Дина Калиновская

О суббота!

Ты, моя дорогая, переживешь меня и будешь вспоминать. А как же иначе?!

Из письма

О стариках? Что можно написать о стариках? Они же почти ничего не чувствуют!..

Из разговора

C КОЛОКОЛЬНЫМ ЗВОНОМ

«Загадочные люди!»

После случаев холеры в городе не стало мусорных баков, но каждое утро под окном звонил колокол и следовало торопиться, чтобы опорожнить ведро.

«Загадочные люди!» — думала Мария Исааковна о мусорщиках.

Этот, таинственный, как бы даже потусторонний, в одной руке держал колокол, а другой рукой играл бумажным шариком на резинке, безусловно обретенным среди мусора. Шарик полагалось отшвыривать от себя подальше, он же с подкупающей покорностью снова впрыгивал в ладонь. Мария Исааковна загляделась.

— Как женщина! — сказал мусорщик с особенным выражением и специально для нее далеко швырнул, с хлопком поймал и великолепно улыбнулся.

Красивый, как оперный баритон, он играл, прислонившись плечом к борту машины, и приглашал побеседовать.

Мария Исааковна аккуратно вытряхнула свой мусор из ведра в лоток и в разговор вступила.

— Тот, — сказала она, — к кому привязана цепью я, — уже умер.

Мусорщик сокрушенно помотал головой: вот горе! вот плохо!

— Я тоже умерла, — добавила она. — Но об этом никто не знает.

Тогда он грохнул в колокол.

Заспешили к нему соседи с ведрами из других квартир, из флигеля во дворе, из ближнего по улице дома, а он все звонил и звонил, как на пожар.

Наконец, успокоился.

Колокол и шарик кинул в привешенный над колесом мешок для антиквариата, граблями стал заталкивать мусор из переполненного лотка в утробу машины. Выглядело это почти как в театре.

А между тем сквозь круглые дырочки почтового ящика уже сверкало оно: почту приносили в семь.

Завизжало на ходу старое ведро.

Мария Исааковна ушла в кухню, ведро тщательно ополоснула, затем опрокинула для просушки на карниз за окном, потом завернула кран потуже, потом убрала с плиты сковородку и даже подумала, не вымыть ли ее. Но, устыдившись своей трусости, своей слабости, отчаянно вздохнула и отправилась по пустому коридору к себе. Заперлась на ключ. Нашла очки.

«Ага! Значить, не забыла старого бродягу!!!» — прочла она и сразу заплакала. И не смогла читать дальше.

— Чудо!.. — восклицала она и плакала, потрясенная не меньше, чем человек, копавший грядку и раскопавший сияющий клад.

«Я зналъ, что не забудѣшь! — читала она, наплакавшись. — Как только я получилъ изве-щенiе и пришолъ в сознананiе отъ бѣзумной радости, я поручиль моѣму агѣнту купить мне туристскiй билѣтъ въ Россiю, сколько бы тотъ нi стоилъ. Я поѣду пароходомъ въ Амстердамъ, далѣе самолѣтомъ въ Москву, оттуда въ Одессу. Через одинъ месяцъ ты получишь изъ Москвы телѣграмму и встречай, милая Марусiнька! Скажи моимъ братьямъ и всѣм, кто мѣня помнитъ, что я ѣду. Сулька мѣня не забылъ?

Прѣданный тебе Гарри Стайнъ».

Письмо было от двоюродного брата Герша, как назвали его при рождении, Гриши, как представлялся он потом, Гарри, как он теперь подписывался, о котором не было известий пятьдесят с лишним лет.

«Никому ничего не скажу!.. Мое!» — твердо думала Мария Исааковна, перечитывая и перечитывая Гришино письмо. Однако как только увидела из окна шагающего к ней через улицу брата Саула, кинулась в коридор и открыла ему раньше, чем он позвонил.

Суббота, суббота! За плечами целая неделя жизни — бездельное, как младенчество, воскресенье, сытое и сонливое; резвый понедельник; буйный вторник; озабоченная, с первыми морщинками среда; озадаченный, подбивающий итоги четверг и пятница, перекинувшая мечтательный мостик в неторопливое утро субботы.

Суббота, суббота! Она кажется нескончаемой — так медленны густые капли времени, так незаметно глазу, неощутимо сердцу зреют они, наливаются полновесностью и, ничем не подталкиваемые, кроме собственной спелости, тихо отчуждаются: без стона, без всплеска падают из прозрачного сосуда дня в разверстое горло сосуда ночи, темного и золотого.

Суббота, суббота! Долгая паутина сумерек!..

ЗЕЛЕНЫЕ КОВРЫ

Сестра ждала в коридоре перед открытой дверью и тут же шепнула:

— Какие новости!

— Э!.. — недовольно буркнул Саул Исаакович, что могло означать: «Оставь! Не нужны мне никакие новости!» Не вытаскивая рук из карманов, он боком протиснулся в дверь.

Нельзя сказать, что Саул Исаакович приходил по утрам к сестре только затем, чтобы пожаловаться на жену. Это было бы несправедливо. Но пока Ревекка убирала их комнату, он удалялся, дабы не мешать ей, дабы не навлечь на себя всегда близкое ее раздражение. Это обижало. Получалось, что уборка — священное таинство, и его нельзя осквернить ничтожным присутствием мужа.

— Перестань наконец все вылизывать! — выбрасывал он флаг бессмысленного протеста, когда назревал момент ухода. Ревекка, как муху, от лица отшвыривала его слова обеими руками.

— Иди, иди, иди! Тебя не касается.

Ужасный жест. Саул Исаакович зажмуривался от оскорбления, надевал фуражку и уходил к сестре, чтобы услышать обязательный при их встречах пароль:

— Ну, как там твоя ненормальная?

Саул Исаакович сразу успокаивался от этих беспощадных слов.

Ну конечно, еще и оттого, что, оскорбленный дома, он пришел к родной сестре, а не на трамвайную остановку, куда убегал в таких случаях, пока Маня служила и по утрам ее не бывало дома.

— А!.. — слабо отмахивался он, что означало: Ревекка есть Ревекка.

Не раздеваясь, не снимая фуражки, не вытаскивая даже рук из карманов, всем своим видом показывая, что пришел только на минутку, только затем, чтобы узнать, как она тут поживает, садился на стул.

— Ну, что скажешь, братик?

— А что сказать?

Он молча сидел, пока не наступала минута, когда Ревекке нужно было вытряхнуть во дворе коврики. Вот она, знал он, унесла на кухню посуду, вот сняла с веревки стиравшиеся каждый день тряпки, вот энергичной походкой отправилась обратно в их комнату и первым делом полила амариллис, мокрой тряпочкой протерла подоконник, другой тряпкой клеенку на столе, третьей, мягонькой, приемник и сервант, вот убирает кровать по особой системе, накрывает стол скатертью, и тут уж Саул Исаакович вставал.

— Уже? — спрашивала Маня.

— Пойду, — отвечал он и делал озабоченное лицо.

— Завтра придешь? — спрашивала она, зная, что придет обязательно.

— Будет видно, — отвечал он, тоже зная, что придет обязательно.

Он торопился и без промаха возникал на своем пороге, когда Ревекка ногой выталкивала коврики в переднюю.

— А, нагулялся! — Она неприятно смеялась, словно, пока он ходил, узнала про него нечто неблаговидное. Он хватал куски бывшего шерстяного одеяла и тащил их во двор трясти.

Потом бывало так. Он больше никуда не ходил, а садился к приемнику послушать последние известия из Москвы или литературную передачу из Киева. А Рива тем временем особым составом протирала стеклышки серванта, поправляла загнувшуюся салфетку, тыкала шваброй по крашеному полу, заставляла поднимать ноги, и Саул Исаакович скрипел стулом, старался занять как можно меньше места в их небольшой комнате, по которой всегда по утрам гарцевало веселое солнце. Он просматривал сначала «Правду», затем местную газету. Он соображал, какой сегодня будет обед, и не отправиться ли вечером в парк послушать, что люди говорят о политике, или, может быть, просто на трамвайную остановку, чтобы встречать и провожать трамваи.

Так в юности они встречали и провожали поезда на станции, где вся их компания толкалась вечерами, завидуя таинственному счастью едущих.

— Ты слышишь, Суля? У меня новость! И какая! — все-таки упорствовала сестра.

— Ну?

Его не интересовали никакие новости. Даже напротив. Он даже смотрел куда-то в потолок.

— Знаешь, кто приезжает?! Никогда не угадаешь!

— Ну?

— Гриша!

— И еще кто?

Теперь он иронизировал. А между тем его губы сами растянулись к ушам, и знаменитая, почти всеми забытая улыбка, та самая улыбка, ради которой красотки местечка надевали лучшие платья, когда он приходил к ним в палисадник, эта улыбка на уже утратившем мужские решительные оттенки лице приоткрыла другое лицо, лицо человека, твердо знающего, что лучшее — впереди.

«Как редко улыбается мой брат!» — обласкала Саула Исааковича сестра мокрыми от счастливых слез глазами.

— Подожди. — Тут Саул Исаакович вынул из кармана руку и повернутой кверху ладонью начертил перед собой широкий стол, на который младшая сестра должна была выложить всю правду. — Во-первых, откуда ты взяла, что он приезжает, вот что интересно! — Он строго ткнул в невидимый стол пальцем.

— Из его письма, конечно! — Мария Исааковна осторожной рукой пошарила под подушкой и развернула конвертом сложенное письмо. — «Ага! — прочла она. — Значить, не забыла старого бродягу!!! Я зналъ, что не забудешь!» — прочла она и посмотрела, ликуя.

— Он даже не написал: «Здравствуй»? — спросил Саул Исаакович.

— Ты узнаешь его? — спросила сестра.

— На него похоже!

И они расхохотались до слез.

Зазвонил колокол. Это звонил не мусорщик, а дежурный матрос в мореходном училище возвещал начало занятий. Окна училища были все — нараспашку.

— Он поручил своему агенту! — разыскивая по всем карманам носовой платок, визгливо крикнул Саул Исаакович и, не найдя платка, крикнул тоном детства и власти: — Дай мне какую-нибудь тряпку!

— О чем ты плачешь, братик мой! — воскликнула Мария Исааковна. — Она подала ему платочек.

— Он поручил своему агенту! — сморкаясь, возмущался и радовался Саул Исаакович. — Мы думаем, что его уже черви съели, а он, оказывается, поручает что-то своему агенту!

Время трясти ковры проскочило, и незачем было торопиться домой, но Саул Исаакович уже через пять минут был дома.

«Сейчас ты будешь потрясена!» — смеялся он по пути.

— Ты помнишь Гришку Штеймана? — спросил он, представ на кухне.

Рива вылавливала косточки, луковки и морковки из кипящего бульона. Она даже сморщилась от сосредоточенности.

— И — что?

Саул Исаакович помолчал.

— Приезжает! — крикнул он, и Ревекка вздрогнула.

— Поэтому ты не мог вытрясти ковры?

— По-твоему, моя новость не заслуживает внимания?

— Не знаю, — усмехнулась Ревекка. — Кто он мне?

— Так. Хорошо. Дай на дорогу — я поеду к Асе, — заявил Саул Исаакович.

— Зачем тебе Ася?

— Дай шесть копеек и не разговаривай! — скомандовал он.

И то, что он не вышел из себя, и его голос не звякнул, как треснутая чашка, удивило его самого тоже. Рива же повернула голову в его сторону, так далеко в сторону, как только птица может повернуть, как птица, посмотрела на него, не мигая.

— Возьми под салфеткой… — проговорила она.

РАДУЙТЕСЬ!

А тем временем Мария Исааковна, пьяная от счастья и злорадства, собралась к Гришиным братьям. Братьев было двое.

«О, им не слишком понравится, что не они нашли Гришу! Сами за все годы не догадались разыскать его!» — Так думала она, идя к старшему, Моне.

И было так.

— Радуйтесь, вы знаете, кто нашелся?

— Босяк?.. — неуверенно пробормотал Моня. После смерти их отца Моня остался старшим мужчиной в доме. Для воспитания братьев он применял только одно педагогическое средство — старые вожжи. Однажды Гриша после наказания за очередную ночевку в цыганском таборе удрал не снова в табор, не к дяде Исааку, где его любили, не к раввину, у которого он учился, не к начальнику станции, который баловал его катанием на паровозах, а в Турцию. С тех пор они не виделись.

Хрупкая, голубоглазая Монина жена Клара, за целый вечер ни разу не вставшая с кресла, кокетливо наклонила голову и спросила:

— Ты не можешь, Манечка, написать ему, что Наташе двенадцать лет, а Володичке — восемь? Пусть он привезет что-нибудь американское нашим внукам!

Зюня, второй брат, внушил себе, что Гриша, вне сомнения, умер, если столько лет не давал о себе знать.

— Радуйтесь! Вы знаете, кто нашелся?

— Соня! Иди сюда! Пришла Манечка! Она еще что-то ищет и находит! А мы — мы только теряем!

— Ты что-то потерял? — спросила Соня, выйдя из кухни с приветливой милой улыбкой.

— Гриша нашелся!

Зюня поднял брови, как поднимал их, удивляясь, Гриша.

— Какой Гриша?

— Какой?! Не догадываешься? — прошипела она, не в силах простить ему схожести с братом. — Через месяц он будет здесь!

— И что он, миллионер?

— Ты сам у него спросишь.

— Ты думаешь, что открыла Америку? Или я еще до войны не имел его адреса? Прежде чем что-то предпринимать в таком вопросе, стоило посоветоваться с его родными братьями!

Соня поставила на стол чайник, села сама и, разрезая торт (у них в доме всегда имелся торт), примиряющим тоном сказала:

— Боря же… он же на очень ответственной работе…

«Сами пейте свой чай! Кушайте сами свой торт! Гриша едет ко мне и ради меня! Можете не ждать его, можете не радоваться ему, очень хорошо!» — в таком настроении шагала домой хлопнувшая дверью.

«Еще надо бы сказать Зельфонам, — размышляла она, — но это успеется», — решила она.

Зельфоны были земляки, кодымчане.

И все-таки зашла к Зельфонам.

Зельфоны сделали вид, что с трудом припоминают Гришу.

— Это какой же сын Штеймана? Рыжий? И он о нас спрашивал? Зачем мы ему? Ну, пусть будет здоров, передай ему привет.

Решение разыскать Гришу пришло к Марии Исааковне не вдруг. Пленительную эту идею она как бы вынула из тайника, из никому не известной щели, как бы взяла в сберкассе пятьдесят лет хранимое сбережение.

Осенью она подумала: не выйти ли ей на пенсию? Она была почти уверена, что, как только оставит работу, тут же умрет от безделья. Все решил заведующий отделом, старый друг, молодой еще человек.

— Ты не боишься умереть от скуки, мамуся?

— Хватит! — сказала она. — В чем дело?!

И написала заявление. Насладившись лестной для себя истерикой главного бухгалтера, она с неподписанным заявлением пошла к начальнику пароходства. Сама дала ему понять, что сознает, какой урон наносит всему каботажному и дальнему судоходству.

И вот уже ей вручили каминные часы от сотрудников бухгалтерии и холодильник от пароходства, и были сказаны слова, и были цветы и слезы.

Чтобы не умереть от безделья сразу, она у известного портного, обшивающего даже артистов оперетты, сшила два пальто. На толкучке купила французский шарф, югославский плащ, итальянскую кофту, английские туфли. Сладость грандиозных покупок, головокружение от сумасшедшей выдумки разыскать Гришу — вот он, хрустальный бокал, поднятый в ознаменование новой жизни.

ДОЧЕРИ

С шестью законными и двадцатью тайными копейками в кармане Саул Исаакович отправился из дома в том приподнятом настроении духа, которое бывает у путешественника перед отбытием в далекие страны. Из-за угла к остановке вывернулся трамвай. Саул Исаакович погрузился на площадку заднего вагона, стал перед открытой дверью, приготавливаясь с таким веселым страхом к езде через мост и на гору, как если бы собирался соскочить на полном ходу. Со звоном подкатили к мосту, со звоном промчались через него, со звоном понеслись в гору. Трамвай останавливал поперечное движение на перекрестках. Саул Исаакович не сошел по ступенькам, а спрыгнул, не перешел улицу, а перебежал, и очутился, наконец, там, где намеревался истратить заначенные деньги — напротив кинотеатра продавали мороженое.

«Гришка! — прыгало в нем. — Гри-гри-гришка!»

Шел фильм «713-й просит посадки». Речь, по всей видимости, шла о самолете, но афиша изображала женщину с лицом застенчивым и прекрасным. Таких неприкаянных глаз Саул Исаакович не помнил со времен Веры Холодной. Он уже купил мороженое и остался потому без возможности заглянуть в кино.

— У нее погиб муж в самолете? — спросил он билетершу.

Пока шел сеанс, толстуха вышла подышать свежим воздухом.

— Кто вам сказал?

В аптеке у Асиного отдела стояла очередь. Ася отпускала аптекарские товары без рецепта. Саул Исаакович всегда поражался и недоумевал — куда, как, каким таким образом здесь, в аптеке, исчезала без следа та не идущая к ней мальчишеская грубость, которую она прихватила с войны и оставила себе навсегда. Покупателям она не бухала, как отцу, по-приятельски толкая его в живот: «Выше тонус, батя!», или мужу, шлепая его по добрым губам: «Гагры, товарищ капитан, только в комплекте с супругой!»; или с сыном, выстраивая у него под носом фигу: «Женишься, диверсант, на четвертом курсе, и — точка!» Своим покупателям она советовала, что и как принимать, что чем мазать, полоскать или капать, ласково. «Чего вам?» — спрашивала вкрадчиво, как секрет. Невероятно, но в аптеке она становилась довоенной девочкой. Наслаждение было наблюдать за ней исподтишка.

Ася заметила отца только тогда, когда подошла его очередь, и вместо чека он подал ей мороженое.

— Что? — спросила она аптечным голосом.

— Погуляй со мной!

— Леночка, постой за меня минутку! — крикнула Ася в застекленную дверь и вышла в зал, слизывая на ходу потекшее по руке мороженое.

По-фронтовому, локтем, как своего парня, подпихнула его к двери, и из прохладной кафельной аптеки они вышли на горячий асфальт.

Саул Исаакович залюбовался стройностью тонких ног и детской ее манерой лизать мороженое.

— Слушай, приезжает один человек — Гриша, товарищ детства.

— Кодымчанин? — рассеянно спросила она, щурясь на солнце и наслаждаясь жарой и мороженым.

— Конечно, кодымчанин! Я ведь говорю, друг детства, двоюродный брат. И откуда, ты думаешь, он приезжает? Из Америки!

— Что он там делал? — Она взяла отца под руку и пошла с закрытыми глазами, запрокинув голову, чтобы загорало лицо.

— Ты подумай, он удрал на турецком пароходе из родного дома! И я бы удрал с ним вместе, мы обо всем уже договорились. Меня удержала твоя мама.

— Обалдеть можно! — дремотно мурлыкала она, не разлепляя глаз.

— Сколько нам было — четырнадцать, ну не больше пятнадцати. Твоя мама вцепилась в меня, как кошка!.. Я ей сказал, что скоро вернусь богачом, так, знаешь, она устроила страшный скандал! Мы уже были женихом и невестой, нас обручили. Она имела полное право…

— Вас обручили в четырнадцать лет?! — как бы проснувшись, воскликнула Ася.

— Примерно, не помню точно, может, нам было по пятнадцать. Мы с Гришкой вскапывали огороды и порядочно подзаработали на дорогу. Я, само собой разумеется, отступился от своей доли, раз так получилось… Гришка — это фигура!

— Знаю всех вас подряд, кодымские тихони!

— Что были мы рядом с ним?! А он знал, что делается в мире. Он говорил с раввином по-древнееврейски, он по-французски мог говорить с начальником станции, он дружил с целым табором цыган и песни пел, как настоящий цыган! Он перечитал всего Майна Рида, и у нас была своя лошадь. Твоя мама Гришу терпеть не могла. Гришка как-то даже опозорил ее перед всем местечком.

— О, опозорил? Это интересно.

— Она села верхом на нашего жеребенка. Все хотели на нем покататься… Доверчивая девочка! Только она залезла в седло, мерзавец Гришка хлестнул глупого жеребенка по ногам! Она проскакала по всему местечку, у нее поднялась юбка и ноги совсем голые, а была суббота, все старики сидят возле домов. Мама и сегодня не может слышать Гришкиного имени!

Они потихонечку шли наклонной улицей и незаметно дошли до конца квартала. Мороженое кончилось, надо было возвращаться.

— В общем, ты ужасно рад, что он приезжает. — Ася вытерла руки платком.

— Что значит — рад? Нам есть о чем вспомнить! — И они повернули к аптеке.

Ну вот, три мраморные ступени и алюминиевый каркас двери — аптека. Саул Исаакович подождал, пока она взбежала по ступеням, покивала ему и растворилась за прозрачной дверью.

— Лейся, лейся, чистый ручеек с битым стеклом! — знал он, скажет Ася Леночке. Это был их пароль. Это означало, что Ася благодарна за подмену.

К Аде, второй дочери, Саулу Исааковичу идти не слишком хотелось. Она работала в ателье. Из-за заказчиц Ада разыгрывала роль чужой и любезной дамы.

Ады на месте не оказалось.

Как почти во всех учреждениях города, парадный вход в филармонию не действовал. Любители музыки толклись в боковом проходе подвального этажа, а гранитная триумфальная лестница не возносила наверх никого, и дубовая дверь под самым куполом не открывалась никому.

Специально в филармонию Саул Исаакович не пошел бы, никаких дел там у него не могло быть.

А тянуло. О, какая лестница под сенью портала! Какая лестница!

Вероятно, знатоки смеялись бы, понимал он. Вероятно, осознавал он, для них этот дворец хуже оперного театра. Саула же Исааковича не интересовало ничье тонкое мнение.

Здесь не видно было зеленой таблички — указующий перст «Вход рядом», но на гранитные ступени под синий купол с золотыми знаками зодиака, под фонари-глобусы на витых столбах не ступала ничья досужая нога и без таблички. Здесь было холодновато, чисто, чуть-чуть пахло склепом. Это был покинутый храм, и хотелось узнать, что здесь бывает ночью, как. Архитектор Бернардацци из высокой ниши смотрел прямо перед собой со стариковским презрительным выражением.

Саул Исаакович приходил сюда, поднимался на несколько ступеней и погружался в удивительную тишину, волшебным образом хранимую распахнутой на шумный перекресток раковиной.

Побыть здесь — не значило чего-то ждать. Побыть здесь значило — побыть с самим собой. Случалось, какой-нибудь прохожий, чаще всего такой же старик по распространенной в городе манере свойски заговаривать на улице останавливался с законным любопытством:

— А оперный театр вы видели?

Саул Исаакович немедленно спускался вниз, ничего не отвечал, а уходил.

Подойдя к филармонии, он первым делом огляделся, нет ли поблизости общительного бездельника. Его не было. Саул Исаакович поднялся на несколько ступеней.

— Гриша! — крикнул он. Эхо здесь было отличное:

— Гриша!.. а!.. а!.. а!.. — И Саул Исаакович сел на ступеньку, расположился отдохнуть и подумать.

— А оперный театр вы смотрели?

Внизу, опираясь на палочку, улыбался ласково, как больному, кроткий старичок.

ДВА СТАРЫХ БУЛЬДОГА

В великом волнении обдумывал старый Соломон Штейман, как с наибольшим достоинством встретить блудного брата.

В юности они все трое — и сам Моня, и Зюня, и Гриша — были на одно лицо, и никому не надо было долго объяснять, что это сыновья одного отца. Зюня до сих пор был похож на старшего брата. Шаркал также, облысел точно так же. Точно так же, как у Мони, у Зюни сначала потолстели, потом обвисли щеки, и стали братья похожи на двух старых бульдогов.

«Через месяц, если даст Бог и ничего не случится, — думал Соломон Щтейман, — здесь в этой комнате за круглым столом соберутся три старых бульдога и самому старшему надо будет сказать нечто самому младшему. Но — что? Что он, Моня, думал Моня, поняв раз и навсегда, какой из него воспитатель, собственного ребенка целиком доверил жене, и девочка выросла послушной, никуда от родителей не убегала, пока не вышла замуж? Что он, Моня, тридцать шесть лет проработал начальником снабжения крупного завода, и при нем завод не знал перебоев с материалами, а теперь на его месте сидит дама с высшим образованием, и завод имеет регулярный дефицит труб большого калибра?..»

Пришел Зюня. Моня никогда не был так подтянут, как Зюня. Тот всегда выбрит, непременно в галстуке, в превосходном пиджаке, с портфелем.

— Как поживаете?

Зюня стал выкладывать на стол из портфеля сначала букетик ландышей, затем цыпленка и, наконец, картошку, прошлогоднюю, конечно, но отличную, американку.

— Так что ты скажешь? — Моне не терпелось поговорить о Грише.

Когда Гриша удрал, Зюне было семнадцать лет, и он требовал, чтобы его командировали в Турцию на розыск и поимку младшего брата.

— Ну, Зюня, что ты скажешь по поводу новостей? — повторил старший брат.

— Скажи мне, — ответил Зюня, — в письме, которое лежит на столе, ты о чем пишешь Гуточке?

— Конечно, о новостях!

— И ты спрашиваешь у нее, как она к этим новостям относится?

— С какой стати я должен спрашивать?

— А с какой стати ты награждаешь единственную дочь дядюшкой из Америки? С какой стати ты украшаешь их анкеты — дочери, зятя, внуков — графой «родственники за границей имеются»? Кроме того, ты ведь не знаешь, чем он там занимался пятьдесят с лишним лет? Возможно, он человек с темной биографией. С какой стати?

Соломону Штейману, проработавшему много лет снабженцем на крупном заводе, великому мастеру обходных маневров, дипломатия достаточно надоела. Больше того, он заболевал тупой тоской, если кто-то начинал морочить ему мозги. От тех немногих людей, с которыми он теперь виделся, хотелось только прямых вопросов, только простых ответов.

«При чем тут Гуточка и ее анкета! — тоскливо подумал Моня. — Ведь ясно, что речь идет не о Гуточке, а о занимающем высокое положение Боре!»

И Моне захотелось на улицу, захотелось самому поехать на Привоз, самому выбрать для Клары ландыши, самому приторговать цыпленка, самому принести домой много картофеля.

— Зюня, сколько здесь картошки? Килограмма три?

— Пять!

— Тебя обвесили. Нет, ты не волнуйся, я заплачу за пять! Что ты ее разложил тут? Сложи обратно в портфель и неси на кухню — под раковиной стоит посылочный ящик. И поставь чайник на газ, если хочешь чаю.

— Ну, Моня? — Зюня помрачнел. — Это ведь не шутки!

— Ты насчет чего?

— Насчет Гриши.

— Насчет Гриши? А — что насчет Гриши? Ты что-то говорил насчет Гуточки, так Гуточке я написал.

— Моня, ты идешь на кухню? Принеси воды для ландышей, — попросила Клара.

— Иду, дорогая. Давай, Зюня, твой портфель, я высыплю наконец картошку!

— Я пойду с тобой. Ты шутишь, Моня, — сказал брат в темном коридоре, — а я шутить не имею права. Боря военный, и другой профессии у него нет. Леня уже в девятом классе, ты знаешь, какой он способный мальчик. Кто-нибудь из Штейманов был дипломатом?

— Ты думаешь, уже пора кому-нибудь быть?

— У мальчика мечта с седьмого класса! Он идет в школе на золотую медаль. И все может перевернуться. Я пришел для серьезного разговора, Моня!

— Высыпь наконец картошку, что ты с ней носишься? Вот ящик!

— Подожди, выслушай меня. Я пришел просить тебя оставить все так, как было последние пятьдесят шесть лет. Пятьдесят шесть лет у тебя был один брат и у меня был один брат. Я не спал всю ночь, я думал, что нам делать.

— Ты думай, что тебе делать, — пробормотал Моня, припертый к газовой плите.

— Подожди! Чем Гриша занимался эти пятьдесят шесть лет, ты знаешь? И я не знаю. А если мы спросим его, ты уверен, что он обо всем скажет правду?

«То, что Зюня говорит, вполне вероятно: Гришин приезд может каким-то образом усложнить жизнь детям…» — подумал Моня, но открывшаяся вчера возможность увидеться с Гришей уже слилась со всеми его чувствами, и отказаться от встречи он не мог.

— Ну, Моня?

— Что — ну? Я не знаю, чего ты от меня хочешь!..

— Ты не знаешь! Ты не знал, что делал, когда за какую-то ерунду избил мальчика до полусмерти, ты не знал, что делать, когда он удрал, теперь ты не знаешь, что делать, когда ему взбрело в голову явиться! Но я знаю. Я пошлю телеграмму, Моня.

— Какую телеграмму?

— Международную телеграмму от твоего имени.

— Чтобы он не приезжал?

— Чтобы он подождал до будущего года. Он уехал — кого-нибудь спрашивал? Теперь он прибывает, тоже никого не спросив!

— Через год кого-нибудь из нас может уже не быть.

— Значит, такова судьба.

— Гриша решил приехать, и я не могу сказать ему: «Не делай этого!» Потому что его желание увидеть нас естественно. А то, что говоришь ты, очень серьезно, но разве я могу тебе помочь? Разве я могу пойти против того, на что надеялся всю мою жизнь? — монотонно и тихо, как самому себе, пробубнил Моня.

Но Зиновий Захарович услышал все до единого слова.

— А я так и знал!

— Я бы тоже на твоем месте защищал свое дитя телом своим от любой неприятности, Зюня.

— Я пошлю телеграмму!

— Нет, Зюня, я ведь сказал — нет, ты этого не сделаешь.

— А если я сделаю?

— Прокляну в синагоге, — устало понурился старший брат.

— О! — презрительно воскликнул Зюня и стал ходить по кухне большими шагами.

— Больше я ничего не смогу сделать, Зюня… Больше нам с Гришей нечем защититься…

«Бедный Зюня, он конечно же не спал всю ночь, у него совершенно больные глаза. Бедный Зюня, он всегда оставался средним братом, даже когда пропал Гриша, он оставался средним. Бедный Зюня, от него всегда больше требовали, чем ему давали… И что делать, он всегда был из тех людей, с которыми почему-то приятно быть жестоким. Бедный, бедный мой брат!..»

— Высыпь картошку, что ты, в самом деле, в нее вцепился? А я… Подожди, я забыл, зачем пришел… Стакан!

— Что же будем делать, старший брат?

— Ничего! Разве что припасать хорошее вино!

— Перестань прикидываться дурачком!

— Купить хорошее вино и ждать — разве глупость? Ждать и предвкушать радость великую!

И Моня открыл кран. Задрожала труба, струя вырвалась, толкнулась в старинную раковину, потом в стакан, выскочила из него сумасшедшим фонтаном, оплескала пол и стены, брызги полетели по всей кухне, оросили пространство.

— Зачем ты так сильно пустил?!

— Люблю!

И понес в мокрой руке, торопясь и шаркая, стакан с холодной водой, которую с такой шумной настойчивостью, с таким веселым рвением, с таким молодым напором вручил ему старый городской водопровод.

— Зюнька! Закрой кран и подотри вокруг раковины! — крикнул Моня из коридора. И успел принести Кларе, пока пузырьков в стакане оставалось еще много.

К Гришиному приезду, решил Моня, следует всю комнату украсить стаканами с чистой водой.

— Клара, — сказал Моня, подойдя к окну. — Клара, а ведь уже зацвел твой каштан!

Конечно он не поручил Зюне отправить письмо в Кишинев дочери. После ухода брата Моня надел куртку и вышел на улицу, чтобы собственноручно опустить письмо в почтовый ящик возле райкома, ящик, которому он доверял.

ОЖИДАНИЕ

Душа Саула Исааковича готовилась к встрече, омолаживаясь новыми желаниями. Бедовые желания рождались, очевидно, во сне. Проснувшись утром, Саул Исаакович уже страстно хотел чего-то, о чем он никогда раньше и не думал. А если думал, то без воодушевления.

Как-то, еще лежа в постели, он спросил у Ревекки:

— Тебе не надоела наша печь? Уже пять лет у нас паровое отопление, а она — стоит!

— Что?

— Что она тут стоит, как памятник?

— Мешает? — удивилась Ревекка. — Мне — безразлично…

Когда Ревекка вернулась с базара, половины печи уже не было. Саул Исаакович и печник из соседнего дома складывали на лестничной площадке штабелем старинный берлинский кафель.

В другой раз утром Саул Исаакович обнаружил себя собравшимся в гости к Моне Штейману. Пошел. И было необычайно хорошо в Монином доме. Худенькая узкорукая Клара молчала и таинственно улыбалась, посматривая на мужчин аквамариновыми глазами. В ее слабости и молчаливости было столько тонкого, женского, что Саулу Исааковичу неудобно было при ней сидеть.

Как-то, чуть открыв глаза и осознав утро, он страстно захотел, чтобы тут же наступил вечер и можно было отправиться в филармонию, побывать там наконец ночью.

На улице шелестел настойчивый душистый дождик. Люди почти не попадались. Троллейбусы проходили редко, фонари горели вполнакала. А купол сиял, как опрокинутое озеро под луной. Да, он так и думал — ночью здесь было еще возвышеннее.

— Гриша! — негромко сказал Саул Исаакович.

— Гриша-а-а! — исправно ответило разбуженное эхо.

Сдавленный женский смешок перемешался с детским всхлипыванием дождя, а молодой мужской голос весело откликнулся:

— Уже спит.

И ЕЩЕ ОЖИДАНИЕ

Прошло около месяца. От Гуточки папе и маме прибыло ответное письмо. Круглым, понятным, родным почерком дочь сообщала, что все здоровы, что дети определены в пионерский лагерь, а у нее самой наметилась путевка в закарпатский санаторий, что она вынуждена уехать в Закарпатье раньше, чем дети — в лагерь, и отправку детей придется осуществить мужу. Так что, к большому, конечно, сожалению, никто из них не сможет приехать, чтобы представиться папиному брату. Тетя Хая, естественно, свободный человек — она вправе делать все, что ей придет в голову. Но дело в том, что на комбинате как раз сейчас начинается ответственный период, и было бы жестоко, писала она, оставлять мужа одного, чтобы некому было даже чайник на плиту поставить или помидоры для него порезать. Кроме того, писала она, тетя Хая папиного брата никогда в глаза не видела. Но деликатесов для приема гостя Гуточка непременно пришлет. Так она написала.

Клара, наверное, сто раз перечитала письмо. После каждого прочтения говорила:

— Я бы тоже не отказалась от санатория! — И с застенчивостью прикрывала рот, как-будто говорила что-то не совсем приличное для дамы.

Кондитер Гутник не хотел отдавать Клару, пока не выдаст старшую дочь Хаю. Семь лет, как Иаков Рахили, дожидался Моня своей Клары. Только на седьмой год — над Соломоном уже смеялись — Гутник дал горькое согласие, отчаявшись добыть в дом второго жениха. Будь его, Соломонова, воля, он, между прочим, жалея старика и мечтая об огромной семье, взял бы за себя в конце концов обеих. Ведь Хая так и не вышла замуж, бедняжка. Моня почему-то всю жизнь, особенно после смерти тестя, чувствовал себя перед ней виноватым. Наверное, он и был виноват, иногда думал он. Недаром Хая с самого начала их родства гордо установила и жестко держала дистанцию, которая подчеркивала его перед ней виноватость. Всю жизнь с ней было непросто. Как полагается незамужней родственнице, она помогала женским трудом семье младшей сестры, исполняла тысячу разных поручений, иногда унизительных, вроде того, когда нужно было продать на толкучке поношенные вещи. Но взамен Хая не принимала ничего. И немало крови им перепортила своим гонором. Она раздражалась и долго не приходила, если Моня с Кларой позволяли себе вольность и портили день ее рождения дорогим подарком. Хая служила им, но только потому, что ей так нравилось, и не намерена была получать плату. В свой день рождения она, если хотела, сама приходила к ним с угощением. Она никогда не болела и ни от кого не зависела. Она не выносила ничего неточного и своим одиночеством тоже желала владеть абсолютно.

Да, Хая не вышла замуж, но зато!.. Сейчас она жила в Кишиневе. И вот если Моня перед Хаей в чем-то неясном и виноват, то Хая вполне определенно отомщена. Именно она вынянчила Наташу и Володичку и продолжала жить с ними, его внучатами… Такой поворот.

В открытое по-летнему окно на минуту вплыла и затихла знакомая вечерняя мелодия — телецентр заканчивал работу.

Моня погасил ночник, по потолку потекли тени улицы, над головой заныл одинокий комар, во дворе кто-то кому-то негромко свистнул.

— Моня, ты спишь?

— Нет!

— Моня, напиши завтра Гуточке, пусть скажет, что нужно Наташе и Володичке. И тогда ты напишешь своему брату. В Америке все есть.

— Не выдумывай, спи!

«Да, — думал он, — но что же все-таки сказать Грише, — думал он, — когда Гриша встанет на пороге?»

Утром пришло решение.

— Ты полагаешь, сукин сын, — скажет старший брат, — как только ты удрал в свою Турцию, я сразу же швырнул вожжи в пылающую печь? Ты так полагаешь? Но ты ошибаешься. — И снимет подтяжки и влупит ему подтяжками, как следует.

И будет то, что надо.

ЯСНЫЕ ОКНА

Саул Исаакович теперь по два и по три раза в день бывал у сестры, чтобы не пропустить Гришиной телеграммы. Как-то пасмурным утром он вышел из дома, оглядел мокрую после ночного дождя улицу в одну сторону — до Суворовских казарм и в другую сторону — до решетки у обрыва, за которой мерцало море, увидел матроса, болтающего по телефону-автомату, увидел фургон со свежим хлебом у булочной и мотороллер с прицепом, нагружаемый у пивной пустыми бутылками, увидел клочья темной тучи над улицей, и с такой решительностью направился в парк искать партнера для игры в домино, словно Гриша шел с ним и спешили они на другой конец местечка драться с тамошними.

В парке по набережной аллее, по той ее стороне, где не росли большие деревья, но зато через низкий парапет было видно все, что делалось в порту, прогуливался единственный человек в шлепанцах и халате, больной из госпиталя, крайнего в переулке дома. Саул Исаакович пошел вдоль парапета. Коробка с домино постукивала в кармане.

На итальянское судно грузили тюки столь внушительных размеров, что кран мог закладывать в сетку штуки по четыре, не больше. Размышляя о том, хлопок ли это или пенька, а возможно, и валенки на экспорт, любуясь величавыми действиями кранов, прислушиваясь к приятному, почти музыкальному клацанью металла в порту, наслаждаясь мокрыми запахами парка, Саул Исаакович дошагал до крепостной башни. Возле крепости, вернее, возле уважаемых остатков ее обнаружилось, что ходячий больной исчез. Непонятно было, куда он исхитрился деться: впереди аллея была совершенно пустынна.

Пришло в голову пожить некоторое время одиноко где-нибудь в шалаше, чтобы не было поблизости людей, но были бы звери и птицы. А он бы в своем шалаше просыпался до рассвета и слушал бы птиц. Саул Исаакович подумал и помечтал немного уже не о шалаше, а о неторопливой бесцельной ходьбе по дорогам, налегке, с узелком, помечтал о ночевках в стогу или под кустом, помечтал о воде прямо из реки. Дул ветер и было сыро нездоровой сыростью. В парке не появлялся никто. Саул Исаакович властвовал над мокрыми деревьями — они шумели сейчас для него одного, над памятью о турках, построивших некогда крепость, над влажным воздухом, наслаждался своей властью и обдумывал подробности возможного бродяжничества.

Конечно, в Ясные Окна он придет непременно. И найдет сарай, где его и покойного теперь Мишу Изотова и Галю Сероштаненко держали под замком. Была осень двадцать первого года. Они шагали от села к селу, три товарища из отдела агитации, три кожаные тужурки. Они несли с собой плакат и три выступления единого смысла и содержания: не бояться банд, поскольку все ликвидированы, сеять на новых землях, поскольку земля — крестьянам, доверять Советам.

Саул лежал на полу скорчившись, поднялся жар во всем теле, рана в паху адски болела, но сознание он больше не терял. Когда оглядывался, видел одно и то же: Галю под окном, молчаливо нянчившую отрезанную свою косу, и Мишу с разбитым лицом.

Вокруг них вчера стояли в кольцо. Было произнесено слово «шпионы», грянул тот самый удар ятаганом в пах…

Среди ночи женщина отперла сарай и прошептала в щелку: «Бричку залыште потом на станции». В Константиновке горело, в Вишневом тоже горело, там стучал пулемет.

— Это Тютюник, — сказал Миша. — Кто считает, что он всякий раз уходит в Румынию, тот в корне ошибается.

Начал моросить дождь, а туча с моря несла, по-видимому, настоящий ливень, но Саул Исаакович не уходил — так важно было для него свободное чувство, которое давал разомкнутый горизонт и одиночество. Он не забыл о ходячем больном, он понимал, что человек, сумевший провалиться под землю, сумеет и выйти из нее, но надеялся, что тот не будет торопиться. Он хотел без помех додумать и дочувствовать план путешествия до конца, зная, как недолго сползти с одной хорошей мечты на другую. Нетвердым стало его внимание к делам и решениям после ранения в Ясных Окнах.

«Найти сарай, — решил он. — Надо найти тот сарай, как находят забытую могилу. И постоять у могилы счастья с Ревеккой, у могилы ее молодой смешливости, у могилы простых отношений с друзьями, равноправия среди мужчин, покровительства над женщинами… А потом пойти по краю дороги или совсем без дороги. Идти и идти…»

«Ревекка! — горько думал Саул Исаакович. — Бедненькая уверена, что никто в мире не знает, как они жили после Ясных Окон, что можно скрыть от людей, если ходить не в общую баню, а в отдельные номера. Она говорила, что не желает, чтобы обсуждали ее ночную жизнь.

«Их ночи! — думал он. — О Господи!»

Некоторое время ночи были молчаливыми, иногда — с бледными утешениями. Потом бессонными, с плачем, с истерическими выбеганиями на кухню, с ужасными словами. А потом опять без утешений и без истерик. Они жили по-старому, спали вместе, но перенесли к себе в спальню кроватки дочерей. Вторая комната стала парадной. И в эту комнату он притащил вернувшегося в их город Мишку Изотова, холостяка. С умыслом притащил. Единственного, кто знал. С тайной мыслью притащил: «Пусть будет, что будет! Дикая моя птица, ты — свободна!»

Мишка был строг. Но через месяц Саул все увидел в их глазах и услышал в их смехе и в их молчании.

Какой был год!

Ревекка готовила в тот год вдохновенно. Миша давал в семью деньги, а Ревекка чуть не ежедневно бегала на Привоз. В кухне благоухало, стол накрывался даже в будние дни чистой скатертью. А ночью, лежа рядом с Саулом, Рива болтала о мелочах дня. Вот какой был год.

Испортил все он сам. Однажды утром, забыв нечаянно папку с отчетом, помчался обратно. Всего пять минут прошло, как он захлопнул дверь.

«Всего пять минут!» — думал он и надеялся на эти пять минут.

Он вошел, взял на столе бумаги и сразу вышел. Но тайна, хоть и была тайной только для видимости, перестала быть тайной вообще.

Миша съехал. Миша сказал:

— То было грехом, а это было бы свинством.

А Маня ничего не знала. Весь тот чудный год она ходила к ним в гости. Еще через год они поженились — Маня и Миша.

Миша любил декламировать стихи Валерия Брюсова «Мой дух не изнемог во мгле противоречий». Но они, и Миша и Ревекка, долго еще терзались, при встречах тяжело не смотрели друг на друга.

По ноздреватой стене крепости поднималась гусеница.

«Зачем? — подумал о ней Саул Исаакович. — Зачем она тащится по каменной пустыне, когда нужные ей листья совершенно в другом направлении? Роскошная! Пушистая! Прямо-таки драгоценность из музея! Несчастная, не знает, что делает! Ей кажется, что она ползет по дереву и скоро достигнет изобилия!»

Саул Исаакович подставил палец под ее движение, похожее на дыхание. Гусеница наползла, цепко облепилась. Но только Саул Исаакович перенес ее на траву, упруго развернулась и бесповоротной волной упрямо полилась к стене.

«Вполне возможно, — каялся Саул Исаакович, — ей от рождения предопределено однажды совершить бессмысленное путешествие. Очень вероятно, что сверху она уже не пешком сойдет, а слетит на шелковых крыльях. Природа!» — восхитился он затейливости и утонченности всякого земного устройства. Вот тут-то от стены крепости отслоился больной из госпиталя в байковом халате незаметного военного цвета. Он оказался узкоглазым стриженным под машинку новобранцем.

Молодые солдаты действовали на сердце Саула Исааковича определенным образом: ему нестерпимо хотелось кормить их булочками с изюмом.

Солдат подошел близко, но заговаривать не торопился.

— Не заболел бы — не увидел бы моря, — помолчав, сообщил он. — В общем, повезло!

— Это — смотря какая болезнь, — возразил Саул Исаакович.

— Плеврит, — пожаловался солдат.

— А врачи разрешают гулять по сырой погоде?

— Окно палаты не смотрит на море, — объяснил солдат.

— А родители? Мама, папа — где проживают?

— Казахи мы.

— А!.. И как же тебя зовут?

— Симбек. Симбек, Симбек, — трижды повторил солдат, привыкший, очевидно, к переспрашиванию.

— Огромная страна! Я был в Казахстане. Верблюды! Лошади! Юрты! Но что такое — ваши женщины! — говорил Саул Исаакович размеренным тоном человека, имеющего вкус к неторопливой восточной беседе. — Я не говорю — молодые, это не надо обсуждать, молодые везде замечательны, правильно? Но — старые! Старые женщины у вас прекрасны.

А гусеница тем временем доползла уже до верхнего ряда каменной кладки — Саул Исаакович не упускал ее из виду. Он вдруг загорелся желанием немедленно отправиться в Казахстан.

«Изумительный край! Юрт, — допускал он, — нет, но люди те же! Приятные люди, особой красоты лица, особой легкости фигуры!»

Он ясно вспомнил четырех старух в черных платьях и мягоньких сапожках. Они сидели возле теплой стены большой юрты и белые платки обвязывали их лбы, и так красиво свисал от виска вдоль щеки длинный угол. Все четыре были сухощавы и сидели на корточках бесподобно гибко, как девочки. Они смотрели мимо эвакуированных, только что прибывших, и разговаривали между собой. Эвакуированные ждали кого-то, и ожидание затянулось. Старухи не понимали языка и ничего не предлагали купить. Но мальчик, годовалый мальчик слез с чемодана и приковылял на кривых ножках к их стройным коленям. Тогда было принесено молоко в мисках, лепешки и масло, а денег старушки брать не захотели. Правда, вначале они удостоверились: обрезан ли мальчик. Оказался — обрезан.

— Киргиз на казаха похож?

— Киргиз?

— Ну, ты своего сразу узнаешь? Не перепутаешь с киргизом или, к примеру, с монголом?

— Я? — Симбек захохотал, даже запрокинул на спину круглую голову. — Как я спутаю?

Киргиз — какой? А монгол — какой? А казах какой!..

Что-то все-таки помнил Саул Исаакович, что-то касающееся войны и военной славы казахов, что полезно было бы знать скуластенькому, но что именно — вспомнить не мог и злился на себя. А надо было бы показать, считал он, что старый человек, живущий далеко от Казахстана, знает о казахском народе нечто такое, о чем молодой человек и понятия, может быть, не имеет.

— Уверяю тебя, — сказал Саул Исаакович, так ничего и не вспомнив, кроме юрты и старух, — сейчас будет кошмарный дождь. Мне кажется, нам пора идти.

И Саул Исаакович сделал шаг и поднялся на высокий порог арочного проема. Симбек немедленно и беспрекословно послушался, трогательно поплелся за ним, подгребая тапочками. Вдруг остановился.

— Что там?

На внешнем рейде недалеко от маяка качался перископ.

— Подводная лодка, ничего особенного, — голосом недовольной няньки заворчал Саул Исаакович. — Идем, уже капает.

Но лодка всплывала. Парень просто застыл.

— Ох, промокнем.

Лодка всплывала медленно. С еле заметной постепенностью плешь вокруг перископа вырастала в длинную покатую спину. «28». На весь порт ослепительно сверкнул ее белоснежный номер.

«Зачем она всплывала, чтобы сразу же с той же медленностью опять погрузиться в только ей доступную пучину?» — озадачился Саул Исаакович.

«Ах, Боже мой, Боже мой! О панфиловцах! О двадцати восьми героях-панфиловцах я доложен был сказать! Что за память! Что за несчастная голова! Там было много казахов, погибших за Москву!» — стучал себя по лбу Саул Исаакович, когда дома стащил насквозь промокший пиджак и включил радио: «Мой дух не изнемог в огне противоречий…» Читали стихи Брюсова.

ДОЛГОЖДАННЫЙ

День Гришиного приезда объявил себя сам. У Мони не было никаких новых сведений или уточнений. Но месяц ожидания убывал, и вот пришел день, пришло утро дня, и Моня без колебаний обозначил — сегодня.

Он налил в тонкие промытые стаканы воды из крана, расставил их по комнате — на столе, на телевизоре, на полке. Повесил у двери необходимые подтяжки.

— Сегодня приезжает Гриша и будет здесь, — возвестил он.

В стаканах сверкали серебряные ободки, играло радио. Клара сидела молчаливо. В два часа пообедали, но посуду Моня мыть не стал — накрыл опрокинутым тазиком. Он сидел у пустого стола и представлял, как все произойдет.

Потускнела вода в стакане, померкли ободки. Включили телевизор и смотрели его допоздна, а когда легли, долго делали друг перед другом вид, что заснули. Не выдержала Клара:

— Как ты думаешь, твой брат придет завтра?

— Спи, откуда я знаю!..

Моня не ошибся, он не мог ошибиться. Гриша прибыл. Но первый день праздника Мария Исааковна решила оставить себе. Получив телеграмму, она заперлась дома, чтобы ни с кем не говорить и не проговориться. Сегодня Гриша принадлежал ей.

Весь месяц его письмо лежало на столе и освещало комнату голубым светом. Мария Исааковна то читала его опять, то плакала, едва взглянув на помятый конверт. Весь месяц в голову лезли совершенно детские глупости. Она представляла, например, какие расстояния и страны лежат между нею и Гришей, и города в странах, и поля, засеянные и заброшенные, и леса, светлые и непроходимые, и болота непролазные, и деревни, и виноградники, и океан. И если бы Гриша шел к ней, думала она, по всем дорогам и тропинкам, то на путь и ушли бы годы разлуки. И воображала его идущим с котомкой по лесу и через мостик, и по пыли, и под дождем.

И вот она приехала в аэропорт встречать Гришу.

Солнце стояло высоко и свободно. Кажется, они обнялись. Кажется, он спросил о здоровье. Кажется, она ответила таким же вопросом. Потом оказалось, что, кроме нее, Гришу встречают из туристского бюро. Машина «Интуриста» отвезла их в город.

БЛЮЗ «ПОД ТИХИМ ДОЖДЕМ»

— Манечка, Марусинька, красавица моя! Душа всей жизни моей! Вот, смотри, мы встретились, а? Стариками, черт возьми, но увиделись все же! Постой, постой минуту, я посмотрю на тебя!..

— В шестьдесят девять лет трудно оставаться красивой, Гришенька…

— Во-первых, тебе гораздо меньше, а? Во-вторых, мне скоро семьдесят, но я, по-моему, стал гораздо красивее, нет? Раньше у меня были рыжие волосы, а теперь их нет, и я могу считать себя брюнетом! Ну, как я, на твой взгляд?

— Такой же…

— И я говорю! Ты для меня тоже навсегда гимназисточка в зеленом платье! Я смотрю на твою седую стрижку, а вижу каштановую косу — она мне снилась иногда. Тебе к лицу было все зеленое… Хочешь посмотреть, что я тебе привез? А? Нравится? У тебя ведь не могло быть изумрудов? Твой муж покупал тебе изумруды? Скажи мне, что нет, иначе я расстроюсь!

— Ты сумасшедший, Гриша! Зачем мне драгоценности?!

— Что значит — зачем?! Будешь носить! Вся моя юность была сплошной мечтой: усыпать тебя изумрудами, а ты говоришь — зачем! Сколько дел я натворил, чтобы подарить тебе когда-нибудь изумруды!

— Разве можно такие вещи провозить через границу, Гриша?

— Чепуха!

— Ты порядочный хулиган, Гриша!

— Я привез не такую, как ты думаешь, безделушку. Уверяю тебя, такая брошь — настоящая вещь, ты должна знать. У себя, там, я мог иметь за нее два модных автомобиля, помни на всякий случай.

— Ты меня пугаешь, мне не нужна такая дорогая вещь… Как я объясню дочери такой ценный подарок?

— Ну в чем дело! Объяснишь! Объяснишь, если нужно объяснять, очень просто. Расскажешь, как я приезжал из Турции, как я искал тебя в нашей Кодыме. Расскажешь ей, как вместо тебя я нашел там банду, так? Как они бросили меня в колодец, как я вылезал оттуда, как по шпалам тащился к тебе пешком в Одессу, потому что была Гражданская война и поезда не ходили. Скажи ей, как ты лечила мое разорванное плечо, как ты кормила меня на свои маленькие деньги. Почему ты не уехала со мной, Маруся? Как ты могла не поверить, что я действительно смогу усыпать тебя драгоценностями?.. Ведь я подавал надежды, у меня и тогда уже была голова, а? Что ты молчишь?

— Ничего, ничего. Я приготовила обед, давай обедать.

— Нет! Манечка, мы идем в ресторан. Ты знаешь, какой ресторан хороший?

Как же так получилось, трудно было поверить, что рядом с мужчиной она шла не по делу, шла в ресторан, и он, ее мужчина, прилетел к ней через океан в самолете и подарил изумрудную брошь необыкновенной ценности.

В ресторане было малолюдно и музыка еще не играла. Они сели и стали смотреть друг на друга, улыбками подбадривая один другого, как бы говоря: «Да, да, да, что поделаешь, это мы…»

— Кому ты сказала, что я еду?

— Всем.

— Почему они не встречали? Боятся ГПУ?

— Какое ГПУ! Ты как из деревни приехал. Моня, Гришенька, совсем старик, он еле ходит, твой брат. Что же он, потащится в такую даль? Зюня был бы счастлив увидеться с тобой, но он должен посоветоваться с сыном… Саулу я просто ничего не сказала, то есть сказала, но… он бы не дал нам поговорить. Как ты жил, Гриша?

— Я видел свет, моя Манечка, я видел свет! Я был в Италии, я был в Голландии, меня можно было встретить на улицах Лондона!

— Что ты там делал?

— Везде много дел, моя Манечка! В Италии я смотрел древности, в Лондоне покупал старинные монеты (я нумизмат, у меня известная коллекция!), в Голландии, если не удивишься, во время войны покупал евреев. Немцам было интересно заработать доллары!.. Но это не интересно, это всем известно, история. Последней я купил молодую женщину с грудной девочкой, эту девочку не так давно венчали, я был на свадьбе. А двух детей, двух умирающих лягушат мой связной (мне помогали голландские рыбаки) дал мне бесплатно. И теперь у меня, Манечка, взрослый сын и взрослая дочь.

— Ты женат, Гришенька?

— Женат, Манечка. Но других детей у нас с Нэнси нет.

«Казалось бы, — нервничала Мария Исааковна, — хороший ресторан…»

— О чем ты задумалась, Манечка?

— Я думаю, на кухне какая-то неприятность, так долго… Эти наши порядки…

— Чепуха, они должны как следует прожарить натуральный кусок мяса, они его жарят!

Гриша налил коньяк в хрустальные рюмочки.

— За нашу встречу, Марусинька!

— За нашу встречу, Гриша!

А на эстраде уже собирались оркестранты, народу за столиками прибавилось.

— Я очень рада тебе, Гришенька. Я ведь всегда знала, что мы с тобой встретимся. Что бы ни случилось, как бы плохо мне ни было, я утешала себя тем, что впереди у меня — наша встреча.

Оркестр заиграл, на эстраду вышла молоденькая девушка в коротком платье и запела «Каштаны, каштаны!..». Она, видимо, обожглась на солнце, видно, весь день пеклась на пляже. «Каштаны, каштаны».

— Как ты пережила войну, детка?

— Как все…

Он назвал ее деткой, — запело в ней, — да, она знала, что с его приездом жизнь вернется к началу. А замужество и измены мужа, война и эвакуация, похоронное извещение и долгое безмужье, и голод послевоенных лет, и потом— работа, работа, работа, пока дочка училась, работа с утра и допоздна, и отчуждение дочери, когда она стала большой, все было не с ней, не с Манечкой, а с Марией Исааковной, которую она хорошо знала, которая умела добросовестно работать, любила работать и верила, что трудности — это и есть жизнь, горе — тоже жизнь, а счастье — свежая постель после воскресной стирки. А Манечка однажды утром проводила Гришу на пароход и сегодня утром встретила его в аэропорту, и между тем утром и этим прошло очень немного дней, недаром он называет ее деткой… «Каштаны, каштаны!..»

— Что ты вспоминаешь, деточка?

А в зале уже танцевали. Ударник перед тем объявил новый номер.

— Блюз «Под тихим дождем».

Гриша опять налил в рюмки.

— Давай еще немножко выпьем, Манечка! Мария Исааковна заплакала.

— Манечка, деточка, о чем ты плачешь? Ну, скажи мне. Вдруг расплакалась, дитя!.. Ты плачешь, что не поехала со мной, да?

— Нет, Гришенька, я плачу о том, что ты не остался со мной, — ответила она, и сразу небесный нежный дождь их встречи ожесточился.

— Маруся, я ведь умолял тебя — поедем!

Еще пробегали по веткам неторопливые легкие капли, еще не гнулась под ливнем, а тянулась навстречу дождю счастливая трава и молчание птиц было молчанием покоя и радости.

— Но разве ты не видел, не понимал, что тебе остаться легче, чем мне уехать?

— Что значит — легче, Манечка?! Ты вспомни, что такое было! Банды, погромы, голод, тиф, холера!..

— Конечно, Гришенька, конечно… Для тебя банды, для тебя холера, а для меня варьете «Бомонд»!

— Ну, нет, Манечка, нет, мы говорим опасный разговор, не надо. Скажи мне лучше, про тех, кого я знаю. Когда умер дядя Исаак?

— Папу забили нагайками петлюровцы.

— А тетя?

— Мама, Гришенька, умерла во время эвакуации в теплушке, набитой людьми. Я похоронила ее в пустыне.

— О, Манечка!.. А твой муж? Кто он? Где он?

— Миша погиб на фронте. Он никогда не любил меня, Гришенька.

— Манечка, я до последней секунды думал, что ты все-таки прибежишь ко мне на палубу!

— А я, я до последней секунды верила, что ты, ты сбежишь ко мне на берег!..

И хлынуло. Ливнем и градом ударило по глазам, жизнь потеряла очертания, краски и запахи, и было не остановить тяжелую силу.

— О Гришенька!.. Тебе казалось, что ты умнее всех! Ты думал, что перехитрил судьбу, обвел вокруг пальца! И кто мог переубедить тебя? Ты прибыл в турецкой фесочке покрасоваться, вот и все, что ты понимал тогда! Покрасоваться перед нами ему хотелось!.. И как тебе пришло в голову! Как стукнуло в твою рыжую бессовестную башку — бросить нас в такое время, не разделить с нами наши страхи, нашу нищету, горе?.. Даже фесочки не потерять!.. О, какую ты мне сделал прививку!.. Всю жизнь я не могла ни на кого положиться, такую ты мне сделал прививку!..

— Марусинька, злая! Перед тем, чтобы окончательно уехать, я неделю прятался в соломе, меня потом бросили в колодец, и просто фокус, когда на голове осталась фесочка!..

— Ты разве думал, что моих сил может не хватить, чтобы дождаться тебя? Ты и сейчас приехал, чтобы покрасоваться американскими успехами! Что тебе — мы? Что тебе — наши понятия!

— Ты настрадалась только из-за упрямства! — крикнул Гриша, покраснел, как одни рыжие краснеют. — Только из-за тупого вашего фамильного упрямства!..

«Наконец-то…» — вдруг услышала внутри себя Мария Исааковна тишину. И вздохнула.

— Мы любим ходить пешком, Гришенька, — сказала она, — а ты предпочитаешь быстрый транспорт, этим все объясняется.

— Что объясняется?! Манечка, ты меня пугаешь, я не понимаю, что ты хочешь сказать!

— Он не понимает!.. Ну и что? Ты не понимаешь меня, я не понимаю, допустим, мою дочь, она — одного приличного интеллигентного человека… Понимать и любить — не фокус, не понимать и любить, все-таки любить — вот где правда.

Она уже не плакала, душа омылась слезами, как город ливнем. Напитанные пылью и сором, случайной городской трухой, темные потоки потащились к люкам, забивая решетки, с пришлепыванием и свинцовым бульканьем сползали вниз, чтобы, грохоча и толкаясь в запутанных трубах, обрушиться, наконец, в море и только через сто или тысячу лет, когда-нибудь, может быть, снова стать теплым дождем встречи. В зале все, кроме них, танцевали.

Как с неба свалилось долгожданное румяное мясо с жареной картошкой, с молодым пупырчатым огурцом.

— Ах, Гришенька! Давай кушать, давай пить, давай радоваться встрече.

Мария Исааковна выпила, улыбнулась не то Грише, не то барабанщику за его спиной, оглядела зал, танцующую публику. Все слегка покачнулось, поплыло, с морским дзеньканьем вызвонили сигнал пустые рюмки, и она отчалила на белом праздничном корабле одна, а Гриша остался на причале. Пьяненько, хитренько она помахала ему рукой.

Потом, после закрытия ресторана, они еще погуляли. Пошли на Карантинный спуск, в тот двор, куда Гриша явился в девятнадцатом году после первых своих скитаний и смятений, оборванный и голодный, с раненым плечом, испачканный кровью, но в феске. А хозяин квартиры не очень поверил в двоюродного братца. Фонтан во дворе был сух, как и некогда, в нем гнили прошлогодние листья дикого винограда, как и тогда. В том — их! — окне неярко светилось.

На бульваре они хотели посидеть, но здесь очевидным был неписаный закон: каждой паре — отдельная скамейка, и все уже было разобрано. Они бродили по ночному бульвару, над гаванью, откуда тогда уходили турецкие фелюги с солью и капитаны готовы были взять на борт обоих пассажиров. Они мало говорили о невозвратном. Говорили о здоровье — у Гриши, оказывается, диабет; о детях — у Гриши, оказывается, дочь тоже не замужем, но зато от сына уже большой внук… В третьем часу Мария Исааковна вернулась домой, в третьем часу!..

БУФЕТ С ВАРЕНЬЕМ

Саул Исаакович брился. Было очень рано, семь или даже меньше семи. Саул Исаакович и не подумал, что звонит Гриша, добрил выраставшую от воскресенья к воскресенью жиденькую полоску под ухом, вытер полотенцем остатки мыла, вытер свое сокровище, бирмингемскую бритву, удивился раннему гостю, пошел открывать. И увидел Гришу. Крючковатого, как сухой стручок, с лысой веснушчатой головой, смуглого, как картофель, старого, нездорового, незнакомого, но — Гришу.

Гриша увидел его и немножко растерялся, задрал брови.

«Что-то призрачно-кодымское, — наверное, подумал он, — что-то смутно знакомое, — наверное, подумал он. — Очевидно, это и есть Сулька!» — наверное, подумал он, и наверное, по-английски.

— Ты?..

— Кто же еще?..

Гриша неуверенно шагнул в прихожую, неуверенно осмотрелся в их коммунальном запустении, но узнал выставленный в коридор для подсобной службы тяжелый резной буфет из кодымского дома, изъеденную жучком развалину.

— О! Я его отлично помню!

Гриша подскочил к буфету, хлопнул его по дубовому боку, обрадовался, как родственнику, дернул ручку нижней дверцы:

— Здесь когда-то имелось варенье!

Там и сейчас стояли банки с вареньем.

Обнялись, хоть и неловко, но, благодаря буфету, сердечно. Вошли в комнату, сели за стол друг против друга.

— А я бы тебя даже на улице узнал с первого взгляда, — с упреком буркнул Саул Исаакович. — Можешь мне поверить! С возрастом вы все стали, как близнецы — и ты, и Моня, и Зюня.

Гриша вскочил, походил по комнате, оглядел фотографии на стенах, обстановку и вид из окна.

— Как ты поживаешь? — с нечаянным вызовом спросил Саул Исаакович.

— Старость! Какая это жизнь, Суля!

— Да, старость, ничего не поделаешь, Гриша. Гриша прищуренными глазами тянулся к фотографиям на стене.

— О, я узнаю — Ревекка! Она дома?

Тут вошла Ревекка.

«Рива, — подумал Саул Исаакович и встревожился. — Сейчас она сделает мину. Сейчас она предложит Грише чай, но так, будто напрасно тратит сто рублей. Сейчас она будет любезничать, но так, будто Гриша приехал не из Америки, а из Крыжополя. И не потому, что она чего-то там не может простить, а потому, что Рива есть Рива».

Рива же локтем пригнула дверную ручку, спиной толкнула дверь и вошла тоже спиной — в одной руке кастрюлька, в другой — чайник, извернулась, прихлопнула дверь пяткой.

— Гриша! — крикнула она, поразив обоих мужчин силой радостного возгласа.

И захохотала, и загремела оброненной крышкой, и плеснула кипятком из носика. Гриша подскочил, они жарко расцеловались.

«Никогда не знаешь, чго ждать!» — подумал Саул Исаакович.

Уселись снова.

— Раньше, чем идти к братьям, я пришел к нему! — Гриша ткнул через стол пальцем. — Ты думаешь, мне не страшно к ним идти?

— Идем, я могу отвести тебя хоть сию минуту, — снисходительно предложил Саул Исаакович.

— А чай? — лучезарно возмутилась Рива. Гриша поцеловал ей руку и отказался.

— Я сделаю фаршированную рыбу, слышишь, Гриша? Как хочешь, а у меня будет фаршированная рыба в твою честь! — блистала Ревекка кипучим гостеприимством. — Ты надолго приехал?

— На полных четыре дня!

— Что это — американский стиль? Исчезнуть на полвека, чтобы прилететь на четыре дня! Ты что — птица?

— Орел! — вступился Саул Исаакович.

— Но меня не касается, насколько ты прибыл! — кричала Ревекка сверху, когда они уже вышли и спустились по лестнице. — На рыбу — чтоб был!

Живописнейшей дорогой — через парк, мимо крепости и стадиона, мимо Александровской колонны и обсерватории повел Гришу Саул Исаакович.

Парк зеленел свежо и прозрачно, благоухал после дождливых дней под решительным солнцем. Даже в такой ранний час за столом, принесенным кем-то из сарая и ставшим парковым инвентарем, уже играли в домино завсегдатаи.

— Сейчас я скажу тебе, кто эти люди, которые с самого утра «забивают козла», как будто больше нечего делать. — Саул Исаакович решил объяснять Грише все, что встретится на пути. — Те два, в кепках, рыбаки, у них в Люстдорфе есть свои шаланды, — Саул Исаакович показал на море, а Гриша на море посмотрел. — А тот, что в галстуке, имеет прозвище Униженный и Оскорбленный.

— Ты очень популярный человек, — сказал Гриша, когда они прошли мимо играющих, и оба рыбака подняли над прокаленными лицами полотняные фуражки.

А когда треск костяшек по фанерному столу перестал быть слышен за кустами цветущей жимолости, когда остался позади парад лиловых ирисов, выстроившихся на клумбах набережной аллеи, когда свернули в боковую — с газоном посередине и в кружевных оборках маргариток по краям, когда самыми громкими звуками стали их собственные шаги по песчаной дорожке и жужжанье невидимых ос, Гриша сделал заявление.

— Я должен тебе сообщить, Суля, — начал Гриша и посмотрел снизу вверх с тем выражением, с каким другие смотрят сверху вниз. Тон его сделался официальным. — Я имею к тебе долг.

— Я тебе должен? — изумился Саул Исаакович.

— Наоборот! Я — тебе!

Официальность соскочила с Гриши, он сунул руки в карманы брюк и, заглядывая снизу и сбоку в лицо Саула, глядя хитро и хихикая, спросил:

— Тебе неожиданность? Сюрприз?

— Любопытно, конечно, но невероятно. Долг? Мне? Нет!

— А! Я так и знал, что тебя заинтересует! Ты считаешь невозможно? Но — так! Я тебе должен немаленькую сумму и уплачу. И уплачу сейчас! И уплачу долларами! Двести долларов — хорошие деньги, как ты скажешь? — Гриша при каждом восклицании подпрыгивал от воодушевления. — И за что я буду давать тебе двести долларов?

— Ты не шутишь?

— Не знаешь, за что? Давай, давай, вспомни!

— Что вспомнить? Гришенька, мне кажется, ты хочешь сделать мне подарок и придумываешь деликатный способ…

— Сулька, ты не помнишь, как мы купили жеребенка?

— Новости! Я прекрасно помню, как мы купили жеребенка!

— А ты не помнишь, на какие деньги мы купили жеребенка?

— На какие деньги мы купили жеребенка?.. Мы хорошо умели клянчить деньги на «хоны-ки», и после праздника мы купили жеребенка.

— На твои и мои?

— Нет. На твои и мои и на некоторую долю покойного Лазаря.

— Лазарь умер?

Гриша вытащил руки из карманов, Гриша стал печальным.

— Лазарь умер, Гришенька, что тут странного… за то время, пока ты отсутствовал, про многих можно сказать, что они умерли. Я могу тебе назвать двадцать имен одних только погибших на войне и не остановиться ни разу, чтобы подумать, и не меньше чем пятьдесят, если хорошенько вспомнить.

— А кто еще, Суля?

— Ну кто, Семка Фрумкин, например.

— Семка Фрумкин!

— Соня Китайгородская. Вся семья, все четыре брата Волоценко. Давид — помнишь Давида? Арончик — помнишь его? Бася и Гитя Годович…

— Хватит, подожди! Кто такая Соня?

— Соня? Шошоночка с родинкой, они жили за железной дорогой возле пруда, вспомнил?

— Нет.

— Как тебе не стыдно! Она дружила с Ревеккиными сестрами! Соня, ну? Смугленькая, дом у них был под зеленой крышей!..

— Нет, не помню.

— Ах, нехорошо, что ты забыл Соню!.. — Саул Исаакович расстроился.

— Да, да… Когда умер Лазарь?

— Не так давно.

— И от чего он умер, Суля, от болезни?

— От сердца, Гриша.

— Сейчас на всей земле умирают от сердца или от рака. Но от сердца больше. В Советском Союзе тоже так?

— В Советском Союзе так же.

— О, да, да! Везде так!..

И тут, как назло, плоский и ленивый голос прокашлялся на весь парк по радио и просчитал:

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь.

Гриша остановился и испуганно-вопросительно посмотрел на Саула.

— Восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, — считал голос, как на некой зловещего значения перекличке.

Гриша чуть-чуть изменился в лице. Он прислушивался не то к считающему, не то к самому себе, скосив сердито глаза на то место на груди, где из кармана торчал малиновый платочек.

— Зачем он считает? — тихо спросил он.

— Это? Чинит радио. Нас не касается! Что ты так разволновался? Гриша, тебе, кажется, нехорошо?

Гриша выдернул из кармана брюк малиновый платок, обтер слегка вспотевшую лысину и немного побледневшее лицо. Из другого кармана вынул узенькую оранжевую коробочку и съел из нее оранжевую таблеточку.

— Нехорошо? Нет! Тебе показалось!

Он спрятал красивый платок и коробочку, быстрым стряхивающим движением пальцев расправил платочек в кармашке, прищурился, будто знал секрет, иронически поднял брови на Саула, будто не себя, а его поймал на слабости, сорвал веточку, сунул в угол рта, фатовато усмехнулся.

— Будем жить, пока живется, а?

Закинул руки за спину под расстегнутый и щегольски скомканный сзади пиджак.

— Почему мы стоим?

Саул Исаакович сцепил сзади руки по-своему — большой палец одной в кулаке другой, и они пошли дальше, мимо стадиона, в высокие ворота которого входили парни в спортивных костюмах.

— А жеребенок ведь пропал, Суля?

— Ой, да! Откуда ты знаешь? Он пропал. Как только ты пропал, и он куда-то делся. Ты помнишь, — Саул Исаакович ткнул локтем в Гришино плечо, — ты не забыл, как он с твоей помощью катал мою Ревекку? Я думал, она потом тебя отравит! Техас! Мы назвали его, как ты хотел, Техас! Скорее всего, его украл Матвейка. Он любил крутиться возле нашего жеребенка.

— О, ты несправедливо обижаешь честного цыгана, Суля! Он не украл жеребенка, он самым благородным манером купил его! Купил! Что ты скажешь, ну? А я продал!

— Что я скажу? А что можно сказать? Надо подумать! Значит, ты нас надул, ты неплохо обвел нас вокруг пальца, неплохо, Гришка, сукин ты сын!

Гриша на ходу потирал руки и хихикал.

— Мне нужны были деньги для моего путешествия, и я решил — черт с ним, с жеребенком! Ты хочешь сказать, что я мошенник?

— Откуда ты знаешь, что я хочу сказать? Может быть, я хочу сказать, что ты как раз и был прав, и черт с ним, с жеребенком? Нам он нужен был для баловства, а тебе — для жизненно важного предприятия. Объективно, тоже гораздо лучше, что Матвей его честно купил, чем если бы украл. Так? Ах ты, мошенник! А мы были уверены, что коня увели цыгане! Мы даже хотели заявить в полицию! Прямо-таки ковбойский анекдот! — говорил Саул Исаакович, купаясь в воспоминаниях.

— Теперь понимаешь, Суля, какой долг я имею тебе заплатить? — опять взглядывая снизу вверх с выражением смотрящего сверху вниз, спросил Гриша. — Тебе и Лазарю, но если Лазарь умер, значит, одному тебе.

— Ковбойская шутка, Гришенька? — растерялся Саул Исаакович, потому что понял, что Гриша и в самом деле не шутит. — Я знаю один американский анекдот про лошадь на крыше…

— Да, — с иностранной улыбкой сказал Гриша. — Немножко смешно, но я не шучу, я именно так хочу сделать. Что здесь удивительного, Суля?

— Да, да, — заволновался Саул Исаакович, — что здесь удивительного — лошадь на крыше… — Он почувствовал себя деревенщиной, совершенно не представляя, что уместно сказать в подобном случае, и только старался, сколько мог, быть легким и разбитным. — Ты дал жеребеночку экзотическое имя Техас! Приобрести коня — тоже была твоя инициатива, кому бы в голову пришло? Он на сто процентов твой, Гришка, и прошу тебя, оставь меня в покое! — Так он сказал и для прочности сказанного похлопал Гришу по плечу.

Гриша упорствовал.

— Даже если ты хочешь возражать, Суля, я буду искать способ расквитаться с тобой, — так ответил Гриша, не глядя на Саула, а глядя прямо перед собой на куст шиповника, и можно было поклясться, что он не видел этого большого куста с крупными малиновыми, как чудный его платок на груди, цветами.

— Слушай, перестань! Нет у тебя никакого долга! — Саул Исаакович рассердился. — Нет у тебя передо мной долга! Я о нем не знал и знать не желаю. Что ты выдумал, что за комедия?!

— Америка — добропорядочная страна, — заявил помрачневший Гриша. — Американцы — добропорядочный народ, Суля, и я, Суля, уплачу, хоть лопни!

«Кажется, он на что-то намекает, наш Гришка, — бдительно подумал Саул Исаакович, — и, кажется, на что-то международное!..»

— Оставь, Гриша, я списываю твой долг. Имею я право, в конце концов, делать с моими деньгами, что захочу? Так я — списываю. И потом, Гришенька, какой ты американец? — Саул Исаакович старался и впредь быть дипломатом. — Ты наш, кодымский! Мне, извини, даже неудобно слушать от тебя про какие-то деньги!

Лучше бы я предложил поехать тебе на день-два в Кодыму, а ты бы согласился на мое предложение. Как ты смотришь?

— А что там есть, в Кодыме? Там есть кто-то из наших? Кто-то остался?

— Никто не остался. Из наших — никто. Но вполне вероятно, что цел еще тополь в нашем дворе. Тот самый тополь, на котором, ты помнишь, мы с тобой ночевали? Дом наш сгорел, я слышал, но тополь навряд ли, так я думаю.

— Ночевали на тополе? Я и ты? — Сентиментальные воспоминания были Грише неинтересны, и он не скрывал этого, поскучнел.

— Ну как же! Был такой эпизод! Мы, как циркачи, сидели наверху и любовались, как нас ищут по местечку! Неужели ты забыл? — старался растормошить Гришу Саул Исаакович, как бы извиняясь за сорванный номер с жеребенком. — Мой папа кричал: «Сулька, ужин холодный!» А тебе Моня кричал: «Гришка, иди не бойся!»

— И зачем мы там сидели?

— Кто знает зачем? Так!.. Подумать только, ты забыл!.. И Соню Китайгородскую забыл…

— Столько лет прошло, столько событий! Как можно не забыть?

— Да, да, столько лет, столько событий!.. Обрати внимание, Гриша, мы вышли на центральную аллею.

— Куда это все идут?

— На пляж, Гриша, на пляж, а как же! Лето!

— Кому сделали памятник, Суля?

— Сложный вопрос! Говорят, что сам император Александр, большой путешественник, прямо на этом холме, даже не слезая с лошади, подписал разрешение на строительство нашего парка, так что очень может быть, что памятник — ему. Говорят, перед тем девятнадцать лет шла переписка между нашим градоначальством и Петербургом на предмет: быть парку или не быть. Так что очень похоже, что памятник императору, а заодно и тем злосчастным бюрократическим годам переписки. Советская власть предпочитает считать сию торжественную колонну памятником поэту Тарасу Шевченко. Имеешь представление?

— О, да-да, Тарас Шевченко!

— Правда, есть еще третье мнение, к нему тоже многие склоняются. Пусть считается, говорят они, что памятник в честь фельдмаршала Суворова. Здесь, говорят они, на месте парка был когда-то бастион, огромное военное сооружение, грандиозная крепость, им задуманная, Суворовым, и при нем построенная, при Суворове. Ты видишь, вопрос сложный, и спорить можно долго. Но поскольку памятник стоит во всем своем великолепии, то и спорить мы можем сколько угодно в свое удовольствие. «Джон, у нас лошадь на крыше!» — «Ну и что?» Джон говорит «ну и что», типичный американский анекдот! Вон туда держи направление.

— Что там, Суля? — несколько раздраженно спросил Гриша, он не примирился с упрямством Саула Исааковича в вопросе о жеребенке. — Там тоже памятник?

— Нет, Гришенька, — ответил Саул Исаакович, — там живет Моня.

Гриша все-таки засмеялся.

— Ты не поверишь, Гриша, но я уверяю, я счастлив, что мои полжеребенка, не считая хвоста, который, очевидно, принадлежал Лазарю, тебе пригодились! Мужской, ковбойский поступок! Надо — и продал. Но как же ты не запомнил, что мы ночевали на тополе? А сад наш помнишь? Орехи, сливы «ренклод»? А наши качели? А наш чердак? А малокровную Сарочку, которая за нами вечно шпионила?

— О, да, да! Отлично, очень хорошо, все помню! Жалко, что я не имею возможности ехать в Кодыму! Однако, Суля, почему бы тебе не взять деньги за жеребенка? Я ведь вижу, ты небогатый, мне непонятно твое возражение.

— Какой ты упрямый! Я ведь тебе объясняю русским языком. Продать общего жеребенка — грех, я не возражаю, тут я не возражаю, разве я возражал? Но отдавать мне за него деньги сейчас, через пятьдесят лет, свинство. Неужели ты не согласен?

— Я хочу заплатить мой долг независимо, что он давний. Это и есть — порядочность! — У Гриши возвысился и сорвался голос, он закашлялся.

«Опять! — воскликнул мысленно Саул Исаакович. — Опять политические намеки!»

— Отнюдь, Гришенька, — сказал он с тонким сочувствием к Гришиному непониманию. — Отнюдь!

— Я не хочу быть тебе должен, Суля. Я вполне состоятельный человек, я не хочу наживаться на моих друзьях… — В Гришиных словах уже брезжило смирение.

— Главное, не волнуйся! А так — мало ли чего мы не хотим! Одни не хотят одного, другие другого. И потом, дорогой мой, сколько ты мне можешь заплатить, по какому тарифу? Полжеребенка в четырнадцать лет, согласись, все равно что — полцарства. А полцарства в нашем с тобой червивом возрасте — это не больше, чем дачка с абрикосовым деревом. И о чем мы говорим? Полжеребенка, другими словами — большой кусок конины! Тьфу! Давай-ка лучше я спрошу тебя, чем ты занимаешься в этой своей Америке? У тебя есть дело или магазин, или ты служишь?

— О, Суля, теперь я только старый человек, больше ничего!.. А раньше — у! — я неплохо крутил педали!..

— Ты работал на машине?

— Чем я не занимался, скажи мне? Я был гонщиком — и не из последних! Потом я починял велосипеды и неплохо зарабатывал, мог спокойно учиться, я ведь кончил университет! Стажировался в Париже. Но скоро я понял, что велосипеды починять выгоднее, чем преподавать студентам персидский язык. Я женился! И у меня появились деньги! Ты думаешь, приданое? Нет. У меня умница-жена! Я купил у хозяина мастерскую. В три года мы из нее сделали мебельную фабрику, а?

— У тебя есть ее фото? Жены, я имею в виду.

— Да, да! Давай где-нибудь сядем, ты посмотришь!

Они нашли скамейку под глухим забором обсерватории, и Гриша достал несколько фотокарточек.

— Мой автобус! Я сам доставлял мебель своим покупателям. «Harry Stein» — на нем написано мое имя! Мое имя читали по всему городу, меня хорошо знают там, где я живу! Моя жена Нэнси и дети Майкл и Роза.

— Веселая жена. Симпатичные дети.

— Ты знаешь, ведь я взял их маленькими из концлагеря, они почти умирали. Не было болезни, чтобы они пропустили мимо, пока выросли. Но теперь, Суля, это хорошие дети. Майкл — инженер в солидной фирме, женат, имеет ребенка. Роза — талант, художница… как это… для фарфора. Имеет приз за работу!

— Замужем?

— А, разве легкое дело выдать замуж дочь, Суля?

— Смотря где, Гришенька, смотря где. У нас, например, даже слишком легко. Мои девчонки успели по два раза каждая, так что я имел при двух дочерях четырех зятьев, и все четыре мне нравились, славные хлопцы. А это твой дом, я понимаю?

— Да, у меня дом, восемь комнат. У меня много места, приезжай, посмотри. Сад, два автомобиля. Теперь, когда я продал дело, я свободный человек, ничем не занят. Приедешь, мы совершим путешествие, — говорил Гриша. — Я зимой отдыхаю во Флориде. Захочешь, поедем во Флориду, весной я путешествую по Европе, захочешь, едем в Европу: Рим, Париж, Швейцария!

Саул Исаакович решил, что дипломатичнее не говорить Грише, что на подобную поездку у него нет, никогда не было и не будет денег, и он понятия не имеет, зачем без специальной командировки советским гражданам шататься по загранице. И он сказал так:

— А ты мне лучше ответь, мы едем в Кодыму или нет, я не расслышал твоего ответа. Я, может быть, плохо слышу?

— Я не могу ехать в Кодыму. — И они засмеялись, и встали, и пошли дальше, два старых хитреца. — Моя путевка не содержит Кодыму, такой маршрут.

— Значит, в Кодыму ты ехать не можешь? Сочувствую тебе. Что ж, поеду без тебя. Я могу ехать, Гриша, когда захочу, хоть сию минуту я могу отправиться в нашу дорогую Кодыму, — говорил Саул Исаакович с нежной улыбкой. — Я в любой момент могу проверить, цел ли наш тополь, проверить, как там идет новое строительство, какая станция, какой теперь вокзал. Я поеду, Гришенька, и все тебе опишу в письме, если тебя интересует, конечно.

— Да, да! — отвечал Гриша. — Но ты мне скажи про себя — какой у тебя капитал, как ты жил все годы? Ты ничего не говоришь про себя, и я могу думать, что тебе нечего сказать, а? — задирался Гриша.

— Мне нечего?! Как это, мне нечего?! Когда ты придешь к нам на фаршированную рыбу, прочисть хорошенько уши, Гришенька, и приготовься долго слушать. Я расскажу тебе такую историю, что ты останешься под впечатлением. Но смотри, Гришенька, смотри, мы пришли к Моне.

— Где живет Моня?

Ах, какая же это чудная улица, где живет Моня, где трамвайная колея течет зеркальными ручьями в густой нетоптаной траве, где бугель бренчащего бельгийского трамвая пробил в непроницаемых кронах тополей зеленый и высокий свод, где старые дома больны надменностью!.. О, блеклые фасады! О, выпавшие кое-где балясины балконов!..

— Где, где живет Моня, покажи мне!

— Вон, где открытые ворота, — поднял руку Саул Исаакович. — Где дикий виноград полез на крышу, где маленькая девочка играет со скакалкой, где выщерблен асфальт, где красная звезда прикреплена к подъезду, означая, что этот дом — образцового порядка и высокой культуры!

— Слушай, ты поэт!

— Ты думаешь?

Саул Исаакович довел Гришу до самой двери, показал белую кнопку звонка.

— Ну, давай!

Гриша не звонил, Гриша переводил дыхание.

— Почему ты не идешь со мной? — Гриша вытирал затылок малиновым платком.

— Так будет лучше, — сказал Саул Исаакович.

Почему?

— Гриша, ты можешь подарить мне свой платок? Он мне страшно нравится, я хочу иметь от тебя на память…

— Я принесу тебе полдюжины или дюжину, у меня много! — воскликнул Гриша и, бледнея, позвонил.

ДЕЛА БИБЛЕЙСКИЕ

И было так.

— Зюня? На тебе, Зюня! В чем дело, Зюня? Заходи, заходи!

Гриша пошел по темному коридору за звуками шаркающих в темноте ног. Потом открылась комната, он вступил в нее следом за Моней, огляделся. На постели с тарелкой в руке отдыхала уставшая от еды Клара. Она посмотрела на Гришу и улыбнулась.

— Чай будешь пить, Зюня? — спросил Моня.

— Давай чай, — ответил Гриша.

— А кашу хочешь?

— Давай кашу. — И Гриша сел к столу. Моня взял из буфета тарелку, ложку, стал выскребать из казанка остатки подгоревшей каши.

— Что-то ты давно не забегал, Зюня.

— Да, давно.

— Ты, кажется, немного похудел.

— Да, похудел.

— Ты, может быть, был в Москве?

— Да, я был в Москве.

— Интересно. И что же сказал Боря?

— Боря? А что должен сказать Боря?

— У тебя ведь Боря решает вопрос.

— Какой вопрос?

— Вопрос о твоей встрече с Гришей.

— Боря сказал, что конечно же пускай брат обнимет брата.

Так сказал Гриша и встал.

— Он не дурак…

— Моня, — сказала Клара и засмеялась. — Очнись! И надень очки! И возьми тарелку. И почему ты не знакомишь меня с Гришей? Разве я уже умерла?

Тогда Моня заплакал. Он снял с гвоздя подтяжки и крепко ударил ими младшего брата, и не раз ударил.

А потом было так. Прозвенел звонок в коридоре, Моня поднял палец кверху, сказал «ша!» и пошел открыть дверь. Гриша слышал, как Моня сказал у входа:

— На тебе, Зюня! В чем дело, Зюня? Заходи, заходи!

Вошел Моня, а за ним Зиновий.

— Я как-будто чувствовал, как будто догадался!.. — сказал Зюня.

— А я полагаю, что ты как будто попался! — со смехом сказал Моня.

И все были рады друг другу, все любили друг друга и хотели любить, потому что были братья, хоть и не виделись пятьдесят шесть лет.

Зюня принес старшему брату курицу, а Гриша пришел с пустыми руками — подарки остались в гостинице. Он хотел бежать за подарками, но братья не пустили его, а сказали, чтобы принес потом. Курицу тоже не стали варить, а сели вокруг стола. У Мони было вино, и хлеб, и масло, и икра, и шпроты, и колбаса, и балык.

Старшие братья спросили Гришу, как он жил, и Гриша сказал, что было все — и темное, и светлое, и показал фотографии жены своей, и детей, и внука, и автобуса своего, и дома своего на холме.

Потом Гриша сначала спросил у среднего брата, как он жил, и Зиновий ответил, что у него все хорошо — и здоровье, и жена, и здоровье жены, и сын, и невестка, и квартира, и дача на Фонтане.

Гриша спросил у старшего брата, как он жил. И Моня сказал, разлив все вино по стаканам, что на жизнь его можно смотреть, как на эту бутылку. Если смотреть сбоку — бутылка, если же снизу — донышко. Но если заглянуть внутрь — там переливается и сверкает. Так отвечал младшему брату Моня и дал каждому заглянуть внутрь бутылки. Но Клара сказала:

— Моня, расскажи о Наташе и Володичке!.. Тогда Моня принес из шкафа альбом и стал открывать его с конца, листать справа налево. Сначала он показал внуков во всех возрастах, а Клара сказала с постели:

— Володичка в четыре года спросил Моню: «Дедушка, а что будет, если правительство разрешит детям зажигать спички?» — и Клара засмеялась и заплакала от любви к внуку и тоски по нему.

Моня показал дочь Гуту и родителей зятя. Открыл страницу и представил в полном составе семью Зюни — самого Зюню с женой Соней, Зюниного сына, а своего племянника Борю в штатском с женой. И Зюниного внука Леню, мальчика, комсомольца. И отдельно племянника Борю в военном (снимался для документа).

Потом показал себя вместе с Кларой и маленькой Гуточкой. Потом Клару-девушку с сестрой Хаей (обе в батистовых кофточках и больших шляпах). Потом — себя женихом с братом Зюней (оба в тройках с тросточками, на фоне беседки, пальм и морской дали— модной когда-то декорации).

И предстал перед ними на троноподобном стуле — собственность фотоателье «Захаровъ и Ко» — тесть Мони Меер Гутник, кондитер и философ, в картузе и лапсердаке, с пейсами и бородой.

И смотрел на них, на своих сыновей, папа, их папа — Мони, Зюни и Гриши, силач Зейлик, поднявший на пари рельс. И смотрела на них мама — Мони, Зюни и Гриши, красавица Сойбл, вдова. Она работала у помещика управляющей на строительстве мраморного дворца со стеклянным полом и золотыми рыбками под ним.

Потом предстал дед, их дед по материнской линии, печальный дед Шейндель, — в ермолке, ученый и набожный, знавший Талмуд и умевший толковать Библию, вместе с дородной бабушкой Мариам, покорно положившей руку на его маленькое плечо.

Потом показался дед по отцовской линии, держатель извоза на станции, суровый человек Зус Штейман вместе с веселой высокобровой женой своей, бабушкой Эстер — веселыми были даже уши у нее, выставленные из-под платка наружу.

Потом подслеповато и робко смотрел на них слабый от старости и испуганный необходимостью стоять перед фотоаппаратом белобородый дед Шивка. А жил он ровно сто лет и умер в день своего рождения…

И так сидели они долго и сожалели, что искусство фотографического портрета не было изобретено при царях израильских.

ЗОЛОТЫЕ ОСЫ

Саул же Исаакович той же цветущей дорогой возвращался домой. Ему следовало поразмыслить. Следовало подготовиться к подробному разговору с Гришей. Следовало описать ему самое счастливое и самое трагическое, что было, а о чем-то следовало умолчать совсем. Безусловно, размышлял он, надо рассказать о том, как он работал в порту на судоремонте, как директорствовал в детском доме, как сколачивал комитет помощи многодетным вдовам после войны. А вот нужно ли, сомневался Саул Исаакович, знать Гришке такие подробности жизни, как история в Ясных Окнах. Решить было трудно. А полезен ли для общей репутации страны и семьи факт квартирования Мишки и факт его любви к Ревекке и факт женитьбы на Манечке? Ведь нет гарантии, что Гриша сумеет не извратить сути… И потом, все это было так давно. Но с другой стороны, размышлял Саул Исаакович, такие истории повествуют о жизни глубже, чем трудовая книжка и послужной список.

Саул Исаакович размышлял о том, что нужна для такого дипломатического приема история какая-нибудь сегодняшняя, чтобы она показала его жизнь с общественной, деятельной стороны. Тогда он подождал бы, пока все исчерпают свои «а помнишь?», он переждал бы, пока Гриша вдосталь нахвастается своей американской удачливостью, и вот тут он, будь у него в запасе соответствующая история, обратился бы ко всей честной компании:

— Хотите, мои дорогие, знать, что я делал этой ночью?

Ада сказала бы:

— Бегал к любовнице!

Ревекка сказала бы:

— Храпел, как кабан!

Зять Сережа сказал бы:

— Гнал самогонку!

Внук Шурка сказал бы:

— Фальшивые деньги!

И все вдоволь бы посмеялись. Тогда бы он, как говорится, взял трибуну в руки и поведал что-нибудь приключенческое.

Неторопливые шаги Саула Исааковича поскрипывали то по песчаной дорожке, то по галечной, то давили яично-желтый толченый ракушечник. Он готов был сочинить ночное приключение, сочинить по всем правилам— вступление, развитие и развязка, заключительный удар добра по злу.

— Хрен! Суля, я забыла купить хрен! — Так встретила его Ревекка. Она уже успела метнуться на Привоз за щукой и цыплятами, но забыла необходимейший продукт.

Привоз, словно чернильное пятно на промокательной бумаге, растекся и расплылся по ближним улицам, и заборы, его ограничивающие, не означают никаких границ. Признаки близкого базара появляются далеко от него и будоражат городского человека, как будоражат рыболова запахи близкой воды, как охотника свежий след. Разве охота — только выстрел и добыча за плечами? Разве базар — только место, где меняют деньги на продукты?

Разве не базар — переполненные трамваи, бегущие к нему со всех сторон? Разве не базар — за много кварталов от него непреклонно вылезающая из авосек молодая морковка? Разве не базар — трамвайные билеты, конфетные бумажки, золотая кожура копченой скумбрии, шелуха репчатого лука, напоминающая крылья стрекоз, лузга подсолнечных и тыквенных семечек, обжимные пробки от пивных бутылок и лимонада — широко рассыпанное конфетти вокруг всегда воскресного Привоза.

А за забором, в самом Привозе, на его законной территории человек тут же забывает, что пришел за картошкой или редиской, а бродит по рядам, как зритель, как счастливый бездельник, как гость, приглашенный на фестиваль. Привоз засасывает занятого человека, утешает обиженного не только картинностью и изобилием, но, главное, особенным друг к другу расположением, снисходительностью и ласковостью.

Здесь нет духа толкучки, отрыжки нэпа, любимой болячки на теле города. На Привозе не скажут со змеиной улыбкой:

«Обманщица?! Это я обманщица?! Чтоб тебя сегодня так машина не минула, деточка, как я обманщица!»

На Привозе, если хотят обругать тетку, заломившую цену, ахнут:

— Чтоб ты была здорова!

На Привозе пожурят с улыбкой:

— Зачем вы щекочите курицу — ей же смешно!

На Привозе горожане неловким языком, но с удовольствием говорят по-украински:

— Бабусенько, брынза солона?

— Коштуйте, будь ласка! — пропоет молочно-чистенькая бабуся.

— Тетя, а у вас цибуля добра?

— Не! Навищо вам добра?! Злюща, як свекруха!

— А откуда, женщина, хрен привезли, издалека?

— Так из Ясных Окон, может, слышали? Посадила этот хрен проклятущий и избавиться от него не могу — растет и растет, хоть плачь!

— Отчего же такая напасть?

— Так ведь корень у него больше метра, не докопаешься, вот и растет пятый год, никак не выведу, за всю зиму продать не смогла.

— И как же там живется, в Ясных Окнах?

— Хорошо живется. А вы бывали у нас?

— Был когда-то.

— Так неплохо живется, ничего.

— А семья у вас большая, детей много?

— А как же! И дети есть, и внуки. Любоваться есть на кого. Купите фасоли! Сахарная!

Саул Исаакович отобрал три поленца хрена, дал рубль, взял десять копеек сдачи. Он поместил корешки во внутренний карман пиджака, отошел, оглянулся — женщина прижала к губам руку, и приятие, и симпатию источал ее карий взгляд.

Саул Исаакович зашагал прочь, посвистывая.

Саул Исаакович! А, Саул Исаакович!.. Слышите, о чем зудят над рядами золотые осы? Ззз… зудят они. Милая женщина, однако живет в Ясных Окнах, зудят они. Очень даже славненькая женщина проживает в Ясных Окнах. Ззз… А вон брызжет на газоне искусственный дождик, зудят они, можно подставить ладони, напиться. Можно схватиться за поручень тронувшегося с места трамвая. Можно корешок неистребимого ясноокнянского хрена самому натереть на мелкой терке, чтобы Ревекке не плакать даже по такому ничтожному поводу из-за Ясных Окон… З-з-ззз!..

Через неделю после их свадьбы приехал Опружак, друг, кавалерист, орел. Он приехал поздравить и привез штоф самогона и копченую рыбу. Ревекка распорядилась: пусть они посидят и подождут, а она за десять минут сварит картошку и почистит рыбу. Через час Саул решил навестить ее на кухне. Там действовал брошенный в бессмысленном старании примус, а Ривы не было. Во дворе тоже. Она пришла, когда Саул уже начал серьезно беспокоиться, но зато в новом платье. Мужчины без новобрачной не смели выпить, а она, оказывается, на минутку забежала к портнихе.

— Что?! Вы до сих пор сидите голодные?!

Нельзя было удержаться, если она смеялась…

— Лентяи! — кричала она. — Немедленно чистить картошку! С рыбой я должна возиться?! В новом платье?!

Потом Опружак ушел, и настала ночь, и Ревекка была виноватой влюбленной, они не спали до первых молочниц…

— Саул, ты предупредил их?

Ревекка никогда не приглашала родню — только предупреждала:

— Утром предупрежу.

Лениво застывал на подоконнике янтарный холодец из петуха.

ПЕРВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

В доме пахло торжеством, колыхались запахи времен Миши. Блюдо фаршированной рыбы не вместилось в холодильник. Костер хрустиков с ванилью вздымался на шкафу к потолку.

Никуда не хотелось уходить от Ревеккиной мягкости, от предпраздничного волнения, от хозяйской уверенности в полном предпраздничном порядке. Но следовало все же созвать гостей.

Первым делом он явился к сестре. Пришел, расселся, как всегда, посредине комнаты — руки в карманах.

Здесь тоже празднично было до чрезвычайности. Сама одета не по-домашнему, с маникюром. Соседская девочка и рыжий котенок резвились на диване, устраивали беспорядок, и сестра поминутно поправляла за ними сбитые бархатные подушки. Пело радио. Передавали пионерские песни. В открытое окно из открытых же окон мореходного училища через улицу можно было слушать лекции по навигации и механике, потом влетело отточенное, блестящее «Здравия желаем!». По их старинной улице с кариатидами и картушами, и вензелями на фасадах вдруг пошли одна за другой тяжелые машины, груженные свежим, похоже еще горячим кирпичом. Непрерывно, с соблюдением точного графика времени они допотопно взвывали под окнами, набирая скорость после поворота. Пахло выхлопными газами и волнующей близостью большого строительства.

— Ты его видел? Он приходил к тебе? Как ты нашел его? — звонко допытывалась сестра.

— Американец! — воскликнул он и приподнял плечо, как бы показывая, что совсем не остроумно быть американцем. — Он явился чуть свет, мы только встали! — И приподнял другое плечо, как бы показывая, что на всем земном шаре только американец может явиться в дом в неурочное время. — Я удивился: кто в такую рань? Смотрю, Гришка из Америки!

Они расхохотались. Действительно, кого не потрясет — открываешь дверь, а перед тобой Гришка прямым ходом из Америки.

— Он хочет, — продолжал Саул Исаакович после того, как распрямил пальцами морщины, чтобы вытереть слезы одолевшего смеха, — он просит, чтобы я проводил его к Моне, ему одному… — опять захлебнулся смехом Саул Исаакович, — страшно!.. — наконец проговорил он.

— Его надо понять, Суля! — взрываясь новым приступом хохота вскричала Мария Исааковна. — Постарайся войти в его положение!..

Саул Исаакович перевел дыхание, опять вытер взмокшее от слез лицо и сказал, готовый с этой секунды вести разговор солидно — ему предстояло пригласить сестру на вечер, а это значило примирить ее с Ревеккой, то есть повести дело деликатно и хитро.

— Ну хорошо, хорошо, я отведу. — И против воли добавил: — «Но разве Моня, — спрашиваю, — и сейчас будет крутить тебе ухо?»

И они расхохотались так, что рыжий котенок взлетел с дивана на камин, а девочка села ровно и стала серьезной.

Они смеялись долго, умываясь и омолаживаясь в потоке накатившего смеха, свободного, как в юности, хоть немного и нервического все же, и не заметили, как смех перешел в слезы. И вот они плачут. Они смеялись не над Гришей и плакали теперь не о нем. Они плакали об улетевшей пушинке детства, когда Гриша был центром их жизни, когда по утрам пахло горячим хлебом, а папа, чтобы разбудить их, заводил музыкальный ящик. Они плакали о том времени, когда солнце не заходило, и лето было вечным, и мама притворялась бессмертной.

— И долго вы сидели у Мони? — ревниво спросила сестра.

— Кто сидел у Мони? Я сидел у Мони?! Зачем мне нужно сидеть у Мони?

— Ну да, ты бы им помешал…

— Интересно, чем я помешал бы им?!

— Все-таки… — И с грешной улыбкой пожаловалась: — А меня Гриша потащил в ресторан… Я терпеть не могу рестораны! Ты любишь ходить в рестораны?

Саул Исаакович скрипнул стулом, что означало: «Я не такой дурак, чтобы любить рестораны!»

— А у них принято. До сих пор голова трещит, как у пьяницы. Вторую ночь не могу спать!.. — не то жаловалась, не то хвасталась она. — Но я с ним поговорила, Суля. Я как следует с ним поговорила.

Саул Исаакович насторожился. Сестра смотрела в окно многоответственно и строго.

«Что видит она там — чердаки, крыши, небо или знамя бестрепетной и безжалостной правды? Неужели, — забеспокоился Саул Исаакович, — она кинула Гришу на жернова правдолюбия? Раз плюнуть допустить во время приступа прямоты политическую неаккуратность!» — не на шутку заволновался он.

— Он запомнит, будь уверен… Он тебе не говорил?

— Он мне ничего не говорил. Что же он запомнит, что ты сказала?

Мария Исааковна не торопилась с отчетом. Она села, проникающе посмотрела на брата, чтобы убедиться, действительно ли Гриша не говорил ему ничего, и опустила глаза с угрожающей скромностью.

— Был разговор.

— Что же, что же, не тяни!..

Однако она сначала поправила разбросанные девочкой и котенком подушки на диване, села и лишь после этого начала:

— Мы пришли в ресторан, слышишь? В шикарный ресторан на Пушкинской, где одни иностранцы. Швейцар, оркестр, шум, блеск и прочее!.. Нам накрыли безукоризненный ужин — то, се, третье, десятое, ну, словом… Но я отодвинула тарелку. Я сказала:

— Гриша.

Он отвечал мне:

— Что?

Я ему говорю:

— Гришенька!

Он опять мне:

— Что, Манечка? Я говорю ему:

— Гриша, я хочу тебе кое-что сказать. Он отвечает:

— Что же именно, Манечка?

— Гришенька, только не обижайся, — я говорю.

Он отвечает:

— Могу ли я обижаться на тебя, Манечка?

Тогда я сказала:

— Зачем, зачем ты уехал?!

Он удивился. Он не думал, что я посмею так спросить, Суля. Что же я, чужая? Я говорю:

— Как мог ты уехать, когда мы все, кто тебя любит, кого ты любишь, остались?

Он поразился:

— Что ты спрашиваешь, Манечка?! Как можно было не уехать, если были банды, тиф и холера?!

И знаешь, Суля, что он от меня услышал? Он тебе не говорил?

Саул Исаакович решительно заверил сестру:

— Он мне ничего не говорил!

— Я думала, он тебе скажет…

— Он не говорил.

— Хорошо, его дело… Я сказала: значит, для тебя, Гриша, холера, для тебя банды, а для нас — для меня, для Сули, для твоих родных братьев, для родителей, для всех наших — варьете «Бомонд»?

О, ему было не по себе, брат. Он молчал, он маялся, вертелся — ему было не по себе. Но ведь ты знаешь, он — в своего отца. Упрямцем был, таким и остался.

— Все же я был прав, что уехал! — сказал он из упрямства. Я и тут хорошо отпарировала:

— Каким судом, Гришенька, ты прав? Каким судом? — Хорошо сказала? Ну?

Мария Исааковна говорила быстро, почти скороговоркой, а тут еще в коридоре зазвенел дикий звонок, звонок для безнадежно глухих, особенный звонок для большой коммунальной квартиры. Мария Исааковна блеснула глазами: он! Дернулась к двери, но звонок прозвенел пять раз, то есть — к дальним соседям.

— Ты совершенно напрасно нервничаешь. Ты не сказала ничего страшного, — успокоил сестру Саул Исаакович и успокоился сам: ничего неосторожного она не сказала.

— Он не должен на меня обижаться. По-моему, не должен, — повторяла Мария Исааковна.

— Да, да, — кивал Саул Исаакович, почему-то очень жалея сестру.

— Он не должен обижаться, — еще раз повторила она и встала, и по-молодому изогнула спину, облокотившись на спинку стула.

Саул Исаакович увидел на ней тонкие чулки и лакированные туфли.

— Да, да, — кивал он, словно отряхивая что-то с кончика носа. — Да, да…

— Кто скажет ему правду? Может быть, ты? Даже собственной жене ты не можешь сказать ничего категорического!

— Слушай, странная вещь, что ты так говоришь! Просто смешно!

— В чем дело, братик?

— В том! Мы с Ривой приглашаем тебя на ужин в честь Гриши!

— Интересно. И кто такое придумал, она?

— Готовься к вечеру, сестра, и не рассуждай! — Саул Исаакович решительно поднялся.

Сестра вздохнула и покорно пожала плечами.

— Отдохни днем, чтобы хорошо выглядеть! — скомандовал Саул Исаакович. — Ты всегда была у нас ничего себе!..

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ВТОРОЕ

А Гриши в гостинице не оказалось. Дежурная по этажу за кабинетным столом с телефонами и лампой под зеленым абажуром интеллигентно объяснила, что интурист Гарри Стайн в данный момент совершает экскурсию по городу. Саул Исаакович поинтересовался, разрешается ли для иностранцев оставлять записки, и дежурная, понимавшая толк в обходительности, положила перед ним хрустящий листок бумаги наилучшего качества и шариковую ручку с плавающей голенькой куколкой в прозрачном корпусе.

Он написал: «Гриша, учти, сегодня все ужинают у меня в твою честь. Приходи часов в семь. С приветом, Суля».

— Всего хорошего, — откланялся он любезной даме. — Благодарю! Сто раз извините!

Саул Исаакович опустился по пологим, крытым коврами лестницам в вестибюль, прошел мимо зеркал, бронзовых скульптур, мимо швейцара в галунах и ларька, торгующего матрешками, нырнул в ячейку вращающейся двери. И прокрутил ее трижды, так как внутри двери его смутило сомнение насчет стиля оставленной записки. В таком месте, среди такой обстановки следовало, вероятно, написать не фамильярное «приходи в семь часов», а официальное «съезд гостей к семи часам», не развязное «Гриша, учти», а учтивое «дорогой Гриша», не простецкое «с приветом, Суля», а как-то иначе.

Повращавшись и помучившись, можно ли второй раз беспокоить дежурную, Саул Исаакович все же снова склонился над зеленой лампой в просительной позе.

— Извините тысячу раз! — сказал он и приложил руку к сердцу. — Мне в записке крайне необходимо сделать маленькое исправление. Если вас не затруднит, я бы попросил…

Дежурная улыбнулась, он получил обратно свою записку и пикантную ручку с ныряльщи-цей без купальника. Он оторвал исписанную часть листка, а на остатке написал по-новому.

«Дорогой Гриша! Сегодня семья Саула Штеймана дает вечер в честь твоего прибытия в наш город. Съезд гостей в девятнадцать часов. Твой друг с детства Саул Ш.».

— Извините десять тысяч раз! — Саул Исаакович поклонился коротким энергичным поклоном, всем своим видом уверяя, что на этот раз прощается прочно и окончательно.

И ТРЕТЬЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Ада с сожалением колыхнула полное тело в переливчатом платье, всплеснула руками в поблескивающих рукавах, ахая, заплела на груди пальцы с перламутровым маникюром.

— Какая обида!.. Как раз сегодня премьера!..

— Ну и что? Премьера — не закрытие сезона!

— Но — Миша?!

Миша — имелся в виду артист Михаил Красильников.

— Понятно. Красильникову мы не соперники. И что будет играть ваш Миша?

— Сейчас и говорить нечего, сейчас ни одного билета, но как-нибудь попозже я протащу вас с мамой. Миша сделает пропуск. Миша играет старика Дулитла. Можешь себе представить?!

Красильников — кумир семьи. Красильников даже иногда бывает у них в доме. Красильников играет старика — и не видеть этого нельзя, невозможно и недопустимо.

КОЛДУНЬЯ ЛЮСЯ

— Лейся, лейся, чистый ручеек с битым стеклом! — сказала Ася, и Леночка с послушной улыбкой тихо ушла за дверь.

На Леночкину улыбку, особенно на эту ее северную бесшумность у Аси были тайные планы, тайные от Леночки, тайные от сына Шурика, даром что Шурик на четыре года моложе Леночки. Ася сама была постарше мужа и не видела в том преград к счастью. Но Шурка завел себе подружку в техникуме, и Асины планы рухнули. Два дня назад определенно.

Дверь открылась, ударилась в резиновую плашку ограничителя и с негромким просительным скрипом снова закрылась, чтобы снова хлопнуть по резине и снова как бы о чем-то попросить — один за другим шли покупатели.

— Три соски, две пустышки! Присыпку, марганцовку, термометр для ванночки… Все?

— Только начало. — Молодой папаша просиял, озаренный необъятностью перспектив. — Клеенку! — вспомнил он.

— Вот видите, — сказала Ася.

Позавчера к ней — не к собственной маме — прибежала эта Шуркина подружка из техникума и нестыдливо, но и не дерзко — житейски просто попросила устроить ее в больницу. Необходимо, объясняла она, чтобы все состоялось в субботу, нельзя в горячее время перед сессией пропускать не то важные консультации, не то лабораторные работы, не то еще что-то.

— Мерзавец! Он у меня получит! — заверила Ася девочку, но девочка вступилась за Шурку.

— Ну что вы!.. — сказала она, и Ася смешалась под иронично укоряющим взглядом.

А на вид — котенок двух недель от роду.

«Леночка!..» — как будто прощаясь с Леночкой навеки, с тоской подумала Ася и тут же пообещала все устроить.

Леночкино целомудрие Ася нежно чтила. Но практический подход Шуркиной подружки к затруднительному, как говорили раньше, положению восхитил. Не бесстыдство восхитило, но деловитость, с которой она явилась к Шуркиной маме, как к знакомому медику. Когда Ася была школьницей, в их классе повесилась ученица, попав в такую вот историю.

Ася спросила, любит ли она Шурика. Оказывается, его нельзя не любить. И в Шурике на этот счет тоже, оказывается, нельзя сомневаться. Все в порядке. Но жениться на втором курсе — только родителям морока. И Ася малодушно кивнула.

Кто, пользуясь редчайшей привилегией, попал в родильный дом, родильный зал, в том многое переменится, тому многое, ранее, может быть, несбыточное, вдруг покажется неважным. Здесь столько странного, столько неправдоподобного, а чудеса преобразуют наши понятия. Преобразующую силу источают матери, как ученицы, робко и покорно внемлющие строгости младенцев; и быстрые нянечки, снующие по коридорам, бесстрашно таскающие по трое новорожденных на каждой руке; и голубые костры в самом святилище — это пылают облитые спиртом столы, морозно-блестящие конструкции; и юные акушерки, еще не ведавшие любви девочки, назначенные зажигать костры в честь ее пречистого и кровавого торжества.

Ася здесь уже бывала. Ее здесь знали, пускали в ординаторскую, и она ждала, пока к ней, иногда на полминуты, даже не стягивая перчаток, выйдет Люся. Бывало, что приходилось ждать долго, бывало, что они курили вместе где-нибудь на лестнице возле окна или у дежурной сестры, или на диване в ординаторской. Главное, чтобы никто не мешал разговору. Хотя чаще всего они болтали о пустяках: о платье для Леночки, о Шуркиных двойках, о нелегком характере Асиного мужа. Или просто молчали, радуясь друг другу.

Но бывало, случалось, и всегда казалось, что совершенно случайно случалось, стихийно, просто так, ни с того ни с сего, на лестнице ли возле окна, в ординаторской ли, да где угодно, на Асю вдруг обрушивалась неожиданная, как взрыв, неопровержимая, как приказ, страстная Люсина тирада. О чем? Вот именно, о чем!..

Когда-то Ася пугалась: тонкая морщинка на Люсином лбу становилась твердой чертой, как бы отделяющей результат от решения, руки ее, сжатые в кулаки, давили карманы халата, глаза, добродушные, чуть сонные, ленивые, становились стальными и острыми, непреклонными, как ножи. Со временем Ася догадалась, что обвалы красноречия бывали чаще всего после сложной операции, после риска. Потом заметила, что стоило ей, Асе, поссориться с мужем, как Люся вдруг произносила хвалу Сереже; стоило заболеть Шурику, и Люся, еще не успевшая узнать о его болезни, торопилась заявить, что болезни детей даны женщине в очищение чувств. Был и такой случай: Ася потеряла кошелек с зарплатой, и Люся, которой она еще не успела пожаловаться, вдруг произнесла без улыбки, что недостаток денег есть одна из упоительных свобод, недооцененная человеком.

— Ты колдунья! — говорила Ася.

— Это что-то слишком научное, — отвечала Люся.

Они подружились в Рыбинске в сорок втором году, куда привозили раненых из Сталинграда. Бывало, по двое суток без сна Ася, хирургическая сестра в лейтенантском звании, и Люся, хирург, капитан медслужбы, не выходили из операционной. Леночке тогда было три года, она жила вместе с матерью при госпитале, и, чтобы не убегала во время бомбежек в госпитальный сад, Ася с Люсей сшили ей халат, сшили шапочку и маску, и Леночка ходила в палаты — лечить. Она гладила небритые щеки, она могла по часу держать за руку стонущего. В ее ладошке таилась сила, раненые знали и звали и ждали Леночку. Но она выросла, стала взрослой — добросовестный провизор, послушная девочка, прозрачный ручей с мягким дном и прямыми чистыми берегами.

— Лейся, лейся чистый ручеек с битым стеклом!.. — намек всего лишь на мнимое коварство, на несуществующую загадку, на характер, и Асе жаль было той исчезнувшей странности, той мелькнувшей в Леночкином детстве незаурядности.

Люся говорила:

— Я колдовка.

Она закручивала кольцом дым от сигареты, пронзительно взглядывала на Асю, говорила, дурачась, низким голосом:

— В нашей деревне все были именно колдовками, бабка моя была дикой колдовкой.

Старая шутка. Асе она не нравилась. Люся родилась и выросла в Ленинграде, предки ее во всех обозримых поколениях были учеными-естественниками и служили в академии еще при Ломоносове, а бабушка-колдовка любила позировать художникам и оставила после себя портреты в овальных рамах, указывающие на ее изысканное происхождение и на то, что глаза цвета северного моря, узкие носы с горбинкой, тяжелые волосы и величавость — неотъемлемое богатство рода. И Леночка, и Люся были похожи на нее. Деревня, колдовки, бабка Устинья, дед Пахом — чудачество, выдумка. Ася гордилась Люсиной утонченностью, Люсиными старинными книгами, портретами Люсиной бабушки и даже тяжелым креслом покойного дедушки.

— Что же ты Леночку не научишь ведьмачить?

— Этому научить нельзя, это передается через поколение.

После войны Люся вернулась в Ленинград, и оказалось, что никого из родных не осталось, квартира разбита снарядом, а улицы, и мосты, и скверы, и набережные разрывают сердце воспоминаниями о погибшем муже, и, списавшись с Асей, Люся собрала уцелевшие книги, коллекции деда и портреты бабушки, переехала с Леночкой в южный город, стала работать в родильном отделении. Когда ждали патологических родов, всегда вызывали ее. У нее, дикой колдовки, все проходило благополучно.

— Знания — что? В нашей деревне самые квалифицированные колдовки уходили в повитухи.

В сорок третьем году Люся спасла жизнь еще не родившегося Шурика. Было так.

— Сейчас…

Как всегда, без всякой связи Люся сказала однажды тем особым возбужденным тоном, словно продолжала какой-то неоконченный некогда спор, словно необходимое опровержение было давно у нее готово, но только следовало выждать свободную или удобную минуту, и вот наконец та наступила.

— …в это переломное в нашей священной войне время…

Они с Асей только что отошли от операционного стола, зашили хоть и рваную, но безопасную рану на крепкой ноге почтальонши, которую укусила госпитальная собака.

— …когда мы повернули фашизм лицом к его неминуемой гибели и нам это стоило стольких молодых и прекрасных жизней…

Они грелись у железной голландской печи, грели ладони. Уже светало, их дежурство проходило спокойно, даже пожилой старшина из третьей палаты не стонал в эту ночь.

— …каждая женщина…

Ася увидела, что Люсины ресницы дрожат — однажды они их измерили, оказалось одиннадцать миллиметров против Асиных девяти. Ася услышала, что дрожит и голос Люси.

— …каждая замыслившая аборт женщина не просто трижды безнравственна, не просто преступна перед народом и Родиной, но перед нашей Победой!..

И, не договорив еще чего-то, какие-то слова еще шевелили ее губы, она заплакала. Слезы побежали по узкой щеке в стянутую на подбородок маску.

— Люсенька, — сказала тогда Ася, решив, что деваться некуда. — Поклянись, что не выдашь меня и не отошлешь до последнего.

Люся сквозь слезы смотрела на нее, не понимая.

— Ты беременна?! — ужаснулась она наконец. Вася плюс Ася. Вась — Ася, Васяся. Даже на голландской печке в углу было выцарапано скальпелем: ВАся.

— Ты беременна! Аська, какое счастье! — Люся не имела привычки обниматься, тискаться. — Васяся знает?

Если Васяси не было несколько дней, если Ася тревожилась или просто скучала о нем, следовало открыть печку и прямо в огонь, не обязательно громко, главное, всем сердцем крикнуть: «Ва-ася!» — и он являлся почти сразу прямо под окна операционной верхом на рыжей лошадке, которую кто-то из местных давал ему взаймы.

— Если поклянешься, что не выдашь, я рожу.

— Идиотка! Тебе же вредно теперь работать с эфиром…

Однако ничего, Щурка родился здоровым, и Ася отвезла его к родителям, а вместе с ним целый узел Леночкиных одежек. И Шурку, даже когда Васяся привез ему из Германии штанишки и курточки, все еще одевали, как девочку. Считалось: практично и мило.

После войны Ася с Васей расписались и жили вместе до тех пор, пока не разлюбили друг друга.

Они устроились на лестничной площадке второго этажа на низком подоконнике рядом с цветущим восковым плющом. Над розовым, медово пахнущим венчиком цветов шумел и трудился залетевший в форточку шмель.

Люся закурила и сказала:

— Видела на улице Шурку. Его уже обуревают страсти. Скоро ты будешь бегать ко мне с поручениями от его любовниц.

Это уже было слишком.

— Перестань, Людмила, он еще ребенок!.. — рассердилась Ася.

— Ужасно похож на Васясю… — вздохнула Люся.

Вот и все. Помолчали, повздыхали. Но все решилось.

ЧЕТВЕРТОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

В аптеке Саулу Исааковичу сказали, что Ася работает с двенадцати. Оставалось больше четверти часа. Саул Исаакович пошел навстречу дочери, к остановке ее троллейбуса по наклонной зеленой улице, зеленой не от старых жидких акаций, насаженных на краю тротуара, а от могучих лоз дикого винограда, распластавших влажную, темную зелень до самых крыш по стенам и по решеткам балконов, счастливым владельцам которых Саул Исаакович завидовал.

«Может быть, — думал он всякий раз, стоило пройти ему мимо такого озелененного балкона, — есть смысл повесить наконец объявление насчет обмена? Вряд ли найдутся дураки, добровольно лишающие себя балкона… Но почему не повесить объявление, а вдруг клюнет?!. Там можно поставить стол и пить чай. Туда можно провести электричество. Там имеешь прохладу в полдень и святую необходимость поливать к вечеру растения. И конечно же там нужна брезентовая раскладушка!..»

Ася выскочила из троллейбуса и наткнулась на отца.

— Как ты думаешь, реальная мысль — поменять нашу комнату на меньшую, но с балконом?

— Обженю Шурку — и съедемся. Ты ведь хочешь жить с нами? — разговоры об обмене периодически повторялись.

— Когда еще это будет!

— Боюсь, что раньше, чем нам кажется, — сказала она и подумала: «Пускай рожают, так все просто!»

Они пошли к аптеке. На той стороне улицы он сказал:

— Приехал-таки мой друг из Америки, я не шутил!

— Ну да?!

«Надо обженить дурачье, пусть рожают!..» — снова сказала она себе.

— Мама нафаршировала щуку, так что вечером вы у нас. Купи коньяк и бутылку сухого.

«Сказать или не сказать?» — гадала Ася про себя.

— Посмотри, какие балконы! Нет, я желаю балкон!

— У меня тоже есть новость, — возле аптеки не выдержала она. — Расскажу — умрешь!

— Ну?

Ася в самом деле уже видела в Шуркиной женитьбе одно веселое — и себя бабушкой, и отца прадедом, и мать прабабкой, и солнечную глупость юных супругов. Одно было плохо — Шурка только что перестал получать от Васяси алименты, как раз пригодились бы.

— Может, вечером? Мне пора в аптеку, уже двенадцать…

— Вечером! Тебе вечером не о чем будет говорить? — Саул Исаакович боялся упустить что-то важное в ее жизни. — Ну, в трех словах! Что мне, умолять тебя?

И она рассказала.

Саул Исаакович присвистнул:

— Уже? Наша кровь.

Он сразу почувствовал себя не последним участником события.

— Черт их знает, папа, что с ними делать! Шурка брюки себе не может погладить!

— Сопляк! — сказал Саул Исаакович.

— И еще не известно, будет ли у него в этом семестре стипендия!

— Смотри ты, Шурка у нас стал мужчиной!..

— Какой мужчина, какой мужчина, папа?! Где ты видишь мужчину? Он целый день на пляже! Он целый день играет в волейбол!

Она убежала в аптеку. И теперь Саул Исаакович в третий раз проходил по кварталу с симпатичными его сердцу балконами.

— Ай, Шурка! Ай, виртуоз!.. Только вчера, кажется, водил его в зоосад…

Оглушенный новостью, Саул Исаакович не заметил сам, как приблизился к филармонии, а приблизившись, не заметил, как поднялся наверх по ступеням, сначала на десяток, отдохнул, потом пошел и пошел. Наконец под самым куполом схватился за выступ дубовой двери.

Никогда раньше Саул Исаакович не забирался сюда. От восхождения его удерживала боязнь наткнуться в углах укромных галерей на консервную банку, пустую бутылку, окурки. Он отдышался, огляделся — оказалось чисто.

Он пребывал над лестницей, как над водопадом. Синий купол кепкой налез на глаза. Угол улицы обрамил расписной проем. Стоило подниматься. Прошел за боковую балюстраду, облокотился на перила, разглядывая как бы опрокинутый храм.

«О, Рива, глупая! Рыдала! Билась в истерике, когда Ася отправилась на фронт! А не пойди она на фронт, не привезла бы с фронта Шурика! И не рос бы Шурка целых десять лет у бабы с дедом, не было бы этого счастья и нельзя было бы сегодня рассчитывать на правнука — мигнувшую издалека живую звездочку!.. Исключительное везение, что Ася пошла на фронт!.. Исключительное везение, что Шуркина подружка оказалась такой умной дурочкой!.. Ну и Шурка! Если так пойдет дальше, можно благополучно дожить до праправнука, еще каких-нибудь семнадцать — девятнадцать лет… Надо уметь быть счастливым. Надо уметь даже в неудаче, если она свалилась на вашу голову, увидеть приятное или в крайнем случае полезное.

— Ну? — спросил он чугунного архитектора в нише, такого же, как и он сам, старого человека, несомненно имевшего внуков. — Как вы на все это смотрите?

В металлическом взгляде Саул Исаакович с удивлением увидел насмешку.

Предположение было ужасным. Проклиная уважаемого архитектора за грандиозность лестницы, ринулся вниз.

Он бешеными глазами проткнул пассажиров в троллейбусе, задержавшем его на перекрестке, подмял под свои подметки холмистый кусок улицы в четвертый раз за последние полчаса и навалился на очередь в аптеке.

— Смотри мне!.. Чтоб все было, как ты сказала, слышишь?.. Чтоб ты не проворонила!.. Немедленно жени их!.. Чтоб не вздумали… своевольничать! Немедленно, пока у невесты тонкая фигура!.. Родит — каждый день буду гулять с ним в парке, скажи им! А?..

Ася закивала, заулыбалась — все будет, как надо, напрасно волнуешься!

Саулу Исааковичу стало неловко — чего, спрашивается, кидаться в панику, если жизнь, известно, сама делает, как лучше.

— Приведи ее сегодня в нашу семью!

— Попробую.

— Прошу извинения, прошу извинения! — забормотал Саул Исаакович, жалко улыбаясь очереди. — Прошу извинения! — буркнул он, столкнувшись в дверях с полной блондинкой. — Прошу извинения! — пятясь и шаркая по асфальту, сказал он еще кому-то, не разглядев кому, но спросив у него, который час.

Оказалось три четверти первого.

«Однако надо торопиться», — подстегнул решительный и деловой Саул Исаакович благодушного фаталиста Саула Исааковича.

ПЯТОЕ, ПРЕДПОСЛЕДНЕЕ

Зюня лежал на кушетке, читал журнал «Огонек» и одновременно слушал по радио программу «Маяк». Вместо «здрасьте» он крикнул голосом знакомого продавца из москательно-скобяного ряда на Привозе:

— Каков красавец! Какой, обратите внимание, здоровяк! Как поживает твоя злючка?

— Мы с Ревеккой приглашаем сегодня вашу семью на ужин, — объявил Саул Исаакович.

— В честь чего? — уже собственным голосом, но удивляясь свыше всякой меры, сказал Зюня. — В честь чего, хотел бы я знать? — будто бы и представить было невозможно, в честь чего вдруг устраивается званый ужин в дни Гришиного приезда.

— В честь Гриши.

— Ты слышишь, Соня? Нас приглашают на бал! Как ты догадался устроить бал? Я не догадался, а он — да! Какой молодец! Какой находчивый в мыслях! — кричал Зюня скобяным голосом на всю квартиру.

— Перестань, Зюня! Ты хочешь приступ? — забеспокоилась Соня.

— И как же: будет оркестр? Будет фейерверк? Развешаны афиши, — казалось, он с удовольствием устроил бы себе какой-нибудь приступ.

— Ты не можешь сказать мне, — без тени раздражения спросил Саул Исаакович, — вы придете или вас не ждать?

И услышал ответ, произнесенный с мукой:

— Мы придем! Мы очень рады! Что нам остается?!

АНЮТИНЫ ГЛАЗКИ

Соломон Зейликович утром писал письмо. Он писал за столом, отвернув кленку, — под клеенкой у него хранились требующие ответа письма, почтовая бумага, конверты и все виды четырехкопеечных марок, какие выпускались в СССР, чтобы с каждым его письмом внуки могли получать новый экземпляр в коллекцию.

«Она ни на что не жалуется, — писал он, — у нее, слава Богу, ничего не болит. Она совсем не встает с постели, а любит лежать на двух высоких подушках и поглядывать, чем я занимаюсь, что поделываю по дому».

Моня посмотрел на Клару — Клара грустно и серьезно смотрела на него.

«А больше всего она любит дремать…»

Затем Моня описал появление у них брата, веселую встречу, выразил сожаление, что Гуточка осталась в стороне от уникального праздника семьи. Он описал погоду, сообщил, что спят они при открытом настежь окне, спросил, хорош ли санаторий, какая публика.

Клара смотрела, как он пишет, не прерывала его занятия и ни о чем не спрашивала. Только когда он заклеил конверт и налепил марку из спортивной серии «Плавание», позвала:

— Моня, одеяло тяжелое.

Моня переменил одеяло.

— Лучше? Не будет холодно?

Она не ответила. На всякий случай он положил еще теплый, но совершенно невесомый пуховый платок.

— Слабость к лицу женщине… А, Моня?.. — сказала она вчера. — Такой женственной, как сейчас, мне не удавалось быть никогда…

Моня надписал на конверте адрес и попросил:

— Я выйду на минутку, опущу в ящик письмо?

Клара подумала, верховно улыбнулась с возвышения подушек и закрыла глаза, объясняя этим, что пока поспит.

Моня с письмом спустился вниз, вышел на улицу, повернул за угол, к райкому, но передумал и пошел к заводу по краю тротуара, под тополями, как ходил много лет подряд.

Толстое стекло двери заводоуправления повизгивало на стальных петлях, качалось туда-сюда, разбрасывало блики по ступеням. Входили и выходили озабоченные делами люди. Они не замечали ни выпестованного под акациями газона, ни молодой рассады фиолетовых анютиных глазок, ни окопанных и обложенных заборчиком из побеленного известкой кирпича старых лоз дикого винограда под стеной, ни свежеокрашенных скамеек, посидеть на которых ни у кого не находилось времени.

А Моня посидел. Он не слишком торопился домой, хотя и обещал Кларе. Он редко теперь бывал на улице — все, что нужно, приносили необычайно дружественные соседки. Недаром их дом имел табличку на воротах «Дом образцового порядка и высокой культуры».

— Гули, гули, гули!.. — прокричала из окна стриженная под мальчика секретарь-машинистка. — Гули, гули, гули!.. — Она высыпала на тротуар раскрошенную булку. — Гули, гули!..

Конечно, первыми явились воробьи. Пока с крыши сваливались тучные господа голуби, воробьи успели схватить по крошке. И потом, взъерошенные, как беспризорники, они шныряли между голубями. Моня болел за воробьев, за их удачу — и им перепадало.

«Не большой грех — украсть здесь несколько анютиных глазок», — решил он.

— Гули, гули!..

Моня в шлепанцах на солнечной скамейке наслаждался цветами и птицами и не уходил. Он не рассчитывал, что кто-нибудь выйдет из проходной, подсядет к нему и скажет:

«А, Соломон Зейликович! Здравствуйте, мое почтение! Если вам надо, чтобы вас выслушали, я готов!»

Это было бы не из жизни, а Моня любил реальность. Но разве он не нашел бы, что сказать?

«Зачем вы подошли ко мне? — сказал бы он. — Идите к молодым, у них много будущего, и государство стоит на их плечах».

Но если бы тот возразил наивно: «Государство стоит на всех плечах!» — Моне стало бы труднее разговаривать, пришлось бы настаивать и убеждать, чего ни один подлинный реалист делать не станет.

«Старики не нужны, — поупрямился бы он. — Они засоряют цветущий сад жизни».

И может быть, тот рассердился бы и закричал:

«Вы — болван! С точки зрения растений и животных все человечество не нужно, все человечество засоряет и загаживает цветущий сад земли! Мы все едины перед лицом планеты!»

«Хорошо, пусть я болван», — сказал бы Моня. Но так, чтобы тот почувствовал свои доводы малоубедительными и захотел среди забот и хлопот, среди больших дел вспоминать иногда и об этом пустячном разговоре.

Голуби урчали и переваливались с места на место, стекло качалось, проходили люди, по временам открывались тяжелые ворота и выезжала машина с контейнером в кузове: продукция шла к заказчику.

«Моня!» — как молотком по рельсу, ударил над ним Кларин голос.

«Моня!» — молодой протяжный Кларин голос.

«Моня!» — так крикнула она только однажды, когда он вернулся с фронта. На вокзале, из толпы.

«Моня!..»

Моня уронил письмо. Оно с неизвестно откуда взявшимся ветром поволочилось, шурша по сухому асфальту. Хлопая тапочками, он побежал за ним, догнал, прижал ногой в пыльной ямке и, не распрямляя, не отряхивая, сунул конверт в тесную щель почтового ящика.

«Ничего особенного, — говорил он себе на лестнице. — Звуковая галлюцинация, ничего особенного».

Но открывал дверь, готовый ко всему.

ШЕСТОЕ, ПОСЛЕДНЕЕ

Саул Исаакович вошел в раздвинутые створки решетчатых ворот. Во дворе под деревом ждала машина «скорой помощи», и шофер, не теряя времени, спал. Саул Исаакович забеспокоился, не с Кларой ли плохо. Да, увидел он, дверь Мониного подъезда была раскрыта и подперта куском пиленого ракушечника. Саул Исаакович сначала рассеянно подумал, что его приглашение на ужин может оказаться неуместным, поднялся на этаж, увидел, что дверь в квартиру тоже распахнута. И здесь Саул Исаакович поймал себя на подлой мысли — удрать, ничего не знать и, если случилось что-то, оно объявится завтра, а сегодня пусть спокойно состоится взлелеянное душой торжество.

Но конечно, не удрал. Прошел по коридору, стал против раскрытой двери в Монину комнату и первое, что увидел, были шевелимые сквознячком Кларины волосы. Сквозняком вздувало короткую занавеску над окном, сквозняк позванивал сосульками люстры. Молодая врачиха в белом халате писала за столом. Моня у окна выбирал из коробки и ставил в ряд склянки с лекарствами.

Саул Исаакович не вошел в комнату, стоял в темном коридоре и ждал, пока врач напишет. Но она, не переставая писать, мельком взглянула на дверь, где он стоял за порогом:

— Вы родственник?

Тогда и Моня увидел его, не удивился, оторвался от коробки.

— Да, да, родственник, — подтвердил он, сложил руки на животе, и они стали вместе ждать, пока она все напишет.

Моня, как заметил Саул Исаакович, был спокоен, но стал как будто меньше ростом. И в комнате все стало и меньше, и легче, и прохладнее. Как во сне. Легкой и холодной выглядела шевелимая тонким ветром скатерть на столе, выросшими на снегу казались ландыши в стакане, льдинками — надломленные пустые ампулы на блюдце, прохладными — белый потолок и простыня. Только стул, на котором всегда сидела Клара, стул с круглой сплюснутой подушкой казался теплым. И вода, расставленная в стаканах, была теплой даже на вид.

Саулу Исааковичу хотелось пить, но он не посмел, хотелось сесть, но он стоял. Наконец врачиха кончила писать, завинтила ручку, сунула в нагрудный карман и, пряча смущение за озабоченностью, а глаза в бумагу, сказала с детским вздохом:

— Ну, до свиданья… — и прежде чем уйти, пощупала Кларин пульс.

— Только на днях она могла сидеть и улыбаться, — сказал Саул Исаакович, когда врачиха вышла. — Только на днях… — повторил он и еле сдержался, чтобы не закричать, не воздеть руки, как делали над умершими старики в Кодыме: ведь Клара еще дышала.

— Все мы на самом краю, все мы приблизились и все приготовились, — ответил Моня сухим голосом.

Тогда Саул Исаакович сказал:

— Что делать, Моня. Жизнь.

Саул Исаакович посмотрел на голубые губы умирающей, на колыхание волос над ее лбом, на увядшие руки.

«О! о! и еще раз о! — зарыдал в нем кодымский старик. — О, о!.. Почему должна так рано споткнуться на краю обрыва нежная Клара?! Умолкните, песни! Выключайся, музыка! Горе! Горе!..»

Моня взял его за локоть и попросил:

— Слушай, Саул, позови ко мне Гришу.

«О да, да!.. Сдвигайся, стол! Отменяйтесь, торжественные тосты за встречу, за вечную дружбу, за мир! О, о!.. — царапал грудь и рвал одежду, и посыпал седую голову пеплом исступленный кодымский старик. — О, о! Пусть пеплом станет костер Ревеккиных хрустиков! Пусть праздничное блюдо рыбы станет будничным запасом на неделю!.. Клара, Клара! Сколько было в тебе светлой доброты для нас! Плачьте, плачьте!..»

— Ты хочешь, чтобы пришел Гриша? — спросил Саул Исаакович.

— Да. К Зюне я послал соседку, Зюня сейчас придет. А ты, Саул, прошу тебя, позови Гришу.

— Знаешь, Моня, я ведь сегодня созвал гостей, я и за тобой пришел как за моим гостем. У меня сегодня вечер в честь Гриши, все уже готово. Ты не задержишь его?

Моня потупившись смотрел на истертый просяной веник в углу и не отвечал, а Саул Исаакович добавил:

— Пожалуйста, не держи его долго.

Моня еще немного помолчал, потом повлек Саула Исааковича за собой в тьму коридора, и в коридоре, не отпуская его локтя, приблизил свои глаза к его глазам и зашептал:

— Она умирает! Она каждую минуту может умереть, ты не понимаешь? Она одной ногой уже там! Я хочу, чтобы сегодня мы все были вместе. Я сломаю твои планы, и ты меня извинишь!

— Почему ты решил, что она умирает?

«О, о! Кто знал такую ласку в чьей-нибудь другой улыбке?! Клара, Клара!.. О, тоска! Она мне давит на сердце, она опутала мое горло! Плачьте, плачьте…»

— И все-таки почему ты решил, что она непременно умрет? Кто знает? Тебе это курносая девочка сказала? Что она понимает? Кто может знать?

— Я знаю, Суля.

Моня закашлялся от непривычки говорить шепотом, прокашлялся, отдохнул и уже не шептал, а бормотал:

— Умирает моя Клара. Позови мне Гришу, Саул.

— Хорошо, хорошо, я скажу ему. Не падай духом, Моня, крепись!.. Он придет, если ты настаиваешь. Хотя я уверен, что Клара выздоровеет! Но пусть будет по-твоему, пусть он придет к тебе, и вы будете весь вечер смотреть друг на друга!.. Как я могу спорить?

«О, о, о! Плачьте, плачьте! Только на днях она улыбалась драгоценной своей улыбкой!.. Почему же теперь ее не будет?.. О, горе нам, горе, о горе, горе!.. Плачьте!» — не умолкал вопящий и рыдающий.

МИЛЛИОН ИЗВИНЕНИЙ

— Гарри Стайн — ваш родственник? Он, наверное, скоро вернется. Его повезли осматривать катакомбы. Посидите, вы, кажется, устали.

— Я, к сожалению, не имею ни минуты времени, я ужасно спешу, — сказал Саул Исаакович любезной дежурной. — Мне нужно в мою записку (вы не забыли, я оставлял записочку?), мне просто необходимо внести существенные изменения.

Дежурная, редкостного терпения человек, достала из ящика стола его листок, подала ручку. Саул Исаакович оторвал исписанную часть, а на оставшейся чистой полоске написал:

«Гриша! Горе! Очень плохо Кларе. Иди туда».

Подпись не поместилась, он подчеркнул слово «очень», сложил обе записки пополам, старую и новую, одну положил в карман, другую перед дежурной и, Бог ли тут вмешался или жара и усталость сбили с толку, но только новая записка оказалась у него в кармане, а прежняя, естественно, осталась у дежурной для передачи Грише, и обнаружилась ошибка за целый квартал от гостиницы, на трамвайной остановке.

«Ну, дудки! — категорически заявил Саул Исаакович самому себе, той своей части, которая мысленно уже тащилась обратно в гостиницу. — Я ни при чем! Воля судьбы!.. Домой!»

ВЕЧЕР ПЯТНИЦЫ

Ах, какой получился вечер, какой удачный, славный, складный вечер! Как быстро все собрались, как рады были встретиться вокруг обильного стола, раздвинутого если не для множества гостей, то для множества блюд! Какой удивительный, чудный вечер, не омраченный ничьим плохим настроением, ничьей, как бывает, преднамеренной колкостью, ничьим неосторожным словом!

Первой пришла Мария Исааковна. Она расцеловалась с Ревеккой, немедленно повязалась чайным полотенцем и сразу же взялась за дело. Когда Саул Исаакович навестил их на кухне, они в высшей степени дружественно цокали ножами по дощечкам и пересмеивались.

И подоконник, и соседские столы были заставлены блюдами. Саул Исаакович остановился в дверном проеме, руками зацепился за притолоку — так он любил. Мария Исааковна взглянула на брата:

— Мы такие старые… Ах, какие же мы старые!..

— Про кого, про кого, — ответил он, — но про тебя не скажешь, что ты старуха! Так я говорю, Ревекка? А пора, пора постареть, сколько можно быть свежее нас всех!

Гриша пришел с гигантским клетчатым, неописуемых размеров и заграничных пропорций чемоданом.

— Ты получил мою записку?

— Я получил твою записку!

— Ты сам тащил такой чемодан?!

— Я?! Почему я буду тащить такой чемодан, если я приехал на такси? Шофер поднял мне сюда чемодан!

— Эй, наверху! Не закрывайте дверь!

— Моя старшая дочь, мой старший зять!

— О'кей! Очень приятно!

— А Шурик?

— Он зашел за девочкой.

— Она придет?

— Он сказал — да.

Не успели женщины обставить стол, не успели мужчины выпить перед ужином по стопке, прозвучала — два подряд и третий длинный — Шуркина сигнализация.

— Знакомься, дед!

Саул Исаакович тряхнул девичью руку.

— Проходите!

Узенький затылочек был у девочки, каблучки-шпилечки были у нее, пуговки на спине до самого пояска.

— Господи! В чем там поместились грядущие поколения?!. — умилился Саул Исаакович.

Больше никого не ждали. Но Гриша не позволил садиться к столу, втащил на тахту чемодан, раскрыл его и — начал.

Первой Гриша одарил Ревекку. Он вытащил для нее отрез джерси — все женщины ахнули. Потом Гриша потянул за рукав большой свитер с коричневыми собаками по всей груди, вручил Саулу Исааковичу и заставил примерить.

Девочка сосчитала собак, их оказалось шестнадцать.

Шерстяной отрез достался Марии Исааковне, шелковый — Асе. И что-то перепало ее мужу Сереже, а джинсы достались Шурику, спортивная кофточка — девочке. И кому-то плащ, а кому-то шарф, и что-то еще, и что-то еще извлекал из чемодана Гриша. Наконец, извлек детский ковбойский костюм.

— У нас нет маленьких мальчиков, Гриша! — сказала Ревекка.

— Сейчас нет, потом будут! — Саул Исаакович взял детское себе.

В конце концов, когда чемодан полностью обнаружил свое дно, Гриша вынул расшитую стеклярусом сумку и подал ее Саулу.

Саул Исаакович открыл сумку — внутри находилось нечто белое. Он развернул это белое — талес, молитвенное покрывало.

— Ты в уме? Мне?! Так чтоб ты знал — я никогда в жизни не был в синагоге!..

— Откуда, скажи ты мне, я мог знать твои вкусы и твои убеждения?!

Все, извержение окончилось, чемодан был пуст, а в комнате повисла неловкость, как будто некий пакостник незаметно растянул тонкую резинку, и она позванивала в комарином напряжении между лиц и рук и могла в любую секунду со свистом сорваться и стегнуть. Все стали рассовывать подарки по сумкам и по углам. Только Гриша не чувствовал стеснения. Он потирал руки и, кажется, готов был подарить даже собственный пиджак, если бы тот на кого-нибудь налез. И тогда произошло непредусмотренное. Ревекка, ни на кого не глядя, медленно прошествовала к шкафу и в том отделении, где идеальной стопкой у нее были сложены полотенца, взяла нетронутый флакон «Красной Москвы», подарок Аси ко дню рождения, а в отделении, где лежали особым способом накрахмаленные скатерти, взяла нетронутую коробку с духами «Пиковая дама», подарок Ады, а в ящике, где в безупречном порядке хранились документы семьи, футляр с тяжелыми янтарными бусами, и все это поставила перед Гришей, ни на кого не взглянув.

— Жене и дочери, — сказала она строго, а Саул Исаакович ушел в коридор, чтобы скрыть слезы восторга.

И опять позвонили. А ведь никого не ждали.

«Я не позволю испортить людям радость!» — Шестнадцать канадских собак двинулись за ним к двери.

Однако на лестничной площадке стоял не Зюня с печальным сообщением, а улыбались нарядные, прямо из театра, Ада с мужем Сеней.

— Как, уже кончился спектакль?

— Нет! Мы плюнули и ушли.

— Твоя младшая дочь? Твой младший зять? А что я имею подарить вам? Я все уже раздал!..

— Что вы, что вы, оставьте, нам ничего не надо, у нас все есть. Да, папуля?

И все стали усаживаться за стол. Играла музыка, комната была полна разговоров.

Ах, какой получился вечер! Гриша аплодировал фаршированной рыбе и заставил аплодировать всех, а Ревекку — кланяться, как артистку.

Девочка не ела. Она сидела рядом с Саулом Исааковичем, он тайком любовался прозрачной челкой, серьезными светлыми бровями, серыми глазами с каемкой покрашенных ресниц, сердитыми неяркими губами и видел (Шурик не видел, а он видел по страдающим ее щекам), что девочку тошнит. Она выуживала из пухлого куска фаршированной щуки пластинки лука и с отвращением складывала на тарелке, но рыбу так и не съела. В пирожке опять же обнаружился внушавший ей отвращение лук. Саул Исаакович шепнул ей, что скоро дадут цыпленка. Действительно, цыплята появились. Но Ревекка своих цыплят в своем доме разделила и раздала по-своему: ножки — Грише, Шурику и зятьям; крылышки — себе, золовке и дочерям. Саул Исаакович и девочка получили по кривой куриной шее.

— Бог придумал пищу, а дьявол — поваров, — тихонько шепнул девочке Саул Исаакович. — Изощренная пища — кому это нужно?! — продолжал он в наклонившееся к нему ухо. — Кушать надо самое простое, так? — Девочка пожала плечом. — Не понимаю, скажу тебе откровенно, чему они аплодируют! Что, например, ем я, если решил себя побаловать? Хлеб и соленый огурец. — Он знал, что устроил ловушку, ведь редкая беременная откажется от соленого огурца. — Или: хлеб, масло и немножко томатной пасты, — изобретал Саул Исаакович, видя, что она как раз и не желает огурца. — Или… — он припоминал, что еще можно сейчас найти на кухне. — А что ты любишь?

Она не поднимала глаз от скатерти, по рельефу тканого узора нервно скоблил ее накрашенный ноготь. Она улыбалась виноватой больной улыбкой.

— Жареную картошку, — простонала девочка.

— И конечно, на подсолнечном масле? Потрясающе! Так вот, скажи мне, ты сумеешь через пять минут найти дорогу на кухню?

Когда она пришла на кухню, картошка уже жарилась.

Глаза ее были слепыми от наслаждения, возле уха двигалась шоколадная родинка. Саул Исаакович размешивал для нее чай в эмалированной кружке, и они молчали.

«Ах, Боже мой, чего бы я ни отдал, чтобы можно было поговорить с ней о ее ребенке, моем будущем правнуке!..»

— Ты нам всем очень понравилась, — осторожно сказал он. — Мы страшно рады, что Шурик подружился именно с тобой, а не с какой-нибудь другой. Я ведь успел перекинуться мнением кое с кем из наших, и все от тебя в полном восторге. Я, вообще, за то, чтобы рано женились и рано рожали, потом мало ли что может случиться… Здоровье, или что-нибудь другое, или что-то еще. Я был решительным в молодости, и вот у меня внук, того и гляди, приведет в дом жену.

Она посмотрела и улыбнулась. «Смелая девочка!» — подумал он.

— Что вы тут сидите, как сироты? Пришла Ревекка со столбом грязных тарелок.

— Пьем чай, разговариваем.

— Скоро все будут пить чай, что вам не терпится!

Ревекка уложила в раковину тарелки, налила доверху чайник, неодобрительно посмотрела на девочку и торопливо ушла.

— Что вы тут сидите?

Вошел вполне пьяненький, вполне счастливый Сережа. Его заставили стряхнуть скатерть, и он принес ее на вытянутых от добросовестного старания руках.

— Пьем чай, разговариваем.

— Секретничаете? А сейчас будут танцы.

Он потряс над ведром скатертью, дисциплинированно сложил ее и на вытянутых же руках понес обратно.

— Вот Сережа — замечательный человек. Добряк, работник. А нет своих детей! Да, он воспитал Шурика. Да, у них отличные отношения, родные отцы бывают хуже. Но он не носил его на руках. Он не вставал к нему ночью переменить пеленки. Он не видел его первых шагов, не слышал первых слов.

Девочка уткнулась в кружку и молчала. Но слушала — ведь блеснула взглядом, когда он сказал про Шуркины пеленки.

— Что вы тут сидите? — Сам Шурик. — Что вы тут делаете? Я думаю, куда она подевалась!

— Пьем чай, разговариваем. — Душа Саула Исааковича жаждала гарантий, и он добавил: — Мы скоро придем, иди, не мешай нам договорить наш разговор.

— Ну да!

Шурка напился из-под крана, дернул девочку за руку, стащил с подоконника, и они протопали по коридору.

— Старость моя! Какой ты будешь в море лет моих? — произнесла Ася хрипло, почему-то с закрытыми глазами, и все поняли, что будет декламация.

Но Ася протянула руку и взяла в углу, не открывая глаз, гитару, склонилась над ней, и гитара негромко, сонно запела. Все решили, что сейчас начнется песня, и снова ошиблись.

— Каким цветом окрасишь мои берега? Каким цветом окрасишь мои небеса? — приглушая и без того глуховатый голос, продолжала Ася. И вдруг выпрямилась и запела так широко, таким полным степным голосом, какого и предположить неосведомленному слушателю было бы в ней невозможно после первых, похожих на волхование шептаний. — Каким цветом — молодое мое легкомыслие-е? — запела она и замолчала, слепо глядя в ночь за окном.

Никто не шевелился, слушая Асино молчание и лунно звеневшую гитару.

— Я страшусь суда твоего, я прошу любви твоей! — спела она, помолчав, и снова склонилась над гитарой, словно внимая ее советам и вещеваниям. И вдруг снова зашептала, сердясь и требуя выслушать и рассудить, заторопилась, не теряя, однако, внятности: — Разве найдешь в моей утренней жизни злобу? Высокомерие? Коварство? Или — зависть?

Гитара испуганно взвизгнула, Ася склонилась к ней еще ближе и зашептала еще требовательнее:

— Разве назовешь сокрушительную самоуверенность глупостью? И щедрость — глупостью? И доверчивость — глупостью? Разве обругаешь кораблик без якоря грубым словом? А легкое колесо без руля? А птицу без гнезда?..

Ася накрыла ладонью умолкнувшие струны, и все увидели, что в открытое окно из теплой ночи смотрит новорожденный месяц.

Раскачиваясь в свете месяца, блестя глазами, Ася затянула без аккомпанемента, сильно и тягуче похожим на заклинание речитативом:

О старость моя

пощади меня

не суди меня

а я сохраню для тебя

и принесу тебе

и сложу у порога твоего

лучшие сокровища мои

алмазную злость мою

и звонкое золото умелой насмешки

и будешь ты неуязвима

в привязанностях своих…

Сережа делал круглые глаза и жаловался:

— Дикий репертуар! Где она выкапывает такие песни?! В каком омуте она выуживает вдохновение?! Я законный муж! Или нет? Я должен знать? Как по-вашему?

Ах, какой был чудный вечер! Отодвинули стол, чтобы танцевать, и танцевали.

— Ася, почему ты не привела Людмилу? Вы бы спели «Темную ночь» или «Эх, дороги…».

— Баба, ты отстала на сто лет! Они теперь шмаляют медицинские песни, даже я краснею.

Зюня не приходил. Саул Исаакович весь вечер ждал его, но тот не приходил.

«Я был прав, — наконец решил он. — Они там сидят у Мони и ждут смерти, а никто и не собирается умирать».

Зюня не пришел, когда все сели за сладкий стол вокруг хрустиков, вокруг орехового торта, вокруг подноса с полными стаканами чая, в каждом из которых, как истинное солнце, сиял кружок лимона. Он не пришел, когда стали расходиться, заворачивать, кто во что сумел, Гришины подарки.

— Что же мне дать вам? Я расстроен! — говорил Гриша Аде с Сеней.

— Оставьте, не беспокойтесь!.. — жеманничали те.

От огорчения Гриша ткнул пальцем в бок своего пустого чемодана. Чемодан сплюснулся, в нем сработала какая-то пружина, он сам по себе сложился втрое и еще раз. Теперь вместо него лежал на тахте небольшой клетчатый портфель.

— Что, подарить вам чемодан, вы возьмете?..

— Забавный чемоданчик.

Зюня появился на улице, когда вышли на трамвайную остановку. Дождались трамвая, а из него выскочил Зюня.

— А, Зюня! Как дела, Зюня?

Все думали, что Зюня вскинет руки, что Зюня громко вскрикнет: «Дела? Как сажа бела!» Или: — «Дела идут, контора пишет!» Или что-то еще из того, что сто раз слышано, но почему-то приятно услышать еще сто раз.

— Кларочка скончалась.

Все ахнули. Но не почувствовали. Они были сыты и пьяны, и руки их были полны подарков, и была теплая ночь, и пахла акация. Они почувствуют смерть Клары лишь завтра, и то — не с утра, а когда устанут, когда праздник выгорит дотла, когда пепел воспоминаний не будет перелетать с одного лица на другое, с одной приятной минуты на другую, а разлетится вовсе — то ли было, то ли не было.

Гриша стал прощаться, целовался с каждым — он уже завтра улетал в свою Америку.

— Будьте здоровы! Спасибо за встречу, за прием, за то, что имели обо мне память! До будущего года, до скорого свидания! Гуд бай!

К их остановке со стороны моста подкатывал пустой трамвай, Гриша с Зюней перебежали улицу. Все смотрели, как они поднялись в вагон, как уселись рядом, как Гриша махал им, когда трамвай, рассыпав при повороте искры на цветущие акации, повернул за угол.

— Гуд бай! Гуд бай!

Трамвай ушел, а все еще долго смотрели на темную за поворотом улицу. Что думал Гриша, думали они, что чувствовал? Что чувствовал он, навестивший родину? Понравилось ли ему у нас, думали они, будет ли скучать? Кто знает, думали они, что может чувствовать он, проживший почти всю свою жизнь так далеко!.. Гуд бай, гуд бай!.. Хороший человек, но как знать, что чувствует, думали они.

— А где Шурик?

— Они давно убежали пешком.

— Такси!.. Молодежь укатила.

— Ой, как я устала, ой, моя спина!.. Наработалась, как лошадь!..

— Сколько сейчас времени?

— Двенадцать, наверное. Или час…

— Спать, спать!

— Сорви мне ветку акации, достанешь?

— Братик, Ривочка, я прошу вас, не ходите завтра провожать Гришу! Я одна хочу проводить его. Кажется, я имею право?

— А Зюня? А Моня? Ты с ними сможешь договориться?

— Я думаю, им завтра будет некогда.

— Мы не пойдем, не волнуйся. Если тебе важно, мы не пойдем.

— Мы свое дело сделали, приняли, слава Богу, кажется, не очень плохо…

— Что ты говоришь! Ты изумительно все сделала! Был исключительный вечер, редкостный! Кто еще так может? Когда ты захочешь, тебе нет равных!

— Хорошо, мы не пойдем. Но братья его, я уверена, улучат минутку.

— А мне сердце говорит — нет! Сердце подсказывает. Спокойной ночи!

Саул Исаакович и Ревекка подождали, пока в ее окнах зажегся свет, и пошли к своему дому.

— Ты устала?

— Ой, моя спина!.. Идем спать.

— Я подышу немного воздухом.

— Сначала отведи меня домой! Ты хочешь, чтобы я умерла от страха в нашем дворе? Подумать только — нет Клары!

— Иди, ложись. Может быть, я сейчас пойду к Моне.

— Новости! Тебя звали?

— Звали не звали…

— Ты сейчас там нужен?

— Нужен не нужен…

— Сначала подожди, пока я поднимусь и зажгу свет в комнате. А потом иди, твое дело. Жди, пока я войду и включу свет! Слышишь, не уходи!..

«Ох, что за тишина на улице!.. — подумал Саул Исаакович. — Недобрая, голодная тишина!.. Ох, — думал он, шагая по ночной безлюдной улице, — ох, эти белые тревожные облака — деревья, плывущие справа и слева, навстречу и вдаль!.. Не видно листьев, не видно веток, а только белые хлопья цветов, буйная пена!.. Ох, этот запах!.. Угарный и сладостный, греховный, опасный запах!.. Тяжелыми волнами он катит по улицам, и от него беспокойство, от него — мучительные сомнения».

Месяц, острый и кривой, как турецкий кинжал, крался вдоль кромки густого облака и вошел в него, затаившись надолго. Стало совсем темно. После одиннадцати по будням электростанция экономила энергию и снижала напряжение в сети, а было далеко за полночь.

Маленький двор вовсю освещало распахнутое окно: там горели все лампы в люстре.

Он не вошел. Он и не собирался. Он решил, что так будет лучше. Он просто постоял под окном и погоревал, не нарушая собственным присутствием красоты их праздника, праздника великого горя и великой встречи.

— О, о, и еще раз — о! — вскидывал руки к небу кодымский плакальщик: — Горе, горе!.. Я раздираю на себе одежду!.. Я царапаю до крови грудь!.. Я сыплю пепел себе на голову!..

Месяц полоснул по кисейному краю облака и замер — неподвижно и ясно.

БЫЛА СУББОТА

А утро, субботнее утро, утро, когда улетал Гриша и не проснулась нежная Клара, было не лучезарно и не пасмурно, а светило перламутровым небом, ровно обещающим и солнечную погоду до вечера, и дождь в полдень.

В такое лукавое утро каждый, кто свободен, рассуждал Саул Исаакович поутру за чаем, безусловно, соблазнится непекучим солнцем, безусловно, размечтается об одинокой задумчивой прогулке куда-нибудь к морю, в степь, на лоно цветения трав, к разбойному запаху полыни, но пойдет, безусловно, не каждый — ведь надо тащить с собой зонтик, взять его необходимо, но пригодится ли?.. Скорее всего, навряд ли… Хотя, с другой стороны…

Вчера Маня выклянчила для себя право одной, без свидетелей проводить Гришу на самолет, думал он. И они, Саул и Ревекка, малодушно согласились, дали слово, а сегодня жалели, что дали, и обиделись на Маню, что потребовала его.

Была суббота.

Было грустно из-за расставания с Гришей.

Было тоскливо из-за кончины Клары.

Было тягостно оттого, что девочка ничего обнадеживающего так и не сказала.

И вот, пока Ревекка домывала вчерашнюю посуду, Саул Исаакович вышел из дома и не хлопнул дверью, как любил, а осторожно притиснул ее, так, что язычок автоматического замка тихо и мелодично прищелкнулся.

«Куда я собрался, смех один!..» — улыбался он себе под нос, ступая по сизо-голубым плитам двора.

Он посидел на чугунной тумбе возле ворот, чтобы подумать и утвердиться в намерении.

«Ведь ходят туда такие же, как я?! Они глупее меня? Какие основания считать их глупее себя? А что имел в виду Гриша, когда из-за моря, преодолев тяжесть путешествия, доставил — позаботился и доставил — молитвенное покрывало? Может быть, он имел в виду, что я выжил из ума? С какой стати он бы стал так думать? Скорее всего, он имел в виду, что мы уже старики и нам к лицу вспомнить о Боге. Еще какие старики!..»

И Саул Исаакович встал с тумбы.

Подпрыгивающий троллейбус слегка укачал его на мягком сиденье. Саул Исаакович подремал бы немножко, но следовало составить в уме план молитвы по всем необходимым параграфам.

— Боже! — начал он бормотать негромко, смущая соседа в спецовке. — Итак, мне надо, чтобы счастливо долетел до дома Гриша. Это во-первых. Второе. Мне надо, чтобы Моня не обезумел от горя. И третье, Боже! Дай ей решимости, девочке, дай ей счастливого легкомыслия, пусть она обманется в мнимой легкости и станет на путь труда рождения и воспитания моего правнука. Пусть не взбредет ей что-то сделать над собой! Пусть родится страстно желаемое мною дитя!..

Все же Саул Исаакович задремал. Он прислонил голову к прохладному стеклу, а когда вскинулся, не сразу вспомнил, куда едет. А вспомнил, и цель его поездки опять показалась ему в каком-то смысле несуразной. Однако же, выйдя из троллейбуса и приблизившись к переулку, где, знал он, была синагога, обнаружил в себе неожиданное волнение. Он конфузливо заглядывал во все дворы переулка. Но ничего похожего на место, где люди могли бы сообщаться с Богом, не нашел. Возле кирпичной стены завода спросил у почтальонши, спросил, как бы подсмеиваясь над самим собой, как бы говоря: «Что я ищу — смех один!» Почтальонша махнула рукой на зеленые ворота. Она указала на ворота, куда Саул Исаакович и не подумал бы заглянуть. Он проходил мимо, но прямо в железной калитке шумно ссорились две женщины. Из калитки, как из репродуктора, на переулок низвергалось дворовое недоразумение. Саул Исаакович подошел, остановился рядом, стал ждать, чтобы его заметили и дали пройти.

Это был рядовой одесский скандал на всю улицу, на всю Пересыпь и на весь мир. Он цвел в той фазе, когда первопричины и подоплека уже облетели, как лепестки, и забыты, а голые тычинки и пестики, утратившие пыльцу смысла, упрямо топорщились однообразными оскорбительными выкриками.

— Что вы стоите? Вам надо идти? Идите! Кто вам не дает?! Ему тесно! — наконец обратили внимание на Саула Исааковича дамы.

В пристройке жили и ссорились, а синагога стояла в глубине двора. Она с первого взгляда понравилась ему, как только он открыл высокие двери.

Сразу же за богато сделанной дверью привалился боком дубовый дореволюционный шифоньер, вероятное хранилище швабры, тряпок, веников и ведер. За ним в углу висела эмалированная раковина, в ней лежал кусок грубого мыла. Против двери поднимались обломанные перила железной лестницы, под лестницей, очевидно, хранимые с целью починки, горой громоздились стулья. Дверь в следующее помещение тоже была высокая и резная, торжественная, но как бы ночевавшая под многими дождями. Вся откровенная бедность места была приятна Саулу Исааковичу, как приятна всякая откровенность.

Никого не было. Гулкие шаги Саула Исааковича смешались с чириканьем воробьев, расшалившихся на люстре. Здесь не слышно стало криков во дворе, шума улицы. Здесь все кончалось — кончалась улица с газетным киоском и пивным, город с заводами, театрами, трамваями, кончалось само время.

В горячей голой пустыне

под сухим и седым небом

сорок странников в белых плащах

шли

опираясь на посохи

за тем из них

кто вел их и пел им

сорок согнутых спин

сорок белым покрытых голов

сорок душ

узнавших цель и смысл

шли

не оборачиваясь и не ропща

за тем из них

кто был мудрее и бодрее их

сорок дней сменили сорок ночей

или сорок лун прошло

или сорок лет

но не было конца их пути

а парус свежести не приплывал к ним

в океане зноя

сорок странников в белом шли

опираясь на посохи

и не было в их поступи торопливости

и ни один не отставал

а на краю пустыни

дымилась бесконечность

и он тоже пошел за ними

и белый песок жег его ступни

и медным становилось лицо его

а он шел и молился

чтобы никто не оглянулся

и не прогнал бы его

чужестранца…

— Вы проспали вашу молитву, мужчина, меньше надо спать!

Он обернулся. Одна из женщин у калитки, уборщица, опираясь на швабру, как богиня на копье, собиралась убирать и ждала с мрачным нетерпением, когда он удалится.

— Здесь нужен ремонт, — ответил ей Саул Исаакович, чтобы не показаться совсем случайным человеком.

Она вдруг с грохотом швырнула на пол швабру и, двигая локтями, хлопая мужскими ботинками, выбежала вон. Она еще клокотала, что-то недовысказала. Саул Исаакович не успел очнуться, он еще брел с возвышенной целью по раскаленной пустыне, но перед ним уже обнажились облезлые стулья, протекший потолок и занавешенная пыльным ситцем галерея.

«Нужен ремонт. Давно пора вымыть окна, — думал он, — застеклить фрамуги, покрыть темным лаком двери, это ясно. Пора перебросить с галереи на галерею доски, поставить обрызганные известкой козлы, пусть бы пили с булками молоко из бутылок толстые неторопливые малярши…»

Саул Исаакович увлекся. Несочиненная вторая песня рвалась наружу в любом виде. Творчество обуяло его, и он мысленно стал собирать плотников и стекольщиков, штукатуров и художников, чтобы и роспись на центральной стене была сделана с лучшим вкусом, чем нынешняя, выцветшая. Он даже вдохновенно зачмокал, представив, как тут можно все устроить. Получалось неплохо, не хуже филармонии. Он даже поискал глазами какую-нибудь нишу, способную вместить бюст деятельного человека.

— До свидания, — сказал он женщинам у калитки.

«Ах, Боже мой, Боже мой!..» — развздыхался Саул Исаакович, удаляясь.

Синагога его уже не занимала, но очень трогала оставшаяся в памяти скудная трава, окаймлявшая все здание, — бедный венок между серой скалой синагоги и серым асфальтом двора.

«Ах, Боже мой, Боже мой!.. — вздыхал он, погружаясь в старый и дребезжащий троллейбус, усаживаясь на продавленный диван и сокрушаясь о том, что недолго этой развалине осталось сновать по привычному маршруту ее жизни. — Ах, Боже мой!»

Он вспомнил Клару, пока ехал, и все, связанное с нею. Он вспомнил девочку, и все, связанное с нею, свою надежду и свою беспомощность. Он вспомнил, что обедать сегодня с Ревеккой они станут остатками вчерашнего пира, то есть пир будет продолжаться, но только для них.

«Ах, Боже мой, Боже мой!.. А когда-нибудь, — вздыхал Саул Исаакович на неудобно скачущем сиденье, — и для нее одной будет продолжаться пир жизни, для нее одной. Или, ах, Боже мой, Боже, для меня одного!..»

Было жарко, пахло морем, розами и бензином.

«А небо над городом — опять без единой морщинки! Ах, Боже мой!»

ПРОЩАНИЕ

До последнего момента, до сочного удара захлопнувшейся дверцы их черной машины Мария Исааковна озиралась по сторонам, не веря, что они с Гришей едут в аэропорт вдвоем, что не вынырнет откуда-нибудь из-за поворота кто-нибудь из родственников и не гикнет по-хозяйски: «А ну, подвиньтесь, я еду с вами!» Машина тронулась, Марию Исааковну откинуло, она покорилась мягкой силе, приятно придавившей ее к ковровой подушке, сразу успокоилась, улыбнулась.

— Моя судьба — провожать тебя, Гришенька!

— И встречать, Манечка, и встречать!

Они небыстро ехали по плотной тени Пушкинской улицы, под низкими ветками платанов. И все: молчаливый шофер, машина с ковром, вечернее время и даже столетние платаны, — все соответствовало торжественно-печальному обряду прощания, все было сообразно их возрасту, огромности пережитой разлуки, чуду встречи, новой разлуке, которая может не иметь конца на этом свете.

Машина проехала несколько улиц, заставу и встала перед переездом через железную дорогу, шлагбаум опустили у них перед носом. Они оказались первыми в очереди машин, за ними стал тяжелый самосвал, за самосвалом — автобус.

— Ты знаешь, Гришенька, — стесняясь шофера, произнесла Мария Исааковна, — я ведь ни разу в жизни не садилась в самолет, не приходилось. Как там внутри?

— О, Манечка! Точно как здесь — тоже некуда протянуть ноги!..

— И все?

«Какое счастье, — подумала она, — улыбнуться улыбающемуся Грише!»

— Ты знаешь, да, все! Мотор, я бы сказал, гудит больше… И только, уверяю тебя!

— Нет, не скажите, — не оборачиваясь, вдруг вмешался немой, казалось бы, шофер. — Не говорите, далеко не все. — Он на мгновенье повернул к ним картинно-суровый профиль. — Первое, — сказал красавец, — в самолете пристегивают к сиденью, а я пока этого не делаю. Правильно?

— А второе? — Гриша похлопал шофера по могучему плечу.

— Второе — существенное отличие, — неторопливо, даже величественно откликнулся тот. — Я не угощаю в дороге!

Гриша похохотал вместе с ним.

— Ты приедешь еще, Гришенька?

— Да, да! — Гриша подпрыгнул на сиденье, повернулся к ней, лицо его выразило энергию. — Обязательно! В будущем году я опять приеду! Я не буду такой глупец! Я приеду на десять дней, на две недели! Приеду с моей женой! Ты ее посмотришь! Она тебе понравится! Она для меня очень предана, большой друг! Я хочу, чтобы все наши были с ней знакомы!

«С какой стати!..» — мысленно взбунтовалась Мария Исааковна.

— Ты устал, наверно?

— Да, я не спал сегодня.

— А, вспомнила! Я хотела спросить, как ты переносишь самолет. Тебя не укачивает? У тебя голова не кружится?

— Нет, нет! Замечательно! Говорят, скоро будет прямой рейс из Нью-Йорка на Москву. Утром там, вечером здесь!

Шумно проехал состав пустых товарных вагонов, вздернулась полосатая палка, машина

сдвинулась с пыльного переезда, и они покатили мягко по хорошему чистому шоссе, обсаженному с боков шпалерами густо цветущего кустарника.

«За что-то он на меня в обиде… что-то я ему сказала… или чего-то не сказала… Он от меня дальше, чем был до приезда… Сидит рядом, а между нами уже океан…» — беспомощно думала Мария Исааковна.

— Гришенька, зачем ты пишешь букву «ять»? В твоем письме. Уже никто так не пишет очень давно.

— Марусинька, я не знаю нового правописания!

— Не надо писать «ять», не надо писать твердый знак на конце, и все, Гришенька.

— Что ты говоришь! Не надо «ять», не надо твердого знака — и все? Так просто? Я теперь буду знать, Маруся!

Мария Исааковна откинулась на спину. Ветер быстрой езды шлепал по щекам, по векам. Наконец машина остановилась. Шофер вышел первым, распахнул для них дверцы, понес чемодан. Гриша попрощался с ним за руку, дал доллар на чай.

— Если бы ты понимала, Маруся, какое для меня удовольствие беседовать, с кем захочу, вот так на улице — по-русски! Ты не хочешь пить? Что-то я очень хочу пить!

Возле буфета не было очереди.

— Ты хочешь мороженое? Или что-то другое?

— Нет, нет!

«Через час, — думала она, — или в крайнем случае завтра я буду думать, что Гриша мне приснился».

Потом они пошли к загородке, здесь собирались все, кто должен был лететь до Москвы. Гриша глазел по сторонам, с интересом заглядывал в чужие лица.

— Ты сердишься на меня, Гришенька, — не выдержала она. — Я успела тебя чем-то обидеть.

— Что ты говоришь, Маруся! Ты фантазерка! Я всем сердцем благодарен тебе! Ты разыскала меня, ты первая захотела меня видеть! Скажи, что тебе нужно? Я все пришлю! Меховое манто? Отрезы? Обувь? Только скажи! Я хочу подарить тебе много вещей! — горячо и чересчур громко для такого людного места говорил Гриша.

— Оставь, Гриша, мне ничего не надо. Я, слава Богу, всем обеспечена. Ты и так сделал мне неплохой подарок. — Она слизнула языком докатившуюся до губ слезу и зашептала: — Лишь бы ты не был разочарован поездкой… Лишь бы ты не жалел, что я тебя разыскала… — шептала Мария Исааковна, наклонившись к Гришиному уху.

— Ах, деточка, деточка, опять ты плачешь!.. Ведь все отлично, о'кей, земля крутится, и мы живы!..

— Гришенька, я хочу сказать. Я хочу напомнить. Я хочу, чтобы ты помнил, что мы брат и сестра, а не только… — шептала Мария Исааковна, потому что они стояли в очень тесной загородке с многими пассажирами, и становилось все теснее, народ прибывал, каждое слово, сказанное даже самым тихим шепотом, все равно было слышно не одному только Грише. — Ты не забыл, что мы брат и сестра? Кроме прочего, того, что было между нами?.. Ты помнишь, что наши отцы были двоюродными братьями? Я хочу, чтобы ты помнил — брат и сестра, а не только…

— И то и другое, деточка, все вместе, конечно, а не единственно брат и сестра. — Гриша взял ее руки и поцеловал одну и другую. — Все вместе, конечно. — Он поправил загнувшийся воротничок ее блузки, согнутым пальцем вытер слезу на ее щеке, и эти его движения как бы отгородили их от рядом стоящих людей.

— Нет, Гришенька, нет, я не хочу. Брат и сестра. И знаешь почему? Я сейчас скажу, ты только не перебивай меня. Те отношения, то, что было, сам знаешь. В общем, они могут забыться, как это бывает. Могут испортиться. И пусть! Пусть, Гриша! Мне совершенно не жалко! Что жалеть — мираж? Зато…

— Тебе не жалко, детка? — перебил ее Гриша, и она не узнала Гришиного голоса. — Тебе в самом деле не жалко?

— Зато брат и сестра — всегда брат и сестра, Гриша! Что может быть прочнее? — шептала она настойчиво.

А можно было уже не шептать. Из загородки пассажиры выходили на поле, стараясь поспеть за резво шагающей к самолету стюардессой. Гриша нахмурился, показал свой билет дежурному, ушел за трубчатый забор, через забор они поцеловались рассеянно и наспех.

— Почему же тебе не жалко?.. А, Манечка?

Она успела ему что-то сказать еще о прочности, о надежности, о своей ненависти к неопределенному, о том, что нечего жалеть, ничего не было, если он не смог остаться или она не смогла последовать за ним, — шутки молодости, пустое.

— О, Маруся, ты меня убила!..

О чем же убиваться, примерно так отвечала она ему. Если было бы из-за чего убиваться, он бы в свое время спрыгнул бы с палубы на причал и остался бы тут навеки. Или не остался, а силой увез бы ее с собой. Но ведь этого не случилось. Ни того, ни этого. О чем же убиваться, просто смешно.

Гриша не дослушал, махнул рукой, махнул не ей, а куда-то в сторону и побежал догонять попутчиков. Догнал, обернулся, опять махнул рукой изумленно и странно, как будто у него болело плечо. И больше не оборачивался.

Суббота, суббота! Серебряная паутина сумерек, и я заканчиваю, читатель, повествование, небольшое мое строительство. Почти достроен дом, осталось чуть-чуть, кое-какие детали. Я хочу попрощаться с тобой, дорогой читатель, как было принято в старину — давний обычай.

Он получился не слишком просторным, мой дом, но, кажется мне, в нем тепло и достаточно света. И не вползла вражда в тихую повесть ожидания и встречи, чтобы сказать: я тут! Пока дикие камни бесхитростно задуманной постройки плотно складывались один к одному, мне было спокойно. Но стоило образоваться щели, самой небольшой щелочке, и ночи мои становились тревожными — вдруг войдет, назовется конфликтом, остродраматической ситуацией, и что буду я тогда делать с этим исчадием!.. Но — миновало. Окна дома моего мирно смотрят на закат. Заходи, читатель. Прошу. Это будет мне радостью.

Если же ты захлопнул дверь раз и навсегда и недоволен, ничего, иди с миром, я не обижусь. И не спрошу: а куда же ты идешь? Я скажу: пусть приятной будет и твоя дорога.

Она стояла возле трубчатого забора и махала рукой, пока приземлившийся самолет из Ленинграда не подкатил к самому вокзалу и не закрыл от нее Гришу. Тогда она ушла в здание, поднялась на второй этаж — там был широкий балкон. Но оказалось, что и оттуда мало что можно было увидеть. Она расхаживала по балкону, ждала, пока Гриша взлетит в сумеречное небо. Ее спросили, не знает ли она, есть ли тут почта.

— А как же! На первом этаже под лестницей!

Она здесь уже все знала. Она привыкла к аэропорту, к шуму двигателей, к голосу объявляющей, к строгости порядков.

«Удивительно, почему я не плачу? — спрашивала она себя, заворожено боясь упустить из виду короткие злые вспышки бортовых огней взлетевшего на Москву самолета. — А о чем плакать? Разлуки — это есть жизнь. Непонимание — тоже в порядке вещей», — заключила она, когда огни растворились в небе.

Она спустилась вниз, она решила отправить Грише письмецо, несколько слов. Но с досадой вспомнила, что Гришин адрес — дома на конверте. Тогда она написала другое письмо, записочку:

«Дочь моя! У тебя совесть есть? Глаза вылезают на лоб, пока увижу в ящике твое письмо!..»

Этот адрес она помнила и во сне.

Она стояла за высоким мраморным столиком. Рядом с ней сочинял телеграммы мальчик лет двадцати в красной футболке. Собственно, он сочинял не телеграммы, а адреса к ним. Четыре бланка были разложены в ряд, а сам текст на всех четырех уже был написан, на всех четырех — одинаковый. Мария Исааковна прочла дальнозоркими глазами: «Пришли десять. Толик». Вероятно, ему нужно было сорок рублей, но он не мог обременить такой суммой никого из своих приятелей и вынужден был потратиться на четыре телеграммы. Он скреб ногтем то подбородок, то переносицу, отталкивал сползающую со спины на руку гитару. В конце концов на каждом бланке он написал по одному слову:

«Москва». Значит, поняла Мария Исааковна, молодой человек — москвич. Москва. Как она любила Москву! Одно название — и то волновало. Она предложила бы молодому москвичу немного денег взаймы, если бы не гитара — символ легковесного отношения к долгам и обязанностям.

— Я вам советую, — сказала она юноше, — пошлите телеграмму вашей маме.

Он насупился, холодно кивнул: не ваше, мол, дело, бабуся.

— Уверяю вас, мама никогда не подведет…

К нему, незнакомому юноше из Москвы, успела она повернуть лицо, когда с ужасом увидела, что ее перо, оставляя жирную виляющую полосу, поползло по конверту, а мрамор стола потек, как разогретое масло, теряя форму, меняя цвет, и потекла, оплавляясь, пластмассовая чернильница на столе, и поплыла рука в красном рукаве футболки, и потемнели, лиловея, четыре округлившиеся телеграммы.

— Ой, что это?! — удивленно воскликнула она.

Как музыка, слышанная в детстве, зазвучала в ней томительная и ускользающая боль. Она схватилась за сердце, чтобы приблизить ее к себе, чтобы вслушаться в нее, расчувствовать, понять, не упустить. Но тело стало странно легким, как бы парящим, уплывающим, и вместе с ним удалялась и таяла, отнималась ее боль, самое важное для нее, самое принадлежащее ей. Красная футболка тоже стала лиловой, потемнела и померкла. Вокруг запрыгали фиолетовые пузыри. Из их множества вырвался один с огненной серединой, бойким ресторанным голосом запел «Каштаны, каштаны», и смолкло, и ничего не осталось — ни боли, ни света, ни голоса, ни холода цементного пола, ни суеты вокруг.

Как и обещал, Гриша прилетел на следующий год с женой Нэнси, она всем без исключения понравилась.

Гриша побывал на кладбище. Ему страстно захотелось посадить дерево над могилой Марии Исааковны, но в середине лета сажать деревья не полагается, так что Гришина затея сама по себе и отсохла.

На этот раз собрались у Мони.

Казалось, что Моня не захочет оставаться в жизни без Клары, но он жил. Стал очень тихим, полюбил ходить к заводу и кормить голубей возле цветника. Если в обеденный перерыв кто-нибудь подсаживался к нему на скамейку, он спрашивал: «Из какого цеха?» Или: «Как сейчас с трубами большого калибра?» А уходя, тайком срывал с тумбы какой-нибудь цветок.

Гриша приехал еще через год. Саул Исаакович был тогда вполне здоров, ноги отлично подчинялись обоим, и они много гуляли. А в четвертый приезд Гриша навещал его в больнице — с ногами что-то сделалось, лечили.

— Исключительное место — больница! — говорил Саул Исаакович в больничном саду под липой. — Справа от меня лежит профессор истории, слева — кандидат технических наук! Когда и где я мог иметь такую компанию?!

А Гриша под липой жаловался, что дочь связалась с негодяем, и негодяй не смог по конской своей сути понять ее, но смог истерзать ей сердце. А люди, купившие у него магазин и весь первый этаж, выживают его из второго этажа, и, вероятно, придется съезжать на новое место. А он привык к старому саду, он вырастил его своими руками, привык к соседям. Фамилия этих людей была Брункс. Имя негодяя не называлось.

Гриша тратил на поездки бешеные деньги…

— Но вот уже третий год…

— Не едет?

— Не едет и не пишет!

— Здоров ли?

1974

Content

Дина Калиновская
О суббота!

C КОЛОКОЛЬНЫМ ЗВОНОМ

ЗЕЛЕНЫЕ КОВРЫ

РАДУЙТЕСЬ!

ДОЧЕРИ

ДВА СТАРЫХ БУЛЬДОГА

ОЖИДАНИЕ

И ЕЩЕ ОЖИДАНИЕ

ЯСНЫЕ ОКНА

ДОЛГОЖДАННЫЙ

БЛЮЗ «ПОД ТИХИМ ДОЖДЕМ»

БУФЕТ С ВАРЕНЬЕМ

ДЕЛА БИБЛЕЙСКИЕ

ЗОЛОТЫЕ ОСЫ

ПЕРВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ВТОРОЕ

И ТРЕТЬЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

КОЛДУНЬЯ ЛЮСЯ

ЧЕТВЕРТОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ПЯТОЕ, ПРЕДПОСЛЕДНЕЕ

АНЮТИНЫ ГЛАЗКИ

ШЕСТОЕ, ПОСЛЕДНЕЕ

МИЛЛИОН ИЗВИНЕНИЙ

ВЕЧЕР ПЯТНИЦЫ

БЫЛА СУББОТА

ПРОЩАНИЕ