Богдан Сушинский.

Стоять в огне.

Роман

1

Оставив машину у ворот крепости, подполковник Ранке направился к башне, в которой, как доложил часовой, находился в эти минуты гауптштурмфюрер СС Штубер. Проходя крепостной двор, Ранке придирчиво разглядывал старинные, местами разрушенные стены, позеленевшие от времени, но еще довольно крепкие башни, полуобвалившийся купол церквушки…

Ну что ж, этот любимчик Скорцени избрал неплохой способ вживаться в местные условия. Отсиживаясь за такими стенами, можно выдвигать какие угодно концепции покорения Востока. А Штубер, если его верно информировали, очень любит пофилософствовать на эту тему.

Сопровождавший Ранке солдат услужливо открыл перекосившуюся дверь и остался у входа. Поднявшись пыльной лестницей наверх, подполковник отодвинул серое солдатское одеяло, закрывающее дверной проем, и вошел в небольшое квадратное помещение.

Аккуратно застеленные таким же, как и на дверном проеме, серым одеялом нары, высокий грубо сколоченный стол, на котором стояли полевой телефон и несколько бутылок коньяку и лежали два небольших пистолета… Сбоку, у двери, — пирамидка со шмайсером и двумя советскими трехлинейками. «Ну что ж, по-армейски, по-армейски. Без аристократической романтики».

Сам хозяин пристанища стоял возле узкой бойницы, словно последний защитник этой башни. Услышав шаги, он лишь слегка повернул голову. Зато рука сразу же легла на кобуру с пистолетом.

«Отработанный жест… — одобрительно отметил про себя Ранке. — Неужели успел бы выхватить?»

— Вы неплохо устроились, гауптштурмфюрер. Простите, что не заглянул к вам раньше. Дела.

Этим извинением подполковник явно желал подчеркнуть неофициальность своего визита. Хотя специальным указанием из Берлина возглавляемый Штубером отряд особого назначения формально был подчинен ему (во всяком случае, все приказы Штубер должен был получать теперь через местное отделение абвера, которым руководил он, Ранке), однако подполковник хорошо представлял себе, с кем имеет дело. По поводу обычных зондеркоманд специальных директив из Берлина не поступает. Кроме того, его люди успели выяснить немало интересного о командире отряда (сам Штубер предпочитал называть его группой), на который возлагались особые функции в зоне возможной дислокации фронтовой ставки фюрера, и его берлинских связях.

Прежде чем ответить, Штубер оценивающе оглядел Ранке, как будто прикидывал, стоит ли вообще с ним разговаривать.

— Чудесный ландшафт, господин подполковник.

— Рад, что вам пришлись по душе эти края.

— Они пришлись мне по душе еще в июле сорок первого.

— Вот как? Вы здесь воевали? — и, так и не дождавшись ответа, продолжил: — Правда, зимой здесь все кажется более угрюмым. Но теперь, в конце мая… Кстати, почему вы решили разместиться в крепости, далеко за городом? Мои люди присмотрели для вас неплохой особняк. Там намного уютнее.

— Я побывал почти во всех европейских крепостях. Что поделаешь, меня привлекают только те пейзажи, которые открываются из бойниц. Прошу садиться, господин подполковник.

Ранке кивнул, но вместо того чтобы сесть на пододвинутый ему Штубером стул, подошел к бойнице. Пейзаж действительно мог очаровать кого угодно: изгиб реки, затопленный весенним половодьем луг, невысокие холмы, меловые вершины которых под лучами утреннего солнца казались гигантскими свечами. А в просветах между ними — лес. Таинственный, колдовской… Недаром его называют здесь Черным. Подполковник знал, к выполнению каких задач готовилась группа «Рыцари Черного леса» под командованием гауптштурмфюрера СС, поэтому не сомневался, что Штубер часами смотрит на этот лес, как пророк на вещие знаки. В общем-то, ничего удивительного: в конце концов, каждый стремится предвидеть свою судьбу. Тем более — на войне. Вот только удавалось ли кому-нибудь?

— Прекрасный французский коньяк. Прошу…

* * *

Ранке не хотелось садиться за этот неаккуратно сбитый стол, поэтому выпили стоя. И лишь поставив рюмку, подполковник обратил внимание на одежду Штубера. Заправленные в егерские ботинки желтые, свободного покроя брюки, такая же желтая рубашка с погончиками и синий берет со значком в виде дубового листка. В этом наряде, удачно подчеркивающем его атлетическую фигуру, Штубер больше походил на испанского солдата-республиканца, чем на офицера СС. Подполковнику, всегда ревностно следившему за соблюдением подчиненными установленной формы одежды, это было неприятно. Но ничего не поделаешь: «Рыцарям Черного леса» было предоставлено право самим выбирать себе форму одежды, вид оружия и методы борьбы. Операции они также разрабатывали сами. На местные отделения абвера и гестапо возлагалась лишь обязанность всемерно содействовать им в выполнении любого особого задания.

— Господин подполковник, меня по-прежнему интересует, есть ли новые сведения о Беркуте?

— Есть, — подполковник отвел взгляд и нервно забарабанил пальцами по столу. Он понимал, что для гауптштурмфюрера важны сейчас любые данные о группе Беркута. Тем не менее воспринял это напоминание как намек. Грубый намек.

— Что нового он предложил на этот раз? — закурил гауптштурмфюрер, забыв спросить разрешения у подполковника. Штубер вообще вел себя так, словно перед ним стоял не шеф отделения абвера, а вызванный им для доклада подчиненный. И все же Ранке не хотелось портить отношения с этим человеком. В конце концов, именно с его помощью он намеревался захватить разведчиков или кто они там на самом деле, действующих в группе Беркута. Подполковник был уверен, что эта диверсионная группа состояла не из окруженцев, как считали в гестапо и сам Штубер, а из опытных профессионалов. Которые умышленно оказались в их тылу. Другое дело, что, выдавая себя за обычных фронтовиков, они сколачивают специальный отряд, занимаясь по ходу событий его подготовкой. Но это не должно успокаивать. Уничтожить эту группу будет куда сложнее, чем обычную стаю очумевших от страха мужичков-окопников.

— Могу сказать только то, что Беркут ведет себя все более дерзко. Даже беглый анализ донесений о проведенных им операциях позволяет заметить интересную особенность этого человека: он лично участвует в операциях, на которые мог бы посылать любого из рядовых.

— Но согласитесь, что это наиболее рискованные операции, — насмешливо сощурился Штубер. В смуглом полноватом лице его не было и намека на арийские черты, поэтому можно лишь догадываться, каким образом этот человек оказался в войсках СС, причем с первых дней их существования, да к тому же сумел стать офицером.

Однако Ранке точно известно, что начинал Штубер со специальных поручений в Испании в период гражданской войны. А затем оказался в Австрии. Таким образом, еще до лета сорок первого он успел провести несколько полубезумных, как называли их в управлении абвера в Берлине, операций. А вот о том, что Штубер воевал в этих местах в июле сорок первого, Ранке почему-то слышал впервые.

— Да, наиболее рискованные. Будем справедливыми по отношению к этому человеку, — согласился подполковник. — Но какова основная цель? Я имею в виду не отдельные операции, а деятельность группы в целом. Беркутов такого полета на мелкую добычу — обозников и полицейских — не бросают. И почему он в лесу, а не попытался укорениться в абвере, гестапо или хотя бы в полиции? Он ведь довольно хорошо владеет немецким.

— Какой же оказалась его добыча на этот раз? — поинтересовался Штубер, не желая вдаваться в рассуждения.

— Два кретина из местной полиции, патрулировавшие у села Залещики. Они видели, как Беркут вышел из придорожного кустарника. Старший из полицейских сразу же потребовал документы. «Зачем вам мои документы? — ухмыльнулся диверсант. — Я — Беркут. Неужели до сих пор не узнаете?» Услышав это, полицейские на какой-то миг оторопели. Этого оказалось достаточно, чтобы Беркут двумя ударами сбил их обоих с ног. Представляете, двумя ударами? Ну а дальше…

— Простите, какими именно? — прервал его Штубер. — Это очень важно.

Подполковник недовольно поморщился, но все же вкратце описал приемы. Он предвидел этот вопрос. Штубера всегда интересовало, какими приемами пользуется Беркут. Он и сам уже, видимо, свихнулся на всяких там дзюдо и джиу-джитсу.

— Что и говорить, след по себе он оставляет кровавый, — покачал головой Штубер. — Тем не менее брать его нужно живым.

— Разве что, учитывая особенность зоны, в которой приходится заниматься обеспечением безопасности… — нехотя согласился Ранке. — Будь моя воля — я приказал бы стрелять в него из пушек.

— Можно подумать, что у нас уже была возможность пристрелить его, — скептически хмыкнул Штубер. Это «у нас» было данью вежливости. Он-то имел в виду абвер и лично его, Ранке. — Абвер вместе с гестапо, СД, контрразведкой и местной полицией… Хотелось бы знать, чем они здесь занимаются. И замечу, трупы не вызывают у меня никаких эмоций. Война интересует меня лишь как борьба интеллектов и характеров, ловкости и выдержки, риска и рыцарской чести. Все остальное — окопы, истерзанные тела и сожженные села — гнусные издержки, которые, впрочем, не производят на меня никакого впечатления.

— Но согласитесь: ваша группа оказалась в этой крепости лишь благодаря тем, кто прошел через окопы и сожженные села. И только благодаря тому, что они, растерзанные тела многих тысяч солдат вермахта, устлали эту землю кровавым ковром триумфа будущих победителей.

— Несомненно, господин подполковник, несомненно… Хотя могла бы оказаться здесь и без них. И сделать больше, чем все подразделения вермахта, прошедшие через Подолию почти за два года войны. Эту страну с ее гигантскими лесами можно было полностью деморализовать действиями одних только групп хорошо подготовленных диверсантов. Парализовать экономику, устроить межнациональную резню. А затем уже прийти. И захватить за три-четыре месяца. А что касается триумфальных ковров из тел — оставим эти патетические банальности ученикам Геббельса. Это их хлеб.

— Вы прекрасно знаете, что сюда забрасывали сотни всяческих групп. Интересно только, где они теперь?

— Вопрос в том, кого именно забрасывали? Трусливых неучей? С примитивными рациями, к давно перевербованным резидентам?… Кстати, как чувствует себя тот старикашка, в доме которого, говорят, всю зиму отогревался Беркут?

— Завтра же передам его гестапо.

— Неужели так и не заговорил?

— А он и не пытался отмалчиваться.

— Странно. И что он поведал нам?

— Что раньше Беркут бывал у него довольно часто. В его доме, собственно, и перезимовал.

— Один наведывался, один зимовал?

— Иногда ночевали еще два-три человека. И, как правило, с Беркутом был его ординарец.

— Что, действительно ординарец? — насторожился Штубер.

— Так говорит старик. Он — бывший солдат. И еще одна особенность: старик утверждает, что ординарец и Беркут немного похожи друг на друга. Правда, Беркут более коренаст и, видимо, физически покрепче, но все же деталь довольно любопытная.

— Значит, вместе с ним все еще действует сержант Крамарчук. Старый знакомый. Удивительно живуч. Он описал внешность Беркута?

— Описал. Совпадает с описанием, которое дал один из двух полицейских (врачи чудом спасли его): высокого роста, широкоплечий, могучая грудь, полнолицый, широкий раздвоенный подбородок. Нос по-орлиному загнут, кончик слегка приплюснут.

— Полицейский успел заметить даже такое?

— Нет, это уже со слов старика. Кстати, оба описания совпадают с имеющимся в гестапо. Оно составлено на основании донесений различных лиц, поступавших еще с прошлой осени.

— Гестапо может гордиться. Интересно, зачем Беркуту понадобилось уничтожать патруль? Так рисковать…

— Захватил оружие, патроны, документы… Боюсь, что все это очень скоро ему пригодится.

— Прикажите, пожалуйста, доставить этого отставного солдата ко мне. Не в гестапо, а сюда, в крепость. Со штурмбаннфюрером Роттенбергом я договорюсь сам. Кстати, гестапо получило те же указания относительно моей группы, что и ваш абвер. — «Ваш абвер» Штубер произнес таким тоном, словно речь шла о чем-то не стоящем внимания. — Надеюсь, у них есть кого вешать и без этого древнего старца?

— Планируете какую-то операцию против Беркута? — осторожно поинтересовался подполковник.

— Планирую. Старик может пригодиться.

Подполковник молча кивнул. По тону ответа он понял, что подробностей пока не узнает. Ну что же, он не настаивает.

— Да, с чего это ваш пленник вдруг оказался таким разговорчивым? — спросил Штубер, когда Ранке уже ступил на лестницу. — Меня интересуют мотивы.

— Знаю только, что ни одно из представленных им сведений использовать против Беркута мы не сможем. В доме у старика тот не появляется с марта. Мы следили. А ждать, когда из него начнут выжимать ответы, старику нет смысла.

— Логично, — согласился Штубер. — Хотя логичность в таких делах всегда настораживает.

2

Войдя в башню, старик остановился у входа в темное смрадное подземелье, но конвоир подтолкнул его к ступеням, ведущим на второй этаж. Лесич изумленно посмотрел на него, потом на ступени, которыми ему теперь нелегко будет подниматься, и перекрестился. Может, обрадовался, что не в подземелье, а может, из страха перед тем, что ждет его наверху. Он знал, что идет на смерть. Но знал и то, что люди придумали тысячи смертных мук. И неизвестно еще, какую именно уготовили ему.

Сквозь бойницу ударил в лицо луч предзакатного солнца. От неожиданности старик зажмурил глаза, а когда открыл — слева от нее увидел стройного, плотно скроенного немецкого офицера, который, держа руки на пряжке ремня, смотрел на него невозмутимо и почти сочувственно.

Лесич отвел взгляд, вздохнул и, не дожидаясь разрешения, устало опустился на стоявший рядом стул.

— Ты действительно был солдатом?

— Что? — настороженно поднял глаза Лесич.

— Я спрашиваю: был ли ты солдатом, старик? — не резко, но достаточно твердо переспросил Штубер.

— А, солдатом… — задумчиво повторил Лесич. — Мне семьдесят пять лет. Но когда-то служил. В царской. В Первую мировую.

— Все офицеры царской, естественно, были негодяями?… Надеюсь, большевики сумели убедить тебя в этом?

— Там были разные офицеры, — пожал плечами старик. — Уж где-где, а на фронте повидал.

«А держится он в свои семьдесят пять неплохо, — подумал Штубер, наблюдая за выражением его морщинистого лица, — волевой и, пожалуй, довольно неглупый человек. Такого следует использовать».

— Тогда ты, наверное, согласишься, что и в нашей армии тоже есть разные офицеры? Как и во всех армиях мира. Стало быть, есть офицеры, на слово которых можно положиться.

— Оно-то так. Да только пули у всех у вас одинаковые. Свинцовые.

— Пули… — холодно усмехнулся Штубер. — Что ты знаешь о пулях, старик? Не пригласи я тебя сюда, быть бы тебе сейчас в гестапо. А там пулю выпрашивают, как милость Божью. Потому что к ней нужно пройти через ад. Но я не требую благодарности. Я пригласил тебя как старого солдата. Но хочу, чтобы ты тоже не забывал, что перед тобой офицер. Ты хорошо знаком с Беркутом?

— Да, — мрачно ответил старик. — Но где он сейчас — этого я не знаю.

— Допустим… Не бойся, я не стану требовать, чтобы ты вел нас на его базу. Хотя в гестапо ты заговорил бы и о ней. Как думаешь: Беркут из кадровых?

— Он никогда не рассказывал о себе.

— Но ведь ты же опытный солдат. Неужели не сумел различить в нем кадрового офицера? Не поверю в это.

— Знаю только, что это настоящий фронтовой офицер.

— Фамилии своей отцовской он не называл?

— Нет.

— И правильно делал. А не говорил ли тебе когда-нибудь Беркут о том, что в 41‑м он был комендантом одного из дотов?

Старик удивленно посмотрел на Штубера и покачал головой.

«Врет, — понял Штубер. — О доте вспоминал. Значит, это тот самый… Громов. Неужели он? — Сначала Штубер считал, что это кто-то из окруженцев, узнав о подвиге Громова — Беркута, присвоил себе его кличку. Чтобы воспользоваться славой. Но внешность, внешность… Описания полностью совпадают. Неужели он так долго продержался?»

— Слушай меня внимательно. Возьми этот конверт. Он не запечатан. Письмо написано по-русски. — Штубер пододвинул один из двух конвертов к краю стола. — Передашь его Беркуту. Сейчас солдат отвезет тебя домой и оставит там. Как и с помощью кого ты будешь искать Беркута — это твое дело. Уничтожить его и всю группу мы можем и без твоей помощи. Но я хочу поговорить с ним. Не допросить, а всего лишь поговорить. Так и скажи ему. В письме я изложил условия, при которых Беркуту будет гарантирована безопасность. Но все же прошу передать устно: слово офицера, что в день нашей встречи ни один волос с его головы не упадет. Если Беркут захочет выдвинуть свои условия, пусть изложит их в записке. Ты вручишь ее часовому у ворот. Впрочем, это может сделать и кто-либо из людей Беркута. Часовые будут предупреждены. Когда поручение будет выполнено, ты должен исчезнуть из этих мест. Если вернешься домой — безопасность не гарантирую.

— Вы на самом деле отпустите меня?

В устах седовласого человека вопрос этот показался Штуберу до смешного наивным. Впрочем, состояние старика можно понять: кто на его месте поверил бы в такое милосердие?

— Бери письмо и иди. У ворот ждет машина. Солдат проводит тебя и выдаст соответствующий документ. В течение десяти суток эта бумажка будет пропуском через любые заслоны. В течение десяти. Все. Ты свободен, старик. Помолись за человека, который подарил тебе по крайней мере десять дней жизни. Иногда на это не способен даже Господь Бог.

Лесич шагнул к выходу, но гауптштурмфюрер остановил его.

— На допросах ты утверждал, будто у Беркута есть ординарец? И они даже немного похожи. Так, может быть, в большинстве операций участвует не Беркут, а тот, другой?

— Нет, Беркут, только Беркут, — уверенно ответил старик. — Храбрый он солдат, вот что я тебе по-солдатски скажу. У меня два Георгиевских креста, и я знаю, о чем говорю. Тот, другой, он помельче, поосторожнее. Ему прикажи — он выполнит. А чтобы самому… чтобы задумать что-нибудь такое…

— Я понял тебя. Узнал немного, но, очевидно, больше ты и не знаешь.

* * *

Когда старик ушел, Штубер снял китель, прилег на топчан и попытался еще раз прокрутить весь план операции.

Успех зависел от того, поверит ли Беркут его слову. Штубер внимательно ознакомился со всеми донесениями, имевшими отношение к деятельности группы Беркута, начиная с осени прошлого года. А также со всем, что касается личности самого Беркута. Спецслужбы рейха многое теряют оттого, что не привлекают таких людей на свою сторону. Особенно выходцев из славянских стран. Вот и получается, что используют в основном тех, кто изменил воинской присяге не из идейных соображений, а, как правило, из трусости. Отсюда и результат.

Конечно же, он не уверен, что на этот раз Беркута сразу же удастся завербовать. Ведь не удалось же сделать это в июле сорок первого. Но попытаться все же необходимо. Прошло время. Война затянулась… У Беркута было время подумать. Да, он будет подбирать для работы на Украине только таких агентов. Как это делает Отто Скорцени. Тем более что именно Скорцени рекомендовал высокому начальству еще раз направить Штубера сюда, за Днестр, в район, где намечалась временная фронтовая ставка Гитлера. По замыслу Отто, Вилли Штубер должен был воссоздать свой специальный отряд по борьбе с партизанами и агентурой русских непосредственно в лесах. Бороться с партизанами партизанскими методами — вот в чем была идея создания отряда, который практически никому не подчинялся на этой оккупированной территории, пользуясь в то же время полнейшей поддержкой абвера, гестапо, сигуранцы, полевой жандармерии, полиции и местных военных комендатур.

Кроме того, Скорцени считал, что именно здесь, на востоке, его люди — Штубер, Зебольд и Лансберг — еще раз смогут получить истинную закалку, которая в будущем им очень и очень пригодится. Ему, Скорцени, естественно, тоже. Еще не обладая никакой реальной властью в рейхе, Отто тем не менее старался повсюду внедрять своих людей. Проталкивал их, пристраивал, до поры до времени «консервировал»… Он ждал своего часа.

Да, Беркут нужен был Штуберу только живым. Нет уверенности, что тот согласится служить в его отряде. Но шанс… Шанс появился. Штубер усматривал его в бесшабашности самой натуры лейтенанта. По опыту знал, что для людей с таким характером, как у Беркута, главное — самоутверждаться в бою, познавать цену риска, испытывать судьбу. Однако что выгоднее — рисковать и выкладываться на операциях, не извлекая из этого никакой выгоды, или делать то же самое, получая награды, повышения в чине и все остальные радости жизни? Короткой жизни. У таких людей, как они, долгой она не бывает. Миг. Вспышка. Но зато какая вспышка!…

Штубер твердо верил, что каждая нация рождает людей, призвание которых — риск, игра со смертью, отчаяннейшие попытки испытать свои настоящие возможности. Таких людей немного. Но они существуют. И им необходимо каким-то образом объединяться. Или, по крайней мере, поддерживать контакты, постепенно формируя свой, особый, кодекс чести, свой образ существования, свои взгляды на него…

Гауптштурмфюрер был убежден, что будущее не за какой-либо отдельной нацией, как это считал Гитлер. Объявить высшей одну нацию — значит настроить против себя весь остальной мир. Что, собственно, и произошло. Грядущее же — за межнациональной элитой преданных идее национал-социализма, особо — физически и морально — подготовленных людей. Которых он даже не стал бы называть сверхчеловеками. Просто особо, специально подготовленные люди. Именно таких людей собирал вокруг себя и готовил Скорцени. Правда, он делал это из преданности фюреру. Во всяком случае, пока… Штубер же такой преданности Гитлеру не ощущал. Он признавал лишь сверх-идею.

3

Утром в лагерь Беркута, находившийся в урочище Марищи, вернулся из разведки Иван Колар. Завидев его, Беркут (он как раз учил бойцов снимать часовых — это была одна из ежедневных тренировок группы) жестом приказал Николаю Крамарчуку продолжать занятия без него.

— Докладывай. Только не торопясь, основательно, — попросил Колара, отводя его в сторону.

— Удалось побеседовать с женой брата Лесича. Мальчишка сказал правду. Все подтвердилось. Старика взяли, и, говорят, сейчас он в Подольске, в гестапо. Я следил за его домом до полуночи. В соседней хате — через дорогу — засада. Три полицая. Ждут, когда ты решишься навестить старика.

— А в самой хате Лесича?

— Да вроде никого. На дверях замок. Во дворе тихо.

— Ну что ж, если ждут — придется навестить. Так, говоришь, их там всего трое? — задумчиво переспросил Беркут, разглядывая мокрую, измазанную глиной одежду разведчика.

— Не огорчайся: после первого же выстрела поднимут по тревоге полицейскую управу в селе. Да и от местечка всего-то километра два. Не зря шоссе возле села всю ночь патрулировали полицаи и полевые жандармы на мотоциклах.

— И что ты предлагаешь?

— Лесич не выдержит. Слишком стар. А ему известно, что лагерь наш здесь, в Марищах. Нужно поскорее менять базу.

— Божественная мысль. А куда уходить? Ты же знаешь эти места лучше всех нас.

— Надо подумать. Наверное, подальше отсюда. Лучше всего — в Градчанский лес.

Беркут положил руку ему на плечо, потряс, словно призывал к более дельной фантазии.

— В Градчанском действует отряд Иванюка. Большой отряд. Там и без нас тесно. Словом, действительно надо хорошо подумать. А пока свободен. Поешь и отдыхай.

«Стало быть, фашисты каким-то образом пронюхали, кто выручал тебя этой зимой… — Беркут устало потер пальцами виски, подошел к ручейку, лег и окунул лицо в прохладную воду, пахнущую сосновой хвоей и прелой прошлогодней листвой. — Он выручал тебя, а теперь сам ждет смерти. Из-за тебя. Несправедливо… Старый солдат, георгиевский кавалер… Интересно, как он держится? Снилось ли ему, что в семьдесят пять придется умирать по-солдатски?»

Еще тогда, зимой, Беркут несколько раз предупреждал старика, чтобы он знал, чем рискует, если о его связях с партизанами станет известно фашистам. Поначалу Лесич все отшучивался. Но однажды не выдержал: «Знаешь, почему меня считали самым храбрым разведчиком в полку? — негромко спросил он. — Потому что я очень боялся смерти. Настолько боялся ее, что умудрялся возвращаться даже из тех вылазок, во время которых все, кто был со мной, гибли».

Мудро говорил старик. Мудрее не скажешь. Он, Андрей Громов, тоже боится смерти. До такой степени боится, что Крамарчук уже давно считает его человеком без нервов. Хотя Николай сам способен поразить своим мужеством кого угодно. Впрочем, речь сейчас не об этом. Он старался быть честным в отношении георгиевского кавалера. Откровенно говорил о смертельном риске. От этого Лесичу, ясное дело, не легче. Но все же Громову хотелось, чтобы старик помнил об этом и не так проклинал его, ожидая своего смертного часа.

Ну а что касается Крамарчука… В последнее время Громов стал замечать, что сержант копирует его: в жестах, манере говорить, приказывать, даже в улыбке. Неужели таким образом пытается постичь секрет его бесстрашия? Хотя какое тут, к черту, бесстрашие? Так уж сложилась судьба, что он привык к риску, к опасности, научился сдерживать свои чувства. А возможно, это у него в крови. Наследственное, что ли.

Дед его вполне серьезно утверждал, что один из древнего казацкого рода Громовых даже участвовал в основании Запорожской Сечи. Кстати, фамилия прадеда Андрея еще звучала на украинский лад — Грим. Это уже дед, ставший офицером царской армии, был записан Громовым. При присвоении ему за особую храбрость чина прапорщика. И что обладал этот их запорожский предок необыкновенной силой и был удивительно мудр и везуч. Не зря легенды о нем передавались из поколения в поколение. А другой, более близкий предок, полковник Северин Грим, привел свой казачий полк на маньчжурскую границу уже после упразднения Сечи — охранять берега Российской империи. Рассказывали, что рубился он двумя саблями, стоя в стременах и затиснув поводья в зубах, и что правой рассекал до седла, а левой — до пояса. Легенда, пожалуй… Но не слишком ли много легенд для одного рода?

Вот только до обидного нелегендарной получилась гибель полковника Грома во время одной стычки на границе. Мелкой, бессмысленной стычки, в которую полковник мог бы и не ввязываться. Впрочем, редко кто из мужчин рода Громовых умирал своей смертью. В основном все погибали в боях и схватках. Тем не менее деду его повезло — все-таки дожил до старости. Правда, сам он не очень-то радовался своему нечаянному долгожительству. Однако это уже другое дело. Ему, Андрею, этого деда сам Бог послал. Мать умерла, когда Андрею было всего семь лет, и отец, командир Красной армии, проведший всю свою молодость по гарнизонам Дальнего Востока и Сибири, отдал его на попечение деду. Но поскольку сам дед тоже жил в своем домике на окраине Хабаровска жизнью одинокого отставного офицера, воспитанием Андрея, в сущности, занимались соседи — чета немцев-интернационалистов.

Иногда Андрею казалось, что именно эти двое очень красивых, любящих друг друга людей и были его настоящими родителями. От них он перенял многое: немецкий язык, ставший для него почти родным, сдержанность, суровость характера, истинно прусскую аккуратность и требовательность к себе.

В Гражданскую эти двое, тогда еще жених и невеста, тайком пробрались в Россию, чтобы защищать мировую революцию. Но оказалось, что мировая революция не очень-то нуждается в их яростном энтузиазме. Плохо зная русский язык, а еще хуже — нравы и обычаи пролетарской России, юные интернационалисты попадали из одного кошмарного переплета в другой. И закончилось их «участие в революции» тем, чем, очевидно, и должно было закончиться. Один из горячеголовых командиров красного партизанского отряда предал их скорому и неправедному революционному суду, который сам и вершил. Не мудрствуя лукаво он приговорил бывших студентов «как гидру мировой контры» к «пролетарской мести». Как потом популярно объяснил охранявший их в сарае сочувствующий коновод, сам побывавший когда-то в немецком плену, это означало самый обычный расстрел на рассвете.

Однако ночью село захватили белогвардейцы. И утром уже самого командира, на коленях умолявшего подарить ему жизнь, расстреляли «как гидру мирового большевизма», а супругов Штиммеров, которые честно сознались, каким образом они попали в отряд, спас юный подпоручик, отпрыск немецких баронов. Он приказал высечь своих земляков плетками и отправить ближайшим поездом «в сторону Сибири», посоветовав при этом начинать свою пролетарскую революцию с Чукотки, ибо тамошнему населению эта «классовая дикость» будет куда понятнее, чем европейцам.

Вот эти люди, преподававшие немецкий язык в школе, где учился Андрей Громов, и взялись за его «классическое немецкое образование», втайне надеясь, что старик скоро умрет, отец погибнет и они, бездетные, усыновят мальчика. Но, как назло, старик умирать не спешил, а к «классическому» образованию внука относился довольно скептически. На летние каникулы он специально отправлял Андрея в соседнюю таежную деревню к своему давнему другу, охотнику и врачевателю китайцу Дзяню, чтобы тот выбивал из него «гимназическую смуть» и «воспитывал, как и подобает воспитывать будущего офицера».

У Дзяня Андрею жилось нелегко. Хотя тот никогда и не наказывал его, однако по натуре своей был человеком крайне жестким, не признающим ни слабостей человеческих, ни снисхождения к ним. Строго придерживаясь аскетического образа жизни, он упорно требовал того же от юного Громова.

Когда Андрею исполнилось двенадцать, Дзянь впервые на целый месяц взял его с собой в тайгу, приучая к невзгодам охотничьей жизни. Охотничье житье-бытье совершенно не привлекало Андрея. Хотя и дало ему, как он сейчас понимает, немало. Куда больше интересовали его приемы японской борьбы, которой Дзянь фанатично увлекался с раннего детства. Своим фанатизмом он сумел заразить и Андрея. Каждый день в любую погоду они с Дзянем отрабатывали эти приемы в тайге на берегу речки. Два часа утром и два — в закатную пору.

Дзянь даже как-то сказал деду, что его поражает способность парнишки постигать великую истину приема и что со временем Андрей сможет встречаться с известными японскими мастерами дзюдо и джиу-джитсу. Вот только подготовить его к этому не успел. Случилось так, что однажды Дзянь не вернулся с охоты. При встрече с уссурийским тигром-людоедом, которого Дзяня попросили убить, у него отказало ружье. Невольным свидетелем его гибели стал один беглый заключенный. Потом, на допросе, он рассказывал, что, уклонившись во время первого прыжка, охотник еще яростно отбивался прикладом ружья и всяческими приемами. Беглец был безоружным и наблюдал за этим странным поединком, спрятавшись в каменных россыпях.

Потосковав несколько дней, Андрей наведался к младшему брату Дзяня и попросил: «Возьмите меня к себе учеником». Линь, конечно, уступал своему брату по технике исполнения приемов. Зато он сумел создать для Андрея настоящую самурайскую программу, отобрав приемы, наиболее важные для солдата…

— Так что, командир, будем готовить новую операцию? — задумавшись, Беркут не заметил, что, перепрыгнув ручей, Крамарчук уже стоял в двух шагах от него.

— Непременно. Причем готовить очень тщательно.

— Неужели пойдем освобождать Лесича? Так ведь не освободим. К нему и с сотней не пробиться. Это же гестапо.

— Вот именно, гестапо… — процедил Беркут сквозь зубы. — Слишком испуганно ты говоришь о нем.

— Разве что сумеешь придумать что-нибудь такое… — передернул плечами Крамарчук. — По правде говоря, до сих пор нам везло.

— Нужно выяснить, что с Лесичем. Где он и что с ним. А гестаповцы должны понять, что в засаде следует оставлять не троих, а по крайней мере три десятка. И не вонючих полицаев, а эсэсовцев. Предупреди Костенко, Готванюка, Корнева, Мазовецкого и Колара, что после обеда выступаем. Мазовецкий должен быть в мундире вермахтовского унтера. Остальные — в форме полиции.

— Но ведь пойдет нас только семеро. Да и группа наша… Давно могли бы собрать большой отряд. Почему мы всех отсылаем к Иванюку? Был бы свой отряд — ударили бы не то что по засаде, а даже по гарнизону Подольска.

— Так ты ничего и не понял, — покачал головой Беркут… — Наше преимущество именно в том и заключается, что нас маловато для того, чтобы вызывать на себя большие карательные экспедиции. А бьем фашистов не хуже, чем отряд Иванюка.

4

Под вечер в один из дворов на окраине Залещиков вошел оберштурмфюрер СС.

— Осмотреть, — приказал по-немецки унтер-офицеру и сопровождавшим его полицейским.

Те бросились в хату и через несколько минут вытолкали на крыльцо троих основательно подвыпивших полицаев. Уже без оружия и ремней.

— Что за войско? — властно спросил офицер по-русски, но с явным немецким акцентом, окидывая полицаев презрительным взглядом.

— Приказано вести наблюдение за соседним домом, господин офицер, — вытянулся старший среди них, одергивая измятый френч. — Хозяин водился с партизанским главарем. Его арестовали, а мы ждем, когда из леса заявится сам этот бандюга.

— И кто же его арестовал? — кивнул эсэсовец в сторону усадьбы Лесича.

— Гестапо, господин офицер.

— А почему решили, что он связан с партизанами? Насколько известно нам, службе безопасности, он поставлял ценные сведения о большевистском подполье в этом селе и в Подольске.

— Так ведь есть донесение агента гестапо, господин офицер.

— Агента? Фамилия? И почему об этом донесении известно вам, полицейскому?

— Так агент же из наших, местных, — пожал плечами старший. — Кравчук его фамилия. До войны в Подольске работал. На железной дороге. Хата его — у левад, около сгоревшей мельницы. Только, господин офицер… — замялся полицай. — Обо всем этом намного лучше знает староста. А я… я так, случайно… Слышал, как разговаривали господа из гестапо. Немного понимаю немецкий.

— Черт знает, что здесь творится, — проворчал оберштурмфюрер, обращаясь к унтер-офицеру. — Лесич — наш агент. И он нам срочно нужен. Слушайте, вы… — вновь презрительно оглядел полицаев. — Если окажется, что Лесича арестовало не гестапо, а уничтожили вы, переодетые партизаны, мне придется повесить всех вас за ноги. Кстати, где хозяин этой хаты?

Двое полицейских из сопровождения оберштурмфюрера услужливо вытолкали на крыльцо пожилого человека на деревяшке. Беркут знал его: Иван Княжнюк. Не раз видел этого старика на подворье, когда ночевал у Лесича.

— Хозяина связать, — приказал. — Этих троих — в сарай. До выяснения личностей. Когда вас должны сменить? — спросил у старшего.

— После захода солнца.

— Вот тогда и освободим.

Полицаи не могли понять, в какой переплет они попали из-за ошибки гестаповцев, и покорно зашли в сарай. Их сопровождал лишь унтер-офицер. А через несколько минут оттуда донеслись три негромких пистолетных выстрела и крики гибнущих людей. Когда все затихло, унтер-офицер вернулся к эсэсовцу.

— Хозяина тоже туда, — приказал оберштурмфюрер по-немецки. Старик все еще не узнавал его. — Общество не из приятных, но стерпит. Терпение — ворота в рай.

Лицо Княжнюка посерело от страха, и он уже не мог сам дойти до сарая. Мазовецкому и Крамарчуку пришлось чуть ли не вносить его туда.

Но перед самой дверью старик все-таки сумел разглядеть лицо Крамарчука.

— Ведь ты же Беркут, — прошептал он побелевшими губами. — Я узнал тебя. Ты — из леса. Партизан. Беркут.

— Точно, дед, я действительно Беркут, — не растерялся Николай. — Однако лучше не узнавай меня. Во спасение души. Здесь был эсэсовец, который приказал расстрелять полицаев, приняв их за переодетых партизан, — вот все, что ты знаешь. Руки пусть пока будут связаны. Дождись кого-нибудь из немцев или полицаев. Тебе понадобится надежный свидетель.

Когда Крамарчук вернулся, Беркут приказал ему и Корневу немедленно навестить Кравчука.

— Пойдете лесом. В селе видеть вас не должны. И судите его тихо, но беспощадно. Ты все понял? — спросил у сержанта, зная, что любую, даже самую незначительную операцию тот всегда готов «слегка приукрасить». Удивительное дело — этот человек отговаривает его от каждой рискованной операции, а потом, выполняя ее, начинает вытворять черт знает что. — Тем временем ты, Колар, проберешься к хате Лесича и осторожненько выведаешь, что там происходит. Если в хате никто не пьянствует, спрячься где-нибудь во дворе. На всякий случай. А господин унтер-офицер остается на месте, — шутливо обратился к Мазовецкому, — любуется пейзажем и не забывает поглядывать на шоссе. Ты, Костенко, побудь за сараем. Готванюк — со мной в хату. Если подойдет смена, — обратился к Владиславу, — пропустишь. Скажешь, что полицаи, мол, пьют с господином эсэсовским офицером.

Поляк одобрительно кивнул и улыбнулся. Он единственный в группе, кроме Беркута, кто хорошо знал немецкий, потому что рос в селе, где жили немецкие колонисты, а кроме того, интенсивно изучал его, когда готовился к профессии разведчика. Мазовецкий был польским офицером. После оккупации Польши фашистами он, вместе с несколькими другими офицерами, сумел пробраться через Скандинавские страны в Англию. А прошлой весной, после соответствующей подготовки, его и еще двоих парашютистов англичане забросили на территорию Польши, вблизи от границы с Советским Союзом. Кто знает, как сложилась бы судьба Мазовецкого, если бы хозяин квартиры, где парашютисты должны были некоторое время скрываться, не оказался предателем. Двоих товарищей Владислава гестапо расстреляло, а его привезли во Львов и там попытались завербовать, чтобы потом заслать в отряд польских партизан.

Вербовка абверу «удалась». Поручик Мазовецкий дал согласие и был направлен в специальный учебный лагерь в Карпатах, но при первой же возможности бежал оттуда. Побег оказался трудным: Владислав несколько раз попадал в облавы и только чудом, уже раненый, сумел добраться до Подольска, где жила его дальняя родственница. Она-то и помогла несостоявшемуся разведчику связаться сначала с Лесичем, а потом, через него, с партизанами-беркутовцами.

Беркут тогда не сразу поверил ему. При первой же встрече с поручиком он рассказал о встрече с майором Поморским и его группой и был очень удивлен, что Мазовецкий ничего не слышал ни о Казимире, ни о Залевском. Хотя Владислав с товарищами должен был совершить рейд от польской границы до Подольска, так сказать, по «старым польским землям». Ему казалось невероятным, что группе Мазовецкого не дали пароль для встречи с Поморским или Залевским.

Владислав прислонился к плетню, закурил и стал наблюдать за улицей и частью проходившей невдалеке дороги. Пока там было подозрительно спокойно. Лишь однажды нервно протарахтела одинокая повозка, а через несколько минут прогромыхала машина, после которой еще долго не улеглось облако пыли.

Тем временем Беркут и Готванюк вошли в хату. На столе стояла недопитая бутылка самогона и лежали две банки немецких консервов. Готванюк взялся было за бутылку, но Беркут остановил его:

— Не время. Ничего не трогать. Стань у окна, чтобы мог видеть дорогу.

Сам уселся на скамье у печи, обвел взглядом изрядно запущенную хату Княжнюка, уже несколько месяцев не знавшую женских рук (Беркут слышал от Лесича, что хозяйка умерла под самый Новый год), и устало закрыл глаза. Раньше чем через час смена полицаям не заявится — значит, можно чуток вздремнуть.

Прошло минут пятнадцать. Лучи предзакатного солнца окрасили багрянцем окна. В комнате воцарился полумрак. Готванюк сидел у окна, упершись локтями в подоконник и, раскачиваясь из стороны в сторону, то ли бессловесно тужил, то ли что-то напевал про себя.

Прислонившись к стене, Беркут задремал. Но очень скоро его разбудил крик Готванюка:

— Командир, швабы!

— Давно пора, — с сонным спокойствием отозвался Беркут. — Сколько их?

— Откуда ж я знаю?! Машина у них крытая. Вон, точно, сюда едет!

— Всего лишь одна машина? — удивленно уточнил Беркут, не спеша поднимаясь. — Рискованно. Ну ладно. Во двор. Держись свободнее. Стрелять только в крайнем случае.

Мазовецкий услышал рокот мотора еще раньше их и, поудобнее пристроив на плетне перед собой шмайсер, приготовил гранату. Затем краем глаза проследил, как, выскочив из-за сарая, залег за поленницей, поближе к воротам, Костенко.

А вот и «оберштурмфюрер». Подошел к калитке, расстегнул кобуру и, вынув из кармана пачку немецких сигарет, принялся угощать его, «унтер-офицера». Эту сцену и увидел из кабины немецкий ефрейтор, когда его машина остановилась возле усадьбы Лесича. Еще через мгновение из кузова выпрыгнул рядовой вермахтовец, а за ним и сам хозяин усадьбы.

Беркут и Мазовецкий недоуменно переглянулись. Появление здесь Лесича было или подарком судьбы, или черной вестью о хорошо продуманной немцами операции. Случайность казалась невероятной. Как истинный служака, ефрейтор вышел из кабины и, став по стойке смирно, отдал им честь.

— Возьмешь солдата, — вполголоса бросил Беркут Готванюку. — А ты, унтер, — водителя. Живым.

5

Крамарчук и Корнев добрались до усадьбы Кравчука примерно за полчаса. К хате скрытно подходили по пологому подковообразному склону возвышенности, щедро поросшей травой и мелким кустарником. Весь этот уголок села был необычайно красив, и Николаю даже стало досадно, что такому негодяю выпало жить среди такой удивительно живописной природы.

— Ты мне одно скажи: как, живя в этом раю, можно было продавать людские души? — словно бы угадал его мысли Корнев.

— В раю их в основном и продают, — проворчал Николай. — Главное, чтобы больше он этим раем не любовался. Беспощадно, но справедливо, как любит говорить Беркут.

Они залегли за кустами малины и несколько минут наблюдали за подворьем, на котором хозяйничала не в меру располневшая женщина лет сорока — сорока пяти.

— Только бы эта лахудра шума не подняла, — вздохнул Корнев. — Иначе придется…

— Не придется, — резко оборвал его Крамарчук. — Не трогать. И так Богом обижена.

Выждав еще минутку, он вышел из-за кустов и, так ничего и не объяснив товарищу, не спеша, как бы прогуливаясь, направился по тропинке во двор. Еще не уловив его замысла, Корнев тем не менее тоже, не колеблясь, поднялся и пошел следом.

Увидев их, женщина на какое-то мгновение застыла с миской в руках, из которой кормила кур. По мере того как эти двое приближались к ней, женщина все больше съеживалась, делалась мельче и неприметнее, словно надеялась остаться незамеченной.

— Бог в помощь, хозяюшка, — почти приветливо поздоровался Николай. — Господин Кравчук здесь проживает?

— Здесь, — испуганно сказала она. — Ефим, к тебе! — добавила неожиданно тонким голоском.

— Кто? — сразу же появился на пороге хозяин. Он был в штатском, но из-за пояса брюк выглядывала рукоятка пистолета, которую он небрежно прикрывал ладонью.

— Почет и уважение, господин Кравчук. Из Подольска мы, из полиции. Срочное дело, — не сводя глаз с пистолета, уверенно шел на него Крамарчук. — Есть приказ шефа гестапо…

— Кого, кого?! — недоверчиво переспросил Кравчук, ступая ему навстречу. Это был приземистый мужичок лет пятидесяти, с обвисшими плечами и землистым лицом. Под вышитой, посеревшей от пыли и пота рубахой, словно ворованная тыква, несуразно выпирал живот.

— Шефа гестапо, — уже более сухо повторил Крамарчук, ощущая в слишком пристальном взгляде агента воинственное недоверие. — Мы от него. Однако хотелось бы поговорить без хозяйки, — взглянул на женщину. — В доме что, гости?

— Нет там никого, — ответил Кравчук и так же пристально посмотрел на Корнева, который уже стоял чуть позади Николая. — Вас тоже не ждали. Но коль уже во дворе… то прошу, прошу… — заулыбался Кравчук и вдруг, не переставая улыбаться, схватился за пистолет. Выстрелить он все же сумел, однако Николай успел отбить руку и, выхватив из-за пояса нож, ударил Кравчука в грудь.

— Беркут! Беркут!… — прорычал Кравчук. — Я почув…

Следующий удар ножом заставил его умолкнуть навсегда. Однако сразу же ойкнула и запричитала женщина. Запричитала на удивление тихо, будто не желала, чтобы кто-либо из соседей узнал о том, что здесь происходит.

Стараясь не обращать на нее внимания, Крамарчук подобрал с земли пистолет и только теперь вдруг заметил, что Корнев почему-то медленно оседает на траву. Тихо, без стона, зажав невидимую на груди рану.

Николай бросился к нему. Успел подхватить под мышки. Нащупал пальцами большое вязкое пятно крови. Но помочь уже ничем не мог.

— Как же это? — растерянно бормотал он. — Как же… это получилось? Ведь все шло так хорошо…

Осторожно положил голову убитого на землю, растерянно оглянулся, как будто надеялся найти кого-то, кто сумел бы объяснить ему происшедшее, и… оцепенел. В двух шагах от него, с занесенным над головой топором стояла Кравчучка, о которой в эти несколько минут он совершенно забыл. Что удержало ее? Какой доли секунды, какой капли решительности не хватило этой отчаявшейся женщине, чтобы ступить еще шаг и зарубить его — этого он уже не поймет никогда. Но не хватило.

Николай оглянулся, взгляды их скрестились, и женщина на мгновение замерла. Она смогла, решилась бы ударить сзади, неожиданно, пока не встретилась взглядом со своей жертвой. Однако момент был упущен, и теперь, когда Крамарчук заметил ее…

Все еще не сумев прийти в себя, Николай в каком-то немыслимом прыжке отпрянул в сторону и в следующее мгновение резко ударил женщину ребром ладони по плечу. Зазвенел на камнях топор. Кравчучка вскрикнула от боли, схватилась за плечо и присела. В зеленой кофте и зеленом платке она была похожа на огромную затаившуюся жабу.

Лихорадочно оглядевшись, Николай подхватил сначала свой карабин, потом карабин Корнева. Поблизости никого. Но надо спешить. Если выстрел услышали в селе, то с минуты на минуту здесь могли появиться полицаи.

— А твоего мы казнили, потому что заслужил! — бросил он Кравчучке, спеша к левадам, за которыми начинался лес. — Сама знаешь, что продался гестапо, и знаешь, сколько крови на его совести. — И, словно оправдываясь перед самим собой за случившееся, добавил: — Вот такая она… суровая действительность.

Это «суровая действительность» он позаимствовал у Беркута, но никогда не решался произнести в его присутствии. Да и теперь оно вырвалось само собой.

С вершины холма Николай еще раз оглянулся на усадьбу Кравчука. Там было тихо. Какая-то удивительная тишина воцарилась вокруг. Будто здесь ничего и не произошло, будто не было ни выстрела, ни криков, ни двоих убитых. И не оставался там, во дворе, его товарищ Семен Корнев, вместе с которым воевал и с которым столько раз познавал и страх, и голод, и отчаяние. Оставался теперь уже навечно.

«Да, но почему она не причитает? — вспомнил вдруг о Кравчучке. — Нет, действительно, почему она молчит? Почему не проклинает меня? Так не должно быть. Каждое убийство должно быть проклято».

6

Как только Лесич ушел, в башне Штубера, служившей одновременно и его жилищем, и штабом отряда, сразу же появился фельдфебель Зебольд.

— Господин гауптштурмфюрер, пленные доставлены. Двенадцать человек. Старались отбирать самых крепких. Из тех, что были под рукой, разумеется.

— И они в состоянии будут выдержать хотя бы полчаса интенсивной тренировки?

— Похоже, что в лагерях для военнопленных кормят несколько хуже, чем в силезских ресторанах, — мрачно заметил Зебольд. — Но парни пока еще свеженькие, большинство должно продержаться.

— Не завидую тому, который достанется вам, — Штубер смерил взглядом огромную гориллоподобную фигуру фельдфебеля и нервно передернул плечами.

— Сегодня в гладиаторских боях я не участвую. Отдыхаю. С вашего позволения, конечно, — спохватился фельдфебель.

— Струсили? Ладно-ладно, этот отдых вы заслужили.

Больше всего Штубера поражали необыкновенной ширины кости этого человекоподобного существа. Казалось, сокрушить их не способна была никакая сила. В последнее время для тренировок он все чаще брал в партнеры именно этого мужлана, и хорошо знал, каких адских усилий стоило порой блокировать его удар или провести прием самому. Что же касается силезских ресторанов, то Зебольд вспомнил о них не случайно. Он происходил из силезских немцев и вплоть до тридцать восьмого года жил в Польше. Именно там его и завербовали для работы в абвере, предвидя в нем великолепного исполнителя диверсионных акций. Выбор был точным. Это был прирожденный террорист. А точнее, просто громила. Не зря, кроме действий против врага, время от времени ему поручали еще одну довольно деликатную миссию, о которой в группе знал только Штубер. В его обязанности входила ликвидация агентов, по каким-либо причинам потерявших доверие руководства немецкой разведки, в частности если возникало устойчивое подозрение, что агент перевербован, проявил слабодушие или просто созрел для явки с повинной.

Однако знал Штубер и о том, что эти деликатные операции требовали необыкновенно аккуратной, «ювелирной» работы, и поручали их профессионалам самой высокой квалификации. А Зебольд к тому же исполнял еще и функции своего рода инспектора. То есть, довольно часто судьба агента зависела исключительно от впечатления, которое он произвел на этого невпечатлительного верзилу.

За несколько месяцев до нападения на Польшу Зебольд, проходивший в секретных донесениях абвера как агент Витовт, оказался в Германии. Здесь он прошел ускоренную подготовку и вскоре был заброшен в Силезию, уже как командир группы парашютистов. За две ночи до начала войны эта группа, как и десятки других, ей подобных, словно смерч прошлась по приграничной полосе, взрывая полотно железной дороги и административные здания, уничтожая все, что попадалось на пути. Именно после этой операции своеобразного польского варианта «хрустальной ночи» его и заметили сначала в абвере, а затем и в отделе диверсий СД Главного управления имперской безопасности.

— Поднимайте рыцарей, фельдфебель, — приказал Штубер. — Тренировку проводить в углу двора, между башней и стеной. Я буду наблюдать за ее ходом из бойницы.

— Слушаюсь, господин гауптштурмфюрер.

— Возле места тренировки поставьте трех солдат с автоматами. На всякий случай.

— Я прослежу. Случаев не будет, — ответил Витовт с угрюмым спокойствием. Когда он говорил в такой манере, мало кому приходило в голову усомниться в его исполнительности, правдивости его слов или верности обещанию. Не говоря уже об осуществлении его угроз.

Зебольд вышел, а Штубер еще с минуту стоял у двери, напряженно прислушиваясь к его шагам. Гауптштурмфюрер понимал, что он, Вилли Штубер, тоже наводит ужас на многих людей, которые оказываются зависимыми от него. Но разве он позволил бы себе признаться кому бы то ни было, что и сам испытывает неизъяснимую волну беспокойства при каждом появлении Витовта? Он и в группу этого фельдфебеля зачислял неохотно, только потому, что не нашел веских причин отказаться от его услуг. Штубер прекрасно понимал, что если в большой игре высоких чинов сам он тоже вдруг окажется лишним, Зебольд немедленно ликвидирует и его. Лучшего палача им просто не найти. И хотя в такой финал своей карьеры Штуберу верить не хотелось, какое-то подсознательное опасение в нем все же прорастало.

Убедившись, что к тренировкам уже все готово, Штубер решил тоже спуститься вниз. Пленные уныло стояли у стены (Зебольд, видимо, специально поставил их так, словно собирался расстреливать, — он любил такие эффекты) и настороженно следили за «рыцарями», которые с автоматами наготове перекрывали выход из крепостного закоулка.

Ни о чем не спрашивая, не делая никаких замечаний, сохраняя абсолютную невозмутимость, гауптштурмфюрер приблизился к отошедшему чуть в сторону от других пленному — коренастому русоголовому парню лет двадцати — и изо всей силы ударил его кулаком в грудь. Тот качнулся, уперся плечами в стену и глухо застонал. Возможно, не столько от боли, сколько от ярости. Но все же сдержался. Выждав несколько секунд, Штубер сделал вид, будто уходит, но, неожиданно развернувшись, так же молча ударил его еще раз. Теперь уже в лицо. Этот удар пленный попытался блокировать, однако не успел.

«Слишком замедленная реакция, — разочарованно отметил про себя Штубер, — первый признак того, что перед тобой ненатренированный, плохо обученный даже обычному солдатскому ремеслу окопник». И, не спуская глаз с избранной жертвы, отошел поближе к часовым. Парень недоуменно смотрел на своих товарищей. Несмело, бочком, приближался к ним, словно опасался, что после всего, что произошло, они просто-напросто не примут его в свое, пусть униженное, но все же товарищество. Должно быть, он усмотрел свой проступок в том, что отважился держаться в стороне от остальных.

— Пленные, — обратился к ним Штубер по-русски, — сегодня мы расстреливать вас не будем. Но тогда возникает вопрос: зачем же вас привезли сюда? Согласитесь, что таким молодым людям, как вы, время от времени нужны какие-то развлечения, не правда ли? Так вот, сегодня я даю вам возможность поразвлечься. Сейчас мои парни будут проверять на вас свою физическую подготовку. При этом вы имеете право защищаться всеми возможными способами. Из истории вы знаете о поединках гладиаторов в Древнем Риме. Так вот, считайте себя гладиаторами. Сражайтесь мужественно и смело. И запомните: кто струсит или не продержится хотя бы час — останется у этой стены навсегда.

Гауптштурмфюрер многозначительно посмотрел на Витовта. Тот молча кивнул и приказал солдатам выбирать себе напарников.

— Этого, — показал Штубер на русоголового здоровяка, — использовать не более пятнадцати минут. Он нужен мне свежим.

— Яволь, господин гауптштурмфюрер.

«А что, неплохо звучит — гладиаторы! — думал он, поднимаясь на башню. — В конце концов, все мы здесь гладиаторы. Только вряд ли среди высокородной публики, наблюдающей за нашими боями, найдется хотя бы один человек, который бы жестом холеной руки решился отвести от моего горла меч победителя. На этой арене каждый принимает смерть как заслуженную награду».

Пока денщик, Ганс Крюгер, не принес ужин, Штубер стоял у бойницы, откуда виден был закоулок с «ареной», и наблюдал за тренировкой. Группа его «рыцарей» состояла сейчас в основном из русских и украинских эмигрантов времен Гражданской войны, которые уже по нескольку лет были агентами абвера или гестапо. Только шестерых он навербовал среди полицаев и тех, что добровольно сдались в плен. Однако этим людям Штубер пока что не очень-то доверял. Поэтому особенно внимательно приглядывался именно к ним.

Со здоровяком, реакцию которого он только что проверял, сражался сейчас агент по кличке Звонарь. Штубер знал, что он отлично владеет пистолетом и всеми видами холодного оружия. А вот в рукопашной был плох — это стало очевидным сразу. Небольшого роста, худощавый, Звонарь вообще мало походил на человека, уже десяток лет числившегося разведчиком абвера. Тем не менее в штабе Ранке его ценили: хладнокровен, владеет немецким, русским и украинским, легко маскируется под местных крестьян. В то же время в операциях отличается особой жестокостью. Доподлинно известно, что иногда он уничтожал даже женщин, с которыми случалось провести ночь, маниакально не желая оставлять после себя каких-либо свидетелей. В любом деле.

Тем временем Звонарь, используя различные приемы, пытался сбить своего противника с ног, но разозлившийся пленный прижался к стене и упрямо защищался, стараясь достать увертливого агента своими гигантскими кулачищами. Неудивительно, что через две-три минуты их схватка, как и большинство других, уже напоминала драку в пивнушке.

— Фельдфебель! — гаркнул Штубер, у которого, наконец, лопнуло терпение. — Прекратите этот пьянчужный мордобой! Следите за техникой проведения боевых приемов! Если после занятий хоть один из пленных способен будет стоять на ногах, то в дальнейшем технику всех приемов будем отрабатывать лично на вас!

7

— Что за визит? Кого это вы привезли? — шагнул Беркут к ефрейтору. Краем глаза он следил, как Готванюк медленно, чертовски медленно, приближается к стоящим у заднего борта Лесичу и солдату. Старик узнал его. И даже не скрывал этого. Но им обоим повезло: в эти минуты солдат не видел лица арестованного.

— Приказано доставить сюда этого старика, — ответил ефрейтор. — Это его дом, господин оберштурмфюрер СС.

— Кто именно приказал? Теперь гестапо уже само развозит арестованных по домам?

— Приказал гауптштурмфюрер СС Штубер.

— Кто-кто?! — почти изумленно переспросил Громов. — Как вы назвали его фамилию?

— Именно так: Штубер.

— Штубер?! — но, спохватившись, тотчас же пробормотал: — Ах, да-да. Знаю, знаю такого гауптштурмфюрера. Приходилось встречаться.

Тем временем Готванюк уже оказался возле Лесича.

— Что, старик, доигрался? — злорадно усмехнулся он, заглядывая в кузов. Свой карабин Готванюк держал на плече, как дубину. Солдат, конвоировавший старика, что-то буркнул в ответ и нетерпеливо посмотрел на ефрейтора, ожидая приказаний. Этого было достаточно, чтобы Готванюк успел ударить его прикладом по голове. В тот же миг сильнейшим ударом в сонную артерию Беркут сбил с ног ефрейтора и бросился в кабину к водителю.

— Спокойно. Не двигаться! Жить хочешь?

— Да, господин… — водитель хотел оторвать руки от руля, на который прилег отдохнуть, но не смог.

Чуть запоздав, рванул дверцу и Мазовецкий.

— Присмотри за этим! — бросил ему Беркут, оставляя кабину.

Второй удар прикладом солдат, конвоировавший Лесича, получил уже лежа на земле, когда пытался подняться. К тому же Костенко штыком добил ефрейтора и вместе с Коларом тоже подбежал к машине.

— Что произошло? Зачем вас сюда привезли? — взволнованно спросил Беркут у Лесича.

— Куда же еще? Домой ведь.

— Да? Домой? За какие услуги?

Лесич недоумевающе взглянул на Беркута и молча достал из-за пазухи конверт с письмом Штубера.

— Не понял.

— Письмо. От их офицера, — кивнул на ефрейтора, еще дергавшегося в конвульсиях у подножки машины. — Для тебя писано.

— Для меня?! — Беркут повертел конверт в руках, однако вынимать письмо не стал. Для чтения у него просто не было сейчас времени. — Собрать оружие — и в машину, — приказал бойцам. — Вы, отец, тоже с нами.

— Куда с вами? Наездился. Хватит.

— В машину, — не резко, но достаточно твердо приказал Беркут. — Потом поговорим. Все немедленно в машину! Трупы с собой.

Немного потоптавшись, Лесич с тоской взглянул на свой дом, на порог которого так и не ступил, и молча повиновался.

Беркут проследил, чтобы старику помогли забраться в кузов, и сел рядом с водителем.

— Разворачивайся. И помни наш уговор: будешь умным останешься жив.

— Это правда?

Беркут искоса взглянул на него и поиграл на весу пистолетом.

— Вы ведь немец? Разве не так? — с надеждой в голосе спросил солдат. Он был еще совсем юным, вероятно из последнего призыва. Глядя на него, Громов вспомнил водителя той первой вражеской машины, которую он захватил в начале войны. Того он тоже помиловал. И никогда не жалел об этом. Интересно, как сложилась его судьба?

— Да, немец. Разворачивайся. — А когда шофер завел мотор и развернулся, добавил: — Ты что ж, подумал, что оберштурмфюрер СС может оказаться партизаном? Это ваш гауптштурмфюрер Штубер — предатель. Он освободил старика, потому что сам давно снюхался с партизанами. Я — из службы безопасности и получил приказ перехватить вашу машину, а Штубера арестовать. Ефрейтор и солдат, очевидно, тоже предатели.

— Господи, неужели они тоже?

— Это выяснит гестапо. Выезжай на шоссе и двигайся в направлении Подольска.

— Яволь, господин оберштурмфюрер. Я не знаком с господином Штубером. Меня лишь недавно прикомандировали к гарнизону крепости.

— Гарнизону крепости? Какой… крепости?

— Разве вы не знаете? Штубер и весь его отряд располагаются в Подольской крепости. Они там уже несколько недель.

— Да? Ну да, да, конечно, — понял свою ошибку Беркут. — Вижу, ты хороший солдат и лишь поэтому признаюсь тебе: я только что из Берлина. И пока еще не успел толком ознакомиться со здешней обстановкой.

Доехав по шоссе до первого проселка, он приказал водителю свернуть к лесу.

Тот испуганно взглянул на оберштурмфюрера. Успокоенность, появившаяся после обстоятельных объяснений офицера, сразу сменилась подозрением и страхом. Он еще мог как-то объяснить для себя, почему оберштурмфюрер так свободно владеет русским языком — в отряде Штубера тоже было несколько немцев, хорошо говоривших по-русски. Но этот приказ свернуть в лес…

— Не поедем же мы в город с трупами, — снова нетерпеливо объяснил Беркут. — Операция совершенно секретная. Тела придется оставить в лесу. Потом ты повезешь нас в крепость. Там мы арестуем Штубера — и в гестапо. Не исключено, что за эту операцию ты получишь отпуск.

Беркуту хотелось, чтобы водитель вел себя смирно и не мешал ему сосредоточиться. Трупы же в самом деле следовало завезти подальше в лес, присоединив к ним и труп водителя. Таков закон войны.

* * *

Проехав километра два по лесной дороге, Беркут решил остановиться у стоявшего чуть в стороне старого колодца с обвалившимся срубом. Неподалеку отсюда, на склоне балки, его группа заложила в прошлом году свой первый лагерь. Правда, пробыли они там всего месяц, так как вскоре пришлось уходить в глубь леса. Тем не менее он считал эти места чуть ли не родными. Что ни говори, из этих мест они выходили на свои первые операции и сюда же счастливо возвращались… Вот только возвращались, правда, не все.

— Сверни к колодцу, — приказал водителю.

— Яволь, господин оберштурмфюрер, — покорно ответил тот. А когда партизаны спрыгнули с машины, старался держаться поближе к нему. Сейчас он не доверял ни людям в форме полицаев, ни даже унтер-офицеру…

— Колар, отвечаешь за водителя, — приказал Беркут, отходя к срубу. — Мазовецкий, Готванюк и Костенко, похороните убитых. А мы, Клим Васильевич, — обратился к Лесичу, — пока что присядем здесь, на сруб, и прочтем послание твоего добродетеля-эсэсовца. Не так уж часто приходят к нам в лес письма. Особенно из гестапо…

— Да я хоть и не читал, а знаю, о чем там, — проговорил Лесич. — Этот шваб велел передать, что допрашивать тебя не будет, пытать — тоже, просто хочет поговорить. Обещает, что в день переговоров тебя никто не тронет.

— Благородный человек, — иронически ухмыльнулся Беркут, вынимая из кармана письмо.

— Не знаю, какой он там в благородстве своем, но что хитрее всех тех офицеров, которые допрашивали до него, — это ясно. Хитрее, стервец, это я сразу почувствовал.

Послание гауптштурмфюрера Вилли Штубера поразило Андрея. Командир отряда специального назначения «Рыцари Черного леса» (и не побоялся же написать, что такой отряд существует!) приглашает его, Беркута, а также его ординарца в течение ближайших десяти дней посетить крепость для дружеской беседы за рюмкой коньяку! Всего-навсего! Словно бы не было ни войны, ни оккупации, ни партизан. Неприкосновенность личности ему гарантируют словом чести офицера СС. А прибыть господин Беркут «может в любое время. Даже ночью. Часовые будут предупреждены. Паролем будут служить слова: “Я — Беркут”. Пропуском — настоящее письмо».

«Штубер, опять Штубер?! Откуда он взялся?» Неужели водоворотом войны к этому берегу снова прибило того самого Штубера, с которым ему пришлось сразиться возле 120‑го дота? А может, это гестапо использует фамилию оберштурмфюрера, чтобы показать, что им обо мне все известно?

— Я тоже не пойму, чего они добиваются, — вздохнул старик. — Да и стоит ли мозги сушить? Порви эту писанину и возвращайся в лагерь.

— Возвратиться мы всегда успеем.

— А ведь, похоже, они о тебе действительно все знают, — развел руками старик, проникнувшись его сомнениями. — И что у меня прятался, и про Крамарчука. И что вы с сержантом похожи между собой. Но только ты мне вот что скажи: как они узнали обо всем этом? Кто вас выследил, кто выдал?

— Кто выследил — это уже не тайна. Кравчук. Тот самый. Из вашего села. Давнишний агент гестапо. Я уже послал ребят, чтобы «отблагодарили» его за услуги фашистам.

— Да ну брось — Кравчук?! Он мне родственником приходится.

— Значит, отныне одним родственником у вас будет меньше. Только сейчас меня интересует не Кравчук, а Штубер. Почему вдруг он решил написать? На что рассчитывает?

— Западня это — вот что я тебе скажу. Схватят и замучают.

— Но ведь почему-то же Штубер уверен, что я могу вот так вот взять и заявиться в крепость… Кстати, много их там, этих самых «Рыцарей Черного леса»?

— Разве сосчитаешь? Видел с десяток. Но всех наверняка с полсотни. Меня привезли из гестапо. Думал, что там, под крепостной стеной, и расстреляют. Даже как-то душевно успокоился. Знаешь, смерть под крепостной стеной — это все же по-солдатски. А то ведь могли и повесить. Как паршивого конокрада.

— Смерть тоже должна быть человеческой, — согласился Беркут. — Кстати, какой из себя этот Штубер?

Лесич, как мог, описал ему внешность эсэсовца. И хотя описание это оказалось довольно скудным, лейтенант сразу же признал в нем того офицера, с которым судьба уже не раз сводила его в прошлом.

* * *

Несколько минут Андрей нервно прохаживался взад-вперед по лесной тропинке, размышляя над предложением Штубера. Он понимал, что эсэсовец опять попытается завербовать его. Только надежда на то, что удастся завербовать Беркута, могла заставить гауптштурмфюрера написать это письмо и освободить старика. Так что здесь все вроде бы прояснилось. Но Беркуту этого уже было недостаточно. Он хотел, наконец, понять, что за человек сам Штубер. Понять его взгляды, характер. И еще… Это какие же надо иметь полномочия, чтобы для такой незначительной операции, как передача письма, освободить из когтей гестапо человека, помогавшего партизанскому командиру! Может, действительно встретиться с ним и попытаться убедить, что воевать за бредовые идеи Гитлера уже не имеет никакого смысла? Или там же, во время встречи, пристрелить. Слишком уж затянулось это их знакомство. Слишком затянулось.

— Все. Похоронили, — подошел к нему Мазовецкий. — Водителя здесь или?…

— Пока не трогать, — перебил его Беркут.

— А что пишут нам офицеры СС? Приглашают на офицерскую вечеринку? Или сразу же предлагают должности в абвере?

— Ближе к офицерской вечеринке.

— Тогда тебе придется сменить мундир. На парадный.

— Тебе тоже. Мне милостиво разрешают взять с собой ординарца, роль которого мог бы исполнять хотя бы ты. Так что есть реальная возможность наведаться в расположение «Рыцарей Черного леса» — отряда особого назначения.

— Очередная зондеркоманда по борьбе с партизанами, — кивнул Мазовецкий. — Обожают громкие названия: «Викинг», «Мертвая голова»… Постой-постой, ты что?… Ты отважишься на этот визит?

— Почему бы и не отважиться? — резко спросил Беркут. — Почему гауптштурмфюрер, написавший это письмо, допускает такую возможность, а ты нет?

— Потому что гауптштурмфюрер рассчитывает на склонность господина Беркута к всевозможным военным авантюрам… — и, немного помолчав, добавил: — Однако учти, что рассчитывает он на это как на приманку. В данном случае твоя храбрость может оказаться слабостью, которая неминуемо погубит тебя.

— Ну и черт со мной. Поехали.

— Не сходи с ума.

— Трусишь? Не принуждаю.

Завидев Беркута, водитель, стоявший у передка машины, робко отступил к дверце и подобострастно согнулся в полупоклоне. Он понимал, что его жизнь зависит сейчас только от воли оберштурмфюрера.

— Теперь — к крепости. Условия те же: жизнь — за выдержку и мудрость. — Лейтенант уже был уверен, что водитель догадывается, с кем имеет дело. Правда, не может взять в толк, как среди партизан оказался немец, оберштурмфюрер СС, но это не так уж и важно для него. — Садитесь, — приказал своим бойцам.

— Мне тоже? — негромко спросил Лесич.

— Не стоит. Берите карабин и отправляйтесь в лагерь. В Марищи, — добавил уже шепотом. — Возле каменных столбов, над ручьем. Дорогу найдете. Пока стемнеет — будете на месте.

— Неужели поедешь к ним? Не делай этого, сынок. И сам пропадешь, и ребят…

— И ребят… — вздохнул Беркут. — Тоже верно. Вот что: Готванюк и Костенко, проведете Клима Васильевича к лагерю. А вы, Колар и Мазовецкий, — в машину.

Мазовецкий недоверчиво посмотрел на Беркута, сокрушенно покачал головой и пробормотал что-то по-польски.

— Нет, если не хочешь… — начал было Беркут.

— Я — строевой офицер, — с достоинством ответил Мазовецкий. — И не терплю авантюр. Но я перестал бы считать себя офицером, если бы не попытался помочь тебе. Кроме того, я привык исполнять приказы.

— Не авантюра это, Мазовецкий. Просто я не хочу, чтобы этот фашист и его паршивые «рыцари» считали Беркута трусом. Дело тут не во мне, а в легенде о Беркуте и его группе. Легенду нужно уважать. Она — наш союзник.

8

На «арене» между башней и стеной все еще продолжались «бои». Наблюдая за ними, гауптштурмфюрер Штубер открыл для себя, что его «гладиаторы» подготовлены к подобным схваткам намного хуже, чем он предполагал. Очень плохо подготовлены. А в работе, которой им предстоит заниматься, это чревато самыми неприятными последствиями. Вот пленные — те держатся неплохо. Во всяком случае, пока… Хотя с первого взгляда видно, что ни один из них не имеет специальной подготовки. И в лагере для пленных, как верно заметил Зебольд, кормят несколько хуже, чем в силезских ресторанах.

Он специально устраивал эти «гладиаторские бои» с наиболее сильными и выносливыми пленными. Особенно важны они были для немцев. Его солдаты должны почувствовать, осознать, с кем, какими людьми, какими характерами им придется иметь дело. По существу, эти схватки задуманы не столько как физическая тренировка, сколько попытка преодолеть психологический барьер.

Неожиданно ожил телефон. Еще раз взглянув на сцепившихся Звонаря и русоволосого пленного, Штубер подошел к столу и поднял трубку.

— Говорит подполковник Ранке. Как вам живется на лоне природы, господин гауптштурмфюрер? Какие перспективы открываются перед вами из бойниц средневековых башен? Не хотите ли вы?…

— Радужные, господин подполковник, радужные, — раздраженно перебил его Штубер. Он недолюбливал Ранке и не намеревался ни скрывать этого, ни распространяться о пейзажах и своем настроении.

— Вы оптимист, Штубер. А вот в резиденции гауляйтера все еще не могут толком понять, чем мы с вами, собственно, занимаемся, если партизаны окончательно обнаглели и совершенно потеряли чувство страха? И это в районе, где базируется отборный отряд «Рыцарей Черного леса».

Штубер не знал, какого именно мнения о нем в ставке гауляйтера. И не был уверен, что там вообще помнят о существовании такой группы. Однако в том, что Ранке откровенно завидует ему и стремится поскорее выжить из крепости, он не сомневался.

— Мой отряд еще только формируется. Пока что мы ведем специальные тренировки, — напомнил он шефу местного отделения абвера. — Вам отлично известно, что…

— И все же, я думаю, пора ощетиниваться. Вы знаете о том, что в Медоборском лесу появился партизанский отряд «Мститель»? Так вот, за последнее время он практически парализовал весь участок железной дороги от Роставы до Копыля. Отряд пока небольшой, но хорошо наладил связи с подпольными группами окрестных сел.

— Да, это очевидно.

— По нашим данным, отряд создан недавно, всего лишь в феврале — марте. И сейчас активно пополняется. Как и ваша команда, — язвительно уточнил Ранке. — А это, как вы понимаете, благоприятный для нас период. Нужен надежный человек, способный внедриться в подпольную сеть, связанную с отрядом. Это позволит одним ударом…

— Понял, господин подполковник.

— Вот и прекрасно. Только решать нужно срочно. Вы можете назвать такого человека?

Штубер задумался. Кто знает, повезет ли его группе в дальнейшем, а пока что о состоянии ее подготовки будут судить по результатам операции в «Мстителе». «Но кого предложить? Должен быть кто-то из русских… Ворон? Сотник? Ангел?… — лихорадочно припоминал своих агентов. — Не то, все не то! Разве что Звонарь?… А что, это кандидатура. Тем более что после сегодняшних “развлечений” он преспокойно сможет выдавать себя за человека, бежавшего из лагеря военнопленных, из полиции, гестапо — да хоть из ада… Об этом позаботимся».

— Желаете встретиться с ним лично? — спросил Штубер у подполковника, еще не называя кандидата.

— Завтра же, в десять утра. Кто он? Кличка?

— Звонарь.

— Звонарь? Кличка в общем-то знакомая. Сейчас мои люди заглянут в соответствующее досье. Надеюсь, он именно тот человек?

— Полагаю, именно тот. Однако не следует думать, господин подполковник, что я собрал под свои знамена весь цвет немецкой разведки и диверсионных служб.

— Я далек от этой мысли.

— Поэтому остановимся на формуле: даю лучшее из того, что мне досталось. — Штубер специально подчеркнул это, чтобы, в случае провала Звонаря, иметь моральное право не нести слишком суровой ответственности за агента, о котором и сам был невысокого мнения и на которого не слишком полагался. Он ведь и рекомендует этого Звонаря только потому, что под рукой нет никого более стоящего.

9

Отдохнув несколько минут в рощице за селом, Крамарчук быстро проскочил широкую, прорезанную ручьем долину и, осторожно оглядевшись, вошел в лес.

Розовато-седое солнце осталось где-то за холмом, здесь же, на равнине, в лесу, уже царил вечерний сумрак, каждый куст обретал какие-то причудливые, отпугивающие очертания. И небо, бесцветное и холодное, растворялось в хмурых вершинах елей.

Избегая тропинок, он шел напрямик, через заросли и крутые овраги, в которых можно было бы укрыться в случае опасности. Смерть Корнева потрясла сержанта. Федор принял его пулю. Это он должен был погибнуть, он!… «Что кричал этот предатель? «Беркут»? Почему? Догадался, что мы из группы Беркута? Но ведь все было предусмотрено: и карабины, и полицейские повязки на рукавах…»

И тут он вспомнил Княжнюка, в хате которого была полицейская засада. Там, возле сарая, старик тоже назвал его Беркутом. Точно, он так прямо и сказал: «Ведь ты — Беркут?!» Тогда он решил, что Княжнюк не знает Беркута в лицо, никогда не видел его и лишь случайно догадался, что перед ним партизан. Однако теперь Крамарчук допускал, что всему этому можно найти иное объяснение. Хоть издали, но Княжнюк все же видел Беркута во дворе у Лесича. И, если бы на Беркуте была эсэсовская форма, он сказал бы эти слова ему самому.

Да, к сожалению, командир не учел того обстоятельства, что его, Крамарчука, может подвести внешнее сходство с ним. Впрочем, сам он тоже обязан был предусмотреть такой поворот событий. А коль так — в отряде не должны знать об ошибке Беркута. Пусть для всех остальных останется загадкой, почему Кравчук схватился за оружие.

Неизвестно, замечал ли это Беркут, но он, Крамарчук, как только мог, поддерживал его авторитет в группе. Это там, в доте, он иногда мог сделать вид, что приказ новоиспеченного лейтенантика для него ничего не значит. А здесь все было искренне. Потому что он искренне удивлялся бесстрашию Беркута, его необъяснимой выдержке, умению рисковать.

Странное дело, иногда ему казалось, что страх перед гибелью, который заставлял содрогаться сейчас миллионы людей, Андрею Громову вообще неведом. Во всяком случае, внешне Беркут никак не проявлял его.

Их встреча тогда, в сорок первом, после гибели Зотова, была недолгой. Выступив ночью в поход к линии фронта, они уже на рассвете нарвались на засаду, встряли в бой и, отходя, потеряли друг друга из виду. При этом Крамарчук был убежден, что Громов погиб вместе с остальными ребятами. Но не прошло и недели, как состоялась его новая встреча с лейтенантом.

Крамарчук и сейчас до мельчайших подробностей помнит тот жестокий бой, когда их, семерых окруженцев (Николай случайно наткнулся на эту группу в лесу), пробивавшихся к своим, обнаружил отряд карателей. Фашисты сразу же вытеснили их из леса и окружили в полуразрушенном доме на окраине хуторка. Сколько они еще смогли бы продержаться тогда? Наверное, считанные минуты. Трое уже погибли. Корнев, Костенко и Бужич хотя и продолжали отстреливаться, но были ранены. Да и оставалось у них всего-то по обойме на винтовку.

Перед последней атакой вермахтовцы дали себе и им небольшую передышку. Заправившись шнапсом, они с издевкой приглашали к себе в гости. «Рус Ваня, сдавайся за стакан водка! — решил доконать их какой-то ротный полиглот. — Убьешь комиссар — два стакан!» А потом, нахохотавшись, пошли в полный рост. Красноармейцы подпускали их поближе, кольцо сужалось… спасения ждать было неоткуда, и вдруг произошло невероятное: буквально за секунду до того, как Николай скомандовал своей группе «Огонь!», — из густых зарослей оврага ударил длинной прицельной очередью ручной пулемет. Он вклинился в эту военную драму настолько неожиданно, что немцы на какое-то мгновение оцепенели. Этого было достаточно, чтобы пятеро или шестеро из них так и остались лежать возле руин. Остальные залегли и, отстреливаясь, начали отползать к хутору. Но пулеметчик сумел перебежать извилистым оврагом им в тыл и снова открыл огонь, на сей раз пристроив свой пулемет на развилке ветвей старого дуба. И тогда, решив, что их окружают, гитлеровцы не выдержали и врассыпную бросились к лесу.

Воспользовавшись неожиданным прикрытием, Крамарчук и его товарищи тоже отползли за развалины сарая и уже оттуда перебежали в лесок по другую сторону оврага. Через несколько минут их и разыскал там пулеметчик. Только был он уже без пулемета. Через плечо у него висел немецкий автомат, а под мышкой чернел сверток с немецкой формой. К величайшему удивлению Крамарчука, это был его командир.

— Это еще зачем? — поинтересовался Николай, кивнув на сверток. Поинтересовался уже после того, как обнял его, хотя знал, что Громов терпеть не мог сантиментов.

— Тебе бы пора привыкнуть, что мы в тылу врага. И действовать придется, исходя из обстановки, не брезгуя при этом ни формой, ни оружием противника, — суховато, в своей привычной манере, ответил Громов. — А что, из тех твоих ребят?… — помрачнел он, оглядывая бойцов группы.

— Нет их уже, лейтенант. Такие хлопцы были, такие хлопцы! А кто с вами остался?

— Со мной отошли Готванюк и Литвак.

— Ну?! И оба живы?

— Дожидаются меня в деревне. Надеюсь, дождутся.

Через несколько минут Беркут уже был в форме немецкого унтер-офицера. И хотя мундир оказался несколько тесноватым, все как-то сразу признали в нем «настоящего немца». Есть у него дар перевоплощения, есть.

— Лесок этот небольшой, — чеканил Громов сухим командирским тоном. — Через полчаса фашисты, которых мы отогнали, вернутся с подкреплением и сразу же окружат и прочешут его. Я тут неподалеку говорил с одним стариком. Он сообщил, что километрах в двух отсюда начинается Черный лес. Правда, добираться до него придется через поле, шоссе и железную дорогу. Но выбора у нас нет. Десять минут вам на то, чтобы перевязать друг друга и приготовиться к маршу. Винтовки пока спрячем здесь…

— Что значит «спрячем»? — подозрительно покосился на него худощавый, по-мальчишески вспыльчивый ефрейтор Костенко, которому вся эта история с появлением и исчезновением лейтенанта (вкратце пересказанная Крамарчуком, пока Громов переодевался) жутко не понравилась. — Может, ты прикажешь нам еще и руки поднять?

— Именно это я собираюсь приказать, — твердо, с полным спокойствием ответил Громов. — Вы превратитесь в пленных, которых я буду вести на сборный пункт, в тыл, чтобы сдать. Не волнуйтесь, проведу чисто. Слава Богу, не раз видел, как это делают немцы.

Корнев, Костенко и Бужич растерянно переглянулись. Но и доверия к нему не прибавилось. Что же касается Крамарчука, то, глядя на спокойное, волевое лицо Громова, он впервые за эти четыре недели блужданий по тылам противника почувствовал себя более-менее уверенно. Он понимал, что выходить вот так, без оружия, да еще среди бела дня — огромный риск. Однако только он один знал Громова и поэтому, ни минуты не колеблясь, поддержал командира.

Позже фашисты, сплошным потоком двигавшиеся по шоссе, видели, как рослый, уверенный в себе унтер с засученными рукавами вел четверых пленных красноармейцев. Один — четверых! У кого были фотоаппараты, спешили запечатлеть этот эпизод войны как свидетельство настоящего арийского духа.

Унтер-офицер вел пленных обочиной, на запад, в тыл, чтобы сдать на сборный пункт. Ни в его действиях, ни в поведении испуганных, покорных судьбе русских не было ничего такого, что вызывало бы сомнение.

Подталкивая дулом автомата то одного, то другого «пленника», Беркут просил прикурить у мотоциклистов, охотно отвечал на вопросы какого-то офицера в черном мундире… И Николая поражало, с каким удивительным спокойствием он держался при этом. Что же касается остальных бойцов, то им просто не верилось, что среди измученных, растерянных окруженцев, мечущихся по вражеским тылам в надежде вырваться из этого ада, вдруг может оказаться человек, который хладнокровно общается с врагами, в совершенстве владеет их языком и вообще чувствует себя так, словно воюет в тылу врага по крайней мере два-три года.

* * *

Приметив на другой стороне шоссе разрушенное село, Беркут перегнал своих «пленных» через дорогу и повел к руинам, за которыми, метрах в пятистах, млел под полуденным солнцем спасительный лес. Казалось — все. Теперь уже ничто не сможет помешать им скрыться в чащобе. Однако пройдя еще немного, они увидели в низине за селом подбитый немецкий танк, возле которого копошились двое гитлеровцев.

Вермахтовцы тоже обратили внимание на странную процессию, двигавшуюся почему-то… в сторону леса. Один из танкистов, правда, не придал этому особого значения и скрылся в башне. Зато второй, офицер, не в меру придирчиво оглядел унтера и пленных и, не задав ни единого вопроса, неожиданно выхватил пистолет.

Крамарчук и его товарищи уже готовы были кинуться врассыпную, полагаясь каждый на свое счастье. Не растерялся лишь Громов. Он гаркнул на них ломаным русским: «Стоять на месте, свиньи!» — подбежал к офицеру и, отдав честь, начал докладывать, что, по приказанию своего командира, ведет расстреливать пленных комиссаров. Подальше от дороги.

Офицер внимательно выслушал его, вроде бы успокоился, но все-таки велел предъявить документы. Громов подал ему какие-то бумаги, однако рассмотреть их офицер не успел. Стоило ему опустить глаза, как Андрей молниеносными ударами в висок и гортань свалил его на землю, мигом обезоружил, вскочил на броню танка и выстрелил во второго фашиста, голова которого как раз показалась над люком. Быстрота, с которой действовал Беркут, казалась сверхъестественной. И когда, собрав последние силы, раненые «пленные» перебежали под прикрытием Беркута и Крамарчука к лесу, даже Костенко, который, как он потом признался, все еще подозревал, что Беркут завербован и подослан фашистами для какой-то хитромудрой провокации, наконец-то поверил ему. Поверил именно лейтенанту, но не в правдоподобность того, что с ним только что произошло. И через несколько часов к ним уже присоединились Литвак и Готванюк.

Так вот и зарождался их небольшой отряд, который и в селах, и в соседних отрядах уже давно называли группой Беркута.

— Тебе бы у него поучиться… У лейтенанта, — посоветовал как-то Крамарчуку Орест Костенко. Он сказал это как бы между прочим, но сержант понял, что Орест и сам старается подражать Громову, да только удается ему это слишком плохо. — Вы-то ведь и похожи друг на друга внешне, словно близнецы. Но только внешне. Характером бы поравняться — другое дело. Характер — это, брат, и есть судьба: тут тебе и сила воли, и доброта или жестокость, и удача.

Эти слова Костенко и стали первым толчком к тому внутреннему самосовершенствованию, которое заставляло теперь Николая внимательно присматриваться ко всему, что делает Беркут, и стараться быть похожим на него. Существовала какая-то неведомая сила, вечно притягивавшая его к Громову, вынуждавшая преклоняться перед ним, учиться у лейтенанта и даже беззастенчиво подражать. Да и Беркут сдружился с ним намного крепче, чем с остальными бойцами. Это позволяло Николаю время от времени подсаживаться к Громову и, начиная разговор с воспоминаний о днях, проведенных в доте, постепенно расспрашивать, откуда он родом, кто родители, как попал в дот, как научился немецкому языку и приемам борьбы. Так что вскоре он уже знал и о братьях-китайцах, давших Андрею Громову первую охотничью закалку, и о семействе немцев-интернационалистов…

Интересовало все это Крамарчука еще и по той причине, что сам он понятия не имел о том, откуда родом и кто его родители. Подкидыш, детдомовец, человек без роду-племени… Из детдома сбежал после шестого класса. Ездил по городам, перебивался случайными заработками. В Кировограде, на вокзале, судьба свела его с молодым цыганом. Поскольку Николаю было совершенно безразлично, к какому народу причислять себя, он придумал легенду об отце-цыгане, который ушел со своим табором, не зная, что в одном из сел молодая женщина родила ему сына. Родила, подкинула незнакомым людям, а сама бросилась искать своего любимого. Легенда сработала, и молодой цыган привел его в табор.

Там Николая поначалу приняли хорошо. Черноволосый, смуглый, коренастый, он и впрямь мало чем отличался от любого из молодых цыган. Коль уж он не знает — не ведает, кто отец, то почему бы не предположить, что грех этот действительно лежит на одном из ловеласов из их кочующего племени?

Однако вскоре стало ясно, что обычаям цыганским Крамарчук следует крайне неохотно и довольно скоро нажил себе в таборе несколько лютых врагов. К тому же с одним из них пришлось подраться, и кончилось все тем, что как-то на рассвете его разбудил вожак табора, бывший конокрад Вайда. Он вывел Николая за табор и сказал: «Помяни мое слово: не знаю, кто тебя произвел на свет, но настоящим цыганом ты никогда не был и не будешь, потому что душа у тебя хоть и божеская, но не цыганская. И мой тебе совет: исчезни еще до утра. Последнее время в таборе и так беда за бедой. Не хочу, чтобы не сегодня завтра здесь произошло еще и убийство. Бери моего коня и скачи в то село, где тебе приглянулась молодая вдова. Я это приметил. Не бойся, бери в жены. Поверь старому цыгану: не пожалеешь».

«А как же конь? Неужели?…»

«Да что конь?! Не о коне сейчас разговор, отпустишь — и все тут. Дорогу к табору он сам найдет. Верю, что отпустишь. Зачем он тебе?»

Совет был жестоким, как приговор всей его цыганской вольницы, но житейски мудрым. Не пытаясь ослушаться его, Крамарчук вскочил на коня и поскакал в степь. А еще через неделю он женился на той самой приглянувшейся ему вдове, на Оляне. Детей у них, правда, не было, однако жили мирно, по-доброму — и до службы Николая в армии, и уже после того, когда он вернулся в село сержантом. Казалось ему тогда, что все в его бытии окончательно сложилось, оформилось и устоялось. Но вот в окрестностях местечка вновь появился табор Вайды, и все устоявшееся в его жизни и взглядах вдруг вскрылось, словно лед на весенней реке. В этот раз в таборе как-то сразу признали его. Были костры, банкеты и пляски. Были советы, гадания и лукавые взгляды молодой цыганки, жених которой погиб от вил хозяина, у которого хотел увести телку — запастись мясом для свадьбы. Но все это продолжалось очень и очень недолго. До тех пор, пока Николай не понял, что мир создал только одну женщину, которая нужна ему. И эта женщина ждала в селе, в построенной им самим хате.

Теперь уже Вайда не хотел отпускать его. В таборе оставалось слишком мало мужчин: одни погибли в драках, другие оказались в тюрьме, третьи умерли от хворей. Крамарчуку даже пригрозили, что не жить ему, если вздумает сбежать. Но звездной июньской ночью, когда табор устроил себе очередное веселье, Николай сумел незаметно увести коня барона, самого быстрого из цыганского табуна, и поскакал в степь, к ближайшему селу. Там, в степи, он и услышал гул первых самолетов, бомбивших железнодорожный мост через реку. Было это на рассвете 22 июня 1941 года. А дома, вместо того чтобы укорять его, Оляна молча протянула повестку из военкомата.

Так стоит ли удивляться, что он, человек без роду без племени, старался подражать Беркуту? Иногда ему действительно казалось, что Громов — это… он сам. Только уже тот, каким стал бы, если бы судьба его сложилась намного счастливее. А разве он не имеет права на такую судьбу?

* * *

До лагеря Крамарчук успел добраться почти одновременно с Готванюком, Костенко и Лесичем. Но, узнав, куда отправился Беркут, понял, что сегодня ему не повезло вдвойне. Сейчас он должен был вместе с Андреем находиться в крепости, охранять его, рисковать вместе с ним…

Попасть в цитадель он уже, конечно, не сможет — Николай это понимал. Но все же, бегло рассказав Федору Литваку, оставшемуся старшим в лагере, как погиб Корнев, снова отправился к шоссе, чтобы где-то там дождаться Беркута. «Кто знает, — рассуждал он, — вдруг немцы будут преследовать группу, и тогда мое появление на ночном шоссе окажется таким же спасительным, как когда-то появление пулеметчика Беркута на околице разрушенного опустевшего хутора?» Где-то в душе ему хотелось, чтобы так оно все и произошло. Чтобы лейтенант тоже почувствовал себя спасенным, а значит, и должником.

10

К крепости лейтенант решил добираться проселочной дорогой, через окраины. Путь этот был намного длиннее, зато казался менее рискованным. Но, как назло, едва партизаны приблизились к пригородному поселку, их остановил патруль полевой жандармерии.

Беркут сразу же вышел из машины. В таких ситуациях он всегда чувствовал себя в кабине слишком неуютно, как в ловушке.

Обойдя передок, Андрей остановился возле жандармского офицера, который уже успел открыть дверцу и приказал водителю предъявить пропуск. Увидев перед собой офицера СС, тот вежливо приветствовал его.

— Служба, господин оберштурмфюрер.

— Все правильно, лейтенант. Делайте свое дело. — Главное, что сейчас волновало его, чтобы водитель не успел сказать чего-нибудь лишнего начальнику патруля. На всякий случай Беркут даже занял такую позицию, чтобы видеть одновременно и водителя, и офицера, и тех двух жандармов, которые уже заглядывали в кузов, требуя документы у Мазовецкого и Колара. Он знал, что бумаги у них надежные — помогли ребята из отряда Иванюка, но все равно нужно быть готовым к любой неожиданности.

— Куда направляетесь, господин оберштурмфюрер? — спросил лейтенант, довольно быстро вернув документы водителю.

— В крепость. В расположение отряда «Рыцарей Черного леса».

— А что, такой отряд существует? — удивился жандарм. — Впервые слышу. Это из солдат СС?

— Да, — сдержанно ответил Беркут. — Кстати, им командует гауптштурмфюрер Штубер. У меня к нему срочное дело. Вы его, конечно, знаете?

— Не знаю, — отрубил жандарм.

— Нужны мои документы?

— Нет необходимости, господин оберштурмфюрер. Да, я вспомнил, в крепости, в цитадели, действительно расположился какой-то отряд. Правда, не слышал, чтобы у него было такое воинственное рыцарское название.

— Похоже, что рыцарство снова входит в моду. Говорят, что и сам Штубер будто бы ведет свой род еще от знатных тевтонских рыцарей.

— Извините, господин оберштурмфюрер, — откозырял лейтенант, давая понять, что проверка закончена. — К родословным я отношусь скептически. Кто может с уверенностью сказать, кем были его предки в каком-то там двенадцатом или четырнадцатом столетии? Все это аристократические бредни. Аристократы выдумывают их, чтобы хоть как-то возвыситься над остальными. Фюрер — не аристократ, а весь мир уже, по существу, стоит перед ним на коленях.

— Фюрера трудно заподозрить в аристократизме, — охотно согласился Беркут.

— Вы не так поняли меня. Я не в том смысле. Он не аристократ по своей родословной. Его аристократизм — это аристократизм духа.

— Вот как?!

— Ничего подозрительного, — доложили жандармы своему офицеру.

— Счастливого пути, господин оберштурмфюрер, — еще раз отдал честь лейтенант. — Не советую выезжать из крепости после захода солнца. Эта дорога небезопасна даже днем.

— Я привык к опасностям, лейтенант, — сухо ответил Беркут, захлопывая дверцу кабины.

Прежде чем тронуться с места, водитель тоскливо посмотрел на жандармов, спокойно отходивших к обочине. Беркут понимал, что в душе этот немец сейчас проклинает его, и только страх, удушающий страх перед смертью, не позволяет ему выскочить из кабины и броситься под защиту патруля.

Метрах в тридцати от мостика, ведущего к крепостным воротам, Беркут приказал водителю остановиться и развернуть машину.

— Ждать будешь здесь. Когда мы с унтер-офицером вернемся, отвезешь к тому месту, где похоронили убитых. Там мы тебя отпустим. Можешь в этом не сомневаться.

Мазовецкий и Колар уже стояли возле кабины. Они еще не совсем ясно представляли себе, что задумал их командир, и теперь ждали приказа.

— Останешься с водителем в кабине, — сказал Беркут Колару. — Будете ждать меня и «господина унтер-офицера». Из кабины не выходить. При малейшей попытке водителя бежать — стреляй без предупреждения, — последние слова он повторил по-немецки, чтобы понял и водитель. — Кстати, ты, кажется, говорил, что умеешь водить машину.

— Отец был шофером на полуторке… Но прав у меня нет.

— Не волнуйся. Права нам выдаст гестапо. Пока я наношу визит вежливости гауптштурмфюреру, разберись, как управлять этой машиной. Только не забывай о водителе.

— Хорошо, командир.

— Если через полчаса не вернемся или не появимся через пять минут после начала стрельбы в крепости — заставишь водителя гнать машину подальше отсюда. Еще лучше — сам садись за руль. Только уже без пассажира.

— Глупости. Возвращаться в лагерь мы будем вместе, — твердо ответил Колар.

11

Едва Штубер успел поужинать, как вошел Зебольд.

— Пленных расстрелять здесь или вывести из крепости?

— Почему обязательно расстреливать? — нахмурился Штубер. — Я что, отдавал такой приказ?

— Нет, такого приказа вы не отдавали. Но ведь…

— Это самые выносливые из пленных. Медицинская комиссия специально отбирала их для работы в Германии. В соответствующих документах они уже числятся в качестве надежной рабочей силы рейха. Кроме того, я обещал коменданту лагеря, что возвращу их. А пока что — тренироваться до полной темноты и полного изнеможения. Я видел, как дерутся наши люди, фельдфебель. Наблюдал это, сгорая от стыда.

— Что вы хотите, господин гауптштурмфюрер? Большинство из них не побывало ни в одном настоящем деле. Жаль, нет ребят, с которыми мы начинали здесь в сорок первом. Не говоря уже о тех, с которыми я развлекался в ночь перед нападением наших войск на Польшу. Но пленных я все-таки советовал бы ликвидировать. Они ведь знают теперь наших людей в лицо. Нам это совсем ни к чему.

— Через два дня они будут в эшелонах, — махнул рукой Штубер. — Я не могу нарушать обещание. Да и риск минимальный.

— Думаю, что отвозить их сейчас в лагерь тоже небезопасно.

— Ах, вот что вас беспокоит! — жестко улыбнулся Штубер. — Их не нужно никуда отвозить, мой фельдфебель. Загоните в подземелье. Заприте. Выставьте надежную охрану. А на рассвете доставите в лагерь. И учтите: я обещал вернуть всех. Если нам понадобятся смертники, комендант немедленно обеспечит ими.

В эту минуту резко зазвонил телефон.

Чтобы не мешать разговору, Зебольд поспешно вышел.

— Господин гауптштурмфюрер, — послышался голос унтер-офицера, старшего поста у крепостных ворот, — к вам хочет пройти господин оберштурмфюрер СС Ольбрехт.

— Ольбрехт? — недоуменно переспросил Штубер. — Никогда не слышал такой фамилии. Откуда он? Как оказался у крепости?

— Сейчас — от шефа местного абвера. А вообще — из ставки гауляйтера. У него к вам важное дело. Документы мы проверили.

— Извинитесь и пропустите.

— Его сопровождает унтер-офицер, — запоздало добавил старший поста.

— Пропустить обоих.

12

До того как на пороге появился нежданный гость, Штубер успел открыть бутылку коньяку и приготовить рюмки. Он лихорадочно пытался понять причину и цель этого неожиданного визита. Почему Ранке не предупредил его? Разве что Ольбрехт сам просил подполковника не предупреждать? Если он приехал с инспекторской проверкой, такое вполне возможно…

Оберштурмфюрер вошел один, без сопровождающего. Резко откинув одеяло, он остановился на пороге и холодно смерил Штубера острым пронизывающим взглядом.

— Хайль Гитлер! — первым приветствовал его хозяин башни, хотя был старшим по чину. — Рад видеть вас в расположении отряда специального назначения, господин Ольбрехт.

— Я тоже… Рад… Очень.

— Прошу садиться, господин оберштурмфюрер. Разрешите по рюмке коньяку?

— Благодарю, — ответил нежданный гость. — По рюмке в такой чудесный вечер не помешает.

Пока Штубер наполнял рюмки, Беркут оценивающе разглядывал его. Спортивная фигура, сильные жилистые руки, выразительное волевое лицо… Да, несомненно, это был тот самый офицер, которого он когда-то взял в плен во время боя за мост. Как давно это было! «Странно, что он не узнал меня. Сбил с толку мундир? Впрочем, при свете этой керосинки… Я-то в более выгодном положении — я знал, кого увижу здесь. А ему доложили об Ольбрехте».

— В ставке гауляйтера интересуются, когда вы намереваетесь развернуть активные действия, господин Штубер, — взял он свою рюмку. — И поймите: это не праздное любопытство…

— Ровно два часа назад я говорил об этом с шефом местного отделения абвера подполковником Ранке. Дело в том, что мне нужен еще хотя бы месяц. Завтра, например, намечено впервые выехать в лес, установить там палатки и переночевать. Кому-нибудь это может показаться смешным, но большинство моих людей никогда в жизни и часа не провели в ночном лесу. Кроме того, накапливаем сведения о партизанских отрядах, действующих в радиусе ста километров.

— Сколько же их?

— Активных выявлено три: «Мститель», которым руководит некий Роднин из офицеров-окруженцев; отряд Иванюка — почти полностью состоящий из местного населения. И отряд Кожуха. Этот, последний, базируется вдали от Подольска, и сведений о нем немного.

— Итак, три отряда?… — уточнил гость.

— Существует еще небольшая группа Беркута, весьма нагло действующая чуть ли не на окраинах Подольска. Характер ее полностью пока не выяснен. По данным гестапо, это разведывательно-диверсионная группа, ядро которой составляют профессионалы. Операции они проводят уверенно, идут на любой риск. И хотя значительного ущерба не наносят, однако на настроение местного населения влияют весьма отрицательно.

Беркут вдруг заметил, что эсэсовец смотрит на него несколько высокомерно и даже насмешливо.

«Неужели узнал? Он узнал меня и этот отчет — всего лишь игра? Но зачем она нужна?»

— Благодарю, гауптштурмфюрер. Подполковник Ранке уже дал мне кое-какие сведения о группе Беркута. Кажется, вы не согласны с версией гестапо и абвера относительно ее происхождения, не правда ли? — оберштурмфюрер наконец осушил свою рюмку и поставил ее на стол, но не садился. Оба продолжали стоять.

— Не согласен. Полагаю, имеем дело с непрофессионалами. А гестапо не согласно с этим. Вероятнее всего, в ядре этой группы — два-три отчаянных смельчака, владеющих немецким. Допускаю даже, что их руководитель — подлинный немец. Из местных колонистов, завербованных большевиками. Впервые я столкнулся с ним еще в сорок первом. Тогда он был комендантом одного из дотов Подольского укрепрайона.

— О, значит, вы лично знакомы с Беркутом? Почему же тогда гестапо не верит, что он всего лишь бывший комендант дота?

— Почему же, верит. Но прошло много времени. Там считают, что его успели подготовить в разведшколе и опять забросить сюда. Но я в этом сомневаюсь. Замечу, что фигура весьма неординарная, кем бы он ни оказался на самом деле. Анализируя его операции, действительно легко поверить, что имеешь дело с грамотным, хитрым и хорошо подготовленным диверсантом. Отлично подготовленным. С большой практикой. И очень своеобразным почерком.

— Тем не менее вас это не убеждает, — иронично заключил Беркут. — Почему?

— Потому что по натуре своей он остается обычным партизаном. Ну, еще, как их здесь называют, народным мстителем. История Украины знает много таких народных вождей. Тем не менее я ценю его талант и мужество.

— В гестапо даже утверждают, что вы слишком увлекаетесь подвигами Беркута. Вместо того, чтобы обнаружить базу группы и уничтожить ее.

— Ах, это гестапо… Подозрение — их первая заповедь. Что же касается группы, то операция, собственно, уже началась. Любопытный вариант. Я написал Беркуту письмо и пригласил его сюда.

Ольбрехт в недоумении покачал головой. Он ждал разъяснений.

— Письмо должен передать один из местных крестьян. Бывший связной Беркута.

— Связной согласился сотрудничать с нами?

— Нет. Все несколько сложнее. Старик передаст Беркуту письмо. Только и всего. Передача письма — за свободу. В обычной ситуации такой ход мог бы показаться лишенным смысла. Но в данном случае речь идет не о простом главаре лесной банды. К тому же я хочу предложить условия, на которых Беркут может согласиться работать с нами.

Гость скептически улыбнулся, и Штубер заметил эту улыбку.

— Я готов сотрудничать с этим человеком на любых условиях. И сдержу свое слово. Чтобы избежать провала, Беркут как агент не будет зафиксирован ни в одном из досье абвера, гестапо, жандармерии или службы безопасности. Пока что, разумеется. Зато, имея такого союзника, мы за два-три месяца сумеем проникнуть во все окрестные партизанские отряды и подпольные группы и ликвидировать их. А затем перебросить свои силы в другой регион.

— Размах… — согласился оберштурмфюрер. — Стало быть, рассчитываете, что он отзовется на письмо, положившись на ваше честное слово? Не могу понять, на чем построен ваш расчет.

— Кроме всего прочего, на особенностях характера Беркута, его взглядах на войну и собственное участие в ней. Наконец, на его самолюбии.

— Что ж, вы неплохой психолог, — спокойно произнес Ольбрехт. И только теперь Штубер обратил внимание на то, что кобура его расстегнута и рука лежит на пистолете. — Все рассчитано верно. Позвольте представиться: я и есть тот самый Беркут, — выхватил он оружие. — Спокойно! Снять ремень и бросить в угол.

В то же мгновение закрывавшее вход одеяло приподнялось и на пороге, с пистолетом в руке, вырос высокий русоволосый унтер-офицер.

Руки Штубера легли на пояс у пряжки. Однако трудно было предугадать, как он поступит в следующий момент: расстегнет ее или схватится за оружие.

— К чему все эти предосторожности, господин Беркут? — Громов сразу же обратил внимание, что сказано это было довольно спокойно. Даже несколько небрежно, с вызовом. — Да, вы действительно прибыли в крепость, но, согласитесь, по моему приглашению. Так цените мою элементарную вежливость. Неужели вы полагаете, что я не узнал вас, не понял, с кем имею дело?

— Не поняли и не пытайтесь разубеждать меня в этом, гауптштурмфюрер.

— В таком случае я разочарован, Беркут. По-моему, вы просто не готовы к… новым взаимоотношениям, — помрачнел Штубер. — Вообще не готовы, в силу своего мировоззрения, и в этом ваш недостаток.

— Но есть и некоторые достоинства.

— Есть, конечно, — Штубер медленно снял ремень, отбросил его в угол и тут же выхватил откуда-то из-под полы френча маленький, почти миниатюрный пистолетик; каким-то неуловимым движением выхватил его… — Я не буду стрелять! — предупредил не столько Беркута, сколько стоящего за порогом. — Но учтите: любой выстрел, ваш или мой, — и из крепости вам уже не вырваться. Да и не затем я приглашал вас сюда, Беркут, чтобы устраивать дуэли на швейцарских пистолетиках.

— Вот и отложите его в сторону, — пожал плечами Беркут, демонстративно вкладывая свое оружие в кобуру. — Мой ординарец спустится вниз и подождет там, а мы сумеем спокойно поговорить. Время у меня еще есть.

— Рад, наконец-то мы нашли общий язык, — воинственно ухмыльнулся Штубер.

«А у него это неплохо отработано: пистолетик из-под полы… — подумал Беркут. — И действительно великолепная реакция. Я даже не успел зафиксировать движение его руки».

Чтобы окончательно успокоить Штубера, он придвинул стул поближе к столу и сел. Гауптштурмфюрер недоверчиво покосился в сторону Мазовецкого, вернее, в сторону руки с пистолетом, потому что сам Мазовецкий уже стоял за порогом, втиснувшись в небольшую нишу.

— Подожди меня внизу, — не оборачиваясь, приказал Беркут по-немецки.

* * *

На минуту воцарилась тишина. Видимо, Мазовецкий раздумывал: спускаться или все же подождать у входа. А когда вновь послышались его шаги, Штубер воинственно улыбнулся, положил пистолетик на стол и указательным пальцем отодвинул его подальше. Затем медленно встал, поднял с пола свой ремень и тоже положил на стол.

«Неужто и впрямь сразу догадался, с кем имеет дело? — напряженно всматривался в его лицо Громов, словно хотел прочесть на нем ответ. — Нет, если бы догадывался, то и встретил, и говорил бы со мной иначе».

— Итак, жестами вежливости мы обменялись, — первым заговорил Беркут, когда Штубер опять сел на свое место и потянулся к бутылке с коньяком. — А теперь к делу. Хотя я пока что не спешу, времени у нас все равно маловато, поэтому слушаю вас, гауптштурмфюрер, слушаю. Я здесь по вашей инициативе.

— Каким образом старик сумел передать вам письмо?

— У нас отлично налажена почтовая связь.

— И все-таки? — гауптштурмфюрер налил в рюмки коньяку и одну из них пододвинул к Беркуту. Из своей сразу же отпил. Он, как мог, демонстрировал полное доверие.

— Мы ведь встретились не для того, чтобы выведывать друг у друга военные тайны?

— Ну, в любом случае вы уже кое-что выведали, — заметил Штубер. — Однако не будем об этом. Господин Беркут, я самым тщательным образом проанализировал сведения о вас, имеющиеся в досье различных служб. Еще прошлой осенью в окрестных селах, да и здесь, в Подольске, распространился слух, будто бы в наши леса заброшена особая команда парашютистов-диверсантов, то есть группа Беркута. И будто бы в ее составе прекрасно подготовленные разведчики, минеры и вообще ребята-сорвиголовы… Такова легенда. Но это — легенда. А изучив донесения, касающиеся ваших диверсий, я, как вы уже знаете, пришел к выводу, что группа возникла стихийно и состоит из окруженцев и гражданских лиц, не желающих контактировать с новой властью, одним словом, непрофессионалов.

— Из этого следует, что вы считаете себя профессионалом?

— Я не стыжусь этого, господин Беркут. Как не стыдится своего ремесла любой другой профессионал. Мало того, в известной мере я принадлежу к профессионалам международного класса — пусть это не покажется проявлением моей нескромности. Просто в данном случае следует называть вещи своими именами. В этом смысл нашей встречи.

— Несомненно.

— Однако вернемся к моей версии. Группа Беркута возникла стихийно. Но во главе ее — обычный окруженец, бывший комендант одного из дотов «Сталинской линии». Вопреки сложившемуся мнению, его — то есть вас, лейтенант Беркут, — никто не готовил, никто не засылал сюда и никто не уполномочивал создавать такую группу. Тем не менее вы оказались способным организатором. К тому же свободно владеете немецким, хладнокровны, умеете подавлять в себе чувство страха, не задумываясь идете на риск. Даже тогда, когда в этом нет необходимости.

— Но какое это имеет значение: профессионал я или нет? Война, как вы убедились, затягивается и продлится, вероятно, еще года два. За это время все мы, уцелевшие, станем профессионалами. Вот только одни будут по-прежнему называться оккупантами и убийцами, а другие — народными мстителями. Что, согласитесь, не одно и то же.

— Я думаю, что разделимся мы в основном на мертвых и… профессионалов. Однако вернемся к вашему вопросу. Могу понять кадровых разведчиков и диверсантов, которых засылают сюда, в тыл, после соответствующей подготовки. Они работают в течение определенного времени, зная, что в штабах и центрах помнят о них, прикалывают к их парадным кителям ордена, повышают в звании. Словом, они знают, за что рискуют. Будем говорить откровенно: вы исключительно способный диверсант. Но что заставляет вас работать вот так, по собственной инициативе? Почему вы не ушли за линию фронта, не попытались окончить диверсионную школу?

— Я должен объяснять? — поиграл желваками Громов.

— Не обязательно, — согласился Штубер, выдержав длинную, выжидательную паузу. — Мне и так ясно, что для вас борьба здесь, в тылу, — идеальный способ самовыражения, проявления своих способностей. Если вы отбросите свои помпезные политические толкования и спросите себя об этом откровенно, то согласитесь со мной. Впрочем, не будем дискутировать.

— Это все, что вы хотели мне сказать?

— Я хотел предложить то же, что уже предлагал, когда вы были в доте смертников, то есть сотрудничество. Обратите внимание: сотрудничество не с гитлеровской Германией, не с доблестными войсками фюрера, а со мной и такими людьми, как я, как мы с вами, профессионалами войны. Поверьте, как бы ни менялись обстоятельства и политические ситуации, такие люди не теряют своей ценности и ореола славы. Ими будут восхищаться и через много лет после войны. Восхищаться и подражать.

— Божественно. Теперь я начинаю понимать вас. Стало быть, сотрудничество двух профессионалов. И на каких же условиях?

— Об условиях я уже говорил. Но появился один нюанс. Да не волнуйтесь вы, Беркут, — неожиданно рассмеялся гауптштурмфюрер, чувствуя, что замысел его близок к осуществлению. — Права рисковать жизнью мы вас не лишим, прекрасно зная, что без этого жизнь теряет для вас всякий смысл. Но вы понимаете, что партизанщина — явление временное. Рано или поздно все, кто находится сейчас в лесах, будут перебиты, вымрут от эпидемий или попросту выйдут и сложат оружие.

— Ну, положим, исход партизанского движения видится мне иначе.

— Сложат, сложат, лейтенант: кто оружие, кто головы… Но даже те, кто сдастся, уже не будут иметь надежды на будущее. Независимо от того, какими подвигами они прославились перед местным населением — кучкой старых женщин и стариков из окрестных сел. Правда, кое-кто попытается перейти линию фронта. Но поверьте, как только вы перейдете ее, вас сразу же посадят в концлагерь и будут долго выяснять, почему сразу же не вышли из окружения и не вернулись в часть и, вообще, чем все это время занимались. А потом в лучшем случае — штрафная рота. Так зачем вам ввязываться в эту историю? Я предлагаю сотрудничество на рыцарских условиях. При которых не пострадает ваше достоинство.

— Каких же?

— Группа остается в лесу. Но действуют в ней лишь те, кто примет наши условия. Полагаю, Беркут достаточно авторитетен, чтобы к его мнению прислушались. Ну а тех, кто не прислушается…

— Понятно.

— Итак, вы будете руководителем группы. В свою очередь, мы всеми возможными способами пропаганды будем поддерживать легенду о бесстрашном Беркуте, приписывая ему даже те подвиги, которых он никогда не совершал. Конкретнее — диверсии, проводимые другими партизанскими отрядами и группами.

— Это уже интересно.

— Прослышав о вашей славе, в группу будут стекаться все, кто сочувствует большевикам. Ну а мы, естественно, будем вовремя нейтрализовывать их, отводя при этом от вас малейшие подозрения.

«Ишь как: “нейтрализовывать”! — возмутился про себя Громов. — Изобрел-таки термин! Чтобы не шокировать ранимого лейтенанта Беркута».

— Что же касается будущего, то давайте пофантазируем. Почему бы не допустить, что вы станете здесь, у себя на Украине, национальным героем, как, например, Хмельницкий, Кармелюк, Наливайко… Или кто там еще? Вы знаете их имена лучше меня. Героем, который сразу же после поражения Москвы, во избежание бессмысленного кровопролития, с достоинством капитулирует перед победителем. А потом, по воле правительства рейха, отдающего должное его мужеству, будет назначен на какой-нибудь высокий государственный пост.

— Простите, гауптштурмфюрер, какого государства?

— Украинского. В составе рейха. Впрочем, не следует принимать меня за чиновника, раздающего посты и кресла.

— А в случае поражения Германии?

— Поражения? — удивленно переспросил Штубер, несколько замявшись. Такой вопрос Беркута явно не был предусмотрен в его подробно разработанном плане встречи с мятежным лейтенантом… — В случае поражения вы или останетесь на Украине и будете продолжать борьбу с большевиками, или же присоединитесь к нам, к группе Скорцени, и станете разведчиком и диверсантом международного класса. Отто обещал, что я пробуду здесь в крайнем случае до осени. А когда в Подольске миссия моя будет закончена, влиятельные друзья предложат место с более подходящим климатом, например, Италию, Францию или Испанию.

— Скорцени? Мне это имя ни о чем не говорит. Кто-то из итальянских фашистов?

— Вот видите, как все просто! Будь вы профессионалом, это имя, конечно же, было бы вам известно. Он — немец, но сомневаюсь, чтобы он был ревностным национал-социалистом, демократом или еще кем-нибудь. Он верит в Гитлера лишь как в личность, равную себе. Подчеркиваю: как равную. Я убежден в этом. Впрочем, вскоре вы узнаете о Скорцени значительно больше. Со временем его будут почитать и на Украине.

— До сих пор нам вполне хватало своих национальных героев, — поднялся Беркут, считая, что разговор окончен. — Скажите, ваша группа подобрана из таких же профессионалов, как этот Скорцени?

— Разумеется. И вы сможете убедиться в этом, — в свою очередь поднялся Штубер. Фраза прозвучала несколько двусмысленно. — Если вы согласны, связь будем поддерживать через особо проверенных людей. Кстати, как вы отнесетесь к такому варианту: несколько моих сорвиголов вливается в вашу группу и действует там под вашим командованием? Мне же отводится скромная роль комиссара. Гауптштурмфюрер — комиссар СС! Как вам такой чин?! Зря мои и ваши фюрер-социалисты развязали эту войну, зря! — рассмеялся Штубер. — Если я стану комиссаром, тогда уж возможность разоблачения будет совершенно исключена. Не так ли?

— Интересное предложение. Над ним стоит подумать.

— Тем временем о вас узнают в Берлине и, в частности, в управлении абвера — это военная разведка, а также в управлении СД. Через три-четыре месяца, если сотрудничество наше окажется плодотворным, вы, лейтенант Громов, станете офицером СС. С повышением, конечно. А еще через пару месяцев мы с вами, уверен, будем беседовать в башнях куда более древних крепостей, чем эта. Такого человека, как вы, наши общие друзья в здешнем болоте держать не станут.

— Это уж точно. Я должен принять решение сегодня же? — продолжил игру Беркут. Он не жалел, что эта встреча состоялась. Теперь об отряде «Рыцарей Черного леса» у него было намного больше сведений, чем смогли бы дать допросы десятка пленных.

— На это я и не рассчитывал. Но трех дней, полагаю, будет достаточно? По условиям, изложенным в письме, у вас есть даже десять суток. Они остаются в силе. Мои люди пока не будут знать правды о личности, посетившей меня сегодня. Так что чувствуйте себя не связанным никакими обстоятельствами.

— Божественно. Выведите нас за ворота крепости. Только пистолетик свой оставьте на столе.

— Странно, — проворчал Штубер, надевая ремень. — Мне казалось, что между нами уже достигнуто полное взаимопонимание и доверие.

— Спишите это на недостатки моего характера. Не люблю неприятных неожиданностей.

13

Они уже собирались выходить, когда послышались шаги и на пороге появился коренастый фельдфебель с багровым, как у мясника, лицом.

— Хайль Гитлер! Господин гауптштурмфюрер, — обратился он к Штуберу, — тренировка закончена. Пленные — в подземелье. И наши курсанты, и русские измотаны до предела.

Штубер исподлобья посмотрел на фельдфебеля, потом на Беркута. Доклад показался ему явно не ко времени: Беркут не должен был знать о пленных. Однако изменить он уже ничего не мог.

— Вы свободны, фельдфебель. И запомните: утром пленных должно быть столько же, сколько сейчас.

— Если прикажете, могут даже появиться лишние.

— Не умничайте, фельдфебель! Обычная тренировка, оберштурмфюрер, — обратился к Беркуту, как только Зебольд исчез.

— Я так и понял, — кивнул лейтенант.

Выждав, пока шаги Зебольда на лестнице стихнут, пошел за ним и Штубер. Он спустился первым.

— Приехали сюда машиной? — спросил уже у выхода.

— Да.

— Нашей машиной?

— Вашей.

— На которой мои люди отвозили старого бравого солдата времен Первой мировой?

— Разумеется…

— Значит, ефрейтор и конвоир?… — растерянно спросил Штубер.

— Водитель жив. Мы отпустим его.

— Не надейтесь, не похвалю, — проворчал эсэсовец. — Операция не столь уж сложная. Кстати, я давно отдаю предпочтение партизанско-диверсионным методам ведения войны. Совершенно убежден, что будущая мировая, если она возникнет, будет вестись не дивизиями и армиями, а небольшими диверсионно-террористическими группами хорошо подготовленных агентов. Несколько таких групп способны за неделю — две деморализовать и обескровить любую средней величины европейскую державу. Железные дороги, аэропорты и вокзалы, склады, кинотеатры, стадионы, правительственные учреждения и пункты связи… Уничтожение их повлечет за собой колоссальные моральные и материальные потери и полнейшую политико-экономическую дестабилизацию.

— Было бы лучше, если бы человечество обошлось без этой самой третьей мировой. А что касается прелестей партизанской жизни и партизанских методов войны… еще в этой, Второй мировой, то я не думаю, чтобы после этой бойни человечество снова решилось взяться за оружие.

— Возьмется, лейтенант, возьмется. Еще вспыхнут сотни больших и малых войн — никуда нам от своей сущности не уйти. Да, забыл спросить: как вам удалось вырваться из дота? Для меня это непостижимо. Вы что, сумели уйти оттуда еще до того, как мы его замуровали?

— Сумели, — ответил Громов, ни секунды не колеблясь. Он не хотел, чтобы Штубер узнал правду о его спасении.

— Не верю. Это было невозможно. Вы что-то скрываете. В доте был запасной выход, о котором знали только вы, то есть комендант. Разве не так? Какой смысл делать из этого тайну сейчас?

— Там все было не так. Но обойдемся без подробностей. Главное, что мы выбрались оттуда.

— Ладно, выбрались так выбрались, — согласился Штубер, не скрывая своего разочарования. — Жаль, что не согласились тогда с моими предложениями и не перешли на сторону Германии. Сколько времени потеряно!

14

Во дворе крепости Беркут огляделся. Солнце уже скрылось за стеной, и двор заполнили холодные тени — призраки башен. Он обвел взглядом двор, крепостные стены, ведущие на них полуразвалившиеся лестницы. Нет, то, что происходит за этими древними стенами сейчас, никак не вписывается в романтическую, полную тайн историю цитадели. Хотя, несомненно, станет еще одной главой этой истории. Еще одной легендой.

Мазовецкий ждал его у входа в подземелье. Он беседовал с фельдфебелем, который только что докладывал Штуберу о пленных. Сразу бросилось в глаза, что они уже успели найти общий язык: Мазовецкий о чем-то рассказывал фельдфебелю, а тот хохотал и хлопал поляка по плечу. Чуть поодаль виднелись шесть больших серых палаток, возле которых толпились солдаты. Там же стояла полевая кухня. В углу, между башней, в которой помещался штаб, и стеной, несколько солдат отрабатывали приемы рукопашного боя, переговариваясь при этом по-русски…

«А их немало, тех, кто принял предложение Штубера… — с досадой подумалось Громову. — Тренируются, готовятся выжить, чтобы попасть в группу Скорцени, а, возможно, и дождаться третьей мировой».

— Вот так и живем… — обвел Штубер крепость жестом хозяина. — Уверен, что вам здесь понравится. Впрочем, советую наведываться почаще, господин оберштурмфюрер. Охрана будет пропускать только вас и вашего… Кстати, кто этот унтер? Чертами лица он несколько напоминает поляка.

— Он и в самом деле поляк. Это мой ординарец.

— Любопытно… До сих пор роль ординарца исполнял другой человек. Разве не так?

— Так.

— Но похоже, что этот тоже знает службу. На него можно положиться.

Они остановились посреди двора.

— Так что наведывайтесь… — продолжал Штубер. — Разумеется, при этом я рассчитываю на вашу лояльность. Постепенно познакомитесь с моими людьми. Покажете им некоторые из своих излюбленных приемов рукопашной… Честно говоря, сам я тоже иногда не прочь поразмяться. Но, думаю, у вас это получается лучше. Впрочем… Минуточку… Фельдфебель! — внезапно крикнул он. — Ко мне!

— Слушаю, господин гауптштурмфюрер! — подбежал к ним Зебольд.

— Оберштурмфюрер желает, чтобы вы продемонстрировали приемы рукопашного боя. Он согласен быть партнером.

Беркут настороженно взглянул на Штубера, пытаясь понять, что тот затевает. Услышав слова гауптштурмфюрера, Мазовецкий тотчас же отошел за пристройку, откуда брал начало ход в подземелье, и перехватил автомат так, чтобы в любой момент можно было открыть огонь.

Фельдфебель недоверчиво посмотрел сначала на своего командира, затем на Беркута — не так уж часто ему приходилось бросаться с кулаками на оберштурмфюреров, — ступил шаг вперед и попытался нанести удар ногой в живот. Но Беркут резко блокировал этот удар и сразу же отбил кулак фельдфебеля, нацеленный ему в голову.

— Стоп! — крикнул Штубер. — Благодарю, фельдфебель, достаточно. Не стоит увлекаться. Полагаю, господин оберштурмфюрер по достоинству оценил ваши способности. А теперь — свободны.

Зебольд повернулся и, так ничего и не поняв, вразвалочку поплелся к унтер-офицеру. Конечно, он привык к странностям своего командира. Но сегодняшний его «вывих» — это уже слишком.

— Что за фокусы, Штубер? — рука Беркута вновь лежала на рукоятке вальтера.

— Извините, господин оберштурмфюрер. Небольшой эксперимент. Вы утверждаете, что этот парень, — кивнул в сторону Мазовецкого, — ваш ординарец. Однако мне известно, что ординарец, настоящий ваш ординарец, с которым вы часто наведывались к Лесичу, удивительно похож на вас. По существу, это ваш двойник.

— Впервые слышу о каком-либо двойнике. Вас интересует мой ординарец? Он перед вами.

— Сомневаюсь в этом.

— Мы не в церкви, гауптштурмфюрер. К тому же партизанские командиры не имеют штатных ординарцев. Кому-кому, а вам следовало бы знать это.

— Еще раз простите, господин оберштурмфюрер, — спокойно усмехнулся Штубер. Здесь, во дворе, где было до полусотни его солдат, он чувствовал себя увереннее. — Есть еще одно обстоятельство, которое заставило меня прибегнуть к этому эксперименту. Поскольку ваш ординарец, или кто он там на самом деле, чрезвычайно похож на вас, интересно было выяснить, кто именно находится сейчас передо мной: Беркут или его двойник. Согласитесь, я должен знать это. Профессиональное любопытство.

— Думаете, мой ординарец не сумел бы блокировать удар этого неуклюжего болвана-фельдфебеля?

— Вы его недооцениваете, — примирительно проговорил Штубер. — Явно недооцениваете. Поверьте, этот человек много раз доказывал, что он гораздо изворотливее, чем кажется на первый взгляд. Да и удары были неплохие. Неожиданные, резкие. Как и ваша реакция, господин оберштурмфюрер. Согласитесь, что по отношению к Зебольду вы несправедливы. Так, интереса ради… Случалось вам посылать вместо себя ординарца? Так, для иллюзии вездесущности. Хотя бы на какую-нибудь незначительную операцию?

— До сих пор не приходилось. Но можете считать, что подали идею. Непременно воспользуюсь. Проводите-ка за ворота.

* * *

Убедившись, что встреча завершилась миролюбиво, уладилась мирно, Мазовецкий сказал на прощанье своему новому знакомому что-то шутливое и пошел за Беркутом и Штубером. У ворот он обогнал их и остановился за мостиком.

Машина ждала там, где ее оставили. Мимо нее как раз проходили солдаты Штубера, возвращающиеся из увольнения в город. На машину и ее водителя они не обратили никакого внимания, зато чинно козыряли беседующим неподалеку офицерам. Все четверо были навеселе, и Беркут заметил, с какой холодной яростью Штубер смотрел на них, когда те отдавали честь.

— Кстати, где мои люди? — Штубер протянул пачку папирос, но Беркут поблагодарил и отказался. — Те, что отвозили Лесича. Что с ними? Только честно. Может, они еще живы, в плену? Нужно ведь как-то объяснять наши потери и оправдывать их…

— Водитель — в машине. Отвезет нас в город и вернется, — больше ничего Беркут говорить не стал, и гауптштурмфюрер понял, что на двоих вояк его отряд все же уменьшился.

— Хорошо вам живется, — буркнул Штубер, доставая из кармана зажигалку. — У вас нет начальства и не перед кем отчитываться за каждого убитого и раненого. Люди приходят, погибают или разбегаются… Как там у вас говорят: «Бог дал — Бог взял»? И никакой дьявол вас не разжалует.

— Вот-вот, поплачьтесь партизану…

— Поверьте, это легче и приятнее, чем каяться в гестапо. Поэтому впредь прошу быть осмотрительнее. Во всяком случае, водитель и машина должны вернуться в крепость. Надеюсь, вы учтете и то, что мне несложно было поднять весь гарнизон, и сейчас разговор между нами носил бы более оживленный характер. О, нет, я не угрожаю. Просто констатирую факт.

— К этому времени мы уже навсегда замолчали бы.

— Вот именно… — пожал плечами гауптштурмфюрер. — Мы не должны забывать о безопасности и взаимных гарантиях. Как ни мудри — все сводится к одному: лучше вместе жить, чем вместе гнить. Когда собираетесь осчастливить нас очередным визитом?

— Через четыре дня.

— Это уже разговор… — кивнул Штубер. — Но условие: за эти дни вы не должны совершить ни одного нападения. Я и так веду себя с вами, словно заговорщик, неизвестно, кто кого здесь вербует…

— Не волнуйтесь, мы как раз собирались передохнуть.

— Вы немец? Немец, конечно.

— Мои предки — украинцы.

— Жаль, воюете вы, как настоящий тевтонец. Украинец, говорите… Что ж, великая славянская нация… Шевченко, Хмельницкий, Франко… Как видите, я немного знаком с вашей историей. И все-таки кто-то из ваших родителей наверняка происходит от немцев.

— Никто, насколько мне известно.

— Убедите себя, что происходит. Тогда легче согласиться с моим предложением. Голос крови. И ни малейшего намека на предательство. Кстати, сейчас вы уже говорите по-немецки почти без акцента.

— Пытаюсь избавляться от него. Богатая языковая практика. До встречи, гауптштурмфюрер.

— Темнеет! — крикнул вслед ему Штубер. — Остерегайтесь партизан!

И рассмеялся злым нервным смехом человека, оставшегося недовольным и собой, и результатами встречи.

Мазовецкий подождал, пока Беркут приблизится, и пропустил его вперед. Прикрывая командира, он несколько раз оглянулся. Ему все еще не верилось, что удалось вырваться из этого каменного мешка. Даже теперь, когда Штубер стоял один и спокойно глядел им вслед, нервы Владислава были напряжены до предела.

— Что, поручик, огорчены, что все кончилось так неэффектно? — спросил Беркут, не оглядываясь. — Согласитесь, готовя вас к заброске, ваши прежние шефы таких операций не планировали?

— Не хотел бы я, чтобы среди тех, бывших моих шефов, оказался ты. Такое напланировал бы! Ничего себе визит! То, что мы вырвались из этого склепа, — просто чудо. На что, собственно, ты рассчитывал?

— Сам не знаю, — ответил Беркут. — Очевидно, на удачу. Когда еще побываешь во вражеском гарнизоне и поговоришь с гауптштурмфюрером СС, да еще вот так, запросто? Интересно знать, с кем имеешь дело, что они за люди.

Водитель и Колар сидели в кабине. Карабин солдата лежал у Колара на коленях.

— Едем? — негромко спросил Иван, выходя из машины.

— Едем. Садись в кузов. — Беркут увидел посеревшее лицо Колара, но ничего не сказал. Он понимал, что сидеть в форме полицая, плечом к плечу с врагом, на дороге, по которой разгуливают фашисты, куда труднее, чем распивать коньяк с гауптштурмфюрером.

* * *

Уже совсем стемнело, когда они снова оказались у колодца. Остановив машину, водитель умоляюще взглянул на оберштурмфюрера. Он весь обмяк, раскис и уже не в состоянии был сдерживать дрожь. Беркут с досадой осмотрел редколесье, в которое упиралась дорога. Неплохо бы проехать еще с километр, однако за колодцем начиналось сплошное болото.

— Вы обещали, господин оберштурмфюрер…

— Не нужно напоминать мне об обещаниях! — резко перебил его Беркут.

Мазовецкий и Колар спрыгнули с машины и подошли к кабине. Водитель открыл свою дверцу, но, увидев унтер-офицера и полицая, инстинктивно придвинулся к Беркуту. Тот невесело ухмыльнулся, вышел сам и приказал выйти ему.

Водитель с большим трудом выбрался из кабины. Ноги не слушались его. Все еще улыбаясь, Беркут обошел машину и остановился рядом с Мазовецким и Коларом. Поляк снял с плеча автомат.

— Как тебя зовут? — спросил Беркут водителя.

— Йозеф, господин оберштурмфюрер.

— Если хоть словом обмолвишься в разговоре с кем-нибудь о своих сегодняшних приключениях, тебя пристрелит сам гауптштурмфюрер Штубер. Или удавит ваш верзила-фельдфебель. На шоссе тебя может остановить патруль и спросить, откуда едешь. Отвечай, что выполнял приказ коменданта крепости гауптштурмфюрера Штубера и не имеешь права разглашать суть задания.

— Так и скажу. Можете не сомневаться.

— А чтобы ты не мучился в догадках… Мы действительно русские. Однако служим рейху, как и ты. Знай это. На случай, если уж кто-нибудь очень станет допытываться. Но лучше всего — молчи.

— Яволь, господин оберштурмфюрер.

— Все, возвращайся в крепость, — Беркут почувствовал, что водитель не верит ему, но это уже не имело никакого значения. — И передай гауптштурмфюреру, если он, конечно, заинтересуется подробностями, что я тоже умею держать слово. Он знает, о чем идет речь…

— Неужто отпустишь?! — изумился Колар. И хоть сказал он это по-украински, водитель, конечно же, догадался, что именно так изумило «полицая». Не теряя времени, он поблагодарил «господина оберштурмфюрера», вскочил в кабину, резко, задним ходом, развернулся и медленно, очень медленно, показывая, что не убегает, повел машину к шоссе.

Партизаны какое-то время смотрели вслед грузовику. Затем повернулись и тоже неспешно направились к колодцу.

— Все-таки нужно было пристрелить его, — стоял на своем Колар. — Одним фашистом стало бы меньше. А машину сожгли бы.

— Не вмешивайся, — тронул его за плечо Мазовецкий. — Командиру виднее. На войне не только стреляют. Здесь еще разрабатывают стратегические планы и хитромудрые операции…

— Убивать их надо — и все операции. Что же это за война такая: того пожалел, этого отпустил?! Уже и письмами стали обмениваться.

Он не успел договорить. Ни один из них не обратил внимания на то, что, когда машина достигла изгиба дороги, шум мотора несколько притих. И сразу же прозвучал выстрел. Один-единственный. Беркут зло выругался. Все оглянулись. Машина сорвалась с места и исчезла за деревьями. Мазовецкий успел послать ей вдогонку длинную автоматную очередь, но, очевидно, не попал.

— Вот сволочь! — возмутился он. — Кто бы мог подумать, что это пугало умеет стрелять! Хорошо еще, что никого не задел.

— Ну, командир, что я говорил? — даже обрадовался этому происшествию Колар. — Нужно было отправить его на тот свет — и все дела.

— Успокойся. Он свое получит, — сдержанно ответил Беркут.

Подошли к колодцу. Беркут присел на сруб, взглянул на Мазовецкого, затем на Колара, виновато как-то улыбнулся и покачал головой.

— Он правильно поступил. Это я сглупил, как новобранец. И даже не потому, что не догадался разрядить его карабин. А потому, что забыл святой закон войны: никогда не щади врага, который пришел, чтобы сжечь твой дом. Пусть это будет мне уроком. А теперь кто из вас хочет поупражняться в медицине? Как ни странно, этот идиот попал мне в ногу.

При этих словах Мазовецкий и Колар замерли в таких позах, словно в землю перед ними ударила молния.

— Ничего страшного, — как можно спокойнее произнес Беркут, — пуля в икре. Рана легкая. Пакет у меня есть. До базы как-нибудь доберемся. Оказывается, война тоже иногда преподносит сюрпризы.

15

Примерно в полукилометре от шоссе серела невысокая меловая гора, которую Николай Крамарчук приметил еще прошлой осенью. Сейчас он забрался на ее плоскую, поросшую ельником вершину и там, на небольшом выступе, под козырьком каменной глыбы, устроил себе гнездо из прошлогодних листьев, из которого хорошо были видны зубчатые башни крепости и часть дороги, где должна была остановиться машина с переодетыми партизанами. Если все будет по плану и возвращаться будут на машине, то выйти из нее Беркут, Мазовецкий и Колар должны именно здесь. Отсюда к лагерю ближе, чем откуда бы то ни было.

Он лежал в сухих и теплых листьях и задумчиво смотрел то на башни, то на дорогу, по которой время от времени проходили небольшие колонны, и пытался представить себе, что происходит сейчас там, за стеной. Досадно, что он не смог участвовать в этой операции. Крамарчук вообще был уверен, что сумел бы показать себя в боях намного лучше, чем это у него получалось до сих пор. Именно поэтому Николай уже несколько раз то просился в разведку, то предлагал командиру отобрать надежных ребят и неожиданно, ночью ворваться в крепость… Все же бурлило в нем нечто такое, наполеоновское, чего он никак пока что не мог реализовать, и это вызывало у него чувство какого-то мальчишеского огорчения: упустить такую возможность прославиться или хотя бы проявить себя! И хорошо было бы дослужиться до офицера. «…До офицера — это было бы прекрасно».

Конечно, никто не в состоянии был предсказать, как сложится его судьба после войны. Однако пофантазировать можно и о тех несбыточно далеких временах. Многого от своего будущего Крамарчук не ждал. Но если останется жив, хотел войти в эту новую послевоенную жизнь человеком, который храбро воевал и теперь серьезно думает о том, как бы помудрее устроить мирное бытие. В этом он усматривал самую важную часть своего перерождения из странствующего романтика-полуцыгана — в человека, как он говорил себе, с именем и лицом. Как только Красная армия освободит эти места, он снова станет солдатом. А потом, после войны, обязательно закончит среднюю школу — ну, вечернюю, там, или заочную — и поступит в институт. Как Беркут…

Замечтавшись, Крамарчук поднялся во весь рост, совершенно забыв о том, что его могут заметить с дороги. Именно в это время на участке шоссе, за которым он наблюдал, показались две крытые машины. Возможно, сержант и не обратил бы на них особого внимания, но из задней машины вдруг выпрыгнул какой-то человек. Он соскочил на полном ходу, упал, скатился с довольно высокой насыпи и, петляя между кустами, бросился в лес. Должно быть, это произошло настолько неожиданно для конвоиров, что те не успели среагировать. Машина прошла еще по меньшей мере метров сто, прежде чем один из конвоиров сумел открыть огонь. А когда она остановилась, два конвоира сразу же соскочили на дорогу, но преследовать беглеца не стали, а всего лишь неспешно прошлись длинными автоматными очередями по зарослям на опушке леса.

Спохватился и старший колонны, очевидно, офицер. Николай видел, как, открыв дверцу кабины, он произвел несколько выстрелов прямо с подножки. Беглеца Крамарчук уже потерял из виду, зато за немцами следил очень внимательно.

Весь этот спектакль длился несколько минут. Вдоволь настрелявшись, конвоиры закурили, сели в машину и уехали.

«Значит, кому-то повезло… — думал Крамарчук, быстро спускаясь пологим склоном горы. — Но кому?… Вдруг это был Беркут?! А что, немцы вполне могли схватить всех троих и пытались перевезти куда-нибудь из Подольска…»

По едва заметной тропинке он побежал к шоссе, все время осматриваясь по сторонам, чтобы не упустить беглеца. Но, к своему удивлению, так нигде и не обнаружил его. «Неужто убили?!»

Уже на опушке Николай осторожно приблизился к тому месту, где это могло произойти. Обнаружил срезанный пулями ствол молодой ели, следы солдатских сапог в заболоченной ложбине… Вот только сам беглец словно бы растворился в голубоватой лесной дымке.

«Может, это действительно был Беркут? — теперь уже с облегчением подумал Крамарчук. — Нет, так убежать мог только он! Возможно, что прямо там, в машине, даже убил одного из конвоиров…»

Подбодренный этим предположением, Николай не стал прятаться в заросли, когда услышал шум моторов. Наоборот, приблизился еще на несколько шагов к дороге и притаился за широким стволом дуба. Через минуту-другую из-за деревьев показались открытый грузовик с солдатами, потом «опель» и снова — набитый солдатами грузовик…

«Конечно, с такой охраной и на тот свет не стыдно…» — подумал он, сцепив зубы. Но в последний момент передумал стрелять по легковой и длинной очередью прошелся по солдатам на второй машине. Над самым бортом, для верности…

Он успел дать еще две очереди, прежде чем и первая машина, и лимузин остановились, а выскочившие из них фашисты залегли прямо на дороге и тоже открыли огонь. Но Крамарчук уже скрылся в овраге, который уводил его все дальше и дальше, в глубь леса. Именно там, в овраге, сержант вдруг задумался над тем, что не насторожило его раньше: а почему, собственно, ни один из конвоиров даже не попытался догнать беглеца? Почему не бросился за ним в лес?

16

Штубер подождал, пока машина с Беркутом и его людьми тронулась с места, и пошел к воротам.

«Если этот партизан может с такой легкостью проникать сюда под чужим именем, то рано или поздно его люди повесят меня на одном из зубцов крепостной стены, — с досадой подумал он, бросив презрительный взгляд на солдат, стоявших навытяжку по обе стороны ворот. — Нужно позаботиться о более надежной охране. Все-таки мы на окраине города, а рядом — огромный лес».

Но ни эти тягостные мысли, ни осознание того, что несколько минут назад он, как последний болван, разболтался перед «оберштурмфюрером Ольбрехтом» о партизанских отрядах и готовящихся против них акциях, — уже не могли испортить ему настроения. В конечном итоге все удалось. Главное, что Беркут был здесь и что он, Штубер, не разочаровался в нем. Даже то, как этот варвар проник в его башню, свидетельствует, что в принципе это способный и хладнокровный диверсант, с которым есть смысл продолжать игру. Кстати, почему бы не заслать в его группу одного из своих «рыцарей»? Так было бы куда надежнее…

Подумав еще немного, Штубер окликнул фельдфебеля, стоявшего у палатки и, подобно верному псу, ожидавшего, когда о нем вспомнят. Здесь же, во дворе крепости, они согласовали все детали блиц-операции, которой должен был руководить лично Зебольд.

— Господин гауптштурмфюрер! — выбежал из башни ординарец. — Только что звонили из канцелярии подполковника Ранке. Вас немедленно просят прибыть в резиденцию абвера.

— Что там у них стряслось? Мне хотят сообщить, что наши доблестные войска взяли Москву?

— Не знаю. Адъютант господина Ранке передал, что машина за вами уже послана.

— Божественно, как говорит один наш общий любимец.

Штубер поднялся к себе, взял уже дважды спасавший ему жизнь швейцарский пистолетик, выпил рюмку коньяку и, постояв минут пять у бойницы, спустился вниз. Машина ждала его у ворот крепости. «Хорошо, хоть самого Ранке не принесло сюда во время посещения Беркута. Испортил бы всю обедню».

— Мне приказано сопровождать вас, — вышел из «опеля» унтер-фельдфебель и открыл заднюю дверцу. Когда ему приходилось ездить в легковых машинах, он всегда садился на заднее сиденье. Это было его неизменным правилом.

Проезжая узенькими извилистыми улочками города, он бездумно не замечал ничего происходящего на них. Как не думал и о предстоящем разговоре. О чем бы там ни шла речь — это уже несущественно, сейчас его волновало другое: как осуществить хотя бы одну громкую операцию? Он, конечно, сразу же позаботился бы, чтобы о его успехах узнал Скорцени. Возможно, это стало бы началом возвращения в лоно рейха. Все-таки неразумно бросать людей с его опытом чуть ли не на передовую, в эти подольские леса, в глухие дебри дикой Славянии…

Правда, Скорцени тоже бывал здесь. В свое время он даже наступал на Москву в составе эсэсовской дивизии «Дас рейх». Но знал Штубер и то, что его кумир воевал на Восточном фронте лишь до тех пор, пока надеялся одним из первых войти в столицу русских. Когда же эти надежды развеялись, унтерштурмфюрер отборной дивизии оказался в самом глубоком тылу, в Германии. По крайней мере так информировал Штубера один из его давних знакомых.

Впрочем, Штубер не осуждал Отто. Наоборот, считал, что тот поступил разумно. Кому нужен бессмысленный риск? Ну а политический капитал Скорцени все же сумел приобрести: теперь никто не решится упрекнуть его, что он отсиживался в тылу, не решаясь повоевать на Восточном фронте. А для карьеры это важно.

Машина остановилась возле небольшого двухэтажного особняка. Унтер-фельдфебель выскочил из нее первым и осмотрел небольшую площадь перед зданием. Заметив гауптштурмфюрера, часовой у входа отдал честь, однако слонявшиеся по площади два типа в гражданском (но с отличной унтерской выправкой) сразу же остановились и подозрительно осмотрели все вокруг.

— Теперь я понимаю, почему вы завидуете мне, — произнес Штубер, входя в кабинет Ранке, который разместился на втором этаже. — Потому что даже здесь, в центре города, не чувствуете себя в безопасности. Несмотря на то что на первом этаже находится отделение гестапо.

— Именно об этой нашей совместной безопасности я и хочу поговорить с вами, гауптштурмфюрер, — процедил подполковник, жестом приглашая его садиться. — Только что я говорил с шефом гестапо. Обстановка, сложившаяся в нашем регионе, не может не волновать. Впрочем, для начала позвольте узнать, как чувствует себя наш общий знакомый — лейтенант Беркут?

— Общий любимец.

— Что? — не понял Ранке.

— Да это я так, назвал его нашим общим любимцем.

— Еще бы! Кажется, вы даже собирались пригласить его на чашку кофе?

— Господин подполковник, я не обязан докладывать вам о подробностях задуманных нами операций, которые к тому же полностью засекречены.

— Амбиции, гауптштурмфюрер, амбиции. А ведь я и не требую подробностей. Разумеется, вы подчинены соответствующему отделу Управления службы безопасности в ставке гауляйтера и Управлению службы безопасности в Берлине. Но все мы здесь служим рейху. Да и формально ваш отряд все-таки…

— Помню, господин подполковник. Однако согласитесь: нет уверенности, что через неизвестные нам каналы моя информация не попадет в сводки, которые передаются в Москву. Что же касается Беркута, то операция развивается успешно.

— Уж не хотите ли сказать, что успели встретиться с ним?

— Именно об этом и хочу вас уведомить.

— Простите?

— Я вступил с ним в прямой контакт.

— Интересно, как это вам удалось, гауптштурмфюрер? И когда? Ведь только сегодня…

— За час до моего приезда сюда Беркут побывал в крепости.

— И вы… упустили его?! — Ранке оперся обеими руками о стол и всем своим массивным туловищем подался к Штуберу. Лицо его побагровело. Он едва сдерживался, чтобы не раскричаться.

— Разумеется, — садистски улыбнулся Штубер. — Если бы мы не торопились вешать и расстреливать всех, кто попадается нам под руки, то давно имели бы в этих краях и мощную агентуру, и массу лояльного населения.

Слушая это, Ранке смотрел на него с едва скрываемой ненавистью.

— Я знаю, что, — наконец опустился он в свое кресло, — младшие чины СС порой позволяют себе разговаривать так со старшими офицерами вермахта. Тем не менее я просил бы вас…

— Мои извинения, господин подполковник, — произнес Штубер откровенно издевательским тоном.

— Но даже если забыть о наших взаимоотношениях… — все еще задыхался подполковник, — о виселицах все же уместнее говорить этажом ниже, в гестапо. Там вас лучше поймут. Если только… поймут.

— Поверьте, там я говорю то же самое. Жаль, что они не прислушиваются к моим советам.

Вслед за этими словами наступила неловкая, тягостная пауза, из которой — Штубер понимал это — им обоим нужно было как можно скорее выбираться.

— Как же он оказался у вас? — первым нашелся Ранке.

— Самым неожиданным образом. Пришел в крепость, поднялся ко мне в башню. Кстати, по документам он — оберштурмфюрер СС Ольбрехт. Советую выяснить, существовал ли такой на самом деле. Не хочется верить, что партизаны научились так искусно изготавливать фальшивые документы.

— Это мы проверим.

— Вместе с Беркутом приходил какой-то поляк в мундире вермахта. Только унтер-офицера.

— И Беркут уже знал о вашем письме? — теперь уже ехидно улыбнулся Ранке. Он почему-то усомнился в правдивости слов этого берлинского выскочки.

— Можете себе представить.

— А Лесич?…

— Очевидно, сейчас он находится в партизанском лагере.

Ранке опять хотел сказать что-то едкое, но в это время зазвонил телефон. Поначалу Штубер не вслушивался в разговор, но резкие вопросы, которые подполковник стал задавать своему собеседнику, заставили его насторожиться.

— Так где именно вы задержали этого идиота? Сколько их было? Отвез в лес и вернулся? Это что-то новое! Арестовать! Запросите его личное дело… Да, я сам допрошу. И постарайтесь, чтобы он заговорил даже о том, о чем никогда не знал.

Положив трубку, подполковник надолго замолчал, стараясь не встречаться взглядом с гауптштурмфюрером.

— Что-то случилось? Неприятные новости? — как можно безразличнее поинтересовался Штубер.

— Наоборот, самые желанные. Только что патруль полевой жандармерии задержал на шоссе при выезде из леса вашего водителя. Тот сразу же сознался, что отвозил в лес переодетых советских парашютистов. Один из них был в форме оберштурмфюрера, другой — унтер-офицера вермахта, третий — местного полицая. Все трое побывали в крепости. Если я правильно понял, тот, что в мундире оберштурмфюрера, и есть Беркут?

— Разумеется.

— И вы любезно предоставили в их распоряжение машину?

— Они «любезно» захватили ее в Залещиках. Этой машиной двое моих солдат отвозили Лесича. Беркут и его люди убили их, а водителя принудили везти их в крепость. Шофер должен был рассказать и об этом. Возле крепости они удерживали его как заложника. К сожалению, подробности я узнал только после встречи с Беркутом.

— Еще бы!… — хмыкнул подполковник. — Там, в башне, вам было не до этого. Там вы спасали свою собственную жизнь!

— На войне это тоже иногда необходимо. Жаль, что я не знал, сколько их в машине.

— Операция в Залещиках — это все, что вам известно о действиях партизан Беркута в течение сегодняшнего дня?

— Пока все, — пожал плечами Штубер.

— А нам, уважаемый гауптштурмфюрер, известно, что прежде чем напасть на вашу машину, беркутовцы уничтожили троих полицаев, находившихся в засаде у соседей Лесича.

— Вероятно, эти полицаи напились до скотского состояния.

— Теперь это не имеет значения. Особенно если учесть, что сегодня же партизаны успели уничтожить агента гестапо и, кстати, давнего, еще довоенного агента нашей разведки — Кравчука. Причем уничтожили на пороге его собственного дома. И произошло это, заметьте, все в тех же Залещиках.

Штубер попросил разрешения закурить. Ранке молча пододвинул к нему пачку сигарет.

— У меня не было информации об этих акциях Беркута. К тому же он совершил их до нашей встречи и вне зависимости от ее последствий. — Когда Штубер прикуривал, рука, в которой он подносил спичку, мелко дрожала. Ранке заметил это. «Ничего, я заставлю тебя дрожать по-настоящему, — смерил его презрительным взглядом. — Не сейчас, конечно, со временем, я обязательно выберу нужный момент». А вслух сказал:

— Согласен: в лице такого человека лучше иметь союзника, чем врага. Тем не менее в крепости вы без особого труда могли захватить их. Сначала мы выведали бы у них все, что нам нужно, а потом повесили. На городской площади. Объявив всей округе, что с Беркутом покончено и что такая участь ждет каждого.

— Это не так просто было сделать, как вам представляется, — мрачно заметил Штубер.

— Но и не так сложно, как бы хотелось представить вам.

— Значит, истина где-то посредине, — демонстративно растянул губы в ироничной ухмылке Штубер.

— Ну хорошо, — развел руками подполковник, немного подумав. — Кого потеряли, того потеряли… Будем выкручиваться вместе. Вернемся к нашей операции. Какие у вас основания считать, что она развивается успешно?

— В принципе Беркут дал согласие на сотрудничество. Формально это еще никак не зафиксировано. Наоборот, он просил три дня на размышление. Однако уверен: ответ будет именно таким, какого мы ожидаем.

— А где гарантии, что он не поведет двойную игру?

— Исключено. Его группа возникла стихийно. Он — не профессионал. Я в этом убедился. И не имеет никакой связи с Москвой.

— Черти б их побрали, этих славян-фанатиков! — ударил Ранке ладонью по столу. — Откуда в них это?! Простите, кажется, перебил вас. Как считаете, есть у него связь с Москвой?

— Нет и не предвидится.

— Тем не менее это не мешает ему вести себя так, будто на него работает вся военная разведка русских. Что еще?

— Вам известно, что я брал для тренировки группу пленных. Вскоре вам доложат, что один из них бежал. Но пусть это вас не беспокоит. «Бежал» из машины мой человек. Агент по кличке Звонарь.

— Звонарь?! Но ведь именно его вы обещали заслать в отряд «Мститель».

— Ситуация изменилась. Дело в том, что Беркут и тот партизан, который был с ним, случайно, из разговора, узнали о пленных, на которых мы отрабатываем в крепости приемы рукопашного боя. Вот тогда я и подумал: «А почему бы одному из пленных не бежать? Немедленно, сегодня же…» Пленные, само собой, заперты в подземелье.

— Любопытный ход.

— Сейчас, именно в эти минуты, — он взглянул на часы, — от крепости отъезжают две машины. Спектакль разработан до мельчайших деталей. Дальнейшие инструкции Звонарь получит позднее. Руководит операцией Зебольд. У него есть опыт в таких делах.

— Согласен, Витовт — не новичок. И все же не нравятся мне ваши экспромты, Штубер. Агент подготовлен к операции крайне плохо. Как ему там вести себя, через кого поддерживать связь?…

— Ничего, все образуется. Это один из самых опытных наших агентов. А не воспользоваться удачно сложившейся ситуацией было бы грешно.

— Пленного, под именем которого засылаете Звонаря, надеюсь, ликвидировали?

— Ликвидируем. На рассвете.

— А легенда? Звонарь знает его биографию?

— Рассчитываю на то, что в партизанском лагере биографии этого пленного тоже не знают. Поэтому велел Звонарю воспользоваться своей старой легендой. Она надежна.

Подполковник задумался. Как бы ни убеждал его сейчас гауптштурмфюрер, все равно он не мог одобрить такой поспешности. Впрочем, командир группы «Рыцарей Черного леса» и не нуждался в его одобрении. Операция разворачивается. И теперь все зависит только от находчивости и мужества этого самого Звонаря.

— В отряд «Мститель» пойдет другой агент, — успокоил его Штубер. Он почему-то решил, что подполковника волнует сейчас именно это. — Но сразу предупреждаю: «Мстителем» нам придется пожертвовать. Ради закрепления Звонаря.

— Конкретнее…

— Есть еще один неоригинальный, но хорошо проверенный ход…

* * *

Выслушав гауптштурмфюрера, Ранке вновь на какое-то время умолк. Но Штубер уже отметил про себя, что в целом его предложение понравилось.

— Хорошо, — произнес наконец подполковник. — Если эта операция удастся, мы, возможно, сумеем уничтожить все основные партизанские группировки. Ради этого не жаль пожертвовать и десятком агентов.

— Однако уничтожим лишь после того, как выявим всю их агентуру и всю подпольную сеть в окрестных селах и местечках. А уж потом устроим Варфоломеевскую ночь. Так что можете доложить своему начальству, что мы не сидим сложа руки.

— Отчего бы и не доложить? — поднялся Ранке. — Тем более что в рапорте будут фигурировать отряд особого назначения и ваша фамилия.

— Благодарю. У меня к вам еще одна просьба, господин подполковник. Сугубо личная.

— Слушаю.

— Не смогли бы вы по своим каналам выяснить, где находится сейчас Отто Скорцени?

— Скорцени? — вскинул брови Ранке. — Тот самый? Вы с ним знакомы?

— Да. Еще по Югославии.

— Вот оно что?! Неплохое знакомство. Его называют человеком с большим будущим. Сам фюрер знает о нем и, говорят, неоднократно упоминал его имя на различных совещаниях. Прошел слух, что зимой он уже прославился в нескольких блестящих операциях за рубежами рейха.

— Это похоже на Скорцени. Я мог бы, конечно, попросить об этой любезности своего отца, однако не хочется беспокоить старика по пустякам. Да и письма…

— Письма идут слишком долго, — понимающе улыбнулся подполковник. — Я попрошу своих знакомых в Берлине, чтобы они деликатно поинтересовались местопребыванием этого человека. Если только оно не является сейчас одной из государственных тайн.

17

Фельдшер, который пришел утром из отряда Иванюка, долго сидел на корточках возле Беркута, рассматривал рану и задумчиво тер подбородок.

— Что заставило вас задуматься, доктор? — поинтересовался Андрей.

— Так ведь есть над чем, — наконец поднялся старик. — Нужна операция.

— Понятно, что нужна. Я не собираюсь всю жизнь носить в себе свинец, которым меня нашпигуют за годы войны, — в эту ночь Беркут так и не смог уснуть и теперь лежал усталый, бледный. Тем не менее вел себя довольно спокойно.

— Но у нас нет хирурга. Да и вообще врача. В отряде «Мститель», говорят, есть люди, поддерживающие связь с городской больницей. Так ведь сначала нужно разыскать этот отряд, потом послать людей в город и каким-то образом доставить сюда хирурга. Поэтому еще дня три придется потерпеть. Это в лучшем случае.

— В лучшем — да, — кивнул Беркут. — Но я всегда рассчитываю на худший. А потому слушайте меня внимательно, фельдшер. Скальпель у вас с собой?

— Нет. Я собирался всего лишь промыть рану и перевязать вас. Операций я никогда в жизни не делал. — Фельдшеру было лет под шестьдесят — приземистый, худой, донельзя сутулый, словно согнулся под тяжкой ношей. — Меня ведь только называют фельдшером. На самом деле я работал в больнице санитаром. Перевязать — это я еще умею. Укол сделать тоже могу. Словом, кой-чего насмотрелся. Но чтобы за скальпель браться… Да и в отряде совсем недавно.

— Все понятно, отец. Я все же буду считать вас фельдшером. Крамарчук!

Николай сидел на пеньке у землянки и поэтому вошел сразу же.

— Собери у ребят все ножи, какие есть. И тащи их сюда.

Когда через несколько минут сержант выложил перед фельдшером десяток ножей различной величины, старик удивленно посмотрел сначала на него, затем на Беркута, словно все еще не понимал, что они задумали.

— Ну вот, видите, за скальпелем дело не станет, — едва заметно улыбнулся Андрей. — Выберите поострее, с самым узким лезвием, подержите его над огнем, протрите спиртом и начинайте.

— Начать нетрудно… — замялся фельдшер. — Только выдержите ли? У меня нет ничего обезболивающего. Даже самый паршивенький укол сделать нечем.

— И не нужно. Не обращайте на меня никакого внимания. Крамарчук нагреет воды и будет помогать вам.

Фельдшер орудовал ножом так, что, глядя на его работу, Николаю хотелось вырвать это страшное орудие из рук старика, а самого его вышвырнуть вон. Сдерживало только терпение лейтенанта: глаза закрыты, зубы сцеплены, скулы выпячены так, что, казалось, кожа вот-вот лопнет. Тем не менее ни разу не дернулся, не вскрикнул, лишь однажды застонал. Да и то Крамарчук потом сомневался: стон ли это был или просто мученический вздох.

Но когда, пораженный его терпением, фельдшер негромко спросил: «Неужто не чувствуешь боли, командир?», — Беркут не сдержался и сквозь зубы прохрипел: «Не трать времени, отец, делай свое дело. К черту сочувствия».

— Во спасение души, старик, — вдруг простонал вместо него Крамарчук, как только фельдшер снова взялся за свое страшное орудие пытки. — Ты же не тушу разделываешь! Под ножом у тебя — живой человек.

— Вот именно: все еще живой, — неопределенно как-то ответил «тушеразделыватель».

Наконец фельдшер извлек пулю, промыл рану и туго забинтовал ногу. Дождавшись конца этой хирургической экзекуции, Николай вздохнул с таким облегчением, словно пулю вынули из его тела. И когда, открыв глаза, Беркут, пересилив боль, подмигнул ему, сержанту показалось, что все тревоги его были напрасными, потому что этот непостижимый человек знает средство, которое помогло бы ему перенести и не такую операцию. Нет, Крамарчук действительно поверил, что лейтенант способен выдержать любую боль, любую пытку. Что его христоголгофское терпение не знает предела.

— Как думаешь, сколько придется отлежать? — спросил Крамарчук фельдшера, от души поблагодарив его за помощь. Теперь он смотрел на бывшего санитара, как на академика от медицины.

— Недели две — не вставая. Потом еще столько же придется похромать на костылях.

— Ну что ж, — пробормотал Андрей, слышавший их разговор. — Похромать так похромать. Если этот чертов фриц попадется мне еще раз, ему будет суждено лежать намного дольше. Кстати, к вашему отряду беглец из пленных не прибивался?

— Было такое. Сегодня ночью. На пост наш вышел. Говорит, что из машины удрал, когда его везли из крепости.

— Удрал он вчера?

— Вчера под вечер.

Беркут вопросительно посмотрел на Крамарчука. Вчера Николай рассказал ему об этом беглеце, но Андрей решил, что он блуждает где-то неподалеку и, предупредив о нем ребят, которые охраняли лагерь, успокоился. А зря, как видно, поспешил успокоиться.

— Как держится этот бывший пленный? — снова спросил он фельдшера.

— Как все, кому удается бежать из плена. Радуется. Говорит, что в крепости их заставляли драться врукопашную с какими-то агентами, которых, видимо, готовят к засылке в партизанские отряды. Ему там здорово досталось. Я сам обрабатывал йодом его лицо. Однако хватит об этом. Сейчас вам нельзя ни волноваться, ни разговаривать.

— Как его зовут?

— Феликс Романцов. Родом вроде бы из-под Курска. Да, о вас вспоминал.

— Обо мне? — насторожился Беркут.

— Как только его привели в лагерь, спросил, где можно увидеть Беркута. Думал, что попал в ваш отряд. Объясняет тем, что слышал о вас в лагере военнопленных, да и в крепости при нем тоже несколько раз упоминали группу Беркута. Он немного знает немецкий и понимал, о чем фашисты говорят между собой.

— Стало быть, он стремился попасть к нам? — подытожил Беркут. — Вот за это сообщение еще раз спасибо.

Как только фельдшер ушел, в землянку сразу же втиснулась половина группы. Увидев, что Беркут внешне совершенно спокоен и ничем не выдает своего состояния, бойцы удивленно переглянулись.

— Мазовецкий, проверь охрану лагеря. И пошли кого-нибудь из ребят в отряд Иванюка. Пусть отправляется туда вместе с фельдшером.

— Да хоть и я мог бы пойти, — сразу же вызвался Федор Готванюк. — Если доверите.

— Хорошо, пойдешь, — согласился Беркут, немного поколебавшись. — Предупреди фельдшера, чтобы задержался и минут через десять зашел ко мне. А вы, ребята, отройте вокруг лагеря еще несколько окопов. На всякий случай. Нужно подготовиться к круговой обороне. Кажется, «рыцарям» уже не сидится за крепостными стенами, решили подышать лесным воздухом.

А еще через несколько минут, когда все вышли, Беркут, превозмогая боль, наставлял Готванюка:

— Как только придешь, сразу встретишься с командиром. Предупреди его, что Феликс Романцов не должен знать о твоем появлении. И еще: попроси держать этого беглеца подальше от штаба и никуда не отпускать из лагеря. Никаких доказательств у нас пока нет — так Иванюку и скажи, но считаю, что через пару дней мы их получим. И еще… Если этот Феликс Романцов из-под Курска станет проситься в наш отряд, пусть пока не переправляют.

18

Готванюк вернулся к следующему полудню. Отряд Иванюка перебазировался в глубь урочища, и до него было не менее трех часов пути. Федор вышел на рассвете, и за это время настолько устал, что едва держался на ногах.

— Иванюк не поверил мне, — доложил он Беркуту. — Вообще не поверил.

— Что значит: «не поверил»? Что ты от меня? Что выполняешь мой приказ?

— Нет, просто он стал требовать доказательств. Которых у меня не было. А без доказательств, мол, подозревать человека он не может. Иванюк несколько раз говорил с Романцовым. Тот подробно описывает село, в котором родился, называет фамилии председателя колхоза и бригадиров. И брат у него служит на Северном флоте. В плен попал уже за Днепром. Сначала был во временном лагере где-то под Киевом. А недавно его перевезли сюда. Находился в бараке, куда согнали самых крепких для отправки в Германию, на работы. Словом, зацепиться не за что. Поэтому Иванюк и не верит.

— Ну, то, что не верит, может, и правильно делает… Но ведь мы не требуем судить Романцова. Речь идет об осторожности. Фактов у нас пока что нет, это так. Но и то, что ему рассказал о себе Романцов, тоже не убеждает. Чем завершилась ваша встреча?

— Иванюк пообещал, что некоторое время будут присматриваться к Романцову.

— И все?

— Спрашивал, отчего это Беркут не увеличивает отряд? Предлагал присоединить нашу группу к его войску.

— А ты?

— Ответил, что мы делаем свое дело честно. Нападаем на противника почаще, чем они. И не убегаем в леса, а держимся под боком у Подольска. Действовать так в составе большого отряда мы бы не смогли.

— Да ты — стратег! Только, знаешь, я тоже подумывал: а не объединиться ли? По крайней мере, большие операции нам уже пора проводить совместно с отрядом Иванюка и согласовывать их с другими отрядами. Связи с Москвой у него все еще нет?

— Кажется, нет.

— «Кажется»!… — хмыкнул Беркут. — Об этом нужно было узнать точнее. Если до осени у него не появится рация, придется посылать кого-нибудь через линию фронта. Давно пора.

— А что будет с Романцовым? Если окажется, что подозревать его не в чем, тогда?…

— Тогда облегченно вздохнем. И извинимся. Ты хотел еще что-то сказать?

— Да так, ничего… Когда прощались, Иванюк вдруг стал расспрашивать о тебе. Он ведь видел тебя всего один раз. Да и то мельком. Интересовался, правда ли, что хорошо владеешь немецким и свободно разгуливаешь по Подольску в форме эсэсовского офицера.

— Куда как свободно! — усмехнулся Беркут, осторожно поворачиваясь на бок, чтобы не потревожить раненую ногу. — Бываю на всех балах местного офицерства.

— Ничего не поделаешь: где бы хлопцы Иванюка не появлялись, везде слышат о Беркуте. Говорят, будто ты даже разъезжал на лимузине в форме фашистского генерала.

— Раз говорят — надо попробовать.

— Знаешь, о чем я думал, пока шел? Может, стоит привести этого Романцова к нам? Ведь интересуется же человек.

— В том-то и дело, что очень уж напористо он интересуется.

* * *

Оставшись один, Беркут еще раз попытался проанализировать обстоятельства, при которых пленный оказался в лагере Иванюка. Теперь, имея представление о планах гестапо относительно «Рыцарей Черного леса», он не верил, что Штубер мог допустить побег Романцова. Пленных привезли в крепость, чтобы отрабатывать на них приемы рукопашного боя, как на манекенах. Фельдфебель сам сказал об этом Мазовецкому во время их дружеской беседы. А докладывая Штуберу, что тренировка закончена, этот же фельдфебель заявил, что пленные в подземелье. Стало быть, фашисты не собирались отвозить их вечером в лагерь. Опасались нападения партизан. Как же в таком случае машины с пленными оказались на шоссе? И почему этому Романцову так легко дали бежать? Даже не преследовали его? С другой стороны, невозможно, чтобы спектакль с докладом фельдфебеля был разыгран специально для него. Штубер не мог предвидеть появления Беркута в крепости именно в это время.

Фельдшер сказал, что лежать придется еще недели две. А тем временем Штубер будет действовать. Судя по всему, он задумал большую операцию. И толчком к ней наверняка послужил его, Громова, визит в крепость. Штубер понял, что наговорил «оберштурмфюреру Ольбрехту» много лишнего, но потом, видимо, решил: почему бы не извлечь выгоду из собственной болтовни. Теперь, когда Беркут знает, что в крепости находятся пленные, он легко поверит «беглецу». Тем более, что Романцов сможет сообщить несколько совершенно правдивых деталей о событиях и обстановке в крепости.

Словом, похоже, что Романцова подключили к неожиданной, не спланированной заранее операции, на которую Штубер пошел без соответствующей подготовки. В конце концов, не так уж и велика трагедия, если провалится еще один агент из аборигенов. Ну а то, что Крамарчук стал свидетелем «побега»… Так ведь кто мог предвидеть такое?

Уходя из крепости, Беркут твердо решил, что появится там еще раз — ровно через три дня. Ему казалось, что игру со Штубером стоит продолжать. В конечном итоге, если не его самого, то хотя бы нескольких «рыцарей» можно было бы заманить в лес и здесь основательно допросить. Но теперь все срывается. Впрочем, уже и сейчас у него есть основания предупредить партизанские отряды о возможной засылке к ним «рыцарей». Именно на это намекал гауптштурмфюрер. Так что польза от распития коньяка в башне Штубера очевидна.

Вошел Мазовецкий. В землянке было душно, и Владислав помог командиру выйти на воздух. На поляне за лагерем они сразу же разделись до пояса — самое время позагорать.

— Странная тишина, — задумчиво произнес поляк, растирая свое крепкое мускулистое тело. — С некоторых пор я больше всего опасаюсь именно тишины. И вообще, может, война уже давно закончилась и мы зря сидим здесь?

— Если вот так, тихо, посидим еще неделю, немцы наверняка всполошатся: куда девались партизаны?

— Ага, — кивнул Мазовецкий, — так всполошатся, что бросят на розыски несколько полков под прикрытием самолетов. Но особенно встревожится наш друг Штубер.

— Меня сейчас больше интересует этот загадочный беглец Романцов. Одно из двух: либо это действительно пленный, но завербованный фашистами, либо профессиональный провокатор. В обоих случаях его следует ликвидировать.

— У Иванюка есть кое-какие связи, правда, не очень надежные, с лагерем военнопленных. Нужно использовать этот канал. Должны же там хоть что-нибудь знать о побеге и сбежавшем.

— Это ничего не даст. Если Романцов — провокатор, значит, настоящего Романцова среди живых уже нет. Так что в лучшем случае из лагеря могут подтвердить: да, бежал пленный под номером таким-то. Ну и что? Мы ведь не можем привести в лес, на очную ставку, целый барак.

— Почему так безнадежно? Давно предлагаю напасть на лагерь, перебить охрану и освободить пленных.

— Я уже говорил об этом с комиссаром «Чапаевца», ты же знаешь, он базируется севернее нашего лагеря. Люди из этого отряда тоже наладили связь с пленными и даже с кем-то из охранников. Однако никаких серьезных операций командование пока не планирует. Ждет, когда в лагере сформируется подпольная группа, которая поддержала бы партизан во время нападения. Иначе будет слишком много жертв и среди партизан, и среди пленных. Что же касается Романцова… Самое верное — устроить неподалеку от крепости засаду и захватить в плен одного из «рыцарей» Штубера. Если Романцов — их агент, пленный наверняка выдаст его.

— Осталось захватить этого самого «рыцаря», — вознес руки к небу Владислав. — Это так просто. В засаду идти сегодня?

— Я и не говорю, что просто. Но это реальный выход. Не будем спешить. Захватить кого-либо из «рыцарей» без открытого боя вряд ли удастся. Штубер наверняка учитывает возможность такого захвата и принял меры. Пошлем на разведку Клима Вознюка. Парень местный, окрестности знает. Пусть хотя бы денек понаблюдает за крепостью.

— А потом?

— Есть одна идея. Жаль, что погибла группа твоего земляка капитана Залевского.

— Патриотов великой Польши, о которых ты рассказывал?

— Нам бы сейчас очень пригодилось их подземелье, — объяснил Беркут, — и их связи.

— Не впервые жалею, что опоздал со знакомством с ними.

— Тогда я мог бы потерять лучшего из своих бойцов. Зов крови и обет землячества оказались бы сильнее.

— Как провидец ты уже ничем не рискуешь.

…А ведь тогда Громов так и не смог выяснить, почему группа Залевского провалилась. Просто однажды, придя к усадьбе капитана, он увидел, что дом взорван. Подземелье, как ему объяснили, тоже. А еще через несколько дней узнал, что капитан Залевский покончил с собой в камере гестапо, а Янек и Владислав повешены. До сих пор Беркут не терял надежды установить, кто именно предал группу, и отомстить за нее. Да, было время, когда он со своими бойцами неделями отсиживался у Залевских, пока фашисты прочесывали лес и томили солдат в засадах. Надежно укрывало их подземелье Залевских и в суровые зимние месяцы. Да что там… они и продержались так долго в тылу врага во многом благодаря существованию этой удивительно надежной базы.

«Странно: польская разведка позаботилась о создании таких баз, а наша почему-то нет, — подумал Андрей. — Насколько они облегчили бы участь подпольщиков и партизанского движения!»

19

Прошла неделя с тех пор, как Беркут побывал в крепости. Теперь Штубер уже понимал, что рассчитывать на дальнейшие контакты с ним не приходится. И если прежде потери своего отряда и посещение Беркута он мог оправдывать конечной целью — вербовкой командира партизанской группы, то сейчас вся эта затея уже казалась ему слишком наивной.

Сегодня он снова вызвал к себе водителя Йозефа Каммлера. Тот явился сразу же. Лихо отдал честь. Страх перед тем, что его может арестовать гестапо, уже прошел, и теперь Каммлер чувствовал себя чуть ли не героем. Как-никак, он сумел перехитрить партизан, вырваться из когтей самого Беркута и даже стрелял в него.

— Еще раз расскажите, как все это происходило. Только не торопитесь. Со всеми подробностями. И не привирая. Сами знаете, чего мне стоило вырвать вас из рук гестапо. А ведь там на вас смотрели как на изменника, выполнявшего все приказы бандитов ради сохранения собственной шкуры. Впрочем, так оно на самом деле и было. Ведь ради спасения?… — Штубер насмешливо взглянул на Каммлера. Ему приятно было видеть, как с лица солдата сползает маска самодовольства, а вместо нее появляется серая тень страха.

— Не совсем, господин гауптштурмфюрер. Там возникла такая ситуация, что…

— Я вызвал вас не затем, чтобы выслушивать оправдания. Они меня не интересуют. Еще раз обо всем этом происшествии… Я весь внимание.

Водитель снова со всеми подробностями рассказал, как он оказался в плену у Беркута и что происходило потом, вплоть до его возвращения в крепость.

— Вы действительно стреляли? — недоверчиво переспросил Штубер, как только солдат дошел до того момента, когда Беркут отпустил его.

— Могу поклясться на Библии, господин гауптштурмфюрер.

Штубер поморщился. Всякое упоминание о церкви или Святом Писании вызывало в нем какое-то необъяснимое раздражение. Он очень редко задумывался над тем, существует ли Бог на самом деле. Но и никогда не мог понять, что заставляет мужчину становиться на колени перед иконой. Поэтому любые клятвы «на Библии» воспринимал, как неумную шутку.

— И уверены, что попали в кого-либо?

— Не уверен. Я стрелял в бандита, который был в форме оберштурмфюрера… Думаю, что не промахнулся. Но он не упал. Почему-то… Не могу сказать точно. Я сразу умчался оттуда. Вы же понимаете: замешкайся я хоть на мгновение…

— И этот партизан просил передать мне, что он умеет сдерживать свое слово?

— Именно об этом он и просил. Двое других настаивали на моей смерти. Но оберштурмфюрер был против. Решительно против, — чеканил Каммлер.

«Жаль, что Беркут не прислушался к их совету, — подумал Штубер. Он встал из-за стола и подошел к бойнице. — Если б не этот идиот, подробности визита Беркута оставались бы моей личной тайной. — А теперь о них знает все отделение гестапо. Не говоря уже об абвере».

— Итак, оберштурмфюрер спас вам жизнь, а в благодарность за это вы сразу же выстрелили в него? — вопрос вырвался у Штубера непроизвольно. Лишь потому, что его раздражал болван-водитель, на котором военная форма висела, как на полигонном чучеле.

— Но ведь, господин гауптштурмфюрер… Это же явный враг…

— Конечно, конечно, — спохватился Штубер. Меньше всего ему хотелось, чтобы солдат заподозрил его в жалости к врагу, который он, Штубер, никогда не испытывал. — Вы свободны. Единственное, что я вам советую и приказываю: поменьше болтать о своих «подвигах». Вы поняли меня?

«А ведь если операция против партизан не удастся и кретинам из гестапо придет в голову найти виновного, этот олух будет для них неоценимым свидетелем», — подумал Штубер, когда шофер вышел. Несколько минут он нервно вышагивал по своей каморке, затем дернул за бечевку, на конце которой там, внизу, у денщика висел колокольчик.

Ганс Крюгер явился немедленно. Это был деревенский парень, лицу которого, казалось, не были присущи какие-либо проявления чувств и сквозь невозмутимость которого отчетливо просматривалась умственная неполноценность. Именно это и определило его судьбу. Потому что Штуберу нужен был именно такой денщик: по-крестьянски старательный, трудолюбивый и несколько туповатый, которому и в голову не придет размышлять над словами и поступками своего командира.

— Вызови шарфюрера Лансберга. А когда он выйдет отсюда, пригласи фельдфебеля Зебольда.

Ганс кивнул. Этот кивок напоминал неуклюжий поклон состарившегося швейцара. Отвечать, как подобает военному, Штубер так и не приучил его.

* * *

Карл Лансберг вошел сразу же, словно в ожидании вызова стоял за дверью. В отличие от Ганса, этот крепкий двадцативосьмилетний парень напоминал старых прусских интеллигентов. Если бы Штубер не знал, что перед ним сын уголовного преступника-рецидивиста и что на счету Карла как минимум двенадцать крупных террористических акций, две из которых получили международную огласку, то считал бы, что имеет дело с холеным профессорским сынком. Эта внешность, эти изысканные манеры… Штубер никак не мог понять, откуда они у Лансберга. Но они исправно служили Карлу той маской, благодаря которой его принимали как своего в любом порядочном обществе. К тому же он с уверенностью дилетанта умел свободно поддерживать разговор на любую тему, чем особенно нравился старшему поколению интеллигентов и женщинам.

Служба безопасности учла это: Карл Лансберг, он же агент по кличке Магистр, специализировался на убийствах интеллектуалов, «склонных, — как это деликатно формулировалось, — к явному покраснению».

В среде офицеров службы безопасности даже бытовал мрачный полуанекдот о том, что, перед тем как уничтожить свою жертву, Лансберг читает ей популярную лекцию о путях развития европейской философской мысли сороковых годов двадцатого столетия. Затем вручает свою визитную карточку и только потом стреляет. Но таким образом, чтобы кровь залила визитку, которую он приобщает к своей коллекции.

— Как тебе здешний климат, Магистр? — спросил Штубер, выслушав его приветствие и разливая в рюмки коньяк.

— По ночам видится Франция, — настороженно усмехнулся Карл.

— Мне тоже. Или Испания. В зависимости от расположения планет. Так что самое время выпить, — подал ему рюмку, — за скорейшее возвращение на средиземноморское побережье. Никто не заставит нас поверить, что там уже не осталось работы для истинных профессионалов.

— Видит Бог — никто, господин гауптштурмфюрер. — Магистр резким движением опорожнил рюмку, подошел к столу, поставил ее и отступил на три шага назад. — Разрешите уточнить: существует ли в действительности хоть какая-нибудь надежда?

— Просто так надежды в природе не существует. Ее вызывают, как духов. Сейчас мои люди налаживают контакты со Скорцени, который, будем молиться, еще не забыл, что где-то там, в России, сражается Вилли Штубер. Точно так же, как я не забыл боевого друга Карла Лансберга.

— Вы слишком добры ко мне, — приложил Лансберг руку к сердцу.

«Хотя бы здесь не устраивал свои крокодильи спектакли!» — поиграл желваками Штубер. Но вслух сказал:

— Впрочем, многое зависит от успеха нашей миссии здесь, в черных лесах Подолии.

— Бывали и посложнее, — скромно опустил взгляд шарфюрер.

— Разумеется. Полагаю, что до осени управимся. Нужно только уцелеть, сохранив себя для теплого солнца и ласковых женщин. Вот, собственно, и все. Я и пригласил тебя только для того, чтобы немного подбодрить. Не так уж много у меня здесь друзей, на которых по-настоящему можно положиться.

Магистр сердечно поблагодарил, но с места не тронулся. Он не верил в существование начальства, которое вызывает подчиненных только для того, чтобы подбодрить и поблагодарить за преданность. В этот раз чутье тоже не подвело его.

— Этот водитель… Йозеф Каммлер, который не устает расписывать свои подвиги в борьбе с партизанами… Что он собой представляет?

— Трепло, господин гауптштурмфюрер. Никогда не уважал людей, которые, впутавшись в историю, о которой им знать не положено, не умеют молчать.

— Правильно, Карл. Я ждал от тебя именно этих слов. Я так понимаю, что партизаны его просто-напросто помиловали… И теперь, радуясь жизни, парень даже не догадывается, что испортил нам интереснейшую игру с противником. И продолжает портить ее. Не говоря уже о странной откровенности Каммлера при общении с полевыми жандармами. Неужели о таких случаях следует рассказывать каждому патрульному, тем более что ты еще не успел доложить о них своему командиру?

— Это глупо, — глухо пробубнил Магистр с таким видом, словно речь шла о его собственных просчетах.

— Рад, что наши мнения совпадают, Карл, — хищно сощурился Штубер. — А почему, собственно, я советуюсь с тобой? Да потому, что была мысль привлечь к нашим делам и этого парня. Но ты же сам видишь: такого болтуна следует держать подальше.

— Ясное дело, господин гауптштурмфюрер, — подальше.

— Мы не можем допустить, чтобы о каждой, даже небольшой нашей операции становилось известно всему вермахту. Что тогда подумают о нас в Главном управлении имперской безопасности, где предпочитают иметь дело только с агентами с безупречной репутацией? Исключительно безупречной!

— Я понял вас, господин гауптштурмфюрер, — щелкнул каблуками шарфюрер. — Разрешите идти?

— Пожалуйста, Карл, пожалуйста… Полагаю, что нам и впредь следует время от времени встречаться за рюмкой коньяку или чашкой кофе.

Через несколько минут перед Штубером уже стоял Зебольд.

— Витовт! — резко проговорил Штубер. С Зебольдом ему незачем было разводить дипломатию. — Беркут исчез. Наши условия он не принял. Тем хуже для него. Как там поживает Звонарь?

— В условленном месте постоянно дежурят два наших агента. К сожалению, до сих пор Звонарь на связь не выходил.

— Это еще не провал. Возможно, его пока что держат при штабе, присматриваются. Беркут не так наивен, чтобы сразу довериться первому встречному, который к нему прибьется.

— Но ведь Звонарь — опытный агент, — проворчал фельдфебель. Штубер знал, каких сил стоило ему это признание. Зебольд терпеть не мог Звонаря.

— А как дела у Совы?

— Только что звонили из гестапо. Вышел на связь. Судя по информации, внедряется успешно.

— Ну и прекрасно. А теперь приступим к операции под кодовым названием «Тевтонский меч». Пополнение из полицейских прибыло?

— Прибудет через час. Двадцать человек.

— Отлично. Отберите десять наших «рыцарей» и десять олухов-полицейских и завтра же выступайте в Днестрянский лес. Он невелик. Партизанских отрядов или хотя бы групп там нет. О том, как действовать отряду, мы уже вкратце говорили. Главное, побольше рейдов в окрестные села. С населением до поры обращайтесь более-менее корректно. Ваша задача: выявить возможно большее количество нелояльных личностей, склонных к партизанским действиям, а также родных и близких коммунистов и офицеров Красной армии. Охотно принимайте любого, кто попросится к вам. Обрастайте людьми, формируйте большой партизанский отряд. Вступайте в контакты с другими партизанскими отрядами, выявляйте их базы, тайные склады оружия и продовольствия, каналы связи с населением, явочные квартиры. Особое внимание уделяйте партизанской агентуре и агентуре советской разведки в местной полиции, городской управе, уездной больнице и других учреждениях.

— Яволь, господин гауптштурмфюрер… Но… — замялся Витовт.

— Что означает ваше загадочное «но», Зебольд?

— Я вспомнил, что по крайней мере два партизана знают меня в лицо.

— С одним вы даже подружились, мой фельдфебель, — оскалился Штубер. — Был такой грех, был.

— А, тот поляк, адъютант Беркута…

— Я учел это обстоятельство. Лично вы в лесу пробудете недолго. Формально командиром вашего «партизанского отряда» будет Савченко. Он украинец, знает местный говор, а значит, к нему — больше доверия.

— Агент Лютый… — кивнул Зебольд, явно одобряя выбор Штубера.

— Вот именно— Лютый. Пусть это станет и его партизанской кличкой. Сегодня вечером я проинструктирую Савченко подробнее. Вы же будете заместителем командира отряда. Выдавайте себя за прибалтийца. Кажется, вы немного владеете литовским?

— Наш детский приют находился недалеко от границы с Литвой. Могу изображать литовца, основательно подзабывшего свой язык. Тем более что проверять здесь некому. Кроме Беркута.

— Пока он поймет, что к чему, вы уже будете в крепости.

— Значит, с населением мы пока должны обращаться деликатно? — на всякий случай уточнил Витовт, давая понять, что с его порочным знакомством покончено. Это был единственный пункт, который смущал опытного террориста, сковывал фантазию.

— Понимаю, вы привыкли к эффектной работе. Но две-три недели придется потерпеть. И еще одно. Об этом будете знать только вы: через три дня здесь, неподалеку от крепости, появится еще одна группа. Выдающая себя за группу Беркута. Возглавит ее Магистр. Задача группы — полная дискредитация в глазах населения беркутовцев и всего партизанского движения. Они будут откровенно грабить население и казнить при малейшем подозрении в сочувствии оккупантам. Вот у них все методы хороши. Часть недовольных действиями Беркута, конечно же, придет к вам. За помощью. Как говорят русские, из огня да в полымя. Охотно принимайте их.

— Нетрудно представить себе судьбу этих несчастных. Уж мы-то «поможем».

— И последнее: у вас будет трое постоянных связных. В разных местах. О них мы еще поговорим. Но ни один из ваших людей не имеет права появляться в крепости до тех пор, пока не завершится операция.

— Яволь, господин гауптштурмфюрер.

Зебольд вышел. Удовлетворенный беседой, Штубер приблизился к бойнице, еще раз взглянул на полоску леса меж двух холмов и вновь зловеще оскалился. В последнее время он истосковался по настоящей работе, и радовался, что наконец-то может начать важную операцию, к которой так долго и тщательно готовился. Не разглашая при этом замысла.

20

Когда фельдшер из отряда Иванюка снова наведался в лагерь Беркута, он нашел командира на небольшой поляне, окруженной со всех сторон молодыми соснами. Сегодня утром Николай Крамарчук смастерил для него нечто напоминающее костыли, на которых Громов упорно пытался расхаживать раненую ногу. Теперь, наблюдая, как он неуклюже переставляет тяжелые несуразные деревяшки, Крамарчук благодушно посмеивался, выводя тем самым Беркута из себя.

Неизвестно, чем бы, в конце концов, закончилось это испытание командирских нервов, но в любом случае Крамарчука спасло то, что, заметив на тропинке фельдшера, лейтенант отбросил костыли и уселся в траву посреди поляны.

— Спасибо, что пришли, доктор. Не то бы этот варвар, — кивнул он на Крамарчука, — окончательно замучил меня. Осмотрите рану. Что-то мне не нравится, как она заживает.

— То-то и оно… Чтобы ранить, много ума не надо, — приговаривал фельдшер, разматывая бинт. — Зато сколько нужно приложить его, чтобы помочь потом человеку вылечиться. А ну, принеси-ка, парень, воды… — попросил он Николая.

Тем временем к ним подошел седобородый партизан, который, как выяснилось, сопровождал фельдшера, но чуть-чуть поотстал.

— Знакомьтесь: наш начальник разведки Василий Григорьевич Отаманчук, — отрекомендовал его старик. — В прошлом — сельский учитель. Был оставлен райкомом партии для организации подполья, которое и по сей день существует в Квасном и Дмитровке. Вот только самого Василия Григорьевича выдал провокатор, пришлось срочно уходить в лес. От ареста спасся чудом.

Беркут поздоровался с Отаманчуком за руку. Начальнику разведки было уже под пятьдесят, но из-под лохматых, осветленных сединой бровей его поблескивали на удивление молодые, сияющие голубизной глаза доверчивого человека, которого только война могла заставить заниматься разведкой, всегда связанной со всевозможными ухищрениями, подозрениями и проверками.

— Я немного задержался, осматривал ваш лагерь, — сказал Отаманчук, присаживаясь на траву рядом с Беркутом так, чтобы не видеть его раны.

— Ну и какое впечатление?

— Хорошо устроились. И местность хорошая. В случае чего можно отойти вон за те холмы, а оттуда еще дальше, в Медоборы, где множество огромных пещер, в которых отряд пересидит любую карательную экспедицию.

— Да? О Медоборах — это вы верно. Надо послать ребят, чтобы получше разведали эти места, осмотрели хотя бы одну-две пещеры. Они действительно могут пригодиться. Я слышал, будто Иванюк мечтает объединить наши отряды, — сразу же сменил тему разговора Громов.

— Было такое: мечтал. Но делать это сейчас уже, вероятно, не стоит. Отряд и так слишком разросся, свыше двухсот бойцов. Если перевалит за триста да обрастет обозом, надо будет уходить еще дальше в леса — маневрировать таким большим отрядом трудно. Тем более что неподалеку действует еще два отряда. «Мститель» тоже ведь перебазировался к нам, в Градчанский лес.

— Странно. И когда это произошло?

— Да вот только сегодня прибыл. Вчера на него напали каратели. Целый день вел бой, а ночью едва вырвался из окружения. Вырваться-то вырвался, но фашисты захватили лазарет с десятью ранеными и двумя медсестрами и небольшой склад оружия. И что самое страшное — каратели шли прямо на базу отряда. Поэтому Роднин подозревает, что в отряде прижился провокатор.

— Вот как? И кого конкретно он подозревает?

— Да есть там один, Петраков его фамилия. Только недавно прибился к отряду. После его появления уже провалились две явочные квартиры в селах. На одну из них, вместе с двумя другими партизанами, ходил сам Петраков, о второй он слышал от ребят. Проговорились.

— Его арестовали?

— Пока нет. Подозрение — еще не доказательство. А по документам он как-никак офицер, капитан Красной армии, бывший командир стрелкового батальона. В плен попал раненым. Уверяет, будто дважды бежал. Почти неделю прятался у надежных людей.

— Известно, у кого именно?

— Известно. Проверяли. Действительно, скрывался там. Хозяйка подтверждает. Было это месяц назад. Ничего определенного сказать о нем не может. Разве что часто куда-то исчезал. И раза три появлялся навеселе.

— Интересная ситуация… Вам известно о существовании отряда особого назначения, который базируется в крепости?

— Да в общем-то слышали… Но толком ничего о нем пока не знаем, — заметно оживился Отаманчук.

Беркут показал глазами на фельдшера. Отаманчук жестом успокоил его, что, мол, человек надежный. Тогда Андрей вкратце пересказал ему все, что удалось узнать об отряде Штубера, а также о своем посещении крепости.

— Неужто решился на такое?! — искренне поразился Отаманчук.

— Вы бы не отвлекали пациента, Василий Григорьевич, — проворчал фельдшер, накладывая свежую повязку. Увлеченный разговором, Беркут забыл и о нем, и о ране.

— Меня вот что заинтересовало в этой истории… — продолжал Беркут. — Конечно, можно предположить, что Штубер заслал к вам своего человека. Он сам утверждал, что начнет с «Мстителя». Но если он говорил тогда правду, то почему вдруг такая неосторожность? Почему сразу провалы конспиративных квартир, карательная экспедиция? К чему спешка? Ведь ясно, что в подобных случаях подозрение сразу же падает на новичка.

— Ясно-то оно вроде бы ясно… Но ведь они, наверно, рассчитывают на его биографию. Что ни говори — капитан Красной армии. А сам Роднин — всего лишь лейтенант. Так что этот Петраков может еще и претендовать на командование отрядом.

— Ну, у нас тут свои звания и ранги, — невозмутимо заметил Беркут. — А если он действительно агент… Сомневаюсь, чтобы немцы делали серьезную ставку на агента, которого заставляют безбожно разоблачать себя такими действиями.

— Так вот, возникла идея. Иванюк просит вас организовать небольшой спектакль, которым мы все вместе помогли бы «Мстителю» — он стоит в двух километрах от нас. Могли бы вы откомандировать к нам своего поляка, того, что знает немецкий… Мы бы переодели нескольких ребят в полицаев. А он — вроде как бы немецкий офицер. И направили бы Петракова в разведку, в село. Без оружия. А там он попал бы в засаду… Ребята устроили бы ему хороший допрос и пригрозили повесить. Вот тогда, думаю, он вынужден был бы открыться «немецкому офицеру».

Беркут лег в траву, положив ногу на пенек, чтобы старику удобнее было делать перевязку, и задумался.

— Идея неплохая, — проговорил наконец. — Только сомневаюсь, что этот ваш капитан… клюнет на нее. Не думаю, чтобы к вам подослали новичка. А если окажется, что Петраков из отряда Штубера, то он знает о Мазовецком. Возможно, даже видел его.

— Что же делать?

— Заживает нормально, — наконец кончил возиться с перевязкой фельдшер. — Жаловаться вам не на что. И грех.

— Спасибо, отец. Через недельку я уже начну ходить. Нам бы в группу такого фельдшера.

— Не такого, не такого, — развел руками старик. — Настоящего бы.

— Кстати, вы о медсестре, Марии Кристич, никогда не слышали?

— Нет, не слыхал, — не задумываясь ответил фельдшер. — В отряде такая не объявлялась. И в больнице нашей я всех знал.

— Николай, — попросил Беркут. — Сведи доктора на кухню. Угости чаем. Да, как поживает ваш Романцов? — спросил Отаманчука, когда фельдшер и Крамарчук скрылись за соснами.

— Парень вроде бы ничего. Уже ходил на задание, участвовал в стычке с полицаями. Стрелял вместе со всеми.

— Обо мне, о нашей группе больше не вспоминает?

— Почему же? Интересовался… Говорит, что много слышал о Беркуте. Так это естественно: мы тоже слышали. Вы присылали к нам своего парня… Что, действительно подозреваете Романцова?…

— Теперь, когда вам известно об отряде Штубера, вы сами должны понять, почему я подозреваю его. Это вынужденное подозрение.

— Но как проверить? Мы своей контрразведкой не обзавелись. Опыта в таких делах у меня тоже нет.

— Поэтому у меня конкретное предложение: пришлите его ко мне. Вроде бы связным. Передайте с ним что-нибудь. Например, записку. Как будто шифровка. Я поговорю с ним. Возможно, даже оставлю у себя. На какое-то время, конечно.

— А не боитесь, что…

— Вы же слышали легенды о Беркуте… Но это еще не все. Романцова пришлите ко мне завтра. А послезавтра пусть Роднин пришлет с вашим проводником этого самого капитана Петракова. Договорились?

— Договориться договорились. Но только не могу понять, что из этого выйдет.

— Пока секрет. Главное, чтобы Романцов обязательно прибыл завтра, а Петраков — послезавтра, ровно в два часа дня. Постарайтесь убедить Иванюка и Роднина. В конце концов это в их интересах.

— Если, конечно, мне удастся убедить их в этом.

— Ничего. Я помогу вам.

Когда Отаманчук и фельдшер ушли, Беркут вызвал к себе Крамарчука, Мазовецкого и Вознюка.

Крамарчук вошел первым. Еще не зная, что предстоит, он уже нетерпеливо потирал руки: в лагере ему явно не сиделось.

— Вот что, — начал Андрей, когда подошли Мазовецкий и Вознюк. — Нужно во что бы то ни стало захватить одного из «рыцарей» Штубера. Повторяю: во что бы то ни стало. Пойдете двумя группами. Вы, Мазовецкий, вместе с Крамарчуком, попытаетесь захватить на шоссе машину или, еще лучше, мотоцикл. Задача: патрулировать неподалеку от крепости, со стороны города. Возможно, в конце концов удастся подвезти кого-нибудь из этих вояк. Ты, Вознюк, берешь двоих ребят, переодеваетесь в полицейскую форму и тоже отправляетесь в засаду у крепости. Но уже со стороны леса. Задача та же. Сориентируетесь на месте. Действуйте в зависимости от обстановки. Только не вздумайте брать штурмом крепость, — добавил он шутя.

— А почему бы не попытаться? — сразу ожил Крамарчук. — Если двоим-троим пробраться в крепость и засесть в башне, а охрану у ворот уничтожить…

— Остановись, сержант, — тряхнул его за плечо Мазовецкий. — Если завтра мы возьмем штурмом эту крепость, через месяц ты уговоришь нас штурмовать канцелярию рейхсфюрера СС в Берлине.

— Как хотите, — пожал плечами Николай. — Лично я уже давно настроился на штурм.

— Пока что хватит с тебя и пленного «рыцаря», — остудил его пыл Беркут. — И запомните: от успеха этой операции зависит судьба, может, даже нескольких отрядов, многих партизан.

* * *

Крамарчук и Мазовецкий вышли из лагеря первыми. Был тихий теплый полдень. Лучи июньского солнца пробивались сквозь кроны деревьев и стекали на поляны, образуя зеленовато-голубые озерца.

Николай остановился у запоздало распустившейся вишни-дички, сорвал несколько лепестков и взял в рот. Они пахли лесным диким медом. Еще несколько дней назад он проходил мимо этого деревца, не замечая его, а сейчас просто не мог оторвать взгляда.

— Эй, господин эсэсман, очнитесь! — не выдержал Мазовецкий. — Вы забыли, что идете не на свидание.

— Надо же, июнь на дворе, а я только сейчас почувствовал… что уже весна.

— Вы слишком впечатлительны, эсэсман. Это плохо кончится. Таких, замечтавшихся, пуля чаще всего и находит. Такова прихоть войны. Учитесь у Беркута. У него многому нужно учиться.

— Почему обязательно у Беркута? Можно подумать, что я воюю хуже него. Кстати, сам он тоже не дурак помечтать.

Дальше они какое-то время продвигались молча.

«Внимание!» — вдруг жестом предупредил Мазовецкий, оказавшийся шагах в десяти от сержанта.

Осторожно обходя сухие ветки, Крамарчук приблизился к присевшему за высоким густым кустом поляку. На дороге напротив них остановилась машина. Водитель копался в моторе. Десятка два солдат прогуливались по обочине. Один сидел в кузове с автоматом наготове и внимательно наблюдал за опушкой леса. К счастью, он их не заметил.

— Все-таки боятся леса, — прошептал Мазовецкий, кивнув на дорогу. — От машины не отходят.

— Жаль, что нельзя ввязываться в перестрелку.

— Что, привык ходить с Беркутом на свободную охоту?

— По крайней мере с ним интересно, — ответил Николай, преподнося это, как месть Мазовецкому за его совет учиться у Беркута. — Он умеет рисковать.

Мазовецкий промолчал. Ему и самому хотелось бы пощекотать фашистам нервы, но ввязываться в бой действительно не стоило. Сейчас на шоссе должно царить спокойствие. Чем спокойнее — тем лучше.

Около получаса они терпеливо наблюдали за тем, что происходило на дороге. Завести мотор водителю так и не удалось. В конце концов офицер остановил попутную машину, и она взяла их на буксир. Еще через несколько минут прошел в сопровождении четырех мотоциклистов черный «мерседес». Но и эта добыча была не для них.

Воспользовавшись затишьем на дороге, Мазовецкий и Крамарчук наконец решились выйти на опушку, но сразу же метрах в пятистах правее себя увидели небольшую группу крестьян, которых полицейские пригнали на заготовку леса.

— Вдоль шоссе валят, — проворчал Мазовецкий. — Двойная выгода: и лес получат, и шоссе обезопасят. Отменить приказ немцев, что ли?

— Давай попробуем. Сколько можно терпеть все это?!

— Кончится тем, что нас тоже завербуют на лесозаготовки.

— Ты же младший лейтенант СС! — возмутился Крамарчук. — Не посмеют.

— И все же у нас задание. Пусть крестьяне пока потрудятся. Расплачиваться мы заставим немцев чуть позже.

Они снова углубились в лес и прошли несколько километров по направлению к крепости. Когда окраина города была уже близко, партизаны облюбовали себе местечко у изгиба шоссе и засели в расщелине между двумя каменными глыбами.

Однако сегодня им не везло. Более двух часов Мазовецкий прохаживался по шоссе, безуспешно пытаясь остановить подходящий транспорт. Но мотоциклистов, как назло, не было. В кузовах большинства проходящих машин сидело по нескольку солдат, а в кабинах — офицеры. Несмотря на все попытки «унтерштурмфюрера» привлечь к себе внимание, ни один из водителей даже не притормозил. Очевидно, срабатывал строгий приказ: за пределами города не останавливаться.

Тем временем солнце клонилось к закату. Машины стали появляться все реже и реже. Из крепости вообще никто не выезжал и не выходил. Словно там все вымерли.

— А к вечеру на окраины выходят усиленные жандармские патрули, — напомнил Николай, которому такая охота за языком начала надоедать. Он считал, что неудача постигла их потому, что нет Беркута. Тот обязательно что-нибудь придумал бы. Да и на шоссе он вел бы себя активнее, чем Мазовецкий.

Подежурив еще некоторое время, они решили возвратиться на базу. Шли молча. Злые. День потеряли, приказ не выполнили. А ведь понимали, как нужен сейчас этот «рыцарь»…

— Будем надеяться, что ребятам Вознюка повезет больше, — нарушил молчание Мазовецкий, когда они миновали колодец и, пройдя небольшую поляну, начали спускаться в поросшую ельником долину.

— Возможно, сейчас они тоже топают к лагерю и надеются, что задание удалось выполнить Мазовецкому и Крамарчуку.

— Не отчаивайся. Отдохнем и на рассвете снова придем сюда. Что-нибудь да…

Договорить Мазовецкий не успел. Крамарчук вцепился ему в плечо и заставил присесть. Тропинкой, змеившейся склоном холма, брел, сгибаясь под тяжестью ящика с патронами, какой-то человек в вылинявшей красноармейской форме. Вокруг никого. Куда и откуда он шел, оставалось пока загадкой. Оба понимали, что незнакомец не мог быть бойцом ни одного из известных им партизанских отрядов, поскольку в этой части леса они не базировались.

— Окликни его по-немецки, — шепнул Николай. И выждав, когда человек пройдет мимо них, пригнулся и неслышно вышел на тропинку.

— Стой! Руки вверх! — негромко приказал по-немецки Мазовецкий, выходя из-за кустов. Человек испуганно оглянулся и от неожиданности чуть не уронил свою ношу. Крамарчук успел подбежать, одной рукой поддержал ящик, а другой ухватился за болтавшийся у того за плечами шмайсер.

— Партизан? Быстро ко мне! — снова приказал Владислав по-немецки. А «эсэсман» Крамарчук бесцеремонно подтолкнул незнакомца к оврагу.

— Не стреляйте, господин лейтенант, — тоже по-немецки заговорил «красноармеец», сообразив, наконец, что перед ним свои. — Я не партизан. Я из группы шарфюрера Лансберга. — Он все еще держал ящик на спине. По-немецки говорил довольно скверно.

— Это что еще за группа? Откуда она? Кто ее направил сюда? — резко задавал вопросы «унтерштурмфюрер». Но, по-видимому, он говорил слишком быстро, и «красноармеец» плохо понимал его.

— Я — полицай. Из Романищ. В этой группе только третий день, — объяснял он.

— Ты — полицай?! — с недоверием, но уже по-русски переспросил Мазовецкий. — Что-то не похоже. — Он и так говорил по-русски с сильным акцентом, а тут еще намеренно калечил язык. — Отвечай, что это за группа Лансберга? Откуда она здесь появилась?

«Партизан» хотел что-то ответить. Но в это время на тропинке послышались голоса. Мазовецкий мгновенно приставил пистолет к виску полицая.

— Одно движение, одно слово — смерть. Эсэсман, помоги положить ящик на землю. А ты ложись лицом вниз.

Полицай молча подчинился, Мазовецкий и Крамарчук присели возле него. Поляк приготовил к бою автомат полицая. Двое, тоже в красноармейской форме и тоже с ящиками, прошли, не заметив их. Когда голоса стихли, Мазовецкий приказал полицаю снова взвалить ящик на плечи и следовать за ним. Втроем они быстро поднялись на равнину и направились прямиком к лагерю. Когда полицай вконец обессилел, ящик взял Крамарчук. Они уже знали, что в нем несколько цинковых коробок с патронами для шмайсера. Именно то, что им сейчас очень нужно.

— Группа Лансберга пришла в лес из крепости? — на ходу расспрашивал Владислав полицая.

— Оттуда.

— Из отряда, которым командует гауптштурмфюрер Штубер?

— Да, от Штубера! — обрадовался полицай. — Вот видите, вы же знаете его! Так куда же вы меня ведете?

— Штубера я знаю, это мой приятель. А вот кто ты — это еще нужно уточнить. Документы имеются?

— Где ж их взять?! Отобрали. Еще в крепости. Мы должны выдавать себя за партизан.

— Врешь ты все, — проворчал «унтерштурмфюрер» по-польски. А потом, уже по-русски, пояснил: — Пойдешь в штаб карательного отряда. Там все выяснят. Если окажется, что ты действительно из отряда «Рыцарей Черного леса», — спокойно вернешься на свою базу. Если же выдаешь себя за него…

— Ангелы всесвятые! — взмолился пленный. — Сколько ж можно выдавать себя за кого-то. Уже давно не могу понять, кто я на самом деле.

21

Шеф местного отделения гестапо штурмбаннфюрер СС Фридрих Роттенберг не воспринимал всерьез никакие мелкие акции против партизан, и каждое сообщение о подготовке операции отрядом «Рыцарей Черного леса» встречал такой злорадной ухмылкой, словно ловил своего подчиненного на очередной попытке нагло обмануть командование. Так было и в этот раз, когда начальник отдела по борьбе с партизанами гауптштурмфюрер Мантейль доложил ему, что первая группа, под командованием шарфюрера Лансберга, заложила «партизанский» лагерь в Градчанском лесу.

— А вы, гауптштурмфюрер, не опасаетесь, что «рыцари» Штубера могут настолько увлечься, что и впрямь станут нападать на немецкие обозы?

— Ими командует агент Магистр, — не воспринял шутки гауптштурмфюрер. — Исключительно надежный парень. Проверен во множестве операций.

— Ну и что? — цинично прищурился Роттенберг. — Может, где-нибудь он и взорвал пару мостов на проселочной дороге. Но чего стоят все эти заслуги здесь? И вообще, пригласите-ка этого великого психолога Штубера. Что-то он давно не заглядывал в наше благословенное заведение.

— Несколько дней назад он появлялся у Ранке.

— Ранке все еще кажется, что он командует Штубером и его группой? — Роттенберг с трудом оторвал от кресла свое стокилограммовое тело и, тяжело посапывая, прошелся по кабинету. — Скажите Штуберу, что я хочу обсудить с ним детали взаимодействия наших людей и его банды.

— Так и сказать? — доверчиво поинтересовался Мантейль. Было время, когда он пытался улыбнуться по поводу любой, самой примитивной шутки шефа, но довольно скоро понял, что тот признает только собственную улыбку. На устах у другого она всегда кажется ему подозрительной. К тому же Мантейлю редко случалось угадывать мысли Роттенберга. А еще реже — постигать суть его взаимоотношений с людьми, которые не работали в штате отделения гестапо.

Ему не раз приходилось видеть, как штурмбаннфюрер ласково похлопывал по плечу человека, которого полчаса назад грозился отправить на виселицу. Поначалу это удивляло гауптштурмфюрера, но коллеги объяснили ему, причем в весьма популярной форме, что Роттенберг слишком стар, чтобы позволить себе наживать врагов. А стариков в высоких сферах гестапо не любили, считали, что все они в свое время в чем-нибудь да провинились перед национал-социалистами.

— Неужели необходимо разжевывать такие элементарные вещи?! — побагровел Роттенберг. — Мы не вызываем его, а приглашаем. Я не перестаю удивляться вам, гауптштурмфюрер. А ведь ни для кого не секрет, что вы готовитесь со временем занять мое кресло. Нет, я не против этого, всему свое время. Но, черт бы вас побрал, учитесь же чему-нибудь!… Как принимать людей. Как находить с ними общий язык…

— Я учусь, господин штурмбаннфюрер, — тихо ответил Мантейль. — Терпеливо учусь, — добавил он, нажимая на слово «терпеливо», отчего в восприятии Роттенберга оно сразу же приобрело некий двусмысленный оттенок. — Штубера сейчас найдут. И настоятельно пригласят.

Приблизительно через час Штубер и в самом деле появился. Роттенберг встретил его на пороге. Улыбнулся. Пожал руку. По-отцовски придерживая за плечо, довел до кресла.

— Мне доложили, что ваши парни уже действуют, дорогой гауптштурмфюрер, — произнес он, усаживаясь на свое место за огромным письменным столом и не переставая улыбаться.

— Да, в леса отправлены две группы. Одна в Днестрянский, под командованием фельдфебеля Зебольда, кличка Витовт, вторая — в Градчанский, в так называемую Коржевскую долину. Ею руководит шарфюрер Карл Лансберг, кличка Магистр.

— Знаю, знаю. Хорошие, надежные люди. Но, позвольте спросить вас, дорогой Вилли, к чему все это? Зачем так усложнять операции? Не проще ли присоединить ваш отряд к отряду полицейских и полевых жандармов, да наскрести еще пару взводов тыловиков, и бросить их на эти лесные банды?

— Уже бросали. Объединенный отряд полиции, жандармерии и охранной роты провел операцию против отряда «Мститель». А результат? Потеряли около четверти личного состава убитыми и ранеными. И вернулись, по существу, ни с чем.

— Потому что стоит только вывести наших полицейских на опушку леса, как они начинают дрожать и паникуют, — нахмурился Роттенберг. — А партизанские банды следует громить сильным и безжалостным кулаком. Я вам вот что скажу: сюда бы пару батальонов фронтовиков, и мы бы…

— Но фронтовики нужны фронту, — вежливо напомнил Штубер. Он знал: Роттенберг считает себя сильной личностью, поэтому подобные разговоры сводит в основном к тому, что все они здесь, на оккупированной территории, сверх меры терпеливы и гуманны.

— Именно на это и ссылаются каждый раз там, наверху, когда требуют усилить борьбу с партизанами и подпольщиками. Однако не забывают напомнить, что в нашем распоряжении отряд специального назначения!… А коль так, объяснять активизацию в нашем регионе партизанского движения становится все труднее.

— Я понимаю вас, господин штурмбаннфюрер.

— Активнее, Штубер, активнее, — уже почти по-отечески посоветовал Роттенберг. — Выявляйте и уничтожайте. Уничтожайте и выявляйте новых! Командиров и связных передавайте нам. Подпольщиков и большевиков, оставленных для организации партизанского движения, — тоже нам. Всех остальных — на ваше усмотрение.

— Господин Ранке уже, надеюсь, сообщал вам, что задуманная нами операция не ограничивается лишь разгромом партизан. Это большая политическая акция, предусматривающая дискредитацию партизанского движения в глазах местного населения…

— Разве оно еще нуждается в дискредитации? Или, может быть, надеетесь, что эти варвары знают, что такое дискредитация? Наивно, Штубер, наивно. Они боятся только пуль и виселиц.

— Которых, кстати, тоже перестали бояться, — неожиданно заметил Штубер, закидывая ногу на ногу и вынимая пачку сигарет. — Угощайтесь, господин штурмбаннфюрер, — французские. Из парижских запасов.

Роттенберг взял сигарету, осмотрел ее, обнюхал и, положив в ящик стола, не извинившись, не спросив разрешения, потянулся еще за одной.

— Возможно, во Франции или в любой другой цивилизованной стране все ваши игры в «рыцарей» и сногсшибательные акции имели бы определенный резонанс. Я знаю, вы знакомы со Скорцени. Он вам даже покровительствует. Но, при всем уважении к вам и вашим друзьям, я буду принимать самые решительные меры, если повторится нечто подобное затее с Беркутом, который, как оказалось, довольно легко обвел вас вокруг пальца.

«Сволочь Зебольд!… — подумал Штубер, стараясь сохранять спокойствие. — Наверняка доносит не только Ранке, но и гестапо. Причем со всеми подробностями…»

— Я воспринимаю этот случай несколько иначе, — заметил он. — Получилась довольно-таки интересная операция. По крайней мере теперь я хорошо знаю, что представляет собой эта группа Беркута. И особенно — ее руководитель.

— Они должны представлять собой гору трупов! — прохрипел Роттенберг, всей тяжестью своего тела наваливаясь на стол и выбрасывая вперед (словно пытался вцепиться в Штубера) огромные волосатые кулачищи. — Вы же… Ради того, чтобы полюбоваться рожей Беркута, вы отправили на гибель нескольких своих людей и освободили партизанского связного. Кому нужны такие бессмысленные жертвы, Штубер?! За одного только старика Лесича вас уже следовало бы предать суду. А ведь на вашей совести лучший наш агент Кравчук. И трое полицейских… Поймите меня правильно, Штубер: я не хочу портить с вами отношения. Как старый юрист, я вообще-то привык к компромиссам. Но только с коллегами. А не с врагами. До сих пор я никому не докладывал о том, что у вас здесь происходит. Но если смерть этих людей не будет искуплена жизнями сотен партизан, я просто откажусь понимать вас. А что такое гестапо, вам, надеюсь, объяснять не нужно.

— Не стоит пугать меня, господин штурмбаннфюрер, — холодно улыбнулся Штубер. Он не предполагал, что эта мирная беседа закончится такой примитивной угрозой, да еще со стороны «старого юриста», но все же пытался сохранить самообладание. — Я не подчинен вам, я выполняю специальную директиву. Что же касается потерь, то было бы странно, если бы они не появились. Кстати, вынужден просить вас, чтобы вы предупредили свою агентуру относительно действий моих групп. Вы знаете моих парней: если их обидеть, они могут выпотрошить всю вашу сеть. И прошу учесть, что Скорцени не только покровитель нашего отряда, но и учитель многих из нас.

— Ну хватит, хватит, гауптштурмфюрер, — нервно повел рукой Роттенберг. — Я знаю, кого вы там у себя собрали. Не хватало еще, чтобы, на радость Беркуту, мы начали истреблять друг друга. Да, относительно моего предупреждения… Я вынужден был сделать его. И не отступлюсь от своих слов.

— Ясное дело, господин штурмбаннфюрер. Это ваш долг.

Какое-то время оба молчали, но именно молчание должно было символизировать их полное примирение.

— Как бы там ни было, Лесича вы, конечно, не имели права отпускать. Но раз уж так случилось, попытайтесь схватить его еще раз. Или хотя бы составьте рапорт о том, что он ликвидирован во время карательной операции, — поднялся Роттенберг, давая понять, что разговор закончен.

— Я подумаю, — тотчас же поднялся и Штубер. — Мы проследим за его домом. Но если схватить все же не удастся, воспользуюсь вашим мудрым советом.

— Господин Штубер, прощаясь, я хочу задать вопрос, который уже задавал вам. Только откровенно… Вы говорите, что видели Беркута и даже беседовали с ним. Почему не попытались ликвидировать?

— У меня свои методы работы. Мне нужна вся его группа. И еще три партизанских отряда. И дискредитация партизанского движения. Только после этого население действительно станет относиться к нам лояльно. Кроме того, появилась возможность завербовать Беркута. И он был готов к этому. К сожалению, переговоры приостановились. Причина не установлена. Есть предположение, что он ранен. Если Беркут перейдет на нашу сторону, это принесет рейху больше пользы, чем десять карательных операций, подобных той, которую мы провели против отряда «Мститель». Наши службы в Берлине сейчас не жалеют денег для вербовки и подкупа различных национальных и религиозных лидеров во всем мире. Установить господство над ним, не привлекая на свою сторону влиятельных личностей и не создавая мощной оппозиции недружественным режимам, теперь уже невозможно.

— Ну-ну, не преувеличивайте… Это я по поводу экспедиции, — проворчал Роттенберг, понимая, что для Штубера не является тайной то, кто был инициатором этой экспедиции. Не случайно гауптштурмфюрер уже во второй раз отозвался о ней в таком духе. А кто знает, какие у этого Штубера связи в ставке гауляйтера и в Берлине — все-таки сын генерала. — Что касается моих агентов, то можете быть спокойны. Они уже получили необходимые указания. Их дома, а также дома наиболее доверенных сельских старост можете использовать для связи и отдыха. Ни один солдат вермахта или полицейский в зоне расположения ваших групп не появится. И еще, относительно лидеров… Я больше полагаюсь на авторитет нашего оружия, чем на обещания подкупленных нами заговорщиков. Между прочим, я прочел — правда, с небольшим опозданием, но все же… — ваши статьи в армейском журнале. В которых вы делитесь опытом психологического воздействия на войска противника и население освобожденных территорий. Честно говоря, ничего подобного я до сих пор не встречал.

— Благодарю за внимание к моим скромным изысканиям, господин штурмбаннфюрер. И очень рассчитываю на вашу поддержку. В случае успеха я о ней не забуду.

Это уже было окончательное примирение. Да и к чему им конфликтовать, сидя в этом Подольске, под дулами партизанских трехлинеек?

22

Возле командирской землянки Мазовецкий чуть было не столкнулся с Вознюком, который только что доложил командиру о ходе операции. Впрочем, докладывать было не о чем: захватить кого-либо из «рыцарей» им не удалось.

— По-моему, мы оказались более удачливыми, — кивнул Владислав в сторону полицая, который стоял, понуро опустив голову. Это был коренастый, плечистый детина лет сорока с заплывшим невыразительным лицом, в жировых складках которого моментально гибли любые эмоции.

— По ордену полагается, — кисло отмахнулся от него Вознюк. — Пойди получи.

— Пойду.

Как только поляк доложил Беркуту о языке, тот сразу оживился.

— Я уж думал, что тоже, как Вознюк, начнешь расписывать свои героические усилия по захвату языка, которого нет. Успел уже что-нибудь выведать у этого «красноармейца»?

— Кое-что успел. До сих пор полицай отвечал охотно, так как принимал меня за немецкого офицера, от которого не обязательно скрывать тайну отряда Лансберга.

— Лансберг?… — задумался Беркут. — Не тот ли это фельдфебель?

— Который обкуривал меня? Фамилия того фельдфебеля — Зебольд.

— О, я совсем забыл, что вы успели познакомиться и даже подружиться. Ну да Бог с ним. Значит, Штубер начал действовать? Одна из групп его отряда уже в лесу. Вот только одна ли? Впрочем, давай сюда своего недоношенного «рыцаря», посмотрим, что за зверь. Ты тоже останься, послушай.

Через минуту полицай уже стоял посреди довольно просторной землянки. Беркут молчал, изучающе глядя на него. «Крепкий мужик, — с досадой подумал он. — В селе, наверно, уважали за силу. Отчего изменил? Почему продался? Тоже хотел уцелеть?… А ведь если бы не война, жил бы себе человек…»

— Догадываешься, перед кем стоишь?

— Да уж догадываюсь, — ответил полицай, не поднимая головы. — Беркут, наверное?…

— Он самый.

Полицай поднял голову и внимательно, с интересом осмотрел его.

— Когда-то стрелял в тебя. В Романцах. Помнишь? Ты тогда на полицейский участок напал. Мотоциклом подъехал. В офицерской форме. Один — на участок. Примчался, снял часового… Ворвался… Мы еще подумали: «Не иначе как сумасшедший».

— Неудачное было нападение, — согласился Беркут, поудобнее устраиваясь за столом. — Шинель в трех местах продырявили. Одна дыра, стало быть, на твоей совести?

— На моей.

— Ну что ж, смелый ты человек, если вот так, сразу признаешься.

— Чего уж тут… Лагерей для пленных у партизан все равно нет.

— Вы лагерей для пленных партизан тоже не строите. В основном на виселицы налегаете.

— Вот я и говорю… — переступил полицай с ноги на ногу. — Позволь уж сесть, а то находился сегодня, в голове гудит.

— Садись, если находился. Смерть мужественно примешь или будешь ползать на коленях, просить? — спросил Беркут, подождав, пока полицай сядет.

— Привык, чтобы перед тобой ползали?

— Твои же коллеги, полицаи, приучили к этому. Да и фашисты тоже не лучше держатся. Как зовут? Фамилия? Только настоящая.

— Дмитрием зовут. А фамилия… Зачем она тебе? Спрашивай, о чем хочешь спросить, и… Плевал я на их тайны.

— Уже на «их»?! — повысил голос Беркут. — А еще полчаса назад служил им, в своих стрелял.

— Ну, стрелял. Надоело мне все это: и вы, и они. И ваша дурацкая война.

— Ага, «наша, дурацкая»… Ты здесь ни при чем. Твой дом не сгорел. Сестру в Германию не угнали. Давно в отряде Штубера?

— Двое суток. Нас только позавчера привезли в крепость.

— Что представляет собой этот ваш Лансберг?

— Черт его знает. Шарфюрер какой-то. Калач, по всему видно, тертый. По-русски кумекает. Мы его Воробьевым должны были называть.

— Воробьевым? Интересно… — взглянул на Мазовецкого: мол, запоминай, пригодится. — Сколько человек в его группе?

— Сорок. Кажется, сорок. Я не считал.

— Кого-нибудь из тех, кто остался в крепости, знаешь? Звания, фамилии, клички…

— Никого. Помаялись несколько часов за крепостными стенами — и в лес.

— Что должны были делать?

— Думаю, тебя ловить. Все время называли твою фамилию. Но конкретную задачу поставят позже. Так сказал Лансберг. Рановато вы меня взяли, вот что. Потерпели бы немного — мог бы больше рассказать.

— Он еще и шутит, пся крев! — не сдержался Мазовецкий. — Когда брали — перетрусил. А сейчас осмелел!

— Дед мой тоже шутя помирал, — мрачно ответил Дмитрий.

— Откуда нес патроны? — снова спросил Беркут.

— Привезли телегой. Переносили в лагерь.

— И что, хорошо вооружены?

— Четыре ручных пулемета, автоматы. Возле лагеря — линия окопов. С двумя дзотами. А вы здесь открыто живете, без опаски.

— Без опаски — это ты верно заметил, — согласился Беркут. — Потому что редко беспокоите. Всего две карательные операции пережили. Да и те в другом лагере.

Все замолчали. Мазовецкий нервно елозил кулаком по столу, словно хотел протереть доску. Он понимал, что операция закончилась неудачей. Похоже, что этот полицай говорил правду. А если так, то ни Петракова, ни Романцова он знать не мог. Значит, нужен еще один язык. Беркут, конечно, тоже понимает это. И странно, что разговаривает с полицаем вот так, спокойно. Будто сидят себе на завалинке и дымят самокрутками. Впрочем, точно так же Беркут вел себя и во время других допросов. Это всегда удивляло Мазовецкого, и привыкнуть к такой манере допроса он не мог.

— Кто же ты все-таки? Как стал полицаем? Почему? — снова заговорил Беркут. Неторопливо, спокойно.

— Ты ведь не папа римский, чтобы я перед тобой на Библии… Я знаю, как ты воюешь — храбро. Лезешь в самое пекло. Но не зверствуешь. Раненых не добиваешь. Нескольких из тех, что поддерживают связь с нами, ты допрашивал. Видно, догадывался, что работают на нас, но доказательств твердых не имел и не тронул. Даже не бил. Перед таким стоять на коленях и просить пощады — стыдно. Враг ты нам был, но тебя мы уважали. Другие командиры партизанских отрядов какие-то безликие, а ты…

— Ладно, — резко прервал его Беркут. — Спасибо за информацию. Тех, кого заслали к нам, знаешь?

— Нет. Слышал, что есть такие.

— Не щедро ты нас одарил, не щедро, — раздосадованно проворчал Беркут, глядя ему прямо в глаза. Тот взгляд выдержал, но Андрей заметил слезы. Значит, все же понимал, что уходят последние минуты жизни.

— Есть какая-нибудь просьба?

— Хотел просить, чтобы ты сам меня расстрелял.

— Это еще зачем?

— Не знаю. Кажется, что от твоей пули легче было бы умирать. Но вижу — ранен. Отводить к яме не станешь. Потому и не прошу.

— Уведи, — приказал Беркут Крамарчуку. Полицай медленно поднялся, в последний раз взглянул на Беркута, затем на Мазовецкого и, оттолкнув Николая плечом, вышел.

— Посади его в землянку для задержанных, — сказал Беркут вслед Крамарчуку. — Выставь охрану.

— На кой черт? — возмутился Николай, остановившись на пороге. — Ничего путного он все равно не знает. Расстрелять его, и…

— Подарим ему эту ночь. За смелость. И запомни, сержант: никогда не спеши с приговором.

— Ладно, — вздохнул Николай. — Подарим так подарим.

23

Не успел Штубер после возвращения от шефа гестапо допить чашку кофе, как на пороге вырос Карл Лансберг.

— Неприятная новость, господин гауптштурмфюрер.

— Гонцам, приносившим дурные вести, в старину отсекали головы.

— По-моему, так поступали азиаты.

— Не только.

— Полчаса назад на берегу реки найден убитым рядовой Йозеф Каммлер. Вы ведь знаете: он очень любил купаться. Даже в такой холодной воде, как в этой лесной речушке.

— Кто же этого не знал?! — пожал плечами Штубер, пристально вглядываясь в Лансберга. — Главное, что найден. Было бы куда хуже, если бы он просто исчез. Поди выясни — вдруг переметнулся к партизанам. Немедленно организуйте расследование.

— Уже все выяснено. Убит русским штыком. В спину. Врач сказал, что в момент убийства Каммлер был пьян. Очень пьян. Вероятно, задремал на теплом пригорке после купания, а тут…

— Может, и задремал. Но согласитесь, фельдфебель: это ужасно. Партизаны окончательно обнаглели. Действуют у нас под носом!

— Да, с этим пора кончать, — смиренно согласился Лансберг. И на какой-то миг взгляды их снова встретились. Нет, конечно, в этих взглядах не было и тени огорчения в связи с гибелью неудачника-водителя, имевшего неосторожность предпочесть выпивку и купание — образцовому выполнению своих служебных обязанностей.

— Кстати, кто обнаружил труп?

— Обер-ефрейтор Хафель.

— Подготовьте соответствующий рапорт с его показаниями. Надеюсь, сам Хафель вне подозрений?

— Разумеется. Хотя они и не были задушевными друзьями.

— А как сам Хафель оказался на берегу речки?

— Случайно. Я посоветовал ему старательно вымыть мотоцикл.

— Вы всегда следите за тем, чтобы наши машины были в порядке, — это мне тоже известно.

На лице Штубера мелькнула едва заметная улыбка, которую Лансберг не должен был заметить.

— Но есть еще одна неприятная новость. Из моего отряда исчез один из полицейских. И это очень похоже на дезертирство.

— А если предположить, что его захватили партизаны?

— Исключено. Он исчез во время разгрузки боеприпасов. Просто-напросто удрал.

— Этого и следовало ожидать. Они подсунули нам подонков в полицейской форме. Придется мило пообщаться с начальником полиции. Немедленно смените место базирования. Перебросьте отряд вот сюда, — ткнул он пальцем в лежащую на столе карту. — К селу Заречному. И пусть оно станет первым пунктом, население которого испытает на себе вольницу обнаглевших беркутовцев.

— Яволь, господин гауптштурмфюрер. Каммлера предать земле?

— Разумеется. Только проследите, чтобы врач составил необходимую бумагу. И хороните со всеми надлежащими почестями. Как героя, погибшего в борьбе с партизанами. Что же касается вас, господин Лансберг, то мне кажется, что вы уже давно заслужили звание обершарфюрера. Об этом я непременно позабочусь.

«Ну что ж, когда речь идет о необходимости убрать кого-либо, Магистру не нужно дважды объяснять его роль, — с мрачным удовлетворением отметил Штубер. — В этой дьявольской стране такие люди очень нужны. По крайней мере, до определенной поры».

24

Как и было условлено, на следующий день Отаманчук пришел на базу Беркута с Феликсом Романцовым. Невысокий, худощавый, Романцов скорее походил на хитроватого деревенского мужичка, чем на бывалого солдата, а поношенная красноармейская форма только усиливала это впечатление, подсказывая Беркуту, что досталась она Романцову с чужого плеча.

— Наконец-то я вижу вас, товарищ Беркут! — приветливо улыбнулся Романцов, войдя вместе с начальником разведки в командирскую землянку. — Знаете, там, в лагере, о вас ходят ошеломляющие слухи! Да и в крепости тоже пришлось кое-что услышать.

— О слухах поговорим потом, — сдержанно ответил Беркут. — Мне сказали, что вы владеете немецким.

— Да так, самую малость.

— Но все же в крепости вы понимали, о чем говорят между собой немцы?

— Кое-что да, понимал.

— Божественно. Нам очень нужны бойцы, хотя бы немного знающие немецкий. Наверно, слышали, что мы любим операции «с маскарадом»?

— Говорят, вы частенько разгуливаете в форме эсэсовского офицера по Подольску и другим городам.

— Я тоже слышал эти байки. Люди преувеличивают, — добродушно заметил Беркут, стараясь не настораживать Романцова. — Хотели бы перейти к нам в отряд?

Романцов пожал плечами и взглянул на Отаманчука, который все еще молча сидел у края стола, возле окошка-бойницы. Однако Беркут заметил, что рука начальника разведки будто невзначай легла на цевье прислоненного к скамейке карабина Романцова.

— Вообще-то мне и в отряде Иванюка неплохо живется. Приняли нормально. Харч есть. Повоевать тоже представится возможность.

— Ну смотрите, дело ваше… Но не скрою: нам такие люди нужны. Если вы боитесь оказаться неблагодарным за гостеприимство Иванюка, могу поговорить с ним. Словом, не буду торопить вас с ответом. Идите, осмотрите лагерь, познакомьтесь с бойцами. А мы тут с товарищем Отаманчуком пока посудачим о наших делах.

Романцов снова вопросительно взглянул на Отаманчука, несмело потянулся к карабину, явно опасаясь, что командиры прикажут оставить его, и, подхватив свое оружие, как-то крадучись, вышел.

— Что ты думаешь по этому поводу, командир? — поинтересовался Отаманчук, когда Романцов скрылся за дверью.

— То же, что и думал. Однако прямых улик все еще нет. Подождем Петракова.

— Я послал за ним одного из моих разведчиков. Должны прибыть сюда, как договорились. Вот только удастся ли что-нибудь выяснить?

— Удастся. Вчера мы захватили полицая. Из отряда особого назначения, который в крепости. Он там недавно, о Романцове и Петракове ничего знать не может. Но сведения дал ценные. Они пригодятся и вашей разведке. Речь идет о группе, маскирующейся под партизанскую. Готовится крупная провокация, которая должна очернить в глазах населения все местное партизанское движение…

— Раньше они до такой подлости не доходили, — изумленно покачал головой начальник разведки. — По крайней мере здесь, в наших краях.

— Да, тактика меняется. Полагаю, для начала немцы послали в лес лишь небольшую группу, которая подготовит лагерь. А со временем к ней должны присоединиться еще с полсотни головорезов. И тогда поди объясни населению, что за партизаны появились в этих краях и каким из них верить, а каким — нет.

— Вот-вот. Тут все продумано.

— Полагаю, что и эти двое — Петраков и Романцов — были засланы в наши отряды. Когда придет время, они начнут стрелять нам в спины.

Отаманчук молча курил.

— А этот, Феликс, не догадывается, не сбежит?… — наконец заговорил он, почувствовав, что Беркут сказал все, что мог.

— Ребята предупреждены, глаз с него не спустят. Ну а завтра, перед приходом Петракова, я поговорю с ним по-иному. Кстати, завтра же направлю своих парней к лагерю Лансберга. На разведку. А потом попрошу у вас помощи. Разгромить этот лагерь своими силами будет нелегко.

— В таком деле охотно поможем. Тем более что скоро понадобится и твоя помощь. Задумали мы где-то через полмесяца ударить по лагерю военнопленных. Вот и вчера, после разговора с тобой, опять совещались с командирами взводов. Нужно спасать ребят. Учти: операция будет сложной. Без твоих вермахтовских и эсэсовских мундиров там не обойтись.

25

Штубер положил телефонную трубку, и, словно оцепенев, несколько минут стоял возле аппарата. То, что он сейчас услышал, казалось невероятным. Один из секретных агентов сообщал, что связной Беркута, Лесич, вернулся домой и спокойно разгуливает по двору. Как это могло произойти? Чем должен был руководствоваться человек, чудом избежавший петли, чтобы решиться на такой шаг? Ведь он, Штубер, предупреждал его. По логике, Лесич должен был исчезнуть, раствориться…

Вызвав роттенфюрера[1] Андриана Вергера, Штубер приказал немедленно подогнать к воротам крепости две машины.

— Поднять всех по тревоге. Посадить на машины. Через десять минут выезжаем.

Вергер, в свое время работавший в паре со Звонарем, специализировался преимущественно на крупных железнодорожных диверсиях и уже успел побывать в Дании и Голландии. Получая приказ, он никогда не задавал лишних вопросов и этим очень нравился Штуберу.

Тем временем гауптштурмфюрер пытался проанализировать ситуацию. Что же все-таки заставило старика вот так, средь бела дня, появиться на своей усадьбе? Неосмотрительность? Расчет на то, что за домом перестали следить? Или, может, это вызов? А если за всем этим «явлением Христа народу» стоит Беркут? И старик лишь приманка, на которую должны клюнуть еще несколько агентов гестапо?…

К тому времени, когда Вергер доложил, что люди посажены на машины и ждут приказаний, Штубер решил для себя, что старик все-таки возвратился не случайно. За его спиной, конечно же, стоит Беркут.

— Роттенфюрер, у нас на складе есть огнемет? Прихватите его.

А в это время Лесич откопал в саду, за сараем, кавалерийский карабин и три обоймы патронов, спрятанные еще в 1941‑ом, когда возле села шли бои, и отнес их на чердак. Там он выбил прикладом окошко, положил возле него карабин и патроны и невольно загляделся на долину, в которой раскинулось село, на развалины мельницы, где проходили вечера его молодости. Как давно это было! Так давно, что уже и не верилось, что действительно было. В последнее время Лесич почему-то все чаще ловил себя на мысли, что всю жизнь он так стариком и прожил, — слишком уж долгой, невыносимо долгой казалась ему собственная старость.

В лагере Беркута он провел всего одну ночь. А на рассвете встал, умылся над ручьем и, никому ничего не сказав, ушел в Заречное, где жил его дальний родственник. Оставаться в лагере он не мог. Не для его костей была сырость землянок и холод лесных рассветов, не для его… Вот только родственник принял его, как непрошеного гостя. Вроде бы и не прогонял, но и не обрадовался ему. А хозяйка — та целыми днями только и ворчала: «Нам только его рта не хватало… Приплелся, будто пес бездомный».

Возможно, Лесич еще стерпел бы несколько дней. Но вчера он вдруг почувствовал… свой смертный час. Не то чтобы ослаб или заболел, как это бывало прежде, а просто ощутил, что это уже все! Устал он от жизни, а жизнь — от него. А значит, пора…

Попросил у хозяйки немного хлеба на дорогу и отправился через лес в свои Залещики. Домой. Он почему-то решил, что жить осталось не более двух-трех дней. И хотел умереть в своей хате. Умереть у себя дома — это единственное, к чему он теперь стремился. Поэтому и вернулся в село.

…О карабине же Лесич вспомнил только тогда, когда заметил возле дома какого-то незнакомого человека и понял, что его здесь подстерегают. Да, оружие понадобилось ему лишь для того, чтобы отстоять свое право на смерть — обыкновенную, человеческую, в собственной хате…

Все, что мог сделать для Беркута, он сделал. И если теперь, напоследок, сумеет отправить на тот свет еще хотя бы одного фашиста, люди будут признательны ему и за это.

Постояв еще немного у окна, старик придвинул поближе к дверце ящик со всяким хламом и небольшую колоду (когда-то давно втащил ее сюда, чтобы высохла за лето, да так и осталась) и спустился по лестнице в сени.

Взглянув во двор, он прежде всего заметил, что в предвечернем небе появилась первая далекая и пока еще еле видимая звезда. И подумал, что, наверно, это и есть та самая звезда, которая должна будет догореть вместе с последними минутами его жизни. Когда будет падать — будет видно во всей округе. Хотя, конечно, никто не догадается, что это сошла с неба, упала в холодную вечность звезда Лесича.

26

Машины Штубер приказал оставить у дома старосты, а расквартированный в Залещиках полицейский взвод сразу же подчинил себе. Еще не доходя до дома Лесича, он выставил две засады возле шоссе и, поделив свое воинство на три группы, приказал прочесать соседние с Лесичевой усадьбы.

— К каждому дому подходить по всем правилам уличного боя, — наставлял своих «рыцарей». — Всех мужчин задерживать и доставлять сюда, — указал на сарай, чудом уцелевший возле сожженной хаты. — При малейшем сопротивлении — уничтожать. Но по возможности без выстрелов.

Лишь когда все это было в точности исполнено, они окружили хату Лесича.

Старик сразу же обнаружил облаву, снова поднялся на чердак, втянул туда же лестницу и, зарядив карабин, присел у дверцы.

Тем временем несколько полицаев, которых «рыцари» погнали первыми, подбежали к хате, выбили окна и забрались внутрь.

— Господин офицер, здесь никого! — крикнул один из них, неосторожно выскочив в сени, и, сраженный Лесичем, тотчас же упал.

— Ну вот, одним грехом больше, — вслух произнес старик, наскоро баррикадируя двери. — А дальше — как Бог даст…

Несколько длинных очередей прошили крышу. Открыли огонь и те, что засели в хате. Спасаясь от их пуль, старик подполз к дубовой балке и залег. Он понимал, что долго не продержится и что на сей раз никакое чудо его уже не спасет. Но, как старый солдат, решил держаться до последнего патрона.

— Не стрелять! Прекратить стрельбу!… — Лесич узнал этот властный голос. Кричал тот самый офицер, который вручал ему письмо для Беркута.

Стрельба сразу же стихла. Воспользовавшись этим, старик осторожно подошел к одной из дыр в крыше и послал несколько пуль в немцев, притаившихся за сараем и за стожком сена.

— Старик, не стреляй! — снова услышал он голос Штубера. Тот кричал откуда-то из усадьбы Княжнюка. — Подойти к окошку! Хочу говорить с тобой! Никто не будет стрелять, слово офицера!

Лесич так же осторожно приблизился к окошку и, лежа, выбил прикладом доску, чтобы видеть Штубера.

— Слушаю тебя!

Да, офицер действительно стоял возле усадьбы Княжнюка, за стволом старого клена.

— Я — тот самый офицер, который посылал тебя с письмом к Беркуту! Ты помнишь меня?

Лесич не ответил. Впрочем, Штубер и не ждал ответа.

— Он был у меня в крепости, мы встречались! Но я хочу знать, где он сейчас?

— Скоро сам узнаешь! — ответил старик.

— Почему он не пришел еще раз?!

— Придет! Дождетесь!…

Штубер выругался. Разговор со стариком явно не получался.

— Спускайся! Все равно уже ничто не спасет тебя! — закричал он, еле сдерживая раздражение.

В ответ Лесич выстрелил. Пуля вырвала большой кусок коры над головой Штубера, и тот несколько запоздало присел.

— Прекрати стрельбу! Только из человечности дарю тебе десять минут, чтобы ты спустился и после суда принял смерть, как подобает солдату. Если не спустишься, мы зажарим тебя живьем.

— Нет, умру я только в своей хате… — твердо ответил старик. Но уже никто не мог услышать его слов.

Ровно через десять минут Штубер крикнул что-то по-немецки. Огнеметчик, прятавшийся до этого за сараем, выбежал и плеснул двумя огненными струями на соломенное покрытие Лесичевой хаты. Сухая почерневшая солома сразу же вспыхнула, превратив крышу в пылающий шатер.

Так и не дождавшись, когда старик спустится, полицаи сыпанули из хаты кто куда. Лесич уже успел послать им вслед несколько пуль, однако попасть не сумел. А когда пылала уже вся хата, где-то в глубине ее прогремел еще один выстрел, последний…

— Ну что же, умер с оружием в руках, — процедил сквозь зубы Штубер, глядя на этот судный костер. — Как и подобает солдату.

— Что делать с задержанными во время облавы? — подбежал к нему роттенфюрер Вергер.

— Расстрелять, роттенфюрер, расстрелять.

— Всех троих? Без допроса?

— Не узнаю вас, роттенфюрер.

— Первый вопрос за весь день… — нерешительно напомнил Вергер, вытягиваясь так, словно стоял перед рейхсфюрером[2].

27

С утра партизаны группы Беркута, как обычно, отрабатывали приемы рукопашного боя, ходили в атаку двумя валами и снимали часовых. Руководил занятиями Мазовецкий. Беркут сидел на пеньке под старым ветвистым дубом, наблюдал за баталиями на поляне и старался не вмешиваться.

— И что, у вас тут каждый день такие вот Бородинские маневры? — удивленно спросил Отаманчук.

— Почти каждый. Иногда по нескольку часов подряд, — ответил Беркут, внимательно поглядывая на Романцова, который стоял возле Отаманчука и тоже наблюдал за тренировкой. Был момент, когда, увлеченный зрелищем, Романцов не сдержался и, раздосадованный неловкостью одного из бойцов, который пытался сбить противника с ног, делая заднюю подсечку, автоматически, без партнера, имитировал этот прием. Потом спохватился, взглянул на Беркута. Но тот вовремя успел отвести взгляд. Теперь лейтенант уже не сомневался, что перед ним хорошо, до автоматизма натренированный человек. Тот, кто никогда не тренировался, не станет так профессионально реагировать на ошибку борющихся.

После тренировки все позавтракали, и Беркут пригласил Отаманчука и Романцова к себе. Вслед за ними, как и было условлено, в землянку вошел Крамарчук. Беркут заметил, что Романцов несколько раз переводил взгляд с него на Николая, однако сходство совершенно не удивляло его. Создавалось впечатление, что он уже знал о существовании двойника Беркута.

— Слушайте меня внимательно, Романцов, — первым заговорил Андрей. — Как вы уже, наверно, догадались, пригласили вас сюда, в лагерь, не случайно. Нам необходимо очень серьезно и обстоятельно поговорить. Вам много раз приходилось бывать в крепости?

— Только один раз.

— Что вы там делали?

— Я уже говорил: фашисты использовали нас для тренировок. Нужны были живые чучела.

— Сколько длилась тренировка?

— Кажется, часа три. А какое это имеет значение?

— Таким образом, у вас была возможность запомнить многих агентов, которых там готовили. И пленных — тоже. Кстати, сколько пленных привезли вместе с вами?

— Человек двенадцать.

— Вы всех их знаете? В лицо, пофамильно?

Романцов затравленно взглянул на Беркута, потом незаметно покосился на Отаманчука. Только теперь он по-настоящему понял, что его проверяют. Причем довольно основательно.

— Ни одного. Нас собрали из разных бараков. Сначала отбирали для работы в Германии, а потом вдруг…

— С виду вы не силач. Но вас тоже отобрали…

— Силач не силач, а на здоровье не жалуюсь. В Германию, как вы понимаете, не просился. Отбирали врачи.

— Итак, вас было двенадцать… Если бы сейчас кто-нибудь из этих пленных оказался здесь, в этой землянке, вы бы узнали его?

— Это что, допрос? — спросил Романцов, обращаясь уже не к Беркуту, а к Отаманчуку. И сразу же оглянулся на Крамарчука. Тот сидел у двери, как раз у него за спиной, и это заставляло Романцова нервничать.

— Отвечайте на вопросы командира отряда, офицера Красной армии, — сдержанно ответил Отаманчук. — Для этого вас и пригласили сюда.

Несколько минут длилось напряженное молчание. Романцова оно тяготило, пожалуй, больше, чем допрос.

— А что, собственно, произошло? — вопрос он задал довольно спокойно. Очевидно, поверил в то, что никаких ненужных ему свидетелей у Беркута нет.

— Вы очень кстати задали этот вопрос, — сразу оживился Беркут. — Дело в том, что нам понадобилась ваша помощь.

— Кто-то выдает себя за пленного из нашей группы?

— Совершенно верно. К отряду «Мститель» прибился один человек. Который также утверждает, что он из пленных, правда, не из вашей группы. Фамилия его — Петраков. Есть подозрение, что он из отряда «Рыцарей Черного леса», того самого, что базируется в цитадели.

— Не может быть! — возразил Романцов. — Немцы ведь знают, что я бежал. Если бы этот человек в самом деле был их агентом и тренировался в крепости, его бы сразу отозвали.

— Логично. Вы сообразительный человек, — улыбнулся Беркут. — Но ведь ваш побег не планировался. А отозвать агента из партизанского отряда не так-то просто. Словом, к чему гадать? Пока вы здесь, у нас есть возможность проверить его. Надеюсь, вы понимаете, какую услугу окажете всему партизанскому движению, если сумеете опознать агента.

— При чем тут услуга?! — облегченно вздохнул Романцов. — Это мой долг. Где этот партизан? Покажите его. Знаете, я было подумал, что вы снова начали проверять меня, поэтому возмутился: «Сколько можно?!» Я ведь уже ходил с партизанами на операцию и стрелял вместе со всеми… Словом, хочу, чтобы и впредь меня проверяли в бою. А вы тут создали целую контрразведку.

— Ничего не поделаешь, — вмешался Отаманчук. — Против нас вон какие службы действуют: абвер, гестапо, СД, сигуранца, полиция, полевая жандармерия… Одни названия чего стоят!

— Конечно, конечно, — сразу же согласился Романцов. — Понимаю, действуем в тылу врага. Здесь нужна бдительность.

— Именно потому, что действуем в тылу, вы сдадите сейчас свое оружие и подождете в одной из землянок, — вновь улыбнулся Беркут, на этот раз совершенно доброжелательно. — Сержант, проводите партизана Романцова.

— Но оружие зачем сдавать?

— Так решено.

Романцов и Крамарчук вышли. Оставшись вдвоем, Беркут и Отаманчук какое-то время молчали, думая каждый о своем.

— Ну, как он тебе? — спросил, наконец, Отаманчук.

— По меньшей мере одну ошибку он уже допустил. Однако подождем часик-другой, пока появится Петраков.

— Я послал за ним железного парня. Тот доставит вовремя.

28

Вернувшись в крепость, Штубер прежде всего позвонил шефу гестапо. Тот еще был у себя и, казалось, даже обрадовался, услышав голос командира отряда особого назначения.

— Только что мне сообщили, что в Залещиках…

— Да, господин штурмбаннфюрер, — перебил его Штубер, воспользовавшись небольшой паузой. — Это моя акция. Ею мы начали большую операцию под кодовым названием «Тевтонский меч».

— Довольно воинственно, — живо отреагировал Роттенберг. — Что же это была за акция?

— Обезвредили Лесича…

— Связного Беркута? Зачем?!

— Пытались взять живым. Но старик предпочел самоубийство. К сожалению, мои люди не смогли ему помешать — сгорел вместе со своим домом. Кроме того, было расстреляно нескольких лиц, активно сотрудничавших с партизанами.

— Ну вот, наконец, и вы по-настоящему взялись за дело, гауптштурмфюрер.

— После беседы с вами, — Роттенберг не уловил в его словах иронии. — Кстати, всю эту большую операцию, а, стало быть, и отдельные ее акции мой отряд проводит совместно с гестапо. Я верно понял смысл нашего недавнего разговора?

— Именно так, гауптштурмфюрер. Можете рассчитывать на полное содействие моих сотрудников. А уж мы поднимем на ноги и абвер, и полевую жандармерию… Да, кстати, потери у вас есть?

— В перестрелке с Лесичем погиб один полицейский. У меня такое впечатление, что эти болваны из местной полиции представления не имеют, как вести себя в бою. Самое большое удовольствие для них — подставить лоб под первую же партизанскую пулю.

— Один убитый полицейский — это не потери. Тем более что он не входил в состав вашего отряда.

— Естественно. Примерно через неделю можно будет провести большую карательную экспедицию против группы Беркута и отряда Иванюка. А завтра утром мои люди начнут серию более мелких акций в лесных селах.

— Чудесно. С какого села предполагаете начать?

— С Заречного.

— С вами приятно иметь дело, гауптштурмфюрер. По-моему, начала проявляться школа Скорцени.

— Благодарю, господин штурмбаннфюрер. Поражает оперативность, с которой вам сообщили о наших действиях в Залещиках. В этом тоже ощущается определенная школа.

— Это необходимая оперативность. Пусть она вас не смущает. Кроме того, учтите, что отныне во всех наших рапортах будет фигурировать и отряд «рыцарей». Надеюсь, вы не собираетесь сжечь это село дотла и уничтожить всех его жителей.

— Нет.

— Осмотрительно. Хотя местные варвары и заслуживают поголовного истребления, но все же на такую масштабную акцию следует получить соответствующее разрешение начальства. Война — это еще и политика.

— В Заречном я преследую иную цель. Там будут действовать «партизаны Беркута». Которые, конечно же, не станут уничтожать все село. Но и не удержатся от того, чтобы показать крестьянам, кто истинный хозяин в этих краях.

— Неплохо задумано, — согласился Роттенберг, внимательно выслушав его.

Уверенный в успехе акции, Штубер тоже остался доволен этим разговором. Шеф местного отделения гестапо оставался единственным нужным человеком, с которым он до сих пор не наладил дружеских отношений. Теперь и это достигнуто. Правда, неопределенными оставались взаимоотношения с Ранке. Но не лучше ли позаботиться об их улучшении самому подполковнику вермахта, имеющему дело с офицером СС? В конце концов, это уже вопрос престижа.

Операцию против партизан Штубер действительно планировал начать уже через неделю-другую. Но пока что ситуация складывалась не в его пользу. Отряд терял людей, еще не начав активных действий. Чего стоит одна только история с Беркутом!…

Ничего, скоро он пройдет по этой земле, как смерч. И те, кто сегодня считает его заурядным армейским тыловиком, завтра содрогнутся от его жестокости. Правда, он все еще не терял надежды завербовать Беркута, он вообще редко отказывался от своих намерений. Однако либеральничать не собирался. В Германию он должен вернуться, добыв такую же славу, как Скорцени в Австрии. Только такую. И сама судьба дарит ему эту возможность. Кого ему жалеть, на кого оглядываться? Подольск должен стать ступенью его карьеры, а не мазком позора.

Что же касается Беркута, то он сделает все, чтобы захватить этого лейтенанта в плен. Тогда уж разговор с ним будет несколько «деликатнее»… Для этого он и направил в лес Звонаря. Конечно, можно пойти по обычному пути уничтожения группы. Но это не его манера. Работать нужно с выдумкой, чтобы виден был почерк мастера. Оригинальный почерк. О его операциях здесь должны слагать легенды. Лишь тогда он может рассчитывать на то, что сумеет вырваться отсюда и стать резидентом где-нибудь в Англии, Штатах или Швейцарии.

29

Петраков оказался довольно пожилым человеком с плоским полуопухшим лицом, на котором резко выделялись лишь большие фиолетовые мешки под глазами. Именно они придавали облику Петракова нечто совиное.

Он сидел напротив Беркута на том же месте, где недавно маялся Романцов. Кроме них в землянке были еще Отаманчук и Крамарчук.

Когда партизан из отряда Иванюка привел Петракова в лагерь, Николай устроил так, чтобы они дважды прошли мимо полуоткрытых дверей землянки-гауптвахты, в которой содержался Романцов. И тот уже смог увидеть его.

— Знаете, зачем вас пригласили сюда?

— Сказали, что буду связным между группой Беркута и отрядом «Мститель».

— Вас такая перспектива не устраивает?

— Расстояния большие. Могли бы найти кого-нибудь помоложе.

— Конечно, могли бы, — согласился Беркут. — Но так решил ваш командир. Кстати, вам, товарищ Отаманчук, также следовало бы учесть это. Связной, которого вы нам направляли, тоже не из молодых.

— Все еще можно исправить, — развел руками Отаманчук, уловив, что Беркут готовится разыграть какой-то спектакль по одному ему известной пьесе.

— Так, для знакомства, несколько слов о себе, — снова обратился Громов к Петракову. — Откуда родом, где служили, как оказались в плену?

Петраков рассказал, что родился в Забайкалье, рано осиротел, родственников не имеет. В тридцать пятом добровольно пошел в армию. Был младшим командиром, потом постепенно повышался по службе. Когда началась война, назначили командиром роты. В плен попал уже за Днепром. Побывал в нескольких лагерях. Месяц назад бежал. Долго блуждал лесами, стремился в эти места, потому что здесь, в соседнем районе, жила семья знакомого офицера. К сожалению, оказалось, что семья эта эвакуировалась еще в начале войны.

— Бежали вы из лагеря, что под Дубеничами? — уточнил Беркут.

— Нет, в этот лагерь я не попадал.

— Стало быть, в крепости, в составе группы пленных, вам тоже побывать не пришлось?

— Даже не догадываюсь, о какой группе пленных идет речь, — удивленно посмотрел на него Петраков. — А что?

— Жаль. Есть сведения, что фашисты пригнали в крепость какую-то группу пленных, чтобы тренировать на них своих «Рыцарей Черного леса». Хорошо бы встретиться хоть с одним из этих пленных.

— Конечно. Если «рыцарей» готовят для засылки в партизанские отряды, то он мог бы кое в чем помочь. Но сначала его нужно освободить из плена.

— Честно говоря, мы рассчитывали на вас.

— Сожалею, — учтиво развел руками Петраков. — А сами вы где служили, в какой дивизии?…

— У меня скромная биография. Вам это будет неинтересно. Да, забыл спросить: не приходилось ли вам во время побега попадать в лапы гестапо, абвера?

— Нет. Допрашивали, правда, эсэсовцы. Но прямо там, в лагере. Я беспартийный, и, должно быть, это спасло меня от расстрела. Многих командиров расстреливали сразу же. Особенно раненых.

— С повадками фашистов мы немного знакомы, — кивнул Беркут. — Значит, бывать в гестапо вам не приходилось? Не вербовали вас, не предлагали стать провокатором?

— Не знаю вашего звания, товарищ Беркут, — медленно поднялся Петраков, — но с меня достаточно допросов и проверок в штабе отряда. Я — капитан Красной армии и не позволю, чтобы каждый, кто собрал здесь несколько окруженцев, подозревал меня черт знает в чем!

— Почему бы и не подозревать? — спокойно ответил Беркут, жестом предлагая ему сесть. — Все мы здесь — окруженцы. Все — на территории, захваченной врагом. И вынуждены заботиться о своей безопасности. Тем более что речь идет о связном между отрядами. Крамарчук, где это загулял связной отряда «Чапаевец»? Почему его до сих пор не пригласили?

— Так отсыпается, наверно, — ответил Николай, как было условлено. — Три часа бродил по лагерю. Ребята шнапсом угостили…

— Немедленно привести его сюда.

Петраков не сводил глаз с вошедшего Романцова до тех пор, пока тот не уселся за стол. Однако Романцов не обращал на него никакого внимания.

«Если оба они агенты Штубера, то похоже, что Петраков ничего не знает о том, что заслали еще и Романцова, — внимательно следил за ним лейтенант. — Или же они решили поиграть мне на нервах».

— Вам приходилось встречаться? — вежливо поинтересовался Беркут у Петракова.

— Нет. Но думаю, у нас еще будет время познакомиться.

— Само собой.

Беркут в нескольких словах изложил принципы поддержания связи между отрядами, сообщил, что, в свою очередь, он выделит одного связного, который будет встречаться с Петраковым и Романцовым в условленном месте, у сгоревшей лесной сторожки, километрах в трех от лагеря. Таким образом, расстояние, которое придется преодолевать каждому из них, значительно сократится. И, наконец, завершая это небольшое совещание, заявил, что хотел бы с каждым из них договориться о паролях и явочных квартирах в селах, и потому попросил Петракова на несколько минут выйти.

Крамарчук вышел следом за ним.

— Романцов, — негромко, но властно проговорил Беркут. — Я хочу услышать от вас правду: где и когда вы встречались с человеком, который только что сидел здесь. Только не вздумайте лгать.

— А зачем мне лгать? Мне это уже ни к чему. Ваш Петраков — или как его там — из отряда Штубера.

Отаманчук в изумлении перегнулся через стол, чтобы лучше разглядеть Романцова.

— Вы уверены в этом? — запинаясь, спросил он.

— Абсолютно. Я узнал его, еще когда увидел из землянки. Он был среди тех, с кем нам приходилось драться на «арене» у башни.

— Вы согласны повторить сказанное вами уже в присутствии Петракова?

Романцов слегка заколебался.

— Какой смысл?… — произнес он нерешительно. — Когда я припру его к стене, Петраков скажет, что я сам из этого же отряда, а все, что говорю о нем, — клевета.

— Он, конечно, может сказать все, что угодно. Но верить ему или нет — это решаем мы. Я прав, Василий Григорьевич?

— Разумеется, — кивнул Отаманчук. — Вы, Романцов, не ошибаетесь? Поймите, у нас нет специального штата следователей. От ваших показаний зависит жизнь человека. Грех на душу возьмете, если казним невиновного.

— Он тренировался с пленными из нашего барака. Один из «рыцарей» назвал его Совой. А может, просто дразнил. Точно не знаю. Но он запомнился мне.

— Как-как — Совой? — переспросил Беркут. — А что, он и впрямь похож на сову, а, Василий Григорьевич?

— Как школьная кличка, — пожал плечами бывший учитель. — В классе такое немедленно подмечают.

— То-то же. Так что думаю, капитан, — обратился к Романцову, — вы не ошиблись.

— Почему же они вас, всю группу, не расстреляли, если собирались заслать в «Мститель» провокатора? — вмешался в разговор Отаманчук.

— Так ведь хотели отправить в Германию. На работы. Рабочие им теперь нужны позарез. Да я уже рассказывал об этом. А подробности вам лучше выяснить у самого Штубера или как вы его там называете. И еще предупреждаю: если этот Петраков упрется и станет утверждать, что я вру — никаких других доказательств правдивости своих слов у меня нет. Так что казнить или миловать — решайте сами.

— Мы верим вам, верим, — спокойно произнес Беркут. — Зря волнуетесь. Очень благодарны за то, что помогли разоблачить предателя. Можете считать, что проверку вы уже прошли. Еще с полчаса вам придется подождать в той землянке, где вы уже были. Потом вернетесь с товарищем Отаманчуком в свой отряд. Проводите его, Василий Григорьевич. И позовите сюда Сову и Крамарчука.

— Вы не будете устраивать нам очную ставку? — удивился Романцов.

— Не торопитесь. Мы вам все скажем. Или очень уж хочется посидеть рядом с предателем?

— Вы правы, Беркут. Мне легче убить его.

* * *

Когда через несколько минут Николай ввел Петракова, Беркут с минуту молча смотрел на него.

— Как ваша рана? — не выдержал Петраков.

— Разве это рана? — улыбнулся Беркут. — Так, царапина. Давно забыл бы о ней, если бы время от времени кто-нибудь не напоминал. Однако вернемся к делу. Вопрос у меня несложный. Но отвечать на него нужно честно. Раньше, до встречи здесь, в этой землянке, вы были знакомы с Романцовым, связным из отряда «Чапаевец»?

— Я уже говорил: впервые вижу его.

— В таком случае вы несерьезный человек. С вами просто неприятно иметь дело. — Беркут вынул из кобуры пистолет и положил перед собой. — Крамарчук, обыскать!

Николай подошел сзади к покорно поднявшемуся Петракову и быстро ощупал его.

— Садитесь оба, — сунул пистолет в кобуру, но руку продолжал держать на рукоятке. — Слушайте меня внимательно, Петраков. Вы продолжаете утверждать, что не знакомы с человеком, который называет себя Романцовым. Так? А вот он заявил, что знает вас. Вы — из отряда «Рыцарей Черного леса». Давний агент абвера. Кличка Сова. Направлены в отряд «Мститель» гауптштурмфюрером Штубером, вашим непосредственным командиром. Ваше задание… Мне продолжать? Или, может, сами соизволите раскаяться?

— Можете продолжать. Не знаю, что вам говорил Романцов, но то, что слышу от вас, — какая-то нелепость.

— Возможно. Тем не менее Романцов утверждает, что видел вас в крепости. И готов подтвердить это в вашем присутствии. Вы не знаете, почему он так настойчив в своих обвинениях? Ведь мы не заставляли его давать сведения о вас.

Сова умоляюще поднял глаза на Беркута. Он понял, что проиграл. Проиграл именно тогда, когда поверил, что все опасности позади. Его предали. Подло предали!

— Я не знаю этого сволочного человека, — покачал он головой.

— Даю вам десять минут. Если за это время вы не расскажете все, что знаете о Романцове, мы применим к вам те же методы дознания, которые вы, фашистские холуи, применяете к пленным партизанам.

— Ты имеешь дело с Беркутом, — добавил Крамарчук. — Молчать не советую.

— Если все честно расскажете и захотите хоть чем-нибудь помочь Родине, которой так преступно изменили, мы не только не казним вас, но и сможем поговорить о сотрудничестве, — уже менее жестко добавил Беркут.

Прошло десять минут. Сова молчал. Несколько раз он поднимал голову, порывался что-то сказать, но так и не сумел выдавить из себя ни слова.

— Ну что ж, приговор вы себе уже подписали, — произнес Беркут, пряча в карман трофейные швейцарские часы. — Однако прежде чем вас расстреляют, хочу рассказать об одной забавной операции, задуманной гауптштурмфюрером СС Штубером. Думаю, она развеет ваши тяжкие предчувствия.

— Да уж, развеет… — вяло ухмыльнулся.

— На какое-то время, естественно. Так вот, этому Штуберу, вашему шефу, очень хочется завербовать Беркута, то есть меня. Очевидно, крайне необходим такой агент. С этой целью он уже приглашал меня к себе. В башню крепости. И я побывал там. Правда, появился несколько неожиданно для него. В форме оберштурмфюрера. Да вы, наверняка, видели меня в крепости, когда мы беседовали со Штубером. Поняв, наконец, что Беркут не продается, Штубер решил заслать ко мне в отряд своего агента. Того, который назвался Романцовым. Воспользовавшись тем, что в цитадели оказались пленные, привезенные для тренировок, он организовал «побег» одного из «пленных». То есть «побег» своего агента. Инсценировка получилась, правда, неудачной. Романцову не повезло. Он вышел не на нашу группу, а на отряд «Чапаевец». А теперь рвется сюда, к нам. Однако Штубер учел, что Романцова могут подозревать и проверять. И знаете, каким образом Романцов должен был окончательно убедить нас, что действительно является бежавшим пленным? Он должен был разоблачить перед партизанским командованием агента Сову. То есть вас.

— Как ему это удалось бы?

— Заявил бы, будто видел вас на тренировках. Ведь вы же тренировались на пленных, правда? Что именно будет рассказывать о своем задании Романцов — ответить пока трудно. Ведь мы его еще не допрашивали. Но уже сейчас ясно: Штубер, этот недоученный психолог, рассчитывал на ваше молчание. Пока вы будете молчать, у вас остается хоть какой-то шанс. Если ж вы разоблачите агента Романцова — то погибаете с ним вместе. Я доходчиво изложил вам суть операции?

— Да, — кивнул Сова. И замолчал. Лейтенант ожидал иной реакции. Однако, выждав немного и поняв, что Петраков не собирается что-либо отрицать или уточнять в его рассказе, продолжил:

— Штубер не учел лишь одного. Что мы организуем вам эту встречу. Наверно, планировалось, что он сам выдаст вас или сразу же убьет, заявив, что убил предателя. И еще он не учел, что мы можем подарить вам жизнь, если вы, конечно, чистосердечно во всем признаетесь и согласитесь помогать нам, помогать своему народу. Итак, повторяю: вами пожертвовали для того, чтобы внедрить другого агента. Пожертвовали, как последней бездарью, которая уже ни на что не годится. А теперь отвечайте. Только быстро. Кличка Романцова?

— Звонарь. Вы что, в самом деле?…

— Понятно, звонарь, — прервал его вопрос Беркут. — Настоящая фамилия?

— Полонский. Из белогвардейцев он. Профессиональный шпион. И, говорят, очень жестокий во время расправ.

— Вы знали, что его должны заслать сюда?

— Нет. Это они от меня скрыли. Я хочу спросить: вы в самом деле сохраните мне жизнь и я смогу?…

— Не будем торговаться. Как ваша настоящая фамилия?

— Гуртовенко. Никифор Семенович.

— Сколько человек в отряде Штубера?

— Было пятьдесят семь. Но должны были набрать еще столько же. Из полицаев.

— Сколько среди них специально подготовленных агентов, имеющих опыт агентурной работы?

— Человек двадцать. Самые опытные там — фельдфебель Зебольд, клички не знаю, и Карл Лансберг — кличка Магистр. Есть еще Ангел, Волк… Их фамилий не знаю. В основном мы называли друг друга по кличкам.

— Что вам известно о группах, которые Штубер направил в леса и которые должны выдавать себя за партизанские?

— Почти ничего. Говорили, что таких групп должно быть две. Какое они получали задание и где будут базироваться — об этом мне не докладывали.

— Стало быть, серьезных секретов вам не доверяли?

— Теперь мне кажется, что Штубер, этот зверь, вообще не доверял мне. Я же не из их кодла. Я ведь на самом деле был красноармейцем. Попал в плен. Еще в начале войны. Узнали, что местный, — поставили перед выбором: или расстрел, или идти в полицаи. Ну я и смалодушничал. А недавно меня зачислили в отряд Штубера.

— Понятно. Кто командует группами, засланными в лес?

— Не знаю. Думаю, назначат Зебольда и Лансберга. Они — немцы. Больше всего Штубер рассчитывает именно на них.

— Хорошо. Подробности потом. Крамарчук, отведи его. И возвращайся со Звонарем. Интересно, в какие колокола он станет бить теперь?

30

Утром на окраине села Заречного, — той, что подступала к самому лесу, — остановилась машина с немецкими солдатами. Немцы сразу же разбрелись по дворам. Каждый из них немного владел русским или украинским. Офицер раздавал детям и женщинам плитки шоколада. Солдаты вежливо просили молока и расплачивались оккупационными марками. В одном из дворов мальчику подарили губную гармошку, в другом — одарили новым галифе старика. Люди брали подарки неохотно. С недоверием косились на немцев и старались поскорее скрыться в доме или в сарае. Неизвестно, чем бы закончилась эта «идиллия», если бы из лесу не донеслось несколько выстрелов. Затем над самой машиной воздух прошила автоматная очередь.

Раздалась команда офицера. Солдаты быстро сели в машину. Некоторые вскакивали уже на ходу. Машина понеслась к шоссе.

Не успела машина скрыться за ближайшим холмом, как в село ворвалось десятка два партизан.

— Что, фашистам продались?! — орал один из них, видимо, командир. — Поите молоком?! А своим, партизанам, куска хлеба жалеете?!

— Э, да вы, дед, уже и подарки от фашистов принимаете?! — слышалось в другом дворе.

— Кто их принимает? — пытался оправдываться старик. — Я сидел тутычки вот, на крылечке. А он бросил галифе на колени и побежал к машине.

— Бросил?! — оскалился «партизан». — С каких это пор фашисты начали вас по-родственному обмундировывать?! Ты о Беркуте слышал?! Так вот, приказ Беркута: таких, как ты, вешать на сухих ветках. Без всякого суда.

Расправа была скорой и жестокой. Почти в каждом дворе этой окраины «партизаны» обнаружили шоколад и консервы. Все это было немедленно конфисковано, будто бы по приказу самого Беркута. Руководствуясь этим же приказом, они тащили из хат все, что попадалось на глаза. Старика, которому офицер «подарил» галифе, повесили прямо во дворе, на яблоне. Женщину и подростка, пытавшихся защитить свое добро, пристрелили. Нескольких человек избили. Даже тяжелобольной, прикованной к постели старухе досталось от какого-то верзилы в разорванном ватнике, таскавшем с собой ручной пулемет.

Все было проделано за каких-нибудь двадцать минут. Затем раздался свист командира группы, и «партизаны» исчезли, словно растворились в лесу. Но о них все еще напоминали плач, стоны, проклятия и горящая хата.

Эту картину и застали немцы, снова появившиеся на этой окраине, но уже на двух машинах. На одной из них были те же солдаты, которые раздавали подарки.

Немцы бросились в погоню за партизанами, подняв при этом яростную стрельбу, хотя она уже была бессмысленной. Вернувшись в село, офицер и солдаты опять оставляли на лавках у хат (крестьяне отказывались их брать) плитки шоколада. Потом вынули из петли старика и, проклиная банду Беркута, за которой давно охотятся, понесли его в хату.

Подойдя к казненному, рослый смуглолицый офицер, тот самый, который был здесь и во время первого приезда немцев, отдал ему честь как мученику-герою.

— Прикажете собрать людей, господин гауптштурмфюрер? — по-немецки спросил роттенфюрер Вергер, когда все солдаты возвратились к машинам.

— Зачем?

— Думаю, стоит произнести небольшую речь. Ведь, по сути дела, мы спасали местное население от лесных бандитов.

— Речью можно испортить всю операцию. Все, что можно было сказать этим людям, мы уже сказали. Где гроб для старика? Где сельские полицейские?

— Они предупреждены.

— Полагаю, вы объяснили старшему полицаю, что гроб нужно везти не сейчас, а после того, как он узнает, что здесь произошло? Узнает от самих односельчан.

— Уверен, что он и сам сообразит, — пожал плечами Вергер.

— В таком случае немедленно едем к нему. Нельзя полагаться на этого идиота. Больше всего мы рискуем именно тогда, когда полагаемся на таких, как он. Где журналист?

— Вон в том, крайнем дворе. Разговаривает через переводчика с женщиной. Партизаны застрелили ее сына-подростка.

— Негодяи, — нервно повертел головой Штубер. И роттенфюрер с удивлением отметил, что произнес он это совершенно искренне. Словно эти «беркутовцы» действительно были партизанами, а не людьми Магистра. — Журналиста ко мне не подпускайте. Я не хочу ничего комментировать. Меня все это не касается.

— Яволь, господин гауптштурмфюрер. Кое-что я объясню ему сам.

— Старайтесь объяснять как можно меньше. Пусть смотрит и делает выводы. Подробности мы с ним обсудим, как только вернемся в город.

31

Когда ввели Звонаря, в штабной землянке уже были Отаманчук, Мазовецкий и партизан, который пришел с Совой. Полонский понял, что собрались они неспроста, и оглянулся на Крамарчука, снова усевшегося на маленькой скамейке у двери. Должно быть, сейчас Звонарь очень сожалел, что не попытался бежать, покуда допрашивали Сову.

— Ну что, Звонарь, пришло время говорить правду, — произнес Беркут, глядя ему прямо в глаза. — Я понимаю: имея такую школу да еще после столь сложных заданий, которые вам приходилось выполнять, обидно погибать в каком-то партизанском лагере, где к тому же нет ни одного профессионального контрразведчика. Но ничего не поделаешь.

— Беркут, я ведь предупреждал тебя, что первое, на что пойдет Сова…

— Не раздражайте меня, Полонский, — перебил его Громов.

Услышав свою фамилию, Звонарь съежился и какое-то время изумленно смотрел на Беркута.

— Это клевета, товарищи. Я честно разоблачил предателя, провокатора, который мог бы…

— Мы знаем, что мог натворить агент гестапо Сова. Он сам рассказал об этом. Но рассказал и об агенте Звонаре, гауптштурмфюрере Штубере, фельдфебеле Зебольде, некоем Лансберге, по кличке Магистр, и многих других из отряда «Рыцарей Черного леса». Но это еще не все. Он полностью раскаялся в измене Родине и изъявил желание сотрудничать с нами. За это ему подарена жизнь. Мы не безумные убийцы и понимаем, что бывает грех, но бывает и раскаяние. Почему вы молчите? Отвечайте: каким образом вы должны были разоблачить Сову, чтобы укрепить свое положение в партизанском отряде? Уверен, что задумано не так бездарно, как вы сделали это сегодня.

Не успел Беркут закончить, как вдруг, уловив какое-то едва заметное движение Полонского, Крамарчук бросился к нему и мгновенно обыскал. Сбоку, из-за поясного ремня, он извлек небольшую финку с узким лезвием-пикой, передал ее Мазовецкому и, ничего не сказав, сел на свое место.

— Ты слышал вопрос? — воткнул финку в стол перед собой Мазовецкий. А потом, после нескольких минут общего молчания, вдруг придирчиво оглядел Звонаря, выдернул финку из стола и, подойдя к нему, приказал подняться. Тот встал.

Мазовецкий ощупал ворот его гимнастерки, клапаны нагрудных карманов, рукава, низ гимнастерки и снова ворот. Под ним, на изгибе, он все же нащупал небольшой комочек. Еще через мгновение, распоров ворот, вынул из этого комочка миниатюрную ампулку с ядом.

— Извините, господин Полонский, мою бесцеремонность, но так уж случилось, что в свое время мне посчастливилось проходить подготовку в немецкой школе диверсантов. Поэтому имеется некоторый опыт.

— Вижу, что имеется, — побледнел Звонарь и, ударив Мазовецкого головой в грудь, рванулся к двери. Крамарчук вскочил, чтобы задержать его, но, получив удар ногой в живот, упал.

Схватили Звонаря уже на поляне. Ожидавшие окончания допроса Федор Литвак и Клим Вознюк сбили его с ног и с помощью Крамарчука снова ввели в землянку.

— Ну вот, теперь нам объясняться значительно проще, — продолжал Беркут, когда все расселись по своим местам. — Повторяю вопрос: каким образом вы должны были разоблачить Сову? Это не имеет принципиального значения. Просто так, любопытствуем.

— При встрече должен был убить его этой финкой. Ударом в горло. Мотивация: Сова узнал во мне пленного и пытался убить.

— Это если представится такой случай?

— Было проработано несколько вариантов, — пробубнил Звонарь. — Подробности ни к чему. — А еще через мгновение, внимательно посмотрев на Беркута, спросил по-немецки: — Кроме вас, здесь кто-нибудь владеет немецким?

— Нет. Но вы будете говорить по-русски.

— Тогда нам нужно остаться вдвоем.

— Говорите при всех.

— Этот знает немецкий, — кивнул Звонарь в сторону Мазовецкого. — Он был с тобой в крепости. В форме унтер-офицера. Я запомнил его. Скажите, пусть выйдет.

Мазовецкий все слышал. Он кивнул Беркуту в знак согласия, поднялся и молча вышел.

— Как видишь, я знаю о твоем посещении крепости. И о твоей договоренности со Штубером. Ты согласился работать с нами.

— И что дальше?

— Гауптштурмфюрер все еще ожидает твоего появления в крепости. Он согласен продолжать переговоры, потому что очень ценит тебя. И, пожалуй, не ошибается.

— Это его дело. С каким заданием направили вас ко мне в группу?

— Я должен был прижиться. И содействовать тому, чтобы ты и наиболее надежные люди из твоей группы перешли на нашу сторону.

— Каким образом вы должны были сделать это?

— Не я один, — напомнил Звонарь. — Пока что я должен был просто прижиться. А в дальнейшем получил бы необходимые инструкции.

— Через кого?

— Я не назову этот адрес. Кстати, в крайнем случае я должен был захватить тебя в плен. Или помочь захватить. Где-нибудь в Залещиках или в Подольске. Штубер все время повторял, что ты нужен ему живым. Слово чести, гауптштурмфюрер хочет, чтобы ты стал его агентом.

— Только не надо о чести… Однако продолжим. Если бы захватить меня в плен не удалось и на контакт со Штубером я не пошел бы?…

— Тогда я должен был уничтожить тебя. Даже если погибну при этом.

— И вы хотели сделать это сейчас? Ножом?

Звонарь отвел взгляд и отрицательно покачал головой.

— Сейчас я всего лишь хотел бежать.

Беркут с минуту молча всматривался в его лицо. Но понять, врет он или говорит правду, так и не смог.

— Должен сказать тебе еще вот что: Штубер не исключал возможности моего провала. В этом случае он приказал вступить с тобой в прямые переговоры. И говорить от его имени. Несмотря на то что ты нарушил условия, о которых вы договорились, он прощает тебя. Условия остаются прежними. Сейчас Штубер связывается с Отто Скорцени и будет добиваться, чтобы его перевели куда-нибудь в Западную Европу. Говорит, что нескольких из нас обязательно возьмет с собой. В первую очередь — тебя. А если ты откажешься от его предложения, Штубер просто-напросто распустит слух, что ты уже давно завербован. И работаешь на нас. Уже сам тот факт, что ты побывал в крепости…

— Не нужно подробностей, — остановил его Беркут. — Я умею выслушивать любые предложения. И любые угрозы.

— Это крайняя мера… — развел руками Звонарь. — Ни Штуберу, ни мне не хотелось бы прибегать к ней. Мы ведь профессионалы. Просто приходится готовить возможные варианты. Так что пусть это не пугает тебя. А теперь слушаю.

В ответ Беркут лишь улыбнулся холодной презрительной улыбкой, которая заставила Звонаря вздрогнуть.

— Даже если ты не пойдешь на условия Штубера — спаси меня. Спаси, Беркут!… И, может, придет время, когда я спасу тебя. Что пользы от того, что прикажешь расстрелять меня?

— Мне — никакой. Но земле этой легче станет. Принимая своих солдат, она стонет от жалости и боли. А тебя примет с радостью. Хотя и будет ощущать при этом омерзение.

— Да неразумно это, пойми, неразумно! — моляще простонал Полонский. — Зачем нам убивать друг друга? Помоги мне! Спаси! Ведь там, в крепости…

— Нет, — перебил его Беркут. — Понимаю, ты наслушался проповедей Штубера. Но вы не учли, что, в отличие от вас, я не ищу славы на чужой земле. А взялся за оружие только потому, что на мою землю напали враги. И все мы находимся в лесу только потому, что кому-то нужно защищать ее.

Звонаря увели. Какое-то время все оставшиеся в землянке молчали.

— Хорошо, что удалось разоблачить этих провокаторов, — первым заговорил Отаманчук. — Страшно подумать, что они могли бы натворить в наших отрядах.

— Это только начало, — задумчиво заметил Беркут. — Нужно проверять каждого, кто появится в лесу. Каждого! Мы слишком доверчивы.

32

После возвращения из Заречного Штубер пригласил журналиста в единственный в Подольске приличный ресторан, одиноко высившийся почти на самом берегу реки, посреди почерневших, захламленных руин. Только лишь за этот дичайший беспорядок бургомистра следовало бы вздернуть здесь же, у ресторана, на виду у всего города. Штуберу показалось, что, глядя на руины, журналист подумал о том же. Но оба промолчали. Были дела поважнее.

Ресторан только что открылся, и они оказались первыми посетителями. Штубера это вполне устраивало: появлялась возможность поговорить с журналистом спокойно и основательно.

Этот газетчик из Берлина — сюрприз Ранке. Подполковник позвонил ему вчера вечером и сообщил, что беседовал с каким-то заезжим репортером, командированным на Восточный фронт. Однако до фронта он не доехал, потому что неожиданно заболел. Да и, судя по всему, его не очень привлекают окопы на передовой. В то же время нужен материал о серьезных боевых действиях, нужен герой в арийском духе.

Ранке сразу сообразил, что есть возможность попасть на страницы газеты и что упускать такую возможность не следует. Старинная крепость, «Рыцари Черного леса», усиленная подготовка отряда особого назначения под командованием ученика самого Отто Скорцени… Все это импонировало журналисту. Правда, нужна была еще солидная акция. Причем немедленно. Этой акцией стала сегодняшняя операция против «партизан» в Заречном.

— Вижу, ваши люди не зря называют себя «рыцарями», — заметил журналист после первой рюмки коньяку. — Отличная операция! Знаете, она заслуживает того, чтобы о ней знали и в Германии. Мы довольно ярко расписываем наши победы на фронтах. Но почти ничего не пишем о таких вот отрядах истинных рыцарей, спасающих население от зверств большевистских банд и в то же время обеспечивающих действие на освобожденных территориях приказов новой администрации, нового порядка.

— Насколько мне известно, наш отряд — единственный на Восточном фронте. Пока функционируют лишь карательные команды. Но ведь вы понимаете, что их нельзя сравнивать с «Рыцарями Черного леса».

— Разумеется, разумеется, — вскинул брови Эрнст Денхоф, как звали этого репортера в мешковатом и одновременно кургузом френче с погонами лейтенанта. — Между прочим, читателям интересно будет узнать, почему ваш отряд разместился именно там, в старинной средневековой крепости. Надеюсь, принимая такое решение, вы руководствовались не только соображениями безопасности?

— Эта крепость напоминает мне рыцарские замки Пруссии. А Штуберы — древний рыцарский род, ведущий свою историю еще от крестоносца Олгафта Штубера, одного из инициаторов Крестового похода в Палестину. Кроме того, крепость — удобное место для специальной подготовки моих «рыцарей». Там они проводят ежедневные тренировки. Мои люди владеют едва ли не всеми приемами рукопашного боя. И всеми видами оружия: от лука и дубины — до пушки. К тому же каждый из них способен действовать самостоятельно в самой сложной боевой обстановке. По существу, эти люди — образцы солдат будущего. Жаль, что у нас мало времени. Во всяком случае, стремлюсь превратить их в таковых.

— Это не может остаться незамеченным, гауптштурмфюрер.

— Ровно через неделю мы планируем нападение на очередной партизанский лагерь. На этот раз — лагерь известного в этих местах партизанского предводителя Беркута.

— Как-как его фамилия? — переспросил Денхоф, вынимая ручку. Блокнот его все время лежал на столе.

— Скорее кличка. Беркут. То есть горный орел. Это его банда совершила сегодня нападение на Заречное. А наш рейд будет рейдом мести. Вот там, думаю, мои люди по-настоящему продемонстрируют свое искусство.

— Весьма сожалею, что не смогу задержаться в вашем городке позднее, чем до завтрашнего дня, — потер отвисающий подбородок репортер. Ему было уже под пятьдесят. Болезненное, синюшное лицо, неприметная фигура, изъеденные паршой реденькие седые волосики едва прикрывали приплюснутую, мертвенно синюю голову. Весь его вид вызывал у Штубера отвращение. Жаль, что он не имел права хотя бы в чем-либо проявить его.

— Вам действительно есть о чем сожалеть, — многозначительно произнес Вилли, галантно благодаря официантку, принесшую им тушеную говядину. Говоря так, он знал, что, даже если бы этому пентюху строго-настрого приказали отправляться с ними в лес, он нашел бы тысячу причин, чтобы избежать этого похода. — Но лишь как солдату. Ибо как журналист вы ничего не потеряете. Это уже не первая наша операция. В общих чертах я хоть сейчас могу описать вам, что и как будет происходить там.

— Буду бесконечно признателен.

— Методика отработана до мелочей. На рассвете сосредотачиваемся несколькими группами вблизи партизанской базы. И пока специально подготовленные пластуны без единого звука снимают партизанские посты, мы, так же беззвучно, подкрадываемся все ближе и ближе к землянкам. Затем штурмовая группа врывается в землянки и действует, вначале используя исключительно ножи и боевые приемы рукопашного боя. Но так продолжается недолго. Часть партизан все же проснулась и пытается оказать сопротивление. И вот тогда вступают в бой основные силы отряда. В ход идет все, вплоть до топоров с партизанской кухни. Мы не признаем классических атак, в результате которых всегда бывают большие потери. Каждый «рыцарь» действует самостоятельно, полагаясь на свою ловкость, волю, выдержку. И выручают его молниеносная реакция и предельная натренированность. Быть может, это не для печати, но пленных, как правило, не берем. Кроме, разве что, командиров и комиссаров.

— Чтобы допросить их, — понимающе дополнил журналист рассказ гауптштурмфюрера.

— Вот именно.

— Сколько у вас людей?

— В операциях обычно принимают участие не более полусотни. Но они вполне заменят два-три батальона, которые нужны были бы для карательной экспедиции против такого отряда, как отряд Беркута. И в этом нет ничего удивительного: пока армейские батальоны подойдут к лагерю, партизаны уже готовы к бою. Кроме того, в лесу эти бандиты чувствуют себя очень уверенно.

— Своих людей вы приучаете именно к лесным боям?

— Естественно. У нас два собственных лесных лагеря, в которых они обучаются ориентированию, психологически настраиваются на ночные рейды и всячески привыкают к лесу, к условиям боя в чащобах.

Штубер еще долго рассказывал об операциях своего отряда, которых никогда не было и которым едва ли суждено осуществиться. Но делал это вдохновенно. Денхоф был в восторге. Мог получиться блестящий репортаж из украинских лесов, главным героем которого станет фигура, способная увлечь не только мальчишек из гитлерюгенда, но и любого толстокожего бюргера, который все еще ворчит, недовольный налогами военного времени.

— Какую же, в таком случае, школу должны были пройти вы сами? — осторожно поинтересовался лейтенант от журналистики, торопливо записывая что-то в свой потрепанный блокнот.

— Вам, вероятно, приходилось слышать такое имя — Отто Скорцени?

— Скорцени? Тот, из Вены? Герой аншлюса? Мне даже посчастливилось побывать вместе с ним в одной берлинской компании. Помню, меня тогда неприятно поразили шрамы на его лице. Кажется, на левой щеке.

— Да, на левой. Два шрама, похожих на змеиное жало. Символично.

— Честно признаюсь, я почти не общался с ним. Человек он довольно замкнутый.

— Умеющий молчать — так будет точнее.

— И что, он действительно такой?… Ну, каким его пытаются изображать сторонники аншлюса в Австрии? Да и вообще, говорят, Скорцени — какая-то особенная личность. Один из тех немногих, кого уже сейчас действительно можно считать сверхчеловеком.

— Святая правда. К сожалению, мы пока еще недооцениваем заслуги таких людей. Но уверен: пока что недооцениваем. Придет время — и о них заговорят во весь голос. Появятся книги, фильмы…

— Вот как? Может быть, стоит упомянуть его имя в материале о вашем отряде?

— Даже советую сделать это. Тем более что ни он, ни я не забываем таких услуг. А когда мы — Скорцени и я — прочно осядем в Германии, то, несомненно, найдем возможность отблагодарить вас. Вы понимаете, что я имею в виду.

— Мне бы это не помешало, господин Штубер. Так же, как и блестящий репортаж с фронта. Вы ведь догадываетесь, что сюда, на фронт, посылают не только любимчиков редактора. Скорее, наоборот.

— Давайте-ка лучше уделим внимание коньяку и говядине. И дай Бог, чтобы следующая наша встреча состоялась в родовом имении Штуберов, куда я обязательно приглашу вас при первом же удобном случае. А материал, когда он появится в газете, перешлите Скорцени. Или вручите ему лично. Обязательно постарайтесь найти его. Поверьте: это в ваших интересах.

— О да, конечно…

— Кстати, вы еще будете видеться с подполковником Ранке?

— Не уверен, — замялся Денхоф. — Кажется, мы уже обо всем поговорили.

— Я тоже так считаю, — кивнул Штубер, подливая коньяку в его рюмку. — И небольшая просьба. Вы понимаете, что к подполковнику Ранке я отношусь с особым уважением. Но в репортаже о моем отряде… Подумайте, стоит ли называть его имя просто так, по случаю… Такой человек заслуживает, чтобы о нем писали отдельные статьи. Беглое упоминание может лишь обидеть его. Не так ли?

— Совершенно согласен с вами, господин гауптштурмфюрер.

33

На поиски лагеря лжепартизан под командованием Магистра Мазовецкий повел десять бойцов. Все они были одеты в форму солдат вермахта или полицаев. Мазовецкий, конечно, понимал, что этот маскарад вряд ли собьет с толку самого Лансберга. Но дозорные, которых он выставит, все-таки подумают, прежде чем откроют огонь без предупреждения. А это может подарить его бойцам несколько секунд. Хотя бы для того, чтобы залечь.

Добравшись до места, где Мазовецкий и Крамарчук захватили полицая, группа передохнула и дальше уже продвигалась с огромной осторожностью. Впереди шли трое бойцов в черной эсэсовской форме. Остальные пробирались поросшими кустарником склонами оврага. Сам Мазовецкий возглавлял первую тройку. В это чудесное июльское утро, теплое и торжественное, как солнечные праздники детства, ему не хотелось думать об опасности, о предстоящей операции и вообще верить, что этот нарядный лес тоже охвачен войной, а едва заметная тропинка, которой он вел своих людей, может оказаться последней в их жизни.

Минувшая зима припоминалась ему сейчас, как кошмарный сон. Десантирование, плен, расстрел товарищей, наконец немецкая шпионская школа… Владиславу и сейчас еще не верилось, что он прошел через все это, вырвался из сетей гестапо, преодолел столько километров вражеского тыла, сумел уцелеть в бесчисленных облавах и в конце концов обрел свободу.

Да, он был доволен своей удачливостью, а группа Беркута, где ему верили и где его уважали, казалась ему сейчас наисвятейшим человеческим братством, о котором можно лишь мечтать. Только это чувство братства и заставляло поручика Мазовецкого все еще оставаться здесь, в Украине, хотя до родной Польши было так близко. Во всяком случае, значительно ближе, чем до Англии.

Но все же в последнее время Владиславу часто виделся лес за его родным селом на Жешувщине, родовая усадьба под Соколиной горой, речка, усеянная кремневыми, похожими на изрубленные старинные шлемы, валунами… А всматриваясь в эти видения, он все чаще думал о том, что пора возвращаться в Польшу. Подобрать людей, организовать партизанский отряд, поднимать на борьбу все новые и новые села, налаживая при этом связи с городским подпольем… Много ли найдется сейчас в Польше людей, подготовленных к партизанской борьбе так, как он?

Раздумья прервала негромкая соловьиная трель одного из шедших впереди партизан. Внимательно присматриваясь к зарослям кустарника, через который пробивалась тропинка, Мазовецкий приблизился к бойцам.

— Вон, пожалуйста, — торжествующе показал один из них, Готванюк, на небрежно замаскированные в низине землянки. — Наверняка это и есть лагерь Лансберга.

— Был лагерем, — уточнил Федор Литвак. — Да только позабыт-позаброшен.

— Придется проверить, — вмешался Мазовецкий. — Ну-ка, Степан, — обратился он к Колодницкому, молодому парню из местных подпольщиков, специально оставленных для борьбы в тылу врага, — разведай. Осторожненько так… Ты в форме, сразу стрелять не станут. А в случае чего — прикроем.

Четыре тщательно замаскированные землянки были отрыты в небольшой чашеобразной ложбине между каменными глыбами. По краям этой чаши рыжели на солнце бурые каменистые холмы, на которых очень удобно было бы держать оборону. Да и обнаружить лагерь можно, только взойдя на этот вал.

Перебегая от дерева к дереву, Колодницкий добрался до первой землянки. Тем временем Крамарчук, Литвак, Бондарь и другие бойцы залегли за валом и следили за каждым шагом разведчика.

— А ведь знали, какое место выбрать для лагеря, — заметил Николай, поудобнее устраиваясь рядом с Мазовецким. — Здесь можно дать хороший бой…

— Но и западня тоже — отличная, — ответил поручик. — Попробуй отступить из такого лагеря, если его окружают. В ливень также несладко пришлось бы. Затопит. Для настоящего партизанского лагеря, в котором пришлось бы жить долгие месяцы, такую местность не выбирают.

— Нет здесь никого, ребята! — крикнул Колодницкий, заглянув в последнюю, четвертую землянку. — Ни одной живой души! Брошен этот лагерь! Правда, недавно.

— Странно, — проворчал поляк, подымаясь первым. — Почему немцы не разрушили его? Следов боя не видно, а такое впечатление, будто оставляли его в панике.

— Да, что-то вынудило их спешно менять базу, — согласился Крамарчук. — Может, они где-то рядом.

— Может быть и такое, — неуверенно ответил Мазовецкий. — Если только это не фальшивый лагерь. Возведенный как приманка. Всем оставаться на местах, я сейчас…

Договорить поручик не успел. Сильный взрыв заставил его и Крамарчука броситься на землю. Мгновенно залегли и все остальные. Прошла минута, прежде чем самые отчаянные решили подняться. А поднявшись, с изумлением увидели, что на месте одной из землянок, в которую перед самым взрывом вошел Степан Колодницкий, дымилась большая лиловая воронка.

— К землянкам не подходить! — первым опомнился Мазовецкий. — Всем отойти на склон!

Укрывшись за валом, партизаны несколько минут совещались. Теперь всем стало ясно, почему фашисты оставили лагерь нетронутым. Но это уже было горькое прозрение.

— Виновен в этом я, — хмурясь, проговорил Мазовецкий, снимая фуражку. — Кадровый офицер… и не разгадать такую банальную военную хитрость! Не могли они бросить землянки просто так. У немцев это исключено.

Бойцы подавленно посмотрели на поручика и снова перевели взгляд на место взрыва.

— Не стану успокаивать: обязан был, — ответил за всех Иван Колар. — Но Колодницкого больше нет. А враг наверняка где-то поблизости. И, услышав взрыв…

— Нет, — покачал головой Мазовецкий. — Теперь они уже далеко. Нужно идти дальше. Нужно искать.

— Ну а лагерь что, так и оставим заминированным? — удивился Крамарчук.

— Придется пока что оставить. Мины могут быть не только в землянках, но и возле них. А разминировать не сумеем, в группе ни одного сапера. Можно, конечно, забросать гранатами. Но они нам еще понадобятся.

— Разминировать Беркут заставит самих «рыцарей», — добавил Литвак. — Он заставит, вспомните мои слова.

В тот день партизаны еще часа три бродили по лесу, осматривая все овраги и заросли. Однако ни лагеря, ни даже следов пребывания немецкого отряда больше не обнаружили. Мазовецкий допускал, что гитлеровцы сменили базу сразу же, как только выяснили, что исчез один из полицаев. Но не исключал и того, что «рыцари» могли вернуться обратно в крепость. По приказу. И тогда поиски их — пустая трата времени.

Когда, вернувшись в отряд, Владислав поделился этим предположением с Беркутом, тот лишь скептически улыбнулся.

— Будем искать, поручик, будем искать. Лагерь должен находиться где-то неподалеку от Заречного. Пошли туда двоих ребят, пусть поговорят с людьми. Кто-нибудь из заречан наверняка знает или догадывается, в какой чащобе могут базироваться эти новоявленные партизаны.

34

Через несколько дней после того, как фашисты провели свою акцию в Заречном, в лагерь Беркута прибыли командир отряда «Чапаевец» Петр Иванюк и командир «Мстителя» Леонид Роднин. С ними был и Отаманчук. Для Беркута их посещение оказалось полной неожиданностью. Иванюк — плотный, двухметрового роста, первым протиснулся в слишком низкие для него двери землянки и, еще не отдышавшись и даже не поздоровавшись, сурово спросил:

— Беркут, на прошлой неделе твои парни были в Заречном?

Громов только что проснулся. Увидев гостей, он приподнялся на локте и приветливо поздоровался со всеми.

— На протяжении двух последних недель ни один из моих бойцов в этом селе не был, — спокойно ответил он. — Пожалуйста, присаживайтесь к столу. Жаль, нечем угостить.

— У нас имеются другие сведения, — возразил Роднин, садясь за стол. Это был худощавый, среднего роста мужчина лет сорока пяти. Он и сейчас носил военную форму. Офицерская выправка чувствовалась даже в том, как Роднин сидел за столом — словно на генеральском совете. — …О том, что ваши люди, товарищ Беркут, были в этом селе и натворили там такое… За что их следует судить партизанским трибуналом.

— Ну, за трибуналом дело не станет, — с серьезным видом проговорил Беркут, подсаживаясь к столу. — Тем более что он уже здесь. В полном составе. — Отаманчук, на которого Андрей выразительно посмотрел при этом, лишь пожал плечами. По этому жесту Беркут понял, что начальник разведки «Чапаевца» не разделяет мнения командиров, а следовательно, остается его союзником. — Но на всякий случай подтверждаю еще раз: на прошлой неделе ни один из моих бойцов в этом селе не побывал. Поэтому сначала расскажите мне, что там произошло, а тогда уж поговорим.

— Давай ты, Петр Степанович, — нервно передернул плечами Роднин. Эта его нервозность никак не вязалась с отменной офицерской выправкой. Должно быть, неумение сдерживать себя было не лучшей командирской чертой этого человека. — У меня здоровья не хватает пересказывать все, что там произошло.

— Я так я. У меня нервы крепкие.

Когда Иванюк в общих чертах изложил все то, что ему сообщили партизаны, ходившие в Заречное за продуктами, Беркут обхватил голову руками и надолго задумался.

— Так все-таки, это твои люди так славно поработали? — первым нарушил молчание Роднин.

— Если бы мои — все было бы значительно проще… — поднял голову Беркут. — Отаманчук докладывал вам о расследовании, которое мы провели относительно агентов Штубера? — обратился он к Иванюку.

— Докладывал. За то, что разоблачили эту сволочь, — искренняя благодарность вам от обоих отрядов. Кстати, позавчера мы объединились. Теперь это партизанское соединение. Вот командир, — кивнул на Роднина. — Я — заместитель.

— Если о Сове и Звонаре вы уже все знаете, тогда легче будет разобраться и с провокацией в Заречном. Фашисты создали специальную группу — а может быть, и не одну, — которая должна действовать в лесах, выдавая себя за партизанскую. Причем действовать такими методами, чтобы очернить саму идею партизанского движения. Это не столько военная, сколько политическая провокация. И первый удар, как вы уже поняли, фашисты нанесли моему отряду. Если в ближайшее время мы не сумеем уничтожить эту подсадную группу, то вскоре и другие села познают зверства агентов, которые будут выдавать себя уже за партизан из «Чапаевца» или «Мстителя».

— То же самое и я говорю, — поддержал его Отаманчук. — Штубер обязательно организует еще несколько таких операций и попытается заслать к нам в отряды новых агентов. А затем нашлет на нас большую карательную экспедицию.

Несколько минут Иванюк и Роднин угрюмо молчали. Постепенно молчание затягивалось и становилось все более тягостным.

— Значит, утверждаешь, что ни один партизан из твоей группы в Заречном не был? — наконец отважился Иванюк. На слова Отаманчука он не реагировал, из чего Беркут заключил, что, прежде чем идти сюда, они уже успели поцапаться. Не исключено, что Отаманчук вообще был против этого посещения.

— Думаю, что сейчас нам нужно говорить о другом, — заметил Беркут. — Вы сказали, что «Мститель» и «Чапаевец» объединились?

— В общем-то мы продолжаем базироваться двумя лагерями. Но все важные вопросы решаем на командирском совете. Вместе с комиссарами.

— А почему окончательно не объединились?

— Хотим сделать это осенью. Когда нужно будет уходить подальше в леса, — терпеливо объяснил Роднин. — Там можно маневрировать и большим соединением. Да и выжить вместе будет легче. Что, тоже решил присоединиться?

— Об этом я и хотел поговорить. Думаю, есть смысл объединить нашу группу с разведывательными взводами Отаманчука и создать активную разведывательно-диверсионную роту, которая бы действовала по особо важным заданиям объединенного командования. Определенный опыт у нас уже имеется. Это и будет первым шагом к общему объединению. Рано или поздно фашисты бросят против нас большие силы, при этом попытаются разбомбить нас авиацией в оголенном осеннем лесу, истребить ударами с земли и воздуха. Во время таких операций ни один из наших отрядов самостоятельно выстоять не сможет.

— Дельно, дельно, — согласился Иванюк.

— Я тоже думал над этим, — снова заговорил Отаманчук. — Хоть сегодня готов присоединиться к группе Беркута. Все разведданные немедленно будем направлять в штаб объединенного отряда. А, чтобы было удобнее, со временем перебазируемся поближе к отрядам.

— И это принимается, — поддержал Роднин. — Могу дать еще троих ребят. Это все, что осталось от моего разведвзвода. И пусть ваша группа занимается пока что исключительно отрядом Штубера. Сейчас главное — нейтрализовать и уничтожить «рыцарей». При необходимости — поможем силами всего соединения. Мы в это время будем проводить операции на шоссе и железной дороге. Республиканский штаб партизанского движения объявил фашистам «рельсовую войну».

— А поближе к осени соберемся еще раз и подумаем, как жить дальше, — кивнул Иванюк, вставая. К событиям в Заречном он уже не возвращался. И вообще, все четверо делали вид, что никакого разговора по этому поводу не было. И, лишь прощаясь, Беркут все же сказал Иванюку и Роднину:

— Мои ребята, конечно, не ангелы. Но хочу, чтобы вы знали: каждого, кто обидит кого-нибудь из жителей окрестных сел, мы будем наказывать так же сурово, как наказываете вы своих. А сказав это, я требую доверия. Иначе мы просто не сможем участвовать в совместных операциях. Не представляю себе, как можно идти в бой, поглядывая на мою группу, словно на банду мародеров.

— Все верно, — проговорил Иванюк, отводя взгляд: — Но вопрос: «Кто зверствовал, прикрываясь именем Беркута?» — по-прежнему остается.

Потом они еще вкратце обсудили подробности операции, которую Беркут разработал, основываясь на сведениях, полученных от Гуртовенко. Оба командира обещали помочь и просили держать их в курсе дела. Кроме того, Иванюк разрешил Отаманчуку остаться и пообещал направить несколько бойцов, чтобы они выбрали место для нового лагеря группы Беркута. А когда прощались, неожиданно заявил, что хочет взглянуть на Сову.

— В самом деле, покажи его, — присоединился к этой просьбе и Роднин.

— Сделать это нетрудно. Да только просил бы вас отказаться от встречи.

— Отказаться?! Почему?! — изумился Роднин. — Боишься, что кто-нибудь из нас съездит ему по морде? Или схватится за пистолет?

— Именно этого и боюсь. Как это ни странно. Минут через десять у нас состоится серьезный разговор. Хочу послать Гуртовенко обратно в крепость. Пусть теперь поработает на нас, пусть искупает свои грехи. Уверен: он согласится. И второй раз не изменит. А встреча с вами может сломать его. Особенно с вами, Роднин. Смотреть в глаза командиру, от которого еще несколько дней назад скрывал свое настоящее имя…

— А ты, вижу, того… психолог… — неопределенно как-то отреагировал на его слова Роднин. — Ну да ладно, нет так нет… Тебе виднее. Признаюсь, что ты интересуешь меня все больше и больше. Почти заинтриговал. Но с этой сволочью, Совой или как там его, все же будь поосторожнее. По мне, так лучше расстрелять его, как последнего гада. Чтобы землю не поганил.

35

Еще три дня назад Полонский был осужден партизанским судом и казнен. А Никифор Гуртовенко все еще сидел в партизанской землянке, ожидая своей участи. Опекал его в эти дни Крамарчук. Время от времени он выводил Гуртовенко на прогулку. Иногда даже сам заходил к нему в землянку, и тогда у них велись долгие разговоры о войне, о немцах, о довоенном житье-бытье.

Беркут, естественно, знал об этих встречах. Но не препятствовал им. Как и Крамарчук, он надеялся, что в конце концов Гуртовенко окажется искренним в своем раскаянии и что беседы с сержантом помогут ему в этом. Потому и позвал сегодня Николая к себе в землянку.

— Ну и что ты можешь сказать о своем пленнике? — спросил он, зажигая керосинку, — в землянке уже становилось сумеречно.

— А что можно сказать? Был красноармейцем. Потом полицаем. Потом…

— Все это я знаю, — сдержанно напомнил ему Беркут. — Как он ведет себя? Чем оправдывает предательство? И вообще…

— Предательства не оправдывает. Но жить хочет.

— Божественно. Жаль только, что страстное желание жить на войне редко принимается во внимание.

— Но он просится в отряд. Клянется, что искупит вину, что все понял. Говорит, что, если бы ему доверили, пошел бы на задание и добыл себе оружие в бою. С ножом пошел бы.

— Это уже нечто более конкретное.

— Почему ты ни разу не вызвал его к себе? Мог бы сам поговорить. Ведь тебе же решать. Ты командир.

— Спасибо, напомнил. Я его специально не вызывал. Пусть человек подумает, покается наедине. Проклянет себя за предательство. А кроме того, как следует подрожит за свою шкуру. Ему это не повредит.

— Выдерживаешь, значит? До полного брожения ума и селезенки? Ну-ну…

— Уже выдержал. Давай его сюда. Самое время поговорить.

Через несколько минут Гуртовенко стоял перед Беркутом. Он уже знал, какая участь постигла Звонаря, и был уверен, что после этого допроса его тоже казнят. Но все же смотрел на Беркута с надеждой.

— Приговор вам известен, — начал Громов без всякого вступления. — Иным он и быть не может.

— Понятное дело, — едва прошевелил губами Сова, уставившись на носки своих разбитых сапог.

— Но мне хочется спасти вас. Не из чувства жалости.

— Да? Действительно можете спасти меня? — несколько оживился Гуртовенко. — Это еще возможно?

— Еще возможно. Я, конечно, мог бы прибегнуть к известному вам приему вербовки. Сказать, что возвращаться на службу к немцам вам уже нет резона… Ибо, спасая свою жизнь, разоблачили одного из лучших агентов абвера.

— Я все понял, Беркут, — перебил его Гуртовенко. — Вы могли расстрелять меня. Или повесить. Я этого вполне заслужил. Командир любого другого партизанского отряда давно подписал бы мне этот самый приговор. И то, что вы отнеслись ко мне вот так, по-человечески… Я не забуду этого. А теперь дайте мне возможность искупить вину. Это в вашей воле. Я ведь и требую не многого — права умереть, как подобает солдату, а не как вонючий полицай.

— Слишком быстро от немцев и полицаев открещиваетесь.

— Так ведь начал не сейчас. Насмотрелся на них. Знаю, что там за сволочь подобралась в полиции ихней. Но пути назад не было. Не было — такая вот заколдобинка. Спасал шкуру?! Да, спасал, как мог. Оставь меня в отряде, Беркут, — вдруг перешел на «ты». — Спас мое тело — спаси и душу…

— Полагаете, что и душу тоже смогу?

— Я знаю, что ты не Иисус Христос…

— Тогда поговорим о деле. Вам придется вернуться в крепость, — Беркут специально выдержал паузу, хотел, чтобы Гуртовенко осмыслил это предложение. — Повторяю, вернуться в крепость, в отряд Штубера.

— Ты же знаешь, что это невозможно.

— У меня нет никаких гарантий, что вы не предадите еще раз. Но я поверил вам и иду на риск…

— Уже сказал, Беркут. Второй раз не изменю. Но зачем посылать меня на бессмысленную гибель? Оставаясь в отряде, я, по крайней мере, убил бы нескольких гитлеровцев. А так… Ты уверен, что в «Мстителе» не действует еще один агент? Если не самого Штубера, то гестапо или абвера? Уверен, что завтра-послезавтра там не появится изменник, который захочет спасти свою шкуру, продав мою, грешную?…

— Уверенности нет, — сухо ответил Беркут, садясь за стол и жестом приглашая садиться Сову. — Но партизан, который привел вас сюда, передал в отряд, что вы остались в нашей группе. Просто Беркут решил увеличить свое войско и охотнее всего принимает бывших красноармейцев. Поскольку сам из офицеров. А значит, в отряде никому не известно, что вы — агент Сова. Теперь дальше… От меня вы бежали потому, что видели, как неожиданно провалился агент Звонарь. И потому, что почувствовали: вас тоже подозревают. Понимаю, риск есть. Все неожиданности предвидеть невозможно. Допрашивать вас могут основательно. И все же такое объяснение будет вполне естественным. Конечно, Штубер попытается обвинить вас в трусости. Но, по-моему, он и прежде был о вас невысокого мнения. Я не прав?

— Что да, то да, — устало произнес доселе молчавший Отаманчук.

Гуртовенко удрученно развел руками. Сейчас он готов был соглашаться со всем, что услышит от этого человека.

— Так что своим объяснением провала операции вы всего лишь укрепите его в этом мнении.

* * *

Несколько минут Сова молчал. Беркут понимал, что возвращаться в крепость ему не хочется. Но бывший агент Штубера хорошо знал и то, что отказаться он тоже не имеет права.

— Что я должен буду делать там? — спросил он наконец.

С ответом Громов не спешил. Он как бы испытывал решение Совы на искренность. В его молчание ввинтился приглушенный, вкрадчивый гул мотора пролетающего неподалеку самолета. По звуку лейтенант определил: «рама». Она появляется над лесом уже четвертый день подряд, и Громов начинал думать, что самолет-разведчик немцы посылают не для того, чтобы определить базы партизан, а чтобы постоянно держать их в напряжении и страхе.

— В Градчанском лесу появился какой-то небольшой партизанский отряд, который приглашает к себе кого угодно — от стариков до подростков. Ведет он себя пока что сдержанно. Даже, пожалуй, слишком сдержанно. Активных действий против немцев не предпринимает. Немцы его тоже не трогают. Люди в этом отряде вроде бы не из местных. К тому же неизвестно, откуда он вообще взялся здесь. Поэтому есть подозрение, что это еще один подсадной отряд, сформированный Штубером.

— Вполне возможно.

— Так вот, попроситесь туда. Но сделаете это деликатно. Мы не заставим вас надолго задерживаться в нем. Хотя все зависит от того, как скоро вы справитесь с заданием. Уже через два-три дня постарайтесь передать сведения о его численности и командирах, о его назначении. А также выясните, когда и где он формировался. Как именно будете поддерживать связь с нами — это вам объяснит начальник разведки отряда «Чапаевец» Отаманчук. Прошу, Василий Григорьевич.

— Вблизи того района, где, по нашим предположениям, базируется подсадной отряд, есть село Квасное. На околице его живет старик — Роденюк. Всю жизнь он проработал портным. У немцев вне подозрений. Словом, наш человек, надежный. Правда, до сих пор мы ни разу серьезно не использовали его. Но это даже к лучшему. Просто зайдете к нему. Скажете, что от учителя Отаманчука. И оставите записку. Отыскать Роденюка несложно. Риска никакого, старик не выдаст. Связь с ним наладим. Как только получим ваше сообщение, передадим через него дальнейшие инструкции.

— Было бы хорошо, — добавил Беркут, — чтобы в ночь нападения на этот лагерь вы оказались в карауле, ликвидировали своего напарника и забросали землянки гранатами. Мы еще напомним вам об этом. Но говорю заранее, чтобы с первого дня готовились к такой операции и, по возможности, запаслись гранатами. Выполнив это задание, останетесь в нашем партизанском отряде. Прошлое будет забыто. Вина искуплена. Если вы согласны, обсудим всю эту операцию более подробно. Есть вопросы?

— Какие ж тут вопросы? — поднялся Гуртовенко. — Раз нужно — значит нужно… Доверяете — и на том спасибо.

— Тогда готовьтесь к «побегу». Лучше всего сделать это сегодня вечером.

Гуртовенко вышел. Беркут и Отаманчук вопросительно посмотрели друг на друга.

— По-моему, вы не верите, что в этот раз он не предаст? — сказал Беркут.

— И верю, и не верю. А главное, боюсь, что можем погубить Роденюка, старого безвинного человека. Да и кто знает, что это за отряд в Градчанском лесу? Вдруг окажется, что это не «рыцари». И мы только зря потеряем время? Может, лучше было бы направить его сюда, к Лансбергу?

— Не стоит. Здесь все ясно: банду Магистра надо немедленно уничтожить. А те, из Градчанского, для нас пока еще загадка.

36

Выслушав рассказ Совы, Штубер несколько минут молча курил, подозрительно присматриваясь к своему агенту. Сова тоже молчал и, переминаясь с ноги на ногу, терпеливо ждал. Он понимал, что гауптштурмфюрер недоволен его неожиданным возвращением, но еще больше он недоволен провалом одного из своих лучших агентов — Звонаря. Однако волновало Сову не это. Единственное, чего он сейчас по-настоящему опасался — что Штубер догадается, почему он оказался перед ним.

— Там, в лагере Беркута, Звонарь видел тебя?

— Нет. — Гуртовенко был готов к этому вопросу и старался отвечать как можно увереннее и правдивее. — По-моему, нет. Это один партизан сказал мне, что задержали фашистского шпиона по кличке Звонарь. А потом меня вдруг вызвал Беркут и устроил настоящий допрос. Хотя и назвал его предварительным знакомством. Из его вопросов я понял, что в отряде меня тоже подозревают. И, может быть, именно для того и прислали к Беркуту, чтобы помог раскрыть меня.

— Хочешь сказать, что он у них — вроде начальника контрразведки? — поиграл желваками Штубер.

— Похоже, что так, господин гауптштурмфюрер.

— О Звонаре Беркут упоминал?

— Сказал, что, мол, до тебя один тут уже выдавал себя за пленного, бежавшего при перевозке из крепости в лагерь. Но его очень скоро раскусили. И что если бы он не свалял дурака, а во всем сознался и согласился бы работать на партизан…

— Значит, не имея конкретных доказательств, он уже, по сути, вербовал тебя?

— Это меня и насторожило.

— Испугало, — оскалился Штубер.

— Пусть так, господин гауптштурмфюрер, — вытянулся в струнку Сова.

— И ты, трус, решил, конечно же, не повторять ошибки Звонаря. Во всем сознался, прошел инструктаж и вернулся ко мне уже как агент Беркута.

— Неправда, господин гауптштурмфюрер! Избави Бог! Для них я предатель. Таких не щадят, даже если они сознаются в том, чего никогда не совершали. Я не трус. Просто оставаться дальше в отряде было бы безумием. Однако теперь я точно знаю, где находится лагерь Беркута. И могу показать.

— Даже так? — насмешливо переспросил Штубер, покачиваясь на носках. — Теперь ты уверенно можешь провести нас к брошенным землянкам и засыпанным прошлогодними листьями кострищам? После чего мы, конечно же, окончательно поверим тебе. Так вот, бывший полицай Гуртовенко, я тоже не стану оригинальничать и предлагаю искренне рассказать о том, как Беркут завербовал тебя и с каким заданием направил сюда. Слово офицера, что в гестапо никогда не узнают об этом признании. А ты еще какое-то время будешь оставаться у меня в группе и вести двойную игру. Впрочем, очевидно, уже тройную? А, Сова?

— Видит Бог…

— Хватит вмешивать сюда Бога! — презрительно процедил Штубер. — Свидетельские показания этой особы не были восприняты всерьез ни одним судом мира.

— Воля ваша.

— Поработав на меня в группе, ты снова вернешься в партизанский лагерь. Уже как свой, честный советский партизан. И останешься в нем. Но это еще не все. Когда ты вернешься, я просто-напросто забуду о тебе. Ты понимаешь, о чем речь?

— Понимаю: вы исчезнете.

— Ага, слава Богу, это ты запомнил. Так вот, отбыв здесь какое-то время и выполнив свою задачу, я вместе со своим отрядом исчезну, никому не сообщив о нашем разговоре. Таким образом, при желании ты сможешь дождаться возвращения Красной армии в партизанском отряде и этим окончательно реабилитировать себя.

Сова изумленно взглянул на эсэсовца. Ему просто не верилось, что этот гауптштурмфюрер мог произнести такое: «дождаться возвращения Красной армии в партизанском отряде».

— Если, разумеется, она сумеет вернуться, — спохватившись, добавил Штубер. — Мы, военные, должны предвидеть все возможные варианты. Тебе не кажется, что я слишком долго говорю, а ты слишком долго молчишь?

— Но, господин гауптштурмфюрер, ни Беркут, ни кто бы то ни был другой меня не вербовали. Я не изменял рейху. Если вам нравится такая игра, значит, и нужно было засылать меня с заданием сознаться там во всем, раскаяться и внедриться в отряд.

— Довольно, Сова, довольно! — побагровел Штубер. — Нечего меня поучать.

В сердцах он взмахнул рукой перед лицом Гуртовенко, и тот в испуге отшатнулся.

— Не бойся. Не в моих правилах избивать таких, как ты. Заниматься тобой будут другие и в другом месте. Эй, эсэсман! — позвал часового, который привел Сову и теперь ожидал дальнейших приказаний, стоя на лестнице. — В подвал его. И советую подумать, Сова. У тебя не настолько крепкое здоровье, чтобы пытаться портить нервы парням из гестапо.

* * *

В подвале, куда свет проникал лишь сквозь узенькое зарешеченное оконце-бойницу, находившееся под самым потолком, Гуртовенко сразу же опустился на нары и, понемногу привыкая к полумраку, огляделся. Он оказался здесь впервые. И теперь лично мог убедиться, что мрачные слухи об этом каменном мешке — правдивы, а вырваться отсюда невозможно.

Его почему-то не обыскали. Очевидно, охранники решили, что его уже обыскали люди Штубера. Редкостная для немцев промашка. Но именно она подарила ему в виде последнего перла судьбы небольшой складной ножик. Оружие не бог весть какое. Но все же… Обнаружив его во время поисков хоть какого-нибудь завалявшегося окурка, Гуртовенко несколько приободрился. Если и впрямь передадут в гестапо, можно будет попытаться сбежать по дороге, и тогда нож пригодится. Хотя шансы, конечно, ничтожны. Здесь не должно возникать никакой надежды — он это понимал. А ведь как все удачно складывалось, как удачно!

В плен он сдался неподалеку от Подольска. Не потому, что желал служить гитлеровцам. Служить он с самого начала войны не хотел никому: ни фашистам, ни коммунистам. Просто у него и его товарища по окопу — их осталось к тому страшному часу только двое от всей роты — кончились патроны. А немцы уже в каких-нибудь трех-четырех шагах. И взяли их голыми руками, словно обессилевших после зимы перепелов.

Били потом смертным боем, но почему-то — одному Богу известно, почему, — не добили. По дороге к лагерю тоже почему-то не пристрелили, хотя они едва плелись в конце колонны, и много таких, как он, избитых, обессилевших, так и осталось на той страшной, судной дороге.

Когда их пригнали в лагерь и действительно появилась хоть какая-то надежда выжить, Гуртовенко впервые всерьез поверил в существование судьбы. В ее предначертание. Прежде-то он, учитель начальных классов сельской школы, считал, что у таких червей земляных, как он, судьбы вообще не бывает. И быть не может. Они живут, как трава: прорастают, зеленеют, наполняются соком и, увядая, умирают, не оставив после себя никакого следа. А хранит она лишь людей мудрых и знаменитых — артистов, например, или генералов. Но теперь поверил. И чувство обреченности, преследовавшее его с первых дней войны, вдруг сменилось верой в эту самую судьбу, в его собственную… А вслед за верой появилось сначала неудержимое желание выжить. Любой ценой, но выжить. А потом и уверенность: а ведь все равно выживу!

Вот почему, как только их начали вербовать в полицаи, сразу же согласился. Даже колебания особого не ощущал: это же сам Бог указывает ему путь к спасению. Да, сам Бог. Товарищ, с которым вместе попал в плен, категорически отказался идти в полицаи и на следующий же день был застрелен якобы за невыполнение приказа лагерного начальства. Это ли не кара Господняя за то, что презрел путь, указанный Всевышним. Гуртовенко и сам не заметил тогда, что вместе с верой в спасение в нем оживала вера в Спасителя. Вера, которой он доселе атеистически гнушался.

Он и теперь считает, что однополчанин повел себя в то время неразумно. Погибнуть в плену — это слишком просто. А вот пройти сквозь этот ад… Пережить все, перетерпеть и вырваться… Нет, он обязан был уцелеть. Даже ценой предательства. Впрочем, шел он в полицаи, надеясь, что обязательно как-нибудь выкрутится. Причем очень скоро. Сбежит и будет прятаться по селам до прихода наших. По-всякому прикидывал. А когда заслали к партизанам, признаться уже не решился: не время, под горячую руку могли расстрелять. Да и после, когда уже, казалось, нет выхода, впереди только смерть — снова повезло, его вдруг спас Беркут. Так неужто теперь — все? Наверно, это конец. Сколько раз ему может везти? Сколько таких вот «полусмертей» отпущено ему на веку?

* * *

Сова не знал, что в это время Штубер звонил по телефону шефу уездного отделения гестапо.

— Господин штурмбаннфюрер, — загадочно улыбнулся он в трубку. — Хайль Гитлер! Вас беспокоит гауптштурмфюрер Штубер. У меня к вам просьба весьма деликатного свойства.

— Что, вы всыпали партизанам такого перца, что они осадили вас в крепости?

— Не радуйтесь, господин Роттенберг, до этого дело дойдет нескоро. Я о другом. Вернулся из партизанского отряда один мой агент. Неплохой был агент…

— Но, по традиции, бытующей в вашем блиц-корпусе, сразу же продался красным, — промямлил Роттенберг. Он даже приказы отдавал таким голосом, словно причмокивал во сне.

— Нет. Просто струсил и удрал оттуда, безответственно отнесясь к выполнению задания. Нужно, чтобы ваши парни подъехали сюда и забрали его на одну ночь.

— С удовольствием. Прикажу — они и вас прихватят, — в трубке послышалось хриплое журчание, которое Штубер должен был воспринимать как нормальный человеческий смех, хотя убедить себя в этом не мог. — Ну шучу, шучу. Хотите, чтоб ему развязали язык?

— Хочу, чтобы хорошенько «помассажировали» его. А утром вернули. Живым, разумеется. Он мне еще нужен. И пусть это будет уроком для других.

— Речь идет о вашем знаменитом Звонаре?

— Нет. Кличка этого агента — Сова. Звонарь, увы, погиб.

— Вот как?! Надеюсь, смертью героя?

— Партизаны раскрыли его и казнили. У нас нет оснований считать, что при этом он пытался спасти себе жизнь, предав во второй раз.

— Не старайтесь, гауптштурмфюрер. В любом случае я не стану представлять его к Рыцарскому кресту.

— Я так и понял.

— Снова Беркут? Его работа?

— Его, конечно, — покаянно вздохнул Штубер.

Помолчали. Оснований для наград становилось все меньше. И касалось это не только слабоподготовленных агентов из русских.

— А вы не допускаете, что этот Сова купил себе помилование, выдав партизанам Звонаря?

— Исключено. Они были в разных отрядах. К тому же Сова был заслан раньше и не мог знать об операции со Звонарем. Даже догадываться не мог. Да и, помиловав, партизаны вряд ли решились бы отпустить его так сразу, не испытывая в боях, не убедившись в его лояльности. Ведь Сова тоже заслан недавно, каких-нибудь две недели назад.

— Ненадолго же их хватает, ваших хваленых агентов — «Рыцарей Черного леса». Ничего. Из этого красавчика мы выжмем все, что нам нужно. Через полчаса машина будет у крепости.

Вскоре машина и в самом деле прибыла. Жестом приказав двоим эсэсовцам обождать, Штубер один вошел в подвал.

— Жаль, — проговорил он, освещая Гуртовенко лучом фонарика. — Ты был неплохим агентом. Во всяком случае, мне так казалось. Однако твое бегство из партизанского отряда… Сам понимаешь, гестапо такого не прощает. И, как правило, долго доискивается истины. Очень долго и придирчиво.

— Нет, господин оберштурмфюрер, я не изменял рейху. И обязательно докажу это.

— Верю, Сова, верю. Я, конечно, вынужден был доложить о том, что случилось с тобой и Звонарем. При этом старался убедить гестапо, что тебя не стоит пытать. Но ты сам знаешь, что это за учреждение… Словом, с этой минуты ты у власти гестапо. Вырвать оттуда тебя не сможет даже Бог. Но иногда Он хранит мужественных праведников.

— Я — не мужественный праведник, — обреченно признался Гуртовенко.

Едва Гуртовенко ступил за порог, здоровенный эсэсовец, стоявший ближе к двери, оглушил его ударом кулака по голове. После этого ему еще добавили ногами и, подхватив под мышки, потащили через весь крепостной двор к машине.

Потом его били в машине. В кабинете следователя гестапо. В подвале, где содержались узники. Снова в кабинете. И снова в подвале. За сутки беспрерывных истязаний ему не задали ни одного вопроса. И не отвечали, когда спрашивал или пытался что-либо объяснить он. В конце концов обалдевшему от побоев Гуртовенко начало казаться, что до него здесь вообще никому нет дела. И бьют его все, кто пожелает. Просто так, по инерции. Может быть, у них такая же тренировка, как те, что практикует Штубер на «арене» возле башни?

Он пытался объяснить своим палачам, что ни в чем не повинен, что предан рейху, что служил в полиции и готов служить впредь. Но эсэсовцы лишь удивленно поглядывали на него, потому что ни один не понимал по-украински или по-русски, и продолжали молча делать свое дело.

37

На рассвете Гуртовенко затащили в кабинет Роттенберга, усадили на стул. Штурмбаннфюрер молча махнул рукой и солдаты исчезли.

— Мы одни, — произнес шеф гестапо, внимательно изучая работу своих подчиненных. — Ты прекрасно понимаешь, что уже не выберешься отсюда. И пытки могут продолжаться месяц, два, год… Нам некуда спешить. Но даже из такой ситуации есть выход. Свобода — это для тебя, разумеется, слишком… Но согласись, концлагерь — это тоже шанс на спасение. Если, конечно, услышим от тебя что-либо интересующее нас.

— До сих пор меня ни о чем не спрашивали, — произнес Гуртовенко, едва выговаривая слова. — Только били. И ни о чем… Били и ни о чем… Я отвечу…

— Неужели никто не вел допрос?! — изумился Роттенберг. — Это им так не пройдет. Хотя, если по правде, мы ведь специально подбираем сюда молчаливых парней. Ничего не поделаешь: такая работа. С какой целью тебя засылали в партизанский отряд?

— А разве вы не знаете?

— В общих чертах. Меня интересует, какое конкретно задание дал тебе лично Штубер.

— Я должен был прижиться в лагере. И ждать указаний.

— Со временем ты должен был перейти в отряд Беркута?

— Нет. Возможно, такое задание имел Звонарь. Я точно не знаю, я так думаю…

— Беркут встречался с вами? Разговаривал?

— Да.

— Что его интересовало?

— Я должен был осуществлять связь между его группой и отрядом «Мститель». Он спрашивал, кто я, откуда. Хотел убедиться, что я действительно бывший пленный, а не ваш агент.

— Но ты считаешь, что он подозревал тебя?

— Кажется, подозревал. Ведь только что раскрыли Звонаря.

— Как это произошло?

— Не знаю. Он должен был выдавать себя за пленного, побывавшего в крепости. В отряде Беркута, должно быть, кое-что знали об этой особой группе пленных.

— И на каких условиях ты согласился на предложение Беркута?

— Я не согласился бы ни на какие. Да Беркут и не предлагал бы.

— Почему не предлагал бы? Почему, Сова, он не предлагал бы?! Ведь он бывал в крепости. Встречался со Штубером. Выдвигал свои условия. Только не вертись, как лиса в капкане, говори правду! Как он раскрыл тебя?! Звонарь опознал?! Да говори же, говори!!

— Господин офицер, вы не знаете этого ирода Беркута. Если бы они раскрыли меня — сразу бы и повесили. На одном суку со Звонарем. Можете замучить меня, если вам так нужно. Но только я говорю правду.

Какое-то время они молча глядели друг другу в глаза. Роттенберг — сдерживая в себе желание наброситься на узника, Гуртовенко — с решимостью обреченного, сделавшего все для своего спасения и теперь полагающегося лишь на волю случая, на собственную судьбу. И, быть может, только эта решимость удержала эсэсовца, убедив его в бессмысленности дальнейшего допроса.

— Скажу откровенно: ты не убедил меня, что не завербован Беркутом. Но в конце концов какое это имеет значение? Все равно ведь повесим. А можем и помиловать. Правда, существует еще один вариант. Отпустить к партизанам. Но при этом настолько скомпрометировать, чтобы они сразу же повесили тебя как предателя. У наших людей есть опыт в таких делах, можешь мне поверить. Какой из этих трех вариантов тебя больше устраивает?

— Я хочу служить рейху. Так же преданно, как и служил.

— Значит, хочется жить? — зло усмехнулся Роттенберг. — Неоригинально. Слушай меня внимательно, Сова. Я дарю тебе то, за что ты так цепляешься, и ты вернешься в отряд Штубера. Но отныне обязан информировать меня, лично меня, обо всем, что там делается. Разговоры, настроение, любые чрезвычайные события. Меня будет интересовать все, абсолютно все. Но особенно — игра Штубера с Беркутом. Ты понял меня?

— Что же тут непонятного?

— Может случиться так, что Штубер еще раз уговорит Беркута встретиться с ним. Твоя задача — сообщить, когда и где состоится эта встреча. Или хотя бы что она состоится. Но если обмолвишься о нашем разговоре хоть одним словом…

— Не обмолвлюсь, господин офицер. Это исключено. Век не забуду вашей доброты.

Едва успели увести Гуртовенко, как позвонил Штубер.

— Мы уже можем получить вашего пациента, господин штурмбаннфюрер?

— Хоть сию минуту.

— Он так ничего и не сказал?

— Бывают случаи, когда признаваться не в чем. Но все равно часы, проведенные у нас, запомнятся ему надолго. А вообще советую присмотреться к этому Сове. Человек с характером. Такого агента можно использовать рациональнее, чем вы это делали до сих пор.

«Вот как? — подумал Штубер. — “Использовать рациональнее…” Ясно. Просто до сих пор вы, господин штурмбаннфюрер, не имели в моем отряде своего агента…»

— Воспользуюсь вашим советом, господин штурмбаннфюрер. Не каждому из моих рыцарей удается получить такую рекомендацию.

Роттенберг понял, что Штубер разгадал его ход, однако это не слишком огорчило его. Может, оно и к лучшему. По крайней мере есть гарантия, что не решится убрать этого Сову. Побоится вызвать еще большее подозрение гестапо.

— Его привезут в крепость. У нас слишком мало места, чтобы вы могли устраивать здесь курорт для своих недоумков.

Когда через некоторое время Сова вновь предстал перед Штубером, тот лишь окинул его презрительным взглядом и, обращаясь к сопровождавшему Гуртовенко эсэсовцу, процедил:

— В отряд Зебольда. А затем — к партизанам.

38

Когда однажды, поздно ночью, в отряд неожиданно вернулся Гуртовенко, лейтенанта это поразило. Гуртовенко не имел права появляться в отряде без особого распоряжения. Вот так просто взять и вернуться в лес — значило раскрыть себя перед гестапо. То есть теперь Гуртовенко как партизанский агент уже не существует.

— Что случилось, Сова? — довольно холодно встретил его Беркут, когда этого пилигрима привели к нему в землянку. Лейтенант умышленно назвал его по кличке, присвоенной Гуртовенко фашистами. У него было основание подозревать, что вернулся этот человек не без подсказки Штубера.

— Я понимаю, что мне не стоило появляться здесь. Но вы должны выслушать меня.

— Да уж никуда не денемся — выслушаем. Присядьте, Сова, и не торопитесь. Говорите вдумчиво.

Гуртовенко не сел, а буквально свалился на скамейку и, поскольку целую минуту, как целую вечность, он просидел молча, Беркуту показалось, что так, сидя за столом, этот человек и уснет. Лицо его было исцарапано ветками, одежда и руки — в грязи, волосы, словно пеплом, усыпаны сероватой хвоей…

«Ну что ж, — сказал себе Андрей, внимательно присматриваясь к Сове, — независимо от того, что привело его сюда в столь поздний час, путь в отряд оказался для него нелегким». Однако с расспросами не торопился.

— Я не буду пересказывать, как меня встретил Штубер, — заговорил Гуртовенко лишь после того, как приведший его Отаманчук поднес флягу с трофейным шнапсом. — Это долгий разговор.

— Рассказать все равно нужно будет, — заметил Беркут. — Но, конечно, не сейчас.

Ему почему-то показалось, что Сове просто-напросто не хочется воспроизводить свои беседы со Штубером, в гестапо или где там еще допрашивали его.

— Командиры «Чапаевца» и «Мстителя» далеко отсюда. Лучше бы сразу послать за ними.

— Сейчас они будут здесь, — спокойно ответил Беркут и едва заметно кивнул Отаманчуку. Тот сразу же вышел из землянки.

— Немцы готовят большую карательную операцию. К вашему лесу стянуты все окрестные гарнизоны немцев, румын и полицаев. Но это еще не все. С эшелона, идущего на фронт, немцы сняли целый пехотный батальон. Плюс два батальона румын прибыло из-за Днестра. Я узнал об этом совершенно случайно. Подслушал разговор немецких офицеров. Поначалу они меня попросту не заметили, а заметив, не пристрелили только потому, что, очевидно, решили: все равно этот полицай ни черта по-немецки не смыслит.

— Понял, Гуртовенко. Спасибо за сведения. Когда следует ждать все это войско?

— Об этом они не говорили. Но думаю, уже сегодня на рассвете. Если батальон сняли с эшелона, тянуть с операцией не станут. Тем более что у них все готово. Лес оцепили так плотно, что, если бы не форма полицая, мне бы сюда не пробраться.

Громов задумчиво взглянул на снова появившегося в дверях Отаманчука, который был теперь комиссаром их небольшого разведывательно-диверсионного партизанского отряда.

Тот кивнул: мол, гонцы посланы, — однако на бессловесный рапорт его лейтенант никак не отреагировал. В достоверности того, что рассказал Гуртовенко, Андрей не сомневался. Разведчики уже докладывали, что лес блокирован десятками постов и засад. И что в окрестных селах и хуторах появилось много полицаев, переброшенных из соседнего района.

— Я пришел с оружием, — вновь заговорил Гуртовенко. — Бой приму вместе с вами.

— Божественный порыв. Но дело в том, что бой у нас есть кому принимать. Лучше скажите, существует ли реальная возможность вернуться к немцам, чтобы продолжить игру?

На какое-то мгновение взгляды их встретились, и Громов понял, что этого вопроса Гуртовенко и ждал, и боялся.

— Если честно, мизерный шанс выкрутиться из этой ситуации, конечно, есть. В конце концов, можно придумать что-нибудь такое, чтобы объяснить свое отсутствие. Только не могу я больше. Нет сил моих, лейтенант. Боюсь. Да и кто мне потом поверит? Вдруг с тобой что-то случится, кто потом подтвердит, что я работал на партизан? Нет, Беркут, можешь судить меня, но… Как видишь, я был там не зря. Пригодился, помог. Но сколько же можно… по лезвию? Все! Хочу быть вместе со всеми.

Беркут вопросительно взглянул на Отаманчука. Тот пожал плечами и задумчиво крякнул. Очевидно, тоже почувствовал: требовать от Гуртовенко, чтобы он вернулся к фашистам, уже не имеет смысла.

— Хорошо. Но только помните: трусов у меня в группе нет.

— Оттрусил я свое, командир. Ты уж извини…

39

Через час в землянке Беркута собрались Иванюк, Роднин, Отаманчук. Еще через несколько минут появился начальник штаба «Чапаевца» Долват, который только что вернулся с разведгруппой, выяснявшей обстановку на южных окраинах их лесного массива. Этот худощавый, почти мальчишеского телосложения адыгеец был непревзойденным наездником, проделывавшим на своем Мурате почти цирковые номера джигитовки. Тем не менее к его идее создать кавалерийский эскадрон Громов относился с той иронической благодушностью, с какой обычно относятся к бессмысленной, но совершенно безобидной прихоти.

И хотя своего отношения к этой затее Беркут не скрывал, все надежды на создание эскадрона Долват почему-то связывал именно с ним, с его группой, считая, что никто не сможет справиться с захватом румынской конюшни лучше, чем она. Вот и сейчас, войдя в землянку, он успел шепнуть Андрею:

— Имеем на примета конюшня, лейтенант. Конь настаящий, кавказский. Я к адному подкрадывался, по-адыгейски говорил — все панимает! Кавказский конь, точна говорю.

— Брось, Долват, не до циркачества сейчас, — вклинился в их «сговор» командир «Чапаевца». — Сам видишь: такое заваривается, что твой кавказец сгодится разве что на мясо.

— Я лучше свое мясо есть буду! Фашиста есть буду! Коня не трону! Понял?! — вскипел Долват. — Зачем так говоришь: кавказца — на мясо?!

Совещание затянулось. Сообщения Совы и Долвата вызывали тревогу.

— После боя с подсадным фашистским отрядом у меня девять убитых и семнадцать раненых, — нарушил тягостное молчание Роднин. — А всего раненых — двадцать семь. При том, что боеспособных — шестьдесят два бойца. Это уже не отряд, а полевой лазарет. Попробуй с таким обозом и таким прикрытием прорвать кольцо и добраться до соседнего леса.

— У меня тоже не лучше, — дымил самокруткой Иванюк. — Эти два отряда твоего друга Штубера обошлись нам слишком дорого.

— Подарили бы нам каратели еще один день. Можно было бы прорываться отдельными группами. Раненых вывели бы ночью, пристроили по селам.

— Но каратели не собираются дарить его нам, — заметил Беркут. — Они начнут в шесть утра. Чтобы дотемна закончить всю операцию. А сейчас уже половина первого.

— Возле Криничного мои ребята засекли четыре гаубицы, — добавил Долват. — Если фашисты еще вызовут этот свой «небесный глаз»…

— Раму, — подсказал Отаманчук.

— И он зависнет над нами…

— Хорошо, — хлопнул ладонью по столу Иванюк, — исходим из того, что нам отпущено пять часов. Значит, выход один: собрать все силы в кулак и потихоньку подкрадываться к краю леса, к Дроздовой долине. Если подойдем скрытно и на рассвете ударим все вместе — прорвемся малой кровью…

— А потом пять километров по каменистой долине… — мрачно развил его план Роднин. — С ранеными, с обозом. За это время немцы сто раз обойдут нас поверху и перестреляют. А кто уцелеет — встретят у леса. У них ведь рации, мотоциклы, машины…

— А здесь, в лесу, у них рации не будет? Испортится? Кроме раненых, у меня в отряде еще трое стариков, женщины, двое детей. Не было бы их, можно было бы разбиться на мелкие группы, помните, как прошлой осенью…

— Очевидно, придется оставить лагеря, забиться в Чертовы камни и держать круговую оборону. С двух сторон к ним подступает болото, а на самих камнях — скалы, валуны, пещеры, каменистые овраги. Покрутятся там фашисты дня два и уйдут. Цепью там не попрешь. Пушки близко не подтянешь. Раненых можно занести на болото, на остров, а тропу, которая ведет через болото к Чертовым камням, перекроем. Знаю удобное место.

— Таким войском они задушат нас и на камнях, — упрямо помотал головой Иванюк. — Подтянут пару минометов, отрежут от болота… Чтобы эти Чертовы камни удержать хотя бы сутки, нужен полк. Площадь их вон какая. А если мы впустим их в камни, там уже не сдержим.

Все молча посмотрели на Беркута. Хотя Иванюк и возражал против такой тактики, однако и он, и Долват с Отаманчуком понимали: ничего лучшего они сейчас не придумают.

— Ну что ж, — решился Андрей, осознавая, что пора кончать споры, нужно принимать решение. — По крайней мере, в Чертовых камнях можно дать бой. Хороший бой. Но, окружив там, фашисты нас уже не выпустят.

— Так что? — нетерпеливо перебил его Иванюк. — Твое решение?

— По данным разведки можно предположить, что фашисты попрут на нас со всех сторон. И кольцо сожмется где-то недалеко от вашего лагеря, Роднин. А значит, к болоту, к той неприметной тропе, которая ведет на остров, они подойдут раньше, чем те, с юга, к Чертовым камням. Это немного облегчает нашу задачу. Поступим так: вы оставляете в лагерях по десять бойцов. Их задача: открыть огонь еще на подступах к лагерям и, сдерживая фашистов, отступать к камням. Все остальные ваши люди, вместе с ранеными, стариками и женщинами, маскируются на тропе и на острове. Чтобы ни шороха, ни звука.

— А пятеро наших коней? — перебил его Долват.

— Да погоди ты, — остудил его Роднин. — Дай с людьми разобраться. — Допустим, так мы и поступим. Что нам это даст? Думаешь, фашисты нас не обнаружат?

— Прежде всего они обнаружат наш отряд. Мы с комиссаром, — тронул он за плечо Отаманчука, — выступим уже через час и, разбившись на группы, займем позиции по северному склону Волчьего оврага. Причем три группы Отаманчука, которые будут на правом фланге, первыми встретят фашистов и первыми начнут отступать, уводя их вдоль болота к Чертовым камням. А мы, три группы левого фланга, будем держаться более стойко и отойдем лишь тогда, когда группы Отаманчука будут у нас в тылу. Там, в камнях, мы соединимся и с бойцами, отходящими из лагерей. Причем бой завяжем сразу же, на рассвете, когда, судя по всему, еще не развеется утренний туман. Вы же, как только фашистские цепи пройдут мимо брода, выходите по тропе, пробираетесь к Волчьему оврагу и уходите по нему к Лебяжьим хуторам. Между ними, вы знаете, сады, перелески, овраги. Попытайтесь проскочить ими к Медоборскому лесу.

— А вы? — сразу же спросил Иванюк. — Как вы потом?…

— Это уже детали, — спокойно ответил Беркут. — У нас наиболее подготовленные люди. До вечера продержимся, а там — исходя из ситуации.

Иванюк и Роднин переглянулись и сразу же посмотрели на ручные часы.

— Думаешь, этот ганнибальский маневр удастся? — нерешительно спросил Роднин, однако Беркут понял: командир отряда задал этот вопрос только потому, что чувствовал себя неловко.

— Должен. Ведь другого пока не придумали.

— Ты, конечно, жертвуешь и собой, и группой, а ребята у тебя действительно подобрались что надо. Но жертвуешь, надо признать, мудро, расчетливо, по-партизански, так что…

— Зря теряем время, — остановил его Беркут, поднимаясь и давая понять, что пора расходиться. — Немедленно выводите людей на болото. Мы же займемся подготовкой своих групп.

* * *

— Крамарчук еще не вернулся? — первое, что спросил Беркут у Отаманчука, когда командиры отрядов и Долват ушли.

— Пока нет. Очевидно, не могут прорваться в лес.

— Скорее всего они не вернулись, потому что не сумели выполнить задание. Пока не сумели. Но, наверно, понимают: если лес оцеплен и готовится большая операция, Штубер с остатками своего войска тоже сунется сюда. Он в отчаянии. Уничтожив два подсадных отряда, мы уже списали его группу со счетов командования. А гауптштурмфюрер — человек самолюбивый, поэтому сам полезет в пекло. Только бы Крамарчуку и Мазовецкому не прозевать его.

— Они постараются. Как ваша нога, лейтенант?

— При чем здесь моя нога?

— С таким ранением трудно будет вести бой, а еще труднее — отходить к Чертовым камням. Думаю, вам следует остаться на болоте. Вместе с Родниным, Иванюком, с остальными ранеными.

Громов удивленно посмотрел на Отаманчука и, поиграв желваками, тихо, но властно приказал:

— Поднимайте людей, комиссар. Готовьте их к выступлению. Сколько у нас в строю, без группы Крамарчука?

— Восемьдесят семь.

— Разбейте на шесть групп. И постройте. Только очень быстро. Да, костры не гасить. Наоборот, получше разожгите. Если появится их самолет, пусть пилот считает, что мы в лагере.

* * *

…А ведь он мечтал навестить Марию. Фельдшер заверил Громова, что дней через семь рана окончательно заживет, и тогда… Где эта Гайдуковка? Очевидно, недалеко от Лазаревки, в которой Крамарчук и Мазовецкий оставили Кристич. Во время последней встречи (очень короткой, когда он ночью тайком пробрался в Квасное) они с Марией договорились, что, если она заметит опасность, сразу же уходит в Гайдуковку, к своей дальней родственнице.

Андрей понятия не имел, где находится это село, но расспрашивать у Марии уже не было времени. В отряде о нем тоже почему-то никто ничего толком не знал. Одни говорили, километров за сорок, другие — за шестьдесят. Впрочем, где бы эта Гайдуковка ни находилась, он найдет ее.

Почти год Мария прожила в соседней области, и Громов ничего не знал о ней. Но весной, раздобыв у местного старосты справку, удостоверявшую, что владелица ее — благонадежная сельская учительница Ольга Подолянская, Мария переехала в Квасное. Работать в школу она, однако, не пошла, сразу же устроилась санитаркой в больнице. Находиться в этих краях для нее было очень рискованно. Тем не менее Кристич решилась на это.

С той поры она не раз передавала через Роденюка в отряд бинты и медикаменты, но Беркут сумел повидаться с ней только четырежды. Четыре вечера — вот все, что было отпущено им судьбой. Увидеться с ней в пятый раз помешало ранение. А ведь за день до этого идиотского случая он договорился с Долватом (в лагере все знали, что Долват взялся обучать Беркута верховой езде, но никто не догадывался, что обучение это уже дважды проходило в ночных скачках к Квасному) провести еще одни «кавалерийские маневры».

В Квасном, как и во всем районе, администрация была румынской, не признававшая немецкую строгость оккупационного режима; может быть, поэтому ни у старосты, ни у местных полицаев само появление Ольги Подолянской и тем более — документы ее особых вопросов поначалу не вызвали. Однако не прошло и трех месяцев, как Мария поняла, что ее в чем-то подозревают и что началась слежка. Она сразу же передала через старика-связного записку, в которой попросилась в лес, но Громов снова, уже в который раз, решил не связывать ее судьбу с отрядом.

Все время Андрей жил в предчувствии беды, предчувствии последнего боя, и ему казалось, что, позволив Марии прийти в отряд, он снова заставит ее смертельно рисковать. Лейтенант все еще не мог простить себе, что вовремя не вывел Марию из дота. Но теперь он твердо сказал себе, что, если не погибнет в завтрашнем бою, обязательно разыщет ее и приведет в лес. А что, если это и есть тот единственный способ спасти Кристич, сберечь ее, помочь ей дождаться прихода наших войск?

— Товарищ командир, отряд построен, — почти по-армейски доложил Отаманчук.

Громов с сожалением посмотрел на исписанный лист бумаги. Как много он хотел сказать в этом письме Марии! А какими скупыми получились написанные им строчки… Но даже этими скупыми заскорузлыми фразами закончить письмо он все же не успел.

— Понял, командир, — попятился к выходу комиссар. — Минут десять у нас еще найдется. Я сам поговорю с бойцами.

40

Когда дежуривший у телефона роттенфюрер вышел из башни, он увидел, что Штубер сидит на камне лицом к стене и, обхватив голову руками, бездумно всматривается в почерневшие камни.

— Господин гауптштурмфюрер!…

— Пшел вон!

— Вас просит к телефону господин Ранке, — все же решился доложить роттенфюрер.

«Ранке?! — сразу же насторожился Штубер. — Если Ранке, это уже любопытно…»

После того как две недели назад партизаны наполовину уничтожили, наполовину развеяли по лесу второй подсадной отряд, Ранке ни разу не позвонил ему. И вообще о Штубере словно забыли. Казалось, он уже никому не нужен был ни в абвере, ни в гестапо, ни даже в сигуранце.

Вот уже две недели, подчиняясь неизвестно кем организованному заговору молчания, никто не передавал в крепость сводок чрезвычайных происшествий в районе, никто не обращался к нему за помощью. Он просто-напросто перестал кого-либо интересовать. Точно так же, как самого Штубера перестали интересовать чудом уцелевшие пятнадцать «рыцарей», которые еще числились в составе его группы. Предоставленные самим себе, они слонялись по крепости, не решаясь без крайней нужды выходить за ее ворота и не подчиняясь даже ускользнувшему от партизан фельдфебелю Зебольду, которого еще недавно побаивались пуще самого Штубера.

Подходить к телефону ему не хотелось. Однако времена, когда он мог послать подполковника к черту, видимо, прошли.

— Поступил приказ из Берлина, — начал Ранке без какого-либо вступления. — Вам предписано отбыть в Краков. Очевидно, для объяснений.

— Там указано, что именно для объяснений?

— Или для вручения Железного креста. За особые заслуги в борьбе с партизанами. Я обстоятельно ответил на ваш вопрос, гауптштурмфюрер?

«Паскуда! — выругался про себя Штубер. — Как он смеет?! Впрочем… Неужели действительно… для объяснений?»

— Что в таком случае будет с группой, господин подполковник?

— А что, разве она еще существует?

— Пока существует хотя бы один ее солдат.

— Теоретически — да.

— Но приказа о ее ликвидации не было. Мы пополнимся людьми, подучим их… — уже по-настоящему занервничал Штубер. Он понимал, что в ситуации, которая сложилась вокруг его группы, многое будет зависеть от мнения о ней шефов местного абвера и гестапо. — Иначе вам придется остаться наедине с партизанами, имея под рукой только продажных полицаев да случайно подвернувшихся тыловиков.

— А меня не покидает ощущение, что именно полицаями да тыловиками мы все это время и обладали — судя по эффективности подавления партизанского движения. Впрочем, если на то будет воля командования…

Эту последнюю фразу о воле командования Штубер сразу же воспринял как своеобразный жест примирения. Обострять отношения с подполковником как раз сейчас, когда похвастать ему действительно нечем, Штуберу не хотелось. Не время.

И гауптштурмфюрер оказался прав: паузу Ранке использовал для того, чтобы разрядить обстановку и сменить тон. Несмотря на неудачи Штубера, у него все еще были основания опасаться этого человека. Особенно теперь, когда командира группы «Рыцари Черного леса» вызывали в столицу. Как-никак, отец Вилли принадлежал к когорте старого великопрусского генералитета.

— Но есть выход, — неожиданно проговорил он.

— Что вы имеете в виду?

— Лишь уважая ваше мужество, гауптштурмфюрер, даю вам последний шанс для того, чтобы хоть как-то поднять свой авторитет. — Штубер раздраженно посопел в трубку, однако возразить ему было нечего. — Только что меня уведомили, что в лесу, в районе скалистого плато Чертовы камни, окружена группа партизан. Командир батальона передал по рации, что полицаи узнали среди них вашего давнего знакомого — Беркута. Конечно, теперь с ним вполне могут справиться и без вас. Но с моей стороны было бы неблагородно не дать вам возможности пленить главаря партизан и доставить его в гестапо. Лично… доставить в гестапо.

— Действительно благородно, — оскорбленно признал Штубер.

— Что бы потом ни говорили о ваших способностях как командира группы особого назначения, никто уже не посмеет не считаться с этим фактом.

Ранке вновь красноречиво помолчал, давая Штуберу возможность оценить степень его рыцарства. И Штубер скрепя сердце оценил его. В конце концов, Ранке мог и сам выехать в лес, живым или мертвым доставить Беркута в город. И предстать героем.

— Пять минут вам, гауптштурмфюрер, на то, чтобы вы собрали жалкие остатки своего воинства и отбыли в лес. Я приказал командиру батальона не торопиться. Но учтите: брать Беркута придется живым. Можете считать, что я загорелся той же страстью общения с бывшими командирами-комиссарами, что и вы, — раздался в трубке туберкулезный смешок начальника отделения абвера. — Надеюсь, потом, когда все грозы над вашей головой отшумят, вы вспомните и о том, что где-то в Подольске прозябает ваш спаситель подполковник Ранке, — вдруг совершенно иным, рассудительным голосом закончил подполковник, и, не прощаясь, повесил трубку.

Никогда еще в своей жизни Штубер не испытывал большего унижения, чем при разговоре с этим паршивым абверовцем. У него вдруг появилось дикое желание выхватить пистолет и разрядить его прямо в телефонный аппарат. Штубер даже инстинктивно потянулся к кобуре, но вместо этого холодно приказал:

— Роттенфюрер, поднять группу! Обе машины — к воротам! В крепости остается один часовой. Остальные — в машины!

Живым он им Беркута, конечно, не привезет. Там же, в лесу, прикажет снять с него шкуру. И приказ будет выполнен. Уезжая отсюда, он увезет скальп этого варвара и повесит его на воротах своего родового замка.

— Вас не гложет предчувствие, мой фельдфебель? — спросил он, подходя к кабине своей фюрер-пропаганд-машинен.

— Они уже давно перестали посещать меня, господин гауптштурмфюрер, — мрачно ответил Зебольд, готовясь втиснуться в кабину грузовика. — Последнее предчувствие появилось у меня в тот день, когда вы представили меня к присвоению офицерского звания.

Это была дешевая месть. Зебольд понимал: не гауптштурмфюрер виновен в том, что это его представление затерялось где-то в лабиринтах военного ведомства.

— Не пытайтесь испортить мне настроение, мой фельдфебель.

— Через час партизаны испортят его нам обоим.

Однако последнее предчувствие у Штубера появилось намного раньше — как только он заметил в перелеске спешащих куда-то немецкого офицера и двух полицаев. А сомнение в правдивости этого предчувствия навсегда развеял взрыв гранаты.

41

Прямо перед крепостной стеной гряды, за которой залегли Андрей Громов и четверо его бойцов, горел столетний исполинский дуб. Он стоял в низине, и его могучая крона с ветвями, похожими на оленьи рога, возвышалась над грядой, вбирая в себя осколки мин и гранат и прикрывая позиции партизан дымовой завесой. Так уж получилось, что дереву пришлось вместе с ними сражаться и вместе с ними погибать. Вот почему лейтенант время от времени поглядывал на него с благодарностью человека, которому вовремя пришли на помощь.

«Ничего, может, и в этот раз нам повезет, — молвил он про себя, пытаясь успокоить неожиданно выстреливший пучком пламени и искр дуб. — Во всяком случае мы еще дадим им бой. А значит, по-солдатски…»

— Колар! — негромко позвал Андрей бойца, который лежал крайним, за уступом скалы-«башни». — Почему затихли те трое, что остались у ручья? Они живы?

— Немцы забросали их гранатами, — ответил Колар после небольшой паузы. — Больше я не слышал оттуда ни одного выстрела.

— Нужно отходить, командир, — почти прошептал залегший рядом с Беркутом Вознюк. Он был ранен в левое плечо, но продолжал отбивать атаки вместе со всеми. — Позади нас пещера. Отойти бы туда, пока фашисты не пронюхали о ней.

— Еще светло. По скале не пройдем — снимут. Вон, снова зашевелились. Отобьем атаку, тогда уж…

Между тем Беркут отлично понимал, что в пещере они тоже долго не усидят, любая пещера — это ловушка. А здесь, на каменистом взгорье, все же есть хоть какой-то шанс вырваться из кольца — только бы поскорее стемнело. Вот почему он все оттягивал и оттягивал время отхода.

Пламя на дубе то угасало, то разгоралось с новой силой. Те, что залегли внизу, за камнями, тоже наблюдали за его «самосожжением» и почему-то не спешили с атакой, даже прекратили стрельбу. Возможно, решили, что в сумерках выбить этих, последних, партизан будет значительно легче.

Беркут прислушался. Еще час назад со стороны болота доносилась жиденькая стрельба — очевидно, там держал оборону небольшой партизанский заслон или просто осталось несколько раненых, не пожелавших обременять своих товарищей. Но теперь и там все затихло. Эта тишина в какой-то степени успокаивала Андрея: значит, замысел его удался, оба отряда вышли за кольцо карателей. Фашисты спохватились слишком поздно. Он видел, как немецкие офицеры лихорадочно отводили своих солдат в сторону болота, пытаясь догнать основные силы партизан, а группу Беркута милостиво оставляли на попечение взвода румын и двух десятков полицаев. Но, оставшись без присмотра немцев, которые пять раз гоняли их в атаку в первых рядах, румыны и полицаи сразу сбавили прыть и провели всего одну атаку, да и то вялую, предпочитая постреливать из-за камней.

— Эй, Беркут, сдавайся! Ты свое отвоевал!

— Дай винтовку, — попросил Андрей Вознюка, откладывая свой автомат.

Этого прятавшегося за камнем рослого рыжеволосого полицая он пытался достать уже трижды. Заметил его Громов еще во время второй атаки. Рыжий вырвался тогда вперед, приближался перебежками, смело, расчетливо, и Громов стрелял по нему, как в кошмарном сне: когда стреляешь-стреляешь, а неуязвимый враг все ближе и ближе. Теперь полицай лежит метрах в двадцати от стены, улавливая каждое неосторожное движение партизан, и, подначивая их, время от времени предлагает сдаваться. Однако к Беркуту он обращался впервые. Неужели узнал его? Неужели понял, что командир отряда здесь, среди оставшихся? Может быть, потому они так и осторожничают, что хотят вернуться с ценным трофеем. А возможно, поджидают и давнего знакомого, Штубера.

«Да, похоже, что в этот раз от судьбы не уйти, — тоскливо заныло под сердцем. — Ну что ж, война есть война».

Он выстрелил дважды, и дважды пуля, взвизгнув, отскакивала от мощного валуна, запутываясь где-то в кроне росшей неподалеку сосны.

— Успокоился?! — послышался насмешливый голос рыжего. — Или еще постреляешь?! Выходи, подобру говорят!

«А что, эта сволочь — с характером! — помотал головой Громов, отдавая винтовку Вознюку. — Придется подождать, когда попрет напропалую. Уж тогда я тебя, красавец, вниманием не обойду».

— Не стрелять! — негромко приказал он, подтягивая к себе ручной пулемет, в котором уже не осталось и половины ленты. — Беречь патроны. Гранаты еще есть?

— Есть. Одна, — ответил Колар.

— И у меня одна, — отозвался седобородый старик, единственный пробившийся к ним из тех, кого командир соседнего отряда Роднин оставил прикрывать свой лагерь. Во время первой атаки этот старик залег у края стены, на каменной тропе, и почти не высовывался. Но теперь осмелел. Громов сам видел, как он снайперски снял двух немцев, когда те отходили к зарослям ольховника.

— Береги ее, отец, — посоветовал ему Андрей. — Патроны тоже. Стреляй только наверняка.

— Еще ты меня поучи, как воевать, — проворчал в ответ седобородый. — Довоевались вон — плюнуть по-человечески не дают, не говоря уже о всякой другой надобности.

Громов ухмыльнулся, перевернулся на спину, и в ту же минуту пуля счесала выступ камня, порезав его щеку острой зернистой крошкой.

Сдерживая боль, Громов, не поворачиваясь, скосил глаза на то место, где она прошла. Два-три сантиметра от виска!

«Впрочем, какая разница, — отрешенно подумал он. — Минутой раньше, минутой позже. Видно, я действительно отвоевал свое — чего уж там…»

— Федор, — позвал Литвака. Тот не лежал под стеной, как остальные, а почему-то втиснулся в расщелину хребта по другую сторону тропинки. — Ты смог бы подняться по этой вмятине на гряду?

— Смог бы, — не задумываясь ответил тот. — Уже прикинул.

— Что же не поднялся? — перебежал к нему Громов.

— Приказа не было.

— Приказа! — удивленно хмыкнул Громов, внимательно оглядывая путь, по которому Литваку предстояло взбираться. А ведь этим змеиным лазом действительно можно вскарабкаться на перевал, пока полицаи не попытались еще раз оседлать его. Двое немцев уже сумели взобраться на него с другой стороны, но Колар скосил их автоматной очередью. Теперь шмайсер одного из них завис на кустике как раз над этим лазом.

— Так ведь решили бы, что струсил. Струсил и бросил вас. Помните, как мы встретились?

— И мысли не допускаю, что ты мог бы бросить меня в бою. А то, что произошло там, в лесу, в сорок первом… Так зачем старое ворошить?

— А все же вспомнилось, — еще глубже втиснулся между камнями Литвак. — Но мне кажется, что и на этот раз вы что-нибудь да придумаете. Вы — везучий, это все знают. Только бы не погибнуть в перестрелке… Особенно вам. Я за вас очень…

— Прекратить! «За вас, за нас…». Идет бой, думай о бое.

— И все-таки спасибо, что вы меня, полицая, тогда… по-человечески. Мало мне приходилось видеть за войну, чтобы по-человечески… Все больше на жестокости, озлобленности. Сильного понимают все. А ты сумей понять слабого. Слабого-то понять трудно. А простить еще труднее.

— Так ведь и сама война — не для слабых.

— Она — ни для кого.

42

Прошло около часа. Румыны и полицаи еще раз попытались атаковать партизан, но снова откатились со склона, оставив пять-шесть человек убитыми. Тем временем густой фиолетово-серый туман постепенно сливался с лилово-черными лесными сумерками, все надежнее укрывая партизан в их случайной крепости, и Беркут понимал, что медлить больше нельзя.

Первым пошел наверх Литвак. Ветер повернул дым от догорающего дерева на расщелину, заслонив ее от глаз осаждающих. Однако подняться по ней оказалось не так-то просто. Литвак дважды взбирался до самого карниза, за которым начиналась вершина, и дважды срывался, сползая по осыпи вниз.

В третий раз, приказав Вознюку и Колару прикрыть их, Беркут начал подниматься вслед за Федором. И только упершись уже у карниза в плечи Беркута, Литвак сумел наконец выбраться на вершину и залечь там.

— Что наблюдаешь? — сразу же поинтересовался Андрей.

— Небольшая площадка, убитый немец… Другой внизу, в ущелье.

— Хорошо. Сбрось автомат и патроны.

— Зачем? Поднимайтесь сюда, я помогу. Поднимайтесь, лейтенант.

— Потом, Литвак, потом. Сбрасывай автомат. Колар! — негромко позвал он. — Слышишь, Колар?

— Колар убит, — ответил Вознюк.

— Как убит?! О, черт! Ну что ж… Тогда ты, Вознюк. Наверх. Быстро!

Однако осаждавшие уже поняли, что происходит, и открыли огонь. Чтобы не оказаться под градом пуль, Беркут немедленно спустился, буквально свалился вниз.

Но как только вновь поднялся на ноги, прогремел выстрел, и подбежавший к нему Вознюк, цепляясь руками за каменную стену, начал оседать на тропу. Еще не понимая, откуда стреляли, Беркут затравленно осмотрелся и в ту же минуту услышал испуганный голос Литвака:

— Ложись!

И снова выстрел.

Только теперь Андрей заметил в трех шагах от себя, в распадке между камнями, плотную фигуру в короткой шинели.

«Рыжий! — скорее догадался, чем рассмотрел его Беркут. — Дополз-таки!»

Как оказалось, вторым выстрелом Литвак ранил полицая в руку. Тот выронил карабин, схватился за рану и все же разъяренно ринулся на Громова, пытаясь таранить его ударом головы.

Уже понимая, что к автомату ему не успеть, Андрей кулаком левой дотянулся до головы полицая, но рыжий сумел устоять и, не разгибаясь, выхватить из-за голенища нож. Лейтенант едва уклонился от удара, зато, проскальзывая под раненой рукой рыжего, успел сильно толкнуть его плечом в бок.

— Партизаны из болота ушли? — спросил он очумевшего полицая, уже навалившись на него. — Я спрашиваю: партизаны ушли?!

— Ушли, ушли! — понял наконец рыжий, чего от него хотят. — Но только недалеко! Все равно вам хана! Всем!

Просвистев прямо над головой, прошила занавес тумана еще одна пуля. Беркут резко оглянулся и увидел, что в метре от него оседает на землю другой полицай.

В то же мгновение, воспользовавшись тем, что лейтенант отвлекся, рыжий с силой оттолкнулся ногой от каменного выступа и сбросил его с себя. Однако подняться с земли ему не дал все тот же седобородый партизан, который только что успокоил подкравшегося сзади полицая. С силой опущенный приклад карабина буквально размозжил ему голову.

— Спасибо, старик, спасибо, родной, — пробормотал Беркут, подхватывая свой автомат. — Это вовремя. Что-то устал я в последние дни.

— Какой я тебе старик? — беззубо прошамкал седобородый, толкая его впереди себя в расщелину. — Мне всего-то сорок четыре года.

— Ну?! — изумленно уставился на него Андрей.

Несколько полицаев перебежками отошли за дальние валуны. Ни Беркут, ни сорокачетырехлетний старик не сделали им вслед ни единого выстрела.

— Вот так, браток, — продолжил старик, когда полицаи успокоились. — Расстреляли меня фашисты этой весной.

— Расстреляли?

Оба прислушались. Нет, кажется, несколько минут отдыха им все же подарят. Осаждавшие так и не поняли, что партизан осталось только трое, и все еще не решались штурмовать их горную крепость.

— …Вместе с двадцатью другими расстреляли. Ты никогда не видел мертвеца, выползшего из могилы? — вдруг улыбнулся он, приближая свое лицо к лицу лейтенанта и обнажая беззубые изувеченные десны. — Можешь полюбоваться. А заодно спроси, почему я не сошел с ума.

Справа и слева от них одна за другой разорвались гранаты. Осколки зловещим градом осыпали края расщелины, посекли прикрывавший их валун и вызвали целый камнепад по обе стороны пристанища.

— Сейчас они снова полезут, — еле сдерживал все время душивший его кашель седобородый. — И тогда — все.

— Поднимайся наверх. Я прикрою. Станешь мне на плечи.

— Что, даришь жизнь? — снова беззубо осклабился седобородый. — Не откажусь. Однажды побывавший в могиле больше туда не попросится.

— Брось свои дурацкие пророчества. Литвак! — негромко позвал он, всматриваясь в вершину перевала. — Ты слышишь меня?! Литвак!

Ответа не было.

— Неужели ушел? — удивленно посмотрел Громов на седобородого.

— Мог и драпануть, дело такое.

— Не мог он драпануть. Этот не мог. Литвак!

Оттуда, сверху, сначала послышался какой-то странный вскрик, а потом донеслось едва слышимое:

— Здесь. Ранен я.

— Как же тебя, Литвак? Когда? — занервничал Беркут. — А ну быстро наверх! — приказал он седобородому. — Перевяжешь его. Пошел! Я — за тобой.

Но седобородый оказался слишком слабым для такого подъема. Дважды он взбирался на плечи Беркуту, дважды, сдерживая лютую боль в раненой ноге, Андрей, упираясь в каменные выступы расщелины, поднимался вместе с ним во весь рост. Однако преодолеть выступ, на который сумел взобраться Литвак, седобородый так и не смог. А когда, зарычав от ярости, Андрей принял его на плечи в третий раз, протатакала очередь из автомата и, жалобно вскрикнув, старик полетел вниз, увлекая за собой и Андрея.

43

Придя в себя, Беркут затравленно оглянулся. Странно: рядом — никого. Судьба дарила ему еще несколько минут для того, чтобы приготовиться к бою. Попытался встать, но, едва приподнявшись, тотчас же осел.

«Рана открылась, — понял он, ощутив на икре ноги теплую струйку крови. — А может, еще раз ранили? Надо бы перевязать, но нечем. Да и стоит ли тратить на это время?…»

Однако сколько бы ни осталось ему жить, драться он должен до конца. Это Андрей понимал. И понимал, что лучшего места для последнего боя, чем то, где лежит Колар — за выступом, под скалой, — ему не найти. Когда окончательно стемнеет, по склону этой скалы можно будет взобраться на гряду. Если, конечно, он еще окажется в состоянии сделать это.

Андрей осознавал, что жить ему осталось недолго. Тем не менее инстинкт бойца заставлял его готовиться к этому бою, исходя из всего приобретенного им за годы войны опыта: позиция, оружие, боеприпасы, путь к отступлению… И что из того, что он остался один? Наука воевать — это наука воевать. Пусть даже в одиночку.

Беркут нашел между камнями свой автомат и быстро проверил его. Порядок. Рядом обнаружил карабин седобородого, потом еще один, очевидно, принадлежавший Вознюку. Так, собирая оружие и патроны, он и подполз к тому месту, где ему надлежало занять свою последнюю позицию.

— Эй, партизаны, сдавайтесь! — кричали снизу, стреляя залпами и в одиночку. Но лейтенант старался не обращать на это внимания.

Не поднимаясь, чтобы не попасть под случайную пулю, он еще раз вернулся к тому месту, где лежал седобородый, подобрал сброшенный Литваком автомат фашиста, достал из карманов старика две запасные обоймы и гранату. Говорил ему о гранате и Колар, однако теперь уже Андрей не мог вспомнить, метнул он ее или не успел.

Перенеся к скале пулемет, он оттащил тело Колара, а то место, где оно только что лежало, завалил камнями, перегородив тропинку небольшой баррикадой. А потом еще долго собирал камни и старательно выкладывал из них некое подобие бойниц. Особой нужды в них не было. Просто он должен был чем-то отвлекать себя от леденящего ожидания смерти. Как он ни храбрился, оставаться одному против полуроты врагов было жутковато. Это уже не война, а нечто похожее на охоту с гончими, когда трофей загнан в западню.

Интересно, где сейчас Крамарчук со своими ребятами? Неужели все погибли? Если бы Николай был в лесу, он, конечно же, разыскал бы его. А как было бы здорово, если бы сержант с ребятами вдруг появился здесь, ударил с тыла! Бред, конечно. Откуда ему взяться? Впрочем, пусть будет где угодно, только бы не погиб. Последний боец его дота! Последний. Сержант Крамарчук. Младший сержант Газарян, Абдулаев, Каравайный, Петрунь… Сколько раз он вспоминал их, ребят из дота «Беркут»! Какие это были хлопцы! Не уберег. Не у-бе-рег… Да и возможно ли было уберечь их? Остался лишь Крамарчук. Да еще Мария… Конечно, и Мария. Почему он не считает ее бойцом?

Полицаи и румыны все еще не поняли, что он один, и не заметили, где залег, поэтому какое-то время обстреливали всю террасу. Однако в самый разгар стрельба неожиданно прекратилась. Андрей открыл глаза, насторожился, прислушался. Неужели действительно Крамарчук?! Там, внизу, какая-то суета, голоса… Но это не похоже на появление в тылу врага партизан.

Он подполз к каменному барьеру и, приподнявшись на руках, осторожно заглянул вниз. Немцы! Громов услышал тарахтенье мотоциклов, отрывистые слова команд, а еще через несколько минут увидел выходившую из леса едва различимую цепь. «Странно, — подумал он, — обычно к вечеру немцы вообще старались убраться из леса. Почему вдруг так осмелели? Если снова появились немцы — дело дрянь. С полицаями еще можно было немного повоевать. Те под пули не спешат».

Беркут проверил пулемет, поправил ленту, выложил на камни рядом с собой две гранаты, три автомата, винтовку, запасные обоймы, воткнул в каменистую сыпь финку рыжего. Еще вспомнил о пистолете. Достал из кобуры. Всего два патрона. Зато свой, родной, комвзводовский. Хранил. Хотелось предстать перед своими с личным, не брошенным в бою… Поцеловал влажную сталь. Засунул за ремень. Оттуда выхватывать легче, чем из кобуры. Если уж суждено — пусть последний патрон тоже достанется ему из своего.

…Проклятая рана. Он чувствовал, как все еще сочится из нее и остывает кровь, как угрожающе немеет нога. Беркут лег на спину, уложил ногу на валун и, отрезав от сорочки кусок ткани, кое-как перевязал рану. Теперь бы несколько минут абсолютного покоя.

Прийти ему на помощь Крамарчук уже не сможет. Отряды Роднина и Иванюка тоже далеко, и вернуться сюда этой ночью они не решатся. Значит, ничто уже не спасет его сейчас — раненого, обессилевшего, беспомощного… Какой уж тут к черту покой?!

— Литвак! — негромко позвал он, вспомнив, что где-то там, на вершине, все еще лежит его раненый боец. — Литвак!

Наверное, нужно было крикнуть погромче, однако он боялся выдать себя. Да и Литвак, если бы он еще был жив, очевидно, дал бы знать о себе. Хотя бы выстрелом.

Громов положил автомат на колени и привалился спиной к влажному камню, с которого начиналась тропинка, ведущая наверх. Он вдруг почувствовал себя жалким и ничтожным. Никогда еще так явственно и так остро не ощущал он страха перед смертью. Жалость к себе… Слезы на щеках. Все это и есть страх. Мерзкий, постыдный и в то же время обычный, человеческий… Сколько раз он морально готовился к тому, чтобы достойно встретить свой смертный час! Сколько раз призывал к этому других! Но, оказалось, к стоическому, спартанскому восприятию смерти так и не готов.

— Рус, Беркут, сдавайся!

«Нет, это не его голос, не Штубера, — первое, что подумал Громов, услышав крик немецкого офицера. — Не появился. Не снизошел».

— Мы даваль тебе десять минут на размышлений! Потом страшный смерть!

— Эй, гнида партизанская! Все равно тебе капут!

— Что вы разорались, сволочи? — зло проворчал Громов, чувствуя, как на смену страху постепенно приходит холодная, рассудительная злость солдата, которому еще предстоит дать бой, пусть даже последний, и который еще способен на это. — Что вы… как воронье над могилой? Я нужен вам живым? Так идите… Вот я. Весь тут, перед вами…

В ложбине, чуть правее его укрытия, скопилось человек двенадцать. Именно оттуда кричал и немецкий офицер.

Беркут прикинул расстояние, выдернул чеку, отсчитал ровно столько, чтобы при броске граната взорвалась в воздухе (тогда поражаемость осколками увеличивается вдвое — это он помнил), и, опершись левой рукой о камень, метнул ее.

«А дальше бой покажет», — сказал он себе, переждав взрыв и берясь за пулемет. «Во спасение души, — вспомнилась любимая присказка Крамарчука. — Во спасение души, сержант, и все вы, остающиеся… Довоюйте за меня, кому это суждено…»

44

Отбив последней пулеметной лентой атаку немцев и расшвыряв гранатой прорвавшихся к уступу полицаев, Громов устремился по неглубокой расщелине наверх — к скалистой гряде лесного подольского плато, с которого начинались Медоборы[3].

Прорваться! Во что бы то ни стало прорваться к гребню, за которым должна быть долина с пещерой!… За которым должно быть спасение… Тем более что карателей, оказавшихся на гряде в начале боя, они смели. Другое дело, что, возможно, немцы уже оцепили все плато. Тогда действительно придется туго. Однако на кряже они больше не показывались, а значит, все еще есть надежда…

Впрочем, иного пути у него все равно нет. Только к вершине этой странной, похожей на развалины крепости, гряды, только к вершине…

Все способствовало ему сейчас: сгущающиеся, замешанные на голубом лесном тумане сумерки, дым догорающего дуба, клубы которого проплывали как раз над расщелиной… А главное — там, наверху, неожиданно ожил автомат. Всего три короткие очереди по два-три патрона. Но они отстучали именно тогда, когда рассеянные по каменистой ложбине полицаи и немцы снова попытались подняться в атаку, и заставили врага замешкаться в попытке выяснить, кто стреляет, откуда взялось это неожиданное подкрепление? Неужели Беркут сам успел оказаться на вершине? Но каким образом? Единственную петляющую по уступу звериную тропу они видят и контролируют.

— Литвак, слышь, Литвак? Продержись еще несколько минут. — Автомат умолк так же неожиданно, как и заговорил, но, взбираясь наверх, Громов еще долго звал и подбадривал своего бойца. — Продержись, Федор. Я сейчас, продержись…

Он уже был на полпути к вершине, когда с гребня вдруг донесся крик-стон раненого человека, а вслед за ним — выстрел.

…И крики, теперь уже оттуда, снизу, на русском и немецком…

«Неужели немцы?! Нашли тропу, взошли на вершину и добили Литвака? Раненого?…»

Чем выше он вскарабкивался, тем легче становился подъем, потому что расщелина постепенно переходила в пологую ложбинку, и лишь у самого гребня ему еще придется преодолеть небольшой, едва выделяющийся карниз. Но он его преодолеет. Он возьмет этот дьявольский выступ, если только кто-нибудь из полицаев не снимет его винтовочным выстрелом. Ибо там, у этого проклятого карниза, он на какое-то время откроется им. Непременно откроется. Ах да… Что это за выстрелы? Там, наверху?

Громов хорошо запомнил, что крик прозвучал чуть раньше выстрела. Сначала резкий, отчаянный крик человека, увидевшего перед собой собственную смерть, а уж потом — винтовочный выстрел. Но горное эхо свело их вместе и, многократно усилив, понесло над горным плато, над Медоборами, над вершинами сосен.

Первым желанием Громова было броситься вперед, под защиту карниза, но он чуточку замешкался и выиграл именно ту минуту, которая понадобилась стрелявшему полицаю, чтобы ступить на боковую площадку, куда выходила тропинка. Видимо, полицай был уверен, что оттуда он сможет взять Беркута на прицел, отрезав ему последний путь к отступлению. Но просчитался. А еще эта минута позволила Андрею уловить присутствие на вершине другого человека. Поэтому, скосив очередью того, что появился на площадке, лейтенант сразу же бросился к карнизу, залег под ним, замер.

На какое-то время замер и тот, на вершине. Но потом начал осторожно подползать к кромке перевала. Ближе, ближе… Сорвался камешек… Струйка песка… Наконец прямо над головой лейтенанта осторожно выдвинулся ствол винтовки. Громов выждал еще несколько секунд, а как только ствол начал опускаться вниз, захватил его левой рукой, рванул на себя и, подпрыгнув, вцепился правой в волосы на затылке полицая.

Какое-то время полицай еще упирался, еще удерживался на вершине, но, отпустив ствол, Громов освободившейся левой вцепился ему в плечо и еще раз рванул с такой силой, что полицай обрушился на него и, больно ударив сапогами в грудь, слетел на выступ, находившийся чуть ниже того места, где стоял Андрей. Однако закрепиться там Громов ему не дал. Стоило полицаю чуть приподнять голову, как он коротким резким ударом ноги в горло сбил его оттуда в овраг.

Помня, что на гребне свои, каратели прекратили огонь, а увидев падающего человека, не сразу поняли, что там, у вершины, произошло. Этой заминкой они и подарили Громову еще несколько минут. Взобравшись на гребень, он прежде всего подполз к Литваку. Тот лежал на спине. Руки его были прижаты к груди, и лейтенант сразу обратил внимание, что правая ладонь его прострелена. Очевидно, в последнее мгновение он прикрылся ею от пули.

«И умер по-детски, — почему-то подумал Громов, подбирая автомат Федора. — Однажды я спас его от смерти, к которой сам же и приговорил его. Тогда это было в моих силах. Второй раз спасти не сумел. Не хватило нескольких минут. Жаль парня».

Громов понимал, что он тоже сейчас на волоске от смерти. Но старался не нервничать, не суетиться. В критические минуты боя он умел как бы замедлить ход своих рассуждений, добиваясь той четкости и логичности, на которые способен только очень опытный хладнокровный фронтовой офицер.

* * *

Тропинка обрывалась на крутом уступе. Дальше серела размытая ливнями осыпь, ведущая в замкнутую, увенчанную каменистыми холмами долину. Спустившись в нее, Громов увидел слева от себя поросший кустарником овраг, в конце которого открывалось болото, а справа, в тупике между двумя скалами, чернела пещера — очевидно, та самая, о которой ему говорил партизан-проводник из отряда Иванюка.

Немного поколебавшись, Андрей в конце концов не решился свернуть ни к одному из этих спасительных прибежищ, хорошо понимая, что пещеру немцы и полицаи сразу же блокируют, а болото прочешут. Да и неизвестно, далеко ли по нему уйдешь.

Забросив оба автомата — свой и Литвака — за спину, Громов по крутому, но помеченному многими уступами-шипами склону взобрался на седловину недалеко от пещеры, пробежал ее, однако на гребне вынужден был залечь. Там, в долине, уже были немцы. Громов попытался пересчитать их: около двадцати. Растянувшись цепочкой, они осматривали ущелье — выискивали путь, по которому можно было преодолеть крутой, местами почти отвесный, склон возникшей перед ними каменной чаши. Понимая, что здесь не прорваться, лейтенант отполз назад, к стене, по которой только что взобрался, но по ту сторону чаши, на седловине, тоже увидел фигуры преследователей.

«А ведь пещера давала хоть какой-то шанс, — со щемящей тоской подумал он, понимая, что через несколько минут снова придется принимать бой. — Призрачный, но шанс… На мучительную смерть от голода и жажды?» — скептически добавил он, пробираясь по каменистой ложбине в сторону болота.

Пробуя спуститься по нависшему над болотом склону, лейтенант сполз на несколько метров вниз и вдруг увидел, что дальше — отвесная скала, под которой в сумерках уже едва различалась испещренная болотными островками речушка.

«С такой высоты?… Да это же верная смерть!»

Еще раз с тоской осмотрев ложе речушки, Громов начал медленно, осторожно вскарабкиваться назад и неожиданно чуть правее себя, под гребнем, увидел нагромождение огромных камней.

«Туда? — спросил он себя. — А что ты теряешь?»

Сорваться он уже не боялся. Смерть ждала его везде, она подкрадывалась к нему со всех сторон. Вот почему он рвался к этим камням с отчаянием обреченного. Да и заползти на скрытую от постороннего глаза полочку, образовавшуюся под огромным валуном и зависшую над карстовой пропастью-воронкой, тоже мог решиться только обреченный.

Громов слышал, как фашисты громко переговаривались в долине, как расстреливали кусты на склонах и как офицер заставлял солдат осматривать пещеру. Услышал он и отборный мат полицаев, рыскавших в ложбине, через которую только что пробирался к своему убежищу. Но когда двое преследователей оказались на склоне почти рядом с ним, лейтенант вдруг понял, что не может даже снять один из автоматов, ибо при малейшем неосторожном движении свалится в пропасть.

45

Лежать на каменном выступе в одной и той же позе было холодно, сыро и невыносимо трудно. Однако больше всего он боялся хоть на минутку уснуть. Одно неосторожное движение, и сон его закончился бы так, как не заканчивалось ни одно кошмарное видение. Впрочем, все, что ему пришлось пережить этой ночью, только с кошмарным сном и можно было сравнить.

Когда наконец наступил рассвет, немцы и полицаи снова осмотрели все плато. Громов слышал команды, слышал, как гитлеровцы окликали друг друга и как офицер загонял полицаев в пещеру, чтобы еще раз проверили, не засел ли где-то там партизан.

Вконец продрогший, в отсыревшей, прилипшей к телу гимнастерке, Громов уже даже не помышлял о том, чтобы согреться. Единственное, чего он сейчас хотел — так это достать один из заброшенных за спину автоматов. Полицаи были рядом. Какой-то колченогий детина даже спустился до той крутизны, у которой остановился вчера сам Андрей. И не заметил он Громова только потому, что, уже забравшись на эту полку, Андрей вымостил из каменного крошева небольшой вал, как бы замуровав себя со стороны спуска. Однако слева и снизу он оставался открытым, и с болота его довольно легко могли заметить.

Осторожно высунувшись из-за вала, Громов видел, что полицай внимательно присматривается к скале, и понял: он заметил выступ. Несколько минут полицай даже рассматривал его баррикаду, и все это время Громову казалось, что тот обнаружил его, но не решается ни подойти, ни выстрелить.

Ни один из автоматов снять лейтенанту так и не удалось. Они зацепились друг за друга и уперлись стволами в валун. К тому же Громов боялся насторожить полицая шумом или сорвавшимся из-под выступа камешком, даже вздохом он боялся выдать себя сейчас. Продержаться всю ночь, чтобы так глупо попасться в те минуты, когда каратели уже собрались уходить!

Как только полицейский убрался со склона, Громов, уже будучи не в состоянии больше выдерживать эту пытку, выполз из-под валуна и осторожно перебрался на его место. То ли полицай услышал, как он пробирался, то ли все еще не давали ему покоя валун и выступ под ним, но когда Андрей выглянул из своего укрытия, то с изумлением увидел, что каратель — приземистый мужик лет пятидесяти — стоит в десяти шагах от гребня в полуобороте к нему и смотрит прямо на него.

Теперь полицай уже не мог не заметить Громова. Они встретились взглядами. Глаза в глаза. И по мере того как, выдвигаясь из-за гребня, Громов приподнимался, полицай постепенно съеживался, однако не отходил, а как-то странно оседал, словно врастал в каменистую россыпь ложбины. Громову уже не раз приходилось видеть, как ведут себя несмелые перепуганные люди, когда на них вот так, медленно и неотвратимо, надвигается опасность. Но это был какой-то особый случай.

Винтовку полицай держал стволом вниз и вскинуть ее уже не успел бы. Да и не пытался. В эти минуты он просто забыл об оружии. Он забыл о нем, этот никогда толком не умевший обращаться с винтовкой сельский мужик, которого только страшная прихоть войны заставила взяться за оружие, чтобы потом, вооруженного и обмундированного, швырнуть в свои жернова. Да еще в такой жуткой ипостаси — полицая-предателя.

— Панащук! — донеслось до них с той стороны склона, где находилась пещера. — Эй, Панащук!

— Здесь я! — негромко откликнулся вместо оцепеневшего полицая Громов, уже поднявшись на гребень и целясь полицаю прямо в лицо. — Молчать, — прохрипел ему. — Понял меня? Молчать!

— Да я… — пробормотал полицай. — Я что?…

— Брось винтовку, — негромко приказал Андрей. — Разожми руку, идиот, брось винтовку.

И, так и не дождавшись, пока полицай сообразит, что ему делать, носком сапога несильно выбил ее из руки.

— Ваши уходят? Совсем уходят?

— Ага, совсем, — спустился на корточки полицай, испуганно закрывая лицо руками. Он тоже сделал это совсем по-детски. Точно так же, как принял смерть последний боец его группы Федор Литвак. Вот только одна ладонь Литвака уже была прострелена.

— А там их больше нет? — кивнул он влево, туда, где увидел вчера с десяток немцев, искавших тропинку.

— Тоже ушли. Н-не стреляй ты, ради Христа. Они ж тогда и тебя тоже…

— Ну да, обо мне позаботился! — ухмыльнулся Громов. — О Беркуте слышал?

— Слышал, — почти прошептал тот, усиленно тряся головой. И Громов вдруг уловил, что страх постепенно сменяется у него любопытством и удивлением. — Тебя же и ловят… Но я ж ничего. Я ж тебя не видел, и все тут…

— Эгей, Панащук, ты что, Беркута поймал?!

Громов кивнул.

— Поймал! Вот он!

— Тогда держи его покрепче! — расхохотался тот, звавший его. И все, кто спускался сейчас вместе с ним, тоже рассмеялись.

В это время Громов еле сдержался, чтобы не раскроить автоматом череп Панащука. Он даже мысленно проделал этот страшный удар. И точно так же, почти закрыв глаза, большим усилием воли сдержался, чтобы не нанести ему удар сапогом в висок — сколько раз он прибегал к этому приему в рукопашных, когда приходилось успокаивать таких вот несмелых, оробевших убийц! А сейчас почему-то…

— Закурить хочешь?

— Что? — прошептал Панащук, не веря тому, что услышал.

Левой рукой Громов достал из кармана гимнастерки измятую пачку немецких сигарет и ткнул их Панащуку.

— Воевал? В армии был? В Красной армии?

— Один день… воевал. Утром призвали, а к вечеру немцы танками окружили. Посреди поля.

— А я офицер. И мы держались на Днестре, в дотах, сколько могли. Вот такая штука. Нам бы вместе с тобой немцев бить, а мы, на радость им, убиваем друг друга.

— Так ведь что ж теперь?…

— Вот именно. Иди, служи им дальше. Иди-иди, убивать не стану. Мог бы сделать это без выстрела.

— Знаю.

— Возле лагеря нашего побывал?

— Да, — ответил Панащук, уже поднявшись. Но поворачиваться спиной к Беркуту все еще не решался. — Никого там больше нет. И лагеря тоже. Только не моя в том вина.

— Не твоя, конечно. Ты — святой. — Лейтенант разрядил винтовку и отдал ее полицаю. — Ну да ладно… Неволить не стану. Но если захочешь, приходи через два дня к скале возле Залещиков. На вершине которой каменный крест. Знаешь, где. С оружием приходи. И снова станешь солдатом своей армии, а не побегушкой в этой вонючей полиции. Если, конечно, захочешь, если поймешь… А теперь топай. — Он уже ступил несколько шагов, когда Громов вдруг бросил ему вслед: — Эй, сигареты спрячь.

— Что? — Панащук остановился и медленно-медленно оглянулся на Громова.

— Сигареты спрячь. Не держи в руке.

— Дай тебе Бог, Беркут… Дай тебе Бог… Что не лютый, что по-человечески. А то ведь… — он встряхнул головой, и Громов понял: слезы. Если бы он увидел их чуть раньше, когда Панащук выпрашивал жизнь, он бы им не поверил. Наоборот, они бы его ожесточили. Полицейские слезы уже его не трогали. Но сейчас… Сейчас это были мужские слезы отчаявшегося человека. По крайней мере, так ему казалось.

Уже начав спускаться по склону, Панащук еще раз оглянулся на Беркута. Тот стоял, опустив автомат, и смотрел ему вслед. И даже когда полицай скрылся, Андрей не стал подстраховываться — уходить, прятаться, а устало присел на камень. Нет, это не безразличие к судьбе. Просто он хотел верить этому человеку до конца. Он хотел ему поверить.

Андрей присел на камень, взглянул на восходящее, но еще не согревшееся в собственных оранжево-синих лучах солнце и, обхватив голову руками, упершись локтями в колени, почти моментально уснул. Да, потом Громов сам не верил, что это могло произойти. Что такое вообще возможно. Однако он действительно уснул.

46

Третьи сутки Крамарчук блуждал по лесу, который казался ему погибельно бесконечным. Николаю просто не верилось, что где-то там, за этим напоенным влагой мрачным лесом, может и впрямь существовать село Гайдуковка и что в конце концов он добредет до него.

Уже дважды ему открывались долины, по склонам которых были разбросаны какие-то строения. Но каждый раз оказывалось, что это заброшенные хутора, частью дотла сожженные, частью разрушенные.

Рана на ноге была нетяжелой, однако боль становилась все нестерпимее, к тому же он смертельно устал, изголодался. А еще давала знать о себе бессонная ночь, которую он, заблудившись, провел, сидя под вербой на кочке посреди болота. Бессонная, изнурительная ночь… Он продрог до костей и, должно быть, окончательно простудился, потому что теперь его непрерывно знобило, хотя солнце пригревало так, что в пору было снимать гимнастерку.

Лес все еще оставался безлюдным. Последней, кого он встретил вчера утром, была старушка, собиравшая хворост. Крамарчук еле упросил выслушать его и постараться помочь. До этого Николаю трижды попадались в лесу какие-то невооруженные люди, но, завидев его, заросшего щетиной, со шмайсером в руке, в изодранной гимнастерке, перехваченной немецким офицерским ремнем с двумя пистолетными кобурами, они сразу же растворялись в лесной чаще. И всякий раз Крамарчук сперва звал их, потом, осознавая, что беглецов уже не вернуть, слал им вдогонку проклятия и даже стрелял в воздух, хотя отлично понимал, что поступают они вполне благоразумно. Старухе — той просто не хватило сил избежать встречи с ним.

Николай спросил, далеко ли Гайдуковка, и она сказала, что до нее километров двенадцать. Идти нужно лесом, полем, затем снова лесом. А чтобы не сбиться с пути, посоветовала километра два держаться вдоль ручья, а потом отыскать лесную дорогу. Крамарчуку захотелось хоть как-то отблагодарить женщину. Он сказал: «Спасибо, мамаша!» — порылся в карманах, надеясь найти оккупационные марки, но пришлось развести руками — ничего, кроме запасных обойм, у него там не было.

— Э, что ты шаришь по своим дырявым, — махнула рукой старуха. — Теперь, если человек не убил тебя и даже не угрожает убить, почитай его как святого. А ты по-хорошему спросил. Отвела бы к себе, в Куманевку. Так ведь там полно германцев. Да и свои, полицаи которые, тоже не помилуют.

Сейчас Николай вспоминал эту старушку, досадуя на себя, что и ручей давно потерял, и дороги не смог отыскать.

Вчера вечером он еще цеплялся за какую-то едва приметную тропинку, а теперь брел наугад, предчувствуя, что двенадцать километров, о которых говорила старуха, уже растянулись для него во все двадцать пять. Впрочем, когда-нибудь этот проклятый лес все же кончится. Должно же на его пути встретиться село, ну хоть хуторок какой-нибудь захудалый, хоть какая-то живая душа, пусть даже вражья…

Время от времени он останавливался и приваливался плечом к стволу дерева или повисал на низкой ветке, чтобы передохнуть. Сесть уже не решался — боялся, что не хватит сил подняться.

«Выбраться из стольких передряг, чтобы достаться на ужин отощавшему волку! Нет, это несправедливо! Вся война — сплошная несправедливость. Но это уже последняя грань…»

В одной из лесных долин Крамарчук набрел на небольшой ручеек, который сочился из родника, надежно спрятавшегося под плоской, позеленевшей от мха каменной глыбой. Утолил жажду и почувствовал, что дальше идти он уже не в состоянии: нужно хоть немного поспать. Забравшись в густой ельник, Николай устроил себе постель из еловых веток и лег на спину, положив рядом пистолет и прижав к груди пахнущий смазкой автомат. Сырые ветки приятно холодили пышащее жаром тело, а солнечные лучи, проникавшие сквозь крону молодой ели, теперь уже не обжигали его лицо, а казались теплыми и ласковыми. И птицы… Птицы пели сейчас только ему одному.

Давно пора было уснуть, но взбудораженная память услужливо возрождала эпизоды последнего боя.

* * *

Тогда их, разведчиков, еще было шестеро. И возвращались они в лагерь в радостном возбуждении: наконец-то засада, уже третья в течение недели, удалась. Они забросали гранатами выехавшие из крепости машины и потом несколько минут обстреливали покореженный транспорт из автоматов, пока на помощь троим уцелевшим немцам не подоспела охрана появившейся вблизи автоколонны. Судя по всему, двенадцать-тринадцать солдат, которые ехали в машине вслед за «фюрер-пропаганд-машинен» Штубера — это все, что оставалось от его группы. Так что теперь они могли спокойно доложить Беркуту, что спецкоманды «Рыцарей Черного леса» больше не существует.

За те трое суток, которые разведчики провели вне отряда, ночуя у одного из сельских подпольщиков, они узнали, что окрестные леса наводнены карателями, слышали, что оттуда днем и ночью доносилась стрельба, и даже видели, как в деревню въезжали машины с ранеными во время карательной экспедиции немцами и полицаями. Очевидно, и Штубер со своими головорезами направлялся на помощь карателям.

Да, все это они — Крамарчук, Мазовецкий и четверо других бойцов — знали. Однако знали и то, что это была не первая карательная экспедиция. И каждый раз всем трем партизанским отрядам удавалось прорваться из окружения или продержаться, пока потрепанные каратели не уберутся из леса восвояси.

Поэтому впервые по-настоящему встревожились лишь тогда, когда километрах в пяти от лагеря случайно наткнулись на умирающего Готванюка. Возможно, фашисты решили, что он погиб, как те двое бойцов, чьи тела так и остались лежать чуть дальше, на склоне оврага, а может, просто не заметили его в ложбинке под кроной поваленной буреломом ели… Партизаны услышали угасающий стон Готванюка, напоили водой и, когда он на несколько минут пришел в себя, успели спросить, что с отрядом.

— Мы прикрывали… — еле слышно пробормотал Готванюк. — Беркут отвлек… Стянул к себе… Чтобы «Мститель» и «Чапаевец»… ушли…

— А командир? Где командир?

— Погиб. Все погибли. В лагере… засада.

— Ты сам видел, как погиб Беркут? — допрашивался Крамарчук. — Скажи: ты это видел?!

— Где он погиб? Скажи, где он погиб? — принялся тормошить его и Мазовецкий, но не смог добиться больше ни слова. Так, на руках Мазовецкого, Готванюк и умер.

Помня о предостережении Федора, к лагерю они не пошли. Всех троих похоронили в братской могиле и до позднего вечера бродили по лесу, пытаясь найти хоть какие-то следы партизан. Но вместо них дважды натыкались на полицейские засады, и двое из группы уже были легко ранены. Ночь они провели в каком-то глубоком влажном овраге, не разводя огня, а на рассвете снова напоролись на фашистов и полицаев.

Отстреливаясь, группа начала отходить к каменистой гряде. Но фашистов оказалось около полусотни. Они озверело наседали. Чем выше, перебегая от валуна к валуну, от сосны к сосне, поднимались бойцы на гряду, тем гуще становился туман. В этом тумане Крамарчук и терял одного за другим своих товарищей — может быть, кто-то даже попал в руки фашистов… Самого Николая спасло только то, что, отстреливаясь последними патронами, он оступился и съехал по поросшему мхом и мелким кустарником склону в глубокий мрачный овраг. Единственное, на что хватило Крамарчука, когда он услышал высоко над собой голоса врагов, — заползти под видневшийся рядом каменный козырек. Он-то и скрыл сержанта от глаз полицая, который трусливо осматривал каньон, спустившись, насколько это можно было, по его склону.

Крамарчук пролежал там до ночи, пока не прекратили кровоточить ушибы и рана на голове. Потом он еще несколько дней бродил по лесу и вблизи окрестных сел, пытаясь найти партизан. Однако в одном селе ему говорили, что партизаны ушли вниз по Днестру, в другом — что они подались лесами в сторону Тернополя. В то же время оставаться вблизи Подольска ему уже нельзя было. Почти в каждом селе появились листовки с описанием примет Беркута и призывами к населению сообщить, за крупное вознаграждение, о его местопребывании. И что самое странное, эти листовки не исчезли даже после того, как фашистами было заявлено, что Беркут и «его банда» уничтожены. Возможно, потому и не исчезли, что один из полицаев узнал Беркута в нем, Крамарчуке, и кричал во время стычки: «Не стреляйте! Это Беркут!»

В лагере он все же побывал. Вместо землянок там были руины, вся территория изрыта воронками от мин, лес вокруг него выжжен. Однако ни останков своих друзей, ни могил не нашел. Очевидно, фашисты не желали, чтобы люди, пришедшие на смену беркутовцам, могли поклоняться их могилам, и все тела партизан увезли вместе с телами своих солдат.

За два часа до того, как отправить Крамарчука к крепости, Громов отвел его в сторону от лагеря и там, под одним из динозавроподобных валунов, показал ему свой тайник.

— Если погибну, в этом тайнике ты найдешь небольшой пакет с кое-какими захваченными у немцев документами и письмо для Марии. Сделай все возможное, чтобы пакет попал к ней. Сейчас она пока что прячется в Гайдуковке. Но даже если ее там не окажется, разыщи. Хоть после войны — все равно разыщи.

— Почему ты так? — удивился тогда Николай. — Ты что это вдруг надумал, комендант?

— «Комендант», — благодарно похлопал его по плечу Громов. — Только ты и можешь еще называть меня так. — Вздохнул. Помолчал. Отвел взгляд. — Считай это моей последней просьбой. Кроме тебя, об этом тайнике не будет знать никто.

Добравшись до лагеря, Крамарчук сразу же отыскал тайник. В конверте-пакете с грифом какого-то немецкого учреждения оказалось несколько офицерских удостоверений вермахта, карты, списки, приказы и письмо, адресованное Марии Кристич. Вскрывать конверт с письмом Николай, конечно, не стал. Хотя очень хотелось прочесть его. Зато нашел в тайнике кое-что и для себя. Будто предвидя, в каком трудном положении окажется Крамарчук, лейтенант оставил для него немецкую портупею с двумя парабеллумами в кобурах, шесть обойм патронов, три гранаты и золоченый трофейный портсигар.

«Закури, сержант, вспомни гарнизон 120‑го дота… — было написано в записке, лежавшей на сигаретах. — И продолжай борьбу. Не забудь выполнить мою просьбу. Будь мужественным. Прощай. Беркут».

«Нет, он жив, — сказал себе Крамарчук, пряча эту записку в карман. — Ничто не заставит меня поверить, что Беркут погиб. Такие люди не гибнут. Но просьбу я все же выполню».

В тот же день он познакомился с двумя семнадцатилетними парнями из Калиновки, которые работали на лесозаготовке. Один из них признался Николаю, что запомнил его еще с той поры, когда он приходил к ним в село за продуктами. Сам Крамарчук вспомнить парня не смог, но это не помешало им быть откровенными. Ребята сказали, что в селе уже есть группа из семи человек, которая решила уйти к партизанам. Крамарчука это обрадовало. Он подумал, что эти семеро ребят и могли бы стать основой нового партизанского отряда, или даже возрожденной группой Беркута. Пусть без самого Беркута, но с теми же традициями.

Они договорились встретиться через три недели возле пещеры у Звонаревой горы. Эти три недели нужны были Николаю, чтобы разыскать Марию, передать пакет и отлежаться у кого-нибудь из добрых людей.

Незаживающая рана в плече, мытарство и давно не проходящая простуда измотали его до основания. Но главное — разыскать Кристич. Николай попытался бы найти ее, даже если бы этого конверта не существовало. Догадывался ли Андрей, что он, Крамарчук, тоже влюбился в Марию? Наверняка догадывался, заметил. «Но, может, поэтому именно меня он и попросил разыскать Марию?! — вдруг осенило Николая. — Конечно, поэтому! А ведь Мария-то… его ждет, Андрея. Как же мне идти к ней с этим посмертным посланием? И что потом? Ждать, когда, по-вдовьи оплакав своего лейтенанта, Мария в конце концов вспомнит, что рядом находится человек, который тоже любит ее?»

Да, гибель Андрея Громова приближала Крамарчука к мечте, которая еще несколько дней назад казалась несбыточной. Но это нечеловечно! Почему его счастье должно достаться ему только такой жестокой, кровавой ценой?!

…Силы оставляли Крамарчука, однако еще несколько километров он брел, почти не осознавая своего пути, переходя от дерева к дереву, переползая от валуна к валуну.

— Но это еще не смерть… — прошептал он, оседая на склон поросшего ельником холма и погружаясь то ли в сон, то ли в бредовое состояние. — Просто я устал… Смертельно устал.

47

Проснулся Николай, когда солнце желтело высоко над лесом. «Сколько же я проспал? И когда уснул — вечером, утром?» В ельнике, куда не проникал ветерок, было не по-осеннему душновато и приятно пахло разогретой хвоей. Вытерев вспотевшее лицо, Крамарчук выбрался из своего убежища, попил из ручейка и побрел по редколесью. Метров двести он прошел, обшаривая взглядом полянки и кустарники, а когда поднял глаза, то увидел, что лес кончился и внизу перед ним открывается каменистая долина, посреди которой чернеют соломенные крыши трех облепленных всевозможными пристройками домов.

«Неужто лесной хутор?! — обрадовался он, осторожно выходя на опушку. — Может, там и фашистов нет?!»

Но вскоре ему открылось еще несколько усадеб, и Крамарчук понял, что перед ним — небольшое село, за которым снова начинается густой лес. «А вдруг это и есть Гайдуковка?!» — вновь появилась слабая надежда.

Пройдя еще немного по склону, Николай неожиданно заметил сидящего на камне старика. Рядом, на опушке, паслись козы.

Скрываясь за деревьями, сержант осторожно приблизился к пастуху.

— Отец, слышь, отец? — негромко позвал из-за ствола растрощенного молнией клена.

Старик испуганно оглянулся и медленно, тяжело разгибаясь, словно поднимал огромную ношу, попытался встать.

— Да не бойся ты! Ничего плохого не сделаю.

Старик наконец разогнул спину, отступил на несколько шагов и схватился за веревку, которой обе козы были привязаны к одному колышку.

— Не пугайся, говорю. Не трону я твоих коз. Как называется это село?

— Село? Называется? — пролепетал старик. — Да Лесное, как же ему еще называться?

— Лесное, говоришь? — прохрипел Крамарчук. — А где Гайдуковка? Гайдуковка где, я спрашиваю?! — разъяренно выкрикивал сержант, словно это старик был виноват в том, что он заблудился.

— Гайдуковка чуть дальше, за лесом, — показал старик на лес по ту сторону долины. — До нее еще далеко. А ты, гляжу, нездешний?

— Ну и что, что нездешний? — Николай прислонился спиной к дереву и закрыл глаза. — Сколько километров до Гайдуковки?

— Шесть. А может, семь. Кто их считал?

«Шесть, семь!… Как же я пройду столько?! Где взять силы, чтобы пройти еще столько?!»

— Немцы в селе есть?

— Нету их. Позавчера снялись и уехали к аллилуйям. Боятся они оставаться здесь, посреди леса. Наезжают только, отбирают, что могут. Коз я, вот, в лесу прячу. В землянке.

Старику было под семьдесят. Истощенный, с землистым лицом… Не седые, а тоже какие-то землистые, словно присыпанные пеплом, свисающие до плеч волосы. Серая рубаха. Весь серый! А может, это у него в глазах все сереет?

— Ты кто же такой будешь?

— Уже никто, отец. А когда-то был солдатом. Ранен я. Иду вот. Каким-то чудом еще иду. Хотя мог бы уже лежать где-нибудь… Партизаны в ваших краях водятся?

— В этом лесу нет. Не слышно. А туда дальше, за Гайдуковкой, иногда появляются. Видели их.

— Мне нужно полежать. Отлежаться. Хотя бы несколько дней, — Крамарчук оттолкнулся от дерева, сделал несколько шагов и почувствовал, что теряет сознание. — Я ранен. Да еще и приболел. Мне бы хоть сутки. Чтобы не на ногах…

— Ну вижу, вижу… Да только сам я тоже… старый и больной. Бабы нет. Тебе же уход нужен, — мрачно проговорил-проворчал старик. — А если тебя найдут — меня тоже… к аллилуйям. — И, выдернув колышек, потащил своих коз к селу.

— Куда же ты?! — попытался удержать его Крамарчук. — Помоги же мне! Во спасение души, отец! Ну не ты, так, может, кто другой отважится. Не оставляй же меня!

— А кто другой? — оглянулся старик. — Кто?! Кругом немцы-полицаи. Да еще, как и в каждом божьем селе, свой сельский иуда на петле гадает. У них это быстро. И село сожгут.

— Ох и сволота же ты, дед! — потянулся Николай к кобуре.

Но пистолет, однако, не выхватил. В кого стрелять? В старика, который испугался петли? Который боится, что из-за приблудного партизана фашисты могут сжечь его село?!

— Эй ты!… — все же отчаянно хрипел он вслед старику. — Что ж ты, коз спасаешь, а человека… Человека оставляешь на погибель! Помоги же, старик! Во спасение души, помоги!…

Еще какое-то время Крамарчук в бессильной ярости смотрел, как медленно удаляется вместе со своими козами старик, и, совершенно обессилев, начал опускаться на траву.

Вдруг старик внезапно исчез, а вместо него на склоне долины появилась… Оляна.

— Прости, — прошептал Крамарчук, опускаясь перед ожившей женой на колени. — Не мог я этого выдержать. И ты тоже… Никто не смог бы… Я ведь спасал тебя. Я ведь тебя спасал… Ну что ж ты?! Ну хоть слово…

И… снова припал к пулемету.

Так ни слова и не произнеся, Оляна растворилась в голубой пелене вечности, а на склоне долины вдруг появился вороной конь. Крамарчук узнал его сразу же: на этом коне в июне 1941‑го он убегал из цыганского табора. Тогда ему казалось, что конь уносит его в степь, возвращает домой. А на самом деле они мчались навстречу долгой, мучительной войне, навстречу своим страданиям.

Почему он снова появился, этот конь? Зачем явился ему? Куда понесет его на сей раз?

48

Опасаясь засад, Беркут несколько дней бродил по лесу далеко от разоренного лагеря, питаясь консервами, припрятанными в одном из тайников группы. Этот тайник он соорудил в небольшой пещерке после удачной операции на дороге в те немногие дни, когда у них в отряде наконец-то можно было поесть досыта. Они захватили тогда три машины с продуктами, и пятьдесят банок консервов Громов спрятал в эту, похожую на лисью нору, пещеру у ручья, вместе с пистолетом и двумя рожками патронов к шмайсеру. Это был их НЗ, на тот самый крайний случай, предвидеть который, как правило, невозможно.

Отыскав тайник, лейтенант умышленно не отходил от него далеко еще и потому, что о нем знали Мазовецкий и Крамарчук. И Андрей втайне надеялся, что кто-то из них обязательно наведается сюда. Однако в течение четырех дней, которые Громов провел неподалеку, соорудив себе в густом ельнике небольшую землянку, он не встретил ни одного человека — ни из группы, ни из соседних отрядов.

Только однажды вблизи его пристанища прошли двое мужичков с кошелками, но Андрей даже не решился окликнуть их — слишком ухоженными и бодрыми показались они ему. Можно было не сомневаться, что они из тех мужичков-предателей, которые в мгновение ока могут извлечь из кошелок шмайсеры.

В эти осенние дни держалась теплая тихая погода. Настоянный на сосновой живице лесной воздух дарил ему крепкий сон и понемножку исцелял. И вообще эти несколько дней могли бы показаться Громову райскими, если бы не постоянное ощущение своего бессилия и своей бесполезности; не тоска по солдатскому братству, по ребятам, с которыми свыкся за эти два года и которых навсегда потерял. В его положении куда логичнее было бы пройтись сейчас по соседним лесам и попытаться отыскать отряд Иванюка. Но Громов понимал, что эти поиски отнимут еще немало дней, превратив их в дни блуждания. К тому же очень хотелось встретить кого-либо из бойцов своей группы. Он не верил, просто не мог поверить в то, что все они погибли. Хоть кто-нибудь, хоть один — обязательно жив. И бродит где-нибудь поблизости. Но, как и он, Громов, к лагерю подходить боится. Понимает, что на какое-то время немцы обязательно окружат его засадами-патрулями.

Вероятность того, что полицай, которого он отпустил с плато восвояси, придет в условленное место возле Залещиков, тоже была ничтожна. Да к тому же лейтенант понимал, что и ему не стоит идти туда. Панащук очень даже просто мог предать, и тогда не миновать засады. Но все же, поразмыслив, Громов решил, что не наведаться туда будет нечестно. Вдруг этот человек действительно решится уйти в лес, а придя к условленному месту, не встретит его. В их потомственно-офицерском роду «слово чести» и «слово офицера» были понятиями, на высоком смысле которых его воспитывали так же настойчиво, как в семьях верующих — на азах Ветхого Завета. Именно слово офицера и повело его в этот дальний рейд к Залещикам, хотя появление вблизи его землянки «грибников» говорило о том, что, разгромив партизанские базы, фашисты решили какое-то время полностью контролировать все подходы к Подольску. И пока что это им удавалось.

49

Андрей тронулся в путь ранним утром и со всеми возможными предосторожностями начал пробираться к шоссе в обход лагеря, замирая каждый раз, когда до него долетал треск ветки или появлялась фигура человека. Дважды ему в самом деле удавалось обнаруживать полицейские патрули, притаившиеся по обе стороны разбитой лесной дороги. Взяв под наблюдение просеку, гитлеровцы как бы расчленили весь лесной массив на две зоны. А ему во что бы то ни стало нужно было попасть в ту, другую зону.

Проследив путь очередного, на этот раз конного, патруля, Громов подполз к изгибу дороги, незаметно преодолел ее и потом еще долго полз, подбираясь к небольшой каменистой впадине, в которой мог бы чувствовать себя в безопасности. Но как только он поднялся, чтобы, пробравшись через каменный завал, вскочить в нее, откуда-то с вышины до него вдруг донеслось:

— Эй! Эй, слышь?!

Лейтенант упал за ствол сосны, навел автомат на крону ближайшего дерева, приготовившись к стрельбе, и только тогда увидел прямо перед собой мальчишку лет тринадцати-четырнадцати.

— Партизан? Ты кто, партизан? — без особого страха поинтересовался этот лесной абориген.

— Допустим. А ты кто? Чего на дереве? — мальчишка сидел на развилке двух толстых веток дуба, словно в седле, и держал в руке длинный немецкий тесак. — Чего забрался туда, спрашиваю? — негромко допытывался Громов, угрожающе поведя стволом автомата.

— Тебя выслеживаю.

— Что?!

— Ну, тебя жду, партизана, — ничуть не испугался его автомата мальчишка. — Кукушка я.

— Что значит: кукушка? Ну-ка слезай!

— Если слезу — можешь убить. А тут не достанешь. Стрелять тебе нельзя. Рядом полицаи.

— Я не собираюсь тебя убивать, — сказал Громов, поднявшись с земли и быстро оглядываясь по сторонам. — Тебя что, действительно?… Чтобы следил?

— Говорю же: кукушка, — все лицо мальчишки было покрыто какой-то красновато-коричневой сыпью, а кисть руки, в которой держал тесак, опоясана грубым ожоговым шрамом. — Нас таких одиннадцать. По всему лесу. Приказано: увидите кого — сразу кричите. Убегайте и кричите. Что угодно, лишь бы орать. И вся служба.

— Уже даже приказано? — зло сплюнул Громов сгусток слюны. — И вы что — всю ночь просидели на деревьях, высматривая нас?

— Только днем. Вот сейчас, утром, залез сюда. Завтра тоже придется. Дня три, наверно. По мне — хоть неделю. За паек ведь.

— За паек, говоришь? — кивнул Андрей. — И сразу нашлось столько добровольцев?

— Почти все — дети полицаев. Из двух сел. Отчим мой тоже в полиции. Да только пропивает он все, в доме голодно.

— Понял. Кукушки из детей полицаев — это что-то новенькое. Оккупационные власти начали приспосабливаться к партизанской войне.

— Повезло тебе, другой бы сразу закричал.

— Благодарности требуешь? — поиграл желваками Громов. — Ну-ну… Потом разберемся. Там дальше есть еще какие-нибудь немцы-полицаи?

— У скалы. Скалу обходи. Тропинки тоже, — рассудительно советовал парнишка. — Тебе что — в село нужно?

— Да вроде.

— Только ты меня тоже не выдавай, если попадешься. А то ведь повесят. Или забьют. Сам отчим прибьет. Лютый он на меня… почему-то.

— Значит, тебе тоже несладко, — смягчил тон Андрей. — Ясно. Что в селе говорят про партизан? Отчим что?…

— Да разбили вроде вас всех. А те, что не погибли, ушли в другие леса. А еще говорят-байкуют, что где-то недалеко, в долине, за лесом, нашли два парашюта. Вроде как десантники наши.

— Что-что там нашли?!

— Я сам слышал. Десантники. Вроде к партизанам пробиваются. Они-то думают, что партизаны еще здесь, в этом лесу.

— Слушай, про парашюты — это что, точно?

— Ну.

— Сколько ж их было, парашютистов? Всего двое? Что люди говорят?

— Может, двое, а может, больше, просто эти двое от своих отбились. Отчим говорит-байкует, что за парашютистами немцы будут гоняться до тех пор, пока не выловят. Это партизан они еще терпят, относительно парашютистов приказ другой. Брать-ликвидировать — и все тут.

— Понятно. И на этом спасибо. Кукуй дальше. Если еще кого увидишь, тоже не выдавай. И на вот, возьми, — достал из подсумка банку консервов.

— Нельзя мне, — растерянно оглянулся мальчишка. — Спросят, кто дал.

— В лесу нашел. Вот здесь, в этом распадке. О Беркуте что-нибудь слышал?

— Ну. За главного у них был. Беркут и еще Иванюк. Отчим говорил. Он когда выпьет — байкует, байкует… Мать просит, чтобы молчал, слушать — и то ведь страшно, а он все-все… И кого убили, и кого повесили, и как вешали… И как в участке бьют…

— И что говорят о Беркуте? Где он сейчас?

— Убили. На Змеиной гряде. И зарыли тайком, в чащобе, чтобы партизаны не нашли его могилы.

— Вот как? Уже и зарыли? Лихо это у них получается. Держи!

Мальчишка поймал банку и быстро засунул себе за пазуху.

— Что в ней? — спросил. — Мясо? Рыба?

— Тушенка. Бельгийская.

— Мясо! — радостно похлопал мальчишка рукой по банке на животе. — Хорошо! Завтра тоже попрошусь на это дерево. Будешь возвращаться — иди смело.

— Об этом и хотел тебя просить. И поинтересуйся у отчима о парашютистах. Тяни из него все, что знает. Завтра расскажешь.

«Десантники! Неужели действительно высадили, как обещал Украинский штаб партизанского движения? — размышлял Громов, уже беспечнее направляясь к Залещикам. Места здесь были знакомые, и ему не стоило особого труда пробраться к селу, минуя тропинки и лесные дороги. Тем более что он старался избегать их даже в те времена, когда немцы боялись сунуться в этот лес. — Конечно, германцы могли и выдумать этот десант, чтобы получить право стянуть сюда все имеющиеся военные силы. Мол, большой десант, поэтому и партизаны будут сражаться особенно упорно. К тому же самолеты сбросили им большую партию оружия. Что ж, неплохое оправдание перед командованием. Ну а если парашюты действительно обнаружены?…»

Громов знал, что в последнее время Иванюк несколько раз связывался с Большой землей по рации, имеющейся в небольшом отряде Корчака, базирующемся в соседнем районе, и тоже просил прислать в свой отряд радиста. Кстати, после одного из таких сеансов он под большим секретом сообщил, что в штабе партизанского движения очень интересуются им, Беркутом. Там, оказывается, уже слышали о таком «партизанском лейтенанте» от Корчака, имели сведения о нескольких его операциях, поэтому просили немедленно выяснить, откуда он взялся, настоящую фамилию, действительно ли в совершенстве владеет немецким, сколько людей в группе…

Тогда Громов не придал этому запросу особого значения. Он понимал: группа появилась неожиданно, командир владеет немецким… Это не могло не насторожить людей из Украинского штаба партизанского движения, да и контрразведку тоже. Понимал он также, что Центр, как называл этот штаб Иванюк, очевидно, просил его подробно охарактеризовать Беркута. Хотя Иванюк и скрыл это. Вспомнив обо всем этом, Громов подумал, что, возможно, один из парашютов принадлежал именно тому радисту, которого Центр, наконец, решил направить в отряд Иванюка. А может, и в его группу. Почему бы и не в его? И оружие, взрывчатки пытались подбросить, да только опоздали. Впрочем, операция немцев началась неожиданно… Предупредить Центр было невозможно.

Пришел бы этот чертов Панащук! Вдруг он хоть что-нибудь сообщит о десантниках. Хотя нет, он не сможет прийти. Зная, что в лесах столько немцев и полицаев… Не рискнет. Конечно, не рискнет — и правильно сделает. Разумнее переждать.

50

У скалы Панащука не оказалось. Взобравшись на вершину ее, где когда-то любил устраивать свой наблюдательный пункт Крамарчук, Андрей несколько часов провел там в ожидании полицая, внимательно осматривая при этом дорогу и прицениваясь к оцеплению, которое немцы предусмотрительно выставили не по кромке леса, а по ту сторону дороги, чтобы партизанам труднее было прорываться. Не появился Панащук и после обеда, и Громов понял, что дальше ждать бесполезно. Однако возвращаться к своей землянке ему тоже не хотелось. Он решил дождаться здесь ночи, прорваться на окраину Залещиков и уже оттуда пробираться полями к соседнему лесу.

Полицаи из оцепления вели себя довольно тихо, до Андрея лишь несколько раз долетали отдельные голоса. Лес тоже глушил в своих чащобах всякие звуки, кроме беззаботно-ангельских птичьих голосов. Убаюканный этой обманчивой тишиной, Громов неожиданно для себя уснул, словно провалился в небытие. А проснулся оттого, что еще во сне явственно услышал немецкую речь.

— Ганс! — донесся до его сознания громкий басистый голос. — Ходят слухи, что ты был первоклассным альпинистом. Не хочешь ли прогуляться на этот Эверест?

Громов открыл глаза, лихорадочно нащупал лежавший рядом автомат и, придвинув его к себе, замер, уткнувшись носом в густой, порыжевший под палящими лучами солнца мох.

— Ты бы сам взобрался. Пора сгонять жиры, нагулянные по пражским пивным.

— Отставить лишние разговоры, — вмешался властный голос, принадлежавший, очевидно, офицеру. — И помните: у лесной дороги — заставы полиции. Не перестреляйте их. Все полицаи в форме. Пароль — «Лесной пожар». На немецком. Надеюсь, русские выучили его. Всех, кто не в форме или в форме, но не знает пароля, — задерживать! Рядовой Штиммерман, возьмите катушку и поднимитесь на этот холмик. Вот мой бинокль. Обзор оттуда, думаю, километра на два. Обо всем замеченном немедленно докладывать. Я буду в машине, у шоссе. Бегом за катушкой. Всем остальным — максимум внимания. Идти, не открывая стрельбы и не разговаривая. Обращайте внимание на следы ног, погасшие костры, свежесрубленные ветки, на все подозрительные места. Помните, что на ветках могут зависать остатки парашютных строп.

«Обстоятельный инструктаж, — скептически ухмыльнулся Громов, стараясь не терять самообладания. — Я тоже хорош: нашел убежище!»

Но теперь придется действовать, исходя из обстоятельств, — он это понимал и лихорадочно пытался проанализировать ситуацию.

«Немец, конечно, будет взбираться по самому доступному склону. Где именно? Ага, слева от меня. Если там, внизу, никого не будет… если офицер уйдет… его наблюдателя можно сбить уже здесь, у вершины, и быстро спуститься. Если же офицер останется у подножия — попытаюсь спуститься со стороны дороги. Круто, высоко… Могут заметить с машины».

— Быстрее, рядовой, быстрее!

Цепь ушла, но офицер все еще здесь. Один? Неужели будет торчать, пока этот Штиммерман не вскарабкается на вершину? Какой смысл? В машине у него пункт связи. Он должен быть там. Снять бы. Но сейчас его можно только пристрелить. А это — бой, из которого ему, Громову, не выйти.

Да, если офицер останется здесь, выход один: сбить рядового, открыть огонь по офицеру — и уходить… не к дороге, а в лес. Вслед за цепью карателей.

Чуть приподняв голову, Громов увидел, что на ближайшей поляне тускло блеснула каска. А ведь оттуда немцы могут заметить его. Осторожно, стараясь не выдать себя даже шорохом, Андрей подполз к той зубчатой части склона, по которой он взобрался сюда и по которой, конечно же, будет взбираться немец-наблюдатель.

— Ну что, Штиммерман, готов?

— Так точно, господин капитан! Катушку проверил, связь есть.

«И службу знает», — безо всякой злобы подумал Громов. Хорошо знающий службу солдат вызывал в нем как в офицере уважение даже в том случае, когда это был солдат армии противника.

— Пошевеливайтесь, рядовой, пошевеливайтесь! Что вы взбираетесь на эту горку, словно старый козел на вишню?! Придется устроить всем вам такой урок скалолазания, чтобы у вас и на затылках мозоли повыскакивали! Я — в машине. Жду сообщений!

«Неужели ушел?! Кажется, да… Тогда другое дело. Уже легче…»

51

Скалолазом немец действительно оказался неважным. Сидя у выступа и приготовив кинжал, Громов мучительно долго выслушивал его кряхтение и бормотание, ощущая, как с каждой минутой волнение его нарастает, как взмокает от предательского пота рубашка на спине и на груди. Мысленно он уже несколько раз отрепетировал захват этого немца, но тот явно боялся высоты. Он все пыхтел, ворчал, проклинал капитана и Курта, который, как понял Андрей, подал идею взобраться на эту гору, и Громова так и подмывало выглянуть и спросить: «Эй, приятель, тебе помочь?» Возможно, оцепенения гитлеровца вполне хватило бы, чтобы смять его. Но все же это было слишком рискованно. Достаточно вскрика этого альпиниста, чтобы оказаться в окружении.

«Что ты разнервничался? — грубовато одернул себя лейтенант. — Там, в доте, ты уже отволновался и отбоялся за всю войну. К тому же тебя уже похоронили. А мертвецу бояться смерти — только сатану смешить…»

Осторожно выглянув, он увидел на последнем выступе не спину немца, а лишь полевой телефонный аппарат, а под ним катушку. Лезет все-таки! Страх перед капитаном сильнее, чем перед «Эверестом» — это понятно. И знакомо. Еще по курсантской роте.

Сначала показались его дрожащие от напряжения руки. Немец вцепился пальцами за выступ и на какое-то время замер, чтобы передохнуть. Потом снова бормотание, шуршание каменистого склона под непослушными ногами… И лишь когда он налег грудью на край площадки, с ужасом увидел прямо перед собой, на уровне глаз, кинжал.

— Быстро наверх! — как можно спокойнее скомандовал Громов. — И ни звука.

Все еще лежа грудью на краю замшелой площадки, немец очумело смотрел на лезвие кинжала и не шевелился. Поняв, что в любую секунду он может опомниться и крикнуть или рухнуть вниз, лейтенант схватил его левой рукой за ремень, и, выпустив кинжал, ребром ладони правой руки изо всей силы врубился в затылок чуть ниже скулы.

Громов уже заканчивал переодеваться в вермахтовскую форму, как вдруг услышал позади себя какое-то движение. Немец, которого он посчитал мертвым, пришел в себя и медленно тянулся к автомату. Лейтенант успел подхватить его на какую-то секунду раньше и, упав на немца, ударил стволом автомата ему в горло, придавил к камню…

Еще не завершив переодевания, Громов подключил проводки к телефонному аппарату и сразу же услышал зуммер.

— Алло, алло! — послышалось в трубке. — Почему не отвечаешь?

— Только что подключил, — едва слышно пробормотал Громов по-немецки. — Подожди пять минут, я сейчас…

«Теперь еще по крайней мере пять минут телефонист будет сдерживать любопытство офицера тем, что у наблюдателя что-то неладное с аппаратом. А потом сюда пришлют солдата выяснить, что произошло. Но ему нужно будет взобраться наверх, чтобы убедиться, что наблюдатель не спит…», — вычислял отведенное ему время Громов, подхватывая автомат немца и спускаясь вниз. Автомат, с которым он пришел сюда, — уже загрязненный, с пятнами ржавчины — лейтенант спрятал в песке под скалой (когда-нибудь он еще мог пригодиться) и, придерживая одной рукой шмайсер, другой — катушку, побежал по опушке леса параллельно дороге, стараясь как можно дальше отойти от того места, где стояла машина капитана.

52

Полицаи, маявшиеся у шоссейного моста, с удивлением наблюдали за немцем, тянувшим из леса телефонный кабель. Один из них предположил, что, очевидно, немцы хотят подсоединить кабель к проходящей рядом воздушной линии, но другой тотчас же возразил, что немец вовсе не телефонист. Очевидно, вермахтовцы минируют подходы к лесу и хотят где-то за дорогой, в балке, посадить своего минера с адской машиной.

Наверное, полицаи так, безучастно, и наблюдали бы за немцем, но вдруг, у самой дороги, он поманил одного из них пальцем. Тот подбежал. Немец ткнул ему в руки катушку и, показывая на овраг под небольшим мостиком, по которому едва пробивался заиленный ручеек, приказал: «Бистро! Шнель! Пошел!»

Полицай умоляюще посмотрел на оставшегося на мосту старшего полицая, но тот лишь растерянно развел руками: ничего, мол, не поделаешь, немец есть немец.

— Да, попробуй не подчинись, — согласился с ним полицай, поглядывая то на болото, то на свои до блеска начищенные немецкие сапоги. — Тут же и пристрелит.

— Вас?! — рявкнул почти двухметрового роста немец-связист, на котором форма еле сходилась, да и автомат он держал в руке, как детскую игрушку.

— Да иду, иду! Что разваскался, хрен твоему деду?!

Сам немец обошел мост по дороге, а спустившись по ту сторону его, вовсе не спешил отбирать катушку — наоборот, начал подталкивать полицая.

— Туда, туда, русише полицай! Шнель!

— Да он что, до села меня заставит тащить?! — крикнул полицай, оглядываясь на своих. — Ты же старший, Охримюк! Скажи ему!

— А ты ему сам скажи! — придурковато рассмеялся Охримюк. — Дотяни вон до леска! Там и катушка кончится!

— Да, леська, леська… Туда… — подтвердил и тем самым успокоил полицая немец. — Там ест этот… пост, наблюдатель.

— Какой пост? Какой наблюдатель? — снова начал возмущаться полицай, когда на опушке леса немец не остановился, а продолжал поторапливать: «Шнель, шнель!…»

— А теперь стой, — неожиданно приказал Громов по-русски, как только, размотав почти всю катушку, полицай уперся в густую стену кустарника, подковой схватывающего подножие холма. И сразу же сорвал с его плеча винтовку.

— Ты чего? — не понял полицай, не сразу отреагировав на то, что немец вдруг заговорил на чистом русском.

— Пришли. Будем знакомиться. Беркут я. Слышал, наверное?

— Ты?! Беркут?! Так ты?…

— Я спрашиваю: имя такое — Беркут — слышал? — незло и негромко спросил Громов, толкая его, уже обезоруженного, к ближайшему дереву.

— Ах ты ж гад! — вскипел полицай, худощавый парень лет двадцати восьми со смуглым, почти по-девичьи смазливым лицом. Громов только сейчас присмотрелся к нему. — Как же ты, паскуда, снова ушел от них?! Ведь они этот лес вдоль и поперек прошли-прочесали!

— Тебя не было, — жестко улыбнулся Беркут. — Был бы ты, я бы, конечно, попался. Смерть примешь по-солдатски или, как паршивый полицай… у ног валяясь?…

— Да когда ж тебя, гада, уже пришьют? Сколько ж ты крови людской выпустил?!

— Вражеской, пан полицай-предатель, вражеской. Так будет точнее. Но, видно, мало выпустил, если вас еще вон сколько! Непонятно даже, откуда столько набралось. На землю! Руки за спину! Лежать!

— Ну, сволота! Ну, гад! — рычал тот, уже лежа в траве, заложив руки за шею. — Почему ж я тебя еще там, у моста?… Ведь почуял же неладное. Почуял же! А подчинился. Знал же, что ты в немецком появляешься, по-немецки кудахтаешь… Под офицера подделываешься.

— Я и есть офицер. Лейтенант, — спокойно объяснил Громов, отсекая тесаком на пеньке большой кусок провода. — Неужели не слышал? Только своей армии и своей страны, которую ты предал. Это тебе на петлю, — бросил провод на спину полицаю. — Стрелять нельзя. Поэтому придется тебе самому. Во искупление… Вставай. Вон над тобой ветка. Влезай, привязывай. Быстро! Парашютистов нашли? Хотя бы одного? — спросил он, когда, скрипя зубами от ярости, полицай взобрался на дерево.

— Всех схватили, всех! — прорычал тот, обвязывая одним концом провода толстую ветку. — И тебя, гада, повесят. Но сначала жилы вытянут. И кости переломают. В гестапо.

— Какой будет моя смерть — я знаю. Так все-таки — что слышно о парашютистах? Где они?

— Ничего я тебе не скажу. Ничего, понял?! Я вас, таких, как ты, десятки уложил. Я вас, гадов, там, под Подольском, стольких в землю позагонял, что она, земля эта, три дня ходуном ходила! Могила трескалась от недобитых, но уже присыпанных!

— О, так это и ты там поработал? Слышал, а как же… Даже видел этот противотанковый ров. Ну, тогда мне и грех отмаливать за тебя не придется. Слезай. Вон пень. Делай петлю. Как дальше — ты знаешь.

Какое-то время полицай озверело смотрел на Громова, решая, как повести себя, потом медленно обвязал шею проводом, затянул его на узел и вдруг, резко повернувшись к Громову лицом, метнул в него нож. Лейтенант даже не успел отреагировать на этот бросок, но, к счастью, нож прошел над плечом и впился в землю в трех шагах позади него.

«Что же ты голенища его не проверил?! — выругал себя Громов. — Сколько же тебя, дурака, жизнь учила!»

— Везучий же ты, Беркут! — вдруг удивительно спокойно проговорил полицай. — Мне бы твое везение. Не побывал бы я ни в тюрьме, ни в этой вшивой полиции, а сидел бы сейчас где-нибудь за кордоном и загребал деньгу. А вся твоя болтовня: «Родина, предатель»… Наплевать мне и на ихнего Гитлера, и на вашего Сталина, и на всех вас. Меня еще по суду должны были расстрелять, да помиловали. Но, видно…

Громов повернулся и молча пошел вон. Он думал, что полицай так и останется на ветке. Что он еще попытается переждать, попытается испытать судьбу: вдруг Беркут не вернется и не выстрелит в него. Но, к своему удивлению, услышал позади себя сдавленное рычание, похожее на рычание зажатого между жерновами пса, и… оглушительный треск ветки…

«Бросился-таки! — подумал Громов, не оглядываясь. — Его бы лють — да на путь праведный!…»

53

Очнулся Николай Крамарчук лишь через сутки. В глазах все еще мутилось, но, стиснув зубы, сержант внимательно разглядывал комнату крестьянского дома: полотенце на спинке кровати, темные занавески, сквозь которые едва-едва пробивались красноватые отблески предвечернего солнца, задымленная печь, от которой веяло мягким домашним теплом, совершенно не похожим на чадный жар костров.

— Что, семя иродово, ожил? — появилась на пороге сгорбленная, но все еще довольно высокая женщина — должно быть, хозяйка. — А говорили, что не стоило тебя и в дом заносить.

— Злые языки, — покачал головой Крамарчук и попытался улыбнуться. — Кто вам сказал обо мне? Кто притащил сюда?

— Да кто же? Тот самый козопас, Федор Рогачук. Сперва, ирод, бросил тебя в лесу, а потом, ишь, спохватился. Идем, говорит, Ульяна, поглядим: там у леса партизан раненый. Переночевать просится. Ну, мы и пошли вдвоем. Пришли, видим: ты уже «ночуешь»… Считай, вечным покоем, — ворчала она, помешивая что-то в закопченном котелке.

— Выходит, он все же святой, божий человек. Зря я за пистолет хватался.

— За пистолет — на это у вас, семя иродово, ума хватает. Хата моя — крайняя: хорошо, если никто не видел, как мы несли тебя.

— Что, есть доносчики? Помню, старик говорил…

— Всякие есть. В селе как в селе. Рану я тебе промыла. Если еще где болит — покажи. Я тут и за ведьму, и за знахарку.

— Фельдшера у вас, конечно, нет?

— Какой еще фельдшер, иродова твоя душа?! — проворчала старуха, грохнув крышкой котелка. — Его и до войны сюда черти не заносили. Кто не хотел помирать, у ведьмы Ульяны лечился. Ну а кто к раю потянулся…

— Я как раз из тех, что не хочет, — попытался улыбнуться сержант. — Фашистов в селе на самом деле нет?

— Староста есть. Но он наш, сельский. Если что и знает, молчит. Все в лесу живем. И все одинаково, по-волчьи, боимся. Наше село еще Бог миловал: только два дома и сожгли. Да и то без людей. Те сожгли, из которых мужчины в партизанах. В других селах пострашнее.

В это время дверь отворилась, и вошел тот самый старик, с которым Крамарчук встретился вчера на опушке. Николай сразу же узнал его.

— Спасибо, отец, — приподнялся он, чтобы получше разглядеть старика.

— На черта мне твое спасибанье? — недовольно проворчал Рогачук, поставив на стол кувшин. — Носит вас лесами… Не спасал я тебя, не приносил сюда. Не видывал и не слыхивал, понял? А ты, ведьма старая, коптилку зажги, а то темно, как в преисподней.

— Лучше бы керосина принес, моложавый.

— Не спасал я тебя, — снова заговорил старик, обращаясь к сержанту уже с порога. — Все вы герои, пока по лесам шастаете. А как поймают, возьмут за одно место: «Кто привел? Кто спасал? Кто молоко приносил?» Сразу раскукарекаетесь.

— Не боись, отец, я молчаливый.

— Вот семя иродово, такое старое, что и могила его не принимает, а гляди ж ты, и оно смерти боится! — искренне удивилась Ульяна, когда двери за Рогачуком закрылись. — Хотя что правда, то правда: за партизан немцы не милуют. Староста бумагу читал: будете помогать партизанам — немцы сожгут село. Близко они тут. Вон, в Гайдуковке, полно их. И полицаев.

— В Гайдуковке?… — снова приподнялся на локте Крамарчук. — Вы часто бываете там?

— Так я же сама родом оттуда, — старуха налила из кувшина в кружку молока и протянула Крамарчуку. — Козье. Я его на дух не переношу, козлятиной воняет. Но ты пей. У нас не сытно. Потом еще покормлю картошкой, а на ночь напою настоем из трав. А там уже сам выползай. Захочешь жить — будешь жить, а нет такой воли — Бог простит. Я тебя и подбирать-то не хотела. По мне что фашисты, что коммунисты… И те, и те — нелюди.

— Веселый у нас разговор, — нахмурился Николай. — Всех одним кадилом обвеяла. Скажи лучше, ты Кристичей из Гайдуковки знаешь?

— Каких Кристичей? — удивленно посмотрела на него старуха, останавливаясь посреди комнаты. — Там их полсела, этих Кристичей — иродово семя цыганское.

— Мне нужна Мария Кристич. Молодая такая, красивая девка.

— Да уж понимаю, что не старухой интересуешься. Не та, не докторша, часом?

— Вот-вот, медсестра! — снова поднялся на локтях Крамарчук. Ему с трудом верилось, что в этом селе кто-то мог знать их санинструктора.

— Там она. У родственников. Сама, правда, не гайдучанка. Из другого села. Километров за двадцать отсюда. Началась война, ее вроде бы тоже в войско взяли. А недавно тут объявилась. Где была до этого, так никто толком и не поймет. Вроде бы где-то учительствовала.

— Это правда, она была учительницей.

— Ну, правда не правда — без меня разберутся, кому надо.

— Работает она в больнице?

— Прячется она в селе. Чего-то боится.

— Мне очень нужно повидать ее. Завтра же. Как ее найти?

— Ага, я тебе, семя иродово, еще и девок водить буду.

— А ты и вправду ведьма, — незло признал Николай.

— Я с того дня ведьмой стала, когда такие, как ты… Э, да что тебе говорить, — снова загрохотала чугунками Ульяна. — Племянника пошлю за твоей. Передаст, чтобы пришла, семя иродово.

Крамарчук хрипло рассмеялся. Эта странная старуха уже начинала нравиться ему.

— А он разыскать сможет?

— Скажу — разыщет, — по-мужски пробасила старуха. — Не первый раз.

Накормив Николая, она куда-то ушла, но вскоре появилась вместе с невысоким худощавым подростком лет четырнадцати. Когда паренек дошел до кровати, сержант увидел, что лицо у него исхудавшее, болезненно-желтое, с первыми проталинами морщин.

— Вот этот пойдет, — резко огласила старуха, словно стояла посреди городской площади. И только сейчас Крамарчук отметил про себя, что голос у нее еще довольно моложавый. — Он уже знает.

— И что — сможешь найти ее? — спросил Николай.

— Тяжело, что ли?

— Скажешь, что здесь ее ждет один человек. От Беркута. Запомнишь? От Беркута.

— Тяжело, что ли?

— Разговорчивый ты мужик! Скажешь Марии, что я буду ждать ее три дня. Три, не больше. Если меня не окажется в этом доме, тетка Ульяна будет знать, где я. Сам я идти в Гайдуковку не могу. Ранен и без документов… Понял?

— Тяжело, что ли?

— Да что ты его учишь? — вмешалась хозяйка, провожая парнишку. — В войну они, иродово семя, рано взрослеют.

— Я это знаю, — вздохнул Николай.

54

Под вечер Штубер осматривал пополнение своей группы. Два агента абвера из местных, один осведомитель гестапо — каким-то образом забившийся в эти края венгр; пятеро навербованных в лагерях военнопленных, единственной гарантией надежности которых было то, что вчера Ранке заставил их принять участие в казни перед строем двух групп своих товарищей по лагерю. Поступило еще восемь солдат-немцев, в основном из полковых разведрот — все после госпиталей, после ранений. У этих, из разведрот, был хоть какой-то опыт боевых действий да опыт рукопашных. У остальных же…

Однако Штубер понимал, что лучшего «материала» ему сейчас не набрать. Он и так должен быть признателен Ранке. Эта восьмерка — все, что можно было выудить здесь, в тылу, вдали от Германии и фронта. Да, было еще четверо полицаев, присланных из соседних областей. Эти вызвались добровольно, за хорошую плату. Двое из них отсидели в тюрьме за бандитизм. Обычно Штубер старался не прибегать к услугам уголовников, но сейчас именно на них он и возлагал определенные надежды, тем более что эти двое казались ему прожженными, видавшими виды парнями. Уж ножами-то они, по крайней мере, орудовать умеют. А это уже кое-что.

— Вот такие дела, мой фельдфебель, — мрачно произнес Штубер после того, как особенно внимательно осмотрел каждого из бойцов своей старой гвардии, оставшихся от прежней группы «Рыцарей Черного леса». — Шестеро суток вам с Лансбергом на то, чтобы привести новичков в чувство, обучить их основам ближнего боя, владению всеми видами оружия. Тренировки самые интенсивные. До изнеможения.

— До изнеможения они и будут.

— Задействовать всех опытных «рыцарей». Завтра из лагеря военнопленных привезут группу «манекенов», на которых вы можете испытывать любые приемы, вплоть до вспарывания животов. На японский манер, мой фельдфебель, на японский манер… — похлопал он Зебольда по плечу, хотя почувствовал, что уточнение, касающееся вспарывания животов, никакого впечатления на Зебольда не произвело. Возможно, он даже воспринял это разрешение в буквальном смысле. — Пришлют человек тридцать. Содержать в подвале. На неделю должно хватить. Возвращать их в лагерь не обязательно.

— Щадящие условия, — кротко заметил Зебольд. — Мне не понравилось, что ту, прошлую, партию нужно было беречь для отправки в Германию, на работу. «Манекены» — они и есть «манекены»…

— Да, следите, чтобы в процессе обучения русские запоминали команды на немецком.

— Господин гауптштурмфюрер, — появился у входа в башню денщик Штубера. Отправляясь в ту погибельную поездку в лес, гауптштурмфюрер предусмотрительно оставил его охранять крепость. Это и спасло ему преданного ефрейтора Ганса Крюгера. — Вас к телефону. Оберштурмбаннфюрер[4] Роттенберг.

Направляясь к башне, Штубер еще раз прошелся вдоль строя, внимательно, с ног до головы, осматривая каждого стоящего перед ним. Рослые, сильные и не очень молодые… Ранке все правильно понял: его люди подбирали именно тех, кого требовалось. Штубер старался не брать к себе молодых. Тридцать лет, считал он, — именно тот возраст, когда человек уже способен избегать сантиментов, не мучаясь при этом угрызениями совести и романтическими идеалами. Под тридцать из этих предрасположенных к авантюризму людей можно готовить настоящих диверсантов. Жаль только, что в этом строю нет Беркута. Уж он-то вписался бы! Однако что понадобилось в столь поздний час шефу местного отделения гестапо?

— Что слышно в Берлине, господин Штубер?! — Роттенберг всегда старался говорить с ним таким тоном, словно они перекрикивались, стоя по разные стороны широкой горной долины. И этот неизменный обывательский смешок лавочника, потешающегося над неудачами аристократа.

— Что вы имеете в виду, господин оберштурмбаннфюрер? — сдержанно поинтересовался Штубер, садясь в не совсем удобное кресло, вытесанное его денщиком из кленовой колоды. Штуберу оно почему-то импонировало.

— Речь идет о вашем разговоре с Берлином. С генералом Штубером. Не так часто нам приходится звонить в Берлин и разговаривать с генералами, служащими в штабах…

— Это была сугубо личная беседа.

— Оно и понятно: генерал Штубер — ваш отец… — нисколько не смутился Роттенберг.

Штубер деликатно промолчал. Он не задавался вопросом, откуда шеф гестапо узнал о его разговоре с Берлином. Было бы странно, если бы он не знал об этом. Но тогда оберштурмбаннфюрер должен был знать и о поздравлении, переданном ему Отто Скорцени. А также — о благосклонном отзыве ведомства, в котором он проанализировал различные методы психологического воздействия на население оккупированных территорий и использование сугубо психологических приемов обработки в борьбе с партизанами и подпольем. Отец сказал, что общая оценка такова: «Это необычно». Пожалуй, он выбрал самую точную из всех возможных в этой ситуации формулировок. Именно к этому он, Вилли Штубер, и стремился — чтобы было необычно.

— У меня к вам дело, господин гауптштурмфюрер, — уже несколько иным, более официальным тоном обратился к нему Роттенберг. — Вы давно знакомы со Скорцени?

— Еще с тех времен, когда его знали только в очень узком кругу берлинских профессионалов.

— Друзья, приобретенные в годы неизвестности, — самые надежные. Старая истина. Впрочем, вам, военному психологу, лучше знать. Но дело не в этом. Вчера мои люди схватили партизана-связника. Из отряда Иванюка. Того самого, которого удалось выкурить из пригородного леса.

— Я знаю этот отряд…

— Ему сумели развязать язык, и среди массы всяких подробностей он сообщил о группе парашютистов.

— Я слышал, что был найден парашют. Парашютисты уже в отряде?

— Если верить этому партизану — еще нет.

— Если верить… — подчеркнул Штубер.

— Еще одна деталь. Думаю, она вас заинтересует. Оказывается, они заброшены для того, чтобы соединиться с группой Беркута. Усилить ее, сделать действия группы более целенаправленными, более диверсионными. А может, и диверсионно-разведывательными.

— Все это сказал партизан, который сам не видел ни одного живого парашютиста?

— Это уже и мои предположения, господин гауптштурмфюрер, — у Роттенберга явно сдавали нервы. Беседы со Штубером, с этим берлинским выскочкой, всегда давались ему нелегко. Впрочем, как и Ранке. И шеф абвера не скрывал этого в разговоре с Роттенбергом. — К тому же одного из десантников связник все же видел. Он вывихнул ногу при приземлении и оторвался от группы. Партизан видел его в сарае на окраине села Залещики. Партизана привела туда старуха-пастушка.

— Ваши люди его там уже, конечно, не обнаружили.

— Что, по вашим данным, гауптштурмфюрер, происходит сейчас с группой Беркута? Где она?

— На том свете. Вам, господин оберштурмбаннфюрер, известно это не хуже меня.

— А сам Беркут?

— Уверяют, что он погиб. Однако трупа его так никто и не видел.

— Жаль. Я бы посоветовал вывесить его череп на воротах крепости. Но пока что я склонен думать, что Беркут спасся. И с ним еще несколько его людей. А значит, группа может возродиться. Вместе с заброшенными из Москвы парашютистами она станет крайне опасной. А главное, парашютистов ни в ставке гауляйтера, ни в Берлине нам не простят. Вы знаете, каким требовательным становится управление гестапо, когда речь заходит о парашютистах.

— Извините, но… Ничего посоветовать не могу, господин оберштурмбаннфюрер, — жестко заметил Штубер. — Впрочем, я согласен помочь вам действиями своей группы. Которая тоже, к сожалению, только-только возрождается.

— Тем не менее помощь ваших людей понадобится уже завтра. Сегодня произошло несколько пренеприятнейших событий. На окраине леса, у шоссе, убит немецкий солдат-связист. Его формой воспользовался некий хорошо владеющий немецким языком партизан, который под видом связиста преодолел шоссе на десятом километре в районе моста мимо поста, состоящего из трех полицейских. На одного из этих олухов-полицейских он навесил катушку и заставил тянуть провод в лес. Там, в лесу, в петле из телефонного провода, этого полицая вскоре и нашли. Не кажется ли вам, что это снова заявил о своем воскрешении Беркут? Об очередном воскрешении, гауптштурмфюрер, — теперь уже и в голосе Роттенберга появились стальные нотки.

— Это еще не доказательство.

— А по-моему, вполне достаточное. Конечно, мы сколько угодно можем называть полицаев идиотами, язвить по поводу их боеспособности и даже наказывать их… Но стоим ли чего-нибудь и мы с вами, если этот диверсант до сих пор разгуливает по окрестностям Подольска в форме офицера вермахта или, еще хуже, в форме офицера СС? Где он скрывается? Где базируется? Каким образом поддерживает связь с Москвой?

— Еще раз извините, господин оберштурмбаннфюрер, но с таким же успехом я мог бы задать эти вопросы любому офицеру вашей службы. Которая, собственно, и призвана… Я ведь просил не спешить с карательной экспедицией. К тому времени мы уже знали, где находится база Беркута, начали прослеживать его связи. В наших руках оказался хозяин одной из явочных квартир.

— От которого ничего конкретного вы так и не добились, — вставил Роттенберг. — И которого пытались отпустить с миром.

— Чтобы установить контакт с самим Беркутом. Подробности этой операции вам хорошо известны.

* * *

То ли Роттенберг понял, что разговор зашел в тупик, то ли решил, что, накаляя страсти в отношениях со Штубером, только вредит делу, но он вдруг умолк. Какое-то время в трубке слышалось лишь его примирительное кряхтение, знакомое Штуберу по подобным телефонным, а также нетелефонным беседам в кабинете у Роттенберга. Воспользовавшись этой паузой, Штубер отодвинул грубую войлочную занавеску на бойнице и выглянул. На небольшом дворике между двумя башнями цитадели и внешней стеной, на которой обычно тренировались рыцари его старой гвардии, фельдфебель Зебольд уже репетировал гладиаторские бои новобранцев.

— Имеется один сюжет. Думаю, вам, как психологу войны, он понравится, — нарушил молчание Роттенберг. — Исходим из того, что человек, вырвавшийся из Медоборского леса, действительно ваш знакомый — Беркут. И что он знает о высадке десанта. Следовательно, сейчас он разыскивает десантников, а десантники — его…

— В том случае, если у них не определено место встречи на одной из подпольных явок.

— А если допустить, что наш неожиданный рейд против партизан (который вы так яростно не приемлете) спутал все планы русского командования? Да, место встречи у них было определено. Только в лесу ли? Во всяком случае давайте исходить из той логической посылки, что не в лесу. Насколько мне помнится, один из ваших только что вернувшихся из госпиталя старых рыцарей, агент Толкунов, каким-то образом был связан с авиацией.

— В течение трех месяцев он был стрелком на тяжелом бомбардировщике.

— Вот видите: он — русский, бомбардировщик тоже был русским. И кличка его, если мне не изменяет память, Стрелок-Инквизитор?

— Считаете, что он должен предстать перед Беркутом в виде парашютиста?

— На заключительном этапе. Для начала — более скромное задание: пройтись ночами по деревням под видом русского парашютиста, отставшего от своих. Вполне естественно, что в его положении человек одинаково интересуется и своими друзьями-десантниками, и партизанами, и даже подпольщиками. Конечно же, попутно ведет большевистскую пропаганду среди населения. А, господин Штубер? Почему бы нам не подыграть русским, коль уж они решились на такой отчаянный десант в районе Подольска, в непосредственной близости от фронтовой ставки фюрера? Они ведь знали, на что идут. И знали, куда посылать этот десант. Заполучив себе Беркута с остатками его группы, они, пожалуй, смогут планировать серьезные акции. Кстати, как самочувствие самого Стрелка-Инквизитора?

— В норме.

— Думаю, что даже ранение может сыграть на его легенду. Он недавно из госпиталя. После ранения, полученного где-то далеко отсюда, допустим, в Белоруссии, в районе Беловежской пущи. Которой русские, по вполне известным вам причинам, тоже усиленно интересуются.

— Нужно обдумать детали, господин оберштурмбаннфюрер.

— Даже не отметив заманчивость моей идеи? — нервно рассмеялся Роттенберг.

— Нужны детали, нужна легенда. С замыслом я в принципе согласен, однако…

— Ясно. Обсудим это завтра, в девять утра. Но к подготовке Стрелка-Инквизитора приступайте немедленно. В любом случае она пойдет ему на пользу. Через час у вас появится мой унтерштурмфюрер Генфрид. Большой специалист по части всевозможных декораций. К тому же дважды побывавший в тылу у русских.

— Декоратора встретим. В девять утра я — в вашем кабинете, господин оберштурмбаннфюрер.

— Мне бы очень хотелось, чтобы эта операция нам по-настоящему удалась, — доверительно завершил разговор Роттенберг. — Слишком много у нас с вами потерь. Некоторые из них не способен будет объяснить, а тем более оправдать даже ваш большой друг Отто Скорцени.

55

— Ты, Андрей? — Крамарчук услышал шаги Марии, открыл глаза, однако ни отозваться, ни приподняться не успел — Мария уже стояла у постели. — Ты, лейтенант?

В комнате было сумрачно, и Николай нисколько не удивился, что девушка приняла его за Андрея. Их сходство с Громовым было поразительным. А ревновать ее к Андрею он уже не мог. Слишком дороги были ему оба эти человека — командир и медсестра, последние из гарнизона «Беркута».

— Мария… Пришла! — радостно прошептал Крамарчук, забыв, что прежде всего должен разочаровать медсестру, сообщив ей, что он не лейтенант Громов. Ему приятно было ощущать на своем лбу ее теплую, чуть влажноватую ладонь. И хотелось снова и снова слышать это, пусть чужое, но так нежно произнесенное имя.

— Как же ты так?… Откуда ты?!

Николай хотел ответить ей, объяснить ее ошибку, но, увидев сзади, почти за спиной Марии, старуху хозяйку, осекся. Кристич тоже оглянулась, прошептала: «Извините», — но Ульяна продолжала стоять с большим ножом-секачом в руке, с которым, видно, собиралась выйти на кухню, да почему-то не уходила.

— Крамарчук я, Мария… — прошептал Николай, когда хозяйка наконец ушла, растворилась в сумраке коридора. — Сержант Крамарчук. Тот самый, из дота, ни любви ему, ни передышки…

— Да? — как-то совсем неудивленно переспросила Мария. В длинном мешковатом ватнике, по-деревенски повязанная платком, она сейчас мало чем напоминала ту бойкую степенную красавицу медсестру, которую Николай ожидал увидеть здесь после двух лет неизвестности. — Значит, это ты, сержант, — облегченно присела она на корточки. — Боже мой!… Ты-то откуда? Я уж думала: больше никого… Последняя из всего гарнизона.

— Не причитай, доктор Мария, не причитай, — ворчливо прошептал он. — Ну что ты? Держись. Все-таки нас еще двое. Отвернись, я поднимусь. Не ожидал так рано.

— Двое? А… лейтенант? — несмело, настороженно спросила Мария, отворачиваясь.

— Самому хотелось бы знать, что с ним, Мария. Бой был. У лагеря. Сатанинский бой. Мы с Мазовецким — помнишь, тот поляк, что спасал тебя?

— «За Елисейскими полями, мадам»… — пыталась улыбнуться Мария, но так и не смогла.

— …Так вот, я, он и еще несколько ребят были на задании. А вернулись, — вокруг трупы, разрушенные землянки… К счастью, наткнулись на одного нашего раненого… Да что пересказывать?!

— Ну а лейтенант… Громов? О нем этот раненый что сказал?

— Откуда ему знать, что с лейтенантом? — вдруг раздраженно спросил Крамарчук. — Он в дозоре был. Получил свою пулю и лежал. О ком ни спроси — «все погибли, все погибли!…» Будто он сам, лично хоронил их.

— Но отряд ваш?… Он что, действительно погиб?

— Отряд? Отряд, конечно, погиб. Что тут скажешь? Но кто сказал, что и Беркута тоже нет? Кто его хоронил? Где могила?

— Ох, Андрей, Андрей!… — прошептала Мария, тяжело вздохнув. — Что ж ты так?…

— Ну, что случилось?! — довольно резко спросил Крамарчук, снова увидев в комнате старуху хозяйку.

— Уходить тебе надо. И тебе, и ей. Через окно. Быстро — через окно. И к лесу…

— Что?! — подхватился Крамарчук, представая перед женщинами в нижнем белье. — Немцы?! Что ж ты тогда, мать Ульяна, мнешься?!

— Потому что сама и выдала вас, — непокаянно объяснила старуха. — Того же хлопца, который тебя, девка, позвал — к полицаям послала.

— Ты?! К полицаям?! — ужаснулся Крамарчук, хватаясь за гимнастерку и ремень с двумя парабеллумами.

Но Мария уже все поняла. Бросилась к окну, оттянула верхние и нижние шпингалеты, расстегнула его настежь…

— Сам идти сможешь? — спросила она, уже стоя одной ногой на подоконнике.

— Смогу. Ты же меня, мать Ульяна, христопродавка, лечила!… — возмущался Николай, поспешно одеваясь. — Сволочь же ты!!

— А ночью хотела зарубить, — холодно прервала его старуха. — Да удержал Господь Бог от греха. — Она стояла посреди комнаты, ничуть не пугаясь ярости партизана, ни на шаг не собираясь отступать. — Может, они и догонят вас. Но пусть не в моей хате… Пусть в лесу. Или в поле.

— Но почему ты так, почему?! — рассвирепел Крамарчук.

— Вы-то, иродово семя, моих в тридцать седьмом, небось, не жалели. И мужа, и сына — обоих! А я, вот, и после этого не озверела… Да ты убей, убей, если уж настолько лют на старуху. Вы до войны вон сколько люду настреляли, большевики-чекисты проклятые! Теперь вам — что кровь, что вода…

— Да кто же их расстреливал — я, что ли?! Или, может, она, медсестра?! Что ж ты, христопродавка?… — все еще изливал душу Крамарчук, отлично понимая, что все его доводы уже не имеют смысла. — Мария, вот тебе пистолет! К оврагу, в лес!… — крикнул он, выбираясь через окно вслед за медсестрой. — К оврагу — и в лес! Я прикрою. Давно мы с ними, голубками, не виделись. Ну где там они?! Помолись и ты за меня, старуха. Не ты первая предаешь… А я — вот он! На всякого Иуду — по Крамарчуку.

Он так и отходил к лесу, не поворачиваясь спиной к дому, где его предали, зажав в одной руке парабеллум, а в другой — шмайсер.

— Беги, Крамарчук, беги! Они уже у дома! — негромко крикнула Мария, скрываясь за кустарником предлесья.

— И я — вот он. И утро нежаркое. В самый раз. И для боя, и для смерти.

«А ведь когда я спросил старуху о лесе, который виднелся из окна комнаты, — вдруг вспомнил Николай, — она ответила, что это лишь маленький, гектаров на двадцать лесочек, к которому со всех сторон подступают поля». Поэтому, увидев, что вслед за приближающимися к лесу шестью полицаями из села выезжают три мотоцикла с немцами, понял: пробиваться через него — только время терять. В поле их все равно настигнут.

— Ну, что остановился? — вернулась к нему Мария. — Бежим!

Крамарчук стоял за толстым стволом старой сосны, на пригорке, с которого хорошо видны были и поле, и бегущие полицаи, и мотоциклы. Его неспешность выводила Марию из себя.

— Смотри: эти сволочи идут по нашим следам. Земля влажная, вот они и… Сейчас возьмем влево, вон по той каменистой тропке. Чтоб без следов. И пропустим их. Слева, у леса, — кустарник. Пропустим их и заползем туда.

— Но оттуда же отходить некуда. Лейтенант наш никогда бы…

— Лейтенантов здесь нет! — резко прервал ее Крамарчук. — Делай, что велят!

Полицай, шедший в цепи крайним, неуклюже протопал метрах в двадцати от беглецов. Каратели громко переговаривались и пьяно, безбожно матерились, негодуя по поводу того, что в такую рань приходится шастать по росной траве, по лесу… Они были уверены, что партизаны прячутся где-то в глубине леса или вырвались в поле.

Подъехав к опушке, немцы тоже выскочили из машины и растянулись в цепь. Чуть позади них, старательно вынюхивая предлесье стволами пулеметов, по-лягушачьи прыгали мотоциклы.

Каменистым ложем высохшего ручейка Крамарчук и Мария добрались до кустарника и залегли за ним со стороны поля, так что с одной стороны их прикрывали кусты, с другой — похожий на бруствер каменистый холмик. Вот только подняться в этом окопчике было невозможно.

— Это я виноват, Мария. Дернул меня черт вызывать тебя. Возвращаться в село тебе больше нельзя. — Солнце восходило из-за каменистого холма, и вся простиравшаяся влево от них долина казалась Крамарчуку каменистой пустыней. Однако пустыня эта не пугала его, не отталкивала; наоборот, хотелось встать и идти, бесконечно долго идти этой долиной, ориентируясь только по солнцу, которое и само сейчас представало перед ним далеким пустынным миражом. — Что тебе дальше делать, я не знаю.

— Исповедуйся, исповедуйся… — миролюбиво, но почти требовательно проговорила Мария, провожая взглядом исчезающих в лесу немцев и полицаев. — Это облегчает. Но сначала объясни, как ты здесь оказался? Андрей послал? Только правду. Однажды, когда вы с поляком Мазовецким вырывали меня из рук полицаев, ты уже врал. А все свелось к тому, что Громов не хотел, чтобы я попала в отряд.

56

Держа наготове оружие, они лежали голова к голове, прижавшись плечами к тому, более мелкому, откосу, что прикрывал их со стороны кустарника. Рядом с Марией Крамарчук почему-то чувствовал себя спокойнее и надежнее, чем чувствовал бы себя рядом с опытным, закаленным в боях солдатом. Наверное, потому, что Мария была с ними там, в доте «Беркут», на левом берегу Днестра в июле сорок первого. Она выдержала всю осаду их подземной крепости и вырвалась из этого подземелья вместе с ним и лейтенантом Громовым, когда, так и не сумев выбить их из упрятанных под семиметровые скалистые своды орудийных и пулеметных точек, гитлеровцы заживо замуровали их в доте.

Это чудо, что судьба снова свела его с Марией. Но, может, именно это чудо и называется судьбой? Даже если она свела их не для совместной жизни, а для совместной смерти.

— Все намного сложнее, Мария, — тихо ответил Крамарчук, прислушиваясь после каждого слова. — Я рассказал правду: отряд погиб, лагерь фашисты снесли. Тот раненый, которого мы встретили, утверждал, что Беркут погиб. Это было последнее, что он в состоянии был сказать. Больше расспрашивать было некого. Ребят, с которыми ходил на операцию, я тоже растерял. Одни погибли, другие, возможно, где-то бродят по лесу…

На чахлом клене, черневшем рядом с кустом, расстрекоталась сорока. Каждый, кому знакомы были голоса леса, понимал: так она стрекочет лишь тогда, когда рядом опасность, чаще всего — когда видит вблизи человека. Не раз там, в лесу, Крамарчука заставляло настораживаться именно такое стрекотание, и каждый раз оказывалось, что где-то вблизи засада полицаев, партизанский пост или кто-то скрывающийся от фашистов.

— Пальнуть бы ее, болтуху лесную, — пробормотал он. — Так ведь не пальнешь.

— Попробуй камнем, — посоветовала Мария. — Вон и ястреб тут как тут. Проверяет, по какому поводу шум.

— Кружит, как над добычей. Собственно, так оно и есть — добыча. Только не твоя, соколик, не твоя.

— И не немцев, Крамарчук, — полушепотом отозвалась Мария. Она продолжала обращаться к нему так, как привыкла в доте: по фамилии, по званию. — Если что… Не отдавай меня им, слышишь? Я-то сама себя, наверное, не смогу… воли не хватит. Но ты не отдавай.

— Еще одна расстрекоталась, — поерзал Крамарчук, потирая о камни залежалую спину. А потом, ухватив горсть мелких камней, швырнул их в крону клена. Он не видел, взлетела ли сорока, но крика ее больше не слышал. Немного покружив над ними, исчез куда-то и ястреб. А еще минут через десять они снова услышали рокотание мотоциклов и где-то совсем рядом, буквально в нескольких метрах, — немецкую речь.

— Слишком близко мы друг возле друга, — прошептала Мария то, о чем подумал сейчас и Крамарчук. — Одной очередью скосят.

— Прижмись спиной к стенке. На бок… к стенке, — прошептал в ответ сержант и сам тоже, осторожно, стараясь не шуршать камнями, вдавил свое тело под нависший над ними пласт дерна.

Немцев, очевидно, было двое. По крайней мере ударили они по кустарнику из двух автоматов. Одна очередь прошила каменистый холм по ту сторону оврага, осыпав сержанта и Марию градом щебня и роем срикошетивших пуль. В какое-то мгновение Крамарчуку даже показалось, что гитлеровцы остановились на пласте дерна, как раз над ним. Ужаснувшись, Николай закрыл глаза и, не из слепого страха, а из страстного желания выжить, творил молитву Богу, чуду, судьбе: «Пронеси! Спаси! Не выдай!…»

57

— Ефрейтор, — позвал Штубер сидящего внизу, на первом этаже башни, денщика, который был у него и рассыльным, и ординарцем, и одновременно часовым. — Стрелка-Инквизитора ко мне.

— Яволь, господин гауптштурмфюрер. Зебольда тоже?

— Стрелка, мой ефрейтор, Стрелка. — Это уже не первый случай, когда, получая приказ вызвать кого-нибудь из «рыцарей», Крюгер уточняет, нужно ли при этом приглашать и Зебольда. Очевидно, привык, что при принятии любых важных решений непременно присутствует и любимец командира — фельдфебель. А переспрашивает, чтобы не делать лишнюю работу. Судя по всему, в этой войне Крюгер боялся только двух вещей: как бы не оказаться инвалидом (о смерти он никогда не упоминал, будто для него лично смерти не существовало) и не перетрудиться. — Впрочем, Зебольда тоже! — крикнул Штубер уже в бойницу, так, что фельдфебель смог получить приглашение и без посредничества Крюгера.

Они так и появились вместе: Стрелок-Инквизитор, а за его спиной — фельдфебель. Если его вызывали с кем-то и не обращались к нему первому, Зебольд всегда становился за спиной приглашенного, независимо от того, был это пленный русский или свой, немецкий солдат, один из «рыцарей». Каждый, с кем говорил в таких случаях Штубер, обязательно ощущал у себя за спиной зловещее присутствие «мясника Витовта». Эффект этого присутствия Штубер уже не раз проверял на допросах партизан и пленных.

— Не стану утверждать, что госпиталь пошел вам на пользу, Толкунов, — оценивающе измерил его взглядом Штубер. Он стоял напротив Стрелка-Инквизитора, вцепившись руками в ремень и слегка покачиваясь на носках. Никому из подчиненных, если им предстоял серьезный разговор, садиться он обычно не предлагал. В группе это знали.

— Как и ранение, господин гауптштурмфюрер, — ответил Толкунов на ломаном немецком, и Штубер сразу же отметил, что языковая практика в немецком госпитале не прошла для него бесследно.

— О ранах в моем присутствии следует говорить с гордостью, Толкунов. Это раны солдата. Или, может, я что-то не так понимаю, мой фельдфебель?

— Именно в этом смысле Стрелок-Инквизитор и напомнил о своем ранении, — вступился за агента фельдфебель. Ах, это особое умение Зебольда подыгрывать! Как часто оно приходилось Штуберу очень кстати. Способности и услуги фельдфебеля в этом были просто неоценимы. — Но, насколько я понял, говорить ему сейчас следует больше на русском. Чтобы случайно не вставить в разговоре немецкое слово.

— Вы поняли, Стрелок-Инквизитор?

— Кажется, да.

«А ведь фельдфебель не мог знать, с какой стати я пригласил его сюда. Или мог? — спросил Штубер уже самого себя. — Неужели, прежде чем позвонить мне, Роттенберг или кто-то из его людей успел проконсультироваться с Зебольдом? Но когда, каким образом? Может, и само имя Стрелка-Инквизитора всплыло по рекомендации нашего любимчика фельдфебеля? Невероятные вещи происходят в этой древней обители рыцарей!»

— Я так редко приглашаю вас, Стрелок-Инквизитор, и так нечасто утруждаю приказами и заданиями, что фельдфебель Зебольд сразу воспринял ваше приглашение как начало серьезной работы.

— Мне бы еще пару недель. После ранения…

— Успокойтесь: речь идет не о заброске в тыл русских…

— А, ну тогда… Тогда что ж…

Ему было под сорок. Удлиненное, чем-то смахивающее на индейскую маску, лицо, розоватые навыкате глаза, дряблые морщинистые щеки, узкие сутулые плечи…

Все в этом невзрачном человеке было отталкивающе-убогим, никому и в голову не пришло бы подозревать его не то что в работе на одну из могущественнейших в Европе организаций — гестапо, но даже в обычной человеческой неискренности, настолько он казался смиренно-жалким и доверчиво-услужливым. Но точно так же мало кому пришло бы в голову, что этот агент — один из самых жестоких исполнителей приговоров. Штубер не раз видел его в деле и всегда задавался вопросом: «Неужели этому человеку действительно не знакомы ни чувство сострадания, ни жалость, ни отвращение?!»

В жестокости своей в группе с ним мог сравниться только Карл Лансберг — Магистр. Но тот по крайней мере ощущал «оргазм» своего садизма, он наслаждался пыткой, смакуя человеческие страдания. Этот же, казалось, вообще не проявлял никаких чувств. И расстреливал, и добивал, и затаскивал человека в костер с каким-то непостижимым безразличием. Впрочем, пристрастие к огню у него все же ощущалось. Наверное, оно исходило из опыта, приобретенного за время двухмесячного пребывания в лагерной команде крематория. Именно там и приметил Толкунова один из знакомых Штубера — начальник охраны концлагеря. Это он предложил гауптштурмфюреру завербовать пленного, предчувствуя, что этот непостижимо черствый, бездушный человек еще может пригодиться ему. Похоже, что начальник охраны оказался провидцем.

А следующее открытие сделал сам Штубер, уже здесь, в группе. Как оказалось, в этом узкоплечем сутулом человеке бродила какая-то поразительная, внешне ничем не выдаваемая сила. Во время одного из «гладиаторских боев» Стрелок-Инквизитор захватил за пояс двух своих противников, подтащил к себе и, слегка присев, приподнял их так, что ремни оказались выше его плеч. А ведь каждый из противников весил под восемьдесят килограммов. Увидев это, Штубер просто опешил и, не поверив своим глазам, попросил проделать этот цирковой номер еще раз.

Однако настоящее признание его как «рыцаря Черного леса» и агента гестапо пришло к Стрелку-Инквизитору несколько позже, в ночь его испытания. Нет, Штубер никогда особенно не изощрялся в выборе испытаний. Наоборот, в этом он был примитивно однообразен: просто-напросто новичку поручалось уничтожить очередной «ликвидационный материал», поставщиком которого очень часто был именно Роттенберг.

Когда настало время испытывать Стрелка (тогда у него еще была такая кличка, вторая часть ее — Инквизитор — появилась после испытания), в подвале здания гестапо в украинском городке на границе с Польшей, где тогда временно базировался Штубер со своим отрядом, оказалось трое старых цыган. На них и пал выбор. Выезжая на лесные маневры, Штубер прихватил их с собой и поручил Толкунову следить за ними. Первое, что тот сделал, — связал всех троих вместе и, привязав к двум деревьям, усадил на огромный муравейник. Там они промучились до вечера. А вечером, подготовившись к ночлегу в палатках, Штубер разрешил Стрелку пустить их в расход, предложив самому избрать способ казни.

Штубер до сих пор с ужасом и отвращением вспоминает то, что произошло потом. Стрелок отвел обреченных за километр от лагеря, к трем росшим на краю каменистого обрыва деревьям, привязал их, потом сходил за канистрой керосина и облил нижние части деревьев и ноги обреченных. Все это время Штубер и Зебольд следили за ним, скрываясь в кустарнике, и слышали, как, поджигая одного цыгана, Стрелок приказывал двум другим: «Смотрите и войте, как волки! Вас ждет то же самое!» После этого уселся на камень и молча смотрел и слушал, как в страшных муках погибает первая жертва. При этом его возмущало, что оба цыгана время от времени теряли сознание. Ленясь подходить к жертвам, палач бросал в них камнями и кричал: «Я сказал: войте! Войте так, чтобы на волках шерсть искрилась!»

Почему-то ему очень не хватало именно их вытья, от которого так и не замеченные Стрелком Штубер и Зебольд содрогались, словно их самих вот-вот должны были поджечь.

Когда первый цыган сгорел, этот новоявленный инквизитор невозмутимо поджег второго и снова около получаса просидел, глядя, как в обнимку друг с другом погибают человек и дерево, и был страшно огорчен, увидев, что третий цыган уже мертв. Он просто не выдержал пытки этим зрелищем.

— Неплохая работа, — похвалил его Зебольд, выйдя из своего укрытия (Штубер решил не раскрывать себя). Теперь можешь зарыть их в землю или сбрось в обрыв.

— Так ведь до утра еще есть время, — деловито ответил Стрелок-Инквизитор. — Еще вон того, околевшего, подогрею, и потом уже всех троих… То есть все то, что там от них останется…

Зебольда, никогда не страдавшего излишней чувствительностью, неожиданно затошнило, и он поспешно отошел. Подоспевшие к тому времени другие русские, навербованные из бывших пленных, — те вообще не смогли приблизиться к месту казни, а Толкунов снова спокойно уселся на свой камень и, глядя на третий факел, просидел до самого рассвета. Кто знает, возможно, при этом он представлял себе, что, как и прежде, сидит у печи крематория и смотрит в окошечко. Ведь там, в лагере, он был единственным из команды, кто любил наблюдать это зрелище. По крайней мере, именно за этим занятием трижды заставал его начальник охраны лагеря. После этого и решил, что такого человека надо сохранить для Штубера.

— Нет, это не в тыл к русским, Стрелок-Инквизитор, — окончательно развеял сомнения Толкунова Штубер. — Это чуть поближе. Правда, что войну вы начинали стрелком-радистом бомбардировщика?

— Сначала я служил в аэродромной прислуге, потом посадили вместо убитого стрелка. В рации я немного смыслил. На девятом вылете подбили. Выбросился с парашютом. Остальные погибли вместе с самолетом, направив его на шоссе. Все это я уже рассказывал вам.

— Никогда нелишне вспомнить прошлое, — заметил Штубер, подходя к бойнице и поворачиваясь к Стрелку-Инквизитору и Зебольду спиной. Он любил говорить, стоя спиной к собеседнику, и многие считали, что подражает фюреру. Однако сам он не стремился к этому. Его отец, рафинированный, голубых кровей аристократ генерал Штубер, всегда говорил так с людьми, которые по каким-либо причинам раздражали его или же были недостойны того, чтобы оказаться по-дружески принятыми и понятыми. Так что эту манеру Вилли перенял от отца еще в детстве, когда о Гитлере он и не слышал.

— Хотите определить меня в авиацию?

— В общих чертах вы знаете устройство самолета, владеете летной терминологией; летная форма тоже привычна для вас, — вслух рассуждал гауптштурмфюрер.

— Неужели вновь придется?…

— Не летать, нет. Это исключено.

— Что же тогда?

— Попав в самолет, вы обязательно подожжете его и будете спокойно наблюдать, как он пылает вместе с вами, пока не грохнетесь об землю. Нас такой исход не устраивает. — Штубер никогда не обращал внимания на то, как подопечные реагируют на его не всегда деликатные шутки. В то же время эти шутки позволяли ему откровенно высказывать все, что он думает о них. В иносказательной форме, конечно. — Вы станете стрелком-радистом самолета, который доставил сюда, в наши леса, небольшой разведывательный десант. Парашютисты высадились, вы легли на обратный курс, однако невдалеке отсюда самолет подбили. Остальные члены экипажа, естественно, погибли. Все, как в жизни, правда, Стрелок-Инквизитор? За исключением нескольких деталей. В плен вы не сдавались. Ни добровольно, но по обстоятельствам. Зная, что где-то здесь бродят ваши десантники, вы прошли более пятидесяти километров, вернулись на место их десантирования и теперь разыскиваете то ли десантников, то ли группу Беркута, с которой они должны соединиться. Хотя в общем-то вас устраивает любой партизанский отряд, и вы будете признательны каждому, что-либо знающему о партизанах, подпольщиках, бывших активистах… Как видите, операция для новичка. Я прав, мой фельдфебель? — снова повернулся лицом к подчиненным Штубер.

— Но все же справится с ней не каждый, — уточнил Зебольд. — Поэтому лучшей кандидатуры, чем наш Стрелок-Инквизитор, не найти. — Как ни странно, Толкунов так ни разу не запротестовал против этой клички — Инквизитор. Сразу же принял ее как должное. — Только он способен выдержать любую проверку здесь, в тылу у фашистских оккупантов, — осклабился фельдфебель. — Даже если ее будет вести профессиональный летчик. Если, конечно, мы подскажем Стрелку-Инквизитору, из какого аэродрома поднялся его самолет, каким курсом шел, сколько было десантников, их задание.

— Задание я не мог знать, — заметил Толкунов. — Их посадили на борт и приказали нам лететь. Но кто летит, куда, с какой целью, с кем потом выходит на связь — все это держится в тайне.

— Поняли, Зебольд? Я всегда говорил, что в любом деле нужен профессионал. А мы с вами в делах авиаторов дилетанты. — Штубер посмотрел на часы. — Через пять минут должен прибыть человек из ведомства Роттенберга. С обмундированием и амуницией. Сейчас вы его встретите и останетесь втроем в самой большой палатке. Никто в лагере не должен знать, к чему вы, Зебольд, готовите нашего агента.

— Яволь, господин гауптштурмфюрер.

— Да, и еще… Сначала вы очень трогательно его проинструктируете. Потом проведете беседу с пристрастием в «крестьянской избе». Ну а затем, если окажется, что ваш подопечный хорошо усвоил свою легенду, — основательный допрос в «штабе партизанского отряда». Сценарий вам всем троим знаком. Роли расписаны. Спектакль должен пройти при несмолкаемой овации публики. — Штубер пожевал нижнюю губу, поиграл желваками и вдруг, никак не связывая это со всем тем, о чем здесь только что говорилось, сказал: — Мне надоела эта крепость. И эта дурацкая башня, Зебольд. На окраине Подольска я приметил обнесенный каменным забором особняк. Не пора ли нам перебраться туда?

— Это не тот, где мы зимовали, господин гауптштурмфюрер?

— Именно тот. Но по-настоящему я приметил его только летом.

Фельдфебель понял, что разговор окончен и, молча кивнув Штуберу, похлопал Толкунова по плечу:

— Во всем остальном мы разберемся сами, Стрелок-Инквизитор.

58

Когда утром Штубер подъехал на своей восстановленной «фюрер-пропаганд-машинен» к отделению гестапо, Роттенберг уже ждал его в стоявшем посреди двора «оппель-адмирале».

— Чтобы упредить ваши вопросы, сразу же объясняю: мы вместе выезжаем в лес, будем руководить операцией против отрядов Иванюка и Роднина, — объяснил оберштурмбаннфюрер, поздоровавшись и пригласив Штубера сесть на заднее сиденье своей машины. — Разгромить это соединение сейчас вряд ли удастся. Не хватит сил. Они будут маневрировать, разобьются на мелкие группы и начнут просачиваться в соседние леса. Поэтому назовем эту акцию операцией оттеснения.

— Цель — не дать им соединиться с десантниками, — продолжил его мысль Штубер.

— Ради этого для нас не пожалели даже двух бомбардировщиков. Правда, они совершат всего по два вылета в течение дня, но все же. Бомбардировщики, которые так нужны сейчас фронту… В моей практике это впервые. Если к этому добавить три средних танка, две танкетки и две самоходки… Это уже почти дивизия.

— Рейд против партизан может облегчить нам операцию «Стрелок». Но лишь в том случае, если будет уничтожена рация. Иначе партизаны немедленно свяжутся с Москвой и выяснят, был ли сбит Стрелком самолет, на котором служил рядовой Толкунов или кем он там будет согласно нашим документам.

— Тем более если речь пойдет именно о самолете, выбросившем десант. Установить это проще простого. Поэтому такая спешка, гауптштурмфюрер, только поэтому…

— Меня смущает еще одно обстоятельство. Существует ли уверенность, что никто из десантников действительно не сумел разыскать партизан? Правда, десантники могут и не знать в лицо стрелка транспортного самолета, который их выбрасывал…

— Вы правы, — согласился Роттенберг после некоторого раздумья. — Слишком большой риск. Это должен быть другой самолет. Просто спасшийся стрелок случайно узнал от местного крестьянина, что где-то здесь, по слухам, выбросился то ли десант, то ли экипаж подбитого самолета. Тогда все становится более-менее правдоподобным. А главное — остается маневр для игры в том случае, если партизаны отнесутся к Стрелку-Инквизитору с недоверием.

— Думаю, лучше будет, если он не попадет на допрос в штаб Иванюка или Роднина. Его дело — искать следы десантников. И конечно же — Беркута. Кстати, я хотел бы поговорить с уцелевшими полицейскими, которые несли службу у моста на двадцатом километре. Они ведь должны запомнить «немца-связиста», казнившего третьего охранника.

— Они у меня в гестапо. Подозревать их в чем-либо трудно. Но еще раз допросить надо. Мы только проследим за началом санитарной очистки нескольких прилегающих к лесу поселений… Полицаи и жандармерия обыщут каждый дом, установят личность каждого человека. Для этого привлекли батальон румынских вояк, роту румынской жандармерии, ну и местная полиция, мои люди… Ваших сегодня решили не трогать.

Штуберу не хотелось ни принимать участие в этой операции, ни быть ее свидетелем, но, уже решив в самой корректной форме сообщить об этом Роттенбергу, он вдруг подумал, что ведь участие в ней зачтется. А это никогда не помешает. Особенно если она окажется успешной.

Он помедлил с выражением своих чувств ровно столько, чтобы успел появиться где-то отсутствовавший водитель, и машина выехала с окруженного высоким каменным забором двора гестапо. Ну а потом выражение их уже не имело смысла.

После почти недели пасмурных холодных дней наконец-то выглянуло солнце. Отсыревший, продрогший город постепенно начинал оттаивать и высыхать. Деревья тоже, кажется, заново возрождались, оживляя не успевшие опасть листья.

Впрочем, впечатление от этого теплого утра очень скоро поблекло. Они въезжали на окраину городка той же дорогой, которой Штубер выходил из Подольска в июле сорок первого, после побега из плена. Он и сейчас во всех подробностях мог припомнить, как вместе с двумя своими агентами шел в составе переодетого в красноармейскую форму батальона полка «Бранденбург». Перестрелку у моста, уже на левом, «русском», берегу. Кровавую рукопашную, в которой из-за этого проклятого красноармейского обмундирования трудно было разобрать, где свой, где чужой. Неожиданную стычку с невесть откуда появившимся на его пути лейтенантом, стычку, происшедшую уже тогда, когда он, Штубер, по существу, прорвался через все круги рукопашной свалки и вот-вот должен был скрыться в прилегающих к реке, забитых отходящими войсками улочках.

Да, тогда он оказался в плену. Но уже во время рукопашной и потом, на первом допросе, прямо в окопе, Штубер понял, что война свела его с по-настоящему сильным, волевым человеком. Таких людей, как Громов, он ценил, даже если они были его врагами… И еще он вспомнил свой побег. Его конвоировали в комендатуру. Налет авиации, уличная неразбериха… Какой-то мальчишка развязал ему руки, искренне считая, что помогает красноармейцу, бежавшему от немцев. Потом он оказался в погребе, где пересиживали налет красноармейский лейтенант из резервистов и его боец. В форме этого лейтенанта, пристав к колонне, он и выходил из города. Вот по этой дороге. Да…

Разве мог он предположить тогда, что судьба еще не раз будет возвращать его на эти пригородные улочки, эту дорогу? Что взявший его в плен лейтенант окажется комендантом дота «Беркут»? А гарнизон этого дота — двадцать девять солдат, офицер и медсестра — будет сражаться с таким упорством, что его придется замуровать живым. Да, замуровать… Но Громов, он же лейтенант Беркут, все же спасется. Вот это и оказалось самой большой неожиданностью, которая подстерегала его в Подольске и которая во многом определила его дальнейшее фронтовое бытие.

— Кто бы мог подумать, что и в сорок третьем мы все еще будем топтаться на русских полях сражений? — словно подхватил его воспоминания Роттенберг. — И конца этой войне пока не видно.

— Или мы просто-напросто не хотим его видеть.

— Смелое предположение, — заметил оберштурмбаннфюрер, внимательно посмотрев на Штубера. — Впрочем, предположений сейчас хватает. Одно из них — война может завершиться перемирием. Где-нибудь на Днепре. Огромная славянская река. Хорошая граница. Большая часть Украины, самая хлебная, остается в наших руках. Ну и Белоруссия, Прибалтика, Западная Европа…

— В Берлине такие настроения назвали бы пораженческими.

— Думаю, что в Берлине — в штабах, имперской канцелярии, управлении СД, в разведке — возникают и более смелые проекты. Ими не всегда делятся с подчиненными — это другое дело. Но мы с вами, как офицеры СС, должны до конца выполнить волю фюрера. Каковой бы она ни была.

Штубер поморщился. Он всегда с легким раздражением выслушивал любые заверения в верности фюреру. Для себя он давно решил, что война перешла в ту фазу, когда каждый участвующий в ней уже должен решать свои собственные проблемы и думать о собственном будущем. Которое, конечно, во многом зависит и от будущего рейха. Но не только от него. Вот и он, Штубер, делает свою военную и научную карьеру. И будет делать ее, независимо от того, кто там, в Берлине, придет к власти. Тем более что он никогда не считал возвышение Гитлера единственно верным выбором немецкого народа. Почему бы не предположить, что этот великий народ достоин лучшего фюрера? Да и мир, который он собирается покорить, — тоже? К тому же кумиром Штубера был не фюрер, а Скорцени, Роммель… — вот настоящие романтики войны. Как, наверное, и Беркут. Если, конечно, избавить его от некоторого налета красного фанатизма. Или, по крайней мере, направить этот фанатизм в более разумное русло.

— Скажите откровенно, — нарушил молчание Роттенберг, — вы верите в успех операции «Стрелок»? Она действительно может дать нам нечто реальное в этой игре?

— Приходится верить. Иного решения в создавшейся ситуации я не вижу. Главное — сделать первый ход. Игра есть игра.

— Как бы вы поступили, если бы Беркут попал в наши руки? Просто любопытно.

— Вы спросили об этом в какой-то неопределенной форме, господин оберштурмбаннфюрер. Словно не верите, что он может попасться нам.

— И все же?

— Прежде всего постарался бы поскорее вырвать его из подвала гестапо, господин оберштурмбаннфюрер.

— Резонно. Я подарю его вам. Зная ваше увлечение подобными типами. Я ведь читаю ваши статьи. Прочел все три. Ранке позаботился о том, чтобы они ложились ко мне на стол. Он ревниво следит за вашей карьерой.

— Как всякий мудрый начальник, он заботится о профессиональном росте подчиненных. А что касается Беркута… Вырвав его из ваших рук, я прежде всего попытался б сделать из него вашего же агента. Возможно, даже добился бы того, чтобы его направили в лучшую разведывательно-диверсионную школу.

— У вас такое влияние в Берлине?

— Думаю, что степень моего скромного влияния вам известна, господин оберштурмбаннфюрер.

— Ну да… Отец — генерал. Старые аристократические связи, которые мы, простолюдины из гестапо, всегда воспринимаем с долей легкого неодобрения, ну и, наконец, Кальтенбруннер. Кстати, вчера поздно вечером вашей персоной вдруг поинтересовались из ставки гауляйтера. Сославшись на то, что интерес исходит из Берлина, из высоких сфер. Похоже, что Кальтенбруннер начинает формировать свою собственную команду. Точнее, усиливать ее. Говорят, будто ему даны огромные, почти неограниченные, права в подборе людей и в действиях, направленных на безопасность рейха. Это авторитетное мнение, господин Штубер.

— Надеюсь, характеризуя меня, вы не вспоминали мелкие недоразумения? Впрочем, я бы не обиделся, если бы и вспомнили.

— Я сказал, что, находясь здесь, вы делаете все возможное, что только позволяют обстоятельства и ваше положение.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Штубер. — Там, за линией фронта, русские, наконец, тоже поняли, что Беркут — это личность, — сразу же откорректировал он тему разговора. — И хотят прибрать эту стихию к рукам. Это действительно стихия. Он ведь обычный армейский офицер. Без специальной подготовки.

— Да, я знаю: вы встречались с ним и мирно беседовали. Правда, со мной на эту тему говорили довольно неохотно.

— Тогда у меня создалось впечатление, что он колеблется, — постарался не заметить упрека Штубер. — Наверное, понимает: положение его неопределенное. Время для возвращения за линию фронта после выхода из окружения он упустил, карьеру свел на нет… К тому же он наверняка знает, что Сталин не признает наличия у нас советских военнопленных, считая их предателями. Как и тех, кто вовремя не сумел вырваться из окружения и непонятно чем занимался в тылу врага.

— Он-то пленным, насколько я понимаю, не был. А действие группы можно проследить.

— Ему придется очень долго доказывать это. А 1937‑й советский год этому лейтенанту уже хорошо помнится. Хотя, честно говоря, мне не хотелось бы шантажировать этого человека.

— Допустим, он окончательно заупрямится. Что тогда?

— Дам ему пистолет с одним патроном. На сутки. Вполне достойная смерть. Рыцарства на этой войне пока что никто не отменял.

— Ох-кхо-кхо! — расхохотался-раскашлялся Роттенберг, откинувшись на сиденье, так что чуть не уперся багровым затылком в подбородок Штубера. — Бросьте, гауптштурмфюрер! На этой войне — и говорить о рыцарстве! Да и к чему оно? Нужна победа. Решительная, потрясающая своей неоспоримостью. И тогда все, что мы здесь наделали, что натворили и чего достигли, — само собой обретет сияющий ореол романтизма. А каждый из нас, офицеров СС, истинных воинов, «Рыцарей Черного леса», предстанет перед потомками блистательнее Айвенго.

— Познать истинный смысл войны — значит признать, что смерть, и только смерть, способна представать перед нами в качестве ее высшей истины, — философски заметил Штубер.

Могилев-Подольский — Берлин — Одесса

Примечания

1

Обер-ефрейтор войск СС.

2

Высший воинский чин в войсках СС. Обладателем его был только Гиммлер.

3

Горный лесной массив на Подолии — исторической области Украины.

4

Подполковник войск СС

Content

Богдан Сушинский.
Стоять в огне.
Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

Примечания