Вы правда считаете, что по-настоящему объединяют только дети?

— Когда у тебя есть ребенок, — защищалась Зита, — ты стараешься знать о нем все, а это значит, и все о мире. Когда у тебя есть ребенок, твои соседи и друзья относятся к тебе совсем иначе, потому что их интересует все, связанное с ребенком, а значит, и ты их интересуешь. И ты, и они — вы все время узнаете что-то новое и тянетесь друг к другу.

— А время для творчества? — Ждан смотрел на Зиту внимательно, без тени улыбки. — Почему вы думаете, что Общая школа не даст вашим детям того, что можете дать вы?

— Время для творчества? — Зита растерялась. — Разве все люди творцы?

Гумам рассмеялся.

— А разве нет?

Она вспыхнула. Гумам смеется над ней. Она уже вскипала неприязнью к Гумаму, но он не дал ей вспылить.

— Похоже, вы пробьетесь в Родительский клуб. Но боюсь, это многого будет стоить.

Родительский клуб…

— Конечно, — сказала она, успокаиваясь. И добавила не без горечи: — Лучше бы вообще распустить этот клуб.

Гумам восхитился:

— Вы непоследовательны. Сперва воспеваете Родительский клуб, потом хотите его распустить.

Впрочем, Гумам не ждал от Зиты ответа. Он уже, наверное, описал подобный характер в каком-нибудь из своих голографических реалов. Он был занят своими мыслями.

Зита с благодарностью ответила на поддержавшую ее улыбку Ждана Хайдари. Вот Ждан внушал ей доверие. Он не молчал, как Ри Ги Чен, но и не вмешивался без нужды в беседу. Он внимательно выслушивал каждого. Все они выглядели усталыми. Наверное, на террасу они спустились отдохнуть.

Зита сказала:

— Я не была в Мегаполисе почти десять лет. Раньше он казался мне более оживленным.

Все трое переглянулись. Гумам произнес без улыбки:

— Замечание верное. — И непонятно изрек: — Я же говорю, стрела Аримана уже спущена с тетивы…

Будущее может оказаться непохожим на вашу мечту, но будущее будет таким, за какое вы проголосуете.

«Ну да!..» — фыркнула про себя Зита.

Южные либеры требуют: машина Ждана Хайдари должна принадлежать всем.

«Неужели Ждан против?»

Хриза Рууд говорит: Общая школа нуждается в реформах. Хриза Рууд говорит: Общая школа не должна вызывать неприязни у матерей.

Зита благоговейно молчала. Хриза Рууд!..

Сирены Летящей. Ошибка группы Морана. Особое мнение палеонтолога Гомера Хайдари. Расшифровка на любом Инфоре.

Гомер… Зита незаметно рассматривала Ждана… Нет, он нисколько не походил на Гомера… Может, скулы?… Нет, она не находила никакого сходства.

Доктор Чеди: государство — семья или каждая семья — государство?

Зита удобно откинулась на спинку кресла. Ей было хорошо. Она видела: день сложился удачно. Она смотрела на небо. Над белой башней МЭМ тянулась цепочка длинных перистых облаков. Как развернутое птичье крыло. Башня МЭМ матово отсвечивала всеми спектролитовыми плоскостями. Там, внутри башни, нет ни одного темного уголка…

Зита напряглась.

Что это?

Где-то на уровне пятого этажа, по узкому карнизу, охватывающему голую башню МЭМ, осторожно двигался человек. Он делал шаг, прижимался спиной к стене, замирал, потом делал следующий шаг. Снизу человек казался крошечным. Он неумело балансировал руками, прижимался спиной к стене. Сперва Зита подумала: биоробот. Потом увидела: нет, это человек. Биоробот не умеет двигаться столь нерешительно.

— Зачем он там? — выдохнула Зита.

— О чем вы? — недоуменно спросил Гумам.

Она, зажмурившись, ткнула рукой в сторону башни МЭМ.

Теперь человека на карнизе увидели все.

— Папий! — крикнул Гумам.

Биоробот мгновенно оказался рядом.

— Где тут Инфор?

— Ниже по террасе, шагах в ста. Другой наверху, но это немного дальше.

— Подключись к Инфору, Что происходит на башне МЭМ? Кто этот человек?

Папий Урс застыл. Казалось, он к чему-то прислушивается.

— Ну? — нетерпеливо переспросил Гумам. — Кто этот человек? Что он там делает?

Папий Урс ответил, уже подключившись к Инфору:

— В секции С башни МЭМ заклинило внутреннюю переборку. Похоже, в одной из лабораторий произошел взрыв. Зафиксирован негромкий хлопок, тянет дымом… За переборкой — сотрудницы СЛАМ и практиканты Общей школы. Неисправность устраняется.

— А этот на карнизе… Что он там делает?

— Сотрудник Космической энциклопедии Ага Сафар. Личная инициатива.

— Но ведь это опасно!

— Личная инициатива, — туповато повторил Папий Урс. Разумеется, сам он ничего такого не думал, всего лишь повторял получаемую с Инфора информацию.

— Ага Сафар… Человек с ложной памятью… — Ждан Хайдари нахмурился. — Этот Ага Сафар способен на все…

— Он сумасшедший?

— Не думаю, Гумам. Просто он мыслит не так, как мы, и у него есть свои проблемы. Я знаю его, он работал со мной на Мнемо. У него странная память. Во всем остальном он вполне ординарен.

— Я бы так не сказал, — фыркнул Гумам.

— Практиканты Общей школы и сотрудницы СЛАМ выведены из лаборатории, — бодро сообщил Папий Урс.

— Так уберите же с карниза этого ординарного сумасшедшего!

Все трое привстали. Зита закрыла глаза, но успела заметить: там, наверху, что-то блеснуло, может, отвалилась спектролитовая панель. Человек на карнизе судорожно взмахнул руками.

Зита почувствовала на плече руку.

— Идемте, Зита.

Она не столько услышала Ждана Хайдари, сколько почувствовала его руку.

— Идемте, Зита. Вам не надо здесь оставаться.

Зита встала.

Молча, боясь оборачиваться, она последовала за Жданом Хайдари.

Она не спрашивала, куда они идут. Только твердила про себя: «Ну как же так? Ведь так не бывает! Этого сумасшедшего спасут, он не может упасть, он не может разбиться, ведь он под контролем МЭМ, ему не дадут разбиться!» И еще она никак не могла понять, зачем он полез на этот опасный карниз? Он что, не понимает, что любой биоробот в подобной ситуации всегда надежнее человека?

Ждан вел ее за руку. Зита послушно следовала за ним.

Она была испугана и растеряна. Ей необходимо было на кого-то опереться. Она оперлась на Ждана.

Со стороны Ждан Хайдари казался медлительным, даже рыхловатым, но плечо у него оказалось на удивление твердым.

Дети в траве

Утап, взятый Жданом прямо на террасе, оказался пятиместным, но Ждан не стал искать другую машину. Отметив на программном щите маршрут, он обернулся и улыбнулся Зите. Он был рядом, но не хотел ей мешать, и она это оценила.

Индекс популярности: Ждан Хайдари (Зита была растеряна, ведь рядом с ней сидит человек, возглавляющий первый десяток!), Хриза Рууд (конечно, лучше бы десяток возглавляла Хриза Рууд, но ей все же льстило, что она сидит рядом со Жданом!), Ри Ги Чен (он так ни одного слова при ней и не произнес, но все равно она только что его видела!), Доктор Хайдари (Зита ужаснулась: Ждан — его сын, а доктор Хайдари — член Совета!), доктор Чеди, Гумам…

Гумам!

Нет ничего обиднее насмешки, а ведь Гумам, кажется, не принял Зиту всерьез. Может, он сравнил ее с героиней своего реала «Безумная»? Но Зита ведь не дикарка, она не стала бы воровать собственного ребенка. Просто ей хочется вырастить своего ребенка самой.

Гомер Хайдари…

Уже успокаиваясь, Зита подумала: у этого Гомера странный взгляд. Пожалуй, слишком прямой. Так смотреть не принято.

Юрий Ходоров…

Что-то он сделал такое, что позволило ему войти в первый десяток.

Лицедеи из Юнис — Хирш и Сэнь Сяо…

Нет, нет, этого сумасшедшего, забравшегося на карниз, конечно, спасли, не надо о нем думать…

Новая драма Гумама. «Союз семи» (Зита еще не видела этого реала). Южные либеры считают: драмы Гумама не могут объединять.

Хриза Рууд говорит: Общая школа нуждается в реформах. Хриза Рууд настаивает на общей дискуссии.

«Я тоже настаиваю на этом», - подумала Зита ревниво.

«Гелионис» как вариант будущего. Возможен ли мир без МЭМ? Южные либеры считают: возможен.

Зита вздохнула.

Она не спрашивала Ждана, куда они летят. Ей хотелось одного, как можно скорее забыть этого сумасшедшего на карнизе. Ему ведь не дали разбиться! МЭМ не позволит такого. МЭМ хранит каждого. МЭМ оберегает каждого.

Наверное, последнее она сказала вслух. Ждан обернулся:

— Я знаю Ага Сафара, он на редкость небрежен. Но, конечно, с ним ничего не случилось.

Зита вспомнила: он назвал Ага Сафара ординарным. Ждан улыбнулся.

— Я знаю, о чем вы подумали. Он действительно ординарен, но это не значит, что он глуп.

Зита кивнула.

«Все, как в большом зале Юнис», - подумала она. Смотришь реал, страдаешь с его героями, знаешь, что все это не совсем настоящее, но на душе грустно.

Нет, она любит простые земные вещи. Ей не по сердцу загадки. Она предпочитает ясность. Зачем этот Ага Сафар полез на карниз? Помочь детям? Но ведь биороботы выполнят все это точнее и быстрее, чем человек. К тому же без всякого риска.

Сирена Летящей. Судьба Дага Конвея. Особое мнение палеонтолога Гомера Хайдари. Расшифровка на любом Инфоре.

«Я так и не узнала, что за особое мнение высказал Гомер Хайдари», - укорила себя Зита.

Вздохнув, Зита искоса взглянула на Ждана Хайдари.

Он сидел почти рядом с ней — человек, занимающий первое место в индексе популярности, человек, проявивший к ней неподдельный интерес. Зита невольно испытывала гордость. Он создал машину Мнемо, об этой машине спорит весь мир.

Если бы не Ага Сафар…

— Вы давно не были в Мегаполисе. Я правильно понял?

Зита машинально положила левую руку на колено, правую на запястье левой и легко кивнула чуть откинутой назад головой. Рыжеватые волосы волной легли на круглые плечи.

— Почти десять лет.

— Он сильно изменился?

Ждан повторял вопросы. Он хотел, чтобы она быстрее пришла в себя.

— Десять лет назад Мегаполис показался мне кипящим котлом. Так и било энергией.

Зита критически глянула за прозрачный борт утапа.

Лесные массивы, над ними белые башни МЭМ. Цепи озер.

Голубая звезда.

Нет, нет не звезда. Это маяк над башенкой Разума.

Зита поежилась.

Раза два она заглядывала в башенку Разума, но там ей всегда становилось не по себе. Она, пожалуй, рада, что мода на это увлечение прошла.

Земля далека даже от центра Галактики. Как же она далека от центра Вселенной, если такой центр можно представить! А если есть некий вселенский Разум, излучающий, вечный, то разве нельзя уловить его излучение, почувствовать это излучение? Для того и стоят эти башенки. Возможно, они подключены прямо к МЭМ, возможно, они — еще один чувствующий орган МЭМ, но Зите в башенке Разума всегда становилось не по себе. Там сумрачно, готика стен открыта в пустое небо, царит необыкновенная, мучительная тишина.

Нет, лучше не думать об этом.

Зита увидела внизу зеркально блеснувшую ленту реки. Воздух был разбавлен расстоянием, дымкой…

Мнемо — другой мир. Мнемо — другая жизнь. Мнемо предоставляет вам невероятный выбор.

Сирены Летящей. Особое мнение палеонтолога Гомера Хайдари.

Сонд — это сон, точно рассчитанный. Сонд — это сила и свежесть. Вы можете спать пять часов, а можете спать минут десять — в любом случае сонд живит. Расшифровка на любом Инфоре.

Зита еще жалела Ага Сафара, она все еще не могла о нем забыть, но уже поверила Ждану: с этим Ага Сафаром ничего не случилось, его спасли. Не могли не спасти, ведь МЭМ оберегает каждую жизнь. Теперь ее уже наполняла вполне законная гордость: она провела почти час в обществе людей, может быть, наиболее полезных для человечества. Рекомендация любого из них могла ей помочь при тестировании, слово любого из них помогло бы ей при вступлении в Родительский клуб.

Невероятный, счастливый шанс!

На мгновение она увидела перед собой Нору Лунину… «Разве я не смогу так, как Нора? Разве я не смогу вырастить своего малыша?…»

Нет. Нет! Не надо пока об этом.

Торопясь, Зита улыбнулась Ждану.

— Наверное, я кажусь вам настоящей провинциалкой.

Он улыбнулся в ответ:

— Нет, вы кажетесь мне человеком, который не очень часто бывает в Мегаполисе. Каждому человеку присущ свой ритм. У вас он особый. Вы так говорили о Родительском клубе…

Зита смущенно кивнула…

— У вас есть дети?

— Нет, — ответила она с сожалением, чуть ли не с раскаянием, и в любом случае с нескрываемой обидой. — Но они у меня будут.

— Не сомневаюсь, — Ждан рассмеялся, он даже косил сильнее, чем обычно. Его глаза были полны внимания. Зита была затоплена их нежной голубизной.

— А вы? У вас есть дети?

— Один! — Ждан выставил перед собой палец. — Сын. Ему девять лет, он воспитанник Общей школы. Арктический сектор, — пояснил он. — Он считает, что полярные шапки — не только украшение планеты…

— Охотно ему верю… А мать?

— О, она далеко.

— Тоже на полярной шапке? — Ей действительно показалось, что это чрезвычайно далеко.

Ждан улыбнулся.

— Гораздо дальше. В поясе астероидов. Станция Гайдн. Слышали о такой?

Она кивнула. Да, она слышала. Это так далеко, что можно считать, ничего такого и нет. В любом случае это гораздо дальше, чем полярные шапки… Со станциями типа Гайдн всегда связывалось много надежд, но после первых энтузиастов туда что-то не очень рвались. Зита слышала, что старожилы уже не считают себя землянами. Свой быт, свой образ жизни, ни на что не похожий…

— Может, — спросила Зита, — машина Мнемо окажется полезной именно для таких станций?

Ждан улыбнулся и не ответил.

«Сын — в Общей школе, жена — в поясе астероидов… Ну да, — решила Зита, незаметно разглядывая задумавшегося Ждана, — обыкновенная недолговечная парная семья. Сын в Общей школе, жизнь свободна…» «Для творчества», - вспомнила она слова Гумама… Жизнь заполнена делом… У каждого свое дело. У Ждана — Мнемо, у его жены — скажем, теплицы или астрономические наблюдения… Сын тоже занят, тоже ищет… Вот в девять лет нашел, что полярные шапки планеты — вовсе не украшение… Что ж, наверное, так и есть, она охотно верит малышу… А родители… Они свободны… Они заняты делом… А соскучились по сыну, какие проблемы? Голографические двойники родителей могут присутствовать при кормлениях и купаниях, когда ребенок мал, при занятиях и играх, когда ребенок вырос… Понятно, Общая школа была создана в свое время не из-за недостатка родительских чувств, вовсе нет. Сама жизнь потребовала от людей освобождения. Есть историки, что утверждают, будто сама наша цивилизация была спасена созданием Общей школы… Но ведь мы все встали на ноги, нам ничто не грозит, мы смирили свою агрессивность. Почему же не вернуть матерям права, дарованные им природой?

Ждан вновь угадал ее мысли.

— Воспитать ребенка — редкий дар.

Зита запаниковала: он действительно читает ее мысли? Ей в голову не приходило, что все ее мысли тут же отражаются на ее лице.

— Ждан, — спросила она, — зачем этот Ага Сафар полез на карниз?

Он улыбнулся и ничего не ответил.

В его сильно косящих голубых глазах были доброта и усталость. «Человек, проживший пять жизней», - вдруг вспомнила Зита.

— Почему пять? — машинально спросила она.

Он ее понял:

— Пять других жизней — это пять экспериментов с машиной Мнемо, Зита. Каждая другая жизнь начинается с вполне определенной точки, скажем, с некоего дня, когда перед тобой стоял важный выбор, кардинально меняющий твою жизнь. У вас ведь такое бывало? Вот видите… — кивнул Ждан. — Далеко не всегда из многих встающих перед нами вариантов мы выбираем лучший. Разумеется, прошлое реально для нас уже не существует, поскольку мы ничего не можем в нем исправить, оно вне нашей постоянно текущей жизни, но Мнемо как бы возвращает нас в прошлое, Мнемо позволяет нам прожить жизнь по-другому, не так, как мы это сделали. Скажем, биолог может прожить жизнь космического пилота, если он когда-то мечтал о такой жизни, рыбак — жизнь хирурга… И заметьте, Зита, этот выбор не случаен, он определяется некоей доминантой, часто скрытой, зашифрованной, но тем не менее существующей в нашем подсознании. Благодаря этому Мнемо и дарит нам другую жизнь, наделяет нас другим, всегда ценным опытом.

«Гелионис» как вариант возможного будущего. Программа «возвращение». Расшифровка на любом Инфоре.

Машинально, сама того не замечая, Зита сидела, положив левую руку на колено, как Хриза Рууд. Она походила сейчас на воспитанницу Общей школы, но Ждан видел: Зита впрямь старается его понять. Вслушиваясь, она по-детски выпятила губы, что придавало ее лицу оттенок растерянности. Но, возможно, она действительно была растеряна. Ждан всегда побаивался таких красивых женщин. Прожив пять жизней, он понял, что спешка никогда и ничему не помогает, а такие красивые женщины всегда спешат. А он знал: какая бы великая цель ни стояла перед тобой, спешить не следует. Он остро ощущал, как торопится к своей цели Зита, как хочется ей поскорей получить право на индивидуальное воспитание. У нее еще нет ребенка, она еще не успела его родить, но страстно, нетерпеливо рвется к главному — ощутить себя матерью. Он не без горечи подумал, что жизнь с такой женщиной всегда неимоверно сложна. Единственное, пожалуй, что он может для нее сделать — и она явно нуждается в подобном подарке — это свести ее с Хризой Рууд, Настоятельницей Общей школы. Рано или поздно Зита все равно решится на тестирование, значит, рано или поздно она все равно выйдет на Хризу. Зачем тянуть? Настоятельница Общей школы недолюбливает фанатичек, но она добра. Она добра редкостной чистой добротой, без которой невозможно настоящее понимание. И в самом деле, как отдать ребенка в руки задыхающейся от нежности матери? Кто воспитает в ребенке гармонию, кто вытравит из него врожденный эгоизм? Разве опыт не показывает, что дети, выращенные, воспитанные индивидуально, всегда более грубы, более эгоистичны, чем дети, прошедшие курс Общей школы. В их душах тлеют искры агрессивности, неприятия, не всегда объяснимого упрямства. Такие люди чаще всего находят себя в космосе, в океане…

Он думал так, а сам не мог оторвать глаз от Зиты.

Ладно.

Ждан, не торопясь, посадил утап на широкой поляне.

Зита ахнула.

Белые, голубые, лиловые васильки, по периметру — кусты роз. Поляна казалась бы бесконечной, не ограничивай ее по опушке высадки темноватых дубов. Нет, темноватыми они лишь казались. Вечернее солнце пробивалось сквозь резную листву. Стоявшая в стороне одинокая серебристая ель выглядела тут почти неуместной, но и она тоже формировала необычный пейзаж.

— Где мы?

Ждан не ответил.

Медлительно, ободряюще улыбнувшись Зите, он помог ей пройти сквозь люк и повел к невысокому зданию, окруженному широкой террасой. Ждан шел, не оглядываясь. Он знал, Зита следует за ним. Она удивлена, растеряна, но следует за ним.

Дверь отворилась.

Папий Урс с удовольствием отзвонил легкую мелодийку встречи. И почти сразу они оказались в приемной. В странной приемной, где кресла стояли прямо в траве, пахло медом, жужжали шмели, от которых хотелось отмахнуться.

Живой вид.

Зита замерла.

И эта поляна-приемная была чрезвычайно обширна, где-то совсем вдали ее замыкала стена чудовищно тучных деревьев, похожих на баобабы. Переплетения лиан, ветвей, колючек, воздушных корней клубились там, где вообще-то полагалось бы стоять стене дома, а еще дальше, сквозь просвет в листве и в колючках, виднелась еще одна, более обширная поляна, вся залитая диким солнцем, а на ней — несколько островерхих хижин, под сваями которых орда вопящих полуголых ребятишек с восторгом и визгом гоняла по траве мохнатого бурого медвежонка. Они с воплями прыгали на зверя, хватали его за лапы, сами валились в траву, вопили, визжали… Звук их голосов, отчаянно высокий, отдаленный, счастливо резнул Зиту по сердцу.

Куда привел ее Ждан?

Она готова была раздвинуть колючки и броситься на поляну, ловить ребятишек одного за другим, прижимать их к груди, обнимать, трепещущих, крепких, рвущихся из рук.

Ждан замер.

Он вдруг понял, что именно влечет его к Зите.

Не совершенство всех линий, мало ли в Мегаполисе совершенных женщин? Не рыжеватые, разметавшиеся по плечам пряди, даже не вспыхивающие глаза… Нет, нет! Все это прекрасно, но это не главное. То, что он принял поначалу за провинциальность — некая диковатость, непосредственность, густо замешенная на восхищении миром — вот была ее суть. И живи она не на далеких островах, а здесь, в Мегаполисе, все равно она оставалась бы такой — самой жизнью. В любом случае она была ближе не к нему, Ждану, даже не к Хризе Рууд, а к тем ребятишкам на залитой солнцем поляне. Зита была бы счастлива, окажись она там. Он ясно и не без ужаса ощутил, что Зита и впрямь могла бы быть матерью всех этих бесящихся ребятишек…

Доктор Чеди: грозит ли человечеству отчуждение?

Мнемо — другая жизнь — Мнемо.

Общая школа: большие игры. Может ли воспитанник третьей группы метнуть стрелу на семьсот метров?

«Зита слишком порывиста», - подумал Ждан. Это будет мешать ей при тестировании.

Впрочем, он не считал это самой большой бедой. Если Общая школа действительно нуждается в реформах, значит, таких, как Зита, становится все больше. Не подтверждает ли это сумасшедшую теорию доктора Чеди?

Ждан обернулся и увидел Хризу Рууд.

Настоятельница шла к ним через поляну. Ее легкие босые ноги почти не приминали траву. Накидка, похожая на кимоно, волосы, туго схваченные узлом на затылке, на крошечных мочках небесной голубизной вспыхивали удлиненные камни. Они казались слезинками, но Хриза Рууд улыбалась. Перехватив взгляд Ждана, она прижала палец к губам.

Ждан понял.

Он молчал и стоял, не шевелясь: Хриза Рууд рассматривала Зиту.

Она делала это внимательно, охватывая все. Ее гладкое смуглое лицо было освещено улыбкой, потом улыбка исчезла, и брови Хризы приподнялись в раздумье. Но, кажется, Зита ее уже покорила.

— Эти сорванцы, — Хриза кивнула в сторону дальней поляны, — эти маленькие сорванцы там в траве — всего только голограмма.

А придумала их она. Иногда ей так жаль, что все это как солнечный отблеск, ты видишь его, но попробуй взять в руки!.. Ей нравится бегать по траве, она бы сама сейчас погоняла медвежонка. В Общей школе принято совершать долгие вылазки с детьми на природу. За Мегаполисом достаточно укромных мест. На берегу диких речушек можно жечь костры, петь песни, гоняться за настоящими, а не придуманными медвежатами, если, конечно, медведица не против. И все равно, у нее замирает сердце, когда она смотрит на свои голограммы.

Как ни странно, в словах Хризы Рууд Зита услышала какой-то неявный упрек Ждану. Но сама Зита была восхищена. Она никогда не думала, что ей придется стоять рядом с Настоятельницей, смотреть на нее, слушать ее слова.

Это все Ждан!

Зита нашла сияющими глазами Ждана. Она не знала, куда они летят, Ждан ее не предупредил. Ждан — волшебник. Он умеет делать неслыханные подарки. Но лучше бы он предупредил ее.

— Ждан — волшебник, — поддержала Зиту Хриза Рууд. Ждан из самых талантливых ее учеников. Ведь в Общей школе Ждан когда-то шел как раз по ее курсу.

Хриза Рууд улыбнулась. Она не боялась своего возраста. У нее не было возраста. Хриза помнит Ждана еще таким. Она кивнула в сторону вопящих на поляне ребятишек. Голубые удлиненные камни в ее мочках дрогнули, ярко вспыхнув. Теперь Ждан самостоятелен. Она счастлива, что ученик обошел ее в индексе популярности. Правда, она не совсем ясно представляет себе детище Ждана — машину Мнемо. Но что удивительного? Наверное, эта машина очень сложна. Это машина иллюзий, да?

Ждан улыбнулся, но в его косящих глазах промелькнула какая-то тень. Ее заметили и Хриза, и Зита.

— О Ждан! — Хриза Рууд мягко положила руку на его плечо. — Я всегда была чужой в машинном мире. Тебе следовало бы специально прийти ко мне и подробно все рассказать. А еще лучше, — сказала она, — если ты придешь в Общую школу и расскажешь там о своей машине. Кому, как не детям, следует знать о ней все? Ведь о Мнемо ходят самые фантастические слухи. Например, я слышала о том, что либеры окончательно покинут населенные зоны, как только получат в свои руки Мнемо и синтезаторы. Это слишком близко к пророчествам доктора Чеди. А пророчества эти ведь подсказаны доктору Чеди машиной Мнемо, то есть в некотором смысле тобой, Ждан.

Ждан улыбнулся. Он нисколько не обиделся на Настоятельницу. Хриза Рууд взяла Зиту за руку, и они стояли перед ним, как две сестры. Ждан был ошеломлен совершенством двух таких разных женщин. Ничего подобного он не видел даже в реалах Гумама, а каталог образов, созданный Гумамом, собрал в принципе все известные и возможные типы красоты. Но тут было нечто новое. Живое! — вот так.

Ждан был рад, что привез Зиту к Настоятельнице.

— Я непременно должна ознакомиться с твоей Мнемо обстоятельно. — Хриза Рууд ослепительно улыбнулась, голубые камни в ее ушах дрогнули, брызнули светом. Ждан добр, она надеется, он не откажет ей в просьбе и поговорит с воспитанниками Общей школы о Мнемо. Ведь это машина будущего? А будущее — это их жизнь.

Ждан кивнул. Конечно, он побывает у воспитанников Общей школы.

Хриза сейчас одна, ей здесь нравится. Она отдыхает. Ей хотелось побыть одной, но иногда вдруг бывает пусто…

— Без детей всегда пусто.

Зита произнесла это и ужаснулась, сразу осознав неуместность этих слов. Она страшно смутилась, ее спас лишь вопль с далекой поляны: ребятишки торжествовали, им удалось все-таки настичь и повалить медвежонка.

— Так всегда.

Слова Хризы Рууд, естественно, относились к ребятишкам, но Зита смутилась еще больше.

Так всегда…

Помогая Зите, Хриза Рууд вернулась к разговору о Мнемо.

— Эта машина, — спросила она, — наверное, окажется полезной для космических пилотов? Человеку несвойственно мириться с тысячью неудобств замкнутого мира, в котором он вынужден находиться годами. Почему бы, находясь в полете, не прожить еще две, три, четыре лишних жизни?

Она засмеялась, поймав себя на нелепости: разве жизнь может оказаться лишней?

— Без детей — да.

И опять это сказала Зита, и снова замерла в испуге. И уже в полном отчаянии попыталась спасти положение:

— Ждан! Мнемо — это от Мнемозины? Нет?

И, получив ответ, заторопилась еще больше:

— Ждан! Мнемо реализует мечту?

— Не совсем так! — Ждан Хайдари покачал головой. — Если вы захотите прожить жизнь сказочной героини, придуманной, никогда не существовавшей, то вам вряд ли удастся. Прожить жизнь Красной Шапочки невозможно. Мнемо выявляет некую, пусть скрытую, доминанту. Ее раскрытие и развитие и есть то, что мы называем другой жизнью.

Зита кивнула.

И коря себя, и упрекая себя, она все равно не могла избавиться от острого, удивительного чувства своей причастности к чему-то значительному.

К счастью, ни Хриза Рууд, ни Ждан Хайдари не считали, похоже, эту ее причастность безусловной. Хриза, несомненно, испытывала и некое разочарование. Ведь ко всему прочему Зита умудрилась ввернуть еще один вопрос: почему так редко выступают в Общей школе те матери, что занимаются индивидуальным воспитанием?

— Твоя подруга делает тебе честь, Ждан. Слова Хризы Рууд прозвучали загадочно.

И вообще Хриза будет рада, если ее будут навещать.

— Зита, вы можете навещать меня и одна, без Ждана. Мне кажется, мы найдем тему для разговора.

Ждан молча смотрел на улыбающихся женщин, они были бесконечно хороши.

С далекой поляны потянуло дымком, жители островерхих хижин зажгли костры. Дым стлался по траве, на фоне его нежного шлейфа обе женщины казались еще прекраснее. Ждану остро захотелось увести Зиту с поляны.

Увести? Он торопится?

Ждан чуть не рассмеялся. Это он, Ждан Хайдари, создатель Мнемо, человек, проживший пять других жизней, и он торопится?

Но ему действительно хотелось побыстрее увести эту девчонку, побыстрее, пока она не наговорила еще кучу глупостей.

Они простились.

Ждан шел быстро, листья так и шуршали у него под ногами. Папий Урс хотел обогнать его. Ждан, усмехнувшись, не позволил ему этого. Зита засмеялась: Хриза Рууд — гениальная женщина. Будет смешно, если гениальная женщина увидит ее бегущей, как собачонка, за Жданом. Пожалуйста, не шагай так широко, Ждан. Пожалуйста, пропусти биоробота, он перегорит от обиды.

Смех Зиты светился. Почему ты не предупредил меня, Ждан? Если’ бы Зита знала, к кому они летят, она бы внутренне подготовилась к встрече. Все произошло так неожиданно. Зита боится, что разочаровала Настоятельницу.

Ждан усмехнулся.

— Ох, Ждан! — Зита никак не могла выговориться. — Ох, Ждан, все только говорят: «Общая школа, Общая школа!» А думают по-другому. Все, кто хочет этого, пусть ведут ребятишек в Общую школу, но ведь всегда есть матери, которые хотят целиком посвятить себя своему ребенку. Ох, Ждан, я, кажется, из таких.

— Но ты еще не родила, — справедливо заметил Ждан.

— Подумаешь! — Зита сияла. — Я рожу его, выращу, воспитаю. Разве воспитание ребенка — не самый высший вид творчества? Зачем Общей школе обрекать меня на духовный голод?

— Духовный голод — вовсе не худший стимул для творчества, — усмехнулся Ждан. Он откинул люк утапа.

— Стимул! — фыркнула Зита. — Если нет еды, зачем возбуждать аппетит?

— Что ты имеешь в виду?

— Детей, Ждан. Живых. Не похожих на тех, что носятся там, на поляне.

Пропуская Зиту в утап, Ждан заметил:

— Судьба человека — в его характере… Подозреваю, Зита, у тебя есть враг.

— Враг? — испугалась Зита.

— Самый настоящий… И он сильно осложнит тебе жизнь… Догадываешься, о ком я говорю?

— Обо мне, — вздохнула Зита.

— Совершенно верно. — И спросил: — Где ты остановилась. Куда тебя отвезти?

— Мне все равно, — Зита упрямо повела плечом. Он не мог отвести от нее глаз. — Может, лучше в сектор С? Я знаю его, я там бывала. Комнату возьму у МЭМ.

— У МЭМ? — Он вдруг почувствовал, что расстаться с Зитой будет непросто. — Зачем тебе брать комнату у МЭМ?

— А как же иначе? Не ночевать же мне на скамье Центрального парка. Живые скульптуры замучают меня разговорами.

— Действительно… — Ждан был уверен, что Зита способна и на ночевку в Центральном парке. — Но брать комнату у МЭМ не надо. Ты полетишь со мной. Я познакомлю тебя с Гомером, мы живем сейчас вместе. Может быть, мы застанем отца.

— Доктора Хайдари?!

Ждан кивнул.

Ошеломленная Зита была удивительно хороша.

Ее свежесть, ее красота еще ничем не были сглажены — ни возрастом, ни случайностями, ни мелочными тревогами, без которых нет жизни. Она была живой. Она была красива красотой живого, ничем еще не испорченного человека. «У нее, собственно, еще ничего и нет, — подумал Ждан, — кроме этих вот свежести и красоты…»

Он вздохнул.

Весь жизненный опыт Зиты умещался в ее семнадцати годах. Практически весь ее опыт был получен в Общей школе. Этого так мало. Что там спрятано в ее подсознании? К чему ее предназначила природа?

Материнство?

Но чувство материнства присуще многим. Главное ли оно для Зиты? Добиваясь права на индивидуальное воспитание, она, несомненно, наделает массу ошибок…

Ждан покачал головой.

В самом деле, кто из думающих людей решится отдать в руки Зиты ребенка? Она столь несдержанна… Тысячи женщин приходят в госпиталь с тем же желанием — посвятить ребенку всю свою жизнь, но первая же коррекция после родов, и все они враз забывают об этом темном глубинном чувстве, в них остается и живет только вполне законная гордость: они подарили миру ребенка!.. Первая коррекция — и та же Зита будет с улыбкой вспоминать о своих детских мечтах…

Но что в Зите главное? Для чего она предназначена всерьез? Где может принести оптимальную пользу?

«Какой благодатный материал для Мнемо», - подумал он.

Если он попросит Зиту, согласится ли она на эксперимент? Он попытался бы добраться до ее истинной доминанты.

Подняв утап, Ждан включил Инфор.

Экран осветился.

В просторной овальной комнате на фоне сложного коричневатого орнамента, покрывающего стены, за низким столиком в низком кресле — плечистый, видимо очень сильный, человек. Он, кажется, листает книгу.

Зита удивилась: разве книгами еще пользуются? Разве они есть где-нибудь, кроме музеев?

Есть. Она это видела. И она уже поняла: стены комнаты украшены вовсе не орнаментом — скорее всего это неподвижное изображение сирен. Даже не объемное. Нечто вроде старинной фотографии.

— Гомер!

Человек за столиком неторопливо оторвался от книги. Он закрыл ее и аккуратно положил на столик. Только после этого он поднял глаза и посмотрел на Ждана и Зиту. Взгляд у него был прямой, но Зита, Как ни старалась, не увидела в нем напряжения… «Значит, — решила она, — космонавты все-таки возвращаются к земной жизни…» Но взгляд она отвела. Этот человек, побывавший так далеко, что бессмысленно было и думать об этом, почему-то лишал ее покоя. А если быть совсем честной, он пугал ее.

— Вам понравится у нас, — сказал Гомер.

Он сразу понял Ждана. Он посмотрел на Зиту без особого интереса. Ее это даже обидело. Как это он решает без нее? Может, она вовсе не собирается лететь туда, где он листает свои доисторические книжки. Все, что было Зите знакомо лишь понаслышке, она считала доисторическим.

«Впрочем, — решила она, — полететь надо». Что-то они такое там натворили на Ноос… И что это за особое мнение, с которым выступил Гомер?… Она ведь так и не удосужилась взять с Инфора расшифровку…

Ждан обнял Зиту.

Зита задохнулась.

Она вовсе не испытывала никакой вины перед этим Гомером Хайдари… С чего бы, собственно, ей испытывать перед ним какую-то вину? Подумаешь, он побывал очень далеко!.. Она тоже живет не близко и тоже слышала тех же сирен…

Она понимала, что в ее логике есть какая-то неправильность, может, даже ущербность, но губы Ждана обжигали ее… С чего бы это ей испытывать какую-то вину перед совершенно неизвестным человеком?…

Так она думала, а внизу, за прозрачным бортом утапа, сияли бесчисленные, от горизонта до горизонта, огни.

Вне системы

Он медленно приоткрыл глаза.

Левая рука свисала до самого пола, касалась пальцами холодных каменных плит. Кто его так положил? Резкая боль, не уходя, стояла под ребрами. А главное, он ничего не видел и не слышал.

Это его испугало. Он оглох? Ослеп?

Нет… Не ослеп…

Где-то высоко под невидимой кровлей скользнул, медленно проплыл по стене тонкий лучик света… «Наверное, там щель», - подумал Ага-Сафар. Свет проникал снаружи…

Но почему ничего не слышно? Почему тихо, как в башенке Разума? Где он? В медицинском центре?

Он подумал: «В медицинском центре» — и сразу все вспомнил.

Его затрясло.

Он сразу вспомнил узкий пыльный карниз, на котором оставались отчетливые следы, вспомнил томящую бездну под ногами. Пять этажей, а может, больше. Под ними еще скос в сторону площади. Ага Сафар всегда боялся высоты, на карнизе его мгновенно охватил ужас.

Если бы не дети…

Если бы не дети, Ага Сафар не вылез бы на узкий карниз… Но он сам слышал детские голоса, слышал хлопок взрыва там, за переборкой, которую заклинило… Он успел ткнуть пальцем в аварийный вызов, успел услышать в конце коридора топот дежурного робота, но желтый дым, стелящийся по коридору, был столь едок, а крики детей за переборкой столь явственны, что, даже боясь высоты, он не мог не попытаться выиграть для детей хотя бы минуту. Он попробует добраться по карнизу до окна, попробует выбить металлической рейшиной тонкий лист спектролита.

Вот только высота… Он не думал, что страх охватит его сразу.

Его и сейчас затрясло. Где он? Почему тут так холодно? Сможет ли он подняться на ноги?

Он шевельнулся. Медленно поднял, согнув в локте, руку. Не без изумления он понял, что жив, что может двигаться. Конечно, каждое движение вызывает боль, но как не быть боли?… Такая высота…

Нет, о высоте думать он не хотел, к тому же над ним все-таки потрудились: ведь он шевелился, двигался, его кости были целы. Он даже встал и сделал несколько неуверенных шагов.

Где он? Почему темно? Почему он ничего не слышит?

«Это МЭМ, — криво усмехнулся он. — МЭМ всегда меня недолюбливал».

Он понимал, что думать так глупо. Никаких чувств к нему МЭМ не испытывал и не мог испытывать. Просто

МЭМ заботится о каждом, кто включен в его систему. Если на твоей руке браслет, если ты под контролем МЭМ, значит, ты его дитя. У МЭМ нет ни париев, ни любимчиков, назначение МЭМ — следить за каждым, беречь тебя, заботиться о тебе. И если с тобой происходит что-то непонятное, не торопись сразу обвинять МЭМ…

Четверть века назад Ага Сафара нашли на пустом берегу крошечного тихоокеанского островка. «На песчаном белом берегу островка в великом океане…» Ага Сафар лежал на песке, один. Было непонятно, как он, собственно, пробился к берегу через острые рифы, если, конечно, он плыл… Браслета на руке Ага Сафара не оказалось. Когда его привели в чувство, он не сумел объяснить, кто он такой, почему находится на островке, как оказался там?

Некоторое время спустя имя он вспомнил.

Ага Сафар…

В памяти МЭМ такое имя действительно хранилось. Ага Сафар, сотрудник Космической энциклопедии, историк. Примерно за неделю до случившегося Ага Сафар был отключен от МЭМ в связи с его предполагавшейся командировкой в пояс астероидов.

Как Ага Сафар оказался на берегу? Воспользовался мощным утапом? Морской яхтой? А если так, то зачем потребовалась ему эта странная прогулка по океану? И что с ним произошло?

Ответить на эти вопросы Ага Сафар не смог.

В Мегаполисе Ага Сафару принадлежала комната. Он узнал свои вещи, рабочие материалы, но ничего другого так и не смог припомнить. Разумеется, ему вернули прежний энергетический индекс, то есть браслет, но по требованию Совета и по его собственному желанию, он прошел ряд тщательных тестирований, позволил подвергнуть свой мозг глубокому зондированию. Это не помогло. Он так и не вспомнил, как занесло его на островок в океане.

Ага Сафар осторожно потянулся.

Тело ответило на движение болью, но боль все же была терпима.

Итак, он сорвался с узкого карниза. Он спасен, видимо, аварийной службой. В медицинский центр его доставили биороботы. Один из них, обрабатывавший Ага Сафара, видимо, ошибся, иначе его не оставили бы в этой тьме… Что ему теперь делать?

Позвать Папия Урса.

Конечно! Это самое простое, самое надежное решение. Ни один человек в системе МЭМ не может быть оставлен без помощи. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ни при каких.

Вызвать Папия Урса. Папий Урс выведет его из мрачного помещения. Папий Урс расскажет, что случилось.

Ага Сафар поднял левую руку.

И замер.

Как? У него нет браслета? У него опять нет браслета?…

Правой рукой, все еще не веря случившемуся, он ощупал запястье. Выше можно было не трогать, но он ощупал левую руку почти до локтя.

Браслета на руке не было.

Что это значит?

Ага Сафар чувствовал себя брошенным, беззащитным. Он сразу понял, почему вокруг тишина. Он отключен от МЭМ, не слышит голоса МЭМ — его рекомендаций, советов и сообщений. Палеонтолог Гомер Хайдари может высказывать любые мнения. Настоятельница Общей школы может настаивать на любых дискуссиях, южные либеры могут оскорблять МЭМ. Для Ага Сафара ничего больше не существует: он отключен от системы МЭМ. Ни один Папий Урс не бросится выполнять его просьбу, ни один утап не распахнет перед ним люков, ни один Инфор не ответит ему на вопрос, даже живая скульптура вряд ли заговорит с ним… С ним случилось то, чего безуспешно требуют либеры, выступающие за абсолютную независимость от МЭМ.

Но он не либер. Он никогда не требовал возвращения, никогда не искал независимости от МЭМ. Он знает, что такое абсолютная свобода. Пусть ее добиваются либеры, он бы предпочел оставаться в системе.

Сердце гулко заторопилось.

Ага Сафар медленно опустился на свое случайное ложе. Скорее всего его и впрямь посчитали мертвым — наверное, и медицинский робот может ошибаться. Никаких других вариантов в голову не приходило. Снять браслет с руки человека может только МЭМ, никто в этом деле МЭМ не заменит.

Где он?

Холод… Темная тишина… Как в башенке Разума…

Ну да, в башенке Разума!.. Ага Сафар криво усмехнулся. Разве он из тех, что ждет чуда? Он никогда особенно не интересовался теми, кто ждет чуда. Правда, никогда и не осуждал их. В конце концов, каждый ищет опору, помогающую именно ему, конкретному человеку.

Как обойтись без такой опоры?

Разве никогда не интересовало тебя то, чем, собственно, управляется ход развития земных цивилизаций и управляется ли чем-то? Цивилизации возникают, развиваются, гибнут, нарождаются вновь. Почему? Неужели этот процесс предопределен? Приятно ли чувствовать себя щепкой в бурном, неизвестно куда несущем тебя потоке? Разве не унизительно, не зная ответа, вопрошать: а завтра? а завтра? Тут привлекает любая попытка ответа, не зря ведь с таким энтузиазмом восприняты в общем-то не очень радующие пророчества доктора Чеди.

Щепка ли человечество в бурном потоке? Если зарождение, развитие, гибель цивилизаций чем-то предопределены, то как постичь эти законы, можно ли как-то влиять на эти законы? Земля как планета периферийна. Но в центре Вселенной, не в центре Галактики, а именно в центре Вселенной, — что там? Не облучает ли впрямь нас некий центральный Разум, не влияет ли его облучение на ход земной истории?

Ага Сафар нисколько не был удивлен вспыхнувшей в свое время странной, даже несколько вызывающей верой в чудо. Подумаешь, башенки Разума! Он за свою долгую жизнь видел и не такое. Ему понятно желание утвердиться, он понимал, как важно каждому отдельному человеку, как важно всему человечеству ощутить: мы не одни, мы вовсе не одиноки во Вселенной. Не менее важно, наверно, и поверить: где-то вдали, пусть далеко, но таится невероятное. Это невероятное может открыться нам. Оно, если мы его осознаем, не может нам не открыться, ведь мы, пусть и периферийная, но все же часть всеобщего вселенского Разума. Наш контакт с ним постоянен, это его облучение влияет на ход истории, на каждую отдельную человеческую жизнь. Земные цивилизации гибнут, человеческие судьбы терпят крушения, когда эманация центрального Разума гаснет в «угольных мешках», искривляется гравитационными полями, рассасывается в туманностях. Но те же цивилизации процветают, а судьбы человеческие вспыхивают звездами гения, стоит излучению повысить интенсивность, коснуться своим дыханием Земли.

Отсюда и вера: в башенке Разума ты ближе к центральному Разуму, каждая башенка оснащена особыми антеннами, усиливающими эффект излучения. «Мы не можем немедленно подарить чудо людям, — говорил один из героев драмы Гумама „Каталог образов“, - но мы можем его приблизить. Уединяйтесь в башенках, задумывайтесь поглубже, гений осенит вас…» Но, может быть, башенки Разума были лишь еще одной некоей побочной системой МЭМ? Почему нет? Как говорят, природа милостива: если у человека одна нога короче, другая обязательно окажется длиннее.

Ага Сафар хмуро усмехнулся.

Куда он попал? Как его забросило в эту тишину, в этот мрак?

«Было время, — подумал он, — когда из-за души самого никчемного человека боролись и Бог и дьявол». Что сейчас? Кто будет бороться за его душу, если он отключен от МЭМ?

«Но если я отключен, — совсем помрачнел он, — это значит: меня нет, я умер. Но я же думаю, я чувствую боль, ощущаю холод, меня пугают тишина и мрак. И разве впервые я попадаю в столь странную ситуацию?»

Он сосредоточился,

Он увидел перед собой тускло освещенный огромный зал, под сводами которого дробились, отражаясь от световых фонарей, бесчисленные приглушенные голоса. Внизу усталые лица, груды корзин, ящики, плач детей, крики… Железнодорожный вокзал. Как давно это было… Зато там он встретил Альвиана.

Альвиан…

Ага Сафар невольно нахмурился.

Имя Альвиана действовало на него мучительно. Оно было, как укор, как напоминание. Ну да, Ага Сафар пока не донес весть. Он не знает, как воспримут эту весть сегодня. Но, кажется, момент наступил. То, о чем говорит доктор Чеди, высказано задолго до него Альвианом.

…Он услышал хлопки выстрелов, вой, визг. Он лежал под кирпичной, исковерканной пулями стеной.

Как давно это было…

…Он услышал накат волн, на него вновь несло запахом йода и тухлых водорослей. Его окликнули по-гречески, он ответил по-гречески. Море дышало, льнуло к босым ногам.

Как давно это было…

Ага Сафар в отчаянии помотал головой. Не слишком ли много он помнит? Помнить так много ничуть не лучше, чем совсем ничего не помнить. Ждан Хайдари после эксперимента на Мнемо определил его память как ложную. Возможно, он прав. Ага Сафар вернулся из другой жизни окончательно запутавшимся. Он теперь действительно не знает, какие именно воспоминания принадлежат ему, а какие почерпнуты им в другой жизни.

Он скривил губы.

Почему это он не знает? Это Ждан Хайдари не знает. Это Ждан Хайдари может утверждать, что его память ложна. Он-то, Ага Сафар, знает, что к чему. Он видел серую, залитую дождями дорогу, деревянный дом Альвиана, куст красной смородины. Он видел нубийских лучников, цепью выбегавших на берег Нила Он дышал пыльным воздухом душной Александрии.

«Нет, нет! — оборвал он себя. — Как мог я видеть нубийских лучников и бродить по улицам душной Александрии? Ждан Хайдари прав: все эти видения — всего лишь последствия переутомления, даже машина Мнемо здесь ни при чем». Просто его подсознание забито чужим опытом, Мнемо не смогла выявить его истинную доминанту. А теперь он вообще умер, лишен энергетического индекса.

Он и впрямь чувствовал себя смертельно усталым.

Надо вставать, надо толкаться в массивные двери, надо кому-то объяснить случившееся. Порыв, выгнавший его на карниз, вдруг показался Ага Сафару нелепым.

Но ведь дети…

Он ясно, удивительно ясно вспомнил, где и когда слышал нечто подобное.

…Ну да, это было в том длинном, темном, невыразительном селе с таким же длинным, темным, невыразительным названием. На нем было нечто вроде долгополого тяжелого пальто, а в правой руке он держал тяжелый топор на длинной рукояти, и он знал, что умеет обращаться с этим оружием.

Он стоял в одном ряду с другими, похожими на него людьми и, как все, скучно, но внимательно взирал на высокий бревенчатый сруб. Именно из-за его глухих стен, уже закопченных пламенем, несся детский плач.

Ложная память?

Хорошо, пусть ложная, но почему Мнемо выявила такую способность — если это можно назвать способностью — только у него? Только потому, что он всю жизнь занимался историей?

Он покачал головой.

Он медленно поднялся.

Сделав несколько неуверенных шагов, привыкая к бьющей под ребра боли, он вытянутыми руками уперся в холодную каменную стену. Сделал еще три шага. Вот она, дверь — массивная, металлическая. Как открыть ее без помощи Папия?

Он легонько надавил на нее плечом.

Дверь бесшумно отошла в сторону.

Он закрыл глаза руками: свет болезненно ударил по глазам, ослепил Ага Сафара. Подождав, отвел руки.

Чистое небо, высокие перистые облака, похожие на распушенное крыло птицы. Совсем вблизи белая башня МЭМ.

Он стоял на террасе.

Терраса казалась заброшенной (может, такой и была): в щелях меж камней пробивалась, курчавилась зеленая травка, с темных дубов нападало листьев. По силуэту башни МЭМ — они все несколько отличались друг от друга — Ага Сафар понял, что не ошибся: его и впрямь привезли в медицинский центр. Успокоило его это открытие? Вряд ли… Но совсем рядом находились пристройки к Институту человека. В одной из них он держал комнату, и это придало ему сил. Он доберется до своей комнаты, отлежится в постели, отдохнет…

А потом?

Он неуверенно подумал, что потом он выйдет на МЭМ. Он еще не знал, как это сделает, но он выйдет на МЭМ. Говорят, такие случаи бывали. О его смерти, наверное, уже объявлено, ему нелегко будет объяснить свое появление…

А придется ли объяснять?

Он неуверенно и хмуро потер рукой узкий небритый подбородок. Надо ли будет что-то объяснять? Этот доктор Чеди прав: люди теряют интерес друг к другу. Когда у людей есть все, они нередко начинают терять интерес друг к другу. Правда, доктор Чеди, кажется, еще не понял главной причины. Он считает, что людей всегда объединял вызов, а теперь вызова нет. Людям всегда бросала вызов природа. Смерчи, сносившие с лица земли города, чудовищные наводнения, извержения вулканов, засухи, землетрясения. Потом вызов человеку бросал сам человек: взрывались построенные им энергетические станции, гибли леса, рушились под бомбами стены древнейших замков. Но стихию и несовершенство человека можно победить, они и были побеждены. В руках человека Мнемо и синтезатор. Что же дальше? Что впереди? Почему так нерадостен в своих прогнозах доктор Чеди?

Ладно.

Ага Сафар, прихрамывая, подошел к парапету террасы. Внизу Папий Урс, явно устаревшей конструкции, сгребал в кучу палые листья. Ага Сафара он не заметил.

Он не спеша спустился по лестнице, обошел равнодушного Палия Урса и нерешительно застыл перед турникетом.

Он, Ага Сафар, вне системы. Пропустит ли его турникет?

Он сделал шаг вперед. Турникет судорожно дернулся, преграждая ему путь, захлопнулся, но тут же открылся, чтобы вновь захлопнуться. В итоге, будто устав, турникет замер в полураскрытом положении.

Ну да, автоматика тоже теряется. Автоматы не знают, как реагировать на человека, не имеющего энергетического индекса. Не пускать? Но ведь это человек… Впускать? Но почему у него нет браслета?

«Это их дело, — усмехнулся Ага Сафар. — Пусть сами решают свои проблемы».

Он медленно спустился по нижней лестнице. Растерянность автоматов, как ни странно, его удовлетворила. Впрочем, он и сам ощущал растерянность. Он знал, что никто, и не подумает приглядываться к нему, но почему-то спрятал левую руку глубоко в карман. Без браслета он чувствовал себя чуть ли не обнаженным. Куртка и брюки на нем помяты, испачканы, но его смущало не это. Хорошо, доктор Чеди в одном прав: люди впрямь теряют любопытство друг к другу…

Ладно.

Он увидел утап, удобную двухместную машину, и машинально поднял руку, но тут же быстро ее опустил: люк не открылся… Утап не слышал и не видел Ага Сафара. Лишенный браслета, он не мог приказывать машине.

«С этим придется примириться, — хмуро подумал он. — Меня нет. Для автоматов я умер. Я отторгнут самим МЭМ, лишен энергетического индекса… Чем больше ты сделал для людей, чем больше твой вклад в общее дело, тем значительнее уровень твоего индекса… У меня же нет никакого… Но почему я исключен из системы? Только ли в медицинской ошибке дело? Ведь надо мной здорово поработали, мне срастили поломанные ребра, зашили и заживили швы. И все же я лишен браслета… Почему? Может, МЭМ попросту не желает видеть меня среди людей?»

Среди людей…

Он не случайно подумал так.

Будучи сотрудником Космической энциклопедии, он, конечно, знал о многих происшествиях, никем до сих пор убедительно не объясненных

Скажем, история Пяти

Документы — он сам держал их в руках — датировали историю Пяти две тысячи сто Двенадцатым годом. На нехарактерной орбите был обнаружен неизвестный, ни в каких отчетах не зафиксированный искусственный спутник. Пять космонавтов взлетели с Погорской базы. Их целью было снять неизвестный спутник с орбиты и доставить на Землю… Но при первой же попытке контакта неизвестный спутник самоуничтожился. Мгновенная вспышка — люди ослеплены, лишены памяти… Впрочем, зрение у космонавтов восстановилось полностью и достаточно быстро. С памятью этого не случилось: отрезок с момента подхода к неизвестному спутнику и до вспышки был полностью вычеркнут из мозга…

Ага Сафар тоже не помнит многого.

Точнее, он помнит слишком много…

Ладно, об этом потом.

Прихрамывая, Ага Сафар пересек аллею Центрального парка. Никого на пути он не встретил, но левую руку продолжал держать в кармане.

Так же медленно он вошел в холл жилого корпуса. Минуя лифт — тот все равно бы не отозвался — поднялся на третью площадку. Дежурный Папий Урс, урча, слизывал пыль с панелей.

— Папий!

Биоробот не отозвался.

Не обращая больше на него внимания, Ага Сафар подошел к аварийной панели. В гнезде, утопленном в стену, прятались крошечные контролеры, отвечающие за жизнеобеспечение здания. Ага Сафар нашел тот, что мог открыть комнату, но не сразу коснулся его.

Все же он переборол нерешительность.

— Сожалеем. — Металлический голос был тускл, бесцветен. — Ага Сафар, сотрудник Космической энциклопедии, выведен из энергетического кольца. Несчастный случай. Расшифровка на любом Инфоре.

Ага Сафар вздрогнул.

«Значит, я прав. Значит, меня действительно нет. Я умер. Вот она, свобода, о которой мечтают южные либеры…»

Он задумался. Упрекать южных либеров он не хотел. Они не желают, чтобы каждый их жест имел отношение к МЭМ? Это их право. Но что делать ему?

В светлом спектролите дверей он увидел свое отражение. «Приветливым, привлекательным такого человека не назовешь, — подумал он. — Белесые брови насуплены, нос узок и хрящеват, лоб невысок… Что было бы, не имей я таких высоких залысин?»

Угрюмый, сосредоточенный, прихрамывая все сильнее, он вернулся в Центральный парк.

Кое-где мелькали силуэты гуляющих. Ага Сафар избегал встреч. «Прервалась связь времен…» Древний поэт прав. Ага Сафар чувствовал себя одиноким. В системе МЭМ никто не гарантирован от личного одиночества, но там ты никогда не бываешь сам по себе, к твоим услугам, рядом с тобой весь мир, все достижения человечества. Что бы ни случилось, МЭМ все уладит.

Он подошел к турникету перед входом на территорию Института человека. Там наверху кафе…

Он чувствовал голод.

Он шагнул к турникету и сразу остановился. Знал, что сейчас произойдет, и все же остановился.

Красногрудый дятел, устроившись на сосне, неторопливо долбил кору клювом, оборачивался, наклонял голову и смотрел одним глазом на Ага Сафара. Он как бы ободрял Ага Сафара. «Видишь, — будто говорил он, — я тоже вне МЭМ, тоже не имею браслета, а все равно жучки и личинки — мои».

Он решился.

Турникет судорожно дернулся, закрылся, но все же пропустил его. Ага Сафар ступил на желанную территорию.

Теперь он вообще никуда не торопился.

Почему раньше он не задумывался над назначением всех этих запертых дверей и турникетов? Разве не каждый имеет право войти в тот же Институт человека? Или право на вход тоже зависит от уровня твоего энергетического индекса, от всего наработанного и созданного тобой?

Ага Сафар покачал головой.

Прихрамывая, морщась, он пошел прямо к загрузочным камерам, скрытым в зарослях сирени. Он даже не взглянул на суетившегося на площадке Папия Урса. Он просто вскрыл люк и забрал готовые бутерброды.

Сидя за столиком, Ага Сафар наблюдал.

Папий Урс, вскрыв загрузочную камеру, тупо уставился на пустой поднос.

Ничего, повторить заказ нетрудно, Ага Сафар усмехнулся. Он проживет без браслета. «И все же, — подумал он, — зачем все эти ограничения?»

Он съел бутерброды.

Разумеется, он мог сесть за любой столик, мог любого случайного человека попросить заказать для него завтрак, но зачем? Разве он сам с этим не справился?

От еды его потянуло в сон. Он устал, левую руку неприятно щемило. У него есть комната, но она ему уже не принадлежит. У него есть работа, но вряд ли имеет смысл потрясать сотрудников своим появлением. У него есть память…

«Вот, вот, — криво усмехнулся он, — память. Ложная память. Ждан Хайдари нашел точное слово: ложная».

Ага Сафар задумчиво обвел взглядом жилой корпус, примыкавший к зданию института. Галереи, балконы… Там уютно, хорошо… Там можно выспаться…

Его взгляд задержался на распахнутом окне первого этажа. Оно совсем рядом.

Собственно, чего он боится?

Он вздохнул и, прихрамывая, прошелся под открытым окном. В квартире явно никого нет. Разве что Папий Урс, но что ему до Папия Урса?

Он оглянулся, с большим трудом взобрался на подоконник и перевалился в комнату.

Этот день еще удивлял его. Он застыл, пораженный живым видом, заменяющим дальнюю стену.

Кабинет — а это, несомненно, был рабочий кабинет, судя по креслам, коробкам с кристаллами памяти, рабочим многоканальным Инфорам, — этот кабинет открывался прямо на травянистые холмы, пересеченные скучной пыльной дорогой. Несколько рыжих сосен, пыль, воробьи, купающиеся в мучнистой пыли…

Он видел эту дорогу! Он ее сразу вспомнил! Было время, когда он ходил по этой дороге, память не могла его обмануть… Если пойти вон туда, за сосны… Да, да! Он помнил!.. Если пойти туда, за сосны, то в каких-нибудь ста шагах будет деревянный дом. Невысокое крылечко, какие теперь можно увидеть только в музеях, а перед крылечком — куст красной смородины. Ягода на ягоде, как кровь…

— Папий! — позвал он.

Биоробот топтался в коридоре, но на зов не ответил.

Почему тут этот вид?

Ага Сафар упал в кресло. По Инфорам на стене он уже понял, в чей кабинет попал… Доктор Хайдари — член Совета, один из создателей синтезатора.

«Что ж, — вздохнул Ага Сафар, — не худший вариант». И усмехнулся: не МЭМ ли вывел его на доктора Хайдари?

Нелепая мысль. Он отогнал ее.

Сил почти не было, но хотелось убедиться, один ли он? Выглянул в коридор, там действительно хлопотал биоробот — укладывал что-то в стенной шкаф… А эта дверь? Спальня… А эта? Гостиная…

Он не сразу обратил внимание еще на одну дверь. Она показалась ему ничем не примечательной, но он не поленился, открыл и ее.

Готика темных стен, небо в световом люке… Он не знал, что башенки Разума существуют и в таких вариантах…

— МЭМ, — позвал он негромко.

И испуганно отпрянул.

Это было эхо? Или, правда, ответ?

Потом, потом, не сейчас!.. Его пробила испарина.

Он осторожно прикрыл дверь в башенку Разума и вернулся в кабинет. У него нет сил разгадывать эти загадки. Он немного поспит, совсем немного. Доктор Хайдари его поймет.

Глаза Ага Сафара смежились.

Ага Сафар уснул сразу. Он не видел и не слышал, как Папий Урс, работавший в коридоре, вдруг насторожился. Папий Урс оставил свое занятие и медленно вошел в кабинет.

Какое-то время Папий Урс стоял неподвижно, изучая спящего в кресле Ага Сафара, а потом, будто решившись, широко раздвинул мощные руки и медленно, бесшумно, не издавая никаких звуков, двинулся прямо к этому уснувшему в чужом кресле человеку.

Пустые кресла

«Гелионис» — модель будущего. Возможен ли мир без МЭМ? Южные либеры считают: возможен.

Зите не приходилось встречаться с либерами. Ее остров еще не был охвачен движением либеров, но почему бы миру не существовать без МЭМ? Ведь существовал он без него долгое время.

Новая драма Гумама «Каталог образов». Гумам против ТЗ. Южные либеры считают: реалы Гумама не могут объединять.

Разве?

Всматриваясь в зеркало, Зита удивленно приподняла брови. Ей нравились реалы Гумама, нравились туманы запахов. Объединяет ли это ее с кем-то другим? Скажем, с Гумамом?

Она фыркнула: почему бы нет?

Мнемо — другой мир. Мнемо — другая жизнь. Мнемо предоставляет вам невероятный выбор.

Зита засмеялась.

Кажется, она имеет шанс проверить невероятность предоставляемого МЭМ выбора: Ждан обещал.

Проблема личностных контактов. Южные либеры считают: Мнемо должна принадлежать всем.

Зита пожала плечами.

Пусть всем.

Она внимательно рассматривала себя в зеркале: хотелось бы выйти к гостям красивой. Улыбаясь критически, она все же не находила в своем лице ничего по-настоящему достойного критики.

«Все должно принадлежать всем», - подумала она. Человечество ведет борьбу не за выживание, это все в прошлом, оно ведет борьбу за совершенство. Конечно, не все равны Ждану Хайдари или Гумаму, но интеллект индивидуален, у каждого есть свое мнение. У нее тоже. И оно — ее. Если Мнемо впрямь дарит человеку другую жизнь, она станет вдвое, втрое, вдесятеро богаче и интереснее. Конечно, Мнемо должна принадлежать всем.

Доктор Чеди: наше возможное будущее. Государство — семья или каждая семья — государство?

Зита еще не сделала выбор. Ей не хочется верить доктору Чеди, она дивится упорству либеров. Почему они видят впереди не самое лучшее? Светлый мир, светлый. Зачем делить его на части, разбивать на отдельные общины, отключаться от МЭМ? Либеры утверждают: прогресс требует остановок, пройденный путь следует осмысливать. Доктор Чеди пугает: процесс разделения объективен, он не зависит от нас, от него или Зиты, но Зите не хотелось верить доктору Чеди.

Мнемо — другая жизнь — Мнемо.

Да, конечно, другая жизнь… Но Зите хочется прожить свою жизнь здесь. Она предпочитает реальный нормальный мир. Гумам ей не по душе, но она предпочитает его визиты любым голографическим двойникам. Уж если слышать резкости, то не от тени. Она предпочитает реальный мир, мир, который построен. Зачем отключаться от МЭМ, зачем начинать сначала? Гумам утверждает: старое не может мешать новому, но Зита, например, так не думает. Гумам утверждает, что историю человечества творят не политики, а ученые, изобретатели, люди искусства. Действительно, кто там помнит этого… скажем, Клемансо?… А Леонардо все помнят… Все это так… Зите нравится все реальное.

Вспомнив о Гумаме, Зита тихонечко рассмеялась.

В счастливых дебрях Центрального парка она как-то наткнулась на живую скульптуру, поразительно похожую на Гумама. Та же жесткая шапка волос на голове, вызывающий взгляд, резкий голос. Правда, логика и лексика живой скульптуры не отвечала логике и лексике Гумама, но от этого было только смешней. Обычно логика и лексика живой скульптуры соответствует логике и лексике последнего контактировавшего с ней человека. Зите повезло: до встречи с ней живая скульптура беседовала с каким-то либером.

Зита это сразу почувствовала.

Она, собственно, остановилась на минуту, ей некогда было болтать, хотелось лишь выяснить, что такое стрела Аримана. Живая скульптура несколько даже неприятно удивилась:

— Зачем тебе это? Что ты затеяла?

— Ничего я не затеяла. Просто хочу знать, что такое стрела Аримана и кто такой Ариман.

— Ты что, встречала этого человека? Нагловатость живой скульптуры изумила Зиту.

— Где я могла встречать! Просто слышала имя, теперь хочется уточнить.

— Да выбрось ты из головы это имя, — посоветовала живая скульптура. — Плюнь. Забудь. Выбрось. Зачем тебе это имя? Пойди к дому Прав, там либеры требуют отключения от МЭМ.

— Мне МЭМ не мешает, — обиделась Зита. — Можно подумать, что ты можешь прожить без МЭМ.

Теперь обиделась живая скульптура. Да, она всего лишь приставка к МЭМ, но она вовсе не безмозглая приставка. Почему бы не взглянуть на жизнь вообще как на некую приставку к МЭМ? С этой точки зрения многое начинает выглядеть неожиданно. Чем голографические двойники хуже живых людей?

— Ну уж нет, — фыркнула Зита. — В моем доме собираются живые люди. Я не терплю голографических двойников.

Она этим гордилась.

Дом Зиты — дом живых людей.

Индекс популярности: Хриза Рууд, доктор Хайдари, Ри Ги Чен, Гомер Хайдари, Ага Сафар, Лео Гланц, Сельма Цаун, С.Другаль, Ждан Хайдари, Она Мицкявичюте.

Зита радовалась: Хриза Рууд на первой ступени. Конечно, жаль, что Ждан только на девятом месте, но это работа либеров. Они сердятся на Ждана, он не хочет отдать им Мнемо и настаивает на дальнейших экспериментах. Но это ничего, Ждан умеет ждать. Вот еще странно: Ага Сафар в индексе популярности. Для этого оказалось достаточно исчезнуть из медицинского центра… Неужели он правда ушел к южным либерам, как о том говорят? Неужели он сумел освободиться от браслета?

Как странно…

Гумам считает: Мнемо — искусство. Гумам считает: жизнь у человека всего одна.

«Не столь уж свежая мысль, — усмехнулась Зита, — но Гумам может позволить себе и такое. Никому другому такой простой мысли он бы, наверное, не простил».

Зита не торопилась. Ее гости заняты, они интересны друг другу. Зита без всякого риска может подарить немножко времени зеркалу. Она хотела нравиться гостям, ведь это ее гости.

Месяц…

Уже месяц она живет в доме Ждана, но весь этот месяц — короткий миг. Зита ничего не успевает удержать в руках, все мгновенно уносится в прошлое. Она никогда такого не испытывала. Она счастлива.

Сонд — это сон, точно рассчитанный. Сонд — это сила и свежесть. Вы можете спать пять часов, а можете пять минут, сонд возвращает бодрость.

Зита прекрасно обходится и без сонда.

Загадка планеты Наос. Подтвердится ли гипотеза Аррениуса-Бугрова?

Почему бы и нет?

Доктор Чеди: наше возможное будущее. Государство — семья или каждая семья — государство?

Как много людей ломают головы над тем, чтобы ей, Зите, было интереснее жить

Месяц, всего месяц, но сколько жизни!

Светлый мир, светлый.

За этот месяц Ждан постарался показать ей все, что мог. Она побывала в лабораториях Института человека, видела машину Мнемо. Мнемо вовсе не напоминала машину. Это было несколько больших лабораторных комнат, начиненных тончайшей электроникой и, естественно, имеющих прямой выход на МЭМ. Гумам водил Зиту на просмотр новых реалов. Некоторые ее поразили, она не думала, что можно горько сетовать на счастливую жизнь. В «Каталоге образов» юная героиня собиралась вообще оставить Землю, ей многое на Земле не нравилось. Точнее, не нравилось не столь уж многое, но она не умела этого устранить. «Если каждый будет вести себя так…» Гумам жадно уставился на Зиту: «Как именно? Что вы имеете в виду?» Зита неопределенно пожала плечами. Ей казалось, она-то знает, что именно ей нужно. Ей казалось, она-то сумеет устранить то, что ей не нравится. Гумам водил Зиту и на встречи с либерами. Они выглядели лохматыми и несдержанными. Гомер Хайдари дважды водил ее в клуб ККК. Коллеги Гомера, участники Второй звездной, с удовольствием беседовали с Зитой, смотрели на нее с восхищением, но никогда не продолжали беседу, если был повод ее прекратить. Это ее смущало. Всем этим развлечениям она предпочитала прогулки с Жданом.

Особенно понравилось Зите на Озерах.

На Озерах проходили практику воспитанники Общей школы. Они таяли от восхищения и мальчишеской нежности, стоило Зите им улыбнуться. Они гордились тем, что разговаривают с самим Жданом Хайдари, создателем Мнемо. Как бы ни были противоречивы отзывы о Мнемо, каждый понимал, что речь идет о чем-то чрезвычайно интересном и важном.

Зита и Ждан жгли костры над тихими речками, питающими Озера. Близость Мегаполиса никак не чувствовалась. Вода в речках была темная. Как сумерки. Ждан сказал: «У тебя такие глаза». Зита удивилась: «Разве? У меня голубые глаза». «Они у тебя голубые, но темные», - непонятно ответил Ждан.

Зита пожала плечами и рассмеялась. Совсем не обязательно понимать то, что говорят очень умные люди. Достаточно улавливать интонацию, интонация определяет все.

Интонацию Ждана она стала понимать сразу.

Хриза Рууд: будущее определяется Общей школой. Хриза Рууд: как точно мы моделируем будущее? Хриза Рууд: Общая школа нуждается в реформах.

Мнемо — другой мир — Мнемо.

Программа «Возвращение», «Гелионис» готов выйти в океан. Южные либеры против.

Сирены Летящей. Ошибка группы Морана. Особое мнение палеонтолога Гомера Хайдари.

Зита отмахнулась. Какие новости, если в гостиной сидят самые настоящие гости. Она этим необыкновенно гордилась. Она старалась, чтобы ее чувства не сияли на лице, совсем ни к чему так откровенно выказывать свои чувства, но сдержать себя ей было трудно. Потому время от времени она и выбегала из гостиной. Не зеркало ее привлекало, ей необходимо было прийти в себя.

Но теперь пора вернуться.

Не торопясь, она вошла в гостиную.

Она радовалась, что всю дальнюю стену занимал живой вид, придуманный ею. Океан накатывался на рифы, расшибался в пене и в гневе, чайки со стоном носились над волнами… «Сделайте что-нибудь, сделайте, чтобы и я полетел!..»

Впрочем, живой вид был сейчас обеззвучен.

Зита радовалась: Гумам оживлен. Почему она краснеет, встречая его взгляд? Почему ощущает необъяснимую тревогу?

Она радовалась: Сола Кнунянц разговорилась. Ждан, Ри Ги Чен, Гумам, Хриза — все с удовольствием внимательно слушали Солу. «Я удивлю их», - радостно подумала Зита. Ждан утверждает: они привыкли встречаться просто так, всего лишь для разговора. Но почему, например, не подать им по чашечке кофе? Ждан утверждает: не надо, это не их стиль. Но Зита всех удивит. Она подаст кофе сама. Неужели кто-то откажется взять крошечную чашку из ее рук? Она и чашки выбрала специальные — тонкие, почти прозрачные, матовые, как лепестки розы, а может, как морские раковины… Нет, Ждан не прав. Она придумала хорошо. Это будет большим сюрпризом.

Она прислушалась.

Говорила Сола Кнунянц. Опять либеры. Кто-то из них опять прыгнул в пропасть. Они выбирают глубокие пропасти, их не пугают и тысячеметровые глубины.

— Но ведь на растяжках! Они прыгают на специальных растяжках, — проговорил Гумам. — Там все дело в этих очень эластичных растяжках.

— Да, растяжки — деталь важная, — сердито отозвалась Сола. — Но именно растяжки иногда не выдерживают. Три смертельных случая за неделю, те самые случаи, когда МЭМ не может помочь.

— Эти либеры, они прыгают с мостов, башен, обрывов, карабкаются по голым скалам, ныряют там, где нырять неразумно… Сола, — спросил Ждан, — зачем они это делают?

— Я разговаривала с либером Суси. Он утверждает, что желание поиграть со смертью естественно.

— Почему?

— Либер Суси — частный случай, не знаю, насколько он типичен. Либер Суси занят компьютерным управлением. Он жалуется, что работает вслепую. Программы слишком сложны, он не знает, не видит всех цепей порученного ему процесса. Это его угнетает. Это толкает его к поступкам, смысл и конечную цель которых он не осознает. Даже к таким нелепым и опасным поступкам, как эта мода на прыжки с большой высоты.

— Ну да, — фыркнул Гумам, — этот либер Суси, наверное, не прочь понять и процессы, текущие в самом МЭМ.

— Да, Гумам, — негромко, но строго заметила Сола. — Он хотел бы понимать эти процессы.

Они замолчали.

Зита вздохнула.

Месяц назад она еще дышала запахом океана, слушала чаек, бродила в летних туманах. Месяц назад имена Ждана, Ри Ги Чена, Гумама, тем более Солы Кнунянц были для нее всего лишь именами, так же как имя Гомера Хайдари. Сейчас эти люди сидели перед ней. Она их любила. Вместе с ними она дивилась, что заставляет либеров метаться, совершать непонятные поступки? Почему они вдруг уходят из городов? Почему они так внимательно прислушиваются к выступлениям доктора Чеди? Неужели им впрямь интереснее жить небольшими общинами, чем всем миром?

«Это странно, — подумала Зита, — жить, отключившись от МЭМ… Кто может заменить МЭМ? Кто может держать в голове управление всей планетой? А может, есть такие головы? — засомневалась она. — Надо спросить Ждана. Если либеры требуют отключения от МЭМ, значит, они знают еще какой-то способ всеобщего управления?»

Зита вздохнула счастливо.

Она нашла свое место.

Конечно, она с наслаждением выбежала бы сейчас на пустую террасу, перегнулась через прохладный каменный парапет, с ужасом и восторгом услышала чаек, увидела размах океана и Нору Лунину под сосной, а на руках волшебный ребенок…

У нее будет свой.

Она добьется членства в Родительском клубе. Ждан и Хриза Рууд ей помогут. Не могут не помочь. Они же видят глубину и искренность ее чувств. Если понадобится, она дойдет до самого МЭМ. Некоторые утверждают, что башенки Разума связаны с МЭМ напрямую.

Она прислушалась к разговору и чуть не рассмеялась. Стоило ей подумать о башенках Разума, как Гумам заговорил о них.

— …Драму «Безумная» я написал в башенке Разума. Если хотите, я пошел в башенку Разума намеренно. Не очень приятна тишина, которая там стоит, вы знаете, но я заставил себя вслушаться, понять… И я понял… Я ощутил себя включенным в некий надмирный процесс… Я чувствовал себя одиноким, как сам Космос, и в то же время чувствовал каждого… Я внезапно осознал, как мы все еще слабы, как зависим от древних инстинктов… Отсюда образ «Безумной»…

— Но, Гумам, — заметил Гомер, — возможно, то же самое ты почувствовал бы где-нибудь на Озерах.

— Нет, нет, — возразил Гумам. — Это было совсем особое чувство.

— Влияние МЭМ? — Сола Кнунянц выглядела очень заинтересованной.

— Не знаю, трудно сказать… Мне кажется, что-то другое.

— А может, все это возникло в тебе из некоего тайного протеста? — неспешно заметил Ждан. — Как бы ни был хорош наш мир, он еще не совершенен, в нем постоянно что-то происходит. Мы не можем не прислушиваться к высказываниям доктора Чеди, какими бы странными они нам ни казались, не можем не замечать движение либеров… Сложность социальной жизни, на мой взгляд, для очень многих становится почти непосильной. Я понимаю либера Суси, когда он прыгает в пропасть, пусть даже и на специальных растяжках. Он полностью представляет все, что ему грозит. Я понимаю либеров, гневающихся на МЭМ. Они не могут представить всех его связей с нами, всего влияния на нас… Не отсюда ли эта странная боязнь людей заглядывать в башенки Разума? Согласитесь, они ведь пустуют, волна увлечения ими быстро прошла… А может, и впрямь в башенках Разума мы ближе к центральному Разуму? Почему бы нет, правда? Или, напротив, башенки Разума всего лишь еще одна контрольная система МЭМ… Не этого ли так опасаются те же либеры?… Мир меняется, очень меняется. Только за последнее время мы получили синтезатор, машину Мнемо, туманы запахов. Наконец, — он кивнул в сторону Гомера, — мы получили весомое доказательство в пользу того, что во Вселенной мы действительно не одиноки. Я имею в виду сирен, обнаруженных на планете Ноос… Может, либеры правы? Может, прав доктор Чеди? Может, наши целевые установки непоправимо меняются, средство становится целью? Почему бы не наслаждаться человеком как человеком, скульптурой как скульптурой, закатом как закатом, отказавшись от дальнейшего, такого сложного постижения? Почему искусство аналитической мысли и творчества де должно приносить наслаждение само по себе, вне зависимости от возможных материальных результатов? Ты возразишь мне, Гумам, что все это было, и мы уже не раз проходили сквозь игольное ушко самой узкой специализации, но именно это и доказывает, что идеи доктора Чеди — не пустые фразы…

— Но ведь многие не принимают его идей!

— Это объясняется еще легче. — Ждан покачал головой. — Как мне ни обидно, но идеи доктора Чеди вызывают такую неприязнь, наверное, только из-за того, что явились как бы ниоткуда — из Мнемо… Машина Мнемо для многих все еще как бы не жизнь… А это не так… И к этому нелегко привыкнуть. Я думаю, Гумам, — мягко закончил Ждан, — доказать или отвергнуть идеи доктора Чеди сегодня важнее, чем понять истинное назначение башенок Разума.

Гумам обиделся.

— У каждого свое дело, — заявил он. И повторил, что в башенке Разума ему было не по себе, но там ему работалось, хотя у него нет никакого желания еще раз провести этот эксперимент.

— Ты слишком горяч, — улыбнулась Сола Кнунянц несколько скептически.

«Сейчас я сделаю им сюрприз, — окончательно решила Зита. — Они разгорячены, они не откажутся от чашки кофе, это будет сейчас уместно». Вообще непонятно, почему Жцан не разрешает встречать гостей так, как она привыкла на островах.

Она незаметно выскользнула в столовую и окликнула Папия Урса. Ей нужна посуда, ничего другого не надо. А кофе будет готов через несколько минут, и она сама доставит его в гостиную.

В открытую дверь гостиной Зита видела живой вид, замыкающий дальнюю стену. Океан разыгрался, рифы заволокло туманом, на его фоне замечательно смотрелись и Ждан, и Сола, и Ри Ги Чен, и Гомер, и Хриза, и Гумам с его растрепавшейся шевелюрой. Где еще можно увидеть такую компанию?

Мнемо — другая жизнь. Готовы ли вы к другой жизни?

Зита не знала, готова ли она к другой жизни, нужна ли ей вообще другая жизнь? Она просто была готова к жизни. Она даже знала, какой она будет, эта ее жизнь. Счастливый лепет ребенка, рядом Ждан, дом заполнен друзьями. Чего еще желать?

Чем бы она сейчас занималась на Симуширском биокомплексе? Наверное, гуляла бы по острову. Сейчас там уже вечер. Остров обширен, он никогда не надоедает. Было время, когда человек заселял каждую живую складку ландшафта, но это время прошло, люди предпочитают селиться в мегаполисах, вместе. По крайней мере пока, пока предпочитают. Не принимать же всерьез либеров. Ее остров обширен. Она взбиралась на базальтовый голый склон Горелой сопки, ложилась на прогретый, пахнущий пылью и сухой травой камень и подолгу смотрела вниз, в смятение длинных коричневатых водорослей, стоявших на дне как странный лес.

Подводные рощи…

Нора Лунина…

Впрочем, думать о Норе она себе не разрешила. Ей надо в гостиную. Там друзья. Они обрадуются ее сюрпризу.

Думая так, она наконец вкатила в гостиную невысокий столик.

— Кофе! — восхитился Гомер.

— Кофе? — удивилась Сола.

Остальные промолчали. Зита не услышала возгласов удовольствия.

— Гомер, — укоризненно заметила она, уже ощущая какой-то просчет. — Гомер, ты взял чашку Хризы.

Это было так. Гомер взял сразу две чашки. При этом он вовсе не испытывал смущения. А Хриза сказала:

— Спасибо, Зита. В другой раз.

И мягко улыбнулась. Она, кажется, боялась обидеть Зиту.

— Ждан! А ты? Почему ты берешь чашку Солы? Какие невоспитанные братья!

Ждан взглянул на Зиту — странно, быстро, как бы мимо нее. Он взглянул на нее так, будто она не понимала чего-то очень простого, чего-то такого, что лежало на самой поверхности.

— Сола не любит кофе, — пояснил он.

Может, сок? Зита сбита с толку. Может, минеральная вода?

Нет, Зита, нет. Большое спасибо. Им ничего не надо. Братья вполне оценят сюрприз. Они тронуты, но лучше в другой раз. Не сегодня.

Похоже, только Гомер оценил старания Зиты.

Расстроенная Зита задержалась в столовой. Папий Урс свалил посуду в утилизатор. Он почувствовал настроение хозяйки и негромко протренькал веселенькую мелодийку обязательной встречи.

Зита улыбнулась.

Мнемо — другая жизнь — Мнемо…

Сонд — лучший отдых…

Проблема личностных контактов…

Кто придумал эту проблему? Когда она вновь встала перед человечеством? Разве у Зиты такая проблема есть? Разве в гостиной сидят не друзья, разве им что-нибудь мешает встречаться?

О чем они говорят?

Зита прислушалась.

Ее друзья говорили сейчас о неизвестном, и, кажется, это их всерьез занимало.

— Неизвестное, — услышала Зита, — всегда стояло на нашем пороге. Вселенский Разум или, как его еще называют, центральный Разум, — это ведь тоже неизвестное. Другое дело, что мода на башенки Разума быстро прошла, но по отношению к неизвестному это ничего не меняет.

— Башенки Разума пользовались популярностью, — заметил Гумам. — Странно, что популярность кончилась так внезапно.

— Ничего странного, — возразила Сола. — Это либеры подняли волну: башенки Разума — еще одно щупальце МЭМ.

— Разве им удалось доказать это?

— Нет, — улыбнулась Сола, — но никто не доказал и обратного. А идея центрального Разума, великого, объемлющего все, держащего в поле своего напряжения всю Вселенную, не могла в свое время не привлечь внимания людей. Ведь по сути своей идея была простой. Вспышка энергии, резкий импульс пробивает пространства — расцветает Финикия, или там Рим, или орды гуннов начинают плодиться, как саранча, или вспыхивают, как звезды, города Индии, или перед Эйнштейном открываются новые горизонты. И обратное: спад энергии, импульс почти исчезает — рушатся империи, на площадях пылают костры из книг, идиоты заполняют стены парламента. Некий центральный Разум, похоже, и впрямь может существовать. То, что мы не одиноки, доказала встреча с сиренами на Ноос. Чудо в принципе доказано: оно существует. Мировое зло, таким образом, заключается не в отсутствии чуда, а в некоей его прерывности.

— Но это вовсе не означает, — как всегда медленно проговорил Ждан, — что в поисках чуда, в поисках неизвестного, по-настоящему неизвестного, надо забираться так далеко… Летящая Барнарда, Ноос… Почему неизвестное надо искать там? Я убежден, настоящие тайны лежат ближе, в конце концов, они попросту заключены в нас.

— Ты, конечно, о Мнемо, — ухмыльнулся Гумам.

— Да, — кивнул Ждан.

Они заговорили сразу все вместе, кроме Ри Ги Чена, как всегда, сохранявшего молчание. «Они как дети», - улыбнулась Зита, уже не чувствуя себя обиженной. Они забыли о ней, заговорили громко. Их интересовал теперь принцип выявления доминанты на Мнемо. Они вспомнили Ага Сафара. Разве случай Ага Сафара не путает карты? Не слишком ли противоречивы результаты экспериментов?

Ждан кивнул. Конечно, противоречивы. Потому он и не отдает Мнемо в массовое производство, потому и собирается уйти на пять лет на «Гелионисе», чтобы спокойно довести до конца свою работу.

— Что, кстати, слышно об Ага Сафаре? — поинтересовался Гумам.

— Либеры утверждают: Ага Сафар сознательно освободился от опеки МЭМ, — ответила Сола. — Они считают Ага Сафара первым свободным человеком Земли. Свободным, естественно, по отношению к МЭМ. Если мы в ближайшее время не сумеем найти Ага Сафара, неважно, живого или мертвого, либеры превратят его имя в символ.

— А его ищут? — спросила Хриза Рууд.

— Живые скульптуры в последнее время ведут себя очень активно, — сообщила Сола. — Вряд ли они упустят Ага Сафара, если он, конечно, не прячется в каком-нибудь помещении. Но в помещениях есть Инфоры… Меня удивляет не то, что мы еще не нашли Ага Сафара, меня удивляет, почему он еще не найден.

— Ждан, — обратился к брату Гомер, — а в чем его необычность?… Я помню, ты определил Ага Сафара как вполне ординарного человека.

— Это так и есть, — подтвердил Ждан. — Но после эксперимента с Мнемо в Ага Сафаре проснулась необычная память. Весьма необычная. Он помнит прошлое, отдаленное от нас многими и многими веками. Помнит имена, события, факты, манеру одеваться, манеру говорить… Всю жизнь Ага Сафар занимался историей. Он одинок, у него нет побочных увлечений. Возможно, его интерес к истории был определен Мнемо как его доминанта… В итоге мы имеем дело с памятью, но с памятью ложной.

— Для Мнемо этот случай — сбой?

— Я думаю над этим… — медленно проговорил Ждан. — Но Мнемо подтверждает: мы очень часто выбираем вовсе не главный жизненный путь…

— Определить главный путь — это основное назначение твоей машины? — уточнил Гумам.

— В некотором смысле — да. Ты находишь это недостаточным?

— Главный путь!.. — возмутился Гумам. — Разве не все выбранные пути — главные?

— Даже те, что приводят к жизненной катастрофе? — мгновенно отреагировала Сола.

— А почему нет? Ведь они реальны.

Сердце Зиты тревожно дрогнуло. До нее вдруг дошло: они считают тему разговора чрезвычайно важной.

— Эта твоя Мнемо… — снова включился в спор Гомер. — Она не ломает личность, Ждан?

— Я пять раз участвовал в экспериментах… — ответил Ждан. — Ты знаешь меня давно. Изменился ли я как личность?

Зита замерла.

Гомер Хайдари смотрел на нее сквозь открытую дверь. Он знал ответ и прямо сказал:

— Да.

— Вот как?… В чем же я изменился, Гомер?

— Останься ты прежним, Ждан, ты бы встретил меня при возвращении с Ноос не дома, а на Луне, как это сделали все остальные.

«Как странно он говорит! — ужаснулась Зита. — Он не верит в машину Ждана. — Эта мысль ее оскорбила. — Практически он утверждает, что машина Мнемо никому не нужна».

Зита кипела.

Гомеру все равно. Он вновь собирается в космос. Он уверен, что Третью звездную утвердят. Для него неизвестное находится там — в пространстве. Но мы-то остаемся на Земле, разве нам не понадобятся другие вполне возможные жизни? Разве нам не понадобится другой вполне возможный опыт? Зачем лишать нас другого опыта? Одна жизнь — это так мало… Она, Зита, не знает толком, что там случилось с этим Ага Сафаром, но если надо, она сама предложит себя для эксперимента на Мнемо. Пусть Ждан, и Хриза, и все остальные убедятся, что у нее доминанта одна: она создана быть матерью! Разве этого мало?

Но слова Гомера болезненно кольнули Зиту.

Ждан стал другим? Гомер помнит его другим? Ждан не вылетел на Луну, чтобы встретить брата?…

«Теперь еще „Гелионис“!» — Она впервые вдруг осознала, что если Ждан уйдет, то надолго.

Пять лет!

Она задохнулась.

Но ведь Ждан не просто так уходит на «Гелионисе». Программа «Возвращение» — это и окончательная доводка Мнемо и синтезатора, это и проверка идей доктора Чеди. Сотрудники Ждана Хайдари на пять лет останутся одни в океане. Сами по себе. Без всякой связи с миром. Даже без связи с МЭМ.

Разве этого мало?

Зита задумчиво улыбнулась.

Индекс популярности: Хриза Рууд, доктор Хайдари, Ри Ги Чен, Гомер Хайдари, Ага Сафар, Лео Гланц, Сельма Цаун, С. Другаль, Ждан Хайдари, Она Мицкявичюте.

Зита радовалась за Хризу: место Настоятельницы всегда первое! А Ждану она поможет. Она не знает, каким Ждан был раньше, он по душе ей такой, каков он сейчас. Она добьется права на участие в эксперименте. Мнемо подтвердит, что назначение Зиты быть матерью. Она лучшая мать. Она научится быть еще лучше. Ждан ей поможет. Ей поможет Мнемо. Ей помогут друзья.

Она вздохнула.

Когда-нибудь она попросит Ждана подробнее рассказать о каждой прожитой им жизни. Встречал ли он в тех жизнях ее? Можно ли встретить в той, в другой жизни человека, с которым прежде тебя реальная жизнь не сталкивала?

Она перехватила взгляд Гомера. Почему он так часто глядит на нее? Она чуть не покраснела. Ей сразу стало грустно. Она испугалась: в тех, в других жизнях Ждан, наверное, ее не встречал. Но тут же повеселела: подумаешь! Зато он встретил ее в реальной жизни!

А они еще обсуждают проблему личностных контактов!

Нет проблем.

Светлый мир, светлый. Жизнь кипела и всегда будет кипеть вокруг детей. Все остальное преходяще. Будь ее воля, она вообще распустила бы Общую школу. Только в такой реформе эта школа и нуждается. Разве люди объединяются не вокруг детей? Почему либеры так хотят отключить МЭМ и разбрестись по планете?

Как много вопросов!..

Ей вдруг захотелось, чтобы все ушли. Она всех любит, но хорошо бы им разойтись. Она бы сказала: «Ждан! Ну, Ждан. Расскажи мне свои пять жизней! Ждан, — сказала бы она, — зачем тебе „Гелионис“, зачем тебе уходить на пять лет? Зачем тебе синтезатор, Мнемо, звезды, сирены, рыбы? Зачем мир и деревья, океан и цветочная пыльца? Зачем споры, рассеянные по Вселенной, восходы над морем и нежный туман? Ведь я здесь. Вот она я. И я сделаю все, чтобы на нас таращились бессмысленно радостные и счастливые глаза младенца!»

Она задохнулась от нежности.

Она любит Хризу, повернувшую к ней прекрасное лицо. Любит маленькую Солу Кнунянц, опять ввязавшуюся в спор с Гумамом. Все прощает Гумаму, ведь его реалы подарили ей немало счастливых часов. Любит Ри Ги Чена и Ждана. Вот только Гомер почему-то раздражает ее.

Хотел бы Гомер иметь сына?

Он не такой, как все. Он, конечно, и не такой, каким она представляла его раньше. Он любит закаты и не боится Солнца, ему по душе чашка кофе, разговоры с друзьями, он любопытен, скор и прост на реакцию, и все же космос оставил на нем свой след. Он постоянно помнит о космосе. Нормальные люди работают над синтезатором, строят мегаполисы, перелопачивают болота Кении и Уганды, растят планктон и не так уж часто думают о звездах. Эти звезды так далеки, что их как бы и нет. А Гомер был там, среди звезд…

Зита поможет Ждану. Если Мнемо впрямь выявляет главную возможность жизни, он будет гордиться Зитой.

Сердце Зиты сладко заныло.

Она вырастит, сама воспитает сына.

Она вдруг увидела перед собой Нору Лунину. Матери — святые люди. Каждая мать — средоточие и центр гигантского, еще не постигнутого по-настоящему мира. Такой мир включает в себя все: и синтезаторы, и Мнемо, и далекие звезды, и сирен, даже мнимую глупость живых скульптур. Мир матери включает в себя все.

Зита очнулась.

Она вновь перехватила взгляд Гомера. Только его она и видела сейчас в проеме распахнутой двустворчатой двери. Зита не знала, что он там увидел в ее глазах, но его взгляд показался ей встревоженным.

Почему?

Она улыбнулась Гомеру и вернулась в гостиную.

— Ты устала? — негромко спросил Ждан.

«Как? — ужаснулась Зита. — Это он мне? При Соле и Ри Ги Чене? Что подумает Хриза Рууд?»

Она вздрогнула и беспомощно огляделась.

Наверно, она провела в столовой вовсе не десять минут. Кресла были пусты. Не было ни молчаливого Ри Ги Чена, ни маленькой Солы, ни насмешливого Гумама, ни Хризы Рууд!

Где они?

Она широко раскрыла глаза.

Она дура! Она так гордилась своей причастностью к настоящим людям, что ей и в голову не пришло: в доме Ждана могут встречаться и голографические двойники. Она улыбалась Соле, восхищалась Хризой, сердилась на Гумама, гордилась присутствием Ри Ги Чена, а их не было. Лишь двойники. Тени.

Если бы кофе подал Папий Урс, он поставил бы чашки перед братьями Хайдари и перед ней — Папия Урса не обманешь. Это она, Зита, ничего не поняла.

Почему Ждан не предупредил ее?

Ну да, он говорил, что кофе тут не в традиции, но ведь он мог предупредить ее. Зита гордилась друзьями, а они были лишь тенями. Настоящие находились в это время совсем в других местах. Хорошо, что ей не пришло в голову подойти к Хризе Рууд и, скажем, обнять ее…

А ей ведь хотелось этого.

Зита чуть не заплакала. Она — дура!

— Ах, Ждан…

Боясь не сдержать слез, она выскочила из гостиной.

Гомер усмехнулся:

— На своем биокомплексе она не встречалась с двойниками. Будь с ней мягче, Ждан.

Они прислушались и услышали шаги: это Зита уходила. Наверное, в парк, гулять. Они оба одновременно подумали: «Лишь бы к ней не привязалась живая скульптура. Иногда они слишком назойливы. Пожалуй, Зиту не развеселило бы сейчас такое общение».

Снег над Мегаполисом

Ночью Ждан вдруг проснулся.

Мнемо — другая жизнь…

Хриза Рууд: необходимы реформы…

Южные либеры: машина Мнемо должна принадлежать всем…

Сонд — сон по желанию…

Ждан улыбнулся. Практически он не пользовался сон-дом. В некотором смысле бессонница всегда была для него предпочтительнее. В меру, разумеется.

Будущее зависит от вашего к нему отношения.

Южные либеры против Ждана Хайдари. Программа «Возвращение» должна быть отменена.

Он покачал головой. Проснувшись в неурочное время, он испытывал смутное беспокойство.

Южные либеры против опеки МЭМ…

Индекс популярности: Хриза Рууд, доктор Хайдари, Ри Ги Чен, Гомер Хайдари, Ага Сафар, Лео Гланц, Сельма Цаун, С. Другаль, Ждан Хайдари, Она Мицкявичюте…

Перемещение вниз по ступеням индекса популярности Ждан принимал спокойно. Вряд ли оно говорило о действительном падении его популярности, просто южные либеры начинали набирать силу, начинали кое-что определять.

Программа «Возвращение» утверждена. Через несколько месяцев Ждан Хайдари и его команда уйдут на пять лет в океан. Пять лет никакого общения ни с кем и ни с чем, пять лет на гигантском судне, оснащенном синтезаторами и машиной Мнемо. Удастся ли им остаться людьми в этом замкнутом жестком круге, удастся ли им жить полной жизнью?…

Он улыбнулся.

Южные либеры хотели бы получить синтезатор и Мнемо прямо сейчас. Это развязало бы им руки. Ведь синтезатор — это и мясо, и хлеб, и обувь, и все необходимые материалы, а Мнемо — другой опыт, другая жизнь. Но не будет ли это тем последним толчком, о котором так много говорит доктор Чеди? Не опустеют ли окончательно мегаполисы? Не будет ли отключен МЭМ? Не разбредутся ли сегодняшние электроники по диким плоскогорьям, вооружившись чуть ли не каменными топорами?

Он не верил в такую возможность.

Но он не собирался дарить Мнемо южным либерам. Он обязан понять противоречия, выявленные в ходе экспериментов. Шестнадцать экспериментов, шестнадцать других жизней ч- это вовсе не мало. Ждану Хайдари есть чем гордиться. Работы Зои Пуховой, посвященные озерным рыбам, выполнены там, в Мнемо. Несколько новых видов ископаемых описаны палеонтологом Яном Ольшей там, в Мнемо. В конце концов, идеи доктора Чеди тоже вынесены из Мнемо. Правда, Зоя Пухова отказалась от подробного отчета о своей другой жизни, еще более категорично выступили Эл Симмонс и Стин Оттке. Что тут случайность, а что предопределено некими законами? Разве он, Ждан Хайдари, может отдать Мнемо людям сейчас, на данной стадии?

Нет, ему необходимы эти пять лет на «Гелионисе».

Ага Сафар…

Ждан задумался.

Он не слишком-то привлекателен, этот маленький узкоплечий человек с близко поставленными, вечно хмурыми глазками… Конечно, он пытался спасти воспитанников Общей школы — благое желание. Но спасла их аварийная служба…

Где сейчас Ага Сафар? Где можно укрываться, не попадая под контроль МЭМ?

Один. Абсолютно один. Лишенный Инфоров, любой помощи, просто общения. Даже ложная память вряд ли способна заменить все это. Как выяснить наконец, почему эксперимент с Мнемо вызвал именно такой эффект?

Ждан осторожно повернул голову.

Зита спала.

Он чуть ли не с отчаянием смотрел на ее юное, нежное, как бы затуманенное сном лицо. Раньше, просыпаясь, он всегда был предоставлен самому себе. И как-то не думал, что это изменится. И уж конечно, не думал, что это изменится незадолго до его ухода на «Гелионисе».

Пять лет вне мира — к этому он был готов. Пять лет без Зиты — этого он еще не осмыслил.

А ей пять лет без него?

Разве ей не придется тяжелее? Ведь он знает ее перспективы. Ведь он сам помогал Хризе Рууд разбираться в психограммах Зиты, снятых с помощью специальных приставок к Мнемо. «Ты ведь хочешь участвовать в эксперименте?» — спросил он Зиту. Она ответила: «Да».

Но для участия в эксперименте можно было обойтись и без психограмм.

«Талантливая девочка, — сказала Хриза Рууд, закончив анализ, — и крайне эмоциональная».

«На что она способна?»’ — Ждан хотел знать о Зите все.

Хриза Рууд взглянула на него с печалью.

«На что способна?… Рожать прекрасных здоровых детей. Таких же здоровых и прекрасных, как она сама… Неистово любить этих детей, неистово увлекаться идеями и друзьями… Но всегда думать прежде всего о собственном ребенке…»

«Это ведь хорошо?»

«Наверное… Но она не может быть рекомендована в Родительский клуб… Мир нуждается в уравновешенных гармоничных людях. Только уравновешенные гармоничные люди приближают к нам будущее… А Зита легко зажигается, она вечно противоречива… Она к ребенку склонна относиться, как к своей собственности… Ты понимаешь?»

Ждан кивнул.

Почему даже сейчас, ночью, он чувствует себя виноватым?

Ну да, Зита восхищается им, глядит на него с надеждой. Она убеждена: само общение с ним, Хризой, Ри Ги Ченом, Гумамом, Гомером приближает ее к мечте. — к Родительскому клубу. Ее материнское чувство гипертрофировано, она и думать не хочет о том, что центры коррекции при госпиталях созданы, собственно, для таких, как она.

Он улыбнулся и не сдержал восторженного вздоха. Зита потянулась во сне, повернула к нему голову.

Он видел ее всю.

Ждан всегда очень сильно чувствовал, ощущал красоту. Он знал, что ощущение красоты заложено в любой вещи, любом явлении, любом действий, надо лишь найти правильную точку обзора. Ржавое пятно лишайников, расползшееся по шероховатому камню, напоминает карту таинственных островов. Лиственница, черная, траурная зимой, ярко горящая осенью, напоминает о бессмертии, но и о конечности всего живого. А бездонное небо над головой? А большая глубина океана? А перистые облака, развернутые веером?…

Ждан боялся за Зиту и жалел ее. Он знал, что жизнь никогда напрямую не соотносится с мечтой. Этот ее взрывной характер!.. Даже маленькая Сола Кнунянц, живущая среди либеров, увидев Зяту впервые, поразилась блеску ее глаз… И это будущий воспитатель ребенка?…

Он вздохнул. Человечеству всегда не хватало опыта. Разве так бы вела себя Зита, проживи она не одну, а три или четыре жизни? И разве Мнемо не может предоставить людям такую возможность?

Зита… Ее наивность, самоуверенность, красота… Он снова вздохнул.

«Только дети объединяют!»

Зита его ослепляла. Он готов был ее разбудить, ему хотелось услышать ее голос. Он наклонил к ней лицо так близко, что ощутил ее чистое дыхание. Зита его волновала, он все о ней знал наперед. Она, конечно, родит сына — крепкого, здорового, как она. Она, конечно, пройдет коррекцию и испытает законную гордость: подарила миру нового человека! Коррекция снимает очаги напряжения, сглаживает эмоции. Как все другие матери, Зита сможет присутствовать при купаниях и кормлениях своего ребенка — разумеется, как голографический двойник… В принципе Ждан мог бы взять Зиту на «Гелионис». Какая разница, где находиться, если ребенок определен в Общую школу?

Но Зита не пойдет на «Гелионис».

Последняя надежда на Мнемо. До ухода в океан он пропустит Зиту через Мнемо, выявит ее истинную доминанту.

Он любил Зиту и хотел быть с нею. Но он хотел уйти на «Гелионисе». Ждан не видел в себе сил совместить два этих желания.

Еще он жалел Зиту.

Воспитать ребенка… Какая девчоночья мечта!..

Ждан осторожно встал, накинул на плечи прохладное шелковое кимоно. Стараясь не шуметь, подошел к высокому стрельчатому окну, распахнутому на Мегаполис.

Огни. До самого горизонта.

Скользнула в небе тень бесшумного припозднившегося утапа, луч света вырвал из сумерек лапы серебристой ели внизу.

Ночь.

Однажды Ждан видел снег. Снег над Мегаполисом.

Это случилось лет пять назад, сразу после эксперимента с Мнемо, когда биолог Чеди вернулся из другой жизни с разработанной им «теорией исторической спирали». Раньше биолог Чеди ничем подобным не интересовался. Поздно ночью Ждан, совсем как сейчас, стоял босиком, в таком же кимоно у распахнутого на Мегаполис окна, но не видел ни реки, ни Центрального парка, ни белых башен МЭМ — все застилала колеблющаяся мгла, все забило сплошной лавиной снежинок. Наверное, какая-то туча вырвалась из-под синоптического контроля.

Снег над Мегаполисом.

Белый неожиданный снег падал сплошной стеной. И бесконечность снега была полна печали и восхищения Стремительный, нескончаемый разбег. Влекущий, засасывающий водоворот. Каждая снежинка спешила побьют рее найти то единственное место, где ей предстояло лечь Ждан тогда остро почувствовал, как сильно торопится человек в выборе. Ведь человек, в отличие от снежинки, вполне понимает, что вряд ли ему опять придется взлететь над местом, где он лег… Не это ли чувство привело его в свое время к замыслу Мнемо?

Будущее может оказаться непохожим на вашу мечту, но формируете будущее вы.

Мнемо — другая жизнь — Мнемо.

Южные либеры против Ждана Хайдари. Машина Мнемо должна принадлежать всем.

Он с удовольствием отдал бы Мнемо либерам, но как он объяснит молчание Эла Симмонса или ложную память Ага Сафара?

Возможен ли мир без МЭМ? Южные либеры считают: возможен.

«Почему бы и нет?» — подумал он без энтузиазма.

Опыт…

Если бы за Мнемо не угадывался величественный и столь реальный призрак опыта, Ждан, может, и не взялся бы за конкретную разработку своей идеи.

Но опыт!

Он смотрел на ночной Мегаполис сквозь распахнутое стрельчатое окно.

Бедная Зита! Ее раздражает Гумам. Она любого человека готова принять восторженно, но Гумам ее раздражает. Он видит ее насквозь, ей это мешает.

Она красива, невозможно красива. Но разве красота компенсирует недостачу гармонии? Конечно, в ливне, прибивающем траву к почве, ломающем ветки, в медленном кружении вечернего сумасшедшего снега над Мегаполисом, в причудливых облаках, громоздящихся в жаркие дни над Центральным парком, тоже есть гармония, но достаточно ли ее, чтобы все это было по душе всем?

Достаточно ли просто красоты, чтобы машина Мнемо определила будущий путь Зиты?

Он вздохнул.

Гумам как-то упомянул в беседе о стреле Аримана.

Ариман, Ахриман, Анхра-Майнью — бог злобный. Можно жить, любить, заниматься обыденными делами, путешествовать, можно ничего не знать ни об Аримане, ни о его стреле, но Ариман видит каждого, определяет судьбу каждого. Его стрела спущена с тетивы, она звенит в воздухе, и где бы ты ни был, чем бы не занимался, рано или поздно она настигнет тебя.

Нет! Ждан покачал головой. Теперь у людей есть Мнемо… Только Мнемо способна отвести стрелу… Неужели, получив наконец эту возможность, мы поверим доктору Чеди, поверим либерам и развалим этот прекрасный мир, разбежимся на общины, отключимся от МЭМ?

Стрела Аримана…

Ждан был уверен: Мнемо и есть тот щит, что защитит человечество от любых стрел

Кажется, он произнес это вслух.

— Ты не спишь?

Голос Зиты прозвучал хрипловато со сна. Волосы, темные в сумраке, затопили голое плечо, грудь. Глаза в темноте слабо светились.

Он искоса взглянул на нее:

— Я думал о тебе.

— А я о нем. — Она улыбнулась, поворачиваясь на спину. — Я думала о нашем сыне.

Он улыбнулся.

— Я не очень умная, да, Ждан? — внезапно спросила Зита. — Я, наверное, как живая скульптура? С тем я и выхожу на каждого следующего. У меня мало ума, да, Ждан?

— Ума никогда не бывает много.

— Все равно, не смейся, я хочу поумнеть.

Он засмеялся. Он ее любил.

— В чем же дело?

— Как в чем? — Она даже привстала, села в постели, крепко обхватив колени тонкими руками. — Я обязана думать о нем, о нашем будущем сыне! — Она рассеянно и счастливо улыбнулась. — И я обязана думать о тебе. Видишь, сколько у меня забот? Не МЭМ, Ждан, а матери определяют течение жизни. Именно матери.

Ее счастливая самоуглубленность рассмешила Ждана. Он улыбнулся.

— Ты думаешь только о ребенке, Зита.

— Разве это плохо?

Он ответил после некоторого размышления:

— Наверное, нет. И все же во всем необходима мера.

— Почему ты говоришь о мере, Ждан? Почему ты говоришь «наверное»?

— Я не Гумам, — улыбнулся он. — Я не умею выражать мысль вслух с абсолютной точностью.

— Разве каждая мысль требует абсолютной точности? — удивилась Зита. — Но если и так, Ждан, мы ведь научимся. Мы всему научимся, Ждан.

Они помолчали.

— Когда мы начнем эксперимент с Мнемо, Ждан?

— А ты не раздумала?

— Нисколько. — Она зарделась. — Мне этого хочется все сильнее. Я хочу знать, Ждан, кто я, для чего создана. В общем я это знаю, Ждан, но мне хочется знать совершенно точно.

— Скоро ты будешь знать.

— Интересно, — негромко спросила Зита, — кто-нибудь сейчас еще не спит? Кто-нибудь думает сейчас о нас? Ну, — объяснила она, — о тебе, Ждан, о твоей Мнемо, или, скажем, обо мне…

Ждан не ответил.

Зита вдруг увидела террасу Симуширского биокомплекса, услышала гул волн, увидела, как широко раскрыт океан на горизонте, как в странном низком закате качаются над ним облака…

И вновь она бежала босиком по террасе, знала, что сейчас добежит до прохладного каменного парапета, наклонится над ним и увидит внизу, под знакомой узловатой сосной, все ту же вечную Нору Лунину с ее волшебным ребенком, смеющимся громко, счастливо, на весь мир.

На весь мир!..

Сердце Зиты заныло.

Она взглянула на силуэт Ждана, все еще стоявшего у распахнутого окна.

— Иди ко мне, Ждан.

Сирены Летящей

Только по самому горизонту, опасно кренясь, взвихривая песок, обдирая и без того голые камни, ходили один за другим крошечные черные смерчи. Крошечными, впрочем, они казались только издали — за каждым влачился многомильный пылевой шлейф, забивавший и без того мутное небо. Похоже на Сахару. Только там, на Земле, все это сопровождалось ревом и свистом, а здесь царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь долгой звенящей нотой. Она бесконечно менялась, но оставалась той же.

Плач. Долгий плач. Но он напоминал не о беде, а скорее о сочувствии.

— Теперь я понимаю Одиссея, — хмыкнул Даг Конвей, хмуря белесые, окончательно выцветшие брови. — Уверен, этот грек не приказал бы привязывать себя к мачте, не поленись сирены просто подсунуть ему партитуру своих песен.

Гомер усмехнулся.

— Исключительное поражает.

– «Исключительное»!.. — Конвей наклонился над трещиной в камне, из которой торчало нечто вроде пучка плоских кожистых листьев. — Это больше чем исключительное, Гомер. Где ты видел, чтобы целую планету заселяло всего одно существо? Не вид, а именно существо. Существо в единственном экземпляре.

— Нас на Ноос тоже немного.

— Но на орбите осталась «Гея», - возразил Конвей. — К тому же мы пришельцы, случайные гости, а этот куст здесь живет. Ведь ни зонды с воздуха, ни мы сами, пересекая плоскогорье, не видели ничего подобного. Ты сам утверждаешь, что горные породы Ноос лишены каких бы то ни было следов органики. Никаких следов бактериальной деятельности, никакого обугливания в мраморизованных толщах. Ты же знаешь, доля «неживого» кислорода, появляющегося в результате расщепления воды, в атмосфере Земли, скажем, ничтожна. Практически весь кислород Земли произведен фотосинтезирующими организмами, восстанавливающими двуокись углерода. А здесь?… Мы дышим кислородом, атмосфера Ноос насыщена им, но каково его происхождение? Почему так несоразмерно мал процент окислов железа и марганца в горных слоях? Почему литосфера Ноос как бы не замечает свободного кислорода? Он что, появился здесь вчера?… Заметь, — хмуро усмехнулся он, — я даже не спрашиваю, что такое сама сирена?

— Не спеши, — флегматично заметил Моран.

— Франс, — голос Конвея звучал почти умоляюще, — мне хватит одного обрывка, всего лишь обрывка. Почему ты не позволяешь мне отщипнуть часть листа? Это сразу покажет, с чем, собственно, мы столкнулись.

Моран молча покачал головой.

Достаточно загадок. Загадки не следует умножать. Само появление этого куста — загадка. Перед сном они обшарили всю площадку, ничего такого здесь не было. Что это за куст? Откуда он взялся?

«Сирены Летящей, кустистые, — так писал позже в отчете Дат Конвей. — Стебли прямые, плоские, стелющиеся по камням. Листья кожистые, грубые, способны сворачиваться в подобие несимметричных воронок, могут реагировать на звук, свет, толчки, просто на присутствие человека… Я назвал их сиренами из-за характерной способности создавать собственный шумовой, возможно информационный, шум, очень богатый модуляциями…»

Но так Конвей писал чуть позже. Сейчас он смотрел на сирену, не отрывая от нее глаз. В самом деле, что это?

До выхода в глубокий космос люди достаточно часто задумывались над тем, что, собственно, могут встретить они там, за горизонтом событий, в ледяных провалах, озаренных слепым светом Цефеид, среди нехарактерных галактик, загадочно распластавших в бездонных просторах свои поражающие воображение, невозможные ни по каким законам асимметричные хвосты, в пространствах, пронизанных жесткими излучениями, на чужих планетах, нисколько не похожих на Землю? Достаточно ординарное место, занимаемое Землей в одном из рукавов Млечного Пути, само по себе будило фантазию.

Но сирена…

Нет сомнений, Ноос — планета для жизни. В отличие от трех других спутников Летящей Барнарда она невелика, чуть больше Земли, среднее барометрическое давление близ поверхности ненамного превышает одну атмосферу, обращение вокруг звезды — одиннадцать месяцев и семь дней, расстояние от Летящей, наклон экватора к плоскости орбиты почти идеальны. А еще кислород… В самом деле, не надышала же его эта сирена?…

— Обрывок… Всего обрывок листа!

Моран был неумолим:

– «При любой попытке человека войти в контакт с неизвестной ранее формой жизни…»

— Оставь, — раздраженно кивнул Конвей. — Я знаю… Какая опасность, по-твоему, нам грозит?

— Я не знаю.

— Типичный автотроф… — пробормотал Конвей. Естественно, он имел в виду сирену — Вполне возможно, она приспособилась к жизни в узких скальных трещинах, потому мы и не заметили ее раньше…

— А ее песнь?… То, что ты назвал песнью… Зачем это ей?

— А зачем песнь эоловой арфе?

Они помолчали.

«Гея» находилась на высокой орбите. Почти месяц исследований планеты зондами ничего не дал. Разве что эти странные подобия окаменевших спор, нечто вроде ОЭ — организованных элементов, обнаруженных когда-то в углистых метеоритах. Подобные образования, правда, найдены были и на Земле — в горных системах Свазиленда, но никто еще не доказал их органического происхождения.

Сирены…

Шорох песков, смерчи на горизонте, коричневый пустынный загар на камнях… Они знали, как поют на Земле пески. Ветер переносит песчинку за песчинкой, ведет дюну — пески поют.

Темный гул, дрожащее бормотание, всхлипывания… Они знали, как поет на Земле эолова арфа. Даг Конвей не зря о ней вспомнил. Воздух прорывается сквозь узкую щель — камни поют.

Падение вод, грохот распада, всплески… Они знали, как звучат на Земле ручьи.

Но сирена…

В ее долгом плаче, полном томления, скорби, но и утешения, и неведомого надчеловеческого торжества, скрывалось что-то иное: сирена меняла тональность, она переходила от торжества к скорби, манила к себе, ее пение казалось живым.

— Обрывок листа, Франс. Всего обрывок! — Даг Конвей прижал к груди руки. — Мне этого хватит. Я постараюсь извлечь из самого крошечного обрывка максимум информации. Мы наконец получим хоть какое-то представление о том, с чем столкнулись.

— А Положение о Космосе?

Даг Конвей сплюнул. Гомер улыбнулся. Он понимал нетерпение Дага: в кои-то веки земной биолог встречает образование, которое совершенно определенно не связано с земной жизнью… Но «Гея», совершающая сложный маневр, появится в пределах радиодосягаемости лишь через семь часов. Без согласия Дягилева, капитана «Геи», Франс Моран не разрешит заниматься сиреной вплотную.

Ждать. Опять ждать.

Конвей взглянул на сирену чуть ли не с ненавистью.

— Обрывок листа, Франс… Листьев у нее много… Что она может чувствовать, эта сирена?

— Я не знаю.

Франс Моран чихнул. Они работали без скафандров, едкая пустынная пыль щекотала ноздри. Он ничего не может позволить. Они обязаны ждать. Это придумано не им, на это есть Положение. А семь часов, оставшихся до связи, разумнее всего употребить на отдых. Моран советует принять сонд. Сонд снимет усталость.

Даг Конвей шумно засопел. Сонд! Не надо ему сонда. Он умеет засыпать и без него… Можно, он хотя бы обвешает сирену датчиками, обставит ее датчиками?… Это-то не нарушает Положения о Космосе!

Моран усмехнулся. Он понимал нетерпение Дага. Пустыня, никаких признаков жизни, и вдруг этот куст…

— Может, сирены действительно живут под землей?

Конвей только мрачно хмыкнул. Что толку ждать? Ему хватило бы обрывка листа, всего обрывка… Высадиться на Ноос, обнаружить столь невероятное образование и не иметь права к нему прикоснуться…

— Ладно, давай свой сонд, Франс… Рассчитай дозу на три часа, я хочу встать пораньше… Надеюсь, она не сбежит, эта сирена…

* * *

Их сны были легкими, сонд очищал. Но Гомер и во сне видел сирену. Она показалась ему огромной, сплетение ее плоских стеблей и листьев застилало весь горизонт. Там, во сне, была вовсе не одна сирена, а целые рощи, целые леса сирен. Гомер отмахивался от Франса Морана. Он хотел досмотреть свой удивительный сон. Зачем ему вставать? Еще рано. Такое, Франс, снится не часто… А ведь еще пение… Это пение… Ты вслушайся, Франс, где ты еще услышишь такое?…

— Гомер!

Он очнулся. Как всегда, действие сонда кончилось внезапно,

— Гомер!

— Ну? — спросил он спокойно, все еще оставаясь там, среди сирен, в своем необычном сне.

— Гомер, они окружили нас! Где Даг? Куда ушел Даг? — Сонд бодрил. Гомер не чувствовал никакой усталости. Он легко взбежал по лесенке к верхним иллюминаторам. Подготовленный сном, он ждал чего угодно, но увиденное ошеломило.

Это уже явь?

Вездеход стоял перед сплошной стеной сирен, поднимавшихся на уровень человеческого роста.

Вместе с изумлением Гомер почувствовал и странное облегчение: все-таки сирена на Ноос была вовсе не одна… Но где они скрывались все это время?

— Где Даг, Гомер?

«Даг счастливец, — подумал Гомер. — Даг, наверное, давно бродит по этой роще…»

Он машинально взглянул на часы: до выхода на связь с «Геей» оставалось два неполных часа.

— Как тут появились сирены, Гомер?

Этого Гомер не знал. Он распахнул люк вездехода.

От прогретых камней несло темным жаром, сухой запах каменной крошки сушил гортань. Сирены, стеной вставшие перед вездеходом, ничем не напоминали тот жухлый кожистый кустик, что так изумил их совсем недавно. Стоило Гомеру и Морану ступить на песок — тут же по всей роще пробежал легкий трепет, как ветерок по сухим камышам. В ушах зовуще и странно звенела одна нескончаемая вечная нота, таившая в себе надежду, а может, и угрозу. Это трудно было понять.

— Даг!

Им никто не ответил, но листья сирен медленно приподнялись.

— Они что, умеют слушать?

Гомер не ответил

— Подожди у вездехода, Франс, нам не надо его оставлять. Я попробую отыскать Дага.

Он сделал шаг и остановился. Сделал еще один шаг и опять остановился. Сирены, несомненно, ощущали его присутствие. Их листья медленно сворачивались в подобия кривоватых воронок, вздрагивали и тянулись в сторону Гомера.

Гомер протянул руку, и несколько ближайших ветвей плавно отошли в сторону, будто не желая касаться его руки.

Он оглянулся.

Моран сидел за пультом управлением, он был сосредоточен. Так же серьезно и сосредоточенно он кивнул Гомеру.

Не торопясь и уже не оглядываясь, зная, что Моран следит за каждым его движением, Гомер вошел в раздвигавшуюся перед ним рощу. Он старался не касаться сирен, не наступать на бугрящиеся под ногами корни, но раз или два такое все же случилось, и оба раза корни сирен конвульсивно, резко вздрагивали.

— Даг!

Он не знал, почему его влекло именно в эту сторону, не смог бы этого объяснить. Может быть, темное образование впереди?

Он присмотрелся.

Огромный коричневатый куст вдруг будто присел — выгнулись углами воздушные корни, листья свились воронками. Куст трепетал, словно его сводило судорогой. На основании стебля один за другим вспухали мрачные округлые бугры, над ними светились облачки испарений. Потом сыпались на песок нежные, напоминающие снег хлопья.

И там, за этой корчащейся сиреной, Гомер увидел Дага Конвея.

Биолог ничком лежал на песке.

— Даг!

Гомер промедлил всего одну секунду, ну две. Но он опоздал.

Бесформенный студенистый холм, явно образованный теми хлопьями, что так походили на снежинки, мгновенно, жадно обволок лежавшего на песке биолога. И теперь это был не холм, а прозрачный шар. И там, в его центре, оторвавшись от земли, безвольно повис Даг Конвей.

— Даг!

Позже, в отчете, Гомер напомнил о старом опыте, известном любому, кто хоть раз имел дело с микроскопом и заглядывал с его помощью в таинственный мир амеб. Двигаясь в капле воды, бугорком стоящей на предметном стекле, двигаясь в этой своей миниатюрной Вселенной, крупная амеба сталкивается с другой, более мелкой. Конечно, она сразу начинает окружать ее своими ложноножками Меньшая амеба встревожена, ощущает смертельную опасность, вырывается, но агрессор не намерен терять найденное, заглотанное им. В поисках спасения тело жертвы начинает удлиняться. Оно удлиняется до тех пор, пока не лопается наконец в самом тонком месте. Счастливый обрывок удирает от хищника. Впрочем, хищник удовлетворен: он собирается переварить то, что ему досталось.

Однако проглоченный кусок амебы приходит в себя. Он неистовствует, мечется внутри хищника, возмущает его протоплазму. В приступе отчаяния он даже разрывает его наружную оболочку. Разочарованный и ошеломленный хищник пускается в погоню, но шанс упущен. И бывшая жертва, и хищник, оба они, успокаиваясь, медленно дрейфуют в глубине своей прозрачной миниатюрной Вселенной.

Гомер тоже упустил шанс.

Он увидел, что Конвей растворяется.

Видимо, биолог был парализован, может, убит: он не шевелился, не двигался. Но внутри субстанции, поглотившей его, существовали какие-ю внугренние течения, и они медленно разворачивали перед Гомером его погибшего товарища. Был момент, когда Конвей висел внутри прозрачного шара кверху ногами. Одежды на нем уже не было…

Вскрикнув. Гомер бросился к студенистой ловушке. Прорвать ее оболочку, извлечь Дага! Но руки его уперлись в холодную, неподдающуюся его кулакам броню.

А Конвей растворился

Процесс этот, начавшись с одежды, коснулся волос, кожных покровов, мышц. Когда за спиной потрясенного Гомера, задыхаясь, взревел вездеход, в прозрачном шаре практически ничего не осталось.

Так… Неясное облачко мути…

Гомер обернулся.

Франс Моран вел вездеход прямо на таинственный шар, похоже, он собирался бросить на него всю многотонную махину вездехода. Поняв это, Гомер встал на пути ревущей машины…

* * *

Сирены Летящей. Особое мнение палеонтолога Гомера Хайдари. Ноос — промежуточная станция другого мира. Гомер Хайдари убежден: сирены — не жизнь.

Отгоняя давние, но ничуть не потускневшие от времени видения, Гомер перевернулся на спину.

Галерея, в которой он устроился на ночь, не имела потолка, а может, потолок был прозрачен. Высоко над головой, почти в зените, неизмеримо далекая, искрилась, подрагивала одинокая звезда. Конечно, не Летящая Барнарда, но это была звезда. На мгновение Гомер увидел штурманскую рубку «Геи» и в центре ее — голографическую схему Вселенной, нечто вроде туманного шара, наполненного галактиками; там ярко, как сейчас звезда над головой, вспыхивали квазары…

Космос…

Хотел бы он вернуться туда?

Об этом спрашивала Зита. Совсем недавно, кажется, вчера.

Что вообще влечет людей в бездонный звездный колодец?

Он подумал именно так — в звездный колодец. При тех скоростях, с какими пожирала пространство «Гея», Вселенная действительно выглядит, как колодец: черный провал впереди, такой же — за кормой, а вокруг — звезды.

Находиться в космосе — значит находиться ближе к чуду, ближе к центральному Разуму?

Это тоже спросила Зита. И тоже недавно. Гомер не думал, что ее так уж близко трогали загадки космогонии или развития цивилизаций, просто она достаточно много слышала о теории, столь модной когда-то. Пик интереса к гипотетическому центральному Разуму, влияющему излучением на развитие всех вселенских цивилизаций, пришелся на годы, когда Зиты еще на свете не было. Она застала лишь отголоски, ну, еще башенки Разума, в которые никто не ходил. Но Зиту и отголоски должны были волновать. Ну как же: вселенский Разум… Ну как же: центр мироздания… Как мы далеки от него… Но наши искры гения, они оттуда… О, эта прерывистость, это непостоянство чуда…

Центральный Разум.

Гомер усмехнулся.

Человек склонен к мифотворчеству, это было в нем всегда и всегда будет. Пугаясь — Гомер не любил и боялся этого воспоминания — он вдруг вспомнил один из своих выходов в пространство. Случилось это уже в районе Летящей.

Образование, обнаруженное метеорной, защитой за бортом рабочего бота, ничего не напоминало. Ну, может, нечто вроде чудовищно раздутого бесформенного мешка. Оно и в отчет потом вошло под этим названием. — «мешок тьмы». Сам мешок, впрочем, был не так уж темен, в отраженном луче он даже поблескивал, но когда лазерный луч взрезал в нем небольшую дыру, мешок тут же изрыгнул из себя тучи тьмы, невероятной, непрошибаемой ничем тьмы. Она клубилась, застилала пространство, поглощала самую мощную вспышку. Гомер и сейчас вспоминал об этом с содроганием.

Что это было?

Был ли мешок тьмы как-то связан с сиренами на Ноос?

А сирены? Были ли они с кем-то связаны? А загадочные споры, что так напоминали ОЭ, найденные в свое время в метеоритах и в горных слоях Свазиленда, чем были они — случайностью? А если не случайность, то как они попали на Ноос?…

Эти вопросы Гомеру тоже задавала Зита,

* * *

Мнемо — другой мир — Мнемо.

Гумам говорит: туманы запахов — тупиковый путь.

Большие игры Общей школы. Хриза Рууд: Общая школа нуждается в реформах.

Возможен ли мир без МЭМ? Южные либеры утверждают: возможен.

Индекс популярности: Хриза Рууд, доктор Хайдари, Ри Ги Чен, Гомер Хайдари, Ага Сафар, Лео Гланц, Сельма Цаун, С.Другаль, Ждан Хайдари, Она Мичкявичюте.

Да, будущее, несомненно, формируется играми Общей школы, лечебной практикой таких мастеров, как Лео Гланц и Сельма Цаун, реалами С.Другаля и Гумама, Мнемо и синтезатором, Родительским клубом. Но оно формируется и странными поступками Ага Сафара.

Правда, Гомер не находил в поступках Ага Сафара ничего странного.

Сирены Летящей. Ошибка группы Морана. Особое мнение палеонтолога Гомера Хайдари. Гомер Хайдари говорит: Ноос — промежуточная станция, существуют другие миры. Гомер Хайдари утверждает: сирены Летящей — передаточная станция этих миров.

Другие миры…

Гомер действительно утверждал: сирены Летящей не могут быть разумными существами. Если она разумны, то не более, чем любой Папий Урс сам по себе. Другое дело, что любой Папий Урс связан с МЭМ, с величайшим мозгом Земли. Гомер был убежден: нечто подобное они наблюдали на Ноос. Ведь Гомер еще раз был среди сирен — один, ночью. Он бродил среди них, наступал на их вырывающиеся из-под ног корни, мял листья. Разве они тронули его? Да и не могли тронуть. То, что им хотелось получить — человека! — они уже получили. Даг Конвей давно разобран на атомы и скорее всего переправлен совсем в другое место. На чужой корабль?… На чужую планету?… В другую галактику?… Как выглядят создатели сирен?… Во многих ли местах они разбросали свои послушные автоматы?…

Одно Гомер знал: сирены удовлетворились одним человеком. Второй для них явился бы копией, зачем им копия? Гомер был уверен: сирены — лишь передаточное звено.

Но это еще придется доказывать.

Проголосуют ли земляне за дорогостоящую Третью звездную? И вообще, что население Земли получило от первых двух?

Он сравнил. На Земле: синтезатор, Мнемо, ТЗ, реалы, система МЭМ, а в космосе? Сирены, обманчивые чужие миры, гибельное ощущение бесконечности…

«Космониты — вот надежда», - подумал он.

Горячая Венера отпала, Марс слишком сух, по-настоящему заселяется только пояс астероидов.

Он с легкой завистью вспомнил космонитов с Арея — одной из старейших станций пояса.

Космониты окружили Гомера. Он стоял среди них, громоздкий, как башня. Мелкие быстрые космониты спрашивали его высокими голосами: «А дальше? А потом? А если?» Их высокие голоса звенели: ведь Гомер пришел к ним из космоса, он был ближе к ним, к космонитам, чем к ожидавшим его землянам… Близость к центральному Разуму не превратила экипаж «Геи» в гениев?

Гомер улыбался.

Космониты были легки и свободны, они родились и выросли на своей станции, они никогда не видели голубого неба — им было привычнее черное. Зато они всегда были ближе к чуду.

* * *

«Гелионис» как модель будущего.

Доктор Чеди: государство — семья или каждая семья — государство?

Грозит ли человечеству отчуждение? Южные либеры считают: МЭМ нужна не всегда.

Сирены Летящей. Судьба Дага Конвея. Третья звездная зависит от вас.

Проголосует ли население Земли за Третью звездную? Не увлекут ли всех за собой либеры? Почему людям действительно не отдохнуть от прогресса? Синтезатор дает все, важно лишь окончательно отладить его коды. Мнемо позволяет прожить три, четыре, пять жизней. ТЗ и реалы позволяют как никогда глубоко почувствовать свою душу… Зачем же космос? Зачем МЭМ? Зачем все эти волнения?… В конце концов, все рабочее общение можно свести к общению голографических двойников.

Гомер вспомнил убитое лицо Зиты. Она считала, что общается с живыми людьми…

Грозит ли человечеству отчуждение?

Почему бы и нет?… В конце концов, ни Мнемо, ни синтезатор сами по себе не объединяют.

Либеры — за Мнемо и синтезатор. Они хотят разбрестись по миру, отключиться от МЭМ, забыть о мегаполисах и непосильных проблемах. Почему бы не дать человечеству отдых в сотню, в две сотни лет?

Гомер вздохнул.

Возможен ли такой отдых?

Он смотрел в единственную дрожащую в зените звезду и думал сразу о многом: о странной судьбе космонитов и странной судьбе великих, даже величественных открытий, о Зите, о всеобщем голосовании, либерах, программе «Возвращение» и снова — о Зите.

Человек без предков

Терраса была пуста.

Доктор Хайдари на минуту остановился.

Давно ли здесь звучал голос маленького Гомера?… Время течет… Особенно быстро оно течет для людей его поколения. Еще год-два, и он, доктор Хайдари. уедет на острова, где можно гулять по каменистому берегу, смотреть на океан, на плывущие над ним облака — ведь мы так редко смотрим в небо — и думать, вспоминать, чувствовать…

Общая школа. Большие игры. Может ли воспитанник третьей группы метнуть стрелу на семьсот метров?

Доктор Хайдари улыбнулся. Ничуть не сутулясь, прямой, как трость, он размеренно ступал по ровным каменным плитам, выложенным в траве. Он желал удачи юному смельчаку, решившемуся так натянуть тетиву, чтобы стрела улетела на семьсот метров. Когда-то это удавалось Гомеру. Ждан рос более спокойным, его воспитывала Общая школа. Поступки Гомера всегда отличались некоторой отчаянностью, но доктор Хайдари не жалел тех лет.

В свое время он отдал Гомеру пять лет. Почти пять лет голос Гомера звенел рядом, раздавался его смех, а случалось, и плач. Присутствие маленького Гомера корректировало все планы доктора Хайдари, но он никогда не считал эти годы потерянными.

— Простите, который час?

Доктор Хайдари вздрогнул.

Из кустов сирени выглянула живая скульптура. Кто-то нацепил ей на голову легкомысленную цветную панамку. Живая скульптура выглядела растерянной.

— Шестнадцать тридцать.

— Ну вот, — обрадовалась живая скульптура. — Это совсем другое дело… Проходил здесь один… — Живая скульптура растерянно улыбнулась. — Я спрашиваю, который час? А он отвечает: тридцать семь часов пятьдесят четыре минуты. Это что же за время? Где бывает такое время?

— Может, в поясе астероидов?

— Если и так, все равно странное. Такие большие цифры меня нервируют. Тридцать семь часов пятьдесят четыре минуты, — ошеломленно повторила она.

Доктор Хайдари улыбнулся.

— Ты впервые здесь? Тебе подсказать дорогу? — Живая скульптура сочувственно оглядела доктора Хайдари. Ему всегда казалось, что живые скульптуры смотрят не только глазами, но всем телом.

— Нет, не впервые. — Доктор Хайдари кивнул в сторону жилого корпуса. — Я здесь живу.

— Ну? — обрадовалась живая скульптура. Она поразительно напоминала живого человека, но с человеком бы ее не спутал даже ребенок. — А вот мы нигде не живем. Я имею в виду, мы — живые скульптуры.

— Все относительно, — философски заметил доктор Хайдари. — В некотором смысле все мы сейчас нигде не живем, это правда.

— Послушай, улетай на острова, — доверительно подсказала живая скульптура. Наверное, совсем недавно она беседовала с каким-нибудь либером. — Тебе не мешает подышать простором, ты к этому склонен… Свободный среди свободных, а?

Он усмехнулся.

Свободный среди свободных. Звучит неплохо.

Скажем, Ага Сафар… Разве не исчезновение создало вокруг него ореол полной свободы?

Он повторил про себя: «Свободный среди свободных».

Мнемо — ваше будущее. Довольны ли вы прожитой жизнью? Машина Ждана Хайдари подарит вам другую жизнь.

Он покачал головой. Отчеты по Мнемо должны лежать на его столе. Как член Совета он должен интересоваться всем, что касается будущего. Странно, что Ждан предоставил ему не все отчеты, да и предоставленные вовсе не отличаются полнотой.

Почему?

Мнемо — другая жизнь — Мнемо.

Возможен ли мир без МЭМ? Южные либеры считают: возможен.

Почему бы и нет? Мир без МЭМ — это тысячелетия.

Программа «Возвращение». «Гелионис» как вариант будущего. Южные либеры требуют: синтезатор и Мнемо должны принадлежать всем.

Но зачем же так сразу? Кто поручится, что Мнемо не искажает мир? Кто поручится, что продукты, производимые синтезатором, столь же полезны, как выращенные на земле?

Пять лет испытаний на «Гелионисе» необходимы.

Доктор Хайдари поднял руку, дверь перед ним открылась.

В прихожей светился матовый нежный фонарь. Папий Урс, несомненно, дожидался хозяина.

Доктор Хайдари улыбнулся: он был дома.

Он на ходу скинул рубашку и бросил ее в щель утилизатора. Он вдруг заторопился. Принять ванну, почувствовать ледяные крутые струи, потом крутой жар, взбодриться!

Он даже не заглянул в кабинет.

Освеженный, взбодрившийся, он накинул халат и подошел к окну.

Группа воспитанников Общей школы — судя по майкам, из Арктического сектора — окружила живую скульптуру. Наверняка в Мегаполис они попали впервые, живая скульптура весьма веселила их. Что же им делать сейчас? Именно сейчас, когда они еще не сформировались в настоящих творцов, а заниматься настоящим делом уже хочется. И как выбрать главное, не ошибиться? Жизнь коротка, один человек и тысячной доли не сделает из того, что ему хотелось бы сделать.

Живая скульптура затравленно озиралась. Легкомысленная панамка сбилась ей на лоб.

— Ты же все знаешь, у тебя прямой выход на МЭМ, — веселились воспитанники Арктического сектора. — Что главное?

Наконец живая скульптура нашлась:

— Что главное? Учиться — вот что главное. Вы все еще так молоды, что абсолютно из каждого может получиться настоящий творец. Вот пустят в ход Мнемо, каждый получит возможность вовремя выявлять свою доминанту.

Доктор Хайдари улыбнулся. Похоже, воспитанников Арктического сектора ответ живой скульптуры не удовлетворил:

— Учиться! Мы и так учимся. Ты говори дело. Ты знаешь все, потому отвечай конкретно. Для чего тебя здесь воздвигли?

Живая скульптура затравленно озиралась. Она даже предложила неуемным воспитанникам свою дружбу.

— Зачем? — хором спросили воспитанники.

— Как зачем? — Живая скульптура окончательно растерялась. — Будем искать, будем думать вместе.

— Что искать? — хором спросили воспитанники.

Что она им ответит? Доктор Хайдари с удовольствием следил за перепалкой. Не подозревая об этом, воспитанники Арктического сектора напирали сейчас на МЭМ. Конечно, линия живых скульптур — побочная линия, и все же…

— Ну! — торопили воспитанники живую скульптуру. — Не молчи! Что даст нам наша дружба?

Доктор Хайдари улыбнулся и прикрыл окно.

Этот спор вечен.

Все еще улыбаясь, освеженный, он поднялся на две ступени и открыл дверь в кабинет.

И замер ошеломленный.

В дальнем кресле, у окна, опустив на пол босые ноги, закутавшись в халат с длинными рукавами, сидел незнакомый ему худой угловатый человек. Узкий бледный лоб, редкие белесые волосы, близко поставленные маленькие холодноватые глазки, хрящеватый длинный нос. Такие люди приходят в мир не соглашаться. И улыбка его тонких губ тоже не привлекала — беспомощная и нагловатая одновременно.

«Что он тут делает? Я ошибся?» — доктор Хайдари растерянно огляделся.

Да нет, это его кабинет. Он сам разрабатывал живой вид, заменяющий дальнюю стену: пыльная дорога, ведущая неизвестно куда, серые обочины, воробьи купаются в мучнистой пыли…

— Входите смелее, доктор Хайдари, вы вовсе не ошиблись.

Голос незнакомца оказался под стать внешности — скрипучий, недовольный. Если лицо — отражение души человека, то эту душу изломали глубинные процессы. Он пытался улыбнуться, а получалась ухмылка; маленькие глазки смотрели недоброжелательно.

— Как вы сюда попали?

— Вряд ли вам это понравится, но вынужден объяснить: я вошел через окно.

— Вы нуждаетесь в помощи?

Незнакомец приоткрыл глаза, веки оказались тонкими, бледными. С минуту он прислушивался к своим ощущениям.

— Да нет, я не болен. И помощь мне не нужна… Впрочем, я не уверен в этом… Ваш Папий Урс постоянно мешал мне, но я все же умудрился более или менее выспаться.

— Мешал? Как это — мешал?

— Пока я бодрствую, он старается меня не замечать, но стоит мне уснуть, он тащит меня в утилизатор.

— В утилизатор? — Доктор Хайдари смешался. — Мой Папий действительно из очень старой серии, но как он может игнорировать ваш энергетический индекс?

Незнакомец скривил лицо в странной полуулыбке.

— У меня нет браслета.

— Вы шутите?

— Нисколько! — Казалось, незнакомца создавшаяся ситуация не смущает. — Вот смотрите… — Он поднял левую руку, рукав халата спустился до локтя. Рука без браслета выглядела непристойно.

— Как это может быть? Кто вы? — И догадался: — Ага Сафар?

Незнакомец кивнул.

— Вас ищут. Либеры создали вокруг вас целый миф. Почему вы отсиживаетесь здесь? Как вы ушли из медицинского центра?

Ага Сафар неприятно ухмыльнулся.

— Меня просто нет. Я умер.

— Вот как? Умерли? Где же ваш труп?

— Труп? — не понял Ага Сафар.

— Да, да, труп. Если вы умерли, должно же после вас что-то остаться.

Они рассмеялись одновременно, и это несколько сгладило мешавшую им неловкость.

— Еще месяц, и либеры объявят вас святым.

Ага Сафар равнодушно пожал плечами.

— А тогда… на карнизе… — Доктор Хайдари все же не удержался, спросил. — Вы ведь знали, что аварийная система сработает быстрее и надежнее, чем человек… Почему вы вылезли на карниз?

— Инстинкт, — буркнул Ага Сафар.

— Вы воспитаны матерью?

— Самой настоящей.

Доктор Хайдари понимающе кивнул. Истинная гармония достигается только в Общей школе. Гомер рядом со Жданом тоже грубоват.

— Если Папий мешал вам, почему вы не удалили его из комнат?

— Я не слишком силен физически…

— Ах да, у вас нет браслета.

— Вот именно. И я не знаю, что делается у вас, в мире МЭМ.

— В мире МЭМ?

— А как мне назвать его по-другому? — огрызнулся Ага Сафар. — Все в этом мире связано с МЭМ. Если ты не включен в его систему, ты никто. Это все равно как если тебя нет в мире… Признаюсь, доктор Хайдари, я пытался выйти на МЭМ.

— Каким образом?

— Через башенку Разума. Простите, я обнаружил ее сам. Я не знал раньше, что башенки Разума могут быть в частных квартирах. Я слышал, что все такие башенки тоже находятся под контролем МЭМ.

Доктор Хайдари покачал головой:

— Это не так.

— Я уже понял. МЭМ мне не ответил.

— И не мог ответить. — Доктор Хайдари чуть нахмурился. — Башенки Разума никак не связаны с МЭМ. Они — единственное место, где ты можешь побыть вне контроля. Не каждый это знает, но они созданы для уединения. Центральный Разум — лишь символ, но почему не поддержать иллюзию, если она не приносит вреда? — И переспросил: — Как вы ушли из медицинского центра?

— Случайно… Я пришел в себя раньше, чем ожидали люди или машины.

— Вы голодны? Вы позволите накормить вас настоящим, полноценным обедом?

Ага Сафар кивнул:

— Овощи… Вот по чему я соскучился… Как можно больше овощей, доктор Хайдари…

— Папий, — негромко приказал доктор Хайдари, — обед.

Папий Урс, томившийся в прихожей, мгновенно отреагировал на приказ, они услышали его торопливые шаги.

— Этот живой вид… — хмуро кивнул Ага Сафар в сторону пыльной дороги. — Кто его разрабатывал?

— Я сам.

— Вы? — Ага Сафар недоверчиво приподнял редкие белесые брови. — Но ведь такое надо увидеть. Хотя бы мысленно.

— Я и видел.

— Как? — испугался Ага Сафар. — Видели?!

— Да… На старой открытке… Так это когда-то называлось… Я нашел открытку случайно, разбирая архив своего прадеда… Он жил в эпоху странных несообразностей… Конец двадцатого века… Боюсь, вам трудно это представить… — Он увидел, как мрачно и насмешливо блеснули глаза Ага Сафара, и поправился: — Впрочем, вы историк… Мой прадед жил где-то там, за этими соснами… Не знаю почему, не могу этого объяснить, но этот вид неизменно трогает и печалит меня… Может, там, за этим бугром…

— Ничего там нет особенного за этим бугром, — раздраженно перебил Ага Сафар доктора Хайдари. — Деревянный дом, таких было много… Куст красной смородины…

— Вы говорите так, будто видели все это.

— А почему бы и нет?

«Он явно переутомлен… Не стоит с ним спорить…» Не торопясь, но и без излишней медлительности, Папий Урс вкатил в кабинет невысокий столик.

— Так я и знал, — заметил Ага Сафар с мрачным удовлетворением. — Столик сервирован на одного человека.

— Папий!

Биоробот принял приказ и задумчиво удалился.

— Если подняться по той тропинке… Она у вас еле намечена… — Ага Сафар обиженно поджал узкие губы. — Там можно действительно выйти к деревянному дому… С вашим прадедом никогда не бывало скучно… Он знал себе цену… Впрочем, с его приятелем скучать тоже не приходилось…

— Как его звали?

— Вашего прадеда? — ухмыльнулся Ага Сафар.

— Нет, приятеля, о котором вы говорите.

— Альвиан.

Они долго смотрели друг на друга: Ага Сафар — с мрачным торжеством, доктор Хайдари — с сомнением.

— Вы не ошиблись… В бумагах прадеда я не раз натыкался на это имя… Необычное имя… Откуда оно?

Ага Сафар пожал плечами. Он не знает. Но он помнит одну историю, рассказанную когда-то Альвианом. Альвиан попал однажды в старообрядческий скит… Вам не нужно объяснять, что это такое?… Скит находился где-то в Саянах… «Это, что ли, Елфимия внук? Это, что ли, выходит, что бабка Манефа самая близкая его родня? Или бабка Евпраксия ближе?…» Так отнеслись к Альвиану старообрядцы. Не будь он родней, его бы в скит и не пустили… Ага Сафар думает, что имя Альвиана оттуда — из старины…

— Вы хорошо рассказываете, с вниманием к деталям, — заметил доктор Хайдари. — У вас, наверное, хорошая память.

— Ваш сын назвал ее ложной, — Ага Сафар криво усмехнулся. — Правда, Альвиан этого не находил. И ваш прадед тоже. Оба они сочувствовали нам.

— Нам?

— Вот именно.

— Но кому «нам»?

— Людям будущего. — Ага Сафар настороженно моргнул. — Вам, мне, Гумаму… Всем, кому придется жить в будущем…

— Но почему? Чем было вызвано это сочувствие?

— Тем, что они знали, ради чего ведут борьбу, а мы в своем будущем можем растеряться… Они говорили: трудней всего сделать шаг, который можно не делать… Они боялись, что мы захотим остановиться, отдохнуть… Не этого ли хотят сейчас либеры?

— О чем вы? — удивленно спросил доктор Хайдари, отсылая из кабинета Папия Урса. Папий Урс только что сделал попытку отнять у Ага Сафара чашку с соком.

— О нас с вами, — недоброжелательно хмыкнул Ага Сафар, — о МЭМ, либерах, проблеме личностных контактов, обо всем, что отсюда вытекает. — И быстро добавил: — Я лишен опеки МЭМ. У меня нет браслета. Инфоры мне не отвечают. Расскажите, что там сейчас у вас?

Криза Рууд: Общая школа нуждается в реформах. Хриза Рууд: Общая школа не должна вызывать неприязни.

Сирены Летящей. Судьба Дага Конвея. Особое мнение палеонтолога Гомера Хайдари.

Гумам против ТЗ. Гумам. «Каталог образов».

«Гелионис» как вариант будущего. Южные либеры требуют: Мнемо должна принадлежать всем.

Доктор Чеди: наше возможное будущее.

Доктор Чеди: государство — семья или каждая семья — государство.

— Вот, вот, этого они и боялись — Альвиан и ваш прадед.

— Чего именно? — не понял доктор Хайдари, отсылая от стола вновь появившегося Папия Урса. На этот раз Папий Урс пытался отнять у Ага Сафара нож.

Ага Сафар нож не отдал.

— Вот этого они боялись… Того, что появится некий доктор Чеди… Того, что отлаженная система начнет вдруг давать сбои… Того, что либеры потребуют возвращения к системе, доступной каждому…

— Они это предвидели?

— Да! — Ага Сафар произнес это твердо. — Все, что принес доктор Чеди, побывав в Мнемо, было вычислено и обосновано Альвианом. Еще тогда, в конце двадцатого века.

Доктор Хайдари недоверчиво покачал головой.

Ага Сафар неприятно зажмурился. Он понял, о чем думает доктор Хайдари. Ведь это его сын определил память Ага Сафара как ложную…

Ага Сафар быстро заговорил… Он описал лицо прадеда и лицо Альвиана, вспомнил их жесты и любимые словечки, рассказал, какие книги стояли на полках прадеда.

— Вы изучали его архив… — Доктор Хайдари старался говорить мягко. — Там много фотографий и записей… Не могу же я и впрямь считать, что вы действительно все это видели… Я еще никогда не встречался с человеком, обладающим личным историческим опытом…

Ага Сафар ухмыльнулся.

— А вы проверьте.

Доктор Хайдари спросил:

— Этот Альвиан… Кто его привел к моему прадеду?

Ага Сафар скептически ухмыльнулся. Ладно, расскажет. Он знает, что верить ему необязательно, но он расскажет. Почему не высказаться перед членом Совета?

Он говорил и ясно видел перед собой все, когда-то им пережитое.

…Ночное освещение древних железнодорожных вокзалов всегда зависело от настроения пассажиров. Хочется укрыться в темном углу, отдохнуть от чужих глаз — освещение обязательно будет ярким. Надо рассмотреть штамп на билете или полистать газету — вокзал, даже такой огромный, как Новосибирск-главный, будет темен, неуютен, тень на тебя будет ложиться даже под люстрой.

Ага Сафар говорил и видел Альвиана. Насупившись, сунув руки в карманы, Альвиан откинулся на спинку неудобной скамьи… Нуда, гений!.. Открыватель великих законов!.. Ты бич, ты бомж, вот ты кто!.. Открой ты великие законы развития, ты бы не болтался сейчас по пустым вокзалам!..

Обида была острой, резкой. Впервые он такую испытал давно, еще на школьном выпускном экзамене. Что за темы там были? «Образ Катерины из драмы Островского», «Поместное дворянство в поэме Пушкина», наконец свободная тема «Человек славен трудом». Альвиан, конечно же, выбрал свободную тему. Его старший брат недавно вернулся с Севера, со знаменитой стройки заполярного города. Этот город закроют прозрачным куполом, и он не будет зависеть от капризов погоды.

«Мы в белые ночи спешили работать, и черный оскал диабазовых скал нам стал не предметом пустых восхищений, а крепким фундаментом фабрики стал…»

Владеющие им чувства — первый в мире город под куполом! — Альвиан изливал стихами. Высокая тема требовала особого подхода. Правда, брат говорил, что купол еще не возведен, что живут на стройке пока в бараках, но ведь это временно.

Альвиан еще не знал тогда пословицы о вечности всего временного.

«Холодом космоса небо дышало, хиус свирепый гулял над тайгой, а с нами живущих детей отделяло лишь тонким брезентом от мглы ледяной…»

Альвиана восхищали дети, отделенные от ледяной мглы всего лишь брезентом.

И так далее.

Учительница литературы подошла, постояла рядом. Альвиан горделиво засопел. Рука учительницы опустилась на его плечо. «Не сдавай это стихотворение, — услышал он шепот. — Не надо сдавать. Оно написано с неправильных идейных позиций…»

Как? Почему с неправильных? Он писал о том, что слышал со слов брата. Брат врать не станет…

Сейчас Альвиан вспоминал выпускную историю со стыдом. Он тогда сдался, спрятал стихотворение. Он написал о поместном дворянстве. «Ничего, — утешал он себя, — это школа. В институте мне будет легче. В институте нужны люди с самостоятельным мышлением».

В институте он с жаром набросился на историческую литературу. К черту! Он во всем разберется сам. Он уложит исторический материал так, что самому тупому человеку сразу станет ясно, почему это поезда никак не хотят ходить по расписанию, почему нужную тебе вещь следует искать не в магазине, а, скажем, на черном рынке, почему, наконец, выполняя такую тяжелую работу — технички в школе, — его мать не зарабатывает и Ста рублей в месяц?…

Он копал глубоко.

Ничему, пожалуй, он не отдавал столько сил, сколько своей курсовой «Возникновение городов».

Шумер, Египет, Китай, Индия…

К проблемам человечества следует подходить с точки зрения живого человека, его устремлений и потребностей — уж это-то идеологически верно, к этому никто не придерется. Альвиан ясно представлял себе просторы Земли, населенные первобытными охотниками. Однако к началу четвертого тысячелетия эти охотники исчерпали возможности своих угодий.

Чем жить? Ковырять палками землю, выращивать злаки?

Приходилось. И они ковыряли землю. Но много ли ее поковыряешь палкой?

Что делать?

Вывод прост: поддерживай тех, кто ломает голову над новым. Поддерживай, скажем, тех, кто придумал железный лемех. Таких людей не следует гонять на пашню, их выгоднее селить в специальных поселках — пусть думают, пусть ищут все новые и новые возможности…

Все в этой теории казалось Альвиану простым, ясным и убедительным. Однако профессор Отторженский хмурился, перелистывая его сочинение.

— Студент-историк, — напомнил он, — обязан раз и навсегда запомнить, что единственной движущей силой истории является классовая борьба. В данном случае, — ткнул он длинным пальцем в курсовую, — борьба между представителями разлагающегося родового строя и представителями формирующегося класса рабовладельцев.

Альвиан был уязвлен. При чем тут это? Он докажет профессору Отторженскому, что его курсовая стоит внимания. Он построит изящную, математически верную теорию. Исходная формула у него есть, он добавит к ней необходимые цифры и графики. Профессор Отторженский умница, это все знают, все поймет.

С материалами, кстати, проблем не было — начали читать историю первобытного общества и историю древнего мира. Альвиан, забывая обо всем, искал «общие тенденции в эволюции городов». Для наглядности он представил свои обработки в виде математической кривой в декартовой системе координат: горизонтальная ось — время, единица измерения — век; вертикальная ось — процент горожан от всего населения данного региона. Китай, Ближний Восток, Южная Европа — на каждый регион свои таблицы и графики с точными ссылками на первоисточники. А вывод опять-таки прост: каждый качественный скачок, каждый резкий переход к принципиально иной технологии общественного труда — скажем, от камня к бронзе, от бронзы к железу и так далее — всегда и. без каких бы то ни было исключений сопровождается резким пиковым всплеском процентного количества горожан. То есть резко возрастающая потребность в творчестве создает новую технологию, создает новую общественно-экономическую формацию. При чем здесь классовая борьба?

Оценка профессора Отторженского оказалась невысокой. Альвиан вспылил:

— В моей работе зафиксирована периодическая повторяемость исторических процессов. Об этом еще никто не говорил. Почему вы оцениваете мою работу так низко?

— Вы мыслите как дилетант. Читайте классиков.

— Но у них нет того, чем я занимаюсь.

— Вы много мните о себе… студент.

В поисках доказательств Альвиан бросился к математикам. Спертый воздух, дробный перестук печатающих устройств, груды перфолент, помаргивающие дисплеи… Узкоплечий очкастый программист рылся в бумагах. Альвиан схватил его за плечо.

— Поможешь?

Очкарик, не оставляя своего занятия, скосил глаза в график Альвиана.

— Во что тут надо вникать?

Альвиан пожал плечами.

— Эта твоя кривая, — хмыкнул очкарик, — похожа на кривую какой-то квадратной зависимости функции от аргумента… Но только Не от того, какой у тебя указан.

— Почему не от того?

— Да ведь горизонтальная ось у тебя — время. А время движется равномерно. Гляди, у тебя тут пульсирующие всплески. Явное не то.

— Что «не то»?

— Откуда мне знать? — рассердился очкарик. — Историк ведь ты, а не я.

— А если горизонтальная ось будет отражать развитие орудий труда и средств производства? — прикинул Альвиан.

— В каких считать единицах?

— Не знаю, — честно признался Альвиан.

— Вот видишь, — развел руками очкарик. И посоветовал: — Сходи к профессору Отюрженскому. Говорят, это голова.

Альвиан задумался всерьез.

Что он открыл такое, чего сам не может понять, чего боится даже профессор Отторженский?

Он вчитывался в труды старых и новых исследователей, внимательно искал. Он снова и снова убеждался, что всплески урбанизации действительно вызываются не ходом времени. Эти всплески, а соответственно рост городов, вызываются прежде всего скоростью изменений в технологии общественного труда, которая на известном количественном пределе становится непосильной для более медленно изменяющихся приемов и методов повседневного труда. Лавинообразное ускорение технологических изменений мгновенно приводит к тому, что каждый производитель всеми силами старается разложить непомерно усложняющиеся производственные задачи на все большее и большее количество высококлассных исполнителей. Отсюда резкий рост количества специальностей, резкий рост количества горожан — ведь специалисты, как правило, живут в городе.

Итак, тема будущего диплома им определена: «Закон исторической спирали». Теперь он знал: каждый последующий виток в принципе организации всегда противоположен предыдущему.

Краткость — сестра таланта.

Альвиан был в восторге.

Он не жалел времени, упорно сводя в графики все известные ему количественные изменения в формах организации общества по четырем основным регионам мира за последние пять тысяч лет. Эти графики забивали все углы его маленькой, снимаемой у частника комнатушки. Альвиан задыхался от волнения, обдумывая все вытекающие из его открытия выводы. Это что же? Он может теперь прогнозировать развитие человеческой истории!

На душе было легко, но к профессору Отторженскому он шел с тревогой…

* * *

— Как странно! Вы буквально повторяете пророчества доктора Чеди. Он утверждает, что ему известны теперь законы развития общества. Он утверждает, что способен прогнозировать человеческую историю.

— До вашего Чеди, доктор Хайдари, был Альвиан.

— И он оставил работы? Где можно найти эти работы?

Ага Сафар неприятно усмехнулся.

— Только в моей голове… Какие-то следы, наверное, есть в архиве вашего прадеда, но вряд ли существенные… Ведь Альвиану не дали возможности получить образование, он не был даже допущен к экзаменам… Никогда и нигде своих работ он не публиковал… «И всем свое… — неожиданно процитировал Ага Сафар… Кому везти, кому блистать чужими перлами… Кому же — первыми идти и, обессилев, падать первыми»… Конец двадцатого века… Это не похоже на нашу жизнь, доктор Хайдари… Я знаю, о чем вы думаете; ложная память… Я не собираюсь переубеждать вас… Может, и впрямь ложная… Но я помню, например, оборванного бродягу… Его вели стражники, улица была пыльная и пустая… Бродяга и неудачники всегда были мне не по душе, к тому же я был зол: только что накричал на соседа, побившего камнями моих кур… Этот бродяга хотел присесть… Еще чего не хватало! Я оттолкнул его: скоро, мол, отдохнешь… И он последовал дальше, бросив лишь: «Пусть тебе не придется так отдыхать…»

Доктор Хайдари кивнул. Он знал об этой истории, хотя никогда не думал, что может встретиться с одним из ее участников. «Право, этот Ага Сафар вовсе не самый скучный собеседник», - сказал он себе.

— Я помню белый город… Александрия, Я бежал гуда, кажется, в девяносто восьмом году… Иерусалим уже был разрушен… Я вел морскую торговлю зерном, знал греческий и латынь… Там, в Александрии, стало бросаться в глаза, что я почему-то не старею… Слухи… знаете, как это бывает… Слухи… Я вспомнил и о том оборванном бродяге… — Ага Сафар неприязненно оглядел доктора Хайдари. — Сейчас все это было бы легче объяснить, правда?… Скажем, неожиданное усиление излучений центрального Разума… Вспышка чуда… Но почему я? Почему именно я?…

Доктор Хайдари промолчал.

— Как бы то ни было, — буркнул Ага Сафар, — я изменился. Я стал подолгу просиживать в александрийской библиотеке… Тщета, тщета… Крохи знаний… Я ничуть не огорчатся, когда в шестом веке арабы сожгли эти крохи знаний… Я пережил много смутных времен… Я путешествовал… Меня бросали в тюрьмы… В одной такой я провел сто три года… Было скучно… Я пережил трех королей и девять надзирателей. При каждом новом короле мне почему-то прибавляли срок. Возможно, меня с кем-то путали, но я был терпелив… Каждый новый надзиратель обязательно обещал отправить меня наконец к праотцам. Но где они? Как правило, они больше преуспевали в этом, чем я…

Ага Сафар умолк. Похоже, он устал. Его крошечные неприятные глаза заволакивала сонная паутина.

— Если усмирите Папия Урса, я посплю… Что бы вы ни думали обо мне, наши главные беседы еще впереди, доктор Хайдари.

Доктор Хайдари задумчиво кивнул. Он смотрел на купающихся в пыли воробьев.

— Хотелось бы мне пройтись по этой дороге…

— Не столь уж приятное занятие, — неодобрительно фыркнул Ага Сафар. — Особенно после дождя. Грязь так и липнет к обуви.

«Какое странное воображение… — Доктор Хайдари встал и отправил Папия Урса в прихожую. — Он переутомлен… Будь он Гумамом, какие бы странные, невозможные реалы мог он создать…»

«Ложная память… — подумал он. — Ждан не случайно не отдает Мнемо либерам. Здесь есть над чем поработать. Хорошо, если это всего лишь случайность…»

Вслух он сказал:

— Поднимайтесь наверх. Там спальня. Папий Урс не станет вас беспокоить, я пригляжу за ним. Вам следует выспаться. В одном вы правы, нам предстоит продолжить эту беседу.

— Спасибо.

Ага Сафар встал. Поднимаясь по лестнице, он обернулся, и доктор Хайдари вопросительно поднял голову.

* * *

Доктор Хайдари поднял руку, экран рабочего Инфора вспыхнул.

— Ага Сафар…

Он не успел задать вопрос, диктор (или биоробот) удрученно ответил:

— Сожалеем…

— Не надо сожалеть, я в курсе случившегося… Меня интересует другое… — Доктор Хайдари помолчал, отыскивая точную формулировку. — Могла ли жизнь Ага Сафара, точнее, жизнь его непосредственных предков, пересекаться когда-либо с жизнью моего прадеда? Я имею в виду конец двадцатого века.

Диктор кивнул. Много времени ему не понадобилось.

— Ага Сафар, бывший сотрудник Космической энциклопедии… Да, в обозначенных вами временных рамках встречи Ага Сафара и вашего прадеда случались неоднократно.

— Что значит «случались»?

Диктор бесстрастно пояснил:

— Я не аналитик. Я даю ответ на вопросы.

— Хорошо. Уточняю вопрос. — Доктор Хайдари нахмурился. — Какое имя носил данный Ага Сафар в годы встреч с моим прадедом?

— Близкое к настоящему — Агаспаров.

— Чем конкретно он занимался?

— Разработкой планов социального развития. Дать подробную расшифровку?

— Не надо. Уточняю вопрос. — Доктор Хайдари нахмурился еще больше. — Кто именно из ближайших предков Ага Сафара? Не сам же он встречался с моим прадедом?

Диктор понимающе улыбнулся.

— Вопрос понят. Генеалогическая линия Ага Сафар — Агаспаров никогда не имела перерывов.

— Что это значит?

— Только то, что на любом временном отрезке мы имеем дело с одним и тем же человеком.

— Кому известна эта информация? — быстро спросил доктор Хайдари.

— Только МЭМ.

— Благодарю.

Инфор отключился.

Доктор Хайдари задумчиво подошел к окну.

Как все это понять? «На любом временном отрезке мы имеем дело с одним и тем же человеком…» Он что, бессмертен?

Арктические ребята давно оставили живую скульптуру в покое. Уже успокоившись, она выглядывала из сирени и, завидев в окне доктора Хайдари, призывно помахала рукой.

Доктор Хайдари не ответил. Он ни с кем сейчас не хотел говорить, тем более с живой скульптурой. Он был растерян, ошеломлен. Ведь в его спальне, этажом выше, спал человек, который, похоже, никогда не имел предков.

На южных спорадах

Волна, шурша, мягко накатывалась на берег, валяла, перекатывала по песку забытый кем-то мяч, отступала, опять шурша, оставляла нежную пленку пены. Слева и справа над бухтой возносились к высокому небу голубоватые массы известняков, дыры пещер казались черными. Ночью пещеры вспыхивали багровым тревожным светом — в пещерах жгли костры либеры.

— О чем они говорят? — спросила Зита.

— Они не говорят, они обмениваются мнениями, — улыбнулся Ждан. — Они серьезные люди.

— Хмурые? — не поняла Зита.

— Нет, серьезные.

— Тогда о чем они думают? Ведь не думать трудней, чем молчать.

— О свободе. О мире. О будущем. О МЭМ. Наверное, об Ага Сафаре.

— Почему о нем?

— Пока его не найдут, он для либеров символ свободы. Ведь он выключен из системы МЭМ. Он живет сам по себе. Он один.

— Почему ты думаешь, что он один?

— Я достаточно хорошо знаю Ага Сафара. Он ни на кого не похож…

Ждан Хайдари рассеянно улыбнулся. Все последние дни на островах он чувствовал: озарение рядом. Он предпочел бы сейчас помолчать. Он чувствовал, что стоит на пороге какого-то важного открытия.

Сирены Летящей…

Проблема личностных контактов…

Доктор Чеди: наше возможное будущее…

Хриза Рууд: реформу нельзя откладывать…

Программа «Возвращение». Южные либеры против Ждана Хайдари. Машина Мнемо должна принадлежать всем.

Ждан покачал головой.

Он никому не отдаст Мнемо. Он не может отдать Мнемо сейчас. Считай он, как Гумам, что Мнемо — всего лишь инструмент некоего нового искусства, никаких проблем не было бы. Но он не Гумам. Он знает: Мнемо — другая жизнь Именно жизнь. И именно — другая. Что искусство? Тайный, легкий, влекущий знак. Знак бессмертия, знак вечности разума. Знак, который каждым толкуется по-своему. Но Мнемо…

Осторожно подняв голову, он посмотрел на Зиту.

Почему она молчит? Почему не говорит ему о той своей, другой жизни? Что пережила она в Мнемо?

Он всегда принимал любую реакцию своих добровольных помощников. Скажем, его не удивляло и не отталкивало холодное разочарование Янины Пуховой, биотехнолога с Арала. Его не удивляла и не отталкивала разговорчивость Яна Григи или Рене Давана. Его не оскорбил резкий отказ Эла Симмонса сообщить хоть какие-то детали своей другой жизни. Все это он принимал как должное, но Зита…

Он сразу решил не подключать Зиту к записывающей аппаратуре, ведь Зита так непосредственна… Они даже посмеялись. «Не вздумай придумывать, — предупредил он ее. — Я ведь верю тебе».

Эксперимент с Зитой считался неофициальным, он был их собственной личной инициативой. Ждан хотел помочь Зите понять себя… Но почему Зита молчит?

— Ждан… — Зита умела чувствовать его настроение. — Зачем тебе это? Зачем тебе та моя жизнь? Ведь мы с тобой соединены этой…

Он вдруг начал сильно косить. Он волновался.

Зита изменилась. Он видел: Зита изменилась.

Нет, конечно, она осталась прежней — динамичная, взрывная. Рыжеватые волосы так же рассыпались по ее круглым плечам, смех светился, но какая-то Часть ее души вдруг замкнулась. Туда никто больше не мог попасть, и Ждан тоже. Одно время он считал, что ее замкнутость связана с изменениями, навязанными ее организму будущим ребенком, но, похоже, он ошибался.

Что пережила она в другой жизни?

Он-то знал: пережитое там — не иллюзия. Рене Даван, служащий Морских перевозок, вынес из другой жизни рукопись исторического романа. Именно рукопись, он там и писал от руки. Рене Даван прожил в Мнемо жизнь писателя, не выдающегося, но нашедшего себя… Зоя Пухова вынесла из Мнемо и передала Космической энциклопедии ценнейшие заметки по крупным озерным рыбам… Ре Ю Син подарил Гумаму несколько невероятных сюжетов, почерпнутых им в другой жизни… Наконец, доктор Чеди: его идеи, так взбудоражившие либеров, тоже выловлены из глубин Мнемо… Но Зита…

О чем она не хочет с ним говорить? Ее прекрасные глаза полны тумана, и она не рассеивает этот туман.

Индекс популярности: доктор Хайдари, Ри Ги Чен, Криза Рууд, либер Накэтэ, Гумам, Гомер Хайдари, доктор Сутин, лекторы Юнис — Горм, Доржи, Ляо.

Либер Накэтэ — в первом десятке… Что ж, этого следовало ожидать. Ждан уверен: в ближайшее время в десяток попадут и другие либеры. Нельзя закрывать глаза на то, что все азиатское побережье Индийского океана, где плотность населения всегда была велика, вся эта извилистая линия гигантских мегаполисов, в которых сосредоточена почти половина двенадцатимиллиардного населения Земли, охвачена движением либеров.

Но он не отдаст либерам Мнемо.

Он проверит каждый эксперимент, поставит сотню новых. Прежде чем Мнемо станет достоянием всех, он обязан понять, почему были разочарованы Янина Пухова и ее однофамилица из Арктики, почему так категорически отказались от отчетов подводный археолог Эл Симмонс и синоптик Сол Кехлер, чем был вызван странный феномен Ага Сафара…

И молчание Зиты…

Пять лет уединения на «Гелионисе» позволят ему довести работу до конца.

Ноос — как место встречи. Особое мнение палеонтолога Гомера Хайдари. Судьба Третьей звездной будет решена вами.

Ждан блаженно перевернулся на спину, песок обжигал… Третья звездная… Лететь в такие дали, рисковать столь многим… Он был уверен: Мнемо — гигантский мир, его можно покорять тысячелетиями, и он всегда будет нов и будет дарить откровения, не отнимая человеческих жизней.

Зита и он долго выбирали место для отдыха. Ждан настаивал на умеренной полосе, скажем, Алтай или степи Хакасии. Горы над вечерними озерами. Бескрайность степи. Каменные доисторические бабы… Можно спать прямо под звездами, жечь костры, смотреть на каменных баб. Можно на лошадях добираться до скал Оглахты, щедро расписанных давно исчезнувшими охотниками. Но Зита остановилась на Южных Спорадах.

Почему?

Было ли это хоть как-то связано с тем, что она пережила в другой жизни?

Рене Даван вынес из Мнемо плохой роман. Но он этого не стеснялся. Не каждый — крупная личность. Даже в другой жизни. И кто доказал, что опыт писателя-неудачника менее важен, чем опыт великого альпиниста?…

— Пять лет… — Зита умела угадывать его мысли. — Это так много, Ждан…

— Но это не вся жизнь. — Он улыбнулся.

— Для ребенка — почти вся… — Зита взглянула на Ждана с глубоким укором. — Именно первые пять лет делают человека человеком, тебе ли не знать?… Зачем тебе «Гелионис»? Останься ты в Мегаполисе, я добилась бы права на индивидуальное воспитание… Пять лет… — Она взглянула на Ждана с отчаянием. — Ждан, он совсем забудет меня!

Ждан улыбнулся.

— Это невозможно. Дети в Общей школе не могут забыть родителей. Пусть не физически, пусть всего лишь как голографические двойники, но они всегда вместе. — Он погладил ее по плечу. — Может, тебе попробовать себя в роли Настоятельницы?

— Не знаю… — Зита сидела на горячем белом песке, обняв колени, переплетя пальцы. — Он здесь, он с нами, со мной, Ждан… — Она наклонила голову, прислушиваясь к своим ощущениям. — Он все время со мной, я часто с ним разговариваю, Ждан. Я хочу, чтобы он запомнил мой голос. Дети еще там, — ткнула она себя пальцем в живот, — запоминают голос матери.

Он улыбнулся:

— Конечно. Он запомнит твой голос и никогда его не забудет. Только не превращай свою жизнь в драму Гумама. В Общей школе ребенку будет хорошо.

Зита помрачнела.

— Он любит тебя, ты любишь его, — Ждан поцеловал Зиту в колено. — Общая школа свяжет вас еще крепче. — Зита промолчала. — Ты слишком любишь смотреть реалы Гумама.

— Я разлюбила реалы Гумама, — просто ответила Зита. — Я давно не смотрю его реалы.

— Почему?

— Гумам — апологет Общей школы.

С интересом, но не без тайного раздражения Ждан возразил:

— Думаешь, его реалы выглядели бы иначе, будь он воспитан матерью?

— Конечно!

Ждан испугался ее отчаяния.

— Оставим Гумама в покое. Что нам Гумам? Мы живем. Жизнь интереснее любого реала. Твое дело сейчас — подарить миру нового человека. В конце концов, Общую школу создавали мы сами, она дело наших рук. И создавали ее для того, чтобы освободить людей от хлопот, что так надолго отлучали людей от их истинного призвания.

— Но там, в Обшей школе, он будет один! — вырвалось у Зиты с горечью.

— Не один. Среди многих, — мягко поправил ее Ждан. — Общая школа позволит ребенку развиться гармонично. Он не несет в себе ничего такого, что вовсе не украшает тебя и меня. Твое дело — родить здорового ребенка. Я почти уверен, тебе непременно следует попробовать себя в роли Настоятельницы. Почему би нет? — Он улыбнулся. — Хризе нужны помощницы.

Зита не знала, как защищаться. В отчаянии она посыпала песком свои длинные ноги. Тень горы укрывала их участок пляжа от солнца.

— Мы строили Общую школу почти два столетия. — Ждан начал сердиться. — Этот институт стопроцентно оправдал наши ожидания. Мир изменился. Он по-настоящему изменился, только когда мы всерьез занялись детьми. Мир нельзя изменить к лучшему, изменяя себя, мы в этом прозрели. Мир можно изменить, только отдав его детям. Неужели ты не понимаешь, что не только наш сын, все дети планеты — наши!

Она послушно повторила:

— Все дети планеты — наши…

Ему не понравилось неожиданное смирение Зиты.

— Хочешь, уйдем на «Гелионисе» вместе?

Закрыв глаза, Зита осторожно легла спиной на песок. Ее мысли беспорядочно метались, она искала выход. «Почему „Гелионис“? Как я уйду на „Гелионисе“, если мой ребенок в Общей школе?»

Ее лицо стало таким, будто она впрямь теряла и Ждана, и своего еще не появившегося на свет сына.

«Она никогда не поймет смысла регламентации материнских прав, — подумал с горечью Ждан. — Движение транспорта регламентировано, это ей понятно… Разве вопросы воспитания менее важны?…»

Он подумал: «Разве можно отдать ребенка просто в руки матери?… Пусть она добра, пусть нежна, умна, разве любой отдельный человек в чем-то не ограничен? Разве вольно или невольно он не передаст ребенку и свои не лучшие черты? И разве можно делать какие-то исключения?…»

Ждан видел выкладки МЭМ, посвященные Зите. Получить право на индивидуальное воспитание она не могла. Даже если бы Ждан остался с ней, она все равно не получила бы этих прав. Ее неуравновешенность, склонность к резким переходам от эйфории к печали, идеал (Нора Лунина, склоняющаяся над волшебным младенцем), эгоизм (мир исключительно для детей), восторженность и неумение держать себя в руках, желание все делать своими руками… Нет, кто возьмет на себя риск доверить воспитание ребенка Зите?…

А Зита молчала.

Машинально пересыпая песок с ладони на ладонь, она готова была заплакать.

Уйти с Жданом на «Гелионисе»? Но «Гелионис» — это исчезновение из мира на пять лет. Она не будет иметь никакой связи с ребенком… Остаться в Мегаполисе, пусть тенью, но быть при своем ребенке?

Зита пугалась собственных мыслей.

Она разочаровалась в Гумаме, ее так и не привлек молчаливый Ри Ги Чен, она терпеть не могла голографических двойников. Ее успокаивали только Ждан и Гомер.

Какие разные братья!

Если Ждан взвешивал каждую фразу, медлил там, где ей хотелось сразу, одним скачком перепрыгнуть через все препятствия, то Гомер странным образом умел связывать легковесность с фундаментальностью.

Зита любила, когда ее навещал Гомер. Не колеблясь, первая протягивала руку. Он улыбался:

— Проверяешь? Не любишь голографических двойников?

— Ненавижу!

Гомер понимал ее.

Но ей хотелось все объяснить:

— Тени… Мне надоели тени… Скажи, Гомер, почему люди разлюбили общение?

— Доктор Чеди утверждает, что это временно, но он же говорит, что мы обязаны через это пройти.

— Почему обязаны?

Гомер улыбался. Он понимал ее, понимал живой вид, разработанный ею на стене кабинета. Волна, зеленоватая на изломе, поднималась со скользящими в ней, стремительными-, как веретена, дельфинами, нависала над самой головой. Океан казался безмерным, вопли чаек только подчеркивали его безмерность.

Гомер останавливался у окна.

Высокое стрельчатое окно распахивалось прямо в кусты сирени.

— Гомер, — спрашивала Зита, — зачем тебе космос?

Он привык не удивляться ее вопросам.

— Разве Третья звездная уже утверждена?

— Еще нет. Но ведь если ее утвердят, ты вновь улетишь на Ноос… Это правда? Тебе надо туда вернуться?

Он кивал.

— Вот ты и ответила на свой вопрос.

— Но ведь там опасно.

Он возражал:

— На Ноос нам ничто больше не грозит.

— А Даг Конвей? Разве он не погиб?

— Погиб?… Не знаю… Он исчез… Это точнее… Именно это, Зита, и позволяет думать, что на Ноос нам ничто не грозит.

— Но вы же бежали с Ноос.

— Бежали? — Он не сразу понял, что Зита имела в виду. Потом рассмеялся: — Ну да, тебе хочется поставить меня на место, у меня слишком самоуверенный вид… Бежали… Бежать надо было сразу, уж если ты заговорила об этом… А теперь мы обязаны вернуться… Даг Конвей может находиться где-то там. — Он неопределенно кивнул в небо. — Возможно, он восстановлен, возможно, жив… Что мы знаем о возможностях тех, кто заселил Ноос сиренами?…

— А экипаж? Вы наберете людей? Мне кажется, сейчас мало кто интересуется космосом.

Гомер рассмеялся.

— Ах, Зита! Иногда мне кажется, что это не я, а ты так долго не жила на Земле… Либеры требуют своего, пусть они свое получат. Но при чем тут Третья звездная? Ты ведь это имела в виду?

Зита кивнула.

Она вдруг заторопилась. Ей кажется, возвращаться на Ноос опасно. Даг Конвей исчез. Где гарантии, что этого не случится с любым другим человеком?

И Гомер тоже заторопился. Зита сразу увидела: потребность выговориться зрела в нем давно. И слушая его быстрый рассказ, она с невероятной ясностью видела черное небо в чужих созвездиях и одинокую фигуру Гомера, ломящуюся сквозь рощу сирен. Она явственно, отчетливо видела смутные коленчатые стволы, воронкообразные листья, всю эту сумеречную, звучащую рощу — зовущую, плачущую, но вовсе не тоскливую…

Гомер усмехнулся.

Какой наивный антропоцентризм! Он сам никогда не воспринимал пение сирен как плач или пение. И тогда, в роще, он ни о чем таком не думал. Он просто знал: Дага Конвея здесь уже нет; так же, как знал: с ним, с Гомером, ничего не случится. Он не мог объяснить, почему он это знал. Но это было так — он, не колеблясь, наступал на корни тяжелыми башмаками. Корни, как живые, дергались, пытались вырваться, а он шел дальше, пригибал стебли к земле, цеплялся за листья. На корнях вдруг вспухали бугры. Они светились, выстреливали облачки газов, но студенистые хлопья белыми снежинками опадали вокруг Гомера, не причиняя ему никакого вреда.

— Тебе было страшно?

— Нет, — ответил он без всякой рисовки. — Ведь я уже понял: сирены установили нашу идентичность. Моран, я или Конвей — им было все равно. Они не нуждались в количественных накоплениях, для них сейчас гораздо интереснее был бы не человек, а, скажем, червь или собака. — Он перевел дыхание. — И пока я там был, я чувствовал: Даг уже далеко. Его разобрали на атомные кирпичики, но где-то его вновь соберут. Я остро это чувствовал и сейчас это чувствую. Разумеется, мои чувства — еще не доказательство. Но мы обязаны опять побывать на Ноос.

Он помолчал.

— Когда поднимаешься в гору, по самому крутому ее склону, всегда кажется — сейчас за вершиной откроется наконец простор. И вот ты поднялся и увидел; простора нет, за твоей вершиной высится еще более неприступный хребет. Неужели, Зита, тебе не хотелось бы подняться и на него?

— А если за тем хребтом еще один, более неприступный?

— Скорее всего так оно и есть, — согласился Гомер.

— Какие странные пути мы выбираем… Ты рвешься в космос, Ждан уходит на «Гелионисе»…

— Заметь, и тот и другой путь вовсе не из самых легких.

— Я знаю.

— Я никогда не чувствовал себя так хорошо, как сейчас на Земле, — признался Гомер.

— Тогда зачем тебе космос?

— Ждан бы сказал: это доминанта моего существования. Я так устроен.

— А разве нельзя ощутить всего этого, не покидая Землю?

— Мнемо? — Гомер нахмурился. — Ты говоришь о Мнемо?… Не знаю… Я предпочитаю настоящее.

— Настоящее? — Зита побледнела. — Мнемо — не настоящее?

— Судя по твоей реакции, нет. — Гомер умел быть безжалостным. — Ты же побывала в Мнемо. Судить следует тебе.

Она быстро сказала:

— Мнемо — это реальность. Мнемо — это другая жизнь. Такая же настоящая, как мы сами…

— …или как этот живой вид на стене, — усмехнулся Гомер.

Она не услышала его или не захотела услышать и сказала, что хоть сейчас готова повторить эксперимент.

— Возможно… Но ты этого не сделаешь, я уверен… Хотя бы ради единственности момента… Разве единственность момента не стоит того?

Зита беспомощно промолчала. Потом спросила:

— Гомер… Ты хотел бы иметь сына?

Он кивнул.

Гомер ничего не стал объяснять. Было видно, что и не станет. Но он был напряжен, чувствуя, что она сейчас спросит: а ты хотел бы воспитать сына? Она не могла ограничить свой вопрос только первой его частью. Ты хотел бы сам воспитать сына? Воспитать! Ласковым, нежным, ищущим, упорным, сильным, даже упрямым, вот как он, Гомер, тоже воспитанный матерью. Не либером, требующим отключения от МЭМ, а человеком, с помощью МЭМ перестраивающим само человечество…

Но разве Общая школа вывела человечество из тупика? Зита! Зита! Много веков человечество только и занималось перестройками, забывая о главном — о детях. А как перестроить мир, как перестроить человека, если вчерашний делец, политик или газетный лжец сам воспитывает своих наследников? Только Общая школа позволила людям добиться прежде невозможного. Только Общая школа позволила человечеству осознать себя единым развивающимся организмом. Подумай! Если бы не Общая школа, мы до сих пор бы делили мир на государства, плодили нищету духа и тела, калечили детей, вбивая в них свое, давно устаревшее видение мира. Не будь Общей школы, мы до сих пор возводили бы саркофаги над мрачными радиоактивными развалинами и расселяли людей по гнилым болотам. Если бы не Общая школа, мы так бы и не ушли от бессмысленных пирамид и культовых отправлений…

Зита отмахнулась:

— Ты меня не понял, Гомер.

— Возможно…

Ей показалось, Гомер хотел что-то добавить, но переборол себя.

…Зита резко села. Сухой песок осыпался с ее живота и колен. Над бухтой Линдос висело круглое вечернее солнце. Чуть в стороне, в море, веселая команда воспитанников Общей школы резвилась с дельфином. Им никто не мешал. Двое ныряли, выталкивая дельфина на поверхность. Блаженно улыбаясь — по крайней мере со стороны это выглядело так, — дельфин переворачивался на спину, ребятишки с визгом облепляли его, стараясь почесать лоснящееся белое брюхо.

— И наш сын мог бы…

— Перестань, — рассердился Ждан. — Ты становишься однообразной.

Спасаясь от жары, они уходили в Долину бабочек. Там были ручьи, овраги, крошечные водопады, множество деревянных мостиков, выводящих то на уютную лесную полянку, то в живописную долинку, пеструю от порхающих над травой бабочек. Долина вполне оправдывала свое название.

Прохлада и полумрак успокаивали.

Обнявшись, они подолгу стояли над крошечным водопадом, смотрели на мерцающую, никогда не прерывающуюся струю воды. Жизнь была такой же. Ждан остро чувствовал ее безостановочное течение. Он слишком многое видел, чтобы не чувствовать, как быстро она течет. Он мучительно вдумывался в это ее свойство и жалел, что Зита не понимает его.

Она догадывалась.

— Ждан, ты прожил пять других жизней. Зачем тебе знать еще об одной? Зачем тебе моя другая жизнь?

— Я создатель всех этих жизней, Зита. Я обязан знать о Мнемо все.

— Разве все твои помощники были с тобой откровенны?

— Нет.

Они помолчали.

— Ждан, — не выдержала Зита, — ты прожил пять других жизней… У тебя там были другие подруги?

— Да.

— А потом… Здесь, уже здесь… Ты их встречал снова?

— Иногда.

— Я знаю кого-нибудь?

— Да… Сола Кнунянц, помнишь?… В одной из других жизней я жил с ней. Мы жили на юге, на островах. Когда-то давно мой отец собирался работать в Южном секторе. Наверное, это отложилось в моем подсознании. Та жизнь на островах, — задумчиво улыбнулся он, — была интересной. В ней не было суеты.

— У вас были дети?

— Нет.

— Почему?

Он беспомощно, даже раздраженно пожал плечами. Он не знает, не задумывался над этим. Так сложилось, что у них не было детей, зато у них были общие занятия. Зита не знает, а ведь некоторые узлы Мнемо он разрабатывал вместе с Солой.

— Но ведь вы прожили целую жизнь! — настаивала Зита. — Как так, прожить целую жизнь и не обозначить ее детьми? К чему вообще жизнь, если не иметь детей? — Она торопилась спросить: — А здесь, в этой жизни, после того, что ты испытал в другой, ты чувствовал влечение к Соле, тебя к ней тянуло? Тебе не хотелось продлить удовольствия той несуетной жизни? Ты ведь говорил об удовольствиях. Я не ошиблась?

— Это не совсем то.

Они спустились к морю.

Воспитанники Общей школы уже ушли. Дельфин обиженно резал грудью сияющую гладь бухты. Бросившись в море, Зита поплыла прямо к нему. Дельфин изумленно хрюкнул и обдал ее фонтаном брызг.

Ждан смотрел на них с берега.

— Я знаю тебя восемь месяцев, — сказал он, когда Зита вернулась на берег. — Ты такая, будто впрямь ступила ногой в след, оставленный Афродитой. Женщина, ступившая случайно в след Афродиты, становится… — он улыбнулся, — такой, как ты.

— Разве Афродита жила на Родосе?

— Кажется, на Кипре… Не все ли равно?… Я знаю тебя всего восемь месяцев, но это тоже совсем другая жизнь…

— Прими ее в подарок, — улыбнулась Зита. — Считай ее своей шестой жизнью.

Она сама почувствовала невольную жесткость своих слов.

— Прости меня, Ждан.

— Тебе нельзя расстраиваться.

— Я знаю.

Она обняла Ждана и уткнулась лбом в его горячее, прогретое солнцем плечо. Она не хотела помнить того, что она пережила в Мнемо. Еще меньше ей хотелось говорить о пережитом. Даже Ждану.

— Ждан, помнишь… Однажды вы сидели за столиком на террасе Института человека… Ри Ги Чен, ты, Гумам… Вы позвали меня, я подошла… А потом с карниза башни МЭМ сорвался этот человек… Ага Сафар… Зачем он туда полез?

— Он хотел помочь детям. Он странный человек, этот Ага Сафар. Такие люди, как он, часто действуют инстинктивно.

— Инстинктивно?

— Разве это требует доказательств?

Она промолчала.

— Гармоничным человека делает только Общая школа. Воспитанник Общей школы не полезет на карниз. Он знает, автоматика сделает все надежнее и быстрее. Воспитанник Общей школы не зависит от прихотливых и причудливых игр подсознания. Его не смущают смутные сны, он умеет переводить эти сны в сферу реальности… Скажем, в искусство…

— Как Гумам, — усмехнулась Зита.

— Как Гумам, — согласился он. Они помолчали.

— Ждан, — негромко спросила она, — зачем тебе «Гелионис»?

Он не ответил.

Море, шурша, накатывалось на белые пески. Небо казалось бездонным. Зита вдруг вспомнила Ганг: небо там тоже казалось бездонным, но вода в реке была мутной, в ней отражались древние башни Там было жарко, даже тяжело, но они, воспитанницы Общей школы, никогда не уставали. Там, на Ганге, совсем еще дети, они разговаривали о будущем, потому что ни для одной из них будущее не казалось близким. Зита в одном только была тогда уверена: она вырастет красивой, как Хриза Рууд, и у нее будет сын.

Сын!

Она задохнулась от нежности. Ей захотелось прижаться к горячему плечу Ждана и все ему рассказать. Все!

Ведь это был не сон. Ждан утверждает: другая жизнь реальна. Значит, реален был яркий солнечный свет, с утра поливавший сияющими волнами дикую лесную поляну, по краю которой теснились передвижные домики опытного хозяйства. Значит, реально было ржание лошадей — их табун стремительно мчался по краю поляны. И реальна была самая обыкновенная курица, ошеломленно вырвавшаяся из облака пыли, поднятого табуном. Распустив крылья, странно выгнув короткую шею, она с неистовым кудахтаньем неслась через поляну. В ужасе, в восторге раскрыв глаза, сын Зиты, ее маленький сын, вывезенный ею на каникулы, кричал:

— Мама! Что это?

Она прижала его к себе.

— Глупый, курица. Всего только курица. Не очень умная, как видно, иначе не полезла бы прямо под ноги лошадям.

— А папа видел такую?

Она заколебалась. Папа? Видел ли? Где? Под какими звездами? Голова Зиты кружилась.

— Я не знаю.

— Ты никогда не спрашивала его об этом? — Сын был изумлен.

— Не спрашивала. Но спрошу. Мы вместе спросим.

— Дай мне пластик. Можно? У меня есть световой карандаш. Я сам напишу папе.

— О чем?

— Да о ней же! — выдохнул он с восхищением. — О живой курице!

…Как это далеко.

Зита обернулась. Она решилась. Она расскажет Ждану, расскажет прямо сейчас. Она даже шепнула:

— Ждан…

И осеклась.

Ждан сидел рядом с ней, но его как бы и не было. Его сильно косящие глаза были устремлены в море. Что он там видел? Мнемо? «Гелионис»?… Как она покажет ему тот пластик?…

Она невольно коснулась плеча Ждана: уж не гологра-фический ли это двойник?

Нет, не двойник.

Море лежало перед ними пустое, даже дельфин, заскучав, уплыл. Почему-то Зите вспомнилась живая скульптура в Центральном парке. Зита подошла спросить, что такое стрела Аримана, а живая скульптура мялась, уходила от ответа.

Она прижалась щекой к горячему плечу Ждана. Она не может, не умеет рассказать…

Смеркалось.

Так это и есть будущее, к которому она так рвалась?

Ждан понял ее жест по-своему:

— Идем.

Тропинка была крутой, Ждан поддерживал Зиту.

Наверху, в сухой пещере, жил либер — грек Спирос. Он сам добывал губки и кораллы, тут же раздаривая их кому придется. «Мы все получили, — любил говорить он. — У нас есть море, и горы, и друзья. Давайте жить!» Он, наверное, был самый простой и счастливый либер планеты, а уж Южных Спорад — точно. «Это все наше, — любил повторять он. — Давайте жить!»

И Зита, и Ждан оба повеселели, когда наверху, прямо над их головами, раздался зычный знакомый бас:

— Смотрите, море! Смотрите, горы! Мы все получили, это все наше. Давайте жить!

Закон Альвиана. Вестник

Хриза Рууд: реформа Общей школы необходима. Хриза Рууд: Общая школа не должна вызывать неприязни.

Возможен ли мир без МЭМ? Южные либеры считают: возможен.

Мнемо — другой мир. Мнемо — другая жизнь. Готовы ли вы к другой жизни?

Программа «Возвращение». «Гелионис» готов к отходу.

Доктор Хайдари повторил информацию вслух, Ага Сафар кивнул.

Индекс популярности: либер Ганшин, либер УДэ, либер Сусако Эндо, доктор Хайдари, Ри Ги Чен, Хриза Рууд, Гумам, либер Накэтэ, Сон До, Ждан Хайдари.

— Четыре либера сразу… Так они, пожалуй, добьются своего — не пустят Ждана Хайдари на «Гелионисе». Пять лет для раздумий… Для либеров это слишком большой срок. Они не хотят ждать.

Они помолчали.

В коридоре шумно топтался давно изгнанный из кабинета Папий Урс. Казалось, он вздыхает, но так лишь казалось. За несколько месяцев он так и не определил для себя, как следует относиться к человеку, не имеющему браслета… Горка кристаллов памяти на столе перед рабочим Инфором. Доктор Хайдари и Ага Сафар совсем недавно закончили прослушивание отчетов.

— Теперь все шестнадцать, — поставил точку доктор Хайдари. — Ничего больше по Мнемо у нас нет.

— Мы могли бы узнать еще кое-что, — недовольно протянул Ага Сафар.

— Эксперимент с Зитой неофициален. Ее право — знакомить с ним или не знакомить.

— А почему с ней не поговорить? Ну, просто поговорить.

— Зита в госпитале. Пора бы и забыть эти времена… — Доктор Хайдари нахмурился. — Я, как и Папий Урс, никак не могу к вам привыкнуть.

Они помолчали.

Шестнадцать отчетов.

Не так уж много, учитывая, что не каждый из них можно было назвать отчетом.

Зоя Пухова — биотехнолог, Арктика, специалист по ягельным мхам. Мать двоих детей, оба ребенка воспитываются в Общей школе. В другой жизни занималась ихтиологией, ее заметки по крупным озерным рыбам вошли в дополнительный том Космической энциклопедии. Результатом эксперимента удовлетворена, однако подробно обсуждать другую жизнь отказалась. Как дополнение: другая жизнь З.Пуховой вполне отвечала ее давней детской мечте о том, как вообще следует жить умному, талантливому человеку.

Янина Пухова — тоже биотехнолог, однофамилица З.Пуховой. Экспериментом разочарована, реальную жизнь считает более убедительной. Замкнута, малообщительна. После эксперимента вернулась на Арал, предложение повторить эксперимент отклонила.

Ян Грига — биолог с Курильской планктонной станции. В реальной жизни человек мягкий, стеснительный. В силу указанного не всегда умеет отстоять собственное мнение. Никогда не был подвижным, не любил менять привычное место. В другой жизни — инициатор нескольких труднейших экспедиций в Гималаи, руководитель крупного пищевого комплекса. Полный отчет — два кристалла, звучанием почти в семь часов. Готов участвовать в новом эксперименте.

Эл Симмонс — подводный археолог, Институт Балтики. Одинок, динамичен, воспитывался индивидуально. К эксперименту с самого начала относился скептически, дать какой-либо отчет о другой жизни отказался. На предложения Ждана Хайдари встретиться в неофициальной обстановке не отвечает.

Сол Кехлер — синоптик, Южная Камчатка. Отец двоих детей, оба ребенка воспитываются в Общей школе. В другой жизни — наблюдатель искусственного спутника Земли серии КУСТ. Астрономия привлекала Сола Кехлера с детских лет. Результатом эксперимента удовлетворен, считает и другую, и реальную жизнь одинаково значительными.

Стин Оттке — инженер, Барлита. Одинок, сдержан. Еще до эксперимента потребовал гарантии того, что результаты эксперимента в любом случае останутся его личной тайной. Требование Оттке удовлетворено, отчета Оттке не предоставил.

С.Токарев — пилот-испытатель, Арктика. Отец двоих детей, оба ребенка воспитываются в Общей школе. В другой жизни — лидер программ, направленных на свертывание космических исследований. Глубоко убежден, что Мнемо открывает перед человечеством новый невероятный и неисчерпаемый мир. Полный отчет С.Токарева — три кристалла, общим звучанием почти в одиннадцать часок. Настойчиво предлагает себя для новых экспериментов. В реальной жизни консультант двух известных реалов, герои которых всячески пропагандируют Мнемо. Поддерживает требование либеров сделать Мнемо доступной каждому.

Юла Доохан — биоинспектор, Чукотка. В другой жизни — известный хирург, операциями, проведенными там, гордится. Отчет подробен, но не всегда внятен. Готов повторить эксперимент, если получит гарантию полного повторения. Таких гарантий дать ему никто не может, но Юла Доохан входит в список возможных кандидатов на повторный эксперимент.

Стоян Ходоров — вулканолог, Сахалинский научный центр. В другой жизни — садовник полярного розария, не раз входил в первый десяток индекса популярности. В транспортном утапе, перевозившем саженцы, горел над Шпицбергеном. Восстановление проходил в Беломорском центре. Как дополнение: восстановление Стояна Ходорова консультировалось и известным хирургом Юлом Дооханом. Прежде, в реальной жизни, никогда не встречались. Возможности Мнемо вулканолог Ходоров оценивает высоко, но от предложения повторить эксперимент уклонился.

Ре Ю Син — водолаз, Тихоокеанская база. В другой жизни — артист реала. Как дополнение: принимал самое активное участие в разработке реала Гумама «Каталог образов». Оценивает Мнемо как некий необычный и очень обещающий вид искусства. Отчет полон, но перенасыщен эмоциями.

Рене Даван — служащий Морских перевозок. С юных лет увлекается историей средневековья, считает себя знатоком. До эксперимента с Мнемо был убежден, что его истинная доминанта — сильная личность в условиях того же средневековья. Ход эксперимента, по взаимной договоренности, с самого начала записывался. В другой жизни — второразрядный историограф, автор видеоромана «Четвертый круг» (существует письменный вариант). Оценки читателей и специалистов сдержанны.

Ян Ольша — палеонтолог, Серст, Музей природы. Убежденный сторонник Мнемо. В другой жизни занимался медистыми песчаниками Южного Приуралья, описал несколько неизвестных, прежде видов пермской фауны (описания вошли в специальный дополнительный том Космической энциклопедии). Как дополнение: редкий случай полного совпадения доминанты реальной и другой жизни.

Салмон Таус — художник, Хакасия. Отчет дан в устной форме. Считает, что Мнемо мешает истинной реализации творческого дара. Поддерживает движение либеров, не разделяя, впрочем, многих установок их программы.

Ждан Хайдари — биоэлектроник, создатель Мнемо. Единственный, кто принимал непосредственное участие в пяти экспериментах. Отчетов нет, считает их представление преждевременным.

Ага Сафар — сотрудник Космической энциклопедии. Воспитан индивидуально, склонен к негативным оценкам происходящего, но возможности Мнемо оценивает высоко. Отчет подробен — шесть кристаллов, общим звучанием почти в двадцать часов. Утверждает, что реально причастен к событиям, отдаленным от нас многими веками. Как дополнение: Ждан Хайдари убежден, что в данном случае речь идет о редком случае так называемой ложной памяти, то есть о доминанте, наведенной искусственно.

Рен Чеди — доктор Чеди, биолог, Северный сектор. В другой жизни профессионально и глубоко занимался экономикой и математикой. Разработчик так называемой теории исторической спирали, теория поддержана либера-ми. Часто выступает с утверждениями, вызывающими удивление, даже протест специалистов.

Удивление… Даже протест…

Доктор Хайдари задумчиво смотрел на пыльную дорогу под соснами Воробьи, искупавшись, дружно взлетели, шумно расселись на голых ветках.

— Как это происходит?… — негромко спросил доктор Хайдари. — Я имею в виду Мнемо… Это что, похоже на сон?

— Взгляните на живой вид.

— Я смотрю на него.

— Это сон?

— В некотором смысле.

— Но на этой дороге может показаться прохожий. Разве нет? Разработали живой вид вы, но ведет его МЭМ. По его желанию дорога останется пустынной, но однажды, по его же желанию, по дороге может пройти конный обоз. У МЭМ достаточно информации, чтобы доставить вам такое удовольствие. Назовете ли вы это сном?

Доктор Хайдари неуверенно пожал плечами.

— Конечно, любое прошлое можно назвать сном… — Маленькие, близко поставленные глаза Ага Сафара смотрели на доктора Хайдари чуть ли не с насмешкой. — Особенно далекое прошлое… Но какое это имеет значение?… Я же помню горящий Иерусалим… Его пламя давно погасло, но оно жгло меня, на моем теле остались рубцы от ожогов… Я помню и Рим, доктор Хайдари… Император Диоклетиан не был мягок. Если тебя уличили в связях с христианами, тебе грозила смерть… Скверное ощущение… Я помню Александрию, ее пыль и зной и вопли толпы, таскавшей по улицам труп Ипатии… Было ли это сном?

Он криво, нехорошо усмехнулся.

— Разумеется, вы готовы и сон признать реальностью, если я положу перед вами материальные доказательства… Но разве таких доказательств нет?… Та же теория доктора Чеди. Разве доктор Чеди проявлял интерес к математике в реальной жизни?… А роман Рене Давана? Пусть он плох, но реален… А замечания Зои Пуховой по крупным озерным рыбам? А ископаемые, описанные Яном Ольшей?…

Он замолчал.

Доктор Хайдари улыбнулся:

— Почему вы не прибавите к этому вашу необычную память?

— Ну да… Вы же считаете ее ложной… — Ага Сафар глядел почти вызывающе. — Боюсь, Ждан Хайдари ошибся… Не сделай он этой ошибки, ему не пришлось бы прятать Мнемо от либеров.

Они помолчали.

— Если это и так, если Мнемо действительно дарит нам реальный опыт, — сказал доктор Хайдари, — мне не кажутся убедительными пророчества доктора Чеди. Да, либеры их принимают, но во мне они вызывают протест.

— Конечно, — ответил Ага Сафар неожиданно спокойно, — но вам придется подавить свой протест.

— Вот как?

— За пророчествами доктора Чеди, как и за моей памятью, стоит историческая реальность Правда, я не связываю «теорию исторической спирали» с именем доктора Чеди.

— С чьим же?

— Разумеется, Альвиана, — быстро отозвался Ага Сафар. — Эту теорию разработал именно он. Я утверждаю это. Я его вестник.

— Вестник?

— Ну, найдите другое определение, если это вам не по душе. Мне все равно. Просто я подтверждаю, что возможность давать долгосрочные специальные прогнозы нам подарил Альвиан. Он первым рассчитал и пики, и спады истории. Если бы Альвиан жил сейчас, он был бы услышан. Закон Альвиана — я предпочитаю называть это так — строго учитывает математическую зависимость между уровнем и скоростью технологического развития и надстройкой, воздвигнутой на том же технологическом базисе. Простите мне архаичные термины. Уверен, как создатель синтезатора и член Совета вы оцените дерзость и практическую ценность высказанных Альвианом мыслей. Святой Бенедиктин Нурсийский мог еще отрицать знание во имя нерассуждающей веры, но вряд ли это можете вы…

Ага Сафар остановится.

— Продолжайте, — кивнул доктор Хайдари.

— Я уже говорил, закон Альвиана фиксирует повторяемость всех форм организации производства и общества. Это именно закон, я настаиваю на этом. Либеры — не случайность, они не бунт молодой крови. Альвиан доказал: все дело в повторяемости. История повторяет себя на каждом новом витке технологического развития, а значит, мы действительно можем прогнозировать будущее. Доктор Чеди утверждает: люди теряют интерес друг к другу, часто они уже общаются на уровне голографических двойников, слишком сложно живут, им необходимы некая остановка, отдых, осознание общего положения. В этом он прав, но предсказал это Альвиан, и вам гоже придется подтвердить это.

— Мне?

— Конечно.

— Но почему мне?

— Хотя бы потому, что на вас меня вывел МЭМ.

— МЭМ?

— Разумеется… Ведь кто-то снял с моей руки браслет, поставил меня на ноги, привел меня к вашему дому.

— Цепь случайностей…

— Я думал об этом, — Ага Сафар покачал головой. — Слишком много случайностей, слишком близко они лежат… Если уж говорить о случайностях, то случайностью могла быть только моя давняя, первая йстреча с Альвианом. Там. на железнодорожном вокзале…

Он вдруг усмехнулся.

— Вы знаете, что такое горячий цех на заводе железобетонных изделий?… Ну да какие там железобетонные изделия, вы привыкли к спектролиту… А там, в горячем цеху, доктор Хайдари, были так называемые пропарочные камеры, в которые нужно было периодически загружать формы с панелями… И делали это не роботы, а люди, всего лишь люди, такие, как Альвиан. Это была его школа.

— А вы? Чем занимались вы?

— О, я счастливчик! Межобластной республиканский отдел научной организации труда… Боюсь, эти слова тоже маю что вам скажут… Если говорить проще, я занимался разработкой планов социального развития для угольных шахт, но мне приходилось заглядывать и на заводы железобетонных изделий. Именно там зарабатывал на жизнь Альвиан. Мне, несомненно, пришлось легче… Если уж быть до конца откровенным, в те сложные времена я попросту поторговывал своим личным историческим опытом — всякие там популярные статейки, они имели успех, а я, соответственно, имел место в гостинице и кусок хлеба.

— А Альвиан?… Как можно разрабатывать мировые законы, самоуничтожая себя в пропарочной камере?

— Пересмотрите еще раз архив вашего прадеда. Никто добровольно не полезет в такую камеру, но ведь Альвиану надо было есть. Над мировыми законами он работал в те часы, когда человеку полагается отдыхать. Это трудно сейчас представить, доктор Хайдари, но когда-то было и так… Да и какой отдых, если ты вдруг прозрел, если вдруг увидел живое движение истории, понял, когда всплеснется великий пик, а когда начнется неумолимый спад. Эти нарастающие по крутой экспоненте изменения, наконец это взрыв на почти нестерпимой ноте!.. Альвиан сделал правильный вывод: всплески на горизонтальной оси вызываются вовсе не течением времени — это скорость изменений в технологии общественного труда. Человека уже не хватает на его профессию, его профессия дробится на множество самостоятельных дел, возникают все новые и новые, все более и более узкие специальности. А человеку, доктор Хайдари, свойственно осознавать свой труд. Человек теряется, не видя цепи процесса. Либеры отторгают МЭМ вовсе не потому, что он им мешает, нет, просто МЭМ видит то, чего уже давно не видят они, а они хотят видеть сами. Отсюда эти странные прыжки в пропасть, туманы запахов и героические реалы. Сложность. управления производством прямо пропорциональна квадрату числа звеньев управления. Это знал уже Альвиан… А встретил я его действительно случайно. Ночью, на железнодорожном вокзале. Мы оказались соседями но скамье. Собственно, Альвиан жил на этой скамье. К тому времени, ведя борьбу за свою теорию, он потерял все — семью, дом, работу. Я сумел вытащить его из отчаяния, пристроил в свой отдел, познакомил с вашим прадедом. Оценив закон Альвиана, я поклялся быть его вестником. И ваш прадед, и Альвиан, конечно, посмеивались над моими причудами. Они знали, что любой вестник смертен. Я не спорил, а просто соглашался быть той бутылью с запиской, которую бросают в бушующий океан с борта гибнущего корабля… Я, конечно, не очень-то привлекательная бутыль, — криво усмехнулся он, — зато я прочнее, чем можно подумать…

Они помолчали.

— Но почему вы решили, что вас вывел на меня МЭМ?

Ага Сафар равнодушно пожал плечами:

— Не все ли равно? Ведь главное, я перед вами, а вы член Совета, доктор Хайдари. Разве вы не доведете до сведения Совета содержание наших бесед?

Доктор Хайдари промолчал.

— Об одном прошу. — все так же равнодушно добавил Ага Сафар. — Уходя, запирайте Папия. Боюсь, однажды он все-таки доберется до меня и сунет в утилизатор. И Альвиан, и ваш прадед сочли бы меня предателем, окажись я там.

Победительница

Ее уже проводили.

Машинально поправив сбившееся на плече кимоно — символ и знак матери — Зита с некоторым недоумением обернулась к сияющему спектролитом, укрывшемуся среди дубов госпиталю.

Трогательный госпитальный Папий Урс, внимательный, все чувствующий, даже несколько смешной в неукротимом желании помочь, угодить, в третий раз отыграл незатейливую, но радующую мелодийку «Прощание до скорой встречи». Он привык это делать, это правда было смешно, и Зита негромко рассмеялась.

Краем глаза она еще видела силуэт госпитальной сестры. Сестра, улыбнувшись, помахала Зите рукой — до свидания! Сестра по опыту знала: молодые матери не спешат, они хотят длить этот момент. Чувство естественной гордости, глубочайшее внутреннее удовлетворение, внушаемое коррекцией, поддерживают молодых матерей, дают им, право не торопиться. Куда торопиться? Зачем? Ведь главное назначение выполнено. За Зитой, кстати, никто не прилетел — это было ее желанием. Она заранее подчеркнула, настояла на том, что из госпиталя уйдет сама. Да и Ждан был уже на «Гелионисе».

Хриза Рууд: реформа Общей школы необходима. Хриза Рууд: будущее формируется Общей школой. Хриза Рууд: будущее будет таким, каким его сформирует Общая школа.

Новый реал Гумама. Сюжет «Сэнсея» подсказан человеком, прожившим другую жизнь.

Возможен ли мир без МЭМ? Южные либеры считают: возможен.

Индекс популярности: Хриза Рууд, либер Накэтэ, доктор Чеди, доктор Хайдари, Ри Ги Чен, Гомер Хайдари, Г.Чорон, Т.Золкин, Любовь Соломка, Гумам.

Зита горделиво улыбнулась. Она торжествовала: Хриза Рууд занимает первую ступень индекса популярности. Общая школа движется к реформам, либеры не теряют популярности, реалы Гумама, как всегда, волнуют поклонников.

Светлый мир, светлый…

И все же какая-то малость, какая-то тучка на горизонте, какой-то мышиный хвостик, настолько мизерный, что за него и не ухватишься — что-то ныло в душе, мешало Зите. К гордости, радости, глубочайшему внутреннему удовлетворению подмешивалось, черня день, темное неясное чувство потери.

Потери?

Какой потери?

Зите все продолжало нравиться: бескрайний зеленый парк (она его весь исходила), резные вычурные дубы (их листья шуршали под ногами), трава…

Она повторила вслух:

— Светлый мир, светлый…

И прислушалась к тому, как прозвучал ее голос.

Голос прозвучал хрипло и неуверенно.

Недавно прошел дождь. Настоящий дождь. Он прибил траву, листву, ветви, теперь все оживало, расправлялось. Свежесть, запах теплой влажной земли — все дарило Зите радость, гордость, удовлетворение. Но и… тревогу.

Светлый мир, светлый…

Зита чувствовала себя счастливой. Она сделала все, что могла. Она реализовала свою мечту. А та неясная тучка на горизонте, серое пятнышко, что назойливо темнило ее смеющуюся душу, сосущая томительная тревога, что никак не отпускала, обессиливала ее — это все пройдет, это всего лишь реакция на пережитое. Еще один восстановительный сеанс в Центре коррекции, и все пройдет, все встанет на свои места и будет как прежде.

«Как прежде…»

Она повторила эти слова вслух и… вспомнила!

Как? Она одна? Ее сын остался в госпитале?!

Стыдясь себя, изумив, чуть не сбив с ног внимательного, трогательного в своей предупредительности госпитального Папия Урса, Зита метнулась на лестницу, взбежала по ее широким ступеням к дверям, только что ее выпустившим. В голове шумело. Она испытывала гордость: ведь она родила, обещала подарить миру сына и свое обещание выполнила! Но одновременно ее мучил, давил чудовищный стыд: что с ней? Что она скажет Хризе Рууд? Как обидится на нее Ждан, узнав, что она оставила сына в госпитале!

Сбитый с толку Папий Урс, забегая сбоку, в очередной раз проиграл ей «Прощание до скорой встречи». Гордость и удовлетворение отступили куда-то. На мгновение Зита почувствовала себя просто несчастной. Как она могла? Ведь она собиралась взять сына с собой и даже никому не позволила себя встретить. Она собиралась взять сына с собой, а вовсе не хотела оставлять его в Общей школе! Что с ней случилось?

Мысли Зиты путались.

Что скажет Хриза Рууд, узнав, что Зита оставила сына в госпитале? Это она-то, Зита, после всех ее слов, требований, после всех ее притязаний на право индивидуального воспитания!

Она пыталась успокоить себя: при чем тут Хриза Рууд? А ноги сами несли ее вверх по широкой лестнице. Там, наверху, дверь из прозрачного спектролита, легчайшая, как пушинка, но могущая при случае противостоять самым тяжелым ударам, а за ней обширный холл с живыми видами на стене: ясное море, снятое с большой высоты, далекая панорама заснеженных гор, небо…

Зита взбежала по лестнице, увидела вдали море, снятое с большой высоты, силуэт на фоне моря и отчаянно забарабанила в дверь, забыв о браслете, забыв о приличиях, забыв обо всем. Потом до нее что-то дошло, она подняла левую руку, но дверь не открылась.

Дверь не открылась, зато Зита облегченно вздохнула.

Что с ней? Почему она так ведет себя? Она даже обернулась в смущении. Она подарила миру сына — здорового, сильного. Ей так и сказали: мальчик здоровый, сильный. Уже завтра она будет присутствовать при купании и кормлении ребенка. Конечно, там будет лишь ее гологра-фический двойник, сама она не прикоснется к ребенку, зато это ее сын, это она подарила его миру!

Светлый мир, светлый…

Почему двери не открываются?

— Папий!

Биоробот топтался рядом. Он весь был внимание и в который раз проиграл свою незатейливую мелодийку, но Зита топнула ногой.

— Прекрати!

Папий прекратил. Он был готов выполнить любое требование.

— Что ты стоишь? Открой дверь! Ты же видишь, я хочу войти, мне надо войти.

Папий не понял.

— Вызови сестру.

На этот раз Папий Урс принял приказ Зиты и незамедлительно подал сигнал. В глубине коридора появилась сестра, недавно провожавшая Зиту. Она улыбалась, шла к дверям не спеша. Она была крупной и красивой. Отдай ее мастерам, они превратили бы ее в истинную красавицу: лицо гладкое, улыбчивое… Зита всегда любила такие лица.

— Это я…

— Да, да, я вас вижу… — Голос сестры был полон восхищенного удивления. — Это вы… — Зита слышала ее голос сверху, наверное, переговорное устройство было смонтировано где-то над ее головой. — Я вижу, это вы… Но почему вы вернулись?

— Я забыла сына, — произнесла Зита растерянно.

Ее вновь затопила, пронизала волна гордости. Она испытывала гордость и такое же ничуть не менее нелепое торжество.

— Вы его не забыли! — Сестра не поняла Зиту. — Ваш сын определен в Общую школу. Он здоровый и крепкий мальчик. Искренне поздравляю вас.

Зита смиренно кивнула:

— Да, да, он крепкий… Он определен в Общую школу…

Но смирение длилось недолго. Почему они разговаривают через дверь? Она как бы увидела, явственно ощутила крошечное горячее существо. Самый большой пальчик сына был не длиннее ногтя ее мизинца… Зиту пронизали радость и нежность. Он здесь, совсем рядом! Если ее впустят в палату, она сразу его почувствует!

— Я хочу взять сына!

— Это невозможно, — мягко ответила сестра.

— Как невозможно? Что вы такое говорите?

— Все сегодняшние младенцы уже перемещены в Светлый лицей… — До сестры наконец что-то дошло, ее голос перехватило волнением, глаза были полны сочувствия. Она понимает Зиту, но ведь младенцам в Светлом лицее хорошо, покойно. А уже завтра Зита будет присутствовать при…

Зита судорожно сжала кулаки…

Как она могла обмануться? Она всегда ненавидела такие вот круглые, гладкие, незавершенные лица! И разве не Хриза Рууд, Настоятельница Общей школы, отказала ей в праве на индивидуальное воспитание?

«Завтра!..» Зачем ей завтра?… Это ее сын! Она хочет его забрать! Забрать немедленно!

— Как вы себя чувствуете?

— Плохо…

Зита сказала правду. Ее пугало неожиданное и тошнотворное головокружение, пугала необозримость собственного отчаяния, так странно сочетающаяся с нелепой гордостью.

Сестра отключила связь.

Она с кем-то совещалась. Сквозь прозрачный спектролит Зита видела, как двигаются яркие, красиво очерченные губы сестры. Потом снова раздался мягкий, все понимающий голос:

— Мальчик здоров, мальчик весел, ему хорошо. Прошу вас, пройдите в Центр коррекции, это совсем рядом, вы знаете Пройдите туда незамедлительно, прошу вас. А сюда я не могу вас впустить, так не делается. — Сестра виновато развела смуглые руки. — Пройдите в Центр коррекции прямо сейчас, это необходимо.

— Мне вернут сына?

— Но ведь вы не прошли тестирования, так отмечено в вашей карте: Папий! — приказала сестра. — Проводи нашу Зиту в Центр коррекции. — И улыбнулась Зите: — Папий вам поможет.

Папий Урс терпеливо топтался рядом.

Зита оттолкнула его.

Сбитый с толку Папий Урс бодро проиграл свою привычную трогательную мелодийку, но сейчас она не показалась смешной ни Зите, ни сестре.

— Папий вам покажет. Это совсем рядом. Там же, в Центре коррекции, вас свяжут с Настоятельницей Общей школы, она сама просила об этом.

Хриза!

Сестра не сказала зачем, но Зита ощутила отчаянную надежду. Она знает, уверена, что Хриза Рууд ей поможет. Она опять любила круглолицую сестру, ведь ей всегда нравились такие лица.

— Папий Урс, — произнесла она почти счастливо. — Проводи меня, Папий Урс.

Сестра удрученно покачала головой. Как только биоробот и Зита спустились по лестнице, она сказала:

— Центр коррекции?… Дина, сейчас к тебе придет Зита, ее повел Папий Урс. Я волнуюсь за Зиту. С ней что-то не то. Я слышала о таких случаях, но сама сталкиваюсь впервые. Похоже, сеанс коррекции не достиг цели, Зита в тревоге, она требует вернуть сына. Займись ею основательно. И обязательно свяжи ее с Настоятельницей.

А Зита уже рвала на себя люк оставленного на террасе утапа.

— Папий, помоги. Видишь, я тороплюсь. — Она влезла в утап, ее трясло от нетерпения. — Иди сюда, быстро!

— Центр коррекции рядом, — пояснил Папий.

— Не хочу в Центр коррекции! — Зиту лихорадило. — Ты же слышал, мне необходимо срочно связаться с Настоятельницей Общей школы. Мы просто полетим к ней. Она меня примет.

— Центр коррекции рядом, — тупо повторил Папий.

Она с силой потянула его на себя, в утап.

— Центр коррекции рядом…

Папий торчал в люке утапа, растерянный, сбитый с толку, и Зита вдруг ощутила бешенство. Не вставая, она ногой вытолкнула Папия из люка. Она даже не взглянула, упал Папий или устоял на ногах. Ее это не интересовало. Она вдавила до отказа педаль подачи, и утап сорвался с места. Стремительно миновав мачту служебной надстройки, он взмыл над дубами. Разгоняя машину, Зита шепнула: «Светлый мир, светлый…» Она видела своего сына, улыбалась. Улыбка была отчаянная и совсем не красила Зиту. Оставить ребенка!. Гордость и удовлетворенность были вытеснены вспышкой неразумного бешенства и столь же неразумной надежды

Присутствовать при купаниях! Быть тенью! Завидовать сестре или биороботу, купающему ее ребенка!.. Тени, тени!.. Она сама тень!.. Мечтала держать сына на руках, мечтала, что дом заполнят живые друзья… Что в итоге?… Тени!.. Она сама тень!.. А потом из ее сына вырастят какого-нибудь сверхгармоничного Гумама…

Она понимала всю несправедливость своих мыслей по отношению к Гумаму, но ничего не могла поделать с собой. Она даже застонала от нетерпения.

Со стыдом, с пронзительной, унижающей ясностью она вспомнила прежние наивные и тайные мысли: она уйдет из госпиталя вместе с сыном, кто помешает ей?… Она вполне понимала сейчас либеров: пусть ее отключат от системы МЭМ — любой системе она предпочтет сына!.. Кто ее остановит?

Она даже застонала от унижения.

Индекс популярности: Хриза Рууд, либер Накэтэ, доктор Чеди, доктор Хайдари, Ри Ги Чен, Гомер Хайдари, Г.Чорон, Т.Золкин, Любовь Соломка, Гумам.

Особое мнение палеонтолога Гомера Хайдари…

Гомер!

При чем туг Гомер?…

Она не знала, при чем тут Гомер, но на мгновение снова ощутила себя счастливой матерью. Она снова была полна нежности к людям. На террасу ее дома, как когда-то на террасу Норы Луниной, приходят друзья. Садитесь, разговаривайте, можете улыбнуться ребенку, ребенок должен вас видеть, он должен к вам привыкать, ребенку жить с нами. Смотрите, как он тянет к вам руки!..

Другая жизнь…

Годы блаженства…

На мгновение она вновь увидела лесную поляну, по краю которой со ржанием неслись лошади, и самую обыкновенную курицу, в сумасшедшем темпе удирающую от лошадей.

— Мама! Что это?

Она прижала сына к себе.

— Это курица, всего только курица, не очень даже умная курица, если позволила себе пересечь дорогу табуну.

— Папа видел такую?

Она помотала головой.

При чем здесь это? Ведь это другая жизнь, совсем другая жизнь, и в той жизни она была счастлива…

Зита застонала от нетерпения. Она жаждала видеть Хризу Рууд и ненавидела ее: ведь это Хриза Рууд не помогла ей пройти тестирование.

Зита глянула вниз сквозь прозрачный борт несущегося над Мегаполисом утапа. Тремя полукольцами холм обнимали белые корпуса Института человека.

В ее голове все смешалось.

Ждан?

Ей нужен Ждан! Кто Другой ей поможет?

Зита бросила утап прямо на террасе: пусть видят, что она вернется к нему, она совсем ненадолго, очень торопится и сейчас вернется к утапу.

Не опуская левой руки, она спешила по бесконечному коридору. Почему он так пуст? Почему везде обрывки упаковочного материала?

Ах да! Она вспомнила. Лаборатория Мнемо перебазирована на «Гелионис»…

Задыхаясь, она влетела в бывший кабинет Ждана.

Стена, на которой раньше монтировалась аппаратура, зияла пустотами, торчали концы проводов, разлохмаченная изоляция. Неуют — непривычный, бьющий по сердцу. Правда, неуют этот был несколько сглажен присутствием плотного юного практиканта Общей школы. Бросив панель, над которой он колдовал, он изумленно уставился на Зиту.

— Ждан… Мне нужен Ждан!

— Доктор Ждан Хайдари? — Юный практикант растерялся. — Как? Но ведь доктор Ждан Хайдари находится на «Гелионисе». Я видел вас, — обрадовался он. — Вы провожали доктора Ждана Хайдари…

— На «Гелионисе»?… Провожала?… — Собственное сознание казалось Зите черной бездной. Что с ней? Почему она забыла о том, что Ждана нет в Мегаполисе? Как такое могло случиться?

— Послушай, — выдохнула она с надеждой, — мне нужно связаться с Жданом… Прямо сейчас, понимаешь?… Ты меня с ним свяжешь?

— Прямо сейчас?… — Юный практикант смотрел на нее с восхищением, но он взглянул и на часы.

— Ну да, сейчас. Разве я выразилась неясно?

Юный практикант стряхнул с себя наваждение.

— Сожалею… Связь с доктором Жданом Хайдари назначена на девять сорок. Это его последний сеанс. Сразу после него связь с «Гелионисом» прерывается на пять лет. — От восторга и потрясения юный практикант говорил почти сухо. — Сожалею. До девяти сорока никто не может связаться с доктором Жданом Хайдари. — Он расслабился. — Хотите, я закажу вам чай?

Зита не ответила.

Смертельно оскорбив юного практиканта — получалось, что она ему не поверила — Зита подняла руку, включая рабочий Инфор.

— Мне необходимо срочно переговорить с доктором Жданом Хайдари.

— Сожалею… — Диктор (или биоробот) смотрел на Зиту с искренним восхищением. — В девять сорок я свяжу вас с доктором Жданом Хайдари.

Он вдруг что-то понял:

— Вы будете в Институте?

— Не знаю… — ответила Зита потрясенно.

— Вы никуда не уедете?

— Нет! — воскликнула она в отчаянии и подняла руку, чтобы диктор считал с браслета ее энергетический индекс. — Если я и уеду, разыщите меня.

Диктор кивнул.

Экран погас.

— Прости меня… — Зита мягко коснулась пунцовой от стыда щеки юного практиканта, и тот сразу ожил. — Я не хотела тебя обидеть. Свяжи меня с Настоятельницей Общей школы.

Она еще не знала, как ей говорить с Хризой. Она могла просто заплакать, но могла и закричать.

Экран снова вспыхнул.

Зита увидела строгую овальную комнату, ряд кресел, стену, сплошь покрытую рабочими Инфорами — скорее всего, какой-то отдел Совета. Зита сразу узнала старого доктора Хайдари, рядом с ним сидели Гумам и маленький смуглый японец — либер Накэтэ. Всего там было человек пятнадцать… Юный практикант подключился очень удачно: Зита смотрела в комнату с заднего экрана, на нее никто не обратил внимания. И Хриза Рууд ее не увидела, она внимательно слушала высокого смуглого человека. Этот человек, несомненно, говорил о чем-то чрезвычайно важном, и он, несомненно, был чрезвычайно известным человеком, потому что, увидев его, юный практикант вскочил.

— …Весть — она как стрела, — услышала Зита слова смуглого человека. — Весть, если она уже послана, ничем остановить нельзя…

О чем он? Какая весть? Почему стрела?

Она попыталась понять, о чем говорит этот высокий смуглый человек.

Ну да, исторический опыт — главный критерий истинности всех теорий. Если бы к нам и впрямь явился человек, своими глазами видевший падение Рима…

Какой человек? При чем здесь Рим?

Зита мучительно пыталась понять, о чем идет речь. Похоже, они обсуждают некое сообщение доктора Хайдари…

Зита не хотела знать, чего касается это сообщение. Она хотела оказаться рядом с Хризой, взглянуть ей в глаза. Раза два, не больше, она прибегала в своей жизни к помощи голографического двойника, но сейчас ни секунды не колебалась. К ужасу юного практиканта, она включила телепортатор. Ее не интересовало, принято ли появляться на Совете голографическим двойникам, она просто еще раз оценила удачный выбор юного практиканта: он выбрал Инфор, который находился за спинами сидящих. Появление Зиты никто не заметил. Просто одно из кресел стояло у стены пустое, а сейчас в нем, за спинами членов Совета, сидела Зита.

Высокий смуглый человек все еще говорил:

— …Сейчас, когда требования либеров и требования тех членов общества, что категорически настаивают на кардинальной реформе Общей школы, во многом сошлись, я могу лишь подчеркнуть исключительную важность сообщения, сделанного доктором Хайдари. Решив множество проблем — экологическую, продовольственную, энергетическую, — мы столкнулись еще с одной, казалось бы, вечной — с проблемой личностных контактов, с проблемой цели, осознаваемой членами общества. И доктор Хайдари прав: мы не должны отвергать никаких решений, сколь бы необычными они ни выглядели. Доктор Чеди внес свою лепту в поиск этих решений. Теория Альвиана предостерегает нас, и теперь только от нас зависит: осмыслим ли мы правильно создавшееся положение, найдем ли опору своему единству или, как прежде, как это уже много раз случалось в истории, разобьемся на общины, отключим МЭМ, мирно уснем на три или четыре столетия…

Какой Альвиан? Что за странное имя? О чем они?

Зита не сделала ни одного движения, ни звуком не выдала своего присутствия, но Хриза Рууд почувствовала ее отчаянный взгляд. Она медленно повернула голову. Ее брови изумленно взметнулись:

— Зита!

Зита не ответила. Она боялась говорить, боялась, что сразу расплачется.

Хриза все поняла. Она сказала:

— Идем.

Она не протянула руку, зная, что, перед ней не Зита, а всего лишь голографический двойник. Ее рука прошла бы сквозь Зиту, как сквозь туман.

Они молча миновали анфиладу таинственных служебных комнат. Диспетчеры поднимали глаза и замирали: когда еще увидишь рядом двух таких совершенных женщин? Так же молча они вошли в кабинет Памяти. Несколько кресел, рабочий Инфор, полки с кристаллами.

— Бедная Зита… Ты где?

— В Институте человека.

— Забыла, где Ждан? Ты искала Ждана?

Зита кивнула.

— Давай полетим ко мне. Помнишь поляну и детей в траве? Они до сих пор там бесятся.

Зита отчаянно затрясла головой. Она боялась говорить. Стоит ей заговорить, слез она не удержит. А зачем Настоятельнице видеть ее слезы?

— Ты прошла дополнительную коррекцию? — Хриза Рууд о многом уже догадалась.

Зита отчаянно затрясла головой.

— Сядь… — мягко сказала Хриза. Она сказала это Зите, а не ее голографическому двойнику. — Сядь и успокойся, ладно? Я сейчас прилечу к тебе. — И попросила: — Только не уходи. — И подняла руку: — Папий Урс, поставь у входа утап. Зита… — Глаза Хризы были полны участия. — Я сейчас прилечу к тебе.

Зита кивнула.

Экран Инфора погас.

Двойник Зиты, только что кивавший Хризе Рууд, исчез, растворился в воздухе.

Тогда Зита заплакала.

Лабораторный Папий Урс неловко переминался рядом. Так же неловко, снова впав в отчаяние, переминался рядом с Зитой юный практикант Общей школы. Он сейчас закажет чай. Вы не хотите чаю? Может, сок? Может, вы хотите отдохнуть? Может, включить программу Юнис? Там лицедеи, странные вещи… Юный практикант был потрясен. Он никогда не видел живых женских слез и был готов для Зиты на что угодно.

Зита опустилась в кресло. Чай, Юнис… Зачем ей это?… Она не замечала ни Папия, ни юного практиканта. Она подняла руку перед Инфором:

— МЭМ, я хочу говорить с тобой.

Она не знала, почему на такое решилась. Ведь она не в башенке Разума. Но может, потому и подняла руку: в башенке Разума всегда темно, тихо. Зита слышала: кому-то уже случалось говорить напрямую с МЭМ. Конечно, МЭМ может не ответить, но почему не попытаться? Разве МЭМ может Отказать человеку, который оказался в беде?

Она не ошиблась. Видимо, ее случай был исключительным. МЭМ ей не отказал.

Экран Инфора осветился.

На нем не было диктора (или биоробота). Он просто осветился неровным светом, и странный низкий гул заполнил лабораторию.

Гул, тусклый свет, мутноватые пятна ряби… Наверное, это и был МЭМ.

Зита растерянно замерла. Она действительно что-то такое слышала о прямом общении с МЭМ, но счтала это легендой. Время МЭМ бесценно. О чем она скажет МЭМ?

Она негромко спросила:

— МЭМ?…

И услышала:

— Я здесь.

Зита растерянно оглянулась. Голос шел отовсюду, он был везде, он был в Зите, ровный и успокаивающий.

— МЭМ, у меня отняли ребенка, — выдохнула она с отчаянием, к совершеннейшему ужасу замершего в углу юного практиканта.

— Формулировка неверна. Общая школа создана и поддерживается институтом материнства.

Зита ждала чего-то подобного. Голос МЭМ был ровен, он успокаивал. МЭМ поймет ее! Да, она, Зита, и легкомысленна, и наивна, слишком легко вспыхивает, у нее мало житейского опыта, но ведь она мать! Мать! Что с того, что Общая школа создана и поддерживается институтом материнства?

Да, да, заторопилась она. У нее мало знаний, мало опыта, она слишком незаметна, но полна нежности. Конечно, матери не столь точны, не столь всепонимающи, как Общая школа, зато полны интуиции. И разве главный заказ всех эпох, и счастливых, и жестоких, не дети? Она же понимает: там, в прошлом, в далеком прошлом, в нищете, в косности, в бесправии. Общая школа была выходом из тупика, она действительно дарила людям освобождение, высвобождала их мозг для творчества, принося свободу. Но, МЭМ, это же пройденная ступень, разве в мире ничего не изменилось? Разве дети, воспитанные матерями индивидуально, самые худшие дети? Она не знает точной статистики, но дети, воспитанные матерями индивидуально, не раз отличались в творчестве, в любых живых делах, не раз входили в первый десяток индекса популярности. Да, они не любят уединения, испытывают самый живой интерес друг к другу, бывают бесцеремонны, грубы, в них нет настоящей гармонии, но разве в стремлении к уединенности, к отторжению друг от друга не таится самая грозная, самая, может, страшная опасность века? Разве можно решение этого узла оставлять лишь для артистов реала? Да, у нее знания не столь глубоки, но как живая мать она наделена интуицией. Она же видит: люди перестают любить друг друга. У них есть все, но они отдаляются друг от друга и рискуют отдалиться от главного — от детей, МЭМ!

Зита задохнулась.

Клочья ряби, тусклый свет, гул… Слышит ли ее МЭМ?

— Я сама хочу воспитать своего сына… — сказала Зита почти враждебно. — Я не хочу никаких тестирований… Что с того, что я не умнее других? Ум — это еще не сердце.

— Подними руку.

Зита вздрогнула.

Она не знала: зачем это МЭМ? Может, он считывает с браслета ее энергетический индекс? Зачем? МЭМ знает все. Он знает и ее индекс.

— Поговори с Хризой Рууд. Именно с ней вы найдете общую тему. — Голос МЭМ был ровен, он успокаивал. — Сердце тоже еще не все, но ты права: за отчуждением нет будущего. Ты сделала верный шаг, обратившись ко мне. Через день, может, месяц, а может, год тебе опять захочется говорить со мной. Уверен, на другом уровне. Я отвечу.

Экран погас.

Зита подняла глаза и в проеме широко распахнутой двери увидела Хризу Рууд.

А еще Зита увидела юного практиканта, окончательно потрясенного. Он ошалело переводил взгляд с Хризы Рууд на Зиту и обратно. Он впервые видел рядом с собой столь ослепительных женщин, видел живыми, в рамках их собственных, отнюдь не рассчитанных на его вторжение жизней. Он растерялся еще больше, увидев в окно выпрыгивающего из утапа космического палеонтолога Гомера Хайдари — звезду его дерзких мальчишеских снов.

Экран Инфора вспыхнул. Доктор Хайдари озабоченно отыскал взглядом Зиту. Он кивнул сразу всем, но взглянул на Зиту:

— Почему бы нам не собраться? Есть новости. Они никого не разочаруют.

Хриза Рууд улыбнулась:

— Я хотела предложить то же самое.

В проеме дверей появился Гомер. Он был плечист и массивен.

— Не забудьте нашего юного друга. — По глазам юного практиканта Гомер догадался, в каком смятении тот находится. — Ему небезынтересно будет посидеть с нами. — И перевел взгляд на Зиту: — Или я ошибаюсь?

Юный практикант молчал. Он уже ничему не верил. Это, несомненно, сон, такого не бывает. Сейчас все уйдут, так и не ответив на вопрос Гомера Хайдари.

Но Зита не промолчала. Она даже попыталась улыбнуться.

— Нет, Гомер, ты не ошибаешься.

Прощание с героями. Океан

Ждан стоял на верхней палубе «Гелиониса». Даже не глядя на океан, он чувствовал его гигантскую протяженность. Темный борт «Гелиониса» круто обрывался вниз, вода за бортом шипела. Волна, полная бледных медуз, растаскивала гладь океана. Странно было не слышать такого привычного голоса МЭМ: браслеты с рук были сняты. На экране рабочего Инфора, установленного на палубе специально для Ждана, он видел торопливо бегущие колонки цифр: всеобщее голосование началось. Наверное, удобней было следить за всеобщим голосованием по большому Инфору, рисующему картину сразу по всем секторам, но Ждану не хотелось спускаться в салон, он хотел вдохнуть одиночества. Еще не полного, но все же…

Океан был до самого горизонта пуст. С тех пор как морские суда практически исчезли, океан вновь стал безбрежен, и уж в любом случае чист — легкие планеты, легкие человечества. Можно неделями, месяцами плыть в любом направлении, везде вас будет встречать мерцающий океанский разлив, подернутый поверху длинными перистыми облаками. В некотором смысле вы возвращались во времена Магеллана — это тоже было учтено при разработке программы «Возвращение».

Куда они попадут в конце своего путешествия, чем закончится их необычный эксперимент? Разделится многочисленный экипаж на мелкие общины, объединенные своим синтезатором, своей Мнемо, или «Гелионис» вернется в единый мир, неся на борту столь же единую семью?

Кто знает?…

«Пустеют ансамбли зданий и тихо идут на слом, смертью стирая грани меж городом и селом. Ушли государства и нации, исчезли с лица Земли. Потомки цивилизации летяг от нее со стонами, как в стынущем небе осени курлыкающие журавли…»

Ждан вздохнул.

Гумам умеет переводить древних поэтов. Его переводы всегда отличаются высокой эмоциональностью. Может, иногда он не совсем точен, зато никогда не теряет размеров и интонации. Он чувствует каждый нерв стиха.

«Потомки цивилизации…»

Вернутся ли они в мир потомками очередной рухнувшей цивилизации или, наоборот, найдут ее на высочайшем пике?

Ждан наклонился над крутым бортом. Вода внизу блестела, ломалась, в ее безостановочном беге чувствовалась опасная, большая глубина. Впрочем, вода не угрожала Ждану, хотя и не выглядела его другом.

Кося сильнее обычного, Ждан Хайдари всматривался в сияющие, вдруг вспыхивающие радугой струи. Земные цивилизации всегда жили тем, что отвечали на вызов природы. Наступило время, когда отвечать надо на вызов, брошенный своей же рукой, на вызов, сформированный сверхусложненной технологией, всеобщей завязанностью на МЭМ, непониманием, невозможностью понять все процессы.

Ждан бросил взгляд на экран.

Голосование шло полным ходом: почти полтора миллиарда человек высказывалось против Третьей звездной…

Что ж, это тоже вызов, брошенный самим человечеством. Синтезаторы, Общая школа, МЭМ, реалы, ТЗ, Мнемо — что, собственно, надо еще человеку? Космос?… Океан?… Зачем, если Мнемо всегда подарит тебе другую жизнь, и эта жизнь действительно будет другой, хотя и твоей настоящей? Зачем музыка волн, плач сирен, северные сияния, полярный мороз, след на снегу, вой волка, смех ребенка, если туманы запахов напомнят тебе обо всем и, главное, безо всякого риска? Зачем ломать голову над тайнами мироздания, копаться в формулах, искать все новые и новые производные, если синтезатор одарит тебя всем, чего ты только ни захочешь?…

Вызов…

Ждан усмехнулся. Он настоял на своем — Мнемо сняли с голосования. Он не хотел торопиться, не видел причин для торопливости. Он не отдаст Мнемо никому, пока не поймет, почему так резко отказались от отчета Эл Симмонс и Стин Оттке, чем вызвана необычная разговорчивость Яна Григи и Рене Давана, что явилось причиной столь странной памяти Ага Сафара и молчания Зиты…

Зита…

Пять лет плавания «Гелиониса» — достаточный срок, чтобы докопаться до причин.

Почему Зита не захотела поделиться с ним воспоминаниями о другой жизни?

«А ты, — спросил он себя. — Разве ты делился своими воспоминаниями?»

Бедная Зита…

Он провел рукой по тонкой рубашке и ощутил под пальцами в нагрудном кармане жесткий прямоугольник конверта. «Это тебе, — сказала Зита, прощаясь. — Ты не заслужил этого, Ждан, но тебе следует пройти через это…»

Чего он не заслужил? Через что ему следует пройти?

Он потер лоб.

Зита…

Почему она так смотрела? И в день прощания, и в тот день, когда вернулась из другой жизни… Он же видел: она вернулась, и ее глаза блестят торжеством, и она смущена… Он же видел: она что-то прятала от него в кулачке…

«Ждан, ты вскроешь конверт за пять минут до полного отключения связи „Гелиониса“ с миром…»

Это она сказала ему в день прощания.

Почему за пять минут? Зачем она оставляла ему эти пять минут?

Ждан вздохнул.

Зита всегда хотела бегать по колено в душистой траве и чтобы ребятишки, как в живом виде Хризы Рууд, путались под ногами, и чтобы Общая школа была далеко от нее…

Когда Зита вернулась из другой жизни, он, удрученный ее торжеством и молчанием, спросил:

— Ладно, ты не хочешь рассказывать… Но ты хотела бы повторить пережитое?

Она охнула:

— Ох, Ждан! Но почему не повторить здесь?

И прятала что-то в кулачке.

И сама спросила:

— Ждан, ты правда прожил пять других жизней?

Конечно. Он их прожил. И некоторые из них были счастливыми. Он не преувеличивал. Одна из тех жизней — с Солой Кнунянц, была проста, наполнена нежностью понимающих друг друга людей, связанных общим делом. Они жили на островах. «Мой остров пуст. Идут по горизонту на паруса похожие обрывки далеких туч…» Гумам велик в переводах древних поэтов… Иногда Ждан уплывал на другой остров. Плыть надо было почти три часа, вода, к счастью, теплая. Добравшись до белых плоских песков, он падал и долго лежал, слушая птиц и море. И там, на островах, он обдумывал принципы Мнемо. Что Мнемо принесет человечеству?

Он зябко повел плечами.

Бедная Зита…

Он жалел ее. Другая жизнь, помогла она ей? Выявила ее доминанту? Почему она что-то прятала в кулачке? Почему она молчала?

А Эл Симмонс? А Стин Оттке? А Ага Сафар?…

Сильно кося, он взглянул на Инфор.

До голосования по Общей школе оставалось не более часа. Как только оно закончится, в девять пятьдесят, после десятиминутной переклички со станциями, Инфоры «Гелиониса» будут отключены.

На пять лет.

Он провел рукой по карману. Через сорок минут он вскроет конверт. Он всегда точен, не выгадает ни минуты, но ни минуты и не упустит… Глядя на Инфор, он пытался понять, сколько голосов не хватает для того, чтобы Гомер и его друзья получили право на новую встречу с сиренами Летящей.

Он удивился: не так уж и много. Пока он думал о Зите, в голосование включились умеренные пояса. Они поддерживали Третью звездную.

Гумам…

Что это Гумам сказал однажды на террасе Института человека? Зита потом еще переспросила… Ах, да!.. Стрела Аримана!.. Она уже спущена с тетивы, она в полете…

Ариман. Он же Анхра-Майнью, он же Акгромайнью, он же Ахра-Манью, Ахриман — глава злобного верховного пантеона у древних. Олицетворение зла, смерти, болезней, стихийных бедствий…

Мир, созданный человеком, прекрасен, мир, обжитый человеком, добр. Зачем человеку вечные потрясения? Зачем нужно, чтобы Ага Сафар бросался на смерть по первому крику ребенка? Зачем нужно, чтобы Зита упорно стремилась к тому, что было отринуто миллионами ее предшественниц? Зачем нужно, чтобы Гомер тянулся к иным мирам, отдаленным от нас безднами? Зачем нужно, чтобы либеры выражали недоверие тому, что является высшим достижением человека — МЭМ?…

Однажды Ждан видел снег над Мегаполисом.

Ждан стоял у распахнутого настежь высокого стрельчатого окна, а снег летел сверху и сбоку. Иногда он летел даже снизу. Мегаполис еле угадывался сквозь колышущуюся белую пелену. Синоптики чего-то недоглядели, но дело не в этом. Ждан понял тогда: как это ни сложно, но в принципе он вполне мог бы рассчитать полет каждой снежинки. А если такой расчет будет сделан, то можно влиять на весь снегопад, разворачивать его как угодно…

Он представил, как по мановению его руки белая пелена раздвигается, в ней образуются прогалы, дыры…

Прекрасное ощущение!

Мнемо — из той же категории невероятных открытий.

Зачем океан, космос, иные миры? Ведь все это можно прочувствовать, не отрываясь от своей древней планеты… А еще рядом МЭМ — накопитель невероятного опыта. Разве рано или поздно это само по себе не вызовет нового качественного толчка?

Стрела Аримана…

Ждан близок к тому, чтобы научиться останавливать стрелы, даже спущенные с тетивы. Он отберет у Аримана весь колчан.

Мнемо — самый надежный щит.

Счастливые в счастливом мире.

Он думал так, но что-то томило, мешало ему. Машинально он провел рукой по нагрудному карману — ах да, конверт! До назначенного срока всего минута… Пожалуй, пора…

Не торопясь, он вынул конверт из кармана. Так же, не торопясь, вскрыл его. На его ладони лежал квадратик пластика, весело исписанный световым карандашом.

Кто это писал? Почему детский почерк?

Лоб Ждана покрылся испариной.

На что Зита рассчитывала? Что он бросится в океан, оставит «Гелионис»? Что он действительно вернется обратно?

Он вздрогнул.

Экран Инфора замигал. Краем уха он успел уловить: большинство проголосовало за реформу Общей школы. Краем глаза он успел увидеть высветившиеся на экране имена первого десятка. Там были Хриза Рууд и Гомер — это свидетельствовало об их победе. Но возглавляла первую десятку Зита.

Зита!

Что там случилось? Что произошло?

Он не собирался прыгать за борт, его судьба во всех жизнях Мнемо. Еще пять долгих лет он не будет знать, что произошло в Мегаполисе. Еще пять долгих лет он будет гадать об этом, а его сердце будут терзать детские каракули, выведенные световым карандашом на пластике.

Пять лет…

Он действительно заслужил это?

Ждан был в смятении. Он мучительно всматривался в детские каракули, пытаясь постичь их тайный, скрытый смысл.

И всего-то там девять слов:

«Папа Гомер, приезжай скорей, у меня есть живая курица».

1989–1990

Content

Стрела Аримана
Антология российской фантастики
Сборник

Сергей Михайлов Шестое чувство, или тайна кузьминского экстрасенса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Александр Мазуркин Житие Иса апокриф

Первое пришествие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Второе пришествие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Геннадий Прашкевич Стрела Аримана XXIII век

Завоевательница

Дети в траве

Вне системы

Пустые кресла

Снег над Мегаполисом

Сирены Летящей

Человек без предков

На южных спорадах

Закон Альвиана. Вестник

Победительница

Прощание с героями. Океан