Троичанин Макар

Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 1

Макар Троичанин

Корни и побеги (Изгой)

Роман

Книга 1

Глава 1

-1-

Город горел. Серо-чёрные клубы дыма и копоти вырывались из разбитых окон и крыш домов и, прибитые густой моросью дождя и сильным порывистым ветром, низко стлались над улицами и домами. Чадно пахло горелым железом и камнем. По мостовым мело бумагу, тряпьё и мусор.

Было раннее утро конца апреля, последнего месяца войны.

На окраинах, где началась, наращиваясь, битва за город, звонко стучали танковые пушки, непрерывно строчили пулемёты и автоматы, часто рвались мины и гранаты, взлетали фейерверки ракет, вырастали и медленно опадали огненно-дымные столбы взрывов и пожарищ. Какофония звуков смерти нарастала, неумолимо приближаясь к маленькой квадратной площади, покрытой брусчаткой. С трёх сторон она была ограничена массивными трёх- и четырёхэтажными домами, стоящими без промежутков, с целыми пока островерхими черепичными крышами, узкими глубоко проваленными окнами и редкими балконами-фонарями, украшенными лепкой. С четвёртой стороны площадь ограничивалась узкой и пустынной теперь, тоже брусчатой улицей. В центре площади зияла канава круглого высохшего цементного бассейна с расположенными по окружности рыбами с открытыми высохшими ртами, из которых когда-то били струи воды. Теперь там валялся грязно-мокрый хлам.

Здесь было безлюдно и пока ещё относительно тихо.

К одному из домов, глядящему фасадом и неживыми окнами в сторону приближающегося боя, на большой скорости вывернули из-за угла и остановились у решётки входа-подъезда лёгкий танк и закрытый бронемобиль, закамуфлированные белыми пятнами зимы. Из броневика вылезли два эсэсовских офицера: один – пожилой, в чёрном плаще, подбитом мехом, второй – молодой, в полевой форме СС, и четверо солдат в пехотных серо-зелёных накидках. Из люка танка по пояс высунулся танкист.

- Ну, вот, гауптштурмфюрер – мне приятно вас так называть, Вилли – мы, пожалуй, и прибыли. Предлагаю вам эту крепость, единоличным защитником и комендантом которой вы пожелали недавно стать. Унтер-офицер Браун! Вскройте этот каземат и отнесите амуницию гауптштурмфюрера на третий этаж в квартиру с этими окнами, - он показал рукой на угловые окна. – Обыщите дом. Не оставляйте в доме ни одной живой души. Дом реквизирован гауптштурмфюрером.

Он мягко и благожелательно обратился к молодому офицеру:

- Я, конечно, горжусь, Вилли, тем, что вы были моим подчинённым, служили в моём отделе, но, если говорить откровенно, я и разочарован. Никак не ожидал от вас такого решения. Я сам привёз вас сюда, чтобы поговорить открыто. Подумайте ещё раз сами: предложить себя, интеллектуала и военного профессионала, фаустпатронником-одиночкой – это немыслимо даже в тяжёлое для нации время, противоречит всему нашему мышлению, звучит как вызов здравому смыслу, который только и объединяет нас, немцев, теперь. Вы стали многим своим сослуживцам неприятны и чужды. Почему вы это сделали, Вилли? Если бы я знал, что вы способны на такой поступок, я не держал бы вас ни дня в своём отделе. Это что-то похожее на фанатизм и отчаяние русских с их неуправляемыми чувствами и отсутствием логики в поведении. Но вы ведь ариец! Не так ли? Вы были у нас идеалом молодого наци. Что побудило вас к такому шагу? Скажите мне откровенно, я плохо себя чувствую, не поняв ваших мотивов. Вы действительно ищете героической смерти или задумали какой-то хитрый выход?

Старший офицер с седыми висками и рублеными чертами лица недовольно стянул перчатки и раздражённо хлопнул ими по ладони. Он ждал ответа.

- Господин штурмбанфюрер, правда ли, что существуют списки лиц, предназначенных для эвакуации из Германии? – вместо ответа обратился к нему молодой.

- Вилли! О чём вы говорите? Какие списки! – с наигранным возмущением опроверг слухи штурмбанфюрер. – И фюрер, и все мы, все будем держаться до последнего. Никто не станет предателем. Или смерть, или победа нашего движения! Другого не дано! Вы же слышали, что сказал фюрер: «Скоро придёт армия Венка, а с ней и перелом в войне»?

Стоявший вполоборота и молчавший молодой офицер повернулся анфас и, глядя в лоб старшему, выдавил вяло и с натугой:

- Ясно. Очень сожалею, что не заслужил доверия после долгих лет службы под вашим руководством. – Он перевёл взгляд на мёртвый фонтан. – В моём желании отдать жизнь за нацию и фюрера здесь, на переднем крае обороны, нет скрытых причин, позорящих меня или вас, или наше движение. Просто теперь, когда открытая борьба закончилась или заканчивается, я не боюсь этого утверждения, в наших рядах происходит размежевание на тех, кто обречён умереть, и на тех, кто может спастись. Я, как прагматик-аналитик, почувствовал, скорее, осознал, что попал в число первых, - гауптштурмфюрер с горечью выдохнул и снова повернулся к старшему. – Мне не нашлось места среди тех, кто продолжит борьбу после поражения. – На желание штурмбанфюрера возразить он предупреждающе поднял руку ладонью вперёд. – Не нужно меня опровергать и снова говорить о близких победах. Я не мальчик из гитлерюгенда. Понимаю, что для послевоенной работы отобраны наиболее стойкие и убеждённые партийцы, имеющие жизненный опыт пропаганды и борьбы. Я же только молод, вот и все мои достоинства. Но господин штурмбанфюрер! – Глаза молодого засветились. – Без нас, молодых, вам не выжить и, главное, не возродиться. Многими из вас сейчас движет не долг, а низменное чувство самосохранения, спасения. Мы же, молодые, более верны движению потому, что верны в первую очередь идее. Всё равно когда-нибудь мы встанем во главе его. – Глаза молодого офицера снова потухли. – Но это будет ещё не скоро. А я не хочу умирать как попало, быть рядовой жертвой. Я честолюбив, и мне нужен свой героический финал. Пусть его никто не увидит, для меня это не имеет значения, потому-то я и выбрал судьбу фаустпатронника. Надеюсь, господин штурмбанфюрер, теперь вы понимаете меня лучше.

Из дома вышли и приблизились унтер-офицер с солдатами.

- Господин штурмбанфюрер, в доме никого нет. Снаряжение господина гауптштурмфюрера перенесено в указанную квартиру и установлено в боевой готовности. Мы не стали открывать окна, чтобы не демаскировать огневую точку. От себя я оставил флягу со шнапсом.

- Отлично, унтер-офицер. Благодарю от себя и от коменданта крепости. Вы свободны. – Штурмбанфюрер повернулся к гауптштурмфюреру.

- Я, наверное, понял вас, Вилли. Что ж, каждый в конце концов приходит к тому, на что подготовила его судьба. – Он встал по стойке смирно. – Господин гауптштурмфюрер! Я верю, что, имея таких офицеров, наше движение не может не возродиться как феникс из пепла. – Потом расслабился, коротко отдал честь: - Прощайте, Вилли! Да поможет вам Бог! Хайль Гитлер!

- Хайль!

Традиционное фашистское приветствие, и гауптштурмфюрер, не оборачиваясь и опустив голову с напряжённо застывшим отрешённым лицом, медленно направился к дому, вошёл в него, поднялся по широкой лестнице с узорчатыми широкими перилами на третий этаж, вошёл в открытую дверь квартиры, пересёк прихожую и одну из комнат, безразличный к интерьеру, и остановился в комнате с разложенным, расставленным, изготовленным для стрельбы оружием: фаустпатроном, ручным пулемётом, автоматом и железным плоским ящиком с боеприпасами. Потом подошёл к окну и бездумно посмотрел на площадь как на чужой мир. Танк уже начал медленное движение, а в моторе стоявшего броневика копался шофёр. Возле машины никого не было. Гауптштурмфюрер почувствовал вдруг, как у него стеснило дыхание, и кровь прилила к лицу. Он медленно обернулся к столу, на котором лежало оружие и боеприпасы, взял и пристроил на плечо фаустпатрон, навёл прицельную прорезь на броневик и мягко нажал на гашетку. Раздался звон выбитого стекла, лязг металла о металл и почти сразу же – глухой взрыв внутри бронемашины. С тонким звоном посыпались выбитые взрывной волной стёкла нижних квартир, и дом-крепость стал похож на многих своих городских собратьев. Из круглой пробоины, которую гауптштурмфюрер ясно видел, и из смотровых щелей броневика повалил чёрный смрадный дым, разрываемый тонкими языками пламени. От взрывной волны и неприятных запахов горелого железа, краски и мазута офицер отшатнулся от окна. Когда он снова посмотрел наружу, то увидел, что танк на полной скорости заворачивает за угол, его пушка нацелена прямо в лицо гауптштурмфюрера, а над площадью кружатся  чёрные и белые бумаги и сажа, поднятые взрывной волной из бассейна с фонтаном. Всё так же чёрным дымом истекает бронеавтомобиль, глухо потрескивая рвущимися внутри него одиночными патронами.

Людей по-прежнему нигде не видно.

Гауптштурмфюрер ещё постоял у разбитого окна, сосредоточенно и отрешённо наблюдая за пляской бумаг над фонтаном и улицей, за броневиком, который, казалось, горел уже давно, ещё до прибытия их сюда, за серо-свинцовыми тучами, стремительно надвигавшимися на город со стороны наступающих войск, потом широко и долго зевнул. Захотелось спать. Из разбитого окна несло сыростью и холодом.

Чтобы развеяться, он решил передвинуть стол с оружием поближе к окну для лучшего обзора. Но на столе было сложено столько железа, что ему это не удалось. Тогда гауптштурмфюрер попробовал предварительно снять ящик с боеприпасами. Тоже безуспешно: слишком много их было в ящике. Пришлось освобождать по частям. Он вытащил заряды к фаусту и перенёс их к окну, уложив под подоконником. Потом, захватив двумя руками длинные ручки гранат, перенёс их туда же, установив рядом торчком. Когда дело дошло до снаряжённых магазинов для пулемёта и автомата, то под ними, на дне ящика, он обнаружил небольшую металлическую коробку, внутри которой отчётливо прослушивался слабый равномерный звук работающего часового механизма.

«Мина! Значит, заботливый господин штурмбанфюрер решил на всякий случай не оставлять меня своим вниманием до конца. Не вышло! Что ж, значит, мы так и не поняли друг друга».

Руки гауптштурмфюрера разом вспотели, пот заливал и глаза. Он не знал, что делать, не знал, сколько ему отпущено времени жить. Но и раздумывать было некогда. Офицер осторожно поднял ящик вместе с миной и оставшимися боеприпасами, осторожно и медленно отнёс к окну, преодолевая желание бежать, и, выставив ношу из окна, разжал руки и присел за подоконником. Раздался взрыв, снова зазвенели оставшиеся ещё осколки разбитых оконных стёкол, посыпалась штукатурка с потолка. Он поднялся и выглянул из окна. Всё так же чадил броневик, и снова летели поднятые взрывом бумаги, сеял мелкий дождь, и серое небо не сулило надежд на будущее.

Он устал. Снова потянуло в сон. Одолевала зевота. Не хотелось ни о чём думать, ничего делать, только спать, спать, спать…

Офицер прошёл через комнату к двери в глубине квартиры, открыл её и оказался в комнате, бывшей, очевидно, кабинетом, сплошь уставленным шкафами с книгами. Тщательно затворив за собой дверь, чтобы не тянуло сквозняком, он подошёл к письменному столу у окна, тоже заваленному книгами и битым стеклом поверх, и увидел рядом с ним широкое мягкое кожаное кресло с удобными умятыми валиками-подлокотниками, накрытое старым вытертым шерстяным пледом, тоже усеянным разбитыми стёклами и мелкой штукатуркой. Это-то ему и нужно. Гауптштурмфюрер снял плед, стряхнул мусор, положил плед на стол, поднял воротник шинели, удобно умостился в кресле, развернув его боком к столу и спинкой к окну, вытащил из кобуры пистолет, снял предохранитель и зажал пистолет в руке на колене. Потом второй рукой тщательно закрылся пледом от шеи до сапог. Затылок его коснулся приятно холодящей спинки кресла, и офицер сразу же заснул.

-2-

Он не знал, сколько спал, но проснулся мгновенно, словно от внутреннего толчка, и, не открывая глаз, почувствовал, что перед ним кто-то стоит и разглядывает его. Кто бы это ни был, русский или немец, он представлял опасность, и гауптштурмфюрер с закрытыми глазами, не меняя положения, дважды выстрелил через плед перед собой. Открыв глаза, он увидел медленно заваливающегося на него небритого немца пехотинца, изумлённого тем, что вот только что он рассматривал уютно устроившегося в кресле молодого эсэсовца, а теперь уже мёртв. Гауптштурмфюрер двумя руками оттолкнул коченеющее тело, и оно упало, скрючившись и ударившись затылком об угол книжного шкафа. Каска соскочила с головы, со звоном выкатилась на середину комнаты и там закачалась, медленно успокаиваясь. Подумав и придя в себя от случившегося, офицер взял труп за воротник шинели и волоком вытащил сначала в коридор, а затем и на площадку между вторым и третьим этажами, оставляя кровавый след. Пока они спускались, ноги в тяжёлых сапогах отстукивали ступени. Здесь гауптштурмфюрер усадил тело на ступеньку, прислонив его к перилам, принёс сверху пулемёт, вставил в руки мертвеца и направил дулом вниз по лестнице. Мысленно обратился и к убитому, и к себе: «Теперь нас двое в обороне, и оба мертвецы: один – натуральный, другой – потенциальный».

Офицер вернулся в кабинет, огляделся, взял со стола какую-то книгу в чёрном переплёте с золотым тиснёным заглавием, поставил стул у окна с наполовину уцелевшими стёклами и посмотрел на книгу. Ею оказался «Карманный оракул» Бальтасара Грасиана. Он раскрыл книгу наугад и медленно прочёл: «Подлинное испытание здравомыслия – даже в приступах безумия сохранять рассудок. Избыток страсти всегда отклоняет от верного пути». За всю войну гауптштурмфюрер не убил ни одного человека, и вот за какой-то час, когда война практически уже закончилась, убил нескольких. И не врагов, а своих. И своего шефа – тоже. Бальтасар… - он ещё раз посмотрел на обложку - Грасиан призывает к благоразумию. Сколько он себя помнит, все и всегда твердили о благоразумии, и он старался следовать ему. Своему или, чаще, чужому, навязанному. Теперь… А что теперь? Может, и теперь им подсознательно руководило благоразумие. Но не благоразумие жертвенного ожидания, а благоразумие жизни, инстинктивных поисков выхода из создавшегося положения. Судьба сегодня дважды подарила ему жизнь. Наверное, не зря. Очевидно, Всевышний хочет, чтобы он жил. Ему вдруг тоже этого захотелось, и чем дальше, тем сильнее. Вчера он жить не хотел.

-3-

Вчера он стоял в строю младших офицеров контрразведки и разведки СС и главного штаба, работавших в последнее время при ставке фюрера, а перед шеренгой близко, часто останавливаясь и заглядывая, вглядываясь в глаза, ходил Гитлер и говорил, говорил, говорил.… То тихо и невнятно, когда вспоминал, что должен умереть, то громко и с пафосом, как умел раньше, забывая о близком конце. Он не хотел умирать, он не хотел умирать раньше всех этих, стоявших перед ним, вокруг него, всех, не хотел умирать раньше кого бы то ни было, но знал, что это неизбежно и несправедливо, и голос его, задавливаемый животным страхом, срывался на жалобный шёпот. О чём он говорил? Вилли не помнил точно, он был как в тумане: Венк, сверхоружие, несовместимость русских и американцев, Денниц, прорывающиеся войска… Было ясно, что стоявшие в строю – это всё, чем реально располагает теперь Верховный Главнокомандующий Германии, и им вместе с Богом предназначается изменить ход войны. Фюрер был растерян и жалок. Несколько руководящих деятелей государства и партии, стоявшие поодаль, напоминали мертвецов. Большинство были пьяны. Он помнил, хорошо помнил их другими, сочащимися от уверенности, самодовольства, успехов, блестящими от мундиров, наград, хорошей пищи. Такой жалкий конец! Ему было горько и тоскливо в этой трагикомедии, где актёрами были они, стоящие в шеренге, и фюрер, а зрителями – партийные и государственные бонзы, с нетерпением ожидающие, когда можно будет сбежать со спектакля.

- Мой фюрер! – неожиданно даже для себя прервал Гитлера Вилли. – Мой фюрер! Дайте мне хорошее оружие, и в одном из домов на пути русских я встану как крепостная башня. Если каждый из нас станет такой башней, то наша крепость будет непобедимой.

Прямо какое-то наваждение. Слова эти, бессмысленные и выспренние, как у фюрера, выскочили из него прежде, чем он успел их обдумать.

Гитлер быстро подошёл к Вилли, впился в него недоверчивыми глазами, взял за плечо.

- Вот настоящий немецкий солдат. Дайте мне Железный Крест, он достоин его.

К Гитлеру приблизился адъютант, снял с себя орден и передал Гитлеру.

- Теперь вы – гауптштурмфюрер и рыцарь Железного Креста. Я убеждён, что мы победим. – Он протянул Вилли руку, и тот ощутил в своей руке дрожащую холодную и липкую ладонь фюрера. Ему стало неприятно, он непроизвольно выдернул свою ладонь и, замешкавшись, глухо произнёс: - Хайль Гитлер!

Это было недавно и очень давно. Просидев всю войну в одном из шифровальных отделов Абвера и не видя до сих пор ни одного русского солдата, кроме пленных, не сделав ни одного выстрела, не побывав даже на фронте, Вилли получил Железный Крест и скачком продвинулся в карьере до офицера СС. И это было вчера и уже кажется сном, а сегодня – долгий пасмурный день, и хочется одновременно, чтобы он продолжался и скорее кончился.

-4-

Вальтер Кремер не знал своих родителей и воспитывался и рос сначала в детском приюте, а потом в военизированном скаутском интернате с сотнями других мальчишек, собранных со всех концов рейха и подготавливаемых к войне. Ко многим из них по воскресеньям приезжали родители, и тогда воспитатель назначал его и таких же безродных на уборку дальних углов территории и интерната, подвалов и чердаков зданий или на внутреннюю уборку складов. Вилли никогда не мог привыкнуть к раздражительно-тоскливому чувству, которое охватывало его каждое воскресенье ещё задолго до побудки, и ходил весь день замкнутый и ожесточённый. С тех детских лет его вечными спутниками стали тоска и замкнутость. Он никогда не любил воскресений и позднее, на удивление сослуживцам, часто бескорыстно оставался дежурить вместо них в выходные дни. От расспросов спасало равнодушие сослуживцев к чужой жизни.

Чтобы заглушить тоску, убить свободное время и избавиться от расслабляющих мыслей о сиротстве, Вилли в последних классах интерната усиленно занялся спортом, особенно дзюдо, боксом и стрельбой, которые не только занимали всё свободное время, но и давали успокоение, уверенность в себе, повышали авторитет у сверстников. Упорство и хорошее здоровье, целеустремлённость и строгая размеренная жизнь без домашних послаблений помогали, и он много раз становился чемпионом и призёром интерната в этих видах спорта и удерживал звания до конца учёбы, успешно защищая честь училища даже на городских взрослых соревнованиях. Занятий спортом он не прекращал и позже, постоянно совершенствуя своё тело и рефлексы, оттачивая автоматизм и уверенность приёмов, но на соревнованиях никогда не поднимался выше чемпиона училища. Мешало отсутствие жёсткости, жестокости к противнику, и на этом его постоянно подлавливали соперники, уступавшие в технике и физическом развитии. Руководство интерната заметило и поощряло его, ставя в пример другим. К тому же, в конце учёбы у Вилли проявились отличные математические способности, и после окончания интерната, когда большинство учеников было переведено в военные училища или просто в войска, его направили в школу дешифровщиков и шифровальщиков. Тогда же у него обнаружились и способности к языкам, особенно к русскому, такому сложному и трудному для немцев. Для Вилли же произношение самых сложных русских слов не вызывало затруднений. Многому в его успехах способствовала некоторая рациональность, математизация мышления и, особенно, отличная, если не сказать – исключительная, память, дисциплинированность и работоспособность, привитые суровой интернатской жизнью, замкнутость и скрытность, которые высоко ценились службой безопасности. Но безродному юноше, даже с незаурядными способностями, невозможно было выдвинуться. Его трудом и знаниями пользовались, не упоминая об источнике, а он как был рядовым шифровальщиком, так им и оставался до конца войны, дослужившись до унтер-офицера.

-5-

Сегодня тоже воскресенье.

Его размышления о прошлом были прерваны короткой автоматной очередью в коридоре. Это вступил в бой мёртвый напарник, приняв первую атаку на себя. «Спасибо тебе, камрад. Ты отплатил мне добром за зло. Сумею ли я так же?»

Пора уходить. Гауптштурмфюрер поднялся, подошёл к двери, которую заметил между стеллажами, сильно дёрнул за ручку и обнаружил за открывшейся дверью тёмную глубину уходящей вниз узкой лестницы чёрного хода. Снова провидение на его стороне! Офицер включил фонарик, который зажёгся слабым жёлтым светом от посаженных батареек, и начал медленно спускаться, пока не упёрся в выходную дверь, закрытую на задвижку. Нужно открывать и выходить. Знать бы, что там?! Осторожно открыл. Оказалось, что дверь выходила во двор, который был пуст. Очевидно, русских немного, и они все поднялись в дом. Гауптштурмфюрер постоял несколько секунд, прислушиваясь и привыкая, потом изготовил к стрельбе захваченный автомат и быстрым лёгким шагом вышел со двора в проём подъезда, а потом на площадь и почти побежал вдоль фасада своей бывшей крепости.

Он пробежал этот дом, завернул на улицу, ещё пробежал сотню метров, и здесь его догнала очередь автомата, выбила мелкие осколки со стены выше головы, заставила низко пригнуться и метнуться на противоположный тротуар. Не помогло! Снова очередь и снова чуть выше головы. Гауптштурмфюрер с размаху упал на тротуар, больно ударившись локтем, и прижался к стене, закрыв голову руками с автоматом. В двух-трёх метрах впереди него виднелся короткий лестничный спуск в полуподвальное помещение, в таких чаще всего размещались дешёвые пивные. Несколькими энергичными движениями гауптштурмфюрер подвинулся к лестнице и, не поднимая головы, нелепо извиваясь всем телом, головой вниз и незащищённой задницей вверх прополз по лестнице до двери заведения мимо лежащего на ступенях трупа мальчика-солдата с задранной шинелью и каской, застёгнутой под подбородком и надвинутой на нос. Дверь была приоткрыта. Он вполз в помещение, поднялся на четвереньки, огляделся, стремительно бросился к массивной деревянной оцинкованной стойке и спрятался за ней лёжа. Тут же следом послышались быстрые шаги на лестнице, резко, ударом, отворилась дверь, раздались оглушающий взрыв брошенной гранаты и автоматная очередь следом. Пули и осколки прошили стены и стойки. Русский солдат оглядел плохо просматриваемое, забитое поднятой пылью пустое помещение, повернулся и выбежал, решив, очевидно, что этого и так довольно для убежавшей сюда чёрной крысы.

Пули и осколки прошли выше лежавшего за стойкой гауптштурмфюрера. Он некоторое время выжидал, потом поднялся, разглядел сквозь оседавшую пыль исковерканные стены и небольшую дверь рядом с баром. На улицу выходить не хотелось. Он толкнул дверь. Закрыто. Нажал сильнее, не поддаётся. Постучал тихо… громче… сильно! Без успеха. Никого нет.

- Откройте, гестапо! – заорал он отчаянно и с сарказмом, не надеясь, что за дверью кто-то есть, и – о, чудо выработанного Гиммлером рефлекса! – откуда-то изнутри послышались шаги, кто-то подошёл к двери, заскрежетали задвижки, и она открылась. Офицер переступил низкий порог и по Г-образному коридору быстро прошёл мимо открывшего дверь в тускло освещённую свечой подвальную комнату-склад без окон, превращённую во временное жильё. Около стен стояли вещи и две кровати, посередине – стол. За столом сидели пожилая женщина с пуховой накидкой на плечах и девушка неопределённых лет в застёгнутом до шеи шерстяном платье, испуганно глядевшая на него и нервно перебиравшая пальцами пуговицы на груди. Было сыро и прохладно.

- Что угодно господину офицеру? – из-за спины вышел худой и почти лысый мужчина в меховой безрукавке, открывший дверь.

На столе был хлеб, маргарин, какое-то варенье или повидло, остывавший кофе в чашках и половина круга сухой колбасы, не виданной гауптштурмфюрером с давних времён.

- Извините за непрошеный визит. Обстоятельства вынуждают. Здесь есть другой выход?

- Есть, господин гауптштурмфюрер, - с готовностью ответил хозяин. – Вот он. Вы можете выйти во двор и на другую улицу. Я вас провожу.

Гауптштурмфюрер раздумал выходить.

- С вашего позволения я пока останусь: наверху плохая погода, а у вас здесь уютно, к тому же я с утра ничего не ел.

Мужчина показал рукой:

- Всё, что мы имеем, - на столе. Вряд ли вас это удовлетворит.

- Вполне, - заверил гауптштурмфюрер.

- Ну, что ж, - обречённо выдохнул хозяин. – Марта, подай господину офицеру чашку.

У гауптштурмфюрера вдруг проснулся зверский аппетит. Он с жадностью и нетерпением смотрел, как хозяйка наливала ему кофе, как намазала маленький кусочек хлеба тонким слоем маргарина, покрыв его сверху повидлом так, что маргарин просвечивал, но не предложила колбасы. Стало обидно. Он хоть и немного, но воевал, и теперь рисковал жизнью за рейх, а эти сидят здесь в подвале, в темноте, отгородившись от всего, и жрут, жрут колбасу. Гауптштурмфюрер сам взял полукруг, отрезал себе добрую треть и под молчаливое неодобрение хозяев торопливо съел, плохо прожёвывая и прихлёбывая кофе. Потом принялся за хлеб, уже медленно и нехотя.

- Господин гауптштурмфюрер, что там, на улицах? – глава семейства, разряжая напряжение, затеял светскую беседу.

- Война.

- Майн Гот! Когда всё это кончится? Всё разрушено. Я терплю колоссальные убытки. Кто возместит?

- Русские.

- Вы шутите. Вам, наверное, нечего терять.

- Кроме жизни.

- Что жизнь? Нам не на что жить. Мы теперь тоже ничего не имеем. Мы нищие благодаря вашему фюреру.

- Не заговаривайтесь.

Противник режима усмехнулся:

- Здесь нельзя стрелять: русские услышат.

Гауптштурмфюрер повысил голос:

- Вы мне надоели. Ещё не пришло время делить лавры. Не беспокойтесь, думаю, что и вам кое-что перепадёт.

- За что?

Гауптштурмфюрер пожал плечами:

- Не знаю, за что конкретно. – Минуту помолчав, спросил: - Где ваши сыновья?

- Мой сын погиб на Восточном фронте.

- Вы, конечно, член НСДАП?

- Но ведь все вступали. Это способствовало коммерции.

- И у вас были русские пленные?

- Мы их кормили. А потом их забрали.

- Не забывайте, что вы живёте в этой стране и, вероятно, вместе со всеми радовались победам и пользовались их плодами. Пришло время платить. Платить всем.

- Платить за то, что вы проиграли войну со своим фюрером? – опять решил отмежеваться коммерсант от потерпевших крах.

- За то, что вы немец. Теперь это ваша самая главная вина. И давайте закончим бессмысленную пикировку. Если будем живы, нашу вину определят русские. Всё! Я пробуду здесь до темноты. Неплохо было бы и подремать. Как вы на это смотрите?

Хозяин поджал губы, ответил неприязненно:

- Как вам будет угодно. Но, находясь здесь, вы подвергаете опасности и наши жизни.

- Всё в руках божьих. В этом я уже неоднократно убедился сегодня.

Гауптштурмфюрер зевнул, взял два стула и ушёл по тёмному короткому коридору к входной двери, сел на один стул, прислонив его к стене, а на другой положил уставшие ноги. Но сна не было. Да и ушёл он сюда, в темноту, только затем, чтобы не видеть эти рожи, отъевшиеся на войне.

Вспомнил обеды фрау Эммы Гюнтер, у которой он жил после окончания военной школы шифровальщиков.

-6-

Он не сам поселился у неё. Перед выпускными экзаменами в школу пришёл господин в штатском, назвался сотрудником разведки Абвера и отобрал для своего ведомства двух выпускников, в том числе и Вилли. Это был Отто Гевисман, его бессменный начальник, тот самый, что оставил его сегодня в доме-крепости, как он выразился. Гевисман сам нашёл для Вилли жильё и сам привёз его к фрау Гюнтер. Он вообще всё любил делать сам, очевидно, не доверяя никому, держа даже мелочи под собственным контролем.

- Фрау Гюнтер! Вот вам новый постоялец и, надеюсь, надолго. Кормите его как хорошая немецкая жена и любите как добрая немецкая мать. Ха-ха-ха! Я думаю, мой юный друг, что  здесь вы скоро будете себя чувствовать своим. Устраивайтесь!

Он ушёл, и будущий гауптштурмфюрер на самом деле скоро стал в этом доме своим.

Фрау Эмма потеряла мужа-полковника под Псковом в семнадцатом году и с тех пор жила одна, тщетно ожидая принца, способного оценить и её женские прелести, которых было теперь уже в избытке, и её хозяйственные способности, которые с годами шлифовались, чему способствовали в последние годы трудности с продуктами питания, топливом, одеждой. Лет десять назад на одном из благотворительных вечеров в честь героев минувшей войны она нечаянно, как ей казалось, у столика с бутербродами познакомилась с Гевисманом, который ещё только-только с трудом начинал карьеру в Абвере, носил обер-лейтенантскую форму и был чьим-то не то адъютантом, не то порученцем. Ей понравилась безупречная аккуратность его мундира и всей фигуры штабного служаки, предупредительность и внимание, которыми не была избалована, и она решила: «Вот он!». Несколько испортила впечатление жадность, с которой офицер поглощал бутерброды, но Эмма отнесла это к издержкам молодости и сильного мужского организма, отчего ещё больше млела. Гевисман же понял, что в этом сборище титулованных и высокопоставленных ослов и их тёлок только она ему – пара. Потом он её провожал и, по обоюдному молчаливому согласию, так получилось – до самой вдовьей постели. Для него встреча была одним из редких приключений, а для вдовы – разгоревшимся желанием заполучить вымышленного принца не щадя тела и души. Утром они расстались близкими друзьями, он – уверенный и довольный, она – с некоторым сожалением, но не потерявшая надежд, тем более что были оговорены новые встречи. И они продолжались долгие пять лет, пока фрау Эмма не поняла, что Отто не принц, во всяком случае, не её принц, к тому же предложений о союзе от него так и не поступило. А с приходом к власти Гитлера, когда и перед Гевисманом, наконец-то, открылись широкие горизонты власти, а с нею и доступ в высокопородистое стадо, несостоявшийся принц всё меньше внимания уделял бедной золушке-вдове. Но в картотеке его памяти она стала первым его агентом, законсервированным до случая. И случай вскоре представился в лице Вилли.

Фрау Эмме молодой офицер понравился сразу. У него была крепкая, уже мужская, фигура, высокий рост, развёрнутые плечи. С открытого широкого лица на неё доброжелательно и смущённо смотрели внимательные серые глаза, а на макушке топорщились непослушные русые волосы. Эмме нестерпимо захотелось их пригладить, и она еле совладала с этим желанием. Сладко заныло сердце, когда она представила себе, стосковавшись по мужским ласкам, как будет за ним ухаживать, и как он будет хорош с ней в постели. Ей и в голову не приходило, что она почти вдвое старше его, так ей захотелось быть с этим крепышом, так она была уверена в своих женских способностях. Вилли же, смущённый вторжением в чужую жизнь и не знавший как себя вести в непривычных обстоятельствах, не обратил внимания на вдову как на женщину. Она была старше, она была хозяйка, и, кроме уважения, он ничего не мог ей предложить.

Эмма показала ему комнату, и Вилли, оставив чемодан, ушёл, а вечером вернулся очень поздно и очень утомлённым после тяжёлого дня бесконечных шифровок. Но Эмма его ждала. На приготовление ужина ушли почти все её деликатесные запасы, а на сервировку стола – вся её изобретательность и давно не использовавшийся, доставшийся в наследство, полковничий сервиз. На Эмме было очень сильно декольтированное платье, которое она давно уже не надевала, и с которым пришлось немало помучиться, подгоняя по пополневшей фигуре так, чтобы всё было видно и одновременно скрыто, дразня воображение. Она добилась нужного эффекта: Вилли не знал, куда девать свой взгляд. И это уже было началом победы. За ужином они перебрасывались незначительными фразами, смущала непривычная торжественность и изысканность обстановки. Потом как-то незаметно разговорились, напряжённость спала, а когда выпили по бокалу вина, Эмма предложила обращение накоротке: «Не стесняйся, Вилли, мне нравится, когда ты осматриваешь всю меня». Потом ещё много говорили, пока она не заметила, что он очень утомлён, и распорядилась: «Спать». Но и улёгшись в своих комнатах, они продолжали разговаривать через открытые двери, пока Эмма не решилась сказать: «Вилли, ты не находишь, что разговаривать удобнее рядом». И он тут же перешёл к ней в спальню.

Несмотря на разницу в возрасте, они подружились. Этому способствовали обоюдное душевное равновесие, терпимость к людям, умение довольствоваться малым и естественное желание человеческого участия и тепла: у Вилли – как у начинающего самостоятельную жизнь, а у фрау Эммы – как у теряющей надежды на её счастливое завершение. Последующая совместная жизнь вполне устроила обоих. Особенно Вилли, не избалованного семейным уютом и женским вниманием. Да и Эмма при ровном и спокойном партнёре оттаяла, успокоилась и стала настоящей немецкой женщиной, для которой семья – всё. Особенно удавались ей воскресные обеды на двоих…

Длинный стол, накрытый белой скатертью, теряется своими концами в белой туманной дымке. Он уставлен многочисленными тарелками. На тарелках – колбаса, нарезанная кружочками, одна колбаса. С одной стороны стола сидит Вилли, напротив – Гевисман и убитый пехотинец, тот самый, из дома-крепости. Эмма в тончайшем воздушном пеньюаре, с мягкой улыбкой на лице берёт полными белыми руками одну за другой тарелки со стола и кормит Гевисмана колбасой, вкладывая отдельными кружочками в широко открытый жующий рот. И ни кусочка Вилли. Он хочет попросить её, пожаловаться и не может произнести ни звука. Только поднимает руки и тянется через стол к Эмме. А та смотрит на него, всё так же улыбается, поглаживает Гевисмана по волосам, почти не касаясь их, и кормит, кормит, кормит колбасой. Невыносимо! Вилли всё тянется, тянется к ней, опрокидывая длинный белый стол, падает и тут же просыпается, свалившись со стула.

- Господин офицер, что с вами? – обеспокоенно спросил подошедший хозяин подвала.

- Ничего страшного. Просто неудачно проснулся.

Гауптштурмфюрер вышел в ту же слабо освещённую комнату, посмотрел на стол: колбасы уже не было. «Ну и чёрт с вами! Лавочники! Свиньи!»

- Так, где у вас выход во двор?

- Здесь, господин офицер, здесь, за ширмой, - с готовностью показал хозяин.

Он отодвинул цветастую ширму от стены и обнажил дверь, закрытую на короткий засов. Офицер сам отодвинул засов, толкнул дверь и вышел в неглубокую нишу с короткой цементной лестницей наверх. Не попрощавшись, поднялся по лестнице, услышал стук закрываемой двери и поспешный скрежет засова и увидел неширокий и захламлённый какими-то ящиками, коробками, разбросанными бумажными мешками двор с узким арочным выходом на улицу.

-7-

Было ещё светло. Дождь кончился, но небо было затянуто сплошными свинцовыми облаками, быстро проплывающими над городом. Не раздумывая, гауптштурмфюрер пересёк двор, вышел на улицу и быстрым шагом, настраиваясь на долгий путь, пошёл по тротуару, обходя завалы из битого кирпича и бетона. Эта короткая улица была ещё сравнительно цела и должна была вывести его на знакомую Фридрихштрассе. Потом будут ещё несколько поперечных улиц и кварталов и, наконец, его дом с Эммой. И с ужином. А вдруг ей удалось добыть немного эрзац-колбасы?! Опять хотелось есть.

Короткая автоматная очередь заставила его метнуться с середины тротуара под укрытие домов. Как назло, вблизи не было ни одного подъезда, только кирпичные стены с высоко расположенными окнами. Пули, цвикая, прошли над головой и там, где они встретили тротуар, поднялись маленькие облачка пыли. Офицер не успел сделать и десятка шагов вдоль стен, как новая очередь заставила пригнуться, а потом побежать. Теперь пули стремились догнать его. Он упал, пропуская их над собой, и знал, что, поднявшись, будет неминуемо убит, не поднявшись – тоже. Тело отяжелело, голова и шея покрылись испариной. Оцепенев, он ждал последней очереди. И услышал.

Но ничего не произошло. Он жил. С трудом до его сознания дошло, что это не та очередь, которую он ждал, что взамен её длинно бил шмайссер. И тогда, рывком поднявшись, он бросился вперёд, туда, откуда слышался уверенный спасительный бой родного автомата, и бежал до тех пор, пока автомат не стал слышен рядом, над головой, в окне.

- Эй, СС, - услышал он весёлый крик, - кончай драпать, давай сюда, я на втором этаже, вход - дальше.

Гауптштурмфюрер увидел входную дверь, вбежал в подъезд и, разом потеряв все силы, остановился, прислонившись к стене. Сердце бешено колотилось, в голове гудело, испарина покрыла лоб, было мокро и липко под воротником, не хватало воздуха. Медленно возвращалось осознание случившегося. Снова Всевышний стал на его защиту. Зачем? Может быть, потому, что он лишний в этой драке? С трудом оторвавшись от стены, медленно поднялся по грязной лестнице на второй этаж, толкнул дверь в квартиру слева, она подалась, и он вошёл в тёмную маленькую переднюю, в конце которой была приоткрыта дверь в комнаты.

- Заходи, я здесь.

Гауптштурмфюрер отёр лицо и шею мягкой и, очевидно, пыльной шторой, свисавшей по краю двери, глубоко вздохнул и вошёл в комнату.

- О, оказывается, мы в одном звании, - сказал кто-то невидимый в глубине тёмной комнаты. – Привет, капитан. Ох, и смеялся бы ты, если бы видел, как извивался и скакал по тротуару. Хорошо, что я вовремя заметил, что и Иван смеётся, издевается над тобой. Он мог бы прошить тебя одной очередью, но решил поиграть как кот с мышкой. И доигрался. До сих пор вижу, как он падает из окна с улыбкой, так и не поняв, вероятно, как это вышло, что и стрелял он, и убит тоже он. Всё как в этой паскудной жизни. Кажется, вот она – цель. До Москвы на трамвае можно доехать, а в результате получили такого пинка под зад, что уже здесь, в Берлине, прячемся как крысы. Как тебе это нравится? Просрали наши генералы победу, пока делили кресты, портфели и места на победном параде. Хайль Гитлер! Плевать я хотел на Гитлера, если он отнял у меня мою маленькую победу. Кретин! Чёрт с ними! Располагайся, капитан. Ты куда бежал-то?

- Домой.

Из темноты раздался хохот:

- Из школы удрал, что ли? Домой! Слово-то какое. Давно воюешь?

- Уже целый день.

- Ха-ха-ха, - ещё громче рассмеялся невидимый собеседник. – Уморил! Ты что, здесь просидел всю войну? Штабник? Из какого свинячьего ведомства?

- Из Абвера, - ответил Вилли послушно. – Работал старшим шифровальщиком. Спецшифровки и русские расшифровки. На фронт не отпустили, - оправдывался он, - хотя и просился, пока не отсидел за настойчивость на гауптвахте несколько дней.

- А почему ж тогда на тебе чёрная шкура? Да ещё и гауптштурмфюрер? Смотри-ка, и Крест новенький!

Армейский капитан в тёплой зимней шинели, тёплых яловых сапогах, ещё целых, и суконной пилотке с шерстяной подкладкой вышел из темноты и близко подошёл к пришельцу. Обветренное лицо капитана, покрытое серой щетиной, закаменело, светлые глаза смотрели с неприязнью. Уже в который раз за сегодняшний день Вилли почувствовал опасность от своих.

- Ты не поверишь, - объяснил он, - но всё это мне вчера дал Гитлер.

- Что?! Сам, что ли? – не поверил капитан.

- Да. Он даже руку мне жал.

Гауптштурмфюрера непроизвольно передёрнуло от почти осязаемого ощущения холодной и мокрой ладони вождя.

- За что ж он тебя так облагодетельствовал? – продолжал ядовито допрашивать капитан.

Вилли рассказал, как было дело.

- Ладно, - смягчился, наконец, спаситель. – Может быть, и не врёшь. Давай знакомиться. Виктор Кранц, пехота, как видишь.

- Вальтер Кремер. Вилли.

Они пожали друг другу руки.

- Так значит, ты всю войну просидел в Берлине?

- Я ж говорил, что несколько раз писал рапорта об отправке на фронт.

- Осёл! Чего ты там не видел? Ещё год назад я презирал таких как ты штабников, а теперь завидую.

Капитан прошёл в комнату, посмотрел в окно, резко подвинул к нему стол, положил большой ранец, открыл его.

- Хочешь жрать?

- Ещё как, - сознался Вилли.

- Тогда давай сюда, - пригласил Кранц. – У меня хорошие запасы. Трофеи войны, добытые в собственном тылу. Что тебе хотелось бы заглотить?

- Приличный кусок колбасы.

- Соображаешь, - одобрил Виктор, копаясь в своём мешке. – Ты получишь полкруга в награду за то, что не участвовал в этой вонючей бойне, и за то, что ты – первый нормальный человек, которого я встретил за последние годы. Ты получишь не крест и чёрный саван, чем наградил тебя говённый вождь, а настоящую краковскую колбасу. Что нужно сказать?

- Хайль Гитлер!

- Чтоб ты провалился со своим Гитлером! Мозги тебе всё же сумели заморочить.

- Извини. Спасибо.

- Вот так-то лучше. Давай присаживайся.

Капитан достал один свёрток, другой, хлеб, флягу, два маленьких металлических стаканчика и даже белую салфетку. Гауптштурмфюрер заворожённо смотрел, как Виктор расстелил салфетку, предварительно стерев рукавом шинели пыль со стола, развернул бумагу и выложил круг копчёной колбасы и хороший кусок подтаявшего и слегка пожелтевшего сала.

- Нож есть?

- Вот.

- Отрезай сам и ешь.

Капитан бережно налил из фляги в стаканчики. Резко запахло спиртом.

- Думаешь, где я взял всё это? Давно не видал, наверное, такой жратвы? Или в вашем ведомстве всё было?

- Не знаю, как в ведомстве, а я вчера только чуть-чуть попробовал, да и то пришлось взять без спроса.

- Молодец. Так и надо.

- Это твой паёк? – поинтересовался Вилли.

- Чёрта с два! Сразу видно, что ты армии не нюхал. Армия жрёт эрзац. Хайль, родной, хайль! Свиное рыло!

Виктор Кранц выпил спирт, заел колбасой, смачно жуя и насмешливо глядя на своего неожиданного, не испорченного войной, несмышлёного и тем приятного напарника.

- Когда мы вчера удирали в последний раз, - рассказывал он о добыче, - пришлось бежать в темпе через железнодорожную станцию, а там – полно вагонов. Одни горят, другие уже сгорели, стоят, лежат, всякие. И у одного из них, разбитого снарядом, валялись посылки. Так и не дошли до жён и детей фронтовые реквизиции и накопления. Мы и подобрали на ходу, сколько смогли.  Тащили, пока не выскочили на улицу, где русские меньше шумели. Забежали в какой-то двор и собрались кучей. Вся моя боевая рота, мои товарищи. Двадцать семь человек осталось. Я их всех хорошо знал, и они меня знали. Страшный и смешной вид у них был в изодранной одежде, обвешанных оружием и посылками. Мы хорошо воевали, нам нечего стыдиться, но напрасно. Не по нашей вине, каждый понимал, но молча нёс свой тяжкий крест за Германию. На фюрера мы давно уже насрали. Давай, выпьем за моих товарищей. Прозит.

Они чокнулись звучными стаканчиками и разом опрокинули их.

- Я приказал им привести себя в порядок, построиться, - продолжил свой рассказ капитан. – Потом обратился в последний раз: «Геноссе! Больше я вам не командир. Мой последний приказ: кончай войну. Надо жить, а не умирать. Германия проиграла войну, а без нас она вообще погибнет. Предлагаю разойтись, затаиться, где можно, пока победители не остынут, а потом идти сдаваться американцам и англичанам. Иначе всё равно найдут или свои выдадут. Не сдавайтесь русским и французам. Всё. Кто хочет, пусть воюет дальше, кто согласен со мной, того освобождаю от присяги. Да и нет уже тех и той страны, которым мы присягали».

- Видел бы ты, как сразу осунулись и без того уставшие мои товарищи. Никто не сказал ни слова, и так всё было ясно: я сказал то, о чём каждый думал. Мы разбили прихваченные посылки, вывалили всё на плащ-палатку и знатно, не торопясь, сытно поели за последние месяцы. Там и спирт оказался, и сало, и колбаса, которую ты ешь, и которой я тоже давно не нюхал. Потом мы разделили всё почти поровну, обнялись и разошлись молча, не глядя друг на друга, потому что каждый плакал. От жалости и от стыда.

Капитан налил себе одному и выпил, не закусывая.

- Потом я шёл один и стал устраиваться здесь на ночёвку, а ты мне помешал, и я рад этому. За войну отвык быть один. Теперь нас двое. Пей и ешь, камрад. Что-нибудь придумаем и дальше. На войне главное – успеть поесть и поспать. Никогда нельзя откладывать это на потом. Очень может быть, что «потом» и не будет.

Они быстро управились с колбасой, уже нехотя попробовали сала с хлебом. После общего третьего стаканчика Виктор завернул крышку фляжки.

- Хватит. Нужно быть в форме.

Согретые спиртом и едой развязались языки, тело охватила приятная истома, война и заботы о будущем отступили, уступив место необходимости общения.

- Куда ты, Виктор, пробираешься? – спросил Вилли.

- Я же объяснял! Я и ты вместе со мной идём к американцам. Хорошо бы до этого где-нибудь отсидеться. Еды для двоих хватит на неделю. Ладно. Будем соображать на ходу. Согласен?

Вилли был несказанно рад предприимчивому напарнику.

- Да. Где-то недалеко отсюда я жил на квартире у одной женщины. Завернём? Можем, наверное, там и отсидеться.

- Попробуем, - согласился Кранц. – Пойдём ночью, под утро.

Он потянулся, зевнул. Обоим захотелось прилечь.

- Ты хочешь спать?

- Угу. Неплохо было бы забраться к твоей бабе. Вдвоём пустит, говоришь? – Он негромко захохотал сказанной двусмысленности.

- Пустит, - ответил Вилли, осоловевший от спавшего напряжения и спирта.

- Да, Вилли, - тихо заговорил Кранц. – Четыре года назад я и не думал, и представить себе не мог, что война так гнусно закончится. Русские сдавались тысячами. Мы шли сквозь строй поднятых рук и думали, что так и будет до Москвы. Такого не было даже во Франции. В деревнях и городках было полно жратвы и девок. Бабы нас встречали и провожали с иконами. Кормили и поили от пуза. Мы разболтались, дисциплина падала, и уже не хотелось рисковать, а каждое, даже малое, сопротивление русских вызывало разочарование и ожесточение. Пошли ненужные расстрелы и грабежи. А это, естественно, вызывало ещё большее сопротивление. Подонок Геббельс подливал масла в огонь. Наци грабили и русских, и нас. Всё, что мы завоёвывали, они присваивали себе, отправляли домой вагонами и упрятали, наверное, так, что и сами не найдут. Разочарование сменилось ожесточением, война пошла не по разуму, а по приказу, росла злоба, которую вымещали на слабых, на жителях и дебильных солдатах, давили апатия, равнодушие. Громко обещанный конец войны отодвигался и неизвестно насколько. А тут ещё постоянная и опостылевшая грязь осенью, а вскоре и страшные морозы зимой. Нервы были напряжены и часто не выдерживали. К зиме нас не готовили, зимой мы должны были отсыпаться в Москве, а вместо этого встречали её в окопах без тёплой одежды, подогреваемые только занудливыми призывами к патриотизму и верности фюреру. Ничего себе печки! Тогда-то я и проштрафился в первый раз.

Виктор откинул полу шинели, достал портсигар.

- Куришь?

- Нет.

Закурил сам, жадно затягиваясь. Видно было, что он вновь переживал давнюю несправедливость, и выговориться для него – всё равно, что в какой-то мере отомстить за старое.

-8-

- В декабре, когда мы с отмороженными яйцами и увешанные сопливыми сосульками уже драпали от Москвы, к нам в роту приехал из ваших, чёрный, только штандартен, со свитой и охраной на трёх машинах. Эта стая не полезла, конечно, в окопы, а приказала нам собраться в деревне, где ещё среди чёрных печек оставались четыре почти целых дома. Под укрытием домов и стояли мы, сорок восемь замороченных и замороженных, завёрнутых поверх шинелей во что попало, на некоторых счастливчиках были даже валенки. Все кашляли, чихали и постоянно хотели спать. У половины были обморожены руки или ноги.

- Штандартен разорался: «Что это за сборище, позор для немецкой армии, ясно, почему вас большевики гонят» и нёс разную другую галиматью, совершенно не действующую, как я видел, на солдат, которые стояли полувольно и сонно смотрели на расходившегося чёрного борова. Их уже ничем нельзя было запугать.

- Прооравшись, штандартенфюрер зачитал нам приказ фюрера о незамедлительном прекращении отступления и о расстрелах тех, кто его нарушит. Всё правильно. Нам и самим стыдно было так позорно бежать, когда мы уже видели Москву. Солдаты сделали всё, чтобы победить. Если бы только не напортачили генералы и наци, мы были бы в Москве. Приказ восприняли нормально, но эта вонючка чёрная всё испортила. Он сказал, что, заботясь о здоровье солдат, привёз нам перчатки. Их вынесли из машины в закрытом ящике. После этого все благодетели, замёрзнув за какие-то пятнадцать минут, устремились в избу, где я расположился с денщиком, и куда приходили отогреваться из окопов оставшиеся у меня младшие командиры, расселись хозяевами и стали пить принесённый кофе, от запаха которого у меня закружилась голова. Но мне не предложили. Свиньи! Я вынужден был им, хлюпающим и отдувающимся, рассказывать о диспозиции и о возможных действиях своих и русских, о выполнении приказа командира батальона, который, кстати, был тоже здесь, среди них.

- Сделав своё дело, а главное, напившись кофе в тёплой избе, они оттаяли и снаружи, и внутри, и со всем соглашались, изредка кивая головами, хотя видно было по бессмысленному выражению их глаз, что никто из них, конечно, кроме командира батальона, ни черта не понимает, да и не хочет понять. Это были типичные партийные функционеры, основное дело которых – насаждать и охранять власть партократии, тасовать кадры, распределять награбленное и карать за непослушание.

- Когда я, видя их тупые рожи, быстро кончил, они посидели ещё осоловело с полчаса, а потом следом за своим шефом вышли к машинам, еле забрались в них и, так и не сказав ни слова, уехали.

- Ещё через полчаса мне позвонил командир батальона и лаконично сообщил, что приказом штандартенфюрера за низкую дисциплину в роте я понижен в звании до оберлейтенанта. Оказывается, они привезли нам белые нитяные гвардейские перчатки, и мои солдаты, дружно посрав и подтерев ими задницы, разложили их на дороге на выезде из деревни. Штандартен, как добавил командир уже нормальным голосом, ошалел от злости и хотел вернуться, чтобы расправиться со мной, но тут же раздумал, вспомнив, что я был вместе с ними в избе. Расправились со мной заочно. Комбат приказал найти виновных и примерно наказать. Но виноваты были все, и они были моими боевыми товарищами. Когда они узнали от денщика о том, что я лишился капитанских погон, то приходили и просили прощения. А вечером мы устроили грандиозную попойку и орали песни так, что лишили русских сна.

Уже стемнело. Капитан придавил пальцем сигарету, она рассыпалась искрами и затухла. Стало тихо в комнате и шумно за окном. Виктор встал, прихватил стул, чертыхаясь в темноте, подошёл к двери, влез на стул и снял плотные шторы, путаясь в них.

- Пора устраиваться. Часа два-три всхрапнём и потопаем к твоей хозяйке.

Он вышел в коридор и запер дверь ножкой стула, которую просунул в дверную ручку. Попробовал – надёжно.

- Там, в соседней комнате, есть панцирная кровать и вполне приличный ещё диван. Я больше тебя, мне – кровать, тебе – диван. Бери портьеру, пошли укладываться.

Когда они кое-как устроились, Вилли спросил:

- Не сердись, но ты прошагал до Москвы и обратно, а всё капитан. Почему?

Виктор заскрипел пружинами, вопрос ему явно не понравился.

- Потому, наверное, что я так и не научился беспрекословно выполнять глупые приказы. А после Москвы у меня и охота пропала рисковать, осталась только профессиональная военная работа. И я был не один такой. Знаешь, если бы не мы, профессионалы, русские давно были бы в Берлине.

- Через полгода после разжалования я снова стал капитаном, добавив к погонам Железный Крест. И, заметь, не за выслугу, а за боевые дела. Ещё через полгода я, наверное, мог бы стать майором, а к концу войны, глядишь, и полковником. Только надо было слушаться и выслуживаться. Не это главное. Может быть, живу я последние дни, а может, и часы, и тогда всё: Виктор Кранц – последний, за ним – никого в ряду. Больше всего жалею, до слёз, до боли в сердце, что не заимел сына. Потому и не хочу умирать, пока его нет. Будет, тогда и чёрт с ним, с Виктором Кранцем, неудачником и солдафоном, тогда и жизнь не зря прожита, тогда сдохну с лёгким сердцем, а пока – ноет тут, зачем я воевал и жил?

-9-

- В Сталинграде я не был. Мы просидели всю зиму, переругиваясь с русскими, развлекая друг друга музыкой по заявкам: они нам гоняли Утёсова и Катюшу, а мы им – джаз, на Центральном фронте, не помню уже трудного названия полностью разрушенного города, который был у нас за спиной и который додалбливали русские. А потом нас перебросили под Орёл, и там-то хватили лиха сполна. Это была уже настоящая, грандиозная бойня. Масса техники, нормальные дороги, сухая местность, овраги и степь, небольшие речушки, всё, казалось, способствовало хорошей стратегической и тактической мысли и её реализации. С приподнятым настроением и уверенностью в успехе – с нами Бог и фюрер! – мы ввязались в ожесточённую драку, получили по шеям, а потом и по заднице и стали медленно пятиться и искать норы. А нам этого не разрешали. Только вперёд! А куда вперёд, когда танки поддержки сгорели, пушки почти без снарядов, а у меня в роте опять осталось полсотни человек? Снова у наших генералов мозги оказались жиже, чем у русских. Мы были в отчаянии. Порой смерть казалась избавлением. Уже не мы, а русские пёрли как сумасшедшие, а мы, закопавшись, с трудом отбивались и нередко врукопашную. Кругом – горы трупов, хоронить некогда. Русским, правда, было ещё хуже. Их с тыла подпирали заградкоманды и косили из пулемётов всех отступающих и отстающих. Мы это знали от пленных и потому не ждали для себя пощады. Всеми овладело ожесточение без предела. Как ни крути, а надо было защищаться во что бы то ни стало. Впереди – смерть, позади – неизвестно, что придумают наци за нарушение приказа. Мне, во всяком случае, светило полное разжалование, а то и расстрел. Спасение – только в наших руках и выдумке.

Кранц поскрипел кроватью, укладываясь поудобнее, и продолжил:

- Вечером, когда стемнело, и русские поутихли, мы напились шнапса до рвоты, долго орали песни, зажгли несколько костров, всячески обозначая свои позиции, а перед рассветом, густо заминировав брошенные окопы, подступы к ним, ниши и блиндажи, благо мин оказалось предостаточно, ушли на фланг под защиту оврага с кустарником, кое-как оборудовав здесь неглубокие ячейки и широко расставив пулемёты.

- Чуть рассвело, попёрли Иваны, без артиллерийской подготовки. Мы знали, у них туго с боеприпасами и техникой. Навалом пошли, а потом, сатанея от страха, побежали со своим «Ура!», не выдерживая и стреляя туда, где нас уже не было. И так они бежали до самых наших окопов, не останавливаясь на подрывах наших мин. А потом – каша! Взрывы – один за другим, всё заволокло дымом, а мы ещё добавили из своих пулемётов. Нас-то они плохо видели в дыму и панике, а стоило кому выскочить из дыма, наши пулемётчики косили как на полигоне. Метались русские как черти на сковороде. Правда, недолго это продолжалось: побежали Иваны назад, те, что уцелели, и раненые поползли вслед, надсадно крича, но на них и внимания никто не обращал. А мы им в зад из пулемётов, многие из них и оружие побросали, чтоб быстрее удрать. Но зря: их встретили комиссары из заградкоманды и всех положили, кто успел добежать до своих окопов. И так вдруг показалось тихо. На самом же деле шуму было вокруг предостаточно, только у нас стихло, и в душе что-то затихло, остановилось, успокоилось. – Кранц вздохнул глубоко и шумно. – Так вот на войне бывает: вчера ещё мы думали, что нам капут, а утром – вот они мы, целенькие, а русские – дохленькие и разбросаны по всему белу свету. Только раненые ещё орали. Нам не до них, пускай с ними свои возятся. Мы быстренько скатились в овраг и ушли по нему вверх, потом нашли сносный подъём, вскарабкались, добрались до холма, что я заприметил ещё вчера, и – за работу: снова вгрызались в землю, и снова нас ждала наша судьба.

Виктор опять закурил.

- Когда связисты наладили связь с командиром батальона, у нас уже почти готовы были окопы, а я сидел на ветках в нише и уже переварил бой, и мысли мои были заняты будущим. Майор, оказывается, видел нашу драку, но ни черта не понял. Пришлось доложить, что было и как, и где я сейчас. У него хватило здравого смысла одобрить мои действия, даже поздравить с победой, обещал представить к награде и, главное, прислать боеприпасы и пополнение.

Кранц, не поднимаясь, смачно плюнул в угол комнаты.

- Когда мы к вечеру уже закопались и, заморённые, тихо устраивались – русские больше нас в тот день не тревожили – снова позвонил командир батальона и приказал принять партийное начальство полка: штандартенфюрера с сопровождающими, который, услышав о наших успехах, вознамерился лично похвалить нас, примазавшись таким образом к нашей мини-победе. Приказ есть приказ. Я, в свою очередь, приказал солдатам привести себя в порядок, объяснив зачем, но что-то не заметил с их стороны какого-либо энтузиазма или даже простого рвения. Такой бой, что мы пережили, исход из смерти в жизнь, выматывает напрочь.

- Когда вдали запылили танк и бронетранспортёр, все мы лежали в окопах и равнодушно смотрели, как они медленно и неуверенно приближаются к нам, рыская в стороны, заранее, наверное, наложив в штаны. Пришлось бежать навстречу на подгибающихся от напряжения и усталости ногах. Чтоб их дьявол побрал с их партийными играми! И надо же, как только увидели меня бегущим к ним, так и остановились, ожидая. А я – беги!

Снова заскрипели пружины кровати.

- Я сразу же узнал его. Это был тот самый штандартен, что навещал нас под Москвой. Только теперь он стал более плотным и гладким, и более вальяжным. Меня он, конечно, не вспомнил: таких перед ним прошли десятки – пушечное мясо, навоз для партии. Он приказал оставить в окопах сигнальных, а всех остальных пригнать к нему, он обратится, видите ли, к нам с речью. Всегда я удивлялся беспринципной жестокости и наглости наци, которым наплевать на состояние солдат, на то, что они устали, что вынесли смертельную схватку, и им бы элементарное доброе участие, отдых, в конце концов – хорошую жратву и шнапса, а уж потом – разговоры.  Так нет, обязательно надо отравить им даже малый отдых идеологической тухлятиной, чтобы, не дай бог, они не забыли в тумане победы, кто есть власть на земле и для кого они умирают.

- Выстроил я прибрёдших кое-как бедных солдатиков, которые так и не привели себя в порядок и представляли собой по виду не доблестных викингов рейха, только что выигравших сражение, а уставшую орду дистрофиков с грязными рожами. И я, такой же, встал на правом фланге.

- Когда мы кое-как выстроились, штандартенфюрер сразу же запел свою привычную молитву о долге перед фюрером, нацией, о грядущей победе, как будто в неё ещё кто-то верил, ещё о чём-то. Помню, что сильно хотелось жрать и лечь или хотя бы сесть, прислонившись к стенке окопа и закрыв глаза. И тут кто-то то ли от напряжения, то ли от усталости – расслабившись – громко пёрднул в строю, громко и длинно, прервав патетику нациста на полуслове. Я даже вздрогнул и не сразу мог сообразить, что случилось. А тот решил ничего не заметить и продолжал дальше запудривать нам мозги патриотической мурой. И снова кто-то издал тот же звук, но ясно было, что уже намеренно. И ещё, и ещё… Я понял, что солдаты тоже узнали штандартенфюрера и таким образом напоминали ему зиму Подмосковья. Он, конечно, не выдержал, завизжал на нас: «Свиньи! Свиньи! В окопы!» А куда же нам ещё было деваться? Заметался, побордовел и быстро пошёл к машинам, а за ним и вся свора, с неодобрением оглядываясь на нас. Последним уходил командир батальона, посмотрел смеющимися глазами, сдерживая рвущийся хохот, подмигнул и замкнул уходящую толпу. Взревели моторы, танк и бронетранспортёр дёрнулись, как будто тоже рассвирепели от нашей наглости, и, быстро набирая скорость, ушли. Я скомандовал своим: «Вольно, засранцы! Марш в окопы!» Потом не удержался и улыбнулся, и все заржали. И ржали как лошади до изнеможения, до слёз, до икоты. В окопы пришли уже совсем обессилевшие и опустошённые: разрядка после боя наступила только теперь и была полной.

Кранц захохотал, вспомнив, как всё было.

- И снова командир батальона сообщил мне, что я понижен в звании за моральный развал в роте и за демонстрацию непочтительности к старшим. Так на мне отразилась эта говённая революция: вместо Креста с меня сорвали погоны, и снова я воевал лейтенантом до самой Польши. Возвратить звание всегда труднее, чем его получить впервые, запомни это, мой друг. Вот так я и стал вечным капитаном. На войне в судьбах командиров рот и батальонов всё решает случай, удача, а чаще – произвол начальников.

-10-

Капитан перевернулся со спины на бок, лицом к гауптштурмфюреру, громко заскрипев пружинами кровати, и продолжал:

- И что ты думаешь? Когда мы добежали до Берлина, наш крёстный ждал нас и здесь, перегородив со своей бандой улицу, по которой мы удирали от русских танков, да и вообще старались запрятаться как мыши. Воевать не хотелось, но надо было защищаться.

- «Каждый, кто побежит дальше, будет расстрелян!» - кричал нам группенфюрер. Да, да, он уже стал генералом и более массивным, чем был. Война ему шла на пользу, не то, что нам, окопным вшам. «Занимайте оборону в домах, ни шагу назад, иначе будете расстреляны».

- И это не было идеологической выдумкой: сзади него поперёк улицы сидели шестеро пулемётчиков, а ещё дальше прижались к стенам противоположных домов два бронетранспортёра с зенитными установками. Угроза была всерьёз. Мы снова оказались, уже в который раз, между двух огней, под прессом русских и наци. Распирала злоба и обида, но выхода не было. Я видел, как мои солдаты разбежались по домам, и пошёл с единственным своим лейтенантом, совсем мальчишкой, приблудшим к нам в неразберихе пригородного разгрома, навстречу чёрной свинье, крича: «Прошу распоряжений, господин генерал! Прошу приказаний!» Он ждал меня насторожённо, набычившись. Но нас было всего двое, а за ним – сила, да и вид у нас был далеко не гвардейский, поэтому он меня не испугался и ждал. А я не знал, что делать и зачем я шёл к нему. Лихорадочно просверкивали всякие мысли, в том числе и далёкие от ситуации, я просто шёл в прострации, бессмысленно и без идеи.

Кранц затушил окурок пальцами и бросил его на пол.

- Вот тут-то фортуна и наградила нас за все издевательства, которые мы вытерпели от этой свиньи. Здесь-то и повернулась она к нему голой задницей.

- А дело было в том, что пока я шёл свои сто метров на Голгофу, мои ветераны умудрились как-то проникнуть через дома за бронетранспортёры. Подходя уже близко к генералу, я дальним зрением увидел, как они вытряхивают из машин нацистов, и услышал, как они орут на пулемётчиков: «Марш от пулемётов, быстро, а то прикончим», и очередь-другую по стенам домов над головами. Те, хоть и не сразу – попробуй тут сообрази, как всё перевернулось – но откатились от пулемётов, встали и даже руки подняли зачем-то. Наверное, уже разучивали раньше, и сработал рефлекс.

- И я не мешкал, подбежал к группенфюреру, пока он недоумённо оглядывался и не хотел понять случившегося, резким ударом ладони выбил у него пистолет и зачем-то с дурацким смешком сказал: «Жду ваших приказаний, господин генерал!» Надо всё же отдать должное его выдержке. Он почти не изменился в лице, только слегка побагровел и испепеляюще ел меня побелевшими глазами под косматыми седыми бровями и медленно двигал твёрдыми желваками. Ярость и ненависть были на его лице и неприятие реальности. Он молча ждал и снова не узнал меня. «Господин капитан» - подошёл мой старый и верный унтер-офицер с солдатами, - «пусть-ка господин генерал покажет хоть раз, как надо сражаться по-арийски. Не на словах, а на деле. В одной машине остался водитель, не захотел уходить, вот и пускай генерал садится в неё и вперёд, на русских, за фюрера! А?» Выдумщики были мои товарищи и не злопамятны, как нацисты. Идея мне понравилась. Давай, говорю, гони машину сюда. Подогнали. «Ну, что, господин генерал, вы согласны на поучительный пример?». Он не ответил и молча залез в бронетранспортёр, который затем медленно тронулся по улице. Солдаты мои, народ опытный и битый, на всякий случай попрятались по домам, а я забрался во второй броневик. И не зря! Гнида и есть гнида! Первое, что сделал генерал, это сразу же полоснул очередью по нашим окнам и транспортёру. Тут уж я не выдержал и выплеснул всю свою накопившуюся за долгие годы войны ненависть спаренной очередью, длинной как сама война, по видневшейся голове в чёрной фуражке. Я видел даже, как она размозжилась, и он, наконец-то, сдох. И потому я в этот раз, как видишь, остался капитаном. И теперь надолго, а может, навсегда. Давай всё же спать.

И он тут же уснул, тихо всхрапывая, всхлипывая и причмокивая во сне.

Вилли долго ещё перебирал в памяти услышанные будни войны и пережитое за день. Ему оказалось достаточно одного рабочего дня войны, чтобы стать убеждённым пацифистом. Жестокость, ненависть, подлость, карьеризм, произвол, неимоверная усталость, голод, холод, безысходность и смерть, – всё это, как он стал понимать, намешано в войне и выдаётся каждому отнюдь не по заслугам, а, чаще всего, по случаю. Не в твоей воле жить, не в твоей и умирать, не ты распоряжаешься собой, а свои и враги вместе. Ты можешь только существовать сегодня, сейчас. И жди судьбы.

-11-

- Вставай, Вилли, вставай, хватит дрыхнуть. Пора двигать к твоей фрау, самое время. Она теперь, под утро, тёпленькая и мягонькая. Давай, Вилли, торопись.

Сказывалось недосыпание в прошлую ночь, и гауптштурмфюрер возвращался к яви неохотно, через раздражение. Не хотелось просыпаться, уходить из обжитого уголка, снова мёрзнуть, голодать и бояться. Хорошо бы здесь лежать всё время, пока не кончится война, и ждать чего-либо хорошего, что непременно придёт. Но вставать надо, дисциплина и закалка всё же сработали, он рывком поднялся, сделал несколько гимнастических упражнений и был готов.

- Ого! Жеребчик!

Они неспешно оправили на себе одежду, затянули ремни, навесили автоматы, а капитан – две гранаты и довольно массивный рюкзак, поправили фуражку и пилотку, дружно и длинно зевнули, рассмеялись и дружелюбно похлопали друг друга.

- Пошли?

- В путь! С нами Бог! Выходим вместе, идём друг за другом, ты за мной в двадцати пяти метрах, автоматы наизготовку, идём вдоль стены, при сильных отблесках стоим, на свет не выходим, обходим. При стрельбе не сближаемся, оцениваем обстановку, уходим в дома, а там стараемся соединиться. Всё. Вопросы есть?

- Почему ты впереди?

- Вопрос не по существу, отменяется. Вперёд!

Было ещё темно. Им повезло с районом. Русские прошли здесь, не встречая серьёзного сопротивления, не останавливаясь, и устремились к центру, где и шли бои день и ночь. Сполохи пожаров и свет ракет оттуда изредка высвечивали мёртвые дома и неширокую улицу с узенькими заваленными тротуарами.

- Объясни, как идти?

- Сначала прямо два квартала, потом нужно повернуть направо и выйти на широкую магистраль, идти по ней до следующей поперечной улицы, перейти на неё, снова направо и идти до следующей, где и должен быть мой дом, если ещё цел. Названия улиц не говорю, всё равно не увидишь.

- Правильно соображаешь. Я пошёл. Дистанция двадцать пять метров.

Было холодно и сыро, копился туман. Звёзд не было. Вместо них – ракеты и пересекающиеся линии трассирующих очередей. Поёжившись и подняв воротник шинели, капитан сжал руку Вилли выше локтя и ушёл в темноту, смутно вырисовываясь размытым силуэтом на серых стенах зданий. Отсчитав про себя до тридцати, пошёл за ним следом и Вилли. Сначала он почти ничего не видел, потом глаза привыкли, и можно стало разглядеть и спину впереди идущего капитана, и кирпичные кучи на тротуаре, обходя которые приходилось выходить на мостовую, и теряющуюся в темноте улицу в целом. Несмотря на шум ночного боя, здесь, в узком проёме домов сравнительно тихой и, главное, пустынной улицы их шаги были отчётливо слышны, а им казалось – громыхали, и гауптштурмфюрер почти крался, стараясь не наступать на пятки. Кранц шёл твёрже, слышнее, и это помогало Вилли не отстать, не потерять в темноте ведущего и сохранять дистанцию.

Так прошли они один квартал, и пошли дальше. Напряжение ходьбы не спадало. Шаги казались гулкими, а из разбитых окон чудились чужие взгляды и поднимающиеся стволы автоматов. В ярком отсвете далёкого яркого пламени Вилли увидел, как капитан прошёл подъезд очередного дома, и не сразу осознал, что следом из подъезда рванулись один за другим двое с автоматами, потом ещё несколько человек, догоняя их. Сразу же послышалась глухая отчаянная борьба, вскрики, удары, потом раздался такой громкий и такой близкий голос Виктора, что гауптштурмфюрер вздрогнул.

- Беги, Вилли! Вспоминай меня! Чтоб вы…

И тут же взрыв гранаты и сразу же другой. Яркое пламя на мгновение осветило тесно слитую группу людей, в центре которой стоял с разбитым лицом Кранц, и огонь исходил от него. А потом всё померкло, остались только редкие стоны умирающих, и снова, как в доме-крепости, сыпались стёкла на мостовую.

Гауптштурмфюрер с трудом оторвал себя от стены, сразу как-то ощутив спиной её пронизывающий холодок, и пошёл назад, всё убыстряя шаг, потом побежал, нимало не беспокоясь о производимом шуме, лишь бы подальше и побыстрее от этого страшного места. Задыхаясь, он вбежал в переулок, который они прошли первым, бывший почти совсем тёмным, и остановился, приложив поднятые ладони и лоб к гладкой кирпичной холодной и влажной стене. Фуражка упёрлась козырьком в стену и, не удерживаемая, упала на тротуар и скатилась куда-то в темноту. По лицу Вилли текли слёзы, из горла вырывались лающие спазматические стоны не умеющего плакать мужчины, сердце бешено колотилось и совсем не от бега и не от страха. От неожиданной и не осознанной потери ставшего вдруг очень близким человека, который спас его от смерти, накормил, приютил, открыл свою душу и поделился сокровенным, что бывает не с каждым, особенно в такое время, и снова, уже в последний раз, сохранил ему жизнь, пожертвовав своей. А он не успел ничем отплатить и уже не сможет. Война принесла Вилли и эту боль, самую тяжкую из всех – потерю близкого человека, утяжелённую ещё и тем, что и близостью-то ему не дано было по-настоящему насладиться, понять и принять её на равных. Это была самая тяжёлая утрата для гауптштурмфюрера за сутки войны и за всю его короткую жизнь. Будучи рядом, он ничего не мог сделать, не мог помочь, не сумел этого, не успел, заторможённый не страхом даже, а какой-то безысходностью положения, параличом воли и мысли. Видно, так должно было случиться. Он начал всхлипывать, постепенно заглушая рыдания, потом успокоился, постоял ещё некоторое время тихо, достал платок, вытер лицо и руки, тяжело и глубоко вздохнул, снова застыл неподвижно без мыслей. Тянуло назад, на место гибели Виктора, посмотреть, узнать, что с ним, забрать и похоронить, но он знал, что это невозможно, и вряд ли он найдёт тело друга целым, а в темноте и вообще никого не определит. Опасно возвращаться туда, где так погибли русские и где, вероятно, они ещё есть. Ночь кончалась, нужно было искать пристанища на день, и Вилли пошёл по переулку, опять к своему дому, но теперь один и с возросшей опасностью для себя из-за неопытности. В памяти предсмертный крик Виктора остался навсегда, как навсегда запомнился и его ночной приглушённый голос, рассказывающий о войне такой, какова она на самом деле.

Теперь он шёл сверхмедленно и осторожно, подолгу задерживаясь и вслушиваясь около каждого подъезда и в проёмах соседних домов, и всё равно его дважды обстреляли, а однажды близко и громко приказали по-русски: «Стой!», и он тогда побежал, но вслед ему почему-то не стреляли. Он забыл даже о Кранце, спасая себя и настойчиво продвигаясь к цели. И она была близка, когда гауптштурмфюрер свернул, наконец, на знакомую улицу и, облегчённо вздохнув, пошёл по ней, почему-то меньше опасаясь, будто главное уже сделано. И уверенно шёл так вдоль стен почти до самого своего дома, пока не пришлось замедлить темп из-за увеличившегося количества каменных обломков, усеявших узкую улицу, которые потом сменились целыми кучами и, в конце концов, перегородили улицу напрочь.

Дом уже был виден, вернее, его силуэт, тёмный силуэт разрушенного дома, разбросавшего свои обломки по всей улице. Вся фасадная стена угловой части дома отсутствовала, осевшая, очевидно, от взрыва авиабомбы. В отблесках далёких пожарищ просматривались зияющие этажи, обнажившие жилые комнаты с обгорелыми стенами и разрушенной мебелью, часть которой перемешалась, выброшенная, с обломками стены, но многое ещё оставалось на виду как декорации. Гауптштурмфюрер взобрался на каменную кучу и хорошо разглядел на втором этаже своё пустое и разрушенное жилище: опрокинутый стол, полусгоревшую штору, разбитую люстру, вспыхивающую в отсветах ракет остатками хрусталя. И всё! И это всё, к чему он шёл и пришёл. Война показала ему ещё одну грань: она разрушила его жильё, сделала бездомным. Что дальше? Очень не хотелось опять оставаться на день в развалинах, снова мёрзнуть и голодать, бояться каждого шороха, шагов на улице, хлопанья дверей, чувствовать себя зверем в клетке, только добровольно влезшим в неё. У него была ещё возможность нормально устроиться хотя бы на день, и он должен её использовать. Но для этого нужно снова идти по враждебным улицам, и надо торопиться. Светает. Хорошо ещё, что начало дня, судя по всему, будет пасмурным, и рассвет отодвинется на некоторое время. Но всё равно нужно торопиться. В путь, в путь, в путь.

Идти было достаточно далеко, и гауптштурмфюрер не знал, как он успеет и успеет ли до рассвета. В крайнем случае, пересижу день где-нибудь, но обязательно дойду в следующую ночь, решил он, а там видно будет. Теперь можно жить только ближайшими часами. Всё как на войне, и всё, что он мог, это двигаться.

Идти нужно было на юго-западную окраину города, где в густых садах прятались виллы властителей города и рейха, руководящих деятелей партии, армии и производства, - всех, кто добрался по трупам своих и чужих до главной кормушки. Вилла была символом и ценой власти и места у кормушки, и каждый стремился иметь её, чтобы утвердиться в глазах соседей, знакомых, сослуживцев, в собственных глазах.

-12-

Дорогу гауптштурмфюрер знал хорошо, хожено не раз, и шёл теперь только переулками, второстепенными улочками, дворами, почти не выходя на основные улицы. Шёл быстро, не особенно опасаясь, время поджимало, да и знал он теперь хорошо, что не будет убит. На войне эта уверенность – не последнее, чтобы выжить. Помогал предутренний туман, густо оседавший после дождливых дней на улицы и стоявший в безветрии и в ожидании губительного солнца, предвестником которого он сам и был. Голова работала ясно, цель снова появилась, и идти, несмотря на усталость, было легко и азартно, и даже где-то подспудно хотелось встреч с опасностями, но Вилли задавливал эти неуместные мальчишеские желания и шёл всё же насторожённо, вслушиваясь в жизнь и шумы улиц, чтобы первым успеть среагировать на опасность. Уши стали его главным органом, и им он доверял сейчас в тумане и искажающих предрассветных сумерках больше всего. Несколько раз в него стреляли, и он скрывался в домах, пробирался по чердакам и через чёрные ходы и снова шёл и шёл. Несколько раз его окликали и по-русски, и по-немецки, пытаясь остановить, он убегал, отстреливаясь, и настойчиво шёл в район вилл, где его ждали отдых, тепло, еда, безопасность. Так он думал, и это поддерживало и силы, и сопротивление препятствиям, и настойчивость. Уже на грани ночи и дня гауптштурмфюрер добрался-таки туда, куда хотел: на узкую улицу, отгороженную однотипными заборами с густо посаженными за ними и ещё голыми деревьями, за которыми просматривались дома самой разной архитектуры, соответствующие и вкусу, и месту хозяев в иерархии власти.

Он остановился у окрашенной бетонной арочной калитки с металлической узорчатой дверью. Рядом – такие же, но, естественно, большего размера ворота, а ещё дальше – сплошной металлический сетчатый забор с мелкими пиками поверху, надёжно охраняющими территорию от чужого посягательства. Вдоль забора изнутри тянулась метровая полоса золотисто-белого кварцевого песка, отделяющая забор от кустарников и деревьев и играющая одновременно роль сторожевой, как на границах между государствами или в концлагерях. Толкнул калитку, она оказалась заперта. Нажал на звонок, сигнальная лампа не зажглась. Постоял, подождал, никто не вышел, очевидно, электричество было отключено. Гауптштурмфюрер знал, как нужно действовать в таком случае. Он просунул руку между прутьями калиточной решётки и на обратной стороне левого столба нащупал небольшую крышку, наощупь открыл её и вытащил из ниши ключ. Несколько раз ему уже приходилось так попадать на виллу, когда в последнее время усилились бомбардировки города, и свет часто отключали. Вилли отпер калитку, вошёл, снова запер её, положил ключ на место и пошёл к дому по асфальтовой подъездной дороге, обсаженной плодовым кустарником. Обычно его встречал Рекс, громадная немецкая овчарка, большая зелёная конура которой виднелась невдалеке от террасного входа в дом. Сегодня пса не было, и это настораживало. Он видел цепь, которая пряталась в будке. «Убит?» Намеренно громко стуча сапогами, чтобы предупредить собаку и обитателей дома о себе, гауптштурмфюрер подошёл к конуре.

Пёс был там. Он лежал, держа на лапах вытянутую и повёрнутую набок голову, глаза были закрыты, он тяжело и медленно дышал. Из пасти на лапы подтекала клейкая слюна. «Болен?»

- Рекс?

Собака приподняла веки, задышала быстрее и шумнее, чуть повизгивая, повернула голову вертикально и, раскачиваясь, попыталась выползти из конуры. Глаза её поминутно закрывались, из пасти слабо текло. Шерсть свалялась, поражала худоба пса, ещё недавно упитанного и мощного, как будто его хотели умертвить голодом. «Очевидно, в доме давно никого нет, и собака на самом деле издыхает от голода и жажды, держится на пределе».

- Сейчас, Рекс. Подожди немного, дружок. Сейчас мы тебя поправим. Хороший! Потерпи немного.

Собака вздрагивала, скулила, из последних сил пыталась подползти к ногам Вилли, часто смаргивая крупные слёзы. И у того выдавились из глаз слёзы, спазмом сжало горло. «Проклятая война, гнусные хозяева! Не могли собаку освободить от ошейника». Гауптштурмфюрер снял ошейник с металлическими бляхами и побежал к пристроенному к дому гаражу с кладовой. Нашёл в тайнике ключ, открыл кладовую, отыскал собачьи консервы и, не закрывая двери, выскочил наружу, торопясь и роняя банки. Пёс упорно полз за ним следом, оставляя на асфальте клочья свалявшейся шерсти. И слабо повизгивал, понимая действия человека. Вилли снова заскочил в кладовую, отыскал в потёмках – хорошо ещё, что знал, где искать – консервный нож, вскрыл одну из банок, больше пока не стал, выбежал, поднял собачью миску, вывалил туда содержимое. Побежал к садовому водопроводному крану, воды не было, добавил в миску воды из большого накопительного чана, размешал палкой и бегом же принёс псу, поставил у лап. Тот часто задышал, застонал, пытаясь подняться на лапы, приподнялся только на передние, подтащил своё донельзя исхудавшее и клонящееся набок тело к миске, наклонился, лизнул. Потом ещё, а потом торопливо, захлёбываясь, визжа и роняя еду обратно, измазав всю морду, отфыркиваясь и чихая, заглотал тушёное мясо с водой и долго медленно вылизывал миску, уставая и отдыхая, глядя выжидающе на Вилли.

- Всё, всё, дружок, больше пока нельзя. Потерпи. Иди, поспи. На место, Рекс!

Собака внимательно посмотрела на него долгим взглядом, положила голову на лапы и улеглась здесь же, у миски.

- Ладно, пусть будет так. Карауль свою миску.

Хотелось утешить пса, извиниться за людей, погладить. Но он знал, что этого делать нельзя, к этому Рекс не приучен и, хотя обессилен, но последствия непредсказуемы.

Гауптштурмфюрер прикрыл кладовую и пошёл на террасу ко входу в дом. Дверь была заперта. «Так и есть. Никого нет. Что ж, тем лучше. Одному спокойнее и свободнее». И здесь закрытая дверь не стала для него преградой. Вилли снова пошёл в кладовую, нашёл на обусловленном месте ключ от дома, облегчённо вздохнул, вышел, прихватив пяток собачьих консервов, чтобы разогреть их на кухне для пса, и снова поднялся на террасу. Рекс спал, скуля и вздрагивая во сне.

Открыв входную дверь и войдя, Вилли тотчас запер её снова изнутри и в темноте прихожей двинулся наощупь, ориентируясь по воспоминаниям прежних посещений, на кухню. В доме было тепло. Очевидно, ушли недавно. «А собака?» Дверь в кухню была открыта, и даже сквозь завешенные кухонные окна дневной свет пробивался уже достаточно, чтобы осветить груду немытой посуды в мойке, разбросанную еду на столе, грязные кастрюли и чайник на газовой плите, в общем – бардак давно не используемого помещения. «Тут не вымоешь и за день» - подумал Вилли и с трудом протиснулся к шкафу-холодильнику, открыл дверцу и стал изучать содержимое. Холодильник не работал, но запасы еды были, хотя от тепла и подпортились немного. Резко пахнуло колбасой. Опять колбаса! Больше уже не хотелось. На минуту вспомнился Виктор. Выбирать не приходилось. Виднелись также масло, уже не пахнущий жёлтый сыр, полно консервных банок и других больших банок и пакетов с неясным содержимым. «Поедим!» Внизу стояли бутылки, варенье и компоты. Он присел, разглядывая.

- Не шевелись! Руки вверх! Если двинешься, получишь пулю в затылок!

Он узнал голос.

- Эльза, не сделайте и вправду дырку во мне. Мне будет неприятно. Со старыми друзьями так не поступают.

- Кто ты? Откуда меня знаешь? Руки, руки!

- Я – Вилли.

- Какой Вилли? Врёшь! А ну, поверни лицо!

- А вы не бабахнете?

- Повернись! Вилли… - убедилась та, которую звали Эльза. – Что это на тебе чужая форма? Где Гевисман? Он тоже пришёл? Свиньи! Бросили меня одну. Везде стреляют, бомбят, а я одна. И ночью, и днём. Где Гевисман? Он тебя послал за мной? Говори же, что ты молчишь? – Голос её наполнился слезами. – Свиньи, свиньи! Он тебе начальник, ты должен знать, где он. Я чуть не умерла от страха. В доме холодно и нечего есть. А вы меня бросили! Свиньи! Везде стреляют, могли и в меня попасть. Я ничего не знаю, воды нет, света нет. Заперли в тюрьме! Оставили подыхать одну-у-у…

Большие синие глаза женщины наполнились слезами, которые толчками скатывались по щекам на махровый стёганый халат, надетый поверх закрытого тёплого платья.

- Позвольте мне встать, - попросил Вилли. – Я попробую сделать хороший ужин, мы поговорим и что-нибудь придумаем, а то у меня уже занемели руки и колени.

- Вставай, - разрешила Эльза. – Где Гевисма-а-н-н…

- Уберите на всякий случай пистолет, а то вдруг выстрелит нечаянно.

- Все вы трусы! Себя спасаете, а на меня наплевать! – с яростью закричала женщина, сверкая полными слёз глазами. – Удрали как зайцы. А я? Попользовались и бросили? Свиньи!

Гауптштурмфюрер встал, осторожно взял из её рук браунинг, поставил на предохранитель и спрятал во внутренний карман.

- Я здесь ни при чём. Я даже не знал, что вы здесь.

- Разве тебя не Гевисман прислал? – удивлённо спросила Эльза.

- А когда он ушёл отсюда? – ответил вопросом на вопрос Вилли.

- Уже больше двух недель, - тихо ответила Эльза. – Если бы ты знал, что я пережила. Одна! Кругом стреляют. Бог весть, кто мог зайти. Света нет!

Она снова заплакала. Вилли снял шинель, пошёл в прихожую, повесил её там и вернулся, приглаживая волосы. Эльза уже сидела, зажав руки между колен, слёзы всё так же текли из её глаз без всхлипывания, как из родника. Белокурые волосы, уже запущенные, разлохматившиеся и давно не чёсанные, спадали по щекам и на лоб, мокли в слезах. Она была похожа на большую горько обиженную девочку, хотелось её погладить по голове, вытереть слёзы и сопли. Но Вилли не раз наблюдал, как эта красивая девочка хлестала по лицам слуг за малейшие промашки, да и просто по настроению. Несмотря на красоту, у неё был скверный характер. Она любила только себя. И потом Гевисмана, за то, что тот её содержал. Она была его любовницей последние три года.

- А где прислуга?

Эльза резко подняла голову, сморгнула слёзы, лицо её некрасиво исказила гримаса ненависти. Злым голосом из перекошенного рта, твёрдо глядя на Вилли, она злобно выкрикнула:

- Мерзавцы! Они сразу же разбежались, как только ушёл Гевисман. Пускай только вернутся! Ползать будут у ног, а я их топтать, топтать, топтать… Свиньи!

- Они не вернутся, - убеждённо заверил её Вилли. – И Гевисман не придёт, - без жалости добавил он. – Кругом русские. Вот они придут, и скоро.

Эльза снова заплакала.

- Что же мне делать? Ты не уйдёшь? Не оставишь меня одну? Здесь так плохо. Есть нечего, только консервы. Холодно. Я сама включала обогреватель, сама, всё сама! Чувствуешь, как тепло в доме?

Она высморкалась в рукав мятого халата и им же вытерла, наконец, слёзы.

- Меня спасало только вино. Наберусь всякой дряни и отключаюсь. Пусть воюют, пусть бросили. Добавлю, когда становится совсем страшно, и ничего не боюсь, ничего не надо. Хочешь выпить?

- Я хочу есть. Почему же вы собаку-то не кормили? Она же подыхает.

- Она сначала лаяла, а потом замолчала. Я забыла, - спокойно объяснила хозяйка. – Я боялась выходить. Я сама здесь умирала, а ты про собаку. Меня тоже бросили здесь, чтобы я сдохла. Никогда не прощу этого Гевисману. Дай мне вон ту бутылку.

Гауптштурмфюрер подал. Стаканов чистых не было. Эльза с усилием, но уже и с опытом отвинтила пробку, бросила её в мойку, приложилась к горлышку, забулькала. Красная струйка потекла из уголка рта там, где недавно ещё текли слёзы, и падала на то же место на халате.

- Ладно, корми. Я посижу здесь, не буду тебе мешать. Я знаю, ты – хороший, не то, что Гевисман. Свинья! Нет, пойду, умоюсь. Только ты не уходи! Не уйдёшь?

- Не уйду, не уйду, - успокоил Вилли, – идите, я скоро управлюсь и позову.

- Нет, я сама приду. Я тебя караулить буду. Ты – хороший, но я тебе не верю.

И ушла. Он слышал её шаги в ванную, шум воды, которой не было, как Эльза утверждала, потом она поднялась наверх и там затихла.

-13-

Засучив рукава, гауптштурмфюрер включил плиту, газ в баллоне был, включил водогрейку, вода в ней тоже была. «Прекрасно! Первым делом нужно снова подкормить Рекса». Теперь он вывалил в кастрюлю сразу две банки собачьих консервов, добавил воды, подогрел слегка, хорошенько размешал, подумал и влил немного вина из початой бутылки, оставленной Эльзой. «Давай, Рекс, выправляйся и берись за своё дело. Ты, как никогда, нужен». Вместе с подогретой едой гауптштурмфюрер взял бутылку, пошёл к выходу. Постоял у запертой двери, послушал – тихо, открыл, вышел и осмотрелся. Никого. Рекс уже стоял на вихляющихся ногах и смотрел на него внимательно и строго.

- Как дела? Ожил?

Пёс даже слегка завилял хвостом. Он почуял тёплый запах еды и пошёл навстречу Вилли, сосредоточившись на кастрюле.

- Сейчас, сейчас. Наберись терпения.

Вилли вылил подогретую мясную тюрю в собачью миску, сходил и налил в освободившуюся кастрюлю воды, добавил туда вина и поставил рядом с едой. Рекс уже вовсю уплетал, не останавливаясь, разбрызгивая месиво и пачкая скулы.

- Поаккуратнее, дружок. Ты же – аристократ. У тебя наград больше, чем у Геринга.

Он снова оставил пса без привязи и вернулся в дом.

Вода нагрелась, можно было браться за уборку. В грязи есть не хотелось. «Значит, Гевисман не появлялся. Следовательно, ему пришёл конец в сгоревшем бронетранспортёре. Иначе бы пришёл, наверное, у него есть, что взять здесь, да и Эльза». Он вспомнил немногие жёлчные рассказы Эльзы о Гевисмане, свою долгую службу под его началом без права какого-либо вмешательства в его жизнь, и постоянное попрание прав и достоинства Вилли, самодовольство Гевисмана, переходящее в хамство, и не пожалел о его смерти. Многолетнее истязание личности свободного человека, низведённого фактически до рабской сущности, вылилось, в конце концов, в выстрел по бронетранспортёру. Вилли отчётливо вспомнил, как из дырки в броне повалил густой чёрный дым, а бронетранспортёр дёргался от рвавшихся внутри боеприпасов. «Всё. Со старым покончено». Вымыв посуду и тщательно протерев кухонный стол и плиту, гауптштурмфюрер нашёл половую щётку и подмёл пол. «Совсем другое дело». Работа успокаивала, приводила в порядок мысли, обращённые в пока ещё недостаточно пережитое прошлое, но он уже знал, что будет делать дальше. Он выполнит приказание Виктора, тем более что это последняя воля погибшего, он обязан её выполнить, да и лучшего всё равно не придумать.

«Что б такого поесть?». Вилли ещё раз изучил съестные запасы, выбрал консервированную ветчину в большой прямоугольной банке, поколебавшись, добавил копчёную свиную колбасу в смальце, упечатанную в керамическую плотно закрытую посудину, достал зелёный горошек, дольки лимона в мёде, ананасный сок. Покопавшись, нашёл в овощном ящике ещё целые картофелины, проросший лук, почерневшую морковь. Вспомнил жалобы Эльзы. «Ничего себе, нечего есть!» Осталось управиться с набранным. «Картошку поджарим, люблю жареную картошку! Да ещё с горошком. А вот и сковорода. На смальце. То, что надо. Ветчину – в эту кастрюлю, слегка посолим, добавим смальца, а сверху – нарезанные морковь и лук и несколько долек лимона, закроем поплотнее, и пусть потушится. Ей много не надо, пусть только попарится. Картошка поджарится, рядышком подогреем колбасу, а потом уже, тоже рядышком, положим горошек. Чёрт, как хочется есть!». Пока на плите жарилось и парилось, гауптштурмфюрер приготовил тарелки, вилки, ножи, поставил отмытые бокалы и в центр стола – бутылку мадеры. В высокие стаканы налил сок.

- Эльза! Кушать подано! Эльза! Спускайтесь, есть хочется.

- Минуточку. Я ещё не готова.

«Чёрт бы тебя побрал, кукла гевисмановская! Уже снова набралась гонора, всё забыла, порченое нутро всё равно лезет наружу». Пришлось ждать минут десять. За это время он сходил в ванную, умылся, посмотрел в зеркало и не узнал себя. На него глядело осунувшееся и заросшее щетиной лицо взрослого мужчины с отчётливыми морщинами на лбу и от носа ко рту, раньше их, вроде бы, не было. «Вот это да! Надо бы побриться». Бритва нашлась. Процедура оказалась болезненной, щетина трудно поддавалась забывшим рукам и тупой бритве. Чертыхаясь и напрягаясь, он кое-как соскоблил появившуюся вдруг обильную и грязную растительность. Смочил лицо одеколоном. Из зеркала на него посмотрело ещё более незнакомое и очень худое лицо загнанного кретина с неживыми глазами. «Господи, когда-нибудь всё это кончится?». Вернулся на кухню.

- Эльза! Мне надоело ждать!

- Не забывайся, Вилли. Подождёшь.

Она спустилась.

- Какой ты нетерпеливый. Не могла же я выйти к обеду в беспорядке.

Да, теперь она была прежней. Локоны подвиты, ресницы и брови подведены, губы подкрашены, щёки подрумянены, глаза излучали уверенность и спокойствие. Она надела синее блестящее платье под цвет глаз, открывавшее её полные белые руки до плеч. Поверх глухого стоячего ворота спускалось на высокую грудь жемчужное ожерелье.

- Вы, как всегда, неотразимы. Гевисман не стоит вас. Будь я на его месте, никогда не оставил бы вас одну.

Она милостиво улыбнулась, привыкшая к комплиментам как к обязательному обрамлению своего существования.

- Забудем о нём. Ну, чем ты хочешь меня накормить? Учти, что я страшно голодна. Всё съем и напьюсь.

- Обязательно напьёмся, - согласился Вилли.

- Ты же не пьёшь?

- С вами я на всё готов.

Она снова улыбнулась, исподлобья посмотрела на него долгим взглядом:

- Запомним.

Вилли разложил на тарелках поровну, и Эльза не возражала, налил вина себе и ей, она увидела наклейку с названием, поморщилась, но снова промолчала.

- Прошу!

Гауптштурмфюрер отодвинул её стул, помог ей сесть и сам уселся напротив. Было даже как-то торжественно: для Вилли - потому, что он впервые был в роли главного лица за столом в этом доме, да ещё напротив красивой женщины, о возможной доступности которой он никогда и не думал, для неё - потому, что приятно возвратиться, хотя бы на время, в прежнее привычное состояние собственной неотразимости и власти над мужчиной, которому нравилась, она это видела и чувствовала.

- За что выпьем? – спросила, подняв бокал.

- За наше здоровье! – не придумав ничего оригинального, предложил Вилли.

- Это ты хорошо придумал. Я, признаться, ожидала, что ты предложишь выпить за меня, за присутствующих прекрасных женщин, как у нас говорили. Лицемеры! Ты – молодчина!

Выпили. Оба с жадностью набросились на еду и молча поглощали её, пока не кончилась. Даже жалко стало, что больше нет. Эльза откинулась, погладила свой живот.

- Уф! Давно так вкусно не ела. Спасибо. Оказывается, у тебя масса нераскрытых достоинств, а я и не знала. Знала бы, заставляла б готовить. – Она громко рассмеялась. – Не сердись. Правда, вкусно. Мужчины умеют делать еду лучше, чем женщины. Наверное, потому, что обжоры. Я сужу по Гевисману. Тот ел и давился от жадности. Смотреть противно. – Она брезгливо сморщила губки.

Снова выпили, теперь уже без тоста. У гауптштурмфюрера зашумело в голове, стало тепло и уютно, захотелось пустой болтовни даже с этой куклой, интеллект которой значительно уступал её внешним данным.

- Так бы всегда, - сказал он. – И никуда бы не уходить. Жить в этом доме вечно и не знать, что снаружи война. Как, Эльза, вы не против?

Ей тоже хотелось поболтать, но надо было ещё настроиться.

- Слушай, Вилли, дай-ка мне бутылку, вон там, внизу, с джином. Что ты меня поишь церковной жижей! И себе наливай, кто обещал – напьёмся?

Он выудил из кучи плоскую бутылку с белой этикеткой и красной металлической пробкой, отвинтил, понюхал, поморщился от сладковатого запаха спирта и одеколона, поискал глазами рюмки, не нашёл, выплеснул остатки мадеры из обоих бокалов в мойку и заполнил их джином доверху.

- Теперь ты мне нравишься, - похвалила Эльза. – А то твоя мадера на ходу из мозгов выветривается. Только злеешь.

Она бережно поднесла к губам полный бокал и плавно без остатков влила в себя джин, облизала губы влажным языком, вздохнула глубоко и весело посмотрела на собутыльника. «Ничего себе, - подумал Вилли, - я так не смогу, это слишком, враз окажусь под столом. Но что делать? Отказаться невозможно, стыдно. Была, не была!». И гауптштурмфюрер, в отличие от Эльзы, одним махом, запрокинув голову, заглотил свою порцию, крякнул, хыкнул и стал искать глазами, чем бы заесть. Кроме сока, ничего не осталось. Жадно запил. Она насмешливо уже затуманенными глазами смотрела на него, наслаждаясь собственным окосевшим состоянием и ожидая, когда напарник дойдёт до её кондиции.

- Мужчина! Офицер! – похвалила с улыбкой. – Кстати, ты мне ещё не рассказал, где добыл форму с крестом и где потерял моего кобеля. Давай, выкладывай. Да налей ещё немного, - она подала бокал, - не дополна, а то некому будет слушать.

Как ни странно, но джин не свалил Вилли. Голова кружилась, язык начал слегка заплетаться, но сознание было ясным и даже обострённым. Помогла, очевидно, не отпускавшая нервная напряжённость.

- Эту форму и крест дал мне фюрер, - похвастал он, выпятив грудь.

Вкратце рассказал, как это было, опустив ощущения и то, где и как расстался с Гевисманом, не упоминая о расстреле бронетранспортёра, о том, как добирался сюда, чтобы затаиться на день или больше, по обстоятельствам.

- Ну и правильно сделал, что пришёл, - заплетающимся языком одобрила порядком осоловевшая Эльза. – Не пожалеешь. Ты так и не куришь?

- Нет.

- Тогда сходи ко мне, принеси, пожалуйста, сигареты, там, на ночном столике, и пепельницу. Зажигалка есть? Да ладно, здесь есть спички. Сходи.

Гауптштурмфюрер встал, опершись о стол. Слегка пошатывало. Неуверенно передвигая ноги, пошёл из кухни, мимоходом касаясь стен, а потом поднялся наверх по лестнице, резко толкнул ладонью дверь в её комнату, ввалился и осмотрелся весёлыми глазами. Ему давно хотелось побывать здесь, он никогда не видел спальни богатой женщины, дамы, и она казалась загадочной, таинственной, не такой, как у всех. А встретил его типичный мужской бардак, если не сказать больше. В углу комнаты стояла широкая неприбранная кровать с явно несвежим бельём и наполовину сброшенным на пол толстым тёплым одеялом в розовом атласном пододеяльнике. Две подушки сохраняли вмятины головы хозяйки, а поверх них валялся тот самый халат, в котором она встретила Вилли. Особенно поразил гардероб или шифоньер с открытыми зеркальными дверцами, где всё было беспорядочно навешено, навалено и перемешано, лежало на дне большой кучей, из которой торчали оголённые деревянные и металлические плечики. На туалетном столике у кровати чего только не было! Среди косметики торчали две свечи с натёкшим на перламутровую поверхность воском, стояла до предела загруженная пепельница, лежали несколько нераспечатанных пачек сигарет, одна из которых свалилась на ковёр. Рядом со столиком стояли и лежали винные бутылки, пустые и полные, два грязных стакана и вскрытые и закрытые банки с соком. «Ай, да красотка!» Покачав головой и удовлетворённо рассмеявшись, гауптштурмфюрер взял сигареты и пепельницу, рассыпая из неё окурки на ковёр и не собираясь их поднимать – «всё равно свинарник», и вышел, не закрыв дверь. Эльза сидела за столом, широко и некрасиво расставив ноги, упершись локтями в стол, а лицом в ладони. Глаза её бессмысленно уставились в столешницу, тонкая морщина – «ого!» - перерезала лоб. Видно было, что она думает, с непривычки ей тяжело, да и алкоголь тормозит и сбивает мысли, опыта нет, не часто ей приходилось думать и решать за себя.

- Вот сигареты.

Она вытащила из пачки одну, Вилли поднёс ей зажжённую спичку. Затянувшись глубоко, придержав дым, а затем медленно выдохнув его, оживила глаза, верно, придя к какому-то решению, произнесла медленно и решительно, глядя на Вилли уже с улыбкой:

- Так ты говоришь, хорошо бы здесь, в этом доме, остаться? Так вот, я так и сделаю!

- Вы же просили не оставлять вас? – напомнил Вилли.

Эльза ухмыльнулась, снова глубоко затянулась, сбила пепел в пепельницу:

- А зачем бежать? Куда мы пойдём? Мой дом здесь. – «Ого, уже – мой!». - Пусть приходят русские…

- И они придут, и скоро, может быть, уже сегодня или завтра, - скороговоркой убеждал гауптштурмфюрер. – Представьте, как они ввалятся сюда толпой. Мордатые рыжие Иваны с усами, грязные и пьяные, с плотоядными улыбочками, подойдут к вам, возьмут за руки…

- Бр-р! – вздрогнула и повела плечами Эльза. И тут же успокоилась. – Не одни же солдаты. Будет же с ними какой-нибудь офицер. Неужели он не захочет защитить меня от солдатни. Хотя бы для себя… Придётся перетерпеть. Я уже прошла этот путь однажды. Ты что думаешь, Гевисман сразу мне достался? – напала она на Вилли. – Нет, до этого были мелкие свиньи. Сколько мне сил стоило добраться до Гевисмана, до этого дома! И теперь уходить? Нет, никогда! Есть опыт, и я им воспользуюсь. Вот посмотришь, - «хотелось бы», - у меня, в конце концов, будет жить русский полковник или даже генерал, но ему придётся самому добираться до меня, я сумею так сделать. Разве мне не по силам? Пусть обнюхивают и дерутся, достанусь я тому, кого выберу. Не вечно же они здесь будут, а когда уберутся, мой генерал оставит мне этот дом. Отдаст?

- Как вы…

Она вздёрнулась, бросила недокуренную сигарету, не затушив её, и дым извивающейся струйкой потёк над столом.

- Мальчишка! Как ты смеешь! Я старше тебя и лучше знаю эту проклятую жизнь. Я – женщина, в конце концов, что я могу? Как себя защитить? Вы же все разбежались. А я жить хочу! Подыхай, если тебе хочется, а я буду жить, и дом этот будет мой, а ты – тоже мерзавец! И все вы мужчины – мерзавцы! Скоты! Вам лишь бы переспать с женщиной.

Лицо её перекосилось, она уже начала пьяно заводиться, и чем это кончится – неизвестно, вероятнее всего – слезами. Чтобы разрядить надвигающуюся ссору, Вилли встал, потянулся, сказал миролюбиво:

- Я не претендую на «переспать». Я просто хочу спать.

Не обращая больше внимания на Эльзу, он достал новую банку с ветчиной, вскрыл и разогрел прямо в банке. Прихватив грязным полотенцем, пошёл на выход, у двери снова послушал звуки снаружи. Не услышав ничего опасного, отпер дверь и сошёл к Рексу. Тот лежал в будке и уже спокойно смотрел на Вилли. Миска была пуста. Гауптштурмфюрер вывалил туда всю подогретую ветчину, огляделся. Вокруг было пустынно, всё так же стреляли и взрывали вдали, и где-то недалеко лязгали гусеницы. Поёжившись, он ушёл в дом, снова заперев двери. Эльза всё ещё сидела в кухне и пила что-то из бокала. Не сказав ни слова, не остановленный ею, Вилли поднялся на второй этаж в большую гостиную рядом со спальней, где стоял широкий кожаный диван в матерчатом чехле. Снял мундир и рубаху, присел и с натугой стянул сапоги. Резко шибануло запахом давно не мытых запотевших грязно-бледных ступней с фиолетовыми ногтями. Нет, так спать он не будет. Надо вымыть хотя бы ноги. Сбросил брюки и пошёл в ванную. Вода оказалась не так холодна, как он ожидал, накопленная в большом баке на чердаке дома и подогретая его теплом. Её прохлада была даже приятна, и он с удовольствием смотрел на отмытые бело-розовые ступни с неровными, так и оставшимися фиолетово-чёрными ногтями. Посидев немного на краю ванны, он решительно снял кальсоны, включил душ и залез, покряхтывая и похохатывая, под его освежающие прохладные струи, ожесточённо растирая тело руками. Намылиться он не решился, и без того освежающая волна пронизала всего, освободила голову от давящего хмеля, и гауптштурмфюрер мысленно похвалил себя за решимость. Тело стало новым, и он с удовольствием обтирал его найденным полотенцем, предвкушая долгожданный сон. Скоро стало тепло, а из зеркала на него смотрела радостная мальчишеская физиономия, и морщины куда-то подевались. «Ещё живём!» Грязные забрызганные кальсоны надевать не хотелось. Вилли снял с вешалки большое банное полотенце и, обмотав им бёдра, пошёл босиком устраиваться на сон.

В полусумраке плотно зашторенной гостиной он добрался до дивана, с отвращением отбросил подальше сапоги с носками, умиротворённо вытянулся на холодящей мягкой поверхности и закрыл глаза. Успел ещё подумать, что нужно попросить Эльзу, чтобы она разбудила его через час, поскольку приход русских был вполне реален, и к нему надо бы подготовиться, но не хотелось думать ни об этом, ни о чём-либо вообще. Всё поплыло, и он заснул.

-14-

Проснулся гауптштурмфюрер оттого, что никак не мог оттолкнуть навалившегося на него убитого им немца-пехотинца в кабинете дома-крепости. Тело убитого нестерпимо давило, а мёртвые глаза, всё увеличиваясь и расширяясь, приближались к глазам Вилли, а он всё пытался закричать, но не мог и проснулся. На него близко и спокойно глядели голубые глаза Эльзы, а сама она лежала на Вилли, положив прохладные ладони ему на лоб.

- Попался? Ты так дёргался, мычал и вертел головой, что можно было подумать, что тебя уже изловили русские. А это я. Будем мириться?

И тут он увидел её голые груди, которые упирались в его голую грудь, и почувствовал, как тепло и приятно там, где прикасались соски. Осторожно поднял руки, легко и нежно положил их на её спину и медленно повёл ладонями по гладкой прохладной коже к ягодицам. Она была голой! И он – тоже! Его набедренное полотенце было откинуто, и он разом почувствовал давящую теплоту её тела. В висках застучало, краска прилила к лицу. Вернув руки на спину Эльзы, он слегка прижал её к себе, и она, ощутив взаимность, взяла его голову обеими руками и прильнула к его губам, теснее прижимаясь то грудью, то бёдрами. Вилли опалило её жаркое прерывистое дыхание со сладковатым запахом джина, он медленно и осторожно перевернул её под себя, и они, помогая друг другу, отдались желанной близости, не торопя её завершение. Закончив, Вилли попытался встать, Эльза остановила:

- Подожди. Полежи немного так.

Он оперся локтями, давая свободу её груди, Эльза глубоко вздохнула, открыла глаза, притянула его к себе, крепко и звучно поцеловала в благодарность и только тогда разрешила:

- Вставай.

Они поочерёдно голышом сходили в ванную и привели себя в порядок. В ожидании Эльзы Вилли принёс из её комнаты подушки, одеяло и бутылку её любимого джина. Опять очень хотелось есть. Он сбегал на кухню и захватил оттуда бокалы, вилки и оставшуюся в керамическом бочонке колбасу в смальце. Трусцой прибежала Эльза из ванны.

- Хо-о-лод-но…

Увидела бутылку.

-О-о-о! Погреемся! Ты мне всё больше и больше нравишься.

Не одеваясь, залезли под одеяло, сели, опершись спинами на подушки и уместив между собой бочонок. Вилли разлил джин по бокалам, бутылку с остатками поставил на спинку дивана.

- За наше здоровье! – опять не придумал он ничего лучшего.

- Только так! За самое главное, мой генерал, - согласилась Эльза.

Он поморщился при упоминании о генерале, она заметила, притянула одной рукой его голову к себе, поцеловала.

- Перестань. Живём сегодня!

Выпили и дружно заработали вилками и зубами, весело глядя друг на друга, похохатывая, обнявшись, тесно прижимаясь друг к другу боками так, что ему пришлось есть левой рукой. Потом она ещё выпила, а он только пригубил, потом ещё, и вскоре оба осоловели и от любви, и от еды, и от джина. Опять потянуло в сон. Вилли собрал всё с дивана, отнёс на стол, уложил подушки, потом Эльзу, и сам спрятался к ней под одеяло, ощутив разжигающее тепло её грудей и живота, запах пота. Снова возникло обоюдное желание, и снова им обоим было хорошо, потому что оказались они бережливыми друг к другу. И сразу же уснули, как провалились.

-15-

Проснулся Вилли от тишины. Он сразу даже и не понял, а потом удивился, насторожился и долго размышлял, почему она. Неужели войне – конец?! Вряд ли так сразу. Возможно, только здесь. Осторожно высвободил руку из-под головы Эльзы, подошёл к окну, слегка отодвинул штору и сбоку выглянул в окно. Всё ещё был день, всё ещё было пустынно, но теперь и тихо. На цыпочках, стараясь не шуметь, вернулся к дивану, пошевелил свою неожиданную любовь за плечо:

- Эльза! Эльза! Ты слышишь? Кажется, война кончилась.

Она недовольно, с ворчанием, пошевелилась, потянулась, высвобождая красивые руки, потом снова зябко спрятала их под одеяло. Повернулась на бок, свернулась калачиком, откликнулась, наконец:

- Мы победили? Давай спать. Я хочу спать.

- Эльза, да проснись же ты! Тихо вокруг. Не стреляют. Войны нет больше.

Она открыла затуманенные то ли сном, то ли алкоголем глаза, подумала, потом с усилием приподняла туловище и уселась на диване под одеялом, прислонившись к спинке.

- Ну, что ты разорался? Война, война… даже как будто рад, а ещё крестник фюрера.

Вилли и сам не сразу понял, что обрадован окончанию войны, а значит, и поражению рейха, и беспорядочно пытался разобраться в своих чувствах.

- Ну и пусть мы проиграли. Ясно, что это должно было случиться. И чем скорее, тем лучше.

- Ну да, чтобы тебе остаться живым. Все вы, защитнички, давно стали так думать, потому и обкакались.

Она нащупала сзади себя на спинке дивана бутылку и бокал, налила немного джина, выпила. Вилли же обиделся.

- Да нет. Ты не права. Я даже искал смерти. От стыда, от бессилия, от гнусного чувства всеобщего предательства и разуверенности. Но Всевышний распорядился иначе: он сохранил меня и дал понять всю пагубность моей гордыни и зазнайства. Больше я не хочу убивать, не хочу быть убитым, не хочу, чтобы вообще кого-либо убивали. Войне – конец, конец – убийствам, поэтому, наверное, и радуюсь.

Пьяная Эльза слабо воспринимала простую философию партнёра.

- Чего тогда тянешь? Наливай, и выпьем за нашу с тобой победу, и пусть будет тошно и Гитлеру, и Сталину. Давай жить! Для нас с тобой война кончилась ещё вчера: ты победил, я капитулировала, - она пьяно захохотала. – Выпьем за моё поражение и твою победу!

Вилли неприязненно посмотрел на неё, на расплывшиеся от джина черты лица и отвисшую нижнюю губу, на мутные глаза и растрёпанные волосы, на некрасивую позу Будды, потом вспомнил, что её неминуемо ждёт, и… пожалел.

- Давай, моя радость! Пусть в этом мире нас будет только двое.

Бутылка опустела, пришлось сходить в спальню за новой, распечатал, присел на диван к Эльзе, разлил. Они торжественно чокнулись, улыбаясь друг другу, и выпили. Он пригладил её волосы, она прижалась к его ладони, затихла в задумчивости, тоже, наверное, пришли мысли о неясном и противном будущем, всхлипнула, но сдержалась, отстранилась от него.

- Слушай, заведи патефон. Знаешь, где он? Прогоним тоску! Хочу веселиться!

Гауптштурмфюрер тоже обрадовался возможности подогреть остывающую атмосферу, снова уйти от проклятых мыслей о будущем. Он быстро встал и пошлёпал к столику в затемнённом углу комнаты, где стояли приёмник и патефон. Открыл и завёл его, наощупь вынул одну из пластинок, поставил на диск и опустил иглу мембраны. Она громко зашипела, а потом комната наполнилась плавающими звуками аргентинского танго. Вилли подошёл к Эльзе, пришлёпнул голыми пятками, склонил голову в приглашающем поклоне и подал руку. Она протянула свою, откинула одеяло, поднялась к нему. Оба по-прежнему были голыми, но уже не обращали на это внимания, и снова пьяными. Тесно прижавшись, медленно задвигались в такт музыке, ни о чём не думая, бережно удерживая друг друга. Эльза положила голову ему на плечо, закрыла глаза, и оба плыли в небытии. Жалко, что оно быстро кончилось, вместе с последними аккордами гитар и шипением соскользнувшей иглы.

- Поставь на обороте. Что там? Я уже не помню.

Он перевернул пластинку, вновь вернул иглу на диск, и пока подкручивал пружину, в комнату ворвался зажигательный неудержимый ритм «Кукарачи». Вернувшись от патефона к Эльзе, он застал её в конвульсивных немыслимых движениях, вздёргиваниях ног и рук, извивах, полуприседаниях с одновременными передвижениями и цепляниями ногами за ковёр, и всё это в такт быстрой музыке, с бесшабашной радостью на лице от диких свободных движений. Волосы закрыли её лицо, и она их не убирала, груди мотались из стороны в сторону и вверх и вниз, вот-вот оторвутся. Приседая, она делала круговые движения задом, поднимала руки и улыбалась, сияя своими уже блестящими синими глазами. Она была очень красивой, и Вилли не мог не поддаться обаянию танцовщицы и ритму музыки и тоже стал выделывать угловатые «па», резко контрастируя с её быстрыми, но плавными движениями и перемещениями. Ему просто хотелось попрыгать, он всё делал скачками, безуспешно стараясь повторять за ней её движения, не успевая за ритмом, срываясь на вольные физкультурные упражнения. Всё равно было весело, радостно и… тоже кончилось. Обессиленные, они рухнули на диван, тяжело дыша и смеясь от пережитой кратковременной радости, и он не мог не поцеловать её, что и сделал к большому обоюдному удовольствию. Эльза, всё ещё не остывшая от собственного артистического вдохновения и успеха, и Вилли, возбуждённый красотой её танца и своей раскрепощающей дикой пляской, снова стали очень близкими и нужными друг другу.

- Ты – богиня! Я в восторге от тебя! – прерывающимся от недостатка воздуха голосом похвалил он её.

- Надеюсь, - засмеялась она довольно, - я заслужила хотя бы глоток джина? У меня во рту всё пересохло.

Вилли вскочил, наполнил бокалы, подал ей, и они выпили, он – стоя, она – сидя, глядя с любовью друг на друга. Потом он отнёс бутылку и бокалы на стол и вернулся. Её грудь всё ещё часто и высоко поднималась, руки были раскинуты по спинке дивана, губы приоткрыты и влажны от джина, и в нём вдруг возникло неистовое желание. Он повалил и овладел ею, торопясь, будто в первый раз. Она не сопротивлялась, но и не отвечала взаимностью, а когда он неуклюже и стыдливо сполз, потрепала по голове и сказала:

- Не надо больше. Я устала. Хорошо?

Вилли понял, что был свиньёй, незаслуженно обидел её, и не знал, как загладить вину.

- Прости. Я не знаю, как это случилось, не мог удержаться, прости.

- Не казнись, я тоже виновата, - простила она. – Хорошо бы чего-либо поесть. Ты не находишь?

Гауптштурмфюрер с готовностью сорвался с места, побежал на кухню, суетливо разбрасывая банки в шкафу, поискал что-нибудь вкусненькое, но ничего такого не обнаружил, вскрыл тогда шпроты и снова ветчину, захватил галеты, сок и побежал, перепрыгивая через ступеньки, наверх к ней, в гостиную. Эльза лежала под одеялом и молча ждала, когда он разложит еду рядом с ней на диване, сам усядется, обнаружит, что нечем есть, снова сбегает на кухню за вилками, вернётся, спросит чуть дрогнувшим голосом:

- Налить.

- Угу.

Она приподнялась на локте, стараясь, чтобы одеяло не спадало с груди. Молча выпили, сосредоточенно поели, потом Эльза опять улеглась, накрывшись одеялом, и закрыла глаза. Вилли убрал с дивана остатки еды, смахнул крошки, поправил на ней одеяло, укутав ноги и подоткнув с боков, поцеловал в щеку, посидел рядом, положив руку на её плечо.

- Ты – всё равно хороший, - успокоила она его. – Ты всегда мне нравился. Я часто подсматривала за тобой, когда ты возился с чем-либо в доме или в саду, всегда с нетерпением ждала, когда ты поднимешься из бункера, где Гевисман держал тебя часами, а мне так хотелось посидеть с тобой и поговорить. Да, слушай, Гевисман приделал там к вашему сейфу какую-то проволоку и выключатель на стене рядом. Он мне показал и велел, если не вернётся, нажать кнопку, тогда всё внутри сейфа сгорит и не достанется русским. Сделай, а то я забыла и опять забуду.

Она зевнула, пошевелилась, устраиваясь поудобнее, вздохнула и затихла под рукой Вилли. Он посидел ещё немного рядом, голова кружилась. За день выпито было всё же немало, и теперь, когда стресс уходил, нервное напряжение спало, хмель овладевал мозгом без усилий. За окном отчётливо слышались периодические шумы автомобильных моторов и лязг гусениц. Вероятно, они были уже давно, но только теперь дошли до его сознания, вытесняя всё остальное. Гауптштурмфюрер подошёл к окну и выглянул из-за шторы наружу. По улице с неравными интервалами двигались студебеккеры с солдатами и прицепленными пушками и редкие танки со звёздами на башнях, выбрасывая чёрные клубы выхлопных газов. Потом он увидел группу солдат в ватниках и шапках, с автоматами за плечами, шедших вдоль забора и о чём-то переговаривавшихся. Подойдя к их калитке, они подёргали, но вручную одолеть её и замок им было не под силу, а торчащие поверх забора пики не вызывали у них особого желания перебраться через забор в пустой, как они, вероятно, подумали, дом, если не учитывать вышедшего им навстречу Рекса. Пса поднял рефлекс. Он не мог допустить чужих за охраняемую им ограду и точно выполнял свой долг, хотя был слаб, страшен и жалок в своей худобе. Расставив лапы, пёс стоял, оскалив зубы, и, очевидно, рычал на солдат. А они дразнили его, дёргая калитку, что-то кричали и смеялись над его драным видом, а потом пошли дальше, и последний из них снял автомат, просунул между прутьями и короткой очередью сбил Рекса. Тот, отброшенный назад, упал, посучил лапами, елозя кровенящей пастью по асфальту, и затих.

«Пора уходить. Меня-то русский генерал даже в садовниках не оставит. Он никогда не поверит, что я не стрелял в его солдат». Быстрым шагом, сосредоточившись, гауптштурмфюрер прошёл в кабинет Гевисмана, дверь в который выходила из гостиной, открыл платяной шкаф, стал выбирать одежду. В ящиках он обнаружил и надел трусы и нижнюю рубаху, потом, подумав, натянул и кальсоны, нашёл тонкий свитер, перебрал все брюки, пиджаки и куртки, но всё было чересчур новым, элегантным, бросающимся в глаза своей дороговизной и хорошим покроем. Вспомнил, что есть рабочая одежда в кладовой. Гевисман любил изредка повозиться в саду, да и для Вилли там хранилась рабочая одежда, и он часто пользовался ею, когда получал задания по благоустройству усадьбы и дома. Он спустился в кладовую через кухню. Здесь он без труда выбрал грубые плотные штаны на лямках и свободную садовую куртку на байковой подкладке. Нашлись и подходящие разношенные массивные ботинки на толстой подошве, гармонирующие с одеждой. За носками пришлось подняться наверх. Эльза спала, приоткрыв рот и чуть слышно дыша. Вилли мимоходом подошёл к ней, тихо прикоснулся губами к волосам, она даже не пошевелилась. «Прощай, Эльза! Дай бог тебе добрых постояльцев и этот дом». Взяв носки, снова спустился в кухню, оделся, прихватил с вешалки кепку и плащ, а в кухне – круг слегка, точками и пятнышками, побелевшей колбасы и, осмотревшись в последний раз, направился по коридору к двери, выходившей с обратной стороны дома в сад. На выходе, слева, открылся спуск в подвальный бункер. Стоп! Он тоже чуть не забыл о нём и о том, что говорила Эльза.

-16-

В этом мини-бункере Вилли провёл не один день, не одну ночь, то в одиночестве, то, чаще, с Гевисманом. В последнее лето войны, когда Гиммлер стал присваивать звания СС наиболее способным работникам Абвера, чтобы заручиться их поддержкой, Гевисман стал штурмбанфюрером. Тогда же он начал создавать личную тайную картотеку-двойник на наиболее способных агентов, которых подготавливал сам, с которыми работал и которых вёл в тылу русских. Сюда же вносились сведения и об агентах из других отделов, досье на которых попадали в руки Гевисмана. Нарушая строгие инструкции, запреты и проверки, он умудрялся совершенно секретные документы привозить на виллу, и здесь вместе с Вилли копировал их для своей картотеки. Впоследствии, в связи с потерями, перемещениями или новыми легендами и заданиями, картотеку приходилось регулярно подновлять, и многие шпионы, особенно успешно, то есть, подолгу, действующие за линией фронта, и их данные примелькались и закрепились в памяти Вилли. Обладая хорошей координационной зрительной памятью, он нередко в одиночку успешно справлялся со всё возрастающим объёмом информации, и Гевисман был очень доволен своим помощником.

То, что они делали, было незаконным, попросту – преступлением, и при раскрытии грозило смертью. Поэтому к картотеке мог допускаться минимум исполнителей и знающих о ней. Одному Гевисману по лени, занятости, да и по объёму информации, естественно, было не справиться, и он вынужден был кого-то привлечь к своей тайной работе. Выбор пал на Вилли. Доверие к нему обуславливалось несколькими причинами. Как это ни странно, одной из главных явилась та, что молодой офицер стал преемником Гевисмана у Эммы, а та отзывалась о постояльце всегда положительно. К тому же Вилли не имел родственников и близких знакомых. Как дешифровщик высокого класса, он был хорошо законспирирован, неоднократно проверен и, главное, подчинён непосредственно Гевисману, то есть, практически был его рабом, зависящим от шефа и в жизни, и в смерти своей. За годы войны Гевисман успел хорошо приглядеться к своему подопечному, оценил его молчаливость, замкнутость, исполнительность, отсутствие дурных привычек и привязанностей и считал полностью открытым для себя, не ожидая от Вилли никакого подвоха. Но всё же полностью не доверял, как и всем, регулярно перепроверяя и высвечивая частные детали его жизни через Эмму и других. Особенно ценил Гевисман в своём помощнике то, что тот никогда не интересовался, зачем они делают эту картотеку, и почему она на дому у Гевисмана, и тем самым становился молчаливым и верным соучастником дела.

Сначала утомительная возня с картотекой Вилли не нравилась, и он с большим удовольствием пропадал в саду или в гараже, помогая прислуге. Но само посещение ухоженной виллы начальника, участие, хоть и небольшое, в личной жизни шефа, - всё это, вместе взятое, было значительной отдушиной в однообразном существовании, когда работой занято почти всё время. Ну а к Эмме он уже привык, там не было ничего неожиданного и нового, а потому Вилли очень дорожил доверием Гевисмана и старался своей прилежностью и трудолюбием закрепить его. Да и Эльза, с её броской красотой и фамильярным обращением с молодым симпатичным офицером, давала понять, что он ей не безразличен, и она всегда рада ему. Сразу же между ними установились взаимоотношения молодой слегка деспотичной хозяйки и послушного, всегда готового к исполнению её желаний и капризов, слуги. При этом легко просматривались грубоватые намёки и лёгкие приставания первой и необидные уклонения второго. Их пикировки за столом и в саду, где Эльза любила загорать, когда Вилли работал там, очень нравились Гевисману, он смеялся и подначивал их, как бы поощряя.

Но Вилли был очень осторожен. Он понимал, что Гевисман никогда не простит ему ни измены Эльзы, ни собственного нахальства. Тот прекрасно видел взаимные симпатии молодых, почти откровенные призывы Эльзы и сдержанность Вилли и наслаждался контролируемой им ситуацией, своей властью и беспомощностью пары. То, что возникло между ними, больше было нужно ему, чем им, возбуждало его.

А Эльза хоть и изредка, но срывалась, становилась вдруг мегерой, разряжая накипевшее раздражение и сдержанность на своём безропотном госте и слугах. И тогда Вилли уходил в бункер, куда доступ Эльзе был строго запрещён. Она ещё пыталась доразрядиться на Гевисмане, тот сначала подтрунивал над её настроением, подсмеивался, а потом следовал резкий выговор-нотация, и Эльза в слезах убегала в спальню. Раздавался один из бравурных нацистских маршей в перевранном исполнении скрипучим голосом Гевисмана, тот спускался к Вилли, и они работали, изредка обмениваясь репликами.

Со временем занятия с картотекой стали для Вилли не работой, а логической и очень занимательной игрой, где игровым полем был русский тыл, а фишками – гевисмановские агенты. Изучив характеры и способности агентов, он непроизвольно старался предугадать их ходы и последствия ходов, сам выбирал наиболее оптимальные по его мысли продолжения, то есть, пытался уже жить жизнью агентов. И очень радовался, когда своим анализом точно определял исход операций, и ещё лучше закреплял в памяти наиболее способных агентов и их агентурные данные. Таких было мало, не более десятка, и ими-то очень дорожил Гевисман, всячески оберегая от наиболее рискованных дел. Остальные часто менялись, не задерживаясь в картотеке, не оставляя о себе памяти, растворяясь в тылу русских. В конце концов, Вилли досконально изучил легенды своих питомцев, никогда им не виденных, легко вёл их дела, радовался успехам и искренне переживал за временные неудачи. Он знал их клички, коды и пароли, настоящие фамилии и биографии, адреса, звания, счета в банках. Все они были сдавшимися в плен в первые годы войны и работавшими не за совесть, а за страх и корысть. О плате Вилли как-то не думал, она его не затрагивала в этой игре. Ни разу не видав агентов в лицо, он не чувствовал их реальными людьми, не знал их реальной жизни. Поэтому, когда своим анализом мог предотвратить некоторые провалы и подсказать Гевисману правильные направления операций, он не делал этого, предоставляя тому проклинать тупых славян, метаться по бункеру, а потом напиваться у себя в кабинете под звуки любимого танго.

Теперь, спустившись в бункер, он снова увидел знакомую обстановку и на стене две дверцы встроенных сейфов, большого и поменьше. Вилли работал только с большим, к малому Гевисман его не допускал, очень редко открывал сам и сам вносил в небольшую картотеку какие-то поправки, а чаще всего вставлял принесённые целые карточки. Интуитивно Вилли понимал, что это картотека на своих, и есть там досье на него и на Эмму. Очень хотелось посмотреть, но возможности такой Гевисман ему не дал. Теперь оба сейфа одинаково беззащитны перед ним. Гауптштурмфюрер подошёл к малому, отодвинул крышку замка, набрал неоднократно подсмотренный код, замок стал мерно отщёлкивать цифры. Взгляд остановился на кнопке выключателя между сейфами, соединённой проводами, уходящими под сейфы. «Нет, открывать нельзя. Гевисман это, конечно, предусмотрел. А жаль! Так хочется узнать, что о тебе известно. Что делать?» Он поднёс руку к кнопке и остановился, вспомнив вдруг о тикающей мине в боеприпасах. Что-то расхотелось верить Гевисману. «Проверим, а не поверим». Гауптштурмфюрер бегом поднялся наверх, нашёл в кладовой большой моток осветительного провода, меньше не было, вернулся с ним в подвал. Забыл отвёртку, пришлось действовать своим ножом. Вскрыл выключатель, «быстрее-быстрее», осторожно отсоединил от него провода и подсоединил свой моток. Разматывая его с руки, выбрался из бункера, вышел в сад, оглянулся по сторонам. За забором со стороны фасада всё так же шумела проходящая техника, а здесь, за садом, не было видно никого. Продолжая разматывать провод, двинулся к калитке, насколько хватило провода. Чуть-чуть не дотянул до забора, но и так от дома было уже метров сто. Остановился рядом с цементированной ванной пустого бассейна, зубами оголил оба провода и, не раздумывая, соединил их вместе.

-17-

Он не сразу понял и осознал, что произошло. Увидел только, как зашатался дом, и почувствовал, как под ногами куда-то поехала земля, да так, что он упал на колени, а когда снова поднял глаза, то дом уже разваливался на части. Огненно-чёрно-серый столб разорвал крышу, и в воздухе плавали её обломки. Потом разом осветились все окна, со звоном вылетели все стёкла и из оконных проёмов выпыхнуло тем же огненно-чёрно-серым смрадом, стены стали заваливаться, как у карточного домика, и тут же взрывная волна повалила гауптштурмфюрера на спину, покатила, сбросила в бассейн и прошла дальше поверху. Уши до боли заполнились грохотом взрыва, треском разваливающегося дома, беспрерывными ударами падающих сверху черепиц и кирпичей. Гауптштурмфюрер поднялся, вжался телом в ближний к дому угол бассейна, закрыв голову руками и защищая её от каменной бомбёжки. Сверху сыпалась сметаемая в бассейн земля, слышался гул и треск пожара, сопровождаемый шумами последних разрушений. Когда перестало сыпать и падать, он вышел из угла. Кое-как отряхнувшись от густо запорошившей лицо и одежду земли, он в несколько приёмов, срываясь с гладких стен, выкарабкался из бассейна. Ему помогли четыре коротких штыря, зачем-то торчащие из стены бассейна. Дома не стало. На его месте густо дымились обломки в окружении расщеплённых и обгорелых деревьев, далеко разбросанных кусков стен и крыши. И уже не слышно было шума машин. «Ай, да Гевисман! Всё предусмотрел. Вот так сгорели сейфы! Прости, Эльза! Не будет у тебя дома. Прости!»

Глава 2

-1-

Тяжело поднявшись, он ещё раз и более тщательно отряхнул одежду и волосы. Руки дрожали, слёзы заволакивали глаза, жить не хотелось. Горькая обида давила грудь, туманила мозг, отнимала силы. «Мой Бог! Где же предел твоим испытаниям? За что наказываешь? За что делаешь убийцей и разрушаешь веру в людей? Как младенца, не умеющего плавать, бросаешь сразу в омут? Ну, гевисманы! Вы мне враги на всю жизнь! Прости, боже, но сердце просит отмщения, оно не выдержит. Ты, наверное, всё же не на того поставил». Бессвязные мысли пробегали в голове, пока он, шатаясь, выходил из сада через калитку. От слабости снова пришлось присесть прямо на бордюр у дороги, опустив голову и сжав её руками.

- Что с вами? Вам плохо? Вы из этого дома? Вам помочь?

Он поднял голову. Перед ним стояла женщина, держа за ручку тележку на резиновых шинах с какими-то вещами внавал, а рядом – мальчик, со спокойным любопытством рассматривающий его.

- Ой, простите! Я думала… у вас виски седые… простите.

Кремер поднял руки и непроизвольно потрогал свои виски. Ещё раз, уже осмысленнее, посмотрел на женщину и решительно сказал:

- Это я вам помогу.

Поднялся, отстранил её от тележки и, толкая, пошёл по улице широким шагом так, что женщина и ребёнок засеменили, чтобы не отстать, слегка задыхаясь от ускорения.

- Вы куда? – спросил он, не интересуясь ответом.

- Домой, - ответила, запыхавшись, женщина. – Пока здесь стреляли и бомбили, жили в пригороде, в подвале у свекрови. Есть там нечего. А в городе, говорят, русские кормят, хоть ребёнок будет сыт.

- Ничего, война кончилась, теперь будет легче, - успокоил он её, ничуть не сомневаясь в обратном.

- Для нас не кончилась, - возразила женщина. – И неизвестно, когда кончится. Мой муж два года назад пропал под Сталинградом. Много раз из гестапо приходили и проверяли, спрашивали о нём, а что мы знаем? Хоть бы он попал в плен. Тогда вернётся, и для нас война кончится.

- Несомненно, он в плену, - заверил Вилли, возвращаясь к действительности, - иначе бы гестапо не проверяло. Вот увидите: он придёт, и снова заживёте.

- Только бы не так, как раньше, - пожаловалась женщина. – Не надо больше войны. Не хочу чужого, пусть мне оставят моё, пусть оставят в покое. Ненавижу Гитлера!

«Поздно», - хотел ответить ей Кремер, но не успел. Вдали, на перекрёстке, у трёхэтажного здания с целыми окнами стояла машина, а у дверей дома виднелся часовой. Приближаясь к ним, замолчали. Это был студебеккер, заехавший на тротуар, с кузовом, крытым тентом, а у дверей прохаживался русский солдат с автоматом на груди. Вскоре можно стало разглядеть американский флажок на радиаторе и торчащие из окна кабины ноги в громадных ботинках. Стала слышна и несвязная весёлая мелодия, выдуваемая из губной гармошки. Очевидно, шофёр коротал с ней время и развлекал часового, который с интересом посматривал на кабину, но в разговоры не вступал.

- Теперь вы пойдёте одни, а мне нужно туда, в комендатуру, - объяснил Вилли.

Он передал женщине тележку, погладил мальчика по волосам, подождал, пока они уйдут и сблизятся с грузовиком, отвлекая на себя внимание, а потом и сам пошёл следом, придерживаясь противоположной стороны улицы так, чтобы большую часть времени часовой был скрыт студебеккером. Шёл неспешно и тихо, а когда часовой совсем перестал быть виден, резко свернул к грузовику и уже совсем неслышно подошёл к кузову. Остановившись у задних колёс, он ждал, когда русский уйдёт от машины в своём маятниковом передвижении. Дождавшись, постарался ужом проскользнуть через задний борт в кузов под брезент, и это ему удалось.

Ничего вокруг не изменилось. По-прежнему слышались шаги часового и пиликанье шофёра, изредка прерываемое залихватскими припевами хриплым басом. Когда глаза привыкли к внутреннему мраку, Вилли разглядел в кузове накиданные палатки, какие-то бидоны и ящики и, осторожно передвигаясь, забрался под опущенную скамью у кабины, за брезентовую кучу, и там затих. Сердце так бешено колотилось, соревнуясь с прерывистым дыханием, что он даже испугался, как бы шофёр не услышал.

То, что он сделал, было мгновенным, но осознанным решением, пусть не подготовленным и рассчитанным на удачу, но всё же осознанным. Не стёрлись в памяти встреча и ночные разговоры с Кранцем, который так хотел вместе с Вилли добраться до американцев. «Нам надо уходить к американцам», - говорил Виктор той ночью, - «они не заклятые враги нам, особенно теперь, когда война кончилась. Для них враги – наци, крупные наци, а не мы. А когда у них с русскими не станет общего врага, врагами будут и русские. Потому что они разные, а мы с ними – одинаковые. Для русских же ещё долго врагом будет каждый немец, если он воевал, и здесь нам будет очень трудно не только жить, но и выжить. Нас, офицеров, а тебя, эсэсовца – тем более, будут вылавливать и русские, и свои, стараясь выслужиться и заработать на предательстве. Пройдёт совсем немного времени, и американцам понадобятся профессионалы, прошедшие восточный фронт. А мы – вот они! И снова – нормальная жизнь солдата. Потому уходить будем только к американцам и обязательно сейчас. Потом, когда они с русскими обособятся, проведут границы, сделать это будет труднее и опаснее. Запомни: они такие, как и мы. Русские – совсем другие». Вилли хорошо запомнил доводы своего единственного друга, поверил им и не мог не следовать им после трагической гибели Кранца. Потому и оказался в американском грузовике и очень надеялся быстро попасть к американцам, как этого хотел друг.

Кремер не заметил, как неожиданно задремал, и очнулся от разговора у заднего борта:

- О, кей! Будут чулки, зажигалка, паркер, что ещё?

- Вези губную помаду, часы, сигареты.

- Олл райт! Всё будет. На замену даёшь икра, крабы, рыба красный, балык, так? Можно водка, спирт.

- Как договорились. Жду. У меня всё есть. Вези, не пожалеешь.

- Гуд бай!

- Давай!

Вилли почувствовал, как слегка качнуло машину от посадки американца, слышал невнятный разговор его с шофёром, мотор заработал, и они поехали.

-2-

Но что это была за езда! Машину бросало и мотало из стороны в сторону, как будто рулевое колесо по временам вырывалось из рук шофёра, она прыгала, то проваливаясь, то вылетая с креном из колдобин, и всё это на скорости – шофёр явно игнорировал тормоза. Пришлось выбраться из-под скамейки, чтобы остаться живым, и взобраться на палатки, крепко держась за борт. И всё равно Кремера несколько раз сволакивало с кучи на пол, сталкивая с ящиками и бидонами, которые в безудержной пляске набрасывались на него. Проклиная ухарство шофёра, он даже забыл о цели и больше всего хотел, чтобы машина, наконец, остановилась.

И она остановилась на развороте, потом резко сдала назад так, что Вилли завалился на своё старое место у кабины за брезент. Хлопнули дверцы, заговорили по-английски. В кузове стало светлее: откинув брезент и, с лязгом, задний борт, кто-то, поднявшись в машину, выбросил на землю ящики и бидоны и снова захлопнул борт и брезент, и снова поехали, но теперь уже медленнее и с частыми поворотами. Наконец, встали. Слышались чужой разговор, смех. Забросив заднюю штору наверх и ярко высветив всё внутри, в кузов забрались два американских солдата в хаки с закатанными рукавами и пилотками под погонами и взялись за палатки.

- О-о-о! Фриц!

Крупные белки глаз негра-солдата стали совсем большими от неожиданности. Он с интересом смотрел на Вилли, не придвигаясь к нему, очевидно, из осторожности, и не зная, что предпринять. Подошёл и второй, белый. Этот смотрел на Вилли насторожённо и недобро. Они о чём-то переговаривались между собой, обсуждая ситуацию, засмеялись, позвали шофёра, чтобы тот посмотрел, что возит у себя в кузове. Пришёл шофёр с губной гармошкой в кармане рубашки, тоже негр, и тоже уставился с любопытством на немца, неведомо как очутившегося в его машине. Все трое, переговариваясь, снова засмеялись. Очевидно, первые двое подначивали шофёра, потом белый что-то резко сказал Кремеру. Видя, что тот не понимает, поманил пальцем к себе. Ну, что ж, пора выбираться. Вот и приехали. Белый солдат ему явно не нравился, а чёрных он не воспринимал за нормальных людей, поэтому было тревожно и неуютно. Медленно, не спуская с них насторожённых глаз, поднялся, держась за борт. Никогда не было так гадко от собственной полной беззащитности, от чужой беспредельной власти над его жизнью. Приходилось примеривать к себе шкуру пленного, бесправного. Неловко перебираясь через палатки, вышел к американцам, встал перед ними, опустив руки. Около машины уже столпились другие солдаты, с интересом рассматривая неожиданного зайца. Тоже смеялись. Они здесь были хозяевами.

Белый солдат взял Вилли за плечо, подвёл к краю кузова и резко толкнул вниз. От неожиданности Вилли чуть не упал, неловко спрыгнув и, теряя равновесие, споткнувшись, коснулся руками земли впереди себя, на мгновение встав на карачки. Вокруг заржали и загомонили ещё веселее. Он привёз им неожиданное развлечение. Что ещё может быть желаннее для молодых, изнывающих от скуки, солдат? Следом спрыгнул толкнувший его белый и снова взял Вилли за плечо. Тот непроизвольно дёрнулся корпусом, сбрасывая руку. Обступившие ещё больше загалдели, что-то советуя. Тогда американец сжал кулак и коротко ударил Вилли в корпус, в поддых. И снова Кремер инстинктивно, даже не сообразив, почему всё это – помогли навыки многолетнего жестокого бокса с нередкими намеренными нарушениями правил – втянул живот, смягчая движением тела удар, а потом уже отступил на шаг и замер, не предпринимая ничего против обидчика. Здесь он был живой игрушкой, и при желании они могли её сломать или, поиграв, забросить. Все: и чёрные, и белые, - очень обрадовались, когда удар не получился и теперь уже откровенно подзуживали злого, нисколько не заботясь о Вилли и его самочувствии. Им хотелось крови, победы своего, но победы джентльменской, а они в ней были уверены, хотелось острого развлечения. Очевидно, об этом и шли споры между ними, в результате которых неудачник со зло прищуренными глазами опять подошёл к Вилли и, толкнув в грудь, произнёс отрывисто:

- Бокс!

Потом отошёл и стал в стойку, подняв перед лицом достаточно внушительные кулаки. Какой-то доброхот тут же расчистил круг от любопытных и тоже скомандовал:

- Бокс!

И тут же последовал выпад и серия ударов американца, хотя Кремер и не думал защищаться и превращать себя ни с того, ни с сего в бойцового петуха на потеху этой чужой ораве вояк. И всё же он среагировал на удары – опять сказалась многолетняя выучка и практика турниров. Быстрыми уклонениями головы и корпуса ушёл от ударов, заставив противника молотить воздух под гогот своих болельщиков. Так было несколько раз, пока американец не ошалел от злости и не полез на Вилли просто в драку, не думая о собственной защите, которая, как он понял, вовсе и не нужна, а просто хотел уничтожить фрица любым способом, только чтобы не выглядеть среди своих посмешищем, заткнуть насмешникам глотку. Теперь, понял Вилли, ему конец, правила кончились, началась расправа, и отступать было некуда: за спиной, спереди и с боков смыкался круг осклабившихся и ревущих чёрных и белых рож. Он стал уходить по кругу, но это было недолго, его толкали, ставили подножки, орали, требуя драки с обязательным поражением. Игра превращалась в серьёзную расправу и без всякой причины, просто от скуки, от бесправия жертвы и пьянящей безграничной власти победителей.

И вдруг послышалась резкая команда, ещё и ещё, и в круг вошёл офицер. Но не тут-то было. Разъярённый янки не хотел отпускать свою жертву просто так и снова кинулся на Кремера. Тот обхватил его, и они оба повалились, покатились по земле, причём Вилли только держал солдата, а тот рычал, визжал и старался безуспешно вырваться. Офицер что-то снова приказал уже сердито, их разняли, сдерживая тяжело дышавшего американца и отпустив Вилли. Подошёл шофёр, видимо, объяснил офицеру, как очутился здесь немец и почему драка. Офицер что-то брезгливо бросил сквозь зубы своему незадачливому солдату, повернулся к Вилли, сказал по-немецки:

- За мной.

И пошёл к отдельно стоящему небольшому двухэтажному дому с американским флагом на фронтоне, Вилли за ним. Солдаты сзади затихли, стали расходиться.

-3-

Немецкий язык офицера был плох, но разобрать, что он хотел, было можно, и сразу стало легче на душе, свободнее и спокойнее, появилась возможность общения и возможность быть правильно понятым.

- Кто такой?

- Гауптштурмфюрер Вальтер Кремер, старший шифровальщик спецкоманды Восточного отдела разведки Абвера.

- Не спеши, а то я не успеваю понять.

Вилли повторил медленно. Офицер что-то записал.

- Так, здесь тебе делать нечего, поедем дальше.

Вышел из-за стола, показал жестом на дверь, оба вышли: сначала Вилли, потом – он. На улице никого не было. «Слава Всевышнему!» Поодаль стоял джип, в котором лежал солдат. «И здесь лежит! Что за дисциплина? Все шофера обязательно валяются в кабинах как на дачах в гамаке». Подошли к джипу, офицер что-то сказал водителю, тот нехотя поднялся, подтянулся, осклабив свою чёрную рожу, - «тоже негр!» - сел за руль, не выходя из машины и перевалившись, перекинув ноги, с заднего сиденья, где лежал, на своё.

- Садись.

Это была команда уже для Вилли. Они с офицером сели сзади. В джипе ехать было нормально, не то, что в грузовике, да и ехали сравнительно недолго. Скоро машина упёрлась в ворота, затянутые, как и свежепостроенный забор, сверху колючей проволокой. За ними стояли длинные плоскокрышие одноэтажные дома, вероятно, казармы, и несколько сборных щитовых домиков, выкрашенных в яркий зелёный цвет, рядом с которыми дымились сразу три полевые кухни и ощущались раздражающие запахи мяса. Захотелось есть. Прошло уже порядочно с тех пор, как он ужинал-завтракал у Эльзы, а колбасу у него вытряхнули и забрали солдаты ещё до поединка. Офицер, не вылезая из машины, о чём-то переговорил с сержантом, вышедшим из караульного помещения в виде щитового домика, потом толкнул Вилли в бок:

- Давай, иди туда.

Кремер неторопливо вылез и, не оглядываясь и не прощаясь, пошёл к сержанту и к новым испытаниям, внутренне собравшись и до сих пор не определив, как себя вести с этими людьми, встретившими его кулаками и презрением. «Правильно ли сделал, что послушал Виктора?» Пока ему было не по себе, не было уверенности, что всё кончится благополучно. В караулке он увидел стол и два стула, окно в зону и такое же – на ворота, а напротив – деревянный барьер по пояс, увенчанный металлической сеткой до потолка, отделяющий часть помещения. Сержант открыл дверь у этого барьера и приказал:

- Заходи.

Затем закрыл её и запер на задвижку, сел за стол, взял бумагу, развинтил авторучку с блеснувшим жёлтым пером, спросил:

- Кто такой?

- Гауптштурмфюрер Вальтер Кремер, старший шифровальщик спецкоманды Восточного отдела разведки Абвера.

- Кто начальник группы?

- Штурмбанфюрер Гевисман.

- Гевисман?

- Да.

Сержант внимательно посмотрел на него, потом, отложив авторучку, покрутил ручку полевого телефона, переговорил с кем-то и снова занялся бумагами, не обращая внимания на пленного. Скоро вошёл офицер, майор, как мог определить Вилли. Сержант встал, что-то сказал вошедшему и вышел. Место его занял майор, и снова:

- Кто такой?

У этого был нормальный немецкий язык, приятно было слышать наконец-то внятную человеческую речь, и почему-то стало совсем спокойно, и отвечал гауптштурмфюрер теперь уже без внутреннего напряжения, как в обычной беседе командира с подчинённым. Только проволочный забор мешал.

- Документы есть?

- Есть.

Кремер протянул сквозь крупную ячейку сетки свою офицерскую книжку, в которую всё же успели внести и его новый чин и орден. Американец взял, полистал, положил на стол.

- Как попал сюда?

- Не хотел попасть к русским, - откровенно ответил Вилли. – Уходил из Берлина, скрываясь днём и передвигаясь ночью, нечаянно наткнулся на ваш грузовик, забрался в него скрытно, так и оказался здесь.

- Почему боишься русских?

И снова Кремер вспомнил убеждающий голос Виктора: «Надо уходить к американцам. Там мы им понадобимся. Там избежим бессмысленной расправы». Разве об этом расскажешь майору? Не поймёт.

- Боялся и боюсь бессмысленной расправы, - ответил полуправдой. – Расправы за то, что я немец в форме, за то, что выполнял приказы, потому что это моя работа, профессия.

Майор смотрел на него внимательно, о чём-то думая, что-то сопоставляя.

- А у нас что, надеешься на прощение?

- На разумное снисхождение, - помедлив, ответил Вилли.

- И русские, по-твоему, на это не способны? – ядовито спросил майор.

- Возможно, способны, - пошёл на компромисс Вилли. – Но они слишком много потеряли на этой войне благодаря нам.

- У нас вам не будет легче, - обнадёжил майор. – К фашистам у нас с русскими одинаковые отношения. Каждый получит по заслугам, каждый!

Вилли смолчал, чтобы не раздражать майора. Тот вышел из-за стола, прошёл к окну, постоял у него, загораживая широкой спиной, потом снова вернулся за стол, продолжил допрос.

- Где видели в последний раз Гевисмана?

- Он лично доставил меня в качестве бойца-одиночки с оружием и боеприпасами в один из домов в восточной части Берлина, на Кайзерслаутернплатц, и с тех пор я его не видел.

- Что можете сказать о нём? Основные качества? Привычки? Слабости?

Не ожидая такого расспроса, Вилли задумался. Сам он как-то никогда не оценивал Гевисмана. Он есть, и всё тут. Какой бы он ни был, он – начальник, и надо, не обсуждая, выполнять его приказы. Такая жизнь давно стала естественной для Кремера. Сколько он себя помнит, всегда были начальники, которые приказывали, а он только исполнял приказы, и почти никогда не возникало необходимости думать об их содержании. Даже Эмму ему навязал Гевисман. Каков же всё-таки он?

- Ну, наверное, умный, хотя, может быть, и не очень. Вряд ли без ума можно стать начальником одной из секретнейших спецкоманд. Правда, говорили, что он снабжал некоторых высокопоставленных руководителей СС и Абвера любовницами, проверенными, молчаливыми и здоровыми.

Эмма тоже, наверное, ублажала партийных геноссе, даже тогда, когда они стали жить вместе, времени у неё хватало, да и не мог Гевисман не использовать своего верного агента для таких щепетильных заданий. Теперь Вилли был уверен в этом. Как мало он задумывался о жизни, о тех, кто его окружает.

- Самолюбив. Трудолюбив, но немножко с ленью, - продолжал он медленно. – Компенсировал требовательностью к подчинённым.

- И к вам?

- И ко мне. Его боялись. Можно было запросто по его рекомендации попасть на фронт. Мне, однако, это не грозило.

- Почему?

- Я сам подал несколько рапортов с просьбой об отправке в действующие войска, но дальше гауптвахты за эти просьбы не попал. Вероятно, нужен был как дешифровщик.

Подумалось: «А главное, как личный помощник Гевисмана».

- Если вы не были на фронте, то откуда Железный Крест? – продолжал допрос майор.

Вилли уже в который раз рассказал, как получил и крест, и звание капитана СС. Американец с интересом слушал, не удержавшись, спросил:

- Как Гитлер-то? Как он выглядел? Какой из себя?

Вилли снова вспомнил о мокрой ладони фюрера, о его слезящихся, жалких в безысходной собачьей тоске глазах под слипшейся прядью чёрно-седых волос, срывающийся голос наполовину умершего вождя.

- Мне было его жалко и жалко до сих пор. Он знал, что всё кончено, но не знал, а может, и не хотел знать, как ему самому, лично, кончать. Вероятно, он был очень растерян оттого, что власть его ушла, и он вдруг стал ничем. И так быстро. А вокруг пустота, и никакой поддержки. Это его больше всего и сломило. Наверное, любому трудно осознать такой катастрофический переход от владения всем к потере всего, даже жизни. У меня нет к нему зла. Да я и не встречался с ним никогда раньше.

Майор усмехнулся.

- Мне чаще приходилось слышать здесь: «Гитлер капут! Только он виноват! Мы выполняли его приказ!»

- Я – тоже, - согласился со всеми Вилли. – Моя вина, что я не задумывался, что это за приказы. Я просто работал. У меня как-то не было причин и желания для размышлений на эту тему. Вероятно, по характеру кабинетной, замкнутой работы. Война непосредственно меня мало затрагивала.

Он вспомнил Кранца. Только с этой встречи война стала и для него, хотя и поздно, но горькой реальностью. Об этом говорить не хотелось.

- Расскажите о характере вашей работы, - потребовал майор.

- Я работал индивидуально, без контактов с кем-либо, с особо сложными шифрограммами или тогда, когда требовалась быстрая расшифровка. Иногда поступали радиоперехваты разведки противника в нашем тылу, чаще из окрестностей Берлина.

- Что это были за шифровки?

- Фронтовые и армейские сводки, приказы, распоряжения, разведданные о наших войсках. Все – с Восточного фронта.

- Почему?

- Я знаю русский язык. Выучил ещё в интернате, стажировался в университете на спецкурсе, практиковался с иммигрантами из России по заданию руководства и тайно.

- Скажите что-нибудь по-русски.

Кремер без затруднений перешёл на русский язык. При произношении слышалась лёгкая и смягчённая картавинка, в целом фразы и речь были построены правильно и несколько по-книжному коротко, без разговорных упрощений.

- Всё, что хотите. Например, - и он перешёл на русский язык. – Сегодня прекрасная погода, солнце светит ярко. Война закончилась. И это самое лучшее.

- Хорошо. Достаточно.

Майор снова вышел из-за стола, походил по комнате, руки – за спину, подошёл к Вилли.

- Как-то странно у вас получается: вы будто и не знаете, что была жестокая война, что немцы, вы, вероломно захватили чужие земли, убили миллионы людей, построили концентрационные лагери, где уничтожали в газовых камерах и крематориях пленных и мирных жителей, женщин и детей, стариков. А вы в это время, как говорите скромно, работали. Только работали, - с сарказмом повторил майор. – Грязная война далеко, а вы мирно работали и ничего такого не знали, конечно. Здесь много было ваших, многое пришлось слышать, но ещё ни один не додумался до такой самозащиты. Не-е-е-т! Вы такой же убийца! И даже больше, чем солдат на фронте. Потому что своей, как вы говорите, работой, убивали сразу тысячами. Вам это никогда не приходило в голову?

- Нет, - искренне ответил Вилли.

Ему и вправду не приходило в голову, что своей расшифровкой он убивает людей. Это была просто интереснейшая работа для ума, для его интеллекта, и ничего более. Если бы он встретил Кранца раньше!

- Ладно. На этом пока закончим, - решил майор.

Кремер внутренне напрягся, с тревогой всматриваясь в американца и ожидая своей судьбы. Тот собрал записи в папку, медленно завязал её, вложил в портфель, потом поднял глаза на Вилли.

- Сзади вас дверь. Выходите и идите налево к крайнему бараку. Там найдёте старшего, Ганса Визермана, он вас определит. Всё. Марш!

Отлегло от сердца. На самом деле – всё! Теперь он – пленный в американском лагере, как хотел Кранц, ничего страшного пока не произошло, и война, в самом деле, закончилась. Может, и в другом Кранц окажется прав?

- 4 –

Вилли толкнул не замеченную им ранее дверь, вышел и плотно закрыл её за собой.

Он в другом мире. Солнце и вправду светило ярко, а перед ним на ровном земляном поле выстроились бараки, и начиналась новая жизнь. Она не пугала его, потому что он привык и приучен был с детства к подневольной жизни, к регламентации своих желаний и поступков, к подчинению воле начальников и к подавлению своей воли. Ему, наверное, труднее жить на свободе, самому. Глубоко вздохнув, он пошёл к указанному бараку вдоль проволочного ограждения, нимало не интересуясь внешней жизнью и с любопытством посматривая на лагерных жителей, слоняющихся или сидящих группами и в одиночку у раскрытых настежь двустворчатых дверей бараков. Все были в форме, во всяком случае, штатских он не видел, большинство – в чёрной.

У барака, к которому он подошёл, тоже сидела группа, все – офицеры, армейские и из СС, о чём-то разговаривали и сразу же умолкли при его приближении, спокойно рассматривая и выжидая. Как-то неуютно было идти под этими посторонними взглядами: они были здесь уже старожилами, хозяевами, а он – новичок, в их воле встретить его по-всякому, а он мог только принять их правила и условия.

- Гутен таг! – поздоровался он по-штатскому. – Где мне найти Ганса Визермана? Я направлен к нему.

Из группы сидящих поднялся армейский полковник-танкист с непокрытой головой и с гладко зачёсанными назад густыми, но сильно поседевшими, почти белыми, волосами, привычно одёрнул китель, вышел к прибывшему.

- Кто такой?

- Гауптштурмфюрер Вальтер Кремер. Направлен к вам для устройства.

- Гауптштурмфюрер? Не вижу! Почему не в форме? Где служили?

«Господи! Они, кажется, не кончили воевать даже сидя в лагере для военнопленных. Ну, какое теперь имеет значение, где я служил и кем? Всё это позади и безвозвратно».

Однако послушно ответил:

- Служил в спецгруппе разведки Абвера у штурмбанфюрера Гевисмана. Выбирался из Берлина самостоятельно, один, через русских. Мундир сменил только вчера: возникла опасность попасть к русским. Сюда пришёл добровольно. Звание офицера подтверждают документы, сданные в комендатуру. Имею Железный Крест с дубовыми листьями, вручённый лично Гитлером.

Последнее, экспромтом сделанное, добавление, он видел по лицам, сделало своё дело. Все они уже со вниманием и даже, возможно, с некоторым уважением больше не к нему, а к награде, да ещё такой сравнительно редкой, смотрели на него смягчившимися взглядами, мысленно почти соглашаясь принять в свой круг даже без формы, в презренном штатском хламье, которого сами никогда не носили. Подошёл штурмбанфюрер. Тоже уже седой. Вилли вдруг заметил, что и все они здесь в годах, и все – старшие офицеры.

- Здравствуй, камрад! – протянул руку штурмбанфюрер.

Вилли от удивления не сразу пожал её и ощутил силу. Эти старички были ещё крепкими ребятами, да и старичками выглядели только в его молодой оценке. Им, вероятнее всего, только-только за сорок, во всяком случае, не за пятьдесят. Все внешне выглядели здоровыми и, что странно, уверенными и спокойными, будто собрались в одном из довоенных спортивных лагерей, чтобы порезвиться своей компанией вдали от досужих глаз обывателей, а заодно и обсудить очередные иерархические и партийные проблемы, закрепить национал-социалистские да и семейные связи, хотя последние в большинстве случаев не удавались. Вилли видел их точно такими же и в начале войны с Россией, когда вермахт с грохотом и победным рёвом накатывал на Москву и Волгу, и тогда, когда они получили крепкий подзадник под Сталинградом и Курском, и в конце войны, когда все засуетились, выискивая затаённые щели и упрятывая себя и добытое разбоем. Эти люди не менялись. Это был специфический наднациональный биоорганизм, крепко заквашенный на фашистской идеологии. Вилли ясно видел, чувствовал, - не было перед ним здесь, в лагере для военнопленных, растерянных и сдавшихся, все были спокойны. Значит, не боялись будущего, были уверены, убеждены в собственной неуязвимости. И все – в форме. Только наград ни у кого не видно, поснимали всё же.

- Так вы говорите, что служили у Гевисмана? – мягко спросил штурмбанфюрер. – А где он теперь, знаете?

- Нет.

- А как давно вы его видели?

- Три дня назад, - уже в который раз рассказывал Кремер. – Я напросился в фаустпатронники, и он сам меня доставил в один из домов на Альбрехтштрассе, а потом уехал с командой. С тех пор мы не виделись.

Вилли замолчал. Ему не хотелось рассказывать, что было дальше, хотя он и видел, что штурмбанфюрер ждал продолжения. Не дождавшись, слегка улыбнулся:

- Не сочтите навязчивым, но судьба Гевисмана мне интересна потому, что мы были приятелями, работали рядом, часто виделись и даже были дружны не только по работе, но и домами, нередко бывая друг у друга, - «Чёрта с два!» - подумал Вилли, - и потому мне совсем не безразлична его судьба. Ну, да ладно.

Помолчав ещё, назвался:

- Моя фамилия Шварценберг. Курт Шварценберг. Надеюсь, что мы ещё продолжим нашу беседу, тем более что обстоятельства благоприятствуют этому, - он снова улыбнулся одними губами, - и растопим лёд недоверия.

«Ох, и улыбчивый» - определил Вилли.

- Держитесь меня, мой молодой друг, - посоветовал штурмбанфюрер, - я тоже причастен к ведомству Шелленберга и, поверьте, могу быть полезен вам здесь. Мы все должны сплотиться, доверять и помогать друг другу в это трудное время.

Он отвёл Вилли на несколько шагов в сторону, придерживая за локоть, скосил глаза на оставшихся у барака и, наклонив голову, негромко и внушительно произнёс:

- Однако всё же не доверяйтесь пока полностью никому. Здесь собрались разные люди. Многие ещё неправильно, спонтанно, понимают причины нашей неудачи, сдались физически и морально, предали арийскую идею, во всём винят национальное движение и его ветеранов. Наша задача – выявить этих людей и переубедить их. Я понимаю, что так им легче пережить поражение и войти в доверие к победителям. Они уже приспосабливаются и представляют угрозу для нас, потерпевших поражение, но не сдавшихся. Вы меня понимаете? – На всякий случай пояснил: - Причина поражения проста – неспособность Гитлера к военному руководству. Вы ведь слышали, что мы пытались отстранить его от руководства страной, чтобы спасти нацию, наши завоевания, наш дух. Не удалось: нас предали. Он задушил нас, стакнувшись с генералами-аристократами и банкирами, забыл своих товарищей, не сумел использовать власть, которую мы ему дали. Кстати, как вы оказались в этом лагере, кто вас направил? – штурмбанфюрер жёстко смотрел в глаза Вилли.

- Никто. Я попал сюда совершенно случайно, - и добавил, подыгрывая собеседнику, - и рад этому. – Потом улыбнулся и решил закончить ответ на неприятный вопрос шуткой:

- А что, сюда попадают по протекции?

Штурмбанфюрер засмеялся, оценив самообладание и юмор молодого коллеги.

- Да нет. Просто я неточно выразился. Не обращайте внимания. И всё же – мой совет: держитесь меня. Тем более что мы из одного ведомства, и я старше вас по званию.

- Слушаюсь! – привычно ответил Вилли.

«Куда я попал? И здесь наци в силе. Надо быть осторожным».

- Гауптштурмфюрер! – теперь его звал Визерман. – Идёмте, я вас устрою. Отпустите его, Курт.

- Да, да. Идите, гауптштурмфюрер. Ещё раз надеюсь, что мы будем друзьями. Идите, устраивайтесь.

Он приподнял руку, намереваясь закончить разговор привычным нацистским приветствием, но вовремя спохватился и снова, теперь уже неуклюже выворачивая ладонь, протянул её Вилли, и снова посмотрел в глаза неподвижным жёстким взглядом серых глаз.

Они вошли с Визерманом в барак и длинным коридором проследовали в конец его, оставляя по обе стороны открытые двери, за которыми в полумраке виднелись большие комнаты с тесно стоящими стеллажами двухъярусных коек. Коридор освещался тусклыми потолочными лампочками, было душно и влажно и, к тому же, стоял отвратительный портяночно-потный запах.

Полковник отпер дверь кладовой, включил свет и предложил:

- Берите матрац, подушку, одеяло, миску, ложку, кружку. Наволочки и простыни не предвидится. Умывальня и туалет в задней части лагеря, найдёте сами, когда припрёт. Распорядок здесь прост: завтрак – в 8.00, обед – в 14.00, ужин – в 20.00. Всё остальное – когда угодно. Идите в комнату 5 и ищите себе свободное место. По всем вопросам связи с оккупационными властями обращайтесь ко мне. Вопросы есть?

- Пока нет.

- Идите, - и добавил: - Советую ладить со штурмбанфюрером. Не пропускайте наших собраний.

«Ого! Даже так!» - удивился Вилли.

Устроив под мышкой тонкий и влажный ватный матрац и такую же подушку засаленным блином, Вилли в свободную руку взял старое потёртое шерстяное одеяло и завёрнутую в него железную посуду, вышел в коридор и пошёл назад, отыскивая глазами комнату 5. Она оказалась в центре коридора. Прежде, чем войти в её открытую дверь, он прислонился к косяку, привыкая к полумраку комнаты и пытаясь определить, куда двинуться дальше. Зарешёченные колючей проволокой грязные окна почти не пропускали света с теневой стороны барака, и, кроме сплошного ряда кроватей, он ничего не видел.

- Эй, сигареты есть? – кто-то обратился к нему.

- Не курю.

- А храпишь? – не отставал этот кто-то.

- Не слышал.

- Ха-ха, - засмеялся спрашивающий. – Тогда иди сюда. Есть свободное местечко.

В направлении голоса неподалёку от входа Вилли разглядел, наконец, просунутую между прутьями койки второго этажа белобрысую взлохмаченную шевелюру, из-под которой блестели светлые глаза на худощавом лице с оттопыренными ушами в обрамлении грязных рук, ухватившихся за прутья кровати.

- Иду, - согласился Вилли.

С трудом протиснувшись в узкий проход между соседними спальными стеллажами, он пробрался к предлагаемому месту, вглядываясь через койку в лежащего уже на боку, подперев голову рукой, неожиданного гостеприимца.

- Привет! Ты что, штатский? А здесь-то как очутился? Зачем здесь? Где твои вещи?

Вилли не спешил с ответом. Сначала он расстелил матрац, уложил подушку и накрыл постель одеялом. Потом, подумав, отогнул её в ногах, поставил туда посуду, подтянулся на руках и легко вспрыгнул на кровать. Оставалось только лечь, и он сделал это с большим удовольствием, которого не испытывал, кажется, за всю жизнь.

- Привет, - наконец, ответил он дружелюбно и насмешливо. – Я так спешил к тебе сюда, что забыл впопыхах свой мундир и вещи в отеле.

- Я так и думал, - не удивившись его ответу, сказал сосед. – Я знал, что ты спешишь, потому и придержал для тебя место.

Они посмотрели друг на друга и захохотали разом, опрокинувшись на спины и изредка посматривая друг на друга, чтобы добавить заряд симпатии и смеха. В углу комнаты, внизу, кто-то заворочался, послышалась ругань и раздражённый голос: «Скоты! Ни стыда, ни совести! Нашли время веселиться! Заткнитесь, молокососы! Просрали Германию и радуются. Мерзавцы!»

Смеяться сразу расхотелось. Остались только слёзы на глазах да чувство неловкости, вины.

- Не обращай внимания, - успокоил белобрысый сосед. – Старый нацист всем и всеми недоволен. Его песенка спета, вот он и ноет.

Белобрысый снова повернулся к Вилли, протянул руку:

- Давай знакомиться: Герман Зайтц, бывший ас Рихтгофена, капитан Люфтваффе и рыцарь многих Крестов, 44 победы, воевал всюду, кроме Африки, и то потому, что не люблю жару.

- Что ж ты тогда не генерал? – уязвил Вилли.

- Ловко поддел! – восхитился бывший ас. – В генералы мне дорога заказана: рылом не вышел. Папа и мама мои – лавочники, и я – их сын. Не сыпь соль на рану! Сам-то ты тоже не из аристократов?

Вилли не мог и подумать, что генетические изъяны в биографии могут восприниматься болезненно. Самому-то ему и впрямь совсем нечем похвастать в родословной, и даже вообще нечего было сказать. Ему просто всегда хотелось хоть что-нибудь знать о своих родных, особенно о родителях. И совсем неважно, кем они были. Он уже давно не испытывал боли оттого, что этого не знал и, очевидно, никогда не узнает. Всё зарубцевалось, зашито крепкими нитями горьких мыслей бессонными детскими и юношескими ночами в сменявших друг друга казармах, и нечего об этом думать.

- Да, я тоже в генералы не гожусь, - сознался он. – И военным-то стал не по своей воле.

Они замолчали, обдумывая каждый своё, своё больное, что не передашь даже другу, что всегда будет с тобой, до самой смерти.

- А я тебя сразу узнал, ещё у дверей, - вдруг сказал Герман. Он повернулся к Вилли лицом и всем туловищем. – А ты?

Вилли вгляделся в него, мысленно перебирая всех своих немногочисленных знакомых и сослуживцев, и не вспомнил:

- Нет, не помню. Ты не ошибся?

Герман фыркнул, скривил губы.

- Где уж тут ошибиться! Ты свихнул мне челюсть и нарисовал фингал под правым глазом, - он ткнул себе в лицо пальцем и подвигал челюсть рукой. – Неужели не помнишь? В 41-м, весной, ты свалил меня на ринге в клубе ветеранов в полуфинале на кубок Геринга, вспомнил? В первом же раунде. До сих пор обидно. В ушах как метроном: семь, восемь, девять… а встать не могу. Где уж тебе помнить! Победители никогда не помнят павших противников. А мы, битые, хорошо вас помним и ждём случая отыграться.

Зайтц перевернулся на спину, заложил руки за голову.

- После этого я бросил бокс. Но тебя запомнил на всю жизнь. Ох, и долго злость не отпускала: уж больно быстро и небрежно ты вышиб из меня дух. Я и не думал, что я, ас из элитной стаи Геринга, так проиграю. Вышел побеждать, а оказался слабаком. И все это видели. И Геринг – тоже. Если б ты знал, как паршиво чувствовать себя побитым на глазах друзей, среди которых ещё недавно пыжился, да ещё так небрежно и жестоко. Не помнишь?

Нет, Вилли так и не мог вспомнить ни его, ни того боя. Их было так много у него. В одном Герман был прав: в какое-то время, борясь за собственную душевную устойчивость, задавливая в себе мысли об одиночестве, безродности, ущербности, завоёвывая, в полном смысле слова, авторитет силой, он действовал на ринге жёстко, хладнокровно и без жалости. Но недолго. Не один Герман пострадал тогда от его выверенных долгими тренировками ударов, а он редко вспоминал потом лица своих визави. Все они были ему безразличны и порой без причины, вдруг, ненавистны, а таких, которые падали уже в первом раунде и исчезали, он и вовсе не помнил. Обычно же проигравшие появлялись вновь с жаждой реванша, замешанной на опыте побитой собаки, но это не помогало, и они снова и снова висли на Вилли в третьем раунде, не воспринимая ударов, с отрешённостью ожидая спасительного гонга. Только некоторых из них, особенно ожесточившихся и всё равно слабых, Вилли помнил и всё больше и больше замыкался в себе, отторженный от них завистью к его силе и ловкости и, порой, обидным покровительством начальников и острым желанием знакомых и незнакомых увидеть и его битым.

- Нет, я не помню тебя. Думаю всё же, что не со зла свалил, иначе бы помнил. Просто ты сам, наверное, зеванул пару-тройку ударов, заглядевшись на девочек, а? – подсластил он давнюю горькую пилюлю.

Герман сглотнул тяжело и медленно, рывком вздохнул, выкрикнул вдруг с ненавистью:

- Гад ты! Да ладно, - тут же успокоился. – Вот удивительно! Думал, война перемолола память начисто, ан - нет. Сколько было всего пострашнее! А ты вот попался на глаза, и опять заныло давнее унижение. Не окажись ты здесь, я бы и не вспомнил, как рухнул тогда на виду у всех словно мешок с дерьмом. Выходит, так и не зарубцевалась старая обида, чёрт бы её побрал! Неужели все они так же будут ныть вечно? Я же загнусь тогда скоро, задохнусь от жёлчи. Ладно, считай, что я уже всё забыл, а то лежать рядом будет неуютно, - миролюбиво заключил он неприятные воспоминания. – Да и не виноват ты. Согласен, будем считать, что не ты победил, а я проиграл.

Заспешили, а потом равномерно забухали звонкие удары по рельсу. Герман поднялся:

- Пошли, обедать зовут. Всё – разнообразие.

-6-

Они вышли из тёмного барака, прижмуриваясь на неяркое солнце, и вместе с такими же, как они, но уже значительно помятыми от долгого лежания и хмурыми от долгого беспричинного сна и безделья, сгорбившимися от безысходности и замкнувшимися в себе бывшими двинулись к воротам, куда стекалась уже чёрно-мышиными ручейками вся лагерная масса, и где на небольшой заасфальтированной площадке стояли и дымились две армейские полевые кухни с возвышавшимися на них широко улыбающимися американскими солдатами в белых полотняных куртках и таких же колпаках.

- Шнель, шнель, фрицы, дерьмо собачье! – весело встречали они пленных.

Несмотря на исковерканное произношение, понять смысл их приветствий было можно.

Две очереди, извиваясь, затягивали в свои петли обе кухни, когда Вальтер с Германом подошли и нарастили хвост одной из них, выбрав себе раздатчиком необычного пока ещё своей чёрной физиономией негра с выблеснувшими им навстречу бело-розовыми белками глаз и жёлто-белыми зубами. Встали молча. Да и никто в очереди не разговаривал, медленно продвигаясь к глухому оловянному стуку поварёшки о миски. Только подошвы шаркали об асфальт да редкие кашель и сморканье нарушали тишину. В затуманенном воздухе хорошо были слышны беспорядочная капель и надрывное чириканье воробьёв, ещё не поделивших тёплые места под крышами бараков. Шарканье, чириканье, звяканье, кашель да сморканье – вот и все звуки в двух длиннющих очередях, да ещё подбадривающие реплики иноземных кормильцев на смеси англо-немецких слов и жаргона, потешавшихся над кем-либо в очереди, но они воспринимались как что-то инородное и не обидное стоящим. Ближайшие с недоумением смотрели на Вилли в штатской одежде, но молчали. Вся масса состояла из одиночек, замкнувшихся на собственной судьбе. Только победы празднуют сообща, поражения всегда переживают поодиночке.

Так и двигались минут десять, пока вдруг кто-то резким ударом сзади не выбил из опущенной левой руки Вилли миску, и та, несколько задержанная инстинктивно сжавшимися пальцами, взлетела вверх на полметра, упала на асфальт, ударившись ребром и, покружившись по неровной спирали, улеглась на донышко, покачавшись краями, недалеко от очереди. Ещё не соображая, что произошло, уже заторможенный общей пассивностью массы, Вилли шагнул в сторону и наклонился, чтобы поднять убежавшую посудину. В тот же миг крепкий удар в зад толкнул его вперёд, и он, падая, всё же успел ухватить злополучную миску и, перевернувшись, упасть на правое заплечье, перекатиться на спину и, сгруппировавшись, подобрать к груди ноги, выставив их для отражения последующего нападения. Всё это тело автоматически проделало само, уши услышали весёлые крики американцев, а глаза увидели улыбающихся очерёдников, и улыбки их становились всё шире по мере приближения верзилы в чёрной форме штурмфюрера, стоявшего позади Германа и чуть в стороне от очереди. Он стоял, широко расставив ноги в хорошо начищенных сапогах, засунув руки в карманы галифе, и Вилли показалось или это было на самом деле, что он успел увидеть, как эсэсовец только-только поставил-подобрал под себя ногу, поднятую после удара. Ударил, без сомнения, он. Сочувствующих Вальтеру вокруг не было. Да он и привык к этому и знал, что надо делать, чтобы не растоптали. Толпа обозлённых и униженных людей любит убивать слабых. Надо бороться за себя, давать сдачи хотя бы на уровне собственных сил. Тогда дадут жить спокойно.

И потому, не раздумывая, по-борцовски резко выбросив вперёд ноги, вскочил и быстро подошёл к верзиле. Близко увидел сжатые и растянутые в улыбке толстые губы, спокойные водянистые глаза, посаженные рядом в глубоких глазницах, и узкий морщинистый лоб, нацело закрытый тульей фуражки, и носком левого сапога пнул по его миске, которую тот держал в правой руке. От удара миска выскочила куда-то за спину верзилы, ударилась о кого-то в очереди и гулко шлёпнулась плашмя вверх дном. В тот же миг штурмфюрер ухватил Вилли левой рукой за отворот куртки, и тот услышал и ощутил пролетевший рядом с левой щекой кулак-молот, успев в последний момент скорее инстинктивно, чем осознанно, отклонить голову вправо. Такой реакции и подвижности от толстяка Вилли не ожидал. Было ясно, что промах только разъярил верзилу, и следовало что-то предпринять в ответ и в опережение. Но что? Вилли чувствовал, что второй удар эсэсовца обязательно придётся в цель: уж слишком цепко он держит Вилли за куртку и не даст больше уклониться. Приходилось использовать запрещённый приём, чего раньше Кремер не делал никогда, даже в драках. Теперь надо. Ставкой было нормальное существование в лагерной толпе, а не просто разбитый нос или глаз. Глядя, как уже не улыбающийся и с совершенно посветлевшими глазами противник отводит правую руку для нового удара, Вилли как можно быстрее сблизился с ним и резко ударил коленом в пах, явственно ощутив и яйца, и член. Удар оказался точен и силён. Верзила согнулся, и рука его, ухватившая Вилли за куртку, уже не держала, а повисла на отвороте. Этого только и нужно было. Схватив её своей левой, Вилли резко дёрнул вниз и влево, заставив эсэсовца ещё больше согнуться и одновременно повернуться спиной, и, сам того не ожидая, саданул его подъёмом правой ноги под зад с таким ощущением, что пинок пришёлся по мешку с мукой. Мучной пыли, правда, не было, но нога заныла, словно соприкоснулась не с человеческой мягкой задницей. После этого удара верзила разом выпрямился и, держась за яйца, повернулся к Вилли, тяжело дыша и покраснев всем лицом, вот-вот хватит кондрашка. Фуражка у него упала, чёрные короткие волосы, казалось, встали дыбом. Особенно Вилли поразили ярко пламенеющие, несоразмерно маленькие и прижатые к голове уши. Губы штурмфюрера исказила гримаса боли, и злобы, и ненависти. Глаза совсем пропали под бровями наклонённой по-бычьи головы.

Он не полез больше в ближний бой. Его правая рука скользнула вдоль туловища за голенище сапога и вытянула оттуда нож с тонким длинным лезвием, тускло блеснувшим даже в пасмурную погоду. Этого Вилли не ожидал и совсем не хотел. Штурмфюрер явно был из уголовников, да, вероятно, и не порывал никогда с прошлым, заимев надёжную крышу своей службой, скорее всего, в гестапо, где немало было и развелось бандитских групп, особенно жестоко терроризировавших беззащитных немцев в последний год войны. Нужно было защищаться всерьёз. Шутки кончились, и теперь ставкой мисочного конфликта становилась жизнь Вилли, только его. Даже с ножом уголовник был своим в толпе, а Вилли в штатском – чужаком, и потому – обречённым. Но он не хотел мириться с этим. Жизнь одиночки с детства научила его бороться за себя в экстремальных условиях; даже тогда, когда, казалось, выхода нет, он находил его.

Фашист умел обращаться с ножом. Это было видно по тому, как он держал его, вытянув руку вперёд и лезвием вверх. Против ножа и грубой физической силы у Вилли были только ловкость и владение приёмами дзюдо. На тренировках он всегда выходил победителем против деревянного ножа. Теперь настала очередь попробовать себя против настоящего. Страха он не чувствовал. Пришла ненависть. Теперь оба противника в одинаковой  степени ненавидели друг друга, и примирения между ними не могло быть.

Имея явное преимущество, штурмфюрер не стал медлить и несколькими быстрыми шагами с выпадом на последнем напал на Вилли, целясь ножом в нижнюю часть живота. «Ха», - выдохнул он на ударе, но Вилли ждал и успел ногой отбить и даже выбить нож, но тот упал недалеко. Эсэсовец быстро поднял его и снова принял прежнюю позу, готовясь повторить нападение. Судя по всему, он решил не баловать Вилли разнообразием приёмов нападения, или его интеллект не позволял этого, и верзила больше надеялся на силу. А ещё больше – на нож. Вилли должен был перехватить инициативу. Он знал из своего богатого опыта, что пассивная оборона – верное поражение. Нужна неожиданная психологическая атака, нелогичная от безоружного, и тем самым дающая ему хотя бы временный перевес, которым надо будет воспользоваться сполна. Вилли должен переиграть тупую силу, другого не дано. Он сам сделал короткий и стремительный выпад с вытянутыми руками в сторону ножа и так же стремительно отступил, выманивая нож на себя. И гестаповец непроизвольно поддался этой уловке и снова, но уже неподготовленно, сунулся ножом вперёд и совсем не понял, что произошло, почему нож выпал из его вывернутой кисти руки под ноги на асфальт и тут же был запнут ботинком Вилли далеко за пределы драки. Пока обезоруженный фашист собирался с мыслями, кулак Вилли, удесятерённый ненавистью к этому громиле с ножом и к тому американцу, что пытался сделать из Вилли боксёрскую грушу на потеху друзьям, всей скопившейся горечью утрат и неудач последних дней войны, врезался в скулу верзилы. Тот, выпучив глаза и обмякнув лицом и телом, стал медленно заваливаться на спину. Чтобы ускорить падение и окончательно разрядиться от депрессивного стресса, Вилли тут же, вдогонку, добавил падающему телу левой по второй скуле, и на этом всё кончилось. Тело штурмфюрера сначала осело на зад, потом рухнуло на спину, а голова со стуком бильярдного шара о лузу со всего маху треснулась о низкий бордюр, ограждавший асфальтированную площадку, потом съехала с бордюра к плечу и так замерла с открытыми глазами. Вилли выиграл свою жизнь и теперь, стоя рядом со скрюченным поверженным и ещё недавно страшным противником, не знал, что делать. Костяшки обеих рук саднило, и он поочерёдно облизал их, почувствовав вкус крови. Верзила не шевелился. «Крепко же я ему врезал!» Охватившие их полукругом лагерники стали молча и медленно возвращаться в очередь, оставляя Вилли и эсэсовца вдвоём. Становилось как-то не по себе. Опустошённость и полная расслабленность, вызванные резким спадом эмоционального напряжения в отчаянной борьбе за жизнь, сменились тревогой за последствия, особенно когда его сознательно выключили из общей массы. Ещё недавно он был явной жертвой, и всех это удовлетворяло, и это же давало Вилли моральное преимущество, а теперь он стоит над другой, не желанной ни для кого, жертвой и потому стал вдвое чужим. Он оглянулся, увидел извивающуюся всё так же, как совсем ещё недавно, как будто ничего и не было, очередь, лица, упорно смотрящие в затылок друг другу, вниз и по сторонам, но только не в сторону Вилли, и в разрыве очереди – одиноко стоящего побледневшего Германа, единственного, встретившего взгляд Вилли. Постепенно возвращались привычные звуки шаркающих об асфальт подошв, чириканья воробьёв, капели и… громкий голос белого американца-раздатчика:

- Эй, бой, фриц, гоу ту ми, кам хир!

Вилли посмотрел в сторону голоса. Американец показывал на него пальцем и призывно махал, подзывая к себе. Голос его был жёсткий и приказывающий, жесты нетерпеливы. «Всё! Отдаст охране!» Делать нечего, и Вальтер пошёл к американцу прямо через расступающуюся очередь. Шёл медленно и чем ближе, тем медленнее, ноги не хотели идти. Но и эта дорога кончилась. Он поднял глаза на американца. Нет, лицо того не было злым, а глаза внимательно оглядели Вилли, встретились с его взглядом и ушли в сторону; в них не чувствовалось вражды, а Вилли за свою короткую, но трудную жизнь успел научиться читать по выражениям лиц. Американец наклонился к стоящему рядом с кухней майору-немцу, взял из его рук миску, что-то повыбирал поварёшкой в котле и выложил в миску так, что она горкой наполнилась густым варевом, и подал Вилли. Тот машинально взял и от неожиданности чуть не выронил, вопросительно посмотрел на американца. Глаза того теперь глядели с симпатией, и он вроде даже чуть подмигнул Вальтеру, потом махнул поварёшкой в сторону бараков:

- Иди. Шнель, шнель.

- 7 –

И Вилли пошёл. Сначала медленно и осторожно, потом быстрее, с миской в вытянутых руках, чувствуя всей спиной взгляды из обеих очередей. Он уходил от их поверженного фаворита, да ещё с полной чужой миской, благодаря симпатии всего лишь одного рядового чужого солдата-победителя, и вся толпа, состоящая почти сплошь из высшего офицерья, ещё недавно распоряжавшегося не одной, а сотнями и тысячами жизней, ничего не могла сделать, молчала, накапливая тихую и яростную неприязнь к пленному в штатской одежде, ускользнувшему от уготованной ему смерти и лишившему их развлечения. Все молчали, дисциплинированно и быстро смирившись с новым своим положением, тем более что всё произошедшее каждого в отдельности не касалось близко. Сосредоточенно глядя под ноги и изредка на миску, очень стараясь не выплеснуть содержимого, как будто от этого зависело многое, и никого не встретив по дороге, Вилли дошёл до своего барака и до ставшей уже своей койки. Поставил миску на край, взобрался на свой второй этаж, сел, поставил миску на колени, вытащил из кармана упрятанную туда ложку и стал есть. В миске оказалось гороховое пюре. Ложка зачерпнула большой кусок свиной тушёнки. Стало понятно, что искал американец в котле. Жевалось и глоталось плохо. Есть расхотелось. Он устроил миску в изголовье у края подушки и лёг на спину, вытянув ноги и свесив грязные ботинки на сторону. Закрыл глаза. Снова увидел искажённое злобой лицо верзилы штурмфюрера, его маленькие свинячьи глазки, узкое лезвие ножа. «Наверное, уже очухался, гад!». Американец меня понял и даже стал на мою сторону. А свои – все против. Почему так? Откуда такое безразличие к судьбе более слабого и беззащитного. Садистское равнодушие. Он чувствовал тогда, что все желали и ждали его смерти. Что стало с нами? Неужели это война так изменила добропорядочных немцев, для которых совесть и защита ближнего стали пустым звуком. Может быть, ему не дано понять этого потому, что не воевал, не хлебнул психологии войны? А Виктор, а Герман, наконец? Они воевали и неплохо. А лавочник-колбасник – тоже не воевал. Нет, не война сделала немцев равнодушными и жестокими к себе и к людям, не только война, скорее, не столько война. Вся наша жизнь. Вся её система и идеология. Он не помнил, к примеру, когда мог расслабиться на работе и даже дома с Эммой, не говоря уже про виллу Гевисмана. Он не доверял своим сослуживцам, а они ему, и это стало нормой. Так и жили. Приспособились лгать, потакать сильному и не жалеть слабого, чтобы выжить за его счёт. Вилли чувствовал, как какая-то мусорная верхоглядная философия мутила мозги и всячески отодвигала мысли о том, что теперь с ним будет. Подспудно подкорковым сознанием он всё ждал и ждал, постоянно как натянутая струна, что вот-вот за ним придут, и для него кончится не только война, а и сама жизнь. Но входили только немцы и поодиночке рассасывались по своим койкам, и кое-где уже раздавался сытый пердёж вперемежку с редкими тихими переговорами.

Вскоре пришёл и Герман. Рывком поднялся на свою койку, встал на четвереньки, склонившись над Вилли, и с шумным выдохом громко прошептал, округлив глаза и свесив прядь волос на лоб:

- Штурмфюреру каюк! Пошёл к праотцам! Его душа уже на пути в ад!

Вилли содрогнулся: «Этого ещё не хватало!»

- Что ты мелешь?! Кому каюк? Что ты тут расшипелся!

Герман быстро стащил сапоги, затолкал их под матрац в ногах, сел по-турецки, откинул волосы и, несколько отдышавшись, продолжал:

- Ты его нокаутировал, и, думаю, он падал уже выключенным. Шея была как тряпка, башка не затормозилась и треснулась о бордюр как камень в праще. Ты что? Не понял сразу?

Вот теперь по-настоящему стало страшно и одновременно свободно, ясно от прояснившейся обстановки и от невозможности что-нибудь сделать, как-нибудь изменить её для себя. Тупик. Остаётся ждать.

- Ты чего не ешь? – спросил Герман. – Ого, сколько он навалил тебе тушёнки!

- Отстань. Не хочу, - вяло ответил Вилли.

В дальнем углу громко заговорили, потом засмеялись. За окном громко чирикал воробей, безостановочно и с равными промежутками выкрикивая свои чирки и мешая сосредоточиться. Но на чём?

- Если ты не хочешь, то я съем, а? – услышал он тихий голос Германа.

«Неужели он не понимает, что случилось? Или ему тоже наплевать на меня?»

- Понимаешь, в последнее время не могу спокойно смотреть на что-нибудь недоеденное, - виновато объяснил сосед. – А тут у тебя тушёнка. А мне достались только запахи. И ведь видела чёрная морда, что я рядом был с тобой, мог бы и меня подкормить за компанию. Сам сожрёт потом. Видел, как он блестит от жира?

Герман достал свою ложку, решительно взял миску Вальтера и, не поднимая глаз, в мгновение ока уплёл её содержимое, да ещё и облизал миску. Посмотрел с сожалением на дно, вздохнул, сунул миску в ноги.

- Потом вымою. – Взглянул виновато на Вилли: - Извини, камрад. Как говорят русские: «голод – не тётушка!»

Потом вытянулся на спине, подложив под голову правую руку, поёрзал, устраиваясь поудобнее, успокоился.

- После того, как ты ушёл, я всё ждал, что мордоворот вот-вот встанет, очухается, а он всё лежит да лежит. В очереди тоже многие поглядывали, но никто не подходил. А были ж там его дружки! Боялись засветиться.

Помолчал, припоминая. Всё, что он говорил, доходило до слуха Вилли как-то поверхностно, не затрагивая. Даже подумалось: «Что он там болтает? Лучше бы молчал!» Главное было уже ясно. Всё остальное – мишура. Весь организм уже погрузился в тяжёлое ожидание неминуемой развязки и сопротивлялся любому отвлечению от этого состояния.

- Вскоре и янки заволновались. Стали кричать охрану. Пришёл капитан с двумя солдатами. О чём-то переговорили с раздатчиками. Особенно энергично что-то объяснял белый, даже руками махал, показывая как было дело. Немцы наши потихоньку-потихоньку отошли от них, даже не глядели, будто и не было никого тогда здесь. Что за сволочи здесь собрались?

Мельком взглянул на окаменевшее лицо Вальтера. Тихо сознался:

- Я тоже отошёл. – Потом досказал:

- Всё уяснив с раздатчиками, капитан на немецком языке стал вызывать среди нас врача. И, представь себе, такой нашёлся! А сам, сволочуга, и не подошёл к штурмфюреру, хотя и видел, что тот валяется дольше, чем ему полагается. Ладно. Пошли они к штурмфюреру, эскулап ощупал его, послушал ухом на открытой груди, потрогал веки. Я угадал по губам, как он сказал: «Капут».

По лицу Германа видно было, что он снова переживал случившееся и больше, чем Вилли.

- Вот тогда я сильно испугался за тебя, растерялся и не знал, что делать. И сейчас не знаю. Не знаю, как тебе выкрутиться. Хотел бы помочь, но как?

Не приходилось сомневаться, что он говорит искренне. «Всё же судьба опять не совсем отвернулась от меня и подарила мне неплохого товарища», - подумалось Вальтеру.

- Но ты прав, что проучил эту жирную свинью, - похвалил Герман, - хотя так и не скажешь теперь, потому что наука ему уже не нужна. Пусть будет урок его дружкам.

Герман повернулся к Вилли, говорил горячо, сбивчиво. Стало тепло от его горячности и участия, не так сжимало голову, возвращалось желание бороться за себя.

- Ты не переживай. Этого гада никто не любил здесь, - оправдывал друга Герман.

«А мне показалось – наоборот», - подумал Вилли в ответ.

- С несколькими такими же громилами он терроризировал здесь каждого, кто пытался, хотел жить по-своему, не по указке Шварценберга, кто думал, что отвоевал и может послать к чертям всех и всё, - объяснял новый друг нелюбовь к убитому. – Не тут-то было. Таких просто грабили и избивали где-нибудь в тёмном углу. И это продолжается, так что своевольных почти не осталось. Он был ближайшим подручным Шварценберга, и все об этом знают. Потому и шарахались от тебя сегодня, боясь, чтобы их не заподозрили в сочувствии к тебе, и очень желая, чтобы ты проучил мерзавца.

Вилли перебил:

- А что же такое Шварценберг? Он ведёт себя здесь как старший. Почему?

Герман задумался. Его тоже, видно, занимала эта проблема.

- Трудно сказать. Похоже, что у него есть какие-то рычаги власти. И самые главные из них – тесные контакты с американцами: неугодные ему, пытавшиеся оспаривать вводимые порядки вроде прежних, исчезали. На твоей койке раньше спал приличный человек, майор из артиллерии. Он крыл Шварценберга с его свитой как хотел. Ему надоела, говорил он, жизнь полузадавленной мухи в паутине гестапо и, попав сюда, он считал, что вырвался. Подумай только: человек в плену считает себя свободнее, чем на воле. А здесь Шварценберг всё с теми же порядками. Майор и озверел от такой безысходности. Стал метаться. Они схватывались с Шварценбергом всюду, где встречались, и заводилой всегда был артиллерист. Идеалы и идеи национального движения – вот камень преткновения между ними. Майор хотел, чтобы ему дали пожить без них, а Шварценберг как дух Геббельса, вдалбливает всем, что только национал-социалистское движение и теперь является основой благоденствия нации, всех немцев. В результате споров выжил, как видишь, Шварценберг, а майора однажды силой уволокли янки. Причём достаточно грубо. И всё, он больше не вернулся.

Герман замолчал, опять перевернулся на спину, заложил руки за голову.

- Тут не всё ясно. Вернее, даже совсем не ясно, можно только догадываться. Зачем, к примеру, Шварценберг выявляет убеждённых нацистов? У них даже бывают какие-то собрания, причём собираются, в основном, старшие чины СС. Почему они вьются вокруг него, что у него за приманка?

- Ты видел, как они собираются?

- Неоднократно. Да они и не прячутся, только не подпускают никого чужого. Даже слышал как-то, как они мусолили там всё тот же бред о величии германской расы, о сплочении и что-то о национальном ядре. Только «Хайль Гитлер!» не кричали. Его они уже списали за ненадобностью.

Герман зевнул, очевидно, переваривая обильный обед, и продолжил, вспоминая:

- Шварценберг здесь не один, у него куча помощников. Я думаю, они лучше американцев знают, кто здесь сидит и чем дышит. Может быть, и досье свои заводят. Колеблющихся и сомневающихся убеждают теми же приёмами, что и раньше в свободном нашем отечестве: словом, то есть, угрозой, и, конечно, плетью. Для этого штурмфюрер был незаменим, дай ему дьявол чан погорячей! Совсем неугодных они безжалостно выдёргивают как гнилой зуб с помощью американцев. Мне тоже достаётся в последнее время, - пожаловался он.

- А тебе за что? – удивился Вилли.

То, что рассказывал Герман, было настолько необычно и неправдоподобно, что Вальтер даже забыл о своей судьбе.

- Да всё за язык, - объяснил Герман. – Не могу терпеть этих чёрных палачей, вот и огрызаюсь. – Замолчал ненадолго, потом продолжил: - Не знаю, надолго ли хватит моего или ихнего терпения. Правда, к моей грубости они относятся снисходительно, стараются не связываться. Я, наверное, для них не фигура, а почему?

Он снова повернулся к Вилли, почесал ногу об ногу, подтянул колени к животу.

- Кого-то они давят и додавливают до конца, а меня – нет. Даже порой обидно за себя, я даже иногда начинаю наглеть с ними.

- А ты пожалуйся Шварценбергу, - ехидно посоветовал Вилли.

Герман хохотнул.

- Пока повременю, - отказался он. – Пусть они будут сами по себе, и я сам по себе, меня это устраивает. Кто я? Всего лишь рядовой пилот, а у них – все партайгеноссе. Может, в этом собака зарыта? Как думаешь?

- Никак, - сумрачно отозвался Вилли. – Я-то уж теперь у них поперёк горла стал. Да и американцы тоже не простят мне смерти штурмфюрера.

Замолчали. Каждый задумался о своём. Впереди не светило ни Герману, ни Вилли, а у последнего, к тому же, светлая часть дороги была значительно короче. Первым нарушил молчание нетерпеливый Герман:

- Мне кажется, и для тебя многое будет зависеть всё от того же Шварценберга.

- Кто тут меня вспоминает? Хорошо или плохо?

Они и не заметили, как он подошёл и стоял в проходе на стороне Вилли. Повинуясь выработанной за долгие годы военной жизни и службы привычке чинопочитания, Вальтер соскочил с кровати и вытянулся, вздёрнув подбородок, перед штурмбанфюрером. Тот посмотрел с одобрением, повернулся к Герману, вдавившемуся спиной в койку так, что его почти не было видно, и укоризненным тоном выговорил ему:

- Учитесь, обер-лейтенант Зайтц хотя бы уважению к старшему по возрасту и званию. Распустили вас у Рихтгофена!

- Не трожьте Рихтгофена! – почти закричал не выдержавший Герман. – Он не чета вам! – Он даже сел от негодования, упёрся взглядом в Шварценберга и сразу успокоился. – И вообще, я – пленный. Между прочим, такой же, как и вы, нахожусь в лагере для военнопленных, а не в армии, и война, к вашему сведению, уже закончилась.

- Это вы напрасно так думаете, - опроверг его штурмбанфюрер.

Они ещё немного посостязались взглядами, потом Герман снова упал на спину.

Шварценберг повернулся к Вальтеру:

- Уже наслышан о вашей драке, печально закончившейся для нашего товарища, штурмфюрера Блюмке. Нельзя сказать, что вы достойно начали жизнь в лагере, где у вас могло бы быть много друзей.

Слова Шварценберга о «товарище Блюмке» высветили в обострённом мозгу Вилли возможную линию защиты, давали не только небольшой шанс на оправдание, но и возможность маленького натиска. Здесь Вилли был верен себе как на ринге.

- Вы называете его товарищем? А мне он показался типичным уголовником с финкой за голенищем. Он не мог быть вашим товарищем, вы шутите, - сказал он с уверенностью.

Шварценберг выслушал, внимательно глядя прямо в глаза Вилли. Ни один мускул не дрогнул на его лице, хотя он, очевидно, не ожидал оправдания, а тем более, отпора.

- Кроме того, - продолжал Вилли натиск, - штурмфюрер ввязался в драку первым. Он прилюдно оскорбил честь офицера СС. И какой же надо было ждать реакции от меня? – нахально спрашивал он Шварценберга. – Смириться и стать посмешищем для всего лагеря? И тем самым посадить пятно бесчестия на весь офицерский корпус? Вряд ли вы оправдали бы такое моё поведение. – Вилли нагло звал штурмбанфюрера в союзники. – Я, по крайней мере, в армии  с детства и не могу себе позволить этого.

Он перевёл дыхание, успокоился, чувствуя, что выбрал правильный тон и верную защиту. Лишь бы не переборщить. Не следовало идти на конфликт: сила была на стороне Шварценберга, как только что его убеждал Герман, хотя сам бездумно игнорировал эту силу. Вилли за долгую службу в тылу пригляделся к старичкам-нацистам, успел оценить их возможности и не одобрял поведения Германа. Он привык быть осторожным. Жизнь научила.

- К тому же, он вытащил нож, - продолжал он защиту. – Против безоружного и своего по организации! На виду у всех, позоря мундир! Это уровень интеллекта всего лишь озлобленного уголовника, а не фольксгеноссе.

Вальтер замолчал. Молчал и Шварценберг, видимо, переваривая и заново переоценивая драку и сложившиеся у него раньше выводы по ней. Вилли решил попытаться ещё больше смягчить свою роль, покаявшись в некотором роде:

- Я сожалею, что всё так кончилось, и совсем не хотел смерти штурмфюрера. Уж так получилось, что он ударился о злосчастный бордюр. Если бы не это, он, конечно, был бы жив и уже здоров. Разве можно такого здорового мужчину убить двумя ударами кулака? Просто нам обоим не повезло, ему – больше. Я сожалею. Здесь не было злого умысла.

Шварценберг всё молчал, а глаза всё так же глядели в глаза Вальтера, но взгляд был не там. Его домашняя заготовка расправы не срабатывала, и требовалось новое решение по истории с дракой.

- Вы что, знакомы с боксом и самообороной? – задал он отвлечённый вопрос.

- Он был бессменным чемпионом военных учебных заведений. И мне от него досталось! – это подал голос нетерпеливый Герман.

- Вероятно, мало! – оценил Шварценберг его характеристику друга.

Что-то придумав, уже держась свободнее и сняв Вилли с прицела своих немигающих пристальных глаз, Шварценберг продолжал:

- Хорошо, что вы всё это мне сказали. Я люблю людей открытых и честных. Думаю, что в очереди не найдётся офицеров, которые свидетельствовали бы против вас. Вас защищает также и американский солдат. Ещё будет расследование, возможно, и допросы в комендатуре, но думаю, что с нашей помощью вы будете оправданы. Кажется, я уже уверился, что это был несчастный случай.

Шварценберг, видимо, окончательно пришёл к этой мысли. Ему понравилась самозащита гауптштурмфюрера и всё его поведение – тоже. И хотя он не привык действовать на основе эмоций, интуиции, чувств, а доверял только фактам, в данном случае в его решении основную роль сыграла симпатия к молодому офицеру, который действительно был награждён Крестом в последние дни войны и, вполне вероятно, самим Гитлером.

- Благодарю вас, господин штурмбанфюрер! – громко и искренне поблагодарил Вилли.

- Не стоит, - снисходительно ответил тот. – Вы действовали верно, хотя мне всё же жаль штурмфюрера.

Шварценберг повернулся, чтобы уйти, но задержался.

- Может быть, этого и не произошло бы, будь вы не в этой одежде.

«Пусть будет так», - быстро подумал Вилли.

- Мне удалось посмотреть ваши документы в комендатуре. Помнится, что вы упоминали о знакомстве с Гевисманом? В комендатуре вы об этом говорили? – жёстко спросил он.

- Нет, - быстро ответил Вилли и подумал: «Вот, оказывается, чем я интересен Шварценбергу».

- Хорошо, - поверил тот и добавил: - Мой совет – поменяйте одежду.

Вальтер, не задумываясь, согласился:

- Я бы сделал это с радостью. Мне самому неприятен этот балахон. В своей жизни я редко носил штатскую одежду и чувствую себя в ней неуютно. Но где взять мундир? – Он вопросительно посмотрел на Шварценберга, уже не сомневаясь, что тот может здесь всё, сможет, если захочет, и одеть Вилли в мундир.

- Я постараюсь помочь вам, - сказал тот. – До свидания.

- До свиданья, господин штурмбанфюрер!

- 8 –

Когда он ушёл, Вилли пантерой вспрыгнул на кровать, облегчённо вздохнул, быстро сбросил ботинки, подобно Герману спрятав их под матрац, и вдруг увидел напряжённое лицо и злые глаза того, ещё так недавно полные сочувствия и сопереживания.

- Противно было смотреть, как ты извивался перед Шварценбергом, - проговорил тот сдавленно. – Чуть ли не зад лизал! Чего ты оправдывался? Перед кем? В чём? Кто он тебе? Не надоело? Ох, и хитёр же ты! Я всё ждал, что ты заплачешь и начнёшь руки целовать этому типу, - восхитился он поведению Вилли. – Он-то – настоящий убийца. Слушай, а он тебя заприметил, у тебя есть шанс стать его помощником вместо штурмфюрера, - заметил зло. – Пойдёшь?

Вальтеру стало неприятно. Он понимал Германа и знал, что вёл себя не совсем честно, стараясь выпутаться из убийства с наименьшими потерями, да и растерялся основательно, узнав о смерти верзилы. Может быть, он вёл себя и не совсем достойно, может быть, но опять избежал смерти. Почему-то ему казалось, что американцы не станут разбираться, кто прав, кто виноват, а просто кокнут второго участника драки для общего спокойствия. Он попросту испугался.

- Да ладно тебе! – произнёс он с досадой. – Главное, я выкрутился из этой нечестной драки. Тебе, что, хотелось, чтобы меня шлёпнули как героя?

- Нет, - согласился Герман. – Но смотреть на тебя было противно, - он скривился. – Всё же не ты выиграл тогда у меня, а я проиграл.

- Так оно и было, успокойся, - согласился Вилли.

Герман отвернулся, прикрыл глаза. Вальтер, подавив раздражение и успокоившись за свою судьбу, выталкивая из памяти не очень приятную беседу со Шварценбергом, принялся выговаривать Герману, как это бывает, когда хочется скорее забыть, затушевать своё неудачное поведение:

- А вот ты ведёшь себя неразумно! Зачем ты нарываешься на скандал со Шварценбергом? От тебя же не убудет, если притворишься. И старику доставишь удовольствие, и сам будешь жить спокойно.

Герман даже подскочил на кровати, сел:

- Как ты не поймёшь: надоело притворяться! Надоело! Я каждый день играл со смертью, и так пять лет, а такие как он копили барахло в тылу, а появляясь у нас, читали мне нотации, как себя вести. Меня тошнило от их сентенций, самодовольства. И теперь – опять? Надоело! Притворяться, чтобы жить? Гнусно! Я больше не хочу!

Он снова упал на кровать, отвернулся от Вилли. «Досталось ему на фронте, нервы совсем истрепал, а ведь совсем ещё молодой», - подумалось Вальтеру.- «Война и после завершения не отпускает свои жертвы». Германа было просто жалко, обиды на него не было, тем более, что по большому счёту он прав. Нужно как-то умерить его агрессивность, в общем-то, безобидную для других, но очень опасную для него самого. Иначе ему придётся туго в лагере от своих. Да и Вилли – тоже, рикошетом.

- Герман, ты где начал воевать? – спросил он, отвлекая соседа от неприятной темы.

Тот некоторое время лежал, по-прежнему отвернувшись, и не отвечал, не настроенный на компромиссы. Однако его открытая натура всё же взяла верх, и он, повернувшись на спину, полежал так, глядя на потолок и соображая, очевидно, как принять вопрос соседа и его стремление к мировой, стоит ли тот откровенности. Ему этого хотелось, он не умел долго дуться, а ещё больше – долго молчать.

- В Польше, в 39-м, - нехотя ответил Герман. – Это была не война, а работа, каторжная работа. Поляки быстро смирились, самолётов у них не было, воевать нам было не с кем, а нас гоняли и днём, и ночью, и в снег, и в туман и чёрт знает в какую погоду. Вечно хотелось спать, и даже в редкие забеги в кафе мы старались побыстрее избавиться от девиц, чтобы завалиться спать.

Герман вздохнул, он уже отошёл от лагерных неприятностей, вороша в памяти начало войны.

- От тех дней у меня остались мерзкие воспоминания. Я жаждал схваток в воздухе, лихих налётов на противника на земле, а меня заставляли летать и летать вхолостую, как будто лётная учёба продолжалась, а война не начиналась. Теперь-то я думаю, что нас просто усиленно тренировали к большой и молниеносной, как обещал фюрер, войне с Россией. Тогда же я не понимал, злился на всех, проклинал судьбу и спал, где и когда мог. На фюзеляже моего хейнкеля был нарисован орёл со змеёй в клюве и когтях. Но пока ему не попадалось и воробья.

То, о чём сказал Герман, для Вилли было неожиданностью, он тоже не представлял себе войну такой.

- Сопровождали транспортников, летавших в Норвегию и Финляндию, - продолжал Герман, - разыскивая их в воздухе уже вылетевшими из Германии. Реже охраняли бомбардировщиков в начале и в конце их лёта в Англию. Иногда караулили какие-то спецрейсы, а больше гоняли парами, тройками, четвёрками, барражируя над Польшей и Балтикой. И постоянно, через два-три дня, получали задания на облёты приграничных районов России. С воздуха я выучил там каждую дорогу, каждую речку, поселения и городки, казалось – каждый кустик, а нас всё гнали и гнали в новые полёты по знакомым маршрутам, и я, зевая, порой забывал, что летаю-то над территорией чужого государства. Приятным разнообразием были фотосъёмки, если тебе подвешивали аппаратуру, но это бывало редко. Обычно съёмками занимались специалисты.

Вилли хмыкнул недоверчиво:

- Хм! А русские-то что? Их, что, там не было? Как это они вам разрешали летать спокойно?

Герман, вспоминая заново те дни, задумался, ответил неуверенно:

- Вот этого я не могу понять до сих пор. Нет, они были и почти всегда появлялись, сопровождая на своих смешных тупорылых бипланах, сделанных из фанеры, но решительных боевых действий не предпринимали, стараясь вытеснить нас, смело идя на сближение. Многие наши не выдерживали, уходили, получая взбучку от командования. А я всегда пёр по прямой. А уж если какой рус начинал сильно досаждать, прибавлял скорости и уходил. Меня хвалили. Я летал нахально. Совершенно не испытывал опасения за жизнь, оно пришло потом, на настоящей войне, когда русские принялись за нас всерьёз, и я увидел, как горят наши самолёты. А тогда я ничего не боялся. Иногда мы сближались так, что хорошо видели друг друга, орали, не слыша, и грозили кулаками.

Герман усмехнулся курьёзным воспоминаниям, потом продолжал:

- Были, конечно, и серьёзные столкновения. Одного из наших таранил русский, я сам это видел. Оба самолёта развалились в воздухе, парашютов не было. После этого нам запретили близкие схождения, разрешили уходить от русских, маневрируя скоростью и высотой, объясняя, что это-то и пригодится в будущей войне больше всего, а не мальчишеская удаль. И даже этот случай не испугал меня, - задорно сказал Герман, - я продолжал дразнить русских лётчиков, а вскоре нашёл новую забаву: стал пикировать или пролетать на бреющем полёте над их военными городками и небольшими гражданскими поселениями, а то и распугивал так какие-то рабочие и гуляющие сборища и толпы. Редко, но обстреливали из винтовок, реже – из автоматов. Единичные дырки в плоскостях и фюзеляже наполняли меня дурацкой гордостью и самодовольством. Как ни странно, но меня не ругали. И я даже заработал тогда свой первый Крест и первый отпуск.

Видимо, безмятежные картины прошлой жизни приятно будоражили память, он тихо рассмеялся, продолжал:

- Теперь без смеха не могу вспомнить, как я пыжился в новеньком мундире Люфтваффе с новеньким Крестом и был недоступен всем сверстникам и женщинам в Берлине, чванливо выбирая лучшую и достойную себя. Так и не успел выбрать: отпуск быстро кончился, и я, не успев протрезветь, опять оказался в Польше, опять сидел в своём мессершмите, клюя носом от постоянного недосыпания.

Снова вздохнул, лёг на бок, опершись головой на руку, уже дружелюбно посмотрел на своего нового товарища.

- Рассказывать дальше?

- Давай, - с готовностью ответил Вилли.

Он привык к замкнутости своих знакомых и сослуживцев, даже Эмма редко открывала ему свою душу, а Герман словно и не немец, весь нараспашку, раскрыт до донышка, хотя они и знакомы всего ничего. Не хотелось спугнуть эту удивительную простоту и дружелюбность, хотелось доставить Герману удовольствие тем, что слушает. Может быть, ему очень надо выговориться, освободиться от багажа тяжёлой памяти о войне.

- Давай, продолжай, Герман. Всё, что ты расскажешь, мне интересно: я же не был на фронте. И вообще, ты – мастер рассказывать.

- Не подлизывайся. Я ещё помню.

А сам улыбнулся размягчённо, глядя прямо в глаза и показывая, что готов забыть грешное поведение Вилли.

- 9 –

- Я и войну с Россией встретил во сне.

Явственно представив те далёкие дни, Герман даже зевнул.

- Знаешь, у некоторых со временем вырабатывается рефлексивная профессиональная реакция на определённый сигнал в определённых ситуациях, даже если сигнал слабый. К примеру, любая мама мгновенно просыпается даже от слабого писка своего дитяти.

- Тебе-то уж это хорошо известно, - добродушно съязвил Вилли.

- Ладно, пусть пример не из собственной практики. Но так бывает. И я мгновенно проснулся, лишь слабо хлопнула на взлёте сигнальная ракета, а палец уже сам собой нажимал кнопку стартёра. Было очень рано, ещё не рассвело, наверное, около 3-х часов утра или ночи, как хочется, так и считай, я тогда со сна даже и на часы не посмотрел. Спросонья вырулили на дорожку и после второй ракеты взлетели своим дежурным звеном, проклиная эти чёртовы тренировочные полёты. Не успели набрать даже минимальной высоты, как в наушниках послышался голос командира полка. Редкий случай, когда он бывал с нами в воздухе, и я, естественно, насторожился, почему он с нами и что скажет. «Внимание, внимание», - прозвучал его голос торжественно и чётко, с расстановками, - «сегодня наш фюрер начал священную войну против варварской России. Весь наш полк в воздухе. Наша задача – прикрыть с воздуха бомбардировщики от русских истребителей». Потом он распределил задачи по эскадрильям, и нам достался самый верхний этаж сопровождения и прикрытия. Я как-то не очень даже и воспринимал его слова о начале войны, энтузиазма не было точно, тонус, во всяком случае, не повысился, всё равно больше всего хотелось спать.

Герман перевёл дыхание. Воспоминания увлекли его и живо отражались на лице. Несомненно, они ему были приятны, на них ещё не было налёта жестокости и страданий войны и, потом, это было время ожидания рыцарских и романтических приключений и побед, время ещё ничем не омрачённой юности, которая кончилась для него очень быстро, уже с первыми сгоревшими самолётами.

- Набрали высоту порядка трёх километров и кружили на малой скорости, ожидая бомбовозы. Когда они появились, причём очень скоро, – начало войны было очень чётким, не то, что её конец, - я чуть не ахнул: никогда раньше не видел столько самолётов в небе, даже на параде. Они шли в три этажа, ровно и на всём пространстве. Это были сотни самолётов, потом говорили, что порядка 800 машин. Ровный мощный гул с их приближением заполнил всю кабину, так что я почти перестал слышать команды в наушниках.

Он снова перевернулся, подтянулся, вспоминая мощь первого авиационного нападения на русских.

- И мы пошли над ними, а другие – с флангов, и всей гудящей массой моторов скоро и беспрепятственно пересекли границу, и я увидел, как самый нижний эшелон бомбардировщиков пошёл в пике на приграничные заставы русских, а мы двинули дальше. Потом средний эшелон приступил к бомбардировке более дальних объектов – аэродромов и военных городков. Постепенно сокращалась наша армада, и, в конце концов, наш верхний эшелон, да и то уже неполный, добрался до окраин Минска.

Герман немного помолчал, припоминая детали, потом продолжал:

- Здесь я впервые увидел смертельную карусель пикировщиков и её страшные результаты. Внизу, куда они клевали, всё было в чёрном дыму и огне, ничего нельзя было увидеть, а они всё добавляли и добавляли туда, и я удивлялся: зачем? – ведь там давно уже нет ничего целого и живого. Потом-то я уже привык, что, сколько бы ни бомбили, из этого дымно-огневого хаоса всё равно неслись навстречу, хотя и редкие, огненные струи и снаряды перед каждым следующим заходом бомбардировщиков на цель, и редкие бомбардировки заканчивались замолкшей могильной пеленой дыма и копоти. А в этот первый раз я был в полной уверенности, что колошматят они по нескольку раз в одно и то же место зря, и на земле давно уже всё мертво.

По его лицу было видно, что всё это сейчас снова стоит перед его глазами.

- Пока я восхищался и ужасался кошмару на земле, разинув рот и не замечая ничего вокруг, мимо моей кабины прошла, удаляясь, трассирующая очередь крупнокалиберных пуль, потом вторая, оглянулся – сзади над хвостом завис русский тупоносый истребитель-моноплан. Прозевал я, когда они появились, и прослушал предупреждения, а мог и жизнь прозевать. Бог хранил. Пришлось вывёртываться на вираже вверх, и, когда меня вдавило в сиденье, а веки полезли на глаза, я успел засечь перед собой брюхо другого русского и нажать на гашетку, да так удачно, что видел, как он задымил и загорелся, а мой самолёт ушёл от преследователя, и можно стало осмотреться, что происходит. Русских было мало, и рвались они к юнкерсам, а наши их отгоняли. И я принялся за то же дело, и опять мне повезло: сбил второго русского, так и не увидевшего меня сзади. Как он загорелся и горящей кометой с чёрно-дымным хвостом пошёл к земле, врезался и там взорвался, я видел хорошо. Вскоре мы рассеяли русских, их было мало, и всё-таки, как говорили потом на разборе, они успели сбить пять бомбардировщиков. Так что и у нас не обошлось без потерь. Сбили и моего напарника, которого я потерял из виду в начале боя, а он, оказывается, уже лежал на земле и потому не предупредил о первом неожиданном нападении, - Герман громко вздохнул. – Погиб, счастливец, в самый первый день войны. А я терпел все пять лет, чтобы, в конце концов, оказаться здесь. Не знаю, что лучше.

Замолчал, переживая уже теперешние злоключения и неясное будущее. Потом, отгоняя здешние неприятности, продолжал:

- Отбомбившись, юнкерсы пошли назад, и мы следом. Горючего оставалось только-только на обратный путь, и потому летели на той же высоте, с которой соскальзывали в пике бомбардировщики, порядка 500-600метров, и по прямой к дому. Казалось бы, дело сделано, тяни спокойненько и экономно до аэродрома. Да не тут-то было! Тогда же я усёк, что для лётчика бой не кончается до самой посадки.

Он всё чаще стал прерывать свой рассказ, очевидно, припоминая подробности, почти стёршиеся от времени.

- Только мы стали приближаться и пролетать над разбомблёнными укреплениями русских, как оттуда полетели навстречу нам и снаряды, и пули. Да так густо, будто и не пострадал никто. И, что удивительно, к Минску летели – огонь был редким и малоинтенсивным, а возвращаемся – нате вам, бьют крепко, будто тактика у русских такая. А нам и подняться нельзя – баки с горючим уже полупустые. Короче, потеряли мы при возвращении ещё несколько бомбардировщиков, а сами ничем ответить не могли.

Чувствовалось, что тот первый боевой вылет, начатый безмятежно и спросонья, оставил глубокую борозду в памяти Германа.

- До конца дня слетали ещё несколько раз, изредка встречали русские истребители, которые почти все были уничтожены на ближних аэродромах, а к вечеру всем полком перебазировались на новый аэродром в 150-200-х километрах уже за границей. Нас встретили десантники, захватившие аэродром, пока немногочисленные русские спали - большинство уехало в недалёкий город к семьям и просто повеселиться в воскресенье - и были уничтожены. Потом, правда, десантникам пришлось туго и от подоспевших русских, и от наших бомбардировщиков, молотивших по своим в неведении, что аэродром уже наш. С нашим прилётом их беды кончились, а нам досталось всё почти целеньким, включая самолёты, большинство из которых почему-то оказались разобранными или в ремонте, оборудование, жильё и хозяйственные постройки и всё в них, включая личные вещи русских. Стали обживаться, на этом и закончился мой первый день войны с Россией. Ты ещё не заснул?

Герман приподнялся, заглянул в лицо Вилли. Тот, конечно, не спал. Через Германа он почти осязаемо соприкасался с войной, которая уже кончилась, которой он так и не узнал по-настоящему, и в которой когда-то очень хотел участвовать, представляя себе всё иначе, более героическим. Вот уже второй активный участник рассказывает о ней как о тяжёлом времени, тяжёлой работе без всякой романтики и патетики, с какой-то горечью и усталостью, без всякого пафоса, как о потерянных годах жизни. Кончившейся там жизни. Хотя они и остались живы, но остались тенями себя прежних, довоенных.

Вальтера давно занимал вопрос: что же это за люди – русские, что, казалось, были уже на коленях, но поднялись, нашли в себе силы и разгромили самые мощные силы мира.

- Герман! А как тебе показались русские? – спросил он заинтересованно. – Геббельса я слышал и неоднократно, а что на самом деле? Можешь поделиться? Или только сверху их видел?

Тот рассмеялся:

- Смешной ты! Я же воевал пять лет! Как же не встречаться?

Потом задумался, пригладил волосы, снова улёгся, подложив ладони под голову, нерешительно сказал:

- И всё же, признаться, как-то не задумывался об этом. Летал да летал. – Подумал, что ответить. – Встречался, конечно, но не обращал внимания, как будто и не видел. – Усмехнулся неожиданной мысли: - Ты, пожалуй, впервые заставляешь меня подумать, с кем я воевал. – Ещё раз усмехнулся абсурдности такого положения, сам себя спросил: - С кем же я всё-таки воевал? – Ответил с горчинкой: - Такое впечатление, что мне было всё равно, с кем. – Подтвердил горячо: - Я не шучу, так было.

Он тяжело вздохнул, снова быстрыми движениями пригладил волосы, поднял колени, опять опустил, повернулся на бок, не находя удобной позы, рассеянно взглянул на соседа.

- Встречался, а всё же мало что могу рассказать. И не потому, что почти не сталкивался с ними - я не пехотинец, а лётчик - а просто никогда не воспринимал как живых людей. И даже как врагов. У меня не было к ним ненависти, а было простое равнодушие. – Пошевелился, удивляясь своим словам: - Удивительно, но ты на самом деле впервые разбудил во мне интерес к русским. Я считал, что и побеждали, и проигрывали в войне только мы. А сейчас вот думаю, что, возможно, в этом замешаны и они. Ты-то как считаешь? – обратился он за помощью к соседу.

А тот удивился примитивности восприятия Германом врага, отсутствию ненависти и злобы к нему, необходимых в такой большой драке как война. Чем же подпитывалось желание победить и убить? Только юношеской романтикой? Натаскиваниями нацистов? Этого мало. Необходима личная вражда. Он ответил на вопрос Германа примером:

- Исход схватки на ринге всегда зависит от обоих бойцов, даже если они и разные по силам.

- Значит, всё же ты у меня выиграл тогда? Так? – не желая углубляться в философскую сущность своего грязного дела, констатировал Герман.

Вилли поправил:

- Но ты мне тоже помог в этом.

Оба замолчали на некоторое время. Первым начал менее выдержанный и более эмоциональный Герман. Видно, его и впрямь крепко задело новое для него осмысление поражения немцев и мысль о том, что виноваты в этом не только Гитлер и нацисты, но и какие-то не совсем ясные ещё особенности этих русских, засадивших, в конце концов, его, одного из лучших асов Рихтгофена в этот лагерь. Что-то в них, очевидно, есть такое, что позволило им устоять, собраться с силами и вышвырнуть немцев со своей земли, и чего нет у немцев, не сумевших даже остановить русский вал в таких условиях. Что? Возможно, ему, немцу, на этот вопрос и не ответить.

- Наверное, я ничего тебе не смогу толкового рассказать про русских. Всё ж я лётчик, лоб в лоб встречался только в воздухе, да и то почти не видя друг друга, - но тут же добавил, - хотя какие-то ощущения сохранились, попытаюсь поделиться.

- 10 –

- Когда мы начинали, - рассказывал Герман, - лётчиками русские были никудышными. Конечно, им в этом здорово способствовали дерьмовые фанерные самолёты, но и сами они подготовлены были плохо, это обнаружилось сразу же в первых боях. Помню, тогда одолевала их вдруг безрассудная ярость, заставлявшая бросаться в атаку на несколько наших самолётов и, зарвавшись, идти на таран, и тогда, как правило, без выгоды погибали оба самолёта. Зачем? У нас таких не было. Вот тебе первая черта: безрассудность и ярость от отчаяния. Мне кажется, - продолжал он трудно размышлять, - что они не умеют вообще спокойно терпеть неудачи, соглашаться с судьбой в бою, в схватке, и это неприятие возбуждает в них в какой-то момент нечеловеческие усилия и выталкивает, побуждая к яростному сопротивлению, к быстрой гибели или, наоборот, к неожиданной для себя победе. Так бы я сказал.

Вилли даже удивился, услышав от своего, казалось, бесхарактерного и простоватого собеседника такой философский перл. Нет, Герман не так просто заработал свои многочисленные награды, мысль у него работала верно и основательно, когда хотела. Только требовалось её слегка подталкивать, побуждать к работе.

- И правильно сказал, - похвалил он. – Мне понравилось. Трудно твёрдо судить, но что-то характерное в русских ты, похоже, подметил верно.

Довольный Герман заулыбался, глаза засветились, похвала его явно воодушевила.

- Под Москвой и самолёты у них стали появляться совсем другие, и сами они, очевидно, с опытом стали более профессиональными, терпеливыми, и мы уже несколько скисли. В нашей эскадрилье из тех, кто начинал, остались в живых двое – я и командир эскадрильи. Остальные не умерли на земле и не заболели, а были сбиты, сбиты русскими, теми, что летали вначале козлами, а потом дали нам жару. На замену приходили уже не те лётчики, не с такой подготовкой, их не гоняли предварительно в любую погоду по многу часов, а сразу засылали на фронт, и русским стало легче. Способности стали выравниваться, а исход воздушных дуэлей стал всё больше зависеть от случая, везения, а не от умения.

- Вот, например. Было это в самом начале войны то ли в Минске, то ли раньше, не помню уже. Нашим жеребцам понадобились случки, а то они утром уже и штаны не были в состоянии надеть. Ха-ха! – обрадовался он своему солдатскому юмору. – Короче, устроили для офицеров бордель с русскими девками. В первый день было столпотворение, сам я там не был, а ребята наши рассказывали. И продолжалось это только сутки. Под утро какая-то девица у себя в комнате, в постели, прирезала нашего спящего лётчика из второй эскадрильи, а потом и себя. Причём такими точными ударами, что о каком-то сопротивлении парня нельзя было и подумать. Двойное убийство было замышлено и хладнокровно исполнено. До сих пор не пойму, зачем она это сделала после того, как отдалась добровольно, и зачем убила себя. А?

Вилли подумал, предположил неуверенно:

- Может, он её истязал по пьянке?

- Да нет, - возразил Герман, - никаких следов. Переспал он с ней всласть, это точно, потому что и смерть встретил спокойно, уставшим и в сладком сне. Так и предстал, наверное, перед Всевышним: спросонья и без кальсон, не соображая, как это бордель превратился вдруг в райские кущи.

Ухмыльнулся своей шутке, продолжал:

- Я его знал. – Охарактеризовал убеждённо: - Нет, парень не садист, не из тех, которые на бреющем поливали свинцом толпы беженцев. Тут что-то другое встало между ними, непонятное.

- Может быть, жизнь загнала её в угол, как тех русских лётчиков, что встречали вас в бессильной ярости в первые дни войны? Как и они, она тоже пошла на таран, - поразмыслив, высказал Вальтер вслух свою версию поступка русской. – Наверное, в крови у русских заложено: погибая, тащить в могилу за собой и врага. А потом, что ты судишь о нации по одной какой-то девке, к чему твой пример?

Герман отреагировал быстро и решительно:

- Но у нас-то не было ни одной такой девки! Ты слышал хотя бы об одной? Вот видишь! – сказал он победно. – А у них были и другие подобные случаи и не раз. После того мы отказались от русских баб, хотя они и были все как на подбор аппетитными, и запросили своих из Германии. Со своими – без проблем.

- 11 –

Он переменил позу, выставив колени и положив на них голову. Им было хорошо в отсутствие соседей рядом и внизу, никто не мешал болтать и слушать, откровенно, не задумываясь, выплёскивая всё, о чём думалось. Сидели теперь, коленями и опущенными головами друг к другу как нахохлившиеся птицы, переговариваясь не только тихими голосами, но и взглядами.

- А вот другой случай, - продолжал Герман. – В начале войны… Опять я вспоминаю начало, заметь, оно мне больше по душе, в конце войны я уже ничего не соображал, только ждал конца 3-го раунда. В начале у нас не было проблем ни с самолётами, ни с горючим, а после Сталинграда не только самолётов – запчастей не стало, а хуже всего, что не стало бензина в достатке. Так вот, в начале войны мы летали в любую погоду, рвались на небо, не благословляли, как позже, дождь и снег, нами ещё не завладела апатия, и, чтобы обеспечить темпы, в аэродромные мастерские стали брать русских инженеров и техников. К тому же, им можно было мало платить, и брали с удовольствием. Приходило их немало, так что выбор был, а они дорожили своим местом, старались, многие из них были настоящими мастерами и сделали многое, чтобы наши самолёты не простаивали на поле. Голод – не тётка, объясняли они свой приход на работу к нам. Такой мастер с золотыми руками появился однажды и у нас под Смоленском, а потом сопровождал нас до Москвы, став постоянным работником. Обычно же на каждом аэродроме набирали новых.

Герман приподнял голову, в который уже раз пригладил волосы, упрямо спадавшие на лоб, продолжил:

- Своим импозантным видом он привлекал всеобщее внимание. Да и независимым поведением – тоже. Для русских работников это было необычно. Он старался держаться с нами на равных, и у него это выходило, правда, как я уже говорил, мастер он был отменный, и за это многие уважали его, а другие – терпели. И работал быстро.

- Он тоже сам пришёл к вам? – уточнил Вилли.

- Сам, - подтвердил Герман, - и даже пытался оспаривать предложенные условия, но быстро согласился на общие и правильно сделал: когда поняли, что он из себя представляет, его условия приняли безоговорочно.

Герман улыбнулся, вспоминая.

- Одет он был всегда в чёрное – и летом, и зимой: чёрный костюм, чёрная шёлковая жилетка, зимой – чёрное пальто и обязательные чёрная шляпа, тёмный галстук, только рубашка белая, и гладкая блестящая палка, как клюшка, с загнутой ручкой, которую из-за толщины трудно назвать тростью. Если учесть, что всё это носилось с большим достоинством и элегантностью, то, естественно, он должен был привлекать внимание, и многие принимали его за немца, приехавшего по делам какой-нибудь фирмы, а русские вообще боялись. Их осторожность усиливалась ещё тем, что он знал немецкий язык. Не то, чтобы в совершенстве, но достаточно для обычных разговоров, для того, чтобы быть понятым.

- И вот такой человек, бюргер по внешности, господин по манерам, классный мастер по способностям, имел один большой недостаток: он пил. Пил много и даже на работе. Другому бы это не спустили, а ему, большому мастеру, прощали, вернее, относились к этому недостатку снисходительно, старались не замечать, пока он делал своё дело лучше всех, лучше немецких рабочих. К концу рабочего дня он обычно был на большом взводе и часто задерживался, заканчивая заказ и стараясь уйти незаметно. Ему хорошо платили, и потому у него всегда можно было перекупить водку, шнапс, коньяк, а то и просто самогон. Мы этим пользовались, когда не хотелось идти в кафе далеко от аэродрома, а выпить хотелось, особенно в нелётную погоду.

Вальтеру показалось, что об этом русском пьянице Герман вспоминает с симпатией.

- Вот и я недели за две до штурма Москвы, - продолжал тот, - а базировались мы тогда на аэродроме километрах в 50-ти от неё и только что обжили, пришёл к нему - уж не помню, по какому случаю понадобился шнапс - уже под вечер. Он, как всегда, был пьян, но продолжал работать, точными движениями латая пропеллер моего мессера, я его узнал по рисунку на коке. Рядом на столе лежали ещё какие-то детали, тоже, наверное, с издержками моей воздушной лихости, и раздробленный пулями элерон. Увидев всё это, я, чтобы немного подмазаться и получить своё, сказал ему: «О! Это от моего самолёта. Надо же, как изрешетили русские сволочи! Прошу, заштопайте получше». Тот, не прекращая работы, как будто не слышал, не торопясь, с достоинством ответил: «Я никогда не делаю плохо. Пока рекламаций не было. Вы пришли с претензией?». «Нет, нет», - быстро возразил я, - «я пришёл не за этим, мне нужно другое». Он понял. «Сколько?». «Две», - ответил я. Он пошёл в угол комнаты, достал из какого-то ящика две бутылки хорошего прозрачного самогона, заткнутые деревянными пробками, и поставил на стол. Я отсчитал деньги. «Я знаю, вы хороший лётчик, воздушный мастер» - вдруг произнёс он, когда я уже взял бутылки и собрался уходить, - «но так вы долго не протянете. Вы не бережёте ни самолёт, ни себя». Я не замедлил с ответом: «Ничего, скоро штурм Москвы, и конец войне. Как-нибудь пролечу на параде над Красной площадью на своём израненном друге, а потом оба уйдём в отставку». Мастер на время прекратил работу, посмотрел на меня поверх очков, а он работал в защитных очках, и возразил: «Не спешите. Война будет долгой. Даже если вы возьмёте Москву». Я опешил, не зная, что сказать, а он продолжал: «Пока воевали только нацисты с большевиками, и ваши оказались более подготовленными и сильными. Но теперь, когда настала очередь Москвы, как в прошлые времена нашей истории начнёт воевать, наконец, русский народ, и будет война уже русского и немецкого народов. И в этой войне вы проиграете потому, что русский народ огромен, силы его неисчерпаемы, потому, что он борется на своей земле, за свои очаги и детей, потому, что его ещё никто не побеждал, потому, что отступать дальше Москвы некуда, так всегда говорили и знали в народе, и потому, что вы-то – народ маленький, и силы ваши уже на исходе. Сколько вас осталось со Смоленска, Минска, с начала войны, вспомните? А как теперь плохо с техникой и запчастями, я знаю лучше вас. Вы больше пьёте и безобразничаете, вы слабеете с каж…». «Перестаньте каркать!» - закричал я, прерывая его. – «Работайте лучше, а остальное не ваше дело. Мы будем в вашей вонючей столице и скоро». С тем и ушёл.

Герман невесело усмехнулся.

- Москву я видел только сверху, а конец войны встречаю здесь. Этот русский мастер оказался провидцем. Он был убеждён в своей правоте, а работал на нас, и неплохо. Как это понять? Наверное, здесь всё смешалось: измена и вера в своих, слабость духа, униженное смирение и задавленная гордость, талант и пренебрежение чувством собственного достоинства, цепляние за жизнь и неумение жить, все грани стёрты, всё сложно. Он жил как бы вне времени и вне событий.

Вилли возразил, мало задумываясь:

- Просто изменник и пьяница, со зла на отвратную жизнь свою брякнул и случайно попал в точку.

Герман отрицательно покачал головой.

- Нет, тут во всём сквозило убеждение, он знал, что говорил. От него исходила какая-то внутренняя сила, и я не посмел врезать ему за дерзость по морде, как поступил бы с другим, не задумываясь, да и купленный самогон обязывал к сдержанности, поэтому повернулся и ушёл, но почему-то разговор этот запомнился, и я часто возвращался к нему, когда мы драпали из-под Москвы. А мастер через несколько дней после нашего разговора перестал ходить на работу, и скоро его нашли в полнейшей алкогольной прострации и отступились. Рассказывали потом, что незадолго до нашего драпа его обнаружили ночью на улице раздетым и с проломленной головой: кто-то из соотечественников позарился на добротную одежду, да, наверное, подумал, что у такого респектабельного господина и в карманах что-нибудь водится. Мне он запомнился таким русским: работал усердно на нас, а не сомневался в победе своих. Тебе не кажется это нелогичным?

Вилли призадумался, стараясь объяснить психологию русского пьяницы.

- Пожалуй, я не нахожу в нём ничего непонятного, - ответил он. – Надо жить, а он ещё и любитель выпить как следует, вот и пошёл работать. Спиртное недёшево. Сколько оно стоило там?

- Да где-то порядка тысячи марок за бутылку.

- Вот видишь. Чтобы иметь, надо хорошо зарабатывать, надо хорошо работать. Вот и всё.

Герман с сомнением покачал головой.

- Не верится. Я его видел. Не так всё просто.

Вилли попытался продолжить свои догадки, благо времени на размышления было вдосталь, стараясь рассуждениями вслух нащупать мучившую соседа истину.

- У нас в отделе рассказывали, что русские вообще пьют много. Ты ведь знаешь, мы пьём, когда весело, а они больше пьют, когда тягостно. Может, и тот русский много и часто пил, чтобы забыться, знаешь, как наркоманы. Чтобы не видеть и не слышать жизни вокруг, которая его не устраивала. Ты говоришь, что он - запойный пьяница? Значит, и до войны пил так же, и коммунистическая жизнь ему не нравилась. Ни та, ни наша. Может, здесь разгадка? А народ свой он любил, потому и хотел ему победы, а угадал, всё же, случайно.

И снова Герман не согласился:

- Нет, не случайно. Я это видел и чувствовал. Разве не странно, что он бросил работу буквально за несколько дней перед кардинальным поворотом в войне? Он его предчувствовал?

- Слушай, Герман, ты мне совсем замутил мозги с этим русским, - тихо возмутился Вилли. – Ну его к чёрту! Нам всё равно не разобраться в загибах русского характера. Нет привычной ясности ни в поведении, ни в мышлении. Бросим гадалки?

Герман согласился:

- Ладно, замнём. Так и останется эта заноза в моём мозгу. Послушай ещё.

- Только попроще.

- 12 –

- Проще некуда, - начал Герман рассказ об очередной занозе. – Случилось это уже после Москвы, зимой, когда мы с трудом зацепились за проклятую стылую землю и старались не столько воевать, сколько выжить, выждать до весны. От такой жизни, конечно, остервенели, много пили и безобразничали, отыгрываясь за неудачи и на своих, и, особенно, на местных русских.

Чуть приостановившись, чтобы лучше припомнить и собраться с мыслями, Герман продолжил, и по тому, как он брезгливо скривил рот, стало ясно, что вся история, которую он собрался рассказать, ему неприятна.

- Четверо наших технарей с утра в дождь, стащив большую флягу спирта со склада, засели в одном из домов на окраине городка, вблизи которого мы тогда располагались. Не слушая хозяина, залезли в его погреб, достали, что там оказалось на закуску, заставили его и его жену нажарить картошки, яиц, сала, добытого в самом дальнем углу погреба. В общем, вели себя нагло и жёстко, готовясь к основательной пьянке в чужом доме как в своём, где им не грозила расправа начальства, не то, что на аэродроме. К тому времени пьянство у нас приняло повальный характер, и начальство карало за это нещадно, раздавая наряды на гауптвахту впрок, чтобы утишить напасть.

Вилли не упустил заметить:

- Стали, значит, пить как русские, уже не только по поводу радости?

- Да, - подтвердил Герман. – Глушили стрессы. Легко ли было пережить московский позор, да ещё, если ты в нём не виноват? Все переносили бегство от Москвы очень тяжело. Кроме меня, наверное.

- Тебя, что, не тронуло это поражение? Совсем? – удивился Вилли.

Герман поправился:

- Ну, не сказать, чтобы совсем, но не так, как других. Во всяком случае, перекошенного лица я не носил и в пьянство не впал. Я всё ещё продолжал больше играть в войну, чем по-настоящему воевал, всё ещё поднимался в воздух с удовольствием и азартом. Другие уже скисли.

Вернулся к обещанному случаю:

- Так вот, четверо наших молодчиков вскоре, упившись и объевшись и разомлев от всего этого, сначала орали песни и издевались над русскими, а потом, совсем осоловев, и не находя, чем бы ещё заняться, всё чаще останавливали свои пьяные глаза на хозяйке, уже пожилой измождённой женщине. Сговорившись, посадили хозяев тоже за стол, хорошенько накачали спиртом, а тем и не надо было много, чтобы разом окосеть, особенно женщине, дольше доводили до кондиции мужика, а когда он упал лицом на стол, пошли по очереди к женщине, почти уползшей раньше в соседнюю комнату. Вряд ли она что соображала, когда её насиловали, может, только тяжесть потных мужских тел. Потом снова пили, снова подпаивали бабу и снова лезли на неё. Противно даже подумать, не то, что сделать. Не представляю себе, как можно было докатиться до такой мерзости.

Герман передёрнул плечами, сморщил нос от брезгливости.

- Но всё кончается. Так и тут. Ранним утром, ещё до света, мужик очнулся первым от тяжкого сна уже под столом под мощный храп наших жеребцов и услышал стоны своей жены. Собравшись с силами, он нашёл на столе и зажёг лампу и пошёл к ней. Она сидела в разорванной одежде в углу постели, привалившись к стене, и, закрывшись одеялом, с тоской глядела на приближающегося мужа. Не знаю, о чём они там говорили, только русский оделся, помог одеться жене, и они вышли из дома. Дошли до дороги из городка, где он развернул жену лицом из города и спиной к дому, дал ей хорошего пинка и, не слушая воплей повалившейся женщины, ушёл снова к дому. Не заходя внутрь, разыскал в сарае керосин, принёс сухие дрова, обложил ими дом, добавив массу стружек и сена, облил, где надо, керосином и, наверное, благословясь, поджёг, предварительно тщательно заперев ставни и подперев дверь. Я думаю, что заполыхало быстро и разом, во всяком случае, наши герои не шумели и не рвались изнутри. Они задохлись от дыма раньше, чем проснулись, чем сообразили, что надо спасаться. Аэродромная пожарная команда, приехавшая на всякий случай, не торопясь со сборами, только через полчаса, нашла на месте дома уже затухающий костёр из хорошо просушенных за долгую жизнь брёвен и досок, слепленных, как обычно у русских, как-нибудь. Испуганно глядели в окна жильцы соседних домов, но никто не выходил, памятуя о слышанных накануне немецких песнях и видя наших друзей сквозь освещённые окна далеко за полночь.

Герман, казалось, с удовлетворением подробно рассказывал о трагической гибели техников.

- Хватились наших пьяниц уже после остывшего пожарища, когда им пора было быть на работе. Стали искать. Кто-то из соседей решился рассказать о гульбище в сгоревшем доме, порылись на пепелище, нашли оружие, останки амуниции. Потом и хозяина, который лежал на сеновале своего родственника, пьяный до бессознательности. И выдал его тот же родственник, испугавшийся, очевидно, за свою жизнь. Поджигателя привели в чувство, допросили, он и рассказал всё, что ты слышал. Допрашивающий чин из гестапо допытывался у него, между прочим, что мне больше всего врезалось в память, зачем он сжёг собственный дом и имущество, когда мог бы спокойно зайти в дом и застрелить или зарезать сонных немцев. А тот ответил, что так надо было, потому что жилище осквернено, и жить там больше нельзя. А зачем жену выгнал? Она тоже осквернена, и жить с ней тоже нельзя. Вот и всё объяснение. Просто и непонятно. Как тебе это нравится?

Вилли не знал, что ответить. Он тоже сочувствовал русскому мужику, но дикая расправа с техниками и с женой претила, не укладывалась в уме.

- Мне совсем не нравится. Техников, конечно, жаль, но они сами всё это затеяли. А мужик? Наверное, у него был сильный характер, раз не пожалел для мести всего, что имел.

- Но это была не месть! Я ж тебе говорил, что он ссылался на скверну. Тут не только физическая месть, сколько какое-то духовное очищение через огонь. Может, так?

Вилли полуспросил-полуответил:

- Что-то связанное с религией, культом? В твоих случаях все русские склонны к каким-то чересчур сложным и необычным поступкам. Ты специально вспоминаешь такие?

- Да нет. Просто пришли на память эти, я уж тебе говорил, лучше почему-то запомнились они.

Помолчали, переваривая каждый свои впечатления, один - от воспоминаний, другой - от услышанного.

- Ты, наверное, так ничего и не узнал о русских из моих рассказов? – спросил Герман. – Не знаю, право, чем ещё дополнить.

- 13 –

Спустя некоторое время Вилли задал себе и другу ещё один, постоянно мучивший его в последние дни войны, вопрос:

- Почему же мы всё-таки прокакали войну? Кто виноват? В чём? Не зная этого - не жить нормально: вечно будут грызть эти «кто» и «как».

Герман задумался, застыв без движения, потом, очнувшись от оцепенения, начал:

- Теперь-то задним умом я понимаю, что вся эта война – авантюра нашего дорогого и любимого фюрера и нацистов. Россия – слишком большой кус для Германии. Пока мы имели много техники и хорошие летние дороги, пёрли безостановочно на вдохновении силы и успехов. Всё и задумывалось на одно лето. Но такой большой орех оказался не по зубам даже нашим великолепным панцырьдивизиям и авиаполкам. С осенним бездорожьем, зимней стужей и весенней распутицей наше преимущество и самонадеянность не только растаяли, но мы, застыв на достигнутом, причём с большими потерями, я говорил об этом, дали возможность русским собрать резервы, а они у такой большой страны собираются, конечно, легче и быстрей, чем у маленькой Германии. И летом у нас почти не было никакого преимущества, я это почувствовал по новым русским самолётам и по их количеству. Наша внезапность затухла, и вступили в войну факторы потенциальных возможностей, которых явно больше у русских с их огромными пространствами и людскими резервами. Я так понимаю.

- Ты всё же опять склоняешься к мысли, что войну больше проиграли мы, - поддел его Вилли.

- Да, - решительно ответил Герман. – Надо было кончать сразу, как обнаружилась наша пробуксовка под Москвой. Если бы не гонор вождя нации да не тупость и плебейская угодливость его генералитета, не сидел бы я здесь рядом с тобой, не ломал бы голову над сдохшими проблемами, на которые мне, в сущности, начхать, а радовался бы солнышку, чистому голубому небу и зелёной земле, помахивая крылышками своего мессера.

- И помешали тебе в этом - как ни говори, ни думай - не только наши партийные и военные бонзы, но и русские солдаты. Ты никак не хочешь согласиться, что на ринге встречаются двое, и оба определяют результат боя.

Герман улыбнулся, миролюбиво отвёл упрёк в сторону их поединка:

- Ладно, ладно. Признаю: ты тоже виноват в том нокауте.

Потом посерьёзнел, предложил:

- Ну, что ж. Давай, попробуем подытожить, что нам стало известно о победителях. Помогай. Во-первых, они отличаются от нас своей большей эмоциональностью и меньшей рациональностью.

- Ты рисуешь свой портрет, - съязвил Вилли.

- Подожди, не сбивай с мысли, я и сам собьюсь скоро. Во-вторых, им присущи нелогичные отчаянные решения и поступки, особенно в экстремальных ситуациях. В-третьих, они безжалостны и к врагам, и к себе. Никогда не действуют прямолинейно, храбры не в меру. Любят нападать навалом и по импровизации. Пьют много водки. Нечистоплотны.

Вилли перебил:

- Начал хорошо, а потом поплыл мелко, зачастил на мелководье.

Герман возмутился:

- Да пошёл ты к дьяволу вместе со своими русскими свиньями. Разбирайся с ними сам, если тебе так хочется.

Но быстро успокоился:

- Я ихних солдат и видел-то только пленными.

Вилли примирительно попросил:

- Тогда расскажи, какие они в плену?

Герман, в какой уже раз, перевернулся на спину и улёгся в своей излюбленной позе, подложив руки под голову и положив ногу на ногу.

- Так ведь опять ничего путного не расскажу. Я проходил мимо них, как мимо привычных аэродромных механизмов. Помню, что использовались они для расчистки лётного поля и для других грязных работ, что-то копали, что-то строили. Меня они, повторяю, интересовали не больше, чем бродячие собаки и кошки. – Подумал и добавил в том же духе:

- Однородная масса тупых физиономий и еле передвигающихся грязных тел в лохмотьях – вот и все впечатления. В первые годы войны лагери охранялись плохо, особенно ночью, больше полагались на собак, чем на часовых, которые безбожно спали, и удрать из лагеря, который представлял собой просто огороженное колючкой пространство, было плёвое дело, мне кажется. А они даже не стремились к этому. Валялись там как скоты, худые, ободранные, похожие на анатомических манекенов, чего-то ждали и терпели. По-моему, главное в них и было: ожидание и терпение, даже сверхтерпение, потому что нормальному человеку так существовать было нельзя.

Вспомнил:

- Правда, был один исключительный случай. Однажды под утро удрали трое. И куда же, ты думаешь, они подались?

- В лес, - предположил Вилли.

- Бесполезно, не угадаешь. Это же русские! Они пробрались на аэродром, пристукнули чем-то спящего часового, двое забрались в истребитель, а третий остался с автоматом на земле. Ясно, что один из них был лётчиком, но всё равно это была бессмысленная затея. Может быть, давно готовились к такому побегу, заранее распределив роли, чтобы с риском, но сразу оказаться у своих.

Герман привычно пригладил волосы, как всегда, когда его что-то волновало.

- Кончилось всё так, как и должно было кончиться: мотор они завели, как сумели разместиться вдвоём – не представляю, вырулили на взлётную полосу, разогнались, чуть взлетели и почти тут же рухнули, погибнув под обломками сгоревшего самолёта. Может быть, один лётчик и улетел бы, но его всё равно бы догнали. А третий, что остался на земле с автоматом, отстреливался до конца, никуда не ушёл. Видно, на него выпал жребий прикрытия отлёта.

Вилли после некоторого молчания слегка подтрунил:

- А ты говоришь: ждали и терпели.

Оправдываясь, Герман ответил:

- Так ведь это только один случай. Он не характеризует нацию, как ты изволил выразиться раньше.

Вилли согласился и с ним, и с собой:

- Наверное, так, - и тут же поправился: - Хотя, может быть, в чём-то и характеризует. Погибшие ведь тоже русские?

Герман приподнялся, взмолился:

- Слушай, у меня глотка пересохла от болтовни, я же не Геббельс, хватит! И вообще, я уже созрел: пора в сортир. Пойдём?

- Пойдём, - охотно поддержал его Вилли. – Мне тоже уже невтерпёж.

Оба разом гибко соскочили на пол, мягко самортизировав, и пошли к выходу, впереди – нетерпеливый Герман. Встречавшиеся в проходе и на выходе из барака немцы уступали им дорогу, слегка отворачивались, исподтишка с любопытством рассматривая уже, наверное, всем известного лагерника в штатском. Было неприятно под этими взглядами. Вилли по-прежнему не чувствовал в них симпатии, а только холодную оценку и убегающий от встречи взгляд. «Чёрт с ними!» - решил он.

К вечеру капель поутихла, но воробьи не угомонились и всё так же с пронзительным чириканьем сражались за места под крышами, переругиваясь и на скатах крыш, и на земле, и на провисших проводах недействующей электропроводки. Лужи почернели от холода, пожухлая жёлто-коричневая прошлогодняя трава, продираемая новой ярко-зелёной, ещё короткой, застыла, закостенела. Заметно похолодало, туман так и не сел, но дождя не было. «Мерзкая погода, мерзкий лагерь, мерзкое состояние, что ещё мерзкое? Всё!» - охарактеризовал Вилли окружающий мир.

Пошли к сортиру на краю лагеря.

- Далековато, - определил Вилли.

Герман согласился:

- Да. Большинство не ходит. Особенно ночью, предпочитая гадить под дверью барака или у стен: переняли русские привычки.

Сортиром оказалось капитальное кирпичное сооружение, побелённое изнутри, с маленькими оконцами и длинным рядом отхожих дыр с подставками для ног, разделённых барьерами до головы. Шаги гулко отдавались под крышей, как и все остальные звуки, сопровождавшие человеческие испражнения. Но было чисто.

Вилли даже приглушил голос.

- Здесь, наверное, страшновато ночью как в склепе. Поневоле не уйдёшь дальше барака. Хорошее место, чтобы без лишнего шума пристукнуть кого надо.

Герман согласился:

- Хорошее. Но я всё равно хожу сюда, не могу под дверь, хоть убей.

Кончив, пошли назад.

Глава 3

- 1 –

Штурмбанфюрер Шварценберг не обманул: уже на следующий день к вечеру Визерман принёс Вальтеру хорошо уложенный, видно, только что со склада, чёрный мундир и даже поношенные, но ещё целые, сапоги. Взамен забрал штатскую одежду Вилли, включая и ботинки, и, не вступая в объяснения, удалился, явно недовольный, что, впрочем, нисколько не взволновало друзей. Вилли был рад привычной для него одежде. Мундир оказался абсолютно новеньким, и, разворачивая его, Вилли не удивился бы, если бы увидел на нём свой Железный Крест – до того уверовал в неограниченные возможности Шварценберга в этом лагере. Однако Креста не было, а вот знаки различия гауптштурмфюрера лежали внутри, и Вилли сразу же решил, что обязательно их пришьёт. Хотя теперь они и ни к чему, но пришитые знаки и мундир в целом давали возможность не выделяться. Этого он больше всего и хотел, всю свою жизнь бывший тенью других, запрятанный в своём шифровальном отделе, и вдруг здесь оказавшийся на виду, резко высветившийся и своей одеждой, и своим поведением, и сразу же влипший в историю, которая, вероятно, ещё отразится на его пребывании здесь. Порадовало и то, что всё пришлось впору. «Ай, да Шварценберг! Вот это сервис!» Немножко даже стало неудобно за такую незаслуженную заботу.

Глядя, как Вилли переодевается, удовлетворённо осматривая и приглаживая себя, Герман недовольно хмыкал, вертелся на своей койке в своём уже изрядно измятом и замызганном мундире и ворчал, брюзгливо скрывая свою зависть к новой одежде соседа.

- Теперь ты ничем не отличаешься от своих чёрных фольксгеноссе. Как это я с тобой разоткровенничался, даже душу выворачивал? Был бы ты в этой шкуре, ни слова не вытянул бы из меня! Не верю я вам, господа эсэсовцы-нацисты, сволочи и предатели! Скоты!

Вилли добродушно отругивался, чувствуя неискренность в словах Германа по отношению к себе: всё-таки ниточка между ними, и толстая, протянулась, и узелок завязался.

- Да ладно тебе! – успокаивал он друга. – Не форма определяет содержание, знаешь ведь?

- И содержание в тебе дерьмовое, - продолжал брюзжать тот. – Я бы тебя уложил тогда, если бы принял всерьёз. Радуйся!

- Радуюсь, что перестал быть заметным в этом мундире и что у меня сосед – отличный парень, - от удовольствия подольстил он другу.

- Подлиза! Не обманешь! – не сдавался Герман.

Так и переругивались, пока Вилли не переоделся и не забрался на свою кровать к отвернувшемуся тотчас же Герману. Теперь можно было спокойно и более основательно вспомнить всё, что случилось за эти дни, и подумать о будущем. Хотя думать вперёд, по всей видимости, не имело никакого смысла. За несколько дней он пережил столько, сколько не довелось за всю свою прежнюю тихую жизнь. Эти последние дни были отданы настоящей войне, и он стал понимать её жестокую сущность, когда всем, и жизнью тоже, управляет случай. Не смог только понять, зачем жизнь ему оставлена. Зачем убиты пехотинец на лестнице, Виктор, Эльза, зачем душевно искалечен и отлучён от неба Герман? Чего искали немцы в России, и почему теперь он и другие должны из-за этого торчать в этом лагере? Раньше он никогда не задумывался, как живёт, принимая всё как должное, и был доволен тем немногим радостям, которые выпали на его долю: хорошей едой по праздникам и справедливыми воспитателями в интернате и училище, своими успехами в спорте, потом – приютом у Эммы, спокойной и занимательной работой в отделе у Гевисмана, визитами к шефу, дававшими возможность вкусить и другой, более насыщенной и богатой жизни, которой он, однако, не завидовал, поскольку не мыслил такой для себя. Вся жизнь его, по сути дела, была определена правилами, которые не тяготили. Приученный к ограничениям с раннего детства, он никогда не хотел и не стремился их нарушить, принимая их как неизбежность для себя, такого как есть: безродного, выращенного заботами государства, той системы, которой управлял фюрер со сподвижниками. Они Вальтера сделали человеком и потому имели право требовать не только выполнения правил, но и саму жизнь. Близко общаясь с Гевисманом в последние годы, наблюдая его жизнь, Вилли не думал, что это несправедливо, что он тоже должен и имеет право так жить. Нет, он воспринимал различия как закономерное отражение их положения в обществе, их ответственности перед обществом, никогда не завидовал Гевисману и ему подобным и не осуждал их, тех самых нацистов и партвоенных бонз, о которых с таким презрением говорили и Виктор, и Герман. Но теперь и он стал смотреть на них другими глазами. Всего несколько дней войны встряхнули его дремавшую психику, усыплённую наркотическими проповедями и внушениями, допусками и поощрениями нацистского аппарата подавления и оболванивания. Всего за несколько дней ему довелось пережить и предательство, и незаслуженную награду, и разочарование кумиром, и бескорыстную дружбу, и опьянение ни к чему не обязывающей любовью, и женское отчаяние, и мужскую наглость силы, и ненависть, и отупляющее бессилие, не раз смотреть в глаза смерти, не хотеть её и не знать, как избежать. Он стал лучше понимать состояние душ и Виктора, и Германа, их озлобленность против тех, кто втянул их в войну, а потом предал и бросил на произвол судьбы и победителей, спасая свои шкуры и награбленные запасы. И всё же, окидывая теперь мысленно ретроспективным взглядом прошлую свою жизнь, он в ней ничего не жалел, но и не мог с уверенностью сказать, хотел ли бы теперь вернуться снова к такой, регламентированной во всём, спокойной и уравновешенной. За уверенность в сегодняшнем и завтрашнем дне приходилось платить всего лишь лояльностью и послушанием. Не делай рывков из общего строя, и ты будешь надёжно защищён властью хотя бы минимально, то есть, от материальной неустроенности, а проще говоря, - от голода и безработицы. Ему не тягостно было это подчинение, потому что долгое казарменное существование приучило к этому. Всегда находился кто-то, кто не только думал, как ему надо жить, но и заставлял так жить, и только такая жизнь давала право на спокойствие и уравновешенность во всём. В принципе, власть требовала совсем малого в тех измерениях, в которых он жил, и даже, более того, она облегчала жизнь, взваливая на себя обязанность - думать за него вперёд, а ему оставалось только что-то делать. И чем больше кто-то уклонялся от разработанных, нет, скорее, установившихся правил, тем хуже делал себе, да и соседу тоже. Против отщепенца восстаёт не только власть, но и этот задетый сосед, что чувствительнее. Лезь опять в проложенную колею, вот оно – твоё будущее. А рядом идёт другой, пути ваши параллельны и никогда не пересекаются, не обгоняй и не отставай, не лезь в соседнюю колею, что делать – тебе скажут, а ты живи дальше тихо и послушно, но с уверенностью в наступающем дне.

Вилли так привык к повсеместным заборам и шлагбаумам в своей жизни, что и в этом лагере, в отличие от Германа, не чувствовал себя уж очень ущемлённым и задавленным. За него и здесь думают, а он по привычке будет делать, что надо. Главное – не высовываться, это – основа его поведения, которую он выработал для себя ещё тогда, когда стал чемпионом и превратился вдруг на пике славы в изолированного одиночку в большом коллективе училища. Люди боятся и не любят не подобных себе, таких выдавливают в сторону, бреди рядом, если ты такой умный и исключительный, и не суйся к общей кормушке. Вот и здесь он невольно уже попробовал быть не таким как все и пока не уверен, впустят ли его назад в общую массу. Нет, теперь, когда он избавился от уличающей внешней формы, он и духом будет жить как все, как все здешние. И значит – спать? Пожалуй, это лучшее, что можно придумать лагернику, чтобы сократить тягучие дни подневольной жизни. Большинство пленных это давно уже усвоило и спало в любое время и столько, сколько принимал организм. «Я буду как все…» Засыпая, он ещё некоторое время слышал ворчанье и ворочанье Германа, а потом всё поглотили короткие и разносюжетные сны.

- 2 –

Невыносимо медленно потекла беспросветная, сонная и бездеятельная лагерная жизнь, засасывающая и отупляющая. По вечерам Вилли тоже перестал ходить в далёкий сортир, пристраиваясь, как и большинство, за дверью барака. Он всё лежал и лежал на своей койке, поднимаясь только на скудные обеды и ужины, – завтраки уже перестали давать – и с отвращением смотрел на приевшуюся унылую физиономию Германа, злясь на него и за его и своё бессмысленное спаньё. Мундир на нём от долгого лежания и постоянного верчения на койке стал мятым, а лицо быстро заросло щетиной, волосы на голове спутались, расчёсывать было нечем, да и не хотелось. Он теперь внешне не отличался от старожилов лагеря и от своего обретённого здесь друга.

В конце концов, привыкший к самодисциплине и самоконтролю, Вилли восстал против такой, утрированной до предела им же самим, жизни «как все» и решил как-то разнообразить её, чтобы и не выделяться, и не загнивать в постели, иначе можно скоро превратиться в элементарную скотину. Тем более что и загородка, и баланда-болтушка, и стойла-лежаки есть, осталось дело за малым – стать на четвереньки и замычать или захрюкать. Надо хотя бы привести себя в божеский вид, вытряхнуть постель и задавить вшей, которые уже не давали спокойно ни лежать, ни сидеть. Да и Германа нужно растормошить, тот больше страдал от вынужденного безделья и беспробудного сна и чах как птица с подрезанными крыльями в клетке.

Для начала то, что больше всего беспокоило, - вши. Эти серые мерзкие твари уже начали ползать по лицу и рукам, деля между собой территорию его, бывшего совсем недавно новым, мундира, зудели в волосах, нередко падали в миску с едой. Сначала было мерзко, потом он стал привыкать. «Теперь – бой, жить останется кто-то из нас», - твёрдо решил он.

- Герман, пойдём на солнышко бить вшей, - предложил вянущему соседу.

- Моих не тронь, - лениво ответил тот и отвернулся, выставив тощий зад навстречу притязаниям на его свободу.

Вилли решил не настаивать, и один вышел из барака и пристроился к ряду полуголых мужчин на солнечной стороне, старательно и неторопливо выбиравших из швов одежды вечных спутников скученной толпы давно не мытых людей. Присмотревшись к действиям соседа, он быстро перенял тактику борьбы и начал с нижней рубахи, подставив голое тело свежему ветерку и неяркому пока солнышку. Снова как все, в едином строю, с единой целью, ощущая локоть соседа и не мешая друг другу. Бей гадов! Скоро счёт перевалил за десяток, а он ещё не снимал брюки. В ожесточённой борьбе незаметно подошло время обеда. Даже не хотелось отвлекаться, он уже предчувствовал, как будет, наконец-то, спокойно спать этой ночью, освобождённый от кровопийц.

К обеду вышел и заспанный Герман, не забывший, однако, прихватить и миску друга. Вместе пошагали к кухне уже набитой тропой, торопясь в числе первых получить ещё не переболтанную похлёбку из концентратов хотя бы с несколькими волокнами тушёнки, - последним оставалась только мутная жижа непонятного цвета, вкуса и содержания. Чаще всего им везло, хотя многие караулили на площадке и выстраивались в очередь загодя. Помогали молодые ноги и реакция. И в этот раз они недолго стояли и ещё быстрее проглотили то, что им дали, вылизали ложки, привычно спрятав их за голенища сапог, и, поднявшись с каких-то ящиков, приспособленных под сиденья, снова пошли к баракам. Возвращаться в удушливые казармы не хотелось, не хотелось лезть на опостылевшие койки, дремать без сна и мыслей. Даже Герман замедлил ход, и этим воспользовался Вилли. Он обхватил друга за талию и увлёк к вошебойному конвейеру у стены, который во время обеда приостановил свою методичную и кропотливую работу, а теперь восстанавливал производительность с новыми силами и рвеньем.

- Давай, давай! – подталкивал он друга. – Что толку, если я выведу своих? Твои съедят нас обоих.

Он пристроился на какие-то кирпичи, прогретые солнцем и использованные, наверное, уже не одним затравленным лагерником, а рядом с ним, не возражая, умостился Герман, подложив под себя какой-то обрубок доски. Вилли принялся за уже знакомое дело, снова начав с нижней рубахи и снова найдя там нежеланных квартирантов. Герман во всём его копировал. Сначала работали молча, потом Герман стал что-то бормотать вполголоса, и Вилли различил счёт, но какой-то несуразный, переваливший уже за сотню.

- Что ты считаешь? – поинтересовался он. – Не может быть, чтобы ты набил уже столько.

Герман ухмыльнулся:

- А я их приплюсовал к сбитым самолётам.

Вилли захохотал, ненароком нарушив сосредоточенное молчание конвейера, смутился и негромко согласился:

- Правильно. Одна такая тварь вполне эквивалентна самолёту, и оружие у неё пострашнее пулемётов – тиф. Ты знаешь, что это такое?

- Ты, что ли, знаешь, просидев здесь всю войну? – гонористо возмутился Герман. – Я-то видел: и тифозные госпитали, и тифозные ямы с накиданными трупами, залитыми извёсткой, и тифозников, вернувшихся с того света с глазами, в которых одна пустота.

Ловко прищёлкнув ногтями пойманную вошь, он продолжал перебирать швы.

- Не у нас, - уточнил он. – В Люфтваффе всегда было чисто. У пехоты, да у русских пленных. В Польше видел наш госпиталь с оставленными тифозниками и надписью над входом «Внимание, тиф!». Думаю, русские не стали их выхаживать. Так что я знаю, а вот ты – вряд ли, - поддел он Вальтера.

Тот согласился:

- Да, я – только теоретически и не хочу знать на практике. – Объяснил свою позицию: - Обидно и позорно будет, если нас заедят вши, да ещё после войны, когда хочешь не хочешь, а надо начинать жизнь сначала.

Герман нехотя ответил:

- Придётся.

Когда покончили с одеждой, Вилли вопреки отговоркам и недовольству соседа настоял на чистке постелей. Скатав их вместе с матрацами в рулоны, пошли каждый со своим к выходу: впереди, естественно, строптивый и одновременно апатичный Герман. Хлопнула входная дверь барака, кто-то вошёл и предупредил: - Осторожно!

- Влипни в стену! – заорал Герман в ответ, очевидно, оживая от постельного прозябания и радуясь возможности хоть как-то подвигаться и разрушить гнусный ритм здешней жизни.

- Я же просил: осторожно! – повторил плохо видимый вошедший.

- А я же ска… а, это вы, Шварценберг? – узнал Герман. – Выселяем вшей. Надеюсь, на вас не успели переползти? Впрочем, и вши не любят чёрных мундиров: они на них хорошо видны, - начал он задираться. – Вы умеете их давить? Вы всё умеете давить…

- Не заговаривайтесь, вшивый ас Рихтгофена! – проскрежетал штурмбанфюрер сквозь стиснутые зубы, его сузившиеся глаза смотрели с ненавистью.

- Подумаешь, фюрер вшивого лагеря! – совсем распоясался Герман. – Смертельно не люблю, когда дорогу переходят чёрные кошки и эсэсовцы. Не вернуться ли нам обратно, Вилли? – ёрнически обратился он к Вальтеру и весело посмотрел на окаменевшего от неожиданности друга, приглашая и его присоединиться к опасной перепалке. Тот не поддался, для него это было бы слишком.

- Давай вперёд, - и он вытолкал Германа из барака. Потом, извиняясь, сказал Шварценбергу:

- Извините, господин штурмбанфюрер, нервы. У нас, молодых, они сдают раньше. – И тут же попытался замять неприятный инцидент, обратившись с отвлекающей просьбой:

- Не могли бы вы помочь мне привести себя в порядок? Стыдно ощущать себя неряхой в офицерской форме. Я был бы вам очень признателен.

Шварценберг расслабил мускулы лица, невидяще посмотрел на Вилли, потом, вернувшись в своё нормальное ровное состояние, слегка даже изобразил улыбку, ответил с чувством облегчения и благодарности за избавление от неприятной стычки.

- Да, мы не должны терять духа и вида ни при каких обстоятельствах. – И тут же добавил угрожающе: - Жалко, что не все это понимают. Очень жаль!

Он снова потемнел лицом, вспомнив о только что причинённой обиде, но опять быстро совладал с этим чувством и посоветовал:

- Обратитесь от моего имени к дежурному вещевого склада. Вы знаете, где это?

- Да, знаю.

- Он даст вам бритву, мыло, воду. Извините, я сюда по делу. Хайль!

- Спасибо, господин штурмбанфюрер. Ещё раз извините за Зайтца. Он просто сломался.

- Тем он и опасен, - не принял извинения Шварценберг. – До свиданья.

- До свиданья.

Весь потный от внутреннего напряжения Вилли вышел из барака, поискал глазами Германа, нашёл его спокойно сидящим на своём рулоне под окнами барака, подошёл к нему.

- Улаживал семейные ссоры? – неприязненно спросил Герман.

- А ты как думал? – ответил Вилли. – Я уже раз попробовал поссориться, ты видел. Больше не хочется.

Герман вздохнул:

- Если бы ты знал, как мне уже всё надоело!

Вилли посмотрел на него внимательно, отметил мелкие грязные морщинки у глаз, скорбно опущенные уголки губ, заострившиеся нос и скулы, свалявшиеся пряди волос, влажные на вид и свисавшие как попало. «Не нравишься ты мне, друг мой!» - подумал про себя, а вслух спросил бодро:

- Надеюсь, это не помешает нам как следует вычистить постели? Ну, что, принялись?

- Ох, как ты мне надоел! – тихо и обречённо согласился Герман. – Пристал как вошь!

- Вставай, вставай! – поторопил Вилли. – Я – не Шварценберг, меня не заведёшь. Работай. Ну!

- Эксплуататор! – Герман не мог не оставить за собой последнего слова.

- 3 –

С постелями управились быстро, уложили их, и Герман сразу улёгся, а Вилли отправился в вещсклад, представлявший собой небольшой оштукатуренный дом у ворот лагеря, стоявший так, что весь он был за пределами лагеря, а дверь выходила на лагерную территорию и с двух сторон имела зарешёченные окна.

Когда Вилли подошёл, дверь была открыта, а перед нею, опершись на неё, сидел на табурете оберштурмфюрер и безучастно наблюдал за жизнью в лагере и приближавшимся гауптштурмфюрером.

- Меня направил к дежурному Шварценберг, - сказал ему Вилли.

Оберштурмфюрер, не поднимаясь, молча указал внутрь помещения. Вилли вошёл и увидел справа открытую внутреннюю дверь, а за ней – маленькую комнату, заставленную стеллажами с какими-то тюками и алюминиевой посудой. Против входа стоял стол с облезшей белой эмалевой краской, за столом сидел ещё один оберштурмфюрер в расстёгнутом мундире, просматривающий какие-то бумаги.

- Меня направил Шварценберг, - повторил Вилли и ему.

Оберштурмфюрер поднял подстриженную аккуратным ёжиком голову с длинным носом и тонкими губами, несоразмерными с угловатой массивной челюстью. «Ну и страхолюд!» - определил Вилли.

- Зачем? – спросил оберштурмфюрер.

Этот тоже не поднялся, даже не застегнул мундира перед старшим по чину, также был немногословен, как и его напарник у входа. «Да, эти, как всегда, хорошо чувствуют, кто власть», - подумал Вилли.

- Мне хотелось бы привести себя в порядок, побриться и помыть голову, - ответил он.

Некоторое время дежурный молча изучал просителя, потом резко поднялся из-за стола и вышел из комнаты так, что Вилли пришлось посторониться, бросил через плечо, как приказал:

- Пошли.

Зашли в комнату напротив. Здесь не было стеллажей, стоял шкаф, маленький столик у стены с несколькими табуретками вокруг, сияла белой эмалью раковина со сверкающим краном над ней, и выше – большое зеркало на стене. В углу прямо на полу стояла электроплитка и рядом – жёлтый эмалированный бачок, закрытый крышкой.

Оберштурмфюрер открыл шкаф, достал оттуда бритвенные принадлежности, направил бритву о висящий внутри ремень, перекинул через плечо полотенце, ногой пододвинул к раковине одну из табуреток.

- Садись, - пригласил он коротко.

Приём был явно недружелюбным и к разговорам не располагал. «Ну, что ж, помолчим», - решил Вилли. Он не ожидал, что придётся бриться не самому, но не возражал, посчитав, что здесь так принято. «Лагерный сервис!»

Оберштурмфюрер медленно и обстоятельно, не глядя на клиента, подготовил всё необходимое, теми же замедленными движениями аккуратно намылил щёки, подбородок и шею Вилли и приступил к бритью.

- Ты узнал его? – послышался голос от входной двери.

- Да, - ответил парикмахер и тут же резко и зло спросил у Вилли:

- Ты зачем угробил Ганса?

Вилли почувствовал, как двигавшаяся по щеке бритва остановилась ниже скулы на горле. «Влип!» - промелькнуло в голове и сразу же стало мокро между лопатками и в подмышках.

- Отвечай, я жду! – поторопил парикмахер.

«А что отвечать, и поможет ли?» Мысли путались, лихорадочно перебивая друг друга.

- Я не убивал, - не сказал, а прохрипел Вилли. – Он просто неудачно упал. Все видели, как он пошёл на меня с ножом, что мне оставалось делать? – оправдывался он под угрожающей бритвой. – Я только ударил. – И тут же добавил другое, контратакующее: - Не забывайте, что меня послал сюда Шварценберг. Значит, я ему нужен живой, и он знает, как было дело.

С облегчением почувствовал, как бритва ушла от горла, можно вздохнуть, перевести дух. Оберштурмфюрер, не закончив, вытер бритву о полотенце, положил её в раковину, сбросил на плечо Вилли полотенце, глухо сказал: - Управляйся сам. Вода для головы в бачке.

«Да-а. Ещё немного и вместе со щетиной сбрил бы голову», - с холодящим страхом подумал Вилли. «Вот тебе и сервис». Посидел немного, успокаивая дрожь в руках. Из зеркала смотрело незнакомое испуганное лицо в пегой щетине с отросшими на уши полуседыми волосами. Пережитой страх медленно уходил из глаз, и лицо становилось знакомым. «Сейчас я тебя совсем родным сделаю», - пообещал ему Вилли.

Хотелось скорее уйти отсюда, но он пересилил себя, быстро побрился, не стал греть воду и вымыл голову холодной из-под крана. Всё равно почувствовал себя как заново родившимся. Даже случившееся не представлялось теперь таким уж страшным, и всё равно хотелось скорее уйти. Он знал, что никогда больше не придёт сюда, как бы ни зарос и ни запаршивел.

На выходе поблагодарил оберштурмфюрера, снова сидящего за столом с бумагами:

- Спасибо.

Тот не ответил, как будто здесь никого и не было. «Чёрт с тобой, фашистская морда!» - мысленно простился Вилли.

Солнце уже садилось, окрашивая закатной кровью окна вещевого склада. На площадке скапливались пленные в ожидании вечерней похлёбки, а главное – хлеба и кофе, который только назывался так, а состоял на сто процентов из пережжённого ячменя. Но всё-таки это было редким разнообразием в их застойной жизни, возможностью хоть ненадолго прервать невесёлые мысли и тревогу за будущее. Германа не было. «Проспит ужин», - подумал Вилли, - «надо идти будить». Он уже начал привыкать к опёке над другом, и она не была в тягость, а, наоборот, стимулировала собственную инициативу, желание наладить жизнь здесь, дожить до свободы.

Почти вбежав в барак, Вилли стянул сопротивляющегося друга с кровати, и они пришли уже в числе последних, отстояли длиннющую очередь и получили только хлеб и эрзац-кофе, который основательно остыл, но, всё же, приятно согревал ладони через железную кружку. Зато были места спокойно посидеть, посмаковать. Молча съели хлеб и выпили кофе с сахарином. Вилли не стал рассказывать о своём очередном приключении, а Герман не обратил внимания на его обновлённый вид.

Наконец-то звёзды высыпали на небо. Ушедший туман впустил ночной холод, пришлось поднять воротники кителей, скрючиться и засунуть руки под мышки. Уходить не хотелось. Вдвоём им даже молчать было не в тягость. Прожектора на угловых вышках высветили замершие бараки, переполненные переработанными газами и временно умиротворённой стеллажированной плотью. Герман стал поёживаться.

- Что, пойдём? – предложил Вилли.

- Подожди, - попросил тот. – Неуютно как-то у меня на сердце.

Он вздохнул:

- Ем, сплю, сижу с тобой, а как будто это уже не я, а только моя оболочка. А душа улетела.

Он взглянул на небо.

- Говорят, что мигающие звёзды – это души умерших. Может, и моя уже там.

- Ты же не умер, чего болтаешь? – рассердился неожиданному пессимизму друга Вилли.

Тот совсем мрачно определил:

- Тут, в лагере, полно мертвецов.

Вилли решительно поднялся, прикрикнул:

- Хватит киснуть! Поели, полюбовались миром, пора и на покой. Пошли.

- Пошли, - согласился Герман. – Мне всё равно.

- 4 –

В эту ночь Вилли и вправду спал спокойно, без снов и, наверное, не переворачивался ни разу, проснулся впервые только тогда, когда начал сереть новый день. Уже было невмоготу, надо было идти за дверь. Полежал ещё немного в тепле, потом решительно откинул одеяло, спустился на холодный пол, кое-как напялил сапоги на босу ногу, накинул китель и пошлёпал без штанов. Светила яркая луна, было полнолуние, даже свет прожекторов не утишал её сияния. Пристроившись за дверью и вздрагивая от утренней прохлады всем телом так, что член в руках трясся и разбрызгивал струю во все стороны, он справил нужду и с облегчением почти побежал назад, стуча зубами, содрогаясь и путаясь коленками. Снова засунул сапоги под матрац в ногах, китель – на одеяло, сам – под него. Поворочался, устраиваясь и прогоняя дрожь, подтыкая под себя одеяло со всех сторон, затих, но сон не шёл. Что-то тревожило. Повернулся к Герману, того не было. «Пошёл в сортир, аристократ», - подумал он. «Долго ходит, пронесло, что ли?». Совсем согрелся и не заметил, как заснул, а когда кто-то разбудил его, тряся за плечо, в казарму уже заглядывало решётчатое солнце. Перед лицом маячила небритая круглая физиономия артиллерийского капитана, спавшего в самом углу барака.

- Что? Какого чёрта? – ругнулся со сна Вилли.

Капитан вполголоса, совсем приблизив голову, сообщил:

- Твой дружок повесился в сортире. Там толпа собирается, уносить будут, - и он тихо ушёл в свой угол, как будто и не приходил, и всё это – сон, пришедший, наконец, под утро. «Если бы сон!» - с горечью подумал Вилли.

Он не помнил, как одевался и бежал, сбивая росу, к сортиру. Вход заслоняли глазевшие пленные, а поверх их голов он увидел свесившуюся набок и вперёд голову Германа, подвязанную каким-то шнуром, с посиневшим лицом и высунутым разбухшим фиолетовым языком. Ниспадавшие волосы закрывали глаза. Всё это было нереально, неправдоподобно, несправедливо, до боли обидно. «Проспал друга!» - ругал он себя. - «Как же так, Герман?». Вспомнился вдруг вечерний странный разговор об улетевшей душе. «Потерял себя» - понял он, - «отказался и от бренного тела?»

Решительно растолкал стоящих, подошёл ближе. Герман висел, почти касаясь ногами порога. Верёвка была закреплена за раму маленького оконца с выбитыми стёклами над входом. Вилли обхватил друга за талию, достал из кармана нож, тот самый, что был в руках штурмфюрера и который он подобрал незаметно, когда все, не оборачиваясь, уходили тогда от них. Теперь пригодился. Решительно резанул по верёвке и неловко подхватил обмякшее тело, оказавшееся вдруг очень тяжёлым и расплывающимся.

- Куда?

Перед ним стоял, профессионально широко расставив ноги и засунув руки в карманы штанов, парикмахер. Не отвечая, Вилли понёс тело друга головой вперёд наружу мимо вынужденного посторониться оберштурмфюрера и бережно положил неподалёку на траву. Душили слёзы, ничто вокруг не воспринималось. Достал из нагрудного кармана большой носовой платок, сохраняемый на всякий случай в чистоте - и этот случай настал – приподнял голову Германа, и рука ощутила что-то липкое, посмотрел – на ладони была кровь. Раздвинув волосы на затылке мёртвого, увидел большую припухлость с запёкшейся кровью, которую он сейчас содрал, и кровь засочилась. «Они его убили!» - понял он. – «А потом повесили! Палачи! Повесили ещё живого, без сознания. Изверги!». Вилли осторожно накрыл лицо друга платком и завязал концы сзади на шее и голове, чтобы страшного лица не было видно. Услышал приближающиеся шаги, насторожённо приподнялся с колен на ноги. К нему приближался Шварценберг, сопровождаемый обоими оберштурмфюрерами. Вилли ждал. Когда Шварценберг подошёл, они глазами сказали друг другу, что знают правду.

- За что? – с натугой спросил Вилли.

Шварценберг, не отвечая, повернулся и ушёл, прикрываемый со спины тем, кто убил Германа, и не по собственной инициативе, а по приказу своего шефа. В этом Вилли не сомневался. Это была расправа за непослушание, за желание вырваться из-под власти тех, кто так бездарно правил страной и войной и кто не хотел отдавать агонизирующую власть даже здесь, в плену. Своими судорогами она ещё несла смерть.

Теперь ничто не мешало похоронить друга как полагается. Вилли поднял мёртвое тело и дотащил его до ворот лагеря - ему никто не помог – где подозвал часового и показал на Германа, объясняя и словами, и жестами необходимость похорон. Тот позвал из комендатуры капрала, который в свою очередь посмотрел и послушал и, очевидно, поняв просьбу Вилли, снова ушёл в комендатуру, а Вилли остался терпеливо ждать. Спустя некоторое время капрал вышел снова, показал приподнятой рукой «всё в порядке, жди» и заговорил с часовым, изредка поглядывая на Вилли и лежащее тело Германа. Пришёл кем-то осведомлённый Визерман, спросил:

- Что вы хотите?

Вилли спокойно ответил:

- Похоронить Зайтца по-человечески: в гробу и на кладбище.

Визерман, нервно передёрнув верхней губой, засомневался:

- Не знаю, удастся ли. Почему вы не обратились ко мне?

Вилли упрямо ответил:

- Я хочу это сделать сам.

Хорошо, что к воротам подкатил форд с кузовом, покрытым брезентом, и не надо больше было ни о чём говорить. Часовой открыл ворота, что-то сказал шофёру в окно кабины, тот стал разворачиваться задом к выходу, а капрал в это время о чём-то переговорил с Визерманом.

- Они всё же прислали машину, чтобы отвезти вас на кладбище. Думаю, это потому, что в первый раз. – Жёстко усмехнулся: - Вашему подопечному повезло. - Хотел уйти, Вилли остановил:

- Помогите мне.

Не скрывая неудовольствия, Визерман помог ему поднять тело Германа в открытый шофёром кузов и тут же торопливо ушёл, а Вилли залез к Герману, закрыл за собой борт и зря, потому что часовому пришлось лезть уже через верх – капрал приказал ему сопровождать живого, сопровождающего мёртвого. Завелся мотор, и поехали. Вилли сел на дно и придерживал голову друга на коленях. Часовой закурил, предложил Вилли, тот отрицательно замотал головой. Где-то остановились, от какого-то здания подошли двое солдат, откинули борт, потом принесли гроб, видно, из армейских запасов, задвинули его в кузов мимо лежащего Германа, снова закрыли кузов, что-то крикнули шофёру, приветственно помахали руками часовому и почти ушли, как Вилли спохватился и закричал:

- Стой, стой!

Солдаты обернулись, что-то громко заворчал шофёр в кабине. Вилли показывал, что ему нужны гвозди и молоток. Один из солдат сходил куда-то, принёс, шофёр заглушил мотор. Вилли с трудом открыл крышку гроба, наживлённую двумя гвоздями, в два приёма уложил в гроб Германа, стараясь не причинить ему боль, сложил ему на груди руки, перекрестил, произнёс последнее «аминь», закрыл крышку и стал её приколачивать. Часовой помогал, придерживая за край. Солдаты о чём-то переговаривались с ним и с шофёром, спокойно ожидая, когда Вилли кончит. А он, закончив, тут же показал, что ему нужны ещё лопата и крест. Про лопату они поняли сразу по характерным жестам рук и ног, а крест пришлось чертить на пыльном борту кузова. Нет, они не возмутились, не стали возражать и негодовать на неумеренность требований немца. Они были солдатами и не раз, наверное, хоронили своих, зная, что каждый раз это было одинаково тяжело и одинаково необходимо потому, что каждого стережёт косая, и надо, чтобы и его, если, не дай бог, придётся, отдали земле, как подобает. Потому, не возражая, принесли сапёрную лопату и толстые гладкие штакетины, снятые с чьего-то забора. Один распилил их, а второй сбил крест и подал Вилли вместе с плотницким химическим карандашом. Вдоль всей средней перекладины Вилли вывел: «Герман Зайтц, ас Рихтгофена, 44 победы, 1945 г.». Потом они поехали на кладбище, которое оказалось недалеко. Здесь, выкопав по очереди с часовым неглубокую могилу, опустили гроб с Германом, засыпали землёй, часовой даже выстрелил в небо трижды из своего карабина, а Вилли постоял в последний раз на коленях над потерянным другом, шепча: «Прости, Герман!», и отправились назад. Часовой сел в кабину, а Вилли остался один в кузове. Держась за борт, он безучастно глядел на улицы и жителей, которые куда-то шли или убирали развалины, недоумённо смотрели на его чёрную форму, провожая взглядом машину. Видел ожившие деревья в густой листве и зелёную траву на газонах, женщин ещё в тёплой одежде и детей, играющих в войну с деревянным оружием, - всё было как в кино, не в этой жизни. Очень быстро приехали в лагерь. Когда он снова оказался за воротами в зоне, то подумал, что имел возможность спрыгнуть с машины и не возвращаться, и не сделал этого, даже не подумал, до того крепко засела в нём внутренняя дисциплина, насаженная такими как Шварценберг, и что теперь ему будет трудно, очень трудно в лагере.

- 5 –

В эту ночь он не спал. Не потому, что память обременяли мысли о смерти Германа и о собственной судьбе, хотя и это было, - он просто боялся прихода гестаповцев. Хорошо, что у него есть нож. Просто так они его не возьмут, он поднимет на ноги весь барак, только бы не заснуть. И всё же сон пересилил, Вилли заснул, но уже под утро, и проспал кофе, весь день был как ватный, никуда не отходил от барака, жался к людям и всё грелся на солнышке. Никто к нему не подходил: он снова оказался на виду и был опасен. В следующую ночь Вилли не вытерпел и напросился в соседи к капитану в угол, где тот тоже спал на верхней койке, а рядом с ним была свободная.

- Здесь никто не ложится в центре, - сказал тот, - чтобы не быть на виду. Вдвоём ещё ничего, а одному неуютно. Устраивайтесь рядом.

По случаю переселения капитан тоже перетряхнул свою постель, уложил и ушёл, не сказав больше ни слова.

Но и в эту ночь на новом месте Вилли спал тревожно, вернее, даже не спал, а подрёмывал, не успевая досмотреть ни одного из коротких снов. Только под утро, сломленный, наконец, усталостью, заснул по-настоящему и опять проспал завтрак, поднявшись только тогда, когда солнце через запылённые и зарешёченные окна накалило воздух в бараке так, что дышать стало трудно, а подушка под щекой взмокла. Выбравшись наружу, он был встречен радостным верещаньем воробьёв и омыт бодрящими чистыми лучами солнца и свежим утренним воздухом, ещё сохранившимся в редких каплях росы на чуть пробивающихся стрелках травы под стенами барака. Всё это начисто смыло страхи, так густо громоздившиеся ночью, в темноте, и Вилли широко и глубоко вдохнул несколько раз и просветлел и душой, и лицом, решив, что жить всё же можно и нужно, и вообще, пусть будет, что будет, не надо заранее ждать, надо жить, и жить сейчас. Сразу вспомнился Герман, сердце сжалось, кровь подступила к голове, в глазах засвербело. Ещё одна утрата, снова бессмысленная и никому не нужная. Несправедливо, что гибнут сильные духом, а такие как он, приспосабливающиеся, продолжают ухудшать род человеческий. Его жизнь не стоит жизней Виктора и Германа. Они стали последними жертвами бойни, развязанной шварценбергами, и осквернением их памяти были бы теперь любые компромиссы с такими как штурмбанфюрер и его подручные.

Весь день Вилли ходил по лагерю сонный и вялый, мало лежал, вымеривая тропинки и дорожки между бараками в унисон с медленно текущими мыслями и воспоминаниями, перескакивающими с прошлого на настоящее, и почему-то всё время вертелись в памяти жуткие сцены наказаний кадетов розгами. Ясно виделись боль и стыд в глазах ребят и деловитость истязателей, слышались крики, всхлипы, плач и мольбы и равномерный посвист берёзовых мочёных розог. Вилли никак не мог отогнать этих воспоминаний, перебивающих все остальные.

Обедал он самым последним, да и есть по-прежнему не хотелось, не помнил, что и ел. Весь день провёл в таком состоянии, что будто вообще был один в этом лагере. Чуть стемнело, не ожидая вечерней похлёбки, ушёл в барак и залёг на своей новой койке всё в той же апатии и в веренице путаных воспоминаний, безостановочно теснящих друг друга и не оживляющих мозга. Незаметно заснул. Мёртвый пехотинец с лестницы всё же добрался до него и, глядя матовыми неподвижными глазами, неимоверно дёргал за рукав, сотрясая всё тело Вилли, и тот, чтобы удержаться, вцепился в лестничную клетку, но силы убывали, и он чувствовал, что вот-вот сорвётся. И сорвался, беззвучно закричал… и открыл глаза. Над ним в темноте низко склонился капитан, тряся за плечо. Вилли с трудом осознал, что это именно он, а не пехотинец, и медленно пришёл в себя, чувствуя липкую испарину на шее и лбу.

- Вставайте, гауптштурмфюрер! Подъём! Только тихо! Очнулись?

Тут же мелькнуло подозрение: «Неужели и этот из банды Шварценберга?»

- Зачем? – насторожённо спросил он.

Ещё ниже наклонившись к нему, капитан шёпотом успокоил:

- Ничего особенного. Вас хочет видеть Гевисман.

От неожиданности Вилли приподнялся на локтях:

- Как Гевисман? Он здесь?

Капитан положил руку ему на грудь:

- Тихо, тихо. Здесь. И давно. Раньше вас. – Он сел на свою кровать, видно стало, что он одет и обут.

- Одевайтесь и идёмте. Приказано доставить вас, как стемнеет. Уже пора.

Вилли быстро одевался и лихорадочно думал, что может дать ему эта встреча, и как себя держать после их последнего разговора, когда думалось, что расстались навсегда. Значит, того не было в транспортёре, удрал в танкетке. «Этого поступка Господа Бога я не могу понять» - посетовал на Всевышнего. Безусловно, возникнет необходимость объяснения: как оказался здесь, когда хотел и клялся пожертвовать жизнью за рейх, даже получил за это осязаемые авансы. «Говорить ли о посещении виллы?» Все эти мысли вертелись в голове, не закрепляясь сколько-нибудь удовлетворительными ответами. В конце концов, Вилли решил положиться на импровизацию при встрече. Да и вообще – может быть, его зовут на суд и расправу, а не на расспросы, и Гевисман здесь заодно со Шварценбергом.

- Пошли. Я готов.

Он мягко на руках спружинил на пол и, крадучись, пошёл впереди капитана на выход. Все спали.

- 6 –

Их встретила слегка ущербная луна, перечёркнутая узкими облаками, и мутные звёзды, ещё не набравшие света и затенённые уходящим влажным воздухом и притушающим светом прожекторов. Ото сна, ночной прохлады и неизвестности зябко передёрнуло. Он привычно перед встречей с начальством выправил мундир, повернулся к капитану.

- Куда идти?

Тот вышел вперёд, приказал:

- За мной. Старайтесь не шуметь.

Пошли по направлению к вещевому складу, пришли, вошли внутрь, где в свете лампочки в мягком кресле теперь сидел американский сержант-негр. Капитан постучал в дальнюю дверь справа, рядом с сержантом, из-за двери глухо послышалось:

- Войдите.

Сердце у Вилли забилось сильнее, он весь подобрался, сжался как пружина.

Вошли. В маленькой комнатке, такой же, как и та, что занимал штурмфюрер-кладовщик, рядом стояли железная кровать, застеленная байковым одеялом, стол, два стула и шифоньер. В углу был маленький умывальник, а над столом на длинном шнуре свешивалась лампочка с отражающим абажуром из жести. В свете её на одном из стульев сидел и улыбался навстречу одними губами Гевисман в расстёгнутом мундире. На столе перед ним ничего не было.

- Благодарю, капитан. Вы свободны.

Тот щёлкнул каблуками, резко склонив голову, и, молча, вышел.

И снова они вдвоём, как раньше. У Вилли даже потеплело в груди, глаза вдруг подёрнулись влажной пеленой симпатии к этому человеку, вернее, к тому прошлому, что с ним связано.

- Здравствуйте, Вилли, господин гауптштурмфюрер, - с едва уловимой иронией первым поздоровался Гевисман.

- Здравствуйте, господин штурмбанфюрер! – поспешно ответил Вилли.

Гевисман улыбался. Он тоже был рад этой встрече.

- Садитесь, - пригласил, указывая на второй стул, и когда Вилли присел напротив, сказал с показным удивлением:

- Кто бы мог подумать, что военнопленный, наделавший столько шума в лагере своими неординарными поступками и завоевавший уважение охраны, - наш тихоня Вилли? Я не сразу поверил, когда узнал, что это вы! А когда точно удостоверился, сразу же попросил привести вас сюда.

Вилли не поверил ему. Пелена симпатии спала.

- Как это ни прискорбно, - продолжал обнаружившийся шеф, - но я ещё тогда мысленно простился с вами. И вдруг вы здесь! Я искренне рад этому.

Он и на самом деле был рад тому, что его непредсказуемый подчинённый оказался таким же слабым и понятным как все, с кем приходилось встречаться и работать, и уже потому дорог и приятен. К тому же, Вилли был не только хорошим знакомым, но и подчинённым, ему Гевисман мог доверять вдвойне, не опасаясь предательства, привычного для их среды. Он и вправду был рад настолько, конечно, насколько это было возможно для него.

- И всё же, что заставило вас оставить вашу крепость, которую мы с вами выбрали и укрепили с такой тщательностью, и где вы решили, не посоветовавшись предварительно со мной - а я был бы, сознаюсь, против - кончить счёты с жизнью во славу и в защиту фюрера, от которого, кстати, получили кое-какие авансы за это, не так ли?

Гевисман слегка улыбался, сопровождая свои вопросы жёстким взглядом прищуренных глаз. Конечно, чтобы совсем доверять теперешнему Вилли как прежнему, надо узнать досконально, как тот оказался здесь, если должен был умереть там. От Вилли же теперь требовалась беспроигрышная правдоподобная версия ценою в его жизнь. Уже готовый начать объяснения, он чуть было не забыл про мину в ящике с боеприпасами и снова и снова лихорадочно вспоминал всё, что с ним случилось и о чём можно рассказать. Отвечать надо было без заминки, и не сбиваясь.

- Когда взорвался наш бронетранспортёр, - начал он медленно, - я думал, что это русские добрались до квартала, и приготовился к встрече. Но их не было ещё долго, почти до вечера, а я всё ждал и не решался выйти посмотреть, что с бронетранспортёром, тем более что в нём не слышалось никаких признаков жизни. Скорее всего, он стал жертвой шального снаряда.

Вилли судорожно сглотнул, выложив первую ложь, и продолжал:

- Моего глупого решения оказалось мало: русские танки пошли по улице на большой скорости, не обращая внимания на мою безуспешную стрельбу сбоку. Так продолжалось, пока мне не удалось подбить один из них. Он сбросил гусеницу и на полном ходу развернулся в мою сторону. Я видел, как дуло пушки вытянулось ко мне, и его чёрный зрачок заглянул мне в душу. Я не выдержал и убежал из квартиры на лестницу. И вовремя! Тут же следом раздался взрыв неимоверной силы…

Гевисман хмыкнул, быстро взглянул на Вилли и тут же отвёл глаза.

- Мимо меня пролетела входная дверь, - врал Вилли, - а следом за нею, уже ничего не соображая от страха, я выскочил во двор, чихая и кашляя от пыли.

Он немного передохнул от собственного вранья, не смея посмотреть на Гевисмана, и, собравшись с духом, продолжал дальше нанизывать ложь на правду.

- Так я оказался полностью безоружным, и желания отдать жизнь в таком состоянии, без сопротивления, за что-либо или за кого-либо уже не было. Оказалось, очень трудно пойти на смерть безоружным, не то, что в бою. Совсем не было сил и воли выйти с голыми руками и встать перед танками. - Вилли даже вдруг стало обидно за себя.

- И я пошёл, но не на танки, а к себе домой. Сразу это не удалось, пришлось дожидаться темноты в каком-то подвале под грохот гусениц и колёс. Я слышал даже топот бегущих русских.

Подумалось: «Неужели верит? Как бы не переборщить!»

- Уже в полной темноте, - рассказывал он почти правду, - я добрался до своего дома, и напрасно: он оказался разрушен, рухнул как раз тот угол, где была наша квартира. Что с фрау Эммой, не знаю. Я ушёл оттуда сразу же, боясь встречи с русскими, хотя там копались какие-то люди, и решил, что мне надо идти на вашу виллу.

Гевисман встрепенулся, быстро спросил:

- И вы там были?

Теперь уже можно и посмотреть ему в глаза.

- Под утро. Уже рассветало. – Теперь нужно выдать главную ложь. – Но она тоже была разрушена. И так аккуратно, как будто всего лишь один снаряд или одна бомба попали точно в центр. Во всяком случае, мне так показалось, - подстраховался он, - потому что все остальные дома рядом были целы, и вокруг не было воронок. Я очень сожалею, господин штурмбанфюрер, но виллы больше нет, - горько вздохнул Вилли напоследок.

- Эльзу видели? – спросил Гевисман.

- Я никого не видел, только убитого Рекса во дворе.

Гевисман расширившимися зрачками, не видя, в упор смотрел в глаза Вилли, перебирая, очевидно, что-то важное в памяти.

- Так вы говорите, пострадал только дом? А бассейн? – уточнил он.

Вилли оторопел от неожиданного вопроса.

- Какой бассейн? Я не знаю… - растерявшись, промямлил в ответ.

Штурмбанфюрер опомнился, резко спросил:

- А как вы сюда-то попали?

Стало легче, уже можно было не врать, и он рассказал дальнейшее так, как оно было, без изменений, добавив только на всякий случай, что переоделся в полуразрушенном гараже на вилле, в который зашёл случайно. Хотелось верить, что всё сошло гладко. Наверное, так и было, поскольку Гевисман после некоторого молчания слегка хлопнул Вилли по колену и произнёс:

- Вам повезло. Судьба явно вам благоволит.

Он встал, прошёлся.

- Ну, а со мной проще. Мы на танкетке сразу же рванули навстречу американцам и шли на предельной скорости, не обращая внимания на стрельбу своих и русских, до тех пор, пока не напоролись на американские танки. Тут же сдались. Сопротивление было бы бессмысленным.

Он снова сел напротив Вилли, накрыл ладонью его руку, доверительно улыбнулся.

- Вместе нам здесь будет легче. Вы не откажете мне в помощи?

Вилли вскочил, щёлкнул каблуками.

- Рад служить! Вы можете рассчитывать на меня, - с готовностью чуть не прокричал он.

Гевисман потянул его за рукав, приглашая садиться.

- Ну-ну, не надо так рьяно. Теперь вы вправе и отказаться.

Снова внимательно и оценивающе посмотрел на своего визави, помолчал, что-то обдумывая.

- Мы ещё успеем обсудить наше сотрудничество.

Он встал. Вилли тоже.

- Я не могу вас уберечь от уголовников Шварценберга, - предостерёг будущего сотрудника, - по-моему, он и сам этого не может, дисциплина падает с каждым днём, а вы чем-то крепко насолили им.

Вилли пояснил:

- Они мстят мне за смерть Блюмке.

- Возможно, - согласился Гевисман. – Охраной и помощником вам будет капитан Шмидт, что привёл вас сюда. Ему доверяйте полностью. Он получил указания, и Бог вам на помощь! До свидания!

Он протянул руку. Впервые Вилли держал руку шефа в своей. Она была холодной и мягкой, пожатие почти не ощущалось.

- До свидания, господин штурмбанфюрер! – с чувством попрощался он.

- Спокойной ночи, Вилли! – дружески ответил шеф. – Спокойной ночи.

Когда Вилли уходил, американца в коридоре не было.

- 7 –

Выйдя, он глубоко вздохнул, посмотрел долгим взглядом на далеко-далеко перемигивающиеся звёзды, поёжился от ночной прохлады и спадавшего чувства напряжённости и двинулся к бараку. Рядом оказался капитан, неслышно возникший из тени.

- Капитан Шмидт! – утверждающе приветствовал его Вилли.

Тот приветственно козырнул, уточнил:

- Вам говорил обо мне штурмбанфюрер?

- Да, - подтвердил Вилли. – Спасибо вам. Надеюсь, я не буду в тягость.

- Не беспокойтесь об этом, - успокоил капитан, - думаю, мы подружимся, всё утрясётся.

Вилли воскликнул с надеждой:

- Надеюсь, очень скоро!

Теперь они везде были вместе, спали по очереди, но эсэсовцы ничего больше не предпринимали, и чувство опасности проходило. На третью ночь Вилли снова был у Гевисмана, снова его сопровождал Шмидт мимо зевающего развалившегося американца, и снова ушёл, оставив вдвоём.

- Вы не удивляйтесь, Вилли, нашим ночным встречам. Нет необходимости привлекать чьё-то внимание: слишком много разных людей в лагере, неясно, кто чего стоит, с кем можно строить новую Германию, а кого надо избавить от этого.

Гевисман сидел за столом. Перед ним стояла кружка с дымящимся острым забытым ароматом настоящим кофе, рядом – другая.

- Присаживайтесь, - пригласил он. – Пейте кофе.

Вилли сел, отхлебнул. Блаженное тепло окутало голову, разлилось по всему телу, глаза заблестели, он уже по-свойски посмотрел на хозяина. Тот не возражал, спросил вдруг о неожиданном:

- Скажите, Вилли, как вы расцениваете исход войны? Что можете сказать?

Подумалось: «К чему это он? Ещё проверка?». Слегка замешкался. Вряд ли он созрел для оценки такого большого события как война, и вряд ли Гевисману нужны его оценки. Но кое-какие вопросы у Вилли, конечно, возникали, особенно в последние дни, и многие благодаря встречам и разговорам с Виктором и Германом, разбудившим его зашнурённый чиновничий ум, и он пытался ответить на них самому себе. Ясно, что отвечать надо честно, да по-другому и не хотелось даже Гевисману.

- Я… не знаю… - промямлил он, в который раз начиная с этого удобного признания в собственной несостоятельности. Слишком глубоко въелись в его душу и мозг уроки Геббельса и жизни, когда лучше ничего не знать и ничего не видеть.

- Мы, конечно, обсуждали с молодыми офицерами… - осторожно продолжал он, решив всё же не брать только на себя всей ответственности за то, что скажет.

- … что случилось и почему, но всё так, между прочим, эмоционально, применительно к себе, без серьёзного анализа, не вникая глубоко в причины, - плёл Вилли прозрачную паутину ничего не значащего ответа. – Это больше смахивало на одностороннюю критику и обругивание. Но кое-что мне запомнилось, - начал он говорить по существу.

- Что именно? – тут же спросил Гевисман, наклонившись к Вилли.

Тот призадумался. С чего начать? Ему и самому хотелось лучше понять собственные ощущения от последних дней войны и её неожиданного конца. Но он не чувствовал себя способным на серьёзный политический анализ, а потому изложил правдоподобные истины, лежащие на поверхности и удобные всем.

- Прежде всего, я думаю, что в поражении виноват не народ, пожертвовавший всем, чтобы обеспечить победу, - выдал он первую сентенцию. – Это вина фюрера, который в какое-то время перестал быть вождём народа, перестал чувствовать пульс нации и, что страшно, - фронтов, - завершил вторую. Всё сказанное не тянуло даже на женский лепет.

Гевисман заулыбался, встал, заходил по комнате, заложив руки за спину. Ответ его устраивал, хотя он и понимал примитивизм анализа.

- Вы даже не представляете, Вилли, как вы меня порадовали, - похвалил он новоиспечённого исследователя. – Да, только Гитлер – причина нашего поражения. – Именно это он хотел услышать. – Некоторые поняли это ещё в 44-м году, и только дубовая тумба стола спасла его от справедливого приговора. Между прочим, я был вместе с этими людьми, - добавил он. – Многие поплатились жизнями за смелость. Мне повезло, но и теперь я не изменил своего мнения: к поражению нас привёл Гитлер. Вы доставили мне большое удовлетворение тем, что у вас, молодых, те же оценки. Продолжайте.

Вилли хорошо понял Гевисмана и не больно-то поверил его заверениям о принадлежности к заговорщикам Штауфенберга. Штурмбанфюрер верно служил системе, а вернее – себе, и всегда заготавливал запасные выходы на случай неудач. Так и теперь. Он отбил охоту к доверительному разговору.

- Фронтовики говорили, - уходил Вилли от собственных оценок, - что в войну с Россией они вступали с желанием и энтузиазмом, с лёгким сердцем и непоколебимой верой в быструю победу. И она была близка. Но на подкрепление русским пришёл генерал Мороз, а наши солдаты оказались совсем неподготовленными к зимней войне, не было даже элементарной зимней одежды. А тут ещё неудача под Москвой, и вера в победу основательно подмёрзла.

Гевисман снова не выдержал, перебил:

- Да, к зимней кампании рейх не готовился. Этого и не требовалось по плану Барбаросса. Со своими необоснованными переносами начала русской кампании Гитлер привёл к тому, что не хватило буквально какого-то месяца, чтобы зимовать в Москве. Зимой мы потеряли всё своё преимущество в технике, а значит, в темпах и манёвре. Пошла затяжная война, неудобная для немецкого солдата. Извините, я опять перебил.

Вилли вполне искренне заметил:

- Ваши интересные замечания, господин штурмбанфюрер, заставляют совсем по-новому смотреть на события тех дней, о которых я, признаться, и думать стал лишь теперь, когда война кончилась. Раньше меня это совсем не затрагивало, хотя, вы помните, я не уклонялся от фронта.

- Помню, помню, Вилли, - подтвердил Гевисман.

- Опять же фронтовики говорили, - снова сослался на чужое мнение Вальтер, - что зимние неурядицы основательно пошатнули доверие к генералитету, фюрер же всё ещё был вне критики. Он умело отвёл её от себя отставками руководства ОКВ и командующих фронтами, заодно избавившись и от самостоятельно мысливших и как-то пытавшихся возражать самодурству фюрера. Так говорили фронтовики, это не мои мысли, - отмежевался он на всякий случай от непривычной резкой критики вождя.

Гевисман наклонил голову, соглашаясь.

- И они правильно раскусили своего фюрера. Наши полевые командиры всегда были молодцами. Очень хотелось бы, чтобы вы здесь завязали знакомства с такими накоротке. Они нам понадобятся.

Он всё больше и больше вовлекал Вилли в какое-то своё предприятие, в котором тот совсем не представлял своей роли, но вынужден был с ней соглашаться.

- Я постараюсь, - заверил он. – Все, о ком я говорил, считали, что зимой 41-го нужна была передышка, а лучше всего – перемирие или даже мир.

Гевисман удивился, переспросил:

- Даже так?

- Да, - подтвердил Вилли. – И я их по-человечески понимаю. Они просто тогда устали, замёрзли и разуверились в победе, которую им обещали до зимы. Они посчитали себя обманутыми.

И снова Гевисман вставил своё:

- Так оно и было!

Вилли удивлённо спросил:

- Вы тоже считаете, что тогда нужен был мир? И мир-то был бы победный: завоёвана почти вся европейская Россия. Можно было бы остановиться или приостановиться и переварить, - добавил он свои стратегические выводы к осенней кампании 41-го года.

Гевисман усмехнулся:

- Не всё так просто, мой молодой друг. И тогда, и теперь так думали многие. Вы просто плохо ориентируетесь в стратегической и политической ситуации тех дней.

Он нервно пригладил волосы. Видно было, что эта тема его волнует давно, неоднократно осмысливалась им, и он всё ещё продолжает спорить и с собой, и с вероятными оппонентами за свой тезис необходимости войны до конца, во что бы то ни стало.

- Представьте себе, что Сталин согласился бы на перемирие или мир. Кому это больше было бы на руку? – спросил, не ожидая ответа. – Ясно – русским! Вы спросите: почему?

Он встал и заходил по диагонали комнаты, изредка останавливаясь перед Вилли, который тоже хотел подняться, но Гевисман не дал ему этого сделать, удержав за плечо. Он стоял перед гауптштурмфюрером, переступая с пяток на носки, раскачиваясь, с руками за спиной, и резко бросал вниз в лицо Вилли свои доводы, как будто убеждая не его одного, и без того чувствующего себя не очень уютно от непривычного положения сидящим перед старшим офицером.

- И я отвечаю: русские никогда бы не согласились на вечную потерю Украины и Белоруссии, которые мы, скорее всего, заполучили бы в результате мирных переговоров. Это было бы только временное перемирие, а оно использовалось бы Сталиным для мобилизации резервов, которых у России с её громадной территорией предостаточно, в то время как Германия уже практически исчерпала свои. Вы же помните, что мы жрали в начале 42-го - сплошной эрзац.

Вилли вспомнил обеды и ужины, на которые его изредка приглашали штурмбанфюрер, а чаще – Эльза, с едой, совсем не похожей на эрзацы, и мысленно усмехнулся, не отвечая Гевисману.

- Нет, - продолжал утверждать тот, - перемирие было бы для нас смертельным, сомнительной оттяжкой ещё более быстрого поражения, чем случилось теперь. Нам нужна была Москва и как можно скорее. Тогда к нам присоединились бы Япония и Турция. Можно было бы жёстко потребовать большего вклада от Муссолини и Франко, потом – от Ирана, и вся Россия – в огненном кольце, она была бы разодрана в клочья и навсегда.

Гевисман тяжело дышал, нависая над Вилли, глаза его расширились, голос вдруг охрип, перешёл почти на шёпот. Он весь ушёл в нарисованные больным воображением и такие возможные успехи и с трудом возвращался в ненавистную действительность, успокаивая неутолённую жажду завоеваний и власти. Вилли с изумлением видел во всегда уравновешенном шефе маньяка, смахивающего на всех нацистских бонз, которых сам же Гевисман едко высмеивал за их выспренность и тенденциозность.

- Нет и нет, - ещё раз подтвердил шеф, - мы должны были продолжать войну, чего бы нам это ни стоило.

Он сел, положил руку на стол и застучал пальцами по столешнице, и вдруг неожиданно заключил:

- А лучше было бы вообще не начинать её.

Вилли от неожиданности даже подумал, что ослышался, и воскликнул:

- Как?!

Штурмбанфюрер вяло скривился в подобии улыбки:

- Да, да, лучше было бы нам не трогать русских, следовать предостережениям великого Фридриха. Очень прискорбно, что и мы, разведка, подталкивали Гитлера своими дутыми, в угоду ему, информациями о слабости «русского колосса на глиняных ногах». Хотя я не думаю, что реальные оценки, которые были у Абвера и у СС, остановили бы Шикльгрубера. Его мышление в то время было узким и прямолинейным: или я, или Сталин. А мне думается, что мы прекрасно ужились бы со Сталиным. Нам – Европа, ему – Азия, и не было бы этих ужасных, унизительных и бессмысленных потерь.

Он замолчал. Вилли тоже не хотелось говорить. Он был согласен, что лучше бы этой войны не было, но то, что он услышал от Гевисмана, было безнравственно по отношению ко всем немцам, к Виктору и Герману.

- Вот видите, как получилось, - произнёс Гевисман, - я просил вас поделиться своими мыслями, и сам же заговорил вас. Может быть, вы с чем-то не согласны или хотите добавить ещё что-нибудь?

Вилли встал, опираясь на стол:

- Я только хочу поблагодарить вас за беседу, как-то легче стало на душе и ещё обиднее за плен.

Гевисман тоже встал.

- Благодарите лучше судьбу, что она не загнала вас к русским. Скоро поймёте, что здесь вы не у врагов, а у союзников. Не делайте удивлённых глаз, я не оговорился. С американцами нам предстоит восстанавливать Европу и Германию и снова против русских. Это неизбежно, и кто скорее это осознает и возьмётся, засучив рукава, за это святое дело, забыв старые ссоры, разжигаемые паралитиком, тот нужен будет всем, станет свободным, с широкой перспективой быстрой и удачной карьеры, и почему бы не нам с вами быть в числе первых? За Америкой – будущее, она истинный и единственный победитель в войне. Русским ещё долго придётся восстанавливаться, англичане и французы разорены и потеряли свой мировой приоритет. Миром теперь будет править сильная и богатая Америка. А Германия должна, обязана стать её союзницей. У Америки есть сверхоружие, с которым она очень быстро завоюет весь мир.

- Что-то вроде наших ФАУ? – поинтересовался Вилли.

- Ха-ха-ха! – весело рассмеялся Гевисман. – Страшнее и эффективнее. Вот оно, - он сунул руку во внутренний карман френча, достал какую-то бумажку и положил её на стол. Это был доллар.

- 8 –

Лёжа потом бессонной ночью на своей койке в душном бараке и вспоминая весь этот необычный разговор, Вилли думал: «Неужели всё впустую, и у власти снова будут гевисманы и шварценберги? И снова всё сначала? За что же тогда отдали свои жизни Виктор и Герман и тысячи других таких же простых немцев? Ведь не за то же, чтобы кроваво-коричневые мерзавцы снова имели возможность схватить мир за горло?» Конечно, благодаря одному из них Вилли прожил войну довольно сносно и уж, во всяком случае, значительно лучше, чем большинство граждан рейха, но и ему не хотелось повторения той жизни. Тянуло к свободе, к независимости. И раздул эту тягу, как это ни странно, Гевисман этой ночью. Уж если он, погрязший в нацистском дерьме по уши и заложивший свою душу дьяволу, видит для себя, как он говорит, «широкие перспективы», то почему бы им не быть и для Вилли? Но что он может предложить янки? Что он вообще может? Знает дешифровальное дело. Неплохо разбирается в математике. Довольно хорошо знает русский язык. Стоп! А ведь этого, пожалуй, немало, если американцы выбрали себе врага в лице красных. Гевисману в этом нельзя не верить, у него верный нюх. Но надо пока держаться с ним, пусть вытащит отсюда, а там посмотрим. О верной службе больше и речи быть не может.

Днём при неожиданной встрече Шварценберг бросил:

- Вы нашли своего шефа?

- Скорее, наоборот, - ответил Вилли.

- Жаль, - посетовал штурмбанфюрер. – Я думал, вы будете с нами. В любом случае, вы напрасно опасаетесь моих парней: они ни на кого не таят зла без причины.

Не глядя, набычив голову, он проследовал мимо так, что Вилли пришлось посторониться, и ушёл твёрдой походкой, не ожидая благодарности. «Значит, Гевисман и Шварценберг не ладят между собой»,- сообразил Вилли. «Почему? Уже началась борьба за богатого дядюшку или что-то другое?»

В тот же день, укладываясь на ночь, Вилли спросил как бы между прочим:

- Шмидт?

- Да.

- А что затевает наш Гевисман?

- Я думал, вы это знаете. Вы же с ним секретничаете по ночам.

- Сожалею, но он только мешает мне спать.

- А я знаю только то, что он в контакте с американской администрацией.

- Зачем же его стерегут так усиленно?

- Тут не разберёшь: то ли стерегут, то ли охраняют.

Прошло ещё несколько дней. Солнце уже так пригревало, что на вошебойном конвейере можно было не только работать, но и просто сидеть, впитывая целительные лучи. Воробьи уже поделили подруг и гнездовья и деловито готовились к пополнению чирикающего народа. Нестерпимо хотелось на волю за колючую проволоку. Ноги сами подымали с насиженных досок и чурбаков и гнали вдоль забора по вытоптанным дорожкам, глаза жадно шарили за колючей проволокой, пытаясь высмотреть, как там, на свободе. Кончался месяц, как он здесь, и ничего пока не менялось.

На выходе из сортира, в который все ходили часто от нечего делать, вдруг столкнулся с Гевисманом. Впервые.

- Здравствуйте, Вилли, - поздоровался тот. – Сегодня приходите после вечерней бурды. Один. Часовой будет предупреждён. Если его не окажется на месте, стукните трижды.

И вправду, часовой, всё тот же негр, не обратил на него никакого внимания, лишь мельком отметив его появление, и тут же уютно скорчился в кресле, задрав ноги на спинку стоящего перед ним стула. Вилли постучал.

- Можно?

- Входите, Вилли.

Гевисман встретил его у порога с протянутой рукой. С каждой встречей он вёл себя всё более демократично. И уж совсем неожиданными были бутылка виски, вскрытая банка тушёнки и нарезанный хлеб на столе.

- Проходите и садитесь.

Сел и сам, взял в руки бутылку.

- Вы не возражаете?

Не дожидаясь ответа, стал разливать по кружкам коричневую жидкость.

- Разве я смогу? – ответил Вилли с опозданием.

Он не спрашивал о причинах застольной встречи, не приучен был к этому, знал, что причина выяснится тогда, когда надо будет Гевисману, хоть спрашивай, хоть молчи. Заворожённо глядел, как хозяин вываливал в миску, такую же, как у всех, тушёнку из большой двухкилограммовой банки, та жирно заполнила миску доверху, свешиваясь волокнами мяса в сале через край, и очень хотелось поправить, чтобы ничего не выпало. Вилли сглотнул жёсткую слюну и перевёл взгляд на Гевисмана. Тот поднял кружку:

- Прозит!

Вилли взял свою, рука его немного дрожала. Чем он должен будет заплатить за это пиршество? Что оно недаром, он понимал, но его понимание ничего не меняло. Ему оставалось только как зайцу лезть в пасть змее против своего желания.

- Прозит, господин штурмбанфюрер!

Выпили.

- Не стесняйтесь, Вилли, ешьте. Не думаю, что тушёнка – ваша обычная еда.

Он засмеялся.

- Пользуйтесь случаем. Это лучший из советов, что я могу дать вам теперь. Ты не воспользуешься, другой перехватит.

Пожевали немного. Давно не пробованная тушёнка почему-то вдруг не доставила удовольствия, несмотря на совет: желудок брал, глаза видели, а насторожённый мозг мешал им. Наконец, Гевисман спросил:

- Что новенького?

Вилли рассказал о встрече со Шварценбергом.

- У меня сложилось впечатление, - добавил он, - что он вас почему-то недолюбливает.

Гевисман откинулся на спинку стула.

- Недолюбливает? – переспросил он. – Он меня ненавидит! Этот упрямый нацистский болван никак не хочет понять необходимости союза с американцами и пытается снова возродить партию, спасти её функционеров. Он возится с этим отжившим человеческим хламом и топит себя и всех, кто ему верит.

Снова налил в кружки, рывком выпил, уже спокойно объяснил:

- Он пользуется деньгами партии, которые упрятаны в сейфах швейцарских гномов, и доступ к которым ему доверили через секретный код – выкупает на них у американцев своих дружков, чтобы избавить от виселицы. А потом переправляет с чьей-то помощью куда-то подальше от Германии, а может, и здесь прячет, в стране. Он думает, что партия, которая утопила народ в крови, разорила и продала, а главное, потерпела поражение - кто же любит битых и доверяет им? – может возродиться. Блеф!

Вилли вспомнил, как Гевисман убеждал его в обратном перед тем, как оставить наедине с миной в ящике.

- Он спасёт, конечно, своих наци, - с сарказмом говорил раздосадованный шеф, - да и то наименее одиозных, но это не путь к возрождению Германии, эти люди ей больше не нужны, балласт. Ей нужны новые энергичные парни, не обременённые виной за прошлое, и помощь самой могучей страны мира – Америки. Мы пошли со Шварценбергом разными дорогами, и уверен, что его дорога – в тупик. Ладно, хватит об этом. Выпьем лучше за успехи на нашей дороге. Кстати, вы заметили, что этот лагерь специфический? Сюда отсеивают всех тех, кто может быть полезен американцам, - пояснил он.

Они снова выпили и заели тушёнкой. Вилли чувствовал, что приближается главный разговор, тот, ради которого его подготавливали прежними встречами, беседами-проверками и этой выпивкой. Насторожённость не давала ему пьянеть, да и пил-то он мало, чуть пригубил налитое, в то время как шеф не оставлял ни капли на дне своей кружки, и это тоже было необычно. Наверное, тот тоже волновался.

- Но назваться союзником – этого мало, - разъяснял шеф. – Надо что-то и вложить в общее дело, иначе будешь в нём вроде бедного родственника, которого вышвыривают за дверь, когда приходит время делить дивиденды.

Вилли сидел, сгорбившись и опустив зажатые между колен руки. Вероятно, его мозгами, шкурой, руками, ногами задумал Гевисман добыть свою долю в деле. Он чувствовал себя невинно преданным суду и ожидал незаслуженного, но неизбежного наказания. Скорее бы оно было названо. И всё же пусть судья потянет ещё немножечко. Что ж, всё старо как мир! Защитили, обогрели, обласкали, заговорили, напоили, накормили, пора и платить. Зачем он медлит?

Гевисман разлил остатки виски в кружки, не обращая внимания на то, что собутыльник пьёт мало, сам выпил до дна, пошатываясь, пошёл с пустой бутылкой к шкафу, спрятал её туда и достал новую, полную.

- Вы не возражаете?

Сам себе и ответил:

- Он не возражает.

Поставил бутылку на стол, но открывать не стал, а, закрепив на столе локти и утвердив голову на руках, спросил всё ещё твёрдым голосом, пьяно чеканя фразы и отчётливо разделяя слова:

- Вы помните, чем мы занимались с вами в последнее время в бункере?

Вилли не замедлил с ответом:

- Конечно. Мы обрабатывали картотеку русских агентов: надо было исключить провалившихся и зафиксировать законсервированных, новые задания, резиденции, связи, пароли, коды, радиопозывные и так далее.

Гевисман согласился, не снимая головы с рук:

- Правильно. Вот эта картотека и будет нашим вкладом в общее с американцами дело.

Кровь медленно приливала к вискам и как тысячами мелких иголок колола лицо. Вилли выпрямился – вот и прозвучал приговор, стало легче. Он пошарил глазами по столу, выпил сразу полкружки, захотелось есть. Не обращая больше внимания на Гевисмана, он хватал ложкой свинину с салом и жадно жевал, заедая большими кусками хлеба. Вдруг, вспомнив, поперхнулся:

- Так ведь она же упрятана под развалинами виллы?

Гевисман едко захихикал, почти не разжимая рта и глядя задобревшими глазами на медленно дожёвывающую жертву.

- Вилли, Вилли! Неужели вы считаете меня безмозглым идиотом, способным оставить картотеку в доме, в который придут русские?

«Вот это предусмотрительность: и картотеку убрал, гад, и мину установил под сейфами, мерзавец! Что за падальная душонка!» - мысленно выругался Вилли.

- Я как-то нечаянно спросил вас о бассейне, что во дворе, - сказал Гевисман, - помните? Она там.

Вилли непонимающе уставился на него.

- Я её спрятал на дне, - объяснил хитроумный шеф, - замуровал в нише. Только железные штыри знают о её присутствии.

Он всё так же хитро посматривал на Вилли, пьяно довольный собой. А тот вспомнил эти штыри, которые помогли ему выбраться из бассейна. Он ещё не мог сообразить тогда, зачем они там.

Гевисман отнял руку от лица, крепко сжал ею руку Вилли ниже локтя, вперился в него остекленевшими глазами, тихо и твёрдо произнёс, наконец, свой приговор:

- Вы должны её оттуда вытащить и доставить сюда. Вы просто обязаны это сделать.

Он продолжал смотреть, не мигая, застывшими расширенными зрачками в глаза Вилли, и тот, как ни хотел, не мог отвести своего загипнотизированного взгляда.

- Но там же русские! – сдавленно воскликнул он.

Гевисман медленно отпустил его руку, снова откинулся на спинку стула. Ему можно и расслабиться, основное – сказано.

- Я знаю, - спокойно проговорил он. – Я бы и сам пошёл, но меня не выпустят, - слукавил тут же, - а вас, с моим ручательством, - да. – Начал горячо убеждать: - Поймите, другого выхода для нас нет. Всё, что я знал, я уже выложил янки, но этого, возможно, хватит только на свободу, да и то не на скорую, да на чёрный хлеб с крупной солью. Мне этого мало! – Пообещал: - Да и вы не останетесь внакладе. Выбравшись отсюда, я вытащу и вас.

«Ой, ли!» Вилли опять вспомнил мину в ящике с боеприпасами и заминированный бункер. Картотека в руках Гевисмана – это верная смерть. Что делать? Удав верно рассчитал все дохлые возможности зайца: ему только одна дорога – в пасть удава.

- Вас будут прикрывать парни из морской пехоты, - продолжал уговаривать Гевисман.

«Вот это ручательство» - решил Вилли.

- Жалко, конечно, что это не немцы, - посетовал Гевисман, - но на это американцы никак не согласны, боятся осложнений с русскими. Возможно, и не особенно многого ждут от картотеки, а зря! Там много найдётся занимательного для их разведки против русских.

Он помолчал, что-то обдумывая, и тихо добавил:

- И для вас, Вилли, тоже.

- Я знаю, - ответил тот, давно не сомневавшийся в том, что в картотеке есть материалы и на него.

- Вы видели своё досье? – удивился Гевисман.

- Нет, просто догадываюсь, - невольно успокоил он шефа. – Но не думаю, что там есть что-либо, чего я не знаю о себе.

Гевисман широко осклабился, расширив щёки в складки и растянув тонкие губы.

- Вы ошибаетесь!

Слегка помедлил и резко бросил, как выстрелил:

- Вы не знаете, например, что вы – русский.

Вилли даже шатнуло. Он медленно поднялся на ватные ноги, оперся о стол ладонями, боясь упасть, исподлобья смерил взглядом ненавистное лицо, сказал зло:

- Всяким шуткам есть предел, господин Гевисман!

Тот мгновенно стёр деланную улыбку, как будто её и не было, и надменно прошипел:

- Я никогда не шучу, господин Кремер.

Он рассчитывал, что своим открытием заставит Вилли добывать картотеку, чего бы тому ни стоило, чтобы избавиться от досье, в котором запечатлено чёрное пятно его биографии. Вилли обмяк, сел.

- Расскажите, - попросил разбито, - если можно, подробно.

Определив, что помощник морально сломлен, Гевисман спокойным деловым тоном поведал:

- Вас взяли малышом у русской четы, уличённой в шпионаже. Их расстреляли, а вас оставили платить по долгам. Мы не признаём тезиса, что дети не отвечают за грехи родителей. Должны отвечать и расплачиваться. Остался последний взнос, и вы его сделаете.

Это была уже угроза.

- Я всё сделаю, - горячо согласился Вилли, - но только возьмите свои слова обратно. Я умоляю вас! Это неправда! Скажите, что это неправда! – умолял он палача.

Тот брезгливо скривился:

- Успокойтесь. В конце концов, какая вам разница, кто вы? – ему-то, точно, не было разницы. – Что, от этого мир рухнет? Что вы русский, знаем только мы вдвоём, пока картотека не попала в чужие руки. В ваших силах и желании этого не допустить. Оставьте же свои эмоции при себе. Подумаешь – русский, немец! – Может быть, для него и впрямь не было разницы. – Для меня речь идёт о большем – о жизни.

Он вскочил со стула.

- Если эта проклятая картотека не окажется у меня в руках, мне ничего не останется, как только покончить счёты с жизнью.

«И я бы тебе, ой, как помог!» - подумал Вилли.

- Прозябать в лагерях, потеть от страха в судах, а потом вкалывать где-нибудь в толпе милых сограждан? Нет, это не по мне! – отказывался Гевисман от того, что делали тысячи таких же, как он, немцев.

Вилли спросил, уже смиряясь с новым для него положением:

- А если я не вернусь? Мало ли что! Это ведь не просто прогулка, - там русские.

Гевисман медленно ответил:

- На этот случай у меня есть ампула в уголке воротника. Быстро и безболезненно. Проверено на русских.

Он тут же согнал с лица сетку морщин, прорезавшихся при упоминании о смерти, уверенно произнёс:

- Я верю, всё будет «о-кей!» Выпьем за успех?

Вилли покачал головой:

- Я, пожалуй, пойду. Мне надо прийти в себя.

- Не удерживаю, - согласился удав. – Спокойной ночи.

- 9 –

Когда Вилли вышел, сержант приоткрыл глаза, посмотрел и тут же снова закрыл их, не меняя позы.

Была тёмная-претёмная ночь, чужая и всё же светлее, чем было у него на душе. Он – немец, и вдруг стал русским! Этого не может быть! Он не хочет! А если всё-таки так, значит, эти иезуиты принудили его воевать против своих сородичей, да ещё с желанием? Каких своих? Неужели русские – свои? Нет, не может этого быть! Не должно! Он застонал, заскрипел зубами: «Я не хочу-у-у!» Ноги, как неживые, медленно передвигали к бараку, а он уже боялся входить, боялся, что все увидят, что он чужой. Кто же он теперь? Вот откуда эти способности к русскому языку. Он всё пытался вспомнить ранние картины своего детства, как будто там можно было найти ответ: на самом ли деле он – русский. Или это ещё одна пакостная ловушка Гевисмана? Он ничего не помнил, кроме безнадёжного одиночества, отчуждённости от сверстников - может, и это оттого, что они ещё по-детски зверино чувствовали, что он чужой - и вечного ожидания родителей. Кстати, кто же они? Гевисман должен знать, должен сказать. Уже почти совсем доплётшись до барака, Вилли повернул назад. «Надо узнать. Но что? Что мои родители – русские шпионы? Яблочко от яблони недалеко падает» - вспомнилась вдруг русская поговорка. «Как метко!»

Американца не было. Постучал в дверь комнаты Гевисмана, ответа тоже не было. Вошёл. Под светом абажура ярко блестела пустая жирная миска, и тускло отсвечивала почти опустошённая вторая бутылка виски. Хозяин спал одетым в неудобной позе, поставив правую ногу на пол и заложив левую руку за голову. Половина лица его утонула в расстёгнутом воротнике рубашки, и оттуда доносились тяжёлые отфыркивания при выдохах перегретого алкоголем организма. Вилли подошёл ближе, разглядывая спящего шефа. Подумалось: «Лучше мне не вернуться, и тогда…» Высверкнуло вдруг упоминание Гевисмана об ампуле. И сразу же пришло решение: «Ну, что ж, Гевисман, ты сам подписал себе смертный приговор своим бахвальством. Прими, дьявол, своего заблудшего козла!» Он осторожно ощупал воротник рубашки спящего и в правом углу ощутил какую-то твёрдость. «Вот она!» Удобно пристроил ампулу между пальцами левой руки, на выдохе Гевисмана вставил её между зубами того и тут же резко ударил снизу по челюсти. Гевисман вздрогнул, остановил дыхание, потом прямо приподнялся в кровати, выпучив глаза, и рухнул снова на подушку, безвольно отворотив лицо набок и раскрыв рот. В нём ещё пульсировал язык, отрабатывая прошлые команды, а мозг уже бездействовал, и из уголка рта сочилась кровь из разрезанной десны. «Всё! Вот и ещё труп. И снова немец. Нет, Бог не слепо правит моими руками. Он-то знает, что я русский, и в какой уже раз даёт мне жёсткий знак об этом».

«Пора уходить и чем быстрее, тем лучше. Хорошо бы запереть дверь». Огляделся, ключ торчал в дверях, потрогал, он легко поворачивался в скважине. «Неплохо бы запереть изнутри». Мысль понравилась. Вилли пошёл к шкафу, открыл его и сразу увидел то, что ему надо: металлическую трубку комбинированной ручки, заткнутой с двух сторон колпачками с пером и карандашом, которые он спрятал в карман, а трубку сплющил зубами, подгоняя под конец ключа. Потом бросил последний взгляд на уже окончательно застывшего шефа, вставил ключ в замок, закрыл дверь и, приспособив трубку, из коридора повернул ключ. Замок легко щёлкнул, и дверь была заперта. Американец так и не появился, и это тоже было божье чудо, только так Вилли мог расценить отсутствие охранника в нужное время.

В барак он пробирался как ранняя мышь. Вероятно, было уже далеко за полночь, все спали, во всяком случае, хотелось, чтобы было так. Он подобрался к своей кровати с другой стороны от Шмидта, медленно и осторожно забрался, тихо разделся и спрятался под одеяло. Улёгся, змеиными движениями приспосабливая тело к удобному положению и повернув лицо к Шмидту. Тот даже не пошевелился, хотя раньше никогда не пропускал возвращения соседа. «Спит. Слава богу!»

- 10 –

Утром его разбудили, сильно толкнув в плечо. На уровне койки он увидел строгие лица Шмидта, Визермана, американского майора, который допрашивал его в первый день, и двух солдат в пилотках. Майор спросил:

- Когда вы ушли от Гевисмана?

Вилли внутренне собрался. Снова его ответы были ценою в жизнь.

- Я не знаю. У меня нет часов. Все, кажется, уже спали. Может, кто-нибудь слышал, можно спросить.

Американец пристально смотрел в глаза Вилли, тот не уклонялся.

- По какому поводу пьянствовали?

Вилли сел в кровати, подобрав под себя ноги. Возвышаясь над допрашивающими, он чувствовал себя более уверенно.

- Собственно, пил-то один Гевисман и особенно много, когда узнал, что его секретную картотеку с восточной агентурой, которую он вам обещал… - намеренно разглашал он секреты шефа с американцами, чтобы обезопаситься. Американец никак не среагировал, несомненно, зная, о чём речь, а Шмидт и Визерман коротко переглянулись.

-… уже не добыть, - продолжал Вилли. – Она оказалась под развалинами виллы в его бункере. Я был там в тот день, когда попал в лагерь, и видел. Без хорошего бульдозера и экскаватора и делать нечего. Он сильно разволновался, почти плакал, и всё пил, пил. Когда же наклюкался до предела, и разговор стал бессвязным, я ушёл. Вот и всё.

Потом, как бы вспомнив, добавил:

- Когда я уходил, видел часовой, может подтвердить.

Майор не ответил и приказал:

- Одевайтесь!

«Неужели не пронесло?» - пожалел Вилли.

В комендатуре майор, оставив его стоять, сам прошёл за стол, сел, забарабанил пальцами.

- Послушайте, вам не кажется странным - мне, например, кажется - что все три ЧП в лагере связаны с вами? Это не может быть случайным.

Вилли попытался возразить:

- В двух я не был зачинщиком. А про какой третий вы говорите? – как бы непонимающе спросил он.

- Гевисман мёртв, - напомнил майор. – И вы были последним у него. Не так ли?

Вилли постарался удивиться:

- Как мёртв? Когда я уходил, он был только пьян. Вы что, хотите сказать, что я его убил? Но зачем? И как? – возмутился он.

- Вот это я и хочу узнать.

- Господин майор, уверяю вас, я здесь ни при чём. Прошу, допросите часового. Мне трудно даже представить, что Гевисман мёртв. У нас же намечалось общее дело. Зачем мне его убивать?

Майор помедлил, потом покрутил ручку полевого телефона, что-то сказал в микрофон. Дальше оба ждали молча. Вскоре пришёл тот самый негр-часовой, майор что-то спросил, тот, внимательно поглядев на Вилли, ответил. Они ещё о чём-то поговорили немного, часовой откозырял и ушёл.

- Вы или дьявол, или судьба вас на самом деле испытывает довольно жёстко.- Майор указал рукой на стул у стола. Вилли присел, ожидая дальнейших расспросов. Похоже, что часовой подтвердил его алиби.

- Вы знали, что у Гевисмана есть ампула с ядом? – продолжил допрос американец.

Пока Вилли думал, что ответить, дверь отворилась, и в комендатуру вошёл пожилой капитан. Они с майором поздоровались за руку, обменялись короткими репликами, потом капитан, за неимением свободного стула, присел на подоконник и обратился к арестованному:

- Так это ты должен был идти за картотекой?

Вилли повернулся к нему, поняв, что только теперь будет главный разговор.

- Я, - ответил он с готовностью. – Только идти незачем. – Объяснил снова: - Её больше не существует: она погребена в бункере под развалинами виллы Гевисмана. – Опять охарактеризовал состояние шефа: - Он был очень расстроен. Я никогда не видел раньше, чтобы он так много пил, как в этот раз, когда узнал о гибели картотеки.

Вилли замолчал. Молчал и капитан. Похоже, что он больше оценивал допрашиваемого, чем то, что тот говорил. Очевидно, ещё раньше, услышав о смерти Гевисмана, он решил, что тот лишился возможности добыть картотеку. Осталось увязать воедино его смерть, гибель картотеки и этого молодого эсэсовца, который, несомненно, причастен и к тому, и к другому, но упорно старается отстраниться. И часовой показывает, что парень ушёл, когда Гевисман ещё шумел. Неужели и вправду покончил с собой, когда узнал, что дело с картотекой не выгорело? Что-то не похоже. Этот и зубами, и ногтями хватался за жизнь, за любую жизнь. Хотя, худшая сволота – Гитлер, решился же? И Геббельс. Чем чёрт не шутит!

- Ты работал с картотекой, - утвердительно произнёс он. – Что можешь рассказать о ней? Поподробнее.

«Ага!» - сообразил Вилли. «Значит, Гевисман на всякий случай, чтобы не быть вышвырнутым из дела, не открыл тайны картотеки. Узнаю предусмотрительного шефа. Но один раз он, всё же, ошибся. Не может быть, чтобы не рассказал американцам подробно о своём товаре. Очевидно, проверяют. Или капитан что-то задумал?»

- Я, наверное, не смогу рассказать больше хозяина, - уклонился он от ответа.

- Попытайся, - приказал капитан.

Вилли уже знал, чем он может заинтересовать американцев. Возможно, это и будет ценой за свободу.

- Это были копии досье на агентов, - начал рассказывать он, - заброшенных в тыл или оставленных при нашем отступлении в тылу русских. Многие были законсервированы Гевисманом и теперь понятно зачем. Были редкие досье и на агентов в других странах, в том числе, в Америке, Англии, Франции. С ними работал сам Гевисман, а я – только с восточной агентурой.

Вилли постарался как можно подробнее разъяснить структуру и содержание картотеки, принципы работы с ней, умышленно не называя имён. Капитан слез с подоконника, мягко заходил по комнате, вслушиваясь в рассказ Вилли. Потом прервал:

- Теперь эти подробности никому не нужны. С погибшими досье погибли и агенты, они сорвались с крючка, так?

Вилли быстро поправил:

- Лучше сказать: оборвалась леска, здесь, у нас.

- Не один ли чёрт? – с досадой возразил капитан.

- Её можно поймать и восстановить связи, - подсказал Вилли.

- Как?

- С моей помощью.

Вилли замолчал, ожидая естественной заинтересованности. Но не тут-то было.

- Продолжай, - приказали ему, не принимая предложения.

Всё же капитан оказался грубым человеком. Ему или не нравилась вообще вся эта затея с картотекой, или он не доверял всем немцам без исключения, или, хуже того, просто ненавидел их и не пытался скрыть этой неприязни в раздражённом тоне своих нетерпеливых понуканий. Он не шёл ни на какую сделку, считая, что Вилли обязан выложить всё за так, платой за жизнь и плен. Приходилось лавировать.

- Я долго работал с картотекой и многих её абонентов и их реквизиты хорошо запомнил, - продолжал торговаться он. – Могу воспроизвести по памяти, хотя бы частично, погибшие досье. Помню и многие крючки: обязательства агентов, компрометирующие их материалы, а главное, пароли и адреса, способы связи, с помощью которых можно дать им понять, что материалы на них целы, и в их судьбе ничего не изменилось, сменились только хозяева.

Капитан прекратил, наконец, свои маятниковые передвижения по тесной комендатуре, остановился перед Вилли, внимательно посмотрел.

- Ну, что ж, попробуй вспомнить кого-нибудь ради эксперимента.

Вилли немного призадумался, потом медленно и монотонно, как бы читая, произнёс:

- Игнатюк Василий Романович, кличка «Зубр», 1915 год рождения, украинец, бывший сержант Красной Армии, сдался в плен в октябре 1941 года. Был «подсадной уткой» в лагерях военнопленных, весной 1942-го внедрён в партизанский отряд в Полесье, на который вывел роту СС. После уничтожения отряда примкнул к другому, из которого пришлось уходить с перестрелкой. Ранен в левую ногу ниже колена, есть шрам. Лечился в госпитале в Минске. После выздоровления зачислен в карательный отряд по уничтожению евреев и наведению порядка в русских поселениях. Быстро стал заместителем командира, участвовал во многочисленных акциях. За пьянство, дебош и драку с немецкими солдатами после одной из акций посажен в тюрьму, откуда взят Гевисманом в диверсионную школу, и после её окончания заброшен в тыл к русским, осенью 1942 года. В течение двух лет поставлял сведения о передислокациях и составе русских войск, устроившись по ранению в ездовые интендантской части. Провалов не было, но не было и исключительной информации. Очень осторожен. Регулярно получал оплату через связников, имеются расписки, вернее, были в досье. В 1944 году снабжён рацией, и тогда же Гевисман приказал ему перебраться в Оршу и там осесть капитально. Игнатюку были выданы документы на увольнение из армии по ранению и паспорт на имя Василия…

Капитан оборвал:

- Достаточно.

Вероятно, он не хотел открывать агента майору. Вилли всё же добавил:

- Я позволил себе опустить некоторые детали его деятельности, которые хорошо помню, но их перечисление заняло бы много времени и не прибавило бы ничего существенного к характеристике агента и к оценке моей памяти.

- И правильно сделал, - одобрил заметно повеселевший капитан. – И так ясно, что это премерзкий тип, годный разве что на разбой, - охладил тут же ожидания Вилли. – Нужны другие, хотя бы немножко интеллектуалы. Война закончилась, теперь будет другая работа.

- Есть и такие, - сказал Вилли.

Капитан подошёл к майору, что-то спросил. Они что-то обсудили между собой, и в результате Вилли оказался в маленькой комнатке в задней части комендатуры, предназначенной, вероятно, для отдыха дежурных. Здесь стояла кровать, были стол и стул. Вскоре солдат принёс постельное бельё и поношенную солдатскую форму американского пехотинца. Капитан, молча присутствующий при поселении, приказал:

- Переодевайся. Будешь жить здесь. Даю тебе пять суток времени и магнитофон, чтобы ты надиктовал всё, что вспомнишь из картотеки. Ясно?

- Да.

- Майор позаботится о твоём снабжении. Когда я прослушаю всё, что ты надиктуешь, тогда поговорим и об оплате, - успокоил подопечного. – Так что старайся, это в твоих интересах. Сейчас принесу магнитофон, научу пользоваться и приступай. И запомни, - предупредил, - кроме меня, никто не должен воспользоваться плёнкой. Отвечаешь головой. Всё. Жди.

- 11 –

Капитан ушёл. Итак – свершилось. Он и без Гевисмана вышел на американцев и добудет себе свободу сам. С Гевисманом, да и с рейдом к русским всякое могло случиться. Теперь же он сам хозяин своего положения. И никто не знает, что он русский. Да и не русский он вовсе. Наврал Гевисман. Он – немец и всегда будет немцем. Русским он быть не хочет. Пока капитан ходил за магнитофоном, Вилли успел переодеться и застелить постель. «Комфорт!» Хотелось посмотреть на себя в чужой форме со стороны, но зеркала не было, а в окно били прямые солнечные лучи, мешая отражению на стёклах.

Сосредоточившись, мысленно воспроизводя перед глазами неоднократно перелистанные досье и благодаря бога за дар хорошей памяти и точного фотографического зрительного запоминания текста, Вилли, не отвлекаясь, продиктовал на четыре большие ленты часовой продолжительности данные по десяти агентам. Приходилось часто останавливать ленту, чтобы упорядочить воспоминания, ещё и ещё раз перепроверяя мысленно: не перепутал ли он сведения по разным агентам, не забыл ли что или не придумал ли произвольно что лишнее. Это не была гладкая и ровная диктовка, это была изнуряющая и долгая работа с собственной памятью, которую он всё же закончил раньше назначенного срока, в три дня.

И какое же его ждало разочарование, когда капитан, забрав ленты, принёс новые и заставил повторить диктовку заново. Вилли не смог сделать этого сразу. Опустошённый усталый мозг отказывался работать. Пришлось сделать перерыв на день. Всё это время ему приносили еду в комнату, и не ту бурду, что выковыривали солдаты из общего котла для военнопленных, а настоящую, сытную, с мясом, сыром, колбасой («будь она неладна»), настоящим кофе и даже с пивом. Вторая диктовка после отдыха далась легче. Затверженное при первой, легко отыскивалось в памяти и ложилось на ленту в той же последовательности и, может быть, в тех же выражениях, хотя он этого и не знал. Но в том, что записи будут идентичны и по своей сути, и по деталям, не сомневался. Он знал цену своей памяти, доверял ей, неоднократно убеждаясь в её безотказности.

И опять это был не конец. Когда капитан забрал вторую запись и приказал Вилли всё продиктованное записать на бумагу, тот чуть не сорвался и не надерзил мучителю. Как ни обидно, пришлось подчиниться. Капитан принёс стопу бумаги и авторучку с золотым пером. На металлическом ободке Вилли прочёл: «Паркер». Писал медленно, без желания, не было остроты восприятия работы, моральные силы иссякли, и на бумагу механически переносились отложившиеся в памяти диктовки. С усилием проверял себя, стараясь, чтобы не было разнобоя с плёнками и чтобы написанное не оказалось беднее. На это ушли пять дней, даже рука онемела к концу, и на пальцах саднили вмятины-потёртости от ручки. Зато это уж точно был конец.

Капитан забрал бумаги, и Вилли остался без дела на целую неделю. Как в санатории для неходячих. Только вместо медицинского обследования – капитанское. После такой жизни очень не хотелось возвращаться в барак. Теплилась мысль, что капитан будет всё же человеком и оценит его заслуги, может быть, его даже вышвырнут из лагеря. Зачем он теперь здесь нужен, да ещё с тайной? Вообще-то, это плохо, могут взять под колпак. Да, ладно, поживём – увидим. А пока Вилли отъедался и отсыпался в чистой постели, хоть и в помещении, похожем на одиночную камеру. Лучше бы, конечно, дома. Как всё это было давно! Теперь вот и дома нет, и сам он неизвестно кто, и впереди неизвестно что. Капитан обещал оплатить услуги, не может же он обмануть. Вилли сам чувствовал, что сделал гигантскую работу для американцев. Она стоит освобождения.

- 12 –

Вот так всегда: выстроишь для себя будущее, убедишь в том, что только так и будет, а реальность опрокинет все ожидания. Капитан, появившийся спустя неделю, ошарашил своими предложениями, никак не вяжущимися с тем, на что надеялся Вилли. Да и не предложения это были, а скорее приказ, поскольку выбор был крайне ограничен: или барак, или… А «или» заключалось в том, что Вилли зачисляли в армейскую разведку США, направляли на кратковременное обучение в спецшколу (опять школа и опять «спец», одно это вызывало отвращение к предложению капитана), а потом ему предстояло связать оборванные лески агентуры: найти их в России и восстановить связь. Пока только с пятерыми, выбранными в ближней Белоруссии. Если бы Вилли знал, к чему сведётся его усердие в восстановлении картотеки, он много раз подумал бы, прежде чем предложить свои услуги. Всё равно, наверное, это лучше, чем гнить в лагере, да ещё с нависшей угрозой для жизни от убийц Шварценберга, а теперь и от американцев. Вряд ли они потерпят отказ и согласятся оставить его в покое, когда он узнал об их желании наладить агентурную разведку в тылу своих русских союзников.

В спецшколе Вилли не задержался. Всё, что ему втолковывали инструкторы, он знал и умел. Основное время ушло на освоение портативной рации с автоматической шифровкой текста передач, тайнописи и шифров, фотоаппаратуры и, особенно, автодела. Американцы позаботились и о совершенствовании его русского языка, усвоении упрощённого разговорного лексикона, для чего в одной комнате с ним поместили русского перебежчика. Уже были и такие. Этот удрал, как понял Вилли, боясь суда за махинации с трофейным барахлом. В начале июля обучение было завершено, и вот снова они вдвоём с капитаном, но не в комендатуре лагеря, а в одной из комнат школы в Бонне, и он не немец-пленный, а военнослужащий США.

Всё так же сухо и с тем же оттенком неприязни капитан давал последние наставления.

- Объясню, почему мы решили послать тебя. Ты видел их на фото, значит, сможешь опознать визуально без лишних расспросов, которые всегда настораживают. Знаешь русский язык и, следовательно, сможешь действовать, не привлекая внимания, как обычный русский житель тех мест, а для прикрытия получишь подлинные документы. Немаловажно и то, что ты немец, то есть, настоящий враг русских, наши ещё не дошли до этого, и, думаю, у тебя не возникнет желания предать даже ради больших денег. Я прав?

- Как вам угодно, - согласился Вилли.

- И последнее: ты подал идею, тебе её и осуществлять. Если она – блеф, то справедливо сам на ней и погоришь. Обещаю: если всё выдумал, назад не вернёшься. Вот твоя командирская книжка лейтенанта Владимира Ивановича Васильева. Захочешь – не запомнишь. Комиссован из-за контузии головы и речи. Последнее не помешает, на всякий случай, даже с твоим отличным произношением, вдруг по забывчивости что-нибудь там не так ляпнешь. Вот подлинная справка госпиталя. Наградные книжки. У тебя два ордена: Красного Знамени и Отечественной войны второй степени. Целых пять медалей. Гордись: ты хорошо лупил фрицев. Денег даю 50 тысяч. Больше – опасно. Лучше сразу устраивайся на работу и зарабатывай, там плохо относятся к неработающим, особенно соседи. Что ещё? Посмотришь сам, в бумажнике. Вот легенда. Выучи назубок, утром проверю и отберу. Вероятно, не раз будут спрашивать, а может, и проверять. Не опасайся, документы и легенда – подлинные. Этот парень у нас, и, главное, у него нет родственников, все погибли.

Капитан подвинул свёрток.

- Здесь твоя форма. Ношеная, но выстиранная и продезинфицированная. Переодевайся сейчас же, привыкай. Ничто не должно стеснять. Ни одежда, ни легенда.

Он повременил немного и добавил:

- Времени на ненужные размышления не даю, ни к чему. Завтра утром едем в Берлин. Оттуда выбираться будешь самостоятельно, как все. Не торопись, побудь в городе несколько дней, - разрешил он, - обвыкни в окружении русских, узнай исподволь, как лучше попасть на поезд. – Посоветовал: - Начинать всегда лучше не спеша. Даю адрес для остановки в Берлине. Вот он, - подал листок с адресами и именами. – Это тоже наши люди, и тоже – немцы. Никаких расспросов и лишних разговоров. Они тоже предупреждены. Запомнил? Давай сюда, - он отобрал и порвал листок.

Потом помолчал, вспоминая, всё ли сказал, что нужно.

- Через три месяца, в начале ноября, в Минске на главпочтамте получишь письмо до востребования. После обработки прочтёшь адрес встречи с резидентом или связником. Расскажешь ему всё, что узнаешь об агентах, получишь инструкции и указания для дальнейшей работы или способы возвращения обратно, по обстоятельствам и результатам работы. Вопросов нет? Да, не ходи на виллу. Мы уже проверили, она вся в развалинах, вряд ли её будут восстанавливать, легче построить новую.

- 13 –

В Берлин добирались в полузакрытом брезентовом виллисе. На русскую форму Вилли был наброшен американский армейский плащ, на голове была пилотка морского пехотинца. Только сапоги выдавали его, но ноги в них надёжно прятались между сиденьями и укрывались сверху вещмешком. Как он быстро убедился, маскировка была вовсе не лишней: несколько раз документы проверяли то свои (теперь американцы – «свои»), то русские уже на въезде в Берлин. Эти после формальной проверки пропускали беспрепятственно, улыбчиво и дружелюбно козыряя ещё не опостылевшим союзникам. Ещё не размежевал их холодный фронт, и железный занавес не ковался. В городе Вилли высадили в глухом переулке среди развалин разбомблённых домов, где виллис с трудом протиснулся между глыбами отваленных стен. Он быстро сбросил плащ и пилотку, надел приготовленную фуражку с красной звездой, поднял на плечо вещмешок, оказавшийся типичным русским приспособлением для хранения и ношения личного скарба, который в нём так перемешивался, что невозможно было сразу найти то, что нужно, да и подчас забывалось, что там есть, и нередко забытая находка радовала как божий дар.

А виллиса уже и след простыл, только истаивали последний дымок чем-то уже родных выхлопных газов и негромкое «гуд бай, парень!» И вот он среди развалин своего родного города, на развалинах своей жизни, один в целом мире, не поймёшь кто – немец или русский. Американский подданный с русскими документами, с чужими документами среди своих, и должен жить как чужой, думать и делать как русские, забыв, что он немец. А немец ли? А если Гевисман не соврал?

Выбравшись из переулка, Вилли понял, что находится совсем близко от своего дома. Что это? Неожиданное проявление человеческой слабости у железного капитана или случайность? Не раздумывая, Вилли пошёл, как тогда ночью, к своему дому. Он не мог не взглянуть ещё раз на него, не удостовериться ещё раз, что нет у него больше до боли теперь родной комнаты и теплоты Эммы. И убедился ещё раз, что – нет. Теперь – при свете дня. Дом жил только одной половиной, вторая была разрушена и мертва. Его квартира всё так же была обнажена, но теперь пуста. Кто-то вынес все вещи. Может быть, это сделала Эмма? Очень хотелось, чтобы это было так. Он не стал близко подходить к дому, заметив, что перед фасадом люди убирают каменный лом и расчищают улицу, может быть, приготовляя раненый дом к заживляющему ремонту. Вполне вероятно, что среди тех людей могут встретиться знакомые, и, естественно, что его появление в русской форме вызовет не только недоумение, но и подозрения и обязательные доносы властям, от которых немцы вряд ли отвыкли. Рисковать было нельзя, и он ушёл, чувствуя, что это последняя встреча с лучшим, что было у него в прошлом, да и со всей прошлой жизнью в этом городе. Задумавшись, он не сразу осознал, что его окликают:

- Лейтенант! Товарищ лейтенант!

Оглянувшись, увидел разъярённое лицо капитана в новой с иголочки форме (везёт ему на свирепых капитанов), которого он прошёл, не заметив, погружённый в свои мысли.

- Почему не приветствуете старшего по званию? Как вы стоите? Смирно! – ярился военный франт.

До Вилли всё ещё никак не доходила эта неожиданная и абсолютно новая для него ситуация, он никак не мог настроиться на её реальность, ещё больше распаляя щёголя, на мундире которого, отметил Вилли, не было никаких наград, кроме каких-то сверхблестящих значков и золотистых погон, радужно сияющих на солнце. Подумалось: «Этот тоже просидел войну где-то в тылу, вот и злится».

- Думаешь, если воевал, то дисциплина тебя не касается? – перешёл на грубое «ты» блюститель устава. – Война закончилась, и армии нет? Пока на тебе эта форма, изволь выполнять устав! Вернись и выполни приветствие, как требуется, - приказал он. – А потом доложишь, из какой части. Ну!

Но Вилли не успел утешить капитана. Около них, резко затормозив, остановился БМВ, открылась задняя дверь, и из неё высунулась и встала на тротуар нога в хорошо начищенном сапоге и в штанине с красным генеральским лампасом.

- В чём дело, капитан? – послышался басовитый негромкий голос из машины.

Потом и непокрытая голова с гладко зачёсанными назад седеющими волосами показалась наружу, освободившись из затенённости низкой крыши автомобиля. Гладкое выбритое лицо генерала с серыми глазами, полуприкрытыми густыми чёрными бровями, и выдающимся подбородком, разделённым ямочкой, строго смотрело снизу вверх на офицеров. Капитан, с удовольствием встав по стойке смирно, бодро ответил:

- Произвожу внушение лейтенанту за невыполнение им приветствия при встрече со старшим по званию.

Генерал посмотрел на него внимательно, ухмыльнулся еле-еле, одними губами, не меняя строгого выражения глаз, спросил:

- Кто такой?

И снова услышал бодрый и радостный ответ:

- Капитан Бодров из комиссии по репарациям.

- А ты, лейтенант? – обратился генерал к Вилли. – Документы.

Вилли шагнул к машине, подал воинскую книжку с вложенной в неё справкой из госпиталя. Генерал прочитал, посмотрел на лейтенанта Васильева, потом на капитана и приказал тому:

- Кру-гом!

Тот опешил:

- Не… понимаю?

И услышал уже свирепое:

- Крру-гооом!

Теперь уже не понять было невозможно, и исправный служака чётко выполнил поворот через левое плечо.

- Шагом… марш!

И капитан пошёл с левой, как учит устав, но не сделал и пяти шагов, как услышал вслед:

- Бегом!

Затрусил не спеша, но не тут-то было:

- Быстрее, быстрее, быстрее, ё…й в рот!

И поборник устава и дисциплины помчался, стремительно удаляясь, а генерал, отдав Вилли документы, виновато сказал:

- Прости, сынок, за дурака в форме. Где воевал-то?

Вилли ответил по легенде:

- Здесь заканчивал, у рейхстага, в полку Соколова.

- А теперь куда направляешься?

- Хотел снова посмотреть на рейхстаг.

Генерал задвинулся внутрь машины.

- Понятно. Садись, подвезу.

Вилли неловко, чтобы не стеснить грузного генерала, примостился рядом, захлопнул дверь. Сердце бешено колотилось. Надо было отказаться, но как-то так вышло, что он не смог этого сделать, не смог обидеть отказом этого необычного русского генерала, который заступился за младшего по чину, чего бы никогда не сделал немецкий генерал, даже если бы младший был прав. Внедрение в русскую жизнь началось необычно.

Дорогой больше молчали. Генерал, видя скованность лейтенанта, не досаждал ему лишними расспросами. Узнал только, что тот сирота и едет в Белоруссию, позавидовал скорому возвращению на родину и обещал быстрое налаживание мирной жизни, и даже лучше той, что была до войны. И всё равно Вилли с огромным облегчением неуклюже выкарабкался из низко сидящей машины, когда они подъехали к рейхстагу, поблагодарил сипло, взял под козырёк и потом долго провожал глазами удаляющуюся машину с запомнившимся русским генералом, впервые увиденным и услышанным.

- 14 –

Рейхстаг его поразил. Вилли никогда не любил его массивной давящей архитектуры, а тут сердце сжалось от вида многочисленных шрамов на стенах, колоннах, лестнице. На разбитом стеклянном куполе слегка колыхался в удушливом, почти безветренном, летнем воздухе красный флаг. Если в городе, как он заметил, шла интенсивная уборка разрушений, то здесь ничего не делалось. Серые стены и колонны с белыми оспинами выковырянных снарядами и пулями штукатурки и камня, пустые глазницы широких окон без стёкол, заваленные чем попало подходы к зданию, входы и лестница создавали гнетущее настроение. Здание как бы олицетворяло послевоенное состояние всей Германии, и он, гауптштурмфюрер Вальтер Кремер, тоже приложил к этому руку, и теперь, вместо того, чтобы покаянно восстанавливать, уезжает чёрт знает куда в обмен всего лишь на личную свободу. Стоит ли она хотя бы одного убранного с улицы камня? Оскорбляли многочисленные корявые надписи победителей. Им не было числа, не осталось ни одного свободного места, и везде одно и то же: «Был, были…» и даты со 2-го мая. Стоять и смотреть на всё это нестерпимо горько и стыдно.

- Что, лейтенант, обозреваешь гнездо фашизма?

Подошёл сержант-танкист, Вилли почувствовал резкий запах спиртного перегара. Расширившиеся глаза сержанта на покрасневшем пятнами потном лице с удовольствием глядели на рейхстаг.

- Я тоже расписался, - похвастал он. – Многие, говорят, и внутри наоставляли памяток о себе. Если пойдёшь, смотри не вляпайся.

Стало до того противно, что Вилли, не отвечая, резко повернулся и быстро пошёл прочь и от разбитого рейхстага, и от самодовольного победителя, и от той жизни, что уже не вернёшь.

По данному капитаном адресу его и впрямь встретили предельно неразговорчивые хозяева. Правда, и увидеть-то ему удалось только хозяйку, моложавую немку лет сорока со спокойным выражением лица и голубых глаз, не отражавших ни малейшего любопытства к временному постояльцу.

- Меня прислал к вам Вагнер по поводу угловой комнаты.

- Она вас ждёт.

Вот и все парольные слова, и вообще все слова, какими они обменялись за всё время пребывания Вилли на квартире. В небольшой комнате в углу второго этажа уцелевшего дома вблизи Андерлехтплатц его встретил горшок с красной геранью на подоконнике, сигнализирующий о безопасности жилья. Выходить больше никуда не хотелось. Вилли, раздевшись, завалился спать и, как ни странно, заснул сразу же и проснулся только тогда, когда вечерние тени покрыли сине-серыми полосами паркетный пол. Он даже не слышал, как кто-то принёс в комнату термос и тарелку, накрытую другой. Рядом на столе стояла чашка, лежали нож, вилка и даже салфетка. Оставалось только поужинать. Выйдя в коридор, он нашёл туалет и ванную, умылся и ушёл к себе. В накрытой тарелке обнаружился жареный картофель с тушёнкой, а в термосе – слегка подслащённый кофе с цикорием. Когда всё съел и выпил, снова улёгся на кровать, предварительно захватив книгу. Он выпросил её в спецшколе у русского напарника, который отозвался о ней пренебрежительно, но не хотел отдавать, поскольку она была у него единственной русской книгой. Это были «Преступление и наказание» Достоевского. Сначала Вилли плохо понимал, уставая от сложности характеров и мыслей героев, но потом, когда вчитался, книга его захватила. Он не заметил, как перевалило за полночь, и хотя глаза слипались, расставаться с Раскольниковым было жаль. Немного посопротивлявшись организму, он всё же отложил книгу и заснул во второй раз сегодня. Снова спал беспробудно, пока косые лучи раннего золотисто-жёлтого дымчатого солнца не добрались до подушки и не заставили открыть глаза навстречу наступающему дню. Было очень рано. Вилли, отвернувшись от солнца, попытался снова заснуть, но только задремал, перемежая неглубокий сон с воспоминаниями пережитого за день. Он даже слышал, как кто-то из хозяев заходил к нему и, судя по лёгкому фарфоровому позвякиванию посуды, забрал вчерашнюю, оставив новую с завтраком.

Утром Вилли, пересилив апатию, вышел в город и почувствовал себя в чужой форме чужим в родном городе, где всё было известно и дорого с юности, а теперь смотрелось как бы со стороны. Вроде бы ничто и не изменилось: всё те же развалины, всё те же очереди в магазины, всё те же толпы людей, убирающих развалины, и бледные немки в невыразительной одежде, и испуганные замкнутые дети, и спокойно-отрешённые старики, которых больше всего, как было и два года назад, - и всё же что-то не так. Мешали старому восприятию часто встречающиеся американские военные машины с русскими военными и полное отсутствие на улицах и домах многочисленной прежде, привычно-необходимой нацистской атрибутики. Теперь Вилли не забывал козырять встречным старшим офицерам, сам привычно принимал приветствия и вдруг даже почувствовал, что смотрит на немцев не как на своих сограждан, и испугался этому начинающемуся перерождению, пусть оно и было только мимолётным, непостоянным, но было! Почему? Какие подспудные корни его характера вдруг обнажила двойная чужая личина? Виновато ли обличие или он сам?

Неожиданно вышел на площадь перед оперой, испоганенную толпой продающих, покупающих и перепродающих. Спекулянтский шабаш чёрного рынка – примета любого погибшего или погибающего города. Он организуется и питается победителями, чтобы обобрать оставшихся в живых без жалости к недавним врагам, погибающим от голода и холода, отдающим за хлеб остатки ценного имущества, тело и душу. Последняя и самая жестокая стадия войны – экономическая, когда отбирается силой или обманом всё ценное, в том числе у рядовых граждан на чёрном рынке. Вилли никогда ещё не видел такого и, заинтересованно крутя головой, вклинился в толпу, которая хотя и была густой, находилась в постоянном движении и не мешала движению отдельных покупателей и продавцов. Здесь кормят ноги. Бросалось в глаза изобилие заморского товара и, как обычно в смутные времена, изобилие курева и спиртного. Сигареты предлагали оптом и в розницу, пачками и поштучно. Так же и виски, и шнапс – ящиками и бутылками. Могли налить и стаканчик, чтобы жаждущий мог опорожнить его тут же. Много попадалось военных и не только в русской форме. Никто не требовал никаких приветствий, а глаза встречных офицеров упорно смотрели мимо. Шныряли какие-то личности, приставая чаще всего к ним, и, расспросив, тут же исчезали, а офицер или солдат оставались стоять, глядя поверх голов или куда-нибудь в сторону, очевидно, в ожидании заказанного товара. Сервис был и здесь. Один из таких молодчиков, вынырнув из-за спин, обратился к Вилли на ломаном русском:

- Что хочет лейтенант?

Вилли оглядел его. На бледном невыразительном лице бизнесмена не хватало одного глаза, но второй смотрел очень внимательно, готовый ко всяким неожиданностям в трудной и, наверное, небезопасной деятельности. В углу тонкогубого рта прилепилась вымоченная слюной сигарета, и тонкий дымок от неё не тревожил затянутого шрамом глаза. Клетчатая кепка с матерчатой пуговкой покоилась на маленькой голове, надвинутая на узкий бледный лоб, пересечённый очень тонкими морщинами. Вилли ответил на немецком:

- Авторучку «Паркер» достанешь? Новую?

Глаз слегка расширился, а кончик сигареты критически опустился, и вся она застыла на грани падения. Тем и силён настоящий торговец, а особенно спекулянт, что готов к любым неожиданностям. Так и этот, слегка замешкавшись, сказал тоже по-немецки:

- Оставайтесь здесь, лейтенант, будет вам ручка. Какими деньгами хотите расплатиться? – поинтересовался он.

- Рублями, - ответил Вилли.

- А других нет? Долларов, фунтов? Ладно, ладно, - поспешно согласился коммерсант, - можно и рублями. Ждите.

И скрылся в толпе так же быстро, как и появился. Вилли не знал, почему ему вдруг понадобился «Паркер». Он совсем не собирался ничего покупать здесь, где не только покупать, но и находиться было противно. Какое-то подсознательное желание, зародившееся, очевидно, ещё во время работы в комендатуре, выплеснулось вдруг наружу, и он не успел его проконтролировать. Эмоция опередила разум. Он вспомнил, что так случалось с ним не раз и раньше, отличая от сверстников, знакомых, сослуживцев. Черта, в общем-то, не типичная для немцев. Пока так думалось, глаза непроизвольно и притяжённо встретились с другими, упорно и безотрывно глядящими на него, глазами. Вилли сразу узнал их владелицу, моложавую немку, осведомительницу гестапо, из соседней квартиры в доме Эммы, а она, конечно, давно узнала его и потому так заворожённо рассматривала, не имея разума понять, почему сосед, стопроцентный ариец, оказался здесь в русской форме уже после войны. Чтобы не спугнуть её недоумения, Вилли медленно отвёл глаза, независимо отвернул голову в сторону и, когда на мгновенье его заслонил проходящий мимо человек, завешенный различным тряпьём, быстро и не хуже одноглазого юркнул в толпу. Уже издали он увидел, как потерявшая его из вида немка, судорожно вертя корпусом и головой, пыталась высмотреть, где же он, чтобы ещё и ещё раз убедиться, что не обозналась, но разве можно это сделать среди бурлящей толпы и многих таких же, как он, в русской форме. А Вилли решил больше не рисковать и не испытывать судьбу, ушёл с улиц в своё временное пристанище, чтобы отдать весь оставшийся день и весь вечер Достоевскому.

Он окончательно расстался с Раскольниковым только в третьем часу ночи, до предела раздражённый и переполненный отвращением ко всем героям гаденькой истории с бессмысленным убийством старухи-ростовщицы. Он не понимал, как можно утверждать своё «я», проверять силу и способности своего характера через смерть другого человека. Он, Вилли, убил уже не одного, но на войне и не просто так, а вынужденно, даже, можно сказать, нечаянно, больше того – отстаивая свою жизнь. Это совсем другое. А здесь подготовлено, осуществлено и оправдано намеренное убийство невинного человека. Убийство ради убийства, как ординарное явление, чтобы доказать, что можешь убить, и ничего здесь такого особенного нет. От этого становилось страшно. Нет, он не понял Достоевского и не понимал этих людей, а ведь среди них ему придётся жить. В конце концов, всех стало просто жалко: и Раскольникова, и Сонечку, и Порфирия, и даже старуху. С тем и заснул.

Проснулся рано, ещё не было семи, и сразу же решил, что хватит экскурсий по городу, пора в путь. Быстро собрался, уходя, громко сказал:

- Я ушёл совсем. Спасибо.

Приятно идти прохладным ясным утром под лучами яркого, но пока не жаркого солнца, собиравшего росу с каменных стен домов, тротуаров и мостовых, влиться в общий рабочий ход немцев, спешащих на работу. Порой казалось, что и он идёт вместе со всеми на восстановление своей Германии, а шёл всего лишь на вокзал, чтобы уехать от этой работы. И знал, что другого ему не дано, потому что каждый его шаг контролировался, и хотя он не видел и не пытался увидеть филёров, но был убеждён, что они есть, да по-другому и быть не должно. Правила разведки у всех и во все времена одинаковы.

Глава 4

- 1 –

На вокзале было много военных. Сидели, где попало, или ходили, позёвывая и медленно доходя до кондиций дневного состояния, но были и такие, что ещё спали, занимая деревянные скамьи, сбитые, очевидно, сапёрами из кое-как оструганных и подогнанных досок, или располагались прямо на полу на шинелях и ватниках, этих демисезонных куртках русских солдат и офицеров. Офицеры попадались сравнительно редко, имея, вероятно, более комфортабельный ночлег в городе. Вилли некоторое время походил по залам вокзала вместе с разбуженной и ещё инертной массой бесцельно слоняющихся людей, прогоняющих дремоту, приглядываясь к русским и оценивая их отношение к своей персоне. Ничего необычного не отметил, это успокоило. Пора было приступать к более активной роли в длинном спектакле, сочинённом для него, в котором не было зрителей, а были только участники. Для первого своего диалога он выбрал немолодого уже майора с добрым на вид лицом, вместе с ним подошедшего к кассе. Из короткого разговора узнал, что поезд на восток ожидается сегодня около 12.00, и что для посадки необходима литера, которую выдаёт комендатура по предъявлению документа о демобилизации или направлении на лечение, и что предпочтение при этом имеют раненые. Осторожно узнал и примерное расположение комендатуры. В разговоре с майором он не испытывал никаких затруднений, правда, говорил больше майор, а Вилли подталкивал его к этому короткими вопросами, вслушиваясь в неторопливую речь русского, в которой практически не встречалось незнакомых слов, и он всё понял, почти совсем не переводя мысленно на немецкий.

В комендатуре, куда он сразу же отправился и которую легко обнаружил по флагу и потоку военных, пришлось выстоять в очереди почти час, получить по справке из госпиталя направление на поезд. Выдавший его сержант предупредил, что как тяжело контуженному, ему выделено спальное место, и что надо прийти на вокзал пораньше и занять его, так как мало кто соблюдает правила и можно оказаться вообще без места. Это заявление несказанно удивило Вилли, привыкшего к строгой дисциплине на общественном транспорте.

На вокзале он успел выстоять ещё одну очередь в буфет, где купил какие-то неаппетитные бутерброды с сыром и полбуханки хлеба, и почти сразу вокзальная толпа зашевелилась и начала выливаться в двери на перрон, очевидно, к поданному поезду. Так оно и оказалось. Выдавившись в числе первых вместе со всеми через человеческую пробку, которую образовали заклинившиеся в дверях люди, почему-то не желающие нормального, спокойного и поочерёдного прохождения через них, Вилли увидел состав из пассажирских и товарных вагонов, к которому спешила вся масса ожидавших и сумевших пробиться через дверную пробку. У Вилли в литере был обозначен 4-й пассажирский вагон и место 21. Проводника у вагона не оказалось, вагон был ещё полупустым, но когда Вилли нашёл своё место на верхней полке, там уже лежал на спине капитан, положив голову на маленький чемодан и подперев к стенке ещё два огромных.

- Это моё место, - обратился к нему Вилли.

Из-под опущенной на самый нос фуражки на него насмешливо посмотрел прищуренный глаз, а капитан, не меняя позы, лениво процедил:

- Тебя что, лейтенант, не учили обращению к старшим?

Мгновенно вспомнился тот первый русский капитан, та обида и эта схлестнулись вместе, лицо Вилли залила краска негодования и злости, и он, не отдавая себе отчёта, что делает, быстро встал ногами на нижние полки и рывком через капитана выбросил его чемоданы вниз. Тот опешил и медленно сел, свесив ноги в проход. Вилли спустился, правой рукой цепко ухватил нахала выше колена, сжал так, что капитан вскрикнул, резко дёрнул к себе и одновременно надавил, заставив того неуклюже спрыгнуть рядом. Не дав капитану опомниться, коротким проверенным тычком кулака под рёбра усадил на нижнее сиденье, и пока тот ловил ртом воздух, скрючившись и раскинув ноги и руки, добавил к двум первым третий чемодан. Разрядившись на этом, спокойно посоветовал:

- Перемени купе, капитан.

Подумал, что в общении с этими людьми начал терять привычную сдержанность и уважение к старшим. Уложил свой рюкзак, забрался на полку и лёг на бок, лицом к проходу. Через некоторое время, придя в себя, поднялся на ноги и капитан. Ещё не стерев с лица гримасы боли, поглядел с ненавистью на Вилли, спросил с обидой:

- Ты что, из СМЕРШа, НКВД? Сказал бы, а то суёшь кулаками куда попало.

Видно, он не мог себе представить, чтобы обычный младший офицер позволил себе кулачный разбор со старшим, а может по каким-то своим причинам решил не связываться, взял свои чемоданы и ушёл к соседям. Вилли постепенно остывал. Он никак не мог осознать, что можно преспокойненько занять чужое место и при этом не испытывать никаких угрызений совести, вины, как будто так и надо. Может быть, у русских на самом деле так принято?

- Здравия желаю! – оборвал его злые мысли звонкий голос.

Взамен гнусной рожи капитана между полками обозначилось прыщавое лицо младшего лейтенанта пацанячьего облика в новой форме с двумя медалями и с глазами, весело блестевшими на Вилли.

- Будем соседями, товарищ лейтенант, - определил он своё появление, забросил на верхнюю полку трость и неловко вскарабкался следом, плохо сгибая левую ногу. – Вот, задело, - объяснил он. – И надо же! Уже после войны. Какой-то юнец обстрелял наш патруль с чердака. Солдата – наповал, а мне вот по ноге досталось. Доктор сказал, зарастёт, ходить буду, только напоминать будет перед непогодой.

Улёгся, шумно устраиваясь, будто насовсем, постелив под себя шинель и положив под голову внушительный мешок, а на третью полку с трудом забросил тяжёлый чемодан с металлическими уголками. Повернулся к Вилли, чтобы завязать беседу, как это водится у впервые встретившихся пассажиров, но тот не хотел разговоров и лежал с закрытыми глазами, всё ещё ощущая неприятный душевный осадок от перенесённого оскорбления и собственного неожиданного срыва. Виной, конечно, были напряжённые нервы, непонятная обстановка и непонятные люди в ней, неясность как себя вести с ними. Было не до разговоров. Понял только, что ему будет трудно, если он не сумеет приноровиться к нахальству русских, не отличающихся, как видно, щепетильностью в отношениях между собой. Что его ждёт?

Вилли решил остановиться в Минске на первое время в гостинице. Походить по городу, осмотреться, познакомиться с фирмами и заводами, навести справки о работе и выбрать такую, чтобы давала возможность для поездок или хотя бы для кратковременных отпусков. Потом придётся подыскать какую-нибудь комнату и лучше бы с отдельным входом и ещё лучше – у какой-нибудь пожилой женщины, чтобы готовила пищу и убирала в комнате, или, в крайнем случае, у пожилой пары. И обязательно – без детей. Этих не проведёшь! Там он будет жить тише серой мыши. На акклиматизацию Вилли запланировал сентябрь. Хватит! Больше он не выдержит. Его место - в Германии, будь он хоть русский, хоть немец, хоть негр. И снова заныла червоточина, зарождённая Гевисманом. Кто же он всё-таки родом? Неужели так и будет его мучить этот вопрос всю жизнь?

- 2 –

Проснулся уже в темноте от громкого разговора внизу. Там спорили, и явственно слышался голос капитана, который требовал продолжать игру, что у него есть деньги, и он их сейчас покажет. С соседней полки, лёжа на животе и свесив голову, с интересом наблюдал за игрой улыбчивый младший лейтенант. Посмотрел и Вилли.

При свете свечи внизу вокруг поставленного на попа чемодана, накрытого сверху маленьким чемоданом, сидели трое в рубашках, а рядом на столике позвякивали бутылки и стаканы, лежал крупно нарезанный хлеб, стояли открытые консервы и валялись грязные ложки. Тот самый нахал-капитан сгрёб с верхнего чемодана карты, бросил их рядом на скамью, потом открыл чемодан ключом и, слегка приподняв крышку, немного покопался внутри, вытащил пачку денег и попеременно поднёс их к лицам играющих. Снова захлопнул крышку, запер чемодан и уложил его на прежнее место сверху, небрежно поменял местами деньги и карты, артистически перетасовал колоду и стал быстро метать карты. Сосед Вилли тихо перевернулся на спину и лежал с открытыми глазами, даже не обратив внимания, что Вилли тоже не спит и наблюдает за игрой. По его виду Вилли понял, что тот заметил что-то в чемодане капитана, и увиденное поразило его до такой степени, что заставило забыть обо всём, затаиться с мыслями о содержимом. Не особенно задумываясь о том, что так могло удивить младшего лейтенанта, Вилли снова задремал, но теперь спал урывками, часто ворочаясь на неудобном жёстком ложе с боку на бок и на спину, пока его вдруг что-то не толкнуло изнутри. Он, открыв глаза, увидел, как сосед сполз с полки и необутый ушёл куда-то. Игроков уже не было. Ровную полутьму вагона почти не рассеивала свеча коридорного фонаря, раскачивающая своё тусклое пламя от толчков вагона на стыках рельсов. Младший лейтенант, опираясь на свою трость, быстро ковылял к выходу в носках, держа в свободной руке маленький чемодан. Мелькнула мысль: «Уж не тот ли, что был у капитана?» И когда вслед за младшим лейтенантом так же бесшумно, крадучись, проскользнула тоже полуодетая, но в сапогах, фигура капитана, и послышался дальний стук входной двери, Вилли, не раздумывая, устремился за ними, благо был, в отличие от тех, и обут, и одет.

За дверью вагона в тамбуре его встретил оглушающий перестук колёс, такой сильный, что за ним не слышен был его приход, иначе капитан обернулся бы, и всё, вероятно, случилось бы по-другому. А так тот, не видя и не слыша появления третьего, спокойно чинил самосуд над вором. Отклонив корпус назад, и держась левой рукой за стенку, он поднял правую ногу в открытой двери, чтобы добить младшего лейтенанта, уцепившегося двумя руками за один поручень и висящего над быстро убегающей в темноту насыпью железнодорожного полотна. Ярко светила луна, видно было лучше, чем в вагоне, и особенно – глаза парня на бледном лице, округлённые и скорбные, с печалью и отрешённостью, смиренно ожидавшие последнего удара и падения в движущуюся бездну. И эти уже безжизненные глаза, которые увидел Вилли из-за плеча капитана, так поразили его, что он, не разбираясь, кто прав, кто виноват, с ещё не заглохшей антипатией к капитану, только усилившейся от увиденной жестокой расправы с юнцом, зацепил палача локтевым сгибом правой руки за шею и резко рванул. Тот не удержался на одной ноге и шмякнулся задом на пол, с хряпом вдвинувшись спиной в противоположную дверь, и там застыл на некоторое время, осваиваясь с неожиданно изменившейся ситуацией, с неизвестно как появившимся лейтенантом то ли из СМЕРШа, то ли из НКВД. Этого времени хватило, чтобы младший лейтенант взобрался в тамбур, встав за спиной Вилли, редко и тяжело дыша ему в шею.

- Уйди в вагон! – приказал Вилли.

Голос его как будто заставил очнуться капитана. Он медленно поднялся, не спуская с Вилли сузившихся глаз на окаменевшем лице с обострившимися тонкими морщинами, и сквозь стиснутые зубы процедил:

- Ну, падла! Будешь гореть буксами, и тогда заземлю. Хана тебе, фраер! Будь ты хоть кумом!

Вилли ничего не понял. Понятнее был нож, который капитан вытащил из кармана брюк. С лёгким щелчком высунулось из ручки тонкое жало и смотрело на Вилли выжидающе снизу вверх в напряжённо побелевших пальцах капитана. «Снова нож, и снова нечем защищаться», - подумал Вилли, вспомнив Блюмке. Теперь было даже хуже: не было пространства для манёвра. Вилли почувствовал, как начал потеть, лихорадочно соображая, что же делать. Сзади ближе задышал хромой, прошептал на ухо:

- Возьми.

В руку Вилли упёрлось что-то твёрдое, он ухватил и почувствовал гладкую ручку трости. Очевидно, она валялась на полу, брошенная младшим лейтенантом, и теперь вот пригодилась. Это было уже кое-что, можно и обороняться, да ещё как.

- Я ухожу.

Сзади хлопнула дверь, младший лейтенант ушёл в вагон. Это к лучшему, стало свободнее, всё равно от него никакой существенной помощи ждать не приходилось, а вот помешать в тесноте мог. Теперь можно и не изменять своей тактике, выработанной в многочисленных поединках на ринге и на ковре. Вперёд! И Вилли быстро и резко, нацелено, с небольшим выпадом правой ноги двинул концом трости в сторону живота капитана. Тот инстинктивно соединил руки, защищаясь, и тут же вскрикнул от боли, потому что Вилли не дал ему времени на осмысленную защиту, а, не останавливаясь в движении, мгновенно, уже левой ногой поддел кулак с ножом, и тот, сверкнув в лунном свете, звякнул о потолок тамбура, а потом упал к ногам Вилли. Не пытаясь его поднять и не глядя, Вилли отшвырнул нож ногой к закрытой двери перехода в соседний вагон, сам отступил туда же. И вовремя! Озверевший от боли, от ненависти к непонятному лейтенанту, который донимал его целый день, капитан прыжком бросился на него, вытянув руки, чтобы вцепиться, смять, повалить, растоптать. Но Вилли не только успел отбить протянутые к нему руки, но, перехватив их, ещё и помог своим рывком капитану по инерции пролететь мимо, к открытой двери вагона, и будто в замедленном кино смотрел, как поехала неудачно вставшая, соскользнувшая на пятке, левая нога капитана, поехала вниз по ступенькам подножки, а за ней и сам он, неловко приседая и безуспешно цепляясь за гладкую стену, не доставая до ручки открытой двери. И так он соскальзывал до тех пор, пока его левая нога совсем не сорвалась с подножки, встала там на убегающую землю, потянула за собой вторую ногу и туловище, и капитан, успев мимолётно повисеть на поручне, так и не сумев подтянуть убегающие ноги, закричал от боли и отчаяния и рухнул в темноту. Вилли, перегнувшись, выглянул вслед, но ничего не увидел. Стала пробирать дрожь от холода ночи и миновавшей опасности. Он отступил от двери, захлопнул её и споткнулся о маленький чемодан – причину распри, стоявший раньше за дверью. Наклонился, поднял, осмотрел, тот ничем не отличался от других таких же, хотел заглянуть внутрь, но чемодан был заперт. Непроизвольно глазами поискал, чем бы открыть, и увидел нож. Взял его, но открывать чемодан вдруг раздумал. Хотелось скорее уйти отсюда. Войдя в вагон, засунул чемодан на третью полку в первом же купе, рядом с какими-то вещами, и пошёл на своё место.

- Ты-ы-ы? – громким шёпотом на шумном выдохе встретил его спасённый сосед. – Как это? Ты? Вот здорово! Один? А где тот?

Вилли, стараясь не потревожить спящих внизу нетрезвых партнёров капитана по картам, поднялся на свою полку, улёгся всё так же, не раздеваясь, на спину, удобно устроив мешок под головой, вздохнул длинно, сердце билось часто и неровно, но тело уже было вялым, глухо ответил:

- Вышел.

- Как вышел? – удивился младший лейтенант.

Он сел на своей полке, вытянув больную ногу и поджав под себя здоровую, с лицом, повёрнутым в сторону Вилли. Недолгое недоумение сменилось пониманием, новой радостью, которая, казалось, светилась в темноте в его глазах, в быстро изменяющихся чертах лица, мгновенно отражающих всё его состояние. Всем существом он порывался ещё что-то узнать, потом раздумал, слегка откинулся в тень полки, но, не удержавшись, совсем тихо и не столько вопросительно, сколько в размышлении, спросил:

- А чемоданчик?

Вилли повернул голову, внимательно посмотрел на младшего лейтенанта, прежде чем ответить, ощущая скрытую насторожённость в вопросе и острое ожидание ответа. Решил на всякий случай соврать:

- Вместе с чемоданом.

Младший лейтенант молчал, переваривая услышанное и заново всё происшедшее. Вилли тоже молчал, хотя теперь очень захотелось узнать, что в чемодане, который явился причиной маленькой, но жестокой ночной трагедии с печальным и опять непредвиденным концом, и он пожалел, что не вскрыл его в тамбуре.

- Что в чемодане? – спросил, зная, что сосед видел содержимое.

Тот зашевелился, вернее, заёрзал на заду, то выпрямляя поджатую ногу, то вновь упрятывая под себя, да ещё усиленно помогая заталкивать руками, как будто это какой-то инородный предмет, а не собственная часть тела. Потом стал шмыгать носом, протёр его несколько раз и, наконец, решившись, повернулся набок, лицом к Вилли, вытянувшись всем телом и оперев голову на руку.

- Когда ты спал вечером, они здесь играли в карты, в очко: двое, что под нами, и капитан. Капитан продулся, открыл этот свой чемоданчик и достал оттуда пачку денег.

Младший лейтенант откинулся на спину, поднял здоровую ногу коленом вверх, помотал головой по мешку.

- Я сверху видел: в этом чемодане полно денег. Лежат пачками ровнёхонько, и сбоку перекатываются через них с переливом какие-то камушки и всякие блестящие золотые вещицы.

Он прокашлялся, поперхнувшись от перехватившего дыхания при воспоминании об увиденном богатстве, потом продолжал:

- Ты представляешь? Лежат пачки денег в ряд по всему чемодану! По-моему, там всё сторублёвки. Много! Никогда не забуду!

«Вот оно что» - подумал Вилли, - «хорошо, что в последний момент будто кто шепнул мне: не выкидывай, пригодится».

Снова послышался быстрый и тихий говор младшего лейтенанта, освобождающегося от стресса:

- Когда они кончили играть, и капитан отыгрался, я долго ещё не спал. Обида душила: почему и откуда у него такие деньги? Не заработал же он их? Явно – мародёр и ворюга. Я тоже с войны возвращаюсь, а у меня ничего нет.

Вилли непроизвольно бросил взгляд на внушительный чемодан, покоящийся над головой рассказчика.

- И чем дальше, тем больше я себя растравлял. В конце концов, думаю: ладно, у меня нет, и у тебя не будет. Встал, тихо спустился, пошёл к соседям, где он спал. А он спал - я видел! – спустив голову со своего сокровища, которое караулил и во сне, но не больно-то удобно на нём голове. Я осторожненько вытащил чемодан, капитан даже дыхания не прервал ни разу, ровно сопел, и потащил, чтобы выбросить с поезда. Вышел в тамбур, открыл дверь наружу, широко размахнулся, чтобы подальше забросить, а на замахе капитан и отобрал его у меня. Лучше бы я сбросил его без этого идиотского замаха. Я и не слышал, и не видел, как та сука вышла за мной. Уверен был, что не разбудил, оказалось, он надул меня, артист. До сих пор не могу понять, как он меня усёк и не подал виду? Может, услышал, как хлопнула дверь в тамбур и проснулся? – Помолчал, потом добавил: - Если бы не ты, валялся бы я сейчас под насыпью. – Помолчал ещё, коротко вздохнул, с сожалением произнёс: - А жалко всё же!

Вилли недовольно ответил:

- Чего его жалеть? Ты же сам говоришь, что он мародёр.

- Да не его, а чемодан. Денег жалко, - пояснил младший лейтенант.

Он вытянулся на спине и благодарно сказал:

- Я теперь твой должник до гроба.

- 3 –

Вилли не ответил. Всё, что произошло, объяснить он не мог. Всё было непонятно. И то, что он вдруг бросился за соседом, и то, что в безвыходный момент в руках оказалась палка, и то, что капитан почти без помощи, сам, выскользнул, буквально уехал за дверь, и то, что Вилли снова оказался в такой ситуации, которая закончилась новой жертвой, и в этом нет его вины. Теперь – русский. Правда, такого же пошиба, как и шарфюрер. Опять Бог сотворил расправу над неправедным его руками, так, что ли? От этого не легче. За что ему такая неблагодарная миссия? Пасмурные мысли перебил голос младшего:

- Слушай, мы даже не познакомились с тобой. Как тебя звать-то?

Выведенный из глубокого раздумья Вилли не сразу нашёлся с правильным ответом:

- Вил… Владимир.

Хорошо, что американец придумал имя, близкое к настоящему, как в воду глядел, будто знал, что у него будут оговорки.

- А меня – Марлен.

- Как? – невольно переспросил Вилли, поразившись нерусскому, немецкому, звучанию имени.

- Да это батя наградил меня таким именем: Маркс-Ленин, сокращённо Марлен, - объяснил младший лейтенант. – Я уже привык, что переспрашивают. Пацаном был, чуть не плакал, не раз просил мать, чтобы поменяла, а та – ни в какую: отец назвал, пусть так и будет. А отец мало того, что наказал меня на всю жизнь кличкой, а не именем, так ещё и смыкнул от нас, когда я ещё пешком под стол ходил. Я его и не помню совсем. Увидел бы теперь, морду набил. А к имени потом привык, даже гордиться научился такому необычному звучанию. Батя, назвав меня так, думал, наверное, что стану каким-нибудь выдающимся деятелем.

Младший лейтенант хохотнул в темноте.

- Деятелем-то я стал: в школе постоянно шкодил, будто кто штопор мне в задницу ввинчивал. Мать жалели, она у меня ударница в колхозе, доярка, а то бы вышибли давно. Трать свою дурацкую энергию на полезное дело, на учёбу, так нет, я больше мастак был, где что напортить, кому навредить. Не со зла, а так, какая-то потребность вечно сверлит во мне. Так и с капитаном. Дался мне этот чемодан с деньгами! Ладно, если б хотел забрать себе. Вот было б здорово! Зудело и зудело: почему не у меня, а у него, а в результате чуть не отправился к праотцам, хорошо, что ты подвернулся. Ты куда едешь?

Вилли был уже внутренне настороже и ответил кратко:

- В Минск.

Парень аж подскочил, насколько позволила ему больная нога и полка над головой, поморщился от резкого движения, уселся, опершись на стену и вытянув ногу между полками, радостно воскликнул:

- Так и я туда! Мы ж живём там, всего в восьми километрах от города: деревня есть такая – Смолевичи на реке Свислочи, там и дом мой, а в деревне-то – всего 24 двора. Мать у меня и сестра замужняя, старшая, а муж у неё – тоже в армии. Вот здорово!

Он успокоился, заговорил ровно:

- Мать рассказывала, мы там поселились перед самой войной. Отца направили сначала в Минск, а потом на подъём деревни. Он у меня был активным коммунистом, вот и попал в колхоз. А потом смылся папаня – сволочь! Мать знает, конечно, где он, да не говорит. Коммунисты так просто не теряются. Они развелись, как полагается, иначе бы ему несдобровать, я видел у матери бумагу. Нет, слушай, - снова обрадовался он, - это ж здорово, что ты – в Минск. Я тебя со своими познакомлю. Может, к нам жить пойдёшь? – предложил вдруг. – У нас хата большая, поместимся. Или тебя кто ждёт там?

Не торопясь, чётко выговаривая слова, Вилли ответил:

- Нет. Мои родственники все умерли в Ленинграде. Туда я пока не хочу возвращаться, тревожить память, потом приеду. А в Минске хочу остановиться временно, потому что это первый большой город по дороге на родину, а мне всё равно, где начинать мирную жизнь.

Марлен снова оживился:

- Ну и правильно, не пожалеешь. Это такой город! Красавец, не хуже Ленинграда. Правда, я не был в Ленинграде, но знаю, рассказывали. Вот и поживёшь у нас, - сказал как о решённом, - я тебе всё покажу. Далековато от города, да ничего, подумаешь, часа полтора ходу, да и попутки часто ходят. Мать, вон, пишет – каждое воскресенье на базар ходит как верблюд, обвешенная мешками, и ничего. Поживёшь у нас, зажиреешь, а тогда и мотай в город насовсем, если захочешь. И я с тобой, - пояснил, - в деревне я больше жить не буду, дудки, пускай пашут другие, мы в городе найдём себе непыльную работёнку. Я – малый пробивной, - похвалил себя, - и тебя, и себя устрою. Или у тебя есть другие планы?

Вилли, немного подумав, ответил:

- Да нет.

Пусть предложение Марлена, решил он, будет запасным вариантом.

- Вот и прекрасненько! – обрадовался тот. – Так и порешили: сначала к нам, а потом вместе в город. Скажи, здорово?!

Он улёгся весь в мыслях о близком светлом будущем, очевидно, в лёгкости характера своего начисто забыв, что случилось с ним совсем недавно, и было жалко возвращать его к этому, но надо:

- Марлен?

- Да?

- Там у капитана остались вещи, чемоданы. Пока не проснулись соседи, надо убрать их куда-нибудь, а то утром хватятся его, начнут искать по линии. Может, их тоже выбросить, чтобы подумали, что он ушёл в другой вагон или слез с поезда?

Младший лейтенант поднялся, восхищённо посмотрел на обретённого друга:

- Вот башка! А я и не подумал даже. Вот был бы утром тарарам.

Он сполз с полки вниз, Вилли мягко спрыгнул следом. Нижние соседи всё так же беспробудно спали, не подозревая о судьбе картёжного партнёра, вскрикивая, всхлипывая и причмокивая от не ушедшей ещё из снов войны. И весь вагон спал беспокойным сном, не освоясь ещё с мирным временем. Марлен предложил:

- У него два чемодана остались, я их сюда притащу.

- А потом?

- Не выбрасывать же добро! – запротестовал Марлен. – Поставим наверх, вряд ли их кто запомнил, а я их ещё своими загорожу и вон теми, рядом, не видно будет.

Вилли засомневался:

- Может, всё же выкинем?

Марлен возмутился:

- Ну да! Там же, точно, приличного барахла навалом! Хватит и того, что ты чемодан с деньгами выкинул.

Он уже забыл, что чуть не лишился жизни, и попрекал Вилли в неразумности поступка.

- Поделим, - решил окончательно и бесповоротно.

- Мне не надо, - отказался Вилли.

Марлен не возражал:

- Не хочешь, не надо! Только помоги мне.

Они, стараясь не шуметь, упрятали чемоданы капитана на верхней полке и снова улеглись. У Вилли стало нехорошо на душе, он предложил:

- Давай спать, скоро утро.

- Давай, - согласился инициатор присвоения чужих вещей.

Повернулись друг к другу спинами и замолчали, тщетно ожидая сна: Вилли, не шевелясь, перебирая в памяти всё, что произошло, стараясь не вспоминать про чемоданы, а младший лейтенант – ворочаясь с боку на бок, тоже, очевидно, одолеваемый какими-то тревожащими мыслями. В конце концов, сон пришёл к обоим.

- 4 –

Проснулся Вилли от духоты. Тухлый вагонный воздух, нагретый высоко поднявшимся солнцем и настоянный на крепком мужском поте и густых спиртных парах, казалось, если ещё чуть-чуть подогреет его солнце, взорвётся синим пламенем и разнесёт вагон к чертям вместе с его беззаботными молодыми обитателями. А они и вправду не замечали смрада, уже с утра торопясь заглушить водкой, спиртом и невиданными трофейными коньяком и вином живые саднящие воспоминания о войне и не очень весёлые, похоже, мысли о скорой мирной жизни в работе, в семье, где ждут не только как героя, но и как кормильца, восстановителя, надеясь, что с его возвращением жизнь, наконец-то, наладится, и тогда уж война, точно, кончится. Почти каждого, ушедшего на войну со школьной скамьи, ожидала абсолютно неизвестная и тем пугающая борьба в одиночку, а здесь, сейчас, - своё знакомое и родное фронтовое братство, каждый – друг, всё – общее, и ты – не один. Скоро всему этому конец. Потому больные и здоровые, каких, несмотря на молодость, совсем мало среди них, спешили снова и снова пожить этим братством, чтобы потом было не так тяжело, чтобы грела в трудное время память о нём, согревала и двигала, давала надежду, что всё-таки ты в мире не один, помнят о тебе, мысленно рядом, подпоркой друг другу.

- Вставай, лейтенант!

Вилли открыл глаза. На него, прищурив влажные глаза под чёрными густыми бровями, сросшимися на переносице, смотрело широкое мягкое лицо одного из нижних соседей.

- Хватит давить полку. Посмотри, она уже прогнулась, вот-вот рухнет, и я, который остался жив под бомбами, того и гляди погибну в вагонных руинах.

Он улыбался, и от близкого мягкого рта его пахло перегаром.

- Да и какой пример ты подаёшь младшему? Он уже закис у себя на полке.

Марлен тоже зашевелился, повернулся, потягиваясь и ответно улыбаясь говорящему.

- В общем, - завершил побудку нижний сосед, - я, старший лейтенант Марусин, даю 10 минут, и ни минутой больше, на подъём и приведение себя в порядок, и будьте любезны – в общий строй. Опоздавшие будут строго наказаны.

Он поднял руку, посмотрел на часы:

- Время пошло, товарищи офицеры.

Приходилось подчиняться.

Раньше контрольного времени они, умытые и расчёсанные, сидели попарно с двух сторон за столиком, дёргающимся и шатающимся от неровного движения поезда так, что стоящие на нём тесно сдвинутые кружки сердито бренчали, чуть не выплёскивая содержимое, а расположившиеся рядом две бутылки «Особой» подрагивали от боязни упасть и всё прислонялись к полбуханке хлеба да поддерживали друг друга с тонким звяканьем.

- Все в сборе? Будем знакомы.

Марусин встал, руки по швам:

- Марусин Вячеслав, можно – Слава, бывший старший лейтенант победоносной пехоты. Прошу любить и жаловать.

Он резко наклонил голову, коснувшись подбородком груди, подражая старым офицерам, потом шумно сел, прислонившись к стенке купе. Сидящий рядом с ним у окна белокуро-белёсый тоже старший лейтенант слегка улыбался тонкими змеистыми губами, глядя спокойными серыми глазами сквозь упавшую прядь волос одновременно на всех и ни на кого. Он был снисходителен к актёрству соседа. Про таких говорят: «себе на уме». Тихо отрекомендовался:

- Сергей.

Неловко, скособочившись из-за больной ноги, вскочил Марлен и весело проорал:

- Младший лейтенант Колбун! – Смутившись, добавил потише: - Марлен Захарович.

- Чувствуется гвардеец! – похвалил Марусин, распределяя кружки.

Младший лейтенант даже зарделся от нехитрой похвалы и ещё более неловко, чем встал, рухнул на сиденье, толкнув сидящего рядом Вилли. Тому предоставлялось назваться последним.

- Владимир, - и больше ничего не добавил, хотя офицеры какое-то мгновение ждали.

Присвоив функции тамады, Вячеслав скомандовал:

- Разбирай посуду!

И потом, когда они взяли кружки:

- Как и полагается, первый тост под полную – за нашу победу!

Вилли мгновенно пронзила мысль: «За чью – нашу? Пить за гибель Германии? Никогда!». Он глухо добавил:

- За мир.

Все восприняли это добавление спокойно, оно было естественным приложением к победе.

Выпили. Вячеслав – спокойно, Сергей – кривясь, Марлен – шумно заглатывая, а Вилли сосредоточенно, внутренне содрогаясь от величины содержимого в кружке. Там было не меньше стакана. За всю свою жизнь он не выпивал столько разом. «Ничего себе пьют!» - подумал о русских, стараясь всё же влить в себя всю водку, задерживая дыхание, боясь поперхнуться. Но всё обошлось. В голову ударила тёплая волна, потом пошла по всему телу, расслабляя мышцы и снимая напряжённость. Глаза сдавило, они вдруг повлажнели, зато смотреть на русских теперь можно было спокойно. Все трое стали вдруг более близкими, захотелось говорить и объясниться в симпатии к ним, и последними остатками незапьянённого сознания он почувствовал, что больше пить нельзя, можно сорваться и выдать себя. Как всегда после выпивки страшно захотелось есть.

Разнообразия в закуске не было: двухкилограммовая банка американской консервированной колбасы, буханка хлеба, половина которой была неровно накромсана, три большие очищенные луковицы, кусок нарезанного сала да распечатанная плитка шоколада, казавшаяся здесь некстати. Аппетитно гляделось только сало, тонко нарезанное, с розово-коричневыми строчками и пятнами мяса и тонкой прозрачной корочкой. На него Вилли и нажал, заедая хлебом и сочно брызгавшим под зубами луком. Вячеслав и Марлен тоже не отставали, и только Сергей отламывал продолговатые дольки шоколада и медленно жевал, хрустя этой необычной для водки закуской.

Сало быстро прикончили. Вячеслав постучал ножом по банке с колбасой, объяснил:

- Самое время открывать «второй фронт». Давай, братцы-славяне, дополним нашу русскую закусь ихним суррогатом.

- Счас мы приделаем ей рога, - радостно согласился Марлен, вытаскивая свой нож.

Даже сквозь алкогольный жар Вилли почувствовал, что лицо его стало теплеть от стыда за то, что они сидят с Марленом нахлебниками и совсем не подумали о своей доле в общий котёл: уж больно всё было быстро затеяно, да ещё со сна, да ещё после такой беспокойной ночи. Он встал, его резко повело, и он уцепился за свою полку.

- Ты куда? – забеспокоился о друге Марлен.

Не отвечая, Вилли подтянул к себе вещмешок, развязал и, пошарив внутри, стал выкладывать на стол то, что купил на вокзале и что попало под руки из взятого у американцев: килограммовую банку тушёнки, галеты, банку сардин и неведомо как оказавшийся - во всяком случае, он не помнил, видно, капитан позаботился - большой круг хорошо прокопчённой твёрдой колбасы в целлофане. Каждая выкладка сопровождалась громкими одобрительными «О!» и «Ого!», а после появления колбасы рядом с Вилли встал Марусин, мягко и решительно отклонил её, прикрыл мешок вместе с руками Вилли, сказал:

- Кончай. Вези домой, тоже нужно.

Сев, он разлил остатки водки, которой хватило, чтобы закрыть дно широких жестяных кружек, поднял свою:

- Ну, что? Помянем тех, кто не дожил?

Вилли тоже выпил, хотя и так всё плыло перед глазами. Но он не мог не помянуть Виктора, Германа, Эмму… Сидя среди русских, он не чувствовал в них врагов. Сражаясь по разные стороны фронта, они теперь одинаково скорбели о близких, отнятых войной, и одинаково были жертвами её. Потом молча, сопя и тщательно, медленно пережёвывая, каждый со своими потерями, ели всё, что ни попадало, только Марлен часто хлюпал носом, раздражая, так и хотелось зажать ему нос двумя пальцами и вытереть как ребёнку. Первым закончил Марусин, он был здесь во всём заводилой, и никто не возражал.

- Закурим?

Вынув из кармана галифе пачку «Беломора», он взял из неё папиросу, щелчком выбив из пачки, а пачку бросил на стол. Это тоже было ново для Вилли. Он не помнил, чтобы немцы расставались со своими сигаретами, и редко предлагали кому-либо по собственной инициативе. Широкие жесты русских, радушное гостеприимство, ненавязчивое застолье нравились Вилли, хотелось отвечать тем же. Может быть потому, что он безбожно пьян? Вряд ли. Хмель, он чувствовал, проходил, а симпатия к парням не исчезала. Нет, они не были ему врагами. Может быть потому, что он не воевал и не видел их из окопа? Трое задымили.

- Ты что, не куришь? – поинтересовался Марусин.

- Нет.

- Как это тебе удаётся?

Сам он глубоко затянулся, удовлетворённо прищурившись от выпущенного изо рта и из носа дыма, и с дружелюбием уставился на Вилли.

- Вижу, и пить не приучен? Чем же ты жил в окопах? Судя по наградам, воевал неплохо.

Нет, это не был допрос, не дознание на подозрении, просто вопрос для затравки разговора после хорошей выпивки, закуски и папиросы следом. Всё равно Вилли внутренне напрягся, не сразу нашёлся с ответом:

- Всё было. Но после контузии в голову слаб стал, воздерживаюсь.

Вячеслав сразу же и одобрил:

- Ну и правильно! Ничего хорошего в этой заразе нет. Это в окопах выкурить одну закрутку на двоих всё равно, что поговорить по душам. А теперь вроде и ни к чему, а привычка.

Он снова затянулся так, что кончик папиросы ярко вспыхнул, затрещал, рассыпая искры, потом аккуратным щелчком сбросил пепел на стол рядом с едой, и опять Вилли поразился: у нас так не делают.

- А я смолю с тех пор, как помню себя. От титьки отползал, чтобы перекурить, - опять зачастил Марлен. – Батя у меня курец знатный был. Сам себе табак выращивал не хуже «Капитанского». Запах – обалдеешь! В деревне все пацаны курят сызмала, - оправдывал он своё пристрастие. – У нас и заветное местечко было за амбаром, где мы смолили и обсуждали местные и мировые проблемы как отцы. И в школе покуривали на переменках. Молодая учителка, бывало, старалась не подходить близко: табаком от нас несло – духов её не слышно. Терпела. Слушай, братва, а может, добавим? – предложил он. – У меня есть.

Нетерпеливо и не ожидая согласия, полез через ноги Вилли, тот едва успел посторониться. С шумом придвинул к себе чемодан, громко щёлкнул замками и сразу же вытащил - видно, лежала сверху наготове – чёрную бутылку с непонятной золотисто-красной этикеткой и с металлическим колпачком на горлышке. Победно подержал её вверху на вытянутой руке и со стуком поставил на столик так, что всё на нём зашевелилось.

- Ну, младшой! Вот удивил! И чего ты не попал ко мне в роту? Под такую бутылку и поезд побежит быстрее.

Марусин наложил на горлышко свою большую ладонь, с усилием свинтил металлический колпачок с пробковой прокладкой внутри, понюхал:

- Пахнет клопами. Значит, коньяк. Теперь бы ещё лимон. Хотите лимон? Постой, Серёга, не дожирай шоколад. Тушёнкой, что ли, заедать этот нектар?

Он начал разливать коньяк по кружкам, сколько влезет. Вилли попросил:

- Мне немножко: голова побаливает.

Он узнал этот редкий коньяк из Франции, который пьют, смакуя, наливая в пузатые рюмки до половины и не более. А тут – в кружки, и почти доверху. Ему Вячеслав налил всё же меньше половины, и всё равно это было впятеро больше, чем принято пить у немцев. Бутылка опустела. Снова разобрали жестяные бокалы.

- За наше фронтовое братство! – тост снова предложил Марусин. – Чтобы у каждого было всё как надо. Приеду – проверю. Будем!

Сдвинули над столом кружки, Вилли с непривычки с некоторым опозданием, выпили, зажевали нехотя остатками шоколада. Снова закурили.

- Сколько уж дней прошло, а всё не верится, что войне конец, - раздумчиво произнёс Марусин. – До сих пор просыпаюсь как будто в роте, и пора вставать, начинать свой ротный раздолбон. А потом опомнюсь, и даже жалко вдруг становится, что это не так.

Вячеслав задумался. Остальные молча курили и слушали. Пришло время высвобождения памяти, и нет подлости хуже, как прервать или оборвать зыбкую нить воспоминаний, свёрнутую до времени в заветном уголке мозга. Воспоминания вслух – это и доверие к спутникам, и необходимость снять душевную боль. Ребята понимали это и не мешали Славе.

- 5 –

- Я со Сталинграда топал, не только топал, а и полз. На брюхе лез к Гитлеру.

Он нервно затянулся, шумно выдохнул дым.

- Думаю, что в общей сложности не меньше ста километров прополз до Берлина. Всего было навалом, но больше всего помнятся свои не похороненные солдатики, оставленные где попало из-за спешки, из-за фрицев, из-за лени. И немало таких. Многих можно было бы положить в землю, как полагается, да как-то так получалось, что не удавалось. То ли к смерти притерпелись, то ли молодые, безалаберные были, ожесточились и на врагов, и на своих. Люди на войне часто менялись, она как мясорубка работала. Многих не успевали и узнать толком, а им уж конец, может быть, отсюда и равнодушие.

Вячеслав вздохнул, сгорбился над столиком, сосредоточенно глядя в столешницу.

- Я, когда попал в Сталинград, в роте застал всего двух старичков-сержантов, по 27 лет каждому, топавших задом с первого дня от самого Бреста. Только им, двоим, довелось дожить до обратной дороги. Они резко отличались от нас, новеньких, пацанов, только-только вступавших в войну. Какая-то внутренняя сосредоточенность и отрешённость от мелких забот жизни была в них. Казалось, они уже перестали жить, а только присутствуют в жизни. Надёжные были вояки! И этих я всё же похоронил, обоих разом, уже в Берлине.

Несколько раз затянулся, не задерживая дым, продолжал:

- Там спала с них вся накопленная долгим опытом осторожность и предусмотрительность. Озлобленность, нетерпеливость, желание успеть, встрять везде и всюду завладели ими. Они загоняли и себя, и солдат. Вперёд и вперёд! И не было у них пленных. Я, командир, и то стал остерегаться, срываясь, ругал по матушке и батюшке – очень хотелось дожить до победы, а их рисковость не давала уверенности в этом, мешала манкировать, уклоняться от прямых атак, спихивать трудную работу на соседей, да мало ли как ловчить, чтобы наверняка выжить. Уже и в роте на них все обозлились. Когда всё вроде бы и кончилось, настигла их костлявая, да так неладно, что до сих пор вспоминать тошно.

Марусин выпрямился, взял кружку, заглянул внутрь, с сожалением отставил.

- До капитуляции-то оставались считанные дни. Пережидали мы как-то ночью в какой-то лавке. Кто спал, кто курил, кто байки травил, а я пытался сочинить письмо. Оба сержанта сидели у приотворённых дверей, тоже курили. Они в последние дни всегда были вдвоём, как повязанные. Вдруг, я сразу и не понял ничего, оба рывком распахнули дверь и выскочили наружу. За ними ещё кто-то. Послышались крики, звяканье оружия, истошный крик немца, а потом взрыв гранаты, и спустя немного – длинные стоны. Тогда и я выскочил. Темно, ничего не видно. Засветил фонарь, в свете его ярко алела дымящаяся кровь, а рядом…

Сердце у Вилли сжалось, он давно уже мысленно молил Марусина: «Ну, давай, давай же дальше!». И уже знал, что тот скажет, но всё равно молил: «Скажи скорее!».

- …немец-капитан и два моих сержанта. Все трое – наповал, животы разорваны, кишки – наружу. Рядом корчился ещё один мой солдат, а у дверей столбами стояли ещё двое, не успевших. У немца оторвана была и кисть. Куда-то пробирался, паскуда, сержанты услышали, хотели взять его, а он - надо же, никогда бы не подумал, что немец способен на такое, - взорвал и себя, и их.

Тяжело вздохнул.

- Помянуть бы, да уж и нечем. Ладно, пусть будет им пухом германская земля. Ещё не раз доведётся помянуть.

«И мне – тоже», - подумал Вилли.

Вячеслав снова выбил из пачки папиросу, жадно закурил от огня зажигалки, поднесённой Марленом, опять углубился в тяжёлые гнетущие воспоминания.

- А ещё не могу забыть вида наших порушенных городов и деревень. Придёшь после фрицев – в деревне одни трубы торчат, а в городе – одни стены. Народ невесть откуда выползает, всё старый да малый, всё бабы. И женщинами-то их не назовёшь. Всё время вижу их глаза, много глаз, у всех, у детей и у взрослых, одинаковые – большие, круглые, без прищурки, какие-то нездешние, будто видели что-то и забыть не могут, тёмные, неподвижные. В лицах, в словах радость, что мы пришли, а глаза там ещё, не хотят верить, не могут радоваться, всё ещё боятся. Тело уже свободно, а душа всё ещё в плену, - Вячеслав снова сбросил пепел на стол, где было его уже предостаточно среди остатков еды, и Вилли смирился с застольной нечистоплотностью русских офицеров.

- Возьмёшь на руки какую-нибудь малявку, замотанную наглухо в платок, тормошишь, тискаешь, стараешься, чтобы улыбнулась, порадовалась тебе по-детски, сахар обмахоренный сунешь в руку, а она отстраняется от тебя, берёт, а всё глядит недоверчиво, и в лице ни радостинки, ни смешинки, только затаённость какая-то, и в глазах – пустота. Так и хочется с досады и боли отшлёпать, чтобы хоть что-нибудь отразилось в её уже недетских на всю жизнь глазах. Отдашь назад матери и бежишь прочь, не глядя, знаешь, что в том и твоя вина. А в памяти – эти неподвижные, тускло светящиеся, точки глаз. Вся душа в дырках от них. Сколько же фашист убил, сколько душ загубил ещё в живых, сколько порушил жилья нашего, кто посчитает?

- Ну, разрушали своё и наши, не жалея, - это подал вдруг голос Сергей. – Сначала взрывали, отступая, чтобы не досталось немцам, а заодно и своим, чтобы не оставались под немцем, уходили. Потом снарядами и бомбами, когда немцы заняли оставленные города и деревни, потом понемножку добавляли партизаны по приказу армии и по собственной дурости – большинство-то командиров были не местными, не жалко было. А уж совсем не жалели, когда погнали немца, выбивать-то его приходилось с боем из каждого дома, из каждой деревни, сам знаешь, не до жалости к мёртвым домам было, самому бы сохраниться. Всяко, конечно, случалось, но не думаю, чтобы большинство командиров пеклось о сохранении жилищ за счёт жизни своих солдат и выполнения приказа. От такой жалости и до штрафбата недалеко. Нет, наши, может быть, больше вложили сил и средств в разрушение собственного очага. Я и сам из своей «Катюши» всю войну размётывал эти бедные деревеньки. А что сделаешь? Попробуй, выкури немца по-другому.

Пошевелился, устраиваясь поудобнее, как бы извиняясь за резкую правду, продолжал:

- А ты заметил, что немецкие городки почти не разрушены, хотя и через них прокатилась война, и мы их так же не жалели? А почему? – Объяснил по-своему: - Они построены из камня, на века. Наши, деревянно-саманно-соломенные, от одного свиста снаряда падают. Теперь бы вот, после войны, самое время строить заново и навечно, а ведь не будем. Опять надо скорее, жить-то негде, опять – времянки, а они у нас и есть самое вечное. Что-то не верится, что жить мы будем лучше даже после такой войны.

Марусин криво усмехнулся:

- Не слышит тебя «особняк», в два счёта загремел бы на вечные стройки Колымы.

И Сергей в ответ улыбнулся, но весело, с некоторым задором:

- Не выйдет: отец у меня – хозяин в Твери.

- Где-где?

- Ну, в Калинине, господи, истории не знаешь, - разъяснил он. – Первым в обкоме, никакая сволочь не укусит.

Неловко замолчали, куря и глядя в окно. Из вдруг возникшей неловкости вывел голос невесть откуда взявшегося проводника под изрядной «мухой»:

- Варшава! Приготовься, кому вылазить. Варшава! Собирай чемоданы, господа-паны, не оставляй своего барахла, давай на выход. Варшава!

Почти разом облегчённо вздохнули, разрывая возникшую пелену отчуждённости между Марусиным и Сергеем, распространившуюся на всех. Марусин и Вилли поднялись первыми.

- Проветримся? – предложил первый.

- Давай, - согласился второй.

И они пошли на выход, вклиниваясь между другими обитателями вагона и не обращая внимания на засуетившегося вслед Марлена, кричавшего:

- И я, и я с вами!

Слава обернулся к нему:

- Тогда возьми под полкой флягу и принеси кипятку. Сможешь?

- Я помогу ему, - предложил Сергей.

- Вот и чудненько, - согласился Марусин.

Поезд уже встал, громко лязгнув буферами и задёргавшись от тормозных усилий. За окнами замелькали фигуры полураздетых расхристанных военных, спешащих кто куда, как обычно бывает на станциях. Куда спешили, и сами не знали, подзуживаемые дорожными рефлексами что-нибудь добыть и побыстрее.

- 6 –

На разбитом перроне их встретили пустые глазницы больших окон вокзала в серо-белых стенах, расковырянных выбоинами от пуль и снарядов. За хвостом поезда виднелась обрушенная водонапорная башня, налезшие друг на друга тёмно-зелёно-ржавые вагоны и лежащий на боку, как убитый, паровоз. Идти было некуда, и они, не спеша, прохаживались вдоль состава туда и обратно, не удаляясь от своего вагона. Марусин, не смирившийся ещё с холодным душем, вылитым на его скромную патетику Сергеем, произнёс:

- Как тут посчитаешь, от кого здесь больше дырок?

Он показал на здание вокзала и убеждённо сказал:

- Но кто бы их ни сделал, всё равно вина только немцев.

Вилли осторожным полусогласием попытался возразить:

- Конечно, ты прав, но, может, лучше сказать: Гитлера с его гестапо и генеральским окружением, может, не стоит мешать всех в одну кучу? Чем же виноваты простые немцы?

Марусин, не задумываясь, жёстко определил:

- Тем, что выкормили Гитлера, пришли к нам незваные.

И снова Вилли решился мягко саммортизировать вину своего народа. Ему становилось обидно и за себя, и за всех немцев, за упрощённое навязывание вины неплохим, в общем-то, парнем.

- Я не думаю, - пояснил он, - что у них кто-нибудь спрашивал согласия, что был какой-то выбор. Как бы ты сумел препятствовать Гитлеру? Или, предположим, Сталину? Что бы ты смог?

Замявшись, Вячеслав всё же ответил:

- Ну, способов много. Как наши революционеры, например.

- И попал бы в концлагерь.

- Всех не пересадишь.

- Но страха нагнать можно, - убеждал Вилли и его, и себя в несостоятельности сопротивления тоталитарному режиму, - чтобы задавить не только желание бороться с режимом, но и думать, и говорить против.

Быстро добавил, чтобы стушевать собственную горячность:

- Так оно, наверно, и было. Как думаешь?

Марусин не ответил. В очередной раз они подошли к своему вагону и собирались поворачивать назад, когда из соседнего вагона, соскользнув ногой с подножки и цепляясь за поручни, грузно свалился какой-то майор и, слабо утвердившись на подгибающихся ногах, стал справлять малую нужду между вагонами, качаясь взад-вперёд, подёргивая ляжками и беспрестанно сплёвывая. Он был пьян, как говорят у русских, «в стельку», «до положения риз». Марусин не выдержал:

- Эй, майор, неприлично гадить у порога…

Вилли тут же вспомнил лагерь и немцев, перенявших у русских этот опыт, увиденный им воочию здесь.

- Не дома, постыдился бы людей!

Тот продолжал своё дело, не реагируя, и им ничего не оставалось, как повернуться и снова отправиться вышагивать вдоль вагона, убивая время. Мимо проходили и пробегали, торопясь, солдаты и офицеры с какими-то кульками и с завёрнутыми полами гимнастёрок – значит, где-то кто-то чем-то торговал – и с дымящимися чайниками, котелками и кастрюлями на вытянутых руках – кипяток тоже был. Станция жила. Задумавшись, оба только в последний момент услышали тяжёлые неровные шаги сзади, и тут же, развёрнутый сильной рукой, рывком, Марусин оказался нос к носу с пьяным майором. Лицо Славы быстро теряло краски, становясь расплывчатым, размягчённым и невыразительным, глаза расширились и застыли, с лица же майора быстро сползала маска злобы на обидчика, и он всё шире растягивал тонкие губы в насмешливой улыбке.

- Так это ты, поэт? Я-то считал, что ты давно уже отдал грешную душу в штрафной за наше общее дело. Как же ты вывернулся, гадёныш?

Марусин молчал и только всё больше бледнел, хотя и так в его лице уже не было ни кровинки, только уши розовели, да сбоку на шее вдруг резко выступила и сильно пульсировала сизо-голубая вена.

- Век не прощу себе этой недоработки.

Майор покачнулся, удерживаясь, ухватился за плечо Вячеслава, тот инстинктивно резко отдёрнулся, но не тут-то было, хватка у плотно сбитого майора была цепкой.

- Ну-ну, не ёрзай, не трону, - пообещал он. – Не забыл? Встретимся ещё, договорим. Ты же ленинградец? И я оттуда. Не только на твоём пороге, я на морду тебе ссать буду, а ты оближешься и благодарить будешь как за божью росу, контра! Живи пока!

Он резко оттолкнул Марусина, пьяно шатнувшись, развернулся и, качаясь туловищем, но твёрдо ставя сапоги, плотно натянутые на мощные голени и икры и обрызганные внизу мочой, пошёл к своему вагону. А они молча смотрели, как он тяжело влез по ступеням и скрылся в дверях, ни разу не оглянувшись  на них.

- Кто это? – спросил Вилли. – Почему ты… - он замялся, подыскивая русское слово, - …стерпел?

Марусин, к которому медленно возвращалось самообладание, криво усмехнулся:

- Особист, ты что, не видишь? По-нашему – полковник, вот и терпел.

- 7 –

Он явно не договаривал. Помолчал, медленно возвращаясь в нормальное состояние. Необходимо было объяснить своё трусливое поведение. Всё его лицо поплыло пятнами, закурил, с трудом попадая папиросой в пламя зажигалки.

- Ты коммунист?

Вилли от неожиданности опешил, потом вспомнил:

- Комсомолец.

- А я был коммунистом, да с подачи этого вот майора перестал им быть, выперли.

Очевидно, соображая, что можно сказать, что нельзя, продолжил урывками, с частыми остановками между короткими фразами:

- В партию меня приняли почти сразу, как попал в комвзвода.

Помолчал, собираясь с мыслями.

- Помнишь, ведь, как было?

Вилли, конечно, не только не помнил, но попросту не знал.

- Перед атакой ходят политотдельцы по землянкам, агитируют: партия – передовой отряд, все лучшие люди – в партии, наши вожди – в партии. Короче, если хотите быть в одних рядах с нами, самое время теперь, перед атакой. Пишите заявления, есть у вас возможность жить или умереть среди лучших. И так все не в себе, а тут ещё напоминают, что ты можешь быть убит. Каждый гонит эту мысль, и чтобы отвязались, не тревожили внутреннюю собранность, отрешённость перед возможной смертью, соглашались, подписывали заготовленные заявления или писали под диктовку.

Замолчал ненадолго, объяснил, как думал:

- Народ-то воевал всё простой, больше малограмотный, ну, и многим было лестно, хотелось, конечно, быть в одной партии с товарищем Сталиным. Мало кто задумывался перед атакой, зачем ему это надо и что даст.

Прервался на минуту, чтобы заключить с горечью:

- Скоро поняли, понятливее стали, соображать в войне научились.

Не удержался, высказал душившую его обиду:

- Чуть что: коммунисты – вперёд! А кому охота на смерть первым лезть? А кто – вперёд? Какие коммунисты? Они – солдатики, да их младшие командиры, которые только что подали заявления, то есть, мы. Главные-то коммунисты – всегда сзади, оттуда командуют, прячась в бардаке с сестричками да всякой штабной сволочью.

Опять прервался ненадолго.

- Да и я орал, когда атака захлёбывалась, и никто не хотел подниматься. Научили.

Чувствовалось, что вспоминал он тяжело, с болью.

- В окопы-то большие комиссары не лезли, да и малые редко бывали. Мы за них ходили, собирали заявления. Чем больше наберёшь, тем лучше будешь у начальства. Глядишь – и повышение, а с ним и место подальше от смерти или хотя бы орденок добудешь. Вот и старались. Кто медлил с заявлениями, мог и врагом стать, вот и подписывали, вот и собирали. Солдаты знали: чем настойчивее сборы заявлений, тем тяжелее будет атака. Заявления эти были как посмертные завещания, хотелось умереть лучшими.

Зло сознался:

- И я написал. Не раздумывая. Как только предложили. Да ещё благодарил за доверие, как полагается.

Усмехнулся с горечью:

- За доверие умереть раньше всех.

Поморщил лоб, вспоминая те времена.

- Тогда во взводе моём осталось всего 13 человек, чёртова дюжина. В лоб лезли на проклятую деревеньку Ивантеевку. И всё затем, чтобы где-то справа могли прорваться наши разведчики. Сверху давили на комбата, а он старался за счёт нас.

Замолчал снова, переключился на другое:

- Я стишками баловался тогда.

Тяжело сглотнул, глухо произнёс:

- После того – завязал.

Продолжал:

- Ну и запечатлел на бумаге, не для печати, естественно, как гибли мы зазря под Ивантеевкой, как одни коммунисты – вперёд, а другие – назад в атаке. Да сдуру, бахвалясь, прочёл в землянке перед своими и прибывшими в пополнение, думал, всё между нами, братьями по смерти, останется. – Вздохнул: - Не вышло. Утром вызвал командир батальона, от него – в особый отдел к этому вот майору, тогда он был ещё старшим лейтенантом.

Замолчал, припоминая или обдумывая, что сказать.

- Вместе мои стихи читали, которые вытащили у меня из кармана, построчно разбирали, что мне причиталось за каждую строку, - хмыкнул-вздохнул, - выходило на все 25 строгого режима.

Бросил выкуренную до мундштука папиросу, остановился, отвернувшись.

- Били, гады. И он – тоже.

Усмехнулся невесело:

- Умеют бить: долго не мог отключиться.

Снова закурил, уже спокойнее продолжал, видно, неудобные, самые неприятные воспоминания кончились.

- Трибунал разжаловал в рядовые и отправил в штрафники.

Пауз в рассказе стало меньше.

- Жить не хотелось. Думал, скорее бы конец. Лез на смерть, а она не брала. В штрафниках как? Каждый хочет малой кровью отделаться, а мне всё равно было. Уж как я ни испытывал судьбу, а всё жив оставался, хотя рядом косило напропалую. Народ в штрафниках злой, неприятный, каждый сам по себе, на страхе держится, страхом подгоняется. А тут, глядя, как я не берегу себя, а всё цел, липнут, думают, заговорённый, и им обломится счастья рядом. Заметило и начальство: стал я снова взводным, только штрафным. Давай, мол, если ты такой отчаянный и везучий, используй фарт на общее дело.

Марусин задумался, заново переживая те тяжёлые времена.

- А как стал взводным, так фортуна повернулась ко мне задом. В первой же атаке, как только вылез на бруствер окопа да заорал: «Вперёд, враги народа!», тут меня и шлёпнуло в левое предплечье навылет. Счастье, а не рана, каждый хотел такую. Как хочешь суди: фарт или не фарт. И выставляться-то не надо было, и так знали – не пойдёшь, не подымешься, свои пристрелят. Сзади чекисты с ручниками караулили наше рвение сражаться за Родину.

Вилли вспомнил, что ему говорил Виктор про заградотряды русских.

- Может быть, если бы не фасонил, не испытывал судьбу, рванул бы сразу со всеми, ничего бы и не было.

Они остановились в хвосте поезда, где было поменьше снующих добытчиков и можно было сосредоточиться одному на рассказе, другому на восприятии его.

- В общем, попёрли на смерть мои штрафники без командира. Да им это было не впервой, редко взводные доходили до немцев: или немцы, или свои старались угробить.

- 8 –

Марусин бросил окурок под ноги, старательно перетёр его носком сапога. Вилли и это было внове. Немец обязательно, если бы не нашёл урны, выбросил бы куда-нибудь подальше, но не под ноги.

- Не ушёл я тогда из роты, хотя и получил на то право: кровь смывала мои грехи. Стыдно было перед солдатами. Только-только звёздочки навесил, их-то я не оправдал ещё. Да и рана не очень беспокоила, хотя рука и двигалась плохо, да левая же. Плечо мне забинтовали потуже, руку подвесили, и остался я во взводе, благо затихло временно на фронте, и не надо было елозить по земле. Комбат, тоже штрафник, из генералов, только обрадовался, людей не хватало. В штрафники гнали по всякому поводу, таких много надо было, чтобы не жалеть и гробить безбоязненно, когда не хватало ума или техники, никто не скажет и слова в упрёк. «Побудешь ещё немного, сделаешь пяток хороших атак» - обнадёживал комбат - «и буду тебя рекомендовать в ротные. И вообще, здесь, у нас, скорее добываются звёздочки». Или кресты, подумал я. Плевал я на все его посулы, просто стыдно было уходить, и обида ещё не спала на тех, кто засадил меня в эти окопы, на судьбу, на всех. Отчаянье мною правило тогда. Знаешь, как это бывает?

Слово было незнакомо Вилли, и он решил на всякий случай ответить отрицательно, чтобы избежать объяснений и понудить Марусина к ещё большей откровенности.

- Нет.

- Тебе повезло. А ко мне тогда, видно, и в самом деле задницей фортуна повернулась, чем-то я её, в конце концов, прогневил. Кончилась белая полоса, пошла чёрная в моей матросской жизни, - пошутил невесело и рассказал дальше: - Дожди нас залили, идут и хлещут день и ночь, холодно, сыро. Радуются солдатики: живём. Затихло и у нас, и у фрицев, вроде как замиренье назначил Бог, если он был на фронте, в чём я сильно сомневаюсь, скорее, где-нибудь в райском обозе отирался, как любой политрук. Пока все радовались, я сник: рана, сколько я ни берёг, загноилась, да так, что всего кинуло в жар, мутилось в голове. Стал я терять сознание и ползал по окопу как зимняя муха, не чувствуя непогоды и ничего не соображая. Комбат выдал мне сразу после ранения бутылку спирта, чтобы я чистил рану, да мы её тогда же и прикончили. Плечо мокло, менять повязку лень было, да и больно, думал, и так зарастёт, да не тут-то было.

Снова пошли к своему вагону.

- В общем, попал я всё же в госпиталь. Очнулся как-то от пенья птиц вперемежку со стонами. Пахло прелью, гнилью и кровью, а ещё где-то рядом смеялись, да так заразительно, я уж и забыл, что так можно. Открыл глаза: над головой полотнище палатки, сам я лежу в ряду с такими же немощными на тюфяке, набитом травой, на давно смятой, пожухлой и вытоптанной траве. Только вокруг матрацев этих и осталась зелёненькая травка, а между ними тропинки набиты уже до земли. Давно, видно, стоит палатка. Пить хочется, да и не мне одному. Ещё кто-то сипит: «Пи-и-и-ть». За палаткой женский и мужской голоса переговариваются, и всё со смехом, им-то, видно, хорошо там, не до нас. Наконец, впорхнула сестрица, отбиваясь от мелькнувших рук, вся растрёпанная, зачерпнула кружкой воды в ведре, стала поить, а у самой глаза затуманенные, нездешние, щёки раскраснелись, и грудь под халатом в расстёгнутом вороте гимнастёрки так и ходит, так и ходит, колышет её туда-сюда. Крепкая грудь, а никак не успокоится, видно, хорошо помассировал её тот, что ждёт за палаткой. Заглянул и он, невтерпёж ему, сержант с голубыми петлицами и с автоматом: «Скоро ты?». Ясно стало, что стережёт нас, да время зря не теряет. Меня тоже напоила сестра тёплой застоявшейся водой, помню, как обдало всего терпким женским запахом, когда наклонилась.

Улыбнулся приятному воспоминанию, продолжал:

- И сразу же я или заснул, или опять провалился в беспамятство, только очнулся, открыл глаза, а надо мной, как в сказке, уже не красная девица, а злой кащей сидит на чурбаке и на коленях держит планшетку с бумагами. И запах другой – ремённый и одеколонный. Сразу понял: особист, они потом не пахнут. Так оно и было. Младший лейтенант, мальчишка ещё совсем, а уже строгий, важный, дельный.

Слава закурил снова уж в который раз, про особистов вспоминать ему было неприятно.

- Спрашивает: «Марусин?»

- Так точно.

- «Как самочувствие?»

- Нормальное.

- «Я из особого отдела дивизии, младший лейтенант Осипов» - представился важно. – «Есть к вам вопросы».

- Слушаю, - отвечаю покорно.

- «Когда были ранены?»

- Вспомнил, назвал дату. Заодно поинтересовался, какое сегодня число. Оказывается, всего-то я в палатке провалялся три дня.

-«Почему сразу не ушли в медсанбат?» - допрашивает дальше. Объяснил, как тебе сейчас. Он выслушал, долго молчал, видно, соображая, вру или нет. Может, и поверил, потому что сам был молодым. А я понял, что не зря он кругами ходит, что-то есть на меня новое. Затаился внутренне, жду. «Есть показания» - наконец, сообщает то, зачем пришёл, - «что вы сами запустили свою рану, чтобы всё же попасть в медсанбат после того, как сгоряча отказались уйти сразу». «Чьи показания?» - спрашиваю. Он не ответил, а опять спросил: «Почему вы не воспользовались спиртом, который вам выдал комбат?». Отвечаю как на духу: «Холодно было, дождь лил, окопы заливало, ноги постоянно мокрые, в роте было много больных, вот и поделился с ними. Всё равно спирт у меня увели бы урки, и он не достался бы ни мне, ни больным. Зря это комбат придумал, но не отказываться же было от выпивки?». Сам думаю: «Никак, комбат и наклепал, чтобы себя обезопасить, если окочурюсь здесь бессловесным».

Вячеслав тяжело вздохнул, опять закурил новую папиросу, бросая недокуренную и погасшую. В пламени спички, спрятанной в рефлекторе ладоней, отчётливо обозначились резкие тонкие морщины, заработанные, возможно, тогда, когда судьбу его, жизнь на фронте определяли, как это ни странно, не военные опасности, а полицейские.

Они снова пошли вдоль поезда.

- Больше он ничего не спросил, дал расписаться под моими показаниями, напоил нас, кто хотел, водой напоследок и ушёл, а на меня потом часто заглядывал, засунув голову внутрь палатки, тот, что охранял в перерывах между лапаньями сестрички.

Рассказывая, Марусин не поднимал головы, как будто боялся потерять натоптанный вдоль вагонов след.

- Надо было что-то делать. До слёз расхотелось возвращаться в штрафбат. А дело шло к этому, раз снова зацепились. Потом уж, много позже, узнал я, что таких, с такими обвинениями, органы не прощают, только смерть служила оправданием. Внутренне я это как-то почувствовал и заметался мыслями: «Что делать?».

Они остановились у стены вокзала напротив своего вагона, чтобы не мешать снующим по-прежнему военным пассажирам и чтобы не мешали им.

- И надумал я написать всё честно своему бывшему командиру полка. Хороший дядька он, справедливый, жалел нас, за что, наверное, и по службе плохо продвигался. Сверстники его ретивые за счёт наших душ уже давно в лампасах ходили, а он всё подполковник да подполковник. Не очень-то я, конечно, верил, что он мне поможет - всего-то и разговаривали дважды: когда он мне ордена вручал - да больше ничего придумать не сумел. И письмо моё больше походило на завещание или на исповедь перед неминучей смертью, на оправдание за свою нескладную солдатскую судьбу. Родным или девушке такого не напишешь.

Шумно выдохнул папиросный дым, затушил окурок всё тем же отработанным и уже рефлексивным движением сапога, продолжал:

- Недели через две стал я уже выползать из палатки и посиживать невдалеке от охранника. Далеко отходить он не разрешал, а рядом – сиди, даже закурить давал, когда я не мешал его шашням с сестричкой. Гляжу как-то, идёт к нам адъютант комполка, которому я писал, а у меня и сердце забилось с перебоями, жду, что будет, и уже верю, что спасён. Он-то меня не помнит, подходит, спрашивает: «Где Марусин?». Я встал, отвечаю, как положено: вот, мол, я. А сам не могу сдержать радости, улыбаюсь, слёзы на глаза навёртываются. Ясно же, если не за мной, чего бы он тогда пришёл?

Марусин улыбнулся приятным воспоминаниям.

- В общем, забрал он меня по приказу командира дивизии. Я и рукой двигал больной, доказывая доктору, что здоров. Так двигал, что вторая заболела, и пот прошиб. Видели они, что слаб я ещё, но пожалели, понимая моё состояние и ненадёжное положение, оформили выписку, и стал я снова вольным солдатом. Комполка видел по-прежнему редко, повода он к встречам не давал и на выражения благодарности не напрашивался, думаю, вообще хотел, чтобы меня было не видно и не слышно. Адъютант тогда дорогой говорил мне, что подполковник сам ездил к генералу и к начальнику СМЕРШа, долго у них был и вышел как после приличной накачки, но меня спас. Век его не забуду. А генералом он всё же стал, правда, уже в самом конце войны, дай ему бог дослужиться до маршала.

Вилли непроизвольно вспомнил единственного встреченного им русского генерала, который защитил его от ретивого интенданта в Берлине, спросил:

- Как он выглядел? Высокий, с чёрными волосами и седыми висками, брови широкие, подбородок раздвоенный, глаза серые, крупные морщины?

Марусин отрицательно покачал головой.

- Нет, мой генерал – русый, и брови кустистые.

- Жаль, - искренне пожалел Вилли.

- Чего тебе жаль? Пусть будет больше человечных генералов, разве это плохо? Такие и победили немца, а не ура-вояки с лужёной глоткой и глазами навыкате.

Он слегка хлопнул Вилли по предплечью, посмотрел на него смущённо, очевидно, немного стыдясь своей неожиданной откровенности, вызванной постыдной стычкой с майором, сказал:

- Заговорил я тебя, пойду, посмотрю, что там наши задерживаются.

И, одёрнув гимнастёрку, быстро ушёл, затерялся в привагонной толпе.

- 9 –

«Русское гестапо не менее жестоко и изощрённо, чем наше» - подумал Вилли, - «и так же опасно, а для меня – вдвойне и втройне. Если уж я попаду в их лапы, то точно не вырвусь. Надо быть предельно осмотрительным не только в действиях, но даже в разговорах, с крючка здесь не спускают, ни при каких обстоятельствах. Моим правилом должно стать: больше слушать, меньше говорить». Ему стало жалко Марусина.

Пока вагон был почти пуст, и соседи отсутствовали, Вилли решил посмотреть содержимое чемоданчика и избавиться от улики. Он поднялся в вагон. Чемоданчик был на том же месте. Он снёс его в своё купе, торопясь, ножом взломал замки, открыл крышку. Перемешанные в кучу, заполняя внутренность на треть, лежали деньги, часы на браслетах, какие-то цепочки, кольца и мелкие драгоценные камушки, выцарапанные из каких-то украшений. Не разглядывая, Вилли достал из своего мешка запасную нижнюю рубаху, высыпал в неё содержимое чемоданчика, завязал кое-как и засунул свёрток опять в мешок. Выглянул в проход вагона, он был пуст, резко переломил чемоданчик так, что треснули петли, и он распался на две половины, бросил их на пол, встал ногами и с хрустом раздавил. Взял сплющенные и разлохмаченные части и, уже не боясь никого, вышел из вагона, подошёл к стене вокзала и закинул останки чемоданчика в разбитое окно здания. Отряхнул руки, облегчённо вздохнул, собираясь вернуться, и тут же увидел, как все его попутчики влезают в вагон: Марусин с флягой, Сергей – с поднятым и завёрнутым подолом гимнастёрки, что-то удерживая в ней, и следом, ковыляя, - Марлен. Вилли подумал, что ему здорово повезло с соседями. Хорошо и то, что почему-то никого не оказалось на боковых полках купе. И всё равно надо быть предельно внимательным и осмотрительным, а он всё никак не может удержаться от защиты немцев. Вилли слегка задержался на перроне, осмысливая своё дальнейшее поведение.

- А вот и Владимир! – встретил его Марлен, суетясь у стола, за которым уже сидели Сергей со Славой. В одной из кружек чернел заваренный чай, вокруг были навалены галеты, сахар кусками, яблоки, около Сергея – опять надломанная плитка шоколада, стояли всё те же жестяные кружки, а из открытой фляги поднимался еле видимый парок.

- Попьём чайку и по русскому обычаю – на боковую.

Марусин поднял флягу и стал разливать кипяток по кружкам.

- Кто как хочет, - разрешил он, - кто вприкуску, кто внакладку, кто вприглядку, навались!

Кружка обжигала руки, и Вилли, взяв её, тут же поставил.

- Что, тяжёлая? – рассмеялся Слава.

Остальные, перебирая руками, уже тянули, хлюпая, густо заправленный заваркой кипяток: Марлен – внакладку, Слава – вприкуску, Сергей – с шоколадом. Для Вилли чай не был привычным напитком, тем более такой горячий да ещё в железной кружке. Не желая, чтобы это увидели, он снова самоотверженно ухватил кружку и, обжигаясь, со слезами на глазах, пытался отхлёбывать, забыв о сахаре.

- Бери сахар, Володя, - позаботился Марусин.

Вилли с облегчением поставил кружку на столик, взял кусок сахара, бросил в чай и стал медленно размешивать ножом, давая остыть кружке. Пить потом стало гораздо легче и приятнее. «За дорогу стану совсем русским» - подумалось ему. Соседи уже приканчивали свои чаи, отдуваясь и вытирая обильный пот. Чай вышиб остатки хмеля, голова прояснилась.

Паровоз, потолкавшись туда-сюда, с натугой сдвинул поезд и покатил, медленно ускоряясь и оставляя разбитую, а некогда цветущую, Варшаву, устремляясь теперь в Россию. Ещё на его разгоне дверь вагона с треском растворилась, хлопнув о стенку, и по коридору затопали, приближаясь, гулкие шаги клацающих подковками сапог. Вот они приблизились к их купе, остановились. В проходе, опираясь руками на верхние полки, склонился над чаёвничающими тот самый майор из СМЕРШа, внимательно вглядываясь в их лица. Сзади него маячил верзила с погонами старшего лейтенанта, очевидно, сопровождающий. Разглядев всех и ничего не сказав даже узнанному Марусину, майор резко оттолкнулся от полок и ушёл дальше по вагону, оставив после себя тошнотворный запах сивухи. Все четверо сидели молча, озадаченные непонятным вторжением. Слышно было, как, пройдя весь вагон, майор возвращался, уже что-то спрашивая. Скоро и они услышали, как в соседнем купе он интересовался, все ли его обитатели едут от начала, и не было ли вместе с ними капитана, чернявого, брюнета, среднего роста, худощавого и весёлого. Кто-то там ответил, что да, был капитан, вон на второй полке его место. Вчера вечером в соседнем купе он долго играл в карты, очевидно, с друзьями. Кто-то слышал, как он вернулся и шумно укладывался наверху, передвигая свои чемоданы и стуча сапогами по полке. А утром его не стало. Не было и вещей. Ни с кем в купе не знакомился, и все равнодушно вполразговора решили, что он рано утром перебрался куда-либо на другое место или в другой вагон к друзьям. Посоветовали спросить у тех, с кем он играл в карты, может, они что знают.

И вот майор снова навис над головами дорожных друзей.

- Кто вчера играл с капитаном в карты?

Ответил, конечно, Марусин:

- Мы, я и вот старший лейтенант Барков. А что случилось?

Не удостоив ответом, майор продолжал свой допрос:

- Когда кончили, и куда ушёл капитан?

Не выдержал, тихим голосом сквозь зубы ответил Сергей:

- Кончили, когда ободрали его как липку. Я слышал, что он исчез. Думаю, с расстройства сиганул с поезда.

В своём сарказме он был близок к истине.

- Ты мне не шути! – взорвался майор. – Отвечай, пока спрашиваю по-хорошему. Кукрыникс нашёлся!

Сергей пожал плечами, потемнел лицом, наклонился к фляге, аккуратно налил себе чаю и стал не торопясь пить, закусывая дольками шоколада. СМЕРШник больше его не интересовал.

Снова пришлось отвечать самому нестойкому – Марусину.

- Играть кончили где-то около 24-х. Много пили, сильно окосели и быстро потом уснули. Вроде бы капитан ушёл на своё место. Кажется, слышал, как он там устраивается, матерясь и передвигая вещи. Куда исчез потом, не знаю. Мы забыли о нём сразу же после игры, неприятный тип. Утром о себе не напоминал. Всё.

- Где-то, около, кажется, не знаю, - передразнил майор, зло глядя на Марусина. Потом обратился к Марлену и Вилли, сразу к обоим:

- А вы?

Первым быстро выпалил Марлен:

- Я спал, ничего не слышал.

Вилли спокойно присоединился:

- Я – тоже.

- Так куда же он делся ночью? – снова взорвался майор, злясь, что ничего не узнает от этих парней, и чувствуя, что они всё-таки что-то знают.

Все молчали.

Майор постоял ещё немного, переводя глаза с одного на другого и периодически обдавая их тошнотворным запахом водочного перегара, лука и подозрения, потом выругался длинным матом, окончательно завершая тем самым свой мини-допрос и неприглядный портрет, и ушёл из вагона, сопровождаемый молчаливым старшим лейтенантом.

- Испортил день, сволочуга! – с досадой, слегка прерывающимся голосом посетовал Марусин. Пальцы его слегка подрагивали, когда он, обламывая спички, закуривал. Сергей допил чай, спокойно предложил:

- Тогда давай всхрапнём, заспим этот инцидент.

Все согласно и молча стали укладываться. Улёгся и Вилли, но сна не было.

То, что ночной капитан оказался в сфере интереса контрразведки, а может быть, и агентом её, меняло всю ситуацию. Ясно, что теперь майор не отцепится от Марусина и Баркова, пока не выяснит, куда и как исчез его подопечный. А значит, и они с Марленом тоже на крючке, том самом, с которого не дают сорваться до конца жизни: даже единожды проштрафившийся или даже только попавший под подозрение – клеймён на всю жизнь: враг или потенциальный враг до конца её. Так было в Германии, Вилли был уверен, что и здесь так. А если капитан выжил? И теперь, вот в этот самый момент, налаживает связь с поездом, с майором, и на какой-то ближайшей станции их с Марленом уже ждут? А в мешке у Вилли – деньги и ценности капитана. Избавиться и выбросить пока не поздно? Жалко. Что делать? Надо уходить. Но как? Уход без причины, тайком – уже не улика, а достоверный факт причастности к исчезновению капитана. Следовательно, для ухода должна быть веская, дважды и трижды защищённая, причина. Но её нет. Сергей уже похрапывал. Марусин лежал тихо. Марлен привычно ворочался, борясь со сном как маленький. Пожалуй, всё же хорошо, что ему подвернулся этот парень. Но и опасно теперь. Если возьмут, он не выдержит допросов. Но через него гораздо легче, безопаснее и естественнее внедриться в русскую жизнь. Марлен для него – как рекомендатель в ней. К тому же легко решается самая трудная проблема внедрения – жильё. На первых порах его искать не придётся, а значит, исключается опасный контакт с большим количеством незнакомых людей в незнакомой обстановке с незнакомыми нравами. Его предупреждали, что русские подозрительны, и каждый считает своим гражданским долгом сообщать о подозрениях властям. Нет, от Марлена уходить нельзя. Мысли Вилли постепенно убегали от поездной опасности, и, так ничего не придумав, он всё же задремал.

- 10 –

Разбудил проводник. Заходящее солнце резкими длинными тенями, как под юпитерами, хорошо обозначило за окном редкими декорациями искривлённые деревья и далёкие тёмные рощи на фоне стылой грязно-зелёной заовраженной земли, движущиеся сцены убогой природы, не вызывающей оптимизма.

- Мужики, вставайте, граница! Граница Союза Советских Социалистических Республик! Подъём!

Язык его заплетался, с трудом справляясь со сложными сочетаниями труднопроизносимых слов инородного названия многострадальной Родины, и не чувствовалось пафоса и радости в осиплом спьяна голосе, а только привычный факт. Но он знал, что факт этот для ребят, лишённых детства и юности, дороже победы, не в первый раз возвращает таких родителям и невестам, и редко жёнам и детям.

Вагон дружно зашевелился, насел на окна. Вилли тоже вместе со всеми стал всматриваться через пыльное окно с узорчатыми потёками и пятнами на давно не мытых стёклах, стараясь не пропустить, где она и как начинается, эта загадочная и пугающая Россия. Длинными гудками затрубил паровоз, с резким торможением замедляя ход и тоже давая знать о чрезвычайном событии, встряхивая спящих и отвлекая остальных от мыслей, трёпа и пьянки, медленно пошёл, редко и сильно отдуваясь, осторожно перебираясь по небольшому деревянному мосту через узкую заболоченную речку, ничем не примечательную для въезда в другой мир. И тут перед глазами Вилли медленно поплыл стоящий на берегу деревянный полосато раскрашенный пограничный столб с гербом и крупными буквами СССР, а в отдалении – барак, и рядом со столбом – улыбающийся пограничник с рукой под козырёк, салютующий возвращающимся домой. И стало ясно теперь, что въезд в другой мир свершился. В вагоне стояла тишина. Только изредка хлюпали у кого-то сопли, текущие у мужиков, как правило, в радостно-минорные минуты погружения в себя, и более обильно, чем слёзы. Вилли же ощущал только холод в груди да щемящее чувство нарастающей тоски и угнетённости. Теперь он один на один с этим враждебным миром. Почему же, если он русский, его душа никак не откликается на встречу с прародиной? Почему не находит у неё теплоты для себя? Может, она знает, что пробрался он сюда не сеять хлеб, а взращивать плевела, да ещё самые гнусные – человеческие. Нет, земля не прощает издевательств над собой. Следы их отчётливо видны за окном: исколесованные поля, изрытые воронками и окопами холмы, порубленные деревья и целые рощи, железный хлам, разбросанный в изобилии где попало. Долго ещё придётся зарастать этим шрамам, и быть земле в обиде на таких как он, пришедших незвано со злобой и ненавистью. Нет, не любви от неё надо ждать, а отмщения. Он хотел восстанавливать Германию, придётся – Россию. Может быть, это зачтётся ему от этой земли за Виктора, Германа, Гевисмана, да и за себя. Вальтер Кремер остался там, а здесь с этой минуты он даже в мыслях, даже сам с собой, всегда и всюду – Владимир Иванович Васильев, в обиходе – Владимир, Володя. Вилли забыт. И он русский. Чтобы сделать дело и выжить, вернуться в Германию и снова стать немцем.

- Год ничего не буду делать! Когда всё попробую от мирной жизни, забуду все мерзости войны, тогда женюсь, найду спокойную работу и заживу как все – тихо и серо.

Впервые Барков произнёс так много слов, да ещё и выплеснул своё внутреннее состояние: даже его задела за живое граница.

- Войны ты не забудешь ни на день, и ночами постоянно будет сниться, - возразил Марусин, - а бездарно терять целый год – бессмысленно. Сейчас нашему брату льготы во всём, через год – чёрта с два, доказывать придётся, что не горбатый. Сразу надо устраивать свою жизнь.

Слышно было, как он закурил.

- Я на фронт ушёл в 42-м, сразу после десятилетки. Повезло с родителями: заставили учиться и условия создали, хотя у самих и было всё по-церковному. Оба погибли в блокаду.

Тяжело вздохнул, задавил недокуренную папиросу.

- До войны была мечта – стать геологом, походить в экспедициях по стране, посмотреть на мир своими глазами. Вместе с Катей, есть у меня такая девушка. А у неё отец – известный в стране геолог, он и зажёг у нас любовь к этому делу. Теперь Катя уже на 4-й курс перешла, мне догонять надо. Так что со мной всё ясно: поступаю на геологический факультет Горного института, и за каждый год должен по два курса кончать, не до отдыха.

- Износишься, Катя бросит, - вставил шпильку уязвлённый, вероятно, Сергей.

- Нет, она не такая.

Зашевелился Марлен, гремя своей палкой.

- Придётся нам с тобой, Володька, за четверых вкалывать, - вклинился и он в разговор, - а может и за больше, пока одни отдыхают, а другие учатся. Много таких будет, с правами. А кушать-то все хотят. Да ещё как! – подковырнул он Сергея с Вячеславом.

Повернулся на бок, подмигнул Владимиру.

- Ничего. Перемогём. Теперь всё сможем, - заулыбался, ёрзая в предвкушении. – Перво-наперво, гульнём дня три или с недельку, с девками поваландаемся как бог даст и здоровье позволит. А потом пойдём мы с тобой ярмо искать, быстро найдём, оно нас уже ждёт не дождётся. В городе найдём, чёрта с два меня теперь заманишь в колхоз, дудки, вырвался. Хоть и паскудное это дело – война, но спасибочки ей – избавила от каторги. В городе устроимся, женимся на образованной, в деревню только покуролесить да покрасоваться приезжать буду. Знай наших!

Он удовлетворённо гоготнул, опережая мыслями дело и время.

- Туго придётся, помогать некому, - продолжал своё Марусин, как будто не слыша приземлённого оппонента сверху, - но всё равно геологом я стану, а Катя будет помощником. Не получу диплома – упущу её, как пить дать. Так что мне надо учиться, друзья, надо, без промедления. Вся жизнь от этого зависит.

- Если любит, смирится, - снова возразил Сергей.

- Да я-то не буду чувствовать себя ровней с ней. Ущербным всю жизнь рядом пройти не хочу, - объяснил своё желание Марусин. – Надо мне учиться, потом будем работать как карлы. Ты уж повкалывай и за меня, Марлен. Ладно?

Тот быстро согласился:

- Да сколько надо. Учись, старшой. Может, когда-нибудь встретимся, разочтёмся за бутыльком.

- Где жить-то думаешь?

- В Минск мы с Володей нацелились.

- Тогда вряд ли. Я после учёбы на Дальний Восток двину. Там простор для нашего дела, в тайге и в горах. А здесь только по огородам через плетни лазать, тоска. Получу работу, обязательно за тебя повкалываю. Ты вспомни об этом, младшой, и расслабься немного годика этак через три-четыре, хорошо?

- Лады! – согласился Марлен.

- А если вдруг кому придётся быть в Ленинграде, - продолжал Марусин, - то прошу прямо ко мне на Греческий проспект, 47-12, без церемоний, буду рад. После родителей осталась мне комната. И вообще, может, рванём все сразу в наш институт? Вместе и в экспедиции ходить будем? Катя пишет, сейчас нашего брата-фронтовика без экзаменов берут, даже с восьми-девятилеткой. Стране быстро нужны грамотные кадры и, в первую очередь, - мужики. А где их взять? Только из нас. Едем?

Марлен поёжился, виновато улыбаясь.

- Да нет, охота деревню повидать, своих.

- Повидаешь и приезжай, ну? – уговаривал Вячеслав.

- Да у меня всего 7 классов и то с натугой, - отнекивался Марлен. – Мне учёба во вред: худею, плохо сплю, и девок в упор не чувствую.

Он захохотал, ловко отвертевшись от неприятной для себя перспективы:

- Нет, я – домой.

- А ты, Сергей? – всё ещё настаивал Марусин.

- Только в свою Тверь, и год, как сказал, палец о палец не ударю.

- А жить-то на что будешь?

Сергей лениво усмехнулся:

- Отец прокормит, мать оденет. С этим забот не будет, уверен.

- Вот подфартило, - с завистью вздохнул Марлен, - век не прощу бате, что он сбежал от нас. Может быть, тоже где-нибудь жирует в партийных начальниках без меня. Найду, ох и взыщу, не расплатится!

Владимир молчал, ему нужно было только в Минск. Его уже ждала работа, навязанная и выбранная одновременно и тем, казалось бы, удовлетворявшая по всем параметрам. Но было это не так, совсем не так.

Слушая переговоры попутчиков, он подсознательно отметил частые патрули НКВД по вагону. Уже третья или четвёртая пара их в ладно пригнанных новеньких формах с яркими голубыми петлицами проходила через вагон, внимательно всматриваясь в обстановку и лица пассажиров, как будто стараясь запомнить навсегда. Заметили это и внизу.

- Что это они зачастили вдруг? – поинтересовался вслух Марусин. – Всё ещё капитана ищут, что ли?

- То ли его ищут, то ли нас караулят, - откликнулся Барков. – Поинтересуйся, если хочешь.

- Ну, уж нет!

- Товарищи командиры! – раздался вдруг хорошо поставленный баритон из середины вагона. – Вы возвращаетесь из поверженной капитулировавшей Германии. Но война ещё не закончена. Над дальневосточными рубежами нашей Родины нависли полчища японских самураев. Им мало того, что мы били их на Хасане и Халхин-Голе, им мало этих уроков, они опять хотят испытать наши миролюбие и силу и, пока не испытают, не угомонятся. Дадим же им последний и решительный урок, и тогда уже спокойно вернёмся по домам к мирной жизни в полной уверенности, что никто её нам не помешает строить. Я призываю вас добровольно повременить с демобилизацией и обратиться с рапортами о зачислении в ДВО. Родина и товарищ Сталин ждут от вас этого правильного решения. Оставляю бумагу, завтра приду за рапортами. Всё.

Мимо их купе прошёл на выход пожилой комиссар 3-го ранга без фуражки, в накинутой шинели, с полевой сумкой в руке.

Наступило молчание во всём вагоне и у них в купе тоже. Предложение комиссара снова вернуться к войне для людей, уже построивших планы мирной жизни, было как гром среди ясного неба.

Первым в купе нарушил молчание Барков:

- Подозреваю, что с этим предложением мы вместо Москвы попадём в Хабаровск или Читу. И без рапортов.

Никто не ответил. Понятно стало частое дефилирование внутренников по вагону. И как бы откликаясь на это, новая пара патруля по-хозяйски пошла по вагону, ещё более внимательно и враждебно всматриваясь в ошарашенные лица демобилизованных парней, лишённых вдруг мирной жизни. Тяжёлая тишина нарушалась только короткими тихими разговорами и оглушительным убыстряющимся перестуком вагонных колёс на стыках рельсов.

Владимир не сомневался, что большинство пассажиров окажется на Дальнем Востоке. Прожив военную жизнь, он знал, что просьба начальника – хуже приказа, она заставляет делать против совести и как бы от неё, не оставляя лазеек и увёрток в бессилии что-либо изменить. Это худшая, иезуитская форма насилия над личностью подчинённого часто практиковалась у них в отделе Гевисманом и другими фюрерами. Отказ от выполнения всегда был чреват отместками и по службе, и в частной жизни. А тут ещё ссылка на Родину и Сталина. Никаких отговорок. Всеобщее уныние, пропитавшее ещё недавно гремевший от смеха вагон, подтверждало его догадки. Всем было тоже всё ясно. И привычно, иначе бы не молчали. Может, написать рапорт и покончить счёты с янки? И с Германией? Нет, такой вариант его не устраивал. Из их компании начисто освобождён от Японии только Марлен. Барков рапорта не напишет, это ясно. Марусин – возможно. И всё же больше всего завтрашнее утро беспокоило в связи с историей с капитаном-уголовником. Япония отходила на второй план. Контузия по документам у него серьёзная, и можно, наверное, отговориться. От капитана, если он жив, не отговоришься.

- 11 –

И снова проснулся не сам. В тусклом свете фонаря-коптилки в проходе его тряс за плечо и громко шептал на ухо его приобретённый друг:

- Вставай! Выходить будем, слышишь? Вставай! На выход надо. Только тихо!

От неожиданности, ещё не совсем проснувшись, Владимир глухим задавленным голосом с тревогой спросил:

- Was ist das?

И тут же от испуга за эту оговорку окончательно проснулся и поспешил исправиться:

- Фу ты! Напугал. Война снится. Что случилось?

- Выходить будем, вставай!

- Сейчас? Зачем? Уже Минск? – удивился Владимир.

- Тише ты! Кончай вопросы. Нет, не Минск. Здесь выйдем, к тётке моей заскочим.

Владимир сразу понял недосказанную мысль Марлена и подумал, что может быть это и есть единственный выход из их подвешенного состояния в истории с выкинутым капитаном.

Собрались быстро. Владимир перетащил поочерёдно чемоданы Марлена и капитана в тамбур, стараясь надолго не оставлять открытой входную дверь в него, откуда доносились такие громкие и резкие лязг и стук железа о железо, что, казалось, вот-вот проснётся весь вагон. Но никто не проснулся, во всяком случае, не встал и не помешал, не проснулись ни проводник, ни Марусин с Барковым. Закалённая шумами молодёжь беспробудно спала, начисто позабыв все неприятности ушедшего дня и предстоящие нелёгкие решения наступающего.

- Ну, кажется, всё. Пошли, - оглядывая полки и столик, сказал Марлен, - двинули.

Поезд заметно замедлял ход.

- Надо попрощаться, - решил Владимир. – Неудобно.

- Да подумаешь! Встретились – расстались, - возразил Марлен. – Больше и не увидимся, чего прощаться-то? Пусть спят.

Владимир думал не только об этом.

- Надо, чтобы они знали, зачем и где мы сошли, их, возможно, спрашивать будут. Не нужно, чтобы думали, будто мы сбежали.

Марлен быстро глянул на Владимира, согласился:

- Ладно, буди, попрощаемся.

С трудом растолкали разоспавшихся попутчиков, наскоро и кое-как объяснили им, что выходят, что решили навестить родственников Марлена.

- Сестру, - подсказал тот.

Поезд уже останавливался. Полусонный Марусин только и спросил, что за станция.

- Барановичи, - ответил Марлен, и они с Владимиром, пожав мягкие и тёплые руки так до конца и не проснувшимся Славе и Сергею, заспешили к выходу.

Поезд уже стоял. Проводника не было. Марлен сам открыл дверь вагона, неловко и быстро спустился-скатился по ступеньке на землю и заторопил Владимира:

- Давай скорей.

Тот быстро передал ему чемоданы и мешки и спустился сам, захлопнув дверь вагона. Паровоз будто этого и ждал, коротко свистнул, поезд тронулся и пошёл мимо, поблёскивая тёмными неживыми стёклами окон в тусклом свете скрытой облаками луны.

Когда поезд ушёл, стало видно, что высадились они в чистом поле, на забытом богом полустанке без всяких намёков на станцию. Причём, высадились почему-то не на лицевой, а на другой стороне железнодорожного полотна, вдали от пассажирского вагона без колёс с какой-то вывеской сверху, служащего, очевидно, здесь вокзалом. Они видели, как встречавший поезд железнодорожник с флажками ушёл в вагон, и стало совершенно пусто. Клочья тумана, медленно перемещаясь над землёй, то открывали, то закрывали вагон, отгораживая их от него и от близкого леса и реки внизу под коротким пологим склоном со склонившимися над водой лохматыми ивами, и тем самым усиливался эффект нереальности и одиночества в ночи. Взблёскивающие вдруг разом под изредка вырывающейся из облаков луной рельсы уходили далеко в туман и терялись по обе стороны в никуда.

- Ты испугался? – спросил Владимир, зная наверняка, что это так, и потому они здесь, неизвестно где.

- А ты хотел бы попасть на Дальний Восток? И как тебе лучше: в «столыпине» или в воинском? – закричал в ответ Марлен и тут же смолк, спрятав глаза. Ему нечего было сказать в оправдание. Помолчав, сознался:

- Конечно, испугался. Только не Японии, а майора. Мне с палочкой Япония не светит, а майор с капитаном запросто устроят любую командировку на долгие годы в края сибирские. Сам же думаешь: может, капитан и жив остался? Тогда нам хана. Вот я и сорвался.

- Ты хотя бы знаешь, где мы высадились? – спросил Владимир.

Нехотя Марлен процедил:

- Сразу где-то за Барановичами.

- Значит, и Сергею со Славой соврал? Зачем?

- А ты хотел, чтобы они сообщили майору, где мы сошли, и нас сразу бы сцапали? – снова вспылил Марлен, чувствуя свою неправоту и тупиковую ситуацию, в которую загнал обоих. – Ну что ты ко мне привязался? Я же объяснил: испугался я.

Вообще-то положение для Вилли не было безнадёжным и очень уж сложным. Он мог перестать быть Владимиром Васильевым, для этого у него были другие документы, только потребуется осторожность на случай возможного случайного опознания дорожными попутчиками и пострадавшими НКВД-шниками. Может быть, следует отказаться от остановки в засвеченном в разговорах Минске? В общем, с ним лично не было больших проблем. Но ему почему-то жалко было этого покалеченного войной простого по натуре парня, навязанного судьбой всего сутки назад, и он почему-то не хотел избавиться от этой жалости. Не потому, что Марлен хорошо запомнил его лицо, знал, как исчез капитан, и сознается во всём, в этом не было сомнений, если попадёт всё же в лапы контрразведки. Просто Вилли-Владимиром овладела вдруг и нестерпимо жгла не испытанная ранее никогда жалость к слабому безвольному и незащищённому человеку, не защищённому ни от людей, ни от судьбы. Почему-то он не мог оставить его на произвол судьбы таким вот беспомощным и запутавшимся в собственных потугах спасения. Вправду сказать, не хотелось и терять для себя даже этой ненадёжной опоры в новой жизни, для которой уже были скроены первые планы, да и привык он уже к Марлену.

- Я посижу здесь, а ты иди, посмотри, как называется станция. Не показывайся только на всякий случай никому, - предложил Владимир.

Марлен ушёл, изредка застилаемый туманом.

Вернулся быстро, и по тому, как торопился, часто соскальзывая и стукаясь палкой о шпалы и рельсы, Владимир догадался, что с ним опять что-то случилось. Видно, богом он выбран в качестве оселка для испытаний несчастьями. А вместе с ним и новорождённый русский Владимир. Что-то притягивало его к этому парню. Может быть, неутолённое желание иметь друга, хотя бы такого, безалаберного, но открытого, совершенно не похожего на него, каких не было у Вальтера в той замкнутой жизни в далёкой теперь Германии. Может быть, бог выбрал их противовесами друг другу, свёл вместе и теперь наслаждается, наблюдая и оценивая, кто из них больше приспособлен к жизни. Так или иначе, теперь они повязаны судьбой, и приходится смиряться с ней, подстраиваться. Почему-то верилось, что не должен Владимир проиграть, зацепившись за этого парня. Он, хотя и узкая, и перекосившаяся, но – дверь в незнакомый мир с незнакомыми правилами, и, главное, по характеру и уму своему он не будет допытываться, почему Владимир не такой как все, не так себя ведёт, не очень хорошо говорит по-русски, вообще чем-то отличается от всех. У Марлена не хватит внутренней насторожённости, чтобы понять это. Для адаптации в русской жизни парень – находка. Не должен Вилли проиграть в затеянной им игре, уж очень высоки ставки: его жизнь, свобода и свободная жизнь в свободной Германии.

Но на этот раз Владимир ошибся. Когда Марлен выдрался из тумана и тьмы и, учащённо и неровно дыша и часто утирая с лица свободной рукой пот вперемешку с конденсатом тумана, приблизился, его глаза, губы, брови, всё подвижное мальчишеское лицо с наметившимися, однако, тонкими морщинками, выражало торжество, радость, удаль, самодовольство.

- Ты что? – спросил Владимир.

- А ничего! – ответил Марлен и, не дождавшись желаемых расспросов, продолжал: - Ты возмущался, что мы здесь выпрыгнули? – Помолчал, наслаждаясь тем, как сразит сейчас напарника. – А затем, что мы сейчас идём к моей старшей сестрёнке, - скорчил рожу, ожидая растерянности на лице приятеля, и, не дождавшись, добавил, ёрничая и лицом, и голосом: - Я её хочу видеть! – и даже утробно хохотнул, чуть не взвизгнув на последнем слове. Потом, поняв, что все усилия расшевелить, удивить, поразить Владимира напрасны, быстро успокоился и более-менее связно объяснил, что, притопав к станции-вагону и увидев название «Сосняки», вспомнил, что уже был здесь, правда, давно и с матерью, когда приезжали к старшей сестрёнке на свадьбу.

- Люба вышла замуж за здешнего куркуля, познакомившись с ним в Минске на слёте каких-то передовиков. Его потом почему-то выбрали председателем колхоза, хотя, на мой взгляд, он больше годился в кладовщики. И вообще таких гнали в Сибирь, больно умных. Чего сестра в нём нашла? А вот живёт уже сколько лет, дома перестала появляться и к себе не зовёт. Мы вот теперь заявимся, посмотрим, как там заботится о ней незваный зять, наведём порядок в семье. Деревня их недалеко от станции, сколько помню, пешком с час по полям. Люба учительницей работает. Письма редко пишет, совсем оторвалась от семьи, видно, председатель давит, да и жизни у нас теперь разные. Они – начальство колхозное, в президиумах сидят, где же ездить к родичам. В деревнях это - сплошь и рядом: в соседних живут, а в гости не ходят. Всё забота да работа, маета сплошная, а отсюда до Минска – вон как далеко. Теперь побываем в гостях у сестрёнки, раскулачим зятька на самогончик, а может, и водочки поставит, ведь председатель же!

Он ещё что-то говорил, полузахлёбываясь торопливыми мыслями и словами, опережавшими их и вносящими сумбур в изобилие речи, но Владимир уже не слушал, внутренне успокаиваясь, удивляясь, что вдруг оказалась здесь, на этой случайно выбранной станции, старшая сестра Марлена, будто подставленная кем-то. И может быть, то, что они убрались из вагона, где наследили и куда ещё придут смершевцы, даже к лучшему, даже несомненно, к лучшему: они ушли из поля зрения, ещё не вызвав острого подозрения, и причина ухода теперь есть, основательная и настоящая. За себя Владимир не боялся, а вот Марлен мог не выдержать психологического давления усиленных расспросов и проболтаться, не прямо, но намёками, и тогда за них бы зацепились и – конец. Значит, снова он ушёл от опасности и снова не сам, а кем-то ведомый. Сколько же так будет продолжаться и какова конечная цена такого спасения? С ума можно сойти! А пока…

- Ну, что ж, пойдём в гости к сестре, - решил он, встал, потянулся, окончательно будя тело, поднял чемодан Марлена, прихватил на плечо свой вещмешок и, не оборачиваясь, не ожидая спутника, пошёл к станции. Отставший Марлен подхватил оставшийся чемодан злополучного капитана и заспешил следом, постукивая мешающей палкой, пыхтя и спотыкаясь на каждом шагу. В конце концов, не выдержал и взмолился:

- Володька, притормози немного, не беги так, - а когда догнал приятеля, добавил, - и вообще ты не туда идёшь: нам нечего делать на станции. Давай я впереди покандыбаю.

Владимир молча подчинился, пропуская спутника вперёд, и пошёл следом за вихляющимся на каждом шагу Марленом, ломающимся то на правый, то на левый бок в зависимости от того, в какой руке нёс чемодан, и одновременно припадающим на больную ногу. Обе руки его были заняты, он часто останавливался и, чертыхаясь, поправлял палку, попутно смахивая со лба уже повлажневшие от пота волосы. Владимиру подумалось, что товарищ его мало того, что духом не устойчив, слаб, так ещё и физически совсем не развит. Хорошо, что не надо идти на станцию, никто не будет знать, что они сошли здесь, следы обрублены в поезде. И торопиться, пожалуй, тоже не надо. Внедряться в дело нужно медленно, учил Гевисман, а делать его надо быстро, а ещё быстрее – уходить. Так что, - как это выразился Марлен? – покандыбаем пока.

Пройдя так ещё метров 100, уже недалеко от вагона-станции свернули с полотна железной дороги, по тропинке пересекли какие-то тёмные кусты и вышли на дорогу, идущую параллельно железнодорожному полотну.

- Во! Сколько лет прошло, а вспомнил, что здесь дорога. Теперь по ней потопаем прямо до сестрёнки.

Марлен остановился передохнуть и переменить руки. Стояли, вслушиваясь в предрассветную темноту.

Глава 5

- 1 –

Был тот час, когда всё затихает, готовится к встрече света, жизни, нового дня. Густеющий книзу туман ослабевал в движении, цеплялся за ветви кустов и небольших деревьев. Вымокшие листья их истекали оседавшей влагой, хорошо слышна была частая и неровная капель под каждым деревом и кустом. Рассвет наступал, но чёрный, ещё ночной, лес полностью скрывал жаркую полоску зарождающегося дня, и только видно было, как постепенно серело-светлело небо в неподвижных вершинах деревьев. Кое-где их оживляли редкие птичьи голоса, встревожено окликающие сородичей, не уверенные в том, что есть ещё кто-то живой, кроме них.

Как-то судорожно вздохнув и передёрнувшись всем телом от утренней свежести, Марлен снова подхватил свои вещи обеими руками, необычно молча, и двинулся первым, смирившись, очевидно, с необходимостью и неотвратимостью дороги.

И опять они шли недолго.

За первым же небольшим поворотом почти поперёк дороги, уткнувшись радиатором в кусты, стоял ЗИС, блестевший, как и кусты, от влаги. За кабиной высились бочками газогенераторы, по стёклам пересекающимися струйками стекала вода, жирно блестели налипшие на колёса комья и полосы грязи. Машина стояла, будто брошенная кем-то.

- Стой здесь, я посмотрю, - тихо сказал Марлен, оставил свои вещи и осторожно пошёл к машине, припадая на больную ногу, как будто специально пригибаясь, притаиваясь к земле. Медленно подойдя к кабине, он заглянул в окно, ничего, наверное, не увидел, слегка протёр его ладонью, снова заглянул, потом взялся за ручку дверцы и резко рванул на себя.

- Хенде хох, фрау-матка! – заорал он дурным голосом и одновременно посунулся к открытой дверце, но тут же отлетел от неё, шлёпнувшись задом в мокрую траву обочины дороги под куст-душ, а из дверцы осталась торчать, как сработавшая пружина, толстая нога в коротком пыльном сапоге. Потом к ней присоединилась вторая, обе сползли на землю, а следом и весь хозяин, одетый в синий комбинезон и серый выцветший ватник. Голова была повязана белым платком с какими-то синими узорами так, что узел находился сзади, и из-под платка торчали светлые волосы. «Женщина!» Запоздало стал понятен пугающий крик пострадавшего, который уже поднимался, отряхиваясь.

- Ты чего?! – закричал он обиженно.

- А ты чё? – получил в ответ то же.

- Дура деревенская! – обозвал, не найдя, что ещё сказать.

Ему было обидно за нелепый исход затеянной шутки и вдвойне – за мокрый зад.

- Шуток не понимаешь, кобыла стоеросовая? – кипятился Марлен. – Да я тебя сейчас…

Но что будет «сейчас», он уже не представлял, да и не мог ничего. Но, видно, женщину, всё же, напугал, потому что она стала оправдываться:

- Так вы ж по-немецки кричали. Почём я знала со сна, что вы – наш офицер. Разве б я пихнула! Сами виноваты! – не удержалась в женской логике оставлять за собой последнее слово. Потом увидела Владимира.

- Ой, вас двое! Чё вы здесь делаете? А вещей-то сколько! Куда вы?

Была она, что называется, в теле, но особенно поражали груди, никак не умещавшиеся в телогрейке. Вся её фигура расширялась кверху, увеличенная ещё больше нелепой неженской одеждой. Привлекали внимание гладкость кожи лица, большие серые, очень красивые, глаза, не подходящие лунообразной форме простецкой физиономии, и, особенно, симпатичный, вызывающий улыбку, чуть вздёрнутый нос, вышелушенный солнцем до красноты. Под платком угадывались, по выбившимся прядям, короткие русые волосы. Да, подумалось Владимиру, это тело рождено, чтобы производить, русская мадонна впечатляет формами. Вряд ли им соответствует интеллект. Некрасивая самка, однако, симпатичная. Вероятно, грубая. Не хотелось бы ночью склоняться над этим лицом.

Как обычно, обида Марлена быстро прошла, и он уже приставал:

- Слушай, где ты такие достала? Возьми меня адъютантом, я их носить буду, а?

- Смеётесь, товарищ младший лейтенант, - с угловатым жеманством отвечала дорожная наяда, - а хватит силёнок-то? Разве что на одну?

- Так нас двое, - нашёлся Марлен.

Рот его плотоядно растянулся до ушей, глаза масляно заблестели, и даже на заду не чувствовалось мокроты. Женщина тоже смеялась, радуясь, очевидно, исчерпанному неприятному инциденту, да и потому, что такой язык был ей понятен и такие подыгрыши привычны.

- А он захочет? – стрельнула взглядом во Владимира.

- Володя, ты как думаешь, вдвоём подымем? – пригласил в игру друга Марлен. – Давай, попробуем. Ты под какую станешь?

Вдвоём с обидчицей громко и дружно засмеялись.

Владимир подошёл ближе, спросил:

- Это ваш грузовик?

- Мой. - Женщина притихла, не привычная, очевидно, к серьёзному обращению на «вы» и опасавшаяся вообще «выкающих» людей не её мира и понимания.

- А что ты-то здесь делаешь? – втесался в разговор Марлен.

- Агронома привезла на поезд, в Минск он поехал. – Жалобно добавила: - За день ухайдакалась в поле, вот и прикемарила немного. А вы разбудили.

- И откуда ты? – продолжал допрос Марлен.

- Из Сосняков, в колхозе работаю.

Марлен от радости даже присел, хлопнув себя по коленям.

- Ну, ты даёшь, девка! Нам туда и надо. Давай, заводи, поехали! – заторопил он женщину.

Вблизи Владимир разглядел, что женщина ещё совсем молода, лет 25-ти, хотя одежда её и не сошедшая с лица тревога, вызванная неожиданной встречей, старили, да и лицо уже было посечено ранними тонкими морщинками у глаз и на лбу, отметками нелёгкой, видимо, жизни.

- А зачем к нам? – Ей совсем не хотелось привозить в деревню непознанных людей, да ещё в форме, может, на горе кому-нибудь, может, и всей деревне. Так не раз уже было от наездов разных начальников, усиленно проверяющих, как они жили под немцем, да настырно поучающих, как должны жить теперь, что сеять и выхаживать, и заранее отрезающих по крупному ломтю каждый от ещё не выращенного и не испечённого хлеба. Да и женское любопытство не давало покоя, больше, конечно, оно. Как это, привезла военных в деревню и не может рассказать подружкам кто они и зачем явились-нарисовались в офицерской форме. Ещё раз внимательно, по-женски тщательно, оглядела приятелей, задержавшись взглядом на вещах.

- Может, в гости к кому?

- Угадала, подруга, - ответил не отдававший инициативы разговора Марлен. – Да ты не боись! Не начальники мы, - догадался о её тревоге, - к сестре еду. К Любови Александровне, учительшей она у вас, за председателем вашим живёт. Знаешь?

Лицо женщины разом просветлело, глаза ещё расширились, подняв кустики бровей. Она радостно переспросила:

- Так ты – её брательник?

- Ну да! – ответил, радуясь родству не меньше, Марлен.

Тревога и насторожённость, сдерживавшие их, рассеялись.

- Вот будет радость-то! – ещё раз воскликнула женщина.

- Так давай, торопись довезти её! Шевелись, Венера! – стал по-хозяйски подгонять Марлен.

- Чем материться, лучше помоги, - не обижаясь, ответила та.

Она полезла в кузов через заднее колесо и борт, тяжело задирая свою толстую, как обрубленную, ногу и наваливаясь на борт всем телом.

Марлен заорал вслед:

- Эй-ей! Не помни! – Спросил: - Что делать-то?

Женщина сбросила топор.

- Нате, нарубите сушняка покороче, а я пока вздую самовары да заведу свою «Варвару».

- Ты чего это мужика бабьим именем окрестила? – тут же поинтересовался Марлен.

- Это машина-то мужик? – ответила та и добавила убеждённо: - Она у меня работница, значит, баба.

- 2 –

Как ни торопились, прошло не менее получаса, пока чудо русской автотехники стало готово к движению. Мотор у ЗИСа работал ровно, с редкими лишними выхлопами, да и весь он выглядел аккуратным, даже недавно был выкрашен, с целыми дощатыми бортами и кабиной, даже с целыми стёклами и только с сильно изношенными шинами.

- Хорошо живёте в своём колхозе, даже машина есть. Чо не отобрали на фронт или ещё куда? – поинтересовался Марлен, первым усаживаясь в тесную кабину посередине, рядом с водителем так, что рычаг переключения скоростей оказался у него между ног. Угадывалось, что ему не часто приходилось ездить в машине, а уж в кабине – наверняка.

- Смотри, прищемлю, - засмеялась шофериха, и Марлен убрал больную ногу, переставив её с помощью обеих рук за рычаг. – Председатель наш, дядька-хозяин, всем бы такого, подобрал «Варвару» в поле, - удовлетворила любопытство младшего офицера, - видать, кто-то по целине пытался на ней удрать, да в грязи зарюхался. Вытащили мы её всем бабским тяглом с помощью коров, бычка да трёх коней-доходяг, что приблудились после наших солдат, вымыли, вычистили не хуже, как своих бурёнок, когда были, а там уж председатель один старался. За самогон да картошку наменял, что надо, у военных, что долго ещё шли мимо, сам лежал и под ней и на ней вместе с солдатиками, заманенными опять-таки за самогон, - сделали машину. Когда она завелась и поехала, председатель аж заплакал, тоже напился с пригульными ремонтниками и спал сутки, - неторопливо рассказывала она, прогревая мотор. – Документов-то нет! Так, верно, и армейские, что в тылу, и районные начальники всякие, завидя, пытались отобрать, да, видно, откупался от них наш Иван Иванович. Живет пока с нами «Варвара», ой, как помогает! Долго ли? Тоже не верится, что не отберут. Пока работаем, - она протёрла чистой тряпкой окна, навалившись на Марлена так, что тот сопел и елозил задавленно. – Я и испугалась-то со сна не за себя, а за неё. Она ж у меня самая дорогая подруга, с ней – по-хорошему, и она хорошо бегает. Подумалось, что и вы на неё нацелились. – Уселась поудобнее. – Председатель мне строго-настрого запретил оставаться на станции, а я вот заснула, сморилась, дура.

Владимир кое-как умостился рядом с Марленом в тесной кабине, с трудом захлопнул деревянную дверцу.

- Поехали? – спросила женщина. – По дороге придётся останавливаться на подкормку лошадки моей, - привычно и мягко передвинула рычаг скоростей, плавно отпустила сцепление, и машина сначала выкатилась задом на дорогу, а потом медленно пошла вперёд по дороге, оставляя слева поворот на станцию, покатилась, неторопливо переваливаясь на ямах и ухабах, сплошь усеявших дорогу.

Развиднелось. Туман растаял, ушёл ввысь, в почти чистое небо, где ещё бледнела забытая луна. Вершины дальнего леса из тёмных стали изумрудно-зелёными с оранжевой короной, а ближние деревья заблистали мириадами хрусталинок на листьях. Солнце стремительно поднималось вверх по небосводу, оживляя всё вокруг, но на дороге, закрытой высоким кустарником, берёзами, клёнами и низкорослыми елями, его ещё не было видно. Птичье разноголосье прорывалось сквозь шум работающего мотора и закрытые окна. Заметно сушило и нагревало. Чувствовалось, что день будет жарким.

- Откроем окно? – предложила женщина и, не ожидая согласия, остановила машину, отодвинула задвижки переднего стекла, а потом и само стекло, впуская разом и свежий прохладный воздух, и гомон птиц, и шум деревьев ещё не под ветром, а от лёгкого волнообразного движения воздуха без отчётливого направления, просто движения от пробуждения всего вокруг. Стало легко дышать, проходила сонливость.

- Хорошо-то как! – выразила общее настроение женщина.

Включила мотор, и снова они покатили к неведомой сестре по незнакомой земле в чужом мире с неясной целью. «Зачем-то кому-то это всё надо», - подумалось Владимиру, пока ещё плохо воспринимающему красоты нарождающегося дня.

- Как там сестра-то? – начал обязательный дорожный разговор Марлен.

- Ничего, живут, - философски ответила женщина и широко, не скрываясь, всласть зевнула.

- Сколько пацанов-то у них? – не унимался Марлен.

- Во, брат! Не ведает, сколь у него племяшей, - она повернулась лицом к Марлену, посмотрела заинтересованно. – Сколь себя помню, ты у нас не бывал. Откуда теперь взялся-то? – допытывалась. – А то привезу шпиёна председателю. Говори, как зовут, а то дальше не поеду.

- А тебя как? Да ты на дорогу-то смотри, а то врежешь в дерево, и вправду дальше не поедешь, - забеспокоился новоявленный шпион.

- Меня Варей зовут, - просто ответила шофериха.

- Вот это да! Варвара на «Варваре»! – возрадовался Марлен. – По-другому, что ли, нельзя было назвать для различия?

Женщина засмеялась, объяснила:

- Бабы обозвали. Удобнее так. Как спрашивают «Варвару», так, значит, меня с ней, отдельно и не зовут. А у сестры твоей и Ивана Ивановича девчонка и малец, знай, дядя.

- Да я ж всего раз у них был, на свадьбе, - оправдывался Марлен, - а в войну какие письма? – Тоже присмотрелся к соседке. – Тебя тоже не помню, небось, тоньше была. Марлен я, а он – Володя, - назвался сам и назвал друга.

Она удивлённо посмотрела на него, засмеялась.

- Ну, и имечко тебе придумали, не сразу и запомнишь. По-простому Марля, что ли? – засмеялась снова.

Марлен заёрзал, прикрикнул обиженно:

- Хватит ржать-то. Деревня! Что б ты понимала! Не смыслишь, что назвали так в честь вождей мирового пролетариата – Маркса и Ленина, а туда же, ржёт, - возмутился он, - Вар-р-ва-а-а-ра! Молчала бы уж, трёхтонка.

Помолчали, переваривая неудачное начало разговора. Машина шла медленно, часто проваливаясь в колдобины разбитой донельзя полевой дороги, натужно выкарабкиваясь из ям и соскальзывая юзом в глубокую мокрую колею. Мотало и подбрасывало так, что внутри переворашивало всю желчь и выплёскивало наружу спрессованное раздражение. Сидеть и терпеть молча тоже не хотелось, да и неудобно было перед Варварой.

- Кто ж вас научил шоферскому делу, - спросил Владимир, не умея легко и быстро перейти на «ты» с незнакомой женщиной, - тоже председатель?

- Не-е, - оживилась Варя, тоже тяготясь возникшей вдруг из ничего размолвкой, - шофёр один из военных.

- А чё тебя-то? – вклинился нетерпеливый виновник размолвки. – Мужиков, что ли, нет?

- Тогда не было, - подтвердила Варя, - с войны остались одни старики да инвалиды. Это сейчас стали возвращаться, да и то им не до работы, всё празднуют победу, а больше – то, что остались живы, - она вздохнула, переживая, видно, за тех и за других, оправдывая и жалея. – А из баб я самая молодая и грамотная оказалась, - сглотнула слюну, сухо и отрывисто дополнила: - И девок не осталось в деревне: немец угнал ещё во вторую военную зиму.

- А тебя за что оставили? – никак не хотел угомониться уязвлённый носитель сборного революционного имени, задетый за жабры неуважением не к ним, а к себе.

- 3 –

Она не ответила, будто не расслышала, рассказала о другом:

- Сразу после победы приехало их двое, тоже на ЗИСу, к нам за картошкой да ещё за чем, что пожрать сгодится для своих. Только-только мы «Варвару» на ноги поставили, чихала она смрадным дымом и глохла. Председатель их к себе зазвал, а утром одного на лошади на станцию отправил, а второй, шофёр, покопался внутрях своей машины, что-то снял там, и остался с ней. В тот же день Иван Иваныч ко мне пришёл, говорит нам с матерью – вдвоём мы живём, - вот, товарищ у вас будет жить, а тебя, Варвара, учить шоферскому делу. И чтоб через неделю, больше у него нет времени, ты у меня ездила и знала, как обращаться с машиной. Время будет, я завсегда буду рядом. Ты уж постарайся, Варя.

«Варвара»-машина выбежала из рощи на широкое поле и наддала резвее по сравнительно ровной дороге, оставляя сзади лёгкий шлейф из ещё не полностью просушенной пыли. По обочинам отклонялись от встречного, гонимого ею, воздуха васильково-ромашковые заборы в пыльной траве, отгораживающие жёлто-зелёную бескрайность переливающихся волнами под лёгким ветром колосьев и стеблей невысокой поспевающей ржи. Несмотря на рань, солнце уже вовсю палило, сжигая последние капли на листьях цветов и трав, загоняя птиц ввысь, в прохладу утренних потоков воздуха. Всё чаще в кабину затягивало оводов, мух, разнокалиберных комаров, всякую другую летающую, жужжащую, жалящую мелкоту, заставляющую Марлена заполошённо и безуспешно отбиваться, отмахиваясь руками, хотя они его и не трогали, всячески стараясь выбраться на волю через стёкла. Осоловев и часто клюя носом, Владимир слушал рассказ Варвары, для которой он, по-видимому, был нужнее, чтобы тоже ненароком не заснуть за рулём.

- Учителя моего тоже Иваном звали. Маялся он со мной целыми днями от зари до зари…

- И ночами, - вставил Марлен.

- Не без этого, - простодушно согласилась Варвара, - как же откажешь, когда он за день так изматывался от моей дури, что чуть не плакал вместе со мной. И заметь, не пил вовсе, - она легко вздохнула, улыбаясь приятным всё же воспоминаниям. – Да нравился он мне, хотя и старше был аж на 15 лет. Добрый такой, заботливый, мы с мамкой отдохнули с таким мужиком за эту неделю. Как вспомню, сколько я кровушки перепортила ему своей тупостью, а ни разу даже не только не ударил, даже не выматерился по-настоящему. Я б за такого замуж пошла без оглядки, ноги б ему мыла и воду ту пила.

- Что ж не пошла? – снова не удержался Марлен.

- Женатый он был и жену свою любил с ребятишками, двое их тогда у него было, - снова вздохнула уже с лёгкой печалью. – Теперь уже, наверно, больше, раз любят друг друга. – Повернулась к Марлену. – Так что невеста я ещё, имей в виду, младший лейтенант, - засмеялась громко, расслабленно, не отводя глаз от соседа. Тот насупился чему-то, видно, не нашёлся сразу, что ответить на откровенное предложение да ещё после откровенного рассказа.

- Ладно, не навязываюсь, не боись.

Варвара снова повернулась к дороге, вспоминая прошлое.

- Словом, выучил он меня крутить баранку да обиходить «Варвару! А потом уже доводкой, как они говорили, другой Иван занимался.

- И ночью? – снова ехидно спросил Марлен.

- Дурак, одначе, ты, а не я, - незлобиво, как бы между прочим, не сбиваясь с мысли, ответила Варвара и предложила, сразу же, вероятно, забыв об услышанной гадости. – А мой Иван-учитель уехал через неделю или чуток более. Приехали за ним на полуторке тот, что наперво был, лыбится, да ещё один с ним. Привезли к ихнему ЗИСу карбюратор вместо того, что тогда сняли и отдали нам, как будто пробитый, а на самом деле, чтобы остаться по уговору с председателем. Поставил он его, завёл двигатель, да и был таков, - вздохнула. – Хороший мужик Иван. Дай, боженька, ему счастья! Иван Иванович не оставил их в накладе: навалили они чуть не полкузова картохи и всякого овоща, да порося дал и ещё бутыль старую более ведра с самогоном, тряпками обмотанную, поставили они её середь картошки. Укатили… - Варвара снова, уже тяжело, с надрывом, вздохнула. Сразу резко нарисовались тонкими тенями ранние морщинки у глаз и в уголках губ, нижняя губа слегка обвисла, обнажив молодые крепкие зубы с лёгкой желтизной, что-то сверкнуло под солнцем в обращённом к пассажирам глазу, слабом ещё, девичьем, не женском, и «Варвара»-машина, резко взвыв, рванула вдруг, отбросив офицеров на спинку сиденья. – Вот так я и стала шоферюгой. Ни днём, ни ночью теперича нет спокою. Не девка, а мужик. Завсегда в копоти да в масле, в штанах да в кирзачах. Ни в какой бане не могу смыть всей грязи, так въелась на всю жизнь.

- Я тебе помогу, - хохотнул Марлен, уже переваривший неожиданную обиду от женщины, которую, как и остальных баб, никак не считал себе ровней, но легко прощающий всех и себя в первую очередь.

- 4 –

Дорога выбежала из ржаного моря, пошла, огибая его, по травяному пляжу, отгороженная от матёрого леса частоколом молодых стройных берёз в таком ярко-зелёном промытом уборе, что при движении рябило в глазах, а стволы деревьев превращались в сплошную размытую белую полосу. Потом среди них всё чаще и чаще стали попадаться ели и ёлочки, редкие тонкие рябинки с гроздьями пока жёлтых ягод, осины и тополя с трепыхающимися от нагоняемого машиной ветра нежными листочками. И вдруг лесная рябь за окном разом кончилась, оборвалась на травянистом широком взгорке, усыпанном такой неразберихой цветов, что от радуги их цветения глазам стало ещё больнее.

Варвара затормозила.

- Стоп, машина, пора заправиться.

- И то, - тут же согласился Марлен и стал нетерпеливо подталкивать Владимира в бок, торопясь выбраться из кабины.

Тот не заставил себя ждать. Уставшее, оцепеневшее от заревой сырости и долгого сидения тело, ещё не проснувшееся без привычной за много лет гимнастической встряски, сразу как бы растворилось в парном утреннем воздухе, пропитанном терпким запахом цветочного букета, трав, хвои. Солнце пронизывало насквозь, от головы до пят. Высоко-высоко в чистом небе купались жаворонки, журча бесконечной песней. Владимир снял фуражку, сразу запотевшую по околышу, расстегнул ворот гимнастёрки, подставляя под живительные лучи голову, лицо, шею, глубоко вдохнул, ловя всей грудью пьянящий не жаркий ещё ветерок, легко шелестящий в траве и уже расшатывающий вершины дальних деревьев. Захотелось подурачиться, сделать что-нибудь несусветное, заорать навстречу дальнему эху, запеть, наконец. Он с трудом задавил в себе этот животный восторг, возникший в экстазе проснувшейся дикой природы, разумом вернулся к реалиям своего бытия здесь, на чужой земле в чужом обличье, где и природа, провоцируя, испытывает. Об этом никогда нельзя забывать, если хочешь вернуться к привычным аккуратным ухоженным и спокойным, покорённым лесам, садам и цветникам, никогда не вызывающим спонтанных эмоций, радующих не душу и сердце, а мозг своими чёткими линиями и рациональными сочетаниями. Там и солнце, и воздух, и ветер, и дождь, - всё другое, красочное, но не возбуждающее, не вызывающее психических аномалий, а рождающее гармонию в душе и в сердце, не мешающее мозгу работать.

Чтобы дать хоть какую-то зарядку телу, Владимир легко и с удовольствием, зацепившись за борт руками, рывком перекинул себя в кузов машины, спружинив сначала на земле, а потом и там. Опустился на корточки перед одной, а потом и перед другой печками-малютками газогенераторов, быстрыми и ловкими движениями набросал толстых смолистых чурочек в затухающее пламя, уже подёрнутое серым пеплом, плотно закрыл дверцы. Внизу уже торопил Марлен, сидя на траве и перебирая в своём мешке двумя руками, чуть не засунув туда же и голову, но так ничего и не достав до сих пор.

- Слезай, давай порубаем что-нито, - звал он.

В который уже раз, поняв только по смыслу, что ему предлагают, Владимир снова одним рывком вернулся на землю. Есть хотелось и даже очень.

- Да тут ехать-то осталось всего-ничего, через полчаса будем, - вмешалась Варвара. – Накормят вас, чего тут-то будете.

- Ну да, накормят, - быстро возразил Марлен, так и не решив, что ему нужно в собственном мешке. – Знаю я. Начнутся всякие встречи, сборы-разговоры, так и до обеда проканителятся, а то и до вечера. И вообще, я хочу есть, и всё! – он вытащил, наконец-то, какой-то свёрток, понюхал и, не разворачивая, положил рядом с мешком, снова погрузившись в него до плеч.

- Ладно, завтракайте, - согласилась Варя, - а я пока дровишек пособираю, - и стала доставать топор из кузова.

Владимир понял, что у неё ничего нет, а их припасы есть она не хочет и не станет, это угадывалось и по лицу с прищуренными глазами, отвердевшими скулами и плотно сжатыми губами и по решительному намерению уйти подальше. У этой женщины, пережившей, очевидно, много больше и сложнее того, что она рассказала, что скрывается за её обманчивой несуразной внешностью, была своя гордость, внутренняя граница податливости и компромисса, за которую никому не разрешалось переступить. Ещё по прежней жизни Владимир знал, как порой трудно, а чаще всего безрезультатно было навязывать какую-нибудь еду недоедавшим знакомым и как просто те же знакомые брали её у совершенно чужих людей. И чем голоднее жил человек, тем более щепетильным он был в приёме подачек, пока голод не сламывал окончательно, низводя до животного состояния. Он понимал, что чужая пища, даже предложенная с уважением и дружбой - это всегда унижение и зависимость. Чувство унижения остаётся и у дающего, и у принимающего.

- Я не хочу есть, - отказался Владимир. – Если недалеко, то поедем, не будем терять времени, потерпи.

- Вот ненормальные, - Марлен с остервенением забросил в мешок вынутый свёрток, с силой затянул его горловину бечёвкой, поднялся на ноги. – Чёрт с вами, дохните с голода. – Закричал на Варвару: - Давай заводи свою телегу, чего стоишь?! – и тут же снова опустился на корточки, нервно дёргая за завязку, развязал всё же свой мешок. – Ну, нет, я терпеть не стану. Не хотите, как хотите! Пусть мне будет хуже, - он гоготнул коротко со злым лицом, в этот раз быстро нащупал что-то внутри, резко надломил и вытащил кусок свиной копчёной колбасы, пальцы его враз заблестели от жира, сунул кусок в рот и обеими руками быстро привёл сидор в обратном порядке в дорожное состояние. Потом залез на своё место в кабине, опять рядом с Варварой. Когда кабину закрыли, запах колбасы, острый и терпкий, заглушил все запахи природы. «Этот продукт меня как будто преследует», - подумалось Владимиру, краем глаза заметившему судорожные медленные глотки внимательно смотревшей вперёд Варвары. «Уж она вряд ли избалована им. Можно не сомневаться, что её мутит не от отвращения, как меня, а от спазм выпрашивающего желудка, раздражённого флюидами копчёностей в загустевшей слюне». Было очень жалко Варвару.

- 5 –

Хорошо, что Марлен недолго мучил их запахами. Он быстро с чавканьем, плохо прожёвывая, торопясь, заглотал свою колбасу, потом смачно отрыгнул, утёрся ладонью и затих, переваривая и уставившись бездумно на дорогу. Варвара опять вздохнула, переменила напряжённую позу, облизала пересохшие губы. Для неё Марлен стал теперь чужд и неприятен как муж после развода.

- Как вообще-то живёте, Варя? – спросил Владимир, отвлекая работу мозга от желудка.

- Хуже некуда, - незамедлительно, будто ждала этого вопроса, ответила Варвара тусклым голосом.

- При фашистах, что ль, лучше было? – тут же всунулся со своим экстремистским вопросом подзаправившийся и вновь боевой Марлен, из которого эти вопросы и подобные же ответы вылетали бездумно, заготовленные в избытке в тайниках засорённого советской жизнью мозга.

- Всяко было, - снова вяло ответила Варвара, не ввязываясь в тягостные распри, задавленная мыслями уже не о том, что было, а о сегодняшнем трудном дне, о своей поганой доле бабы-мужика, которой судьба подарила вдруг приятную встречу с молодыми офицерами, а один из них, плюгавый, взял да и испортил настроение, и вообще он ничем не отличается от деревенских прохиндеев. Если снять с него форму, то будет такой же спесивый замухрышка-лодырь с гонором, как и их мужики. Парней-то и нет, через войну они все стали мужиками, и никто не хочет крестьянствовать. Подорожная сказка для неё кончилась.

- Ты что плетёшь, девка! – уже заорал Марлен, распаляясь больше оттого, что с колбасой он как-то не так поступил, он чувствовал это по их отчуждённому поведению, виду, а почему не так, ему было непонятно, и брала злоба. – Ты хоть раз смотрела на себя в зеркало? Ни в какое не влезешь! А всё плохо! Война же была! Отсиделась в хате, а туда же, сравниваешь! Плохо? Может, кому и плохо пока, да немцев нет. Лучше плохо да без страха середь своих, чем хорошо да за чужими.

«Это он правильно сказал, ай да Марлен» - одобрил мысленно Владимир. «Не так всё же прост, как кажется».

А тот уже успокоился и не мог не поддеть напоследок:

- Может, тем девчатам, что угнали в неметчину, тоже не хуже жилось при немцах? – Жёстко и въедливо спросил: - А ты так и не сказала, почему тебя-то фрицы дома оставили. За титьки, что ль? Боялись перегрузки? Чего молчишь-то? Всё равно узнаем в деревне.

Варвара подобрала губы, потемнела лицом. Видно было, что ей ой как не хочется тревожить этой стороны своего прожитого и пережитого бабьего горя, отдающегося до сих пор неуёмной болью, тревогой и страхом от расспросов и допыток людей, и особенно, незнакомых.

- Беременная я была, как раз – на сносях, когда их забирали, - глухо ответила она, решившись, очевидно, сказать самой этим молодым офицерам всё как было, чем ждать, когда о ней расскажут, приплетя ворох неправды, односельчане. Одному хромому она не стала бы отвечать, этот свой и точно добирается к их Любови Александровне, а вот крепкого вежливого молчуна она и стеснялась, и опасалась. Как-то не верилось, что он в друзьях у вертуна Марлена, разные они, несвязанные, бабьим нутром своим чуяла затаённость и насторожённость крепыша. Больно похож повадками и внешне на серого офицера, что не так давно расспрашивал её и других баб о жизни при немцах, всячески сворачивая на Ивана Ивановича. Даже не улыбнулся ни разу, как и этот, а глаза были пустые какие-то, далёкие. У этого, однако, нет. А руки белые и чистые, нерабочие руки, когда такими касаются, наверно, противно, изморозно, не то, что у неё. Иван Иванович как-то предупреждал, что будут и будут пытать о прожитом, и лучше говорить правду, как было. Но, как было, она не могла и не хотела говорить, таилась в главном, отдавала только факты, да и то только те, что на поверхности, что все знали. Марлену она не стала бы отвечать, несмотря на угрозу в его голосе, но чувствовала, что ответов больше ждёт второй, непонятный и тем опасный. Приткнулся к Марлену под видом дружка, а сам себе на уме. Может, и сговорились.

Услышав, что она сказала, Марлен весь передёрнулся, переспросил:

- Ты? Какой же тебе дед-инвалид заделал с налёту? Других мужиков-то не было, говоришь. А может, герой-партизан?

Даже отодвинулся от неё, развернувшись всем своим щуплым фасадом, чтобы лучше видеть и меньше прикасаться, притиснув Владимира к дверце.

Варвара вздохнула.

«Эта женщина приспособлена вздыхать как мехи по всякому поводу и каждый раз по-разному в зависимости от переживаний» - заметил про себя Владимир.

- Никакой он не партизан. Наши партизаны из лесу вылезали, чтоб добыть пожрать да до баб, всё впопыхах, так и просидели всю войну в болоте. Немец он, - она сказала это без остановки, спокойно, и было непонятно, о чём это она, при чём здесь немец? Когда же дошло, Марлен, запинаясь, уточнил:

- Ссильничал, что ль?

Ответила не сразу. Ждала ругани, издёвки, а тут – неожиданная подсказка. Не воспользоваться ли, всё стало бы так просто. Не захотела, помешала память и то затаённое, хранимое глубоко в тайниках сердца, то, чего ждёшь всю жизнь, и что приходит нежданно, а порой и так, как у неё.

- Зачем ссильничал? Так.

- Как так? – прошипел Марлен, у которого от такого признания даже голос сел и глаза полезли из орбит. – Сама под фашиста подстелилась, сучка?

«Наконец-то. Как всё знакомо» - подумалось Варваре. Большие немигающие глаза её быстро и ритмично наполнялись слезами, которые крупными каплями падали ей на колени, и там, где падали, уже образовались мокрые пятна, расползающиеся всё шире и шире. Она не делала никаких попыток остановить слёзную капель, как-нибудь сморгнуть их, утереться, шмыгнуть носом. Представлялось, что нескончаемые капли сочатся из родников.

- И вовсе не фашист он был. Раз немец, так фашист, что ли? Тогда мы все – коммунисты.

- Это он тебя так распропагандировал, сволочь? – заругался поборник отечественной женской чести.

- Неправда, что ль? – упрямо спросила Варвара.

- Останови машину. Останови, кому говорят! – задёргался Марлен, беспорядочно хватаясь за рычаг скоростей, за руль, за сиденье и за Владимира. – Давай, давай, не медли!

Резко затормозив, Варвара-машина остановилась, забросив зад юзом на обочину, и заглохла. Радиатор слегка шипел, выпуская через пробку лёгкую струйку перегретого пара. Марлен тут же затыкался в бок Владимиру обеими руками.

- Володька, пусти меня к окну, не могу я с ей рядом, касаться противно, будь другом, давай поменяемся. Или в кузов вылезем, а? Ну?

Владимир, ещё не до конца переварив скупые и ёмкие признания Варвары, молча вылез, выпустил дорожного прокурора и решительно сел рядом с женщиной. Марлен, мгновение потоптавшись, сбил фуражку на затылок, уцепился за борт руками, передумал, уселся у окна, захлопнув дверцу. Отвернулся от них, как будто оба они стали виноваты, затих.

Варвара молча стронула машину. Слёзный поток у неё уже иссяк, глаза покраснели, губы набухли, щёки, лоб, нос, шея покрылись красными пятнами. Ей, конечно, нелегко давались такие откровения, и всё же каждый раз она думала, что теперь-то будет легче пережить то сокровенное и услышать о нём брань, но не получалось. Ей даже немножко приятно сознаваться в грехе, как и любой женщине, которую настигла неожиданная и тем дорогая страсть. И пусть он был немец, но то, что было, было не с немцем, а с хорошим человеком, которому она не была безразлична, а была дорогой, единственной, хотя и на короткое время. Приятно было, и жалко себя, что всё так кончилось, и нет ничего, кроме воспоминаний.

- 6 –

В отличие от Марлена Владимир отнёсся к падению Варвары спокойно. Не потому, что виновником был свой, немецкий, офицер, а просто за немногие трудно прожитые годы он понял, что жизнь многообразна и непредсказуема, изменчива и коварна, и не всегда приходится делать то, что хочется. Эльза вот была любовницей, почти женой, одного из фюреров СС, а припекло – и всё забыто, уже не прочь стать наложницей русского, правда, метила на генерала, но это уж как повезло бы. И до чёртиков ей был фатерлянд, рухнувший не по её вине, а от непосильной химеры стать всемирной расовой империей нибелунгов, которые в её жизни были сплошь скотами. Совсем нет уверенности и в том, что если бы была жива Эмма, то она не поторопилась бы найти себе русского постояльца взамен пропавшего Вилли. Жизнь требует жизни. Как-то Владимиру удалось, правда, урывками, прочитать очень старый, довоенный ещё, сборник рассказов Э.Золя, но эта русская Пышка, что сидит за рулём, разительно отличается и от Эльзы, и от Эммы, и от той французской Пышки искренностью и, в то же время, стыдливой затаённостью, отсутствием всякой наигранной фальшивой завесы на том прошлом, что было болью и радостью одновременно, а не вынужденной принудительной проституцией. Нет, в её случае не чувствовалось, несмотря на немногословный рассказ, а может быть, именно поэтому, обыденной продажи или отдачи тела. Интуитивно угадывалась возникшая вдруг, как искра, как пламя, духовная связь между русской, сжавшейся в ожидании оккупационной жизни, и немцем, насытившемся уже смрадом войны и уставшим от испуганных и ненавидящих глаз мирных жителей. Почему бы и нет? Что из того, что они по разные стороны фронта? А вдруг! Вдруг что-то случилось в их душах в ту встречу, что не понять, не объяснить и не рассказать. Расслабленность какая-то, неожиданная симпатия от какого-то поступка одного из них и адекватного ответа другого, да мало ли отчего. Ведь они не только немец и русская, но ещё и люди. Вдруг оказались одни в мире на ту краткую встречу, вдали от войны, от ненужной им злобы друг на друга, народ на народ. Может быть, им очень повезло, что удалось в такое время хоть ненадолго забыться друг в друге, забыть о войне между ними. Возможно, в Варе остался более глубокий след, а уж что ей теперь больнее, так это точно. Владимир понимал и уважал эту боль в отличие от Марлена, похоже, не испытавшего большой боли и не знавшего снисхождения к чужим проступкам.

- Давно это было, Варя? – спросил Владимир, пытаясь узнать больше.

И опять она ответила неожиданно и просто:

- Сынку моему уже три с половиной годика.

Марлен в своём самоотчуждении что-то невнятно бормотнул, заёрзал на сидении, демонстративно сдвигаясь ещё больше к двери уже и от Владимира, но ничего не сказал.

Варвара добавила глухо:

- Немцем в деревне кличут. Отзывается, ещё не понимает.

«Нет, французским адюльтером здесь и не пахнет», - снова подумалось Владимиру, даже сердце немного защемило от жалости к ней, к её сыну, к предстоящей им жизни, никогда не прощёнными своими. Осторожно спросил, чтобы ещё немного смягчить её боль:

- Хороший человек был тот немец?

Она не ответила. Простенький и вроде бы сочувственный вопрос был для неё давно уже ударом под дых, и давно уже она на подобные расспросы не отвечала, наложив душевное табу на то, что никого не касалось, что хранила, не делясь ни с кем, разве только с сыном по ночам, когда он капризничал от болезни или голода, что только в памяти и осталось от девичьей сказки, да ещё вот беленький сынишка, ради которого можно всё вытерпеть. Память и сын – вся её жизнь теперь. Глаза Вари вновь покраснели, она тихо захлюпала носом, и Владимир резко переменил тему так и не состоявшегося разговора:

- Скоро приедем?

Варя жалобно и длинно со спазматическими перерывами вздохнула, освобождая сердце от новой щемящей нагрузки, благодарно взглянула на Владимира.

- А уже, считай, и приехали. Во-о-он наша деревня-то.

- 7 –

С пригорка, с которого начал скатываться ЗИС, открылась лубочная панорама широкой долины реки в резко разграниченных зелёных и жёлтых пятнах. Река, почти переполнявшая берега, серебристой лентой с мириадами блёсток на тихой чуть рябящей воде растворялась за крутой излучиной в далёких кустах и камышах, сливаясь на горизонте с белёсой полосой воздуха над испаряющей землёй. Там же виднелась ярко-зелёная чаша мелкого пруда без воды с разорванной плотиной и разбитой мельницей. Вдоль ближнего чуть более высокого берега, обнажённого к реке видимыми даже издали буграми красно-жёлтого песчаника и почти сплошь завешанного кудрями наклонившихся над водой серебристо-зелёных ив, протянулась неровная улица старых и новых домов, кое-где прерванных в рядах пожарищами и развалами. Редкие новые дома контрастно выделялись в зелени сохранившихся деревьев бело-коричневыми стенами и ещё не выжженными солнцем крышами из тёса и жёлтой соломы. Где-то в середине улица давала место площади, окружённой высокими тополями и ивами, у многих из которых были обломаны вершины и из крон торчали вверх высохшие побелевшие и омертвевшие толстые сучья. На краю площади среди особенно высоких деревьев виднелось массивное обшарпанное здание костёла с разбитой крышей и зияющим широким входом без дверей. Чуть вдали на небольшом пригорке стояла также небольшая церковка, тоже запущенная снаружи, с поваленной маленькой звонницей и пробитым снарядами центральным куполом без креста с сохранившимися остатками былой ярко-голубой окраски. В речку упирались огороды одного ряда домов, к лесу устремлялись более удлинённые огороды второго ряда. До леса было не более километра широкого пологого склона, покрытого редким кустарником и низкорослым ельником и обезображенного извивами осыпавшихся грязно-бурых окопов и ямами-основаниями бывших блиндажей с прибранными уже на строительство брёвнами. Многие деревья вблизи были поломаны или обрезаны взрывами и снарядами, безвинно приняв на себя злобу людей, но всё равно зеленели остатками веток, восстанавливая своё здоровье. За рекой и вдоль неё далеко простиралась жёлтая полоса поспевающих злаков со многими оспинами воронок от бомб и снарядов, буйно заросшими высокими зелёно-бурыми сорняками и цветами на длинных стеблях. Слева желтизна сменялась зелёно-бурым полем неузнаваемых издали овощей, вероятно, картошки. На отшибе от деревни размещались огороженные жердевым забором какие-то низкие постройки, утопающие в тускло блестевшей чёрно-бурой грязи. Оба берега соединялись единственным деревянным мостом, новым, судя по жёлто-бурому цвету брёвен и досок. Недалеко от него из желтизны хлебов торчали остов сгоревшего лёгкого танка с опущенным коротким стволом пушки, железное колесо с ободранной шиной и ребро щитка опрокинутой набок пушки. Почти у моста из реки торчал тёмно-зелёный хвост самолёта с обломанным опереньем и оставшейся на нём нижней частью красной звезды, будто не рассчитавшего при нырянии глубины реки, а может, чем чёрт не шутит, специально нырнувшего на радость пацанам, приспособившим его как вышку для ныряния. Большего Владимиру разглядеть не удалось – они уже въехали в деревню. Варвара озорно и радостно сообщала об этом и о том, что приехала не одна, частыми сигналами. Однако, несмотря на шумный въезд, встречали их редкие бабы, вглядываясь из-под руки и соображая, кто же ещё из деревенских вернулся с войны, кому везёт Варвара радость на этот раз.

- Все уже в поле давно, - объяснила Варя скромную встречу сельчанами.

Владимира поразили убогость и неухоженность жилищ, грязь улицы и дворов, будто бы деревня только-только народилась или была временным жильём равнодушного вымирающего племени. Сплошь – деревянные стены домов вместо привычных и добротных кирпичных; дощатые, толевые, соломенные, редко – проржавевшие железные крыши вместо вечных и радующих глаз черепичных; низкие и маленькие окна с какими-то резными деревянными накладками вместо широких и высоких хорошо выкрашенных рам с зеркальным блеском стёкол; пьяные заборы из разнокалиберных жердей, прутьев, досок, редко – штакетника, с проломленными дырами, подпёртые изнутри кольями, вместо железных решёток с опорой на кирпичные столбы. Издержки войны? Вряд ли. Одинаково неприглядный вид и у старых построек, и у новых. Как будто спешили, как будто не важно, где и как жить. Он вспомнил, как все сослуживцы жаловались на неаккуратность русских, переданных им в прислугу из числа насильно привезённых из оккупированных местностей, но тогда это замечание не воспринималось, казалось обычным среди них фанфаронским подчёркиванием низкого уровня развития славян, оправдывавшим внедряющееся в рейхе рабство. Теперь же думалось, что это – психология существования, отвергающая красоту и прочность бытия, не признающая будущего. Здесь жить не хотелось. От домов и от всей, как они говорят, деревни несёт безысходностью. И уж совсем Владимир был ошарашен невиданным до сих пор транспортом: навстречу им с натугой двигался, поскрипывая и опасно переваливаясь с боку на бок высокий воз сена с коровой в упряжи. Да-а-а, живут…

На площади напротив костёла как-то странно выглядел старый бревенчатый дом с широким дощатым крыльцом, но под ржавой крышей, к коньку которой был прибит короткий шест с большим красным полотнищем и нарисованными на нём белой краской звездой и серпом с молотом.

- Наш сельсовет с правлением колхоза, - пояснила Варя, объявив обитателям правительственного дворца о своём прибытии серией длинных гудков.

Не останавливаясь, они пересекли земляную площадь всю в колдобинах, неровно заросшую травой, распугав по пути редких кур, купающихся в пыли и небольшую стаю гусей вперемешку с утками, обосновавшихся у грязной лужи и провожающих нарушителей спокойствия вытянутыми над землёй белыми шеями и грозным шипением.

- Я вас прямиком к дому доставлю, - пообещала Варвара, торопясь сделать это в предвкушении неожиданной радости учительши, сама заражаясь отсветами чужого счастья, лишённая своего.

- 8 –

Вскоре они лихо подкатили и с визгом тормозов остановились у брусчатого дома, широкого по фасаду, с торчащей из щелей сухой травой, что оставили, не вытащили ещё птицы на гнездовья. Дом смотрел на улицу тремя тесно посаженными окнами с широкими дощатыми наличниками без украшений, только с угольчатыми срезами. Большая светлая веранда закрывала почти всю северную теневую стену и спускалась во двор высоким прочным крыльцом с перилами, возвышаясь над полуподвальным бетонным основанием с полуоконцами над землёй, основательно запылёнными и завешанными паутиной. Дверь на веранду была открыта настежь, ярко светились чисто вымытые ступени крыльца, а внутри высвечивал золотом косой треугольник на выкрашенном в жёлтый цвет полу. За окнами среди раздёрнутых занавесок изнывали от жары подвядшие красные и белые цветы в горшках.

Варвара открыла свою дверцу, встала на подножку и закричала через кабину радостно и нетерпеливо:

- Любовь Александровна! Принимай сродственника, а не то увезу к себе.

Не успела она ещё докричать свою угрозу, как на порог выбежала, хватаясь за дверные проёмы обеими руками, босая женщина, да такая красавица, что изморозь прошла по разгорячённой потной спине, и оба приезжих замерли, вглядываясь в неуместное здесь совершенство человеческой плоти. На ней было простенькое тесноватое белое сатиновое платьице с почти выцветшими от солнца, воздуха и стирки мелкими цветами, с короткими рукавами и не застёгивающимся уже воротом, позволявшим видеть, что на ней нет бюстгальтера, да он ей и ни к чему. Как не нужны и длинные подолы, скрывшие бы её стройные загорелые почти до черноты ноги с полноватыми икрами. Пышные, слегка вьющиеся у плеч неухоженные чёрные волосы обрамляли продолговатое тёмное лицо с приподнятыми скулами и необыкновенно яркими лучистыми сине-голубыми или сине-зелёными или зелёно-голубыми переменчивыми глазами под чёрными длинными и широкими дугами бровей. С ожиданием и нетерпением она вглядывалась в офицеров, перебегая взглядом с лица на лицо. И вот безошибочно остановилась на Марлене, притянутая родственными флюидами. А тот, не помнивший сестры, не подготовленный к её виду и теперь заробевший от её красоты, сидел, онемев, и только смотрел на неё расширенными глазами, забыв, что надо выбираться из кабины. Заискрившиеся узнаванием глаза красавицы ещё больше украсились улыбкой полных, резко очерченных, губ. Она легко сбежала, как спрыгнула, с крыльца, подбежала к машине, задёргала ручку дверцы, торопясь открыть, у неё не получалось, и она слегка зарделась от негодования и досады, став ещё краше. Тогда только Марлен очнулся и осторожно, боясь её задеть, открыл дверцу, а она уже хватала его за рукав и вытаскивала, торопясь увидеть и узнать всего.

- Ну, что ты, - недовольно охлаждал её пыл Марлен.

И только он неуклюже выбрался, уронив свою палку, она уже схватила его за голову, за уши, теребила их, жадно вглядываясь, радуясь привалившему вдруг неожиданному счастью.

- Марлик, неужели это ты? Ущипни меня, Марлик! Как же ты надумал? Как же я люблю тебя! Ну, молодец! Вот радость-то! И уже офицер! Дай я тебя расцелую.

Она жадно целовала его в щёки, в глаза, в губы, крепко обняла и на мгновенье застыла с опущенной на его плечо головой, запушив волосами. Теперь было видно, что она небольшого роста, и даже Марлен выше. А тот не знал, что делать, совсем растерялся, не успевал ни ответить, ни сделать встречного движения и стоял, не шелохнувшись, опустив руки и ощущая всем телом не сестру, а женщину.

- Ну, пойдём же, пойдём в дом, я тебя накормлю. Ты откуда? Как дома-то? Что мама? Ой, какой же ты большой уже, совсем мужчина! Женить пора, - она радостно засмеялась, и Владимиру захотелось сделать то же.

- Красавица наша, - сказала вернувшаяся в кабину Варвара, и неожиданно зло добавила: - Шалава!

Владимир удивлённо взглянул на неё, обиженный на неожиданное осквернение человеческой красоты.

Варвара объяснила:

- На передок слаба, чернушка.

Ничего не поняв, он видел вражду и ожесточённость в её сузившихся глазах и поджатых губах. Варя не принимала эту красоту, осуждала её за что-то.

- Горе Ивану Иванычу.

Подумалось: «Женская зависть? Или ревность? Или что-то другое, неизвестное, развёдшее души этих женщин?»

Уже у крыльца уводимый Марлен вспомнил, закричал:

- Володя, вылазь! Давай в дом.

Люба, её вполне можно было так назвать, было ей, наверное, чуть за тридцать, тут же вернулась к машине, всплеснула руками, наклонив голову и приподняв брови домиком:

- Что ж это я? Совсем обалдела от счастья!

Засветилась притягательной улыбкой, обнажив ровные белые зубы, чуть глуховатым голосом с придыханием, глядя ему прямо в глаза, попросила:

- Выходите же, Володя. Можно мне вас так называть? Вы ведь друг Марлену? Значит, и мой, - заключила уверенно.

Варвара проворчала в спину:

- Пропадёшь, лейтенант!

По ступеням они поднялись на веранду, и через открытую дверь, завешенную длинными атласными портьерами, Владимир вошёл в русское жилище. На улице коротко прощально просигналила Варвара, прокричала:

- Вещи не забудьте!

Мотор взвыл и затих, удаляясь.

Глава 6

- 1 –

Иван Иванович появился только в конце дня, когда солнце позолотило остроконечные верхушки елей, нехотя оседая и укрываясь слоистым одеялом тёмных облаков с высвеченной ярко-оранжево-красной оторочкой по низу. Жара спала, но духота ещё осталась, и голова у Владимира после обильного деревенского обеда, основным компонентом которого была жареная на сале картошка, и сморившего после обеда сна была тяжёлой. Марлен всё ещё спал на широкой хозяйской кровати, разметавшись чуть не поперёк её. Владимиру понравилась квартира, скудно уставленная мебелью, но зато с многочисленными самодельными полками и стеллажами с книгами. Стены были хорошо выбелены, а полы выкрашены в приятный жёлтый цвет, как и веранда.

Захотелось пить. Он натянул гимнастёрку и сапоги и пошёл на кухню. Там была преисподняя. Большая плита печи, впервые, наверное, затопленная летом да к тому же днём, плотными ощутимыми волнами гнала от себя потоки тепла и пищевого смрада от сковород, кастрюль и чугунков разного калибра, стоящих на ней так тесно, что впору было бы их располагать в два этажа. В горячем кухонном чаду у двух столов работали ножами и ложками четыре пожилых женщины в наглухо застёгнутых платьях с густо потемневшими на боках и груди пятнами от пота. С ними была и хозяйка в лёгком сарафане с блестящими руками, плечами, шеей, часто смахивающая крупные капли со лба. У всех на головах белели косынки, и потемневшие от усталости и теперь почти фиолетовые глаза Любы так контрастировали с белым, что невозможно было опять не восхититься её необычной красотой.

- О, помощник проснулся, - весело сказала одна их женщин, и все дружно рассмеялись, скорее не шутке, а от приподнятого, лёгкого и радостного состояния подвалившего вдруг праздника.

- Что вам, Володя? – спросила, подходя, Люба, и он утонул в её глазах, не сразу вспомнив, зачем пришёл.

- Мне бы воды, - прохрипел он вдруг изменившим ему голосом то ли от сухости воздуха, то ли от обволакивающего запаха её разгорячённого прекрасного тела, стоящего так близко.

- Идите во двор к колодцу. Здесь душно, вода тёплая.

Он с трудом оторвался от её глаз - «наваждение какое-то» - повернулся на ватных ногах под смешки женщин и пошёл через комнаты и веранду на воздух, вдыхая его всей грудью и сбрасывая оцепенение от чар синеглазой кухарки.

У колодца, удивившего простотой конструкции и антигигиеной, он долго пил и не мог напиться удивительно чистой, холодной и вкусной, никогда не пробованной ранее водой. Потом разделся до пояса и так же долго плескал ею из стоявшей рядом широкой бадьи, наполнив её до краёв, на разгорячённое тело и лицо, покряхтывая от удовольствия и лёгкости во всём теле.

Здесь его и застал хозяин, подошедший лёгким неслышным шагом. Лицо его было покрыто густым слоем пыли, губы запеклись, белки глаз неестественно сверкали из-под косматых выцветших бровей. Большое тело Ивана Ивановича, свитое почти нацело из одних мускулов, с квадратными широкими плечами и такой же грудью, осунулось от усталости. В крупных чертах лица, резко очерченном подбородке с канавкой угадывался жёсткий характер и железная воля, теперь смягчённые всё той же усталостью и вынужденным гостеприимством. Широко расставленные серые глаза внимательно всматривались в гостя, понравившегося ему такой же мужской статью. Владимиру подумалось: «Кумирами для хозяина являются сила и воля».

- Ну что, будем знакомы? – небольшим баском предложил Иван Иванович. – Ты, догадываюсь, Владимир. Уж больно не похож на Любу.

Он протянул Владимиру ладонь-лопату, сплошь в твёрдых мозолях, с заскорузлыми пальцами с квадратными чёрными ногтями и так сжал ладонь гостя, что тот чуть не вскрикнул от неожиданности, коротко судорожно вздохнув и приоткрыв рот, но сразу пересилил себя и ответил тем же. Так они тискали слипшиеся руки, испытывая друг друга и всё больше симпатизируя друг другу, пока Иван Иванович на правах хозяина не уступил.

- Хорош солдат! – похвалил. – Чувствуется русская закваска.

У Владимира неприятно засаднило в душе от неожиданного отождествления, но обиды не было.

- Давай, слей мне, - попросил хозяин. – Уморился до чёртиков.

Иван Иванович рывком снял полотняную рубаху, бывшую когда-то светлой, и обнажил совершенно белое и атласно гладкое мускулистое тело, от которого резко отделялась коричневая морщинистая шея и такие же загорелые по локоть руки. Он наклонился, подставляя спину, похожую на трамплин.

- Лей, не жалей.

Владимир с осторожностью к младенчески белой спине плеснул из ведра, спина выгнулась, вода побежала по желобку на шею и голову, стекая грязными ручейками на землю.

- Чёрт! Лей больше, жжёшь!

Он долго, удовлетворённо кряхтя, смывал с себя пот и грязь, вымочив пояс штанов, кирзовые сапоги, неопределённого цвета от пыли и грязи, и колени. А когда поднял голову с мокрыми слипшимися волосами, Владимир удивился отмытой молодости его лица с разгладившимися морщинами, оставшимися незагорелыми редкими и узкими бороздками на бронзовом, сожжённом солнцем, лбу и около носа. Нос, чуть приплюснутый, особенно пострадал от солнца, принимая на себя основные ожоги. Почти плоские щёки подпирались литыми широкими скулами, и прямые тонкие губы слегка морщили их в довольной улыбке.

- Ну, спасибо! Как заново родился.

Он встряхнулся всем телом как собака, не стал вытираться, а присел на широкую скамью, вкопанную в землю, знаком руки предложив Владимиру место рядом.

Тот сел, спросил участливо:

- Устали?

Иван Иванович вытянул ногу, достал из кармана мешочек, книжечку, сложенную из газеты, и тряпочку, в которой оказались трут, кусок напильника и плотный камень. Ответил нехотя:

- Не то, чтобы устал телом и руками, а больше – от отчаянья.

Из листика газеты и табака, который оказался в мешочке, он свернул сигаретку, послюнявил, скрепляя край, защемил один конец, вторым взял в рот. Распушил и прижал трут к камню, резко ударил несколько раз напильником по ним, раздул затлевший трут и прикурил от него. С удовольствием затянулся, задержал дым в себе и медленно выпустил, окончательно обретая равновесие после тяжкого дня.

С интересом понаблюдав за незнакомыми манипуляциями его рук и подивившись изобретательности русских, вспомнивших и заново освоивших технику добычи огня каменного века, Владимир чуть не упустил нити начавшегося разговора, а ответом своим Иван Иванович явно напрашивался на новый вопрос.

- От отчаянья, что не успеете всё сделать, так? – уточнил Владимир, чтобы поддержать разговор. – Убрать урожай?

Председатель усмехнулся, крепко затянулся самокруткой, быстро выдохнул на этот раз, окутав обоих клубами едкого дыма, и только тогда ответил:

- Это-то не беспокоит. Управимся с бабами и коровами. Варвара – большая помощь. Народ изголодался, ничего в поле не оставит, ночами уберём и вывезем.

- Тогда что? – подтолкнул к продолжению разговора промежуточным вопросом Владимир.

Иван Иванович мельком взглянул на него, как бы оценивая меру возможной доверчивости, спросил:

- Ты не сельский?

- Нет.

- А-а, - протянул разочарованно, - тогда тебе наших бед не понять.

Помолчав, всё же объяснил чем-то понравившемуся парню в офицерской

форме, которую тому предстоит совсем скоро снять и строить свою мирную жизнь. Хотелось бы, чтобы делал он это праведными способами, на сочувствии и уважении к людям, честно и открыто.

- Убрать – не забота, - снова повторил он. – Вот как сохранить людям? – И, видя, что молодой собеседник так ничего и не понимает, наконец, разъяснил причины своей главной усталости.

- Отберут! Сколько бы ни собрал, всё отберут. На восстановление народного хозяйства. Понятно?

- Нет. Кто отберёт? – попросил разъяснения Владимир.   -

- А власти. Причём, законным путём, - коротко ответил Иван Иванович и пояснил: - Дадут сначала один план, а потом, если прознают, что есть прибытки, добавят. Могут и просто так, на всякий случай, добавить. Вот и останешься с кукишем.

Ожесточённо затянулся так, что искры брызгами слетели с конца закрутки. Лицо снова стало напряжённым и старым.

- Я вот гляжу и не вижу, как бабы растаскивают с поля по домам, что можно, да прячут. Может, и проживём эту зиму. Останавливаю только, если забываются да волокут, не прячась. Узнают, заставят отдать. Сами со страху понесут да на меня же и сошлются. Вот тебе и председателева усталость.

Даже после объяснения заботы и переживания, угнетавшие Ивана Ивановича, остались непонятными для Владимира. На всякий случай, чтобы не быть невежливым к хозяину, слегка возмущаясь, не слишком выказывая своё равнодушие к малопонятным взаимоотношениям председателя, сельских работников и каких-то властей, он посочувствовал:

- Я так понимаю: сначала быстро надо восстановить вас, чтобы вы могли накормить такую большую страну. Это же так просто! Не отнимать надо у вас, а помочь техникой и людьми. Я не прав?

- Прав, ещё как прав, - одобрил председатель. – Если бы так понимали наши начальники!

Владимир добавил, высказав вслух вдруг мелькнувшую мысль:

- Пока вы восстанавливаетесь год-два, пускай помогает побеждённая Европа. Должны же они платить по долгам проигранной войны, за разрушения и убытки, за содействие немцам.

Он даже удивился, что встал вдруг на сторону русских, импульсивно симпатизируя притягивающему его чем-то великану из чужого народа, которого надо тоже опасаться, как и всех остальных из теперешнего окружения, и любая симпатия может оказаться не только помехой, но и смертельной опасностью.

Иван Иванович усмехнулся:

- Вишь ты, какой стратег! Тебя бы в Совет Министров. – Посерьёзнел: - А так, мы пока кормим Европу. – Разъяснил снова непонятно: - В порядке братской помощи народам, пострадавшим от фашистского ига, и как милосердные и щедрые победители. Себе ничего не оставляем, а им шлём. И заметь, добровольно! Ну, где ты видел, чтобы подыхали добровольно, отдавая распоследнюю корку незнакомым родственникам, которые к тому же незадолго до этого равнодушно глядели из своих тёплых сытых углов, как нас колошматили почём зря, жгли и грабили, а они даже помогали в этом, наживаясь втихомолку на нашем горе, нисколечко не заботясь о братстве. Только русский всех жалеет, готов отдать последний кусок, снять последнюю рубаху, особенно заграничному горемыке, а нас никто не жалеет, наоборот, уж сколько раз пытаются убить, задавить, запереть в границах. Сколько уж воюем! Учим, учим Европу уважительному отношению к себе, да пока всё не впрок. Прощаем всякий раз, вот и наглеют. Больше того: сами выкармливаем себе врагов. Уж я-то знаю: чем больше стараешься вытащить человека из беды, тем хуже он потом к тебе относится. У голодного нет чувства достоинства, а у выкормленного оно опять появляется, сразу же вспоминает унижения, которые испытал, беря из твоих рук.

Сокрушённо, со вздохом, посетовал:

- Что-то я злой стал после войны. Перестал понимать нашу жизнь. Думалось, победим – заживём, а вышло: победили – и подыхаем.

Встал, бросил окурок, уже совсем спрятавшийся и вспыхивающий редкими искорками между пожелтевшими пальцами, в ящик с мусором, потянулся всем телом, улыбнулся, отодвигая груз забот, который невольно надвинул и на гостя, как это всегда бывает при встрече близких по духу людей, сказал коротко:

- Посиди маленько.

И ушёл в дом.

- 2 –

Владимиру от разговора стало немного не по себе. Он не мог и не хотел иметь никаких осложнений с властями, не имел права даже на маленький конфликт с ними, чтобы не оставить следа, и потому контакт с такими, как Иван Иванович, ему не нужен, опасен. Надо думать, что такая деревня не единичная, и Иваны Ивановичи там тоже есть. Рано или поздно о них узнают, как знало всё через своих осведомителей об инакомыслящих гестапо, потому опасно находиться с такими рядом, не говоря уж о близком знакомстве, долгих встречах и разговорах. Шестым чувством, не раз предостерегавшим его в рейхе, он ощущал опасность, исходящую от хозяина дома, и тут же решил, что надо срочно уходить отсюда, уезжать немедля. Решив так, он сразу понял, что ему не хочется расставаться с Иваном Ивановичем, гасить промелькнувшую между ними слабую ещё искру понимания и узнавания, несмотря даже на то, что один – русский, а второй… Кто же всё-таки второй?

Иван Иванович вернулся быстро и с перегруженными руками. В одной он держал в обхват два на треть незаполненные массивные гранёные стакана, а во второй, на изгибе локтя и в раскрытой ладони – большую разрезанную луковицу, два ярко-красных помидора, два кусочка сала с розовыми прожилками мяса и небольшой кусок чёрного хлеба, посыпанный крупной серой солью.

- Заждался? Помоги, - попросил он.

Они разложили и расставили принесённое на середине скамьи, и сами уселись по обе стороны. Было уютно и радостно от необычной сервировки, от необычной закуски и от общения вдвоём. Всё проходило в молчании, было и так ясно: хозяину захотелось закрепить взаимное притяжение по-мужски, чего опасался Владимир. Противиться было нельзя, да и, честно говоря, не хотелось. Он решил пока забыть об опасности и тут же сообразил, что до сих пор жил и действовал почти всегда осмотрительно и осознанно, просчитывая шаги свои во времени и по обстоятельствам, а вот здесь, с этим человеком, отступил от святого для себя правила и, что хуже всего, не жалеет, глушит в себе осторожность во имя продолжения встречи и, наверное, беседы. Успокаивал себя тем, что разговор даст информацию о здешней жизни, подскажет границы поведения.

- Ты как относишься к выпивке? – спросил Иван Иванович, подвигая один стакан Владимиру и беря себе второй.

Владимир немного задумался, подыскивая сначала по-немецки, а потом по-русски ёмкое слово, правильно определявшее его отношение к спиртному.

- Спокойно, - и тут же поосторожничал: - Для моей контузии она вредна. Немного можно.

- Ну, тогда за знакомство! – предложил простой тост председатель. – Сколько можно, столько и пей, не насилуй себя. Поехали.

Они громко чокнулись и дружно выпили по половине налитого, потом, молча, принялись за небогатую снедь, стараясь взять меньше половины того, что было.

Потом Иван Иванович снова закурил, проделав всё те же манипуляции с добыванием огня и верчением сигареты. Закурив, спросил:

- Чем думаешь заняться?

- Не знаю, - честно ответил Владимир. – Пока еду в Минск. В поезде познакомился с Марленом, он пригласил к себе, а мне одинаково куда ехать: родственников за войну не стало, остановиться на жилище негде, - выдал он часть легенды.

Заскорузлое объяснение Владимира не вызвало удивления у Ивана Ивановича, видно, он привык и не к такой засорённости речи.

- Не пропадёшь, - успокоил. – После войны мужики везде надобны. А если есть хорошая специальность, то и с жильём устроится.

- Есть водительские права, знаю слесарное дело, - поведал о своих возможностях Владимир.

Председатель крякнул, хлопнул ладонью по скамейке в досаде, внимательно посмотрел на Владимира.

- Что ж ты смолчал Варваре? – объяснил досаду. – Может, у нас останешься? Машина есть, не бабье дело шоферить. Как?

И тут же, перебивая ответ Владимира, сам себе возразил:

- Нет. В колхоз я тебя не возьму, - и убеждённо добавил: - и ты никогда и нигде не ходи, если не хочешь стать на всю жизнь беспаспортным, а значит, бесправным рабом. И дети будут такими же по дурости родителей. Может быть, вместе с нами, дурнями, и колхозы отомрут, может быть придумают что-нибудь человечнее. Есть же предел терпению даже русского мужика!

- Я точно не доживу до такого времени. Или сам помру, или… - и не досказал, что «или».

- Правильно решил жить в большом городе, - одобрил Владимира, - там хоть какая-никакая, а воля есть, лишь бы на мозоли не наступал чиновникам. В войну их не уменьшилось, теперь будут злее – делить-то почти нечего. Машину получишь не чета нашему самовару, мастерские там тёплые, запчасти есть, платят каждый месяц, не то, что у нас, я уж стал забывать, как деньги-то выглядят. Женишься скоро, не дадут девки погулять, не дадут, злые они теперь на любовь. Почти всех женихов повыбивал немец, коль не захомутать нашего брата пока он тоже после окопов бурлит, останутся в бобылках. У нас в деревне и девок-то нет.

Не удержавшись, Владимир спросил:

- А Варя?

- Варя – особая статья. Хотя и не девка, но жена будет кому-то справная, любому не отдам. Всё при ней, а кое-что, ты заметил, наверное, и в приятном избытке.

Улыбнулся, глубоко затянулся почти потухшей самокруткой, заметил глухо:

- Не дадут ей здесь, одначе, жить спокойно из-за немца.

Ему не хотелось уточнять, и Владимир помог:

- Знаю, рассказала по дороге.

- Вот, вот. Ничего, дурёха, не таит, сама напрашивается на неприятности. Говорит, чем больше правды, тем меньше разговоров. Кто её, правду, любит-то? Нарочно не верят, чтобы посудачить да на себя примерить. Раз нет, так и у другого не может быть, чем я хуже? Заклюют девку бульбянники.

Пояснил:

- Она-то русская. До войны здесь неподалече авточасть стояла, там отец её был старшиной, - вишь, как повернулось, вроде бы отцовское дело переняла. Уехал он в первый же день на фронт да и сгинул. Может ещё и объявится. Хорошо бы. Забрал бы её отсюда, унялась бы и история с немцем. А теперь куда ей? Мать больная, больше лежит, чем ходит. Сродственников, как и у тебя, нету, а может где и есть, да не знает, молодые не считают их. Да и кто сейчас примет?

Переменил тему, затронув и своё больное.

- Я тоже нездешний, тоже русский, так и не обучился как следует ихней мове. Ничего, понимаем друг друга как надо. По дурости, по молодости, глаза на лоб от энтузиазма, попал сюда по комсомольской путёвке на подмогу, да и застрял. Засосало в разваленном хозяйстве и в беспросветной нужде кормильцев наших, которыми помыкают все, кому не лень, особенно братья по классу. Деревня-я-я! Будто сами не из неё убежали. Поначалу ещё дёргался, но партийцы не дали ходу. Замри, сказали в райкоме, а то пойдёшь осваивать сибирские леса. За это и в партию не взяли, так и остался кандидатом с отсрочками чуть не через год. Стыдили за дезертирство, это-то и убедило больше всякой Сибири. Остался, женился вскорости на Марленовой сестре, невзначай встретив в Минске на съезде, дети появились, ещё больше увяз в земле. Давно уже никуда не рыпаюсь, до гроба теперь с бабами-горемыками будем пахать да сеять, убирать да отдавать, обливаясь слезами. Война нас так повязала, как никакой устав. Мы здесь как одна семья, сбитая общим горем, и Варьку они простят, заставлю. Да что я разболтался, совсем утомил. Давай, как водится, за победу!

Они опять ополовинили свои стаканы, оставив самогона чуть на дне. Иван Иванович занюхал луковицей, предоставив остатки закуски молодому собутыльнику.

Тот махом заглотил всё более неприятную, дурно пахнущую маслянистую жидкость. В голове уже шумело, душу всё больше заполняла жалость и к Ивану Ивановичу, и к Варе, и ко всей этой земле, на которой он был чужим. Решил, что больше пить нельзя. Заел салом с частью хлеба, попробовал понюхать лук как Иван Иванович, полегчало, стало свободнее.

Иван Иванович спросил:

- Ты из каких будешь?

Отвечать на этот вопрос не хотелось. От него внутренне весь напрягся, мгновенная горечь обожгла сердце. Из каких он? Во что бы то ни стало надо найти свои корни, чтобы унять боль, инъецированную Гевисманом, без этого не жить. Ответил враждебно, вопросом на вопрос:

- Не всё ли равно?

Хозяин не заставил себя ждать с ответом, убеждённый в своей правоте:

- Да нет, не всё равно. – Объяснил своё русофильство: - Русский, он и есть русский. Посмотри, какое государство русские сделали – дух захватывает. Татарина, шведа, турка, поляка, француза, немца, - всех одолели. А кто Гитлера побил насмерть и, считай, в одиночку? Конечно, в армии были и другие, но сколько их? Наперечёт! Полководцы – почти все русские, наши мужики. Самые большие республики, Украина и Белоруссия, под немцем пухли, какая от них помощь в самое трудное время под Москвой? Партизанили? Да знаю я этих вояк!

Иван Иванович горячился, высказывая затаённые мысли, вытесненные хмелем.

- Я уж насмотрелся на здешних, уяснил крепко – без нас им не выжить. Толком ничего не умеют сделать, всё надо поправлять, заставлять, только пьянствуют. Им бы не в колхозах жить, а по хуторам, в грязи и пьяни, мордуя баб. Нет, без русских ни наши, ни хохлы, ни другие до коммунизма не дойдут. Им и не надо вроде, не понимают, что это такое, за уши приходится тянуть, силком – к хорошей жизни. Вот серость!

Живо, как неопровержимый довод, последний острый клин в постройке своей концепции исключительности русских, бросил:

- Сталин – грузин, а тоже считает себя русским. Так и говорит: «Мы – русские»… Лучше нас понимает, кто стержень и голова государства. Как с этим не согласиться? Я тебе по опыту скажу: где во главе дела русский, там всегда порядок и планы выполняются, какими бы они ни были. Где местный – развал. А ты говоришь: всё равно! – укорил он Владимира. – Нет, брат, русские – охранители нашего рабоче-крестьянского социалистического государства. Не нравится мне, когда говорят – многонациональное. Построже нам надо быть, а то того и гляди всякие чужаки, что прилепились к нашему поезду, пустят его под откос по расхлябанности. Паровоз – мы, русские! И пять шестых поезда – тоже. Вон, деревенские с фронта пришли, молодые ещё совсем, а уже без тормозов, больше месяца не просыхают, знай топают свою «бульбу», какой с них толк для страны?

Успокоился.

- Ты, вижу, не такой, - похвалил молодого собутыльника. – Да и по лицу понятно – наш, русский.

Владимира покоробило и вообще стало неуютно от неожиданного нацистского славословия хозяина. А ещё оттого, что и здесь, в этой стране, как и в рейхе, его уверенно поставили в один ряд с ненавистными славянами. Накапливалась досада на собеседника.

- Гитлер тоже считал, что немцы – высшая раса в мире, - сказал он.

- Сравнил! – воскликнул Иван Иванович. – Обидно даже! Гитлер уничтожал другие народы, а мы строим для всех народов самый разумный и счастливый коммунистический мир. Лишь бы не мешали, помогали как надо, - досадливо поморщился, - конечно, многие не понимают. - Сурово бросил: - Ничего. Заставим работать на коммунизм. Потом поймут, благодарить будут.

- Как вы в колхозах? – уязвил его Владимир. – Бесправные рабы, как вы назвались, без различия – русские и другие? Мне показалось, что вам не нравится и жить так, и работать.

Председатель внимательно посмотрел, медленно собираясь с ответом, на ершистого мальчишку-офицера, не воспринимающего, как видно, элементарных истин, выстраданных Иваном Ивановичем в одиночестве среди чужого народа, говорящего на смешном почти детском языке, с въевшимися накрепко патриархальными местечково-хуторскими обычаями, совсем неизвестными и презираемыми в городе, где, даже в этом краю, русских – большинство. Их большинство – на заводах и в коморганизациях, которые выбирали, пестовали, а потом внедряли в местную жизнь, чтобы разрушить её гнилые устои, пресекая сильную ещё тягу аборигенов к старой жизни, и заложить основы новой. И они, молодые русские парни, жертвовали собой, сознательно отказываясь от нормальной жизни, героически преодолевали неустроенный быт и полнейшее непонимание селян, гордились своей героичностью, поскольку больше нечем было, и всё больше обособлялись от народа при кажущейся приспособленности к их жизни. Отторженность рождала в них героев строительства новой жизни. И все они были русскими. Многое пронеслось в голове Ивана Ивановича в этот краткий миг поиска разящего ответа молодому оппоненту, но как рассказать коротко обо всём этому парню, не опробовавшему ещё обыденной жизни, где и побеждают медленно, и умирают незаметно. Усмехнулся горько, сказал примирительно:

- Уел, однако. Ладно, давай замнём эту тему. Я сам в ней не разобрался, да ещё и тебя по молодости, не дай бог, впутаю. Одно всё же скажу твёрдо: горжусь, что я русский, и не знаю, как бы жил, родись татарином или жидом или ещё кем. Давай за русских? – предложил сельский нацист из русских.

Владимир тоже не стал обострять разномыслия, тем более, что за русских в принципе можно было и выпить, не конкретизируя, за что в них. Они дружно допили самогон, заев поровну остатками хлеба и лука.

- 3 –

Как ни странно, хмель уходил из головы, оставляя тягостную опустошённость и лёгкую расслабляющую скорбность от разлада с понравившимся человеком. И всё же какая-то часть близости осталась. Невысказанная, она ощущалась не в словах, а в не угаснувшей тяге друг к другу. Её не выразишь вслух, но веришь больше, чем словам, потому оба чувствовали себя неловко, дав волю ненужным плевелам чувств, может быть, и не догадываясь, что нет и двух человек в мире с одинаковыми мыслями, но это не мешает рождаться дружбе.

- Пойдём в дом, - предложил Иван Иванович.

- Посидим ещё, - попросил Владимир, обрадовав хозяина. Тому совсем не хотелось погружаться в ненужную гостевую суету своего жилья, расставаться с молодым лейтенантом, имеющим не по годам сильный характер и редкое для таких лет устойчивое непоколебимое самостоятельное мнение, от которого он, как зрелый мужчина, не отступил ни на йоту, но, уважая хозяина, и не отстаивал, затаив в себе. – Хорошо у вас здесь: тихо, зелено и спокойно. Пахнет приятно. Только запущенно немного. Не хватает времени на благоустройство?

- И что ты колючий такой? – незлобиво, добродушно возмутился хозяин. – Наши вояки тоже – прошагали по Европе, насмотрелись – нос воротили поначалу от родного дома: то не так, да это не эдак. Считай, выросли мальцы на войне: своё – забыли, чужое – въелось. Подай сортир тёплый да непременно в доме, сделай дорожки, тротуары, подравняй забор, убери грязь-навоз, покрась крышу да наличники с дверьми, а ещё – выровняй улицу и площадь, дай электричество и радио. Всё сделай да дай, учить горазды стали. Ну, ничего, поболтали-поболтали, слушали мы их, не возражали, снова европейцы быстро приучились в огород ходить и через заборы ломиться, не вспоминают, как там хорошо было, лишь бы самогонка была да ничего б не делать.

- А самим вам не хочется украсить свою усадьбу? – поинтересовался Владимир. – Разве неприятно жить в чистоте и красоте? Кроме того, это и практично, и гигиенично, и всё сохраняется лучше. Это же ваша собственная усадьба, вы же для себя сделаете. И дети будут благодарны, сами добавят красоты, потом внуки. На вас глядя, соседи то же сделают, тем более что вы – председатель, с вас пример должны брать.

Иван Иванович улыбнулся по-доброму, но и снисходительно, слушая примитивные на его взгляд рассуждения лейтенанта.

- Ты прямо как проповедник, - укорил он его. – Был у нас до войны в костёле, пока не выселили за ненадобностью и вред, а из рассадника заразы сделали добротный амбар. – Пояснил увиденное им сходство: - Тоже учил жить чисто и праведно, но всё зря. Ходили его слушать одни немощные старухи, а кто к ним в семье прислушивается? Все остальные в поле вкалывали или на ферме от зари до зари, некогда было заботиться об уюте и так называемой душе. Сам знаешь: когда строят – много мусора вокруг. – На своей родине Владимир этого не видел, но промолчал. – А наша страна вся как большая стройка. Погоди, построим коммунизм, будет время и для наведения шика. А пока нельзя замедляться, тем более что война нас крепко назад отбросила. Жрать нечего, а не то, что венки плести, - оправдывал он себя.

И опять Владимир возразил, так и не понимая психологии неустроенной жизни, упорно отстаиваемой этим неглупым человеком:

- Я не говорю о красоте вообще, всего лишь о малых удобствах, которые вам же облегчат жизнь и на которые не надо много затрат.

- Да что ты привязался со своими заморскими удобствами, - возмутился уже не на шутку Иван Иванович. – Что ты всё тычешь нас в наше дерьмо? Правильно! Сидим! По уши погрузились. А почему?

- Почему? – тут же не преминул переспросить Владимир, подталкивая к искреннему объяснению того, что больше всего поразило его ещё при въезде в деревню: убожества и запущенности.

А Иван Иванович замолчал, собираясь, очевидно, с мыслями, а может быть и сам впервые задумался по-настоящему над этим «почему». Наконец, начал неуверенно, всё более и более горячась:

- Вы в своих городах совсем не знаете нашей жизни, живёте и думаете уже не так, как мы, и узнать нас не хотите. Вся наша смычка заключена в том, что мы вас кормим. Где уж вам нас понять! – высказал он обиду, а не объяснение убожества.

Владимиру нечего было возразить. Он не знал ни что такое смычка, ни как живут русские в городах.

- Вот ты говоришь: оставь детям красоту, - снова заговорил Иван Иванович о наболевшем. – Да зачем она им? Они сызмала глядят голодными глазами на город, туда все их помыслы направлены. Были б паспорта – как ветром бы сдуло. И так деревни без молодняка остались. После армии редко кто из парней возвращается, а девки по найму разбегаются, от неутолимого зуда на бобылей, стариков, вешаются и замуж готовы за любого косорожего из города выскочить, лишь бы сбежать из родовья. На черта детям моя усадьба? Они же новыми глазами видят наше рабство, их не разагитируешь, только напугать можно. Кино до войны показывали в воинской части рядом, так потом они целыми днями как пришибленные по деревне слонялись, родителей ненавидеть стали, сопляки, - с горечью отозвался он о молодых. – Нужны им наши хоромы, как же! Вон, из армии вернулись герои, тоже бежать задумали, подались за паспортами, а им – кукиш! Да ещё по комсомольской и партийной линиям втык дали. Теперь вроде как бастуют, не работают, куражатся, пьют. Жалко их. Ничего, пропьются скоро, голод не тётка, пригонит на поле, будут жить как отцы.

Усмехнулся виновато, покаявшись и в своей слабости:

- Признаться, я и сам не хочу, чтобы мои пацаны в деревне этой задохлись. Всё сделаю, чтобы их отсюда вызволить. Пускай хотя бы они поживут нормальной городской жизнью как люди, а я за них с лихвой отбатрачил.

Улыбаясь, как исповедавшись, открыто посмотрел на Владимира.

- Так что ребятишкам наши хоромы не нужны, они их украшать не будут.

И тут же, убрав улыбку, не стыдясь своей слабости, ещё раз сказал:

- Я уже говорил, что и сам бы мотанул даже в самый задрипанный городишко, теплится язвенная мыслишка, что вдруг удастся.

Как бы раздумывая, попробовал объяснить убогую жизнь деревни по-другому:

- Я, когда городским был, думал: приеду, всколыхну это болото, налажу напрямую дорогу к светлому будущему здешних лапотников, заживут они красивой осмысленной жизнью, как в кино, не могут не жить так. Оказалось – могут. И по-другому не хотят. И дороги той что-то уже не видится, петляет с каждым годом всё больше и больше, спотыкаемся на зигзагах, не верится уже, что когда-нибудь доползём до светлого будущего. Не дотерпеть.

Иван Иванович сгорбился, положил свои огромные руки на колени, опустил осунувшееся разом лицо, задавленный безысходностью, тупиковой крестьянской жизнью, что обманула его молодые надежды, погребла в серой обыденности добывания еды на день, на неделю, без оглядки уже на зиму.

- До войны-то я ещё надеялся, что заживём немного и мы. Может, по молодости, может, по счастливой незнаемости, что красит жизнь дуракам, так думал. Только в войну и особенно в этот послевоенный год чувствую, что надрываемся зазря: как ни работай, всё с дороги той прямой сталкивают деревню в кювет. Городу – наше маслице и хлебушек, нам – палочки за пот и кровавые мозоли. Знаешь, что это такое?

Конечно, Владимир не знал, но на всякий случай ответил уклончиво:

- Приблизительно.

- Вот, вот. Всё вы о нас знаете приблизительно, - обидчиво произнёс председатель. Сдохнем, надорвавшись, тогда будете знать точно, самим придётся кормиться. Мы из этих колов не один забор построить могли бы вокруг деревни, будь они не на бумаге, а взаправду. Грызли бы их с голодухи, только отдай по весне. Вместе с гнилой картошкой, что с радостью выцарапываем из-под снега, чтобы дети не пухли. Только и слышишь: терпи, терпи, страна поднимется – поможем и вам. – Убеждённо бросил в сердцах: - На костях наших поднимется, некому будет скоро помогать. Не будет для нас светлого будущего в рабском труде, не будет. И я теперь это понимать стал, а селяне, те давно знают, потому и не выкладываются на поле, им этот колхоз – до лампочки, своё бы подворье поднять, надёжнее. На нём не колья-палочки растут, можно мал-мала прокормиться из своих рук, не надеясь на дядины подачки. А без самоотдачи, без радости – какой труд? – спросил и сам ответил: - Так, каторга, обязаловка из-под кнута. В тупике мы, - определил он своё состояние. – Голова уже упёрлась в угол, замозолилась, а задница с ногами, погоняемые властью, ещё дрыгаются судорожно.

Разуверившийся в своём деле председатель, тянущий лямку по принуждению и от безысходности, опять с жадностью закурил и продолжал сдирать с души накопившиеся болезненные наросты.

- А как трудимся, так и живём, - объяснил, наконец, причины убогости деревни. – Отмытарят мои подневольные, которых с раннего утра собираю по дворам чуть ли не с палкой, на поле или ферме, зная, что даром, если не украдут или председатель не даст, возвращаются домой с вывернутой душой, ожесточённые, опаскуженные насилием и страхом. Где уж тут взяться радости для дома и семьи, откладывается всё на потом, а пока – нажраться бы самогону да забыться до утра, а там, что бог даст, может и удастся спрятаться от председателя.

С силой выдохнул очередную затяжку и с пришедшим вдруг пониманием поделился:

- Ты знаешь, мне кажется, не доросли, не дозрели ещё наши селяне до коллективного радостного труда. Старый дух до того въелся в них, что и детей, и внуков поразил, смотрят они до сих пор внутрь себя, консерваторы до последней жилки. Ничего не хотят нового, лишь бы их не трогали, не шевелили, а стронешь, как вот с колхозами, сопротивляются по-своему: вроде бы и не возражают, а не работают, себе на уме, отлынивают молчком. А то и смешками отделываются. Трудно с ними, - пожаловался. – Может быть, лет так через 50 колхозы и понадобятся, а пока у них нет основы – желания трудиться сообща для общей пользы, а не только для себя. Это всё равно, что женить мальца да требовать от него разумного отцовства. И больше-то всех пострадали на колхозах мы, кто бросился или был послан в отсталое общество в качестве коммунистической закваски, чтобы помочь организовать их. Большинство из нас сломались, если не приспособились жить по-местному, превратились, в конце концов, в сельских держиморд. Не так страшны болячки на теле, как на душе, потеря веры в своё дело.

Усмехнулся горько:

- Порой кажется, что кому-то нужны мы такие, как есть: бедные, запуганные, бесправные, пьяницы и дураки необразованные. С такими легче ведь управляться. Начнём красоту разводить, ещё не так поймут и добавят каторги, чтобы не отвлекались не по делу.

Встрепенулся, отбрасывая окурок уже не в ящик, а подальше от дома в огород.

- Опять я за своё! Извини, наболело. Больше не буду. Расскажи про себя что-нибудь. Смотрю – ордена и медали есть в достатке, не то, что у наших вояк-пьянчуг. Где воевал-то?

Лучше бы продолжал он свои откровения, чем задал этот вопрос. Владимиру после всего, что услышал, стало вдруг стыдно за награды на груди. Не потому, что они - русские, чужие, а потому, что не воевал вовсе ни у русских, ни у своих, а просидел в тылу всю войну, и награды эти – обман. Что сказать? Ответил уклончиво:

- Уже и вспоминать не хочется. Мне перед вами стыдно.

Иван Иванович, не ожидавший от боевого офицера такой реакции на свои стенания, как ему теперь думалось, поспешил уравнять впечатления:

- Это ты напрасно. Что мы? Вы жизнью платили. Кто и выжил, так молодость потерял, может, это и горше, чем выжить. Врага изничтожили. Да ещё какого! И не где-нибудь, а в его логове. Вселенские герои! Так что кончай паясничать. Зачем ты так? – даже обиделся.

Не зная Владимира, он принял его слова за издёвку. Тот оправдывался:

- Извините. Сказал, как думал.

- Ну, если так, - согласился Иван Иванович, - то спасибо тебе, солдат, на добром слове. Ты первый, кто утешил душу хлебороба после войны.

Больше им ничего не удалось сказать друг другу. Из дома вышел взлохмаченный, с помятым заспанным лицом, Марлен. На нём была подмокшая с одного бока от пота майка, галифе без ремня и тапочки на босу ногу, а на скуле ещё не просохли плохо стёртые слюноподтёки. Он потянулся, широко зевнул и, увидев на лавке стаканы и засаленную бумагу, тут же, не дозевав, с клацаньем захлопнул рот, опустил руки и затараторил:

- Без меня? Сбегать ещё? Здорово, зятюшка! Чё не будили? Так я пошёл? Душно, горло промочить не мешало бы. Где брал, Иван Иванович?

Когда оба отказались, тут же утих, не очень переживая, поддёрнул галифе локтями и, слегка загребая ещё плохо сгибающейся ногой, двинулся к видневшемуся в углу усадьбы сортиру, сбитому кое-как из неотёсанных досок.

- 4 -

У Владимира, не приспособленного к русскому застолью, уже через полчаса после торопливого и обильного возлияния многочисленными собравшимися мутной жидкости и перехода к громогласному коллективному песнопению, когда закуски брались уже прямо руками вне зависимости от того, какие они были: варёные, жареные или засолённые, заболела голова. Он, решительно отказываясь от навязчивых приглашений выпить, стал с трудом выбираться из-за стола. Как назло, их с Марленом посадили в красном углу далеко от дверей, и, продираясь вдоль стены, он невольно задевал сидящих и провоцировал их на выражение симпатий, что подразумевало опять-таки выпивку напару. С трудом сопротивляясь, отнекиваясь, Владимир ссылался на то, что ему стало плохо, но ему не верили, и он стал продвигаться молча, не обращая внимания на призывы опротивевших славян. Привыкший к уютным тихим камерным встречам в редкие, сугубо личные, праздники у себя на родине, он сразу же возненавидел эти большие шумные русские пьянки, отдалённо напоминавшие сборища штурмовиков и наци-сброда в пивных. Да и то там было пристойнее: не было общих столов и общей еды и питья, застольной грязи и пьяного диктата. А уж о том, чтобы подобные сборища устраивались у кого-либо на квартире, он вообще не слышал. Для этого есть рестораны.

Выбравшись, наконец, на воздух, Владимир глубоко вдохнул пряные запахи засыпающей зелени, очищая грудь от угарных паров алкоголя. Смеркалось. Далеко за рекой солнце скрылось, высветив извивающуюся стальную ленту реки и оставив на небе оранжево-красно-голубой шлейф, широко раскинувшийся по горизонту. Природа затихла. Только какие-то птицы изредка тренькали в саду, опаздывая на ночлег. Владимир прошёл к калитке, отбиваясь от комаров, и остановился там, подальше от праздничного рёва, извергающегося из дома в честь посещения ими этого забытого Всевышним селения.

- Что, голова заболела?

Он не сразу и заметил Варю, сидевшую на скамейке у дома напротив, замаскировавшись в тёмно-зелёной дырчатой тени деревьев своим белым с крупными зелёными горошинами платьем. Разглядел и чёрные туфли на низком каблуке, надетые на белые носки. Круглое лицо Вари в обрамлении и впрямь коротко остриженных прямых жёлто-русых волос было обращено к нему, глаза улыбались, приглашая к диалогу. У ног её скопилась семечковая шелуха, и одна из створок раковины зерна прилепилась к нижней губе.

Владимир обрадовался Варе как хорошей старой знакомой, позволившей отвлечься от председательского бедлама. Он подошёл к ней, спросил:

- Можно присесть?

- Фу-у! – фыркнула Варя, не избалованная кавалерством. – Садись, места, что ли, мало?

Владимир сел рядом, вытянул ноги и откинулся спиной на забор, подложив под затылок ладони. Говорить не хотелось. С этой женщиной ему сейчас и так было хорошо. Он чувствовал, как от её слабо защищённого тонкой материей крупного тела доходили слегка дурманящие запахи, перебивающие затуманенность самогоном.

- Спрашивать будете? – нарушила она молчание.

- О чём? – удивился Владимир.

- Известно о чём: о немце. За сколько продалась да какие военные секреты проспала с ним.

Владимира осенило:

- Варя, вы думаете, что я из госбезопасности?

- А то?

- Уверяю, что нет. И чтобы доказать, обещаю ни о чём не спрашивать. Буду только вас слушать.

Она, переварив новую ситуацию, по своему обычаю вздохнула, легко рассмеялась и не сразу уняла облегчающий смех. Парень этот, однолеток или чуток помладше, нравился. Понравился сразу ещё в дороге, и пришла она сюда из-за него, нарядилась для него, надеялась, что выйдет и увидит её. Так и получилось. Боялась и не верила, что он из тех, и вот снял с души камень, стал нужным для неё человеком. Она посмотрела на него лукаво из-под опущенных, выжженных солнцем, ресниц и, неумело кокетничая, предложила:

- Будем говорить о любви.

- Согласен, - пьяно улыбнулся ей Владимир.

- Только без рук, - предупредила любительница интима. – Не люблю, когда лапают.

Владимир лениво возмутился:

- Варя, Варя! Неужели я похож на нахала?

Она согласилась:

- Нет, не похож.

- И давайте, раз у нас такой доверительный разговор, - предложил Владимир, - перейдём на «ты», хорошо?

Она согласилась и готова была соглашаться со всем, что бы он ни предложил, рада была подчиниться.

Не успели они, однако, даже начать разговор на вечную неувядающую тему о взаимоотношениях полов, как дверь в доме Ивана Ивановича резко отворилась и в проёме появилась красавица учительница, будто закваска для темы.

- По твою душу, - прошептала Варвара, ухватив Владимира за ногу.

- Почему ты так думаешь? – тоже шёпотом спросил Владимир.

- Сам увидишь!

Любовь Александровна осмотрелась вокруг, потом сбежала с крыльца, скрывшись во дворе, быстро вернулась и замерла в задумчивости недалеко от калитки. Помолчав, позвала протяжно и негромко:

- Во-о-ло-о-дя!

Варвара сжала ногу Владимира, призывая к молчанию.

- Володя!! – уже громче окликнула Любовь Александровна.

И тогда, не вытерпев, ей ответила Варвара:

- Здесь он.

Люба встрепенулась, подбежала к калитке, увидела их и, не выходя, позвала вновь:

- Володя! Идите же в дом. Все вас ждут.

И снова ответила Варвара:

- Не все, а ты.

Тут же добавила, как отрезала, не дав сказать ни слова Владимиру:

- Не пойдёт он, не зови!

Люба протянула жалобно, понятно стало, что она много выпила:

- Но почему? Во-ло-о-дя?

И опять в ответ Варвара, жёстко и зло:

- Потому! Не понятно, что ли?

- Во-о-ло-о-дя-я-я! – пьяно всхлипнула Любовь Александровна, поникнув плечами и умоляюще глядя в тень деревьев, скрывающую пару.

Он молчал. Растерялся и не знал, чего хочет. Больше, кажется, чтобы его оставили в покое, потому, наверное, и молчал.

- Ну, Варька! Ты у меня поплачешь, шлюха немецкая! – в голосе Любови Александровны напрочь исчезли нежность и жалобность, уступив место злобе, не вяжущейся с её ангельской красотой.

Варя судорожно всхлипнула, импульсивно больно сжала колено Владимира, но промолчала. Где-то вдали начала свой закатный отсчёт кукушка, часто останавливаясь и начиная вновь, как будто ожидая, когда же кто-нибудь задаст ей традиционный вопрос о сроках жизни.

- Слышишь? Твоя сестра тебе привет шлёт, - негромко сухо сказала Варвара.

- Дура! – выдала обычный последний довод в женских распрях Любовь Александровна и, так и не услышав голоса гостя, убежала в дом, громко хлопнув дверью и выпустив на миг чей-то истошный вопль в дробном перестуке многих каблуков.

Варя, помолчав, глухо спросила:

- Может, пойдёшь?

Владимир усмехнулся:

- Ты же ответила за меня. – Добавил серьёзно: - Правду сказала. Не хочу я к ним. – Зевнул. – Хочу спать, так бы и упал где-нибудь до утра. Только вот где? В саду, что ли? Может, у них в сарае найдётся место не очень грязное?

Варя поднялась.

- У нас найдётся. Пойдём. Выспишься, никто не потревожит, не позволю. Пойдёшь?

С готовностью поднялся:

- Куда же денешься? Веди.

- 5 –

Они быстро пришли к утопающему в зелени каких-то деревьев, неразличимых в темноте, невысокому бревенчатому дому с нахлобученной на него жёлто-сивой соломенной крышей. Открыв висящую на проволочных петлях калитку в жердевом заборе, перевитом прутьями, вошли в чисто подметённый небольшой дворик, зажатый между домом и сараем, прерывающим своей стеной уличный забор. И вошли через веранду или пристройку с единственным маленьким окном, стоящую на земле вровень с домом, потревожив скрипучие двери, а может быть, и домочадцев. Вошли сразу в кухню. Владимир стоял, не двигаясь, боясь неосторожным движением что-либо задеть, опрокинуть, разбить. Где-то в сумеречной расплывчатой темноте помещения Варвара открыла дверцу печи, подцепила на кончик лучины тонко вытянутый бледный огонёк, унесла его к столу под синеющим окном и зажгла там лампу под трубчатым тонким стеклом с расширенным низом. Владимир видел подобный светильник впервые. Варя подкрутила фитиль, и стало вдруг настолько светло, что он невольно зажмурился, а у Вари стали видны блестящие от радости глаза, сощуренные в улыбке ожидания: понравится ли ему её опрятное жилище?

- Присаживайся.

Она говорила негромко, очевидно, не желая будить своих, переставила ему массивный табурет к столу и сама уселась рядом. Опять посмотрела смеющимися глазами, потом спохватилась:

- Что ж это я сижу? Ты, наверное, есть хочешь? – спросила, забыв или не принимая во внимание то, что утащила его от праздничного стола.

Подошла к широкой печи с большим зевом для плиты и закрытым духовым шкафом, и было приятно глядеть на неё, такую же большую, как и печь, стало по-домашнему уютно. Она открыла дверцу духовки, достала из неё большую чёрную закопчённую чашу с крышкой, заглянула внутрь.

- Картошечка, горяченькая ещё. Будешь? Есть хочется – умираю!

Какой же он недогадливый и беспамятный! Сразу же вспомнилось её лицо, когда Марлен давился своей колбасой в машине. Она же по-настоящему есть хочет, а в доме, скорее всего, ничего хорошего нет. Здесь без мужчины сильно бедствуют. Как же он забыл, что в чужой дом без приношения не ходят. Совсем зачерствел уже!

Владимир резко поднялся, коротко предупредил:

- Я – сейчас! Подожди немного.

И почти побежал к гульбищу, спотыкаясь в темноте на незнакомых рытвинах улицы. Там уже стало тесно в доме, и подпитый народ выполз, кто мог, на воздух, продолжая конвульсивные пляски и сбивчивые песни, больше похожие на «кто кого переорёт», перемежая их руганью, матом и громким сердитым говором с вскриками, предвестниками завершающих пьяные сходки распрей, а может быть, битья по мордам. Женский громкий хохот соседствовал с жалобными уговорами и сердитыми нареканиями и короткими воплями то ли от удовольствия от несдержанных мужских рук, то ли, наоборот, неудовольствия от их вольности. Всё это уже не интересовало, обрыдло, не было даже экзотикой. Он крадучись, стараясь остаться неузнанным, приблизился к дому, проскользнул в распахнутую калитку, осмотрелся и вбежал в дом, прямо на кухню. Здесь молча хлопотали уже с грязной посудой, что-то перекладывая и очищая её в вёдра, старые женщины с тусклыми непраздничными лицами и поджатыми губами, видно, не по своей воле занимающиеся этим грязным делом.

Отступать было некуда, и Владимир начал импровизировать, добиваясь нужного:

- Фу! Всё проспал! Дайте, пожалуйста, что-нибудь поесть, а то чуть не умер во сне от голода.

Они без всякого интереса посмотрели на потерявшегося и нашедшегося вдруг именинника, а одна из них, в чёрном, повязанном наглухо, головном платке, спросила у соседки:

- Что-нибудь осталось?

Та, помявшись, возможно, надеясь сохранить это «что-нибудь» для себя, но, побоявшись, созналась:

- Курица есть. Для них оставлена, да Любовь Александровна прибегала тут недавно заполошённая и велела не хранить, а отдать в комнату.

Чёрная распорядилась:

- Вот и отдай ему половину и полкаравая дай. И ещё кусок сала. Грех гостя голодом морить. Все за его счёт ухайдакались, а он, вишь, по слабости сморился, и никому дела нет. Дай!

Горячо поблагодарив за неожиданный богатый дар, Владимир, так же успешно скрываясь, выбрался на улицу и почти побежал назад, припоминая колдобины и опасаясь выронить завёрнутую в чистую тряпицу еду.

Не прошло, наверное, и четверти часа, как он снова был на кухне Вари и, запыхавшись, победно выложил свёрток на стол.

- Что это? Где ты был? – сухо спросила она, догадываясь о содержании свёртка.

Вспомнив неприязнь Вари к учительнице и опасаясь теперь негативной реакции на его самодеятельность, он притушил победный пыл и осторожно сказал:

- В разведку ходил. Захватил полкурицы, другая половина убежала.

Неудачную свою шутку попытался сгладить оправданием:

- Никто не видел, я ни у кого не просил, не сомневайся: никто не знает. Не сердись! К картошке как раз подойдёт. А то мне неудобно.

Она, сидя всё за тем же столом у остывающей в чашеподобной посудине картошки, помолчала, осмысливая и его поступок, и свою необходимую реакцию на него, потом смирилась из притягательности к парню, который сделал, может быть и не так, как ей хотелось, но для неё, а значит – от души.

- Неудобно: ты в гостях, и еда – твоя.

- Да разве это еда, - убеждал её Владимир в незначительности своего проступка. – Главное – картошка горяченькая. И потом, так уж получилось: я же напросился в гости неожиданно, сам виноват.

Он знал, что нужно сказать ей теперь:

- И не есть я шёл, а к тебе.

Она тихо и удовлетворённо засмеялась грудным смехом и, больше ни в чём не сомневаясь, развернула тряпицу, охнула, стрельнув в него загоревшимися глазами, достала с деревянной полки массивные и пожелтевшие от времени тарелки, стала укладывать туда, нарезая большим ножом с деревянной ручкой, добычу, а картошку вывалила в большую миску.

- Стыдно, - оправдывалась, - но самогонки у меня нет.

- Замолчи! – в сердцах остановил её Владимир. – У меня от одного упоминания о ней комок к горлу подступает.

Варя рассмеялась совсем расслабленно и, полюбовавшись на творение своих женских рук на столе, пригласила:

- Кушай. Я сейчас клюквенного квасу принесу.

Принесла запотевший кувшин с каким-то напитком и два стакана, вытерев их на ходу снаружи и изнутри чистым полотенцем.

- Пей. Сразу новей станешь.

Владимир, не отрываясь, осушил полный стакан прохладной и бодрящей кисло-сладкой на меду жидкости тёмно-красного цвета и, выдохнув, от души похвалил:

- Вкусно. Никогда ничего подобного не пил.

Потом с удовлетворением и гордостью за себя смотрел, как она, напрочь забыв о госте, крепкими белыми зубами рвёт курицу, заедая картошкой, предварительно обмакивая её в крупную серую соль в солонке, сделанной из гильзы снаряда. Сам он лениво отщипывал пальцами редкие волокна белого мяса птицы, не чувствуя вкуса, медленно прожёвывал и хотел только одного – спать. Давали себя знать две предыдущие полубессонные нервные ночи в дороге, истомляющая дневная жара и вечерняя выпивка в духоте испаряющегося дня.

- Варя, извини, но я засыпаю, - сказал он удручённо.

Она мгновенно зарделась, уличённая в забывчивом чревоугодии, огорчённо воскликнула:

- Ой, да ты ничего не ел!

- Не хочу, Варя. Хочу спать.

Она утёрла рот положенным на край стола чистым полотенцем, быстро поднялась и вышла из кухни вглубь дома. Владимир отодвинул еду, положил руки на стол, голову на них и сразу же задремал.

- Вставай, пойдём, - нарушила его дрёму хозяйка.

Он с трудом сообразил, где он и куда надо идти. В полусонном состоянии поднялся и побрёл следом за Варей, держась за её руку. В небольшой очень чистой комнате, тускло освещённой чадящим фитилём, плавающим в какой-то маслянистой жидкости, налитой тоже в обрезанную гильзу от снаряда, уже была разобрана постель на железной кровати с мерцающими никелевыми шишаками. У противоположной стены пустовала маленькая деревянная кроватка. Окно, завешанное белыми занавесками с какими-то рисунками понизу, было раскрыто, и из него, отдувая занавески, наконец-то повеяло лёгкой ночной свежестью. Владимир с трудом разделся, не обращая внимания на стоящую рядом Варю, подумал ещё, что это её с сыном комната и что ночью она обязательно придёт к нему и лучше бы не так скоро. Потом плюхнулся на кровать и мгновенно заснул, впервые на чужой тревожной русской земле в чужом приветливом русском доме в постели симпатичной, но всё же чужой русской женщины.

- 6 –

Когда Варя умостилась рядом с ним, скользнув под лёгкое одеяло с простынёй, он проснулся почти восстановившимся и не боявшимся уже, что не сумеет удовлетворить её большое тело. Она лежала неподвижно к нему лицом, но не касаясь его, не уверенная в том, как он её встретит, готовая ретироваться при малейшем его неудовольствии. После его ухода она долго сдерживалась, давая гостю возможность выспаться хоть немного и подавляя желание плоти пока могла. И вот они вместе. Как-то у них будет?

Он легонько погладил её по волосам, лаская затылок, потом так же ласково ощупал её лицо, почесав нос, уголки губ и подбородок, коснулся поочерёдно плотно закрытых глаз, подержал руку на пылающей щеке, на шее и потом перевёл её на спину и вдоль неё до крупных мягких ягодиц, пока хватило длины руки, осознав заодно, что на ней, кроме сатиновой рубахи, ничего нет. Тело её вздрагивало крупной дрожью, но не от ласк, а от ожидания предстоящего, готовясь отдаться сполна, как только он потребует. Лишь бы скорее! Он слышал её неровное дыхание сквозь стиснутые губы и медленно подвинул свою голову, ища своими губами её губы, и, найдя их, легко поцеловал в уголки, сверху и снизу, заставив партнёршу окончательно отключиться от реальности. Потом взял её лицо обеими руками и крепко и долго целовал в раздвинутые губы, вложив в поцелуй и нежность, и жалость, и благодарность к этой простой русской женщине, не знающей, что опять она оказалась в объятиях немца. Поцеловал так, что она забилась, отталкивая его, чуть не задохнувшись. Срывающимся шёпотом счастливо посетовала:

- Сумасшедший! Ты ж меня задушишь!

Он, соприкоснувшись близко с её горячим сопротивляющимся телом и услышав неистовое колочение её растревоженного сердца, ответно почувствовал непреодолимое желание и, еле сдерживая себя, тоже шепча «хочешь?», сам торопливо сдирал с неё рубаху. Она помогала сидя, тоже с ненавистью сбрасывая с себя разделяющую их материю и, уже не сдерживаясь, ища руками его тела, всех потаённых мест, гладя грудь и живот, прижимаясь и тяня на себя.

Изголодавшиеся от долгого воздержания и мужская, и женская плоти быстро достигли оргазма, и они ещё долго потом лежали рядом, раскрытые и жалевшие, что всё так быстро кончилось. Он даже не успел ощутить по-настоящему её больших грудей. Благодарно погладил их теперь, влажные от смешанного пота, и она в ответ тоже погладила его грудь там, где кустились рыжеватые волосы, легко вздохнула и положила голову на то место. Совсем успокоившись, Владимир легонько поцеловал её и, осторожно высвободившись, поднялся. Привыкший к чистоплотности, он неуютно чувствовал себя без душа и попросил у неё воды, чтобы смыть пот. Они вместе, не одеваясь, пошли в кухню, там она налила ему тёплой воды из чана в печи в большой железный таз, и он вышел с ним во двор. Потное тело почти не ощутило ночной прохлады тёплой летней ночи. Было хорошо стоять так, в чём мать родила, и глядеть на мерцающие меж светлых облаков далёкие звёзды, сливаясь в наготе своей с обнажённой ночной природой. Потом, быстро обмывшись, он прошёлся голыми ногами по прохладной утоптанной земле, впитывая через свои нежные городские подошвы её целительные флюиды, и застыл в полном согласии с затаившимся миром.

Владимир слышал, как сзади скрипнула дверь и подошла Варя, но не обернулся. Она обняла его за шею, навалившись на спину тоже неодетым и тоже прохладным от воды телом, и теперь он явственно ощутил давление её полных грудей и касание плотных бёдер. Голову Варя положила ему на спину и застыла, почти повиснув на нём. Владимир осторожно повернулся в её объятиях, удерживая за полные плечи так, что они всё время касались друг друга, и легонько прижал, теперь уже чувствуя её грудь на своей груди и её живот, вдавленный в свой, и там, ниже, опять стала оживать плоть и требовать своего, но он не хотел спешить, стоять так было хорошо! Варя, закрыв глаза, прижалась щекой к его груди и снова затихла в прострации.

- Эй, Варя, не торопись! – старался расшевелить её Владимир. – Скажи-ка лучше мне, почему ты Любовь Александровну назвала сестрой кукушки?

Варя быстро отняла голову от его груди, взглянула на него внимательно, ничего опасного в упоминании ненавистной красотки для себя не увидела и снова уложилась по-старому, вздохнула выразительно, как могла только она, и ответила поначалу ещё срывающимся голосом:

- Она поняла.

Потом, поёжившись от ночной прохлады, охватившей всё же её нежное женское тело, плотнее вжалась во Владимира, помолчала, повернулась, чтобы согреть спину и предоставить ему приятную возможность ласкать её знаменитые груди, большие и мягкие, мешающие им обняться, рассказала, откинувшись головой ему на плечо:

- Перед самым приходом немцев отвёз Иван Иванович её с малолетками в Полесье к знакомому леснику. Боялся за её красоту, думал уберечь, да не уберёг.

Она поёрзала ягодицами и ухватилась руками за его зад.

- Долго ничего не было известно, а потом через партизан стали доходить слухи, что ребят там трое, а не двое, и один - совсем ещё молочный, мальчик. Иван Иванович тогда совсем потемнел и лицом, и душой, всё молчал, не отвечая на расспросы, и ждал. Дождался. Приехала она, однако, с двумя ихними пацанами, третьего не было. Дня на два Иван Иванович ожил, а потом опять замутнел. Что уж там у них приключилось, не знаю, только однажды прибегает она ко мне уже почти ночью, подняла с постели и призналась. Понесла там, в лесу, от красавца-командира партизанского, что не давал продыху фрицам, а не устоял перед её красотой. Любовь у них вдруг вспыхнула жгучая, не смогла она устоять. А потом он ушёл с отрядом, клялся в любви на всю жизнь, что вернётся обязательно к ней. А она не хочет, любит только Ивана Ивановича.

Варя усмехнулась:

- Гляжу я на неё тогда и всем нутром своим бабьим чувствую, знаю, что ушёл тот, а место рядом пусто не осталось. По глазам её наглым и слезливым вижу, как она взглядывает на меня лживо, соображает: верю или нет, что из разговора передам другим и Ивану Ивановичу.

Владимир спросил:

- А почему она к тебе пришла?

Варя, задумавшись, ответила:

- Я и сама себя спрашивала о том же, пока она байки рассказывала о жизни своей скрытной там, и поняла, кажется.

Зябко передёрнув плечами, ещё больше съёжившись под его руками, стараясь совсем спрятаться в его теле, опять тесно повернулась лицом к Владимиру, обхватила его под мышками, поцеловала несколько раз в волосатую грудь. Он предложил:

- Давай пойдём в дом, замёрзнешь.

Она не согласилась:

- Нет, не мешай. Доскажу, тогда пойдём. А пока слушай, коль напросился на правду о приглянувшейся тебе нашей красотке.

И тут же быстро и легко поцеловала его в губы, как бы попросив прощения за ненужную женскую колкость из ревности.

- Не виниться пришла она ко мне, - продолжала рассказывать о нежданном визите жены председателя, - а вины искать на мужа. Узнала про то, как мы вдвоём с ним с машиной ухайдакивались, измерила на свой лад и решила, что раз я с немцем спала, то уж с Иваном Ивановичем и подавно. Вот и припёрлась, змея, вызнать у меня про это, чтобы уравняться с ним да снова помыкать. Не вышло! Не в чем мне было признаваться. Чист Иван Иванович, как ангел. А эта стерва не постеснялась даже пожаловаться, что не спит он с ней, перестал быть мужиком. И это в оправдание себе зачислила. И не скажет, что ослаб председатель уже после войны и её блядства, и немудрено от такой жизни, только я не верю ей, просто противна она ему стала на время, гордый он. Его ведь дважды расстреливали, тоже не только поседеешь.

- Как так? – удивился Владимир.

- А так, - похоже, Варя уже и забыла, что стоят они голиком, что время заняться любовью. – Сначала немцы, когда пришли, за то, что не сохранил хозяйство, нам раздал да припрятал большую часть. Кто-то из наших его и выдал. Да ещё за невыполнение сельхозпоставок, когда наши партизаны стали мародёрствовать в округе. Стреляли-то немцы поверх головы перед всеми нами в назидание, да он-то не знал, что не в голову или грудь. Конечно, сильно напугался, может и подорвал какой мужской нерв. Потом и наши приговорили к расстрелу за работу на немцев, а куда было деваться нам, когда бросили нас защитнички и удрали да повыжигали всё вокруг, разграбили, разломали. Посадили его в подвал в костёле в ожидании расстрельной команды, но на его счастье приехал какой-то разумный партийный начальник и отменил приказ до времени, пока война и пусто с работниками в колхозе. Так до сих пор того расстрела и не отменили совсем, вроде и живой, и мёртвый в одно и то же время, занервничаешь поневоле.

Варя снова зябко потёрлась об него, почесалась щекой, убирая щёкотный зуд от прикосновения к волосам на его груди, продолжала:

- Когда поняла она, что не найдёт у меня вины на Ивана Ивановича, сразу же перестала рюмить, даже повеселела, стала хвастаться своим партизанским кобелём, как он красив и силён, как все девки на него вешались, а он только к ней ластился, её любил, всё свободное время с ней валандался. Рассказывает и смотрит, гадина, на меня внимательно, караулит, когда я боль свою покажу, слезами зальюсь оттого, что у меня не партизан был, а немец. А мне только жалко её, и боли никакой. Не понять ей, мотылихе, и никому не понять, что у меня с немцем было. То всё во мне затаёно накрепко, моё, никому не уделю ни капли.

Она снова поцеловала Владимира в губы.

- А ей-то так уж хотелось, чтобы защемило меня, раз не стала ей пособницей. Слушаю я, всё понимаю, и возненавидеть не могу, жалко только. Поняла и она, наконец, разревелась, бросилась ко мне на колени, мочит их, и я с ней реву. Заливаемся каждый о своём и от жалости друг к другу.

Варя усмехнулась ему в грудь.

- Недолго, однако, мы жалели друг друга. Оттолкнулась она от меня, стала просить чуть не в крик, чтобы усмирила я мужа, оправдала её перед ним, сама ведь грешна. Не привыкла сама виниться у него, не любит она его, не жалеет, во всём свою выгоду в первую очередь блюдёт. Только не там она просила. Её пожалеть – Ивана Ивановича предать! Сказала ей по-хорошему: бери ноги в руки да мотай к своему партизану, а Ивана Ивановича оставь с детьми, там у тебя ещё есть и ещё будут, а для него дети – всё, после того, как ты скурвилась.

Варя отняла голову от его груди, откинулась слегка, чтобы видеть его лицо, продолжала с силой:

- Как змея она взвилась на меня за те слова, зашипела, брызгая ядовитой слюной, и выскочила из дома, выдав напоследок: «Шлюха немецкая!». Только запах отвратный остался, долго я потом проветривала комнату да хныкала в тряпочку.

Она вздохнула освобождено. Владимир не стал больше ждать, подхватил её на руки, она ойкнула радостно, обхватила за шею, перекатив шары-груди на его волосатую грудь, и он осторожно понёс её большое и тяжёлое тело в дом, слегка задыхаясь от натуги, а она тихо посапывала ему в ухо, смежив глаза и погрузившись в недолгий сказочный бабий сон наяву.

- 7 –

В постели они недолго согревали друг друга: желание вновь овладело обоими, горяча кровь и тело сильнее, чем любой внешний жар. Одеяло снова оказалось на полу, и в сумраке уходящей летней ночи Владимир больше руками, чем глазами, вновь узнавал, уже не торопясь, её большое тело с выдающимися формами, а она, прикрыв глаза и часто дыша, мгновенно повиновалась каждому его движению, открывая все потаённые места, передвигая ноги и руки, и ждала, готовясь к полной самоотдаче. Теперь-то он полностью насладился ощущением её полных грудей с затвердевшими сосками и всё пытался руками сделать из них холмики повыше, чтобы потом лечь на них своей грудью, а они расползались, мягко сваливаясь к бокам, и это вызывало лёгкую досаду, не утишающую, однако, всё увеличивающееся желание, и, не имея больше сил сдерживаться, он лёг на неё между её широко раздвинутых ног, и они, как сговорившись, отдались медленному ритму движения напрягшихся членов, стараясь как можно дольше продлить наслаждение обладания друг другом. Опираясь на локти, он положил её голову себе на ладони и нежно поцеловал в уголки губ, а она жадно ловила его губы своими и чуть ли не кусала их в экстазе, забыв обо всём, кроме жгуче-сладостного прикосновения плоти, что отдавалось во всём её теле то изнеможением, то силой и восторгом.

Потом он снова уходил во двор и обмывался, а она, следуя его примеру, может быть впервые, делала это дома. И опять они лежали, отдыхая, без сна, который не приходил, экономя время. Уже устав, но всё ещё не утолив желания, он уложил её на себя и заставил работать сверху, подталкивая для этого под ягодицы руками и помогая своим телом, и она не отказала ему в этой позе, и он наконец-то с удовлетворением мял и гладил её груди, понуждая её приподнять верхнюю часть тела, чтобы ему было удобнее. Совсем уже опустошённые, они долго лежали рядом на спинах при рождающемся раннем свете утра с открытыми глазами, больше не трогая друг друга. Владимиру было хорошо и спокойно в этом доме с этой женщиной, как было давно и редко, в самом начале встречи с Эммой. Он понял, что надо как можно скорее уходить из этого дома и, ещё лучше, как можно быстрее уезжать из этого поселения, от этой женщины с её обволакивающим покоем, иначе он сам себе станет тормозом в его деле и в возвращении на Родину.

- Варя! Мне пора, - наконец, решился он сказать.

Она глубоко вздохнула, прижалась щекой к его плечу, спросила сонно:

- Зачем? Спи, я уйду, не буду больше мешать.

Он объяснил:

- Боюсь – понравится, совсем останусь. Не боишься?

Она поднялась, накинула рубашку, присела на кровать, испаряя теплоту и уже знакомые запахи.

- Ты не останешься, - сказала утвердительно.

Он удивился её прозорливости.

- Почему ты так думаешь?

Варя ласково погладила ладонью его щеку, а он мимоходом поцеловал эту ладонь, шершавую и пахнущую бензином.

- Потому что ты не любишь меня.

Опять вздохнула выразительно, уже с горечью.

- И никогда не полюбишь. А я вот, кажется, втюрилась не на шутку. Уж больно ты схож с Виктором.

- С кем? – быстро переспросил Владимир, хотя прекрасно расслышал имя. Всё в нём тотчас восстало против того, что она собиралась рассказать ему, будто это было опасно, и чего ещё совсем недавно хотел услышать в дороге. Что-то разом изменилось.

- Такой же чистюля и нежнюля, - вспоминала Варя неизвестного Виктора. – Тоже уважал женщину. С тобой я, как и с ним, чувствую себя любимой, ты душу мою чувствуешь, а не только титьки или ещё что. С Витей это чувство не покидало меня никогда, а с тобой… вот я оделась, и его уже нет. Когда рядом, он был весь со мной, а ты часто куда-то отвлекаешься, сторонишься, как в другую жизнь уходишь, смурнеешь, что-то тревожит тебя, не находишь у меня покоя, вот и не любишь, значит. Я не обижаюсь, ты хороший парень, но не мой.

Она поднялась, предложила:

- Хочешь увидеть Виктора? Никому не показывала, только тебе хочу показать. Пойдём.

А он не хотел, не хотел интуитивно, без каких-нибудь объяснимых причин, будто кто-то невидимый остерегал его, но как об этом скажешь Варе, доверившей ему свою главную тайну.

Одевшись, они вышли из дома и с тыльной стороны его поднялись по шаткой лестнице на чердак, сначала Варя, а потом, подав ей лампу, и он. Предутренний сумеречный свет размывал очертания домов и деревьев, и в этом ему помогал застывший туман, затаившийся в листве и в затенённых местах усадьбы. Поднимавшиеся по лестнице сонного дома на чердак фигуры в размытом свете со стороны казались, наверное, нереальными. Они были бы понятными, если бы спускались. На чердаке было совсем темно и душно. Хорошо, что не пришлось идти далеко внутрь. Почти у самых дверей они остановились. Варя поставила лампу на утрамбованную земляную засыпку, разыскала еле видимые в земле короткие бечёвки, дёрнула за них и высвободила два кольца. Подняв за кольца скрытую деревянную крышку вместе с перекрывающей землёй, она открыла тайник в виде деревянного ящика, на дне которого ничего не было, кроме тускло поблёскивающего в свете лампы вальтера и перевёрнутой фотографии.

- Здесь были ещё золотые серёжки, - говорила Варя, - колечко и тонкий браслет и куча денег в пачках, немецких и наших. Золото я дома перепрятала, немецкие деньги сожгла, мне негде их тратить, а наши отдала Ивану Ивановичу на машину. Они ладили с Виктором.

Она подняла фотографию.

- Тайник этот, - объяснила Варя, - Виктора. Он сделал его перед самым расставанием: показал мне вечером, а утром Виктора забрали.

- Как забрали? Кто? – удивился Владимир.

- Жандармы, - объяснила Варя. – Он своих солдат отправил, а сам ещё остался со мной, да и пробыл четыре дня. Видно, посчитали за дезертира, заждались, вот и нагрянули нежданно. Расцеловал он меня крепко, улыбнулся – так и стоит эта его улыбка до сих пор перед глазами – и ушёл между ними, как между врагами, часто оборачиваясь всё с той же улыбкой. Знал, наверное, что уж больше не увидимся, сдерживал себя, прятал боль в улыбке. А во мне всё как застыло с той поры, пока не почувствовала маленького Витю. Тогда ожила, да напрасно, видать, затюкают мальца, чем я ему помощь? А вырастет и узнает, что скажет? Боюсь, уйдёт.

Присев на корточки, она перевернула фотографию, поднесла её к лампе, произнесла, любуясь сама:

- Вот он.

Владимир чуть не вскрикнул, хорошо, что горло перехватило спазмом, и хорошо, что было темно, а то Варя увидела бы, как побелело его лицо, и застыли широко открытые глаза. И немудрено: с фотографии глядел на него улыбающийся Виктор Кранц в парадной форме пехотного капитана. Варя ещё что-то говорила, но он ничего не слышал. Теперь уже жаром жгло всё лицо, и было горько и до слёз стыдно перед Виктором. За короткое время тот дважды спас ему жизнь и, в конце концов, пожертвовал своей, чтобы Вальтер жил, а этот Вальтер-Владимир залез в постель к его любимой женщине и не потому, что полюбил, а так, походя, совсем не задумываясь: как и что с ней потом будет. Можно ли представить что-либо более гнусное, чем мимолётная связь с женой хорошего друга? Пусть даже мёртвого, но ведь не просто мёртвого, а отдавшего жизнь за тебя? Вольно, конечно, сослаться на неосведомлённость о том, кто она, эта женщина, что отдалась тебе по своей воле, без насилия, но теперь, когда знаешь, что она принадлежала другу, больно и стыдно ещё сильнее. Зачем же он пришёл в этот дом, кто его привёл и заставил надругаться над памятью друга? Всё ОН! ОН, выбравший его, Владимира, для испытания среди таких же песчинок в созданном ИМ злом мире, метящий путь страшными метками и хладнокровно измеряющий терпимую меру боли помеченного. Беспощадна, однако, лаборатория Всевышнего, и бесправны в ней подопытные.

Как только фотография была перевёрнута изображением вверх, он понял, что в ответе за эту женщину, как бы она ни относилась к его навязчивости. И за её сына. Как же он забыл самое главное: у Виктора есть сын, он здесь, и Варя – его мать. Значит, Владимир в ответе за судьбу обоих. Теперь это его сын, первенец.

- Как зовут твоего сына? – спросил он глухо.

- Витей.

Нечто подобное он и предчувствовал. Всё было закономерно и предопределено ещё до того, как они сошли на этой станции, незнакомой для них, и оказались в этом забытом поселении, называемом русскими деревней. За всё нужно расплачиваться, тем более, за сохранённую жизнь. Долги надо отдавать, в этом смысл всей жизни каждого. Владимир бережно взял из рук Вари фотографию, снова перевернул её и аккуратно положил в тайник, навечно запоминая улыбку друга, рядом с пистолетом, возможно, хранившим ещё хотя бы капельку тепла рук Виктора, и предназначения которого для себя Владимир пока не знал.

- Варя! – обратился он к той, что была ещё недавно для него никем, а теперь стала дорогим человеком. – Мы уедем с Марленом сегодня, мне надо устраиваться, но я вернусь за вами, обязательно вернусь и заберу в город. Может, тебе придётся даже выйти за меня замуж, чтобы вырваться отсюда, но потом я не буду тебя неволить: как захочешь, так и будет. А чтобы ты поверила мне как Виктору, разреши воспользоваться этим тайником. У меня есть фронтовые записи, письма, дорогие мне вещи, которые я не хотел бы никому показывать и которые оставлю здесь и обязательно вернусь за ними и за вами. Договорились?

В сумраке чердака, подсвеченная снизу лампой, всё так же на корточках, она внимательно смотрела на него удалённым взглядом, взвешивая на своих женских весах доверчивости его неожиданное предложение, оглушённая и заворожённая вдруг открывшейся перспективой изменить своё поганое существование в деревне с клеймом на себе, а главное – на сыне. Не в силах сдержаться, заплакала, молча роняя свои крупные слёзы в тайник на пистолет и фотографию. Владимир взял её за лицо, отвёл его, чтобы не намокали дорогие реликвии, успокоил:

- Всё будет хорошо, поверь мне, всё. Я буду с вами всегда, пока нужен, пока не прогоните.

Хлопнул её легонько и успокаивающе по широкому натянутому заду, поднялся.

- Пошли, покажи мне сына.

В свете прорывающейся из-за леса оранжево-жёлтой зари, зажёгшей верхушки высоких елей, Варя, взглянув на Владимира, удивилась, как изменилось его лицо. Оно заострилось и затвердело, брови выпрямились, подбородок потяжелел, а глаза смотрели на неё, уже определяя место в их совместной жизни. Она так и не поняла, что с ним случилось и почему вдруг на неё свалилось такое неожиданное счастье, но не спрашивала, боясь спугнуть его, очнуться в отрезвляющем свете от затемнённой чердачной сказки. Она уже вверила свою судьбу в его мужские руки и радостно-успокоенно ждала, что он прикажет делать дальше. Она уже млела в этом женском счастье, что дороже любой другой доли, чувствовала во Владимире не приятного любовника, а мужчину-опору.

- Он ещё спит, - предупредила Варя.

- Ничего, мы потихоньку посмотрим, - настаивал Владимир.

Они тихо прошли в комнату матери. Там на широкой самодельной деревянной кровати спали худая измождённая седая женщина, совсем не напоминавшая дочь, и рядом с ней, разметавшись во сне и запутавшись ногами в одеяле, малыш-беляш с тонкими русыми коротко остриженными волосами и чистым румяным белым лицом, в чертах которого Владимир явственно узнавал черты погибшего друга. Они ещё не вылепились толком, но ему так хотелось, и он видел схожесть и снова мысленно поклялся, что отныне судьба этого малыша, его сына, будет важнее собственной. Он обязательно увезёт его на Родину и расскажет об отце. «А Варя?» - подумалось тут же, но он пока отогнал от себя эту помеху, решив, что она не главная.

Он наклонился над ребёнком и впервые в жизни, чуть вздрагивая от уже заполонившей любви, поцеловал в лоб, ощутив на губах нежную горячую кожицу и сладко-солоноватый лёгкий вкус пота, отложившийся теперь навечно в его вкусовой памяти. Глаза вдруг запеленало влагой, сердце застучало быстро и торжественно, он почувствовал, что преобразился, приобретя разом такое богатство, став не сам по себе, перекати-полем, а с сыном и, может быть, с женой. Украдкой взглянул на Варю. Та опять плакала без всхлипа и улыбаясь, так же, как в дороге. Кристаллики слёз набухали в уголках глаз и стекали как из родников по круглым щекам на большую грудь, скатываясь в ложбинку.

- Пошли, - позвал Владимир, бросив последний долгий взгляд на сына и радуясь, что тот не проснулся, боясь фальши, обычной для неподготовленной первой встречи.

У калитки они молча обнялись, постояли так недолго, ощущая умиротворяющую родственную близость. Потом он поцеловал её в мокрые глаза и припухшие влажные губы, жалея мать своего сына, осторожно освободился из её объятий, которые уже не были в новизну, и пошёл к дому председателя. Не оборачиваясь, он знал, что она смотрит вслед, и будет так стоять, пока он не скроется, а после пойдёт к сыну, будет сидеть и смотреть на него, плача и от горя, и от радости. Ещё совсем недавно он собирался бежать от Вари, и вот на самом деле бежит и чем быстрее, тем ближе к ней, к ним. Как всё изменилось в его жизни за одну ночь, за один миг перевёрнутой фотографии, и он не имеет права жалеть об этом.

- 8 –

Иван Иванович сидел на ступенях своей высокой веранды и курил, исподлобья наблюдая за приближающимся Владимиром. Он был всё в той же праздничной одежде и, по всей вероятности, в эту ночь не ложился. Когда Владимир подошёл, он встретил его коротким вопросом:

- Ты один?

И по тому, как встретил и как спросил, Владимир понял, что он, Владимир, был причиной бессонной ночи председателя, обречённо ожидающего его с собственной женой. Очевидно, тот уловил вечером уличающую тягу Любы к лейтенанту, да не углядел, когда они сбежали, а может и не хотел видеть, смирившись, и замкнуто переживая каждую измену любимой женщины. Отвечать надо было правду, да и не хотелось лгать этому правильному мужику, тянущему крест за всех: и за праведных, и за грешников. Подумалось, что если у русских все коммунисты такие, то они быстро справятся с военной разрухой. У Бога жертвы не бывают зряшными, и не оплаченными. Вот только насчёт оплаты атеистам он не был уверен.

- Я у Вари ночевал, - ответил Владимир и объяснил почему. – Вчера здесь чересчур шумно было, не знал, куда приткнуться, а тут она встретилась на улице, к себе пригласила. Там я и был до сих пор.

Иван Иванович ещё минуту смотрел на него напряжённо, потом обмяк всем телом, отбросил окурок далеко в кусты, предложил:

- Присядь.

Владимир сел рядом, обхватив колени руками. Лучше бы куда-нибудь уединиться и обстоятельно обдумать свою новую непредвиденную диспозицию и скорректировать действия, но он не посмел отказать Ивану Ивановичу, приязнь и уважение к которому накрепко поселились в его душе, сдерживая собственные желания.

- Небось, насказала обо мне невесть что? – спросил Иван Иванович.

И всё же говорить не хотелось даже с ним.

- Да так, в общих чертах, - нехотя ответил Владимир. – Рассказывала, как машину восстанавливали, как её шофёром сделали. – Добавил: - Очень она вас уважает.

Иван Иванович понял не расположенность лейтенанта к разговору, не стал настаивать, может быть, тоже опасаясь бередить собственные раны, да может и не рассказала Варя о его главной беде, лучше бы промолчала.

- Варюха – золото-баба, - похвалил он своего единственного шофёра. – Кому достанется, будет как за каменной стеной.

Пытливо посмотрел на Владимира, стараясь по лицу угадать, что у них было, но расспрашивать не стал, а тот не стал распространяться, боясь разбередить главное. Хозяин поднялся, предложил:

- Пойдём. Я уложу тебя в собственную постель и там, где тебя никто не потревожит. Хочешь – спи, хочешь – думай.

Затаённый уголок Ивана Ивановича располагался в дальнем углу сенника на крыше сарая и вправду не был виден, пока они ползком не добрались до него. Здесь лежали два стареньких одеяла и красно-цветастая подушка.

- Устраивайся.

- А вы?

- А я пойду к своим ребятам. Их сон беречь. Утром ой как спится!

Он зевнул и стал выбираться.

- Иван Иванович! – позвал вслед Владимир.

- Да?

- Мы сегодня, наверное, уедем с Марленом.

Иван Иванович, помолчав, согласился:

- Пожалуй, так и лучше. Варя отвезёт. Поезд должен быть вечером, где-то около семи. Пока отдыхай. Дружок твой какой уже сон видит, ухайдакался вчера со старичками за столом, крепче они оказались, к обеду вряд ли и оклемается. Отливать придётся. Так что к вечеру только и готов будет ехать. Ладно, договорились, пошёл я, тоже спать захотелось. Нынче день нерабочий.

- Спасибо вам, - не мог не поблагодарить Владимир.

- Оставь, ты мне тоже понравился.

Лестница под ним поскрипела недолго, и всё затихло. «Что дальше?» - подумал Владимир и заснул, перегруженный и переутомлённый событиями, сгустившимися в одной ночи.

- 9 –

Спал, однако, недолго. Разбудил узкий луч солнца, настойчиво сверливший висок, пробиваясь в сенник сквозь выпавший сучок в доске крыши. Сначала Владимир в полусне уклонялся от него, но настырный вестник хорошего утра домогался своего настойчиво и, в конце концов, когда добрался до неплотно закрытого глаза, заставил его владельца сесть, ослеплённого и сдавшегося, не сразу сообразившего, где он, и уж совсем не помнящего коренных перемен, происшедших в его жизни накануне. Постепенно включившийся мозг, не желавший сразу расстаться с необходимым отдыхом, стал пропускать в уши жизнерадостную птичью какофонию и особенно громкое и противное однотонное верещание какого-то отвергнутого воробья, а ещё – громкий разговор или спор Марлена с сестрой, что-то не поделивших во вчерашних воспоминаниях. Тогда и Владимир вспомнил всё своё, сон отстал, а организм ожил, готовый к так и не запланированным действиям.

Снулый, позеленевший от муторных позывов отравленного желудка и блевотины, Марлен ничего не хотел: ни ехать, ни оставаться, ни жить, ни вообще что-либо делать или решать. Пришлось подстегнуть его застланное алкоголем воображение неизвестным ему подвисшим приговором зятю, и это немедленно сработало. Марлен привычно засуетился и заторопился с отъездом от опального родственника. Владимир тут же вспомнил об опостылевшем громоздком чемодане, прихваченном у исчезнувшего во тьме открытой вагонной двери капитана, и решил от него избавиться во что бы то ни стало. Да и опасен он был как улика, хорошо видимая и памятная. Пришлось вслух предположить, что их не забыли, ищут по дороге и, вполне вероятно, ждут на той станции, куда они собираются, а это значит, что надо избавиться от всего уличающего, тем более – от хорошо заметного чемодана. Сработало. Слушавший сначала вполуха Марлен при упоминании чемодана встрепенулся и тут же предложил вскрыть его и посмотреть, что же они тащили. Он-то уж до того напрягался, что даже забыл про ношу, к которой не притронулся ни разу. Не медля, со свойственным ему вспыхнувшим азартом, он с трудом выволок чемодан на середину комнаты, нетерпеливо взломал замки перочинным ножом, откинул перевязные ремни и распахнул крышку. Сверху они увидели плотные пачки женских шёлковых чулок, строй сверкающих никелем и жёлтым металлом зажигалок, кожаные перчатки, тонкое женское бельё и ещё невесть что. И это только сверху. А под ними? Марлен даже вспотел, глаза его блуждали, а руки не решались дотронуться до невероятного богатства. Прерывающимся голосом он предложил немедленно всё поделить поровну и только хотел приступить к выкладке добычи по паям, как к Владимиру пришло иное решение. Он опять почему-то вспомнил дорогу сюда, навязчивую колбасу, напряжённо-отсутствующее выражение лица Варвары и предложил Марлену:

- Я отдаю тебе свою долю при двух условиях.

Тот вначале не осознал жертвы, опешил, потом быстро согласился и только тогда поинтересовался:

- Каких таких условий?

- Ты отдаёшь мне взамен всю имеющуюся у тебя колбасу, - предложил Владимир, - и оставляешь чемодан здесь. Вернёшься за ним позже, когда станет ясно, что от нас отстали. Согласен?

Марлену до слёз было жалко расставаться даже на время с вдруг привалившим богатством, он не мог так просто согласиться со вторым условием и попросил с мольбой:

- Можно что-нибудь взять? Я спрячу. В подарок своим.

Но Владимир был неумолим:

- А если тебя обыщут?

Огорчённый друг вынужден был согласиться:

- Ладно, будь по-твоему.

Владимир, не надеясь на быстрое согласие народившегося собственника чужого добра, которое, появившись нежданно, становится дороже собственного, облегчённо вздохнул. Чемодан, таким образом - гора с плеч. Теперь не мешало бы избавиться от того, что он сам присвоил, вытряхнув из маленького чемоданчика капитана к себе в мешок. Для этого вполне сгодится тайник Варвары. Владимир ещё там, на чердаке дома, когда Варя упомянула о деньгах, решил, что и его присвоенным деньгам лучшее место там.

Взяв свой вещмешок целиком, он ушёл к Варваре. Та копошилась в огороде и, уже забыв, наверное, о просьбе воспользоваться тайником, как о маловажной детали их сговора, смотрела на Владимира и приветливо, и пытливо: не передумал ли? Он объяснил свой приход, она махнула рукой в направлении чердака, посмотрела, как он полез наверх, и снова занялась своим делом. У открытого тайника Владимир сложил, не считая, все деньги по неравным пачкам, как пришлось, завернул в бумагу, перевязал шпагатом и тесно уложил на дно ящика. Под них спрятал драгоценности в двух запасных тонких носках. Тщательно укрыл тайник заново и выбрался наружу. Спустившись по лестнице, позвал:

- Варя, иди сюда.

Она разогнулась, придерживая поясницу, медленно, словно оттягивая встречу, подошла к нему, смущённо улыбаясь в ожидании конца сказки. Но нет, сказка продолжалась.

- Закрой глаза и не подглядывай, - приказал Владимир.

Варя с готовностью подчинилась приказу, а он, подвесив оба добытых меной круга колбасы на ладонь, поднёс к её лицу и спросил:

- Отгадай, что я принёс?

Она, не открывая глаз, не сдержавшись, шагнула к нему, обхватила за шею, нечаянно роняя колбасу на землю, и крепко обняла его, уже по-свойски.

- Володя! – всхлипнула от нежности. – Ты принёс мне себя, и больше мне ничего не надо.

Его немножко покоробило от начинающейся мелодрамы, он осторожно освободился от её удушающих собственнических объятий, сразу поймав себя на ощущении, что они стали немного стесняющими, и вся эта громоздкая любвеобильная русская женщина на свету уже не так привлекательна и совсем не в его вкусе. И чем назойливее и навязчивей она становилась, тем больше. Чтобы несколько сгладить собственное впечатление и почувствованную ею его холодность, деланно засмеялся, посетовал:

- Ну вот! Я-то думал – обрадую.

Варя тоже рассмеялась в ответ, хотя и сжала её сердце тревога от сбывающегося ожидания конца сказки.

- Ещё как! – подтвердила она. – Запах-то от неё какой! На всю улицу. Смотри, соседи сбегутся, расхватают на дольки. Спасибо. – Посмотрела пытливо. – Заметил в дороге, да? Всё-то ты примечаешь, как Виктор бывалоча.

Опять резануло по сердцу упоминание здесь, в русской глуши, друга, у которого он всю жизнь в долгу, а потому мелочную привередливость – долой, он необходим Варе Кранц и их сыну.

А вот и он сам, лёгок на помине, с отчаянным криком «Мама!» бежит, смешно заплетаясь неокрепшими босыми ногами, чтобы защитить мать от незнакомого дяди. Подбежал, ухватился за мать и уставился насторожённо ярко-синими васильковыми глазами, ещё не начавшими выцветать от неурядиц жизни, на дядю, подняв головёнку, прижатую щекой к защитительному бедру. Внимательный и остерегающий взгляд так остро напомнил взгляд отца в ту последнюю памятную ночь, что у Владимира опять сжало сердце. Он присел перед мальчуганом.

- Ну, что? Давай знакомиться, сынок, - протянул ему ладонь. – Меня зовут папа Володя.

Вверху судорожно всхлипнула Варя, бережно отстранила сына, мягко подвигая его к названому отцу, но не отнимая рук, как бы не отдавая совсем. Когда же сын перестал сопротивляться её подвижкам, она оставила их друг перед другом, занявшись упавшей колбасой, стряхивая с неё пыль и оттирая от грязи, одновременно жадно и вкусно принюхиваясь.

Малыш, застеснявшись и совсем не воспринимая по молодости чувств и лет свалившегося вдруг на него близкого родства с незнакомым дядей в красивой военной форме с блестящими погонами и наградами на груди, склонил голову набок и боком же протянул свою совсем ещё бескостную ладошку. Она вмиг обожгла ладонь Владимира, искрой отправила тепло в сердце.

- Пойдём на речку, - предложил отец.

У маленького Вити сразу же загорелись глазёнки, и он тут же потянул Владимира за руку, увлекая туда, куда удавалось попадать так редко с вечно занятой мамой. Рядышком они вышли за калитку, провожаемые почему-то тоскливо-слезливым взглядом матери, так и не уверовавшей пока в свалившееся в одночасье семейное счастье. Сердце-вещун замирало от предчувствия беды, охлаждало грёзы, не давало отстраниться от привычного ожидания худших времён.

- 10 –

Выйдя на улицу, Владимир посадил сына на шею, тот обхватил его за голову, и они, не спеша, мерно покачиваясь в такт большим шагам носильщика, пошли закреплять родственные чувства на самом лучшем катализаторе этого – природе. Душевный контакт, как ни странно, они установили быстро. Владимир, никогда ранее даже не подходивший к таким человечкам ближе, чем на сотню шагов, воспринимал Витю как ровню и разговаривал с ним по-товарищески, выбирая лишь понятную тему, в основном, о встречающихся и окружающих их предметах, животных и насекомых на дороге. За ними увязались ещё несколько пацанов, и к речке они пришли уже гурьбой, которая быстро попрыгала в воду, едва успев сбросить штаны и рубахи, под которыми больше ничего не было, снова оставив их вдвоём. Раздевшись и оголив Витю, Владимир с удовольствием присоединился к плавающей и ныряющей голой публике, держа сына на руках, а тот, ухватившись за его шею, визжал и вскрикивал от обнимающей прохладной воды, а больше – от радости, что и он, как все ребята, в реке, да ещё и лучше – с отцом.

Потом долго согревались и высыхали под солнцем, играя в догонялки, борясь и, в конце концов, лёжа на помятой траве, болтая невесть о чём. Одно только и запомнилось - Витя спросил:

- Ты где так долго был?

Владимир серьёзно ответил:

- Тебя искал.

- А я тут нашёлся, да?

- Нашёлся.

Он обнял голенького сына, подхватил под попу, а тот его – за шею, и так держались друг за друга, запоминаясь запахами, теплом и токами. Где-то отдалённо шумел под ветром близкий лес, чуть слышно переливчатыми трелями звенели невидимые птицы, и почти совсем не было слышно орущих в азарте и брызгах воды пацанов. Всё в мире вдруг сосредоточилось в них двоих. И тогда они стали по-настоящему родными.

Боясь расстаться и вновь потерять отца, Витя потянул его от речки и подальше от дома к лесу, на поляны за земляникой. Однажды он уже был там с матерью и хорошо запомнил ароматно-сладкий вкус красных пупырчатых ягодок, прячущихся от солнца на тонких ножках под стелющимися тёмно-зелёными листочками. На счастье, их ещё не все выбрали, и новому восторгу малыша, плавящему сердце Владимира, не было предела. В нетерпении он бегал зигзагами от одной увиденной ягодки к другой и вскоре немного удалился от отца, передвигавшегося на корточках и методично обшаривавшего все низкие кустики подряд, собирая ягоды в ладонь.

- Па-а-а-па!!! – пронзительный вскрик Вити на одном дыхании остро вонзился в голову, заставив оцепенеть. Владимир резко поднял голову, и то, что он увидел, запечатлелось у него в мозгу на всю жизнь. Перед малышом, вскинувшим ручонки к судорожно перекошенному рту, медленно разворачивалась чёрно-серая с какими-то светлыми пометинами змея. Уже были видны её треугольная пасть с пружинисто выскакивающим узким, как лезвие, раздвоенным языком и холодные оценивающие безжалостные стеклянные глаза, направленные на сына. Чтобы атаковать наверняка незащищённые нежные ножки, потревожившие её солнечно-затенённые ванны в решётчатой тени кустиков, ей нужно было развернуться полностью. И тогда исчезнет двухметровое спасительное пространство, разделяющее её и жертву. Боже, не карай так жестоко! Это будет уже сверх терпения. Подсознательно, движимый инстинктом и отчаянием, Владимир резко выпрямился, сильно оттолкнувшись от земли, как стрела от тетивы, и, вытянув левую ногу, полетел по направлению к опасности. Он вложил в толчок всё, что имел и мог, и даже сверх возможного для обычных условий. Это помогло: вытянутая нога его опустилась туда, куда целилась – на слабо пока ещё подвижную змею. На мгновенье закрепившись обеими ногами, в амортизационном полуприсяде он подхватил Витю под мышки и резко поднял себе на грудь. Тот тоже среагировал и крепко обхватил отца за шею так, что стало больно. Теперь можно было и расслабиться. Внизу в сапог часто стукала пастью и хвостом змея, теша в агонии неутолённую злобу, вверху в отцову грудь часто колотилось сердце сына, обрётшее надёжную защиту. Так они и стояли как единое целое, пока удары в сапог не затихли. Тогда Владимир отступил на шаг, и оба увидели полураздавленное и ещё судорожно свивающееся и разворачивающееся, но совсем уже не страшное, а жалкое, длинное тело большой гадюки, неумолимо отправляющейся на своё постоянное место жительства и работы – в ад. На сапоге хорошо были видны мелкие потёки напрасно выброшенного яда.

Ягод больше не хотелось, и они пошли домой. Вернее, пошёл Владимир, а Витя так и не слезал больше с рук, безопасно угнездившись в их тёплых объятиях. По дороге обсуждали проблемы осмотрительного сбора ягод и профилактики встреч со змеями, правила поведения, когда те попадутся, а ещё мерзкий вид их, что они едят, где живут, как кусаются, почему без ног, а ходят, и зачем такие длинные. Темы хватило до самого дома.

Было уже три часа пополудни, пора собираться и ехать. Владимир передал Витю с рук на руки матери, послушал немного его бессвязный возбуждённый рассказ о приключении, коротко пояснил встревоженной Варваре, что было, удостоверился с её слов, что обе Варвары готовы, и, крепко поцеловав сына, который недовольно отталкивался, прерванный на пересказе, собрался уходить.

- А ты ещё придёшь? – остановил его молящий голос Вити. Малыш ещё не знал и не понимал, что родные принуждены жить вместе, а если расстаются, то ненадолго, и если надолго, то на то воля судьбы, и вопрос его праздный, безответный.

- Обязательно приду, - со спазмом в горле ответил Владимир. – Ты меня жди, я скоро, ладно?

Теперь обмануть было невозможно. Нужно было возвращаться, и он обязательно вернётся, хотя бы за сыном.

- Я подожду, - сказал Витя и добавил, по его мнению, весомо, - и мама тоже.

Больше Владимир ничего не смог сказать, грудь сдавило, он повернулся и пошёл торопить Марлена.

Тот был снова пьян. Его возбуждённый громкий голос с невнятным произношением отдельных слов и без законченных фраз сплетался с такими же голосами провожающих где-то в доме, доказывающих друг другу, кто кого больше уважает. Только Иван Иванович с ребятишками пообок опять сидел на ступеньках крыльца, угрюмо и непразднично глядя на Владимира.

- Готов? – глухо спросил он. – Пораньше надо выехать. Кто знает, как они ходят теперь, поезда? Расписания-то почти и нет, можете и запоздать. Да и вообще, хватит уже, - заключил в сердцах.

Он не объяснил, чего хватит, но было и так ясно, что ему надоели до чёртиков безделье, пьяная сутолока, односельчане и родственники в доме, а ещё – тоска, тоска, тоска от замаранной любви и дурно веселящейся женщины, которая никак не хотела оставить его сердце и дом, оскверняя и то, и другое своим неутолимым блудом.

- Я готов, - ответил Владимир.

Из дома выпорхнула раскрасневшаяся и вся какая-то встрёпанная Любовь Александровна.

- О, кого я вижу! Привет, лейтенант!

Она тоже была на взводе.

- Здравствуйте, Любовь Александровна, - поздоровался Владимир.

Охлаждённая его подчёркнутой вежливостью, она постояла, озадаченно глядя на него, фыркнула и опять убежала в дом, откуда послышался её раздражённый голос:

- Марлен! Пришёл твой сопровождающий, собирай манатки!

Ушедший тем временем Иван Иванович через полчаса вернулся на машине с Варей. Владимир с Марленом побросали свои вещи в кузов, отбиваясь от навязчивой помощи провожающей пьяной компании, и стали прощаться. Любовь Александровна обняла и расцеловала Марлена, пригладила его волосы, смахивая ладонью слёзы, подошла к Владимиру.

- Прощайте, Володя. Не сердитесь. Здесь так скучно!

Иван Иванович решил проводить их до станции, не желая, вероятно, оставаться с гостями, которые не прочь были продолжить проводы и без виновников. Варя не выходила из кабины, пряча лицо в её тени. Усадили к ней сопротивлявшегося Марлена с его больной ногой, сами залезли в кузов, умостившись на единственной скамье. Иван Иванович бодро скомандовал «Трогай!», и они покатили, оставляя машущих и орущих вслед колхозников, Любовь Александровну с поднятой рукой, подпрыгивающих детей и всю деревню, в которой Владимир невзначай обзавелся семьёй. Он мысленно прощался с сыном. Хорошо, что Варя не взяла его с собой.

Дорогой молчали, как это часто бывает, когда стыдная тайна одного из двоих становится известной второму, и боль и обида сжимают сердца, замыкают рот, каждый боится сказать первым что-нибудь расстраивающее насторожённую память. Спереди быстро набегали и долго оставались сзади неподвижные и размякшие от дневной духоты деревья и кусты и вяло шевелящиеся под отталкивающей волной воздуха от машины потускневшие цветы, инертно отражаясь в мозгу, занятом перемежающимися близкими воспоминаниями и планами на близкое будущее.

- 11 –

В полуразрушенные Сосняки добрались минут за сорок. Проехали по выбитым колёсами и гусеницами неровным улицам, захламлённым бытовым мусором, шлаком, неубранными ещё развалинами домов и остатками разбитой военной техники, отполированной в отдельных местах штанами ребятни. Многие каменные дома ещё глядели пустыми обожжёнными глазницами, у некоторых остались только неровные гребни стен, а на месте деревянных строений среди пепелища нелепо высились чёрно-белые опавшие трубы печей. Кое-где виднелась новая стройка, но больше царило запустение, выжидание. По-настоящему строить пока было некому.

Железнодорожная станция имела таборный вид. Вся её небольшая пристанционная площадь, вытоптанная и исполосованная тележными и машинными колёсами, с ещё хорошо видными светлыми пятнами земли в засыпанных воронках, была, однако, пустынна. Весь мешочный народ сгрудился под редкими молодыми деревцами порушенной небольшой рощицы, надёжно прикрывая свой товар обмякшими от жары телами, толпился сбоку у длинного базарного прилавка, сколоченного из широких досок, где в пестряди носильных вещей изредка виднелись сельские продукты и чёрствые чёрные буханки хлеба, млел в очереди к грязному пивному ларьку, опоясанному невысохшими пятнами вылитой хмельной или ещё какой влаги и исторгающему кислые запахи на всю округу, или прятался в столовой, изредка выталкивающей в скрипучую дверь очередного несолоно хлебавшего посетителя вместе со смрадом подгоревшей капусты. Справа скопились конные повозки: телеги, две двуколки, что-то вроде пролётки, а также стояли две полуторки и знакомый мотоцикл БМВ. Само станционное здание было скроено из двух одноэтажных брусчатых домов торцами впритык, перекрыто железной некрашеной крышей и украшено широкими окнами, грязными от пыли и потёков, и большой верандой-входом, поднятой на три ступеньки от земли, с решётчатыми ограждениями. Деревянные скамьи под окнами были тесно заняты теми, кто стоически терпел солнечное пекло в обмен на относительные удобства в ожидании поезда. Ожидающих вокруг было так много, что не верилось, что всем удастся выбраться отсюда.

Варвара остановила машину поодаль, у въезда на площадь, приткнувшись к тенистой обочине под развесистыми густыми кустами бузины. Все выбрались и неловко топтались, отдавая инициативу прощания друг другу.

- Ладно, прощевайте пока. Приезжайте ещё когда, всегда рады, - начал старший, Иван Иванович. – Я пойду на базар, посмотрю что ребятам, а вы идите на станцию ждать, мы сразу уедем, работать надо. Ещё раз прощайте. Долгие проводы – лишние слёзы. Так, Варя?

А у неё и так глаза намокли.

- Ну, будь, - кивнул ей Марлен, подхватил свои вещи и заспешил за председателем, только не на базар, а к пивному ларьку. – Володька, догоняй. Я в очередь встану.

Владимир старался не глядеть в глаза Вари. Он всячески задавливал в себе возрастающую антипатию к женщине, с которой совсем недавно был близок и которая почему-то была любима Виктором, а потому теперь навязана судьбой Владимиру в спутницы, возможно даже, в жёны, если, не дай бог, захочет. Но пока всё в будущем, там видно будет, как всё устроится и притрётся, а пока надо как-то завершать эту встречу.

- До свиданья, Варя, - произнёс он как можно мягче и протянул ей руку. – Скоро вернусь, обещаю.

Она ватным движением вложила свою шершавую короткую мозолистую ладонь в его руку и застыла в ожидании, потупив глаза, в которых копились горькие холодные слёзы отвержения.

- Береги сынишку, - он отпустил её руку, повернулся, закинул мешок на плечо и пошёл к Марлену. Не оборачиваясь, он ощущал согнутой спиной её укоряющий, удерживающий взгляд и стыд и неловкость от собственной чёрствости, но ничего не мог с собой поделать, не мог побороть отчуждённости и чувства, что потом им будет трудно вдвоём. Но надо терпеть в память о друге, отдавшем ему жизнь. Когда он подошёл к Марлену и всё же обернулся, Варя была в кабине, к ней скорым шагом подходил Иван Иванович, и вот уже они, прощально посигналив, уехали и, как оказалось, навсегда.

- 12 –

Пиво было чересчур тёплым и водянистым. Марлен жадно осушил две массивные стеклянные кружки, а Владимир пригубил и тут же сплюнул от отвращения, вспомнив баварское.

- Чего плюёшься? Не нравится, что ль? Тогда отдай.

Владимир не сразу и увидел просильца, умостившегося туловищем без ног на маленькой, в обрез телу, деревянной тележке, поставленной на подшипники. Он появился за спиной из-за обрызганного угла будки и весело и нахально глядел снизу вверх, нисколько не смущаясь ни своего уродства, ни попрошайничества, к которому, похоже, привык, облюбовав это надёжное место, где сердобольные мужики никогда не откажут фронтовику-калеке. А что он - фронтовик, было видно по медалям и Красному Знамени на замызганной, в подтёках, расстёгнутой гимнастёрке с зачерневшим от грязи подворотничком, не сменяемом, очевидно, ещё с госпиталя. Мятую штатскую серую кепку он засунул за пояс, а воинскую фуражку не носил, чтобы не мешала, спадая, смотреть на людей вверх.

- Давай, - он протянул грязную руку, и Владимир осторожно отдал ему полную кружку, стараясь ненароком не прикоснуться к его пальцам.

- Будь здоров, браток, - и человеческий обрубок одним махом высосал пиво, а Марлен поспешно потянул Владимира от ларька, брезгливо и с жалостью оглядываясь на калеку.

- Могли бы и ещё пару кружек поставить пострадавшему за Родину! – с сожалением сипло крикнул им вслед уполовиненный солдат, но они, не отвечая, пряча глаза и сжав губы, уходили, чтобы не видеть первую, встреченную на мирной земле, вечную живущую память о военной мясорубке. Потом уже, повстречавши подобных не раз, притерпелись к военному горю и научились отказывать и таким, заботясь, прежде всего, о себе и близких.

Пошли к вокзалу. Только-только поднялись на крыльцо, как входная дверь резко распахнулась от удара ногой, и в её проёме возник совсем нежданный и ненужный лейтенант – тень поездного майора  смершника. Он слегка приподнял свои красивые чёрные брови и насмешливо глядел на приятелей, загораживая дверь массивным туловищем, опираясь плечом на один косяк и держась рукой за другой.

- Ба! Кого я вижу! Старые знакомые! С какой стати вы здесь, а не в Минске? Майор-то, видно, беспокоится. Зачем отстали-то, гаврики? Испугались, что ли?

Он был немного старше по возрасту и старше по званию, значительно крупнее, служил в элитарной организации и мог себе позволить снисходительно-ироничный тон с ними, людьми без места, носящими форму только потому, что пока ещё носить было нечего.

- Ничего не испужались! Мы к сестрёнке моей наведывались. Вот и вылезли. Да и соседи-то в поезде наши знают, мы им говорили, - зачастил, как оправдываясь, Марлен, шедший первым, и теперь обнажённо стоявший перед удавливающим взглядом смершника. – Теперь в Минск поедем без вылазки. А что? Нельзя?

Лейтенант-смершник отлип от дверного проёма, и сразу из-за его спины пошли люди, безропотно ожидавшие, пока ему это вздумается, и, очевидно, знавшие, с кем имеют дело, а может просто наученные бояться военных любого ранга. А тот шагнул к друзьям, убрав руки за спину, расставил ноги и закачался вперёд-назад на каблуках-носках, пуская зайчиков ярко начищенными хромовыми сапогами в мягкую гармошку.

- Ладно, поверю тебе, - снисходительно изрёк их обладатель. – От тебя пахнет хорошо, и рожа перекорёжена, как полагается после хорошего выпивона. А что дружок? Он-то чего смурной и трезвый? Не обломилось, что ли, от сестрёнки? Или обломилось, да не так? Друга-то зачем обидели? – наседал смершник на Марлена.

Он позволил себе улыбнуться одними губами, показав в узкой щели рта крупные жёлтые зубы. Владимир уже понял, что он играл с ними в какую-то свою игру, убивая время и тоску в ожидании поезда. Пусть будет так, поможем, решил он.

- Мне контузия не даёт разгуляться, - Владимир указал рукой на голову.

Допрашивающий взглянул на него мельком, будто и не слышал, и нет того, отбросил ответ-ход как непригодный для игры и снова обратился к Марлену. Они играли вдвоём, и Марлен безнадёжно пасовал от незнания сути игры и правил.

- Я на тебя тоже в обиде, - сделал свой следующий ход заводила.

- За что? – обречённо спросил партнёр.

Обиженный повременил с объяснениями, давая возможность Марлену перебрать все свои возможные прегрешения против всемогущего органа, но в голове того вертелось всё быстрее и быстрее, забивая всё остальное и распирая голову от страха, только одно – капитан.

- Ты почему меня не взял к сестрёнке? – тихо рассмеялся старший лейтенант, глядя попеременно на обоих опешивших друзей слегка подобревшими серыми навыкате глазами. Игра достигла кульминации. – Нехорошо забывать друзей.

Он уже стал им другом, а не карающей властью.

- Как теперь оправдаешься? Захватил с собой? Откупаться придётся за забывчивость. Ну?

- Найдётся, найдётся чем, обязательно найдётся, - быстро и обрадованно согласился с шантажистом Марлен.

- Вот и ладненько, - выложил свой козырь смершевец.

Он хлопнул Марлена по плечу тяжёлой рукой так, что того перекосило и телом, и лицом.

- Будем считать, что я вас здесь не видел. Пошли.

И пошёл с крыльца так, что друзьям пришлось, неловко теснясь, уступить дорогу, а потом спешить неведомо куда за его широким ходким шагом, уставясь в широкую, мерно раскачивающуюся, спину, перетянутую плечевыми ремнями, поскрипывающими при каждом шаге. Оказалось, что он вёл их к единственному пассажирскому вагону грязно-зелёного цвета, запрятанному в тупике неподалёку от станции среди раскидистых ракит с зеленеющими обломанными ветвями и вершинами, дающими тень для густой сорной травы почти по колено на бугре с ограждающим шлагбаумом и вдоль ржавых рельсов. Кусты сбегали с пологой насыпи на дорожный тупик с давно не используемыми колеями, поросшими подорожником, одуванчиком и недоразвитыми жёлтыми и синими цветами.

- 13 –

До самого вагона шли молча: смершник – уверенно, подловленные друзья – как на заклание. Вблизи вагона стали видны несколько солдат с нерусскими лицами, равнодушно глядящих на процессию. Один сидел на полу тамбура, выставив ноги в кирзачах на ступени и положив автомат на колени, ещё двое как петухи стояли на корточках друг перед другом, опираясь на автоматы. Поодаль, на солнцепёке, распласталось в дисгармонии с зеленью совсем белое тщедушное тело то ли юноши, то ли подростка с бледными, едва выделяющимися, сосками на впалой груди, одетое в галифе, без сапог и портянок, с гимнастёркой, подстеленной под себя, и с лицом, полуспрятанным под фуражкой так, что виден был только безвольный треугольный подбородок. Никто из присутствующих никак не реагировал на появление старшего лейтенанта с сопровождающими, видно, субординации здесь не придерживались.

- Расплавишься, Кравченко, - обратился офицер к загорающему. – Хочешь выпить? Лейтенанты принесли, угощают.

Вялая тонкая рука, едва обтянутая бледной, пятнами покрасневшей кожей лениво сдвинула фуражку в сторону и открыла совсем ещё мальчишеское лицо, ни разу не тронутое бритвой, с облупленным красным носом и слипшимися на лбу от пота жиденькими белёсо-серыми вихрами.

- Не-е, неохота. Жарко, - ответил тот, кого назвали Кравченко, не поднимаясь и даже не шевелясь разомлевшим телом.

- Как хочешь, - не настаивал лейтенант. – Было б предложено. Нам больше достанется. Где Шакиров?

- Только что в Сосняки укатил, как приказали, - ответил отказавшийся от застолья парень. – Троих с собой взял.

Сердце у Владимира так и скакнуло, лицо обдало холодом. Всеми силами он старался не показать внутреннего напряжения, сковавшего душу от упоминания знакомой деревни. Нехорошо замутилось в голове, сверлила одна мысль: это за ней. Что делать? Марлен тоже насторожился, насупился, но смолчал, ничего не спросил против своего обыкновения, почуяв опасность от вопросов, которые могли бумерангом вернуться к ним, к их ответам и к разоблачению. Незнакомый Шакиров, вероятно, уехал тогда, когда они все недолго стояли на площади, прощаясь, то есть, раньше Варвары или сразу за ней, значит, будет здесь не раньше, чем через час, за час-полтора до поезда. Тогда-то всё и прояснится. А пока надо затаиться, терпеть и ждать, быть приятным собутыльником смершнику, задавливая страх и неприязнь. Они с Марленом переглянулись. Тот смотрел вопросительно, снова отдавая инициативу Владимиру.

- Полезли, мужики, - пригласил навязавшийся хозяин, и они поочерёдно, стуча сапогами о железные ступени, влезли в тамбур, сторонясь так и не вставшего солдата с автоматом, а потом и в вагон, извергающий через открытую дверь концентрированную духоту с каким-то кислым запахом, очень похожим на запах перегретой мочи. Большая часть вагона была отделена поперечной железной дверью с решётчатым верхом. Слева от двери было два или три купе с открытыми дверьми, справа – зарешёченные окна вагона. Они вошли в первое от входа купе с двумя полками с одной стороны, откидным столиком у окна и двумя гнутыми венскими стульями, где-то позаимствованными без отдачи. Здесь окно тоже было в решётке.

- Как в тюрьме, - боязливо заметил Марлен, оглядываясь и задвигаясь в угол на нижней полке, к окну.

- Это и есть тюрьма, - сказал, улыбаясь, смершевец. – «Столыпин», слыхал про такую?

- Нет, - озадаченно ответил Марлен, скривив губы в нерешительной улыбке и всё ещё не совсем веря, что добровольно попал в тюрьму на колёсах.

- Давай, сначала дербалызнем по маленькой, а потом покажу свой музей, - предложил хозяин, с нетерпением глядя на мешок Марлена. – Не томи, всухую ни язык, ни мозги не ворочаются.

Марлен послушно развязал свой «сидор», достал оттуда две подаренные сестрой бутылки первача, завёрнутые в белые тряпки, развернул и поставил на столик. От мутного вида жидкости у Владимира сразу же подступила к горлу тошнота.

- Мне совсем не надо или очень немного, - попросил он, - голова раскалывается.

- Ещё один слабак, слава богу, объявился, - комментировал отказ смершник, сдвигая тем временем три пустых стакана вместе. – Если не возражаете, я разолью, никому не в обиду.

Он налил себе полный стакан, Владимиру – четверть, а Марлену – половину, потому что тот тоже воспротивился, молча отодвигая стакан от булькающего горлышка бутылки. Резко запахло перегретой сивухой.

- Слушайте, парни! Может, у вас и пожрать что есть? А то мы совсем обнищали, пока здесь стоим. Закуся-то совсем нет. Только хлеб, да и тот чёрствый, лук да помидоры.

Заманивший их хозяин теперь нагло требовал закуски под их выпивку, чувствуя свою власть над ними и их имуществом.

- Давай, делитесь, - нахальничал он. – Ради дружбы, - даже ёрничал. – Кто знает, может, когда-нибудь отплачу тем же или ещё как, чем чёрт не шутит.

Пришлось Владимиру доставать банку тушёнки, а Марлену – кусок размякшего сала в чистой тряпочке, видно, из запасов Ивана Ивановича. Жаждущий и голодный верзила быстро вскрыл банку, нарезал хлеб, лук и сало, измазав жиром толстые белые пальцы нерабочего человека, бросил на стол складные ножи с узкими лезвиями и алюминиевые ложки, торопливо поднял стакан.

- Первый, как заведено, за победу! Поехали.

Опять Владимиру приходилось пить за здравие, когда надо бы за упокой.

Выпили, заели, в основном, хозяин старался. Разговор не складывался, общей темы не было, над столом витал дух насторожённости. Лениво жевали, не глядя друг на друга. Компании не получалось. Наконец, Марлен не выдержал.

- Слышь-ка, а кого вы здесь ждёте? Кого собираете-то?

Смершевец, медленно и основательно жуя горбушку хлеба с салом и луком, тяжело и внимательно посмотрел исподлобья на любопытного, соображая, очевидно, как ему поосновательнее и пострашнее ответить, чтобы больший вес придать его, в общем-то, паскудной, работе. Может, потому его и в хмель затягивало постоянно.

- Врагов народа, - ответил, как отрезал. – Всяких там пособников фашистам, что остались ещё нетронутыми из-за недостатка сил, средств и времени. Дометаем ошмётки человеческой мрази, чтобы не радовалась нашей забывчивости. Чтобы все знали: кара предателя всегда найдёт, - добавил угрожающе. – Они у нас на примете ещё с войны, да не дошла очередь до этих. Сначала надо было собрать и устроить в местах отдалённых явных врагов. Теперь и до мелюзги дело дошло.

Снова разлил по стаканам так же, как в первый раз, хотя никто не возражал против другой дозировки, и внушительно продолжал объяснять важность своей сволочной работёнки:

- Нам много надо леса, угля, руды, много чего надо, чтобы строить и восстанавливать, вот и пусть повкалывают для социализма, кляня себя и фрица. За жратву да за нары.

Он усмехнулся, снова внимательно и строго посмотрел на друзей.

- Знаешь, как их просят всюду? Только давай. Платить не надо, в профсоюзе и женсовете не состоят, подохнут, так туда и дорога, ещё доставим. Я здесь их собираю не просто так.

Выжидающе посмотрел на слушателей, но те молчали, прогоняя непрошеные мурашки по позвоночнику, а он объяснил:

- По разнарядке. У нас всё по плану. Дали вагон, охрану, район сбора и приказали привезти полторы сотни врагов. Не привезу, сам в этом же вагоне поеду до самой Колымы. А где их взять столько?

Он, не дожидаясь гостей, раздражённо, одним махом опорожнил свой стакан и тут же наполнил его до краёв.

- В местном отделе всё подсобрали, всех учли мало-мальски замаранных с фрицами, а всё равно не хватает. Что делать? Приказ есть, врагов нет, самому, выходит, светит путь-дорожка?

Вопросительно и хитро посмотрел на лейтенантов. Те не знали, как помочь исполнительному смершевцу.

- Всё просто! – успокоил он их. – Родственников возьмём, хороших знакомых прихватим. За то, что молчали, не донесли, значит, пособничали, скрывали, гады. Да не моё это дело разбираться с дерьмом. Там, куда привезу, лучше это сделают. Может, кто и отмоется, только вряд ли. У нас не ошибаются. Сегодня ты не виноват, ладно, а на завтра даёшь гарантию? То-то и оно-то. Профилактика, мои дорогие.

Весело закончил:

- Выпьем? Чего носы-то повесили? Тут тебе не пиф-паф из окопа по немцу, которого и в лицо-то не разглядеть. Здесь враг рядом, скрытный, хитрый, сам не знает, что он враг, главное – не упустить его. Поэтому не бойся прихватить лишнего. Пусть кто-то и зря пострадает, зато тысячи будут спокойны. Ну, что? Пьём? За что? За здоровье майора?

Он хитро подмигнул друзьям:

- Не боись, братва! Мне он до лампочки, не из нашей епархии – ленинградский, а мы минские, тутошние. В вагоне вашем вместе были потому, что пили вместе. Не то б я вас потряс, голубеньких. До красноты! Ну, давай, махом!

Выпили. Чем больше пил и медленно пьянел смершник, тем больше трезвели и сжимались от его сбивчивого монолога попавшие в капкан приятели. Пугала исходящая он него непредсказуемость, злоба на людей, собственное их бессилие перед ней и абсолютно неясные формы поведения с такими, как он. Да ещё сидя в тюрьме, где он начальник. Раздумчиво, как бы про себя, тот произнёс, искоса поглядывая на офицеров:

- Интересно, что такого ценного вёз его капитан-багажник? Наверное, порядочно, иначе бы майор не взъерепенился так, что зубами искры выметал, сердешный. Не знаете?

- 14 –

Вопрос прозвучал и как неожиданная провокация, и как приглашение к невинному обсуждению. Заходящее солнце наложило решётчатую тень на лицо хозяина, сидящего против окна, и ещё больше устрашило его напряжённые тёмные черты, резко обозначив крупные морщины поперёк лба от носа, горизонтальные – от висков и косоугольные – от носа к уголкам крепко сжатого рта с тонкими змеистыми губами. Марлен уже с открытым испугом глядел на него, безропотно ожидая всего, а Владимиру подумалось, что с такими справиться в одиночку, пожалуй, было бы трудновато. Перед ним сидел явный и сильный враг, уверенный в своей силе и в своём праве вершить расправу. С таким, наверное, придётся встретиться по делу, может, и схватиться, и это будет трудная схватка с совсем  не ясным исходом. Пока же он проигрывает: скоро здесь будет Варя – первая потеря в схватке. Что она скажет про Владимира, что из неё выбьют? Сколько на это понадобится времени? Какой у него запас? Возникшая ещё до дела реальная опасность раздражала. Всему же виной его несдержанность, потеря самодисциплины, расхлябанность, и это ещё до начала дела. Как он мог позволить себе так легко забыться, расслабиться, размякнуть от первой поддавшейся здесь женщины, экзотической по формам, но некрасивой по виду, разве что с отменным характером, чем, вероятно, и взяла Виктора. Может, просто у него тогда возникла необходимость в женской любви, в материнской ласке, и она явилась в лице Вари. Ещё совсем недавно мысли Владимира были настроены на то, чтобы как можно скорее заработать откуп и с наслаждением и освободившимся сердцем погрузиться в мирную жизнь своей оживающей страны без оглупляющего постоянного надзора наци и фюреров. Нет и процента гарантии на то, что его не вычислят через Варю. Судя по всему, для таких зверей женщина – не материал. Следовательно, надо уходить. Уйти от Марлена, на которого была сделана начальная ставка, затеряться в стране, сменить легенду и документы, ещё не начав работать. А сын? Найденный и уже потерянный? Зудящая память о Викторе мешала смириться. Вряд ли этот тюремщик станет утруждать себя допросами здесь. Скорее всего, Владимира засветят в Минске. Пока они туда доберутся! За это время можно надёжно укрыться. И зачем его понесло тогда ночью к этой женщине, безвольно и бездумно? Да ещё и дать надежду! Кретин! Господи! Как ты всё перепутал уже в начале и без того неведомого пути, и нет от тебя никакой подсказки. Помоги, если ты всё ещё на моей стороне! Во всяком случае, надо ждать приезда неизвестного Шакирова. Может, не будет с ними Вари? Один Иван Иванович? Смешно! Будут, обязательно будут оба. Смершевец говорит, что заодно, для счёта и для будущей безопасности забирает и родственников. Значит, привезут и Любовь Александровну. Это втройне опаснее, эта выдаст, не задумываясь, от первой же боли. А мать-старуху Вари? А детей? Гадать нечего, надо ждать и увидеть. Тогда и решать. Очень бы не хотелось терять Марлена, и уж куда горше потерять Витю. И всё началось с выпавшего в темноту капитана, с его подлого притязания на чужое место в вагоне. В общем-то, с мелочей. Потом как ком наросло, того и гляди придавит. Багажник! Что за странная кличка у капитана? Спросил, чтобы не затягивать молчание:

- Почему ты назвал капитана багажником?

Смершник рассмеялся.

- Эх, ты, фронтовая простота! – Всё было выпито, и он плюхнулся своим грузным и плотным телом на полку рядом с Марленом, заставив того, вздрогнув, непроизвольно потесниться к окну.

- Едешь ты из Германии, сидор у тебя вон какой тугой, уж, наверное, прихватил кое-что от дойче, так?

- Ну, положим, так, - кое-как понял Владимир, что тот имеет в виду немецкие вещи.

- Вот, - объяснял знающий хозяин. – У тебя - сидор, потому что ты - недотёпа. Младший лейтенант, дружок твой, сноровистее: у него ещё и чемоданы есть, больше отоварился, не сплоховал. Молодец, младший!

Кончив с предисловием, положил ногу на ногу, поиграл блестящим голенищем, продолжил вразумлять:

- Взяли бы вы и больше, да, верно, не попалось, не смогли, да и не на что было. А то бы взяли, не сомневаюсь, все люди – людишки, есть хотят вкусно. – Разъясняя, он больше всего жалел, конечно, что сам мало прихватил в разграбленной побеждённой стране. – А вот у майора была такая возможность, он и набрался. Да так, что в одиночку и не вывезти, а отослать без догляда опасно. Он и загрузил капитана, который, видать, сидел у него на крючке и отрабатывал слабину. Майор зазевался, тот и смылся. Ай да фраер! Было, наверное, с чем рискнуть. Ничего, - успокоил друзей. – Майор его всё равно добудет. Крючок-то остался у того в губе, леска только оборвалась, свяжет. Из-под земли достанет, и там у майора есть свои осведомители. Теперь это стало их личным делом, а личные обиды у нас не забываются. На всю жизнь они повязаны, как волк с зайцем. – Ещё раз подчеркнул строго: - Такого у нас не прощают. Хуже врага стал капитан для майора. Я б его, попадись, не расспрашивая, прикокнул, а потом бы уж разглядывал.

- И правильно сделал бы, - с облегчением искренне согласился Владимир. Выходит, зря они с Марленом бежали от майора, делая большой прыжок в сторону на пути к дому. Но тогда бы не было Вари и сына Виктора. Значит, всё же не зря? И так и этак плохо: есть Варя и сын, а надо бежать от них. Значит, зря всё? Поневоле станешь фаталистом, запутавшись в неразгаданных причинах и непредсказуемых следствиях. Всё было нужно. И капитан, и майор, и трусливый путевой зигзаг, и деревня, и Варя. Потому что в финале всего – сын Виктора, теперь его сын. Судьба привела его намеренно в Сосняки, чтобы отдать живую память-скорбь о несостоявшемся друге, подарившем жизнь и сына. В этом всё дело. И смершевец этот тоже нужен. Не ясно только пока – зачем.

- Вёз бы майор свои вещички сам, ничего бы не уплыло, помаялся бы в дороге, да остался при своих, - лицемерно посоветовал задним числом задавленный в углу Марлен.

- Он бы вёз! – откинулся всем большим телом к стене лейтенант, вытянув толстые ноги поперёк всего купе. – Может, и решился бы потрудиться. Да это ещё не всё, - спьяна рассекречивал он помыслы майора. – Есть ещё люди злые и завистливые. Так и прицеливаются, как бы чужим попользоваться. Ты думаешь, его не ждут на месте, не встретят, не поинтересуются откуда столько цацек для одного? Не многовато ли? Может, даже и ведут всю дорогу. Это же майор, по-вашему - не меньше полковника, не то что мы – плюгавенькие лейтенантишки, - на минуту замолчав, чтобы осознали, что это совсем не так, добавил: - Я вот подумал, что он, наверное, не только для себя вёз. Его ещё кое-кто ждёт-надеется. А уж майор – дока, самое нужненькое и ценненькое явно припрятал на капитане, чтобы не делиться. Если я прав, то жалко мне майора. Трудненько ему будет теперь откупиться. Ей-бо, загремит куда-нибудь в лагеря сукой. Это уж как пить дать. Подвёл багажник-паскуда, ничего не скажешь.

Владимир мысленно почему-то вдруг то ли по доброте душевной, то ли потому, что теперь майор не страшен, пособолезновал пострадавшему, как ни крути, от них с Марленом, но жалости, в отличие от смершника, не почувствовал, вспомнив скотское поведение майора на вокзале в Варшаве и то, как он обращался с Марусиным. Судя по присвоенным Владимиром деньгам и драгоценностям, майор в доле себя не обидел. Несдобровать майору, прав лейтенант. Хорошо бы. Может, нечаянно сработала макиавеллиева заповедь: врага убирай руками врага.

Хозяин резко оттолкнулся от стены, внимательно и насмешливо заскользил взглядом своих серых холодных глаз по лицам гостей.

- Ох, и чую я нутром, что знаете вы что-то, да помалкиваете почему-то. Уж больно затихли, затаились. И сбежали зачем-то. Рассказали бы товарищу. Обещаю: могила! Уж больно хочется подосрать майорчику. Скотина он! Пить и то старается на чужие, своих генеральских жмотится. Крохобор! Ну, выкладывайте! Облегчите душу. Грехи отпущу, обещаю! Не впервой.

- Да ну, что ты! С чего взял-то? Навыдумываешь на пьяную голову! Не видели мы ничего, спали, чего нам смотреть-то было. Играют и играют, нам-то что? Правду мы говорили. Ей богу, спали как сурки. Правда, Володя? – заполошённо запричитал от страха Марлен, и лучше бы он совсем молчал, выдавая их своим жалобным оправдывающимся визгом. Владимир, поморщившись, осторожно ответил:

- В таком деле сомневаешься: то ли наяву, то ли во сне видел, и знаешь, так забудешь.

- 15 –

Довольный собой лейтенант заулыбался, широко растянув тонкие бесцветные губы. Ему достаточно было уже того, что он доказал свою проницательность, и не хотел пока обострять отношений с молодыми офицерами, напоившими и накормившими, хотя это его не очень-то и смущало.

- Молоток, лейтенант, - похвалил он Владимира, почувствовав в нём душевную стойкость и неминуемый отпор силе. – Так и надо! Но, уверяю тебя, на месте майора я б тебе обязательно помог вспомнить что-нибудь, интересное обоим. А уж твоему напарнику – запросто. Сам по себе я добрый, особенно для тех, с кем раздавил бутылёк. А мы даже и не один. Так что живите и помните мою доброту и не попадайтесь майору, не советую. Молчок о том, что знаем. Все молчим.

Послышались шаги по железным ступеням и полу, и в купе вошёл Кравченко. Он всё ещё был без гимнастёрки, но уже в сапогах, пыльных и стоптанных на одну сторону. Вблизи хорошо стали видны на худом теле мальчишеские тонкие рёбра, обтянутые прозрачной болезненной кожицей, так и не поддавшейся солнечному жару. На лице его взгляду не за что было зацепиться. Мягкий, слегка выступающий, заострённый подбородок, чуть припухлые щёки, маленькие, глубоко посаженные карие глаза, причём один явно темнее другого, несколько длинноватый узкий нос, нависающий на верхнюю слегка приподнятую губу, оттопыренные прозрачные уши, - всё как-то слегка и чуть-чуть, ничего запоминающегося. Только голова, пожалуй, многовато вытянута от макушки к подбородку. Про таких в зрелые годы говорят: у него лицо похоже на ослиную морду. Пока она у Кравченко только угадывалась, виделось, что не миновать ему этой приметы. Светлые волосы подстрижены слишком коротко для такого большого лица и головы, оставлена только чёлочка, зачёсываемая, вероятно, набок, а теперь смятая и слипшаяся от пота. Одно, пожалуй, запоминалось внимательному взгляду: зрелая неподвижность, затаённость и угрюмость лица. Они и пугали, и настораживали, и вызывали жалость.

Кравченко молча подошёл к столу, взял один из стаканов, понюхал, сморщившись, зачерпнул в него воды из ведра в углу на лавке, прополоскал и вылил в другой стакан, потом снова зачерпнул и выпил, громко булькая горлом в такт прыгающему на тонкой цыплячьей шее на удивление большому кадыку. Напившись, как-то мрачно посмотрел на старшего лейтенанта и выговорил ему ломающимся баском:

- Всё пьёшь? – и предрёк: - Так и останешься лейтенантом.

- Не твоя забота, - мгновенно отреагировал тот, видно, ожидая нечто подобное и не впервые огрызаясь на обидные недетские замечания мальчишки. – С твоей помощью, точно, останусь.

Кравченко, тоже, очевидно, привыкший к таким ответам, равнодушно посмотрел на пьяницу, повернулся и вышел, снова простучал сапогами о железо, вернувшись на свою лежанку в тщетной попытке уловить своим рефлекторным белым телом хоть несколько пятен солнечного ультрафиолета.

- Только из-за тебя и не стану, - пробормотал вслед с опозданием или скорее намеренно раздражённый лейтенант. – Накропает доносик теперь, что я вас притащил сюда с водкой, недоёбыш.

- Неужели выдаст товарища? – сочувственно спросил Марлен.

- Не выдаст, а сообщит по инстанции, как заведено. Служба такая у нас, всё должно быть высвечено, - веско и мрачно уточнил пострадавший.

- Совсем ещё пацан, - удивился Марлен, немного оживая после страстей, что наслушался от пугающе расхваставшегося под парами смершника.

А тот усмехнулся, как он умел, только одним ртом, да и то плотно сжатым, с глазами неподвижными и пустыми даже после выпивки, взял помидор, надкусил его неудачно, так что сок потёк на ладони, брезгливо обтёр их о грязное полотенце, висевшее над головой, и развеял сочувствие Марлена к пацану, от которого тот сам не больно-то ушёл по возрасту, а уж по телу и подавно. Каждому, кто хотя бы немного повоевал, хотя бы немного понюхал смерти под пулями, все вокруг казались много младше и сопливее, даже если они и были одногодками или старше.

- Между прочим, - заметил смершник, - Кравченко – младший лейтенант, старше тебя по званию, учти. Недавно обмыли звёздочку, а заодно и шестнадцать лет. Из молодых да ранний, стервец. Далеко пойдёт, если кто не остановит по черепушке.

- Стрелять-то он хоть пробовал? – не унимался Марлен, почему-то заинтересовавшийся парнем или просто не находя другой темы для разговора, уводящего от сжимающих душу вопросов смершника.

- Это-то он любит. Мастак, можно сказать, - жёлчно опроверг сомнения Марлена офицер. – Шрам под глазом видел?

- Ну!

- Как-то брали одного старлея, уже в Германии, стишками антинародными баловался, - рассказал смершевец о природе отметки. – Кравченко только-только появился у нас. Ну и по дурости и по младенчеству сунулся первым к нему, решил рвение проявить сразу же, мол, я не такой уж и маленький. Думал, власть дана, так и бояться все должны. Старлей оказался, однако, другого мнения. Он ни в грош не ставил никого, кроме фронтовиков, считал их силой, потому что жизнью рисковали, все страхи опробовали. Да ошибся храбрец.

Лейтенант гаденько хохотнул, вспомнив как было.

- Как звезданул он за наглость Кравченке промеж глаз, тот и шмякнулся под нары кулём, в землянке дело было, да задел, падая, за угол виском. А потом лежал смирнёхонько, пока старшие и опытные вязали рассвирепевшего от унижения старлея. Орденами в нас кидался, срывая с гимнастёрки с мясом, костерил по матушке почём зря, но быстро выдохся, стал шёлковым и безропотным, смирился герой, такой войны он не ожидал. Все они, фронтовики, так. Сначала побузят, остудят пыл окопной вольницы и утихомирятся, делай с ними, что хочешь. Знать надо, как с ними обращаться: не лезь нагло в лоб, свой цел будет. Смиряясь, они думают, что их берут по ошибке, где-нибудь там повыше опомнятся, взвесят их заслуги, простят, если что не так по мелочам, извинятся и отпустят с миром. Как бы ни так! Не понимают, что чем больше заслуг, тем надёжнее у нас застрянут, таких отпускать тем более опасно. А там прямиком на лесоповал, смирять гордыню, затеряются, чёрт не найдёт. У нас не бывает ошибок, - повторил он уже высказанную однажды профессиональную заповедь.

Слегка отвлёкшись, закончил историю Кравченко:

- В общем, оставил старлей на морде Кравченки отметку на всю жизнь. Да, видно, задел какую-то жилу в мозгу, что стал тот жестоким и насторожённым: не лезь вперёд, та жила ему напоминает. Он и не лезет больше. Сначала стреляет, в потом уж подходит посмотреть, кого уложил.

Лейтенант скривил один угол рта в недоброй полуулыбке, выложив то, что беспокоило больше всего, и чего не сказал бы на трезвую голову, тем более незнакомым людям, а может, и сказал потому, что были абсолютно незнакомы, встретились и расстались, и всё забыто, а с души всё же камень вон.

- Год он у нас, даже больше, а мне всё не по себе, когда он сзади молча смотрит в спину, как будто прицеливается. Взгляд ощущаю как сквозь прицел. Повернусь – смотрит и даже не думает отворачиваться, как удав на кролика. Не моргнув, может укокошить и меня, если что не понравится. Ему-то и это скостят, а я-то к чертям в регистратуру ни за понюх. Вот и помалкиваю на наглость ушибленного недоростка, терплю через силу.

- Как же он вообще-то попал в армию, да ещё к вам? По возрасту рановато. И уже офицер. Кто за ним? – спросил Владимир, отвлёкшись, наконец, от своих чёрных мыслей и сообразив, что кто-то протежирует зачем-то парню, иначе бы тому несдобровать от лейтенанта.

- Ты правильно усёк, лейтенант, - похвалил смершник. – Чем больше тебя слышу, а ты говоришь редко, тем больше ты мне нравишься. К нам тебе надо, - так высоко оценил Владимира.

«Может быть, и вправду пойти к ним на работу», - подумалось на миг Владимиру. «Ну, нет. Жить здесь, просвеченным, не в моих интересах. Моя работа требует скрытности и как можно меньше глаз».

А агитатор продолжал тем временем:

- Василёк наш – единственный сынок у одного из комиссаров в нашем республиканском отделе. Владеет папаня кадрами и имеет большую силу. Неплохой мужик, ничего против не скажу. А сынок один, жалко. Жена пилит. Вот и пристроил его к нам заранее, чтобы не попал юнец на фронт. Кто знал, когда война кончится? Там, сам знаешь, пули летят туда и сюда, возьмёт какая-нибудь дура да и шлёпнет ненароком дорогое чадо. А у нас стреляют только в одну сторону, не опасно. Правда, как видишь, и здесь бог нашёл, как отметить шельму, - лейтенант удовлетворённо хмыкнул.

- А я у него как бы опекун. За это комиссар не даёт хода рапортам сыночка, вместе мы улаживаем наши тройственные проблемы, - он щёлкнул себя по горлу, выразительно показывая способ улаживания. – Считается, что я уберегаю Василька от опасных арестантов, так мама велела и мне, и папе. Ты думаешь, он у нас один такой пристроенный недоросль? – задал лейтенант риторический вопрос некомпетентному Марлену и сам же ответил, не ожидая: - В мае я таких сразу пятерых видел в одной команде. У наших начальников команда «делай как все» - любимая и твёрдо усвоенная, - его опять понесло на парах алкоголя к домашним разоблачениям, натерпелся всласть, видно, обид в любимых органах, а может, не вжился характером, мытарился, уйти не решался, скорее всего – не хотел, привык, и глушил тягомотину свою водкой.

Он как-то затвердел лицом, рассматривая своим пустым взглядом что-то поверх голов слушателей, будто видел снова то, что запало в душу и в память, необычное даже для него, повидавшего и поделавшего немало такого, что пахло людской кровушкой.

- Где уж их таких выкопали, не знаю, - разоблачал своих дальше, - но только действовали ребятки до того слаженно, без нытья и срывов, что ясно было, что не впервые. Тогда массами стали возвращать пленных, угнанных и всякую белогвардейскую нечисть, что не успела попрятаться. По границам наделали проверочно-фильтрационных лагерей, куда их и свозили, разбирались, кто есть кто, и отсеивали явных врагов или таких, которых земля и с наказанием не выдержит. Работали до изнеможения. Тех, которых везти дальше было незачем, набиралось много. Они переполняли изоляторы, на работы их не погонишь, мало ли что, удерут или кончат себя, и то и то плохо для нашего брата. Возмездие должно было их настигнуть на виду у всех как показательная мера. Вот пацаны и отправляли их на тот свет пачками. Такую работёнку с утра до вечера да ещё каждый день взрослый не выдержит, чокнется, все же люди, а они ничего, как машины. И без выпивки обходились. Конфеты жрали сколько хотели всяких, а смеха среди них не было, тишком жили, всё больше молча. Мы тоже их сторонились, не знаю почему. Кравченко был с ними. А ты сомневаешься, умеет ли он стрелять, - адресовал он свою иронию Марлену. – Попадёшься – не промажет.

- 16 –

Лейтенант-смершник замолк. Уходящее опьянение тяжелило голову, сменялось злобой ко всему и ко всем, и к этим благополучненьким сопливым офицерикам, не знающим настоящей жизни, кошмарных ночей и вечного нервного взвода, не отпускающего даже в сортире. А он разболтался с ними как шестёрка.

- Хватит травить, - зло остановил сам себя. – Пошли на экскурсию.

Друзья и забыли об экспонатах этого музея на колёсах. То, что рассказывал смершевец, больше бахвалясь, чем сожалея, вызывало у Владимира глубокое чувство омерзения. Не страха, нет, а стойкого душевного отторжения от духа этих людей, замкнувшихся в клане на насилии и жестокости к собственному народу и жестоко готовящих себе смену сызмала, порождая династии палачей. В Германии тоже был гитлерюгенд, но там готовили к борьбе с врагом внешним, и никто никогда не заставлял стрелять по безоружным пленным, тем более, по своим. Это уже предел иезуитства и деморализации тех, кто диктует мораль в здешнем обществе.

Они вышли вслед за лейтенантом в коридор и направились к камерам. Смершевец с лязгом отворил железную дверь, галантно протянул руку в направлении входа.

- Прошу.

Друзья вошли в проход, тянущийся вдоль зарешёченных окон с одной стороны вагона. И тут же дверь за ними с грохотом закрылась, с громким резким стуком там, снаружи, плотно вошёл в пазы засов, и послышались шаги уходящего экскурсовода.

Владимир с Марленом разом повернулись к зарешёченному оконцу двери и ошарашено провожали глазами широкую спину смершевца, не в силах сразу что-либо выговорить, закричать, забузить, запротестовать. Да и к чему это? Как всё выполнено гениально просто и эффективно, чувствуется класс и квалификация. Они всё сделали сами, чтобы оказаться здесь, добровольно, да ещё и поделились водкой и едой. Никто их сюда силой не тянул, а они тут, за решёткой. Теперь-то наверняка узнают, кого привезёт Шакиров из Сосняков.

Владимир взглянул на Марлена. В лице того не было ни кровинки, глаза тускло уставились за решётку на свободу, отвисшая челюсть мелко подрагивала, он редко и со всхлипом втягивал в себя затхлый камерный воздух, уже отделив себя от воли, сдавшись.

- Марлен? – тихо и как можно спокойнее обратился к нему Владимир, хотя самому было не по себе, и в правый висок глухо и равномерно стучало: «Влип! Влип! Влип!», так, что дёргался глаз. – Наше спасение в нашем молчании, - поучал он друга. – Про капитана никто ничего не знает, одни догадки. Нельзя, чтобы они зацепились даже за маленькую ниточку: вытянут весь клубок силой, они мастера. Всё надо отрицать. Молчать. Твёрдо стоять на своём: мы спали. Чуть-чуть изменим себе, мы пропали, не выпустят.

Очень обидно было, что влип через жалость, через жалость к Марлену и Варваре, в общем-то, ничем не заслуживающим его провала. Через собственную необъяснимую жалость он сам отдал свою судьбу в руки двух слабых людей. Не было и капли сомнения, что они предадут, и всё кончено, не начавшись.

- А всё ты! – с каким-то придушенным взвизгом сипло выкрикнул Марлен, брызгая слюной в лицо Владимира. – Зачем надо было спихивать капитана? Дал бы по морде, и всё!

Владимир возмутился:

- У него был нож, ты же видел!

- Ну и что? – без всякой логики истерично возразил Марлен. – Зато теперь сидим за решёткой.

Он был невменяем от страха, надо было как-то успокаивать, приходилось кроить свою судьбу его дрожащими руками.

- Марлен, успокойся, - как мог, увещевал друга, потерявшего от безысходности и страха разум. – Повторяю: никто ничего не узнает, пока мы сами не проговоримся. Прошу тебя: молчи. В этом наше спасение. Попугают и отпустят. Чуть-чуть что-нибудь скажем невзначай, считай, что едем в Сибирь, в лагеря. Кстати, не забывай, - пригрозил Марлену, чтобы тот опомнился, - вещи-то майора у тебя, ты их прибрал, я не советовал. За это - слышал, лейтенант говорил? - майор душу вытряхнет, если узнает.

Марлен дико уставился на Владимира, часто задышал, лицо пошло красными пятнами. Ему никак не хотелось быть главным действующим лицом, когда нельзя будет выкарабкаться, предав недавнего друга. Видно было, что угроза подействовала, встряхнула его слабую виляющую душу, и можно теперь надеяться, что если смершники не будут очень уж сильно наседать, то у него хватит выдержки промолчать, не запаниковать.

Владимир отошёл от двери, заглянул в ближайшую из камер, занимающую целое купе. Она отделялась от прохода массивной решёткой-дверью с засовом и замком и разделялась сплошными деревянными нарами на три части, в которых можно было только лежать или сидеть скрючившись.  Изнутри сильно пахло смесью мочи, тряпичной тухлятины, пота, затхлой сырости, блевотины, ещё чем-то не менее экзотическим, замешанным на спёртом разогретом воздухе, скупо затекающем из прохода. Как же тут ехать-то? Без воздуха? В полусознании?

Марлен оторвался, наконец, от оконца, ссутулился в углу, опершись руками о стену и дверь, заскользил вниз, припав головой к двери, и тихо всхлипывал, всё больше и больше смиряясь с положением арестованного. Крепкому человеку не выдержать такой метаморфозы в судьбе, а уж слабому Марлену и подавно: ехал счастливый с фронта, живой, хотя и раненый, совсем недавно веселился в гостях у сестры, и вот – на каторге.

- Марлен! – окликнул тихо и спокойно Владимир.

- Отвяжись ты! – взвизгнул тот со слезами. – Век бы тебя не видел! Знать не знаю! – и он по-мальчишески неутешно зарыдал.

Владимир отошёл, заходил по проходу вдоль клеток, не отличимых друг от друга ни конструкцией, ни запахами, с горькой иронией подначивал себя: выбирай, пока не заняты, в этом у тебя привилегия, дурак жалостливый.

За захлопнувшейся дверью не было слышно никаких движений, лейтенант будто пропал в своём купе, забыл о них, сделав своё чёрное дело, и, вероятно, умиротворённо спит, блаженно переваривая дармовые сало и водку.

Так продолжалось минут двадцать. Владимир ходил, всё ещё не выбрав себе местечка, Марлен хныкал в углу, опустившись на корточки и неестественно вывернув больную ногу, лейтенант затаённо отсутствовал. Потом послышался шум автомобильного мотора, застучали сапоги солдат, освобождающих насиженные ступеньки вагона, какие-то нерусские гортанные выкрики как клёкот известных чёрных птиц, бряцание оружия. Владимир подошёл к окну двери, поняв, что привезли новых арестантов. Из замолкнувшего было купе вышел зевающий лейтенант и ходко направился к ним. Звонко стукнула щеколда, и в такт ей – замершее в ожидании сердце. Дверь отворилась.

- Давай вываливайтесь быстрей. Ноги в руки и чтобы духу вашего рядом не было. Быстро, быстро!

- 17 –

Их не надо было подгонять. Марлен рванул первым, оттолкнув приятеля и лейтенанта от двери, проскочил сгоряча злополучное купе с недавней пьянкой, чуть не забыв о вещах, вернулся, заскочил, схватил, поволок неуклюже чемоданы и мешок в одной руке, с палочкой в другой, к выходу. Следом, непроизвольно подталкивая его, тоже торопился Владимир со своим мешком. «Неужели пронесло? Неужели всё кончилось испугом, простым издевательством? Ну, лейтенант! Шутник, мать твою за ногу!». Впервые Владимир использовал небогатый лексикон мата, усвоенного за недолгое общение с русскими спутниками.

Они почти кубарем скатились на землю, соскальзывая непослушными дрожащими ногами с высоких ступенек, подталкиваемые падающими и волочащимися за ними мешками и чемоданами, и заспешили по железнодорожному полотну, уходя от негостеприимного страшного вагона-тюрьмы, а вслед им нёсся, подстёгивая, издевательский смех смершника.

Не пробежали, однако, и ста шагов, как Владимир остановился, опомнился.

- Стой!

Марлен по инерции пробежал ещё шагов двадцать, пока осознал окрик, тоже остановился, повернулся к Владимиру, часто дыша, и загнанно уставился на него.

- Ну?

- Ты иди на вокзал, - приказал ему Владимир, - сядь там где-нибудь, где больше людей, и подожди меня, я скоро.

И не объясняя, куда и зачем, сошёл с насыпи и пошёл за кустами назад к машине: он должен знать наверняка, кого привезли, если только успеет увидеть, если их уже не увели в вагон.

Студебеккер с полукабиной под брезентовой крышей и с поднятым брезентовым тентом над кузовом, с решётчатыми бортами и откидными сиденьями стоял в дорожном тупике один, утомлённо испуская тонкие струйки пара из открытого перегретого радиатора. Невдалеке слышны были шаги людей, уходящих по шуршащей гальке насыпи в сторону вагона, видневшегося в просветах скрывавших его кустов запылённого орешника с сохранившимися кое-где розетками зелёно-бурых чашечек орехов. От машины до вагона было не более тридцати-сорока шагов, всё было слышно, но ничего не видно. Владимир только собрался было, крадучись, последовать за уходящими, как услышал отчётливый голос лейтенанта:

- Почему только двое? Где остальные?

Ему ответил незнакомый хриплый баритон, подсохший, вероятно, в дорожной пыли и духоте.

- Нету остальных. Жена этого убёгла вместе с детьми, не могли найти, а мать этой – старуха, рассыпается совсем, зачем она?

Опять послышался голос лейтенанта, уже едкий, с сарказмом, на смеси тихой ярости и горечи одновременно оттого, что сделано не так, как надо и как было приказано, и поправить теперь трудно, а надо.

- Слушай, Шакиров! – с угрозой произнёс он. – Ты что, хочешь, чтобы я занял место бабы этого ублюдка, а ты – старухи-развалюхи этой коровы? Ты этого хочешь? Впервые берёшь? Выходит, мне самому надо их собирать, раз ты не можешь толком. Так? Или уже не хочешь, раскис от жалости? Знаешь ведь хорошо, что бывает за такие маленькие недоделки. Знаешь? Чего морду воротишь? По тонкой жёрдочке ходим, того и гляди навернёшься. Упадёшь, сомнут и свои, и эти, не пожалеют, мать твою в жопу.

- Да искали мы, товарищ лейтенант, - утомлённо оправдывался Шакиров. – Нет её в деревне. Говорят, подалась куда-то к родственникам на лошади, не гоняться же за ней на студере? Других будем собирать и её попутно. Куда она денется? Пускай пока попрячется, порадуется, что избавилась. Потом, когда поймаем, враз сломается. Да и опоздать мы боялись.

- Не того боялись, - отрезал лейтенант. – Бояться будешь, когда отвечать придётся, а это уж как пить дать, перебздишь тогда, бояльщик. Всю войну ловим да возим, знаешь прекрасно, что жён и детей таких типов брать надо непременно.

Он помолчал немного, обдумывая ситуацию, потом сказал уже спокойно:

- Бери всех, кроме Кравченко, и дуй назад на всех парах, достань мне сучку со змеёнышами хоть из-под земли. Эй, ты, падла фашистская, где твоя стерва прячется? Говори!

Послышался удар по телу, слабый человеческий стон и глухой голос Ивана Ивановича:

- Не знаю. И знал бы, не сказал.

И снова голос лейтенанта:

- Ладно. Вижу, из него скоро ничего не выбьешь, только время зря потеряем. Да и жарко, - оправдал своё нежелание добывать показания у арестованного силой. – Как ты её профукал, Шакиров? Не стыдно?

- А мы сначала к этой заехали, - объяснил тот. – Может, кто и предупредил, а может сами догадались.

- Ты как впервые замужем, - уже тише отчитывал его лейтенант, - не знаешь, что надо разом. Часового хотя бы поставил на время. Что с тобой, Шакирыч? Мы же никогда не ссорились.

- Виноват, - глухо повинился пересохшим скрипучим голосом Шакиров. – Не тяни душу, лейтенант. На жаре сморило, наверное. Да и тихо было, спокойно, никто не шумел. Я думал, что всё обойдётся мирно, по-семейному, как ты говоришь.

- Сморило! – всё ещё не мог никак успокоиться лейтенант. – Теперь вот ещё погреешься, пока выловишь. Бери и тех, к кому она прятаться побежала, у нас и так недобор будет, не зря хотя бы погоняешься. Разозлись, сержант! – взбадривал он посылаемого в необходимый и нежелательный для того вояж. Потом спохватился:

- Слушай! У этой шлюхи вроде пацан есть? Тоже не стал брать? Тоже пожалел?

И снова забубнил оправдывающийся сиплый баритон:

- Он-то зачем? Видел я его у старухи, ходить ещё толком не умеет, помрёт у нас здесь, плакать будет, маята лишняя.

- Ну, Шакиров! – опять не на шутку возмутился лейтенант, снова заводясь от неудачной облавы, спадающего похмелья, пустой жизни и своего паскудного дела, требующего постоянной осмотрительности, а значит, безжалостного отношения ко всему человеческому от мала до велика. – Загонишь ты меня в Сибирь. Только не сомневайся, - предупредил угрожающе, - вместе покатим, я тебя не оставлю. Русским языком сказал: «всех родственников, что поблизости!». Или тебе надо было на твою татарскую бормотню перевести? Так я не умею. Зато не разучился, - пригрозил ещё, - рапорта писать. И Кравченко поможет, он слышит. – Приказал коротко: - Немчурёнка тоже волоки сюда. Пускай здесь подохнет, не твоё говённое дело! Твоё дело – выполнить приказ! Да стой ты! Не ерепенься! Дело общее делаем, не залупайся, чего куксишься-то? Знаешь ведь, что я прав, - смягчился на своего подручного, решил на всякий случай задобрить: - Иди, пожри чего, достал я тут у одних знакомых. И выпить есть. Десять минут на всё, и в дорогу! И уж давай без размышлений. Приказ есть приказ! Его надо выполнять без всяких там «я думал», «я разомлел», «меня сморило», «я пожалел», тогда не придётся дёргаться зря. Вернёшься, быстренько загрузимся и отчалим восвояси. Тем более что все командировочные пропили, жрать не на что купить. Приедем, гульнём! Что нам, впервые? Иди давай, заправляйся на дорожку. Кравченко?

- Ну? – ответил тот из кустов.

- Когда ты, наконец, научишься отвечать по уставу? – взъярился лейтенант. – Разведи этих по камерам в разные концы, чтобы не сговаривались. Ну и корова! – это он о Варе. – Титьки-то! Погоди, молодка, подоим, не дадим молочку свернуться, дай только стемнеет, прохладнее станет. Тебе же самой хочется, правда, милёнка? – спросил ёрнически. – Посмотри на меня. У меня есть чем, не обижу. – Приказал: - Давай лезь. Ну и жопа! Мать честная! Сколько ею фрицев можно было передавить, а ты с одним не справилась, дура.

Послышался звонкий шлепок и следом мат лейтенанта.

- Ну, погоди, стерва! Я обязательно займусь твоим воспитанием по холодку.

Видно, Варвара врезала в ответ ухажёру, и тому не понравилась такая фамильярность. А вот и её голос, усталый и просящий:

- Займись, делай что хошь, только сына не трожь, пущай с бабкой останется, что тебе от него толку? Богом заклинаю, не надо мальца сюда, что он вам сделал, несмышлёныш? Какая вам от него вражда? Скажи татарину, пущай оставит в деревне. А со мной делай что задумал, прости, что ударила невзначай. Не подумала, ненароком вышло.

Ей ответил злой голос лейтенанта:

- Давай, давай лезь, блядина! Забудь про своего выродка. Эй, волоки её.

Послышались шум, перестукивание каблуков о железо ступенек и глухие тяжкие всхлипывания Варвары, никак не ожидавшей, что её вина ляжет таким же взрослым бременем на её безвинного малого сынишку.

- 18 –

Владимиру можно было уходить. Он узнал всё, что его интересовало и даже больше того. И ничем не мог помочь узникам передвижного каземата. Через 10-15 минут Шакиров тронется за сыном. Судьба учительницы Владимира не трогала. Надо было задержать, отсрочить поездку тюремщика. Но зачем? И как? Последнее проще. Владимир вытащил из-за голенища сапога узкую финку в кожаном чехле, обнажил её и с силой вдавил в переднюю шину чуть повыше обода. Когда высвобожденный воздух благодарно зашипел, он проделал ту же манипуляцию с одним из задних колёс. Теперь у него есть верных полчаса, если Шакирову удастся просто поменять колёса, и не менее часа, если он будет клеить камеры. Бегло осмотрев автомобиль, Владимир не увидел запасных колёс. Значит, скорее всего, у него есть час. Но зачем? Пока не знал.

Пошёл не в сторону вокзала, а по дороге на площадь. Ноги сами несли его туда, пока голова додумывала «зачем и как», переваривая услышанное. Мозг уже дал команду нужным органам на необходимые действия в связи с воспринятой сверхсрочной информацией и только не успел или не захотел вывести её на внешнее сознание, чтобы не было потери времени на лишнее обдумывание и обмусоливание, совсем не исключающие выполнение, а только тормозящие его. Потому и вели теперь Владимира ноги на площадь перед вокзалом, там таится самое прямое и быстрое решение одолевающей всё тело задачи спасения маленького Вити. Мозг-компьютер сам включил необходимую ячейку памяти, в которой запечатлелся стоящий на площади БМВ, дал команду ногам и теперь двигал всё тело, пока Владимир соображал на ходу, зачем он туда идёт, и что будет делать. Он осознал это полностью только тогда, когда оказался совсем рядом с мотоциклом, а перед тем ещё успел непроизвольно подобрать по дороге подходящую проволочку и щепки для самодельного ключа зажигания.

Как и должно быть, БМВ стоял на месте, и рядом никого не было. Не медля, не сомневаясь и не отвлекаясь на оглядки, Владимир со знанием дела изогнул проволочку и вставил её вместе с тонкими щепочками в замок зажигания, и они сработали. Стартёр включил не остывший на жаре двигатель с двух качков педали – хороший, видно, хозяин, следит за техникой. Тем лучше, пусть примет благодарность и простит за вынужденный угон любимца, нельзя без этого, никак нельзя. Не взял бы, если бы понадобилось для собственного спасения, а не для спасения сына. Тут уже все нити совести повязаны, все сдерживающие доводы запечатаны. А может быть, и для себя бы взял, кто знает? Другая ситуация, другие мысли, другие импульсы, другие оправдания. В общем, прости, хозяин!

Владимир уже порядком подзабыл технику вождения тяжёлых мотоциклов с коляской, в седло которых последний раз садился в Берлине более двух лет назад, и потому вначале по площади, из осторожности огибая её, и по улицам города двигался сравнительно медленно. Такая езда, к тому же, не привлекала излишнего внимания встречных, привыкших уже к военным мотоциклам и провожавших его равнодушными взглядами. Хуже пришлось водителю, когда он выбрался из города на знакомую разбитую полевую дорогу и попробовал прибавить скорость. Неровная разъезженная широкая автомобильная колея с попеременными провалами и колдобинами требовала постоянного маневрирования, и машина строптиво вырывала руль, подбрасывала коляску или, взбрыкивая, старалась перевернуться через неё при каждом неосторожном резком крутом повороте на скорости. Пришлось умерить своё нетерпение и приспосабливаться к умной машине, от которой, а не от него, сейчас зависело всё. Но когда забытые навыки вождения окончательно вспомнились, БМВ смирился, и они слаженно рванули, оставляя густой пыльный шлейф, накрывающий под ветром края желтеющих нив.

За рулём и время пролетело незаметно, и мысли прояснились, и настроение улучшилось, и поверилось, что всё будет «о кей», как говорил некстати вспомнившийся капитан-американец, заславший его по воле всевышнего в эти славянские дебри за сыном Виктора, теперь его сыном. Вот и знакомая панорама злополучной и чем-то родной теперь деревеньки, прикрытой синеющими вечерними тенями от быстро падающего за горизонт обессиленного и почти истлевшего от жаркого дневного горения бледно-жёлтого солнца. Чтобы не баламутить жителей, вероятно, и так напуганных нерусской бандой похитителей председателя и Вари, Владимир поехал не так, как ехали с Варей через всю деревню и мимо её центра с конторой, а в объезд, через взгорок за кустами, где сохранились остатки вырытых военных укрытий и могил одновременно. Подумав ещё, он решил вообще оставить мотоцикл на взгорке в кустах, надеясь, что за короткое время, нужное ему, никто на него не наткнётся, а к самому дому Вари идти пешком, по возможности таясь.

Загнав машину в густой орешник, он слегка закидал её сломанными ветками, снял гимнастёрку и фуражку, надел неприметный лёгкий свитер, что был в мешке. Попутно обнаружил, что из того исчезли последняя банка тушёнки и бутылка французского коньяка – «смершевец попользовался, ворюга!» - но пока было не до этого, дьявол с ним, может, потому и отпустил, что сработали остатки совести, взбаламученные виной за это воровство. Бросил мешок в люльку и пошёл, маскируясь, к концу улицы, выходящей из села в поле. Так не придётся идти мимо сельского магистрата и усадьбы председателя да и большей части домов деревни, а значит, будет меньше любопытных и насторожённых глаз, вовсе не нужных ему.

Так оно и оказалось. До самого дома Вари он прошёл вдоль одной стороны улицы близко к заборам почти незамеченным, если не считать двух женщин, промелькнувших в глубине своих дворов и не обративших на него особого внимания. Всё как вымерло. И даже окна многих домов, несмотря на неокончившийся день были запахнуты резными раскрашенными деревянными створками, как у шкафов, маскируя их под нежилые, не желающие иметь ничего общего с тревожным миром, где произвольно правит орда с голубыми петлицами и околышами фуражек.

Калитка с проволочными петлями валялась на земле, ворота были настежь раскрыты, на пыльной земле хорошо сохранились узорчатые следы шин студебеккера, въезжавшего во двор. Эти открытые ворота и сорванная калитка придавали двору зловещие черты запустения, теперь уже неизбежного. Тишина и безлюдье усиливали впечатление. Дверь в дом была приоткрыта. Владимир огляделся, не заметил наблюдающих и быстро вошёл в дом, прикрыв дверь за собой. В доме тоже было пронзительно тихо. Слышалось только назойливое жужжание то ли мухи, то ли пчелы, то ли ещё какой летающей твари, методично ударявшей всем телом по стеклу в стремлении во что бы то ни стало выбраться на волю и не желающей смириться с тем, что стала вечной узницей, хотя воля вот она, видимая, но не осязаемая. Он знакомо прошёл в комнату матери Вари, дверь в которую тоже была растворена. Мать сидела поперёк кровати, скособочившись и неловко привалившись к стене, упираясь затылком в дешёвый, грубо и ярко размалёванный, матерчатый коврик с целующимися лебедями в окружении жёлтых кувшинок на сине-голубой в более светлых разводах воде. Глаза матери смотрели на Владимира спокойно, но не видели его. В них навечно запечатлелся насильственный увод дочери. Больше они уже ничего не видели и не увидят. Мать была мертва. Подойдя и пощупав шейную и височную артерии, ощутив уже холодное тело, Владимир убедился в этом. В любых несчастьях детей больше всех и тяжелее всех страдает мать. А этой довелось настрадаться безмерно: пропажа мужа на войне, постыдная связь дочери с немцем, отчуждение деревенских, ненужное рождение внука-получужака и арест дочери. Бедное сердце не выдержало мук своих, дочерних и будущих внуковых, перетрудилось и заглохло. И, наверное, к лучшему. Получивший взбучку Шакиров забрал бы и её, и внука. Лучше смерть в родном доме, чем на этапе в загаженном тюремном вагоне. Где же Витя? Владимир не стал тревожить упокоившееся тело несостоявшейся тёщи, оставив его на попечение сельчан, справедливо подумав, что они лучше знают, как её собрать в близкую дорогу так, чтобы не перепутать двери в рай и в ад. Он бросил последний взгляд на старую женщину, эгоистично порадовавшись, что забота о ней свалилась с его плеч на божьи, прикрыл дверь и пошёл туда, где он совсем ещё недавно принял любовь её несчастной дочери. И в эту комнату дверь была открыта настежь. Первое, что он увидел, был малыш, недвижно лежащий на знакомой кровати с шишаками, свернувшись клубочком, спрятав голову под руку так, что видна была только нижняя часть грязного лица, вся в разводьях слёз и соплей. Неужели и он? От нестерпимой мысли сердце замерло, пока он осторожно опускался у кровати на колени, стараясь заглянуть в лицо малыша ближе, ощутить его родной живой запах и лёгкое дыхание. Облегчённо увидел, как менялось лёгкими гримасами бледное лицо, отражая сон, в котором продолжалась и разлука с матерью, и неподвижность бабки, и обида на страшных военных, от которых он не ждал её, потому что немыслимо, чтобы военные были злыми, ведь отец у него военный, скоро приедет, и всё будет так, как было с мамой. Лучше бы ему тоже не просыпаться. Владимир тут же прогнал страшную свою мысль, легонько тронул приёмного сына за руку, снимая её с закрытого лица и боясь напугать резким движением. Но тот не хотел просыпаться, сопротивляясь и глубоко забывшись в не отпускающем тяжёлом сне-были. Пришлось потрясти за плечо резче, пока Витя не открыл глаза. Открыл он их не по-детски, разом, будто и не спал, округлившиеся с ужасом, смотревшие со страхом на него, потом узнал и стремительно ухватился за спасительную шею, подавшись всем вздрагивающим от неудержимых рыданий тельцем, тёплым и безмерно родным. Владимир ощутил на щеках, подбородке и шее, куда приткнулся в поисках защиты и утоления горя маленький нос, обильные слёзы, и сам заплакал скупыми редкими слезами впервые в жизни, не сдерживаясь, облегчённо, как будто что-то растворилось в его замкнутой душе и отлетело. Успокоенность, нежность и щемящая боль окутали всё тело, пробегая волнами по груди и спине, расслабили, и он ощутил невообразимое облегчение и безмерную силу. А ещё тихую радость от вновь обретённого сына, маленького человечка, которому он очень нужен, а это немало, если не всё для любого живущего, а не просто удобряющего землю.

- Ну, что ты, маленький! – уговаривал он сына срывающимся голосом. – Успокойся, хватит плакать, ты ж мужчина.

- Ма-а-а-ма уе-е-ха-ла… хочу-у к ма-ме, - рыдал малыш.

Что ответить? И как? Врать нельзя и правды не объяснишь. Малыш не поймёт злых игр взрослых, разнимающих детей и матерей непонарошку.

- Видишь? Я с тобой. И всегда буду, - обнадёжил мальчика Владимир. – Теперь всегда будем вместе. Не плачь. Давай умоемся, оденемся, и я тебя покатаю на машине-мотоцикле, - отвлекал он малыша от горьких воспоминаний. – Хочешь покататься?

- Хо-о-о-чу, - всё ещё всхлипывая, ответил Витя, отодвигающий своё горе перед перспективой прокатиться на машине с отцом. – Мы к маме поедем? – уточнил на всякий случай.

Он недалёк был от истины, не зная и не понимая ещё, что как и названый отец стал отныне изгоем разодранного и запуганного общества, слабо и неохотно колыхающегося от многочисленных выдираний из него живой материи и тут же спешащего заживиться вновь в смирительной неподвижности и равнодушии.

- Кушать хочешь? – не ответил Владимир о маме.

- Нет. Поедем скорее, - торопил Витя, ему тоже не хотелось оставаться в доме, где нанесена была самая глубокая обида.

- Хорошо, хорошо, - согласился Владимир. – Только надо умыться и собраться. Нельзя же ехать грязным и неодетым.

- Почему?

- Потому что над нами ребята смеяться будут. Скажут, на поросят похожи.

- Ладно. Тогда пойдём на кухню.

- Нет. Мы пойдём к колодцу и будем мыться из ведра, как большие.

Владимиру очень хотелось скорее увести сына из дома, где лежала мёртвая бабка, пока тот не вспомнил о ней в счастливом неведении, что люди могут уснуть навсегда.

- Ты знаешь, где лежат твои рубашки и штаны? – спросил он перед тем, как уйти. – Где их мама положила? Покажи мне.

Малыш показал всей рукой на грубо сколоченный сундук в углу, накрытый самодельным лоскутным покрывалом с накиданными сверху на него какими-то вещами.

- Вот молодец! – похвалил Владимир. – Сейчас посмотрим, что у нас есть.

- Когда мы поедем? – торопил Витя.

- Сейчас, сейчас, - успокаивал Владимир. – Я же сказал: умоемся, оденемся и поедем на маленькой быстрой машине. Далеко, далеко, где паровозы ходят. Ты знаешь, что это такое?

- Не-а.

- Скоро узнаешь, - пообещал Владимир.

Он торопливо рылся в сундуке, выбрасывая на кровать рядом с Витей всю его залежалую чистую одежду, среди которой много было ещё не ношеной, пока не выбрал короткие полотняные штаны на лямках – длинных не было вовсе, такую же рубашку с длинными рукавами и вышитым стоячим воротом с одной пуговкой, единственную майку и трусы, сильно пострадавшие от долгого ношения и частой стирки. На самом дне сундука обнаружил совершенно новые твёрдые коричневые сандалии и две пары белых носочков с голубой каёмочкой, явно девчачьих. Подумалось быстро, что ноги сын в новых сандалиях непременно сотрёт, но другой обуви на виду не было, да и ходить-то им много не предстоит, и нет времени для поисков. Настойчиво подгоняла мысль, что Шакиров уже справился с проколами, торопится сюда, и мысль эта, стрелой пронзающая мозг, мешала сосредоточиться. Главное – скорее выбраться отсюда.

- Всё. Это мы возьмём с собой к колодцу, умоемся и наденем. Пойдём?

- Пойдём. Ты меня понеси, - попросил Витя, вспомнив их недавнюю прогулку к речке.

- С большим удовольствием, - согласился Владимир.

Он уже привычно подхватил сына вместе с отобранными вещами в одну охапку и быстро пошёл к колодцу. Там умыл его, а заодно и себя, отобрал в запас кое-что из детской одёжки, облегчённо вздохнул и огляделся, как это бывает, когда покидаешь навсегда или надолго место, где был счастлив хотя бы немного, и попросил Витю:

- Ты посиди здесь ещё немного, я на чердак сарая слажу. Там мои вещи остались. Возьму их и быстро вернусь, хорошо? Только не уходи никуда. Смотри за мной, я быстро.

- Я тоже хочу с тобой на чердак, - попросился Витя, боясь снова потерять отца.

- Лучше посиди, - уговаривал Владимир. – Один я скоро, и тогда мы поедем. Посидишь?

- Ага, - вынужден был согласиться Витя. – Я смотреть буду, чтобы ты не упал.

- Смотри, маленький. Это так трудно – лазить по лестнице.

Владимир, спеша, вскарабкался на чердак, вскрыл тайник, не пряча больше его тайны, побросал в вещмешок всё, что там было, и так же торопливо спустился вниз, опасаясь, что мальчуган расплачется или, ещё хуже, убежит в дом к мёртвой бабке. Но тот сидел смирно на скамеечке рядом с ведром, болтал короткими ножками, обутыми в новые носочки и сандалии и внимательно наблюдал за отцом. Не потерять его для Владимира было самое главное, и ради этого он согласен на всё.

- Видишь, как я быстро. Правда? – подошёл он к мальчику.

- Да, - ответил тот и похвастал: - Я тебя всё время видел, даже не моргал.

Владимир понял его опасения, слегка задохнулся от недоверия мальчугана, сглотнул подступивший ком, снова подхватил Витю на руки и пошёл от дома в огород.

- Теперь мы пойдём к нашей маленькой машине, которая нас уже заждалась в кустах, - говорил он, стараясь отвлечь малыша от оставляемого дома. – Ты знаешь дорогу через огород к лесу? Ходил когда-нибудь с мамой или бабушкой?

- Нет. Там нет дороги, - предупредил маленький хозяин, теряющий свою усадьбу.

- А мы всё равно пойдём, - заверил его старший.

Держа мешок в одной руке, а сына в другой, он пошёл прямиком через увядшую ботву ещё неубранной картошки, придерживаясь ближе к разделяющему пьяному плетёному забору, вдоль которого буйствовали высокие заросли одичавших малины и смородины, почти скрывавшие двор от соседей. Тропы на зады и в самом деле не было. Пришлось в ограничивающем огород сзади ещё более ветхом плетёном заборе выломать дыру. Он не жалел, что рушит сильно и неряшливо, всё равно дом и усадьба никогда больше не увидят ни хозяйки, ни молодого наследника, а уж тем более его приёмного отца. Сюда дорога заказана.

Выбравшись на взгорок, они оказались почти у спрятанного мотоцикла, и если бы Владимир не знал, как близко от двора Варвары он его оставил, то пришёл бы туда этим же путём.

- Смотри, вот и наша маленькая машина, в кустах ждёт, - показал он Вите. – Видишь?

- Ой, какая маленькая, - удивился и обрадовался тот. – И кабинки нет. Как мы поедем? И руля нет.

- Сейчас всё найдётся, - успокоил Владимир. – И поедем. Ты такой не видел ещё?

- Нет, - подтвердил малыш. – Я только «варвару» видел, с мамой ездил. – И сразу же осведомился: - Мы к ней поедем? Да?

Владимир не стал уточнять, куда они поедут, не хотел обманывать малыша, хотя, в принципе, никакого обмана не было бы и в утверждении, ведь поедут-то они точно туда, где мать. Но не к ней. Малыш тонкостей таких не понимает. Лучше бы им её не видеть, да и ей их тоже.

Он вывел мотоцикл на дорогу, уложил мешок в коляску и усадил туда же сына, подхватив под мышки.

- Оп-ля! Вот твоя кабина. Ну, как? Удобно?

- Ага. А ты где? – заинтересованно спросил Витя, всё ещё боясь снова остаться один.

- А я вот тут рядом, - он сел в седло. – Видишь моё сиденье? А вот и руль. Сейчас мы её заведём. Раз, два, зарабо-отала-а!

Он укрыл сына по грудь брезентовым чехлом, оказавшимся в коляске, и тихо стронул мотоцикл с места, стараясь выбраться из поля зрения деревни на малых оборотах, чтобы не привлечь чьего-либо внимания рокотом мотора. Удалось ли это – неизвестно, только быстро перестало волновать. Хотелось скорее добраться до станции. Вскоре они выехали на основную дорогу, уже знакомую до мелочей, и поехали резвее, однако, не очень. Владимир боялся за мальчика: могло продуть или нечаянно выбросить из коляски на какой-нибудь колдобине. Витя сидел напряжённый, вцепившись в борта побелевшими руками, ещё не освоившись с новым транспортом, так близко и скоро набегающей дорогой и мелькающими рядом тёмными кустами, нередко цепляющимися за коляску.

- 19 –

Всю обратную дорогу Владимира мучила одна мысль. Она обволакивала мозг, сбивая внимание и отвлекая и от сына, и от дороги: как объяснить появление Вити Марлену, а при случае – и смершевцу. Последнему, пожалуй, потруднее. Сопоставив факты исчезновения мотоцикла, если хозяин достаточно быстро и активно всполошится, а одновременно с ним – Владимира и мальчика, можно, не особенно напрягаясь, вычислить двойного вора, если установить к тому же, что все трое были вместе. Значит, они обязательно должны вернуться на вокзал порознь. Скорее всего - во всяком случае, это надо предполагать - его всё же видели в деревне. Однако видели военного и, вероятнее всего, не узнали издали, но при интенсивной подсказке узнают точно, даже если не видели, и если лейтенанту очень захочется. С сыном показываться смершевцу ни в коем случае нельзя. Не хотелось бы и Марлену, но как? Особенно теперь, когда тот напуган коротким заключением или злоключением, как ни называй, что загнало в него страх. Рубец остался в трусливой душе приятеля надолго, может, на всю жизнь. От него тоже нужно ждать опасности, если он вдруг догадается, чей это сын. Предаст, чтобы обезопаситься от повторного жуткого приключения. А он может догадаться, если узнает, что сын Вари пропал, и сопоставит отлучку Владимира и его недавнюю ночёвку у опальной матери.

Так и не решив, что делать, Владимир свернул у пригородных густых кустов бузины на еле заметную дорогу, закамуфлированную старыми листьями и сухими обломанными ветками, и, проехав метров 100, остановился у большой приметной берёзы, обезображенной чуть выше человеческого роста густо-коричневым целебным наростом. Увидев его, подумал: «Вот как случается в живой природе: одному – боль, другому эта боль – исцеление. Как же не быть злу?»

- Посиди, - попросил Владимир сына, - я сейчас спрячу свои игрушки, чтобы не отняли злые дяди, и мы опять поедем.

- А они там, куда мы едем? – обеспокоенно спросил малыш, напуганный такими дядями.

- Там тоже есть, - честно ответил Владимир, - везде есть. Но ты не бойся – я с тобой.

Вытащив нож-финку, он выкопал в лёгкой почве под берёзой, замершей над ним от доверенной тайны, яму, снёс к ней закатанные в бельё и бумагу экспроприированные ценности, «вальтер» и фото Виктора, хотел было закопать, но побоялся сырости, хотя и не думал оставлять их в земле надолго. Вернулся к мотоциклу в поисках чего-либо гидроизолирующего, нашёл свёрнутую и перевязанную камеру, которую и использовал, разрезав ножом, для клади, снова мысленно попросив прощения у хозяина мотоцикла.

Въехав в город, он, не доезжая двух кварталов до вокзала, свернул в глухую разрушенную улочку, проехал немного и завернул в какой-то двор, отгороженный от улицы полуразрушенным каменным забором. Дом во дворе зиял пустыми глазницами и был завален почти до окна первого этажа обломками кирпичей. То, что надо.

- Приехали, - сообщил Владимир пассажиру, высадил его и протянул свою надёжную руку отца.

- Теперь мы пойдём с тобой на вокзал, - объяснил дальнейший план действий, - там подождём немного и поедем на поезде, когда он приедет к нам. Ты не ездил на поезде? Посмотрим рельсы. Пойдём, малыш, - увлёк его за собой, впервые стараясь соразмерять свой мужской шаг с его детским ковылянием.

- Куда поедем на поезде? – добивался конкретного ответа Витя. – А где мама? – не забывал он главного для себя.

Эти парные вопросы больно ударяли в сердце и в голову, а он мог ответить только на один. Надолго ли хватит такой недетской игры?

- Ты видел паровоз? – спросил, отвлекая.

- Нет.

- Это такая большая-большая машина…

- Больше «Варвары»?

Опять кольнуло, опять он натыкался на главный для мальчугана вопрос, на который взрослый знает ответ, но ответить не в состоянии.

- Больше, - всё старался Владимир уйти от главного ответа. – А к ней прицеплено много-много домиков на колёсах, и все тянет машина. А колёса у неё бегут по двум железным длинным-длинным… - он никак не мог найти сравнения, понятного сельскому мальчику, - …тонким железным брёвнам, которые называются рельсами. Машину топят дровами…

- Как «варвару»?

Опять. Короткая память малыша, не изувеченная ещё облегчающими увиливаниями, опиралась на два главных события в его начавшейся жизни: на Варвару-мать и «Варвару»-машину, и бесполезно было заговаривать ему зубы, отвлекая память, она всё равно возвращала к основному, жизненно важному.

- …а из трубы у неё идёт дым, - продолжал гнуть своё Владимир, - и она гудит. Мы сядем с тобой в один из домиков и поедем. Хочешь?

- А мама? – настойчиво загонял сказочника в угол малыш.

Как ни крути, а с мамой надо как-то договариваться. Иначе покоя и доверия не будет. В конце концов, легко сорваться, устав уклоняться от ответа, и ответить грубо, создав в дружбе трещину, которая не залечивается: детские обиды, как и собачьи, помнятся долго, рефлексивно. От недостатка опыта им ещё нет меры, каждая – тяжкая, потому и вспоминаются, не оцененные вовремя, даже в глубокой старости. Неверно, что детская память коротка. А что может быть обиднее отлучения от матери? Владимир же невольно стал последним в ряду обидчиков, никак не желавшим почему-то попасть с Витей к маме. Всё другое для малыша пока непонятно и не имеет значения. По-честному с ним не объяснишься, рано, завязнешь в его «почему». Надо пока врать. Когда-нибудь обо всём, что случилось сегодня, они поговорят как надо, а пока следует вскрыть нарыв, пусть болячка рубцуется временем, и чем раньше, тем лучше для обоих.

Они остановились. Владимир, собравшись с духом, начал операцию:

- Витя, ты видел, как мама уехала?

- Ви-и-и-иде-е-е-л…

Витя как будто ждал этой минуты и горько громко разрыдался, сотрясаясь всем своим хрупким тельцем, отстранённо стоя рядом и не поднимая головы. Владимир взял его на руки, поставив мешок у ног, и осторожно поглаживая сына по голове и спине, слегка прижал его к груди, не мешая целительным слезам. Сын не сопротивлялся, но и не отвечал на ласку, в одиночку ещё раз переживая свою разлуку с самым дорогим для него человеком. Зарёванное лицо оставалось скованным, отстранялось от груди отца, а мокрые глаза стали угловатыми и ничего не воспринимали вокруг, не замечая любопытных взглядов прохожих. Стресс был несоразмерно велик для маленькой души. Но что делать? Нельзя, чтобы она закаменела. И потому Владимир продолжал резать по живому, освобождая неокрепшую душу от непомерной тяжести и затаённости.

- Что ты видел? Расскажи мне, - требовал он.

Сквозь спазматические рыдания и судорожные всхлипы малыш бессвязно выдавливал из себя отдельные слова и недоделанные фразы.

- На маши-и-не… Закры-ы-тая…сверху-у-у… С дядя-я-ми… С ружьями-и… все-е-е… Они держали-и-и… ма-а-а-му-у-у… Пла-а-а-кала… и… и я-я-я…

- Она что-нибудь говорила? Вспомни! – не отставал палач-хирург.

- Она крича-а-ла… Жди папу…

Владимир крепче прижал Витю. Молодчина всё же Варвара! Хотя, может быть и скорее всего – наверняка, кричала она так, чтобы как-то успокоить сына, а не потому, что верила во Владимира, не могла не помнить «чёрной кошки», пробежавшей между ними при расставании. Может, всё же верила? Верила в обещание честного человека, каким он ей показался. Не зря же сравнивала со старшим Виктором. Конечно, кричала, чтобы успокоить сына, и всё же озарённо в трудную минуту свою знала, что названый отец не оставит сына. В точку попала. Стало легче объясняться с Витей. Есть зацепка, оставленная Варей, несостоявшейся, слава богу, что там скрывать, женой. Хорошо, что не по его вине, совесть чиста, а на душе всё же тяжело и гадко, будто он виноват во всём, что случилось. Виноват за старшего Виктора. Виноват, что не стал ей мужем как обещал. Виноват перед маленьким Виктором, что не уберёг матери. Очень хотелось, чтобы не было Шакирова, не было всего, что случилось, а он бы жил с ними, двоими, в их доме, в их нелепом селении с какими-то непонятными заскорузлыми людьми с печатью надломленности на скорбных лицах, боязни и безысходности в согнутых фигурах. Обвыкся бы и с Варей, и с ними, и с их жизнью. Только бы не плакал малыш у него на груди, смачивая жгучими слезами пыльную гимнастёрку. А как же Германия? Задание? Неутолимое желание вернуться на Родину? Нормальная жизнь в любимом навеки Берлине? Он забыл обо всём этом, стал вдруг забывать. Сердце защемило от неожиданного предвидения, что не сохранит он при себе Витю, сына Виктора и своего сына, потеряет. Только бы не смерть! Зачем эта мысль, зачем это предчувствие теперь? Опять Всевышний напоминает ему о неведомом предназначении, не велит испытывать судьбу, уготованную им давно и навечно. Надо собраться, а то мозги полезли набекрень, размягчённые жалостью. Он слегка отстранил сына и внимательно посмотрел в его заплаканные, но уже оживающие глаза, пытаясь разгадать в них их общую судьбу. Опять сердце пронзила неодолимая нежность и любовь к мальчику, и он знал, что не расстанется с ним ни за что и никогда, чего бы это ему ни стоило.

- Вот видишь? – подтвердил он слова матери. – Я и вернулся, как она сказала. И мне она тоже сказала: поезжай и забери Витю, он ждёт, пока я буду далеко-далеко работать в командировке, в другой далёкой деревне, там надо помочь убрать урожай. Как кончится там работа, так её и отпустят к нам, а мы её будем вместе ждать. Будем?

- Да-а, - недоверчиво согласился малыш.

Он уже только редко всхлипывал, устав от обессилившего его плача. Владимир поставил его на землю, достал платок и тщательно вытер слёзы и сопли, обильно смочившие лицо сына так, что оно после основательной утирки заблестело и порозовело.

- Мы теперь с тобой всегда вместе будем, - пообещал он ещё раз. – Как мама велела. Так?

- Так, - легко и успокоенно согласился сын, почти освободившийся от выплеснутого наружу недетского горя.

- Ну, тогда пойдём дальше, - предложил отец, и они снова пошли рядом, широко шагая и семеня в свою общую жизнь, двое мужчин. Один - уже достаточно взрослый, познавший всё, кроме главного – любви, и обретающий её в этом мальчугане. Другой – только зарождающийся и рано познавший людскую жестокость, с неизгладимым ранним шрамом на мягком детском сердце, укоренившим вечное недоверие к людям, кем бы они ни были. Два сумрачных нерадостных мужика, спаянных: один – долгом, другой – горем. Взаимная приязнь и любовь ждали их ещё впереди, если им удастся всё же преодолеть недосказанность сегодняшнего дня. Пока шли вместе, держась за руку и в то же время порознь, каждый со своими мыслями. Владимир думал, что с вопросами «где?» вроде бы покончено, настала череда «почему?», и к ним надо готовиться загодя, они посложнее. Малыша же ещё не отпустила обида на названого отца, затаившаяся, может быть, надолго, до всех ответов на «почему?», и он вяло брёл, зеркально отражая промытыми глазами никогда не виданные большие дома и пробегающие мимо грузовики.

- 20 –

Так, молча, вместе и порознь, они вышли на привокзальную площадь, которая с накрывающей вечерней прохладой и близким прибытием поезда несколько оживилась. Особенно вблизи пивного ларька и у входа в столовую. Больше народу стало и у здания вокзала. Надо было, наверное, покормить малыша, да и самому подкрепиться, мешок-то пуст стараниями смершевца, в дороге нечего будет есть. С собой тоже надо что-то взять, вряд ли что осталось и у Марлена.

- Витя, ты хочешь кушать?

- Не знаю, - неопределённый ответ означал, что мальчик всё ещё не готов был идти на мировую, сопротивляясь соблазнам.

- Значит, хочешь! – решил за него всё всегда знающий старший. – Пойдём вон в тот домик, там нас покормят.

В тесном зале столовой было душно и людно. Преобладали мужчины разного калибра. Кое-где на столах виднелись бутылки с водкой. Слышны были громкие вскрики и потуги на пение. Одолевали мухи, обильно усеявшие потолок и когда-то белые отдёрнутые занавески на белых шнурках, почерневших посередине. На их счастье шумная компания, с грохотом отодвигая тяжёлые табуреты и опрокидывая пустые бутылки под столом, довольная, направилась к выходу. Володя и Витя присели к освободившемуся столу. Было очень грязно и на столе, и под столом. Подошла пожилая равнодушная женщина неопределённых лет в белой косынке и с выпирающим животом, прикрытым грязным фартуком, казалось, что и под фартуком так же грязно. В замедленном темпе унесла грязную посуду в распахнутую дверь кухни, откуда несло перегорелым жиром и подгорелой картошкой, доносились шипение и шкварчание с бульканьем. Потом вернулась, без предупреждения привычно сдёрнула тоже бывшую когда-то белой скатерть, стряхнула с неё остатки на пол, перевернула уж в который раз, наверное, другой стороной и вновь накрыла стол. Касаться скатерти руками не хотелось. Управившись с нехитрой подготовкой, официантка спросила:

- Чего вам? – Скороговоркой добавила: - Есть борщ, котлеты, картошка жареная, салат из капусты, компот, чай, блины.

Владимир не знал, что он сможет съесть в таких условиях, опасаясь, что еда будет под стать обстановке, хотя выбирать-то было не из чего.

- Дайте нам картошку, - решил, поколебавшись, - по две котлеты, по два стакана компота и блины. Они с чем?

- Блины как блины. С маслом, - сердито ответила официантка.

- Давайте.

- Водки дать?

- Нет, что вы! Я же с сыном.

- Как хочешь. Я ж тебе предлагаю, а не сыну. Будешь? – настаивала искусительница со смазанным животом.

- Нет-нет, не надо, - решительно отказался Владимир.

Она, недовольная, ушла на кухню и довольно быстро вернулась с заказом. Как ни странно, еда оказалась вкусной и чистой. Если бы не мухи, было бы совсем терпимо. Ели алюминиевыми ложками из алюминиевых мисок. Витя съел котлету, поковырялся в картошке и выпил оба стакана компота, оставив на дне нетронутыми чёрные сухофрукты. «И то хорошо!» - решил Владимир.

- Поел? Ещё хочешь? – спросил он у сына.

- Да. Нет, - коротко ответил тот в последовательности заданных вопросов.

- Тогда пойдём к поезду.

Владимир расплатился с официанткой, оставив ей сдачу на чай и не получив благодарности, и они вышли на свежий воздух. В привокзалье ожидающих стало ещё больше. Сгрудившись, они занимали всю околовокзальную часть площади, готовые при первом гудке ринуться на штурм вагонов. Сидели на чём можно: и на чемоданах, и на мешках, и прямо на земле, подстелив тряпки и мешки, а то и так. Сухая, пересушенная земля не приставала к одежде. Владимир с Виктором шли по краю сидящих по направлению ко входу в вокзал. Оставалось всего-то с сотню метров, а подходящей версии появления с малышом так и не находилось.

Занятый нерешённой проблемой Владимир и не заметил, как и откуда перед ними вдруг появилась девчушка, примерно однолетка с Витей, с белокурыми локонами чуть ниже плечиков и такими ясными и сияющими голубыми глазами под пушистыми ресницами, что показалось, будто ангел спустился к ним. Впечатление усиливала большая жёлтая груша с крохотными капельками холодной воды или божьей росы на глянцевитой кожуре. Девочка протягивала грушу Вите, а тот, насупившись, смотрел на оба чуда недоверчиво, не решаясь дотронуться до неожиданного дара. Владимир подивился неземной красоте девочки, одетой, как нарочно, в голубое платьице с крупными белыми горохами и в жёлтые туфельки с белыми носочками, и, уже ища, откуда она взялась, невольно произнёс вслух запоздало:

- Красавица!

Запоздало потому, что сказал это, когда глаза его ушли от девочки и встретились со встречным взглядом матери, сидящей невдалеке на краю большого чемодана и очень похожей на свою дочь и локонами, и глазами, и приветливостью, что излучали обе, даря людям радость своей внешностью. Молодая женщина, возможно чуть старше Владимира, услышав его восклицание, нечаянно направленное к ней, лукаво переспросила:

- Это вы обо мне?

Он смутился на миг, не поняв ещё, кто же красивее, мать или дочь, и как это все вокруг не замечают этого, занятые суетой.

- Нет… то есть, извините… Я, собственно, о дочери… Но и вы…

Он нащупал, наконец, выход:

- … похожи очень на дочь.

Она засмеялась, оценив его приятную сообразительность. Голос у неё оказался неожиданно глуховатым, грудным и мягким, о таком часто говорят «бархатистый».

- Спасибо, - поблагодарила и объяснила поступок дочери, а вернее свой: А мы видим с дочкой: идут двое чем-то сильно расстроенных мужчин, может быть, даже поссорившихся, вот и решили поправить маленькому настроение. День-то сегодня какой хороший, правда?

- Я бы этого не сказал, - признался Владимир. Для него день был одним из самых ужасных, и он ещё не кончился. Неужели конец дня будет другим? Должен же Бог сменить свой гнев на милость, он же ведь Бог.

- А где же ваша… - начала было женщина, но Владимир быстро приложил палец вертикально к губам, призывая и жестом, и глазами к молчанию, к табу на её невысказанный, но угаданный вопрос. И она поняла и изменила окончание вопроса: -…ваши вещи?

Он поблагодарил её глазами, кивнул на плечевой мешок, ответил, выводя из неудачного любопытства:

- Вот всё. По-солдатски. Вы тоже едете?

Ясно было, что тоже ждут поезда, не на прогулке же с чемоданами ради хорошего настроения в хороший для них день. А спросил, невольно продолжая несуразно начатый разговор.

- Попытаемся, - услышал неуверенный ответ. – Народу столько собралось, что не знаю, удастся ли нам с Алёнушкой втиснуться в какой-нибудь тамбур. И вещей у нас много не по-солдатски.

Она снова мягко рассмеялась, обозначив на слегка продолговатом лице чуть видимые и притягивающие взгляд ямочки, потом обратилась к мальчику:

- Тебя как зовут, солдат?

Тот наклонил, набычил голову и глухо ответил:

- Витя.

- Славное имя! Возьми, Витя, грушу у Алёны, кушай на здоровье. – Она по-женски взяла инициативу в свои руки. – Иди сюда, садись рядом на чемодан. И Алёнушка тоже.

Тут же обратилась к Владимиру, объясняя своё вмешательство:

- Пусть посидит, отдохнёт, да и неудобно есть на ходу. Не возражаете?

Владимир был только рад:

- Да нет, конечно. Пусть. Вы так добры к нам.

И снова она чуть слышно удовлетворённо засмеялась, усаживая детей.

- Ну, что вы! Погодите, - пригрозила. – Быть может, я что-нибудь выгадываю от доброты своей, а вам и невдомёк. – Добавила, повернувшись: - А вам сидеть не на чем.

- Я постою рядом, - быстро ответил Владимир, и без того стеснённый её неожиданным вниманием.

- И я с вами, а то неудобно как-то, - поднялась мама-красавица.

- Сидите, сидите, - возражал Владимир.

Но она уже встала рядом и будто обдала жаром своего крупного настоящего женского тела с высокой грудью, широкими бёдрами и полными загорелыми ногами и руками. Да и ростом её бог не обидел: была всего-то на полголовы ниже Владимира. Они и не подозревали, что их ауры уже объединились, найдя гармонию, да и не могло быть иначе между двумя такими красивыми и цельными людьми. Сопротивлялся разум, не видя ещё никаких путей к объединению, сопротивлялся невольно, натыкаясь на обстоятельства, отвлечённый в обыденное, удерживающее обоих, хотя они этого и не подозревали.

- А я ведь и вправду стараюсь выгадать, - раскрывала секрет внимания женщина. – И про вещи спросила не зря.

Чуть помолчала и решительно выложила свою выгоду:

- Вы нам не поможете сесть в поезд? А то у меня два чемодана, один – совсем громадный, сумка да ещё Алёнушка. Поможете?

Оказывается, ангел с грушей был подделкой. После её признания сразу стало легче, проще в общении. Он почувствовал обычную женщину, а не богиню, женщину себе на уме, с целенаправленной волей и потаённым земным обаянием, которому приятно подчиниться. В ней была не только красота оболочки, но и обычная бабья немощь перед обстоятельствами, которые она привычно, как все, преодолевала через навязывание своей слабости выбранному для этого мужчине. Теперь с ней можно было говорить на равных. И сразу как озарило! Вот выход! Всё же они обе – божьи посланницы!

- Конечно, - сразу же согласился он. – Что за вопрос! Я буду только рад.

Она благодарно мимолётным прикосновением сжала его руку, а он продолжал:

- Но и мне понадобится ваша помощь. Сразу же предупреждаю: при любом вашем ответе моё согласие – в силе.

Она несколько насторожённо и медленно спросила:

- Что я могу сделать?

Владимир посмотрел на сына. Она опять мгновенно поняла его и обратилась к дочери:

- Алёнушка! Погуляйте с Витей, поезда ещё долго ждать. Только далеко не уходите, ладно?

Та послушно взяла Витю за руку и повела к вокзалу, где какая-то компания под прерывистые и задыхающиеся вскрикивания и всхлипывания гармошки выделывала замысловатые коленца, изобретённые здесь же, очевидно, провожая кого-то и гоня прочь печаль расставания.

Владимир проводил глазами детей и не знал толком, что ей можно сказать и как, чтобы она согласилась на его план и не расспрашивала бы больше, чем он хотел ответить.

- Дело в том, что Витя не мой сын, - начал он с главного.

- Я так и подумала, когда увидела вас рядом.

Она смотрела на него с любопытством, не торопя с разъяснениями. Ему это понравилось. Он уже поверил в удачу.

- Вчера он лишился матери.

- Умерла? – тихо вскрикнула женщина, и глаза её заволокло тёмно-синей печалью.

Нет, он совсем её не знал, чтобы сразу сказать правду и не отпугнуть этой правдой. Поэтому не стал уточнять причин сиротства Вити, а продолжал:

- Я нашёл мальчика одного, в глубоком шоке, и не мог оставить, хотя и был знаком с ним и матерью всего сутки.

А, ведь, правда: прошли только сутки, а сколько же всего снова взгромоздил на него Всевышний, продолжая свои непонятные и довольно болезненные эксперименты. Всего сутки, а он почти женился, сидел в тюрьме, нашёл сына Виктора и стал вдруг отцом этому сыну. Всё, зачем он приехал сюда – побоку. Сейчас он обязан спасти мальчика – сына своего единственного мёртвого друга. Всё остальное – потом.

- Мальчику сейчас нужны особые отношения, - медленно подкрадывался он к своей просьбе, - ласка, чтобы он успокоился, хотя бы на время забыл о матери, а у меня ни опыта, ни характера.

Она быстро и внимательно вгляделась в него, как впитала, верно оценила возраст и потенциальные возможности и отвела глаза, подумав о чём-то своём, мимолётном. Владимир же продолжал с натугой, стараясь неуклюжими от сдержанности словами добиться своего.

- Ему нужен кто-то, кто мог бы заменить мать хотя бы на время, пока не затупится острота потери. Я не могу, - отстранил себя от замены, - не сумею, чувствую, что не получится.

Теперь самое время сказать то, самое главное, для чего он плёл свою жидкую словесную паутину, и да поможет ему Бог!

- Не возьмёте ли вы мальчика под свою опёку? – И тут же смягчил свою наглую просьбу: - Пока. В поезде. Вас он полюбит.

Хотел сказать, что её нельзя не полюбить, но побоялся пошлости, побоялся спугнуть настрой на доверие, возникший между ними.

- Он зовёт меня отцом, так уж получилось, - предупредил дополнительные вопросы. – Настоящего отца он не знает, а я не возражаю. Получается вроде бы и в шутку, а в то же время и всерьёз. Ну, какой из меня отец? – оценил себя низко, облегчённый трудно высказанной просьбой, ожидая ответной реакции.

И опять чуть не добавил, что ему самому ещё нужны ласка и родительская опёка. Но вовремя прикусил язык. Говорить с этой женщиной нужно только о деле. Она повернулась к нему со своей мягкой неотразимой улыбкой и бездонными глазами русской мадонны, не то дарящими, не то забирающими, и согласилась, правда, с поправкой, не имеющей большого значения.

- В отцы-то вы уже годитесь, - и подковырнула подбадривающе, - в какие только – неясно. Есть всякие: и любящие, и равнодушные, и прощающие, и наказывающие, а ещё – убегающие. Вы каким будете? – спросила в шутку. – Ладно. Договорились. Поедем вместе, а там уж как получится. – Забеспокоилась как о решённом: - Не знаю, сумею ли я заменить ему мать даже на это короткое время. Попробую, а вы мне должны помогать, раз назвались отцом. Причём, - уточнила, - отцом должны быть любящим и ни в коем случае не убегающим. Вы куда направляетесь?

- В Минск.

- Вот и хорошо, мы туда же. Поскольку договор мы заключили, то давайте и знакомиться, чтобы он имел силу. Меня зовут Ольгой, Ольгой Сергеевной. Зовите, как вам будет удобно, разрешаю.

- А я Владимир, Володя. Возвращаюсь…

Куда он возвращается? Не скажешь же, что на Родину. Вот язык! Всё ещё норовит впереди мысли.

- …из Германии. С другом. Его зовут Марлен.

- Ну и имечко! – невольно поразилась спасительница.

- Познакомились в поезде. Позвал к себе в гости, я согласился, - объяснил Владимир. – Родных у меня нет, не осталось, дома тоже нет, всё равно, куда возвращаться.

- Э, да у вас с Витей союз сирот. Обоим нужна опёка. А вы – молодец! – искренне похвалила она. – Не каждый на такое отважится. Тем более, в вашем положении. – Уверенно объяснила: - Вот увидите, мальчик вас полюбит. И мать ему найдётся хорошая, добрая и любящая вас обоих. Не может быть у вас другой, не должно.

Владимира стремительно отпускал спазм напряжения и затаённости в деле, которое он сымпровизировал. Стало легко и радостно, захотелось расцеловать эту чудесную молодую женщину в её полные некрашеные губы чуть большеватого рта, так хорошо передающего приятельскую улыбку. Она могла бы быть настоящей фройляйн там, куда ему надо во что бы то ни стало вернуться, и там, может быть, они бы подружились всерьёз. На большее он не рассчитывал, не верил в себя в её присутствии. Интересно, кто её муж? Наверное, представительный мужчина. Как они живут? Всё же обидно, что она замужем. Нет, нет! Хватит ему одной Варвары. Дело и только дело. И ещё – Витя. Ничего больше. А всё же жалко. Эта женщина нравилась ему по-особому, не так, как другие, он даже немножко боялся возникшей между ними симпатии, а что это так, он чувствовал. Было хорошо и немного страшно. И больно оттого, что это преходящее, недозволенное, запрещённое. Хватит травить самого себя, тем более что он добился только половины задуманного.

- И я бы не отказался от вашей опёки, - смущаясь, сознался Владимир, - но не смею настаивать. Вы замужем?

Она не ответила на вопрос. Обычно это бывает, когда не хочется вмешивать того, третьего, он на время отодвинут в мыслях. Наконец, сказала, но не о муже, а об опёке:

- Какой вы быстрый. Не знаю, хватит ли меня даже на одного, - уклонилась от утвердительного ответа. – К тому же мы ещё не в поезде, договор не начал действовать. Опёку ещё надо заработать, - нашлась, наконец, как хорошо для обоих ответить.

Она стала посуше и построже в разговоре, видно было, что навязанная ей роль заботит уже теперь и немного неприятна, как и любому, кому приходится нянчить чужих детей: больше ответственности и меньше радости, чем от своих. Хотя это, пожалуй, больше относится к мужчинам, а женщины чаще всего равнодушны к чужим детям в присутствии своих, неповторимых, и принимают их как обузу, с трудом находя верные контакты. Владимиру же надо было доводить, додавить свой план до конца, пока её настроение не изменилось к худшему.

- К сожалению, Марлен ещё больше, чем я, мальчишка, - начал он опять издалека. – Очень несдержанный. Боюсь, что узнав про мальчика, он и поведением своим, и словами, неосторожными замечаниями снова разбередит в нём душевную травму. И неоднократно за длинную дорогу. Мальчик станет снова замкнутым и напуганным. Нельзя ли Вите побыть для Марлена вашим сыном? – выговорил, наконец, то, к чему готовился. – Только в дороге. Малыш и не поймёт ничего в заговоре взрослых. Да и заснёт, наверное, скоро, намаялся уже достаточно, так что недолго вам придётся нести дополнительную родительскую нагрузку. И только для Марлена. Тот уж точно быстро заснёт.

Владимир с затаённой тревогой ждал наиглавнейшего для него во всей затее решения. И не ошибся в ней. Она ответила просто и серьёзно:

- Пусть будет так. Тем более что мальчик мне понравился.

Неясно было, то ли она смирилась с его настойчивостью и наглостью, то ли на самом деле прониклась жалостью к ним обоим, то ли согласна была на всё, лишь бы помогли сесть в поезд. Так или иначе, Владимир навязал ей свой план, возникший разом, как только они заговорили. Стало совсем легко. Он верил, что у них с Витей вообще всё уладится, и тот не будет помехой ему в деле.

- Я так вам благодарен, что вы даже и представить не можете, - искренне поблагодарил он временную мать Вити. – Не знаю, чем и расплатиться. Как мальчишке хочется запеть, запрыгать… - мгновение помолчав, тихо и неуверенно добавил, - …расцеловать вас… - и ещё помолчав и не дав ей ничего возразить, закончил, - …как сестру, за доброту вашу.

Она снова украсилась своими ямочками на лице и сияющими понимающими глазами, притворно возмутилась, так что оба поняли, что это именно притворство и именно в шутку, а всерьёз можно было бы сказать и совсем другое.

- Ну, вот ещё! Сестру из меня сделали! И потом: из благодарности – не разрешаю никому.

Потом добавила тоже тихо, задумчиво и серьёзно, так, как она умела, мгновенно переходя от мягкости и лёгкости к серьёзности и требовательности:

- Я рада нашей встрече. Хорошие вы ребятки. Буду вам хорошей мамой, если заберёмся в поезд.

Он заверил:

- Непременно заберёмся, даже по трупам. Ради нашей мамы мы на всё способны, - ликующе успокоил её.

Она снова приятно засмеялась его мальчишескому фанфаронству.

- Ладно, ладно. Посмотрим ещё, на что вы способны на деле, - пригрозила, - тогда и оценку дадим.

Таким образом, договор между ними был заключён, и осталось только его реализовать, чему помехой было опоздание поезда. Она забеспокоилась:

- Где же наши дети? – Исправилась с улыбкой: - То есть, мои?

Засмеялась, мгновенно утопив его в своих голубых или синих заговорщицких глазах.

- Однако, вы – отец, так побеспокойтесь тоже. Какая-то путаница у нас, - посетовала на их союз. – Вы – отец одного, я – мать обоих, ещё и ваша сестра, хотя вы – всего лишь дорожный знакомый, а дети, впервые увидевшие друг друга – родня. Я вам не жена, вы мне – не муж, а дети общие и разные.

Всё отметая, он заверил:

- В Минске разберёмся, кто кому есть, пока же побудем одной дружной семьёй?

- Ваш друг тоже назовётся нашим братом?

- Вряд ли. А дети наши, смотрите, вот они, всё там же. Смотрят бесплатный спектакль, похоже, подружились, им весело, и нет никаких проблем с родством.

Надо было найти Марлена.

Владимир виновато попросил:

- Можно мне ненадолго отлучиться, поискать друга, он должен быть в вокзале? Я быстро.

Она согласилась. Просто счастье, что встретился этот ангел женского рода да ещё в такой прекрасной плоти. Только попросила:

- Не задерживайтесь, пожалуйста. Скоро должен быть поезд.

- Нет, нет, что вы! – уверил он её. – Обязательно скоро вернусь. А вот и мой залог.

Он прислонил свой мешок к её чемодану. Она улыбнулась, поняв шутку.

Эта женщина не могла быть без улыбки, и всё больше и больше нравилась Владимиру, но он как-то до сих пор, пока мозги были заняты осуществлением хитрой комбинации с Витей, не видел в ней объекта для флирта. И не похоже, что она согласилась бы на флирт. Несмотря на улыбчивость, в ней угадывалась строгость, чувство собственного достоинства и осознанность своей красоты, и эта осознанность охраняла умную женщину от незначащих претензий мужиков.

- Невелик залог, да ладно уж, идите. Поезд на самом деле вот-вот должен быть. Ведите друга сюда, вместе будем ждать, всё равно надо знакомиться, раз уж мы решили объединиться в одну команду. Кстати, - переложила всю ответственность на него, - вы – командиры, вы и в ответе за всё, в первую очередь – за нашу посадку. Так что действуйте, мой командир, как находите нужным.

- Слушаю, мой комиссар, - ответил совершенно оттаявший Владимир.

Они дружелюбно рассмеялись, и он ушёл в вокзал, приятно ощущая на себе её провожающий взгляд.

- 21 –

В душном, прокуренном и задымлённом от табака зале или, вернее, в большой ожидальной комнате с очень грязным замусоренным полом были как попало расставлены деревянные некрашеные скамьи, на которых сидели, а кое-где умудрялись и лежать будущие пассажиры. Марлена он обнаружил с трудом, забившимся в самый дальний угол и сидящим спиной к двери. При этом тот часто оглядывался на дверь и наклонялся так, будто взглядывал из-под руки. Владимир поднял руку, показывая, что видит Марлена, но тот никак не прореагировал, оставаясь сидеть на месте, только повернулся немного всем туловищем, одновременно пригнувшись, ожидая и не понимая, что всё равно контрастно выделяется в стиснутой серо-белой штатской массе своей военной формой, высокой фуражкой и блестящими погонами, напоминая всем своим сторожким поведением страуса. Пройти к нему из-за плотно стоящих, сидящих и лежащих человеческих тел, одуревших от духоты собственных испарений и дешёвого табака, было нелегко. Владимир долго пробирался, осторожно протискиваясь между толпящимися и переступая через лежащих, почему-то не желавших дышать свежим воздухом улицы и кучкующихся в подозрении, что соседу что-то достанется помимо него, или он узнает что-то такое, что даст преимущество при посадке, или здесь кто-то из начальства скажет что-то такое, что облегчит эту посадку, если вовремя услышать это «что-то». Каждый в апатии духоты сторожил движения каждого. Толпой всё легче, в том числе – ждать.

Невдалеке от Марлена у стены на широком табурете стоял оцинкованный бачок с крышкой и краном, рядом – кружка, такая же оцинкованная и довольно вместительная, пожалуй, на все пол-литра. Захотелось пить. Владимир подошёл, взял кружку, а она, вырвавшись из руки, покатилась на пол, привязанная к табурету цепью. Владимир поднял пленницу, обтёр её рукавом и осторожно поставил на место. Пить расхотелось. Подобного сочетания бака и кружки он не мог предположить и не сразу понял, что, не будь этого, кружку давно бы уже умыкнули. Что ж, русские, оказывается, тоже практичные люди, во всяком случае, хорошо знают и учитывают особенности русского характера.

- Ну, что там? – встретил его вопросом Марлен, пытливо вглядываясь в лицо друга. В его срывающемся тихом задушенном голосе слышались одновременно и тревога, и любопытство, а ещё – испуг, такой же, как был за решёткой вагона-тюрьмы. Он поминутно оглядывался и отстранялся, сколько возможно, от сидящих рядом, почему-то боясь быть ими услышанным.

- Где там? – ответил вопросом на вопрос Владимир, не понимая тревоги Марлена, а тот всё смотрел на него, не отрываясь, неподвижными округлившимися глазами с расширенными зрачками. Лицо его было неестественно серым, без кровинки, будто он один видел надвигающуюся опасность, и только на тонкой мальчишеской шее сбоку хорошо видна была чётко пульсирующая вспухшая синяя вена, старательно проталкивающая кровь к застывшему от страха мозгу.

- У вагонов тех, где ещё? – почти прошептал Марлен и снова уставился филином в глаза Владимира, пытаясь больше угадать, чем услышать. Что-то случилось здесь, пока Владимир спасал сына, что-то такое, что привело Марлена в то же состояние, что и за решёткой. Что же?

- Ты что? Не знаешь? – недоверчиво спросил Марлен.

- Нет, - подтвердил Владимир. – Я ходил в город, только что вернулся, - соврал он. – А что же случилось?

Незаметно для себя встревоженный Владимир тоже перешёл на шёпот и переадресовал вопрос обратно:

- Ты ходил туда, что ли?

Поверив Владимиру, Марлен несколько ожил, приятно сознавая, что он владеет информацией, которая не будет безразлична попутчику. И страх немного отступил, потому что не подогрет чем-то новым, не расшевелён, затаившийся в ожидании. Пусть дружок попереживает в незнании, в неведении. Марлен ещё раз огляделся, теперь уже пошире, потом поднялся.

- Пойдём наружу, там расскажу.

Подхватив меньший из своих чемоданов, мешок и тросточку, он, не церемонясь, расталкивая стоящих и наступая на сидящих и лежащих, резво пошёл к выходу. Владимиру ничего не оставалось, как привычно взять оставшийся большой чемодан и поспешить в образовавшийся проход, не отвечая на матерщину и проклятия, несущиеся вслед и достающиеся, как всегда, последнему. Как-то ненароком подумалось, что не слишком ли много скопилось у него чемоданов перед посадкой, и как же он с ними справится, имея всего две руки. Что-то надо придумывать, чтобы вещи попали в вагон вместе с ними, не оставшись и не затерявшись. Помощи от Ольги и Марлена ждать не приходилось. Ладно, как-нибудь. Все мысли у него здесь, в России, стали какие-то недодуманные, оборванные, никогда он себе этого не позволил бы там, в своём Берлине. Как можно без заранее обмозгованного плана?

На выходе Марлен опять огляделся, только потом перешагнул порог и сразу же устремился за угол, закрывающий их от и так не видимых страшных вагонов. Спрятавшись, таким образом, от тех, о ком он хотел рассказать, Марлен резко остановился и, как обессилев, бросил свой чемодан на землю и так же резко повернулся к идущему вслед другу.

- Варьке – каюк! – выкрикнул он как пролаял.

- Что? – не понял Владимир. – Какой каюк?

Слово ему было совершенно незнакомым, но в резкости и краткости его он отчётливо услышал безысходность и угрозу, клёкот ворона.

- Убили Варьку! Ты что? Не понимаешь? – не говорил, а кричал Марлен.

Горло перехватило спазмом, резким и удушающим, поднявшимся откуда-то от живота и не отпускающим так, что остановилось дыхание, в глазах замелькали точки, а ладони вспотели, ручка чемодана стала влажной и неприятной. Он осторожно поставил чемодан рядом с маленьким, легонько вытер ладонь о галифе, забыв о платке, спросил глухим голосом, с трудом ворочая языком в сухом от спазма горле.

- Ты откуда знаешь?

Марлен зло ответил:

- Все знают, кроме тебя!

Он, не жалея, рассказал такое, а тот ещё сомневается. Обидно!

- Шофёр ихний рассказывал, - снизошёл он, наконец, до источника страшной новости. – За пивом пришёл, там ему дали ерша, он и раскололся.

Что такое «дать ерша» Владимир не знал, но важно, что источник информации вполне надёжный. Значит, нет Вари, матери Вити и несостоявшейся жены Владимира? Марлен продолжал рассказывать тихим голосом, часто переходя на шёпот, хотя вокруг них никого не было.

- Как ты ушёл, сначала всё бегал и кричал майор-интендант. Говорили, что у него мотоцикл спёрли. А потом выстрелы забабахали очередями из «калашника». Все поприжались, затихли, войной напуганные. Хотя она и кончилась, а помнятся нежданные выстрелы. Но недолго они были. Затихло снова. Я ещё тогда подумал, что неспроста, верно, наши, деревенские, там прикокнуты. Как в воду глядел. Пришёл мужик с улицы, сел недалече, еле лыко вяжет, нажрался и язык не может попридержать, рассказывает, что девку толстую убили НКВД-шники у вагонов своих. Я сразу и понял, что Варька это. А он дальше рассказывает. Поволокли её янычары лейтенантские…

- Кто? – не понял Владимир.

- Ну, эти, нерусские, волосатые и чёрные, которые у лейтенанта в вагоне сидели. Так вот. Поволокли они её за вагон, сам понимаешь зачем, видно, отдал им её паскудник, сам, небось, тоже испохабил бабу. Хоть и не любил я её, а всё ж жалко, наша. Шофёр говорит, похоже, сделали они её втроём, зверюги. Только и она их сделала. Извернулась как-то, ухватила автомат, силища-то у бабы была, сам знаешь, и полоснула по всем троим, уложила рядышком за милую душу. Полосовала, пока диск не кончился. Тут пацан прибежал этот, что загорал тогда, забыл, как его…

- Кравченко, - подсказал Владимир.

- Во, во. На пацана, видать, у неё не поднялась рука, а он её и укокошил. – Примолкнув ненадолго, Марлен, сам себя убеждая, сказал ещё: - Кроме Варьки у них там, вроде, никого не было из баб. Да она это, печёнкой чувствую, кроме неё никто так не смог бы, не стал бы. Только эта дура, знаю, а всё равно как-то боязно. А вдруг не она? Пускай бы она. А то накапает на нас со страху, не уйдём. Ты как думаешь?

Иудский вопрос из уст перепуганного младенца в офицерской форме, только нюхнувшего запаха войны и не успевшего научиться подавлять страх. И всё же: что лучше? Если правду, то прав Марлен. Лучше быть Варваре убитой так, быстро, почти без боли и вовремя для себя и для них. Только не для Вити. А может и для него. Неизвестно, как бы он отнёсся потом к матери, падшей хоть и не по своей воле и упрятанной за решётку на долгие годы как враг народа. Стыдился бы, наверное, чурался, прятался от неё, он-то ведь будет нормальным членом русского общества с узаконенными и привычными нравственными правилами, если они возможны вообще для славян хоть в каких-то выражениях.

- Вероятно, она, - согласился Владимир с большим желанием, чтобы они с Марленом оказались правы в догадке.

- Я и не сомневаюсь, - вопреки себе же быстро согласился Марлен, - а всё же: вдруг не она? Когда взяли их, я и не страдал больно об этом. Взяли и взяли, не меня же! А теперь, когда узнал, что её чпокнули, что-то во мне зашевелилось, пугаться стал. И не узнаешь сразу, а то перестал бы маяться.

Он не добавлял, что ему очень хочется, чтобы Варя была убита там, за вагонами, и опасность, которая вдруг стала темнить его мозг, ушла. Не добавлял, но и так всё было ясно.

- Мучайся вот теперь: её или не её, - с досадой сказал он.

- Не мучайся: её, - успокоил Владимир.

Он-то точно знал, что Варвару, потому что был уверен, что только она не пожалеет жизни на отмщение за поругание и не сможет жить нормально после унижающего насилия. Владимир взял ненавистный чемодан и позвал:

- Пошли. Я тут с женщиной познакомился на площади. У неё двое детей, и я обещал помочь ей сесть в поезд. Так что со своими чемоданами тебе придётся управляться самому.

Марлен недовольно сморщился, хотел что-то возразить, но Владимир не дал.

- Пошли. Познакомлю. Тебе она понравится. Дети у неё – мальчик и девочка, почти одногодки, - подчеркнул, стараясь, чтобы эта мысль сразу же плотно засела в слабой памяти дружка, и пошёл, не оглядываясь, к Ольге, которая возилась с ребятишками, усаживая на чемодан и что-то вкладывая в ладошки.

- Вот, привёл, - сообщил он, подходя к ним и коротко указывая свободной рукой на подошедшего следом своего неудачливого попутчика. Другом его считать уже не хотелось: слишком разными они оказались. И если Марлен не видел и не чувствовал пока отчуждения своего будущего гостя, то это объяснялось неустойчивостью и лёгкостью его характера, позволявшего быть в обществе всё равно с кем, когда и сколько и расставаться так же легко, как и встречаться. В душе его не закреплялись встречи и не саднили расставания. Для Марлена жизнь была открытой книгой без постскриптумов и сносок. Он и читать-то её не успевал, только переворачивал страницы да смотрел интересные картинки. Такой уж в него вложили характер отец с матерью да бог, если успел сделать это. Многие же ходят недоделанными Всевышним, он всё чаще не успевает, иначе не было бы таких, как  Фюрер, Гевисман, Шварценберг. Владимир почему-то сейчас, когда они оказались втроём, осознал, что Марлен ему не только не нужен, но и опасен. Надо уходить от него, ошибка, что они вместе. А куда? Потом. Пока они едут в Минск. Опять оказаться на распутье в чужой стране с чужими людьми? Надо использовать хотя бы минимум из сложившейся ситуации. Уйти можно и нужно, но – в Минске, когда удастся оглядеться и адаптироваться к обстановке.

- Здравствуйте, - произнесла Ольга Сергеевна со своей мягкой улыбкой навстречу Марлену. Тот плюхнул свой чемодан, посмотрел на неё исподлобья и неохотно буркнул:

- Здравствуй.

Между ними как стена встала. Бывает любовь с первого взгляда, но, вероятно, возможна и нелюбовь такая же. Здесь был этот случай. Души Ольги и Марлена оказались до того разными, что их невозможно было примирить никаким разумом, никакими обстоятельствами, всё сопротивлялось альянсу трёх, а не двух, поскольку каждый ревновал к Владимиру, найдя в нём незаменимого помощника себе и опасаясь конкуренции. Тем более, что Марлен имел первые права и свыкся с ними, а Ольга была сильной женщиной и не умела и не хотела уступить своих, только что завоёванных.

Дети ели пироги. Захотелось тоже. Да и надо было запастись чем-нибудь на дорогу, особенно для Вити.

- Я пойду, куплю чего-нибудь?

- Не надо, - остановила его Ольга, - мне столько надавали всего, что хватит на целый вагон. Да и не успеете уже.

- 22 –

Где-то вдали длинно загудел паровоз, стал слышен слитный шум надвигающегося поезда. Вся площадь разом пришла в хаотическое движение, собирая и заново упаковывая свои вещи, поднимаясь и загружаясь ими. Так же разом вся масса встречающих и ожидающих, не желавших уступать друг другу первенства, двинулась на земляной перрон, обтекая с двух сторон здание вокзала и вбирая в себя тех, кто ринулся на долгожданные звуки из вокзала, ломая дверь, надсадно скрипевшую под напором и рухнувшую на крыльцо, соскальзывая по плечам тех, кто уходил не через крыльцо, а напрямую, через перила. Вмиг железнодорожное полотно оказалось зажатым в плотно шевелящихся людских лентах. Ожидающие разместились и с другой стороны полотна, видно, зная, что обычных правил посадки не предвидится.

Поезда всё ещё не было. Он только слышался по усиливающемуся тяжёлому пыхтению паровоза да по частым и длинным гудкам его, будоражащим и без того взвинченную толпу, в которой вспыхивали пока ещё редкие потасовки и ругань за место у полотна. Наконец, паровоз вырвался из-за деревьев и, замедляя ход, поезд втиснулся в людскую толчею, обдавая стоящих густыми струями пара из-под высоких крашеных красной краской колёс. Он медленно продвигался, затягивая вслед за собой наиболее нетерпеливых, надеющихся уже на ходу вцепиться в поручни вагона и втащиться в заранее открытые двери тамбуров, где стояли что-то орущие проводники и проводницы, размахивая сложенными сигнальными флажками, а один из них так просто палкой. Они-то знали, как надо встречать этих, с позволения сказать, пассажиров, и двери открыли, не стараясь услужить, а чтобы их не выломали одним напором.

Как только поезд окончательно встал, казалось, заторможённый обвисшими на нём телами, у каждой двери образовались такие плотные пробки из сдавленных хрипящих, стонущих, матерящихся, орущих и плачущих человекоподобных особей, не имеющих возможности ни подняться в вагон, ни отойти от него, что стало жутко. С другой стороны каждого вагона – то же. Вот-вот поднимут на воздух или сбросят с рельсов. Редкий удалец, вздымаемый людской волной, мощным толчковым приливом поднимался против своей воли даже на верхнюю, самую вожделенную ступеньку и там застревал под нещадными ударами проводников и из-за цепляющихся за ноги рук тех, которые тоже не по своей воле подсадили его и теперь не пускали дальше. В первые минуты не было видно, чтобы в вагоны кто-нибудь попал. Осаждающие толпы осуществляли скрытую дифференциацию, и как только в голове окажутся самые ловкие, наглые и сильные, посадка пойдёт всё убыстряясь. Некоторые, не надеясь и не заботясь о приличиях и удобствах, заблаговременно занимали места на крышах, цепляясь за вентиляционные трубы, и даже насмехались над толпой в дверях. Всё было как в кино о диких нравах американского запада, но нельзя было представить, что такое возможно в Европе. Оцепенение сняла Ольга.

- Что будем делать, командир? – спросила она, беря в одну руку сумку, а в другую – руку дочери. – Алёна, возьми Витю за руку.

Марлен тоже ухватился за свой маленький чемодан и клюку. Владимиру осталось малое: посадить на раздираемый озверевшей толпой поезд четверых немощных попутчиков и втащить туда же три чемодана и свой мешок. Боже мой! Где же вы, родные и вечно проклинаемые за минутные задержки берлинские носильщики, где же вы, кстати и некстати оказывающиеся рядом ненавистные и надёжные полицейские, где же ты, часто тихо осуждаемый и желанный немецкий «орднунг»? Впрочем, он сам виноват. Откуда в нём, немецком парне – немецком ли? – халатность к собственным планам? Задумал, осмыслил и вдруг – не выполнил. Не было с ним такого раньше. Неужели и впрямь пробудилась здесь, в родном мареве, славянская кровь? Не хочется верить. Не может этого быть! Просто он излишне расслабился в текучей и неуправляемой русской атмосфере, слегка растерялся в незнакомой обстановке с непонятными людьми. Но как, всё же, выкарабкаться из бахвальства, с которым он уверил Ольгу в своей способности посадить их в поезд? Посадить надо обязательно, и он сделает это, потому что очень надо. Надо срочно уезжать отсюда, от смершевца, от Сосняков, от Шакирова, срочно спасать Витю от не закрепившейся памяти, использовать счастливо подвернувшуюся Ольгу.

- Будем пробиваться, - неуверенно произнёс он. – Подходим ближе, складываем вещи, вы – ждёте, а я – прорываюсь в вагон налегке, занимаю там места, Марлен бросает вещи через головы, а потом, когда народу в дверях станет меньше, я втащу вас. Ясно?

Ему самому ничего не было ясно. Сказать – не сделать. Как он сумеет пробиться сквозь живой дверной монолит, спрессованный до такой степени, что если бы кто и захотел из него выбраться, то не сумел бы? Кто возьмёт вещи под сталкивающим напором карабкающейся массы, отпихивающей всё, что не своё? Как удержит места в вагоне, даже если и удастся их заполучить, ведь придётся уйти за вещами и попутчиками? Как втащить детей и Ольгу сквозь ничего не желающую понимать толпу? Как? Краска бессилия и бешенства залила лицо. Он ещё раз оценивающе посмотрел на ближайший вагон. Гроздья ободранных зверолюдей, обвешанных мешками и сумками, начисто закрыли амбразуру дверей, трудно, со скрежетом меняя внутреннюю структуру толпы. Одни, оттесняемые, срывались назад, другие протискивались к дверям и там застревали, безвольно ожидая, когда их как пробку протолкнут внутрь бутылки вагона. По головам елозили фанерные чемоданы, мешки и корзины, часто срываясь на сторону под жалобные крики владельцев, не имеющих сил выбраться за своими потерянными вещами. Что же делать? Думай, думай, времени нет.

Прыгнуть и проползти по головам в раскрытую дверь вагона? Вполне возможно при такой плотности стиснутых тел. Забраться на крышу вагона, где уже густо сидели и лежали любители поездок на свежем воздухе с ветерком, и оттуда упасть на головы, а потом скатиться всё в ту же заветную дверь вагона? Тоже можно. Забраться между вагонами на крышу не составит труда, он видел, как это делают русские мешочники-десантники. Или высадить окно и влезть в вагон через него? Это сложнее. Можно спровоцировать толпу, и она ринется за ним и может разодрать на части, выдирая из окна счастливчика, нарушившего привычный трудный путь. Что же делать? В ожесточённом гневном бессилии Владимир оглядел все вагоны вдоль недлинного состава – одно и то же. Мельком посмотрел на вокзал, откуда всё ещё выбегали безнадёжно отставшие, заспавшиеся горе-пассажиры и хватались за плечи последних, запирающих человеческие пробки, как-то пытаясь тоже участвовать в этом массовом омерзительном психозе. И тут увидел выходящих из-за угла вокзала и направляющихся куда-то через площадь лейтенанта-смершника, рядом с ним какого-то военного в новенькой форме с блестящей в закатных лучах солнца портупеей и сопровождающих их двух нерусских смуглых охранников из того вагона с автоматами за спинами. Сзади буркнул Марлен, он тоже увидел патруль:

- Тот майор, у которого мотоцикл стибрили. Всё ещё ищут. Помощника нашёл.

К голове прилила и гулко запульсировала кровь. Вот шанс попасть на поезд! И надо использовать его, чем чёрт не шутит! Владимир бросил своим отрывисто:

- Я сейчас.

И скорым шагом пошёл наперерез четвёрке. Смершевец увидел его, приостановился, выжидая. Лицо его было злым и жёстким, глаза почти налились кровью, и казалось, раскалились. Он был пьян и сильно. Видно, майор уже внёс задаток за поиски своей бесследно исчезнувшей машины. Не соблюдая субординации и не тратя времени на лишние вступления, Владимир обратился прямо к тому, кто ему был нужен:

- Посади на поезд. Не в службу, а в дружбу, - кстати вдруг вспомнились слова понравившейся когда-то русской присказки.

Смершевец тоже не медлил. Он как будто ждал этой просьбы, лицо его даже прояснилось, ожило. Толпы осаждающих поезд лучше всяких слов разъясняли суть просьбы. Выполнение её обещало приличную встряску, не то, что какие-то муторные поиски мотто-воров с мото-телегой.

- Пошли, - коротко бросил он всем и даже не оглянулся на рыхлого жирного майора-интенданта, завопившего тонким фальцетом о принятых и уже обмытых обязательствах, что он, в конце концов, старший по званию и приказывает вернуться и заняться поисками необходимой ему для важных поездок военной машины, что распустились тут все после войны, и он будет жаловаться, куда и кому следует, и ещё что-то. Но они уже споро уходили к поезду, оставив никому не нужного и никому не страшного военно-продуктового паяца в середине площади с единственным искренне сочувствующим и сочувственно внимающим мыльному громовержцу калекой на тележке, прикатившим от пивного ларька в надежде получить компенсацию и за сочувствие, и за свои потери на войне.

- Говно тыловое. Чем дальше от фронта, тем больше вони, мудак фаршированный! – выругался в сердцах смершевец. – Хорошо, что ты увёл меня от него. И хорошо, - похвалил, - что зла не держишь. Ты мне сразу понравился, силён мужик! А кто мне раз понравился, тому я всё сделаю. Посажу по первому классу, как генерала. Будем квиты. Может, ещё встретимся когда, вспомним за бутыльком.

Около поезда за эти две-три минуты ничего не изменилось. Лейтенант подошёл сбоку к толпе, запиравшей вход в вагон, и громко натужно закричал, стараясь пересилить несвязные отчаянные вопли и мат рвущихся в вагон:

- Отойди от вагона! Всем отойти от вагона! Приказываю освободить проход!

Не тут-то было! Крайние ещё ошарашено оглядывались на него ошалевшими бессмысленными глазами, не понимая, как это и зачем отойти, когда надо в вагон и надо усторожить любую малую щель или слабину между тел, куда можно вклиниться, расшатать и протиснуться дальше, смачно отругиваясь от оттиснутых и матерясь с теми, кто рядом. Никто, конечно, команды не выполнил и, судя по всему, не собирался выполнять. Да и с какой стати? Кто он такой, этот незваный лейтенант? Поняв настроение толпы, тот выхватил из кобуры пистолет и выстрелил два раза в воздух. Мат и крики прекратились, но шевеление и непроизвольное протискивание по инерции вперёд продолжалось, и казалось, что убей их всех, они всё равно в последних конвульсиях будут ползти в вагон. Однако некоторые, более разумные, стали оглядываться на стрелка, пытающегося отодвинуть их от заветной двери, не осознавая всё же, что это всерьёз.

- Ещё раз приказываю всем отойти от вагона! Быстро! Марш!!! Давай, топай отсюда! Кому говорят?! Мать вашу за ногу!

Те, кому говорил, хотя и притихли, но, всё же, не думали никуда топать, вяло отмахиваясь от навязчивого офицера, и по-прежнему захвачены были одной мыслью: пробиться ближе к двери вагона, в дверь, а потом и в вагон. Поняв вязкую неуступчивость толпы, спаянной пространством и целью, смершевец взмахом руки подозвал своих охранников, что-то крикнул им, и они, приблизившись, дали по автоматной очереди над головами, чтобы всё же отвлечь болезненное внимание осаждающих от  двери, разрыхлить их сплочённость, снять нервную спайку. И помогло! Теперь все повернули головы к стрелявшим, пытаясь понять, чего от них хотят, и даже начали шевелить сплюснутыми телами, высвобождая затвердевшие мышцы. Заметив это, лейтенант ещё что-то приказал, и его помощники с чёрно-сизыми лицами стали прикладами отталкивать народ, разрушая дверной монолит. Делали они это вначале вяло, неохотно, и мужики и бабы отстраняли от себя приклады, незлобиво выкрикивая что-то обидное охранникам, и продолжали стоять, лишь слегка уступая занятые позиции перед вагоном. Лейтенант ещё что-то крикнул своим архаровцам, и тогда те взялись за свои полицейские функции всерьёз, с силой круша прикладами всех без разбора и выбора, мужик ты или баба, не церемонясь. В толпе заорали не на шутку, заголосили от боли и страха женщины. Разъярённая от неудавшейся посадки и насилия толпа повернулась к нападавшим, не собираясь без боя уходить неизвестно по какой причине и по абсурдному приказу неизвестно откуда взявшегося мелкого военного. Мужики и бабы, защищаясь, полезли в драку с нерусскими вояками, но зря. Из-за вокзала вдоль состава на помощь самовольным экзекуторам, услышав, вероятно, выстрелы, бегом спешили Кравченко и ещё четверо охранников. Приблизившись, все – и те, что с лейтенантом, и те, что с Кравченко, оцепили толпу дугой, выставив вперёд оружие. Толпа замерла. Страшила не драка, а вот это стояние под дулами и неизвестность как при немцах. Нервный встрёп проходил, уступая место страху.

И тогда снова услышался громкий и чеканный голос лейтенанта:

- Последний раз приказываю: всем отойти от вагона! Зачинщики невыполнения будут арестованы. Быстро!

Зачинщиком мог оказаться каждый, а не все вместе, а одному уже страшно всё. Потому, ещё не дослушав приказания напастного НКВД-шника и наконец-то поняв, что их дело «швах», от толпы стали отделяться наиболее сообразительные и убегать к соседним вагонам, спеша, пока не поздно, занять там наиболее выгодное место, и вовлекая тем самым в разбег остальных, так что конец приказа застал в дверях вагона всего нескольких наиболее упорных и вредных. Есть всегда такие настырные в толпе, для которых и жизнь не дорога, лишь бы настоять на своём, про таких говорят в народе: хоть кол на голове теши. У других народов таких нет, только у русских, у восточных славян рождаются фанатики упорства и потом превращаются в народных атаманов, которых сам народ и вешает или сдаёт правительству. Вот и здесь, у вагона, остались двое молодых мужиков в расстёгнутых, порванных, застиранных гимнастёрках и с объёмистыми мешочными сидорами на верёвочных лямках за плечами. Не уходили, намертво вцепившись в стёртые до блеска поручни и намереваясь во что бы то ни стало проскочить в вагон. Обидно же быть в дверях и не попасть! Обидно, стыдно и зло. Одного всё же оттащили и, дав хорошего тумака так, что он заелозил животом по утоптанной земле вслед разбежавшимся, оставили лежать и обдумывать своё неразумное упорство. А второй в это время уже почти успел влезть в вагон и отбивался с порога от цепляющихся за него охранников ногами в разбитых серых кирзачах.

- Не трогай! – орал он безумно. – Я Берлин брал, сволочи, ранен трижды. Не имеете права, суки!

Ему бы тоже не уйти со своими правами, но лейтенант вдруг скомандовал:

- Отставить! – и пояснил своё решение: - Далеко не уйдёт. Потом разберёмся без шума.

И разъярённый счастливец во взмокшей на спине от шеи до пояса выцветшей гимнастёрке, не медля, исчез в вагоне, успев ещё презрительно бросить победный взгляд на оставленных с носом солдат.

Дверь вагона была свободна. Смершевец подошёл к Владимиру. Военная операция почти не отразилась на его лице. Оно было таким же сумрачным, застывшим и затемнённым от съедавшей его какой-то внутренней язвы, не дававшей ему расслабиться, а алкоголь только усиливал душевную боль. Его ум, сердце и дело были явно не в ладах между собой.

- Давай садись быстрей, а то снова сбегутся.

Недобро усмехнулся одними уголками губ.

- Жалко, что так быстро и безропотно уступили, не дали потешиться, размять нервишки. Давай двигай, лейтенант. До встречи.

- Спасибо, - поблагодарил Владимир.

Он оглянулся на Ольгу, добавил:

- Извини, что не успел сказать: она со мной, не возражаешь?

Смершевец сумрачно мельком взглянул на женщину, которую, конечно, заметил давно и, конечно, понял, зачем она стоит рядом с понравившимся ему дембелем, но не подал виду, только равнодушно кивнул головой с ещё больше закаменевшим лицом, заторопил глухой скороговоркой:

- Ладно, давай садись, не медли. – И тут же распорядился своим: - Кравченко! Возьми четверых, освободи купе, да посмотри, как устроился там этот. Понял?

Не отвечая, Кравченко с солдатами исчез в вагоне.

Владимир протянул смершевцу руку.

- Ещё раз большое спасибо тебе.

Тот, видно, не ожидал. Лицо его вдруг как-то оттаяло, размякло, глаза прояснились, и он пристально и беззащитно посмотрел на Владимира, оценивая искренность поступка, а потом крепко сжал протянутую руку, поверив в дружеское расположение и благодарность молодого лейтенанта. Даже засмущавшись, он снова заторопил уже совсем другим голосом, в котором не стало злости и металла, а отчётливо слышались нотки неуверенности:

- Давай, давай, лейтенант! Не трави душу! Уматывай!

Потом резко развернулся и пошёл к своим оставшимся воякам, охранявшим вход в вагон от изредка набегавших пассажиров.

- Ну, что ж, пошли, - предложил своим попутчикам Владимир.

Было почему-то немного стыдно. Марлен, обычно несдержанный на язык, за всё время расчистки входной двери вагона удерживался от комментариев, а Ольга с бледным и строгим лицом вообще выглядела чужой и незнакомой. Даже дети притихли. Что ж такого произошло, чего следовало бы стыдиться? Обычная полицейская помощь женщине с детьми и инвалиду войны, чего они куксятся? Не для себя, для них старался Владимир со смершевцем, надо бы благодарить, а они молчали и делали вид, что ни при чём. Не одобряют такой помощи? Надо было бы сказать вслух, а не осуждать обидно молча. Осуждают, но от посадки не отказались. Особенно обидна эта двойственность, когда грязное дело предпочитают отдать другому, а плодами попользоваться сообща. Ладно. Сейчас не до разбирательства обид, надо садиться в вагон. Главное, что они в поезде и уедут отсюда, где Владимира уже припекает.

Нагрузившись своими чемоданами и мешками, они без помощи безучастно глядящих на них солдат и отвернувшегося смершевца с трудом влезли в вагон по высоким неудобным ступеням.

- Стой, лейтенант! – вдруг остановил шедшего последним Владимира смершевец. Тот поставил чемоданы Ольги в проходе и снова спустился на землю, выжидающе глядя на непредсказуемого  и навязанного судьбой всесильного знакомца из русского гестапо, который так и не удосужился ни разу ни сам назваться, ни спросить, как зовут понравившегося ни с того, ни с сего лейтенанта. Что значит специфика работы! Все люди становятся безымянными, и всем в равной степени нельзя доверять.

- Слушай, лейтенант! Ты хорошо знаешь эту красотку?

Владимир вовсе не ожидал такого вопроса и вообще интереса к Ольге со стороны смершевца. Стало совсем неуютно.

- Совсем не знаю, - ответил, решив быть очень сдержанным. Неужели и здесь прокол? Не везёт ему на женщин в России. Неужели опять вляпался? – Здесь познакомились. Ты же видишь: она с детьми маленькими.

Может быть, и зря он заострил последними словами внимание смершевца на детях. Что стоит проверить, и окажется, что у Ольги только один ребёнок, а мальчик – чужой. Но для этого надо знать, что проверять. Владимир рисковал, он надеялся, что эта маленькая недосказанная неправда только отведёт опасность от Вити и не перерастёт в улику против Ольги, невольно утаившей врага режима. Конечно, нехорошо было, что Ольга вслепую играла навязанную ей роль прикрытия его сына, с неизвестным вознаграждением. Пока смершевец вполне удовлетворился ответом Владимира, он ещё не знал, с чем приедет Шакиров, а то не преминул бы более пристально вглядеться в детей чем-то подозрительной для него женщины.

- Отлынь от неё, - посоветовал он. – Она опасна. Я не должен тебе этого говорить, и не говорил, ясно? Не надо, чтобы тебя видели с ней, особенно в Минске. – Усмехнулся: - Ты теперь мой должник. Запомни.

Как изменчива судьба. Ещё совсем недавно Владимир по капризу этого предостерегателя сидел в каземате на колёсах и совсем не надеялся на быстрое освобождение, готовясь к худшему. И вдруг стал почти другом своему недавнему тюремщику, пусть и временно, по прихоти и внутреннему надлому того, которого бросало из крайности в крайность, болезненно стирая, словно при остеохондрозе, наросты на когда-то здоровом духовном костяке.

- Ладно. Я учту, - согласился Владимир.

Не мог он так сразу отказаться от Ольги даже на словах, но уже чувствовал, что тот прав, и что только до Минска они могут быть рядом. Сердце защемило. Зачем Создатель снова даёт и тут же снова отбирает, причём не то что отбирает, а отрывает с мясом. Когда эта проверка терпением кончится и кончится ли, выдержит ли Владимир?

Они со смершевцем ещё раз пожали друг другу руки, уже по-свойски, с дружелюбием. Доволен был смершевец, что нашлась в нём вдруг человечность, и он помог полюбившемуся лейтенанту, доволен и Владимир, что всё устроилось и неожиданно с помощью русской контрразведки в лице этого алкоголика с не совсем ещё изъязвлённой грязной работой душой. Не оглядываясь больше и мысленно вычёркивая из памяти не нужного теперь помощника, Владимир пружинисто вскочил в вагон, легко касаясь ногами неудобных металлических ступенек, поспешил вдогонку за своими, которые уже устраивались в освобождённом для них третьем от входа купе под ставшую привычной ругань, доносящуюся из конца вагона, куда ушли Кравченко с охранниками и где столпились глазеющие на что-то мужики, неподвижно и безучастно внимая остервенелым крикам и какому-то движению внутри стоящих.

- Как устроились? – спросил Владимир сразу у всех.

- Я уже на своей привычной полке, как и не вылазил, - весело ответил Марлен, забыв все перипетии посадки и удовлетворённый тем, что имеет сейчас, не умея думать, что будет потом.

Ольга устраивала ребятишек на нижних полках, выкладывая какие-то вещи из большого чемодана, громоздящегося тут же.

- Ваше место – рядом с Марленом, - сообщила она, присвоив по-женски, не спрашивая, инициативу в благоустройстве их временного общежития.

- Где ты был? – тревожно спросил Витя. – Я боялся: тебя нет.

- С дядей разговаривал, - Владимир успокаивающе погладил сына по голове. – Скоро поедем. Ты слушайся тётю Олю, - шёпотом попросил он Витю, чтобы не расслышал Марлен. – Она – хорошая.

- Я слушаюсь, - согласно ответил сын, прижавшись к боку присевшего рядом Владимира, и затих, наблюдая за хлопотами Ольги и Алёны, весело пересмеивающихся и пререкающихся и никак не могущих соорудить постель, удовлетворяющую обеих, а больше потому, что игра эта им нравилась и кончать не хотелось. Страхи и беспокойство – позади, они едут, всё забыто, впереди – сон, дорога, Минск, дом. Счастливцы! Так же уверенно и ловко Ольга устроила постель Вите, пересадив их с отцом временно на своё место и поцеловав мальчика мимоходом в щёку, взъерошив ему волосы, и видно было, что тому приятна её ласка. Потом солдаты с замыкающим Кравченко протащили к выходу того, что сумел дойти до Берлина, а вот до Минска теперь уж точно доехать не сможет. В вагоне стало непривычно тихо.

- 23 –

За окном в грязных потёках из намертво налипшей угольной и земельной пыли быстро темнело, а в вагоне стало почти совсем темно. Как это ни странно, но все желавшие уехать, наверное, разместились в поезде, потому что больше в вагон никто не заходил. Вот и поезд, резко дёрнув, тронулся с места, медленно набирая скорость, умиротворённо застучали колёса на стыках рельсов, поплыли мимо окна клочья паровозного дыма. Успокаиваясь, рассредоточивался по лавкам и полу уезжающий народ, всё ещё переругивающийся негромко из-за недостаточных удобств и пытающийся отвоевать хотя бы частицу их у счастливчиков, старавшихся рассесться на лавках пошире и не обращавших никакого внимания на неудачников, расположившихся прямо на грязном полу в проходах купе и вагона. А с третьих, багажных, полок уже слышались смачные залповые хохотки, незлобивая присловная восторженная матерщина и обрывки похабных анекдотов про жидов, предваряющих сон всяких случайных мужских компаний. Постепенно и насторожённо заполнилось и их купе. Приходящие боязливо и вежливо спрашивали: «У вас можно?» и располагались на концах лавок, отодвигаясь и отодвигаясь вглубь ранее прибывших, сначала боясь прикоснуться к чужим вещам, а потом, и очень скоро, забыв про хозяев, теснили их к окнам. Владимир, не раздумывая и не выбирая, уступил свою полку какой-то бабе с большим мешком, и та, не мешкая, вскарабкалась туда, благодарно осыпав на них грязь с больших сапог, и, повозившись, протянула вниз несколько крупных жёлто-красных яблок: «Кушайте на здоровье!».

Устроительные ругань и споры затихали. Из совсем потемневших углов у окон слышались приглушённые взвизгивания и смешки женщин и звонкие, не столько отбивающие, сколько поощряющие шлепки по рукам нахалов, проверяющих крепость и податливость ничем не стеснённых грудей и бёдер под лёгкими сатиновыми платьями. Стало жарко и душно. Всё мощнее нарастал хор храпящих. От качки вагона беспомощно мотались успокоившиеся тела на полках, готовые вот-вот рухнуть в проход, и незакреплённые головы сидящих, готовые оторваться и укатиться под лавки. Утомившиеся ребятишки разметались на тесных постелях и тоже крепко спали за спинами Ольги и Владимира, сидящих друг против друга у окна, одинаково поставивших локти на разделяющий их обшарпанный столик и одинаково уложивших лица в раскрытые ладони. При частых толчках спотыкающегося на расшатанной колее поезда их локти соскальзывали, касаясь друг друга, а руки, хватаясь за край столика в поисках опоры, нередко натыкались на руки друг друга. И каждый раз Владимир пытался продлить невольное касание, а Ольга не торопливо, но и не медленно, убирала руку, и снова сидели они молча, не видя лиц и только ощущая токи приязни, обволакивающие в удушливой размягчающей темноте затихающего в спячке вагона.

Нет, они не знали, что созданы друг для друга. Их энергетические поля соединились и стали гармоничным целым без малейших отторжений, порождающих недомолвки, обман, распри и обиды. Всевышний дал им редкий шанс найти друг друга в космосе, а они не воспользовались даром, отторгая родственные души и мешая духовному соединению посторонними приземлёнными мыслями каждый о своём мелком, беспокоящем сейчас, что не позволяло отдаться на волю божью и взглянуть на спутника не замутнённым разумом, а изнутри и вдаль. Ольгу, начиная с неожиданного вызова и быстрых сборов, больше всего беспокоил муж и их неустроенная жизнь, а Владимира – боязнь вляпаться в историю, подобную с Варварой, усиленная к тому же предостережением смершевца, и данный себе зарок не отвлекаться больше от дела и Виктора. И если он пытался продлить касание рук и локтей, то делал это непроизвольно, без всяких задних мыслей, выказывая тем самым, как он думал, благодарное и приятное для Ольги мужское неравнодушие. Но оно не принималось. Нужен был хоть какой-то зачаточный разговор.

- Вот мы и едем, - нарушил нейтральной фразой молчание Владимир.

- Да, - вяло согласилась Ольга, и больше – ни звука.

- Хотелось бы ехать так долго-долго, - тужился Владимир выдавить из неё хоть какие-нибудь слова.

Она его поняла, усмехнулась и не приняла сентиментальной темы.

- Долго-долго не получится: в Минске меня встретит муж.

Тут же поняла, что несправедливо обидела подозрением симпатичного ей молодого офицера, нашла своими на удивление прохладными ладонями руки Владимира, слегка сжала их и объяснилась.

- Ты, Володя, замечательный парень. Извини, у меня мысли заняты нелёгкой встречей с мужем, что-то у него случилось. А вы с Витей устроитесь, найдёте себе хорошую маму, с ней и будете жить долго-долго и счастливо. После войны много девчат неустроенных, выбирай любую. – Пообещала: - Всё у тебя будет хорошо, я чувствую, потому что женщина. Я старше тебя, у нас с Алёнушкой – своя жизнь. Будете приходить с Витей к нам в гости, подружимся. Муж у меня – очень хороший человек, он будет рад знакомству. – Спохватилась, отвлекая от неблагодарной темы: - Я ещё не поблагодарила тебя за помощь, сидели бы мы с Алёнушкой где-нибудь в проходе, на сквозняке.

- Да ну, что ты! – он тоже перешёл на «ты» и, подумав, добавил: - И вообще, не меня надо бы благодарить, а того лейтенанта из НКВД. Что я? Только вещи затащил. Он всё сделал. Правда, грубо получилось, но мы – едем. Я не мог не поблагодарить его.

Ольга успокоила:

- Что сделано, то сделано. – Помолчав, добавила: - А я бы не смогла. Понимаю, что для нас сделано, кляну себя за слюнтяйство, за то, что молча воспользовалась услугой, а переступить через отвращение к нему не могу. Потом, мне кажется, он больше старался не для вас, а для себя, себя ублажал безнаказанной расправой. Может, я и чересчур щепетильна, но что делать?

Скорее всего, с лейтенантом она попала в точку. Умная женщина. И красивая. Редкое сочетание, а потому опасное. С ней приятно вот так сидеть рядом и говорить, ощущая исходящую волнующую ауру, не задумываясь, о чём говорить и как себя держать. Но жить вместе, наверное, нелегко. А может и наоборот, если жить честно – что нелегко – без обмана и недомолвок. Как-то они с мужем ладят? Наверное, серьёзный дядя и обязательно старше её.

Ольга прервала его сумбурные никчёмные мысли.

- Мы уже встречались с этим лейтенантом, - бесцветным голосом с явными нотками горечи призналась она.

Вот оно! Вот откуда предупреждение смершевца. Владимир непроизвольно убрал свои руки, потом, опомнившись, мягко и нежно завладел ладошками Ольги, попросил:

- Говори.

Слышно было, как прежде чем начать, она трудно сглотнула комок в горле и длинно и тяжело вздохнула, готовясь снова пережить неприятную встречу.

- Как-то приходил он к нам в центральный госпиталь – я там хирургом работаю – вежливый, благоухающий сочувствием, чистенький, весь блестящий в новой форме с иголочки, а расспрашивать стал, сразу и потускнел. О муже расспрашивал. Да и не расспрашивал, а допрашивал, быстро сбрасывая с себя личину гвардейского офицера, ублажителя дам, и превращаясь в себя настоящего, привыкшего к наглости и грубости, кто бы перед ним ни сидел.

Ольга помолчала, отделяя преамбулу от самого рассказа.

- Муж у меня служит в штабе Белорусского округа, генерал Шатров. Мы не зарегистрированы, у него есть официальная жена, которая развода не даёт и строчит жалобы, куда только вздумается. Генерал – человек прямой, упрямый и честный, её не признаёт и мешает своей честностью блудничать втихаря другим начальничкам, как бельмо у них на глазу. Естественно, что и их жёны его ненавидят и подзуживают мужей. Не любят его в штабе и держат, потому что он умница и работяга, тянет за себя и за других, удобен. Командующий его уважает, но разгон за жену давал, тоже допекает: ему же надо за моральным обликом подчинённых следить. У них как в монастыре: греши, но умей, чтобы никто не поймал, тихо, не распространяй грех на всех.

Ольга отняла свои руки, сложила в кулачок, положила на него подбородок.

- Что-то в последнее время у моего генерала совсем испортились отношения с политотделом, который блюдёт нравственность грязными душами и липкими руками своих комиссаров, из которых никто не был на фронте. Вот и лейтенант пришёл ко мне не без их ведома. Ты прости, что я так зло и прямо: накопилось, и не боюсь я ничего и никого, так что слушай, раз напросился. В темноте удобно поплакаться незнакомому человеку, знакомому того не скажешь.

Снова помолчала перед тем, как сказать о главном, что больше всего потрясло душу и оставило незаживающий рубец, разболевшийся сразу же, как только получила срочный вызов от мужа.

- Он не только спрашивал о муже, но и нагло предложил шпионить за ним, доносить, с кем встречается, о чём говорит, что думает о руководстве республики, страны, о военных планах, ещё что-то.

Ольга нервно потёрла подбородок о костяшки стиснутых пальцев и прерывисто вздохнула, вспоминая домогания смершевца.

- Не слышала я уже его. Голову как стиснуло, молотом бухало в виски, глаза серой пеленой застлало, и вижу его, и нет вроде передо мной мерзавца, растворился. А он уже и не просит и не предлагает, а настаивает на своём, видно, посчитал, что хватит церемониться с ППЖ, не стоит его гнусных усилий, всё равно сломается.

Она отняла руки от лица, вытянула по столу, и Владимир успокаивающе накрыл её ладони своими, чувствуя, как тонкие сильные пальцы хирурга сжимаются в крепкие кулачки.

- Он крупно ошибся. Я пообещала, что всё расскажу мужу, а при случае – и командующему, хотя, конечно, это нереально, и потребовала, чтобы он убирался с глаз долой и никогда больше не беспокоил своими гнусными предложениями, а не то может схлопотать и по физиономии. Он взъярился, стал угрожать, но я больше не сказала ни слова, не посчитала нужным опускаться до уровня подонка, да и не могла: боялась расплакаться от обиды. Пошипев, он ушёл, пообещав отдать все силы, чтобы упечь нас обоих в места отдалённые, а меня ещё предварительно отдать солдатам на забаву. Мерзавец.

Она разжала кулаки и вложила свои подрагивающие холодные пальцы в пальцы Владимира. Он не только слухом, но и всем телом ощущал её ненависть к их общему знакомому, посадившему их в поезд, и думал, что если бы всё это знал, то никогда не обратился бы к тому за помощью, никогда не подал бы руки.

- Я потом долго не могла успокоиться. Мужу ничего не сказала: стыдно было, что мне такое могли предложить, как в дерьме вымазали, да у него забот и так хватало со мной, зачем ещё валить на душу. В отпуске у мамы отошла, забылась, а теперь снова заныла та боль. Неужели добрались-таки до мужа сослуживцы лейтенанта? Все мысли сейчас о муже, как он там? Ты прости меня. Алёнушке тоже отец нужен.

Она замолчала, не отнимая рук, и Владимиру не хотелось тревожить её тихого молчания, успокоенного неожиданной облегчающей исповедью в доверительной темноте шатающегося вагона, несущего, как оказалось, их обоих в неизвестное. Он был благодарен за доверие, тихо счастлив, что оказался рядом, когда ей понадобилось выговориться, облегчить гнёт души, а ещё с завистью думал о незнакомом счастливчике-генерале, что имея жену, сумел заполучить и такую вот замечательную молодую женщину. Генеральские передряги скоро кончатся, они, эти вояки в штабах, всегда чего-то не могут поделить, интригуя в добыче должностей и знаков на погоны и мундиры, это – их настоящая жизнь. И её генерал, наверное, не такое уж большое исключение, как считает Ольга. Может, что и отнимут у него, перехватят соратники по выслуживанию, но Ольга всё равно останется, если он не предаст её ради карьеры, а она, видит бог, стоит любой карьеры.

- 24 –

Её короткая тревога-исповедь охладила пыл Владимира, заставила задуматься о собственной тёмной судьбе человека неизвестного рода и племени, напросившегося во враждебную страну, что растоптала его родину и теперь высасывала из неё соки на правах победителя, а попросту грабя, как это делали всегда ещё со времён доисторической цивилизации, только более изощрённо и скрытно. Напросившегося совсем не потому, чтобы помочь поверженной родине, а чтобы помочь другому пауку в назревавшей схватке за опутанную стреляющим и взрывающим железом жертву, чтобы выжить, уверяя себя, что он нужен родине свободным. Так ли? Какая родине разница, кто её строит и восстанавливает – свободный человек или под конвоем? И тот и другой всё равно по принуждению. От второго, пожалуй, пользы больше, потому что у него нет выбора и нет возможности отлынить от дела ради своих меркантильных соображений. Владимир мог бы, если б не испугался, удрать из не очень охраняемого лагеря, приобрести другие документы и жить нелегально, пока всё не образуется, а главное – уже включиться в разборку руин. Однако, предпочёл другой путь на родину, казалось, более простой, но теперь думается, что не только более сложный, но и очень опасный, а виной всему привитые с детства привычка к дисциплине, умение подчиняться приказу, не осознавая и не задумываясь, каков он, какова его моральная подоплёка. Так или иначе, он выбрал этот путь, и его задача – пройти его быстро, чтобы покаянным вернуться на землю, без которой он не мыслит себя. Вместе с Виктором они успеют ещё внести свой вклад в обустройство загаженной фашистами и коммунистами Родины. Главное – не отвлекаться здесь. Он уже сорвался с Марленом и Варварой, Ольги – не надо.

Так они вместе, молча, разрушили то, что подарил им Бог, а подарки его редки, дел у него невпроворот, за всеми людишками не углядишь разом. Помочь бы ему надо, а не мешать, как чаще всего делают нерадивые потомки Адама и Евы, с идиотской самоубийственной радостью вырвавшиеся из-под отеческой опёки.

- Давай как-нибудь спать, - предложила Ольга. – Может, удастся хотя бы немного подремать. А хочешь, что-нибудь говори, я всё равно, наверное, не усну. Что будешь делать в Минске? У тебя хоть какая-нибудь специальность есть? Где хочешь работать?

Ответ был в разработанной американцами легенде:

- Хочу устроиться шофёром на дальние рейсы, поездить, посмотреть, может, где понравится, так и останусь. Вместе с Витей будем ездить.

Самому понравилась возникшая только что идея поездок с сыном, не испытанная и ложная идиллия разновозрастного мужского общения в светлой и чистой кабине грузовика на фоне сменяющейся за окном природы, общения и узнавания друг друга, понимания и всё усиливающегося единения. Когда-то им понадобится серьёзный разговор обо всём, что случилось, как они встретились, и лучше, чтобы для него была прочная основа – мужская любовь и дружба.

- Что ж, завидую вам, - одобрила Ольга. – Всегда мечтала путешествовать, увидеть как можно больше новых мест и увидела, да всё не то – всё разрушенное и мрачное, лучше бы не было этого путешествия. Попросимся с Алёнушкой, возьмёте когда-нибудь?

- Только попроситесь! – с готовностью обещал Владимир.

- Мечты, мечты… - раздумчиво и тихо говорила себе и ему спутница. – Война оборвала их начисто, как ураган сухие листья. Порой так хочется помечтать по-девчачьи, а голова забита обыденщиной, ничего не вижу дальше работы и дома. Сейчас многие начнут мечтать, как они хорошо заживут после такой войны, когда обустроятся немного. Не мечты это, а натужная боль от надорванности в войне, нет в них ничего светлого, они как клок сена на оглобле впереди лошади, чтобы бежала, смиряясь с натугой, и не упала раньше времени. Что ж это за мечты, когда во всём видится еда да тёплая комнатушка? Тоскотища! Мечты животины. Господи! Опять я расплавилась! Давай же спать!

Она положила голову на сложенные кольцом руки и затихла. Владимир некоторое время смотрел на неё, борясь с желанием убрать прядь волос, закрывающую лицо, но так и не решился. Потом, вспомнив, достал из мешка свой любимый толстый и мягкий свитер, сложил его, приподнял голову Ольги одной рукой, а другой подложил свитер. Она сонно посмотрела на него, подождала, пока он всё устроит, и улеглась щекой, поёрзав на мягкой шерсти, укладываясь поудобнее. Владимир тоже попытался как-то устроиться, но ничего не придумал, как только неловко уместить голову в согнутый локоть, прислонённый к раме окна. Вагон нещадно мотало, и ни о каком сне не могло быть и речи, так – дремота с кратковременным забытьём. Время потеряло свой разбег. В тяжёлом полузабытьи он в какой-то момент почувствовал, как прохладные мягкие ладони обхватили его голову и настойчиво укладывают на шатающийся столик. С трудом разлепив глаза, сонно разглядел расплывчатый силуэт Ольги, которая понуждала опустить голову на свитер, и он не смог сопротивляться, успел только мимолётно поцеловать её ладонь, пахнущую туалетным мылом, и тут же - как провалился.

Ольга смотрела на него, удивлённая неожиданным поцелуем, и впервые подумала ночными нереальными грёзами, что, может быть, вчетвером им жилось бы славно. Конечно, она любила своего генерала, но никогда не чувствовала себя ровней ему. Это сковывало и угнетало порой, заставляя утаивать боль и сдерживаться во взаимоотношениях, не чувствовать себя свободной. С лейтенантом, почти ровесником, наверное, лет на пять младше, этого бы не было, душа бы жила раскрытой, смеясь, не надо было бы думать, достойно ли это генеральши. Генерал был от неё и дочери без ума, она хорошо это знала, а у неё, тщательно охраняемой от всех невзгод, отстранённой от его трудной работы, от его командного окружения, любовь всё больше сдавала позиции уважению и долгу, а ещё, как ни странно, - жалости. Мешала и вечная зависимость от злопамятной первой жены мужа, от двусмысленного положения, как гвоздь, торчащий в мозгу, всё время мешая раскрепоститься, даже тогда, когда в редкие дни они с мужем надолго оставались наедине. Ольга наклонилась над лейтенантом. Как он ещё юн вблизи, а лицо – мужественное и по-мужски красивое. Осторожно и мягко, чтобы не разбудить, она еле-еле прикоснулась губами к его губам, словно лёгкий ветерок, его губы слегка раскрылись, но сон не отпустил. Тогда, не отдавая себе отчёта, не сдержавшись, Ольга снова, но уже достаточно плотно поцеловала спящего в раскрытые губы, ощутив приятный солоноватый привкус его рта. А он спал, не ведая, что получил то, что желал и чего боялся, только улыбнулся, лицо стало совсем мальчишеским, и Ольге стало грустно, что скоро они расстанутся и не увидятся больше, а этого теперь не хотелось.

Вряд ли он спал долго. Когда проснулся, было очень темно и так же жарко. Ольга куда-то исчезла. Присмотревшись, он обнаружил её неудобно примостившейся на краешке полки рядом с дочкой: ноги стояли на полу, а туловище, неестественно согнутое, кое-как разместилось на лавке. Владимир поднялся, с силой, но не толчком, отодвинул от Ольги сердито забормотавшую что-то спросонья толстую бабу, так что с конца лавки чуть не свалился крайний, и осторожно и бережно уложил согнутые ноги Ольги на лавку. Она, конечно, проснулась, ощутив его прикосновение, но не показала вида, как и позже, когда Владимир низко наклонился над ней, смешивая своё прерывистое дыхание с её затаённым, ждала, что поцелует, как сама целовала его спящего, но не дождалась, подумав, что мальчик или очень стеснительный или очень осторожный. Что ж, видно, не дана ей эта маленькая тайная дорожная радость.

Владимир занял своё место, опустив голову на примятый свитер, Ольга, разочарованная, уснула, а поезд медленно и неотвратимо уносил их к неизбежному расставанию. Ни он, ни она не знали, что Бог убрал свою отеческую длань с их голов, выискивая в прокажённом войной мире других своих детей, ещё способных без раздумья отдаться счастью.

- 25 –

Он снова проснулся потому, что вместо капитана летел в тёмный проём двери дёргающегося вагона: на каком-то стыке путей голова его силой инерции сдвинулась со свитера, шею заломило, руки отчаянно цеплялись за край стола. Совсем сонный, он приподнял сползшую голову, медленно осознавая, что страшной двери нет, а есть только шатающийся вагон торопящегося поезда и Ольга с детьми, рассматривающие какую-то книжку. Из соседнего купе доносился торопливый радостный говорок Марлена, прерываемый женским смехом. В окно на поворотах выстреливали яркие лучи уже высоко поднявшегося утреннего жёлтого солнца, медленно проплывали по лавкам, оживляя их обшарпанную убогость, замедлялись на белокурой мадонне с ангелами и, удовлетворённые, уходили за окно, затопляя светом блестящие от росы луга и извилистую узкую реку со склонившимся кустарником по правому берегу. Вагон уже жил, жевал, пил, что-то пересортировывал в мешках, мирно разговаривал, смеялся, ждал скорого приезда, забыв посадочную вражду, ругань и неудобства. Похоже было, что Владимир пробудился последним.

- Простите, - смущённо почему-то извинился он перед по-утреннему свежей Ольгой, как будто и не было у неё такой же бесприютной и бессонной ночи, - кажется, я заснул по-настоящему.

- Вот и хорошо, - оторвала она от книги свои зоревые голубые глаза, - скоро приедем.

Исподтишка они заново оценили друг друга: «слишком молод» - подумала она, «очень самоуверенна и самолюбива» - подумал Владимир. Он поднялся, достал своё единственное походное полотенце, хотел взять зубную щётку, но не решился и пошёл, переступая через ноги и вещи, в туалет, чтобы хоть как-то освежиться, а главное, войти в форму после постыдного спанья и обдумать дальнейшее поведение с названной дорожной мамой Вити. Романтические вечер и ночь, возбуждённые удачной посадкой, кончились, встреч «тет-а-тет» больше не предвидится, хотелось скорее уж приехать и начать дело.

В туалете было грязно, сыро и загажено. С неприязнью подумал: типичные приметы России. Кое-как он обтёрся смоченным полотенцем, добывая еле струящуюся воду из крана стоящего на табурете цинкового бачка с привычно прикрепленной к нему собачьей цепью помятой алюминиевой кружкой, расчесал спутанные волосы, пригладил их влажными ладонями и возвратился в купе, решив быть предельно вежливым и галантным, будто и не было ничего в ночи.

Она снова спутала его карты. Когда Владимир, посвежевший и приглаженный, готовый к приятному общению, уселся против неё, Ольга ровным голосом, будто о давно решённом и не требующим обсуждения, сказала:

- Пока вы будете устраиваться, Виктор побудет у нас, вдвоём с Алёнушкой им будет веселее, и вам свободнее. Места у нас хватит, да и к мальчику я привыкла, он у вас замечательный, спокойный, настоящий мужчина. С ним мы уже договорились, правда, Витя? Ты пойдёшь к нам в гости? На легковушке поедем.

- А папа? – он не хотел снова расставаться с ним.

- Он потом за тобой приедет, а ты у нас пока побудешь, с Алёнушкой поиграешь. Ты, Алёнушка, хочешь?

- Хочу, - с готовностью ответила та.

- Ну, вот, все согласны, так что и вы, папа, соглашайтесь.

От неожиданности Владимир даже не знал, что сказать, даже не поблагодарил, только спросил:

- Удобно ли? А муж?

- Муж будет только рад, - успокоила его Ольга. – Вдвоём дети будут меньше нам мешать.

Владимир тоже об этом подумал с кольнувшим вдруг сожалением. Он не знал, что удобное для них с Витей во всех отношениях решение возникло у Ольги подспудно, в подсознании ещё тогда, когда она ночью остро пожалела о скором расставании с лейтенантом, а окончательно оформилось только что, спонтанно, когда увидела его, сбросившего сон и юношескую беззащитность, молодым, сильным и красивым мужчиной.

- Я и не знаю, как благодарить за всё, - пробормотал он, обалдевший от удобного для него решения. – Сумею ли когда-нибудь?

Она мельком посмотрела на него, упрятала глаза в книжку, вспомнив свитер, ответила:

- О чём разговор? Я даже выигрываю: Алёнушке – дружок, мне – хороший знакомый и больше свободного времени. И вообще, зачем рядиться: вы мне помогли, я – вам, что мы, не люди?

Ольга погладила по жёлтой головке Витю, доверчиво прильнувшего к ней, пока девочка перелистывала книгу, и серьёзно переводившего взгляд с одного на другого, будто тоже не понимавшего, о чём можно толковать в таком простом вопросе. И вообще дискуссию пришлось прекратить: в купе шумно ввалился Марлен со светящимися от удовольствия глазами и широкой ухмылкой, тут же подаренной спутникам.

- Что? Собираемся? – Радостно объявил: - Полчаса – и приедем. Как бы своё не забыть и чужое успеть прихватить. Вы уже наговорились? А мне времени не хватило, ещё можно бы ехать. Пора вешать медали, у кого какие есть. Героям с боевыми ранениями – высадка вне очереди, - юродствовал, освободившись от страхов.

Он встал в проходе, укладываясь и весело отговариваясь от сидящих внизу, которым нетерпеливо наступал на ноги, толкая их коленями и своей негнущейся ногой.

- Собираться, так собираться, - согласилась Ольга. – Дети! Собираемся, скоро приедем.

Все вокруг тоже закопошились, задвигались, мешая друг другу, и весь вагон возбуждённо зашумел, упрятывая всё, что временно понадобилось в дороге, в сидоры и чемоданы, а сквозь глухой шелестяще-бормочущий шум из дальнего конца вагона послышалась жалобная песня под рвущие нестройные взвизги терзаемой неумелыми руками гармошки. Она всё приближалась, и уже отчётливо слышался поющий слабый детский голос и твёрдый стук дерева по полу. Мальчик пел заунывным голосом о судьбе «изранетого» солдата, что «возвернулся» домой, а дома нет, мать убита горем, а отец – фашистской гранатой, сестрёнку угнали в неметчину, и он, сирота-калека, мыкается теперь по свету, не находя «спокою» от судьбы-злодейки. Невпопад песне-речитативу вскрикивала гармошка в больших руках инвалида. Когда они появились в проёме купе, стало видно, что мальчику лет 12-13, одет он в какие-то немыслимые отрёпья, а обут в галоши, подвязанные верёвочками. Он шёл впереди слепого одноногого солдата в грязной гимнастёрке и галифе, с обмоткой и в заношенном стоптанном ботинке на правой ноге. Вместо левой у него была массивная деревянная культяпка, кончавшаяся копытом на резиновой подошве. Отрезанная по бедро нога закреплена была на деревяшке ремнями, поскрипывающими при каждом медленном шаге. На гимнастёрке тускло отсвечивали и глухо брякали несколько медалей, а всю правую сторону груди занимали потерявшие свой первоначальный цвет нашивки за ранения. Мальчик держал в руке старую засаленную фуражку тульей вниз, в которой виднелись густо накиданные бумажные и металлические деньги, а ещё – папиросы и спички. Резко запахло водочным перегаром.

Марлен весь сжался, бросив сборы и боязливо глядя на проходящий ансамбль. Сердобольные бабы добавляли в фуражку мелкие деньги. Кто-то из мужиков положил немыслимый дар – кисет с табаком. Владимир, никогда не встречавший попрошаек – в Германии их сажали в концлагеря – не зная, как поступить, отдал тридцатку, ярко заалевшую в одиночестве в коричнево-зелёной куче рублёвок и троек. Вагон притих, молча провожая бредуще-завывающее несчастье и благодаря судьбу за то, что их оно миновало. Каждый понимал милостыню как просьбу о прощении, как жертву за то, что уцелел, а солдат – нет, за все грехи, хотя они всё равно всегда наказуемы. Кто тоньше кожей, тот давал больше по сравнению с тем, что мог, что имел. Каждый старался откупиться от несчастья, и фуражка в руках мальчика переполнялась.

Наконец, поезд с лязгающим толчком и длинным победным гудком заметно замедлил ход. За окном стали разбегаться рельсы, проплывали назад стоящие товарные вагоны и платформы, пустые и с грузом, за рельсами появились какие-то бараки, редкие деревянные домишки с соломенными и дощатыми крышами, потом – низкие тёмно-бурые кирпичные строения с застеклёнными и зафанеренными окнами с хорошо видимыми пятнами свежей кирпичной кладки на местах заделанных разрушений и с новыми толевыми и железными кровлями, обжитые товарные вагоны с деревянными крыльцами, прорубленными окнами и сохнущим рядом бельём, и очень много разбросанной и в кучах искорёженной военной техники, какого-то железного хлама, битого кирпича и порыжелой земли. Добравшийся до конечной остановки поезд спокойно пересчитывал знакомые стрелки, медленно завершая свой тяжкий бег в наиболее разрушенной столице наиболее пострадавшей и разграбленной республики.

- 26 –

Из вагона они выбрались в числе последних, пропустив привычно торопящихся и ругающихся мешочников, будто боящихся, что поезд уйдёт дальше. Только-только поставили чемоданы у небольшого нового кирпичного строения без окон, вдали от красно-серого восстанавливаемого вокзала, спрятанного в строительных лесах, как к ним, прорываясь сквозь толпу уходящих пассажиров быстрым шагом подошёл, почти подбежал, старший лейтенант в новенькой форме, в портупее, с планшеткой на боку и блестящей коричневой кобурой, из которой торчала сизая рукоять пистолета. Сапоги его ярко сверкали, как и широкая улыбка на продолговатом, гладко выбритом, смуглом лице с любопытно-предупредительными карими глазами. За ним тенью держался коренастый пожилой сержант в чистой полевой форме, но в фуражке и хромовых сапогах не по уставу.

- Ольга Сергеевна! Здравствуйте! – чересчур радостно приветствовал старший лейтенант. – А мы вас по вагонам ищем от самого паровоза. С приездом! Как доехали?

- Спасибо, Андрюша, хорошо. Лейтенанты помогли, - она показала рукой, одновременно знакомя: - Володя, Марлен.

- Кулик, - радушно улыбаясь, представился старший лейтенант, поочерёдно подав мягкую гладкую ладонь друзьям.

- Адъютант генерала, - пояснила Ольга. – А это – Иван Семёнович, шофёр генерала, - она повернулась к сержанту. – Здравствуйте.

- Здравия желаю, - ответил тот глухо и отступил, как спрятался за невидимую стену, что разделяет военную элиту и обслуживающий простой народ.

Адъютант Владимиру как-то сразу не понравился: уж больно неестественно оживлён, хлыщеват, а больше всего не понравился его убегающий взгляд. Посмотрит мгновение в глаза собеседника, как пронзит их, и тут же уводит свои в сторону, выжидая подходящего момента, чтобы снова выстрелить своим быстрым внимательным взглядом. Хлыщ был явно себе не в ущерб и, наверное, хорошо знал тактику штабной жизни. Шофёр, державшийся нейтрально и не проявлявший к приезжим никакого видимого интереса, был по виду обычным армейским трудягой, обслуживавшим, вероятно, генерала ещё на фронте и привезённым им сюда в штаб.

- Спасибо за помощь, - поблагодарил лейтенантов Кулик, обращаясь к старшему и более солидному Владимиру. – Если понадобится моя, обращайтесь, сделаем по мере сил и возможностей.

За недолгую, в общем-то, дорогу Владимир повстречал уже немало русских, каждый обязательно предлагал свою помощь, совершенно не заботясь о корысти и о том, что мало знает человека, которого хочет облагодетельствовать. Ничего подобного не было у немцев. Нельзя было и представить, чтобы кто-то предложил свою помощь просто так, без просьбы, как и то, чтобы кто-то её принял задаром. Там каждый сам по себе и сам за себя – плоды развитой цивилизации. В русских ещё глубоко коренятся отсталые племенные взаимоотношения, надо всем довлеет рефлекторная стадная привычка опёки слабого и немощного, коллективная ответственность за род, стремление к тесному сообществу в ущерб индивидуальности. Им нужно ещё не одно поколение, чтобы избавиться от гнетущего, унижающего вмешательства соседей в жизнь и душу, ощутить полную личную свободу. А может, они другие, и им это не в тягость?

- Помогите Владимиру с жильём, - тут же попросила за него Ольга.

Адъютант слегка сморщился, не ожидая такой быстрой и неприятной реакции на его необязательное предложение.

- Это самое сложное, - начал он отговариваться.

Похоже, русские готовы помочь больше на словах, не задумываясь о реализации обещаний, просто это часть ритуала встреч с новыми людьми, чтобы произвести благоприятное впечатление, и каждый понимает, что пообещать – не значит сделать, зато обоим приятно.

- Могу временно устроить в офицерском общежитии, - предложил адъютант.

- Нет, ему нужна комната, - уточнила настырная Ольга.

- Этого не сможет сделать даже Кулик, - решительно отказался от вспомоществования адъютант, внимательно посмотрев при этом на ходатая и, вероятно, почуяв опасность для себя в настойчивой просьбе жены генерала об уединённом жилье для дорожного знакомого, молодого и красивого лейтенанта. Остановившись на привычной для него схеме, он повернулся к Владимиру и сухо предложил:

- Походи по домам, возможно, и нарвёшься на свободную комнату, чем чёрт не шутит. В городе большая напряжёнка с жильём: всё разрушено и восстанавливается медленно. Кое-что строим, но это для семейных. Своих старших офицеров и то селим во временных сборных бараках, которых тоже не хватает.

Облагодетельствовав советом уже неинтересного ему лейтенанта, он повернулся к Ольге.

- Николай Иванович тоже здесь. Мы давно приехали и вместе ходили по перрону. Когда стало ясно, что поезд сильно запаздывает, генерал ушёл в машину, чтобы не мозолить глаза обывателям и отдохнуть немного. У нас сейчас проверяющие из Генерального штаба. Николай Иванович почти не спит, готовя материалы, выдалась свободная минутка, его и сморило. Мы с Соколовым не стали будить, решили сами вас встретить, не будете ругать? – напрашивался на благодарность. – Идёмте к нему. Соколов, бери чемоданы, дайте мне вашу сумку, вам – дети. Мальчик, что – родственник?

- Да, - подтвердила, не вдаваясь в подробности, Ольга.

Кулик кивнул лейтенантам:

- Счастливо.

Ольга протянула руку сначала Марлену, потом Владимиру, немного задержав её в его руке.

- До свиданья. – Глазами добавила всё остальное.

Владимир присел перед детьми на корточки, поцеловал в щёчку почему-то застеснявшуюся Алёнку, потом притянул к себе за голову Витю, поцеловал в лоб, шепнул мимоходом на ухо:

- Жди, я очень скоро приеду.

И они ушли к вокзалу: впереди – Ольга с детьми, за ней – старший лейтенант с сумкой налегке, и замыкающим – сержант с внушительными чемоданами в обеих руках.

Глава 7

- 1 –

- А я и не знал, не ведал, что генеральше помогаем, - провожая глазами процессию, разочарованно посетовал Марлен.

- Какая разница, - сухо ответил Владимир.

- Не скажи. Вон как встречают-привечают. Чего это она насчёт комнаты для тебя завелась? Мы же ещё когда урядились: живёшь у нас. Дом большой, пятистенка, захватим на пару угловушку, будет у нас офицерское общежитие.

Марлен коротко, по-своему, одним горлом, хохотнул, предвкушая домашнее беззаботное житьё.

- А если тебе комната понадобится, уступлю, води девок, развлекайся. У нас хоть и не генеральши, но бабоньки поядрёнее, а главное – без претензиев, долго обхаживать не надо.

Ещё веселее заржал, запрокинув голову назад, напрочь забыв о дорожных неурядицах, заторопил:

- Повалили, нас встречать некому, самим добираться надо, пошли искать какую-нито попутку до деревни, а может, кто из наших есть.

- Далеко ехать? – поинтересовался Владимир, которому тоже нестерпимо захотелось наконец-то закончить дорогу, полную печальных приключений.

- Да не очень чтобы очень, но набегает с десяток км. Ехать надо, не дотёпаем, - понял Марлен скрытую подоплёку вопроса друга, которому и пешком были бы не в тягость эти километры.

Не заходя в вокзал, они, обогнув здание, вышли на широкую, плохо заровненную, земляную площадь перед ним. В этот ранний утренний час она уже была запружена снующим народом, который гуще всего роился у входа в вокзал, на базаре рядом, у стоянки телег и машин и у ближнего крыла вокзала, откуда доносился частый мелодичный стук.

- Будь здесь, я схожу пошукаю транспорт, - приказал Марлен, беря инициативу в свои руки, и пошёл к стоянке.

На противоположной стороне площади строились сразу два больших здания. Видны были каменщики, монотонно и методично наращивающие стены, доносился стук топоров по дереву, грохот сбрасываемых досок, звон железа, ворчание автомобиля. Посередине площади стояли две машины с прицепами, с которых рабочие ломами сбрасывали рельсы для трамвайного пути. Готовая часть его на выступающих тускло поблёскивающих дёгтем шпалах убегала с поворотом в улицу вдали от вокзала. Куда ни кинь взгляд, везде что-то строили, копали, возили, носили, грузили, - всё было в движении, всё вызывало глухую тоску. «Так же и у нас» - подумалось Владимиру, и сердце защемило. Не давал покоя назойливый мелодичный стук у вокзала. Владимиру почему-то остро захотелось узнать, что это такое, и, не сдержав себя, подняв чемоданы, он пошёл на него, неловко пробираясь в широком уплотняющемся потоке привокзального люда, стремящегося в вокзал и из него.

Наконец, он миновал движущуюся людскую ширму и увидел источник перестука. Недалеко от стены вокзала, оставив место только для широкого пристенного тротуара, большая группа немцев в истрёпанной воинской форме без знаков различия и с ними мостила каменную мостовую. Одни, передвигаясь на корточках, на коленях, на заду, подстилая какие-то фанерки, дощечки и дерюгу, широким ровным рядом укладывали подготовленные булыжники в жёлто-коричневое песчано-глинистое основание, подгоняя их по высоте и друг к другу лёгкими ударами молотков. Другие подготавливали камни, скалывая неровности и выдерживая приблизительные размеры, выбирая материал из больших куч тут же, рядом. Третьи скопом катали тяжёлые катки по уже готовой мостовой. Все вместе, они были окружены редкой цепью охранников с автоматами, которые, скорее, охраняли их от густого кольца любопытных, с ненавистью смотрящих на бывших завоевателей, радуясь их унижению и гордясь собой. До времени прощения было ещё очень далеко. Приглядевшись, Владимир увидел немцев и на лесах здания вокзала. Очевидно, были они и на стройке домов, всюду, платя дань своим трудом за позорное поражение сдохшего фюрера. Изнутри что-то поднялось, подступило к горлу, сдавило грудь, заледенило мышцы лица. Владимир медленно и трудно сглатывал горечь, со всё возрастающей душевной болью наблюдая за привычным слаженным трудом опозоренных собратьев в окружении злорадствующих нелюдей, которым и в свободном состоянии не достичь такой организованной работы. Как он их всех ненавидел сейчас, тех, что стояли, ухмыляясь, рядом и тех, что ходили вокруг, куда хотят, даже Марлена, Ольгу, Варю и всех, с кем столкнула судьба в дороге. Память военного поколения надолго развела немцев и русских по разные стороны совместного пространства, слишком глубоки и развёрсты полученные раны. Он стоял, как прикованный, желая и не смея уйти, и боялся долго и открыто глядеть на соотечественников. Казалось, что они узнают его по глазам, узнают, что он немец, осудят за то, что он не с ними. Может быть, и на самом деле ему лучше быть в кругу под дулами автоматов, чем заниматься унизительным грязным делом, навязанным янки в обмен на призрачную, как всё чаще думалось, свободу. Глядя и почти ничего не различая, глаза Владимира вдруг нечаянно наткнулись на внимательный взгляд исподлобья молодого немца, обтёсывающего булыжники, наткнулись и застыли, застигнутые врасплох узнаваемым взглядом шифровальщика из их бывшего отдела, которого отправили на фронт по каким-то неясным причинам, говорили тайком, что за сочувствие либералам, за полгода до краха. Он, конечно, узнал Вальтера, только, очевидно, не мог понять, почему тот здесь, в шерсти русской свиньи. То ли приехал, то ли пытается выбраться отсюда? Маскировка это или предательство? Особенно настораживают чемоданы, они перевешивают на второе. А может, рванул в фатерлянд камрад, знающий русский язык? С языком можно пытаться. Не зная, на какой версии остановиться, немец смотрел на Владимира, таясь, внешне безучастно, только глазами давал понять, что узнал и что надеется на какую-нибудь доступную помощь в зачёт молчания. В нём была только скрытая опасность. Что делать? Владимир знал этого шифровальщика плохо, только в лицо да по редким служебным переговорам, приятельских встреч в той жизни они не имели, такие встречи среди работников их специализации не поощрялись, даже негласно наказывались лишением каких-либо льгот с прозрачным намёком на причину и требованием изложить письменно, о чём на встрече говорилось. Самодонос лучше всякого наказания отвращал от приятельства. Что он за человек, этот узнавший его пленный? Опасны были слухи о сочувствии коммунистам. Но почему он тогда здесь, в общей массе? Может – подсадка? Тогда – это реальная опасность. Нет, на всякий случай я тебя, мой бывший сослуживец, не узнал, прости, но ты мне не знаком, я ухожу. Владимир с трудом поднял свои провоцирующие чемоданы, будто наполненные булыжниками, медленно повернулся и пошёл назад, к Марлену, под тормозящим взглядом остающегося в оцеплении знакомца, который не сомневался, что узнан. Спина взмокла, Владимир чувствовал капли пота на лбу и шее, всё ждал, что вот-вот его окликнут, остановят, отберут вещи, разденут и посадят рядом с теми. Господи, хоть бы скорее!

Но ничего не произошло, он уже видел призывно машущего Марлена и направился к нему, всё убыстряя шаг, подальше от неожиданно встреченной опасности. Если тот – коммунист, о Владимире будут знать и искать и, возможно, быстро найдут, а если нет, то всё пойдёт своим чередом, тем более что пленному ничем не помочь по-настоящему, разве только продуктами и деньгами незаметно. Не устраивать же ему побег, языка-то он не знает, завалится сразу же, всё это приведёт только к собственному провалу и – прощай, Германия и сын Витя. Нет, на это он не имеет права. И желания – тоже. Не такой уж это близкий человек, чтобы выделять его из общей массы страдальцев, стоически и разумно выжидающих законного освобождения. Пусть всё идёт своим чередом. И всё же интересно, как о нём подумал сослуживец? Как о предателе? Как о русском разведчике? Или как о беглеце? Пусть думает, что хочет, лишь бы молчал, для дум у него времени более чем достаточно, а Владимир тоже не забудет о встрече и никогда не подойдёт близко к пленным, которых здесь, судя по всему, предостаточно. Чем чёрт не шутит, могут быть и ещё неожиданные столкновения. Это уже второе предупреждение о бдительности после берлинской встречи с соседкой.

- Где ты шастаешь? – с укором встретил его Марлен. – Ехать надоть. Поймал я дядьку с пустой колымагой. Мимо нас едет, придётся до деревни пёхом топать километра два. Из наших никого нет. Может, будут ещё, а может, нет, рисковать не будем, домой скорей охота. Давай топай, а то не дождётся, уедет, нравный мужик, с придурью.

Он пошёл вперёд, даже не попытавшись взять хоть один свой чемодан, несмотря на то, что руки у него были пустые.

- Ничего ему не давай, - поучал Владимира, - всё заплачено. А то ныть начнёт, ты – размякнешь, а он, ущучив твою слабину, тут же выклянчит магарыч. Наши сельские мужички – хитрые, им бы только где урвать, вздремнуть да насамогониться. Бабы вкалывают, а мужичьё заседает на завалинках, в правлении с самокрутками, да руками водят.

- 2 –

Мужик с телегой ждал. Он был высоким и костлявым. Похоже, что деревенское сало шло мимо его широкого рта с жёлтыми прокуренными неровными зубами и дырами вместо некоторых из них. Для таких возраста уже не существует, они одинаковы и в 40, и в 60 лет. Их годы съела беспросветная каторжная сельская жизнь с недоеданием, самогонкой и отсутствием элементарной гигиены. Владимир видел подобных и у себя на родине. Из-под выцветших клокастых бровей смотрели безразличные ко всему, успокоенные постоянными напастями, водянистые глаза, в уголках которых гнездились не просыхающие капельки слёз. Задубелое костистое лицо, обтянутое обветренной и обожжённой солнцем коричневой кожей не выражало никаких эмоций, было заострено выпирающим подбородком и окончательно испорчено крючковатым носом и большими оттопыренными ушами. В нём не было ничего славянского, явно проглядывались малоазийские черты, может быть – чуть-чуть греческие с примесью каких-нибудь балканских. В ожидании попутчиков он сидел в передке длинной телеги с жердяными бортами и дощатым дном, свесив, вернее, поставив на землю длинные ноги. Экзотическую внешность дополняла не менее экзотическая одежда. Одет он был в выцветшие солдатские полугалифе с яркими серыми большими заплатами на коленях и в полотняную серо-белую рубаху без воротника с застиранным орнаментом сверху, с короткой шейной прорезью и тоже с заплатами на локтях, а обут – в стоптанные лапти с обмотками. Весь облик возницы не располагал к сближению, только Марлен с его непритязательным характером мог обратиться к такому с просьбой.

Что-то буркнув под нос на приветствие Владимира, жердина с осуждением посмотрел на их многочисленные вещи, подождал, пока отъезжающие их уложат и сами усядутся так же, как он, боком, только ноги у них до земли не доставали, и глухим надтреснутым басом произнёс:

- Торбы вяликие, доплатить трэба.

- Не соли мне мозги, дядя! – возмутился Марлен. – Договорились? Договорились. Уговор дороже грошей! Так что погоняй, а не то вертай, что получил, задницами друг об друга, и мы пойдём к другому, а ты пыли один. Давай трогай!

Мужик с полминуты посидел, не двигаясь и опустив голову, заросшую кудлатыми сизо-чёрными волосьями, потом, очевидно, обдумав безвыходную ситуацию и не найдя ей альтернативы, смирился с тактическим проигрышем, лениво почмокал губами, слегка дёрнул вожжи, сопроводив скупые движения не менее скупым и хриплым «Ну!», на что бурая лошадь его со светло-желтовато-пегой гривой и хвостом никак не отреагировала, только повернула голову к хозяину и посмотрела, как будто ожидая ещё чего-то, что могло бы её понудить сдвинуться с места.

- Не пойдёт лошак, - спокойно констатировал хозяин, - опохмелиться просит.

- Кто? Лошадь?! – с негодованием встретил дикую уловку мужика Марлен. – А ну, дай сюда вожжи, симулянтское племя!

Он соскочил с телеги, выхватил у возницы вожжи, скрутил их и стеганул лошадь по животу. Та немедленно, как включённая, лягнула задней ногой, ближней к обидчику, попав по оглобле, но с места не сдвинулась и, всё так же мотая головой, глядела на седоков, нервно перебирая задними ногами. Мужик, не торопясь, поднялся, железными клещами своими спокойно вывернул из рук Марлена вожжи, сел и повернулся к Владимиру, всем своим видом игнорируя молодого несмышлёныша в форме.

- Не пойдёт. Бутылка нужна, хоть чекушка. На толчке добыть можно, сходи.

Решив больше ничему здесь не удивляться и ни о чём не расспрашивать, не пытаться понять этих людей и их животных, Владимир пошёл на толчок-базар вблизи, где его быстро вычислили спекулянты водкой. Он, не торгуясь, расплатился и вернулся к застопорившемуся такси с неистово матерящимся Марленом и отмалчивающимся таксистом. Владимир не думал, что водка на самом деле нужна лошади, не сомневался, что строптивость лошади каким-то образом связана с вымогательством хозяина, хотел только одного: быстрее сдвинуться и скорее уехать с опасной площади.

Оказалось, что он зря не поверил мужику. Тот, взяв водку, обстукал сургуч, откупорил зубами пробку, вынул большой кусок хлеба из мешка рядом с собой, намочил хлеб водкой – в воздухе мгновенно разнеслись и так же быстро исчезли острые запахи спирта – и отдал лошади. Та с жадностью ухватила кусок, быстро изжевала его, удовлетворённо глубоко мотнула головой и пошла сама без понукания, не ожидая, когда хозяин усядется.

- Во, даёт! – восхищённо удивился Марлен. – А без хлеба может?

- Попробуй, - посоветовал мужик. По его интонации ясно было, что лошадь не откажется.

- Так вот почему говорят: пьёт как лошадь, - догадался Марлен. – А я думал, просто так болтают. Оказывается, это о твоей лошади говорят.

Он захохотал, радуясь и занимательному происшествию, и исчерпанному инциденту, и тому, что едут, и тому, что есть тема для трёпа.

- Зачем научил-то? Напарников, что ли, не находишь? – обратился он к мужику.

Тот повернул своё лицо к любопытному седоку, посмотрел, думая, отвечать или нет этому жмотливому возвращенцу, видно, из своих, не то, что другой.

- Зачем на чужого тратить добро? – ответил просто. – Пущай лучше лошак пьёт, с ним и выпить и побалакать добро.

Он, как и все здесь, будто нарочно по-детски коверкал русскую речь, Владимир порой не понимал некоторых слов, но смысл был ясен: для возницы лошадь была лучшим собутыльником, лучшим, чем любой человек.

Принявшая допинг лошадь бежала равномерной трусцой, опустив голову и не обращая внимания на встречающиеся и обгоняющие машины: русские ЗИСы и ГАЗики и американские студебеккеры и доджи. Потом они свернули на улицу, где движение транспорта уменьшилось, ухабы на земляном полотне дороги стали рельефнее, а восстанавливаемые или, наоборот, окончательно разрушаемые дома, двух и трёхэтажки, сменились домиками-коттеджами, многие из которых тоже были разбиты, разбросаны так, что порой в куче обгорелого кирпича торчали только мощные останцы печных труб, а в снарядных воронках с чернозёмной каймой и золотисто-коричневым песчаным дном скопились обломки стен и крыш, ожидая не добравшихся ещё до них рук, уставших на разрушениях и с трудом привыкающих к кропотливому строительству. И разбитые, и сохранившиеся целые, и вновь восстанавливаемые и восстановленные дома не могли спрятаться, как полагалось, как задумывалось хозяевами, в садах, многие деревья которых были обломаны или вырублены, отдав свою дань уничтожающему нашествию войны. Но, несмотря ни на что, деревья и их обломки, и обломанные ветви были отяжелены крупными яркими плодами, особенно яблоками, будто земля стремилась урожаем компенсировать потери его носителей. Всюду видна была жизнь. И в разрушенных домах она не замерла, копошились люди и домашняя птица – куры и индюки, лениво поднимались дымы с наружных очагов, волнами приносило забытые запахи варенья. «Вот бы здесь приютиться» - подумалось Владимиру. «Улица тихая, скрытная, дома хорошо отделены друг от друга, спрятаны мало-мальски от любопытных глаз, расположена недалеко от вокзала и, наверное, от центра. Надо будет иметь в виду, если у Марлена не заладится».

Быстро протрусив понравившуюся Владимиру улочку, выбрались на окраину города. Грунтовка запетляла по невысоким взгоркам и холмам, поросшим хвойным молодняком, тонкими берёзками и орешником. Земля была изрезана оврагами, окопами, траншеями и воронками, из которых буйно поднималась густая высокая трава в окаймлении васильков, как будто природа, стесняясь причинённого ей безобразия, спешила упрятать земляные лишаи от глаз. На израненной земле со скученно торчащими кнопками пней на местах вырубленных рощ, с остатками тоненьких ёлочек и сосёнок, куда ни кинь взгляд, кололи глаза остатки разбитой военной техники с красными звёздами и родными белыми крестами, по броне некоторых мёртвых машин ползала ребятня, очевидно, выдирая остатки нужных им деталей и приборов. Оголённые, подстриженные войной почти наголо, холмы поросли ничем не сдерживаемой травой и цветами, там ходили женщины и дети, перекликаясь, высматривая ягоды и грибы. Вдалеке виднелась сильно петляющая узкая лента реки в кустистых берегах и редкие застывшие сгорбленные фигуры рыбаков. Город с его разрушенными домами как-то незаметно кончился, уступив место всегда радующей глаз природе, даже если она и покалечена. Лошадь бежала по пыльной песчаной дороге, лёгкий ветерок обвевал путников, смягчая души и сердца. Было по-утреннему свежо и чисто.

Возница достал початую конём бутылку и умостил её между своих остроугольных колен, в ямке на мешке положил неровно обрезанную горбушку чёрного хлеба, три разнокалиберные мелкие луковицы и два крупных поздних огурца-желтяка, достал и помятую алюминиевую кружку.

- Пейте, - обратился он к офицерам.

- Я не хочу, - отказался Владимир. Пить ради того, чтобы пить, потому что есть, что пить, он не умел, не привык и не хотел. Этого русского свойства он не понимал и не принимал. Для выпивки нужны условия и настроение, а не только само зелье. Хорошо это делалось в уютных немецких пивных, не в тех, что возникли при Гитлере как гигантские агитационные клубы, а в старых маленьких пивнушках, где посетителей наперечёт, и все знают друг друга. Да и пили больше доброе баварское пиво, а не только водку или водку с пивом, с удовлетворением и гордостью наблюдая, как растёт рядом с кружкой столбик подкружечных кружков. Ту водку не сравнишь со здешней. Владимир почти не пил, но видел, как завсегдатаи смакуют привычный шнапс, а русский самогон – омерзителен.

- Я – тоже… - сказал Марлен, - …буду, - и засмеялся, радуясь и идиотскому каламбуру, и неожиданной дармовой выпивке.

Мужик вылил треть содержимого бутылки в кружку и отдал сидящему рядом Марлену.

- Трымай.

Тот, торопясь, чтобы не выплеснуть на ухабах, мелкими звучными глотками впитал в себя резко пахнущую тёплую жидкость, крякнул утиным тенорком, лихо занюхал рукавом, им же обтёрся, отдал мужику, не глядя, пустую кружку и так же, не глядя, принял от него отломанный кусок хлеба и плохо очищенную луковицу, быстро зажевал алкогольный спазм, вытер навернувшиеся мелкие слёзы, облегчённо вздохнул и победно поглядел на попутчиков и на весь мир по сторонам, чувствуя приятное потепление и в желудке, и в голове, и накапливая взбодрённую энергию для пьяного разговора. Мужик выпил свою треть тихо, одним махом, как будто вылил воду в широкое горло, заткнул остатки водки пробкой и спрятал бутылку в мешок.

- Чё прячешь? А если добавить понадобится? – миролюбиво стал возражать Марлен, с хрустом вгрызаясь в неочищенный толстошкурый огурец так, что во все стороны брызнули сок и семечки.

- С тебя довольно, - ответил возница, - а его долю, - он кивнул на Владимира, - мы с Алкашом выпьем попозжее.

- Сродственник или приятель твой? – согласно спросил, завязывая дорожный разговор, осоловевший сразу и подобревший Марлен.

- Ага, - ответил мужик, - ён самый – вон в оглоблях.

- Коняка, что ль? Он – Алкаш?

- Он.

- Продукт зря, дядя, переводишь, - не одобрил траты зелья практичный Марлен. – Давай, лучше мы за его здоровье употребим.

- Не-е, - отрицательно покачал головой хозяин конемотора. – Сам бачил: не заправишь – не пойдёт. Привык. Одно слово – алкаш.

- Зачем же ты научил его себе в убыток?

- Не я. Он с сапёрами працовал всю войну. Тем, сам ведаешь, давали для бодрости духа кажны день, а они Алкашу давали, что не выпили убитые и раненые. Так и привык. Им – смех, а животине – срам, и мне – горе с им. Мост построили, его нам оставили, списали по болезни за самогонку, мучаемся теперь: других нет, а он, чёрт пьяный, хорошо тянет под газом. За мной закрепили, ишние тоже хотели бы на моё место, но председатель знает, не обижу, если надо будет подгазовать.

Марлен весело заржал:

- Хорошую ты себе работёнку отхватил: завсегда рыло мокрое на дармовщинку, балдей себе на здоровье, коняка не пожалится. А чего ты в город ездил? – поинтересовался он просто так.

Во всё время разговора на бесстрастном, равнодушном лице мужика никак не отражалась тема, будто не человек вещал, а патефон или радио.

- На помощь столице.

- Чем же ты ей помог?

- Веники привёз, полный воз берёзовых, выметать мусор фашистский. Каждой деревне дадено какое-нито задание, все помогают.

- А себе как? Строите?

- Сначала столицу надо сбудовать, тогда и себе працовать почнём. Так надо державе, сказал секлетарь. Кто и сам строится, если есть кому в семье, а больше остались у нас старики, те в землянках да в порушенных хатах живут, ждут дапамоги.

- В нашей деревне был?

- Был раз.

- Как они там?

- Сам увидишь.

- Ну, а урожай-то хороший нынче был?

- Ничего. 147 колов зробил.

- Чё на них получил-то?

- А ничё. До святок хватит, можа, с огорода.

- Городские забрали?

- Ну.

- 3 –

Ленивый разговор их под грохот телеги как-то угас на этой минорной ноте, хорошо известной обоим и совсем не знакомой Владимиру, и дальше ехали уже молча. Алкаш шагом, не спеша, поднимался на частые взгорки и ленивой трусцой сбегал по склонам, телега громыхала на колдобинах расшатанными колёсами и всеми своими плохо скрепленными деревянными частями. Мужик курил самокрутки и часто приподнимал, вытягивая вперёд, длинные ноги, задевавшие за малейшие выступы дороги, Марлен клевал носом, закрывая и открывая непослушные глаза, норовя невзначай брякнуться отяжелевшей головой по бортовой жердине, за которую он держался вялыми руками, а Владимир тоскливо провожал глазами медленно проплывающие неухоженные и враждебные пейзажи.

Так, молча, доехали до ответвления дороги на Воробьёвку. Глядя на Марлена, понятно было, почему так называлось его родовое гнездовье, и думалось, что все там живут такие же мелкие и суетливые, и даже расхотелось добираться туда. Вспомнилась понравившаяся в городе улочка. Не верилось, что за вставшим здесь тёмным хвойным лесом из могучих сосен и теснящихся под их высоко поднятыми разлапистыми ветвями тонких елей и редких чахлых берёз может быть деревня, может кто-то жить, конец его пути в Россию.

- Пойдём через бор, - решил Марлен.

Они свернули с узкой дороги, огибающей лес, и вошли по тропе в затемнённое прохладное царство как-то сохранившегося нормального леса, сразу ощутив духоту прелой хвои, которая переливалась и расступалась под ногами как сухая вода. Не было слышно шагов, не было слышно и шума вершин, качающихся под ветром высоко над головами на фоне сине-жёлтого солнечного неба. Казалось, что они цепляют низко проплывающие ярко-белые с синевой по краям кучевые облака, обещающие устойчивую сухую погоду. Царство мрака и тишины. Даже птиц не слышно. Теснящиеся с краю леса ели исчезли, и хорошо набитая тропа змеилась по ровной чистой, сплошь устланной жёлтыми иголками, земле между красно-коричневыми гладкими стволами, как в большом лесном дворцовом зале, чрезмерно украшенном колоннами. Не хотелось нарушать этой устоявшейся десятками лет, а может и веками, насторожённой тишины, и друзья шли молча и тихо.

Но лес быстро кончился, и стало понятно, что сохранился он потому, что был мал и не пригоден для укрытия. Протиснувшись сквозь кусты бузины и орешника, ожерельем охватывающие хвойник с юной стороны, парни вышли на пригорок, тоже изрытый обвалившимися окопами и увенчанный четырьмя искалеченными немецкими полевыми пушками, полузасыпанными наспех в неглубоко отрытых нишах, со стволами, повёрнутыми вглубь России. Со взгорка стали видны дальние тёмно-синие леса, слабо холмистые поля с грязно-жёлтыми пятнами скошенных злаков, небольшие сгустки кустарников и лиственных деревьев и всё та же узкая лента реки в низких берегах, что уже виделась на выезде из города, петлявшая по неширокой долине с выкошенной травой. Дорога, обогнув лес, выходила к реке, ныряла в неё, расширяясь на броду и выныривая полого на противоположной стороне, и устремлялась дальше к деревне. Рядом с бродом оба берега соединял узкий пешеходный мост с перилами и с приткнутыми к нему двумя лодками.

- Вот и наша… Воробьёвка, - неуверенно, поражённый увиденным, запинаясь, произнёс Марлен.

И было, отчего запинаться. На противоположном широком и чуть возвышенном берегу реки, слегка наклонном к ним, как будто специально для лучшей видимости, отчётливо вырисовывались неровные прямоугольники целых и поваленных изгородей из досок и жердей с непременной густой травой, нашедшей в их тени микроклимат для своего интенсивного роста. Внутри каждого из прямоугольников, контрастно выделяющихся ещё и вскопанной чёрной землёй, оставшимися зелёными кустами картошки и других овощей и полным отсутствием каких-либо деревьев, были вписаны маленькие прямоугольники фундаментов бывших жилищ с небольшими складницами обгоревших брёвен, досок и кирпича рядом. Самих домов во всей небольшой деревне, состоящей из одной улицы вдоль реки, не было. Нет, один дом всё же стоял. Он был низок, собран из старых почерневших брёвен, перекрыт крышей из досок и порыжелого мха и потому не сразу заметен. Над дверью его угнетённо повисло на коротком древке выцветшее розово-красное полотнище в разводьях, а около крыльца стояла пролётка с гнедой лошадью. По прямоугольникам передвигались женщины в платках, редко – мужики, бегали голоногие дети, пропадая вдруг под землёй. «Спускаются в землянки» - догадался Владимир.

- Нашей хаты тоже нету, - сдавленно установил радушный хозяин, совсем не ожидавший такого возвращения.

Не сказав больше ни слова, он, торопясь, пошёл вниз к реке, к начисто уничтоженной родной деревне и к своему исчезнувшему большому дому, в котором он обещал пристанище зазванному другу, не ожидая и не приглашая его идти следом, замкнувшись в свалившемся вдруг на него нежданном убийственном несчастье.

Перейдя по новому мосту тихую и мутную реку с тёмно-глинистым цветом почти неподвижной воды, они вступили в улицу, и стало как-то не по себе, неуютно идти вдоль порушенных, но всё-таки сохранившихся и ничего не загораживающих, заборов. Зато хорошо просматривались люди, копошащиеся на огородах, около небольших сарайчиков-развалюх, у колодцев и складниц. И те их сразу же увидели и узнали своего.

- Марля! Ты? Смотри-ка! Офицер! Какой важный, с тросточкой. С возвращеньицем! Вот матке радость! Живой! Что с ногой-то? Ранен, что ли? Ишь ты, значит, льгота будет. Ты хоть до Берлина успел добраться? Видать, тебя фриц испугался: сразу замирился. Смотри, чтоб девки вторую ногу не заломали, а то ещё что…

Так, провожаемые залпами вопросов и радостных приветствий, они шли по улице с торчащими у заборов пнями спиленных или срубленных деревьев, истраченных в смутное время на дрова или на подземные жилища. Густая трава и нетерпеливые новые тоненькие побеги от не сдавшихся войне полных сил корней, надёжно спрятанных от невзгодья в земле, почти скрывали пни, декоративно обрамляя уже почерневшие застарелые срезы разбоя первых лет войны. На пыльной дороге отпечатались вдавленные узкие колеи тележных колёс, а сбоку видны были отдельные вмятины копыт, очевидно, небогатого сельского стада. Кустики чахлой пропылённой остролистной травы и округлого подорожника торопились выбраться на свободную проезжую часть с невысосанной, согретой солнцем, почвой.

- 4 –

Воспрявший от приветствий, возбуждённо-оживлённый Марлен еле успевал отвечать и отражать дружелюбно-колкие подначки сельчан, быстро вживаясь в знакомую атмосферу жизни материально исчезнувшей деревни.

- Здравствуй, Марлик!

Повиснув на заборе пятого или шестого прямоугольника, их встретила совсем ещё молодая девушка, бесстрашно навалившаяся грудью на тупые колья забора так, что под стареньким ситцевым белым в мелкий размытый синий цветочек коротеньким платьем выпирали не стянутые лифчиком крепкие полушарья с торчащими вперёд острыми сосками. Того и гляди не удержит их ветхая материя, и очень хотелось согнать неосторожную девушку с забора, упредить её, чтобы не поранила ненароком свою молодую и красивую грудь. Но ей-то, видно, были нипочём колья, она улыбалась, украшенная ровным солнечным загаром, тёмно-коричневыми с медным отливом волосами в толстой и длинной косе, мелкими веснушками, скопившимися под глазами, и тёмной родинкой под левым глазом. Большие тёмно-синие глаза её под тёмными широкими бровями, почти сросшимися у переносицы, излучали неподдельную радость.

Марлен так и застыл.

- Зоська! Ты?

Девушка журчаще засмеялась.

- Что, не узнал, офицер?

Марлен в ответ почему-то вдруг рассвирепел.

- Убери с забора! Выставила!

Девушка мгновенно вспыхнула, ярко зацвели тёмные веснушки и родинка, она спрыгнула с забора, отпрянула от него, сердито бросила:

- Дурак! Форму одел, а как был баламутом, так им и остался.

А Марлен, только что бывший как сама родительская строгость, развеселился внезапно.

- Ничего. Я ещё молодой, исправлюсь.

- Что-то не верится.

Она стрельнула глазами во Владимира.

- Ой, у тебя слуга.

- Какой слуга? Что ты опять заплетаешь? – снова напал на неё баламут. – Это друг мой, Володя. Знакомься.

Девушка намеренно чопорно произнесла:

- Здрасьте. Зося Владимировна.

Потом снова обратилась к Марлену, как будто совсем не заинтересовавшись новым знакомым, однако подковыривая и того, и другого.

- А я подумала, слуга с твоими чемоданами сзади плетётся.

Марлен снова занервничал, чувствуя свою неправоту и уязвимость от едкой рыжухи за защитным забором.

- Ты же видишь: я ранен, он помогает.

И тут же получил новый выстрел:

- Ты всегда ранен, когда на работу.

- Ох, подожди у меня! Вот зашлю сватов, женюсь на тебе, тогда враз затишаешь, язычок свой змеиный прикусишь.

Она тихо и удовлетворённо рассмеялась и тому, что последнее слово осталось за ней, и тому, что к ней неравнодушны по-большому.

- Я поклялась, что за офицера не пойду. Где нам, рыжим! Только за слугу.

И звонко, во весь голос, рассмеявшись и ещё раз искоса внимательно вглядевшись в незнакомца, убежала в огород, далеко откидывая назад голову и расправив покатые плечи, по которым толстым жгутом моталась огненная коса. Короткое рабочее платьице не скрывало стройной девчачьей фигуры и очень загорелых босых ног с полными икрами.

Владимиру стало весело, от сердца впервые за долгую дорогу отлегло. Ему понравилась рыжая задира, поделившаяся с ними своей радостью жизни, не убитой войной и человеческой подлостью. Красавицей её не назовёшь, но вся она в целом была как яркий свет, как луч солнца.

- Кто такая? – спросил он у Марлена.

- Зоська, дочка учительши, - ответил тот раздумчиво. – Выросла как! Лет-то всего 16. Я её за косу не раз тягал, теперь и не посмею. Понравилась?

На этот вопрос не хотелось отвечать, чтобы не задеть как-нибудь разбережённую душу Марлена.

- Ребёнок ещё, - осторожно выразил своё отношение к девушке Владимир.

- Не скажи. Титьки-то видел? Ребёнок уже кончился, баба началась.

Он помолчал, пристыжённый, поднял меньший чемодан, позвал:

- Пойдём, что ли.

А самому уходить не хотелось, не тянуло даже к родному дому.

- Свататься буду, пока не опередили, - произнёс как о решённом.

Вспомнив синие молнии, направленные в него, Владимир подумал, что зря Марлен так самоуверен, не видать ему рыжей, если только судьба не заставит, не сломает славную девчушку. Говорят, что рыжие - счастливые, и счастье с собой приносят. Дай-то бог!

- Пришли, - глухо сообщил у очередного забора будущий жених.

- 5 –

Молва, конечно, опередила их, и у калитки сына давно уже ждала истомившаяся от тревоги, прослышав, что сын вернулся раненым, мать. Была она такая же чернявая, как сын, худенькая и маленькая, как он. Стояла, держась за забор и вся подавшись вперёд, выглядывая, когда же он, наконец, придёт, прижимая к стиснутым, искривлённым мукой, губам конец лёгкого платка, повязанного узлом на затылке.

- Мама!

Марлен, выпустив чемодан и тросточку, рванулся к ней, припадая на больную ногу и широко раскинув руки.

- Сынок! Вернулся!

И она тоже устремилась навстречу, пересилив внезапную слабость в ногах, захватила обеими руками его голову, притянула к себе и жадно целовала в щёки, губы, глаза, лоб, куда попало, забыв обо всём и приятно ощущая своим почти обескровленным высохшим телом самое дорогое на свете, кому дала жизнь и готова отдать свою. Слёзы струились из настрадавшихся глаз, перемешиваясь с сыновними, было стыдно и больно глядеть на них, и Владимир, прислонившись спиной к забору, отвернулся, не мешая встрече. Оказывается, он зря стеснялся. Из-за всех заборов, ближних и дальних, открыто наблюдали за ними, нисколько не заботясь о приличиях, многочисленные любопытные глаза, одни – пережившие приятную истому таких встреч и спокойные, другие – отчаявшиеся когда-либо иметь её и потухшие. Здесь всё делалось на виду, не так, как на родине, где у каждого две жизни: одна для себя, другая – для людей. Для людей – всегда успешная. Эмоциям место только дома, за закрытыми дверьми, зачем обременять жизнь соседей и знакомых своими невзгодами и радостями? У них своих хватает. Не тех, так других. Так он привык. А тут вдруг нестерпимо горько стало оттого, что никогда его не встретит вот так со слезами мать, никогда не ощутит он прикосновения её рук к лицу, вкус слёз и запах волос. Сердце полоснули, казалось, забытые воскресные визиты-пытки родителей в интернате. Почему же Бог забрал у него мать, даже не дав хотя бы раз посмотреть на неё осмысленно, чтобы она осталась в памяти, чтобы можно было обратиться к ней мысленно в самые тяжёлые минуты, которых у него было предостаточно. Дал бы хоть такую же вот маленькую, как у Марлена. На глаза навернулись непрошеные слёзы. Хорошо, что в судорожные всхлипывания и причитания матери и тихие прерывистые уговоры сына вплелись радостные женские возгласы, сбив минорное настроение, а то бы Владимир совсем раскис.

- Марлуша! Марлюнчик! Марличек! Вернулся! Какой красивый, с погонами! Гляди ж ты, с медалями, герой наш! Дай я тебя расчмокаю! Мама, отдай же мне его, наконец, совсем измусолила, он же мужик уже!

К матери и сыну присоединилась невесть откуда возникшая молодая женщина, очень похожая внешне на Марлена, только ещё меньше ростом и ещё подвижнее, очевидно, сестра его, о которой он как-то упоминал, что она есть и что замужем, а муж – тоже ушёл на фронт почти сразу после свадьбы. Она обняла и тоже принялась быстро и звонко целовать упирающегося брата, уже уставшего от чрезмерных поцелуев. Не затягивая процедуру встречи, женщина переключила внимание на Владимира.

- Кто это с тобой?

Она с любопытством и неприкрытой жадностью во взгляде смотрела, уже забыв о брате, на красивого незнакомца своими небольшими тёмными и живыми глазами, близко посаженными к носу и ярко выделяющимися на тёмном неприметном лице с мелкими невыразительными чертами и с приоткрытым под слегка вздёрнутой верхней губой ртом с мелкими и неожиданно очень белыми зубами.

- Володя, это и есть сеструха моя – Галка, - представил её, наконец, брат и объяснил сестре: - Я его пригласил к нам пожить, не знал, что дому каюк, теперича и самому-то жить негде. Во как! Как случилось-то?

Сестра протянула Владимиру очень маленькую ладошку, сложенную манерно лодочкой.

- Галя.

Имя и вся она соответствовали облику известной птицы. Он ощутил в своей ладони очень горячие маленькие пальчики, шершавые и шевелящиеся, которые почти тотчас же выскользнули, а сама она тут же стремительно развернулась к брату и, быстро вздохнув, будто набравшись сил для нелёгкого рассказа, прерывисто зачастила, еле успевая заканчивать фразы и слова, глотая их окончания и быстрыми движениями обеих рук поочерёдно смахивая нависающие на ресницах мелкие слёзы.

- Ты ушёл через неделю, как наши пришли?

- Кажись, так.

- А ещё через неделю низко из-за лесу, так, что и не видно было их заранее, налетели шесть фрицев, а у нас вдоль всей улицы танки и машины с пушками стояли, даже ветками не укрытые: на фронт с тылу шли да остановились передохнуть. Вот и передохнули. Как почали вражины бомбы метать да из пулемётов поливать, что тут заделалось – ад кромешный! У вояк наших и зарядов-то на изготовке не было, а вояки-то – всё пацаны слюнявые, только что забранные, на войне впервые, растерялись, расквасились. Вместо того чтобы отбиваться как-никак, лезут к нам в подполы, от села в поле драпают, до леса пытаются убечь. Где там! Немцы утюжат безнаказанно и тех достают, то с одной стороны по очереди зайдут вдоль улицы, то с другой, танки и пушки аж подскакивают, горят чадом. На одном самолёте, как помню, орёл большой намалёван, верёвку зачем-то в клюве и когтях стервячьих держит.

«Герман!» - мелькнула в памяти Владимира упоминавшаяся тем эмблема на его самолёте. - «Отчаянная голова! Лишил меня пристанища в России своим геройством. Вот как напомнил о себе».

- И пяти минуток не минуло, как вся деревня наша стала одним костром. Железяки военные жарче домов полыхали да ещё и грохали, так что горящие дома от их набок валились, а тушить не дают, всё летают и летают, да всё низом из-за леса, лучше б его не было, и не уловишь, когда ховаться, всё бомбят и стреляют. Потом просто пугали, пока не загорелось так, что в подпольях да в погребах многие задохлись, а мы всё жа убёгли в кусты к речке. Бегим, а они за нами гонятся. Как нырнёт какой на голову да как завоет, мы – плюх на землю, и платья на голове, задница голая наружу. По нас не стреляли, только пужали, неохота было на нас пулю тратить. Страху-то натерпелись, век не забыть той гонки. Убилось и задохлось и военных, и наших вдосталь. Опустело всё, будто и не было села. Танки и пушки потом отволокли куда-то, а солдатики, так на фронте и не побывавшие, в госпиталя подались да на формировку какую-то. Вот так это всё случилось. Радовались, что войны нет, и мы, и хаты целы, а она нас всё равно достала, да ещё как!

Она заплакала-запричитала тонким высоким голосом, глотая слёзы, затекающие с верхней вздёрнутой губы в уголки рта, и не договаривая слова теперь уже от спазм обиды.

- Строиться надо, а некому, живём как кроты в норах, что сами вырыли, остатками дома перекрыли. Да и не дают: с солнца до темени в поле гоняют, робим и за себя, и за вас, что ещё не вернулись, и за лошадей, и за тракторы, а чуть что – в город, там помогаем. К зиме лес обещали, тебя ждали, без тебя как строить? Что мы с мамой? Может, и Ваню отпустят тогда. Невтерпёж уже в землянке, в сырости да без света белого, живём больше на улке, стыдно под землю лезть. В огороде и то неколи займаться, затемно приходим, а дали – шиш. Без огорода подохнем. Что делать далее, как жить?

Галина всё же заревела в голос, ей тихо вторила мать.

- Ладно, ладно, построимся, всё будет как у людей, - успокаивал их жданный спаситель.

Владимиру же не верилось. Он уже достаточно хорошо узнал друга и понимал, что серьёзное дело тому не по силам. Если и возьмётся, то, напортачив, бросит, а главное, смирится, что не получилось, такой уж легковесный характер у парня. Как бы то ни было, но надо уходить отсюда, уходить в город, на ту тихую улицу, не зря он её заприметил. Под землёй он жить не собирается, тем более с Витей, тем более что места в тесной норе всем не хватит. От одной мысли о жилье там у него всё тело передёрнулось. Брр!!! Сегодня же надо уходить, сейчас, чтобы к вечеру устроиться, а утром забрать Виктора у Ольги. Неудобно было только сразу оставлять Марлена, но что делать? Должен же он понять безвыходность положения. А тот как будто подслушал мысли Владимира.

- Слушай, Володька! Поживём пока в каком-нибудь сараюшке, сделаем из остатков хаты, тепло на улке, а потом построим дом, слышал – к зиме лес будет, и заживём по-людски, а? Ванька придёт скоро, народ подмогнёт, сеструха первача надоит – всяк захочет, к зиме сварганим, а?

Было его, не умеющего жить в реалиях времени и возможностей, жалко, и одновременно брало зло за размазнюйство и стрекозиный нрав, которые, мало того, что приносили вред самому, но ещё и отражались на близких. Впредь жертвовать всем ради этого непутёвого, хотя, в общем-то, и безобидного недоросля, Владимир не мог и не хотел. Теперь у него свои неотложные заботы, до которых нет дела никому, их с Марленом дороги расходятся и хорошо бы навсегда.

- Нет, я уйду сейчас, до вечера надо успеть устроиться. Не получится – вернусь к тебе в огород.

Про себя подумал, что не вернётся ни за что, лучше пристроится на вокзале.

- Да погоди ты! – горячился Марлен. – Отметься хоть с нами, успеешь ещё, если так уж надумал, день длинный нонче. – Ещё раз попытался переубедить: - Можа, всё же останешься? Всем миром быстро построим, ей бо! А то и тебе отдельную хатёнку смастрячим. Давай оставайся. Была не была!

Было не понятно, почему это все должны строить Марлену дом, не верилось в это, и вообще: Владимир трудно добирался сюда не для того, чтобы строить русский дом на русской земле, и уж совсем не для того, чтобы жить здесь. Он здесь – временный и незваный гость, задерживаться нельзя.

- Нет, я уйду.

- Ну, тогда побудь на встречинах, а?

Очень не хотелось, но отказаться Владимир не решился, уж больно тоскливо-безнадёжное лицо стало у хозяина, которому явно было не по себе оттого, что напрасно заманил дорожного друга, насулил всего и не может дать ничего.

- Ладно, - скрепя сердце, согласился Владимир. – Если быстро и недолго.

Обрадованный Марлен заторопился загладить свою вину хотя бы таким гостеприимством, а заодно и отвлечься от уже давящих неразрешимых житейских проблем.

- Айн-моментом всё сделаем, - уверил он и деловито обратился к женщинам: - Мама, Галя. Володя в город уходит, соберите чего-нито набыстрину, пригласите кого, посидим, отметим встречу. Прямо в огороде, в погреб не полезем, на свежем воздухе вольготнее. Галка! Давай действуй. Что-то получишь, если постараешься.

- Я пойду пока к речке, - решил Владимир, не желая мозолить глаза ожившему семейному трио, которому решение гостя уйти в город было понятным и приятным. Женщины Марлена Владимиру не понравились: уж больно черны, мелки и суетливы. Ему казалось, что люди такого склада не могут быть искренними и честными, им всегда надо приспосабливаться, во всяком случае, симпатии они не вызывали, и это тоже было причиной не появляться здесь больше никогда, а значит, отдать дань вынужденному застолью. Не везёт ему: кажется, вот он, конец дороги, а оказывается – самое начало. А может, всё к лучшему? Надо жить отдельно и самостоятельно, так более безопасно и лучше для них с Виктором. Зря он польстился на Марленов приют, судьба его снова поправила. Не должно быть рядом с ним лишних глаз и ушей, болтливых языков и любопытных рук.

- 6 –

На реке ему не удалось побыть одному. Не успел Владимир ещё толком примоститься на небольшом бугорке с сохранившейся зелёной мягкой травкой и пустить пару плоских камешков по лениво бегущей воде, распугав дремавших у берега лягушек, как сзади буквально подкралась, так тихо подошла, Зося. Подсела рядом, обхватив колени с плотно прижатым к ним платьем, уже другим, чистым и ярко-голубым с солнечными зайчиками, с короткими рукавами и более длинным, таким, что без натяжки закрыло ноги по щиколотки. На ногах красовались белые парусиновые туфли, чем-то смазанные, и белые носочки с синей полоской поверху. Вряд ли она подготовилась к празднику у Марлена, где всё было неясно, и о котором могла только предполагать. Скорее всего, наряд предназначался специально для этой встречи с Владимиром, и тому стало приятно, к тому же он не любил растрёпанности и грязи в одежде, особенно у женщин.

- Вы уйдёте? – спросила девушка.

Лукавить не было смысла:

- Да.

- Потому что негде жить?

Подумав, Владимир не стал упрощать ответ:

- Не только.

Рыжая поняла. Поняла, что не понравились и условия, и люди. А значит, и она – тоже.

- Жаль.

- Почему?

Односложный их разговор был понятен обоим и не требовал лишних слов.

- Пока не могу сказать.

- Потом будет поздно: я уйду, вряд ли увидимся.

У него не было намерения вызвать её на откровенность, как-то смутить, вообще говорить с ней серьёзно или, играя, перекидываться словами, подначивая на двусмысленность, просто он отговаривался, не смея грубо прогнать ничем не провинившуюся перед ним девушку. Отвязаться от неё холодностью ответов и ясно выраженной аллергией к беседе не удавалось.

- Увидимся.

Настырность и обидная уверенность рыжей, будто только от неё зависело их будущее, стали раздражать.

- Уверен, что нет. И зачем?

Она знала зачем, всем своим безмятежным видом показывала, что знает, но сменила тему.

- Вы же в город идёте?

- Да.

- Там хотите жить?

- Да.

- Искать будете квартиру?

- Да.

- А не надо. Я уже нашла вам.

Владимир повернулся к ней всем туловищем, так неожиданно было её сообщение, посмотрел впервые с настоящим любопытством и вниманием. У солнечной девицы чувствовалась цепкая хватка, пугающая настырность и какой-то липкий интерес к нему.

- Так пойдём, - предложил он.

- Я готова.

Вот для чего она переоделась, знала, что пойдут в город. Ну и характер! Вырастет баба-кремень, не дай бог такую в жёны, будешь вечно на подхвате, а не хозяином.

- Подождите, - попросил Владимир, - надо предупредить Марлена.

- Хорошо, - согласилась она, - я подожду у калитки.

Марлен восстал. Он ни за что не хотел отпускать друга без затеянного празднества. Уговаривали и женщины, но без особого энтузиазма, боясь, что раздумает на самом деле, им он был чужой и, вообще, ни к селу, ни ко двору. К тому же сразу отпадала хлопотная необходимость устройства взрослого мужика, когда и самим-то приходится ютиться в подземной тесноте, да ещё ломать голову, как поудобнее устроить сына и брата. В конце концов, согласились, кто с сожалением, а кто с притворством, что Владимир как-нибудь, когда устроится, придёт к ним, и тогда они ещё раз отметят в своей тесной компании возвращение, а заодно и новоселье обоих, а может быть, и трудоустройство.

- Встретимся завтра в 9 в горвоенкомате? – предложил Марлен напоследок. – Говорят, через них можно ярмо получить поприличнее. Лады?

- Хорошо. Только не опаздывай.

- Буду как штык!

Владимир так и не сказал, что в город его ведёт рыжая симпатия Марлена, боялся, что тот вмешается с уговорами, а больше всего, что заподозрит тайный сговор за спиной. И так какой-то мутный осадок остался в душах обоих от внезапного и нескладного расставания, не хотелось, чтобы он стал чрезмерным. Владимир не умел и не хотел быть с кем-либо в ссоре, он всегда старался придерживаться нейтралитета, так вынужденно обучила его жизнь в интернате.

Под провожающими и оценивающими взглядами сельчан пошли в город уже знакомой дорогой. Пока не вышли из деревни, молчали, словно влюблённая пара, боящаяся как-нибудь выдать свои отношения, привлечь ненужное любопытство не избалованных событиями подземных жителей. После мостика на взгорке к тёмной лесной громадине Владимир, наконец, поинтересовался:

- Так куда же мы идём?

Шедшая всё время рядом, не отступая и не обгоняя ни на шаг, Зося тут же ответила:

- К тётке моей, сестре матери. У неё свой дом, живёт одна, никого не пускает, но я её уговорю: она меня любит.

- Удобно ли будет парню жить с тёткой вдвоём? Она старая?

Зося засмеялась. Добившись своего и миновав деревню, она стала заметно раскованнее той, что была за забором, когда встречала их с Марленом.

- К молодой бы не повела, а тёте уже за сорок.

Потом, нахмурившись и отрывисто роняя короткие фразы, рассказала:

- Муж у неё погиб. Служил у немцев в городской управе каким-то начальником. Даже охрану из полицаев имел. До войны он преподавал в университете на кафедре иностранных языков. Хорошо знал немецкий, французский, английский, какие-то славянские языки. И почему-то, хотя и мог, не уехал, остался в оккупации. Как только город освободили, взяли его смершевцы по доносу. Какой-то не в меру ретивый тыловой мститель, ничего не слушая и обрадовавшись возможности показать себя и выслужиться, без суда и следствия его вместе с четырьмя другими, может, тоже безвинными, а может, предателями, не знаю, на центральной площади принародно с табличками на груди «Я помогал фашистам», как немцы делали, расстрелял. А через два дня пришли к тёте из фронтовой разведки, просили прощения за то, что не успели уберечь дядю, обещали всякую помощь, выдали документы на дом и ещё очень просили, чтобы не рассказывала она без причины о расстреле нигде и никому, чтобы не пострадать самой. Оказывается, Александр Иванович был разведчиком, специально оставленным в городе, сведения свои посылал через фронт прямо в Москву, никто о нём, кроме Москвы, ничего не знал и не подозревал, кто он есть на самом деле. Сообщить из Москвы на фронт не успели, может, забыли, вот и погиб дядя как предатель. Тётка просила в СМЕРШе тело мужа, чтобы похоронить, как следует, но ей не дали, сказали, что захоронен в общей могиле, раскапывать нельзя, народ может заинтересоваться ненароком, пересуды пойдут, и вообще лучше ей забыть о муже, были у него грехи, зря не расстреляли бы. Может, боялись огласки, а может, не принято у них виниться. Тётка после этого совсем замкнулась, очень постарела сразу, ослабла на ноги, никого не хочет видеть, кроме меня.

Зося повернула к Владимиру сумрачное лицо с потерявшими яркость крапинками веснушек.

- Я рассказала, чтобы вы знали, почему она такая, чтобы невзначай не разбередили рану. А вообще-то она разговоров лишних не любит: за войну, помогая мужу, разучилась говорить попусту.

Владимир снова засомневался:

- Боюсь, что мы напрасно идём.

Зося успокоила:

- Ничего не напрасно. Дому нужен мужчина. Мы даже говорили об этом с тётей. Вот увидите: она согласится.

Впервые Владимиру помогали бескорыстно и даже навязчиво, так настойчиво, что отказаться невозможно, впрочем, и отказываться-то не хотелось. Он только не мог никак приноровиться к своей решительной рыжей благодетельнице, неожиданно зачем-то взявшей его под опёку, даже не интересуясь, нужна ли она ему и терпима ли, убеждённая, что нужна, будто не он старше и опытнее, а она. Её воля давила, причины благодеяния не ясны, и от этого Владимир начинал чувствовать внутреннюю неуютность и желание противиться и, в то же время, подчиняясь наперекор себе, испытывал необъяснимое, неподвластное уму приятное удовлетворение, как от задержавшихся во времени забот старшей сестры или матери. Чем ей ответить? Благодарить словами он не мог и не хотел, боялся, что не хватит недостаточно накопленного багажа русского лексикона, и он завязнет, затухнет в фальши обычных липких приторно-льстивых дежурных фраз. Хорошо бы отплатить услугой за услугу, как принято у них, немцев. Правда, пока не за что, но верилось, глядя на решимость Зоси, что будет за что. Он даже разозлился за своё бессилие, за тянущий душу неоплаченный долг, за то, что вынужден считать девушку ровней себе, за то, что немного боится спутницы, не находя обычного лёгкого контакта между парнем и девушкой. Похоже, что ей это ни к чему, а он, как ни странно, вообще не испытывал какого-либо притяжения. То ли сказывалась неудача с Марленом, то ли не было искры между ними, и сердца работали порознь, каждый в своём ритме. В этом Владимир винил себя.

Вышли на дорогу к городу. Чтобы хоть как-то выразить свою благодарность, разрядиться, он спросил, надеясь, что вопрос ей будет приятен:

- Вы часто будете приходить к нам?

Он не сказал «ко мне», но оба разом подумали об этом: он с подсознанием, что визиты не будут обременительными, а она – с благодарностью за первое с его стороны внимание к ней.

- А вы хотите?

Контрвопрос оказался в лоб, увильнуть не удалось. Надо что-то отвечать. Умеют же женщины отвечать на обычные вопросы своими неприятными вопросами!

- Мы вместе с тётей будем всегда вам рады, - ушёл в ответе, как и в вопросе, от личного отношения к ней.

- Только вместе с тётей? – лукаво настаивала спутница. Она была ещё очень молода и неопытна, не знала, что часто правда хуже лжи, что жизнь вся состоит из компромиссов, а не окрашена в чёрно-белые полосы, хотя чувствовалось, что по характеру она сторонница последнего цвета. Хорошо, что за поворотом показалась попутная машина, и Владимир смог уклониться от неприятного для обоих серого ответа.

- 7 –

Завывая и чихая от старости и натуги, гремя разболтанными деревянными неокрашенными бортами, подкатила полуторка, скрипя и елозя по песчаной колее, затормозила недалеко от Зоси, вышедшей с поднятой рукой на середину дороги. Из открытого окна кабины высунулся белобрысый парень со взлохмаченными, давно не стриженными и не чесаными, волосами, с самокруткой в углу широкого рта с запёкшимися, пятнами почерневшими, губами, с очень загорелым, даже выгоревшим до светло-матовых пятен, лицом, на котором остались хорошо различимыми только яркие коричневые краски живых, не тронутых солнцем, глаз под жёлто-пегими остатками бровей. Одет он был в давно выцветшую и небрежно залатанную гимнастёрку с оторванными пуговицами на жёваных, чёрных от грязи, воротнике и карманах, с закатанными рукавами в тёмных пятнах пота, стираемого с лица.

- Ну, чё ты выставилась посередь дороги, рыжая?

Баритональный голос шофёра был сиплым, вероятно, от чрезмерного курева и пыли, а тихим и спокойным, очевидно, от непроходимой усталости и притуплённости интереса к окружающему, от задушившей обыденности. Встреча на дороге для него была развлечением, первым в череде ожидаемых от поездки в город, что счастливо отвлекало от монотонной каторжной летней работы.

- Даванул бы невзначай – попортил бы портрет, лейтенант зараз бросил бы. Не видишь, везу котлеты для трудящегося народа?

В кузове машины, привязанные к жидким ограждающим жердям, стояли две понурые тощие и грязные коровёнки, не выказывающие никакого отношения к своей котлетной судьбе. По их виду было понятно, что им давно уже всё равно. Вряд ли из их тощих туш получатся котлеты, скорее – собачьи рагу.

- Их нельзя мотать-болтать: разволнуются, потеряют вес, придётся от тебя добавлять. Не испортить бы только котлеты рыжиной.

Он, сощурившись одним глазом от едкого дыма, слегка улыбался свободным краем губ, радуясь и своей плоской усталой остроте, и возможности покуражиться над потенциальными пассажирами, поманежить их, показывая, что они в его власти, стерпят всё, что он скажет, и значит, можно расслабиться, не особенно выбирать слова и выражения. Притягивал взгляд косой широкий бледный шрам, пересекающий загорелый лоб с редкими морщинами, затянутый тонкой гладкой перламутровой кожей, которая никогда не поддаётся загару, почти напрочь лишённая жировой основы.

- Как ты думаешь: станут работяги есть рыжие котлеты? – не унимался водитель, тщетно ожидая адекватной реакции. Но Зося молчала, терпеливо снося такие же тощие, как и его коровы, остроты возчика. Всё это не важно, второстепенно, не стоит внимания.

Смирившись с провалом неудавшегося розыгрыша и уже злясь, шофёр отрывисто спросил об очевидном:

- В город нацелились?

- Да, - спокойно ответила Зося, будто и не было обидной для неё подначки, будто разговор только начался. – Подвезёте?

Водитель ещё шире растянул рот к уху, противоположному от дымящегося потрескивающего и слюнявого окурка, и тягуче, наслаждаясь, наконец, своей властью, ответил, мстя за неудавшийся розыгрыш:

- Ага! Сейчас подвезу! Разогнался!

Он многозначительно помолчал, потом объяснил своё будто бы негативное отношение к ожиданной просьбе:

- А как ваши догонят да по шее накостыляют? Тебе до лампочки? Небось, из деревни-то тишком убёгли? А, лейтенант? Умыкнул красотку и таишься! Тебя ж везде достанут: она ж демаскирует – вся наличность в реперах. Бабка моя гуторила: рыжие беду и счастье носят поровну, только что кому достанется, никто не знает, кроме чёрта. Учти: у бога такие на учёте не состоят.

Он явно отдыхал с ними. Порой казалась видимой пелена усталости, спадавшая с перетружденных рук и плеч. Лицу возвращалась живость общительного и совсем ещё молодого парня.

- Никто никого не умыкнул, и никуда мы тайком не бежим, - серьёзно возразила Зося, не принимая игры.

Её нельзя было вывести из равновесия ничем, нельзя было сбить с цели. Она твёрдо знала одно: им надо в город. Всё, что этому сопутствовало, мало трогало. В молодом характере ещё не пообтесались жизнью максималистские углы, а в биополе совсем отсутствовали широкие уровни сентиментальности, чувства были чётко разграничены и разделены без всяких переходов настроения. Она терпеливо, как младшему, объясняла:

- Володя был в гостях у друга и возвращается в город, где будет работать. А я еду с ним, чтобы устроить жить у тёти.

Так и не успевший сказать в своё оправдание ни слова Владимир на молчаливый вопросительный взгляд шофёра только развёл руками, мол, всё сказано.

- Ладно, знакомые, садитесь в кабину, - разрешил, наконец, парень.

- Я – у окна, - непоколебимо уведомила Зося.

- Да садись ты рядом, не боись, - с досадой сказал шофёр, - я уже с ярмом. Вот и опять же моя бабка говаривала: рыжие – жаркие, а ты, я гляжу, поперёк бабкиного опыта – сосулька. - Ещё раз насмешливо предложил: - Садись рядом – будешь меня охлаждать, от сна караулить на жаре. Лёг поздно, подняли рано, задрёмываю на ходу.

- А я никогда никого и ничего не боюсь, - отпарировала кремень-Зося, никак не желающая смягчиться. – Просто я люблю ветер и воздух.

Водитель раздумчиво перевёл взгляд с неё на Владимира.

- Ну, лейтенант! Если тебя когда угораздит выйти за неё замуж, мне тебя жаль!

- Замуж выходят девушки, - Зося была неумолима. – Женатым тем более надо об этом знать.

- Нет, жениться на тебе невозможно, можно только выйти замуж и терпеть бабу-мужа.

Не смущаясь, уверенная в себе девушка всё же оставила последнее слово за собой:

- Я предпочитаю равные браки. – И как об очевидном, добавила спокойно: - У нас с Володей, если случится, то будет так.

Парень нервно-восхищённо хохотнул и ещё раз оценивающе посмотрел на вырастающую укротительницу будущих мужей и смущённого Владимира, который не находил, что сказать, чтобы не обидеть и девушку, которая даёт ему кров и, как ему казалось, просто дурачится над шофёром, а потому не воспринимал всерьёз её последних слов, и водителя грузовика не рассердить, услугой которого они хотят воспользоваться. А тот, отчаявшись пробить броню Зоси и вывести лейтенанта из нейтралитета, сердито махнул рукой из кабины и стал удобно устраиваться за рулём.

- Да загружайтесь вы, как хотите, только быстрее, я и так с вами проваландался сколько. Не успею сбагрить доходяг, председатель самого сдаст.

И всё же не удержался, чтобы не зацепить гонористую девушку ещё раз:

- Не прищеми дверцей чего-нито, рыжая. Да не жмись к лейтенанту – простудишь.

Но Зося не отвечала. Главное сделано – они едут, и рядом с ней – её Володя. В этом она была твёрдо уверена.

- 8 -

Водитель плавно стронул машину с места и медленно повёл её, старательно объезжая рытвины и бугры, чтобы как можно меньше беспокоить двурогих смертников в их последнем пути к гильотине. Но молчать он не мог. Не мог и по характеру, и по специфике профессии, и потому, что тянуло в сон. Для чего же берут попутчиков, как не для того, чтобы выложиться без опаски незнакомым людям, с которыми, вероятнее всего, больше никогда не встретишься, да и самому послушать, как живут другие, сравнить себя с ними, может, кто и хуже, и то - в радость.

- Да, лейтенант, я вижу, ты уже и не пищишь, а только как мышь сам лезешь в пасть к змее. Всё равно я тебе завидую: ты видишь, что получишь, да и рыжая – девка не плохая, вырастет, обломается, справная баба будет в помощь. А я вот женился, а жену свою впервой увидел только на второй день после свадьбы.

Он замолчал, предвкушая удивлённые возгласы и расспросы, но дождался только обидной реплики от рыжей зануды:

- Пить надо меньше.

Нет, с этими нормально не побеседуешь, собой живут, отгородились от мира намертво, боятся поделиться радостью. Жизни ещё совсем не знают. Лейтенант – тоже. Разве война – это жизнь?

- Надо, - согласился водитель. – Я всегда согласный, - помолчал и добавил, - только потом.

Он шумно выплюнул окурок в окно, потянулся натруженной взмокшей от пота спиной и миролюбиво продолжил:

- Вернулся в 44-м в октябре из госпиталя подчистую, ещё сапёры с трофейниками збирали мины и броню усякую, а селяне перетаскивали с огородов, упрятанных в чащобах да середь болотин, усё, что осталось после наших и немцев. Тоска – смертная. Всё порушено, народ – одно бабьё, и усе на одно лицо и одного возраста: по виду – за пятьдесят. Никого не узнаю. Потом, правда, присмотрелся, стал различать, да ещё как!

Он тихо рассмеялся давней радости узнавания.

- Их много, а я один вернулся, да ещё и целый. Что отметина на лбу, так она не в счёт, всё остальное в порядке, всегда на взводе.

Зося непроизвольно фыркнула и высунула голову в окно, придерживая медную косу, чтобы не растрепалась.

Шофёр продолжал свою историю:

- Отметину-то мне поляк зробил в Варшаве, будь она проклята, сколько там наших из-за угла прибили – не счесть! Приостановил я как-то свой ЗИСок у одной хаты, дай, думаю, пожрать чего-либо попрошу или выменяю, уж больно сосало в брюхе, давно толком не ел. Подхожу, дверь адчиняю, бац – и я уже в госпитале! Он, пся крев, видел, как я подъехал один, и караулил, да выскользнул, видать, топор у него, или я в последний момент дёрнулся, только жив остался, слава тебе, господи, вождю нашему, партии и правительству. Что потом было, не знаю, только думаю, что кто-нибудь из наших всё же углядел, подоспели, расквитались, а меня, бессознательного дурня, санитарам сдали.

Варшавский герой помолчал, потом философски заключил:

- Может, мне и подфартило: кто ведает, доехал бы я до Берлина как ты, лейтенант? Только с той поры каждый пан-поляк для меня ворог.

Он сказал это с такой яростной злостью, что не верилось, чтобы она когда-нибудь утихла. Война не стёрла, а проложила границы между русскими и людьми других наций, она рождает врагов, а не братство народов, как думали те, кто не воевал, а перекраивал и перекрашивал карту Европы.

- Сначала я стеснялся своей рожи, - продолжал шофёр, - но быстро понял, что отметина моя не отталкивает, а наоборот, притягивает: каждая баба старалась погладить боевой рубец, я-то молчал, как его заработал. Короче, освоился и, как полагается, загудел. А тут ещё, что ни неделя, стали возвращаться наши мужики, кто без чего, ни одного целого, гляжу на них и сам себе завидую – подвезло, спасибо пану-поляку, жаль, если не пришибли его тогда. Каждый возврат – праздник с загулом на усё село.

Он задиристо повернулся к Зосе, которая сидела, глядя прямо перед собой и всем своим видом показывала как далеки от неё и рассказчик, и его рассказ.

- А то как же? – оправдывал всех и себя загульщик. – Такую войну вытерпели! Горе сплошняком пёрло, радовались редко и то с оглядкой: как бы не стало худчей. Надо было навёрстывать. Председатель наш - он и до немцев и при немцах старостой был, старый уже мужик, совсем смерти не боится - собрал нас как-то, кто поцелее да с руками, отвёл в лес, там раскопали мы скрыню апошнюю, что перед войной заховали и от немцев, и от партизанов, никто из баб не знал, а то б не дали сохранить. Мука там была, крупа разная, солонина, даже колбасы немного. Всё в бочках да в промасленных мешках. Бульбы по дворам посбирали. Поставил он одну из баб, что чище других делала, самогонку варить, понял: надо мужикам отдушину мирную пошире открыть, пусть разом выдохнутся, отболеют, скорее працовать зачнут. Тем более что и запрещать и караулить бесполезно: забыли мы про усё, только гулянка на уме.

Невесело рассмеялся, вспоминая весёлое время.

- Я и догулялся. Проснулся как-то, лежу дома на родительской кровати да ещё на чистой белой простыне, а под головой – подушка белая в красном узорочье, одеялко мягкое шерстяное в наволоке сбилось с груди, а сам – голый как мать родила. И не помню уж, когда я так спал, усё боле торчком где-нито, падал и засыпал, не раздеваясь, до утрешнего похмелья. Ладно бы, что раздетый занял материну кровать, а то повернул голову – рядом девка совсем молодая лежит, твоих лет, рыжая, незнакомая, в белой рубахе. Глаза закрытые, но чую – не спит, меня караулит, что я зроблю. Что она здесь делает, зачем рядом? А у самого голова с перепою разламывается, думаю: да провались ты пропадом, лежи, если тебе так приспичило, а мне б приложиться на пару глотков к бутылочной титьке, чтоб кровь задвигалась в мозгах, тогда б разобрался: кто ты и зачем под боком. Встать хотел, а без порток, голому как-то неудобно. Что делать? Толкнул её в бок, глаза открыла – сна ни в одном и цвета бутылочного. Говорю почему-то шёпотом, боюсь, чтоб мать не застукала в срамоте: «Слышь, достань глотнуть, а то помру и не познакомимся».

- Ни слова не говоря, она полезла через меня – я на краю лежал, она у стенки. В голове муторно, тошнота одолевает, всё плывёт, а всё ж углядел в разрезе рубахи: там такие болтались, ого-го! Да и прижала она меня так, что я охнул – ну и ядрёна оказалась! Ткнул её в бок – как в лошадиный упёрся, а она и рада: думает, играюсь. Залыбилась, обмякла на мне, дышать аж нечем. С последних силов спихнул, давай, говорю, жми шибчей. Потопала смачно босиком, голяшки с-под рубахи белые гладкие сверкают, толстые, плотные, что берёзовые поленца в срубе.

Это место в рассказе ему нравилось, он улыбался, вспоминая.

- Пока она там посудинами звякала, поискал я одёжу, не нашёл, плюнул в сердцах, затянулся одеялом до шеи, застыл что хворый в ожиданье микстуры. Слышу: кто-то ещё топотится в кухне, половицы скрипят, ходят. Вот и она, наконец, моя медсестра, несёт в одной руке – стакан мутняги до краёв, в другой – пол-луковицы очищенной с краюхой ржаного. Знает, значит, дело, будто кто подучил там, что ходит и шепчется. Плевать. Я привстал, одеяло сползло до самых… ну, до этих, чёрт с ним, с одеялом, она присела рядом, подаёт. А я взять не могу, допился, думаю, хана. Рука трясётся, зубы дробью щёлкают, слёзы брызжут, и пот по груди побёг. Кое-как защемил клешнёй стакан, пальцы девке облил, в нос уже шибает родимой, несу ко рту и чувствую: не влить. Рот уже сам раскрылся, рука немазаным кривошипом идёт, вся мысля – попасть. Не донёс, тороплюсь. Свернул ладонь со стаканом и лью: половина – в рот, половина – мимо, по подбородку на грудь сочится, мокро и вонько. Умаялся. Девка, не долго думая, рубаху свою задрала и утирает подолом меня, а сама усё лыбится и лыбится что тарелка, а зубы что сахар и все, надо же, целые. Откуда такая в постель мне упала, ума не приложу. Сидим мы так по-свойски на чистой кровати: я – по пояс голый сверху, а она – тоже по пояс, только снизу. Тут, как полагается, и мать, вот она да не одна, а с председателем. Сейчас, думаю, будет. Совсем и нет, в радости мать с чего-то! Тут же искрой мне в мозг слабый мысля метнулась: в сговоре бабы.

- Проснулись, голубчики, - ластится маманя. – Чтой-то долго почивали, пора вставать, гости заждались.

Будто и не видит, что у одного голубка все жидкие перья на груди в самогоне, а у другого – задница голая, совсем без перьев, больше смахивает на поросячью. Председатель, тот разглядел, малость засмущался, пойдём, говорит, Марья, пусть одеваются. А она опять лебезит языком, словно мёдом мажет:

- Вы уж, детки, не задерживайтесь, - а сама подмигивает, и не поймёшь, о чём и кому.

Ушли они. Спрашиваю у голозадой:

- Ты кто? Чё здесь разлеглась?

Лучше б молчал. Она на меня, ослабшего, как бомба повалилась, вмяла в подушку, слёзы у меня на груди с самогоном перемешивает, верещит тонко-тонко да со всхлипом:

- Же-на-а-а я тебе-е-е!

Тут я зусим смикитился. Жена!? С какой такой стати у меня вдруг такие иждивенцы? Сплю, что ли? Да нет. Девка-то вот она, так тесно на мне устроилась, что не дохнуть, не… это самое, не выдохнуть чем другим, не ртом. Жарко и хмельно уже мне, не хочется ярма.

- Когда ж это мы успели стакнуться? – спрашиваю задавленно.

- Вчера-а-а-сь, - всё ещё пищит, жалось вызывает и продолжает мочить меня. Зусим я уже замок. И от самогона, и от слёз, и от жаркого пота её, и от холодного своего. Лежу как мыло в мыльнице.

- Та-а-а-к! – говорю ей грозно. – А ты, случаем, не спутала меня с кем? – ругаюсь. – Да слезь ты с меня, я уже задохся, останешься без мужа, корова.- Интересуюсь: - Откуда нарисовалась-то такая? Здешних-то я всех знаю.

Отвечает уже без писка, мягко так, тихо, покорно, будто мы уже вместях в супружней постели калякаем:

- С батькой мы в лесу жили, он – лесовик.

- Ну, дальше, - подгоняю её рассказ в нетерпении.

- Вчора матулька твоя приехала к нам, гуторит, ты вельми любишь меня, хатишь в жонки узять, просила батьку и меня дать своё слово не разлучать нас, бульбы привезла мешков пять, половину порося.

- Чё далее? - гоню её уже зло, понял, кто мне целую свинью за половину в постель подложил.

- Батька согласился, мы сюды приехали, да трохи припозднились: ты уже зусим хмельной был. Посидели за столом кабыть с полгодины… - она снова заверещала тонко и тихо, - целовались мы с тобо-ой.

Хоть убей, ничего не помню, никогда ещё я так не выключался. Ну, думаю, мама, это ты меня выключила. Помню, всё подливала, удивлялся даже: с чего это? Вот как охмурила родительница.

- Потом сюды нас привели, тебя мужики дотащили, раздели, а мне мама твоя велела лечь рядом.

Пьянь сползала с меня як снег с кровли в марте. Ни хрена себе, всё думаю, родительницей восхищаюсь. Надо же, женила! Приструнила непутёвого сынка. Ну, нет! Чёрта с два, с три, с десять! Не выйдет! Бумаг нет, волен я, а что спал с ней принародно, пусть мамочка с лесником разбираются, их забота: сами уложили вместях.

- У нас чё было ночью с тобой? – спрашиваю на всякий случай.

Отвернулась, закраснела вся, любо-дорого, батька, видать, не жалел козьего молока да медвежьего сала. Может, и вправду жениться, думаю, чёрт с ней, с волей, одно-едино когда-то надо, а тут в руки такая журавлина упала, мне и не обхватить без разгону, да и не порченая ещё девка, видать, цельная, тоже охота такую. А она отвечает, смущаясь:

- Не. Вы всё спали.

Да, снова думаю невесело, опозорился. Непременно надо жениться: узнают, засмеют, ни одна баба не подпустит, чертяка. Устряпала сынка мама.

А тут и она, родненькая, легка на помине, не терпится ей своей радостью других принизить.

- Ну, скоро вы? – торопит. – Уже гости в окна стукотятся, всё готово, вас ждём.

- Мам, - спрашиваю тихо, - это правда?

Как подменили её: посуровела, сжалась, такая и жмякнуть может чем ни попадя. Батька часто на сеновале ховался, пока она на дворе ярилась с дрыном за гулянки. Мне без порток и не убечь, и не заборониться толком. Тихо так говорит, с натугой слова горькие выпихивает из сжатых губ:

- Хватит гулять. Зима скоро, а в доме запаса нет, дрова не заготовлены, забор повалился, печка дымит, крыша прохудилась, как жить будем?

Отвечаю быстро:

- Так я ж гуторил, что не буду жить в селе, в город подамся.

А она ко мне подступает, как мины кидает:

- Тебя там ждут? А дом? А огород? А скотина? А я?

- Так и вы ж со мной, - пытаюсь утихомирить.

Но не тут-то было. Совсем разозлилась, уже в голос ревёт, надо мной навалилась, вот-вот вцепится, не спасусь.

- А меня отпустят? Как бы не так! А отпустят, так что? Карточки жевать твои будем? Мне их совсем не дадут. А дадут, так что? Они, городские-то, кажный день здеся попрошайничают со своими карточками. Пустые они, что колы наши. Ничого ж не дают, хлеба ржаного и то вдосталь не пожуёшь, дети ихние наскрозь светятся от одной воды. А здесь огород свой, овощ всякий, живность заведём малую, Петрович поможет - это председатель наш, обещал вот лес на ремонт дома, комбикорма даст, жмыха, жита отпустит, не жалясь, крестнице своей, - это, значит, корове, что рядом со мной, - чем тебе не жисть? Чё ищешь-то? Совсем разболтался на войне, гляди – проищешься!

Напоследок запустила в меня последнюю, самую убойную, причину:

- Ты уедешь, я одна, как здеся буду помирать?

- Так город-то рядом, - всё ещё пытаюсь отбиться, да где там!

- Ря-я-дом, - шипит зло. – Известно: чем ближе сродственники, тем менее показываются. – Потихоньку, пока вполслезы: - Дожилась, некому и приглядеть на старости лет. Заслужила, видать, от сыночка такую любовь. Спасибочки тебе, касатик!

И заплакала в оба глаза. Баба слезами всего добьётся, а уж мать – и подавно. Всё же я не сдаюсь, хотя и голос дрожит, и тверди в ответном крике нет:

- Не буду я в колгоспе мытарить, не хочу спину ломать задарма, и жить не хочу здесь, обрыдло!

Матуля враз утишилась, почуяла, что сломался я, спокойно уже объясняет як малому:

- Будешь, ещё как будешь! Куды ж ты денешься? Ты ж заявление написал и пачпорт отдал свой Петровичу, аль запамятовал по пьяни?

Посмотрела на меня с ехидцей, отошла от кровати и совсем добила:

- Записали тебя, касатика, с Марыськой сёдни порану, Петрович усё зробил як надо, дадено немало, назад не возвернёшь.

Тут и он входит, будто ждал своей роли. Я на него накинулся с матюгами, требую назад бумагу:

- Ты что, мать твою перемать, такой-рассякой, через задницу родившийся, позволяешь себе? Под суд захотел? Я фронтовик, ранетый тяжело, а ты изгаляешься? Гони назад документ, рви свои паскудные бумажки.

Крою его, а сам знаю, что «хенде хох» мне, усё, воле моей каюк, захомутали голубчика, не вырвешься. А председатель даже не обиделся, тёртый старикан, не зря пережил и коммунистов, и немцев, и теперешних, какие они дале будут, неизвестно. Спокойно он мне так гуторит:

- Ты пощупай сначала, что тебе досталось, дурень. Девка в самом соку, такая за троих и дома, и на ферме вкалывать будет, тесть – хозяин леса.

Вот, соображаю, твой гнусный расчёт, Петрович, а он всё стелет:

- И тебя не в рядовые берём – шоферить будешь, машину нам дают шефы, - вот она, колымага, на ней едем. – Ещё спасибо, - научает, - скажешь нам с матерью. А суда я не боюсь: его всё равно не избегнешь хучь на этом, хучь на том свете. Мне за усих надо думать, не тольки за тебя. Свадьбу тебе такую отгрохаем, что расползутся, если смогут, твои гуляки на карачках и завидовать будут всю жисть. Для хорошего працовника нам ничого не жаль.

Это я, значит, у него уже зачислен в хорошие работники, ох, и хитрая язва!

- Ну, а на свадьбу не пригласишь, - говорит напоследки, - не обижусь.

Мать тут же встряла:

- Я его самого не приглашу, больно он теперь нужон.

И впрямь, дело сделано, окончательно уразумел я, что усё, рыбка в сети, да как заору:

- А ну, уматывайте отсюда, впёрлись в почивальню супружнюю незваные, а нам ещё с жонкой погутарить как следоват надо.

Враз они смолкли, поняли и ушли, подталкивая друг друга и оглядываясь, мать – в слезах, апошняя, крепко закрыла дверь за собой.

Парень вздохнул, пережив ещё раз свою нежданную женитьбу и облегчив душу, угнетённую незаживающей обидой на мать, председателя и молодую жену.

- Вот так-то, лейтенант, попал в плен в своём тылу старший сержант Бокуц. Думал: устроюсь на «студик», буду гонять в дальние рейсы, поезжу, посмотрю, ещё ж ничего не видел, кроме Европы, никаких жён и детей, сам для себя, карточки первой категории получу, общагу, что ещё надо?

Последние слова шофёра заинтересовали Владимира. Он дипломатично засомневался, вызывая парня на разъяснения:

- Что, можно получить такую работу?

- Есть, - подтвердил неудачник, я узнавал – на центральной республиканской автобазе № 1. И шоферюги им нужны, только меня не дождутся.

- 9 –

Владимир услышал то, что надо, и даже не удивился тому, что судьба, в который уже раз, так просто вывела на единственно правильное решение. Конечно же, надо устраиваться шофёром на дальние рейсы: возможность и свобода передвижения – раз, возможность тайного и неоднократного посещения не ожидающих его замороженных агентов – два, возможность быстро уйти от опасности, преследования, скрыться – три, выигрыш времени, и это главное, - четыре. Этого более чем достаточно, чтобы воплотить мечту незадачливого Бокуца в себе. На душе немного посветлело, наконец-то, понятны первые шаги. Но прежде необходимо устроиться с жильём так, чтобы было удобно и себе, и сыну. Как-то примет их тётка вдвоём. Зося простит недомолвку, в этом он не сомневался.

Натужно подвывая и нещадно звякая разношенными цилиндрами и карданом, газик взобрался на взгорок и облегчённо сбросил обороты, пуская струйки пара из-под плохо завинченной пробки радиатора и готовясь к инерционному пологому спуску почти до самого города, который виднелся отсюда редкими окраинными домами в кучной зелени деревьев. От широких неровных полей город отгородился узкой извилистой речкой, местами почти прикрытой ивняком и орешником, а большей частью неподвижно блестящей в травянистых берегах с редким тальниковым кустарником. Далеко за городом темнело грозовое небо, беззвучно рассекаемое зигзагами молний, и еле слышные раскаты грома едва долетали до взгорка, запаздывая за вспышками. Слепящее боковое солнце ещё больше темнило дальние декорации и вдруг разом украсило их громадной дугой радуги, вобравшей в себя весь город, а потом добавило ещё две менее яркие дуги больших размеров, и это цветное трёхдужье сделало город сказочным и притягивающим.

- Во! – воскликнул водитель. – Три радуги над городом: быстро вырастем, будем вельми пригожим, божья длань над им простёрлась.

Зося незаметно фыркнула. Её глаза отражали радужную красоту, не впитывая.

Уже молча, они быстро скатились к городу и, когда по приказанию Зоси, въехали в понравившуюся Владимиру утром тихую улочку, он принял это как должное: Всевышний исполнил его пожелание, потому и увёл от Марлена, потому и дал в проводники Зосю.

- Здесь остановитесь, - попросила та у большого одноэтажного, вытянутого вглубь участка, оштукатуренного дома, отгороженного от улицы поломанным штакетным забором, опирающимся на квадратные цементные столбы в пятнах давнишней побелки с цементными же шарами наверху. За забором под тремя близко вырубленными друг к другу окнами в когда-то голубых наличниках буйно росли сорняки, сквозь которые продирались к солнцу редкие, уже завядшие, бело-розовые, голубые и жёлтые цветы.

- Заходите, - миролюбиво пригласила Зося шофёра, - заходите, чаю попьём.

- Ну, нет! – быстро и резко отказался тот, наверное, уже недовольный своей откровенностью и спешащий скорее расстаться с незнакомыми случайными людьми, которым он невзначай, вдруг, ни с того, ни с сего выложил свою несуразную подноготную. – Я и так припозднился. И чаю не пью, а другого не дашь, так ведь, рыжая? Бывай. Не дави лейтенанта.

- Как хотите, - не настаивала воспитанная девушка. – Спасибо вам.

- Ладно. Привет, лейтенант. Помни, как я пропал.

И машина, медленно разгоняясь, убежала к коровьему эшафоту.

- 10 –

Из двери широкой боковой веранды, когда-то почти сплошь застеклённой, а теперь так же почти сплошь забитой картоном и фанерой, вышла высокая худощавая женщина в тёмном гладком платье с глухим воротом, серой шалью на плечах, в чулках, тёплых носках и светлых войлочных гамашах с вышитым жёлтым орнаментом по верхнему краю. С откинутой назад головой, приподнятым подбородком и развёрнутыми узкими плечами она держалась очень прямо, напоминая уволенных в запас старых прусских генералов. Непокрытые короткие волосы, собранные на затылке в пучок, серебрились под уходящим солнцем, а благородное умное лицо с тонкими правильными чертами, почти без морщин, бледное и спокойное, оживляли только карие глаза в раскос под пушистыми тёмными бровями и ресницами.

- Моя тётя, Ксения Аркадьевна, - представила её Зося, подводя Владимира к веранде. – Здравствуй, тётя. Это Володя. Мы как-то на днях говорили, - объяснила она появление офицера, - что неплохо было бы тебе иметь квартиранта-мужчину, вот я и нашла. Вы друг другу понравитесь.

Ксения Аркадьевна протянула бледную, почти прозрачную ладонь, только-только выглядывающую из глухого рукава с белыми оборками-манжетами. Легонько пожимая её, Владимир чуть было не щёлкнул каблуками, склонив приветственно голову, но в последний момент опамятовался и неловко, покраснев, улыбнулся навстречу оценивающему взгляду женщины.

- Вероятно, мы на самом деле затрагивали эту тему, - сказала хозяйка, обращаясь к племяннице, - но ты, кажется, опоздала: сегодня утром у меня поселилась молодая женщина с дочкой.

Расстроенная Зося от неожиданной неудачи даже отступила. На лице её, искажённом гримасой негодования, ярко выступили потемневшие веснушки.

- Как же так, тётя? Я была уверена и Володю обнадёжила.

Тётя улыбнулась:

- Выход один: уступи молодому человеку свою комнату. – Она чуть помолчала и добавила уверенно: - Тем более что ты и сама подумала об этом.

Зося счастливо рассмеялась, и Владимир залюбовался ею, впервые увидев её улыбающееся незащищённое и очень симпатичное, несмотря на веснушки, девчачье лицо, маленькие округлые ямочки на щеках и искрящиеся радостной синевой большие глаза.

- Тётя, ты у меня – прелесть, я тебя очень люблю.

Она прильнула к Ксении Аркадьевне, обняла её и крепко расцеловала в обе щеки, которые сразу же порозовели от удовольствия.

- Ну, ну, - засмущалась та. – Что это за телячьи нежности в комсомольском возрасте. А с Мариной вы подружитесь, она ещё совсем молодая, хотя и мама.

- Никогда! – решительно и почему-то сердито возразила Зося.

Тётя посмотрела на неё внимательно, перевела взгляд на молчащего лейтенанта, что-то себе уяснила и не стала возражать строптивой родственнице.

- Вчера меня навещали районные власти, - объяснила она свою уступку ненавистной Марине, - в лице шестимесячнозавитой дамы – начальницы жилищного отдела и какого-то прилипалы к ней в полувоенной одежде. Вежливо, правда, по их понятиям, и очень настойчиво, то есть, со скрытой угрозой, просили-требовали подселить какого-то начальника с семьёй хотя бы временно, а это значит – постоянно, но я отказала. Как я поняла, прилипала и был тем начальничком. После их шумного ухода немного расстроилась, плохо спала, утром разболелась голова, долго сидела, рассматривала свой семейный альбом, даже прослезилась, когда подошли Марина с дочкой. Обе усталые, красивые, но жалкие, три ночи мыкались на вокзале, пока днями искали жильё, и я, напуганная возможностью вселения силой неприятных людей и расслабленная дорогими воспоминаниями о прошлом, оставила их у себя. На первый взгляд они мне понравились, да и пусть будет лучше женщина, чем целая шумная семья, с которой у меня неминуемо возникли бы сложные отношения. Теперь вот поселим Володю, и вопрос о свободной жилплощади можно считать закрытым. Пожалуй, я даже рада, одиночество начинает меня угнетать, а в молодом обществе и я вернусь к жизни. А ты, Зосенька, станешь ночевать у меня и так же часто, как прежде, хорошо? Или, может, чаще? – добавила с хитрецой.

Зося снова прильнула к тёте, ничего не сказав, поскольку обеим и так всё было ясно.

- Ну, что ж, пойдёмте, Володя, домой, - позвала Ксения Аркадьевна.

И они, все трое, вошли, наконец, в дом через веранду.

Из небольшого прихожего коридорчика вели три двери. Одна, открытая, - в тесно заставленную двумя столами, несколькими стульями, какими-то низкими шкафами-тумбами и завешанную по стенам шкафчиками и полками кухню с большой печью-плитой под нависающим карнизом, две другие были закрыты. В приоткрытом окне кухни виднелись только тёмно-зелёные, завялые к вечеру, ветви деревьев и слышались резкие крики птиц, скрытно сидящих на них.

- Зося, - обратилась к племяннице Ксения Аркадьевна, - покажи Володе дом, а я пока приготовлю чай.

- Хорошо, тётя.

Они снова вышли в коридор.

- Это комната тёти, - Зося указала на дверь напротив кухни.

Не останавливаясь, она прошла по коридору к другой закрытой двери, отворила её и подождала Владимира.

- Это общая комната, как здесь говорят – зала.

В большой комнате, занимающей правый дальний угол дома, почти ничего не было: овальный стол с узорчатой сине-белой скатертью, отороченный по краям крупной золотистой бахромой, четыре лёгких тёмно-коричневых гнутых стула, задвинутые под стол, диван с большими цилиндрическими валиками, весь в тёмно-сером полотняном чехле и с двумя вмятинами на сиденье, выдающими его почтенный возраст, ажурная этажерка с какими-то книгами, коробочками и пузырьками, - вот, пожалуй, и всё. На стенах висели какие-то литографские пейзажи в потемневших от времени коричнево-золотистых рамках, с воткнутыми по краям поверх стекла фотографиями. Над этажеркой в углу висела чёрная большая тарелка репродуктора. Подобную ей как-то привозили в качестве сувенира Гевисману, и все тогда смеялись, удивляясь допотопному изобретению русских и сойдясь во мнении, что лучшего «унтерменшем» не придумать. В комнате было три окна с простыми однотонными жёлто-золотистыми шторами, собранными понизу петлями из красных лент. Между двумя окнами вдоль длинной стены отчётливо виднелся большой прямоугольник более светлой штукатурки. Проследив за взглядом Владимира, Зося пояснила:

- Здесь стояло пианино, сразу после освобождения сменяли на продукты. Вообще в доме осталось самое необходимое или старое, остальное ушло на обмен. Вот моя комната.

Она подошла к ближайшей к выходу двери. На вторую комнату, где, очевидно, обитала жиличка, Зося не обращала никакого внимания, будто её и не было.

- Несите сюда свои вещи, - предложила она новому и желанному жильцу.

Вошли в комнату.

Девичью здесь ничто не напоминало. Спартанская обстановка в виде узкой железной кровати с тонким матрацем под тёмно-синим шерстяным одеялом и с плоской белой подушкой, фанерного платяного шкафа, простого не покрытого стола, прямого стула и дощатой полки с книгами скорее уместна была для офицерской казармы. Да и та обычно бывает украшена какими-нибудь цветными олеографиями, иллюстрациями, фотографиями девушек, нередко и букетиком цветов на окне. Владимир впервые оказался в русском доме. Ему всё здесь было интересно и внове: и быт, и жизнь, и атмосфера её, поэтому он внимательно присматривался к обстановке и отделке комнат, всегда более чем наполовину характеризующих хозяев. Здесь он увидел не то, чтобы бедность, но убогость и вымирание, ещё больше выпяченные идеальной чистотой, никакого сравнения с виллой Гевисмана и квартирой Эммы. Там бытом занимались всерьёз и много, устраивали ежедневно и ежечасно, охраняли и лелеяли, здесь – не придавали никакого значения, будто временные жильцы в собственном доме в этой жизни. Чем же они живут? Разве есть что-либо важнее домашнего уюта?

- Я не люблю ничего лишнего, - пояснила Зося унылость обстановки своей комнаты. – У нас с тётей одинаковый взгляд на вещи: они не должны мешать и отвлекать, должны быть необходимы, а если этого нет, то не заводятся или немедленно выкидываются. Главное – это простор, воздух, чистота. Вам здесь ничего и менять не надо. Оставьте вещи и идёмте пить чай.

Они вернулись на кухню.

- Зося, покажи Володе заодно и всё остальное, - встретила их Ксения Аркадьевна в цветастом фартуке и с выпачканными мукой руками, - а то я затеяла – вдруг почему-то захотелось – драники и не успеваю.

- Давай я помогу, - предложила племянница.

- Нет, нет, я сама, - решительно отказалась тётя. – Идите. Только не задерживайтесь: драники надо есть горячими. У меня осталось для них немного подсолнечного масла.

- 11 –

Владимир с Зосей вышли через веранду за дом. Сразу же за ним, почти впритык, стоял…

- Это сарай, - опередила узнавание Зося. – Там хранятся уголь и дрова, которых, к сожалению, почти нет. Ту сторону дядя отвёл под птичник, в войну были куры и индюки, теперь, естественно, никого нет. Дядя любил хозяйствовать.

- А вы? – дежурно поинтересовался Владимир, хотя и предвидел ответ.

- Это отнимает время.

Владимир не стал спрашивать, зачем ей оно. С русскими всё непонятно. Ясен был только Марлен.

Они прошли за сарай и подошли к низкому бревенчатому строению с маленьким оконцем, из трубы на плоской крыше которого поднимался чуть видимый дым.

- Это баня, - назвала строение экскурсовод. – Оказывается, тётя топит баню. Наверное, для этой Марины, - догадалась Зося. – Вам тоже понадобится. Зайдёмте.

Баня для Владимира была экзотикой. Он знал, что это русская ванная, но не представлял себе её устройства, хотя некоторые посетители Гевисмана очень её хвалили, устраивая у себя на виллах нечто подобное.

- Уже вытопилась, - со знанием дела констатировала Зося, заглядывая в топку печи, спрятанной в соседнем помещении. – Прекрасно: вы будете первым, они подождут. – Она явно не жаловала непрошеных тётиных квартирантов. – Вы любите париться? Хотя, зачем я спрашиваю: мужчины все любят. Только, наверное, вам давно не удавалось?

- Да, - промямлил Владимир, не представляя, как ему понравится эта русская процедура омовения.

- Пойдёмте, я покажу, - пригласила Зося внутрь.

Во внутреннем помещении, обшитом по стенам и потолку плотно подогнанными тёсаными досками, с очень низким потолком, так что Владимир почти касался его головой, было очень жарко. Он увидел неоштукатуренную печь с котлом, из-под крышки которого выбивался пар, большую деревянную бадью с водой в углу, высокую полку у торцовой стены за печкой, перед ней и у стены рядом под окном – две некрашеные скамьи, на которых стояли тазы, и в одном из них зачем-то мокли пучки связанных берёзовых ветвей с листьями. Деревянный пол был очень чистым, жёлто-белым, не хотелось по нему ходить в обуви. Зося прошла за печку, открыла маленькую заслонку, пояснила:

- Вот каменка. Берегитесь, когда будете бросать кипяток: может ошпарить паром.

Когда вышли, воздух тёплого вечера показался прохладным, Владимир даже поёжился от мгновенной изморози между лопатками.

- Там, в углу сада – туалет, - закончила знакомство с надворными строениями Зося. – А это – привет от наших накануне освобождения, - она показала на большую воронку с жёлто-красноватым песчаным дном и чёрно-бурым ожерельем неглубокого плодородного перегноя посреди размётанного переломанного вишенника. – Отсутствие стёкол на веранде – следствие. В доме тоже повылетали, но дядя успел вставить.

Да, подумалось Владимиру, полная разруха. Вероятно, ему придётся возвращать виллу к жизни. Он был непротив, даже захотелось, отвыкшие руки просили допингового физического занятия. И Вите славно будет здесь, в саду, вместе с дочкой Марины. Дом и хозяйка ему определённо нравились, он хотел жить здесь.

Потом они втроём пили жидкий чай с сухой земляникой и с сахарином и ели драники, которые оказались картофельными оладьями, сжаренными из сырого картофеля, сухими и не очень вкусными. Владимиру было не по себе за бедной трапезой: он ничем не мог её дополнить после того, как смершевец нагло покопался в его мешке. Когда заканчивали, переговариваясь о войне, разрухе, погоде, Зося и Ксения Аркадьевна – о родственниках и школе, пришла Марина с дочерью на руках, остановилась в дверях и поздоровалась:

- Добрый вечер, приятного аппетита.

- Присаживайтесь с нами, Марина, выпейте чаю, - предложила Ксения Аркадьевна.

- Нет, нет, спасибо. Жанна совсем спит, надо уложить.

- Хочу чаю, - сонным капризным голосом сказала девочка, с усилием, на мгновение, отняв голову от плеча матери, и тут же снова сникла.

- Тогда укладывайте и приходите.

- Спасибо.

Пока они недолго переговаривались, Владимир неотрывно смотрел на молодую женщину. Она была красива на восточный лад. В отличие от золотисто-рыжей Зоси, у неё всё было тёмным, даже чёрным, и очень ярким, контрастным: чёрные блестящие волосы густой волной до плеч, густые чёрные брови длинными дугами, длинные пушистые ресницы и очень тёмные, скорее чёрные, глаза в удлинённых тёмных глазницах, бархатистая смуглая кожа овального лица с лёгким бордовым румянцем и с мягкими плавными переходами между деталями и полные, слегка выпяченные, резко очерченные африканские губы. Необычное для Владимира, привыкшего к светлым, бледным немкам, тёмное лицо притягивало, а когда и она взглянула на него, он почувствовал мгновенный удар дуплетом – в сердце и в голову, густо покраснел и отвёл взгляд, тут же увидев глаза Зоси, смотревшие на него скорбно и потерянно. Владимир совсем смешался, будто его уличили в чём-то нехорошем, и уткнулся в недоеденный противный драник. Потом, когда Марина повернулась, чтобы уйти, не удержался, взглянул вслед, с удовольствием отметив, что фигура у неё соответствует лицу.

Минуту-две они посидели молча. Так бывает, когда прикоснёшься к чему-то необычному, прекрасному, чем тебя обделили и чего сторонишься из-за его неординарности. Потом Зося неожиданно засобиралась домой.

- Я думала, что ты останешься ночевать, - посетовала Ксения Аркадьевна. В этом же был уверен и Владимир.

- Не могу. Завтра утром мне надо быть на дальнем стане у доярок с политинформацией, - потупившись, тихо ответила племянница. Чувствовалось, что решила это она спонтанно, неожиданно для самой.

- Ты могла бы провести политинформацию днём, какая разница, они же все на месте.

- Так лучше, - коротко ответила упрямица.

Помолчав и что-то обдумав, тётя не стала настаивать.

- Что ж, лучше, так лучше, - согласилась она. – Только ты не права.

Зося взглянула на неё и быстро встала.

- Я пойду. Пока ещё светло. До свиданья.

- Я вас провожу, Зося, - предложил Владимир.

Девушка промолчала. Они вышли на улицу.

- Вам она понравилась?

Не ожидавший такого вопроса Владимир замешкался и тем самым невольно ответил.

- До свиданья, - сухо попрощалась Зося. – Дальше я пойду одна, идите в дом, устраивайтесь, - и пошла, не оглядываясь, прямая и решительная.

- 12 –

Расстроенный Владимир вернулся к Ксении Аркадьевне, не сомневаясь, что и та знает причину бегства Зоси. Хозяйка всё ещё сидела за столом, вероятно, ожидая постояльца, кивнула на стул, приглашая.

- Садитесь, Володя. Не разрешила провожать?

- Да, - глухо ответил Владимир.

- Всё правильно. Зося очень цельный человек. В свои 16 лет она уже имеет полный набор сознательно отобранных идеалов и принципов, она сама построила себя, оградив бронёй правил, и всё больше сковывается ею. В её характере мало специфически женского – притворства, поиска материальной выгоды и желания принадлежать, подчиняться. Женщины часто терпят всё: отсутствие любви, измену, грубость, неприкрытое презрение и издевательства, чтобы только сохранить своё гнездо, прирастая к нему, любя его, а не партнёра. Зося не такая. Она вся на виду, не терпит вранья и сама до жалости, до злости правдива. Правдива во вред себе. Но если она кому-нибудь поверит, то до конца, до донышка души, на всю жизнь. В этом тоже её трагедия. Трудно будет обоим: слишком велики её требования, но и платой является вся её жизнь, её «Я». Верна и жертвенна она будет беспредельно. В отсутствие женского лицемерия она производит впечатление холодного рационального человека. Это не так. При высокой требовательности к человеческим качествам она ранима больше, чем любая женщина, я это знаю даже лучше, чем её родители. Если кому удастся разрушить её броню, завоевать доверие и любовь, а это – обязательный союз, тот будет самым счастливым человеком на свете и на всю жизнь. Она никогда не предаст, в ней это женское качество отсутствует напрочь.

Ксения Аркадьевна подлила обоим остывшего чаю, помешала ложечкой всплывшие в чашке ягоды, аккуратно отхлебнула, сидя прямо и высоко поднимая чашку ко рту, и, наконец, сказала то, что хотела сказать с самого начала, и к чему преамбулой была характеристика племянницы.

- Марина – не то, она – заурядная баба, под яркой оболочкой которой спрятаны самые примитивные мещанские запросы: жильё, тряпки, еда, болтовня, удовольствия и безграничные требования за обладание её красотой. Она верна только себе, легко меняет условия, а, следовательно, и тех, кто их создаёт для неё. Она живёт всегда для себя, ей нужен не спутник, а содержатель.

Говорила сердито, не сдерживаясь, чувствуя, что сказала лишнее. Но от этого она не стала неприятной. Владимир понимал её, тоже хотел быть искренним.

- Вы очень любите Зосю. Мне она тоже показалась необычной девушкой, хотя мы и знакомы-то всего с утра. Вы напрасно беспокоитесь: она очень и очень симпатична и обаятельна, просто её надо знать дольше.

- А вы – дипломат, - усмехнулась хозяйка. – Я думаю, у нас ещё будут интересные беседы с вами и на эту, и на другие темы. А сейчас: вы – в баню, а я устрою вам комнату.

В своей безапелляционности, на которую нельзя было возразить, она вдруг стала очень похожа на Зосю, как старшая сестра. Владимир по-военному ответил:

- Есть! – и пошёл собирать бельё.

- 13 –

В бане он основательно, не торопясь, вымылся и с любопытством, открыв жестяную дверцу, заглянул в отверстие, откуда должен поступать русский пар. Там горкой лежали почерневшие гладкие камни. Увидев ковш, Владимир набрал половину его горячей воды и, коротко размахнувшись, плеснул внутрь. Он еле-еле успел отпрянуть, когда из зева стремительно рванулась мощная струя пара, рассеиваясь под потолком над приподнятой полкой. Он залез на полку и тут же скрючился от ожога ушей, губ, глаз. Стало очень жарко, сердце тревожно забухало, а по телу заструились конденсированные капли пара вперемешку с выступившим потом. Потом стало приятно, размягчённо. Владимир понемногу выпрямился, привыкая и ощущая каждой клеточкой кожи расслабляющую и очищающую силу сухого тепла. Осмелев, ещё дважды добавил пара и улёгся на спину, вытянувшись на горячей полке, забываясь в парной нирване. Дали себя знать накопившаяся усталость, не сдерживаемая больше, успокоенные нервы и отступившая напряжённость, и он заснул.

Проснулся оттого, что тонул, захлёбываясь, в очень холодной воде. Тугая волна нещадно брызгала ему в лицо, а он, отворачиваясь и отбиваясь руками, цеплялся хоть за что-нибудь спасительное, пока не ухватился за что-то мягкое и не потянул к себе, вытаскивая тело из волны, и проснулся, отупевший от глубокого беспамятного сна, которого у него давно не было, и от сморившего горячего пара, обеднённого кислородом. Проснулся и не сразу сообразил, что вцепился в руку и плечо Марины и тянул её, упирающуюся, на себя. Ей было больно, лицо исказилось в боли и страхе, она извивалась, стараясь высвободиться из цепких рук, а он недоумённо смотрел на неё, думая, что сон продолжается, и не отпускал.

- Да пусти же ты! Очухался? – почти закричала она, и тогда только Владимир медленно разжал руки и снова упал на спину. Сон уходил.

- Запарился, что ли? Или спал? – уже спокойней спросила спасительница.

В наступивших сумерках хорошо различимы были только её блестящие тревожные глаза, тонкая полоска зубов в приоткрытом рте и, особенно явственно, белый короткий халатик, почти сдёрнутый Владимиром с одного плеча так, что в широко приоткрывшемся вороте виднелись отблёскивающие и более светлые, чем плечо, груди.

- Ты уже два часа здесь, - говорила Марина. – Хозяйка забеспокоилась, попросила посмотреть: жив ли ты. Прихожу, вижу: лежишь навзничь, подбородком вверх, ноги вместе, как в морге, только бирки не хватает. Отключился, что ли?

Владимир не понял:

- Как отключился?

- Как, как, русского языка не понимаешь? Сознание вырубилось, что ли?

К Владимиру окончательно вернулось чувство реальности. Осознав, что он лежит голый и беззащитный перед женщиной, которая понравилась, и которой он хотел бы нравиться, рывком поднялся и, поджав колени, спрятал между ними своё главное мужское достоинство. Она рассмеялась:

- Не прячь, всё равно видела.

Не по этой причине, а потому, что в бане выхолодило от открытых наружу дверей, по телу Владимира, отдающему остатки тепла испаряющейся холодной воде, пробежала дрожь, даже зубы стукнули.

- Замёрз, что ли? – забеспокоилась Марина. – Не хватает ещё, чтобы я тебя простудила. – И вдруг предложила: - Ты не возражаешь, если попаримся вместе?

- Нет, - неуверенно согласился Владимир, не задумываясь над тем, как это будет.

- Поздно уже, и баня выстыла. В русских баньках молодые мужики и бабы часто парятся вместе, - объяснила Марина. – Экономия, постегать можно друг друга. Для того чтобы хорошо выпариться, нужен не только парной дух, но и дух соревнования: кто дольше выдержит. Никогда не парятся вместе старшие и молодые, если не муж и жена. – Поинтересовалась: - Ты, похоже, не очень любишь пар. Городской, что ли?

- Городской, - сказал редкую здесь правду Владимир.

- Ладно, ты подожди, я сейчас разденусь, зажгу свечу, а ты пока поддай немного, чтобы только-только нагрелось, потом я научу тебя. Только запомни: в народе хоть и парятся вместе, но никакого баловства себе никто не позволяет, а то ошпарить кое-что невзначай можно, понял? – Она тихо рассмеялась и лукаво добавила: - Разве что потом.

Вернулась быстро, видно, под халатиком ничего не было, готовилась ведь к бане, понял он.

- Ну-ка посторонись, я буду банщицей, а ты терпи, посмотрим, на что годишься, товарищ лейтенант Володя. – Она плеснула на каменку сразу целый ковш. – Вот так, ещё немного, и ещё…. Лезь на полок, не мешкай, и ложись на живот, руки на голову. Готов? Начали.

Из-под руки он увидел, как она взяла мокрый пучок веток, обмакнула его теперь уже в таз с кипятком, обмахнула и поднялась на скамейку перед полкой, где лежал Владимир, тревожно ожидающий неизвестной экзекуции. Первые лёгкие удары по спине и ягодицам были хотя и ожидаемыми, но он всё равно весь сжался, вздрогнул, напрягся не от боли, а от жара, захватывающего всю спину, обжигающего нежный зад и задние части икр. Потом всем телом овладела могучая нега, оно размякло и уже требовало истязания. Сквозь одолевающее приятное полузабытьё он слышал сильное ровное дыхание Марины в такт ударам, совсем забыл о её голом теле, не стеснялся своего и безропотно перевернулся на спину, когда она потребовала.

- Не бойся, не отобью.

Наверное, улыбалась, наверное, видела его хозяйство, но ему было всё равно, поопасался мимолётно, что член встанет непроизвольно от жара и ударов, но этого не произошло. Он кряхтел от удовольствия и сам уже просил:

- Ещё, ещё, сильней….

- Хватит, - наконец остановилась, тяжело дыша, Марина. – Я устала. Разлёгся, барин, командует. Давай-ка меняться местами, - она толкнула его в бок. – Вставай, иди, облейся холодной водой, сразу оживёшь.

Владимир так и сделал. По всему телу побежали живительные мурашки, стало легко, весело, свободно. Он никогда не чувствовал такой приподнятости во всём теле, такого желания радости себе и всем, желания засмеяться, запрыгать, побежать куда-то.

- Иди же, работай, - позвала Марина.

Она уже лежала на полке ничком. В мерцающем свете свечи блестели чуть более светлые, чем всё тело, выпирающие ягодицы, а из подмышки выглядывала сплющенная и тоже светлая грудь.

- Хватит разглядывать-то, работай, да не засеки от радости до крови, зализывать будешь.

- Буду, - с готовностью согласился Владимир, начиная легко постёгивать её мокрыми ветками с вялыми листьями, которые не смягчали твёрдости прутьев, и пугаясь того, как вздрагивала под ударами смуглая кожа, постепенно приобретающая тёмно-красный оттенок. И совсем растерялся, не зная где и как ударить, когда она перевернулась на спину.

- Давай, давай, не жалей, - нетерпеливо понукала Марина, - а то остыну, снова будешь начинать со спины, тебе же хуже.

Он осторожно стегнул по животу, ногам, старательно обходя ударами грудь и мохнатый треугольник под животом.

- Лейтенант, не томи, работай по всему телу, - попросила восточная красавица в русской бане, - а то ты мне живот рассёк, а грудь застыла. Я же сказала: не бойся, если будет больно – заору.

И тогда он, решившись, заработал всласть, быстро и сильно, не обращая больше внимания на её женские прелести, стоны и оханья.

- Ой, хватит, - взмолилась, наконец, Марина, - теперь уже совсем засёк. То боялся, а то прямо остервенел. Пусти, я встану.

Он помог ей, теряющей равновесие, приподняв за плечи и впервые прикоснувшись к её телу. Облив себя тоже холодной водой с громкими вдохом и выдохом, она вернулась на полок, легла там и позвала:

- Ложись рядом, отдохнём.

Подождала, пока он осторожно уляжется с краю, старательно избегая прикосновения, удовлетворённо произнесла:

- Хорошо-то как. Я уже и не помню, когда парилась, всё больше второпях кое-как мылась, всегда горячей воды и мыла не хватало. – Мечтательно вздохнула: - Теперь бы чего-нибудь по русскому обычаю выпить, да и спать. У тебя случайно нет?

- Нет, - с сожалением ответил Владимир, опять с ненавистью вспомнив смершевца.

- Ну и ладно, - легко согласилась Марина с отсутствием последней детали русского омовения, - и так хорошо. Как заново родилась.

Она повернулась к нему, придвинулась всем телом, положила руку ему на грудь, перебирая негустые волосы.

- Спасибо тебе, уважил.

А он не мог выговорить и слова, боясь, что отвечая, захрипит. В голове равномерно и сильно запульсировала жила, сердце отчаянно заколотилось, всё тело горело и напряглось во власти желания. Он несмело положил руку ей на ягодицу, слегка притянул, она с готовностью подалась. Всё сделалось у них, как и должно быть у молодых, сильных и красивых.

Потом, трудно дыша, тесно лежали рядом на спинах, переживая впечатления близости. У Владимира саднило плечо, которое она закусила в экстазе оргазма, но он терпел и не трогал, боясь разрушить наступившее чувство удовлетворения и счастливой опустошённости.

- У тебя были женщины? – тихо, почти шёпотом, спросила Марина.

- Да.

- Я это почувствовала. Тебе было хорошо со мной?

- Да.

- Мне тоже. Я тебе нравлюсь?

- Да.

- Ты мне тоже понравился, ещё там, на кухне. Тебе сколько лет?

- 25.

- А я уже старуха: мне целых 28.

- Неправда, ты как девочка.

- Ладно уж, не льсти, я и так вся твоя.

Он повернулся к ней и стал ласкать её тело, лёгкими движениями поглаживая и разминая груди, удивляясь их крепости и твёрдости очень тёмных, почти чёрных, крупных сосков.

- У тебя грудь не женщины, а девушки.

Довольная, она засмеялась:

- Ты бы пощупал их, когда родила: камень. Тебе нравится?

- Очень.

Владимир потянулся, наклонился над ней и поочерёдно взял соски в рот, ощутив на губах солоновато-сладкий вкус её пота. Она быстро задышала, закрыла глаза, попросила тихо:

- Ещё.

Тогда он повёл рукой ниже, ощущая приятную эластичность гладкой упругой кожи, погладил живот, в паху, раздвинув послушные тяжёлые бёдра, опять вернулся к грудям. И снова они соединились в единое целое, давая наслаждение друг другу и стараясь продлить его как можно дольше. Владимир целовал высохшие приоткрытые губы, вызывая бурные движения тела под собой, увёртывался от укусов, удерживая её, пока она не застонала, напряглась и разом успокоилась, стала под ним почти бесчувственной.

Снова они лежали, мокрые от пота, часто дыша, она – с закрытыми глазами. Потом Марина приподнялась:

- Пусти. Надо же и вымыться, наконец.

Мылись, любовно натирая друг друга мылом, скребя мочалкой спины и то и дело целуясь.

- Так мы не кончим и до утра, - решительно отстранилась Марина. – Всё. Обмываемся и идём к тебе. Старуха если застукает, скажем, что я тебя ждала снаружи, а потом – ты меня, а то ещё, ханжа засушенная, выгонит за развращение малолетних.

Она засмеялась, удовлетворённая всем, что было, в предвкушении того, что будет.

Стараясь не шуметь, они, крадучись, прошмыгнули мимо закрытой двери хозяйки в большую комнату, а оттуда – к Владимиру.

- Да у тебя здесь как в казарме неуютно, - поморщилась любовница, - пойдём лучше ко мне.

- А дочь?

- Она ещё маленькая, спит крепко, - успокоила мать, а мы больше не будем громко, мы – тихо. Уйдёшь пораньше, до того как мегера проснётся. Пусть догадывается, о чём хочет. Только ты вида не показывай, что мы уже хорошо познакомились.

Владимиру и самому не хотелось, чтобы Ксения Аркадьевна узнала о его стремительном сближении с Мариной. Как ни думай, а выглядело оно предательством по отношению к Зосе, а следовательно, и к тёте. Отношение Зоси его как-то не особенно волновало, он был абсолютно равнодушен к девушке, а вот негативное мнение хозяйки, в котором сомневаться не приходилось, после всего, что он узнал о ней от Зоси, после установившейся между ними симпатии за чаем, было не безразлично. Да и последствие от разоблачения не устраивало: пришлось бы уйти из понравившегося удобного дома, а куда – неизвестно. И уйти вместе с Мариной, это его долг по отношению к ней.

Раздевшись догола и улёгшись в пружинистую панцирную кровать Марины с толстым мягким матрацем, они снова занялись любовью, но уже без первоначальной остроты ощущений и узнавания друг друга, а как супруги, подумалось Владимиру.

- Ты замужем? – спросил он у Марины.

- Я и сама не знаю, - вздохнув, ответила та, умащиваясь у него на груди и приготовляясь к долгому сентиментальному постельному разговору в темноте. – Василёк мой только и успел сделать меня женщиной и матерью, как пропал без вести. – Пояснила: - До войны мы в Бресте жили, в крепости на границе. Когда стало ясно, что немцы вот-вот попрут, он меня отправил к маме моей в Саратов, а сам остался, старшиной во взводе был. Вообще-то родственников с границы отправлять запрещено было, чтобы не сеять панику, да мне повезло: во-первых, муж – не из командиров, во-вторых, я уже на шестом месяце была, меня и отпустили. Еле добралась до Саратова, родила Жанну, жила, работала, трудно было. Мама у меня старенькая да прибаливала, отец незадолго до войны помер, вот и пришлось самой крутиться, чтобы с голоду не подохнуть.

Владимир вспомнил характеристику, данную Марине Ксенией Аркадьевной, порадовался, что она оказалась неверна, и спросил на всякий случай, чтобы удостовериться:

- Чем же ты занималась там, кто по специальности?

Лучше бы не спрашивал!

- По образованию я – учительница младших классов, - ответила Марина, - училище кончила в канун войны, так и не успела поработать. Да и не хотелась, - призналась без смущения. – Платят мало, карточки 3-й категории, сидеть в школе надо допоздна, дети все больные, вредные, не умею я с ними, - оправдывалась. – Сходила в одну школу, посмотрела, да и пристроилась посудницей в ресторан, скрыла, что у меня есть диплом. Грязно и противно было в мойке, плакала от злости, соскребая объедки. Жрать всё время хочется, хоть вылизывай, Жанна голодная дома. Хорошо, приметил директор, перевёл в официантки, потом – в буфет, не жизнь стала – малина: домой в обеих руках сумки таскать стала, ешь – не хочу. Жанна повеселела, мама на поправку пошла, да и я быстро обрастать мясом стала. Мужики так и липнут, особенно офицерьё тыловое, денежное. Ты не думай, все так делают, если есть возможность, чем я хуже? На зарплату не напокупаешься, да и ничего не было на базаре, а карточки отоваривались плохо, чем попало: за крупу – жмых, за масло – олифа, за мясо – крабы в банках или селёдка ржавая, хлеб с перебоями и всё чёрный. В буфете мне и карточки стали не нужны, сроки отоваривания пропускать стала.

- Ты с ним спала? – вставил неприятный вопрос Владимир.

- А как ты думал? – нисколько не запинаясь, созналась бывшая официантка. – Не задаром же он заботился. Дядька хороший, еврей. Кстати, я – тоже наполовину, по маме, может, ещё и потому он меня пристроил. Еврей своему всегда поможет. Плохо о них при мне не говори, прогоню.

Владимир даже похолодел: этого финта ещё в его судьбе не хватало: он, чистокровный ариец - в постели жидовки. Что сказал бы Гевисман? А уходить совсем не хотелось. Всё же Ксения Аркадьевна оказалась права. Ну и пусть, всё равно ему хорошо с этой женщиной.

- И долго у вас с ним был роман? – как о чём-то постороннем, давнишнем, его не касающемся, спросил Владимир.

- Какой там роман! Сделка.

Марина сняла голову с груди Владимира, легла на подушку, подложив под голову руки.

- Хорошо долго не бывает, - ответила убеждённо. – Года два у нас было всё шито-крыто, а потом кто-то из своих завистников пронюхал или сам Лёва мой проболтался. Вы – русские, пробалтываетесь по дурости, а евреи – от излишнего ума, из тщеславия, у них в заднице зудит оттого, что никто не знает, что они имеют. Только нагрянула в ресторан его толстуха, устроила нам небольшой банкетец и выставила меня из буфета. Лёва и не возражал, у них, у евреев, жене не перечат и не бросают, какой бы она ни была страшилищей.

- И что потом? – продолжал задавать свои короткие вопросы Владимир, подталкивая к исповеди.

- Потом? А что потом? Потом… - Марина немного помолчала. – Весной мама померла, дом я продала да и подалась назад, в Брест, искать Василька.

Она умолчала о своей жизни после буфета, но Владимир и так знал, что она не была праведной и чистой. Плевать! Всё это было до него. Кроме того, он хорошо понимал, что, рассказывая о своём прошлом, она совсем его не стыдилась, а наоборот, была горда, что так устроилась, и что самое обидное – совсем не таилась от слушателя, выказывая тем самым полнейшее равнодушие к нему.

- Решила по пути остановиться в Минске, сходить в штаб округа, может, там что узнаю о Васильке, жив ли.

- Зачем тебе он? – с плохо скрытым сарказмом и обидой спросил Владимир. Всё же её прошлое не оставило его равнодушным.

- Как зачем? Жанке отец нужен, не ясно, что ли?

- Им может быть и другой, - возразил Владимир, почему-то уже злясь, - по твоему выбору. Она ещё маленькая, не поймёт.

- Ты, что ли? Молод ещё, папочка, - она обидно засмеялась. – Тебе бы себя прокормить, а не о семье думать. Ты хоть что-нибудь умеешь делать или дальше учиться будешь? Наверное, из студентов?

Отвечать не хотелось от обиды за её недооценку, но он пересилил себя.

- Шофёром буду работать.

- Грязная работёнка, - определила своё негативное отношение к его желанию Марина, - и не очень хлебная. Мой тебе совет: если шофёром, то устраивайся в какую-нибудь торговую базу или на хлебовозку….

Владимиру стало противно.

- Ладно, я подумаю.

- Подумай.

Она зашевелилась:

- Слушай! Иди сейчас к себе, спать хочется, умираю.

Владимир не возражал, ему и самому хотелось уйти.

- Спокойной ночи.

- До завтра.

Они даже не расцеловались на прощание.

Придя к себе, Владимир с облегчением улёгся на свою узкую жёсткую кровать, накрылся грубым синим одеялом и, успев ещё подумать, что, выражаясь по-спортивному, он, в конце концов, занял стартовую позицию на кроссовой дистанции с финишем на Родине, мгновенно заснул.

Конец первой книги

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Content

Троичанин Макар Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 1