Троичанин Макар

Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 2

Макар Троичанин

Корни и побеги (Изгой)

Роман

Книга 2

Глава 1

-1-

Проснулся от привычного, раскалывающего голову гвалта воробьёв. Долго лежал, не шевелясь и не открывая глаз. Вставать не хотелось. Да и зачем? Снова одно и то же: засранный сортир, заплёванный умывальник, скверная жратва из просроченных консервов, выбракованных победителями из своего пайка, вошебойка в качестве развлечения, едва передвигающиеся сидячие и лежачие полутрупы в измятой форме, все на одно серое и небритое лицо, наглые гладкие морды псов Шварценберга и тягучая тоска с безнадёжным ожиданием перемен. И не важно, к лучшему или к худшему, хоть каких-нибудь, чтобы можно было стряхнуть оцепенение души, разбудить ум, волю, заплесневевшее тело.

Открыл всё же глаза… и не сразу сообразил, где он и что с ним. Вместо серого, в грязи и паутине, давящего низкого потолка над ним высоко сияла в отражённом свете слепящая солнечно-белая, чисто выбеленная поверхность. Вместо пятнистой, заскорузлой и смятой шинели Германа с торчащими из-под неё собственными ногами в рваных носках с бесстыдно вылезшими грязными пальцами в чёрной кайме ногтей – чистое ворсистое одеяло с выбившейся из-под него белоснежной простынёй. И – воздух! Много чистого свежего воздуха без малейшей примеси одуряющих миазмов запущенных мужских тел и вони, не сдерживаемой испорченными желудками и нравами. Даже в беспорядочных криках воробьёв прослушивалась бодрящая утренняя песня. Спасибо вам, серые верещуны, что разбудили не там, а здесь. Сколько же времени? Владимир посмотрел на часы. Было уже начало восьмого. Ого! Заспался. Пора вживаться в новую жизнь. Как-то она его примет? Сердце мимолётно защемило оттого, что он не в родном городе, не в тёплой постели Эммы. Нет, прошлого не вернуть. И Эммы, скорее всего, уже нет, и он не тот и вряд ли вернулся бы к сусальной безмятежности. Два раза в одну и ту же воду не войдёшь. Всё! Забыто. Главное – не распускать  слюни, сопли и слёзы, а действовать.

До чего же приятно рывком подняться с чистой удобной постели, почувствовать своё здоровое, отомлевшее до самой малой косточки тело, подойти к низкому окну, распахнуть его, впустить пьянящие запахи деревьев, цветов, травы, перемешанные со щебетом птиц и переливчатой слепящей радугой солнечных лучей, вдохнуть всё это глубоко и знать, что есть дело, цель, ради которых стоит жить. Есть сама жизнь, и он нужен ей, а она – ему, и всё, в конце концов, образуется – он будет на Родине, будет так же вольно дышать немецким воздухом, радоваться пению немецких птиц и восходу немецкого солнца.

Владимир оделся, взял полотенце и мыло и пошёл к выходу, стараясь не шуметь. Напрасно! Ксения Аркадьевна была уже на кухне и что-то делала у слабо гудящей керосинки. Избежать встречи не удалось. Он неуверенно поздоровался.

- Доброе утро.

Она, не оборачиваясь, сухо ответила тем же:

- Доброе утро.

«Знает», - понял Владимир, - «и, естественно, осуждает». Стало нехорошо, стыдно, будто он в чём-то её предал. Да так оно, собственно говоря,  и было. Разве нет? После вчерашнего доверительного и ненавязчивого предупреждения он, как паршивый кобель, забыв обо всём, прилип к сучке, стоило той лишь слегка поманить. Тем более обидно, что Марина оказалась не его женщиной, а вот – надо же! – не удержался, повёл себя не как зрелый мужчина и уж совсем не как благодарный гость. Вспомнилось, как удовлетворённая и расслабившаяся Марина, лёжа у него на груди и разоткровенничавшись, поделилась своей заветной мечтой – остаться в городе, получить прописку и приличную работу. Только и всего-то! Примитив! Можно было бы, конечно, рассуждала она, пойти на стройку – там дают общежитие и временную прописку – но это не для неё. У неё – дочь, и вообще, ей нужна чистая работа, постоянная прописка и хороший деловой муж или, в крайнем случае, заботливый мужик. Василёк – это увлечение молодости, к нему она не вернётся, да и вряд ли он выжил. Только паспорт ей испортил: с ЗАГСовским штампом, как с клеймом, замуж не выскочишь. Нужен другой паспорт. Она нисколько не стеснялась партнёра, не сомневаясь в своей женско-житейской правоте, верила, что после близости не осудит, не зная, что тому, как и всякому мужчине, залезшему в постель к женщине нечаянно, именно теперь очень хотелось встать и уйти, оторваться от тёплого податливого тела. Всё, что бы она ни говорила, было неприятно и нестерпимо, раздражало и вызывало нарастающую антипатию. Нет, Марина – не его женщина. Лучше бы помолчала, не вскрывала свою красивую привлекательную оболочку, обнажая гаденькие меркантильные желания, разрушающие прекрасное чувство недолгого любовного соединения.

Да, он сам испортил первый здешний день, в этом удобном доме с понравившимися хозяйкой и её племянницей. И, вероятно, все последующие – тоже. Проклятье! Не может быть оправданием молодость с инстинктами, довлеющими над разумом. Он здесь для дела, дела жизни, а ведёт себя как молокосос. Стыдно и перед Ксенией Аркадьевной, и перед Зосей, противно самому себе.

А может быть, всё случившееся – к лучшему? Всё равно ему надо уходить отсюда и чем скорее, тем лучше. Им с Витей не нужна рядом никакая женщина, сын никакую не признает, помня о матери. Марине с Жанной нет места с ними рядом. К тому же его, Владимира, как он понял, не относят к крепким надёжным мужикам.

В саду он долго умывался под цилиндрическим умывальником из оцинкованного железа, стараясь как можно тише стучать язычком и как можно меньше расплёскивать воду, оттягивая возвращение, надеясь, что вот-вот выйдет виновница его падения, и вдвоём легче будет держать даже молчаливый ответ. Но та, очевидно, ещё спала, ни о чём не сожалея, не чувствуя вины. Наверное, у женщин всё проще, без всяких комплексов, одолевающих мужчин сразу же, как только они встают с греховной постели. Пришлось возвращаться в комнату одному, снова мимо кухни и мимо оскорблённой хозяйки, которая вдруг стала ближе и дороже всех Марин на свете.

- Садитесь пить чай, - глухо пригласила Ксения Аркадьевна, не оборачиваясь, когда он опять попытался проскользнуть незаметно.

- Спасибо… что-то не хочется… я… опаздываю, - невнятной срывающейся скороговоркой, запинаясь, отказался Владимир, чувствуя, что от стыда и вранья краснеет. Ксения Аркадьевна не только не настаивала, но так и не повернулась к нему, не желая показывать своих и видеть его глаза. Владимир был рад этому, поскольку пытки чаепития тет-а-тет с взаимным упрятыванием глаз он бы не выдержал.

В комнате торопливо оделся, привёл в порядок постель, затолкал под кровать мешок, предварительно рассовав по разбухшим карманам все имеющиеся на Васильева В.И. документы и, на всякий случай, все деньги в новых сотенных купюрах, их было не очень много. Снова, горбясь, прошёл мимо кухни, но хозяйки там, слава богу, уже не оказалось.

Выйдя на улицу, глубоко, освобождённо вздохнул, огляделся, соображая, куда идти, и решил продвигаться в сторону знакомого вокзала, надеясь узнать у встречных, как добраться до городского военного комиссариата, где они договорились встретиться с Марленом.

Так и получилось. Спросив трижды, переходя из одной разрушенной улицы в другую, он скоро оказался в центре города, с приближением к которому всё слышимее нарастали шумы разгребательных, восстановительных и строительных работ. Разрушенные, заваленные улицы, бескрышные остовы зданий с зияющими глазницами выгоревших или выбитых окон, кучи и горы ломаного кирпича, бетонных глыб, комковой земли, старые обрушенные и новые ямы, выщербленные ржавые железные балки, трубы и прутья, торчащие из земельно-кирпично-бетонных завалов и колющие взгляд, срезанное дуло искорёженной противотанковой пушки, опрокинутой в полузасыпанном арочном въезде во внутренний двор, поваленные и продранные щиты с предостерегающими или успокаивающими выцветшими надписями «Осторожно! Заминировано!», «Разминировано!», «Мин нет» бередили память. Забываясь, он на мгновения оказывался в своём городе, пока щемящее наваждение не прогонялось весёлыми криками работающих женщин, одетых во что попало и с обязательными защитными глухими белыми косынками на головах, приглашающими на помощь, обещающими красный угол в доме да ещё и в придачу с хозяйкой. Высунувшись в окна или свесившись с торцов стен они, истосковавшись в долгом одиночестве по настоящим мужским ласкам, приветливо и бесстыдно улыбались молодому симпатичному и, главное, не изуродованному офицеру. А он не знал, что и ответить, только приветственно взмахивал рукой и невольно вспоминал угрюмые сосредоточенные лица своих, немецких, женщин на утренних развалинах покидаемого Берлина, остро сознавая, что развалины развалинам – рознь: одни – в городе-победителе, и совсем непохожие – в городе побеждённом, одни лица – на развалинах у победителей, и совсем иные – на развалинах у побеждённых.

Обо всём этом, однако, думалось мимоходом. Главное, на чём всё больше сосредотачивалась мысль – это то, как пройдёт первая серьёзная проверка его легенды. Американец обещал надёжность документов, но Владимир не доверял гипертрофированной самоуверенности янки, понаблюдав за их расхлябанностью в лагере. Почему-то припомнились рассказы побывавших на фронте о том, как попавшие в плен американские офицеры тут же заводили разговоры о выкупе, называя адреса, куда за ним нужно обратиться, и, умирая под пулями ожесточившихся мальчиков из гитлерюгенда, потерявших в разбомблённых домах своих родных и своё будущее, так и не осознавали до конца, что война и до них добралась по-настоящему.

- 2 –

Военкомат он угадал издалека по входящим и выходящим военным.

Дежурный старшина из справочного окошка в небольшом прямоугольном фойе с выкрашенными светло-зелёной краской панелями, поверх которых были развешаны плакаты-наставления и плакаты-призывы, объявления и литографского изготовления портреты маршалов СССР, сообщил, что всех демобилизованных офицеров сначала принимает сам военком, и объяснил, как к нему пройти. То, что в рутинной, в общем-то, регистрации прибывающих демобилизованных офицеров участвует сам военком, неприятно настораживало. Что это? Популизм или распределение среди вернувшихся каких-то нагрузок и общественных обязанностей, чтобы солдаты и в мирной жизни не забывали о воинской службе, чтобы сохранялся контроль над ними? Не хочется, но придётся узнать самому.

Ориентируясь на подсказку дежурного, Владимир по широкой лестнице поднялся на второй этаж, где его для начала встретил массивный бронзовый бюст главнокомандующего с колючими усами и мёртвыми глазами, установленный на высоком мраморном постаменте в обрамлении растянутых по стене красных знамён с вышитыми портретами основателя государства и продолжателя его дела. Отвернув от равнодушного металлического идола русских вправо, он по длинному коридору подошёл к широкой двери, обитой тиснёной коричневой кожей, украшенной медными узорными шляпками декоративных гвоздей. На двери отчётливо выделялась красная стеклянная табличка с белой надписью «Военный комиссар». У двери на прямых стульях, молча, сидели два младших лейтенанта в новой форме с какими-то сиротливыми значками на хорошо отутюженных френчах. Отвернувшись в сторону, они, даже из приличия, не сделали попытки как-то приветствовать вновь прибывшего, к тому же, старшего по званию: видно, ждала их не лучшая встреча с военкомом.

Владимир присел напротив.

И тут же коричневая дверь бесшумно отворилась, и из кабинета вышел Марлен. Лицо его было необычно серьёзным, глаза сосредоточены на чём-то внутреннем, что он старался не упустить, и зеркальны для окружающего мира.

- Марлен, - тихо окликнул Владимир.

- Мне некогда, - грубо бросил тот на ходу и, хромая, быстро заковылял к выходу, неся свою палку не как привычную для него опору, а как направленное на кого-то оружие.

Неожиданная метаморфоза, произошедшая с недавним безалаберным другом, ещё больше насторожила. Похоже, что простой регистрацией документов и формальной постановкой на учёт не обойтись. Что же ещё?

Младшие лейтенанты ушли в кабинет военкома вместе. Из-за плотной двери сразу же глухо зазвучали перебивчатые голоса, иногда крики, потом всё смолкло, дверь резко распахнулась, и оба офицера с лицами в красных пятнах, так и не взглянув ни разу на Владимира, быстрым шагом ушли вслед за Марленом.

Теперь его черёд. Никогда он ещё так не волновался, даже там, за цинковой стойкой в подвале под автоматными очередями было спокойнее. Будь что будет! Он уже стал привыкать доверяться судьбе.

- Разрешите?

- Входи.

- Лейтенант Васильев, демобилизован по контузии, прошу поставить на учёт.

- Садись.

За широким столом с зелёной суконной поверхностью, окантованной тёмной полированной доской, сидел жирненький подполковник в новенькой форме и что-то быстро писал, царапая бумагу и разбрызгивая чернила. Сзади, с простенка между двух окон, почти зашторенных плотной, тоже зелёной, материей, смотрел на него, чему-то загадочно усмехаясь, словно не понятая до сих пор Мона Лиза, Сталин в маршальской форме. На Владимира же уставилась широкая гладкая плешь в полувенце коротко подстриженных щетинистых волосиков, таких редких, что сквозь них хорошо просматривалась розовая младенческая кожа. Растительности на голове было так мало, что вызывало недоумение обилие перхоти, невесть с чего обсыпавшей плечи и стоячий воротник кителя, туго сжимавший жирную складку шеи.

Военком, наконец, соизволил кончить писать и поднял голову. Побелевшую переносицу короткого вздёрнутого носа хватко сжимала тонкая светлая дужка пенсне с очень маленькими стёклами, очевидно, в подражание Главному Чекисту. За стёклами виднелись серые пуговичные неподвижные глаза, совершенно голые, почти без бровей и ресниц, как у водяного. Гладкое розовое бабье лицо без каких-либо украшающих или обезображивающих морщин, подобное плеши, если бы не обычные маловыразительные детали, было похоже на солнце, что рисуют маленькие дети. Не украшал его и маленький рот с узкими бескровными губами, и маленькие плотные мясистые ушки, торчащие почти перпендикулярно, и пухлый срезанный подбородок, отяжелённый мощной жировой складкой. «Боров» - сразу же нашёл сравнение подполковнику Владимир. Над клапаном левого кармана полушерстяного френча военкома сиротливо блестели в целлулоидной упаковке три нагрудные ленточки каких-то незнакомых наград. В руке он сжимал толстый чёрный «Паркер» с золотыми ободком и пером, и на сдавливающих авторучку пальцах так же, как и на переносице, отчётливо проступили белые пятна и бисеринки то ли пота, то ли выступившего жира. Симпатии военком не вызывал.

- Документы.

Владимир медленными движениями, чтобы сдержать предательскую дрожь почему-то одолевающего страха, выложил на край стола воинскую книжку, аттестат, медицинское заключение о контузии и выкопировку из приказа об увольнении из действующей армии по состоянию здоровья. Чуть было не выложил и деньги, но вовремя опомнился. Подполковник брезгливо взял документы, внимательно и долго изучал краткие записи, отложил в сторону и уставился своими немигающими голыми глазами на Владимира. Выдержав, по его мнению, необходимую устрашающую, видно, неоднократно отрепетированную, паузу, заговорил, как бы рассуждая вслух, будто стараясь и сам понять и лейтенанта подтолкнуть к взаимопониманию.

- Руки, смотрю, есть, ноги – тоже, голова – на плечах, не изувечен. Что ж ты тогда симуляцию разводишь?

Как ни странно, но слова эти, в общем-то, ничего хорошего не предвещающие, успокоили Владимира. Из них следовало самое главное – его документы первую визуальную экспертизу и по форме, и по содержанию выдержали. Владимиру Васильеву дано право жить и обеспечить возвращение Вальтера Кремера в Германию. Но прежде надо избежать силков военкома, затеявшего какую-то игру, сценарий и правила которой знал только один из участников, предоставляя второму ограниченную импровизацию. Больше всего это смахивало на игру кошки с мышкой, причём последней разрешалось только одно: затаиться на открытом месте. Пока стоит помолчать и послушать, понять, до какой степени голодна кошка, а уж потом попытаться навязать свои правила, свою игру. Молчать и терпеливо выжидать Владимиру не привыкать - научен многочисленными проверками лояльности и служебной дисциплины в гестапо, когда каждое неосторожное выражение, даже слово, учитывалось и стоило порой не только должности и свободы, но и жизни. Терпеть он может, сиротская жизнь – сплошное терпение, и твёрдо усвоил: начальство должно выговориться, выложиться. Чем больше оно кипятится, тем скорее выдохнется, а главное – проговорится, чего хочет на самом деле, чего добивается. Нельзя провоцировать его активность лишними репликами, нежеланием слушать, показными обидами, протестующими движениями. Молчи, терпи и показывай всем видом, что оно право, что оно умное, а ты недотёпа – важен конечный расклад. Боров, кажется, из тех, кто любит поорать, покуражиться. Пусть, ещё лучше. На меньшее хватит. Пока он относительно спокоен, но чувствуется с каждой новой фразой, что недоволен пассивностью Владимира и начинает потихоньку заводиться.

- Ты знаешь, что мы объявили войну Японии?

- Нет.

- Вот! – удовлетворённо и почти восторженно заключил подполковник, как будто кошка, заигрывая, в первый раз легко тронула лапой безнадёжно затихшую мышь.

Владимир молчал. О чужой войне с далёкой Японией ему сказать нечего. Тогда кошка снова подняла лапу, наполовину выпуская когти.

- Когда все должны предельно мобилизоваться, встать единой грудью на защиту Родины и нанести последний сокрушительный удар по косоглазым прихвостням Гитлера, ты!!! – он почти выкрикнул местоимение, вопреки всем правилам грамматики, подчёркивая этим своё негативное отношение к его обладателю, - Ты!!! Ты увиливаешь, делаешь брешь в строю, загораживаясь своей сраной бумажкой о мнимой контузии.

Вероятные призы в игре стали более или менее ясны, но Владимир продолжал упорно молчать, не давая кошке повода опустить лапу.

- Надо ещё проверить, кто тебе её дал - и мы обязательно это сделаем – почему и за что комиссовали здорового мужика?

Чуть помедлив, подполковник, навалившись жирной грудью на стол, приблизил своё помертвевшее лицо к лицу Владимира, оттопыренные ушки вдруг сильно побелели и насторожённо прижались к розовому черепу, и их обладатель зловеще прошипел, брызгая ядовитой слюной:

- Не все ещё враги в стране уничтожены.

Видно было, что мысль ему приятна и дорога. Он даже затих на время, смакуя её. Потом вытер рукавом гимнастёрки скопившуюся в углу рта сизую слюну и продолжал, наращивая патетику и визг в конце каждой отрывистой фразы, будто добивал тех оставшихся врагов. Наступала кульминация игры.

- У тебя не голова контужена, а совесть! В штрафном быстро подлечат! Не то, что пиздюки в белых халатах и шапочках…

- И откуда вы такие берётесь? – сокрушённо, почти плача, заключил он уличающую симулянта проповедь.

Не дождавшись ответа, ярясь оттого, что жертва, не сопротивляясь, отмалчивается, не принимает игры, продолжил обличительный монолог ещё громче и драматичнее, любуясь собой со стороны.

- Вон, два выблядка, что перед тобой были, сифилисом заразились, курвецы! На всё готовы, лишь бы на фронт не попасть. Приютились в тепле под крылышками папочек, сукины дети! Не выйдет!!!

Военком стукнул по столу так, что на сукне затемнело жирное пятно, и, тяжело отвалившись на спинку скрипнувшего стула, выдохнул задавленным яростью и злобой прерывистым шёпотом:

- В госпитале НКВД не вылечат, так быстро залечат, и – марш на Восток! Марш! Марш! Марш!!! До победы ещё успеют похлебать окопной каши. Враз забудут про блядство, гниды! Чего ты-то молчишь? – снова обратился к затаившейся мыши. – Такой же? Проверим. Вот тебе бумага и ручка, - подполковник подрагивающей рукой положил перед Владимиром нервно смятый листок, придавил сверху деревянной ручкой с грязным пером так, что бумага надорвалась с краю. – Пиши рапорт о добровольном направлении на фронт в связи с улучшением самочувствия и желанием добить врага в его логове и так далее. Чем больше сочинишь, тем лучше. На патриотизм напирай, на верность вождю нашему, партии. Давай, пиши, - военком совсем успокоился, уверенный в том, что игра им выиграна, - потом вместе поправим как надо.

Кошка, наконец-то, опустила разящую лапу, вот-вот дожмёт окончательно, конец тебе, лейтенант Васильев. Не повезло. Некстати эта война. Хотя какая же война кстати? Что делать? Надо же что-то делать. Думай, думай, несостоявшийся русский Володя, не сдавайся. Однако, намертво вцепился жирный боров. Сам-то, судя по скромным наградным ленточкам, фронта и не нюхал. Такие тем и опасны, что вымещают злобу за то, что всячески отлынивали от фронта, на тех, кто побывал там по своей или чужой воле. Ох, как не хочется дарить удовольствие этой руссише швайн. Кому-нибудь другому – ладно, но этому – ни за что! Прорываясь сквозь разум и немецкую сдержанность, которой так гордился в себе и которая отличает их, немцев, от славянского быдла, типичный представитель которого сидел напротив, из глубин униженной души поднималась, застилая глаза и всякую живую мысль, какая-то серая липкая пелена, какое-то чёрное злое первобытное чувство. Всё забыто: где он, кто он, что с ним, зачем он здесь. Хотелось только одного: так досадить этой свинье в ненавистном мундире, так отомстить за провал, за крах дела в самом начале, даже до начала, чтобы он подавился своей словесной блевотиной с гарниром из мата. Нестерпимо захотелось довести его до истошного крика, до истерики. Всё равно хуже дальнего фронта ничего не будет. Нет, господин… то есть, товарищ подполковник, не на ту мышь вы нарвались. Эта и с вами может поиграть в мышки-кошки. И воевать с японцами не намерена.

Владимир решительно взял лист бумаги, сдерживая нервную дрожь, и, тщательно выводя не очень ещё знакомые слова, крупно издевательски написал: «Военкому г.Минска. Рапорт. Прошу направить по вашему требованию в действующую армию рядовым. Уволенный из действующей армии из-за тяжёлой контузии головы лейтенант Васильев». Неумело и просто подписал, проставил число и толчком, небрежно подвинул лист подполковнику.

Он добился своего: боров зрел на глазах, густо наливаясь помидорным цветом. А когда созрел окончательно, то встал, навис над Владимиром жирной тушей, и из его искривлённого яростью безгубого рта посыпался в изобилии такой заковыристый мат, что любой бы на месте Владимира содрогнулся. Он же оставался спокоен, потому что не понимал большей части матерных упражнений высокого чина и ещё потому, что хотел, страстно хотел вывести из себя жирную свинью и добился этого. Давая выход эмоциям, он понимал, что рискует не только Васильевым – с тем, скорее всего, покончено – но и собственной жизнью или, по крайней мере, свободой. И, понимая это, всё же никак не мог себя пересилить. Глядя на озверевшего военкома, остервенело рвавшего рапорт, он чувствовал, как ровно и сильно забилось высвобожденное от страха сердце, как внутри всё пело оттого, что он не сдался, свободен, наконец-то решился постоять за себя и отверг нагло навязываемое рабское послушание. Там, в Германии, когда на него кричали и топали, он молчал или коротко отвечал, соглашаясь с трёпкой: «Яволь!». А здесь вдруг что-то затормозило привычную дисциплинированность, всю жизнь из часа в час, из минуты в минуту вбиваемую в него в интернате и в спецотделе разведки, где не могло быть и не было места собственной инициативе. Он не захотел больше мириться с произволом. Долго и подспудно копившийся протест выплеснулся разом. Почему здесь и сейчас? Наверное, потому, что он внезапно был вырван из привычных обстановки и системы правил поведения, над которыми не принято задумываться, а надо просто выполнять. Потому ещё, что испытал острое разочарование от неожиданного провала, ничего не сделав для возвращения на Родину, о которой теперь следует забыть, и ещё потому, что свои условия ему, побеждённому немцу, нагло диктовала русская свинья. Может быть… Пора кончать спектакль и попытаться уйти, здесь больше ничего интересного не предвидится.

Но он ошибся. Стоило Владимиру встать и направиться к двери, как вслед раздался даже не крик, а вопль сорвавшимся на визг дискантом:

- Сидеть!!! Зас-т-ре-лю-ю-ю!!!

Владимир услышал стук отодвигаемого ящика стола, клацанье передёрнутого затвора пистолета, но не остановился, дошёл до двери, хотя чувствовал, как спина и шея одеревенели и похолодели, а ноги стали ватными. Но он, всё же, шёл, почему-то зная на 99%, что в спину стрелять мерзавец не будет. Дойдя до двери, медленно повернул непослушную голову и спокойно сказал то, чего и в мыслях не держал, а оно вдруг вырвалось само, помимо его воли:

- Я иду с жалобой на произвол в городской отдел СМЕРШа к комиссару Кравченко.

И фамилию отца пацана-убийцы, занимавшего, очевидно, в руководстве СМЕРШа города и республики не последнее место, вдруг кстати вспомнил.

С тем и вышел, успев с удовлетворением запечатлеть застывший на полумате, искорёженный судорогой неожиданности, рот и остекленевшие, словно второе параллельное пенсне, круглые глаза военкома.

Конечно же, он не собирался никуда ни с какой жалобой. Ему просто надо было как-то уйти, чтобы скрыться, исчезнуть. Интуиция и нервное напряжение вытолкнули из памяти Кравченко. Похоже, не подвели. Подполковник ошарашен, потерял инициативу и теряет время, можно уходить. Но, не успев пройти и пяти шагов по коридору, он услышал, как сзади с шумом открылась дверь, и запомнившийся на всю жизнь визгливый голос снова потребовал:

- Стой!

На этот раз Владимир остановился и повернулся, чтобы оценить опасность, посмотреть – нет ли у подполковника пистолета. Тот, глядя мимо, заорал:

- Буткевич!

Из кабинета, рядом с которым оказался Владимир, вышел капитан, заставив посторониться беглеца, взятого таким образом в клещи.

- Слушаю.

- Оформи этого в запас 1-й группы. Проверь запросом документы и – на переосвидетельствование симулянта через месяц! Не выпускать из вида!

И ушёл к себе, громко хлопнув дверью.

- 3 –

Капитан, посторонившись, пригласил Владимира:

- Заходи.

В небольшой комнате, тесно заставленной старенькими шкафами и обшарпанными сейфами и столами, сидели чернявый младший лейтенант и молодая миловидная женщина в белой кофточке с глухим воротом, с коротко остриженными прямыми русыми волосами. На подоконниках двух узких окон пышно цвела красная и белая герань, теснимая растрёпанными папками с грязными белыми завязочками.

- Здравия желаю, - неуверенно произнёс непривычное приветствие Владимир, оставшись стоять у порога.

Капитан прошёл к столу у окна, тоже почти сплошь заваленному мятыми и новыми картонными папками и скоросшивателями с крупными надписями «Личное дело», и подозвал:

- Проходи, садись.

Подойдя, Владимир кое-как уместился на стуле, втиснутом между двумя столами, и внезапно увидел, что вся правая сторона лица капитана, обращённая к окну, с мочкой уха, частью виска и уголками рта и глазницы покрыта безобразными лилово-коричневыми огневыми шрамами.

- Чем это ты так допёк нашего борова? Ты – первый, кому удалось получить запас с первого захода. Поделись секретом.

Все трое смотрели на удачливого офицера с любопытством. А его даже не удивило то, что здешнее прозвище военкома полностью совпадает с его восприятием внешности и внутренней сути подполковника. Судя по едкой реплике капитана, начальника не жаловали открыто. Для Владимира это было необычным. На его родине осуждать или обсуждать шефа  было не принято, каким бы тот ни был. Да и словесная несдержанность, как правило, становилась себе дороже, потому что непостижимым образом достигала ушей того, кому никак не предназначалась. Здесь он тоже не собирался откровенничать, понимая, что, несмотря на антагонизм начальника и подчинённых, он, Владимир, в их отношениях всё равно третий лишний, и всегда будет принесён в жертву, как бы ни был прав, потому что – чужой. Одно его неверное слово – и служебная неприязнь уступит место служебной солидарности, сохраняющей стабильность в притёршемся коллективе, а для него снова вернётся к проигрышному началу. Нет, подчинённые военкома могут рассчитывать только на дозированную правду.

- Да ничего особенного не сделал. Написал по его требованию рапорт о направлении на Дальневосточный фронт. Рядовым. Военкому почему-то не понравилось. Вот и всё.

- Ого! Ничего себе – всё! – вырвалось у капитана. – Откуда знаешь, что разнарядка есть только на младших офицеров. – И все трое с ещё большим любопытством уставились на счастливца или преступника, каким-то образом похитившего военную тайну и воспользовавшегося ею. – И лучше – добровольцев! Для борова каждый такой – большущая галочка в личное дело.

Владимир так устал, так перегорел, что нисколько не удивился точному попаданию своего рапорта. Он просто вспомнил, что во все кризисные мгновения его судьбы его всегда спасал ангел-хранитель, ведущий по воле Всевышнего к каким-то, известным только небу, испытаниям.

- Ничего я не знаю, - разочаровал он присутствующих, ожидающих хотя бы щёлки к саморазоблачению и неминуемому наказанию удачливого лейтенанта, вывернувшегося неведомым способом из-под жёрнова их всесильной бюрократической власти, усиленной к тому же военным положением в стране. – Просто с тяжёлой контузией головы командовать людьми в бою не смогу: в самый решительный момент голос откажет или сознание потеряю. В атаку надо идти, а я в обморок упаду. Из-за меня люди погибнут. Не хочу грех на душу брать.

- Ясно, - помолчав, согласился капитан, так и не поверив до конца Владимиру и поняв, что большего он из него в открытую не выудит.

- А мой рапорт об отправке на фронт он порвал да ещё наорал, дезертиром обозвал, - пошёл капитан в обход, пытаясь встать вровень и объяснить, как фронтовик фронтовику, своё прозябание в пыли бумаг, когда идёт война. Чувствовалось, что он здесь пока тоже чужой, а главное, что все вокруг, нетронутые войной – чужие.

- Без вас, товарищ капитан, - тихо и настойчиво подольстил младший лейтенант, оправдывая в первую очередь своё пребывание в тыловой конторе, - всё так запутается, что и до третьей войны не разобрать. Народ-то всё идёт и идёт. Скоро ещё больше будет. И старый архив ещё не разобран, когда и успеем – неизвестно. Только с вашим опытом знания людей можно справиться. Нельзя вам уходить.

Капитан тяжело вздохнул.

- Так-то оно так, да только не приживаюсь я в мирной жизни со своей мордой. Всеми обнажёнными огнём порами чувствую, с каким омерзением оглядывают встречные, пряча глаза. Особенно обидно, когда тыловики, не нюхавшие пороха, а ещё горше, когда – женщины.

Сотрудница, сидящая напротив, низко опустила лицо к бумагам, щёки её запылали неровным переливчатым румянцем, она стала ускоренно что-то писать, спотыкаясь пером по бумаге и нервно отбрасывая сползающую и падающую на лицо прядь волос. Видно, ей в первую очередь были адресованы последние слова капитана, и она это знала.

- Даже боров и тот отводит взгляд при встрече. В окопах не за морду ценят, там я такой, наоборот, красавцем буду, - капитан усмехнулся, - нашёл бы и кому голову положить на тёплые колени.

Женщина коротко сухо всхлипнула, бросила ручку в жирную кляксу и выбежала из кабинета, неловко задевая худощавыми бёдрами за углы столов. Капитан проводил её жёстким взглядом и, поджав побелевшие губы, обратился к бумагам Владимира.

- 4 –

- Извини за лирику. Сейчас мы тебя оформим, и гуляй. Тем более что заслужил: и наград куча, и отметина на память есть, и клин вставил в задницу борову. Неужели ему так понравился твой рапорт, что он даже выскочил за тобой? Как-то не верится. Что-то не договариваешь, пехота.

Владимир улыбнулся. Капитан оказался проницательным и упорным человеком. То, что не удалось военкому выбить из Владимира нахрапом и угрозой, он пытается выведать под видом дружеского участия на правах фронтового братства, показного пренебрежения к грубому шефу и, вроде бы, простого любопытства. Тщеславие, подогреваемое молодым помощником и, особенно, непокорной женщиной, толкало капитана на соревнование, на естественное и опасное желание показать свою лучшую профессиональную подготовленность в сравнении с одноклеточным начальником. К тому же, разоблачение хитроумного лейтенанта ему тоже очень и очень могло пригодиться. Обожжённым лицом и нутром капитан чувствовал, что у него в мирной жизни два исхода: в спивающуюся озлобленную братию калек, кучкующихся по чайным, пивнушкам-забегаловкам и базарам, или – во власть. Он выбрал последний: карабкаться по служебным ступенькам, расталкивая и сталкивая мешающих гладкорожих, до тех пор, пока не утвердится на той, где не только не надо будет прятать и стыдиться фиолетово-коричневых рубцов, но и, наоборот, можно нарочно выпятить их в сторону гладкомордых, толпящихся ниже и боящихся хоть ненароком показать своё отвращение. А женщины – не чета этой вот, беленькой фифочке, что выскакивает в коридор всякий раз, как он на неё взглянет, будто он уже притиснул её в тёмном углу – будут целовать взасос в изуродованную щеку, да ещё и отталкивать друг друга за право быть первой. Не больно-то и нужна ему беленькая. Хочется только сломать её, доказать, что морда для мужика – не всё, пожалуй даже – самое малое.

Лейтенант, что сидел перед ним, был одним из многих, что уже прошли мимо с чистыми лицами, вызывая жгучую зависть и гложущую ненависть, которые капитан, как мог, сдерживал, но, всё же, пересилить до конца не мог. Капитан нутром чувствовал, что красавчик явно увиливает от фронта. Можно и понять его: вряд ли наберётся много желающих воевать и рисковать жизнью теперь, после эйфории великой и трудной победы в Европе. Можно понять, но прощать не хочется.

А Владимир, в свою очередь, в перерывах между короткими ответами «Нет» и «Не…» на анкету, которую заполнял капитан, думал, что тот своей открытой отчуждённостью от шефа играет с огнём. Уверовав в безнаказанность и незаменимость, он когда-нибудь переступит опасную грань, за которой вынужденное терпение военкома лопнет, и рапорт будет подписан. Младший лейтенант, что теперь в союзниках, обязательно перейдёт на сторону сильнейшего, чтобы не последовать за капитаном. Владимир вспомнил и свои рапорты об отправке на фронт, вспомнил, что они рождены были не столько чувством патриотизма, сколько желанием вырваться из опостылевших и задавивших служебных и житейских ограничений, вырваться из пут всё запрещающей дисциплины, ненавистной молодому организму. Он не очень сожалел об отказах, не очень бы и радовался при удовлетворении рапортов. Вероятно, капитан испытывает что-то похожее, усиленное, может быть, физическим уродством.

Как бы мимоходом, не отрываясь от бумаг, капитан решил подобраться к хитрецу с другого бока:

- Пусть будет по-твоему: подполковнику не понравился твой рапорт. Всё же этого мало, чтобы бежать за тобой. Чего-то он испугался. Как ты думаешь, чего?

Владимир ждал этого вопроса и снова ответил полуправдой:

- Не знаю. Не думаю, что он моей угрозы пожаловаться с отчаянья в контрразведку испугался.

Капитан от неожиданного нахальства явного симулянта непроизвольно выдохнул, будто выскочил из омута:

- Ха! И тут попал! Опять будешь утверждать, что ничего не знал?

- Чего не знал? – контрвопрос Владимира был искренним.

Капитан насторожённо и вместе с тем любовно оглядел Владимира, как будто разглядел в нём какие-то свои черты, и разъяснил:

- Боров-то к нам пришёл из НКВД – двух месяцев ещё не прошло. На повышение сюда вытурили его за какие-то грехи. Был там, по слухам, в отделе кадров не последней шишкой в чине майора, у нас – подполковник. Во как! Чтобы вернуться, старается выслужиться, нас опережая, а ещё больше – не проштрафиться. Тогда совсем хана! Полковником станет где-нибудь в охране. Вот и побоялся твоей жалобы.

Капитан до того невзлюбил своего начальника за его незаслуженную карьеру, за выгодную тыловую канцелярскую службу, пока другие воевали и теряли по пол-лица, за неприкрытую тупость, что в накатившей вдруг озлобленности на неудавшуюся жизнь не смог скрыть своей антипатии даже перед незнакомым лейтенантом, ловко вывернувшимся из тисков новой фронтовой судьбы. Он не замечал – а напрасно! – внимательного колючего взгляда из-под пушистых юношеских ресниц своего молодого помощника, впитывающего всё сказанное со всеми интонациями и выражениями изуродованного лица начальника, чтобы до времени, на всякий случай, глубоко затаить во взрослеющей памяти. Авось, когда-нибудь на верхней ступенечке засветится хотя бы небольшая свободная площадочка, и можно будет, опершись на затаённое, зацепиться за неё и взобраться на ту ступенечку, оставив самодовольного капитана внизу с носом. Младший лейтенант уже не удивлялся стремительным взлётам и падениям разных чинов и непроизвольно приспосабливался к ним сам.

- И у нас долго не продержится, - жёстко предрёк дальнейшую судьбу шефа капитан. – Уж больно нервничает. Так старается, что больше вредит. Хорошо бы только себе, а то и нам достаётся: выговора и замечания так и сыплются, - и, опомнившись, остывая от накипевших досады и обиды на всех, забыв о недавнем желании вывести лейтенанта на чистую воду, обратился к вовремя опустившему глаза помощнику:

- Ладно, замнём для ясности и быстренько оформим лейтенанта. Работы ещё невпроворот. И эта куда-то ушла.

Поглядел ещё раз внимательно на Владимира, сожалея, что растратил нервные клетки не на то, и пообещал то ли в качестве угрозы, то ли в качестве симпатии к нему:

- Тебя, лейтенант, не забуду. Если удастся выкарабкаться в действующую, то, так и быть, возьму с собой рядовым. Не раздумал ещё?

«А ведь ты не хочешь никуда уходить отсюда» - понял вдруг Владимир и легко ответил:

- Всегда готов.

- Ну, вот и славно, - подытожил капитан, скрашивая скрытой угрозой своё поражение.

Даже выйдя из здания военкомата, Владимир не до конца верил, что вывернулся, получил-таки злополучный военный билет, дающий право на мирную жизнь и в этой стране, и в этом городе. Предстояла ещё приписка в райвоенкомате, потом получение паспорта в райотделе милиции, как объяснил капитан, но это уже не волновало. Как не волновала и перепроверка армейских бумаг: теперь он, проскочив через поросячье сито, уверовал в их безупречность. Васильеву всё же быть и жить здесь.

За всеми регистрационными перипетиями он совсем забыл о Марлене, а вспомнив, забеспокоился. Куда же мог заслать того боров так, что простодушный парень враз превратился в неприступный сгусток энергии? Не грозит ли не по характеру серьёзное назначение Марлена усиленными проверками и разоблачением их расправы с капитаном в поезде?

- 5 –

Вторым серьёзным делом, запланированным Владимиром на день, была рекогносцировка в какой-нибудь из автофирм на предмет устройства водителем грузовика на дальние рейсы, что позволило бы в кратчайшие сроки, не привлекая излишнего внимания, отыскать всех четверых своих подопечных. Быстро осваиваясь, с приятной лёгкостью на душе от трудной удачи в военкомате, Владимир расспрашивал симпатичных ему встречных мужчин и в эйфории успеха даже обратился, в конце концов, к милицейскому старшине. Именно тот настоятельно посоветовал попытать счастья в центральной городской автобазе и подробно разъяснил, как до неё добраться, а напоследок дружелюбно козырнул, и Владимир, улыбаясь и мимолётно проникшись симпатией, ответил тем же.

Минут через 20 он стоял у распахнутых металлических ворот, перегороженных цепью, на ажурной арке которых были наварены крупные металлические буквы: «Центральная республиканская автобаза». Деревянный дощатый забор с колючей проволокой по верху окружал захламлённую территорию, где хаотически стояли потрёпанные грузовики разных марок, среди которых преобладали русские трёхтонки и американские студебеккеры с полукабинами, дорожные машины, трактора, прицепы и давно потерявшие пассажирский вид автобусы, у большинства из которых вместо некоторых стёкол была вставлена фанера. В конце автодвора виднелась не то свалка, не то открытый склад автозапчастей на колёсах в виде частично уже обобранных автомобилей, голых шасси, опрокинутых кабин и разбросанных дисков. Недалеко от входа стоял недавно построенный дощатый барак с крыльцом посередине и вывеской автобазы сбоку от открытых дверей. Несколько в отдалении виднелись другие деревянные сооружения побольше с распахнутыми настежь широкими и высокими воротами, очевидно, ремонтные мастерские, а ещё дальше – деревянные же склады без окон с дверьми, захлёстнутыми железными засовами с заржавленными висячими замками. Вид базы никак не соответствовал центральной, но вывеска отметала все сомнения. Штабеля кирпича, строительный лес, доски, кучи песка, глины, шлака, траншеи под фундамент внушали оптимизм и веру в то, что база всё-таки когда-нибудь будет соответствовать статусу. Она начала обустраиваться вместе с городом, обслуживая в первую очередь его, а потом уж и себя, и это оправдывало её сегодняшний убогий вид.

В деревянной будке-проходной вкусно хлюпал чаем из жестяной кружки бородатый дед в совершенно вылинявшей гимнастёрке с застёгнутым наглухо белыми костяными пуговицами воротом.

- Тебе чего, товарищ офицер?

Глядя на него, захотелось и чаю, и чего-нибудь посущественнее.

- Хочу на работу устроиться, куда обратиться?

Дед отставил кружку, вытер тыльной стороной ладони поочерёдно правый и левый усищи, свисающие по сторонам не по возрасту ярких красных губ, подошёл к окошку, настраиваясь на обстоятельный разговор.

- А кем ты хочешь проситься? Слесарем аль шофёром? Иль в контору метишь?

- Шофёром.

- Тогда лучшей тебе обратиться к главному механику нашему, прозванием Шендерович Альберт Осипыч. Из отдела кадров Филонов всё едино тебя к ему отфутболит: кто ему пондравится, того он и запишет.

- А где его найти?

- Где-то здеся, никуды не уезжал ишшо. Поспрошай у людей – найдёшь. А поначалу поглядь в конторе.

Владимир хотел войти на базу.

- Слышь-ка! – деду не хотелось так быстро кончать разговор. – А ты какой шофёр-то, третий аль второй?

Владимир не понял и смотрел недоумевающе.

- Ну, разряд-то у тебя какой? – пояснил дед.

- Первый класс.

- Ого! – восхищённо воскликнул хилый усатый страж республиканского имущества. – Непременно возьмёт. Шофёры нам нужны. – И тут же посоветовал: - Альберт тебя на автобус будет сватать, а ты не соглашайся: самая никудышная техника и работа по сменам: то утром, то вечером допоздна, да и заработок малый у их. Сам-то, небось, на эмку метишь?

- Да нет, - разуверил добровольного консультанта Владимир. – Хочу на грузовик, на дальние рейсы.

Дед хотел присвистнуть, не получилось, только прошипел коротко.

- Этого здесь всякий желает. И заработок, и приработок слева. Только не видеть тебе дальней машины как своих ушей. Туда Альберт своих блатных содит. А тебе сперва каку-никаку развалину мериканскую сунет, поставишь на колёса, тогда и ездить будешь, и то – здеся, по городу.

Деду нравился затеянный им профессиональный разговор, он никак не хотел отпускать будущего коллегу, даже несмотря на остывающий любимый чай.

- Ты не бери мериканского студика аль форда, с ярославской пятитонкой тож мороки не оберёсси, немца знающие люди не хвалят, бери лучшей наш ЗИСок – не промахнёшь. Он хотя и деревянный снаружи, но внутри – зверь и крепше всех, ремонта меньше просит, а ходок – нет равных, што рысак прёт. Умеешь на ём?

- Приходилось, - сказал и здесь полуправду Владимир, потому что за рулём ЗИСа он был всего несколько часов. Нет, ему нужен всё же студебеккер, его-то он выучил досконально.

- Ну, ладно, иди, а то отвлекаешь от службы. Ежели что надоть будет, скажешь – сделаем. Меня дедом Водяным кличут. Потому и чай люблю: он все хворости наружу вызволяет. Тебя-то как прозывают?

- Владимиром.

- Всё, Володька, давай топай, не отвлекай боле от дел, - и удовлетворённый разговором дед вернулся к недопитому чаю, а Владимир, наконец-то, вошёл на территорию базы.

Шендеровича он нашёл в его кабинете-закутке – грязноватой угловой комнатке без каких-либо украшений, если не считать небольшого литографического портрета Сталина в простой деревянной рамке на неровно выбеленной стене позади двухтумбового стола, грубо сделанного вручную из досок и фанеры, наверное, кем-то из здешних умельцев. Портрет не был украшением, он был обязательной частью интерьера производственных помещений, и, забываясь, Владимир удивлялся тому, что это не Гитлер.

За столом сидел массивный брюнет с жёсткой каской курчавых волос на голове, на открытой груди и шее и даже на обнажённых по локоть руках. Широко расставленные серые глаза под лохматыми бровями внимательно смотрели на вошедшего. Всё в его внешности выдавало представителя вечно гонимого народа.

- По какому вопросу?

- Хочу устроиться на работу.

- В отделе кадров был?

- Нет.

- Так иди.

Владимир повернулся на выход.

- Кто-нибудь послал ко мне? – спросил на всякий случай вслед недружелюбный начальник.

- Дед Водяной, - всерьёз и в шутку назвал рекомендателя Владимир. – Сказал, что только вы решаете, кого принять.

Шендерович принял шутку и оценил тонкую лесть, дёрнув одним уголком рта.

- Прав дед, я решаю. Так что ты хочешь? После демобилизации? Специальность есть?

Опять пошли вопросы и ответы как выстрелы, за кем-то останется последний?

- Шофёр.

- Классность?

- Первый.

- На фронте за выслугу получил или в армейской школе?

- Этой весной сдал экзамены в полковой школе.

Шендерович замолчал, что-то соображая или выдерживая посетителя.

- Могу принять на городской автобус.

Начало было по деду Водяному.

- Хотелось бы на грузовой поработать на междугородних рейсах, - сразу выдал своё желание Владимир.

Главмех внимательно посмотрел на нахала, пытаясь угадать подоплёку его притязаний на элитную работу, решил, что за душой и спиной у того ничего нет, кроме амбиций, взлелеянных неизвестно как и за что полученным 1-м классом, и отрывисто предложил другое, опять по деду Водяному:

- Ладно, грузовик, пожалуй, дам. Отремонтируешь с помощью слесарей, будешь ездить по городу и району, обслуживать стройки. Устраивает – пиши заявление, завизирую прямо сейчас, не устраивает – до свиданья, ничем не могу помочь.

Владимир, подготовленный всезнающим дедом к такому предложению и понявший, что сейчас вряд ли добьётся большего, решил не отказываться. Время ещё есть. Что-нибудь заставит передумать этого уверенного в себе, вероятно, всемогущего жида, а нет – так есть и другие базы, пускай поменьше и поплоше – хотя, куда уж хуже! – но тоже с дальними рейсами.

- Я подумаю. Пока мне ещё надо получить паспорт.

- Подумай.

Владимир снова повернулся к двери.

- Давно оттуда? – снова останавливающий прощупывающий вопрос в спину.

- Вчера приехал.

Владимир в четвёртый раз повернулся к двери и – снова вопрос:

- Для обустройства тебе, наверное, деньги нужны?

Владимир ждал, боясь оборвать протянутую Шендеровичем тонкую ниточку взаимопонимания.

- Если что надо сбыть ценное быстро и по хорошей цене без нервотрёпки на базаре, могу помочь. – Помолчал и объяснил свою неожиданную услужливость: Как работнику автобазы.

Так. Стало понятно, на чём они столкуются. Можно и свою нитку бросить, может, и получится общая сеть взаимовыгодных отношений.

- Да есть кое-какие безделушки женские, по случаю достались, вроде бы даже золотые.

Шендерович постучал растопыренными крепкими пальцами с почти квадратными ногтями по столу. Ему понравился осторожный ответ лейтенанта – с таким можно иметь дело. Немного поразмыслив, решил всё же не торопиться с доверием, приглядеться.

- Ладно. Получай паспорт, приходи, посмотрим, что у тебя есть и как лучше помочь.

Ещё помолчал и протянул, наконец, самую главную нить:

- К тому времени, может быть, и какой-нибудь дальний рейс появится, посмотрим. Пока.

- До свиданья, - попрощался Владимир и вышел, наконец, из кабинета.

- 6 –

Рекогносцировка оказалась неожиданно успешной, Владимир в этом не сомневался. Шендеровичу нужно золото, он почувствовал его запах и не сможет и не захочет упустить, а взамен отдаст один из своих, как непонятно определил дед Водяной, блатных дальних рейсов. Наверно, Владимир не первый демобилизованный, принятый на базу такой ценой. Капитанских ценностей хватит, чтобы крепко посадить еврея на крючок – все сразу он, естественно, не получит – а, насадив, вываживать на те рейсы, которые нужны. Всё получается, как говорят баламутные янки «о кей!». Надо только поскорее забрать клад из тайника в лесу у Сосновки, его всё равно надо когда-то забирать и реализовывать. Почему бы и не через напросившегося и очень нужного главмеха?

Да и деньги нужны, и чем больше, тем лучше, они никогда не помешают. Из осторожности американцы дали не очень много, обещали добавить уже здесь, по советскому адресу, но на дядю надейся, а сам не плошай, так, кажется, говорят русские сограждане. На приличную штатскую одежду, наверное, немало уйдёт, а ему так хочется сбросить, наконец-то, опостылевший мундир, будь он хоть свой, немецкий, хоть чужой – русский. Нужны деньги и на оплату жилья, и на продукты питания. Не хочется сидеть только на карточном пайке, да и Виктора подкормить надо. Хорошо бы разнообразить и бедный стол Ксении Аркадьевны, если она, конечно, позволит и если придётся на какое-то время остаться у неё. Вероятно, и Марина с дочкой не откажутся от подарков и хорошей еды, а он уже чувствует себя у них в долгу. Да мало ли на что понадобятся деньги. Он никогда не имел их вдосталь и теперь, когда они могут появиться, даже разволновался, теряясь в будущих тратах. Но всё же, это – так, второстепенное. Главное же – удастся установить доверительные деловые отношения – а они куда крепче и надёжнее дружеских - с непосредственным всемогущим начальником, и тем самым заполучить дальние рейсы прямиком к заждавшимся агентам. Нет, что ни говори, а на автобазе его ждала удача. Некстати вспомнилась свинячья морда военкома, с визгом брызжущая слюной и матом, даже мурашки по спине пробежали. Неужели после почти провала в военкомате и успеха на автобазе по синусоидальной закономерности судьбы его ждёт какая-то неприятность у Ольги Сергеевны, куда надо идти за Виктором? Не может быть. Без сомнения, там всё в порядке. Что может быть надёжнее генеральского дома и семьи? Забирать приёмного сына Владимир пока не собирался: неизвестно, удержится ли сам у Ксении Аркадьевны, но показаться нужно. Неудобно, подумают – сбагрил и забыл.

На выходе горячо поблагодарил деда Водяного за пригодившиеся советы и дал ему целых 100 рублей чаевых. Тот принял, поняв назначение денег буквально, обещал этот чай купить, заварить по собственному рецепту и напоить хорошего человека, когда тот придёт на работу.

- 7 –

От удачи и поднявшегося настроения очень захотелось есть или, хотя бы, промочить чем-нибудь тонизирующим горло, но ни одного ресторана или пивной не попадалось, будто их вообще в городе не было. Не выдержав, Владимир спросил, наконец, у молодой женщины с авоськой, в которой она несла картошку, лук, морковь и ещё что-то, завёрнутое в промасленную газету, где можно пообедать. Та остановилась, с облегчением опустив авоську у ног, улыбнулась молодому симпатичному офицеру.

- Пойдём, накормлю, - предложила просто.

Владимир, конечно, не воспринял её приглашения всерьёз – дома такое исключено – и потому ответил:

- С удовольствием.

- Отрабатывать будешь, - пригрозила кормилица.

Двоякий смысл простого ответа смутил: кто их знает, этих русских, особенно женщин, может, и не шутит, потому с ответом слегка замешкался:

- Согласен, но….

Женщина засмеялась удовлетворённо, добившись смущения парня, и, не дослушав, подняла сумку.

- Испугался? – Объяснила дорогу: - За угол зайди – через улицу будет столовая. Жалко, что не по пути, хоть бы помог. А кормить у меня есть кого.

Владимир, глядя на её согнутую спину и опущенную голову, не поверил. Может, догнать? И разом решить вызревающую проблему с жильём и Мариной? Но он даже и попытки не сделал, зная, что не сможет сразу, сегодня, уйти из дома Ксении Аркадьевны и обидеть её этим ещё больше, больнее, чем никчемной связью с Мариной. Чем чаще он сталкивался с русскими женщинами, тем больше они ему нравились: в них совсем не было отталкивающей деловитости и самомнения немецких женщин. Они были открыты, доброжелательны и доверчивы, в каждой из них, даже в самой молоденькой, больше ощущалась мать или сестра, чем временный партнёр, подруга или спутница жизни. Немецкая женщина требует поклонения, русская – доброты и любви. К первой немыслимо обратиться с горем или неудачей, сразу можно потерять уважение да и её в целом, ко второй – так и тянет поделиться печалью, сокровенным, повиниться или просто поплакаться. Так думал он, обуреваемый от успеха сентиментальностью и симпатией к другой половине славянского рода.

Столовую – так, очевидно, назывались здесь дешёвые рестораны – он нашёл больше по запаху, чем по вывеске, которая была совсем незаметной: название без всякой рекламы. Зато из открытых дверей, завешанных захватанными посередине серыми сатиновыми занавесями, несло таким букетом кислых запахов еды, что Владимир почувствовал их задолго до того, как прочитал вывеску.

Внутри прямоугольного низкого зала поражало обилие мух самых различных размеров и расцветок, особенно зелёных и блестящих. Они были повсюду и встретили Владимира нетерпеливым жужжанием, торопя к совместной трапезе. Не помогали и длинные клейкие полосы бумаги, прикрепленные к шпагату над столами и вдоль проходов. Мух на лентах было так много, что другим уже некуда было прилепиться, и они густо облепляли пыльные закрытые окна и обеденные столы, срываясь роями на свежие запахи. Два ряда деревянных столов были накрыты когда-то белыми, а теперь серыми в пищевых пятнах скатертями, неоднократно перевёрнутыми и кое-где порванными внизу и заляпанными там же грязными пальцами посетителей, использующих края скатертей в качестве салфеток.

Владимир нерешительно огляделся, отмахиваясь от мух, хотел уйти, но пересилил возникшую брезгливость, не надеясь, что где-то будет лучше, уговаривая себя, что надо привыкать, не умирать же с голоду, и сел за ближайший к выходу стол. Немногочисленные посетители сидели в душной глубине зала. Из дальнего угла, не торопясь, не подошла, а подплыла толстуха в лёгком платье с открытыми по локоть пухлыми руками и с коротко остриженными и мелко завитыми светлыми волосами под белой косынкой, повязанной со лба на затылок. В центре коротенького передничка, украшенного понизу узорчатыми кружевами, на выпуклом животе отчётливо красовалось тёмно-коричневое пятно какого-то соуса. Подобной ей не встретишь даже в портовой пивной. Она, не спрашивая, принесла и поставила на стол мелкую тарелку со щербинками по краям с тремя кусочками чёрного хлеба.

- Хлеба больше не дам. Борщ, суп картофельный, котлета, блины, салат. Что будете есть?

Устное убогое меню не оставляло времени на раздумья.

- Борщ, котлеты и чай, если можно.

- Водки сколько?

До Владимира не сразу дошла суть вопроса и настойчивого предложения. Он и не думал о водке. Тем более в такую духоту да ещё днём, но, видно, здесь так принято, надо привыкать к чужим обычаям, чтобы не выделяться.

- А пива нет?

- Нет. И не бывает. Так сколько? Я жду.

- Ну… рюмку.

- Какую рюмку? – возмутилась официантка. – У нас нет рюмок. Гражданин, не задерживайте.

- Ну… половину стакана.

- Так бы и сказали сразу: 100 граммов.

Стала понятна местная порционность русского зелья. Толстуха уплыла в открытую дверь кухни, из которой несло таким жаром и вонью перегорелого лука, что хорошо чувствовалось даже здесь, у выхода.

- Позвольте кусочек хлебца? – донеслось из-за плеча, и, не ожидая разрешения, к хлебу протянулась костлявая грязноватая ладонь с более-менее отмытыми кончиками пальцев, вытянувшаяся как телескопическая стрела крана из мятого короткого рукава хлопчатобумажного пиджака, потерявшего и цвет, и покрой, и вид, и даже пуговицы. – Не хватило доесть борщок.

У нахала лица не было: все детали мелкие и бесцветные, не на чем глазу зацепиться. Разве только за чёрную жёсткую недельную щетину. Прихватив хлеб двумя пальцами, он, не глядя на Владимира, ушёл к соседнему столу, где стояла тарелка с какой-то едой.

Пришла официантка, принесла заказ.

- 15 рублей 50 копеек, - назвала стоимость и осталась стоять.

Владимир не сразу сообразил, чего она хочет.

- Мне заплатить?

- Не даром же.

Он выложил деньги, получил сдачу, не решившись дать на чай, обеспокоенный тем, что деньги здесь почему-то берут сразу, а не после услуги, отдают в руки, а не оставляют при уходе на столе. Надо ко всему привыкать. Любой оказавшийся рядом контрразведчик давно бы уже вычислил его. Бытовое внедрение оказывалось самым трудным в задании.

Пододвинул и попробовал борщ. Кислятина! Вместо мяса – шматок жёлтого сала да ещё и со шкуркой, хорошо хоть без щетины. Отодвинул тарелку.

- Вам не нравится? Позвольте мне? – тот же сипловатый тенорок, и та же рука забрала борщ, окуная в него большой палец, и унесла к себе на стол. Таким же образом были унесены половина недоеденной котлеты, пересыщенной кислым хлебом, и часть водянистого бледно-голубого, плохо размятого, картофельного пюре. Чай, если так можно назвать кипяток бледно-коричневого цвета с горьковато-сладким привкусом сахарина, Владимир осилил с остатками хлеба сам. Повернулся к низко склонённой над едой худой спине незваного сотрапезника:

- Хотите водки?

Безликий подбирала не заставил себя упрашивать и тут же, не теряя времени на ответ, пересел за стол Владимира и ухватил тёплый стакан дрожащей рукой. Первое впечатление мелкости подтвердилось вблизи. В нём всё было мелко: черты лица, морщины, рот, губы, подбородок, скошенный к шее, нос, уши, руки, плечи, голова, всё тело, прятавшееся в изношенном до предела костюме. Из уголков углублённых, тоже маленьких, водянистых глаз стекали мелкие бисеринки слёз. Лицо, однако, в целом было правильным, как и все детали, и не запоминающимся. «Классическая физиономия для шпиона или фискала» - подумал Владимир, наблюдая, как тот быстро поднёс ко рту стакан и так же быстро влил содержимое, даже не забулькало, было удивительно, как не промазал в такое маленькое отверстие. Закрыв глаза от удовольствия, занюхал оставшейся корочкой хлеба, потом отломил кусочек и зажевал, показывая мелкие и редкие жёлтые зубы. «Как мышь» - заключил Владимир характеристику внешности мелкого типа, без спросу занявшего место напротив.

- Благодарю, пан офицер.

«Мышь» доела хлеб, тщательно собрала с грязной скатерти крошки в лапку и махом, как водку, всыпала их в маленький ротик. Заглотила и затихла, углубившись в желудочные ощущения. Потом, подняв и откинув назад голову и попытавшись выпятить скошенный подбородок вперёд, надменно взглянула на благодетеля и спросила:

- Вы, конечно, хотите знать, как я дошёл до жизни такой?

Не дождавшись подтверждения, продолжал:

- Да, дошёл! И представьте – это не составило труда, видно – судьба!

Обиженный судьбой взял в руки пустой стакан, глубоко вдохнул со дна и просительно взглянул на Владимира. Тот не выдержал, повернулся к толстушке, с подозрением наблюдавшей за ними, привычным жестом руки и двух щёлкнувших пальцев подозвал её, и та, как ни странно, незамедлительно подплыла.

- Принесите стакан, то есть, 200 грамм водки и котлету.

- Нет, - поправил безликий нахлебник, - не надо котлеты, лучше салат.

Официантка, не сказав ни слова, отчалила и, пока она не принесла допинг, они сидели молча. Когда же стакан был ополовинен и заеден красно-белым салатом из раскисших помидоров, подвяленной капусты и ещё чего-то, маленькие глазки дармоеда помутнели, перестали бегать и прятаться и осоловело уставились на пана офицера. Снова надменным выражением тусклого своего лица он попытался изобразить гонористую особу, снизошедшую до беседы с незнакомым молодым человеком и отнюдь не потому, что тот удостоил его местом за столом, напоил и накормил, а в назидание, но тут же обвял, сгорбился, сообразив, что гордиться нечем.

- Собственно, и рассказывать-то не о чем. Как накакал, так и смякал, говорят воспитанные дети, и они правы.

Смякавший ещё раз пригубил водки, почмокал, не закусывая, и продолжал:

- Позвольте, представлюсь: Воньковский Владислав Иосифович, - и он офицерским кивком склонил голову, любуясь собой. – Не смею просить ответного представления, да и не имеет значения кто вы.

Но, на всякий случай, всё же поинтересовался:

- Местный?

- Нет, проездом, - ответил Владимир, очень надеясь, что это правда.

Удовлетворённый ответом, непрошеный визави отхлебнул из стакана и, не таясь, будто на исповеди, рассказал о своей неудавшейся мерзостной жизни, очевидно, облегчая испоганенную душу и надеясь, что высвобожденный вонючий груз уедет со случайным слушателем. Рассказывая, он часто заглядывал снизу в глаза Владимиру, с удовлетворением замечая в них растущее отвращение. Мерзавцам, как никому, нужны частые исповеди, иначе они захлебнутся в собственной нечисти.

- 8 –

- По рождению я почти нацело поляк и горжусь этим. До войны окончил здесь педагогическое училище и начал преподавать беларусску мову, каковую терпеть не могу, считая извращением польского и русского языков, языков поэтов и музыкантов. Женился на местной довольно крупной девице с мягкими большими формами и полным отсутствием ума, и невзлюбил оную со второго дня совместной жизни.

- Зачем же женились?

- Это отдельная печальная история. Женили меня обманом, воспользовались тем, что для меня превыше всего законы чести. Проще сказать: обвинили в том, что эта дура забеременела от меня, хотя она так никого и не родила в течение двух последующих лет, а потом неизвестно как появились две девочки-погодки, которых я не мог считать своими по причине пустых двухлетних усилий в этом направлении с моей стороны. Я всегда жил замкнуто, не имел друзей, не заводил знакомств, был чужим в собственной семье. Всё моё свободное время отдавал Мицкевичу, он был для меня и другом, и любовницей, и путеводной звездой.

Владимир неосторожно поинтересовался:

- Кто он такой?

Лучше бы он оставался в неведении о единственной привязанности школьного учителя, ненавидевшего свою гуманную профессию. Того всего передёрнуло, он откинулся назад всем тщедушным корпусом, чуть не упав со стула, и целую минуту разглядывал Владимира укоризненным, просветлевшим на это время, взглядом.

- Вы не знаете, кто такой Мицкевич? – и тут же с неприкрытым сарказмом ответил сам себе: - Что я спрашиваю? Вы же русский юноша, у вас вся учёба – война.

Он расслабился, принял прежнюю сгорбленную позу, спросил, ядовито усмехнувшись:

- Пушкина-то вы, конечно, знаете?

Владимир ответил утвердительно:

- Да! – хотя всего-то и знал о нём, что это – известный русский писатель прошлого века.

- Так вот, Мицкевич – это польский Пушкин.

Своим коротким ответом-сравнением он уточнил сведения Владимира о Пушкине и пополнил их о польских поэтах.

- Извините, товарищ лейтенант, если я вас чем обидел, - почитатель Мицкевича, несколько склонив головёнку, заглянул в глаза Владимиру. – Знаю, что язык мой – враг мой, а не удержусь, что-нибудь и сорвётся обидное, когда интеллект восстаёт против… против… как бы это сказать о некотором неведении об общемировых культурных ценностях? Вы, правда, не в обиде на дерзкого поляка?

- Да нет, рассказывайте дальше, - успокоил его Владимир, хотя чувствовал, что тому и не надо никакого успокоения, а просто очень хотелось, чтобы подвернувшийся русский недотёпа проникся хоть немного высокой интеллектуальной значимостью рассказчика – приятно оказаться чем-то выше благополучного слушателя.

- Ещё раз прошу прощения. Да! Вы теперь, наверное, немножко лучше понимаете меня, - продолжал он иезуитски топить того, кто его накормил и напоил, в элементарной необразованности, - понимаете, как тяжело мне жилось, как одинок я был. Так и жил в отгороженном шляхетском мирке прошлого века, стараясь как можно реже и безболезненно соприкасаться с обыденщиной в виде жены-дуры, нелюбимых дочек, завистливых и безграмотных сослуживцев-учителей и всего того быдла, что заполняло улицы, казённые и общественные учреждения. Жил, не признаваясь себе, что голубая кровь моя подпорчена бабушкой по отцу, чистокровной еврейкой, и что кормлюсь я со стола и за счёт быдла, но оставался выше этого, низменного. Во мне постоянно жил Мицкевич, и я ждал голубую пани.

Порченый шляхтич глубоко вздохнул, допил водку, поковырял вилкой в салате и продолжал исповедь, а Владимир сидел перед ним, слушал в пол-уха и думал: «Зачем мне этот бред дегенеративного спесивого интеллигента да ещё почти жида», но не уходил.

- И дождался, - рассказывал дальше полу-поляк на четверть жид. – Но не пани, а бошей.

Человечек схватил несколько вилок салата, готовясь к изложению нового поворота несчастной и несправедливой, по его мнению, судьбы.

- Когда началась война, я просто-напросто не успел никуда убежать, да, признаться, не особенно и старался, несмотря на блажные вопли семьи. Я никогда не умел что-либо делать, любил только думать, а ещё больше – мечтать и ждать, когда мечты сбудутся. Что делать, если не приспособлен к резким движениям? Моя комплекция, вы сами видите, не позволяет больших трат энергии, а тут вдруг встал вопрос, целая проблема: как прокормиться самому и накормить семью. Школа, кое-как просуществовав полгода, закрылась – и дети перестали ходить, и учителям не платили. Дома слёзы и ссоры. Но что я мог сделать? Разозлившись, моя голодная толстуха тайно понесла на базар моё бесценное собрание Мицкевича. Сколько я потратил на него сил, средств, унижений, страха, даже на коленях умолял отдать, и всё – прахом! Мицкевича – на базар! Вы можете себе представить интеллектуальный уровень этой женщины, думающей животом? Она ушла утром, когда меня не было. Вернувшись примерно через 2 часа, я сразу же обнаружил пропажу, узнал у девочек о гнусном умысле и бросился следом. Но поздно! Дура уже возвращалась в слезах: на базаре книги отнял патрульный офицер и приказал выбросить на помойку. Я, не дослушав её злобных причитаний и угроз, побежал на базар и опять опоздал: книги по одной-две подобрали торговки, ободрали обложки и использовали бесценные листы на кульки и завёртки. Сколько я ни требовал и ни просил, чтобы отдали хотя бы такие, они только смеялись и грозились позвать того офицера. Всё! Пропал мой Мицкевич, а с ним рухнул и мой замкнутый великопаньский мирок, - потерявший жизненную опору скрытый пан тяжело вздохнул. – Но надо было как-то жить. Сжавшись, пошёл наниматься к немцам, но всюду, где я только-только успевал выразить свою скромную просьбу, меня грубо обрывали вопросом: «Юдэ?» и, несмотря на мои уверения, что поляк, брезгливо отворачивались, пока я не забрёл, совсем отчаявшись, в местное отделение гестапо, не подозревая, что попал в филиал преисподней.

Непризнанный поляк, размякший от жалости к себе и от выпитой водки, вытер глаза, в которых, впрочем, слёз не было, а мутнела постоянная влага, скапливающаяся, вероятно, от переизбытка алкоголя.

- Тогда для меня было всё равно: что фирма по заготовке мяса, что гестапо. Газет я не читал, радио не было, а у Мицкевича про это заведение ничего не сказано! – он нервно дёрнул головёнкой, болезненно скривив мокрый ротик. – Но лучше бы я читал газеты, чем Мицкевича! Мне дали не работу, а приказали выискивать евреев и сообщать адреса. Про тех, что жили в городе, немцы узнавали по домовым книгам, но ещё больше их набежало с западных окраин, пытаясь уйти от войны. Не удалось, и они осели в городе, где легче затеряться, затаиться, пережить трудное время, которое, все верили, кончится, как только немцы победят. Они и не подозревали, что всем им уготована судьба быть сожжёнными или забитыми. Я пытался отказаться, но меня тоже побили и вышвырнули вон, пообещав платить за каждый адрес. Что было делать? Я смирился, семья была довольна, но душу постоянно сжимал паук стыда, отчаянья и страха. Скоро меня узнали и разоблачили, стали ненавидеть и бояться. Но я ещё больше боялся, боялся и немцев, и евреев, и редких собак, и подпольщиков, и темноты, и жены, - всего боялся. Можно ли так жить?

Сотрудник гестапо вздохнул, почти всхлипнул, и продолжал:

- Через год евреев почти не осталось, не стало и заработка, семья снова стала возмущаться, и я позволил себе попросить другую работу, ссылаясь на недомогание жены и детей, и меня за ненадобностью передали в городскую управу. Пан офицер, не могли бы вы заказать ещё полстаканчика?

Владимир, сжавшись от омерзения, не откликнулся на просьбу.

- Извините. Может быть, потом? – безуспешно пытался найти сочувствие бывший союзник. – В управе я ожил. Там хватало уголовников и мародёров, но не было грамотных и честных людей, поэтому меня сразу назначили старшим делопроизводителем. Тем более, что я пришёл из гестапо, и все знали, что обязан был сообщать туда о настроениях в управе. Меня не только боялись, но и старались угодить. А кончилось тем, что приучили пить самогон.

Бывший полицейский писарь облизал тонкие губы, прихватил пару ломтиков помидоров, осторожно отправил их в свой маленький ротик, сморщился – кислятина! – посмотрел на стакан, потом на Владимира и, так и не дождавшись взаимопонимания, коротко вздохнул, потеряв интерес к исповеди, и поспешил закончить.

- После освобождения в школу меня не пустили, как пособника оккупантам. На том же основании жена, ради которой я и терпел оккупационные мытарства, вышвырнула из своей жизни, а заодно и из моего собственного дома, позволив из милости занять холодную кладовку.

- Вас не арестовали? – удивился Владимир.

- За что? - не менее удивился сидевший напротив страдалец. – Я никого не убил, не ограбил. Разве можно человека, действовавшего вопреки своей воле и убеждениям, под страхом смерти, наказать больше, чем он сам себя наказывал, ежедневно умирая от страха и людской ненависти? – он был искренен. – Вам этого не понять. Я вижу, вы – не интеллигент, у вас грубые чувства и жёсткие ограниченные мысли, вам вообще, наверное, неведом страх, чувство самое сильное для интеллигентного человека. Конечно, меня вызывали в органы, допрашивали и отпустили. Отпустили, поняв, за моё искреннее раскаяние, - на миг прервавшись, добавил главное, - ну, и за информацию о настоящих пособниках фашистам, о которых узнал, будучи писарем в управе.

Владимир насторожился. Никогда никакая контрразведка не поймёт и не простит предателя, это их работа, за это им платят. Не отпустить, а выпустить могут на время, например, как подсадную утку или осведомителя. Несомненно, что именно поэтому этот интеллигент с утончённым чувством страха на свободе. Он продолжает работать так же, как работал, но теперь не на гестапо, а на КГБ, выискивая и выдавая всех, кто служил с ним у немцев. Как только иссякнет, ему придёт справедливый конец. Хотелось бы, чтобы это случилось скорее. Неожиданно даже для себя Владимир задал вопрос:

- На Сироткина ты донёс? Знаешь такого?

Опущенная было маленькая головка дёрнулась, на мгновенье задавшего неприятный вопрос пронзил колючий насторожённый взгляд, но тут же маленькие зрачки опять заплыли пьяной мутью, а Владимир услышал то, что ждал:

- Он тоже отказал мне в работе, да ещё и нагло посоветовал не исключать возможности возвращения русских. Сам же хорошо был устроен у немцев, а жена крутила роман с итальяшкой. А вы что? Знаете его? Знакомый или родственник?

Дальнейший разговор становился опасным. Владимир встал. Стало ясно, зачем состоялась эта встреча и зачем он кормил, поил и так долго слушал эту человеческую мразь. Так захотелось стукнуть эту гниду по маленькому темечку с поредевшими грязными волосами, чтобы головёнка стукнулась о столешницу, зубы клацнули и посыпались, а из носика потекла бы кровь, если она ещё сохранилась в наспиртованном теле, аж руки задеревенели и напряглись.

- 9 –

Выйдя на улицу, Владимир глубоко вздохнул, освобождая душу от загнивающего мерзкого духа прирождённого предателя. Подумал мимолётно, что, может быть, и его ждёт такая же судьба, поёжился, не веря в это, и быстро пошёл на Октябрьскую к дому Шатровых, опять расспросив дорогу у прохожих.

Не доходя до дома, из предосторожности перешёл на другую сторону неширокой улицы, чтобы можно было рассмотреть дом со стороны в целом, увидеть вход, наличие охраны, вообще всё, что может представлять потенциальную опасность. Бояться, конечно, нечего, но осторожность от нелегального проникновения на враждебную территорию пока не отпускала и даже возросла после встречи на вокзале с пленным сослуживцем и после истории в военкомате. И ещё долго, наверно, будет определять его вынужденную жизнь здесь.

Во всяком случае, сейчас она оказалась не лишней. У большого оштукатуренного и побелённого дома Шатровых под привычной для глаз черепичной крышей и с непривычными голубыми дверцами на окнах стояли два ЗИСа с открытыми бортами, загруженные разнообразной и не новой мебелью. Зеркальные шкафы отбрасывали солнечные зайчики на закрытые тёмные окна, за которыми ничего не было видно. Мебель сгружали четверо солдат и заносили в дом, ругаясь, когда она задевала за косяки узкой металлической калитки и распахнутых, крашеных, как и окна, в голубое, дверей. «Что это, генерал Шатров захотел обновить обстановку?»

Впереди Владимир увидел сидящих на низкой скамеечке у штакетника палисадника двух старушек с печёными от старости и невзгод лицами, одетых не по погоде во всё тёмное, в плотных тёмных платках и в почти развалившихся, походивших по Европе, высоких шнурованных американских ботинках на толстой сношенной подошве. Старушки о чём-то дребезжаще переговаривались, заинтересованно наблюдая за усилиями замученных солдат.

- Здравствуйте, - подошёл Владимир.

- Дзень добры, хлопец, - ответили они наперебой, радуясь нежданному собеседнику, а та, что ближе, спросила: - Нявесту шукаешь? Бяри любую, - и обе посмотрели на него лукаво, ожидая, как он вывернется.

- Не могу, - ответил Владимир со вздохом.

- Чё так?

- Обе нравитесь.

Старушки, довольные, засмеялись, мелко трясясь и манерно прикрывая безгубые и беззубые рты ладошками. Самое время узнать обстановку.

- За женихами наблюдаете, девчата? Ещё не набежали?

- Не. Ты перши. Тобе льгота, - снова охотно вступила в разговор ближняя. – Да и куды им. Они вже зачухались таскать меблю новому енералу.

В груди Владимира похолодело.

- Как – новому? А старый где? – непроизвольно вырвалось у него, и, чтобы скрыть тревожную заинтересованность, он спросил: - Наверное, жалеете его?

- А як жа ж, - подтвердила всё та же словоохотливая бабуля. – Шатров Николай Иваныч – вельми добры енерал. С нами завсегды гутарил, як ты. Жонка у его – Ольга Сергеевна – уж така красуля, уж така добра, альбо и не енеральша зусим. – Хорошая знакомая генерала Шатрова всплеснула руками и жалостливо воскликнула: - Надо ж! Тольки учора возвернулась с дитём, а ночью – бац! – и уехали. – И тут же объяснила несведущему лейтенанту: - У их, у енералов, усё скора робится. Прикажуць, узяли торбы у руки и – в пуць. Ён хуч и енерал, а добра своего не мае, усё казённое, раз-два – и готов! И мебля, что стрымаюць для нового – тож казённая.

Владимир немного опомнился от неожиданного удара судьбы, всё же выписывающей синусоиду.

- Куда ж они так вдруг, ни с того, ни с сего уехали?

- Як – куды? – укоризненно посмотрела на несообразительного военного бабуля. – Война жа. Японцы на нас напали, вось Николай Иваныча и послали заборонить наши кордоны. Ён енерал боевой, аж до Берлина немца гнал, знае, як воеваць надоть, дабы хутчей победу дабыць. А сямью узял таму, што фронт далёка, пущай рядом не будуць, усё пакойней. Може, и наведаться к им кагда-никагда случится.

- С семьёй, значит, уехал? – решил всё же уточнить Владимир.

- Бачить не бачили, а уж так. Вось, сябровка моя слыхала, як ночью машина гукала, дитё плакало. И Зинку, што прибирает у Шатровых, утром в покои не пустили, часовой стоял, говорил, што никого няма у хате, уехали.

Про войну с японцами Владимир опять забыл, будь она неладна, несмотря на то, что далёкая война уже трижды вмешивалась в его неустоявшуюся здесь жизнь. Что ж, очевидно, бабуля права, объясняя войной поспешный ночной отъезд генерала Шатрова, правы дряхлые аналитики и в том, что дальняя и долгая командировка вынудила его взять с собой семью и, вынужденно - Витю.

- Так вы говорите – никто не остался? – ещё раз напрямую переспросил Владимир. – Может быть, кто из родственников или знакомых?

- Не, - убеждённо уверила всё та же разговорчивая бабуля под согласным кивком головы молчаливой подруги. – Зинка не омманет. Мы с ранку сидим – нихто не выходил.

Может, и к лучшему, что Виктора увезли. Если после войны – она, вероятнее всего, не будет долгой – Шатровы не вернутся сюда, он их найдёт, где бы они ни были: генералов не так уж много, тем более, таких как Шатров. Возвращаться на родину они с Виктором обязательно должны вместе. А пока без него Владимиру будет вольнее и спокойнее в дальних поездках, когда не надо заботиться, с кем его оставить, и думать, как он там один. Да и безопаснее для сына: кто знает, какие неожиданности могут случиться при встречах с агентами? Сдадут ли они себя безропотно новым хозяевам или попытаются отделаться от неизвестно откуда взявшегося связника? Пусть лучше Витя поживёт в обеспеченной и защищённой генеральской семье под надёжным и квалифицированным присмотром Ольги Сергеевны, которая хоть сколько-то заменит мальчику мать. Можно надеяться, что при генеральских возможностях он не будет им в тягость. Может быть, даже наоборот: дети подружатся, и всем будет лучше. Есть, конечно, опасность, что Витя расскажет о себе, о матери и о Владимире всё, что знает и что не соответствует тому, что рассказал Владимир Шатровой в поезде. Придётся для встречи придумать какое-нибудь оправдание. Лишь бы мальчик понравился Шатровым. Не хочется верить, что, узнав правду, Ольга Сергеевна пожелает избавиться от него. На неё это не похоже. А вот Владимиру придётся краснеть. Но это когда ещё будет. Что-нибудь придумается. Лишь бы сделать своё проклятое дело, освободиться от американских пут, а там он готов и сгореть от стыда. Он легко смирился с потерей названого сына и даже в душе был не то, чтобы рад, но умиротворён, принял потерю с облегчением, оправдывая неприятное чувство тем, что расставание – временное, а всё потому, что не было у него главного для тревоги – отцовских чувств.

- Милок, а ты чё хотел-то? – перебила его сумбурные мысли старушка.

- А? Я? – не сразу нашёлся с ответом Владимир. – Да насчёт жилья хотел узнать.

- И-и, родимый! Здеся не шукай, нет. Да и не зарегистрируют тебя рядом с енералом, просились уж.

- Что ж, пойду искать дальше. До свидания, бабушки.

- Прощевай, касатик.

«Так, синусоида судьбы сработала» - подвёл итог Владимир. - «Выходит, не прогонит меня Ксения Аркадьевна».

- 10 –

Он зря уповал на цикличность судьбы – минимум синусоиды затянулся.

Ещё издали Владимир увидел стоящих у раскрытой калитки дома Ксении Аркадьевны Марину с дочерью и рядом с ними чемоданы, сумки и свой вещмешок, а в дом и из дома деловито сновали плотный коротыш в майке, худая женщина и дети, сосчитать которых было невозможно, и все они что-то втаскивали и вытаскивали, не обращая никакого внимания на Марину. Владимир, забеспокоившись, прибавил шагу, а, приблизившись, почти прокричал:

- Что случилось?

Смуглое от природы лицо Марины было совсем тёмным, губы посерели и слегка запеклись, расширенные глаза застыли в тревоге. Она почти прохрипела, преодолевая спазмы задеревеневшего горла:

- Старуху взяли.

Владимир не понял:

- Как взяли?

- Приехали на двух легковушках, все в чёрных плащах, и увезли, в чём была.

- Значит, вернётся, - попытался логично обмануть себя и её Владимир.

- Нет.

- Почему?

Марина говорила монотонно, обречённо, без всяких эмоций в голосе и лице, видно, очень испугалась.

- Потому что оттуда не возвращаются. Потому что дом сразу же занял какой-то плотный тип в полувоенной форме с бабой и детьми. Потому что вселяла их рыжая завитая стерва из жилищной конторы, а она-то уж не сомневается, что дом свободен. Мне она велела быстренько собрать вещички и выметаться. Я просила оставить их, пока не найду другого угла, но где там! Плотный гад сам стал выносить мои вещи в охапке, я уж тут их запихивала по чемоданам. Жду тебя. Что будем делать?

Владимир совсем не собирался что-то делать напару. Он очень хотел, чтобы их неожиданная, совсем не по его инициативе, связь оборвалась именно сейчас, когда появилась необходимость и возможность мирно разойтись. Марина же думала иначе. Она видела в нём нужную ей опору и не хотела её терять. Владимир не мог отказать женщине, оказавшейся в затруднительном положении да ещё с ребёнком, да ещё после недавней близости с ней. Ладно, он поможет ей с вещами, пока она не найдёт себе новое жильё, тогда они и расстанутся.

Он обратил внимание на свой туго набитый мешок.

- Что там? Твоё?

Марина с приходом опоры быстро оживала.

- Как бы не так! Что попало, то и пихала, что понравилось, то и хватала, - и, чтобы замять неприятную тему, обрадовала: - Кстати, тебе привет.

«Марлен с Зосей приходили» - подумал Владимир. - «Почему же не задержались?»

- От хромого или от Зоси?

- Не угадал, - оттягивала свой ответ о чужих вещах Марина.

- От кого же тогда? – удивился Владимир.

- От одного из чёрных.

- От кого?!

Довольная произведённым эффектом и тем, что вопрос о вещах отошёл на второй план, Марина заулыбалась. Она уже, в отличие от Владимира, включилась в новую жизнь, знала, что надо делать и потому позволила себе отвлечься.

- От того. Один из них увидел твой мешок. Рылись они в доме везде, искали что-то, забрали бумаги всякие, письма, ценные вещи. Так вот, увидел твой мешок, спрашивает с паршивой улыбкой на спитой роже, рубильник чуть не светится, - лейтенанта? – и называет точь-в-точь твои приметы. А потом говорит: передай привет, жалко, что не встретились. Знаешь его?

Как не знать ворюгу, узнавшего потрошённый им мешок. Ясно теперь, кто взял Ксению Аркадьевну. Очевидно, решили обрубить уши у своей ослиной операции с уничтоженным разведчиком.

- Встречались. Мешок-то освобождай, мне чужого не надо. Не стыдно? – вернулся он к неприятной для Марины теме.

- Куда же я освобожу? Всё забито, - спокойно ответила та. – А насчёт стыда – не твоя забота. Не я первая начала. Плотный с рыжей в драку рвали, что получше, дети и те в свою кучу волокли. А я что, рыжая, что ли?

Владимир не понял различия с разными рыжими, решил, что не ему чистить моральное нутро красивой и ухватистой женщины, пусть живёт как ей удобно, пусть хоть все здешние так живут, только бы не мешали ему в деле. Марина же, отстояв своё сомнительное право на чужие вещи, успокоилась и взяла инициативу в свои руки.

- Тут недалеко, через две улицы, тётка одна сдаёт комнату. Я там была раньше, мне не понравилось – грязно, дорого и муж, по-моему, алкаш. Сейчас не до выбора, пойдём? Может, потом что подвернётся лучше. Возьми чемоданы, а?

Он опять постеснялся оставить её с вещами и дочкой, не решился свой мешок опорожнить прямо на тротуар, и вообще: таскать чужие чемоданы в этой стране стало его хобби. А потому, не возражая, закинул мешок со своим и наворованным барахлом на плечо, прихватил оба чемодана, подождал, пока соберутся со своими сумками женщины, и пошёл следом за ними.

До нужного дома дошли со многими передышками. Туго набитый мешок сползал, тяжёлые чемоданы оттягивали руки, Жанна капризничала, просилась на руки, Марина нервничала, роняла свои сумки, отчитывала дочь, - в общем, настроение у всех было раздражённым и агрессивным. На громкий стук в ворота вышла ширококостная плоскогрудая баба, завёрнутая с ног до головы в полотняные одежды и обутая в шерстяные носки и рваные галоши. Где-то в глубине дома сквозь оставленную приоткрытой дверь слышалось рваное пение-вскрики, очевидно, пьяного мужчины. У хозяйки, как и у потенциальных постояльцев, тоже не было настроения.

- Ты ж была у меня, чего ж не осталась? – проворчала она недружелюбно.

Марина смиренно ответила, снова и снова удивляя Владимира способностью к мимикрии по обстоятельствам:

- Дорого показалось, думала, дешевле найду.

- Чего ж не нашла? Ищи дальше, а ко мне и без тебя придут, желающих хватает. – Хозяйка сердито фыркнула: - Дорого ей! Мне дороже чужих пускать. Да ещё с дитём. – Повернулась к Владимиру, смерила злым взглядом с головы до пят: - А это кто? Ране ты была одна. Если не расписаны, не пущу – плати за вас штраф!

- Нет, нет, - поспешил успокоить её Владимир, - они без меня.

- Девчонку жалко, - начала смягчаться баба, взглядывая на сморённую заплаканную Жанну, - а то бы не пустила. Так и быть, идём.

Следом за ней они вошли в большой бревенчатый дом с дощатой крышей, попав сначала в тёмную прихожую с заплатанными холщовыми половиками и открытой дверью в кухню с большой крытой печью, широким столом и длинными лавками вдоль него. В дальнем торце стола сидел, подперев голову жилистыми тёмными руками, мужик, давно не встречавшийся с ножницами и бритвой, перед ним стояла алюминиевая солдатская кружка и такая же миска с капустой и помидорами. Бедный натюрморт дополняла большая бутыль с мутной жидкостью.

- Зарплату получил на стройке, еле отобрала, празднует. Пущай, дома можно, - прокомментировала одинокое застолье хозяйка.

Миновав его, прошли в дальнюю комнату с двумя окнами, выходящими в уничтоженный сад с небрежно спиленными, порубленными и поломанными деревьями. В побелённой и довольно светлой комнате стояли широкая деревянная кровать, стол, шкаф, этажерка и стулья, - всё самодельное, тяжёлое, добротное и голое.

- Вот здесь жить будешь. Как договаривались – 200 с тебя. Отдавай заранее и исправно, в долг держать не буду.

Помилованная квартирантка присела на один из стульев, спросила:

- Как вас зовут?

Хозяйка тоже присела на край стула, как будто уже в чужой квартире, видно было, что она давно и надолго устала.

- Мария я, будешь звать тётей Машей, в дочки ты мне годишься по возрасту.

- Тёть Маш, - в голосе Марины заворковали виновато-просительные нотки, - а как же Володя? – и больше надеясь на корыстность, чем на сердоболие ожесточившейся в житейских невзгодах Марии, выложила весомый аргумент: - Он шофёром работает.

Женщины некоторое время понимающе смотрели друг другу в глаза, мысленно заключая сделку, ставкой которой был присутствующий и ничего не подозревающий мужчина. Оценив плюсы пребывания в доме шофёра с машиной и минусы вселения незарегистрированной пары, хозяйка решила всё же уменьшить последние и предложила свой вариант окончательной сделки:

- Пусть платит 100, я ему поставлю кровать в зале.

- Спасибо, тётя Маша, - из уст Марины сочился мёд.

Обе женщины остались довольны собой, обе знали, о чём не было сказано вслух, обе заимели общую тайну, которая так греет и объединяет женские души.

- Ладно, располагайтесь, я пойду, дел много, - и хозяйка, ещё раз переглянувшись с Мариной и ни разу не взглянув на Владимира, заранее определив его зависимое положение в доме, ушла.

Новосёлы молчали. Наконец, Марина, предупреждая его недовольство, пошла в атаку:

- Ты что дуешься? Я не навязываюсь, просто хотела сделать тебе лучше.

Помолчала, чтобы он осознал бескорыстный порыв её души.

- Подумай, куда ты пойдёшь? Где будешь искать?

Мотаться по враждебному городу и униженно выпрашивать пристанище действительно не хотелось. За день он так устал морально, что и физических сил ни на что не осталось. Хотелось только покоя и тишины.

- Поживи с нами, а не понравится – уйдёшь, - вливался в уши умиротворяющий яд во всех смыслах земной женщины с приземлёнными страстями.

«Если останусь, всё повторится, как с Эммой» - подумал Владимир, уже соглашаясь.

- Ты же слышал: хозяйка тебе отдельное место даёт, мы с Жанной мешать не будем, - в голосе Марины послышались, как последний довод, неизбежные слёзы.

Да, да, так он и сделает: пока останется, но со временем обязательно найдёт другое жильё и подальше от этого. Здесь ему оставаться надолго не хочется и нельзя, нельзя ничем ограничивать свободу действий в деле, для которого он здесь.

- Я и не думал никуда уходить, - сказал он Марине, взял её руки, поцеловал благодарно и увидел слёзы на её глазах, не догадываясь, что это не слёзы благодарности и примирения, а слёзы победы.

- Пойду, схожу в милицию, паспорт поскорее хочется получить, а вы устраивайтесь, хорошо? – предложил Владимир, надеясь временной разлукой разрядить загустевшую лицемерную обстановку и выработать по дороге хоть какой-нибудь разумный план жизни в новых обстоятельствах.

- И то верно, - тут же согласилась Марина. – Знаешь, возьми пару бутылок, надо же отметить новоселье с хозяевами, а то неудобно. Вот сумка.

Владимир вышел в прихожую. На кухне около праздничной бутыли теперь сидели оба: и хозяин, и хозяйка. Владимир вызвал её, расспросил о милиции и райвоенкомате, отдал 100 рублей и, не услышав благодарности, вышел на улицу.

- 11 –

Смеркалось. Небо, затянутое тучами, безликие убогие дома, пыльная земля, редкие деревья, трава, - всё было окрашено в однотонный серый цвет. Во влажном воздухе с болотными тинистыми испарениями дышалось тяжело, всё тело покрылось липкой плёнкой, а шея в воротничке гимнастёрки скользила как в смазке. Тёмные листья деревьев обречённо застыли в ожидании скорого дождя. Совершенно не думалось. Да и о чём? Его план внедрения в русскую жизнь трещал по всем основным направлениям: быт, легализация, работа. Первой рухнула ставка на Марлена с его квартирой – нет ни того, ни другого. Самая начальная попытка легализации чуть не закончилась провалом в военкомате, и неизвестно ещё, не будет ли продолжения. Похоже, новоиспечённый полковник не из тех, кто смирится с вынужденной обидной уступкой, к тому же человеку, гораздо ниже его стоящему на иерархической лестнице, обязательно будет стремиться столкнуть даже с нижней ступеньки. Нужная работа – под вопросом. Чтобы её получить, надо ещё добыть из тайника утаённые драгоценности капитана. Правда, в тайник всё равно пришлось бы наведаться и за деньгами, и за любимым тёзкой – «вальтером», он – как продолжение рук, с ним здесь будет спокойнее. Что ещё? С первого дня, с первого часа он непроизвольно, но инертно начал и продолжает усложнять личную жизнь, которая должна быть не более, как спартанской, не мешать, а помогать делу. Вместо того, чтобы действовать самостоятельно, он безвольно отдался в руки недавних врагов,  каждый раз подчиняясь случаю и каждый раз проигрывая. Так уже случилось с Марленом, Шатровой, Зосей, теперь – с Мариной. Хватит. Он слишком размяк от избытка не испытанных до сих пор участливых человеческих отношений и расслабляющего сентиментального слюнтяйства. Здесь он – один, все остальные – враги, а кругом – опасности. Он должен выстраивать обстоятельства и использовать их, а не следовать за ними. Он теряет самодисциплину и самоконтроль. Именно этого чувства не хватает русским, и именно поэтому не мог понять их поступки даже экспансивный Герман. Неужели и во Владимире побеждает русский дух авантюризма?

Невесело размышляя о своих промахах, Владимир чуть не забыл о поручении. Хорошо, что напомнила сумка, свободно болтавшаяся в руке. А вспомнив, не сразу нашёл, что нужно: пока шёл в милицию и в военкомат, не обращал внимания, а возвращаясь, не видел ни одной подходящей вывески. Попались два закрытых хлебных магазина – похоже, с хлебом в городе туго – и ни одного продовольственного не было видно. Наконец, почти у самого дома он наткнулся на слабо освещённый магазин-лавку в деревянном доме под скромной вывеской «Продукты» и без какой-либо рекламы в запылённых окнах с большими железными ставнями. В опрятном небольшом зале вдоль длинной стены за длинным же прилавком до потолка высились простые деревянные стеллажи, редко заставленные сгруппированными большими и маленькими бутылками с водкой и вином, горками банок с рыбными консервами с английскими названиями, короткими рядами больших жёлтых банок американской тушёнки и развёрнутыми блоками папирос. На прилавке в оцинкованном тазу тухли коричневые крупные селёдки, в небольшом ящике на промасленной бумаге и бумагой же прикрытый стоял почти целый ровный брусок сизо-белого маргарина, рядом в таком же ящике – початый пласт фиолетового мармелада, а на небольшом деревянном подносе лежал ком слипшихся белых карамелей-подушечек. Всё. Негусто. Где-нибудь, наверное, выбор больше и лучше, но искать не хотелось, поручение он выполнит и здесь.

- Молодой человек, - встретила его продавщица, - берите, что надо, я закрываю.

Как ни странно, она совсем не была заинтересована в покупателе и не старалась быть вежливой.

Владимир взял две бутылки водки, две банки тушёнки, хотел, но не решился взять рыбные консервы неизвестного происхождения и срока годности, попросил мармелада, но у продавщицы не оказалось завёрточной бумаги. Тогда он достал нечаянно захваченную испорченную анкету и попросил немного карамели, с брезгливостью наблюдая, как продавщица режет сладкий ком большим ножом, шлёпает ломоть на анкету, заворачивает в неё и ещё уминает, совсем не заботясь о том, как его потом отделять от бумаги.

Вернувшись, он застал идиллическую картину дружного приготовления новосёльного стола женщинами, которых никак нельзя было назвать совместимыми ни по возрасту, ни по характеру. Владимир не сомневался, что в том заслуга молодой, умеющей инстинктивно найти нужный подход в нужный момент к нужным людям. Вот бы ему эту способность, насколько бы легче прошла адаптация к здешним условиям и без всяких угрызений совести.

Он отдал сиюминутным подругам сумку и получил в щёку смачный поцелуй, от которого остро и неприятно запахло сивухой. Понятной стала закваска непонятной идиллии. Не ответив на обычное женское благодарение, прошёл в комнату и с брезгливостью долго оттирал платком алкогольные слюни со щеки. В его отсутствие комната приобрела не только жилой, но даже уютный лубочный вид: вышитые салфетки на этажерке, стульях и подушках, скатерть и покрывало, вязаный коврик на полу и вышитый – на стене, отдёрнутые занавески на окнах и невесть откуда взявшаяся ваза тонкого серо-бело-голубого фарфора с золотыми ободками и уже с гладиолусами. На мгновенье показалось, что он в комнате Эммы, приготовленной к ремонту, когда все мелкие мещанские атрибуты уюта вынесены. Испортил щемящие воспоминания вещмешок, отчуждённо притулившийся у ножки кровати. Освобождённый от чужих вещей, он снова стал полупустым, и, глядя на него, Владимир нисколько не сомневался, что Марина не удержалась от любопытства и проверила содержимое. Хорошо, что он не оставил в нём ничего, кроме одежды и предметов туалета.

Вечернее застолье оказалось примитивным поглощением пищи под питиё сначала водки, а потом самогона, причём большая доля доставалась женщинам, не уступавшим друг другу, а мужчины безбожно манкировали потому, что один уже был не в состоянии, а второй не мог и не хотел. Поглощали без меры и жадно картошку, сваренную с крошеным салом, тушёнку с той же картошкой, помидоры, огурцы малосольные и зелёный лук пучками. Чёрный хлеб тонкими кусочками небольшой горкой на выскобленной дощечке лежал как деликатес почти нетронутым. Наевшись и напившись до стеклянного блеска в глазах, женщины много пели под редкие вопли просыпавшегося хозяина, с любовью глядя друг на друга, и утихли поздним вечером, сменив песни на душевные разговоры и прогнав Владимира, который мозолил им глаза своим трезвым видом и осуждающим взглядом. Явно по сговору кровать его, поставленная в так называемой зале, а по сути – в большой комнате, оказалась занятой спящей Жанной, а его вынудили ночевать у Марины. Впрочем, ему было всё равно: он так устал, что не сопротивлялся и не перечил и, как только коснулся головой подушки, сразу же заснул.

Когда глубокой ночью пришла довольная и на удивление почти трезвая Марина, Владимир уже выспался. Она сбросила с него одеяло и, сидя рядом совершенно голая и синевато-голубая в свете луны, плотно обхватила его лицо тёплыми ладонями и жарко благодарно целовала в губы и глаза за подаренный хороший вечер. Он, как мог, отворачивался, чтобы не вдыхать запаха алкогольного перегара, и, чувствуя уколы сосков её груди, сдался, охваченный желанием. Она поняла, приподнялась, уверенным и плавным движением стащила с него трусы, обеими руками захватила и нежно погладила затвердевший член, потом легла на обнажённого Владимира, всем телом, слегка извиваясь, потёрлась, медленно и редко надавливая животом. Владимир не выдержал, резко свалил её рядом и, торопясь, овладел. Потом они уже любили друг друга слаженно, всячески замедляя и продлевая жгучее наслаждение проникновения друг в друга, пока её не сморил сон.

Тогда Владимир встал, не одеваясь, вышел во двор, нашёл колодец, набрал воды в ведро и облился, остро ощущая, как пупырышки разом покрыли тело, разгорячённая кожа слегка зашипела от холодной воды. Сразу же замёрзнув, он вернулся, поднял упавшее одеяло, прикрыл им разметавшееся голое тело Марины, прилёг рядом, не вытираясь, и опять заснул.

Глава 2

- 1 –

До ближайшего поезда в сторону Сосняков было чуть более часа. Владимир решил не возвращаться домой, а побродить по городу, осмотреться, познакомиться с расположением улиц, провести, так сказать, рекогносцировку местности, на которой предстояло окопаться. К тому же, постоянно давали о себе знать одинокая юность и секретная служба, не располагавшие к общению – он чувствовал себя легко и свободно только тогда, когда был один, даже в квартире Эммы. Будучи с кем-либо вдвоём, часто не знал, о чём можно и нужно говорить, а когда сослуживцы собирались втроём и более – сразу же озирался и искал причину, чтобы уйти. Замкнутости способствовали и всё видящие и всех подозревающие глаза гестапо, сопровождавшие всю его сознательную жизнь. Только один раз он почувствовал себя раскрепощённым, да и то ненадолго – с Виктором Кранцем. Вот и теперь, оказавшись один на улицах незнакомого города, Владимир отдыхал душой. Он умел и любил отстранённо понаблюдать за природой и людьми, угадать их настроения и заботы, посочувствовать, порадоваться или посопереживать. Очевидно, в жизни ему суждено быть одиноким странником, и только в одиночестве его свобода. Марина, когда он рано встал и пытался уйти незаметно, всё же проснулась и спросила полудремотно: «Ты куда?», выражая вопросом право на его свободу. Он не ответил, пробормотав успокаивающе: «Спи, спи...». Когда-то и, вероятно, очень скоро она будет требовать конкретного ответа, и это требование, даже просьба, станут первой разводящей пружиной в их взаимоотношениях. В отношениях двоих женщина борется за тесный союз, за семью, а мужчина – за личную свободу в них. Так уж сложилось от природы. Сумевшие найти паритет, живут долго и счастливо, не сумевшие – расстаются. Эмма понимала и ценила его свободу и никогда ни словом, ни поступком не ограничивала, тем самым надолго сохраняя их добровольный неофициальный союз.

- У меня всегда были подозрения, что вы – русский разведчик.

Владимир, задумавшись и не расслышав шагов за спиной, не сразу и осознал, что разоблачающая русского шпиона короткая фраза на родном немецком языке предназначена ему. А когда осознал, то сразу догадался, что принадлежит она тому самому сослуживцу по шифровальному отделу, имени которого он не помнил и который в день приезда Владимира в город отрабатывал грехи фюрера на привокзальной мостовой, а теперь делает то же самое на этой вот улице. Неожиданно услышанная немецкая речь напугала больше, чем появление за его спиной неудачливого соотечественника. Казалось, что её все вокруг слышат. Он медленно обернулся и увидел внимательные и немного насторожённые глаза на плохо выбритом худощавом лице, ожидавшие реплики на разоблачение. Запираться, пожалуй, было бессмысленно. Да и зачем? Придуманная саморощенным многотерпеливым контрразведчиком микролегенда для Владимира вполне его устраивает. Осталось узнать, чего тот хочет.

- Но я молчал, - дополнил неудавшийся контрразведчик свои первые слова.

Теперь ясно. Дополнение, сделанное после многозначительной паузы, объясняло всё: несомненно, только что придуманное давнее молчание требовало теперешней оплаты. Намёк был прозрачен и понятен: жизнь в плену, очевидно, не из приятных.

Нужно и хочется немного заплатить, но и напугать его так, чтобы отбить желание шантажа или болтовни, к которой, как надеялся Владимир, бывший сотрудник секретного шифровального отдела не склонен, иначе вряд ли попал бы в элитное тыловое учреждение. И всё же, верил Владимир, только страх, успешно и изощрённо культивируемый ведомствами Гиммлера и Геббельса, надёжно запечатают рот соотечественнику.

- Молчи и дальше, если не хочешь, чтобы помогли. Вглядись лучше – ты ошибся. Я ещё на вокзале заприметил твоё внимание ко мне. Ты же военный человек, знаешь, что бывает с теми, кто засветит разведчика, не так ли? Так что лучше не нарывайся, можно и не дожить до освобождения. Понял?

- Да, господин лейтенант, - угроза подействовала немедленно. Лицо вымогателя побледнело, он опустил глаза и смиренно отрёкся от своей догадки: - Я ошибся.

Как приятно разговаривать на понятном немецком языке с понятливым немецким человеком, снабжённым немецкой системой воспитания, гибкой психикой, не то, что с одноплановыми упрямыми русскими. Разве обязательно любую ситуацию доводить до неразрешимого конфликта? Не лучше ли договориться, выйти сообща на компромисс, перекрасить чёрно-белые факты в одинаковый серый цвет? Сообразительный соотечественник всё же заслуживает поощрения: и за разумность, и за то, что свой, немец, попавший в беду не по собственной воле, только не плата это будет, а единовременная помощь. Хвост, даже свой, немецкий, Владимиру здесь не нужен.

- Ты мне нравишься, - грубовато, под русского, одобрил он пленного. – На, возьми на сигареты, - и подал ему две сотни, - нам не жалко. Но больше не попадайся.

- Данке, - тихо поблагодарил бывший сослуживец, совсем не ожидавший такого развития своей выгодной, как ему казалось, затеи, быстро сунул руку с деньгами в карман потрёпанной офицерской шинели, понимающе взглянул напоследок в глаза почему-то помиловавшему его благодетелю и, резко повернувшись, ушёл к своим, откуда за ними подозрительно наблюдали и немцы, и охранник, вот-вот намеревающийся вмешаться в затянувшуюся беседу.

- 2 –

Бывает же так: только обретёшь душевный покой, настроишься на гармонию с окружающим миром, вдруг – бац! – что-то случится, как эта встреча, и вся гармония – к чертям собачьим насмарку. Очень не хотелось бы, чтобы встреча имела продолжение или, что ещё хуже, последствия, но это не зависит от Владимира, здесь, может быть, обозначился прокол похуже того, что мог случиться в военкомате.

Желание бездумного шатания по городу пропало. Владимир вернулся в вокзал, зашёл в буфет, выпил мерзкого водянистого пива, заел бутербродом с подошвой, названной сыром, прихватил пару в дорогу, вышел на перрон, заполненный мешочниками, видимо, основными пассажирами на местных поездах. Чтобы не толкаться, ушёл за угол здания, где ещё оставалась не подпёртой спинами часть стены, и решил ждать поезда здесь. Скамеек не было, приходилось стоять или располагаться прямо на земле, как делало большинство, не боясь испачкать свои потрёпанные одежды, приспособленные для таких поездок.

- Куда едем? – подошёл к Владимиру худой жилистый парень с впалой грудью под ситцевой белой рубашкой с широко расстёгнутым воротом и с весёлыми карими глазами под гладкими и ровными, как наклеенными, чёрными девичьими бровями. На гладких смуглых щеках неровно алел нездоровый румянец.

Парень с первого взгляда понравился. Внешне он походил на Марлена, но если от того прямо-таки разило детскостью и бесшабашностью, то этот, судя по первому впечатлению, внимательным оценивающим глазам и свободным без излишества движениям, был самостоятелен, себе на уме и в меру общителен. С ним, пожалуй, можно будет и время убить, и не слишком выделяться своей формой из толпы, одетой в гражданское.

- В Сосняки, - охотно ответил Владимир.

- Ого! Далековато. Что-нибудь разведал? А оттуда ещё далеко топать?

Владимир не понял, сказал уклончиво:

- Я туда по делу.

Парень понимающе засветился.

- Жмёшься? А я хотел было в напарники напроситься: вдвоём-то веселее и сподручнее. Бери, не пожалеешь. Пожалуй, прав ты – надо подальше забираться, вблизи от города всё выбрали, да и селяне поумнели – дерут втридорога.

Он выжидающе замолк, а Владимир, наконец-то, сообразил, что вся привокзальная толпа безликих мешочников направляется в ближайшие сёла за продуктами питания, а такие же, встреченные в Сосняках на станции, уже возвращались с добычей. Он со своим пустым мешком, захваченным для тайника, вполне сошёл за одного из них. Пришлось разочаровать худого:

- Нет, я не за продуктами, я, правда, по делу.

Парень не смутился и не отставал.

- По делу, так по делу, твоё дело. Скажи тогда, как там у вас с бульбой, салом, крупой? Купить или обменять на скрыню можно?

Если нельзя, он не напрашивался, просто пытался узнать обстановку. Владимиру же напарник совсем не был нужен, и он соврал:

- Я туда еду в первый раз, ничего не знаю.

- К родичам? – предположил парень и, не ожидая ответа, уверенный в своей догадке, сменил тему: - Недавно демобилизовался?

- Три дня, - с готовностью ушёл от разговора о своей поездке Владимир. – Никак не могу привыкнуть к вашей жизни.

Это он сказал искренне. К здешней мирной жизни в одинаковой степени трудно привыкать и ему, чужаку, и любому русскому парню, вернувшемуся с войны и не попробовавшему практически довоенной самостоятельной жизни.

- Привыкнешь, - заверил парень, - нужда заставит, - и посоветовал, обтёсанный нуждой: - Там, у себя, хватай всё, что жуют, вези, пригодится. В городе хлеб по карточкам дают с перебоями, очереди затемно выстраиваются, а в них дети, старики да женщины, плач слышен за квартал, потому что женщины детей грудных и малых, всех, кого можно, с собой берут: хлеб-то дают не только по карточкам, но и строго на голову. Тут же и ворьё со шпаной шныряют, чистят карманы да отнимают карточки у пацанов, а то и выменивают у какой-нибудь малявки, что мать оставила, определив в очереди, на какую-нибудь игрушку, конфету или пряник. Малышам эти вещи, как индейцам зеркальца да бусы – не устоять. Правда, на базаре хлеба - сколько хочешь, но по 100-150 рублей за чёрную буханку из-за пазухи. Ешь – не хочу, когда у меня заработок не больше 700 рублей, да и тот займы обрезают. Войну вот с Японией начали – опять займ, облигации же есть не станешь, вот и приходится выкручиваться. Ты работаешь?

- Устраиваюсь, - ответил Владимир, - шофёром.

- Тоже не густо выйдет, - знающе определил парень, - если калымить не сумеешь.

Владимир не знал, сумеет или нет, потому что и слово, и понятие были незнакомы.

- Про всё остальное и говорить тошно: вместо крупы получишь жмых, вместо подсолнечного масла – олифу, вместо мяса – селёдку ржавую пересолённую или треску жёлтую. Миска картошки на базаре – 50 рублей, к мясу и салу – не приближайся, удар хватит. Ты женат?

- Нет.

- И не вздумай. Сам-то ещё как-никак вывернешься, а детей замаешь – от боли за них скрючишься.

- У тебя есть? – поинтересовался Владимир.

- Дочь, - без радости, как о чём-то постороннем, сообщил парень, - первый класс кончила. Хорошо, хоть в школе подкармливают немного, да всё равно не хватает.

Парень рассмеялся чему-то невесело.

- Дадут буханку хлеба на неделю, да ещё белого, да ещё на первом уроке, с утра. Сидят они, бедняги, не до уроков уже – хлеб-то пахнет, белый, невиданный и нееданный – общипывают корочку за корочкой, так и приносят домой один обглоданный мякиш. Учительница ругается, заставляет прятать хлеб в парты, а они одной рукой пишут невесть что, и ничего не понимая, а второй продолжают отщипывать да в рот класть. Посмотрит-посмотрит учителка на сосредоточенно жующие серьёзные маленькие лица с застывшими скорбными глазами, да и разревётся. Уйдут дети из школы с объеденным хлебом, приходят на смену им родители: почему не удержала, не запретила? А как? Опять у учительницы слёзы, только теперь вместе с мамами. Те в школу несутся со злостью, вот, мол, покажу я ей, и обглодыш взбучку получит, а возвращаются тихо, ни о какой взбучке и мыслей нет, только покормит несмышлёныша чем-нибудь вкусным, что найдётся, да и опять, прижавши его, поплачет. Разжалобил я тебя? Где живёшь-то?

Владимиру и правда стало не по себе от его рассказа, оттого, что говорит так и такое парень, наверное, его одногодок, а не возрастной папаша.

- Устроился пока у одних, детей, кажется, нет.

- Это хорошо, - оценил ситуацию опытный молодой папаша и продолжал рассказывать о мытарствах детей: - А то ещё дадут им сахару или повидла, вывалят на бумагу, они и лижут все уроки до тошноты. Вечером придёт Настёнка липкая с ног до головы, тетради склеились, чернила в пузырьке как кисель, а на лице сладкие чернильные пятна. Вот тут уж нам обоим попадёт. Мне – попутно, а ей – даже не за съеденные сладости, а за испорченную одежку: чем чаще стираешь, тем скорее выбросишь, а с ней совсем туго. Опять же тетрадки из чего-то делать надо. Сшиваю из газет да из конторских порченых бумаг, если удастся выпросить. – Он вдруг улыбнулся, вспомнив что-то забавное. – Как-то в развалинах дома, что расчищали на субботнике – они у нас, считай, каждую неделю – нашёл пачку немецких листовок: «Русские солдаты! Сдавайтесь, будете иметь хлеб, сало, шнапс, работу, бабу… и т. д.», сшил из них две тетрадки – красота! Бумага с одной стороны белая, чистая, листы плотные, думаю – гора с плеч! Ага, с плеч да на дурную голову. В общем, загребли меня в НКВД, продраили с матом и продержали в кутузке 9 дней. Жена спасла. Не знаю уж, как ей удалось, молчит, только и сказала, что если ещё раз попаду, то сама свидетелем против меня, дурака, пойдёт, чтобы избавиться раз и навсегда. Отобрали у меня рабочую карточку за полгода и вышвырнули. Следователь вслед смеялся: «Найдёшь, приноси ещё, враг народа!».

Парень вздохнул, спросил:

- Ты карточки получил? На что живёшь-то?

- На деньги, что получил по аттестату, - ответил Владимир.

- Пропьёшь скоро, - убеждённо предрёк опытный семьянин. – Не медли, устраивайся на работу, - он опять улыбнулся, - вместе будем ездить на добычу, я-то тебя в напарники возьму.

- Согласен, - улыбнулся в ответ и Владимир. Да, давно он не чувствовал себя раскованным, равным собеседнику, впервые за много-много дней не хотелось прерывать разговора, замкнуться как обычно и отмолчаться. Раньше он всегда слушал, был только копилкой для чужих мыслей и случаев. Теперь, решив активно поучаствовать в разговоре, поинтересовался сам:

- Мы с тобой, наверное, одних лет, а ты – уже папа. Не рано?

Парень, прежде чем ответить, присел на корточки у стены, осторожно прислонившись спиной, и охотно, не таясь, пояснил:

- Настёна – падчерица, дочь старшего брата. Он не вернулся из-под Варшавы. Я – младше на 5 лет, но мы были «не разлей вода», всегда вместе. Когда он женился, мы и тогда не расставались, а Вера, его жена, стала нашим третьим товарищем. Пока не родилась Настя. Тогда её будто подменили. Она стала клушей, расталкивая нас в разные стороны. У неё, правда, не очень получалось, а скоро и война помешала. – Молодой папа о чём-то подумал и продолжал разъяснения такими же трудными короткими фразами: - Знаешь, был такой древний славянский обычай: младший брат наследовал семью погибшего или умершего брата, заботился о сиротах, умножал род, не давая ему дробиться, свято хранил память о его истории. Без брата им было бы очень трудно. – Полагая, что объяснил своё раннее отцовство достаточно внятно, перевёл разговор на Владимира: - У тебя-то есть кто?

- Нет, - искренне ответил Владимир. Марина не в счёт, это временно, по отношению к ней в нём пока жили одновременно влечение и неприязнь. Чем дальше от временной подруги, тем спокойнее, чем ближе, тем больше растёт антипатия, а стоит Марине дотронуться до него, прижаться, неприязнь рассеивается, взрывается, сменяясь желанием обладать красивым телом. А потом снова наступает разбитость и неудовлетворённость собой, даже брезгливость, хотя всё было прекрасно, будто тела их созданы друг для друга. А вот души – антиподы. И не исправить ничего, только расстаться. Вспомнились бурные злые проявления чувств брошенной Эльзы. Этого Владимир не хотел, не понимая от отсутствия опыта, что время не развязывает, а затягивает косо завязанный узел, который придётся рубить, и потому тянул с неизбежным расставанием, надеясь всё же, что удастся уйти миром, а главное, с успокоенной совестью.

- Скоро будет, - обрадовал его парень, - попадёшься. Девки сейчас хитрые – конкуренция большая – на всё согласные поначалу, не успеешь и ахнуть, как окажешься под каблуком. Мой тебе совет: познакомишься, полгода тяни, за это время любая не выдержит, когти покажет, если затаила, а если любит – дождётся, ещё крепче любить станет.

- Ладно, уговорил, - серьёзно согласился Владимир. Полгода его устраивали. Именно столько он отмерил по максимуму на то, чтобы найти и засветить агентов и передать их резиденту американцев как договаривались, а после он и не будет сопротивляться женским чарам, тем более что случится это в родном Берлине.

- Слушай, ты что, прибалт? – спросил вдруг парень.

- Нет, - не задумываясь, резко ответил Владимир, - русский, - и тут же покраснел так, что пришлось отвернуть лицо в сторону. – Почему ты так решил? – спросил, стараясь прийти в себя от неожиданного вопроса.

- Похож, - разъяснил парень, - и говоришь нечисто, вроде их. Был здесь при немцах батальон СС, в основном из латышей, такие звери – не дай бог! – страшнее наших полицаев и самих фашистов свирепствовали, будто дали клятву истребить весь род славянский. И всё молчком. Сами белокурые, светлые, красивые, но – что лёд.

- Неужели хуже немцев? – спросил Владимир, чтобы что-нибудь спросить, не вдаваясь в смысл фразы, чтобы прийти в себя от неожиданного прокола и оттого, что сам, добровольно, назвался русским, тем, которых ненавидел. Раз вот так, будто кто выстрелил из него, назвался русским, то и быть ему им. Может, и не соврал Гевисман о скотском происхождении арийца Кремера. Не хотелось об этом думать.

- К немцам у меня устойчивое отношение на всю жизнь, - делился своей философией международных отношений попутчик, - врагами были, врагами и останутся. Все, без исключения. Не могу даже представить себе, чтобы немец вдруг стал товарищем, не говоря уж о друге.

«Я и не навязываюсь», - думал в ответ Владимир. – «Я тоже не жажду иметь русского ни тем, ни другим. Так сказать – взаимно».

- Я их узнал, - продолжал парень, - не как ты – из окопов, на расстоянии, а так близко, что дальше некуда.

«Да», - вторил ему мысленно Владимир. – «Где мне, немцу, знать немцев. Да, я не знаю, какими здесь были Кранц и Зайтц, но знаю, какими они были там, вблизи, и счастлив, что оба были моими друзьями».

- Тебе, гляжу, тоже досталось от фашистов, - заметил дотошный следователь, - виски-то седые.

- Досталось, - сказал правду Владимир и тут же, чтобы окончательно загасить сомнения приметливого парня, соврал по легенде: - А речь у меня разладилась от контузии в голову.

Парень не выразил никакого мнения по этому поводу, помолчал немного, а потом, чтобы скоротать время, а может, и потому, что наболело, решил разъяснить свою непримиримую позицию к немцам более подробно.

- Перед самым приходом немцев я заболел воспалением лёгких, на речке подхватил, на утренней рыбалке. Лежал пластом с температурой под 40 градусов, часто без памяти, так и остался в городе. Бабка моя выцарапала меня травяными настоями да заговорами, и я встал на ноги, когда оккупационная жизнь тоже уже устоялась. Немцы чувствовали себя хозяевами, местные – рабами, а полицаи – надсмотрщиками, всё как в книгах о древнем мире. Мне это сразу же не понравилось, стал я листовки писать, призывать, чтоб не сдавались, а били фашистов, портачили им, где можно, да расклеивать по ночам на дверях и заборах, вспомнив отважных революционеров из книг и фильмов. Там, у забора, и сцапал меня Сироткин…

- Кто? – непроизвольно спросил Владимир, услышав знакомую фамилию.

- Сироткин. В городской управе работал помощником начальника по автотранспорту. Большой чин! Пистолет к боку приставил, привёл к себе домой. Я как раз на той улице, где он жил, пропаганду свою наклеивал. Допросил, кто я такой, почему остался в городе, кто ещё со мной. Отвечал я как в тумане, готовясь к окончательному приговору своей неудавшейся жизни. Он и приговорил: «Дурак ты» - говорит – «Сашка! Кто ж в одиночку с такой махиной борется? Жить надоело? А надо!». Долго он меня тогда чехвостил как школяра-пятиклассника, а я, как-никак, до войны 9 классов кончил, в комсомол вступил. Стыдно и обидно. Потом с женой чаем напоили, стал я соображать, что он не тот, за кого себя выдаёт у немцев, отлегло на душе, прислушиваюсь внимательно. Велит на следующий день прийти к нему в управу пораньше. – Парень примолк, прислушиваясь, не идёт ли поезд, потом продолжил рассказ: - Другая жизнь у меня началась. Устроил он меня курьером: по всему городу с бумажками бегал, выправил справку о том, что я болен туберкулёзом, и тем охранил от отправки в Германию и на окопные работы, выдал аванс. Повеселели мы с бабкой, поев впервые за долгие месяцы от пуза, а я стал ждать, что дальше. Дальше – ещё лучше: стал я курьером между ним и ближними партизанами, носил запрятанные в одежду шифровки. Ко второй зиме партизан в окрестностях стало больше, чем полицаев и немцев вместе взятых, но они чаще отсиживались, командиры между собой не ладили и, как придёшь к ним, выспрашивали не где немцы, а где еду да самогонку добыть можно. В некоторых отрядах были рации армейские, туда я ходил чаще в сопровождении встречающего и передавал донесения по строжайшему приказу Сироткина только командиру или комиссару. Поначалу пробирался пустошью, огибал дорожные посты, а потом осмелел, через них стал ходить. К тому времени многие из города ходили за продуктами в сёла, и оттуда люди шли на базар, - усмехнулся, - почти как сейчас. И полицаи, и немцы пропускали, предупреждали только, чтобы назад шёл тоже мимо них, потому что нёс я им пропускные кусок сала или курицу, что выделяли в отряде для такого случая, а себе оставлял картошки, крупы да жира топлёного в грязи, чтобы не отобрали. Голодно у немцев стало. Всё, что можно, уже отправили на фронт и в Германию, а там всё подъели, что наши им отправили задарма до войны. Это мне Сироткин пояснил.

Владимир помнил возникшую вдруг разом нехватку продуктов в магазинах по карточкам и замену натуральных продуктов на эрзацы в конце 1942 года. «Может, и прав был Сироткин, что ели мы русские хлеб и масло».

- Обыскивали не раз, да так, поверху. Меня, дохляка, всерьёз не принимали: какой из меня партизан? Кожа да кости, от ветра вот-вот свалюсь. Я ещё и подыгрывал под дурачка да немощного, у которого на уме только добыть, что поесть. Под зад пнут, и катись своей дорогой. Приходилось терпеть, но каждый пинок я запомнил и сосчитал на всю жизнь – 76 их было, не только под зад, но и в душу. Кончаем трепаться, - приподнялся парень. – Кажется, поезд. Тебя зовут-то как?

- Владимиром.

- Ну, а меня, слышал – Александром. Хочешь, Сашкой зови. Пошли на абордаж. Кто первый влезет, занимает место на двоих.

- 3 –

Сашка, конечно, оказался в числе первых в вагоне. Он ужом пролез сквозь толпу, осаждавшую дверь, громко приговаривая: «Осторожно, я – туберкулёзный», и мешочники по возможности расступались, боясь контакта с опасным больным. Этого немногого хватило, чтобы предприимчивый шутник встречал Владимира в середине вагона, сидя с краю поперечной полки. «Выходить лучше, и прохладнее» - объяснил он свою позицию.

Ещё целых полчаса поезд наполнялся серым народом с мешками, пока в их вагоне негде стало сидеть, и безместный люд разочарованно проходил дальше в другие вагоны в надежде где-нибудь приткнуться на недолгую дорогу, а отчаявшиеся устраивались на корточках в проходе или подпирали верхние полки плечами, настраиваясь на предельные дорожные неудобства. Прошла контролёрша в сопровождении пожилого милиционера и прокомпостировала билеты, у кого они были, сгоняя зайцев, которых оказалось немало. Как только она ушла, все они вернулись, споря с билетниками за оставленные места. Наконец, тронулись и неспешно покатили, в какой уже раз пересчитывая на стыках рельсы. Вынужденные десантники кое-как утряслись, успокоились, притёрлись друг к другу и сидели молча, прижимая к груди лежащие на коленях мешки, уже обеспокоенные мыслями о том, как удастся отовариться на этот раз. Так проехали несколько остановок, медленно подъезжая и отъезжая, не убавив и не добавив пассажиров, многие стали задрёмывать, убаюканные шатаниями расхлябанного вагона и медленной ездой. К ним присоединились и Владимир с Сашкой.

- Всем сидеть на местах, в проход не вылазь – стрелять будем! – послышались вдруг громкие нервные команды с обоих концов вагона. – Боковые лавки освобождай, быстро, быстро! Заземлю падлу! – вдогонку командам нёсся устрашающий мат.

Владимир, не шевелясь, приоткрыл глаза. У входной двери вагона стоял, раскорячившись, сутулый небритый тип в кепке, надвинутой на глаза, в тёмной мятой одежде, и держал в руке, прижатой локтем к боку, матово-чёрный пистолет. Двое, тоже с пистолетами, садились на освобождённую боковую полку в первом купе и что-то говорили пассажирам, коротко толкая их для острастки оружием.

- Что там у тебя? – тихо спросил Владимир Александра, также неподвижно смотревшего в противоположный конец вагона.

- Один, у двери, с пистолетом, - с расстановкой ответил тот.

- Чего они хотят, знаешь?

Пожилой мужчина с лицом под цвет своей серой одежде ответил испуганно срывающимся голосом:

- Скоро придут – узнаешь. Готовь, что получше: замедлишь отдать или найдут – пулю схлопочешь.

В тесно сбившейся в их отделении вагона куче из десяти стареющих мужиков и баб не было видно ни одного живого лица, готового постоять хотя бы за себя. Только у симпатичной девчонки, до предела втиснувшейся в угол, возбуждённо блестели навстречу глаза, не молили, а призывали на защиту.

Стало мерзко, как когда-то в очереди пленных перед верзилой-штурмфюрером с ножом. Только теперь не один, а четверо, и с пистолетами. Особенно опасны те двое, что у дверей: в узком и длинном сквозном проходе не развернуться, не сманеврировать. Что делать? Владимир пожалел, что снова взял с собой, боясь ревизии Мариной своего мешка, все деньги, а их оставалось ещё более тридцати тысяч рублей. Если он не найдёт тайника, или тот кем-то обнаружен, а эти деньги придётся отдать, то жить будет не на что. В нём росло и росло чувство протеста против грубого насилия и безнаказанного произвола, против гадкого бессилия перед наглостью. Он не хотел отдавать деньги за просто так. Но что делать?

- Часики свои  тоже отдашь, - гнусавила рядом в ухо опытная и свыкшаяся с насилием жертва, очень жаждущая, чтобы соседу тоже было плохо, ещё хуже.

Что? Что делать? Двое уже усаживались против них. Коренастый и толстомордый с маленькими свинячьими глазками тускло-серого цвета под выгоревшими жёлто-рыжими бровями был одет в заношенную тельняшку, бывшую, вероятно, его излюбленной вещью в гардеробе, распахнутый тёмно-синий мятый пиджак в синюю же полоску, тёмно-синие кавалерийские галифе и плотно обтягивающие толстенные выпуклые икры грязноватые сапоги 45-го размера. Он бросил Владимиру на колени мешок с шуршащей внутри бумагой и буркнул:

- Положь на стол.

Когда тот выполнил распоряжение, верзила медленно и значительно оглядел всех из-под надвинутой на глаза маленькой кепочки, сшитой из многочисленных клиньев, с пуговкой посередине и маленьким козырьком, спрятавшимся под клиньями. Кепочка не прикрывала мощный поросячий затылок, переходящий в такую же короткую шею, покрытую белёсо-рыжими волосиками. Бандит громко объявил свою волю испуганно скучившимся пассажирам:

- Бабки на стол, золотые и серебряные цацки – тож, барухи сымай сами, а не то я помогу, больно будет. Кто что заховал в трусах, вынай, не стесняйся, не жди, когда я залезу, щёкотно будет. Давай, шевелись, падла мешочная! – грозно заключил своё короткое вступление к грабежу поездной насильник и нехорошо засмеялся убогому юмору.

Оба грубияна были пьяны. Второго, плюгавого, с мелкими невыразительными чертами и чёрной чёлкой, выпущенной из-под такой же, как у подельника, кепочки, больше всего занимали его ярко начищенные, с белыми отворотами, мягкие хромовые сапоги, смятые гармошкой. Он упёр подошву в торец полки, на которой сидел Владимир, положил рядом пистолет, вытащил из внутреннего кармана пиджака длинный кусок красного бархата и, хмурясь от дыма зажатой в углу рта беломорины и удовольствия, стал любовно надраивать и без того сверкающее голенище, будто подлое дело, которое они вершили, его совсем не касалось.

- О, яка гарна красуля ховается в углу от нас, - по-волчьи грубо заворковал вдруг дурным голосом мордоворот. – Тильки бебики зыркают впотьме. – Он потянулся всем туловищем и короткой шеей, чтобы лучше рассмотреть. – У, яка гарненька, изебровая биксушка! Што это ты там ховаешь посередь титек? Што там блиснуло як твои буркалы? А ну, покажь, ридненька, - толстомордый поднялся и полез в угол к девчонке, наступая на ноги сгрудившимся на лавке в едином страхе пассажирам, сразу отклонившимся от выбранной грабителями жертвы и чуть не столкнувшим Владимира на торчащий в проходе сапог плюгавого.

«Сейчас или никогда», - решил Владимир. Бандюги, одурманенные алкоголем и бессловесной покорностью мешочников, потеряли бдительность, и этим надо воспользоваться. Он внимательно посмотрел на Александра, встретил его вопрошающий взгляд, чуть-чуть отклонил голову в сторону раба собственной обуви, дождался согласного опускания глаз попутчика и, не медля и не раздумывая больше, ухватил лелеемый сапог двумя руками и, поднимаясь, резко рванул вверх так, что тот, кому он принадлежал и кому вроде бы и дела не было до происходящего здесь, действительно оказался не у дел. Съехав задницей с сиденья, он, не успев приземлиться на пол, был поднят в воздух вверх ногами, крепко стукнувшись по пути головой о край полки. Сашка как кошка прыгнул на пистолет, схватил его, отпрянул назад и саданул рукоятью брошенного Владимиром плюгавого по виску, чтобы тому наверняка стало всё равно. Владимир видел это уже боковым зрением, потому что изготовился к реакции любителя пошарить у девчат за вырезом блузки. Тому тоже крупно не повезло. Чтобы добраться до девушки, ему пришлось опереться правой рукой с пистолетом о столик, а голову просунуть далеко под верхнюю полку. В таком неустойчивом положении он и услышал подозрительный грохот сзади, но, чтобы увидеть причину, верзиле надо было, всё так же, опираясь на руку с пистолетом, вытянуть голову из-под полки и принять более-менее вертикальное положение. Владимир не позволил ему сделать это последнее движение. Но сначала он прокричал Сашке:

- Стреляй по тем вдоль вагона, пока патроны не кончатся!

И как только под аккомпанемент выстрелов толстая шея опекаемого показалась в проходе, рубанул в её основание ребром ладони. Он хорошо знал этот удар, хотя применил его по-настоящему впервые, и сам поразился результату: бандит закатил глаза, хрюкнул и медленно повалился на сидящих, выворачиваясь на спину. Те дружно стали отталкивать падающее тело на Владимира, а он перехватил увядшую руку с пистолетом, с трудом отнял его и, повернувшись к Александру, возбуждённо крикнул:

- Что?

- Удрали оба, - ответил тот, тяжело дыша, - вроде бы задел одного в том конце.

Сильно пахло порохом, и стояла такая тишина, будто в вагоне не было ни души, только слышался грохот рельсовых стыков и скрип вагона. Казалось, что прошла вечность, так много вместилось в ту пару минут, что они затратили на освобождение.

- Уходим, - решительно скомандовал Владимир. Оставаться нельзя было в любом случае. Когда двое придут в себя, а другие двое с пистолетами вернутся им на помощь, то не избежать кровавой стычки с неясным исходом. А если помощь к первым двум не придёт, и они, повязанные осмелевшими пассажирами, дождутся милиции, то тем более надо бежать, чтобы не засветиться и не оставить бумажного следа в документах допроса местной охранки. К тому же, вся процедура займёт массу времени, и плановая поездка будет сорвана. Скорее всего, им вообще не дадут никуда уехать, а заберут с собой для тщательного допроса и оформления задержания бандитов. Нет, это тоже не подходит, надо пожертвовать лаврами пинкертонов и уходить.

- Они в вагоне? – спросил на всякий случай у Александра.

- Нет, - заверил тот, - убежали в тамбур, смотри – двери болтаются.

«Александра надо тоже брать с собой», - решил Владимир. – «Он хорошо меня запомнил. Не дай бог, начнут настырно искать, насторожатся, что герой убежал, поможет из хороших побуждений, сам не понимая, что вредит. Всех бы из купе забрать, да остаётся только надеяться, что со страху не очень запомнили».

Он поднял упавшую кепку мордоворота, надвинул, как тот, себе на брови, хотел попросить Сашку, чтобы прикрыл, но, не зная этого слова по-русски, сказал то, что вспомнил ближе по смыслу:

- Посторожи, - чем несказанно удивил того, не сразу понявшего смысл просьбы, а сам, выставив руку с нацеленным пистолетом, пошёл быстрым шагом в сторону тамбура, куда, по словам Александра, скрылся раненый бандит. Мимо мелькали застывшие серые лица, тесно, в испуге смотрящие вслед, словно прижавшиеся друг к другу головы птенцов в гнёздах. Подойдя как можно тише к двери тамбура, Владимир быстро выставил туда на уровне лица кепку, но выстрела не последовало. Нещадно хлопала открытая и разболтавшаяся от ветхости дверь в переход между вагонами, на полу блестели застывающие алые пятна крови, смазанные сапогами, следы которых вели в переход. Владимир быстро перебежал по нему под оглушающий перестук колёс в соседний тамбур и сразу же увидел в углу у выходной двери скрюченную фигуру сутулого небритого типа, который в их вагоне стоял в двери против него. Тот сидел с опущенной на грудь головой и с откинутой в сторону рукой, из которой выпал новенький «ТТ». «Или здорово ранен, или откинул копыта», - решил Владимир, вернулся в свой тамбур и оттуда позвал Александра, караулившего другой выход из вагона. Когда тот пришёл, поминутно оглядываясь и не забыв захватить их мешки, Владимир без пояснений предложил:

- Прыгаем?

И очень обрадовался тому, что Сашка, не раздумывая, сразу же согласился:

- Давай.

Видно, ему тоже не хотелось встречаться ни с бандитами, ни с милицией. А может, и потому, что ещё был под впечатлением безумно смелого и, вместе с тем, расчётливого нападения Владимира на бандитов, безоговорочно признав ведущую роль его в заварухе и, следовательно, право решать, как её закончить.

- 4 –

Поезд, равнодушный к внутренним пертурбациям, всё так же неторопливо продвигался в сторону Сосняков, жалея состав и железный путь, в широкой полосе молодого низкорослого кустарника, выросшего на месте вырубленного в войну для безопасности движения от диверсий матёрого бора. Владимир, спустившись на нижнюю ступеньку и дождавшись более-менее ровной травянистой почвы рядом с чуть возвышающимся щебёночным железнодорожным полотном, оттолкнулся, легко соскочил и, пробежав с десяток метров, гася инерцию движения, остановился, даже не споткнувшись, и подождал прыжка Александра. У того получилось менее удачно. Не совладав с отстающими некрепкими ногами, он упал на руки, разметав мешок и кепку, сделал тяжёлый кульбит через плечо, прокатился боками как бочка и замер, не сразу начав подниматься и морщась от ссадин на руках и коленях. Владимир подбежал к нему, встревожено спросил:

- Не сильно?

- Ничего, - с натугой ответил неудачливый прыгун, отряхивая одежду и собирая вещи. – Кажется, немного подвернул ногу – ступать больно.

В любом случае требовалась передышка: и чтобы зализать раны, и чтобы решить, что делать дальше, и чтобы договориться о синхронных показаниях в случае выхода на них следователей. Поддерживая Александра за талию, Владимир направился с ним к недалёкой берёзово-еловой роще, забежавшей на небольшую неровную возвышенность. Только они устроились под старой берёзой со срезанной вершиной на траве, усеянной светящимися красными ягодами костяники, как послышались чьи-то шуршащие шаги, ветки орешника, прятавшие парней, раздвинулись, и появилась девчонка, которую так неосмотрительно пожелал пощупать любвеобильный бандит в тельняшке.

- Во! – воскликнул Сашка. – Ты чего? Зачем соскочила-то? Не грохнулась?

- Нет, - запыхавшись, ответил нежданно возникший третий член их обособившегося от мешочной братии коллектива. – Я в парашютном кружке занимаюсь – прыгать умею. – Умеряя учащённое дыхание, пояснила: - Я сразу за вами пошла, да место для прыжка выбирала долго. Увидела, куда вы скрылись, вот и нашла.

- Ну, и зачем?- допытывался Александр, досадуя не на то, что нашла, а на то, что девчонка оказалась ловчее его. – Ехала бы как все, куда тебе надо. Бандитов-то, наверное, уже связали.

- Ничего подобного, - уверенно возразила пришелица. – Все сразу же поубёгли в другие вагоны. – Не могла же она признаться, что её просто неодолимо потянуло за героическими парнями, вдруг встретившимися в жизни, а не вычитанными из книжек.

- Всё-то ты умеешь, всё-то ты знаешь, - заворчал, помягчев, отходчивый Александр. – Как зовут-то?

- Анной.

- Нюрка, значит, - ковырнул он всё же напоследок перед тем, как смириться с навязчивой девицей. – Что дальше думаешь делать?

Владимир молчал. Ему девчушка не мешала. Даже – наоборот. Теперь он может уйти один, а их оставит. Анна поможет Александру. А та, не открыв, что думает делать дальше, предложила, смягчая раздражение героев:

- Хотите драников со шкварками? Есть морс черничный.

- Так вот почему к тебе полез мордатый бандит, - подначил Александр, окончательно сдаваясь. – Ладно, выкладывай, а то ещё кто-нибудь отнимет.

- Тому ничего не досталось, не вышло, - похвасталась Анна, незаслуженно причисляя тем самым и себя к малочисленному сонму героев. – Угощайтесь.

Она постелила на траву платок, выложила на него сине-коричневые с бурыми вкрапушками картофельные оладьи и поставила бутылку с чёрной жидкостью.

Когда поели и запили по очереди из горлышка, Владимир на неоспоримых правах старшего сказал, как приказал:

- Договоримся на всякий случай: вы убежали в соседний вагон, а я спрыгнул с поезда. – Объяснил очень убедительно: - Мне иначе нельзя: я в запоминающейся форме. – И ещё обидно уточнил: - Друг друга не знали и не знаем.

- И знать не хотим, - завершил недосказанное Александр, глядя перед собой в траву.

- Вот именно, - жёстко подтвердил его догадку Владимир. – Я ухожу один, вы – как хотите, но в другую сторону.

- Ты как хочешь, Нюрка? – спросил с натянутой улыбкой Александр у насупившейся девушки, не ожидавшей, что, не начавшаяся как следует, желанная дружба распадётся так быстро.

- Я – с тобой, - сказала она, обидевшись на явное и грубое обособление Владимира.

- Лады, - согласился тот и, повернувшись к Владимиру, необидчиво посоветовал: - Тебе лучше всего вскочить на ближайший товарняк. Идут они тоже медленно, сумеешь. – Поразмыслив, добавил: - Правда, на площадке последнего вагона может оказаться охранник с винтовкой, если груз важный или эшелон воинский. Но ты кричи ему, что заплатишь, что домой надо - не только пустит, но и устроит на ближайшей остановке в каком-нибудь вагоне не хуже, чем в пассажирском на полке. – Повернулся к Анне: - А мы с тобой, подруга по парашютному спорту, прошвырнёмся по ближним сёлам и выселкам, может, что ещё и осталось для нас. Пойдёшь поводырём у инвалида?

- Пойду, дяденька, - согласилась та с радостью, чувствуя в Александре парня своего круга, тогда как Владимир с его неприкрытой и ничем не объяснимой, не заслуженной ими отчуждённостью вызывал ответную антипатию. Для неё из двух героев остался один.

- Собственно, вы можете уже и уходить. Я дождусь поезда здесь, - ещё выше надстроил стену отчуждения Владимир.

Дружелюбный Александр, не смирившийся ещё с распадающейся дружбой, не согласился:

- Нет, так не годится. Где это видано, чтобы провожающие уходили раньше отъезжающих? Подождём вместе, убедимся, что ты поехал, тогда и пойдём. Не возражаешь?

- Как хотите, - сухо согласился Владимир, становясь всё больше неприятным самому себе. Он, наверное, вёл бы себя не так агрессивно и непримиримо, если бы они с Александром были вдвоём. Нахальная девица, нарушившая их только-только нарождающуюся мужскую привязанность, ему сразу не понравилась. Он вообще не любил людей настырных и навязчивых, тем более женщин, и хорошо чувствовал, что антипатия у них с Анной взаимная, не понимая, что в каждом заговорила ревность к Сашке, и мира не предвиделось. Странно, но категорическое заявление того о том, что он враг любому немцу по гроб жизни, не разрушило симпатии к нему. А девушка ничего такого не говорила, а всё же неприятна.

- Ты учишься? – спросил ни о чём не ведающий плод раздора у Анны, начав примирительный разговор.

- В девятом, - кратко ответила та.

- Ого, уже совсем взрослая.

- Мне 17 лет, - не скрыла своей зрелости Анна.

- Не только взрослая, но и отважная, - пытался перекинуть хиленький мостик из грубой лести к ней Владимир, чтобы как-то развеять прохладу между троими хотя бы на время, пока обстоятельства вынуждают их быть вместе. Анна недоверчиво зыркнула на него исподлобья и, непримиримо отвернув голову, слегка порозовела. Ей, конечно, была приятна похвала боевого офицера и взрослого мужчины, но она всё равно не хотела доверяться ему. Лучше бы им с Сашей уйти сразу.

А Владимир, тоже засмущавшись непоследовательности, объяснил свою лестную характеристику школьнице:

- Не побоялась дать отпор бандиту, постоять за себя. – Конечно, никакого серьёзного отпора не было. Насколько он помнит, слышен был только писк. – Другие-то, взрослые, помалкивали, безропотно сдались, даже словом не заступились.

- Напрасно ты так, сплеча, - заступился за мешочников Александр. – Видел же, кто там был: почти все молью траченные.

- Мужики – были, - не сдавался обличитель.

Анна фыркнула.

- А ты чего фыркаешь? – незлобиво попенял ей народный защитник. – Это ж твои родители, тётки и дядья, родственники, твой народ. Понять надо, а уж потом и судить.

Не ожидавшие поворота к серьёзному разговору, все трое примолкли.

- Под дулом пистолета не больно-то заступишься, - продолжал свою адвокатуру Александр.

- Ты хочешь сказать, что защита женщины, тем более, почти девочки, не есть дело чести мужчины? – настаивал прокурор на приговоре.

- А ты хочешь сказать, что думал о чести, а не о своих деньгах, которые очень не хотелось отдавать? – едко сковырнул его с пьедестала хитрый защитник. – Что ж ты, удирая, забыл тогда пострадавшую женщину, которая почти девочка?

Он был прав. Но не совсем. Всё же не деньги и, конечно, не Анна заставили Владимира дать отпор бандитам.

- Больше всего не терплю наглости, особенно – неприкрытой, силовой, - признался он в истинной причине своей неуступчивости вагонным потрошителям.

- Гордец, - отметил Александр. – Тебе всегда будет трудно жить, ты – не из нашего племени.

- Так и ты повёл себя не так, как все.

- Это не моя заслуга, - примирительно улыбнулся аномальный представитель обиженного народа. – Если бы не ты, я, как и все, лишился бы своих денег молча, - и добавил, - но если бы он полез к Нюрке всерьёз, не стерпел бы.

Анна счастливо рассмеялась грудным, не девчачьим, смехом и заблестевшими глазами уставилась на несостоявшегося защитника, может быть, жалея, что бандит не успел взяться за неё по-настоящему.

- Народ не выбирают, - продолжал прирождённый философ. – Правда, некоторые и до этого доходят.

Внимательно слушавшая Анна опустила голову, стала бесцельно копаться в мешке, пряча глаза. От Александра не укрылось смущение будущей парашютистки.

- А ну, сознавайся, - обратился он к ней, - ты кто есть по паспорту?

- Русская, - чуть слышно ответила та себе в грудь.

- А отец? – допытывался до истины национальный инквизитор.

- Белорус, - ещё тише ответила девушка, пылая обеими щеками.

- А мать?

Анна ничего не ответила, а Владимир мимолётно подумал, что если девушка уже сделала свой выбор, то ему это ещё предстоит, хотя и не хочется даже думать, что он может быть не немцем.

- Когда мы появились на свет, народ уже был, он – наш, а мы – его, не отбрыкаешься, - уличив отщепенку, снова продолжал Александр. – Как ни крути и ни перелицовывайся – уши торчат. Это нам кажется, каждому, что мы не такие, как все вокруг, а лучше, умнее, а со стороны хорошо видно – такие же, ничем не отличишь. Ну, какая ты русская? – попенял он Анне. – За версту видно, что бульбятница.

- Это всё мама, она записала, - свалило, как всегда, вину дитя с хорошо определившимися женскими формами на родителей.

Сашка не стал больше терзать сникшую, чуть не плачущую, изменницу своего народа. И ему, и ей известно было, что предательство совершено родителями ради выгоды любимого дитяти и не является чем-то исключительным, скорее уж, привычным и терпимым явлением.

Товарищ Сталин в речах и трудах неоднократно подчёркивал главную роль русского народа в Союзе наций, и слова не расходились с делом: первым человеком в государстве – председателем Верховного Совета – был русский Калинин, и только вторым – председателем Совета Министров – грузин Сталин. Были, однако, и некоторые отклонения от национальной доктрины. Так, к примеру, до 80% руководящих мест в НКВД и культуре достались почему-то евреям. Правда, почти все они на всякий случай обзавелись камуфляжными русскими псевдонимами, но – всё же. Очевидно, вождь народов, говоря о главной роли русского народа, имел в виду главные отрасли народного бытия – оборону, промышленность и сельское хозяйство, то есть, собственно работу. Так или иначе, но он сказал, и белорусский главный город заговорил по-русски и стал жить по-советски, то есть, тоже по-русски, отметая напрочь всё национальное, ущербное.

Командированные из Москвы на ответственные посты русские и, конечно же, грузины, следуя учению отца наций, естественно, строили русскую бюрократию – свои не предадут, нехотя допуская на нижние ступеньки рвущихся к власти аборигенов. Последним, стремящимся хоть внешне выравняться с главной нацией, приходилось перелицовываться. Основа основ культуры – школа и та была разделена. Престижной стала  - с русским обучением, презираемой – с обучением на холопском языке. Число последних в столице сокращалось год от года, перемещаясь в глубинку республики, где готовились кадры для работы. Белорусский язык и литература в национальных школах были обязательными предметами, в русских – факультативными, не фиксируемыми в аттестатах и не влияющими на судьбу русского абитуриента, в отличие от его белорусского собрата. Преподавание в высшей школе велось сплошь на русском языке. Что ж оставалось делать любящим родителям, как не скрыть правду о национальном происхождении своих детей?

Были и редкие исключения, к числу которых относился и Сашка.

- Я – белорус, и никем другим не хочу и не могу быть, - твёрдо сказал он. – Мне мой народ нравится, что бы о нём ни говорили, хотя я, к стыду своему, плохо знаю его, потому что прожил всю жизнь в столице, а в ней всякого народа напутано вдосталь, не сразу и различишь, кто есть кто.

- То есть, национальности человека ты придаёшь большое значение, может быть, решающее, - уточнил Владимир.

- Не решающее, конечно, но одно из определяющих, - подтвердил Александр. – Ты можешь обвинить меня в национализме, а я и не возражаю. Да, я – националист своего маленького народа. Национальность – это характер человека, культура в широком смысле, и мне ближе всего, естественно, тот, кто похож на меня и характером, и мышлением, и поведением. Сродство наблюдается и чувствуется помимо нашего желания, и от этого тоже никуда не денешься, сколько бы ни говорилось, что все нации одинаковы, все братья. Братья-то братья, да почему-то всегда подчёркивается, что есть старший брат, мол, больно-то не выпячивайтесь, - усмехнулся он с сарказмом. – Нет, я стараюсь одинаково хорошо относиться ко всем, хотя и не получается, потому что мне-то, в первую очередь, мешают быть белорусом. И другим никем я быть не хочу, и равнять себя ни с кем не хочу, убеждён – нации не уравняются никогда. Вот, к примеру, ты, русский, хотел бы быть немцем?

«Хотел бы» - чуть не вырвалось у Владимира, и он, замешкавшись с ответом, смолчал. В последнее время ему больше всего хотелось быть не тем и не другим, а просто человеком, вопреки всему, что говорил Сашка. А тому и не нужен был ответ, он его и так знал, правда, совсем не тот, который мог бы услышать.

- Вот видишь, - продолжал он развивать свою национальную идею. – Я своё отношение к немцам уже выразил – все они мои личные враги, потому что, повторяю, каждый в ответе за свой народ. И всё же мне симпатичнее те из них, кто терпит разгром молча, а не поливает грязью Гитлера и нацистов-фашистов, стараясь оправдаться ради выгоды или со страха не перед своим народом, а перед чужими народами-победителями. Я так думаю: выстрел в прошлое – это разрыв в твоём будущем. Немцам ещё долго не подняться на ноги, лет полста будут выкарабкиваться из разрухи, которую сами себе устроили из-за своего бандитского национального характера. Сколько они уже войн проигрывали, а всё не уймутся. Я – мирный человек, потому немец мне никогда не будет близок и равен, он – чужой всегда.

«Как и мне, русский или белорус, или ещё какой славянин - всё равно», - с неприязнью подумал Владимир. Только вот в отличие от Сашки, зла на них в нём не было, была стойкая предубеждённость, и он знал, что виной тому война, а точнее, то, что славяне победили. «Война закончилась, а враждебность останется надолго, пока не сменятся помнящие о ней поколения» - подумалось Владимиру. - «И с этим - прав Александр - ничего не поделаешь».

- Знаешь, там, кажется, значительно меньше разрушений, чем здесь, - не удержался он от того, чтобы несколько уязвить победный пыл местного националиста.

- Ничего, - не остыл тот, - у нас есть, из чего строить - железо, лес, нефть, есть, кому строить, а немцам придётся и там, и здесь потрудиться, и полегло ихних мужиков больше, чем наших. Так что не дрейфь, им за нами не угнаться, мы с тобой ещё поживём при коммунизме.

«Не дай бог» - подумал Владимир.

- И хорошо, что разрушено старое, построим лучше и красивее, главное, что не надо больше на войну тратиться.

Александр переменил позу, поморщившись от боли в ноге, а заодно и тему, снова сев, вероятно, на своего любимого конька.

- Хотите, я расскажу вам, как понимаю истоки и различия национальных характеров?

- Давай, - разрешил Владимир, - надо же как-то убить время.

Анна промолчала. Она хотя и не участвовала в разговоре, не понимая сути, но видно было по глазам, что полностью на стороне Александра.

- Вы будете первыми, кто познакомится со сверхновейшими открытиями в области человековедения, - начал Сашка с торжественной преамбулы. – Так вот, Земля – большой электромагнит, это всем известно, так? Следовательно, имеет электромагнитное поле, и всё, что находится в земле, на ней и над ней, пронизано силовыми линиями и является вторичными электромагнитами. И мы, человеки, - тоже.

Анна от неожиданности фыркнула.

- Что ж, по-вашему, я – из железа?

- В тебе-то его, точно, навалом – вон как сигаешь с поезда, - доходчиво объяснил лектор и вернулся к основной мысли. – Больше того, вложенный Землёй в каждого из нас сгусток электромагнитной энергии – и есть душа, о которой привычно говорят, что это неизвестно, что такое. Известно, - убеждённо сказал, как отрезал, душевед. – Известно и то, что энергия не исчезает и не появляется вновь – вот вам и бессмертие души, - Сашка сам был в восторге от своего открытия. – Древние лучше нас знали физику и душелогию, или по-другому, как сейчас называют – психологию, что мне не нравится, потому что смахивает на изучение психопатов. Хотя все мы, конечно, в разной степени психи, потому что у нас разные души, то есть, сгустки энергии. Попы знали давно то, до чего я додумался, лёжа с воспалением лёгких и ожидая, когда из меня энергию-душу эту немцы выпустят, или я сам её не удержу.

- Отсюда следует, что для пользы человечества тебя почаще надо укладывать в постель, - сыронизировал единственный активный слушатель новейшей теории душеведения.

- Боюсь, что обойдусь в этом и без помощи, - помолчав, как-то тоскливо заметил Александр, но тут же встряхнулся, не желая топить интересную идею в обрыдлом житейском болоте. – Слушайте дальше. Там, где рельеф сложный, изобилует горами, долинами, реками, где на поверхность выходят древние породы, где много магнитных и электропроводных руд, там и поле Земли сложное, интенсивное, и люди рождаются со сложным агрессивным характером, то есть, душой. А там, где природа скромнее и поле Земли спокойное, ровное, как у нас на Белой Руси, там и люди рождаются спокойными, без зла к себе и другим.

- Бедная земля – бедные души, и такая может быть параллель, - слегка подпортил теорию Владимир.

- Согласен, - ничуть не обидевшись, принял обидное замечание Александр. – Пусть будет по-твоему – бедная. Бедная, опять-таки, на зло, лучше бы сказать – устойчивая, не способная к взлётам и падениям и, следовательно, миролюбивая. Кому от этого плохо? Полякам, литовцам, немцам, русским, на которых мы никогда не нападали? У нашего народа душа чистая, детская. Говорят же: язык наш, что детский, а он – отражение души. И пусть у нас не так много героев мировой славы, а они были, назову хотя бы Франциска Скорину, подарившего православию Библию, но не было и не может быть злодеев типа Гитлера и создателей атомной бомбы. Нашего Янку Купалу читаешь – душой обновляешься, а после Достоевского – как обгаженный. Наши учёные никогда не выпячиваются, они на это не способны, а просто работают. Посмотри, сколько в других странах понастроено церквей, костёлов и синагог. У нас же почти нет, а если стоят, то сделаны пришельцами панами да господами. А почему?

- Потому что вы до сих пор язычники, - догадался Владимир.

- Правильно, - снова согласился Александр. – Христианство, как западное, так и восточное, - отдушина для зла, для замаливания грехов, хотя и говорят, что для разговора с Богом. Какой там разговор – сплошные покаяния да просьбы, да ещё через посредников. В радости в такой храм очень редко ходят, как в исключение или в обязанность – на крещение да причастие, а то всё в пьянке радуются дома, а потом уж идут каяться к попам, не к Богу. Нет, нам не нужна религия зла, у нас Бог в душе, просить у него никто не станет, лучше попросить у домового да у лешака лесного, они – наши по характеру, не так строги и беспощадны. Слушай, - обратился он к Владимиру, - ты заходи ко мне в Минске – с Верой познакомлю.

При этих словах раздумчивая улыбка на лице Анны застыла, лицо помертвело, и она опустила голову.

- Поговорим обстоятельно, поспорим. Это ж интересно! Как, дать адрес?

- Давай, - согласился Владимир. Ему самому не хотелось расставаться с необычным идеологом белорусского национализма. Он не сомневался, что большая часть услышанного – наносное, а в целом Сашка, несмотря на то, что славянин, - простой, хороший парень. А адрес может когда-нибудь и пригодиться в незнакомом городе.

- Запомнишь?

- Обещаю.

- Тогда так: Советская, 17. Всё просто. Приходи обязательно. И ты, Анна, приходи.

Та промолчала, переживая новый серьёзный барьер к понравившемуся парню. А он снова продолжал наболевшую, видно, тему:

- Мы народ маленький, нам много не надо. Не надо нам мировой славы, дайте только пожить в своё удовольствие на своей удобной и красивой земле так, как мы хотим – одной дружной семьёй.

- Теперь поживёте, - обнадёжил Владимир, совершенно не знакомый с коммунальным житьём не только народов, но и семей, когда обязательно кто-то, более наглый и нахрапистый, или поддерживаемый силой, диктует свои расписание и правила на общей кухне, в коридоре, а потом уже и у жильцов в комнатах.

- Не сомневаюсь, - согласился Александр. – Гложет меня всё время твоё замечание о рабской покорности людей…

- Я так не говорил, - возразил Владимир. – Мои слова: внутренне безропотно сдались бандитам.

- Ладно, хрен редьки не слаще, - принял поправку к сведению Александр. – Может, всё же не покорность, а уступчивость, а? Приемлешь уточнение?

- Пусть будет так, если тебе хочется, - согласился Владимир, хотя он помнил элементарно испуганные помертвевшие лица, не выражавшие никаких эмоций, кроме страха и покорности судьбе. Весь вагон с более чем сотней пассажиров уступил себя и свои, наверное, нелёгкие деньги, своё человеческое достоинство четверым пьяным мародёрам. Скорее всего, это называется не уступкой, а по-другому. Но кто ж захочет признаться в слабости?

- Конечно, самолюбия у нас маловато, - продолжал Сашка свои оправдания, - борцовских качеств недостаёт, по себе знаю: под задницу-то немцы пинали меня. Терпел, ухмылялся, но рабом не стал, уступал силе. Отступление – не поражение.

«Но шаг к нему» - подумалось Владимиру, для которого вся жизнь на родине при Гитлере была чередой уступок и связанных с ними унижений ради спокойствия и материального благополучия. Он уступал Эмме, Гевисману, национал-социализму, Гитлеру пока Виктор и Герман, американцы и фашисты в лагере не пробудили в его душе искру протеста против бытового и государственного насилия над личностью. Хорошо, если в народе Александра она ещё сохранилась. Последней его уступкой, решил он, является работа на американскую разведку. Она не принесёт зла немцам, и не ради материальных выгод, а ради возвращения на свободную родину свободным человеком. Такая уступка стоит временного унижения.

- Посуди сам, - объяснял Александр уступчивость или покорность своих людей, - паны нас жучили, немцы – уничтожали, евреи – обманывали, русские – гнули, литовцы – притесняли на границах, и сейчас ещё земля наша у них есть. Как тут не завестись червоточине? Однако если бы не терпели, не приноравливались – не выжили бы как нация. А мы уходили из конфликтов с юмором, не стремились выделиться, уступали должности и власть, гнулись, но не сломались. Мы – есть и будем всегда, побольше бы только веры в себя, в свою душу, в свою культуру.

- Что ж, буди свой народ, ты молодой – ещё не притерпелся, - просто так, для разговора, предложил Владимир, сам не сознавая, какой мощный резонанс вызвал в душе Александра. Спокойное, размягчённое неторопливыми рассуждениями, лицо того сразу посерьёзнело, подсохло, глаза устремились в какую-то, только ему видимую, дальнюю точку.

- Ты и сам не представляешь, какую важную подал идею, - сосредоточенно посмотрел Сашка в глаза Владимиру.

- Я рад, но не понял, - недоумённо отреагировал тот.

- А тебе и не следует понимать, потому что ты – русский и враг идеи.

- Да ну тебя, - возмутился Владимир. – И вообще мне уже надоело сидеть и ждать. Может, выйдем на какую-нибудь дорогу у полотна, а то прыгать на поезд с травы среди поля как-то очень уж подозрительно, напугать охранника можно, возьмёт и выстрелит.

- Ладно, пойдём, - согласился Александр. – Хватит прятаться. Тем более что всё сказал, и нога не так болит.

- 5 –

Они не прошли по шпалам и километра, как попали на наезженную полевую дорогу, пересекающую железнодорожное полотно и уходящую с другой его стороны почти параллельно вдоль сумрачного хвойного леса. Владимир решил ждать здесь. Каждый занялся проверкой и приладкой одежды, обуви и мешка к дальней дороге. Анна и Александр договаривались, в какую сторону идти, вспоминали, что где почём, думали вслух, что брать теперь в первую очередь и когда возвращаться. Солнце уже перевалило полудневную высоту и, поджигая края спешащих тоже в Сосняки облаков, падало за лес. Полулёжа на густой и короткой придорожной траве, Владимир лениво, по одной, собирал перед собой полузасохшие земляничины, слушая в пол-уха такие простые, земные и нужные заботы пары. Ему вдруг нестерпимо захотелось пойти с ними, забыть всё, стать частью природы, но он тут же подавил мимолётное желание, твёрдо решив уже однажды не поддаваться слабости и не сворачивать с прямого пути.

Вскоре послышалось натужное пыхтение паровоза, нарастающий разнобойный перестук колёс, характерный для товарного состава, и из-за широкого поворота за лес показался в клубящемся и вертящемся шлейфе дыма, относимого понизу к лесу, чёрный паровоз с красной звездой впереди. Увидев людей рядом с полотном, машинист дал целую серию пронзительных гудков, радуясь хоть какому-то разнообразию в утомительной однообразной дороге. Мимо прошлёпали чёрно-красные, в грязи и саже, колёса, толкаемые мощными, в блестящей смазке как в поту, шатунами и поршнями и застилаемые густым водяным паром, выпущенным в знак мощи. Промелькнуло любопытное чумазое лицо машиниста, и следом за единственным пассажирским вагоном с пустыми окнами, полузакрытыми короткими занавесками, покатили бесконечные теплушки. Вагоны были пусты. Маленькие оконца были зарешёчены или забиты колючей проволокой, в приоткрытых дверях, елозящих на катках, виднелись с одной или двух сторон сплошные двойные нары почти до дверей. Владимир в шуме поезда пожал руку Александру, махнул прощально Анне и, когда с дорогой поравнялся третий от конца вагон, побежал, набирая скорость, близкую к бегу поезда. Когда с ним поравнялась догнавшая его, закрытая с боков, сторожевая площадка последнего вагона, вскочил на подножку, схватившись за рванувшие поручни, помахал ещё раз оставшимся новым знакомым и заглянул, перегнувшись с торца, на площадку. Она тоже была пуста. Он отодвинул внутреннюю задвижку и через боковую дверь забрался внутрь. В углу ползал деревянный ящик, накрытый какой-то старой одёжкой, по полу бегало пустое железное ведро, бренчала вывалившаяся лопата. Владимир устроился на ящике, подумав, что если бы так удалось добраться до места, то лучшего и желать не надо.

Однако как нарочно поезд начал замедлять бег, почти остановился, хотя ничего, объясняющего торможение, ни с одной стороны, ни с другой пока не было видно. Обеспокоенный заяц решил всё же сменить своё удобное, но открытое индивидуальное купе с чистым воздухом на закрытый вагон, где можно спрятаться. Он соскочил с подножки площадки, догнал открытую дверь последнего вагона, из задней части которого была вычленена площадка, бросил внутрь мешок и впрыгнул сам, опершись руками о пол. Внутри было темновато даже при полуоткрытой двери, а Владимир для безопасности ещё и усилил темноту, почти прикрыв дверь, и уселся около неё на нижние нары. Устроившись, сразу же почувствовал, до чего некомфортабельное приобрёл дорожное пристанище: здесь так воняло, что хотелось высунуть голову за дверь. Те же запахи, что и в лагерном бараке, только замешаны значительно гуще. В дальнем углу пола виднелась сквозная неровная дыра, прорубленная топором, и оттуда прямо-таки разило человеческими испражнениями, прилипшими к краям и днищу.

Сам того не желая, он попал на один из поездов, интенсивно курсирующих скорее скорого с середины лета между Германией и Сибирью и вывозящих после фильтрации в существующие и будущие лагеря, работающие не хуже Освенцима, сотни тысяч людей, вина которых коротко и бескомпромиссно была определена Сталиным: они сдались или попали в плен, или были вывезены в Германию и работали на немцев, или были пособниками немцев на местах. Окрестные жители и мешочники уже хорошо знали вонючие безысходные поезда и никогда не пытались воспользоваться бесплатным проездом из страха ненароком оказаться вместе с теми, а больше из предубеждения и чтобы не дразнить судьбу. В любом вагоне такого поезда, поспешно возвращающегося за новым безликим человеческим грузом, можно без помех добраться до самой Германии, поскольку охрана никогда не проверяла вагонов, зная, что по доброй воле в них никто не влезет. Разве только такие, как бывший разведчик, но сколько их? Единицы на целый народ.

Владимир ещё не успел как следует разобраться во внутренней атмосфере вагона и оглядеться, как услышал из-за спины хриплый голос:

- Пожрать чего-нибудь нет?

Владимир резко встал, обернулся:

- Кто там?

На верхних нарах что-то зашуршало, и на пол спрыгнул человек в грязной гимнастёрке, защитных полевых галифе и нечищеных хромовых сапогах. Был он на вид старше Владимира, давно не брит, смугл, остроскул и кучеряв, ничем не похож своей чернотой на русского. Присел на нижние нары, объяснил просьбу:

- Двое суток не жевал, дай, не жмись.

Владимир вытащил из мешка прихваченные в вокзальном буфете бутерброды с подошвенным сыром, положил на нары.

- Всё, что есть.

- Один – мне, другой – тебе, - великодушно предложил попрошайка.

- Ешь оба, - разрешил Владимир, - я не голоден.

- Ну, если настаиваешь… - не стал упираться неожиданный попутчик и жадно принялся за засохшие бутерброды, которых хватило ему не более чем на 5 укусов.

Справившись, он тут же поинтересовался:

- Закурить есть?

- Нет, - коротко ответил Владимир.

- На нет и суда нет, - вздохнув, легко подытожил неудачную просьбу невесть откуда взявшийся нахлебник и поинтересовался: - Куда едешь?

- Тебе зачем знать? – вопросом на вопрос, с досадой на навязавшегося попутчика, спросил Владимир.

- Вместе легче, - миролюбиво объяснил тот, и ясно было, что легче-то стало бы ему, ему нужен зачем-то снабженец и добровольный охранник.

- Вместе только до Сосняков, - согласился Владимир.

- Где это? – с надеждой, что далеко, спросил замызганный попутчик.

- Через час-полтора будут, - огорчил Владимир.

- Ясно, - глухо произнёс чернявый. – Не получилось – не надо.

Он помолчал немного, очевидно, соображая, можно ли и что можно рассказать неожиданно подсевшему парню о своей судьбе, забросившей в этот вонючий вагон. Для начала ещё поинтересовался, оценивая того, кому решил довериться и, может быть, получить совет, а главное, помощь:

- Демобилизовался?

- Недавно.

- В каком звании?

- Лейтенанта.

- Значит, воевал по-настоящему, свой. А я вот капитаном был, командиром дивизионной разведки. Знаешь, что это такое? Смерть всё время рядом шла, да жалко, что не прихватила.

Разведчик глубоко вздохнул, ещё раз попросил, забыв об отказе:

- Дай закурить. Ах, да, у тебя нет. Не куришь, что ли?

- Нет.

- Как это тебе удалось? Так хочется подымить, аж нутро разрывает. Садись, не бойся, не урка я, не вор и не бандит, хотя и удрал из-под конвоя. Слава богу, удалось, до сих пор не верится.

Он коротко хохотнул, видно, характером был не из тех, кто долго переваривает неприятности, терзая душу сомнениями в сделанном. Этот, похоже, делает, как режет, недаром разведчиком воевал, не всякому хотелось и удавалось.

- Они меня до Москвы в обычном поезде в отдельном купе везли, и я не рыпался, сидел смирнёхонько как оглушённый. Столько смертей перевидал, столько раз из-под косы её увёртывался, столько друзей потерял, вся грудь в орденах, звезда Героя сверху, шкура в швах и шрамах, командир дивизии за руку здоровался, от медсанбата прохода не было, а тут взяли молодца за хохолок, все регалии посрывали к чертям собачьим, и стал гол и не защищён. Нет ничего, как и не было.

Он с досадой хлопнул себя по колену.

- После победы от радости, что живым остался и героем стал, запамятовал я, что теперь в цене будут не те, кто жизнью рисковал, а те, кто скорее и лучше приспособятся. Развратила война, надышала свободой от пяток до затылка, ошалели от неё, думали: всё нам, победителям, можно. Мудаки малохольные! Прячусь тут и думаю невольно: чтобы жизнь послевоенную наладить быстро, надо бы поубивать или пересажать всех, кто воевал, а то будут мутить воду, не дадут строить, не будет дисциплины, как до войны была. Тогда и пикнуть не смели против, делали с энтузиазмом всё как велено. Я-то помню, мне скоро тридцать, а ты – вряд ли. Или помнишь?

- Нет, - честно сознался Владимир. Он не знал, как себя вести с назвавшимся разведчиком, боялся провокации и никак не мог понять русского откровения первому встречному, не осознавая, что не относится к таким. Просто есть люди, души которых судьбой предназначены для сбора самой тяжкой информации о безвинно пострадавших и передачи её каким-то неизвестным образом Богу. К таким и относится Владимир. Потому и ведёт его Всевышний извилистым путём через искорёженные жизнью судьбы, чтобы на опыте других он выбрал свой путь, и с интересом ожидает, не выпуская из виду, куда он, в конце концов, свернёт – к небу или в преисподнюю.

- В Москве я опомнился, - продолжал тем временем нагружать душу Владимира своей болью разведчик, - стал соображать, куда попаду и что со мной, Героем, сделают. Не понравилась мне перспектива. Нет, думаю, надо рвать когти, пока олухи сопровождают – двое их было – а то там возьмутся за меня профессионалы, добавят шрамов, как бы ещё не угробили от усердия.

Рассказчик встал, заходил по шатающемуся вагону, не в силах унять вновь вспыхнувшее возбуждение. Горячий нрав искал успокоения в исповеди.

- Короче, как только вышли мы из вокзала, и стали меня запихивать в эмку, показал я им пару настоящих приёмов – не зря до войны был чемпионом по самбо в области, знал и бокс как все самбисты – и драпанул обратно в вокзал под истошные крики опешившего шофёра: «Стой! Стрелять буду!». И стрелял, паскуда, только куда, не знаю. Не в людей же, в воздух, наверное, для острастки. Но мне тогда всё равно было. Я штурмовиком проскочил сквозь толпу, выбежал на перрон и сиганул поперёк путей под вагонами. Где им за мной угнаться! Для меня упал-пополз-встал-побежал-упал-пополз и так далее – привычное дело, техника отработана до автоматизма. Не помню, не считал, под сколькими поездами прошмыгнул, только поднялся после очередного товарного, пацаны какие-то в лохмотьях зовут: «Давай сюда, за нами!». Побежал я за ними вдоль состава, почему-то поверив, что хотят помочь, спасти.

Убегавший когда-то герой-разведчик теперь присел.

- Бежали, бежали, опять нырнули, в последний раз уже, под товарняк и прибежали к какому-то люку в самом конце станционных путей, закрытому металлической крышкой. Подняли двое крышку, а один рядом стоит, и говорят: «Лезь! Быстрее!». Думаю: была не была! Хотя и не любил никогда такие мышеловки в войну, избегал пользоваться, а здесь некогда было раздумывать. Захлопнули они надо мной то-ли западню, то-ли убежище, и слышу: присыпают землёй, маскируют. Эх, закурить бы сейчас, хоть бы обслюнявленный бычок!

Он снова встал и заходил, глуша тягу к никотиновому яду.

- Стал я на ощупь куда-то спускаться, светлеть стало, и оказался в бункере. Притушённо горела керосиновая лампа, высвечивая сырые цементные стены, двойные нары у одной из них с накиданной одеждой и стол со всякой едой – у другой. Были там надрезанная буханка чёрного хлеба, банки консервов, вяленая рыбёшка и даже початая поллитровка. А на уголке лежала надорванная пачка «Беломора» с высунувшимися папиросами.

Видение оказалось таким отчётливым, что рассказчик на некоторое время замолчал, прислонившись плечом к двери и глядя на убегавшие однообразные кусты, деревья, поляны.

- Легче голодать, чем быть без курева, - выдавил, наконец. – Кляну себя, что не захватил при уходе пару пачек у пацанов. Ладно, забудем, побережём здоровье, пригодится.

Заядлый курильщик оторвался от двери и снова замаячил взад-вперёд.

- В общем, попал я в подземную пацанячью схоронку, приспособленную для жилья из убежища от воздушных налётов. В одной из стен разглядел дверь, из-под которой тянуло свежим воздухом. Прибавив в лампе огня, открыл дверь и по длинному поднимающемуся и тоже цементированному коридору вышел к настоящему входу, перекрытому толстенной решётчатой дверью, заваленной с той стороны на треть камнями и запертой на висячий замок.

Успокоившись, будто сейчас нашёл надёжное убежище, разведчик продолжал свою необычную историю.

- Пацаны пришли ночью, уже вчетвером. Говорят, что весь день по путям и стоящим поездам шмонали милиция, путейская охрана и НКВД-шники. Спрашивали: не видели ли? Конечно, не видели, не было тут такого. К ночи все ушли, тогда только ребята спустились. Ещё еды всякой принесли. Поели мы, выпили. Сидят они, ждут, что скажу, расскажу, что за птица. Не стал я от них ничего скрывать – эти вынужденные бродяжки как наша совесть потерянная – всё рассказал как на духу, как и в трибунале не выложил бы. Вижу: поверили, призадумались, зауважали. Ожидали, наверное, увидеть простого уголовника, хотя им-то всё равно, кого спасать, любому помогут, против кого власть, потому что власть против них. В Астрахани у нас до войны тоже хватало беспризорщины.

Разведчик снова остановился у приоткрытой двери, балансируя на широко расставленных ногах.

- Ты, говорят мне, живи у нас, сколько хочешь, мы тебя прокормим, ночью выходить будешь, а лето кончится, ближе к зиме поедешь с нами на юг, в Ташкент или Алма-Ату. Хорошо там, спрашиваю, ни разу не был. Тепло, отвечают. Только местные чурки ловят, к себе отвозят, работать заставляют как батраков, а кормят плохо, всё больше гнилыми фруктами да костями с жидкой кашей. Многие убегают, опять ловят, бьют. Мы ещё не попадались, потому что по одному не ходим, кучей всегда отобьёмся. Всё равно позавидовал я им тогда, но отказался. Говорю, нет, я – назад, должен вернуться к Катрин, ждёт она.

- К кому? – переспросил Владимир, услышав не славянское имя.

- К Катрин, - повторил попутчик. – Из-за неё всё и случилось.

Он подошёл к Владимиру, сел и, глядя в лицо, попросил:

- Я тебе сейчас расскажу, а ты рассуди, в чём моя вина, за что врагом народа сделали?

Вспоминать, наверное, было не очень легко, и разведчик лёг на спину, спрятав лицо в тень верхних нар.

- В конце мая вывели нашу дивизию из Берлина в городок Людендорф. Красивый, дома все каменные, не то, что у нас, крыши черепичные, рамы и двери ровные и выкрашены белой краской, крылечки, газоны, сараюшки и то из камня или кирпича, дворы асфальтированы, улицы – тоже, чистота – как на Красной площади, где, слава богу, побывать в этот раз не удалось. Деревьев и кустов много, огорожены, никто не ломает, коровы не ходят, свиньи не лежат, да что там говорить – живут люди!

Он поднялся.

- Но и их достала война. Многие дома были повреждены, несколько разрушено, но в целом городок или деревушка, не знаю, как по-ихнему, по сравнению с нашими пострадал мало, всё же – камень. Наши деревянные уничтожали не взрывы, а огонь. Был там двухэтажный домик, чудной – в высоту больше, чем в ширину. Как столбик. Танковым снарядом, наверное, вырвало у него снизу угол так, что видна была нижняя комната, если заглянуть в пролом. Стены толстые, кирпичные, потому и не рухнул.

Похоже, в исповеди разведчика наступила кульминация, потому что он заходил быстрее, часто приостанавливался, речь стала отрывистой, он жестикулировал руками, а на лице явственнее проступали попеременно радость и горечь, сменяемые как день и ночь, пока последняя не стала полярной.

- Разведчики мои как-то говорят: «Капитан, там такие две красотки живут, как феи, и одни». Скучища тогда была невероятная. Ничего не делали, спали да пили, что попадалось в чужих погребах. Пошёл я от нечего делать посмотреть, что за цацы сразили моих тёртых парней. Стучусь. Выходит белокурая, вся в локонах, с голубыми глазами, с высокой грудью, в строгом облегающем сером платье. По углам глаз тонкие морщинки, губы бледные, и от них тоже едва приметные лучики, а лоб чистый. Смотрит на меня, ждёт привычно, что потребую, но вижу по глазам – не испугалась, хотя вид-то у меня, сам заметил, наверное, разбойный, самого настоящего азиата: батя с Дона частицу крови турецкой захватил и мне её сполна отдал, а так я – чистокровный русский.

Объяснив свою страхолюдность, он снова перешёл к более приятной теме.

- У них, у немок, возраста не поймёшь: то ли ей тридцать, то ли уже за пятьдесят, одинаково выглядят. Умеют содержать себя в форме, не то, что наши русские коровы: после тридцати или замужества - обязательно поперёк себя шире. Только я подумал, а где ж вторая, как она – вот она – из-за плеча первой глядит. Точно такая же вся белая, как прозрачная, только глаза синее, губы краснее и лицо уже, а лоб выше, и в глазах – любопытство. Посмотрел я в них и обмер, с первого взгляда – наповал. Говорили мне, что так бывает, а я только похабно похохатывал: меня, мол, не страшит, я их столько перепробовал-перещупал, что всё знаю, ничего тайного нет. А тут: на тебе! – вляпался по уши, по хохолок. Говорили мне ещё: ты, чёрный, бойся белых, в них для тебя капкан. Не верил, а вот попался.

Он помолчал немного, заново переживая те давние незабываемые минуты, присел и продолжал:

- Стою, смотрю, глупею и не знаю, что делать, где я и что со мной. Как ватой обложен – звуков никаких не слышу, вокруг ничего не вижу, только глаза её. Чем больше смотрю, тем темнее они становятся. Озноб прошибать стал, - разведчик глубоко вздохнул. – Старшей бы – потом узнал, что сёстры они – захлопнуть перед моим носом дверь, и всё, ничего бы не приключилось. Остался бы и Героем, и славой дивизии, и покорителем баб, демобилизовался бы, уехал к себе в Астрахань к жене и дочке, которую оставил до войны двухлетней и видел один раз мельком в 44-м в 10-дневном отпуске. Так нет! Она, наверное, тоже в замешательстве от моего дурацкого состояния и не желая, очевидно, привлекать внимания соседей к неожиданному визиту странного русского офицера, втянула меня легонько за рукав в прихожую. Сказала что-то сестре, и обе рассмеялись. Необидно, весело, у моей беленькой даже длинные жёлтые ресницы потемнели от смешливых слёз. Старшая ко мне обращается, спрашивает вроде бы, что мне нужно, зачем пришёл? А мне и сказать нечего. Стою как истукан, всё смотрю на младшенькую, весь свет в ней, всё остальное исчезло. Ничего мне не надо, только бы она смеялась, а я бы глядел. И никак не могу отодрать от губ глупую и счастливую улыбку, - он весело рассмеялся, вспомнив себя, недотёпу, в тот момент. – Бормочу, однако, пересилив сухость в горле, «ватер» мне, мол, мала-мала, на рот показываю, не уверенный, что поняли, а сам, чувствую, пламенем занимаюсь. Знаю, что краснею некрасиво – пятнами: скулы да лоб – оттого ещё пуще смущаюсь, в пот прошибло, совсем растерялся герой, победитель и завоеватель Европы, не говоря уж про женский пол. – Он опять поднялся. – Младшая моя тут же разворачивается и пошла за этой проклятой водой. Походка у неё быстрая, вся она стройненькая, талистая, устремлена вперёд, словно летит, с чуть оттопыренным задиком, еле успевающим следом. Ни одного дефекта я не заметил с тыла, всё сделано как надо. Ушла, а мы с сестрой стоим, молчим, говорить-то не на чем. Да недолго младшей не было. Идёт и – надо же тебе! – ещё пуще меня в краску и немощь вгоняет. Несёт в руках, чуть ниже такой же самой грудки, как у сестры, маленький блестящий поднос с узорами, а на нём – высокий стакан прозрачный с водой. Подошла, сделала книксен, «данке» говорит и протягивает поднос. Я с русской дури хватаюсь, конечно, за него, она не даёт, смеётся и показывает глазами на стакан. Я тоже заржал, хоть и выставился болваном, но не могу иначе, раз она хохочет. Беру стакан, пью и вижу, как с башки капает прямо в него, вода солёной стала. Тогда они обе ещё больше засмеялись, и я им вторю – что ещё оставалось делать? – разведчик опять засмеялся как тогда. – Выпил ненужную воду, снова стою столбом, гляжу и лыблюсь. Тут уж они, видя мою полную капитуляцию, взяли инициативу на себя: повели по дому показывать. Только в тот раз я мало что увидел и запомнил, - он рассмеялся ещё громче и облегчённо. – Пришлось ещё не раз прийти. Ничего, поладили, не гнали. С Катрин совсем подружились, но вольностей себе никаких не позволял, даже не хотелось. Просто сидели с ней, гуляли, учили немецкие слова, готовили обед и обедали. Я им продукты таскать стал, не жеманились, брали без отказа – время для них настало трудное, голодное.

Разжалованный капитан присел и утих. Похоже, романтической части рассказа пришёл конец. Дело шло к развязке, к тому, что сделало его, как он сам определил, врагом народа.

- Тринадцать дней мы так дружились с ней – насчитал я уже потом, на пути в Москву, этот несчастливый срок – а на четырнадцатый решил заделать угол их дома. Каменное и плотницкое дело знал, не из интеллигентов, и ребята, озверев от безделья и жадные до мирного труда, помогать стали. Девчата тоже рядом копошатся, с виду хоть и дохленькие, но ничего – хваткие. Закипела работа. Да на второй день и встала.

Неудачливый восстановитель немецкой собственности забрался на нары с ногами, сел, обхватив колени и положив голову на них. Ему всё никак не удавалось найти позу, которая бы умиротворила душу со словами, которые он произносил.

- Как кот на дурной запах, припёрся заместитель командира полка по политчасти и устроил мне шипящий раздолбон. Умел он, не повышая голоса, лить яд на мозги, сверля тусклыми зенками душу. «Ты», мол, «соображаешь, что делаешь?». «Соображаю», - говорю, – «девчатам дом ремонтирую, сами не могут». «А ты знаешь, что это за девчата?» - спрашивает. «Знаю», - отвечаю, – «очень даже неплохие, даже очень хорошие, хотя и немки». «А ты знаешь», - опять гундосит, – «что отец у них был вождём местных нацистов, а муж старшей – штурмбанфюрер? Значит, врагам помогаешь?». «Какие ж они враги?» - говорю. – «Они же – бабы! Разве в ответе за мужиков?». А он мне: «Семья врага, все его родственники – все в ответе, все враги. Забыл приказ товарища Сталина? Не валяй ваньку! Если б ещё кому из местных бедняков помог, ладно, можно было б понять». «А где они здесь, бедняки-то?» - перечу со злорадной усмешкой. Посверлил он меня немного своими злыми глазками, поиграл желваками, ничего не сказал больше и ушёл. На сердце нагадил, в голове колотится, знаю, что не конец, продолжение будет.

Он рывком соскочил с нар, опять заходил как зверь в клетке.

- Так и есть. Только снова принялся за дело, пришёл ординарец командира дивизионного СМЕРШа, зовёт на новое перевоспитание. Прихожу к ихнему майору – здоровенный бугай. Сидит за столом набычившись, орденов поболее, чем у меня, хотя в окопах уж точно ни разу не был за всю войну, в тылу воевал, видно, тоже опасно, раз так наградили.

Разведчик горько усмехнулся, речь его становилась всё замедленнее, отрывистой и почти бессвязной: переживания захлестнули память и мешали словам выстроиться в стройный ряд.

- Доложился. Сидит, глядит совой и молчит. Выдерживает. Бумаги какие-то переложил, что-то написал, опять смотрит и молчит. Минут пять так мурыжил, пока не буркнул: «Бузишь? Врагу помогаешь?». Теперь я молчу, жду полного залпа, чтобы увернуться наверняка. Да не по силам он мне, герою и разведчику. Слабак я оказался против него. «Кончай свою вражескую стройку», - приказывает. Начал я потихоньку заводиться: не люблю наглости, не люблю, когда на горло наступают, не умею себя слабым чувствовать. «Не могу», - отвечаю, – «пока не кончу: стыдно будет перед всеми и перед самим тоже». «Ничего, переживёшь, если не хочешь загреметь», - угрожает. Не отвечаю, всё внутри колотится, аж шатаюсь, еле сдерживаюсь. И чего, тупари, привязались? Видать, сломать хотят, не нравятся им герои, не по нраву, что не по-ихнему, власть боятся потерять. А он цедит дальше: «А мы на тебя документы собрали». У меня ещё больше всё похолодело внутри, а садист, помолчав и насладившись моим серым видом, добавляет: «Хотели в наркомат послать для оформления». И снова замолчал, не досказав зачем: то ли на работу, то ли в подвалы. Потом смилостивился, паскуда, уточнил: «После войны у нас работы больше будет, ответственные люди нужны». У меня отлегло, чуть с радости не рявкнул: «Спасибо за доверие, служу Советскому Союзу», да опомнился, сообразил, куда он меня сватает. Ни при каких обстоятельствах я не хотел бы служить у них: уж больно насмотрелся за войну на их работу и методы. Стрелять своих в затылок никогда не научусь. А благодетель мой продолжает укоризненным тоном, нимало не сомневаясь, что я сомлел от его предложения и лапки кверху: «Жена есть, дочь, а ты вражеских любовниц в открытую заводишь». Всё во мне скопилось и перемешалось тогда, бурлило, ища выхода: и ненавистная перспектива попасть в НКВД, и обида за унижение и невозможность отстоять своё право на завоёванную мной мирную жизнь такую, как мне хочется, и обида за Катрин, и невозможность ответить и что-то изменить, - всё замутило мозги, я и огрызнулся с горечи: «Не я один такой». У него аж уши вперёд подвинулись, а потом и вся башка, думает: сейчас я начну закладывать своих, чтобы надёжнее застолбить место в их паршивой шараге. «Кто ещё?» - спрашивает тихо, будто мы с ним уже два сапога – пара. Я и выдал: «Говорят, ваш Берия тоже по этой части не промах: ни одной симпатичной бабы в Москве не пропускает».

Разведчик зло рассмеялся.

- И до чего приятно было видеть, как у него дурной бурой кровью наливаются уши, шея, вся морда, как он, медленно, боясь расплескать, упустить услышанное, отклоняется на спинку стула, как тяжело дышит и молчит, соображая, что со мной сделать. А мне уже всё трын-трава. Я сразу, как ляпнул про Берию, выдохся точно проткнутый мяч, только вспотел сильно, тоже жду его хода, жду, будто я – уже не я, а как бы со стороны.

Несостоявшийся контрразведчик опять тоскливо глядел в открытую дверь, словно видел там то, давнее, роковое.

- Силён майор оказался. И виду не подал, как его задели мои слова. Ему не впервой, конечно, было слышать отчаянные воинственные вопли зайцев, попавших в его силки, да и про Берию он знал больше меня. Подвигал на столе какие-то папки из стороны в сторону, успокоился, достал из стола лист чистой бумаги, пихнул его ко мне по гладкой столешнице и предлагает пересохшим скрипучим голосом: «Пиши: кто, где, когда и как оболгал вождя советского народа Лаврентия Павловича Берию». Я и опешил: только тогда дошло, как глупо попался, а всего-то одно неосторожное слово сказал «говорят». Сам влип – не тяни других, разве не ясно? А я, видать, всё же перебздел, на других сослался на всякий случай, а оно-то боком вышло. Мямлю, чуть не теряя сознания, что не помню, кто говорил, слышал по-пьянке. «Ничего», - утешает, – «вспомнишь, поможем», - обещает. Встаёт, подходит к двери, командует в коридор: «Машину, охрану!». Возвращается за стол, предлагает спокойно: «Пистолет сдай. Сейчас к генералу поедем, вернёмся – отдам. Клади на стол». Я и поверил, положил, только его и видел.

- Потерпи ещё немного, сейчас конец будет, - обнадёжил Владимира, сев рядом с ним, - душу тянет, остановиться не могу. У генерала ещё стыднее было. Застрелился бы, да не из чего уже. Пока они обсуждали что-то с майором, я в коридоре ждал. Потом позвали. Спрашивает комдив, даже не поздоровавшись: «Про Берию говорил?». И по глазам его вижу, что просит – откажись! А я непреклонен, закусил удила: «Говорил». Тогда он снова помогает мне, безнадёжному идиоту, вывернуться: «Кроме майора, кто был?». «Никого», - отвечаю. Снова переспрашивает, подсказывая ответ: «Так говорил ты про Берию?». Ну, как я мог соврать? Как мог откупиться мерзкой ложью? Я – Герой, разведчик, который за всю войну ему ни разу не соврал? Не смог и теперь, не сумел. Посмотрел он на меня скорбными отцовскими глазами и говорит обидно: «Тебе надо было не звезду Героя дать, а дурацкий колпак!». Подписал какую-то бумагу и быстро вышел из кабинета. И всё. Дальше уже неинтересно. Вот он – я.

Освободившись от гложущего груза приключившейся с ним невероятной послевоенной истории, разведчик помолчал, ещё раз переживая её кульминацию у генерала, а потом, усмехнувшись, посмотрел в глаза Владимиру и спросил:

- Ну, как? Что скажешь?

Тот был полностью на стороне разведчика.

- Про Берию, конечно, зря сказал. Надо было отступить – сохранил бы и себя, и Катрин.

- Надо было, - досадливо хлопнул себя по коленям капитан. – Да не смог: гордость заела.

- Открыто к женщинам не ходи, - посоветовал осторожный Владимир, совсем не уверенный в том, что разведчик вообще доберётся до них, - они явно уже под наблюдением. В первую же ночь уходите к американцам, да подальше от демаркационной линии. В русской зоне тебя снова заберут, а заодно и их.

- Ты прав, - согласился капитан. Помолчав, добавил глухо: - Жену и дочку жалко: на них отыграются. Как думаешь?

- Не знаю, - честно ответил Владимир.

Они замолчали. Капитан думал о своём туманном будущем, Владимир – о заковыристых поворотах судьбы, загнавшей его, немца, в Россию и изгоняющей русского из России в Германию. Он даже не прочь был поменяться с русским местами, хотя и не представлял себе, как можно без документов, в розыске, пересечь Белоруссию, всю Польшу, часть Германии, две границы, да ещё не зная ни польского, ни немецкого языков. Нет, на такую авантюру он не способен. И ради чего? Ради женщины, пусть и немки? Что за сила страсти в этом азиатском русском? А он, ведь, скорее всего своего добьётся, недаром же стал героем разведки. Владимиру даже стало досадно за свою низменную связь с русской Мариной, и в то же время заполняла гордость за немецкую Катрин. А ещё он думал о том, что совсем не испытывает вражды и даже неприязни к русскому разведчику, который немало, конечно, принёс вреда Германии, и уж, наверняка, на его совести немало немецких жизней. Всё равно он не воспринимался врагом, каким был каждый немец для Сашки. Особенно теперь, когда этот бывший враг гоним властью, недавно щедро отмечавшей его кровавые подвиги. Наверное, всё по той же простой причине, о которой обмолвился философ-националист Слободюк: Владимир не был разделён с разведчиком ничейной полосой и не был под военной беспредельной властью русских, не озлобился гибелью друзей-фронтовиков и лишениями окопной жизни. Короче – он не сталкивался близко с жестокой реальностью войны, когда больше правят чувства, а не разум. По ту сторону фронта он одинаково видит и немцев Гевисмана и Шварценберга и русских военкома и лейтенанта – хорошего знакомого из СМЕРШа. Обидно и несправедливо, что по разные стороны оказались немцы Виктор и Герман и вот этот русский разведчик, Марлен и два русских лейтенанта в поезде. Так не должно быть. Так их расставили Гитлер и Сталин.

Поезд начал замедлять ход, выпуская из-под вагонов убегающие в сторону рельсовые ответвления. Радостно, во всю мочь заверещал далёкий паровоз, предвкушая скорое заполнение водой опустевшей цистерны и отдых перетруженным лёгким. Приблизилась паровозная водокачка со свесившимся хоботом, замелькали путевые фонари и семафоры, стоящие товарные вагоны, а вдали, среди зелёного молодняка показалось знакомое деревянное здание вокзала – Сосняки.

Владимир, торопясь, желая выскочить из вонючего вагона на ходу ещё до остановки, до полного втягивания поезда на станцию, где он мог привлечь внимание поездной бригады, станционных служителей и зевак, расстегнул карман гимнастёрки, вытащил из него все деньги, отсчитал 10 тысяч, потом, подумав, с чисто немецкой расчётливостью добавил ещё две и протянул остающемуся путешественнику.

- Спасибо, браток, - поблагодарил капитан дрогнувшим голосом.

«Вот я, немец, уже и браток русскому» - мимолётно подумалось Владимиру. Он поставил мешок на колени, развязал его и, порывшись внутри, достал пистолет толстомордого бандита и тоже протянул разведчику.

- Возьми, пригодится.

Тот бережно, двумя руками, как наградное, принял оружие, поглядел на щедрого дарителя повлажневшими глазами и с горячностью хрипло произнёс:

- Никогда не забуду. Помни: я – Андрей Бунчук, твой вечный должник.

- Счастливого пути, - торопливо попрощался Владимир и, оглядевшись, спрыгнул на землю, стараясь как можно скорее убежать от уходящего хвоста поезда с русским разведчиком, уезжающим в Германию.

- 6 –

На станции ничего не изменилось, разве только народу заметно поубавилось, да и то, наверное, оттого, что дневной поезд только что ушёл, а до вечернего, на котором в прошлый раз они втроём с детьми выбирались, было ещё далеко. Воспоминание о сыне вызвало тянущую боль от неизвестной судьбы его. Владимир, конечно, надеялся на благополучие Вити у Шатровых, но всё чаще приходил к мысли, что, всё же, лучше бы им быть вместе, что надо разыскать сына или хотя бы узнать, что с ним и где он, где Шатровы, не представляя себе ни пространства, ни времени, занимаемых страной, в которой он очутился, и мысленно оперируя масштабами Германии.

Владимир поел в знакомой столовой, постепенно смиряясь с отвратной русской пищей, приправленной полным отсутствием элементарных условий санитарии, потом даже выпил пива у облитой со всех сторон деревянной пивной будки, купил здесь же на всякий случай пачку папирос и спички и огляделся. Безногого на тележке не было, за широким прилавком рынка дремали невостребованные торговки. Тоска и лень вместе с послеполудённой удушающей парной жарой не столько от солнца, временами прикрываемого кучевыми облаками, сколько от высокой влажности воздуха, неподвижно повисли над привокзальной площадью. Наступила межпоездная сиеста: кто тяжело спал, кто бессильно млел, кто ел без аппетита, кто бесцельно бродил, топча замедлившееся время. Никому ни до кого не было дела, каждый втайне жил сам по себе, временно приглушив главное чувство – ожидание поезда. Владимир, подавляя неожиданно одолевшую зевоту, встряхнулся, прогоняя обволакивающее ленивое оцепенение, и поспешил уйти с площади, решив не откладывать с выемкой спрятанных ценностей, хотя раньше предполагал для безопасности сделать это ближе к отправке поезда. Чтобы оправдать своё появление здесь, он подошёл к одуревшим от бездельного сиденья торговкам и купил, не торгуясь, две буханки чёрствого хлеба по 150 рублей и примерно 10 килограммов мусорного пшена по 30 рублей за стакан вместе с наполовину пустым холщовым мешком. Торговка, проснувшись от неизвестно откуда взявшегося оптового покупателя, божилась, мелко крестясь, что в мешочке 50 гранёных стаканов.

Запомнившейся дорогой он прошёл по окраинным полуразрушенным и отстраивающимся улицам и вышел в загородную боярышниковую рощу с кистями крупных оранжевых и багровых ягод на неподвижных пыльных ветвях. Пройдя по еле видимой заросшей лесной дороге до старой берёзы, обезображенной приметным тёмно-коричневым наростом, он присел там, вслушиваясь и вглядываясь, опасаясь подсматривающих случайных глаз. Но вокруг никого не было ни видно, ни слышно.

Однако за ним всё же наблюдали. Когда он достал финский нож, срезал толстую палку, затесал её лопаткой и принялся раскапывать то место под берёзой, где спрятал мотоциклетную камеру с драгоценностями, помогая ножом и стараясь не шуметь, над головой шумно уселась и так громко застрекотала сорока, что Владимир в испуге чуть не начал всё снова закапывать. Опомнившись, улыбнулся лесной сторожихе, оправдываясь вполголоса: «Не беспокойся – беру своё», и, больше не обращая внимания на разоблачающие сердитые крики, быстро, не таясь, выкопал свой скрадок, удивившись, как неглубоко он был зарыт. Его можно было вскрыть несколькими хорошими ударами сапога, он мог быть вымыт сильным дождём или выкопан любопытным зверем. Тогда у Владимира не было времени задуматься о надёжности схоронки. Вовремя он всё же решил ликвидировать её.

Чтобы сорока не разболтала о секрете, не привлекла ненароком кого-нибудь и не мешала, пришлось её хорошенько пугнуть. Она отлетела, не выпуская Владимира из виду, и продолжала с ещё большим неудовольствием выговаривать за разбой в лесу. Смирившись с шумным свидетелем, он вытащил спрятанные сокровища, отряхнул землю с повлажневшей камеры и вытряхнул из неё свёрток. Нательная рубашка, в которой лежали ценности, тоже была слегка влажной, но сами они не пострадали. Наконец-то, он разобрался, что ему досталось в наследство от рухнувшего в завагонную тьму неосторожного капитана. Аккуратной стопкой Владимир сложил на развёрнутой рубахе 20 пачек сторублёвок по 50 штук в каждой, судя по надписям на стягивающих перекрещивающихся бумажных полосках. Рядом положил 12 золотых часов с такими же браслетами разного размера и фасона швейцарских и бельгийских фирм, 25 массивных мужских колец и перстней, 8 фигурных золотых браслетов с вделанными драгоценными камнями и два десятка огранённых разноцветных камушков, вероятно, выцарапанных из каких-то крупных ценных вещей. Сорока совсем ошалела от вида сверкающих дорогих предметов, присвоенных в её владениях ненавистным человеком, стала кружить между деревьями, подлетать и верещать так, что, казалось, скоро сюда сбежится весь город. Надо было, не мешкая, уходить.

Владимир отложил ценности в сторону, разодрал нижнюю рубаху вдоль и высыпал на неё пшено. Затем сложил в освободившийся мешок деньги – хорошо, что тот оказался с достаточным запасом – перемежая их пшеном так, что они не прощупывались ни снаружи, ни сверху, ни снизу. Для часов он использовал одну из буханок хлеба. Срезав краюшку и вырезав финкой мякиш, он уложил внутрь мини-клад и прикрыл его мякишем так, что буханка оказалась надрезанной. Хлеб был только сверху подсохшим, мягкая часть его, сыроватая и глинистая, легко и незаметно залепила вырез. Вторая буханка стала таким же тайником для колец, браслетов и камней. Вальтер Виктора Владимир тщательно протёр рубахой, вытащил обойму и протёр каждый патрон, вставил с приятным лёгким щелчком в рукоять и немного подержал пистолет в руке, как будто ощущая оставшееся тепло руки друга. Потом аккуратно замотал его в оторванный рукав рубахи и уложил на самое дно заплечного мешка. Сверху поместил мешок с пшеном, а ещё выше – хлеб, завёрнутый в испорченную рубаху. Завязав мешок и примерив на спину, он присел под берёзой и долго рассматривал фотографию Виктора, стараясь запомнить каждую чёрточку дорогого человека. Насмотревшись, медленно и тщательно разорвал фото на мелкие кусочки и закопал в освободившемся тайнике под молчаливой берёзой, будто совершил, наконец, ритуал невозможного и невыполненного ранее захоронения останков того, кто отдал за него жизнь и поручил через Бога заботу о сыне. Поднявшись, он вырезал на податливой белой коре большие буквы V и K, год – 1945 и крест. Постоял над суррогатной могилой, мысленно прося прощения за гибель Вари и твёрдо обещая продолжить жизнь Виктора-отца в Викторе-сыне, и, не оглядываясь, пошёл прочь, в ненавистную действительность на русской земле.

- 7 –

Вернувшись на привокзальную площадь, Владимир устроился в молодом низкорослом кустарнике на брошенном ящике против того места на железнодорожных путях, где примерно могли остановиться последние вагоны и где ожидающих вдали от вокзала было мало, а те, что были, так же, как он, старались уединиться. За билетом в вокзал идти не хотелось, тем более с таким грузом, как у него. Всё ещё свежа была в памяти неожиданная и роковая встреча с лейтенантом из НКВД. Решил садиться безбилетником, надеясь отговориться перед проводником и контролёром спешкой и купить билет у них, не возражая даже против штрафа.

Мыслями он был уже впереди, в Минске, уже думал о Марине, работе, Марлене, Викторе. Всё было неопределённо.

Взять хотя бы Марину. В который уже раз он осознавал, что лучше и как можно быстрее уйти и жить одному. Был бы Виктор, наверное, так бы и было. Но как только вялая мысль добиралась до этого верного решения, он начинал отгрызать от него кусочки оправданиями, что в принципе ничего не случится, если они поживут вместе, пока он не найдёт подходящего жилья и оба не устроятся на работу. Не бросать же женщину с ребёнком, доверившуюся ему, без средств существования? Успокоительный самообман объяснялся, однако, просто и банально: ему было очень хорошо с ней в постели, он не хотел лишаться её тела, пылкой ночной любви, надеясь, что со временем влечение пройдёт. В общем, запутался он и, вопреки логике и своей рациональной немецкой натуре, уходил от окончательного решения, не подозревая, что полагается на русское фатальное «само собой сделается». Вот и теперь он не смог пересилить себя и решил в последний раз повременить с уходом до выхода на работу. А там обратится за помощью к деду Водяному и, как только найдёт подходящее жильё, не замедлит порвать путы и чары влекущей красивой плоти женщины с примитивной душой мухомора. Одного он решил придерживаться сразу же и твёрдо, чего бы это ни стоило: никогда не опускаться до уровня мужа, никогда не поступаться личной свободой. У них с Мариной могут быть только равноправные партнёрские отношения, какие бы упрёки и слёзы не пришлось вытерпеть. По молодости и неопытности он был ещё очень наивен.

Шендеровичу, раз обещал, он предложит пару часов и пару колец, не более. Владимир инстинктивно не доверял главмеху. Видно, нелюбовь, как и любовь, тоже случается с первого взгляда. Может быть, сказывалось и привитое с юношества, с военного интерната, недоверие и антипатия к евреям как к недочеловекам, сплошь и рядом использующим обман в качестве главного метода для достижения выгоды. Именно это и раздражало немцев, привыкших и приученных идти к цели прямо, напролом, в открытую, и то и дело попадающих впросак в делах с изобретательными представителями избранного народа. Тем более что все, начиная с Геббельса и кончая дворником, знали, уверены были, что избранной-то является германская раса, и потому ещё больше ненавидели незаконно присвоивших первенство иудеев. Да и само поведение Шендеровича, отдающее подчёркнутым превосходством, неприкрытым пренебрежением к стоящим ниже и зависимым, бесстыдной корыстью по типу «ты – мне, я – тебе», претило неискушённому в местных производственных отношениях Владимиру. В общем, главный механик ему очень не понравился, и он решил пока протянуть навстречу два пальца, боясь потерять всю руку.

Очень беспокоил Марлен. Он был вторым носителем опасной информации о гибели капитана, в судьбе которого, а вернее, его груза, оказался сильно заинтересованным матёрый чин из СМЕРШа. Тот, конечно, будет искать концы своего живого багажника, поэтому неустойчивого и слабого по характеру Марлена выпускать из виду нельзя. Может нечаянно проболтаться. А в мало-мальски угрожающих условиях, тем более при жёстком допросе, судя по прострации в вагоне-тюрьме, он от страха, безысходности и боли выдаст и себя, и Владимира. Надо всё же выяснить, куда заслал его свиноподобный военком, отчего простой, открытый и бесхитростный парень разом замкнулся. Марлен – это крест, который придётся нести до конца пребывания в России.

Сложнее всего, наверное, будет с поисками Виктора. Хорошо бы раздобыть адрес Шатровых и списаться с Ольгой Сергеевной. А вдруг придётся ехать за сыном через всю Сибирь туда и обратно и потерять, по меньшей мере, месяц? Представив себе эту долгую дорогу в неприспособленном для путешествий русском вагоне через необъятную холодную и дикую сибирскую страну, которую даже Гитлер не хотел брать, оставляя русским для самоумервщления в убийственных для обычного европейского человека звериных условиях, Владимир содрогнулся от ужаса и пал духом от возможного громадного и долгого зигзага на пути в Германию. Нет, в Сибирь он не поедет. Война скоро кончится, и Шатровы вернутся. Владимир как-нибудь с ними объяснится, и они заживут с сыном дружной мужской парой без всяких женщин, каким бы там они темпераментом ни обладали. Но адрес генерала лучше узнать теперь: вдруг его переведут в другое место, в другой город. Легко потерять следы, а этого Владимир позволить себе не мог в память старшего Виктора. Адрес можно добыть только в штабе округа, и ему его, естественно, не только не дадут, но и возьмут на заметку. Можно узнать у хороших знакомых Ольги Сергеевны, если она кому-нибудь напишет, но кто они? Может, догадается написать соседям, зная, что названный отец будет искать Виктора? И такое не исключено. Где же ухватить конец ниточки?

- Здравствуйте, Володя, - прервал безысходные размышления знакомый глуховатый женский голос с лёгким придыханием.

Владимир поднял голову. Перед ним в мужской, наглухо застёгнутой куртке, штанах и сапогах стояла невысокая женщина, когда-то поразившая его неземной красотой. Что же с ней стало? Где былая красота? Это была та и не та женщина. Пропала девичья стройность, уступив место сутулости, исчезла привлекательная женская полнота, сменившаяся худобой, не пощадившей ни тела, ни лица, на котором вместо пленительных ямочек образовались плоские провалы, а место ярких, припухших, красиво очерченных, капризных губ заняли тонкие бледные шершавые полоски, кривившиеся в вызывающей усмешке. Из-под плотного чёрного платка вместо пышных чёрных кудрей выбивались редкие пряди тёмных волос непонятного цвета, густо выбеленные сединой. И только глаза под густыми дугообразными чёрными бровями, пощажёнными белизной, остались прежними – сине-голубыми, или зелёно-голубыми, или сине-зелёными. Но и они потеряли свою былую искристость, яркость, весёлый задор, отгородившись от жизни матовой неподвижностью, спокойным безразличием, смотрели внимательно и без притяжения, как будто женщина была телом в этом мире, а душой – там, за его чертой. Не жила, а только присутствовала.

- Здравствуйте, Любовь Александровна, - наконец, ответил Владимир, пытаясь не выдать ни голосом, ни видом своего удивления тем, что она здесь, и тем, какой стала.

- Да вы садитесь, - запоздало предложил он, уступая место на ящике.

- Спасибо, - тихо поблагодарила Горбова, и Владимир ещё раз, когда она медленно и осторожно садилась, поразился её перемене. А ведь с тех пор, как он любовался ею, не прошло и двух недель.

- Собралась вот навестить своих, - объяснила Любовь Александровна своё появление на вокзале. – Возьмёте в компанию? Вы ведь тоже в Минск?

Она не спросила, зачем он здесь. Может быть потому, что видела полный мешок и решила, что он уже втянулся в обыденную городскую жизнь с непременными вояжами за продуктами на село, а может быть и потому, что побоялась неосторожным вопросом смутить и оттолкнуть нужного ей, очевидно, попутчика. Иначе бы она из-за женского самолюбия ни за что не подошла к симпатичному молодому офицеру, чтобы не показать произошедших с ней перемен в худшую сторону.

- Конечно, - не медля, согласился Владимир, - поедем вместе, - тут же ловя себя на мысли, что и в этот раз не удалось уехать без обременительного сопровождения. Только теперь на помощь смершевца рассчитывать не приходилось, придётся прорываться в вагон силой. Как-то он, не обладая пронырливостью и наглецой Сашки и стесняясь даже лёгких соприкосновений с новыми соотечественниками, справится с нелёгкой мужской обязанностью обеспечения женщины приличным местом в вагоне. Стыдно будет, если придётся стоять, тем более что у попутчицы, судя по её виду и настроению, здоровье не ахти. И вообще он не знал, как себя с ней держать. Шатрова стабильно и широко излучала добро и уверенность, с ней было легко и приятно, а эта, после того, что он слышал от Вари, после безобразной сцены между женщинами и особенно после внешних перемен вызывала лёгкую неприязнь. Любовь Александровна, наверное, как и любая женщина, это чувствовала и мирилась, соглашаясь ради дорожных удобств на маленькое зло.

- Как они там? – прорываясь сквозь видимую отчуждённость попутчика, задала она дежурный вопрос.

- Я не живу у них, - с готовностью поддержал нейтральную тему разговора Владимир. – Дом у них оказался разрушенным, и они сами живут в землянке – мать, сестра Марлена и он сам.

Любовь Александровна помолчала, переваривая невесёлую весть, потом со вздохом промолвила тихо и обречённо:

- Что ж, значит, придётся устраиваться у подруги в городе.

С прежней лукавинкой в голосе и глазах произнесла, будто читая его мысли:

- Вам всё равно не удастся от меня избавиться.

- Я и не думал об этом, - оправдывался Владимир, слегка покраснев. Он не был бы немцем, если бы не добавил обычную в таких случаях и ни к чему не обязывающую вежливую фразу: - Мне приятно вас сопровождать.

- Не врите, - резко одёрнула его Горбова и деловито спросила: - Билет у вас есть?

- Нет.

- Тогда, может быть, вы сходите за ними?

- Хорошо.

- Вот мой паспорт, если понадобится. В прошлый раз у вас в поезде документы проверяли?

- Да.

- Тогда вам лучше уже сейчас знать: по паспорту я – Паламарчук Нина Алексеевна. Не перепутаете? Не побоитесь такого знакомства?

- Нет.

Она посмотрела на него внимательно, очевидно, решила, что доверилась правильно, и прежним вялым тоном поблагодарила:

- Спасибо. Идите. Я посижу с вещами.

- 8 –

Владимир удивился военному стилю краткого разговора, а главное, собственным обрубленным ответам как перед старшим офицером. Какая-то сила, исходящая от новоявленной Паламарчук, принудила к краткости и послушанию. Он пошёл к вокзалу, раздумывая об этой метаморфозе, произошедшей в характере бывшей капризной и легкомысленной красотки. Желающих приобрести билеты не было, и он, предъявив паспорта, которые кассирша даже не раскрыла, получил две маленькие картонки, расплатился и подошёл к вокзальному окну, выходящему в сторону их места ожидания поезда, до которого по расписанию оставалось порядка получаса. Около всё так же понуро сидящей Горбовой, наклонившись грудью и головой и оставляя прямой поясницу, как это делают привычные к строевой подготовке кадровые военные, стоял молодой худощавый мужчина с неприкрытой русой шевелюрой в потрёпанной офицерской шинели, несмотря на то, что было тепло, и в пыльных сапогах. Он о чём-то быстро говорил ей, поминутно оглядываясь на вокзал, вероятно, карауля появление Владимира. Потом, низко склонившись, взял её руки с колен, поднёс дважды к лицу, очевидно, поцеловав каждую ладонь, чем ещё больше утвердил невольного наблюдателя в своём офицерском воспитании, выпрямился и – Владимир готов был поклясться, что ясно видел, хотя было далеко, и окно было грязным – прищёлкнул каблуками. А уж то, что, прощаясь, он резко склонил голову, хорошо было видно и через запылённое стекло. Не оставалось сомнения, что Горбову провожал немецкий офицер. Прямая спина, вздёрнутый подбородок и чёткий уходящий шаг только подтверждали догадку, а прощальное дальнее приветствие поднятой над головой полусогнутой в локте рукой не оставило никаких сомнений. Владимир даже подивился, почему провожатый не вытянул привычно руку. Вот это да! Попутчица становилась загадочной и, значит, опасной. Потребуются максимум осторожности и минимум слов.

В том, что в ней не осталось ничего стрекозиного, легкомысленного, убедил и вопрос, заданный в упор, когда Владимир вернулся:

- Вы видели?

Он не сумел бы соврать, даже если бы и захотел: слишком испытующе и требовательно смотрели её, оставшиеся в той неземной красоте, глаза.

- Да.

Она продолжала глядеть на него, слегка расширив зрачки, углубив взор в себя, соображая, что попутчик может, а что не должен узнать.

- Его зовут Гена. Он сопровождал меня в здешнюю больницу, но там, кое-как осмотрев, порекомендовали, не откладывая, обратиться в центральный госпиталь в Минске. Возможно, понадобится операция, а у них нет для неё ни медикаментов, ни подходящих условий, ни опытных хирургов, - Любовь Александровна еле заметно, горько усмехнулась. – За время войны они всему разучились, кроме мясницкой работы. Поэтому я – с вами, а его убедила, что могу вам довериться, хотя он очень напрашивался в провожатые, но для него поездка – крайне опасна. – Она испытующе посмотрела в лицо выбранного спутника, соображая, очевидно, стоит ли приоткрыться больше. Решила, что стоит, дабы повязать одной с ней тайной, надеясь, что тайна эта не сделает их врагами и не оттолкнёт нужного в дороге помощника, а вызовет с его стороны сострадание и жалость к ней и привяжет надёжнее. Обнадёжила реакция молодого офицера на замену её фамилии. И вообще, ей стало на всё наплевать, не хотелось больше неправды. Она жила уже по инерции, нисколько не заботясь о безопасности.

- Настоящее имя его – Ганс Заммерлих, он – майор фронтовой разведки. Не захотел прозябать в плену, ожидая долгого освобождения, и с такими же отчаянными пробирается домой, в Германию.

«Ещё один разведчик, теперь свой. Не много ли для одного дня?» - подумал Владимир, услышав почти то, что ожидал. – «Вот кому стоило бы помочь, но теперь поздно. Да и, судя по внешнему виду и уверенному поведению в тылу врага, такой и без помощи доберётся до своего дома, и очень скоро. Может, догнать и напроситься в компанию? Вальтер Кремер с отличным знанием русского языка не будет группе в тягость. Наоборот! Догнать?» Даже пятки зачесались. Он пересилил себя, уговаривая, что начатое дело не бросают, что не хватает ему к нелегальному положению в России добавить ещё и подпольное существование на родине, что кривой и медленный путь к цели всё же надёжнее. Ганс, вернувшись к своим, станет героем, а он – Вальтер-Владимир – всего лишь предателем-перевёртышем под вечным мечом расплаты за измену и от своих, и от оккупантов. Сначала надо очиститься.

- Я шла вместе с ними, - продолжала признания Горбова. – Он – настоящий рыцарь. Хорошо видел, что я сдерживаю и затрудняю их передвижение, но ни разу не попрекнул, не подстегнул, а, наоборот, видя мою слабость, делал частые остановки. Четверо, не выдержав медленного темпа, ушли, остались со мной Ганс и ещё двое младших офицеров, полностью доверявших старшему. – Горбова вздохнула, переживая свою роль балласта и, оправдываясь, сказала: - Правда, я помогала, чем могла. Заходила в деревни и городки, добывала продукты, гражданскую одежду, обувь, узнавала, где стоят воинские части, где дороги. Но этого мало! Тем более, Ганс знает немного русский язык. – Она облизала сухие губы, вспоминая своё нелёгкое тогдашнее решение. – Здесь, на этой земле, меня ничто не удерживало, я уходила вместе с ними. – Горбова снова вздохнула. – Но не получилось. В конце концов, окончательно поняв, что мне не под силу лесные тропы и ночёвки под деревьями, и им я в тягость, хоть они и скрывают это как могут, попросила, чтобы немного вернулись и помогли добраться до здешней больницы. Почему-то захотелось, раз не суждено уйти совсем, остаться там, где всё знакомо и, несмотря ни на что, дорого. Так и не удалось найти новую родину, начать новую жизнь и забыть всё, что здесь со мной случилось. Не смотрите на меня изумлённо – я не одна такая. Поверьте, знаю, что говорю.

И всё-таки было неожиданно, что кто-то стремится перебраться тайком в страну побеждённых из страны победителей.

- Война кончилась, но для многих продолжается, - непонятно изрекла бывшая простушка, основательно пришибленная послепобедной жизнью. – После немцев настало самое благоприятное время для уничтожения своих. Не только тех, кто был за линией фронта и может сравнить жизнь там и здесь, и тех, кто по доброй воле или по принуждению помогал немцам. Но и тех, самое главное, кто решил, что завоевал право на новые власть и жизнь, кто начал задумываться и, того более, мыслить и говорить иначе, чем все, подвергая сомнению пройденный и намеченный пути, кто хотя бы чуточку умнее и не боится показать это. Может быть, видели: каждый день на восток, куда-то вглубь страны идут эшелоны с живыми трупами, наглухо закрытыми в товарных вагонах как скот. Я не хочу оказаться среди них. Уж точно, везут их не для новой счастливой жизни, а в концентрационные лагеря на медленное убийство.

«Так вот в каком поезде я ехал с разведчиком», - ужаснулся Владимир.

- Умный человек Иван Иванович, а дождался, - обвинила Горбова мужа в легкомыслии. – Вы знаете, что у нас случилось в Сосняках?

- Мы видели, как привезли сюда Ивана Ивановича и Варю, - осторожно сказал Владимир, помедлил и коротко, фактами – всё равно узнает от брата – поведал историю, случившуюся с ними здесь, исключив постыдное заточение в тюремном вагоне.

- Значит, Варьку кокнули. Легко отмучилась, - после некоторого молчания то ли посочувствовала, то ли позлорадствовала Любовь Александровна. – Вы не обижайтесь на меня, Володя, вам не понять наших бабских распрей. Хоть о мёртвых и не говорят плохо, но мне её не жаль. Не потому, что спуталась с немцем, а потому, что совратила, стерва, Ивана Ивановича.

- Не может быть, неправда! – непроизвольно вырвалось у Владимира.

- Ещё какая правда. Я сама их застукала под машиной, ремонтников без штанов. И они меня видели тоже.

«Вот тебе и Варвара – святая праведная душа» - огорчённо поразился Владимир. – «Пожалела, видно, Ивана Ивановича, да неудачно у них вышло».

- Если вам не нравится моя компания, - вдруг закапризничала как прежде Горбова, - то оставьте меня, я доберусь сама, – но это была самая обычная женская уловка на жалость, потому что следующие её слова противоречили предыдущим, - правда, будет тяжело.

- Нет, нет, - поспешил Владимир с опровержением, - будем добираться вместе. А вот и поезд.

Сели в поезд они на удивление спокойно. Правда, Владимир с грузным мешком на лямках за спиной встретил останавливающийся последний вагон заранее, вцепился на ходу в поручень, с трудом втянулся на предусмотрительно заранее опущенную проводником вагона ступеньку – потом, когда толпа нахлынет, этого не сделаешь – и уж никого, как ни рвали и ни толкали, вперёд себя не пропустил, стойко перенося тычки и оскорбления за наглую бесстыжую молодость. В середине вагона ему даже достались места у окна, и он, отдуваясь и меняя красно-розовую окраску лица на обычную бело-розоватую, уселся, поставив рядом на сиденье мешок и то и дело отвечая: «Занято». Любовь Александровна, оглядываясь и ища его, пришла самой последней, когда его много раз отругали и даже пытались сдвинуть, но он молчаливо сопротивлялся. Она тихо проскользнула к окну под неодобрительными взорами соседей и извинилась:

- Извините, что заставила помучаться и ждать: тяжеловато мне что-то, видно, разомлела на жаре, - и затихла, прислонив голову к стене и закрыв глаза.

Вагон, утрясаясь, тоже успокаивался и умолкал, приготовляясь к дальней дороге. В этот раз народу было значительно меньше, в проходах временно стояли единицы, уже приспосабливаясь уместиться на грязном полу между лавками у ног счастливых сидящих.

Вот и поезд сначала дёрнулся назад, потом – вперёд, постоял, раздумывая и приноравливаясь к следующему движению, опять дёрнулся вперёд уже посильнее и незаметно тронулся, медленно наращивая темп.

- Почему так бывает, за что? – услышал вдруг Владимир сквозь убыстряющийся стук колёс тихий голос Горбовой. – Только начинаешь жить и вдруг – бац! – ни с того, ни с сего, как обухом по голове – жизни конец. – Она говорила, не открывая глаз, будто решала для себя этот один из самых сложных вопросов, над которым бились, бьются и будут биться люди во все времена. – Я не верю в бога, но если он есть, то пусть будет проклят и снова распят. – Владимир поёжился на такие кощунственные слова, хотя и сам был в достаточно прохладных отношениях с Всевышним, который, однако, надо отдать ему должное, не раз в последнее время останавливал его у последней черты и потому вызывал симпатию и веру в то, что всё-таки он есть. – Очевидно, где-то у него нечаянно получился мой двойник, и по жребию мне досталось небытиё, - продолжала Любовь Александровна, усмехнулась нелепой догадке и открыла печальные глаза. – Но зачем мучить? Складывается впечатление, что он – садист. Впрочем, так оно, наверное, и есть, если вспомнить, что нас-то он создал по образу и подобию своему. А много ли вы видели среди ему подобных людей добрых и утешительных? Единицы. Да и тех зовут юродивыми. Намного, на бесконечно много больше жестоких и злобных, для которых чужая жизнь – копейка, своя – золотой рубль. – Она умолкла, вслушиваясь в себя, с тоской пожаловалась: - Во мне как большой паук сидит, вцепившись распластанными мохнатыми когтистыми лапами, и тянет, тянет, сосёт и гложет. Иногда так нестерпимо, что хочется разорвать себя и вытащить его оттуда. – Любовь Александровна тяжело вздохнула, пожалев, что нельзя этого сделать. – А в первый раз я его почувствовала, когда Варька с Иваном Ивановичем спарились. Тогда и потянул впервые. Потом всё чаще и чаще, пока не вцепился намертво. – Она с горечью отвернулась к окну, чтобы Владимир не видел её лица. – Зря еду… - Несколько успокоившись, не поворачиваясь, продолжала в том же рваном ритме: - От отчаяния и тоски пыталась забыться в бесшабашных загулах, терзая мужа своими капризами и неожиданными даже для себя выходками. Это тот, что внутри, мной командовал. Наверное – дьявол, раз от бога отказалась. А на похмелье ещё хуже становилось. – Она повернулась к Владимиру. – Такой вы меня и видели. – Он хотел возразить, но Любовь Александровна, положив на его руку свою, опередила: - Снаружи вроде бы всё в норме и даже, судя по мужским глазам, в изобилии, а внутри – гниль. Когда-то она должна была и наружу прорваться. Так и случилось, когда арестовали Ивана Ивановича. – Горбова замолчала, снова переживая те дни. По впалым щекам её медленно сползали слёзы одна за другой, догоняя и смешиваясь в уголках рта.

Чтобы как-то отвлечь её от горьких воспоминаний, Владимир спросил:

- Иван Иванович знал?

- Знал, - глухо уронила Любовь Александровна.

- Что ж он не отправил вас в больницу?

- Отправлял, даже гнал со скандалами, - вступилась она за мужа, - но я не соглашалась, боялась, что резать будут. Предпочла подлечиваться у бабок-знахарок да всякими травами и мёдом. Жила с детьми весной на пасеке у знакомого лесника, но всё – бесполезно. Скрутило меня, и полгода не прошло.

Любовь Александровна осторожно положила голову на плечо Владимира, спросила:

- Вы не возражаете? Что-то мне неможется: вроде и в сон клонит, и сна нет. Хорошо, хоть боли утихли, как-то даже беспокойно без них, разболталась, вам отдыхать не даю.

- Я не устал, - успокоил Владимир.

Она утихла на его плече, прикрыв глаза и заманивая сон-забытьё, а он сидел, не шевелясь, стараясь смягчить толчки разболтанного вагона. Услышанное им было так нелепо и обидно, что от жалости и безысходности замирала душа. Невольно гнал всё плохое, что слышал о Горбовой от Вари – и говорила-то она, оказывается, только плохое, оправдывая в женской агрессии свой застуканный грех – теряясь в оценке сидящей рядом, несомненно, очень больной женщины. Варя знала, конечно, о болезни жены председателя, не могла не знать – в замкнутом деревенском обществе правда обязательно рано или поздно просочится – знала и всё равно не прощала. Он бы простил и стерпел всё. Как Иван Иванович.

- Когда брали Ивана Ивановича, - снова заговорила Любовь Александровна, будто подслушав упоминание о муже, - я ещё была в форме, помните?

Владимир, конечно, помнил и боялся вызвать тот образ неземной красавицы, чтобы не сравнивать с тем, что от него осталось. Он даже застыдился своего здоровья.

- Сержант командовал, - продолжала вспоминать Горбова, - глаз маслянистых с меня не спускал. «Бери», - говорит, – «детей и ховайся куда-нибудь подале», и оставил, пожалев, наверное, за красоту, не решился марать её своими грязными лапищами. А я не послушалась, ударилась в рёв, забылась в горе. И напрасно. – Она поёрзала на плече, выправляя складки платка и убирая выбившиеся седые волосы. – Слышу сквозь слёзы, кричат соседи: «Снова едут, ещё кого-то брать будут». Тут уж не медлила, знала кого. Подхватила детей и в бричку, что стояла у ворот, оставленная Иваном Ивановичем, собиравшимся на дальний хутор к стаду, сама за вожжи и – ну погонять! Повозка на рытвинах подпрыгивает, кренится, дети позади меня ревут от страха, а я только об одном думаю: только бы не перевернуться, только бы уйти. Судьба миловала, добрались до заветного болота. Высадила детей, развернула лошадей, стеганула безвинных, и помчались они, не остыв ещё от бешеной гонки, назад, навстречу тем, чтобы не выдать, где мы высадились. Взяла ребят на руки – тяжести не чувствую – и вступила в трясину, пошла медленно утопленной тропой по известным меткам. – Голос Горбовой звучал всё глуше, напряжённее, как будто она снова оказалась в болоте. – Не раз ходила туда и обратно к пасечнику по весне. Подол подвернёшь, глубина по бедро, только в одном месте чуть выше. Пружинит под ногами, но держит. Всего-то и идти с полкилометра, только успевай от комаров отбиваться да отфыркиваться от тухлого газа, что ногами освобождаешь. Не было никогда заминки.

Любовь Александровна отстранилась от спутника, вжалась в угол. В сгущающейся темноте на фоне сумеречного запылённого окна тускло высвечивались заострившееся бледное лицо и чуть шевелящиеся губы, с трудом высвобождающие душу от тяжкой ноши непреходящего горя.

- А в этот раз случилась.

Владимир увидел, как на щеке её, застряв на половине пути, заблестела слезинка.

- Иду и чувствую, что стало глубже, подол намок, вяжет ноги. Может потому, что после дождя, а может, от тяжести детей. Проваливаться стала, еле удерживаю их, а спустить боюсь: им-то по грудь будет, испугаются, заверещат. Те услышат, поймут, где мы, нагонят. – Отрывистая речь её стала прерываться спазмами сдерживаемых рыданий. – Не заметила, как и соскользнула. Тону, по пояс уже, детей, что есть силы, подымаю, к груди трясина подступает, а я ногами безвольно переступаю и никак опять на утерянную тропу не встану, а только глубже вязну.

Она судорожно всхлипнула, приближаясь к кульминации своей страшной истории. В вагоне на них уже стали оглядываться соседи, прислушиваться, любопытствуя чужим горем, но за стуком колёс вряд ли кто что-либо слышал внятно.

- Выпустила я Машу и Мишеньку с ослабевших рук, подтолкнула к жёлто-бурой кочке вблизи скрытой тропы так, что сама от толчка осела чуть не до подмышек, и твержу им, задыхаясь: «Хватайтесь за кочку, держитесь там, никуда не двигайтесь и кричите». И сама ору что есть мочи, уже хочу, чтобы догнали, детей освободили, на себе крест поставила, знаю, что не выберусь и не думаю об этом, только – о детях.

Любовь Александровна заплакала навзрыд, опрокинувшись мокрым лицом ему на плечо, а он сидел, не зная, что делать, не решаясь дотронуться и не умея утешить. Так и сидел, молча, не шевелясь, ничем не помогая, пока она не утихла, не отняла лица от намокшей гимнастёрки и не ушла снова в себя, в своё, не отпускающее, горе.

- Когда затянуло меня по плечи, не удержались они на спасительной кочке, перепугались насмерть от моих истошных криков, оттого, что мать тонет, и от своего зыбкого положения, бросились со страха ко мне. Сначала – Маша, а за ней – и Миша – соскользнули с кочки и сразу же ушли в трясину по шею. Кричат что-то, раскрытые рты, глаза, полные ужаса, вижу, а ничего не слышу, уши словно ватой заложило. Наверное, отключилась я тогда на время, потому что помню уже только их макушки с волосами, перепутанными с травой, и грязные ручонки, с трудом высвобождающиеся из месива и напрасно хватающиеся за пузырящийся болотный студень. А ещё – близкие громкие выстрелы и крики. Потом – сплошная темь.

Любовь Александровна снова захлюпала носом, и Владимир, не удержавшись, по-братски, осторожно обняв за плечи, притянул к себе. Она без сопротивления благодарно положила голову ему на грудь и успокоилась, вбирая так необходимое ей сочувственное человеческое тепло.

- Очнулась уже на берегу болота, откуда начался наш смертный путь. Лежу на спине, а вокруг – мужики, некоторые без штанов, в одних трусах, и поливают меня водой холодной из ведра. И грязь смывают, и в чувство приводят по-своему, по-мужски. Мне уже холодно, а сказать что-либо или подняться не могу. Рот, будто склеенный, с усилием разеваю, сиплю: «Где дети?», а они смотрят на меня без понятия, туго соображая, о чём это я пытаюсь сказать с того света. Тут Гена без штанов – а это он с товарищами выхватил меня из зыби напрасно, была бы я сейчас вместе с детушками… - Владимир легонько прижал её к себе, успокаивая, - …наклонился надо мной, переспрашивает: «Дети? Киндер? Там?» и показывает в болото. «Да, да!» - сиплю, - «там», - задыхаясь от слёз и отчаянья. – «Где они?». Встать пытаюсь, посмотреть, не видно ли макушек и ручонок… - Любовь Александровна, не сдержавшись, опять заплакала, и Владимир опять не успокаивал, терпел, интуитивно понимая, что слёзы эти для облегчения, оздоровительные, - …шатает всю, изо рта и носа болотная вода с тиной лезет. Молчат все. Понимаю, почему молчат, а всё равно надрываюсь: «Где дети? Спасите Машу и Мишеньку!». Тогда Гена взял один из грязных шестов, что лежали рядом, и побрёл, осторожно нащупывая скрытую тропу, в болото на то место, откуда они меня вытащили. И ещё двое раздетых пошли за ним следом с шестами. Пришли, тычут с тропы шестами в то место, а я ору: «Осторожнее!», боюсь – поранят ребятишек… - в который уже раз страшный рассказ её прервали слёзы.

Отвлекая от главного и безысходного, Владимир спросил:

- Как же они на вас наткнулись? Чуть бы пораньше.

Горбова тяжело и длинно вздохнула.

- Они по краю болота шли, когда услышали мои крики. Бросились на них, выскочили на дорогу, а тут – те на машине появились. Всё как на войне, пояснил мне потом Гена: кто первый начал стрелять, тот и спасётся. Опоздали те. Развернулись и, оставив одного убитого, удрали не солоно хлебавши. Но своё чёрное дело, сволочи, сделали: этого времени как раз и не хватило, чтобы спасти детей. Меня вытаскивали, чуть сами не потонули. Хорошо, что их много было, рубили молодняк и бросали. Хорошо и то, что я потеряла сознание, не шевелилась, тащили как корову, верёвкой. Ничего не чувствовала. А вы говорите – война закончилась.

А Владимир и не говорил этого, наоборот, для него война продолжалась и конца ей, пока не отыщет залёгших на дно агентов, не предвидится, но он смолчал.

- Извините, я всю гимнастёрку вам вымочила, - отстранилась от него Любовь Александровна, поправляя платок. – Так вы видели этого, что командовал всем в Сосняках?

- Лейтенанта? – переспросил, не сразу отключившись от её рассказа, Владимир. – Видели и хорошо запомнили, на всю жизнь.

- Мне бы ему в глаза посмотреть, - с тихой угрозой высказала Горбова острое желание. – Как вы думаете, удастся? Он – в Минске?

- Два дня назад был там, чуть было не столкнулись, - вспомнил Владимир приход к Сироткиной памятливого на чужие мешки смершевца.

- Как столкнётесь – дадите знать? – попросила Любовь Александровна.

- Хорошо, - ничего не подозревая, согласился Владимир.

Больше они ни о чём не говорили до самого Минска.

- 9 –

В Минске их встречало пасмурное утро и стыдливая отчуждённость: её – за невольную ночную исповедь, его – за навязанные ненужную тайну и вынужденную заботу об исповедовавшейся. Владимир уже свыкся с резко изменившейся внешностью Горбовой, и на свету, даже после её рассказа, подспудная насторожённость против этой женщины, зародившаяся в Сосняках, возвращалась. Ему очень хотелось распрощаться и лучше бы навсегда, но она, оказывается, думала иначе. Он ей был нужен. И не только в связи с высказанной сейчас простой просьбой о помощи, но и в будущем, задуманном ещё в вагоне.

- Володя, вы не поможете мне добраться до подруги? Здесь недалеко.

Чуть помедлив, он с сожалением вынужден был согласиться:

- Хорошо, пойдёмте. Давайте ваш мешок.

- Нет, нет, я сама: у вас у самого, вон, какой большой сидор. Не тяжело, дотащу.

Немцы работали сегодня на противоположной стороне пристанционной площади, мелодично наполняя глухой сырой воздух звонким, обгоняющим друг друга, перестуком молотков о камень. Хорошо, хоть соотечественника-вымогателя не оказалось рядом.

Но когда они неожиданно пришли на Октябрьскую и, больше того, остановились у дома по соседству с бывшим домом Шатровых, Владимир не только не жалел, что пошёл провожать Горбову, но и запоздало испугался тому, что мог отказаться и потерять хорошую возможность напасть на след Вити. Уж соседи-то наверняка знают, куда девался генерал с семьёй. Нет, всё же его Бог есть, он ведёт, поправляя на поворотах и перекрёстках.

Повезло и с хозяйкой дома. Она оказалась на месте, тотчас вышла на стук, с минуту вглядывалась то в Горбову, то во Владимира, потом всё же остановила взгляд на женщине и неуверенно спросила:

- Любушка, ты ли это? Что с тобой?

Любовь Александровна судорожно всхлипнула, и женщины сплелись в объятиях, вздрагивая спинами от рыданий и утишая нерадостную встречу бессвязными словами. Владимир решительно сказал:

- Извините, мне нужно идти.

Горбова оторвалась от подруги, повернулась к нему заплаканным лицом с блестящими скорбными зелёно-голубыми глазами и срывающимся от задавливаемого плача голосом представила:

- Познакомься, Лидушка. Это Володя, мой ангел-хранитель в дороге: посадил как принцессу, всю дорогу слушал бабские вопли и здесь проводил, не поленился.

- Да вы заходите, - тут же пригласила хозяйка, - чайком свежим угощу, настоящим. Я и оладушки успела сварганить на постном масле. Заходите.

- Нет, нет, - отказался Владимир. Ему совсем не хотелось присутствовать при горестной встрече подруг, слушать жалобные стенания и видеть слёзы не одной, а уже двух женщин, не хотелось стеснять своим ненужным присутствием и мешать утолению любопытства хозяйки откровенными признаниями гостьи. – Я пойду, меня, наверное, ждут. До свиданья.

- Володя! – остановила его Горбова. – Вы помните своё обещание?

Он, конечно, не помнил и смотрел на неё вопросительно.

- Сразу и забыли, - пожурила Любовь Александровна. – Что значит молодость. – И жёстко напомнила, не сказав ни одного лишнего слова: - Вы обещали мне показать палача. – Враз высохшие глаза её смотрели враждебно, будто это Владимир был им. Понятной стала в общем-то необязательная просьба проводить к подруге: ей надо было, чтобы он знал, куда прийти со своей вестью о лейтенанте-смершевце.

Задание, которое он, оказывается, не вдумываясь и даже не запомнив, уже принял в поезде, очень не понравилось ему, но отказаться не посмел и вынужден был осторожно согласиться ещё раз:

- Я попробую как-нибудь узнать, где он может быть.

- Не тяните, Володя, - попросила Горбова и чуть-чуть для уверенности надавила на психику: - Вы же видите, в каком я состоянии. Хотелось бы успеть посмотреть на того, кто разрушил всю мою оставшуюся недолгую, наверное, жизнь, уничтожил всё дорогое. Очень вас прошу. Обещаете?

- Обещаю, - с тяжёлым чувством протеста и неуверенности в том, что он делает правильно, произнёс Владимир и хотел уже, наконец, уйти, но остановился. Раз она настаивает, то пусть будет услуга за услугу.

- У меня к вам тоже есть просьба, - обернулся он к Горбовой. – Здесь, на этой же стороне улицы, через два дома жил генерал Шатров с семьёй. На днях они куда-то срочно ночью выехали. Не могли бы вы узнать у соседей? А может быть, ваша подруга знает куда?

- Хорошо, - сразу же согласилась Любовь Александровна, не спрашивая, зачем ему это нужно, поскольку и сама в своей просьбе не договаривала настоящей причины, - обязательно узнаю, и адрес выспрошу. Договорились.

- И ещё, - экспромтом прибавил Владимир, целое утро мучившийся, куда ему деть мешок, как незаметно пронести в свой дом, где разобрать и, главное, куда спрятать ценности, чтобы любопытная и бесцеремонная Марина их не обнаружила. - Нельзя ли мне на день-два оставить у вас свой мешок, - он очень надеялся, что эти две женщины не станут шарить в чужих вещах. – Пусть он будет залогом того, что я обязательно приду, – он улыбнулся своей шутке. – А если серьёзно, то на новом месте я пока не устроился надёжно, может быть, придётся съезжать, так хотелось бы налегке.

- О чём разговор, - охотно согласилась за подругу Горбова. – Несите в дом. Сейчас мы устроим его в самое надёжное место.

- 10 –

И всё же уходил Владимир с испорченным настроением. Сказались бессонная ночь, жуткая история Горбовой, частью осевшая на сердце, и особенно её необъяснимая неприятная женская блажь – вынь да положь лейтенанта, чтобы посмотреть, как она выспренно выражается, в глаза палача. Что от этого изменится? Его взглядом не проймёшь, а ей потерянного не вернёшь. И где его искать, палача? Ноги двигались сами собой, а мозг уже искал зацепку. Лучше бы всего не ввязываться в эти переглядки, но он обещал. Больше того – взял аванс в виде ответного обещания. Она-то уж точно всё выведает о Шатровых, а значит, и ему всё-таки придётся разыскивать смершевца. Скорее всего, нахалюга-алкоголик с полицейской душой может засветиться вблизи своего учреждения. Но не торчать же там в карауле? Запросто заграбастают за маяченье, и – прощай, Германия. И всё же – только там.

Оказывается, ноги вели его к дому, но идти туда сейчас без настроения не хотелось. Там, очевидно, тоже будут слёзы, только слёзы обиды, а ещё – упрёки за ночное отсутствие и за то, что он с ней не считается, тогда как она – всей душой и телом и так далее. Противно. Тем более что частично он свою вину признаёт: раз назвался груздём – полезай в кузовок, говорят русские, раз залез в постель к женщине – веди себя порядочно. Но, кто же знал, что всё так случится, и он не вернётся из поездки в тот же день? Знал бы – обязательно предупредил. Рассказывать же о кладе, а тем более делиться содержимым он не хотел. Они не настолько близки и, похоже, никогда таковыми не будут, рано или поздно придётся расстаться. Немецкое скопидомство и уважение к добру брали в нём верх над русской размашистой щедростью и безалаберным разбазариванием того, что «нашёл – не потерял». Нужно что-то придумать в оправдание, что устроило бы обоих.

Для проветривания мозгов и оттягивания возвращения к обиженной подруге он решил где-нибудь раздобыть чемодан. Не хранить же вообще вещи в мешке, они, надо надеяться, будут накапливаться и мяться? И куда девать ценности? Опять эта болячка заныла. В чемодан не засунешь – Марина обязательно обнаружит и выскребет тайком и мольбами-просьбами. Стоп! Нужен чемодан с двойным дном. Здесь, на вокзале, он приметил, многие ходят с самодельными фанерными чемоданами. Хорошему мастеру ничего не стоит добавить в такой ещё одно скрытое дно. Но где искать такого мастера-продавца? Естественно – на базаре.

Он уже не боялся и не стеснялся расспрашивать и у первого же встречного, пожилого мужчины, разузнал, где расположен базар, по-местному, оказывается, толчок, на котором можно приобрести чемодан и вообще всё, что хочешь, «абы гроши были». «Только карманы береги», - посоветовал на прощанье доброхот. – «А то и не заметишь, як вырежут с грошами».

В толчее толчка Владимир сразу же потерялся, хаотически носимый тихо гудящей толпой, не зная, куда двигаться, где искать чемоданщиков. То и дело подходили какие-то парни, одинаково одетые в тесные курточки-рубахи с поясками и вельветовым верхом, широченные штаны, низко напущенные на смятые в гармошку сапоги с отворотами, в клинообразных кепочках с чуть видными козырьками, из-под которых выбивались чёлки, с непременной папиросой, приклеенной к нижней оттопыренной слюнявой губе. Настырно спрашивали, что надо, и, услыхав о чемодане, безответно исчезали в людском море, бросая неинтересного покупателя. Опять помогли расспросы.

Пришлось протискиваться в дальний край вибрирующей массы нахальных продавцов и неуверенных, растерянных покупателей, к каким-то деревянным будкам, около которых, наконец, и увидел небольшие штабеля вожделенных чемоданов, выкрашенных в синий, зелёный и коричневый цвета, размерами и колером на любой вкус. Перед штабелями, сидя на своей невостребованной продукции, поставленной на попа, сошлись трое, объединённые стоящей перед ними на трёх, уложенных друг на друга, чемоданах бутылкой. Уже налиты были три жестяных кружки и разобраны чёрный хлеб, помидоры и резаные луковицы. Компания готовилась употребить зелье по какому-то неотложному случаю, а скорее всего, просто так, потому что захотелось, и было что, когда к ним подошёл Владимир.

- Здравствуйте.

- Будь здоров, коль не шутишь, - недовольно отозвался один из троих, плотный пожилой мужчина с гладкими русыми волосами, зачёсанными назад, и с пышными рыжеватыми усами. С квадратного гладкого лица на нарушителя застолья-зачемоданья смотрели спокойные серые глаза, оценивая невовремя появившегося потенциального покупателя. Двое других, одинаково чернявых, только один – худой, а второй, можно сказать – жирненький, оглядели Владимира мельком и вновь обратили свои взоры на высыхающую и выдыхающуюся влагу.

- Я бы хотел купить чемодан, - объяснил своё неудачное появление Владимир.

Русый чуть помедлил, решая, как не упустить покупателя и не откладывать почти начатой выпивки. Потом, не вставая, снял с ближайшего штабеля один из чемоданов, поставил рядом так же, как у всех, на попа и пригласил, как приказал:

- Садись.

Не посмевший отказаться Владимир осторожно уселся, боясь сломать импровизированное сиденье и – напрасно, потому что сразу же почувствовал его основательность. Гостеприимный русак поставил перед ним свою кружку, а себе придвинул початую бутылку, в которой ещё оставалась почти четверть объёма. Чернявые не сказали ни слова, очевидно, тот был у них авторитетом. Сидел он как-то неудобно – одной ягодицей, свешивая вторую и морщась при каждом движении.

В который уже раз Владимир подивился расточительному отношению русских к спиртному: и сами пьют не в меру, и делятся без счёту. Немец никогда бы не истратил сразу всю бутылку, никогда бы, не спрашивая, не налил рюмку соседу, и никогда бы не предложил выпить своего шнапса незнакомому. А тут сплошь и рядом так – водочное гостеприимство и братство.

- Ну, что, будем? – поднял бутылку тамада и предупредил: - Пьём половину.

- Будем, - согласился худощавый чернявый.

- Поехали, - предложил для себя другой тост жирный.

- Ваше здоровье, - нашёлся, что сказать, и Владимир.

Дружно выпили и медленно зажевали, громко хрупая луком.

- Бери, какой понравится, - обратился к Владимиру русый, - сразу и обмоешь.

- Вам из-за меня и так мало досталось, - смущённо ответил тот и, решив наладить доверительные отношения с мастером, вызвался дополнить выпивку: - Где здесь можно купить? Я бы сходил.

Чернявые одобрительно захмыкали, откладывая недоеденные куски, жирный потёр свои ласты, а не руки, оживая от предвкушения дармовой выпивки, а русый протянул руку ладонью-лопатой кверху и коротко сказал:

- Давай, сделаем.

Владимир оттопырил нагрудный карман и, не вынимая всех денег, выудил сотенную и вложил в широкую твёрдую ладонь мастера.

Тот поднялся как-то боком и, чуть приволакивая одну ногу, направился к ближайшей, закрытой на висячий замок, будке, постучал в дверь, та, несмотря на замок, открылась, и в неё высунулась лохматая, небритая и щекастая красная рожа парня. Вытянув шею, он зыркнул вокруг, молча принял деньги, пропал в темноте своего обиталища, и через минуту оттуда показалась рука сначала с одной, а потом и с другой бутылками.

Одну разлили сразу, добавив к тому, что оставалось в кружках, причём сделал это русый так мастерски, что всем досталось поровну. И себе слил в кружку, которую взял у подпольного продавца вместе с бутылками.

- Тебя как зовут? – спросил он благодетеля-влагодателя.

- Владимиром.

- Меня – Иваном. Это Витёк, - показал на жирного, - а тощий – Серёга. Выберем тебе, Володя, самый наилучший из чемоданов, сам бы пользовался, да ложить нечего. Давай, примем пока за знакомство.

- Будем, - снова высказал свой тост худой.

- Поехали, - повторил своё и жирный.

- За знакомство, - произнёс Владимир, с внутренней дрожью поднимая почти полную кружку. От усталости и на голодный желудок он опьянел уже с первого тоста, но отказываться или манкировать было нельзя. Тем более что сам стал инициатором. Уж как-то так получается в этой удивительной стране России, что всегда никак невозможно отказаться от предложенной выпивки, хотя в Германии он сделал бы это, не задумываясь, и никто бы его не осудил потому, что там пьют каждый сам по себе даже в компании и столько, сколько кто хочет и может. А здесь водка – как обязательный материал для спайки, временного породнения, без которого невозможно ничего сделать и даже просто разговаривать.

Опять молчаливо заели, оставив по малой толике скудной закуски на последнюю бутылку.

Как ни странно, но после этой страшной русской дозы Владимиру не добавилось опьянения. Разве только чуть-чуть: он весь размяк, расслабился, чего давно уже с ним не было, бессмысленно улыбался, и ему казалось, что он давно знает и любит сидящих рядом чемоданных мастеров, и это застолье у них не первое. На тех алкоголь, похоже, вообще не действовал. Во всяком случае, ни в поведении, ни в выражении лиц ничего не изменилось. Возможно, только жирный стал более суетливым и смешливым.

- Слышь, Иваныч, - обратился он к русому, - ты чё сидишь-то боком, словно тебя шершень в задницу чмокнул?

- Козёл, - по своему обыкновению коротко ответил русый.

- Чё лаешься? Я ж пошутил, - обиделся жирный.

- Тебе в задницу козёл ткнул? – уточнил понявший русого худой чернявый Серёга.

- Козёл, - ещё раз подтвердил пострадавший.

- На двух ногах который? – обрадовавшись, что его не обозвали, опять полез на рожон жирный Витёк.

- И чего не поделили? – допытывался Серёга, не обращая внимания на перегретый водкой трёп соседа.

- Бабу, - опять коротко отрезал Иваныч.

- Козу, что ль? – плотоядно похохатывая, снова попытался втиснуться в разговор жирный.

- Настьку? – ещё уточнил Серёга.

- Её, - подтвердил русый. – Сейчас добавим – расскажу, обхохочешься-обплачешься.

Сковырнув сургуч и выбив одним ловким ударом-шлепком по дну пробку, он нацелился без промаха разлить третью бутылку, начиная с кружки Владимира, но тот прикрыл её ладонью и попросил, стараясь внятно выговаривать слова:

- Мне не надо, я уже готов: с утра ничего не ел, вот и развезло, как бы ни стало плохо.

Иван Иванович – «опять Иван Иванович», - подумалось Владимиру, – «и такой же крепкий телом и здоровый духом» - помедлил немного, не сразу усвоив, что парень отказывается от выпивки, потом поднял с земли свой мешок, достал оттуда небольшой кусок сала в тряпке, вероятно, купленный для дома, и полбуханки хлеба, нарезал того и другого, сказал просто:

- Ешь.

И, властно отодвинув руку Владимира, разлил всем поровну, потому что по-другому не мог и не мыслил.

- Теперь выпьем за выздоровление моей задницы, - предложил он заключительный тост, - а кто не хочет, пусть пьёт за своё здоровье, разрешаю. – Предупредил, как в первый раз: - Пьём по половине.

- Будем, - согласился по-своему Серёга.

- Поехали, - не изменил себе и Витёк.

- За ваше здоровье, - поднял и Владимир свою тяжёлую кружку, не мысля, как осилит её, и что с ним потом будет.

Выпили, и троица заела скудными остатками хлеба, помидоров и лука, согласно предоставив сало Владимиру, который не сразу и сообразил, что ест его один, а когда спохватился, то зардел не только от алкоголя, но и от стыда, и отложил недоеденный кусочек, боясь взглянуть на собутыльников. Чтобы не смущать парня, каждый взял себе по маленькому кусочку, и Владимир преисполнился бесконечной благодарности к этим простым людям и ещё больше полюбил их.

- Давай, Иваныч, трави, - понудил к обещанному рассказу Серёга, - самый раз для трепотни.

Иван Иванович не обратил внимания ни на подначку собутыльника, ни на жирненький снисходительный смешок Витька. Начиналась святая застольная байка, без которой приличная русская выпивка не мыслима, не запоминается. Она всё равно как серебряный гвоздь закуски, без неё и хмель злой, угарный, и возникшая нежная дружба разваливается сразу же, как разойдутся собутыльники.

- Вчера, сами знаете, жарко было, - начал, не торопясь, Иваныч. – Томление одолевает. Мы с Настькой уже с утра через забор переглядываемся, к обеду – совсем невтерпёж.

- Хоть к ноге привязывай проволокой, - сразу же посочувствовал Серёга, а Витёк заблеял по-бараньему.

- Да, - не отреагировал на замечание Иван Иваныч, - а Левонтий Настькин всё трётся во дворе и вкруг дома, всё не уйдёт куда-либо подале.

- Без совести мужик, это уж точно, - осудил Левонтия Серёга.

- А ты б ему показал килу, может, и понял, - заржал с поздним советом толстошкурый Витёк.

- И решили мы с полумига, - не отвлекаясь, продолжал рассказчик, - когда он заснёт после обеда – а Настька не пожалеет полбутылки для сладкого сна супруга – залечь в ихнем коровнике на сене.

- Дело не сделано, а уже затрата, - прокомментировал хозяйственный Серёга.

- А вторую полбутылки для себя оставили, небось? Для жара? – догадался Витёк.

- Само собой, - подтвердил догадку Иван Иваныч. – Забрались мы в сараюшку, дверь кое-как прихлопнули – не закрывается толком у раззявы-хозяина – и, торопясь, завалились на сено. Штаны спущаю…

- Отвязать не забыл? – спрашивает, подмигивая в плотоядной улыбке, Витёк.

- …она уже с задранным подолом ждёт, лицо отвернула, глаза закрыты – смущается, значит. Только изготовился сунуть, как следует, до дна, тут меня в задницу кто-то как саданёт!

- Во, не повезло, - снова сочувственно отозвался Серёга, - всё одно как стопарь от губ оторвали.

- И чё? Не сунул? – разочарованно поинтересовался Витёк.

- «Ой!» – взвыл я, - продолжал, не реагируя на реплики, рассказчик. - Обернулся: козёл, нагнув голову, стоит, ещё целится, подлюга. «Ты чё?!» - кричу ему сгоряча

- А он? – тут же поинтересовался Серёга.

- А он говорит: слазь, - серьёзно подыграл Иван Иваныч.

- Да ну? – удивился разыгранный Витёк и остался от удивления с открытым ртом.

- Настька подо мной скулит, смехом с визготнёй заливается, стервоза, даже подола не опустила. «Ты чё» - это я уже ей. А она сквозь смех свой подлый и слёзы пальцем на него тычет и стонет от радости: «Он тебе в жопе ещё дырку исделал».

- Вот подлюка! Надо было тебе исхитриться, стерпеть и сунуть ей как следоват, - пожалел пострадавшего Витёк.

- Где там. У меня уже свял, - объяснил Иваныч. – Рукой по заднице мазанул – кровь. Даже в глазах от боли вдруг засвербило.

- Крепко он тебя наколол, - определил Серёга.

- А тут ещё слышу: дверь кто-то отворяет. Хорошо, что плохо навешана, не сразу поддаётся. Совсем не до бабы стало. Вскакиваю, штаны надёргиваю и не могу – больно. И равновесия нет, падаю набок, путаюсь в штанах, а она, Настька, шепчет, дура, на весь сарай: «Левонтий застукал, ховайся в сено, потом засупонишься».

- Ну, попал ебарь, - опять посочувствовал сердобольный Серёга и тут же, разбавляя сочувствие ехидцей, добавил: - За такую рану на фронте запросто в штрафники загреметь можно было.

- Так он же не на фронте, - защитил рассказчика простоватый Витёк.

- В чужом тылу оплошал, - не снизошёл до жалости упорный Серёга, ни разу не улыбнувшийся за всё время рассказа.

- Главное, что ничего и не обломилось, - вдвойне пожалел раненого Витёк.

А Иван Иванович, терпеливо переждав их обмен мнениями, продолжал:

- Только я успел кое-как зарыться в тёмном дальнем углу в сено, слышу: дверь с грохотом нараспашку, и он орёт: «Чё, падла, закрылась? Чё тут робишь впотьмах?»

- А она? – торопит Витёк рассказчика.

- А она ж распалилась, - спокойно объясняет Серёга. – Валит его на себя, раз Иван не смог.

- Шиш, - отверг поклёп на даму Иван Иваныч. – У него – нечем.

- Как?! – тонко вскричал Витёк, испуганно уставившись почти протрезвевшими глазами на русого.

- Больной, что ли? – спросил и Серёга.

- Хуже, - отвечал Иван Иваныч. – Под Кёнигсбергом вылез он, интеллигент вшивый, из окопа за кустик похезать, чин чином умостился, муди свесил, а тут, откуда ни возьмись, прямой наводкой по вонючке – мина: шлёп! Брызги, земля, вонь хуже, чем от Левонтия, осколки веером. Другому бы – каюк, а ему только конец отчиркало.

- Да ты что?! – ужаснулся Витёк.

- Неудобно, - отозвался практичный Серёга. – Как ссать, так штаны сымай, что баба.

- Говорит, и не почувствовал сразу, так ловко срезало, а потом зажгло. Глядь, а вместо мочи кровь льёт, и член рядом валяется. Он его хвать в руку, штаны напялил кое-как и бежать к санинструкторше. Прибежал, просит, чтоб приделала.

- Сам допридумывал? – усёк ложь Серёга.

- А та, - не отвечая на поклёп, дорассказывал Иваныч, - перевязывает и ржёт, удержаться не может. Потом – ей-бо, не вру – девки в санбате надоедали: куда девал? В обмен трёхлитровку спирта давали, а он и не помнит, как потерял, думает, что санинструкторша замылила.

- Запросто, - подтвердил версию Левонтия Витёк. – На палку насадила и шворила себя за милую душу. Никаких тебе ни мужиков, ни детей. И сколько хошь, напрашиваться не надо.

- Врачи и санитарки при нём, не стыдясь, подмывались, а потом, когда зажило, и вовсе при себе оставили, как безопасного. Так безбедно и дожил до победы, хоть и без хрена. А мог бы и голову потерять.

- Лучше бы уж по башке шваркнуло, - выразил своё мнение Витёк.

- Твою-то осколком не пробить, фугас нужен, - определил Серёга. – Что дальше-то, Иваныч? Ты уж залежался там, под сеном.

- Ну, орёт, значит, Левонтий на Настьку, - продолжил свою историю Иван Иванович. – «Иди», - блажит, – «лахудра, отсель, я корове сена наброшу», и вилы берёт.

- Ты ж не видел под сеном, - поддел Серёга.

Иваныч помолчал, вспоминая, как было, не вспомнил и с досадой ответил:

- Сам не пойму, как увидел. Шкурой, наверно, про вилы почувствовал.

- Со страху ещё как почуешь, - защитил рассказчика опытный в этом деле Витёк.

- Да, взял он вилы, - продолжал Иван Иванович, посчитав, что недоразумение по поводу его непонятного виденья исчерпано, - и целит в высокую кучу, где я затаился.

Серёга, не выдержав, фыркнул, но смолчал. Трепись, мол, дальше, мешать не буду.

Все, кроме отказавшегося Владимира, закурили. За всё время рассказа Ивана Ивановича он один не проронил ни слова, только счастливо и безмятежно улыбался, как никогда прежде, нисколько не тяготясь сверхминимальным сервисом и чемоданным интерьером. Всё в мире сосредоточилось здесь, вокруг четверых, спаянных мимолётной дружбой, заквашенной на водке, и, конечно, байкой. А она требовала не столько хорошего сюжета, сколько хорошего рассказчика и подыгрывающих участливых слушателей, знающих, когда подначить рассказчика собственной интересной добавкой к сюжету, когда предостеречь от завихрений ядовито-насмешливой репликой, а когда и поощрить удивлением, восклицанием за весёлый или особенно крутой выверт. Владимир не готов был к этой роли, у него практически не было репетиций, и он пока ещё не понимал законов игры каждого, хотя они были очень просты – полное доверие друг к другу. Он только подспудно это чувствовал и потому впервые за много лет находился в состоянии полнейшего душевного комфорта.

- Поднял, - продолжал тем временем свой трёп русый, - чтобы хорошенько всадить, а я, омертвев, думаю: «Всё, от одного козла ушёл, от второго – не уйти, проткнёт не жопу, а чего-нито получше». А он замедлил руку на взлёте, да как закричит на Настьку: «Фу, набздела, курва, на весь сарай, пошла отсель, говорю!». Настька вилы у него вырывает, смеётся в слёзы, поняла, откуда вонь, и удержаться не может. Мне, может, последние минуты жизни отсчитываются, тут не только обсерешься, а и умом рехнёшься, а она, стерва, ржёт вместо того, чтобы защитить своим телом полюбовника.

- Как командира, - уточнил Серёга.

- Все они так, - посетовал многоопытный Витёк. – Моя тож: придёшь на взводе – сразу кулаки в ход. Нет, чтоб понять, поднести укрепляющего.

- Так она тебе и подносит, - защитил жену Витька Серёга. – Завтра опять с фингалом припрёшь.

На это замечание Витёк ничем не смог ответить, только тяжело вздохнул.

- Неужто впрямь обделался? – вернулся Серёга к рассказу Иваныча.

- Не, - успокоил тот его. – Под шумок пощупал я задницу – сухо, только стравил. Настька Левонтию говорит: «Не я это, балда безмудая, а козёл, вон стоит рядом». Запутывает, значит, муженька. А козёл, облыжный попусту, головой вертает обиженно, мог бы – послал блядину куда следует. И животине не очень-то ндравится быть последней, особливо, когда защититься нечем. «Дай», - наступает Настька, – «я сама кину». Слышу, он отступил, и что-то зазвякало. «Во!» - удивляется – «Поллитруха! Откелева здесь? Ты, что ль, втихаря тянешь, лимонка?» Это он её сразу же, как пришёл с санбатовского фронта, так прозвал. Похожа по виду, уж больно пердильник могучий, только взрыватель давно выдернут.

- То-то без страху лезешь, - пояснил сам себе Серёга.

- Взрыватель-то ты и сорвал, - уточнил догадливый Витёк.

А русый дальше плёл свою байку.

- «Уже высосала половину», - ругается Левонтий, – «а ну, дыхни, пьянь сраная!». Она ему: «Ха-а-а!!!» - чуток сарай не снесла дыхом. «Не», - говорит, – «не несёт». Ещё бы несло! Это ж я спрятал, чтоб потом, как сладим, тяпнуть по толике за успех, а он, стервец, сапогом выковырял, - Иван Иванович вздохнул, вспоминая подсенные прятки и понесённые убытки. – Совсем я взгрустнул: Настьку не сделал, козёл продырявил, лежу не дышу под сеном с голой задницей, а вдобавок ещё и четвертушки лишился. Хорошо, хоть половину на всякий случай отлил, как чуял.

- Надо завсегда заначку делать, - поделился опытом Витёк.

- Будто у тебя она задерживается на час, - подкузьмил Серёга расчётливого приятеля.

- Одно хорошо, - заканчивает свою историю Иван Иваныч, - ушёл он с бутыльком, а я вылез, наконец. С полчаса с потной задницы сено отдирал с помощью Настьки. А она липнет: «Давай», - говорит, – «теперь не придёт».

- И впрямь – курва, - восхитился Витёк. – У их только ебля и на уме.

- Взялся – надо дело сделать, - поддержал Настьку Серёга.

- Ну, упала она опять в сено, - продолжал кончать русый, - я – рядом, штаны уже сынуты, опять прилаживаюсь, а сам оглядываюсь: где козёл. А она как захохочет, задёргается. «Ой», - визжит, – «не могу». И у меня не стоит, охота вчистую пропала. Так и разошлись.

- Да, - прокомментировал Серёга, - пострадал крепко.

- Ещё-то наведывался потом к ей, - поинтересовался Витёк, никак не согласный, чтобы байка кончилась ничем.

- Было дело, - отвечал Иван Иванович, - да всё так же в напраслину.

- А ты вдругорядь меня возьми, - посоветовал Витёк, - я постою взадях заместо козла, может, получится? Можа, и мне за догляд разок ткнуть обломится.

- С другой стороны, - согласился Иваныч, и все четверо, включая Владимира, радостно заржали, а Витёк необидчиво утирал грязным рукавом гимнастёрки обильно выступившие слёзы.

- Всё, - подытожил русый, - кончаем трёп, пора Володьку обслужить, моя очередь. – Он поднял кружку, приглашая других сделать то же. – На посошок примем самую сладкую и вздрогнем.

Все выпили, и Владимир, уже не помышляя о сопротивлении, тоже.

- Пошли, Володя, - пригласил, вставая, русый, - выберем тебе чемоданишко справный, у меня других нет, сам убедишься.

Владимир встал тоже и, качнувшись на сторону, с трудом последовал за продавцом к крайнему штабелю сине-выкрашенных чемоданов.

- Бери, какой хошь, - предложил Иван Иванович, - не ошибёшься. Я с тебя дорого не возьму: ты – свойский.

Владимир выбрал самый большой, открыл его и, медленно и старательно подбирая слова, чуть не сбиваясь на родной и простой немецкий язык, объяснил, что хочет иметь второе дно и, тем самым, потайное место, а то его уже дважды грабили, и больше этого не хочется. Мастер посмотрел на него внимательно, но никак не выразил своего отношения к желанию покупателя, а только сказал, что подумает, как лучше сделать, и предложил внутреннюю обивку из дерматина, под которой уж точно второе дно не углядеть. На том и порешили, сговорившись, не торгуясь, о цене, которую Владимир не осмелился поднять, хотя и очень хотелось, и о том, что чемодан будет готов через день утром.

- С меня бутылка за идею, - сказал напоследок русый, и Владимира передёрнуло от ударившего в нос сивушного запаха будущей водки. Попрощавшись со всеми за руку, он вклинился, шатаясь, в неугомонную базарную толпу, пробираясь на выход и к дому.

- 11 –

Дорогу до дома он не запомнил. Остались только смутные воспоминания о шарахающихся в сторону безликих прохожих. Но такие как он, в военной форме, пьяные с утра, были уже не в диковинку, и никто не помешал добраться до дома. И хотя Владимир был уверен, что никаких команд ногам не давал, они сами привели его к знакомой калитке.

Здесь его развезло окончательно. Неведомо, как он очутился в их комнате и с маху плюхнулся на кровать, больно ударившись спиной и головой о стену. Словно из воздуха вырисовалась в оставшейся распахнутой двери Марина.

- Вот он, явился – не запылился, - услышал Владимир её грудной и даже родной сейчас голос. – Я уж думала, что ты не придёшь. Проснулась – мешка нет, хозяина – тоже. Жду, жду, день маюсь. Ночевать не пришёл. Всё, решила, смылся. Где был-то соколик?

Она подошла ближе.

- Э, да ты косой в стельку. Ладно, проспишься – разберёмся.

Пододвинув табуретку, она ловко, упираясь ногами в край кровати, стянула с него сапоги. Потом подхватила под потные мышки…

- Фу, несёт как из бочки, того и гляди, сама забалдею. Давай ложись, гуляка. -

… и рывком уложила на подушку, закинув его ноги на кровать.

Владимиру были приятны её ухаживания, и он не сопротивлялся, блаженно улыбаясь и не открывая глаз. Всё-таки замечательно, что у него есть такая замечательная женщина: никаких слёз и упрёков, чего он боялся. И ей, очевидно, были не в диковинку пьяные мужики, знала, как управляться, уверена была, что теперешние услуги воздадутся сторицей, когда протрезвеет и сам, и совесть, можно и подождать, настраиваясь к победному разговору. Она, конечно, понимала шаткость их союза и готова была к компромиссам ради того, чтобы не потерять совсем мужской спины, на которую можно – она это хорошо, по-женски, чувствовала – надёжно опереться, но и не обольщалась, что союз будет долгим, потому что парень, несмотря на все её старания, держался настороже, отстранённо, скрытно. Вот и ночевать не пришёл.

Будто услышав, Владимир приподнялся, ухватив её за руку, и повинился:

- Прости, не хотелось тебя будить, когда уходил. Думал, что не задержусь, а получилось по-другому.

- Что случилось-то? – тут же спросила она, не сдержав любопытства и уже понимая, что союз их пока нерушим.

- Вот, - Владимир вытащил из одного нагрудного кармана рассыпавшиеся по кровати деньги. Там осталось ещё, по его расчётам, порядка трёх тысяч рублей. – Заработал, - и стал плести экспромтом легенду, которая на удивление и, наверное, благодаря винным дрожжам внезапно созрела в замутнённой голове, и выглядела вполне правдоподобной. – Встретил вчера утром такого же, как я, разговорились. Он шёл на работу, на железнодорожные склады, меня пригласил, говорит, хорошо платят на разгрузке продуктовых вагонов. Я и пошёл – деньги-то нужны, правда?

Она в этом не сомневалась.

- Попался срочный груз, - кое-как выдумывал не привыкший ко лжи Владимир, - пришлось работать день и ночь. А сегодня утром, как полагается, обмыли, - он уже с удовольствием, как знаток процесса, произнёс запомнившееся новое русское слово. – Не спал, не ел, хочу того и другого. А ещё больше – поцеловать тебя, - и, пьяно качнувшись, потянулся к ней, радуясь складному вранью.

- Отстань, противный, - отстранилась довольная Марина, веря ему, поскольку так удобнее и потому, что видела кучу денег.

- Возьми все, - разрешил щедрый грузчик. – Я немного посплю, а ты купи поесть, что хочется, не жалей их, ещё будут. Хорошо?

- Ладно, дрыхни, - согласилась подруга, смилостивившаяся и простившая пьянчугу за непредвиденное ночное отсутствие. Она забрала деньги, помогла Владимиру раздеться, уложила под одеяло, подоткнув со всех сторон, чмокнула в пахнущие губы и холодную щёку и ушла, соображая, на что потратить неожиданно свалившуюся кучу денег и сколько из этой кучи заначить.

Вечером по случаю свалившихся с неба денег женщины решили устроить превеликий жор, естественно, с выпивкой. Не только деньги были тому причиной, но и главным образом возвращение блудного любовника. Больше всех радовался не избалованный домашними праздниками муж тёти Маши, готовно и бестолково суетящийся под незлобивые окрики слаженно действующих устроительниц  у их подолов и зарабатывающий тем самым достойное место за столом. Сквозь пьяный сон и болезненную дремоту Владимир слышал постоянное шарканье ног, стук дверей, паденье дров, звяканье посуды и возбуждённые переговоры троицы, дружно занятой приготовлением всего того, что предстояло съесть. Женщины, старая и молодая, окончательно спелись, и в их перемолвках слышались взаимопонятливость и – согласие. И даже мужику доставались не только сердитые окрики, но и прощающие насмешливые понукания и укоризны, без которых нельзя держать мужа в доме. Когда шум надоедал, взламывая трещавшую голову, Владимир непроизвольно стонал, и над ним тотчас же склонялась Марина и поила, как самого дорогого больного, каким-то холодным целебным взваром, от которого и от её прохладных рук, трогающих лоб, становилось легче. Он снова припадал щекой к горячей подушке, ворочался, то засыпая, то качаясь между сном и явью и не находя удобного положения для освинцованной головы. В конце концов, пересилив слабость, поднялся и, не одеваясь, пошатываясь, выбрался во двор к колодцу и уселся там, на лавочку рядом с ведром. Прохладный порывистый вечерний ветерок действовал лучше всякого взвара. Голова стала медленно проясняться, и он зарёкся впредь пить по-русски, на опыте познав свой предел – одна поллитровка. И, вспоминая о ней, вздрагивал, тошнота подступала к горлу, вызывая потливость верхней части груди, шеи, лица.

Подошёл муж тёти Маши, не нашедший себе применения и не имеющий сил ждать без движения, предложил:

- Давай солью – полегчает.

Владимир с готовностью встал враскорячку, низко наклонив отупевшую голову, и непроизвольно ахнул, задохнувшись от неожиданности, когда болящее тело и голову ошпарило ледяной водой из колодца. И сразу же попросил:

- Ещё.

Потом добавили ещё два ведра, пока всё тело не покрылось гусиными пупырышками, а в голове возник, расширяясь, ясный звон. И только тогда, дрожа как щенок, вынутый из лужи, Владимир снова уселся на лавку, встряхиваясь всем телом и мотая мокрой шевелюрой, рядом с умелым лекарем, задымившим каким-то вонючим табачным зельем.

- Спасибо, - поблагодарил быстро возвращающийся к жизни Владимир.

- На здоровьице, - ответил мужик. – Пивца бы тебе – враз бы отпустило.

Владимир согласен был на всё, лишь бы быстрее вернуться в нормальное состояние. «Первый и последний раз» - дал он себе зарок и тут же спросил:

- Дам деньги – принесёшь?

Хитрый муж тёти Маши, привыкший к окольным путям в её ежовых рукавицах, ожидал такой реакции на будто бы не нарочное упоминание лечащего напитка и сразу же согласился:

- Што ж не принесть – птушкой узвернусь.

Владимир пошёл в дом за деньгами, оставив мужика на крыльце, чтобы женщины не догадались о сговоре.

- Ну, как, оклемался? – поинтересовалась Марина, с улыбкой оборачиваясь к нему и не отрываясь от стряпни за кухонным столом. – Ничего, скоро мы тебя совсем вылечим, - успокоила в спину невольного алкоголика, почувствовавшего от её слов новый приступ тошноты. Он приостановился, вернулся, спросил:

- Тётя Маша, извините, как зовут вашего мужа?

- Лешаком кличут, - проскрипела та.

Марина засмеялась и перевела:

- Алексеем, значит, дядей Лёшей.

В комнате Владимир оделся в свою единственную воинскую одежду, подумав мимоходом, что пора её сбросить и экипироваться по-граждански, Марина-тряпичница охотно поможет, и вышел, провожаемый уже подозрительными взглядами стряпух. На крыльце он вытащил из второго кармана гимнастёрки вместе с документами оставшиеся сотенные, завёрнутые в бумагу, отделил одну и отдал целомудренно отвернувшемуся на время всей процедуры, как всегда небритому, дяде Лёше. Тот сразу же побежал в сарай искать посуду, пообещав вернуть сдачу, а Владимир вернулся на обсиженную лавочку у колодца.

Минут через двадцать они уже пили прохладное водянистое пиво, слегка шибающее в нос и щекочущее пеной губы, по очереди прямо из оцинкованного ведра, наполненного почти доверху. Очевидно, дядя Лёша решил перестраховаться с лечебной дозой, а скорее всего, не смог устоять перед возможностью взять столько, сколько позволяли тара и деньги. Про сдачу он как-то забыл, а Владимир стеснялся напомнить. Тем не менее, лечение проходило дружно и эффективно, только, пожалуй, здоровый соведерник втягивал в свою очередь пенной микстуры значительно больше больного. Но тот был не в обиде: ему становилось всё лучше и лучше. Лёгкое опьянение значительно утишило головную боль, убрало тянущую тошноту, а настроение поднималось с каждым глотком.

Когда они в молчании, перекидываясь лишь отдельными словами одобрения напитку, благоговейно осилили почти треть пивного ведра, на крыльцо вышла Марина.

- Вот вы где. Воду пьёте?

- Ага, - дружно ответила пара.

- Жарко, - пожаловалась как всегда некстати появившаяся женщина, - дайте-ка и мне.

Она подошла к колодцу, ухватила ведро, поднесла, не глядя, ко рту и отстранилась, держа его на вытянутых руках.

- Фу, что это? Никак пиво? Откуда?

- Из колодца, - ответил чересчур находчивый и довольный собой дядя Лёша. Ему не страшно было, если и отнимет, он уже почти напился.

- Вас без присмотра и на минуту нельзя оставить, - выговорила им Марина дежурную в таких обстоятельствах женскую реплику и припала к ведру, да так надолго, что дядя Лёша обеспокоенно вытянул шею, непроизвольно считая шевелящимися губами глотки, не надеясь, что им останется. – Допивайте, - отдуваясь и отдышавшись, разрешила разоблачительница, - я ничего не видела, - и ушла в дом, оставив мужчин с развенчанной тайной и чувством досады.

Пить уже не хотелось. Поговорили о том, о сём, лениво перебрасываясь бессвязными фразами. О погоде, о стройке, где вкалывал дядя Лёша, а сегодня прогуливал с обеда по причине готовящейся пьянки, о предстоящих холодах и о дровах и, не будучи одинаково занятными собеседниками, с облегчением приняли зов побордовевшей от жара кухни, выпитого пива и готового пира Марины:

- Мужчины, за стол, всё готово.

Застолье, в отличие от базарного, сразу приняло безалаберный неорганизованный характер, обычный при отсутствии авторитетного церемониймейстера и, главное, объединяющей разговорной темы. Владимир сразу же отказался от водки. Никто не уговаривал, заботясь больше о себе, а он, причина и спонсор празднества, сидел полузабытый, отхлёбывая потеплевшее пиво, отличающееся от баварского и берлинского как помои от родниковой воды, и с тоской ждал конца. Не вытерпев, дождался, когда трое, торопясь по русскому обычаю, приняли по третьему полстакану под бестолковые разнобойные тосты, поднялся и сказал сидящей рядом разогревшейся Марине:

- Мы пойдём, погуляем с Жанной, - и, взяв обрадованную девочку, жмущуюся к матери, за руку, вышел из дома на вечернюю прохладу, глубоко вздохнул и спросил маленькую спасительницу:

- Ну, что, мадам, пойдём, прогуляемся по улице?

- Да, - немедленно согласилась та, тут же потянув кавалера за калитку.

Для начала посчитали звёзды в чистом на удивление для здешних мест небе. После пяти получилось сразу много, а Большая Медведица и вовсе не похожа на медведя. Потом по медленному ходу обсудили достоинства и недостатки животного с фосфоресцирующими глазами, бесстрашно шествующего в темноте по смутно виднеющимся торцам штакетника. Оказалось, что оба любят рыжих, но ещё больше – собак, только она – маленьких и пушистых. Конфеты вкусные все, но она ела такие, каких он и не пробовал – шоколадные с белой пастилкой внутри. Сначала отколупываешь шоколадные корочки и ешь, а потом пастилку можно пососать. В этом ему крупно не повезло. Не мог он ничего толком рассказать и о говорящих «мама» куклах, а она видела у одной девочки. Видела и заводную легковушку у мальчика, только он не давал никому потрогать. Надо поискать в магазинах и то, и другое, выразил он обоюдное желание. А ещё она любит мороженое. Ну, тут уж Владимир проявил полную компетентность и обещал завтра днём купить и ей, и маме. «Только обязательно с вафельными корочками», - попросила она, – «они тоже вкусные, и руки не будут липучими», - и, помедлив, добавила самое заветное: - «А если есть деньги, то лучше два или три». Она положит погреться два или одно, чтобы горло не заболело, а потом съест и ему оставит немножко. Такая перспектива его устраивала, и он на всякий случай согласился на три. Нравится ей также морс – это такая вода с сиропом. Если дашь одну монетку, то в стакан с водой нальют немного красного или жёлтого сладкого сиропа, а если две монетки – то много, и будет очень сладко и вкусно. Сообща решили, что будут пить всегда только за две монетки. И ещё поговорили-помечтали о многом. Когда установилось полное доверие, то, естественно, захотелось большей близости, и она предложила:

- Давай, ты будешь всегда моим папой. Я тебя буду любить. И мама – тоже, - выдала напоследок наиболее веский аргумент.

Разговор принимал недетский характер. Надо было отвечать честно, и по-другому он не хотел. Сердце слегка защемило от воспоминаний о сыне, неизвестно где и как устроенном.

- У тебя есть папа, - осторожно отказался Владимир от лестного предложения, невольно подумав, что мать своим поведением и дочь подталкивает к предательству. – Он лучше меня: красивый, высокий и очень добрый.

- Ты видел? – усомнилась безотцовщина, не желающая менять синицу на журавля.

- Мама видела, - не соврал Владимир. – Ты спроси у неё, она скажет, какой он.

Они, молча переживая отторжение, прошагали несколько минут, и она предложила компромиссный вариант:

- Тогда ты побудь моим папой, пока тот найдётся.

Он и на это не мог согласиться: слишком тяжелыми могут быть последствия взрослой недоговорённости для детской души.

- Давай, я буду лучше твоим самым-самым верным другом дядей Володей. Мы будем вместе играть каждый день. А теперь пойдём домой – мама ждёт.

Она не отвечала, и они, молча, вернулись домой, недовольные друг другом и собой.

За разгромленным столом сидели напротив друг друга только женщины, смолкнувшие, как только появились поздние гуляки. Мать усадила рядом, заставляя что-то съесть, отказывающуюся дочь, закапризничавшую перед сном, а Владимир обслуживал себя сам, с отвращением косясь на раскиданные вокруг недоеденные куски и грязную посуду и выбирая, что почище и меньше затронуто.

- Ешь ты как-то не по-нашему, - заметила наблюдательная подруга в перерыве между увещеваниями дочери.

- Как это – не по-вашему? – спросил Владимир, зная, о чём она подумала и тревожась от одной приметной улики его нездешнего воспитания.

- Всё-то выбираешь, аккуратно в рот ложишь, да всё помалу. Фигуру, что ль, бережёшь?

Сама она ела столько, сколько хотела и что хотела, и не теряла формы, только уплотняясь. Такие расширяются разом и сильно, до болезненного состояния в старости.

- Как умею, так и ем, - раздражённо ответил Владимир. – Я пошёл спать, спокойной ночи.

- Вот, не дала мужику поесть, - зашпыняла тётя Маша неловкую молодую подругу, но он уже не слышал, закрыв двери их комнаты.

В эту ночь Марина не давала ему покоя. В неё словно вселился демон разврата: только-только они разлеплялись, потные и усталые от очередной близости, как она снова шарила по всему его телу беспокойными ждущими руками, выглаживая грудь, живот, бёдра, мимолётно касаясь уставшего члена, и они снова соединялись, и ему порой становилось не по себе от эротической ярости, с которой изгибалось её тело в такт его обессиленным нажимам. Иногда же, в самый разгар страстного совокупления, она вдруг затихала, просила движениями чутких рук и пальцев не торопиться, нежно, чуть касаясь, целовала в глаза, нос, щёки, захватывала своими губами его губы, кусала за соски, и он, не сдерживаясь, торопливо заканчивал и отваливался с единственной мыслью: «Всё, больше не могу». Но её руки снова находили потаённые эротические места на его изнеможённом теле, вызывая уже болезненное желание, и всё повторялось в который раз, пока он не оттолкнул её и не ушёл голиком к окну, давая успокоиться взбудораженным нервам. Но и тут она не оставила его в покое: тихо подкралась сзади, обняла, потёрлась, обмениваясь потной слизью и запахом разгорячённого тела, постепенно, не отнимая рук, переместилась вперёд и ритмически, призывно толкая бёдрами его бёдра, обхватила его голову руками и опять стала целовать. Он уворачивался от пахнущих алкоголем горячих твёрдых губ и не в силах был отстраниться, сдаваясь её требованиям соединиться здесь, прямо у окна, стоя. Но у них, вернее, у него ничего не получилось, и она с сожалением отступилась, крепко расцеловала в губы и попросила:

- Отнеси на кровать.

Что он и сделал с удовольствием, прикрыл упавшим одеялом, но она с негодованием отбросила его, повернулась набок и спросила сквозь одолевший, наконец, сон:

- А ты? – и уснула.

А он опять ушёл к окну, открыл створки, вдыхая холодящий ночной воздух всей грудью и, в который уже раз, кляня себя за всё ещё не начатое дело, ради которого, а не ради русских женщин, он здесь.

- 12 –

К следующему полудню он имел на руках серо-зелёную книжицу, возродившую пропавшего когда-то без вести Васильева Владимира Ивановича, 1920 года рождения, русского. Когда же, наконец, и Вальтер Кремер сможет обрести легальное гражданство, подтверждённое берлинским паспортом? Что бы сейчас с ним было, если бы не авантюра с замороженными агентами? Наверное, всё же стал бы невольным подручным Шварценберга и до сих пор  гнил бы на нарах лагерного барака, ожидая нелегального освобождения по торгу с американцами в зачёт будущего верного служения возрождению неонацизма. Или бы уже покоился на каком-нибудь загородном кладбище, угробленный втихаря за Гевисмана убийцами всё того же неутомимого штурмбанфюрера. Так что, может быть, он и прав, что выбрал единственно возможный для него окольный путь свободного возвращения на родину. Жаль, что на нём так часто случаются зигзаги. Только бы не обманули янки. А такие опасения вдруг ни с того ни с сего недавно стали возникать у него и всё больше разъедали уверенность в благополучном исходе тайной миссии. Но он ничего не мог поделать, кроме как продолжать идти выбранным путём, вынужденно доверив свою судьбу ненадёжным людям чужой разведки и надеясь, что они сдержат данное слово. Теперь у него есть оба главных документа, определяющих принадлежность к вражеской России, и ни одного, удостоверяющего законность притязаний на Германию. Как будто Всевышний специально загнал сюда и отрезает пути возврата.

Приземлённая Марина заикнулась было, что с него причитается, но он твёрдо отказался и в компенсацию предложил прогулку втроём по городу, тем более что вчера обещал Жанне. Это неожиданное предложение так взволновало подругу, что она сразу заметалась, торопясь и с обедом, и с подготовкой выходных туалетов для дочери и, главным образом, для себя, несмотря на сдерживающие предупреждения возмутителя спокойствия, что выйдут они к вечеру, в конце рабочего дня. Но она, очевидно, забывшая, а скорее, и не знавшая, что такое променады или прогулки с любимым мужчиной, не в силах была успокоиться и принялась перебирать все свои вещи, бесстыдно раскрыв чемоданы настежь и разбросав содержимое на кровати, столе, стульях, даже на полу. Тут же, не скрываясь и не отворачиваясь, сосредоточенная на переменах нижней и верхней одежды и на оценке, что ей лучше идёт и в каких сочетаниях, не обращая внимания на явный интерес единственного зрителя к домашнему стриптизу, во всяком случае, никак не реагируя на него, Марина примеряла всё подряд, выражая вслух свои замечания и поминутно обращаясь к Владимиру за советом. А ему, воспитанному на пуританской морали, как ни странно, приятно было смотреть на её переодевания. Он не скупился на советы, активно участвуя в оценке каждой вещи, наслаждаясь игрой в живые куклы и удивляясь тому, что она, вспыхивающая ночью от одного лишь лёгкого прикосновения, сейчас на явное прощупывание сквозь примеряемые одежды соблазнительных мягких мест беззаботно и необидно отмахивалась: «Отстань!». Некоторые вещи явно не подходили по размеру, как будто принадлежали не ей. Глядя на возбуждённое красивое лицо и на не менее прекрасное тело окунувшейся в свою стихию молодой русской женщины, Владимир думал о том, что такого не было у Эммы, и вообще трудно представить это с немецкой женщиной, сдержанной в проявлениях чувств, никогда не забывающей о правилах хорошего тона. Приходилось, однако, признаться, что первые нравились больше. Жанне скоро надоели бессмысленные примерки, и она всё чаще приставала к обоим: «Когда пойдём? Всё раскупят же!», чем и вынудила мать свернуть показ моделей, остановившись на голубом цветастом шёлковом платье, облегающем фигуру, но Владимир к её неудовольствию попросил надеть что-нибудь попроще. Нехорошо, мол, выглядеть чересчур красивой рядом с ним, белым и бледным, да ещё в заношенной военной форме, а она в любом платье очень и очень. Комплимент смирил Марину с неудавшейся возможностью покрасоваться в лучшем своём платье, а ещё больше – обещание заняться попутными покупками, для которых у него есть ещё предостаточно денег. Он не хотел, чтобы её броская красота, усиленная ярким платьем, оставила у встречных память об их появлении там, куда они должны пойти. «Но в следующий раз я его надену, так и знай» - пригрозила Марина. На том и порешили.

Пошли тогда, когда женщины измаялись в ожидании, не понимая, чего он тянет, а ему нужно было определённое время, потому что прогулка была затеяна не ради прогулки. Направились прямиком к центру, решив по пути начать экскурсию с центральной площади, где высилась серая мрачная громада Дома правительства, единственного уцелевшего многоэтажного здания в городе.

- Будешь у нас гидом, - предложил Владимир Марине.

- Кем? – спросила та, не зная смысла незнакомого слова, не пользующегося спросом в закрытой для туристов стране.

- Ну, будешь показывать самые интересные места в городе и рассказывать о них, - пояснил Владимир.

- А нечего смотреть, - отказалась Марина от роли семейного путеводителя, - везде стройка. Я, между прочим, тоже не здешняя. Пойдём по главной улице: все магазины там.

- А мороженое и морс? – напомнила дочь.

- Тоже там, - успокоила мать.

Всё равно пришлось срочно искать мороженщицу с голубым ящиком на маленьких колёсиках и украшенный пачками папирос ларёк-морсопойку, чтобы срочно утолить почти суточную жажду настырного маленького члена их маленького, бесцельно блуждающего в работающем городе, коллектива. А потом уже можно стало успокоенно начать прямолинейное неторопливое шествие по главной улице, названной именем великого вождя русских, с оглядкой на встречных, замечая их восхищённые взгляды, бросаемые на Марину, а потом уже мельком недоумённые, почти враждебные – на затрапезного спутника. Хорошо, что быстро попался довольно большой коммерческий магазин, и можно стало временно спрятаться от взглядов, от которых Владимир чувствовал себя неуютно. Зря он не пошёл один.

В почти пустом магазине было понемногу всего, без чего можно обойтись, и всё неимоверно дорого. Под такими ценами и говорить-то громко было неудобно. Из угла у окна даже выпирал тускло поблёскивающий свежей защитной масляной краской мотоцикл «Харлей» с коляской, с хорошо видимыми вмятинами на крыльях. На полках солидно покоились два больших радиоприёмника «Дойчланд», всевозможные женские сумочки-редикюли и два хороших кожаных чемодана с поперечными ремнями и в чехлах, имеющие существенный недостаток – у них не было второго дна. Были там и какие-то вычурные аляповато-сложные фарфоровые и бронзовые изваяния, не тянущие на музейные экспонаты, настольные и напольные часы в простых деревянных футлярах и пузатый инородец – медный самовар. На стенах за прилавком висели мужские и женские одежды, чаще – вразнобой или в единственном экземпляре, остро пахло нафталином, как будто в распродаже залежалых товаров, и ничего такого, что с первого взгляда понравилось бы Владимиру. Под ними выстроилась в ряд разнокалиберная обувь – от модельной до повседневной, а на витрине лежали несколько рулонов тёмной плотной материи и какие-то ещё мелкие тряпки. Витрина на правой стороне, рядом с мотоциклом, была отдана бедной бижутерии, парфюмерии с преобладанием одеколонов «Шипр» и «Тройной», косметике, в которой превалировали пудра во всевозможных пудреницах с зеркальцами, крем для лица в плоских круглых коробочках и металлические патроны с высунувшимися пулями губной помады, а также туалетное мыло в обёртках и без них, сплошь с вытисненными или ярко нанесёнными нерусскими названиями.

- Мама, смотри – говорящая кукла! – нарушила Жанна благоговейную тишину, настоянную на ценах, недоступных для простого русского смертного, приспособленного и приспосабливающегося к карточкам и талонам.

И вправду – за обувью стояли, расставив ноги, обутые в красные тапочки-галоши, две целлулоидно-тряпичные белокурые красавицы с ярко-синими подвижными глазами, одетые в розовые платья с белыми кружевами. У каждой в волосах был заткнут серебристый гребень, а на лицах безмятежно сияли застывшие улыбки. «Придётся купить» - подумал Владимир и окликнул Марину, приклеившуюся с открытым ртом и широко раскрытыми глазами к прилавку.

- Что-то понравилось? – спросил у неё.

- Всё, - ответила она с жадным придыханием, перебегая беспокойными глазами с одной вещи на другую.

- Вот, возьми деньги, купи Жанне куклу и себе что-нибудь, - отделил он ей, не считая, тоненькую пачечку сотенных купюр. – Я пока пойду посмотрю там, - указал на другую сторону зала, где заметил витрину с ювелирными изделиями. Там, скучая, сидела с раскрытой книгой молодая женщина с хорошо уложенными льняными волосами, увешанная поддельными драгоценностями так, что казалась продолжением витрины. Владимиру понравились только тонко выделанные ажурные серебряные серёжки с крупными рубинами в центре и круговой россыпью мелких красных камушков. Он, не разглядывая, купил их, уложенных в красную коробочку с внутренней бархатной подстилкой такого же яркого цвета. Удовлетворённый, хотел отойти, как продавщица остановила, предложив:

- Возьмите ещё это: на её смуглой коже оно будет очень эффектно, - и вынула из-под прилавка длинный раскрытый голубой футляр с ниткой крупного жемчуга вперемежку с золочёными сердечками.

Владимиру ожерелье тоже понравилось, он пересчитал деньги – хватало – и позвал Марину:

- Марина, иди сюда.

Она с руками, уже занятыми какими-то свёртками, тотчас же подошла, глядя в ожидании то на излучающую отражённый свет продавщицу, то на россыпь сверкающих женских игрушек за витринным стеклом, то на Владимира, пока не остановила взгляд на его руках с жемчугом.

- Примерь, - попросил он её.

Она с готовностью небрежно сбросила все свои покупки на звякнувшее стекло прилавка, осторожно вынула ожерелье из коробки и, охватив шею, попросила севшим вдруг голосом:

- Застегни, а то я боюсь.

Продавщица не ошиблась: на Марине драгоценные горошины будто засветились изнутри, осияв лицо новой хозяйки, как будто ожидали её.

- Для такой красавицы ничего не должно быть жалко, - добавила ещё продавщица, восхищённо-завистливо посматривая на безмерно осчастливленную молодую женщину. – Берите.

Ничего не оставалось, как присовокупить ожерелье к серёжкам, от которых Марина, сияя жемчугом, тоже не могла оторвать заворожённых повлажневших глаз. Владимир понял, что такие подарки в её жизни – первые, памятные на все годы. Зато и он получил такой стремительный и смачный поцелуй в не ожидавшие, размягчённые от приятного чувства дарения, губы, что стоявший в другом конце магазина подполковник попросил Владимира:

- Слушай, дай и я ей что-нибудь куплю?

- Не разрешаю, - немедля ответил покрасневший довольный даритель и собственник, а Марина, наконец-то, разряжаясь, тихо и удовлетворённо рассмеялась их комплиментарному диалогу, спрятала дорогие подарки в купленную не зря сумочку, подхватила свёртки и потянула Владимира к выходу.

- Пойдём отсюда: ты и так потратился – не счесть.

Считать, собственно, и нечего было. Все деньги, отпущенные американцами на обустройство и аванс агентам, он спустил за несколько последних дней. Куда девалась немецкая расчётливость? Конечно, успокаивала мысль о присвоенных деньгах капитана, но это его не оправдывало. В него неожиданно вселился бес щедрости, не часто оккупирующий немецкую душу. Зато Владимир ощутил, как приятно делать подарки близким и помогать нуждающимся, видеть их благодарные глаза, слышать искреннее «спасибо». Он чувствовал себя сейчас на подъёме и не жалел денег, тем более что они есть и много, суметь бы их использовать, не вызывая подозрений и любопытства.

- 13 –

После магазина семейная прогулка разладилась.

Получив всё, что хотела, Жанна не видела практического смысла продолжать её и вместе с уставшей чревовещать и закатывать глаза целлулоидной подругой запросилась домой, согласившись дойти только до ближайшего ящика с мороженым. Да и Марине не терпелось всё примерить и покрасоваться перед зеркалом в неожиданных умопомрачительных приобретениях. Зря всё же Владимир организовал это благородное шествие, надеясь быть меньше замеченным. Выходило всё наоборот: красота Марины и капризы Жанны только демаскировали. В конце концов, он приостановился, решив прекратить неудавшийся променад.

- Марина, идите домой, - он вытащил из кармана оставшиеся несколько сотенных купюр и протянул ей. – Купите по дороге чего-нибудь вкусненького. – Хотя и знал уже, что это невозможно. – Я пройдусь немного, посмотрю, а то у меня что-то голова разболелась.

Марина, конечно, согласилась, только попросила:

- Не задерживайся, ладно? – и добавила, улыбаясь необычно стеснительно и мягко, благодарная за ошеломляющие подарки. – И ночевать приходи обязательно, - обещая лучистыми глазами необыкновенную ночь.

- Хорошо, - пообещал Владимир и спросил: - Кстати, ты не знаешь, где располагается здание НКВД?

- Да тут, совсем рядом. Я там была из-за Василька. Пройдёшь ещё немного дальше и на другой стороне улицы увидишь белый дом с колоннами. Он единственный достроенный. Минут пять ходу.

- Понятно, - не давая ей полюбопытствовать, зачем оно ему, заключил Владимир. – Ждите, скоро буду. Жанна, уложи куклу спать, она уже устала, - и пошёл от них, не оборачиваясь, с облегчением отделяя свою защитную фигуру от чересчур ярких женщин. Да и нужно было торопиться, поскольку оставалось всего десять минут до того времени, когда чиновничья скрипяще-бормочуще-шелестящая машина останавливалась и выбрасывала на улицу изнурённые ожиданием конца рабочего дня детали.

Увидев издали нужное здание, Владимир не стал переходить к нему, а неторопливо приближался по противоположной стороне, внимательно вглядываясь в начавшееся извержение из массивных отлакированных дубовых дверей редких штатских, даже женщин, и почти сплошь похожих друг на друга молодых и моложавых военных с блестящими офицерскими погонами и малиновыми тульями новеньких фуражек. Дойдя до вида портала анфас, он приостановился у оказавшейся здесь кстати газетной витрины и исподтишка продолжал наблюдать за выходом. Он уже верил в удачу, и она в очередной раз не отвернулась. Широко, толчком распахнутая дверь выпустила, наконец, того, кто ему был нужен, ради кого затеяна была неудавшаяся семейная прогулка. На тротуар спустился с крыльца, улыбаясь, со сбитой на затылок фуражкой, до тошноты знакомый лейтенант-смершевец. Рядом с ним, тоже улыбаясь и чуть прихрамывая, предупредительно отступая и угодливо догоняя старшего по званию, шёл… - Владимир не верил своим глазам: «Этого не может быть, не должно быть» - … рядом с пьянчугой, вором, нахалом и убийцей, ещё недавно открыто издевавшимся над ними в Сосняках, семенил, заглядывая сбоку и снизу в глаза, не кто иной, как Марлен. Да, он, собственной перекошенной тщедушной чернявой персоной, по-прежнему одетый в офицерскую форму с погонами младшего лейтенанта. Только появившиеся малиновые отметины в петлицах и на фуражке в его руках не оставляли сомнения о переходе в стан врага. Вот это метаморфоза! Вот, значит, куда затолкал нахрапистый боров-военком бесхарактерного парня, надеясь, наверное, заиметь своего человека в вышвырнувшем его элитном учреждении.

Оба НКВД-шника тем временем, весело переговариваясь, подошли к краю тротуара и, остановились, чему-то громко, неприкрыто, заржав – один и заблеяв – другой. Потом, утерев слёзы, младший лихо двумя руками надел фуражку, молодцевато, играючись от избытка чувств, отдал честь, чётко повернулся кругом и уже начал было, как полагается, торжественное движение с левой ноги, как неожиданно получил ощутимый поджопник сапогом старшего так, что слегка выгнулся станом вперёд, но очевидно, решив принять его за дружеский жест на виду у многих, не оглянувшись, только покраснев от смущения и стыда – Владимир отчётливо видел его личико, пошедшее красными пятнами – пошёл прямиком обратно в двери.

А неисправимый издевательщик ступил на мостовую и стал пересекать её прямо по направлению к Владимиру, нисколько не заботясь об автомобильном движении, хотя и не интенсивном, но и не редком, не подумав даже воспользоваться пешеходным переходом всего-то в 200-х метрах от крыльца белоколонного гадюшника. Он шёл уверенно и, наверное, не в первый раз, как и другие, для кого правила в этом городе, в этой стране не писаны. Даже остановился посередине и неторопливо закурил, не обращая внимания на объезжавшие, сбавив ход, машины, шофера которых, очевидно, знали неписаные правила и не хотели связываться с малиновой братией. Чтобы не быть узнанным, Владимиру пришлось отвернуться и почти уткнуться в газетную витрину, сосредоточенно вычитывая что-то, не воспринимаемое насторожённым мозгом. Он будто ждал, когда тот подойдёт, хлопнет по плечу, скажет: «Пошли», и оба они вернутся в белоколонный дворец с чёрным нутром. По спине заранее поползла холодная липкая струйка, а в голове забухало молотом, стягивая виски.

Но ничего такого, слава богу, не произошло. Смершевец перешёл на его тротуар и стал удаляться к захламлённому пустырю, который в будущем, вероятно, превратится в исполинскую площадь, окружённую теперь недостроенными помпезными домами всё с такими же, полюбившимися местным бонзам, колоннами, полуколоннами и лепкой под колонны. Отпустив мерзавца на пару сотен метров, Владимир пошёл за ним, надвинув свою, видавшую виды, офицерскую фуражку на глаза и жалея, что не успел сменить одежду на гражданскую, менее приметную. К счастью, идти пришлось недолго. За пустырём, на спуске к реке, смершевец поднялся на пригорок и скрылся в одном из двухэтажных оштукатуренных и побелённых зданий.

Диспозиция была ясна. Можно приглашать второе, главное, действующее лицо – Горбову. И как можно скорее, лучше -  уже завтра, иначе крайний из череды погубителей её семьи, которому она очень хочет посмотреть в глаза, может исчезнуть в какой-нибудь срочной командировке. Жизнь у карателей, как убедились они с Марленом, переметнувшимся к сильным, а значит, по его понятиям, к благополучным, не стала спокойнее.

- 14 –

Он так и сделал. Следующим утром, привычно обманув Марину, что опять уходит на мифические заработки на станцию, поскольку деньги кончились, и, получив в напутствие жалеющее: «Не надрывайся там, чёрт с ними, с деньгами, проживём как-нибудь, я тоже пойду работать», пошёл к Любови Александровне.

Как и ожидал, он не принёс радости своим удачным поиском. Лицо её окаменело, глаза, которые всегда были широко открыты миру, теперь вдруг сузились, направив взгляд куда-то мимо, потемнели, резко обозначив тонкие лучики морщинок у краёв. Она сразу же, ничем не выражая нетерпения, как будто встреча для неё была суровой необходимостью, спросила:

- Когда пойдём? – и, узнав, что вечером, постояла молча, расслабляясь, отпуская натянутые нервы, пригласила на чай.

Владимир, как и в день приезда, снова отказался, инстинктивно, не зная почему, отстраняясь от неё, сославшись на запланированную встречу с чемоданщиком.

- У нас тоже есть, что сообщить вам, - сухо произнесла Горбова, глядя ему прямо в глаза, и по их сосредоточенному выражению он догадался, что ничего хорошего не услышит, но на всякий случай спросил:

- Хорошее или плохое?

- Боюсь, что второе, - подтвердила догадку Любовь Александровна и, чтобы смягчить свои нерадостные вести, всё же настояла:

- Вам всё равно возвращаться с базара мимо, так что – заходите, попьём всё же чайку и сообща обсудим, что можно ещё сделать. Хорошо? Мы вас долго не задержим, - успокоила напоследок, чувствуя его колебания.

Выудив из пшена одну пачку денег, Владимир в смятении ушёл на базар, перебирая по дороге всевозможные варианты несчастных случаев с Шатровыми. Все или кто-то погибли при бомбёжке, погиб генерал, умерли все или кто-то от эпидемии, получили тяжёлые ранения и, наконец – слабо теплящаяся мыслишка – они все остались там надолго, может – навсегда. Действительность оказалась намного хуже и безысходнее. Он даже не мог подумать о такой, не был готов к ней.

И не сразу узнал, даже за ненужным ему чаем в уютной тесной кухоньке за столом, покрытом серой полотняной скатертью с крупными шитыми петухами по низу. Сначала, когда они молча, храня до поры до времени свои тайны, отдали дань вкусному настоящему напитку, налитому из небольшого, матово блестящего, медного самовара, гордо занявшего центр стола, Горбова, то ли оттягивая нерадостные для Владимира вести, то ли решив разделаться сначала со своей проблемой, чтобы уж потом полностью сосредоточиться на главном, попросила:

- Володя, опишите мне негодяя, чтобы я не ошиблась при встрече.

Он, хмурясь от придавливающей неизвестности, скупо и нарочито чёрно-выпукло охарактеризовал смершевца:

- Лейтенант, крупный, неподвижные серые покойные глаза, бледные тонкие змеистые губы, злодейские чёрные брови, крупные жёлтые зубы, не улыбается, наверное, разучился. Вот и всё.

- Более, чем достаточно, - поблагодарила Любовь Александровна, запоминая приметы. – Вы дали очень яркий портрет: ни с кем не спутаешь.

«Ну, теперь-то давай рассказывай», - мысленно поторопил её Владимир, – «хватит тянуть». И она послушалась.

- Шатровы арестованы.

Он не сразу и понял, что она сказала. Да и как представить себе, чтобы генерала, боевого генерала, одного из командиров военного округа, вдруг арестовали. Правда, Шатрова говорила о назойливых гонениях на мужа со стороны политотдела по настойчивым жалобам, как он понял, официальной жены, но этого мало для ареста. И об увеличивающемся интересе к деятельности генерала со стороны НКВД, но это же обычный контроль за состоянием умов людей, которым доверена власть. О спешном вызове в Минск, но мало ли зачем она ему понадобилась, не для ареста же. Владимир тогда, ослеплённый и убаюканный её обаянием, не придал словам серьёзного значения и напрасно. Всё равно, арест генерала не укладывался ни в какие рамки. Он твёрдо знал, что генералов не сажают как обычных граждан в кутузку. За любые прегрешения, как бы велики они ни были, их отправляют в отставку. Если, конечно, как было с группой Штауфенберга, генералы не посягают на жизнь вождя. Неужели Шатров оказался в заговоре против Сталина? Но причём здесь Ольга Сергеевна? И дети? Где они? Где Витя? Вот тебе и надёжная генеральская семья! Вот и пристроил сына на время! Кто теперь скажет, на какое время? На одну ночь он отпустил Виктора от себя, а насколько потерял? Что делать?

- Если не секрет, то кто он вам, генерал Шатров? – неназойливо поинтересовалась Горбова. – Не хотите – не отвечайте.

Невидящими глазами он посмотрел на неё, вспомнил, сколько горя выпало на её долю, и, немного равняясь судьбою, не договаривая всего, рассказал о том, как взял Витю, пожалев, и как оставил у Шатровых на одну злосчастную ночь. Владимир не мог даже представить, что Шатровы арестованы, он был убеждён, что срочно уехали на восток – там, ведь, война.

- Война уже закончилась, сегодня объявили по радио: Япония капитулировала, - сообщила хозяйка дома абсолютно неинтересную новость.

Горбова, выслушав его неполную правду, как-то вся съёжилась, вспомнив, видимо, об ужасной гибели своих детей, и растянуто произнесла вслух:

- Значит, немчонок жив, - покоробив Владимира грубой кличкой и нескрываемой неприязнью даже к сыну Вари. В нём мгновенно ожила антипатия к этой пусть и очень пострадавшей, но всё равно несправедливой женщине.

- Лида, - не обратив внимания на посмурневшее лицо неудачливого отца, обратилась Горбова к хозяйке, - не сходишь ли ты в это учреждение узнать что-либо о Шатровых? Скажешься соседкой – это почти правда – спросишь, может, что передать нужно, у них же никого в городе нет. Придумай, что должна им деньги и теперь не знаешь, как быть, кому отдать. В общем, узнай, не дадут ли свидания или хотя бы разрешат передать записку, чтобы узнать о детях. – Она повернулась к Владимиру. – А мы с Володей пойдём в детский распределитель, есть такое заведение в городе, я там до войны на практике была, может, там что-нибудь узнаем.

- 15 –

До распределителя пришлось добираться почти через весь город на переполненном городском автобусе. Их так прижали друг к другу, что он всем телом ощущал её худую костлявую фигуру и всячески старался отстраниться. А она делала вид, что не замечает его обидных потуг, или на самом деле не придавала им значения, углублённая во что-то своё, только изредка останавливая неподвижный голубой взгляд на лице молодого и здорового спутника. И тому становилось не по себе от её пустого потустороннего взгляда, не видящего ничего вокруг, и он ещё старательней и безуспешней пытался не прикасаться к ней, будто она была не живой, не женщиной, окружена отмирающей аурой. Пока добрались, он так устал и физически, и душевно, что не рад был поездке. И только когда от конечной остановки пришлось пройти ещё с километр, кое-как обрёл душевное равновесие, кляня себя за гадкое автобусное поведение, тем более что очень больная и, очевидно, очень мужественная женщина бескорыстно отдавала необходимые ей силы, чтобы помочь Владимиру. Могла бы, в её положении, просто отговориться сочувствием.

Скоро они подошли к глухому высокому дощатому забору, наращённому наклонными внутрь территории частыми нитками колючей проволоки. По углам забора высились приземистые полуоткрытые деревянные вышки с маячащими в них солдатами с автоматами, сторожащими многоликую рабскую силу, восстанавливающую большое здание и ещё несколько меньших построек рядом. Слева от забора, почти приткнувшись к нему и потерявшись на широком и высоком фоне, стоял П-образный барак концами вперёд с буйными травянисто-цветастыми зарослями внутри буквы. К его правому крылу вела наезженная колея и протоптанная тропинка рядом. Все окна барака были закрыты решётками.

- Детприёмник восстанавливают, - показала на зону Горбова, - временный, очевидно, рядом.

Они пошли по тропинке, пока не упёрлись в дверь, над которой висела фанера с надписью зелёной краской: «Городской закрытый детский приёмник-распределитель». Вошли в длинный сумрачный коридор, завешанный по стенам какими-то списками, стенгазетой, доской почёта, объявлениями, плакатами о счастливом детстве, литографскими портретами вождей с их высказываниями о молодой поросли социализма и простреливаемый насквозь оглушительными очередями нескольких пишущих машинок, строчащих вперегонки из дальней открытой двери. Остановились перед обитой кожей дверью с надписью вверху «Директор». Любовь Александровна слегка потянула ручку, дверь приоткрылась и показала в щели сидящую за массивным двухтумбовым столом полную брюнетку в очках, склонившуюся над какими-то бумагами.

Горбова резко повернулась к Владимиру. Лицо её стало бледным и решительным, а глаза слегка сузились. Своим и так глухим голосом, ещё больше приглушённым теперь, будто совершается что-то тайное, противозаконное, она сказала, как приказала:

- Подождите меня здесь. Никого не пускайте, - и, не постучав, держа свою дамскую сумочку под мышкой, открыла директорскую дверь и тихо вошла, так же неслышно прикрыв её за собой.

Владимир услышал два отчётливых щелчка запираемого изнутри замка и похолодел от неожиданности и страха за помощницу, придумавшую что-то невероятное и опасное, чтобы раздобыть нужные ему сведения о детях. Он твёрдо решил не подпускать к двери никого, даже если придётся вступить врукопашную. Но этого не понадобилось: услышав от него, что он ждёт директора, а её нет на месте, две не очень настойчивые женщины с какими-то бумагами вернулись в свои кабинеты. А за охраняемой им дверью было подозрительно тихо и спокойно. Только вначале слышались невнятные возбуждённые голоса, стеклянный стук стакана, скрежет отодвигаемого стула, лязг железной дверцы, а потом всё смолкло. Через 10 минут, показавшиеся Владимиру чёрной вечностью, замок отщёлкнулся, дверь открылась, и появилась Горбова всё с тем же сосредоточенно-бледным лицом, держа в руках сумочку. Она тщательно прикрыла дверь директрисы, даже придавила худым невесомым телом и, обернувшись, посмотрела на Владимира прежними, искрящимися жизнью, глазами.

- Есть. Надо быстрее уходить.

Они торопливо уходили, скорее – бежали и не по тропинке, а по пустырю за бараком. Вошли в молодую, местами вырубленную, берёзово-осиновую рощицу с густым, буйно прущим под открытым солнцем, подлеском и примятыми травами, с трудом вырвались на какую-то песчаную грунтовую дорогу и, ориентируясь на виднеющиеся вдали трубы, выбрались, наконец, на пустынную улицу с зелёным покрытием, а пройдя её почти всю, наткнулись на остановку со стоящим полупустым автобусом. Запыхавшись от быстрой ходьбы, они заняли заднее сиденье, обособившись от немногих пассажиров, сгрудившихся вблизи водителя и там спасающихся от пыли. Любовь Александровна обессилено прислонилась к плечу Владимира и закрыла глаза, тяжело и редко дыша. Владимир легко, по-дружески, приобнял её за плечи, стараясь хоть как-то снять возбуждение, и, не выдержав, спросил:

- Что вы там делали за запертой дверью?

Она приоткрыла глаза, мягко и удовлетворённо улыбнулась, вспоминая удачно завершённую операцию, утишив на время духом воли и победы гложущий дух боли, и беззаботно ответила:

- Когда она соизволила оторвать от бумаг свои тупые глаза, то неожиданно увидела перед ними мой пистолет.

- У вас в сумочке был пистолет? – ошарашенно задал Владимир ненужный вопрос.

- И есть, - подтвердила Горбова. – Бельгийский браунинг. Знаете, такая блестящая никелированная многозарядная игрушка, пробивающая и череп, и грудь навылет.

Владимир хотел спросить, откуда она это знает, но, вспомнив её лесных спутников, побоялся правдивого ответа.

- Директриса оказалась трусливой, но сообразительной тряпкой, - продолжала Горбова с гордостью в голосе. – Приятно было видеть, как глаза её стали шире очков, и не удивлюсь, если она уписалась прежде, чем сообразила, что мне от неё надо. Потом делала всё, что я ей приказывала, механически, безропотно и молча.

- А если б закричала? – оборвал мажорный рассказ террористки испугавшийся теперь вдруг не на шутку Владимир.

Горбова отстранилась, повернулась всем туловищем к нему, жёстко и решительно сказала:

- Я б, не раздумывая, всадила пулю в её посиневшую переносицу, - и, чуть помолчав, добавила: - И она это поняла. У меня даже возникло острое желание, чтоб она заверещала. Как может нормальная женщина стать тюремным надзирателем для малых детей? Постоянно видеть их страдающие и вопрошающие глаза и не ощущать вины за зло, ставшее обыденной работой? Не уверена, что такие имеют собственных детей: можно сойти с ума. – Любовь Александровна замолчала, неровно дыша, потом, успокоившись, продолжала: - Нет, она не пикнула. Выложила журнал регистрации поступающих детей и выписала для меня всех, кто прибыл к ним в тот день.

- Но теперь-то она наверняка поднимет на ноги всю милицию! – не унимался обеспокоенный авантюрным происшествием Владимир. – Разве нельзя было получить те же сведения без насилия?

Горбова горько усмехнулась

- Володя! Спуститесь на землю. Вы плохо прочитали название учреждения: «Закрытый приёмник-распределитель», на понятном языке – детская тюрьма. А в ней никаких сведений просто так и любому желающему не дают. Тем более о детях врагов народа. Шатровы-то неспроста арестованы. – И тут же успокоила занервничавшего невольного соучастника: - Да вы не бойтесь: вас она не видела…

«Но видели сотрудницы», - подумал Владимир.

- …а если кто другой видел, то – мало ли зачем вы там были, тем более с другой стороны двери.

«Неубедительно», - сомневался Владимир, досадуя на новое непредвиденное осложнение на таком коротком беспокойном промежутке жизни в чужой стране и в этом городе.

- И вообще, - продолжала успокаивать Горбова, - мы с ней договорились, что для обеих будет лучше, если об инциденте никто, кроме нас, знать не будет. Не так много я у неё и похитила, чтобы поднимать бучу, от которой сама и пострадает. За выдачу секретных сведений, пусть даже под дулом пистолета, директорского кресла ей не удержать, а то и загреметь можно вслед за живыми родителями сирот, которых она опекает в своём гнусном изоляторе. Всё кончилось хорошо. Мы свою работу сделали, хорошо бы и Лиде удалось.

До дома добирались молча. Любовь Александровна заметно ослабела, осунулась, передвигалась трудно, благодарно опираясь на подставленную Владимиром руку. Последствия нервной встряски в распределителе всё же сказывались, а волевой душевный подъём уступил место болезненной расслабленности и апатии.

- Вы уже побывали в госпитале? – поинтересовался Владимир.

- Теперь это ни к чему, - загадочно ответила Любовь Александровна, и он не посмел и не захотел переспрашивать или допытываться почему.

Больше ни о чём не говорили, храня силы на дорогу и на разговор дома.

- 16 –

Хозяйка была уже там и с неутешительными известиями: Шатровых в списках арестованных местным НКВД нет, а это значит, что их судьбой распорядилась Москва, и они, по всей видимости, там, если ещё не дальше.

- Что ж, попытаемся воспользоваться добытыми нами сведениями, - сказала Горбова, тяжело усаживаясь на стул под обеспокоенным взглядом подруги. – Посмотрите, Володя, нет ли здесь знакомых вам имён, - она достала из сумочки и подала Владимиру косо оторванный блокнотный лист бумаги, исписанный неровным угловатым почерком с выскакивающими кое-где буквами и слогами.

Он дрогнувшей рукой взял лист и, не сразу пересилив внезапную нервную рябь в глазах, стал вчитываться, сдерживая желание разом охватить весь текст. И не смог, сразу же уткнувшись в середине листа на знакомую фамилию: Кулик А.Е. Это же адъютант Шатрова! Он встречал Ольгу Сергеевну на вокзале. Там ещё был шофёр генерала Соколов. Память Владимира отчётливо зафиксировала обе фамилии, одна из которых может оказаться разгадкой исчезновения Алёны и Виктора. Шатрова тогда просила этого брюнетистого хлыща с убегающим взглядом помочь демобилизованному спутнику с жильём, а тот, не смея прямо отказать жене шефа, отвертелся тем, что предложил похлопотать об офицерском общежитии. Его фамилия. Чуть правее неровно записано ведомство, которое он представлял в детприёмнике: БелНКВД. Вот тебе и адъютант! Недаром он не понравился Владимиру с первого взгляда. Стукач! Конечно, при его содействии и по его наводке засадили Шатровых, когда это понадобилось кому-то сверху. А дальше в ряд записаны доставленные им в распределитель дети: Алла и Виктор Осинцевы, 5 лет.

- Почему Осинцевы? – непроизвольно вслух спросил Владимир, отдавая бумагу протянувшей руку Горбовой.

Та в свою очередь внимательно просмотрела исписанный листок и, вернувшись к озвученной Владимиром фамилии, спросила:

- Вы знаете Кулика?

- Адъютант Шатрова, - с омерзением выговорил Владимир. – Встречались один раз.

- Мразь! – одним ёмким словом выразила Любовь Александровна своё отношение к присосавшемуся к генералу осведомителю НКВД.

- Нашли? – с надеждой вклинилась в разговор хозяйка, не понимающая их коротких реплик и напомнившая о том, что она – тоже заинтересованный участник поисков.

- Найти-то нашли, - раздумчиво ответила Любовь Александровна, - да, кажется, не совсем.

- Что такое? – забеспокоилась подруга, и Владимир, поддавшись её тревоге, тоже вопросительно посмотрел на Горбову.

- Похоже, что нашли и потеряли, - опять невразумительно разъяснила та. – Вот смотрите: здесь написано – Оренбург и поставлено вчерашнее число.

- Ну и что? – допытывалась хозяйка, не обладающая даже зачатками дедуктивных способностей.

- Сдаётся мне, что детей отправили в этот самый Оренбург, к чёрту на кулички, и сделали это вчера, - наконец-то, расшифровала Любовь Александровна свои загадочные комментарии к лаконичной записи в листке. – Что ж я, дура, не удосужилась узнать точного содержания последней графы! – отругала себя вслух и тут же объяснила невольное упущение: - Торопилась. – Ещё раз внимательно разглядела листок в целом и подвела окончательный итог. – Скорее всего, я права в догадке: города и даты стоят рядом и с другими фамилиями, а около некоторых – графа пустая, эти дети ещё томятся здесь. – Она подняла виноватые глаза на Владимира. – Другого объяснения не вижу.

- Но почему – Осинцевы? – ещё раз переспросил он с отчаяньем, не желая смириться с окончательной потерей сына.

- Всё очень просто, - приглушённым голосом, не обращая внимания на его взвинченность, объяснила Любовь Александровна, очень уставшая и от авантюрной вылазки в детприёмник, и от её относительной неудачи, держась побелевшими пальцами обеих рук за столешницу и сминая скатерть. – Фамилии меняют, чтобы бескровно избавиться от потенциальных врагов в будущем и по-иезуитски расставить детей и родителей по разные стороны идеологического фронта. Будьте уверены, их – детей врагов народа – вырастят не только преданными сторонниками режима, но и верными защитниками его. Враг превращается в верного слугу, а всего-то надо – сменить фамилию.

- Это же безнравственно, Люба! – воскликнула хозяйка, не убеждённая её доводами.

- Конечно, подло, - подтвердила Любовь Александровна. – Но такова нынешняя власть. – Она внимательно посмотрела на Владимира, ожидая его реакции на резкую оценку, но тот молчал. – Раньше я как-то не задумывалась над этим, - усмехнулась горько, - как, впрочем, и над многим другим. Надо было потерять детей, мужа, дом, себя, чтобы, наконец, осознать антигуманную сущность наших правителей и всей нашей жизни, подогреваемой агрессивными безнравственными лозунгами о классовой борьбе, бдительности и постоянном выискивании врагов. Как можно понять и принять то, что детей в школе уже с четвёртого класса понуждают доносить на родителей, рассказывать классным руководителям-воспитателям буквально всё о жизни в семье? Поздно я прозрела. Но лучше поздно, чем никогда. Вы не находите, Володя? – попыталась она ещё раз вызвать его на откровенность.

Он всё слышал, но думал о другом. О том, что никакой он всё же не немец, и хватит перечить судьбе. Так же, изменив фамилию и имя, его превратили из русского в немца, а сына немца Кранца, напротив, - в русского. Когда-нибудь Витя, как и он, Владимир, обязательно узнает правду и будет в смятении духа противиться ей напрасно, потому что каждый должен быть тем, что он есть, кем родился, и чьи корни и гены унаследовал. От них никуда не деться, они всегда будут выпирать через характер и поведение человека, отторгая от тех, к кому насильственно и безжалостно причислили, вынуждая всю жизнь быть изгоем и среди тех, к кому примазался, пусть даже не по своей воле, к кому привык, и среди тех, к кому принадлежит по рождению. Всевышняя гармония не терпит хаоса в нишах, раз и навсегда распределённых для национальных, видовых душ. И ещё он думал о том, что Всевышний перечеркнул все потуги незадачливого самовольного отца изменить судьбу Вити и поместил того в предназначенный судьбой русский интернат или детский дом, неважно как они тут называются, откуда ему как через обитель очищения и через непонятные для ребёнка испытания, - а они – за несовместимость родителей – суждено выйти равноправным членом русского общества, а не жить с ярлыком врага и недочеловека, и что верховный контролёр не в первый раз поправляет Владимира, отклоняющегося от своей главной цели, сути которой он, к сожалению, не знает. Не считать же ею задание янки. Иначе Бог – агент американской разведки. Не смешно! Так что всё вроде бы к лучшему, если забыть о саднящей совести. Делая, не зная что, для чего и как лучше – навредишь! Так и получилось. Но всё равно он найдёт и увезёт Витю с собой, но попозже, после выполненной работы, когда полностью освободится. Вопреки даже божьей воле, потому что память о старшем Викторе святее, в этом вопросе они со Всевышним расходятся. Не надо только делать резких движений, настораживающих контролёра. Как говорят русские: тише едешь – дальше будешь! Ниточка к поискам есть, только бы не оборвалась, доберёмся и до клубка. Потерпи, сын!

- А где этот Оренбург? – спросил он, так и не ответив из предосторожности Горбовой на её косвенный вопрос о лояльности русским властям.

Та, поняв, улыбнулась краешками губ и, не настаивая, ответила:

- У чёрта на куличках, а точнее – южнее Урала, в степях, - и, предупреждая следующий вопрос, добавила: - При современном состоянии железнодорожного транспорта месяца, возможно, хватит, чтобы добраться.

«Что ж» - подумал Владимир – «это существенная причина, чтобы отложить поиски». Да и страшновато забираться в такую дальнюю русскую степную глухомань.

- Люба, тебе надо прилечь, - настояла, наконец, хозяйка, видя сверхутомлённое состояние подруги. – Отдохни немного. Может, что-нибудь поешь?

- Нет, не хочу, - с отвращением отказалась Горбова, с усилием поднимаясь из-за стола. – Я, пожалуй, в самом деле, прилягу. Вы простите меня, Володя. Лида, принеси мне чайку покрепче и погорячее, хорошо?

- Иди, иди, сделаю, - пообещала хозяйка. – А мы с Володей пообедаем, и так припозднились. Не беспокойся за нас.

- Вы, Володя, не уходите, - попросила напоследок Любовь Александровна, - нам уже скоро выходить. Побудьте здесь – мне спокойнее.

Владимир не посмел отказать, и они остались вдвоём с хозяйкой, которая не в пример гостье излучала спокойствие, а не тревогу, была медлительной, обстоятельной и надёжной, с плавными уверенными движениями полных рук и ног, как и полагается хорошей домохозяйке.

Когда Любовь Александровна получила свой чай, Владимир с Лидой уселись за кухонный стол, и Владимир, пожалуй, впервые за много дней хорошо и уютно поел в нормальных домашних условиях нормальной домашней еды из крупной лапши и даже с маленьким кусочком курицы, отделённым, очевидно, от предназначенной для больной, и с добавкой свежей зелени. Вкусная лапша источала такой умопомрачительный аромат, что Владимир и не заметил, как выхлебал большую полную тарелку, и с сожалением разглядывал обнажившегося на дне тарелки голубого зайчика. Лида угадала его неутолённый голод и тотчас же, не спрашивая, добавила, но уже пожиже и без курицы, и всё равно очень вкусное. На второе умелая хозяйка выставила прямо в шипящей сковородке жареную на сале картошку с пожелтевшими и подопревшими от жара и жира крупными неразделёнными срезами репчатого лука, а к ней в продолговатой стеклянной селёдочнице – порезанную кусочками хорошо вычищенную селёдку, пусть и с небольшим ржавым отливом, но политую убивающим несвежий запах растительным маслом и аппетитно укрытую опять-таки  крупными дольками лука вперемешку с неровными чёрными бусинками душистого перца.

- Всё так вкусно! Вы и мёртвого вылечите, - искренне похвалил кормилицу Владимир, вытирая губы положенным на колени чистым полотенцем.

- Спасибо, - благодарно зарделась та и тут же пожаловалась на гостью: - Ничего не ест, как ни стараюсь. Поклюёт как воробей, бульоном запьёт, что дитя малое, вот и всё.

Чувствовалось, что в этом доме понимают, что является главной усладой жизни, и не стесняются этого. Хотелось такого дома, уюта и недостижимого спокойствия.

А потом был настоящий чай, приправленный сухой малиной, с неизменным сахарином, от которого Владимир отказался, чтобы не портить химией вкуса и аромата. Вряд ли такой густой чай был обыденным явлением. Скорее всего, он также был приготовлен в надежде, что понравится больной подруге.

А уж совсем потом, отяжелев и расслабившись, сидя по-доброму друг против друга за прибранным столом, они тихо и доверительно говорили о той, что неслышно лежала за стеной, борясь или смиряясь с разъедающим недугом.

- Вы бы видели, Володя, какая Любушка была красавица в техникуме, - рассказывала хозяйка, а он не мог себе представить большей красоты, чем видел в день приезда в Сосняки. – Весёлая, озорная, прямо пламень, водой не зальёшь. Все парни от неё были без ума, весь техникум, но ровни долго не было. Только на третьем курсе появился тот, кого ждала, да и то познакомились случайно в парке на танцах. Сразу же, с первой же встречи прилепились друг к другу да так крепко, что и немыслимо было увидеть порознь или с кем-нибудь другим. Хотите ещё чаю? – предложила хозяйка. – Веселее слушать будет, а мне очень хочется рассказать вам о Любе.

Владимир не отказался, с одинаковым желанием впитывая и вкусный напиток, и неторопливое любовное повествование Лиды.

- Любушка – человек крайностей: возненавидит – так на всю жизнь, а полюбит – так тоже до гробовой доски. Правда для неё – только правда, без обиняков, а ложь – так ложь, без оговорок. Трудно ему было с ней. Тем более что и у самого характер оказался колючим, неуступчивым, и всё в мире окрашено было в цвета без оттенков с преобладанием красного – нашего и чёрного – фашистского. Встретились нечаянно две сильные личности: и вместе – сложно, и порознь – тошно. Ссорились часто, переживали от размолвок до боли, но, слава богу, быстро мирились, понимали, что друг без друга нельзя, не проживут. Алёша - так его звали - видный был парень: тёмно-русый, почти шатен, глаза серые, ясные, лицо правильное, русское, в плечах – косая сажень, ядро от груди отскочит. Не красавец, нет, но настоящий мужчина, надёжный. Да, к тому же, ещё и герой Испании, лётчик, три ордена Красного Знамени заслужил и ещё какие-то испанские награды. Как навесит все да выйдет в синей лётной форме, так, словно петуха, тут же и облепят его со всех сторон девки-куры, а он – ноль внимания, на уме одна – Люба. Ещё чаю? – спросила у Владимира, отодвинувшего пустой стакан.

- Нет, нет, спасибо, - решительно отказался тот и поощрил рассказчицу: - Вы продолжайте, мне интересно.

- Так и крутились шестерёнки их любви, тесно входя друг в друга и кроша ненароком зубья, пока не вмешались обстоятельства, оказавшиеся сильнее, - рассказчица вздохнула, будто эти обстоятельства коснулись её. – Как-то целую неделю не было Любы на занятиях, а когда пришла, то на себя не была похожа, словно врубелевская Царевна-лебедь. Куда делись огонь и жизнерадостность? А ещё через неделю, как гром среди ясного неба, вышла, скорее – выскочила замуж за Горбова, которого никто не знал, да и сама она встретила за день до свадьбы на учительской конференции. Что-то её так торопило, гнало, что она сразу же уехала с мужем к нему в село и перевелась на заочное отделение. Все только и успели заметить, что Иван Иванович Горбов внешне очень похож на Алёшу. Характерами же они были полной противоположностью друг другу, и даже не верилось, что у них с Любой может быть что-либо общее, заветное.

Лида мягко поднялась, переживая за давнюю осечку подруги, снова налила каждому по стакану чая и, беззвучно отхлебнув из своего, продолжала:

- Потом уже, когда Люба приехала первый раз в гости, а случилось это почти через год после рождения дочери, в весну перед войной, рассказала, каясь в самодурстве и глупом гоноре, что сделала всё назло Алёше – такой уж наперекосячный характер ей достался. Тот, оказывается, вдруг объявил ей, что вынужден срочно уехать, а куда, насколько и зачем сказать не имеет права не только ей, но и родителям, даже во сне и то проговариваться запрещено. Не имел он возможности даже намекнуть, что дали ему на сборы всего два дня и отправляют на помощь китайским товарищам. Люба по горячности не стерпела неожиданной и скорой разлуки и по-девчачьи поставила их отношения ребром: или она едет с ним, или он вообще останется без неё. Не помогли никакие уговоры. Она закусила удила, обиженная в отчаянье на обстоятельства, вдруг мгновенно разрушившие их счастье, а вместе с ними – и на невиновного Алёшу. Взять её с собой он, конечно, не мог, сам отправлялся под китайским именем русый и с круглыми глазами. Так и расстались: он – в отчаянье, она – в бессильном гневе, но оба не только с незатухшей, но с ещё более укрепившейся любовью.

Хозяйка мелкими и аккуратными глотками допила свой чай, часто облизывая кончиком языка пересохшие губы, переставила оба стакана в самодельную раковину-мойку и, вернувшись к столу, досказала драматическую историю любви подруги.

- Это выяснилось потом. Вы заметили, что я всё время обращаюсь к этому слову «потом»? Так несправедливо обошлась судьба с Алёшей и Любой перед самой войной. На большой пасеке среди болот недалеко от Сосняков появился новый работник. Им был Алёша. Недолго ему пришлось полетать в небе Китая. Наверное, не очень берёгся, потому что по-другому не умел, и потому что сердце жгла злая бессмысленная разлука и внезапное предательство Любы. Два месяца прошло, как уволили его из авиации по здоровью после того, как попал под зенитный огонь, был сбит и, обгоревший и раненый в грудь, дотянул всё же до своего аэродрома и там грохнулся в последнем усилии, да так, что в груде обломков своего ястребка более-менее целым остался сам да фотография Любы на приборной доске.

Лида аккуратно подложила пухлые ладони под свои полные щёки и мечтательно смотрела в окно, видя за ним чужую необычную жизнь.

- Как они встретились, и что у них было, я толком не знаю. Знаю, что муж, боясь немцев, отправил её с детьми за болота к знакомому леснику, а она вдруг оказалась в партизанском отряде с Алёшей. И что у них родился сын, но почти сразу же умер от простуды. Сама она молчит и по сей день, а я не допытываюсь, хотя очень хотелось бы по-бабьи прикоснуться к чужому тайному счастью. Но оно и тогда им не суждено было долгим: почти сразу же, как немцев прогнали, Алёша по неосторожности сгорел в избушке на пасеке. Ему много раз предлагали разные должности в республике и у нас в городе, но он – ни в какую, остался на пасеке поближе к Любе.

- Не сгорел он, - неожиданно послышался глухой голос неслышно появившейся в дверях кухни Горбовой. – Я ж тебе говорила: его убил, а потом сжёг вместе с избушкой Иван.

- Так ведь никто не видел, - заступилась за Ивана Ивановича застигнутая врасплох Лида. – Никто ничего не знает.

- Я знаю, - непреклонно винила мужа Любовь Александровна. – В тот день он ушёл на целый день с ружьём, вернулся сам не свой. Не проронив ни слова, голодный завалился на сеновале. И перестал глядеть мне в глаза. Он убил Алёшу. Хватит об этом.

Горбова подошла к ним, присела. Владимир тоже не поверил ей, не мог представить, что Иван Иванович, тот, которого он узнал в последнее утро в Сосняках, способен на подлый поступок. Хотя, кто знает? Чем больше и ближе он соприкасался с русскими, тем больше они удивляли – от восхищения до ненависти, без середины. А в треугольнике, да где все углы острые, всякое может случиться. И всё же не хотелось верить, что рассудительный Иван Иванович, почти что немецкий бюргер, мог поднять руку на соперника. Неужели любовь может так затмить рассудок?

- Ты и так утомила Володю своей ябедой обо мне, - закрыла неприятную тему та, которая стала бедой для двух местных рыцарей. – Давай-ка, сваргань что-нибудь перекусить, а то ненароком придётся моему молодому кавалеру тащить ослабевшую старуху под руку, стыда не оберёшься, - в глазах Горбовой заблестела ещё не совсем утраченная живинка. – И не жмоться! Выставь-ка нам что-нибудь выпить, у тебя есть непременно: ты ж у нас хозяюшка! Понравилась она вам, Володя?

- Очень, - искренне ответит тот, вспомнив вкусный обед, чай, задушевный монолог Лиды и всё её домашнее обаяние, обволакивающее убаюкивающим уютом.

Засмущавшаяся хозяйка, утратившая на время плавность движений, стала снова собирать на стол, и все трое в ожидании переговаривались о ничего не значащих вещах, довольные установившимся доверительным общением, а Владимир и Лида, кроме того и тем, что Любовь Александровна, отдохнув, ожила, будто болезнь её отпустила или дала щадящий перерыв. Когда всё было готово, и Горбова разлила по хрустальным рюмкам из нашедшейся, как и предполагала, заветной бутылочки водку, на минуту установилась торжественная тишина-ожидание, и тамада негромко, чтобы не нарушить торжественности, предложила самый простой и самый нужный для всех людей тост:

- За ваше здоровье!

- За твоё, Любушка, - тут же переадресовала пожелание сердобольная и верная подруга.

- За ваше, Лида и Любовь Александровна, - присоединился к ней и Владимир.

Выпили.

Продолжая удивлять и радовать хозяйку, Любовь Александровна, с улыбкой глядя на насторожённо посматривающих на неё соседей по застолью, произнесла позвончевшим голосом:

- Ох, и есть хочется! Давайте, Володя, нанесём такой урон запасам куркулихи, чтобы она долго помнила нас.

Лида порывисто встала и отошла к полкам, будто за солью, промокнула уголком фартука слёзы и нечаянно вдруг всхлипнула, выдав своё состояние.

- Лида, - с укоризной обратилась к ней Горбова, отколупывая маленькие волокна от лежащей перед ней на тарелке курицы, - мы ещё только начали, а ты уже расквасилась. А ну, давай, примем по второй!

Тут же наполнила рюмки, подождала, пока хозяйка, пряча покрасневшие глаза, займёт своё место, и произнесла второй тост:

- За тебя, Лида. За тебя и за Петю. За то, чтобы скорее вернулся, и родились бы у вас мальчик и девочка. Спасибо за всё, подружка моя ненаглядная. – Она обняла Лиду за плечи, притянула к себе, поцеловала в щёку. – Я тебя очень люблю. – И одним махом, по-мужски, опорожнила рюмку, скривилась, зажав рот и показывая жестом, чтобы они тоже не медлили.

Пожевали нехотя, кто что хотел. Веселья не получалось.

Почувствовав это и предупреждая полный разлад, Горбова решительно поднялась, почему-то завершив их неудавшееся застолье пословицей:

- Долгие проводы – лишние слёзы! – а выходя из-за стола, объяснила:

- Пойду собираться. Выйдем пораньше, - обратилась к Владимиру, - хочется прогуляться по городу, посмотреть вокруг, надышаться. Вы не возражаете? – и, не ожидая ответа, ушла в свою комнату.

Когда они с Лидой остались снова вдвоём, Владимир, наконец-то, поинтересовался:

- Что с ней?

- Рак, - ответила та коротко и тихо заплакала мелкими бессильными слезами, изредка смахивая их всё в тот же фартук.

Говорить больше не хотелось, и они сидели, углубившись каждый в себя, как это бывает, когда прикоснёшься невольно к чужой обречённости.

Любовь Александровна вышла в глухом тёмно-синем платье с небольшим, молодящим её, белым кружевным воротничком и брошью-пучком анютиных глазок на левом плече, смотревшихся, словно отсвет её печальных глаз. Вышла и остановилась в дверях, держа в руках свою лакированную сумочку и ожидая оценки прогулочному туалету и всему своему необычно бодрому виду.

- Любушка, ты такая элегантная, - округло всплеснув руками, похвалила хозяйка и, сложив ладошки вместе, подложила их под щёку склонённой головы. – Прямо – в театр!

- Что ж, - загадочно улыбаясь, согласилась Горбова, - может быть, и так. А вам, Володя, нравится? – спросила молчащего кавалера, который всё ещё в немом восхищении продолжал разглядывать и платье, подчёркивающее своим покроем стройность девичьей фигуры, и свободно падающие серебряные локоны, оттеняющие большие сине-голубые глаза, и на стройных красивых ногах блестящие чёрные туфли-лодочки на низком каблуке. Опять ему приходится сопровождать красивую женщину в своём изношенном и надоевшем чужом военном обмундировании. Но теперь, в отличие от неудавшейся семейной прогулки с благополучной Мариной, он даже был рад своему затрапезному виду, хотел, чтобы его не замечали рядом с побитой заморозками несчастной строгой красотой.

- Я буду выглядеть жалким придорожным сорняком в нашем цветочном букете, - немедленно бодро и вычурно выразился он в забывающейся немецкой манерности.

- Как красиво! – мечтательно произнесла Любовь Александровна, просияв от комплимента всем лицом. – Будем считать, что цветущий сорняк и увядшая роза – достойное сочетание в букете, согласны?

- Относительно увядшей розы – нет, - настаивал на своём учтивый кавалер.

- Ладно вам! – упрекнула Горбова за ненужную кобенистость. – Вашу молодость ничем не подменишь, не заслонишь.

Она подошла к Лиде.

- Дай-ка я расцелую тебя ещё раз, самый мой родной человек на земле, - притянула к себе с готовностью прильнувшую к ней всем своим мягким телом всхлипывающую хозяйку и расцеловала в обе мокрые щеки. – Ничего не хочу так, как счастья вам с Петей. Присядем на дорожку.

- Ты будто уезжаешь, - заподозрила что-то, усаживаясь, Лида.

- Кто может сказать, что с ним случится в следующую минуту? – философски бодро произнесла, успокаивая, Любовь Александровна, и Владимир согласен был с ней как никогда. – Вставайте, мой кавалер, ведите свою даму на вечерний моцион.

- 17 –

Они вышли на улицу, провожаемые Лидой, прижавшей стиснутые ладони к груди. Любовь Александровна помахала ей поднятой рукой, улыбнулась и подхватила Владимира под руку.

- Извините старуху за неумение ходить под руку, - повинилась оживлённо, тесно прижимаясь к спутнику. – Всегда мечтала о такой прогулке с опорой на крепкую мужскую руку, с чувством надёжной защиты и полной зависимости, да вот никак она не удавалась: Алексей – не любил, с Иваном мы в городе ни разу не были, а в деревне разве прогуляешься? Кумушкам на смех! Да и – война!

Сначала оба, не умея, шли неуклюже и слишком тесно, мешая друг другу. При каждом касании её твёрдого худого бедра по телу Владимира пробегал не жар, а холод. Он никак не мог расслабиться и отдаться на волю равномерного шага, всё время памятуя о её безнадёжной болезни. Ему по молодости казалось, что каждое касание обречённого тела обволакивало и его смертью, и он немножко сторонился, напрягая отставленную руку, пока они не приспособились, не нашли общий ритм и не пошли в ногу, вместе и порознь, временно соединённые прихотью целеустремлённой женщины.

- Как хорошо! – радуясь прогулке, тихо выразила свой восторг Любовь Александровна. – Какой чистый вкусный воздух – прямо не надышишься.

Владимиру он казался чересчур влажным и душно-затхлым.

- Тепло и покойно, - продолжала радоваться вслух спутница, а его немножко знобило и от вечерней прохлады, и от неуверенности.

- Посмотрите, как нежно трепещут в предсонном разговоре блестящие листья деревьев…

Он посмотрел и увидел обвисшую, чуть колышущуюся, пыльную листву акаций и тополей.

- Разъяснилось, будто специально для нашей прогулки: солнце позолотило голубые облака…

Владимир видел мрачные тучи, закрывавшие почти всё небо, и бледный немощный закат.

- Сколько яблок: деревья, будто в новогодних шарах…

Он равнодушно взглянул на оставшиеся, ещё не оборванные, жёлто-зелёные подгнившие яблоки на низкорослых, порой изуродованных, яблоньках за заборами и не разделил её сравнения.

- Травка-то! Посмотрите, какая зелёная травка! Как хорошо в ней смотрятся поздние одуванчики…

Трава, на его взгляд, была пожухлой, пыльной, а бледно-жёлтые головки одуванчиков – мелкими.

- Вы заметили, какие у нас красивые люди, какие добрые лица…

Владимир вспомнил морды военкома, Шендеровича и того, в чьи глаза они шли посмотреть, и усомнился в её определении.

- И город наш хорош, лучше нет…

Он равнодушно оглядел залатанные свежим тёсом и замазанные свежей извёсткой деревянные дома за разношёрстными заборами и палисадниками, наращиваемые развалины однотипных тусклых кирпичных зданий на подходе к центру города и не разделил предвзятого мнения чересчур оживившейся спутницы, с тоской вспомнив опрятные, мощёные камнем, улочки и асфальтированные широкие проспекты Берлина, украшенные стройными непрерывными рядами каменных зданий с красными черепичными крышами.

- Пожалуй, правильнее сказать – лучше не было. Белые домики все в бело-сиреневых садах, цветы – всюду. Свислочь, причудливо петляя через весь город, освежает всю округу прохладой и зелёными берегами, заросшими свесившимся ивняком, или зелёными лужками с золотистыми, синими и белыми цветами, радует глаз. А уж если рано утром свежее солнце кинет золотистую рябь на воду, так губы сами собой растягиваются в улыбку.

Они уже вышли на центральную площадь.

- И надо же! Почти всё разрушено, а эта архитектурная мертвечина, каземат для главных чиновников, - она коротко махнула рукой с сумочкой в сторону местного рейхстага, - почти не пострадала. Даже костёлу – красе и гордости горожан – досталось, а пантеон серых умов – целёхонек. Где ж божья правда?

«Правда, наверное, в том» - тупо думал Владимир, так и не освоившийся с идущей рядом женщиной, излучающей холод, несмотря на восторженные красивые слова – «что бог оставил русским это массивное здание как напоминание о том, к чему они придут со своим фюрером – к всеобщему монументальному склепу».

- Как у нас со временем, Володя? – спросила Горбова, прерывая его мрачные мысли.

Он посмотрел на часы.

- Почти пять.

- На всякий случай придём на полчаса раньше, хорошо?

- Как хотите.

- Потерпите, Володя. Вы не представляете, до чего коротки и, в то же время, долги эти полчаса.

Она опять заговорила загадками, ещё больше пугая и отстраняя от себя спутника.

- Как вы думаете – что такое жизнь?

Ему и думать долго не надо было, он, основываясь на опыте последних месяцев, твёрдо знал:

- Преодоление, постоянное преодоление.

Она усмехнулась. На оживлённой главной улице города на них оглядывались, заинтригованные необычным видом неравной пары, но они не обращали внимания, медленно и связанно продвигаясь к неясной цели: она, погружённая в свои мысли, не имеющие ничего общего с тем, о чём беспрерывно, перескакивая с предмета на предмет, говорила, а он, смирившийся с ролью подневольного поводыря и старавшийся не оглядываться по сторонам – в свои.

- А зачем? Зачем это беспрерывное преодоление?

Вот этого он не знал.

- Нет, Володя, смею вас уверить, что вы ошибаетесь. Жизнь – это любовь.

Для него это красивое определение ничего не значило: его никто не любил, и он – тоже.

- Не только любовь между мужчиной и женщиной, но и любовь посильнее – к детям, к родителям, а также – к людям, к животным, к природе, ко всему, что заставляет громче биться сердце. Любовь – это жизнь, и – наоборот. Так просто и понятно.

«Живут и без любви», - подумал Владимир о себе, а она, словно подслушав, категорически отмела его старческое брюзжание.

- Нет любви – нет и жизни. Остаётся простое прозябание, бессмыслица. Зачем понапрасну коптить ясное небо? Лучше смерть и избавление от мук.

Для него смерть была просто чёрный мрак и ничего более.

Они так же, как с Мариной в прошлый раз, подходили к зданию НКВД по противоположной стороне улицы.

- Сколько нам ещё терпеть? – с натугой, тяжело дыша то ли от усталости, то ли от волнения, спросила Горбова.

- Минут 15-20, - сухо ответил Владимир, - сейчас без четверти шесть.

- У вас хорошие глаза? Отсюда вы его увидите?

- Увижу.

- Тогда давайте походим здесь помедленнее у забора, чтобы не мешать людям.

Она отпустила его руку, и они пошли, пропуская увеличивающийся поток пешеходов, вдоль забора из нетёсаных досок и горбыля, отгораживающего строящиеся здания, медленно приближаясь к кратчайшей прямой от входа с белыми колоннами и пока ещё не потревоженной дубовой дверью. Дошли до памятной газетной витрины, постояли около неё, будто заинтересовавшись печатными новостями. Владимир всё время искоса посматривал на жёлтую массивную дверь, торопя время и смершевца, всё сильнее нервничая и проклиная себя за то, что дал втянуть в непонятную опасную затею Горбовой.

Убив часть времени у витрины, они двинулись дальше, оставляя злополучное здание за спиной, и остановились метров через 50 у газетного киоска, так же бездумно разглядывая выставленные за стеклом журналы, открытки, литографии, конверты, значки, марки и ещё что-то, а потом повернули назад.

И вовремя!

- Вот он! – неожиданно хрипло произнёс Владимир, увидев сквозь мелькающих пешеходов знакомую фигуру и морду смершевца, появившегося из дверей в числе первых, спешащих покинуть бело-жёлтое учреждение.

- Не ошибаетесь? – строго и глухо спросила Горбова.

- Он, - подтвердил Владимир.

Любовь Александровна повернулась к нему, неожиданно сильно притянула его голову поднятыми руками, больно стукнув тяжёлой сумочкой по плечу, расцеловала в губы, внимательно всмотрелась в его отстранённые глаза, сказала мягко, по-матерински, слегка дрогнувшим голосом:

- Счастья вам, Володя. Не поминайте лихом.

И, резко повернувшись, пошла, наискосок пересекая тротуар и твёрдо постукивая каблуками туфлей так, что ему этот стук казался сильнее всего шума улицы. Ступила на запретный для простых смертных необозначенный переход через проезжую часть и заторопилась, лавируя между негодующе сигналящими машинами, к тому, кого хотела страстно и давно увидеть.

Торопиться ей надо было. Около смершевца, подошедшего к краю своего тротуара, резко затормозив, остановилась высокая и неказистая чёрная русская «эмка». Он наклонился и о чём-то разговаривал через окно с сидящими внутри, потом выпрямился, обошёл машину сзади и открыл заднюю дверцу, когда его, очевидно, окликнули. Смершевец недоумённо повернулся к Горбовой, держа дверцу приоткрытой, а Владимир, глядя на быстрое и решительное приближение женщины к машине и на не колышущуюся сумочку в её руке, мгновенным озарением понял, что сейчас произойдёт, и непроизвольно отступил за угол газетного киоска.

Понял и тот, к кому она торопилась. Даже отсюда, из-за киоска, Владимир увидел, как у палача отвисла нижняя губа, лицо расплылось и побледнело. А Горбова уже открыла свою сумочку, в лучах заходящего солнца блеснул никель, она подняла руку и с трёх шагов всадила две пули в голову тому, кому пришла посмотреть в глаза. Простреленная голова дважды дёрнулась, откинутая свинцом назад, безмозглое туловище начало опадать и заваливаться внутрь машины, а Горбова помогла ему в этом, выпустив вслед ещё три пули. Потом, не медля, повернула блеснувший ещё раз пистолет к себе, приставила точно к сердцу и выстрелила в последний раз. Резко пошатнувшись от удара и изогнувшись в пояснице, она, выронив блестящее орудие двойного убийства, с поворотом на подкосившихся ногах упала боком на мостовую, раскинув руки в стороны, перевернулась на спину и застыла.

В голове Владимира сильно и быстро пульсировала кровь. Ему надо было бежать, чтобы кто-нибудь не опознал и не указал на него как на спутника мёртвой террористки, а он стоял, глядел, не в силах сдвинуться с места, потрясённый до глубины души сильным мужским поступком слабой больной женщины, которую когда-то он воспринял ветреной красоткой, а совсем недавно – вздорной бабой с болезненным капризом увидеть глаза палача семьи. Поистине русская женщина непредсказуема и таинственна.

Когда всё кончилось, из машины выскочили трое в форме с малиновыми петлицами и, подбежав к Горбовой, начали… -  нет, не поднимать её, не определять, жива или нет, - а пинать и топтать хорошо начищенными хромовыми сапогами, вымазывая их кровью, пульсирующей из пулевой раны и стекающей из разбитого твёрдыми подошвами в кровяную маску лица. Стервенея, они забыли про всё: и про людей, которые с ужасом и болью смотрели с тротуара, пока выскочившие из здания на выстрелы новые малиновые чины не стали грубо гнать их прочь, награждая, не церемонясь, ударами слишком любопытных и сопротивляющихся; и про того, кто упал внутрь машины и истекал там своей поганой гадючьей кровью; и про то, что они всё же люди, а не звери, хотя в этом Владимир совсем не был уверен.

Не досмотрев средневековой экзекуции, он ушёл и не помнил, как добрался до дома Лиды, всё время отгоняя видение мелькавших кроваво-чёрных сапог.

- Где она? Что с ней? – вскрикнула Лида, увидев его посеревшее застывшее лицо и расширенные ужасом глаза.

Не отвечая и не спрашивая разрешения, он прошёл, словно не видя и не слыша хозяйки, на кухню, тяжело опустился на стул около обжитого стола, положил на него сжатые в кулаки руки, а на них уставшую отяжелевшую голову.

- Скажите же что-нибудь, Володя! – молила хозяйка, надеявшаяся, что подруга оказалась в больнице.

Владимир поднял на неё помутневшие от боли в висках глаза и тяжело выронил, еле двигая онемевшим языком:

- Её убили.

Лида осела на стул и исказившимися от недоумения и жестокого известия глазами смотрела, ожидая разъяснения.

Собравшись с духом, он коротко рассказал о смерти Любови Александровны, умолчав о заключительной сцене. Лида разрыдалась, елозя мокрым лицом по обнажённым рукам на столе, а он деревянно встал и пошёл за своим чемоданом. Если бы не чемодан, он, наверняка, не пришёл бы сюда опять, не решился. Кое-как затолкав в него, не разбирая, мешок и заперев чемодан на висячий замочек, приобретённый там же, на базаре, он поднял свой деревянный тайник и вышел к утихшей Лиде прощаться.

Она сидела с затуманенными глазами за столом, на котором стояли недопитая ими троими бутылка водки, те же три рюмки, хлеб, недоеденная курица и два солёных желтяка.

- Помянем, Володя, - пригласила Лида к столу и сама разлила водку.

Он присел, и они молча выпили. Закусили огурцами, не притрагиваясь к курице, принадлежащей погибшей, и молчали, думая о Горбовой каждый по-своему.

- Люба-Любушка, - произнесла Лида тусклым дрожащим голосом имя помянутой. – Жила ты, не жалея себя – красиво, и умерла так же.

Владимир снова вспомнил кроваво-чёрные сапоги и стиснул зубы, боясь разрыдаться вслед за хозяйкой.

- Одна красивая ветка была на их семейном дереве, да и та, подточенная страданиями и болью, переломилась и погибла.

Обратившись к Владимиру, Лида пояснила свои слова:

- Не любила и не признавала она своих родственников.

«И мой одинокий прутик, наверное, болен», - тоскливо подумал Владимир, – «иначе не отторг бы прививки молодой веточки - Вити».

Глава 3

- 1 –

Чуть склонившись, основательно уложив локти и запястья на обшарпанную столешницу не по должности выщербленного и ободранного самодельного письменного стола, Шендерович без всякого интереса наблюдал за причудливой игрой синего гранёного карандаша, произвольно вертящегося и скользящего между его толстыми короткими пальцами, почти до ногтей заросшими тёмными кучерявыми волосами, и только изредка исподлобья, из-под жгуче-чёрных нависших бровей, бросал колющие взгляды на Владимира, сидящего сбоку стола прямо, независимо и свободно.

В этом парне ему всё не нравилось, и он никак не мог понять, почему не отфутболил его сразу, ещё в первый приход. Неужели из-за золотых вещиц? Или сработала какая-то другая подспудная мыслишка? Получить всё и уж тогда избавиться? Бывает же любовь с первого взгляда, почему бы не быть такой же и неприязни. Между ними она возникла сразу, с первого взгляда и с первого слова. Часто ненависть притягивает, влечёт, связывает порой крепче, чем любовь. Так и здесь, два абсолютно несовместимых биополя упорно отталкивались, искрили несовместимые души, разжигая пламя тихой скрытой вражды, но…

Владимиру тоже сразу не понравился главмех. Он, забыв, где находится, очень удивился, что перед ним в роли пусть и небольшого начальника, но – жид! Даже шаг придержал в дверях. Но не это было главной причиной неприязни, а какая-то скрытая отталкивающая нечистая сила, исходящая от еврея и мешающая движению навстречу. Он ощутимо упёрся в мгновенно выросшую между ними стену, которую невозможно было и не хотелось преодолевать. Владимира она не беспокоила: приходилось привычно терпеть, как и многое другое, чужое и непонятное. Ему просто очень нужна работа здесь, которая, как он убедил себя, быстро и безопасно приведёт к исполнению навязанного янки очистительного задания. Ради этого можно было стерпеть всё, даже еврея в начальниках.

А Шендерович… Для него всё в этой встрече сложнее.

Во-первых, у него, как часто случалось в последнее неустойчивое послевоенное время, с утра было пресквернейшее настроение. И он почему-то не хотел его давить, а, наоборот, искал причин разжечь и посмаковать ещё больше, будто устойчивую еврейскую душу от долгого общения с русскими стало разъедать презренное самоуничижение.

Во-вторых, он болезненно не любил, когда грубо отдавливали кровоточащую еврейскую мозоль. А в памяти отчётливо и надолго запечатлелась, словно смачный плевок в лицо, невысказанная антисемитская брезгливость, непроизвольно отразившаяся на роже не научившегося ещё скрывать эмоции белокурого красавчика в его первое появление. Словно тот, открыв дверь кабинета, нашёл там не главмеха, а наткнулся на кучу зловонного дерьма – так его всего передёрнуло! – будто никогда раньше вообще не сталкивался близко с евреем. В этой стране – так снисходительно и отстранённо называл Шендерович государство, в котором родился, вырос и жил – в этой стране, где единственный еврей Каганович сумел докарабкаться до пьедестала и удерживался там до сих пор, постоянно доказывая, что он-то и есть самый русский среди всех в окружении вождя, Альберт Иосифович за долгую жизнь национального изгоя приобрёл достаточно толстую иммунную шкуру. Но иногда, как сегодня, защита под ударами накопленных обид, неудач и унижений не срабатывала.

Он не испытывал настоящей ненависти к славянским соотечественникам. Их было много, даже чересчур, и приходилось терпеть, лавировать и приспосабливаться к чуждой психологии. Просто они не были ему ровней и не стоили страстных эмоций. Шендерович непоколебимо верил, знал, что по интеллекту и врождённой выживаемости он значительно выше любого из них, необратимо подпорченных рабской зависимостью, ленью и пьянством. Зачем же напрасно портить себе настроение? Убеждён был и в том, что еврею здесь не только невозможно, но и опасно быть первым, нельзя выпячиваться. Лучше числиться вторым, а быть первым – вот его девиз для карьеры, которая, однако, из-за чрезмерной осторожности не слишком удавалась. Но он умело и со значительным избытком компенсировал карьерные потери чёрным бизнесом, впрочем, как и любой мало-мальски уважающий себя член элитной еврейской диаспоры города, оживающего после войны и дающего массу возможностей для удачных подпольных сделок. Да и по своеобразному менталитету, привитой веками неуверенности в надёжности положения, еврей не в состоянии быть первым, лидером. Тем более в этой стране, где плебейская косная и узкая память прочно сохраняет, передавая из поколения в поколение даже не обиду – злобу на гонителей их любимого религиозного пророка Иисуса, несмотря на то, что тот тоже был евреем, родился, жил и убит в земле обетованной и даже не предполагал, что вдруг станет первым и лидером для северных варваров с их примитивной психологией и бедной суровой землёй, вынуждая тем самым прозябать в страхе отмщения многие сотни тысяч сородичей, оказавшихся по воле всевышнего вдали от растерзанной и уничтоженной родины.

Нет, к русским у него ненависти не было: не стоило чести! К своим – да!

Больше всего, до зубовного скрежета и яростной дрожи во всём теле, до потемнения в глазах и головокружения он ненавидел Троцкого. Причём ненавидел вопреки своему карьерному девизу за то, что тот, сделав революцию, разгромив оппозицию, белое противостояние и интервенцию, прочно и безоговорочно утвердившись на олимпе социал-большевистского движения, добровольно отдал власть Ленину, испугавшись туманных перспектив и вспомнив вдруг, что он Вайнштейн. Ущербность надломленной уверенности в своём положении, испуг, что забрался слишком высоко для еврея, сработали и у него. Предательски уступив то, что вверили ему и русский, и еврейский народы, он вместо того, чтобы медленно и кропотливо, без шума и криков, опираясь на своих, строить новую Великую Хазарию, безвольно и трусливо – мог бы, в конце концов, пожертвовать собой – уступил первое место, так и не став первым на втором. Бесполезно разорялся в печати и на сборищах о своей значимости и авторитете и, погрязнув в мелочных тщеславии, самолюбии и самовлюблённости, в конце концов, удрал, напрочь забыв об уповавших, надеявшихся на него и оставшихся с большим горбатым носом шендеровичей. Правда, уйти и удрать ему деятельно помогали ближайшие товарищи-евреи Каменев, Зиновьев, Томский, Радек, Сокольский и иже с ними, но этих Альберт Иосифович не ненавидел, а просто презирал. Презирал за то, что захватив после Троцкого вместе с Лениным всю мыслимую в стране власть, погрязли в мелких междоусобных жидовских дрязгах и драчках, разменялись на сиюминутные – как это по-еврейски! – барахольные и политические удовольствия и привилегии и, естественно, не удержали власти и сдохли под пулями в подвалах НКВД, каясь в подсиживании, заработав к тому же несмываемое позорное и разящее всех евреев клеймо врагов народа, наглухо закрыв тем самым дверь наверх для других. Их судьба как раз и есть неопровержимый факт неспособности еврея счастливо нести ношу лидера. И не надо лезть в ярмо мученика, как упорно делал Иосиф – древнейший иудейский царь у любимого Шендеровичем Фейхтвангера – и так же плохо кончил, как и не читавшие ничего, кроме «Капитала», революционные вождишки. Лучше постоянно иметь приличную жирную синицу на каждый день, чем тощего длинноносого журавля где-то в туманной дали. Нет и нет! Еврею ни в коем случае нельзя быть первым, его погубит безмерная любовь к жизни, точнее, к её основе – материальным благам. В лидерах устойчив только аскет или фанат, не боящийся скорой смерти. Может, и прав Лёва, что, выпихнутый вперёд, предпочёл затесаться в толпу. Ну, не может быть еврей стратегом! Где уж устоять, когда десятки мелких, но надёжных возможностей сбивают с толку и с основной линии и, в конце концов, закутывают во всё плотнее стягивающую сеть стяжательства и накопления. Даже Маркс раздваивался в жизни и в трудах своих. Вся история свидетельствует, что наш человек хорош как тактик, как практик и слишком гибок, чтобы твёрдо и последовательно придерживаться какой бы то ни было идеологии. А каждый финт отбрасывает назад идущих напролом. Конечно, каждый еврей убеждён в своём превосходстве, избранности, но вечный ярлык второсортности и вина за всё не могут не сказаться даже на самой мудрой нации, вырабатывая инстинктивную осторожность и даже трусость. Где уж тут лидировать! Так не лучше ли, безопаснее и хлебнее держаться в затылок лидеру?

Альберт Иосифович так и делал. У себя на базе он занимал вторую должность после бездарного директора, вышвырнутого сюда из третьих секретарей горкома за неудавшиеся интриги и развал сельскохозяйственных заготовок для города, но поставил дело так, что без его ведома и согласия ничего не делалось. А директор превратился в декоративного генерала, знал об этом, но был доволен и всячески поддерживал и оберегал деятельного помощника. Конечно, иногда становилось обидно, что застрял среди железного хлама в бензиновом смраде, тогда как большинство соплеменников пристроились в ОРСах, торговле, общепите, различных «…комах», имея непосредственный доступ к тому, чего Шендерович добивался опосредованно, через услуги для них, то есть, значился как бы второсортным евреем. Но, будучи «гадким утёнком», он, всё же, не очень переживал, злорадно посмеиваясь, когда там часто слетали головы и часто менялись лица, правда, всегда похожие мастью друг на друга. Особенно усилилась антисемитская корчёвка в последнее время. Усилилась до того, что многие спешно меняли родовые фамилии, не понимая со страху, что уши-то всё равно торчат в виде специфических имён и отчеств, и мотивируя свою мимикрию заботой о детях. Нет, он  слишком горд и самоуверен, чтобы даже для видимости отказаться от корней, уходящих в древнюю Иудею, и тихо радовался, что волей провидения обосновался в бесперспективной, по мнению большинства знакомых, автобазе да ещё на технической должности, для которой нужны не только амбиции, но и приличные знания и опыт. Так что менять шкуру ему незачем.

Многие из довольно хорошо устроенных руководителей слиняли сами, перебрались в науку, образование, искусство, затаились, пережидая, как им думалось, очередное лихолетье. Но Шендерович чувствовал, даже был убеждён, что им уже не подняться и впору бы вообще, спасая шкуру, затаиться на самом дне где-нибудь в далёкой провинции. По доброй воле, пока не сослали силком. Война кончилась, наступила пора поиска и наказания виновных за то, что она началась не так, как предполагал товарищ Сталин. Сталина он не любил и боялся, постоянно удивляясь тому, как тот умел точно и вовремя найти жертвенных козлов за провалы в экономике и политике. Даже уважал за это и безропотно ждал неминуемого заклания. Где же ещё проще и надёжнее искать виновных, как не среди евреев, которых народная молва давно и навечно причислила к виновным во всех бедах, включая стихийные бедствия. Вождь, скорее всего, решит, что народ всегда прав, и, вероятно, не будет далёк от истины, если вспомнить, что до войны во всех ведущих комиссариатах – Совнаркоме, Госплане, тяжёлой промышленности, вооружённых сил, иностранных дел, снабжения, внутренней и внешней торговли – если не комиссары, то подавляющее большинство их замов и членов коллегий были евреями. Политуправление Красной Армии под руководством Гамарника изначально, со времён революции, полностью было еврейским. Даже в ЦК ВКП (б) наших было более двух третей. Кого же вождю, мыслящему глобально, винить в плохой подготовке к войне? Подвёл его товарищ Ленин, передавший по наследству симпатии к евреям, которые оказались не способными в короткое время воплотить революционные предначертания о преобразовании обнищавшей аграрной страны в мощное индустриально-военное государство. Надули евреи даже проницательного и недоверчивого т. Сталина, воздвигнув вместо железобетонного монолита засыпной каркас с потёмкинской решётчато-стальной облицовкой и успокаивающими барельефами в виде лучшей в мире авиации, которой было столько, что начинать войну пришлось на деревянных аэропланах; лучших в мире танков, которым всячески не давали ходу, опутывая паутиной лжи, и пришлось воевать на угловатых гробах-тихоходах, не пробиваемых разве только пулями; лучшей в мире артиллерии, которая сплошь и рядом увязала в грязи, не способная к быстрым передвижениям на патриархальной конной тяге; наконец, в виде самой передовой идеологии, воспитывающей беззаветную преданность делу Ленина-Сталина-партии, а в результате – сотни тысяч сдавшихся в плен уже в первый год, дошло даже до миллионов, и пришлось срочно вводить более понятную идеологию: «за каждого труса в ответе – семья». Никогда Сталин не забудет и не простит своей растерянности и паники от неожиданных и сокрушительных катастроф на фронте, едва не приведших к гибели несокрушимого государства рабочих, крестьян и народов. И ответчиками будут евреи-прорабы. Шендерович с его тонким болезненным нюхом, обострённым не дающими покоя разоблачительными кампаниями, предчувствовал беду, не имея возможности как-нибудь избежать её. Разве только переродиться заново. Недаром уже в войну самый важный наркомат обороны подвергся жесточайшей «чистке», освободившей его от большинства проштрафившихся, по мнению Главнокомандующего и маршала Жукова, евреев. Правда, они и сами с облегчением уходили из опасного и ставшего недоходным комиссариата, до предела заполнив родное Политуправление РККА. Другие комиссариаты тоже начали самостоятельную «чистку» изнутри, по собственной инициативе, пополняя серыми кардиналами среднее звено промышленности, горкомы и райкомы, экономику и всё те же более-менее аполитичные искусство, науку и образование. Дошло до того, что в стране с преобладающим русским населением более половины учителей русского языка и литературы были евреями. И это вопреки заветам т. Луначарского, который не раз подчёркивал в своих статьях и выступлениях, что «пристрастие к русскому языку, к русской речи, к русской природе – это иррациональное пристрастие, с которым, может быть, не надо бороться, если в нём нет ограниченности, но которое, отнюдь, не нужно воспитывать». Но самая массовая «чистка» вот-вот грянет. Пока дело дошло до явно засветившихся в пособничестве немцам чеченцев, ингушей, татар и других малых южных народов. Скоро дойдёт дело и до косвенных пособников. Шендерович чувствовал нарастающее напряжение в городской еврейской диаспоре, и потому ещё был неприятен сидящий напротив, судя по всему гонористый, парень, которому ничто не угрожало ни теперь, ни в будущем и только потому, что был он всего лишь русским.

В-третьих, Альберт Иосифович вчера крупно продулся в префер, задолжал более пяти тысяч, отдавать не хотелось, а он не мог придумать, как отвертеться от долга.

Пульку, как всегда, расписывали на квартире у Яшки Рабиновича, который одним из первых прикрылся «псевдонимом» Сосновский, но, будучи известным и уважаемым директором Центральной торгово-сбытовой базы, так и остался для всех Яковом Самуиловичем Рабиновичем. Яшкина жена, тоже еврейка, подвизаясь на третьих ролях в русском Драмтеатре, почти никогда не находилась дома, мотаясь по периферии с агитационно-воспитательной бригадой, развлекающей ещё не расформированные воинские подразделения и забираясь иногда аж в Польшу. Третьим постоянным партнёром в их картёжном мальчишнике был Лёвка Коган, пугающий иногда знакомых формой интендантского подполковника с погонами в малиновой окантовке, поскольку угораздило его всучиться в директора отдела снабжения военных и гражданских исправительно-трудовых лагерей республики, где, кажется, уж совсем нечем было поживиться. Четвёртым на этот раз оказался чернявый хлыщеватый капитан в новенькой форме интенданта и сверкающих хромовых сапогах. Шендерович не удивился новенькому, поскольку был приучен к появлению кого-либо, кто нужен Якову по делам, тем более что ещё в прихожей его предупредили, что капитан – адъютант Главного интенданта республики и с ним надо помягче и попредупредительнее, так как от него зависит многое. Это бы ещё ничего, но хозяин потребовал, чтобы игра состоялась в пользу хлыща, а уж этого Альберт Иосифович, классный преферансист, никак не мог выполнить, ведя в таких случаях игру так, чтобы остаться при своих и не считать ночной мальчишник окончательно погубленным. Раскошеливаться, как правило, приходилось тому, кто затевал поддавки, кому новичок был нужен.

Но с этим получилось всё по-другому. Адъютант сам оказался профессионалом, к тому же ему по-дурному везло с картой, особенно с прикупом, и вскоре пришлось серьёзно думать, как бы сохранить свои без всяких потачек. Шендеровичу же, наоборот, катастрофически не везло, особенно на любимых мизерах, карта шла не та, вразнобой, всеми мастями понемногу, партнёры вообще раскисли, и он, злясь на неудачу, не понимая себя и закусив удила, всё лез в бутылку, продувал одну игру за другой, всё рисковал, надеясь отыграться, забыв золотое правило картёжной игры: не идёт – не сопротивляйся, пасуй. К тому же сдуру, чтобы не затягивать заранее обречённую в пользу новичка игру, он настоял на рублёвой ставке. Раздражал и счастливый удачник, который вёл себя развязно, был назойливо оживлён и говорлив, не стесняясь, а может быть нарочно, сыпал анекдотами про жидов и вообще вёл себя не как гость, а как хозяин, хозяин положения. У них было заведено, что Яша обеспечивал игру сервировкой, кофе и чаем, Лёва притаскивал, очевидно, отрывая от паек военнопленных и наших зэков, какую-нибудь икру, масло, копчёную колбасу, сыр, обязательно ветчину и какие-нибудь фрукты, свежие или консервированные, а Шендеровичу поручалось спиртное, которое он в виде полюбившегося всем армянского коньяка в четыре звёздочки брал у брата жены, правившего единственным в городе, и потому перегруженным, рестораном «Минск». Самозванец, нисколько не удивляясь изобилию деликатесов, сам себе наливал, жрал всё подряд, роняя крошки на ковёр, и, не обращая внимания на шоковое состояние партнёров, потешаясь, наверное, в душе над ними, чем ещё больше озлоблял Шендеровича, не переставал делать игру за игрой. В результате вся еврейская троица оказалась в незапланированном крупном проигрыше, который к тому же был чувствительным щелчком по самолюбию горе-преферансистов, считавших себя профессионалами высокого класса, способными вести игру как им хотелось. Было, отчего испортиться настроению.

После игры, затянувшейся далеко за полночь, прощаясь, абсолютно трезвый и по-прежнему весёлый интендант крепко пожал руки уходящим Шендеровичу и Когану, отведя, по обыкновению, взгляд неприятных карих глаз в сторону, и, не напоминая о долге, остался с Рабиновичем-Сосновским. А Альберт Иосифович подумал, что с этим удальцом Яша потерпит, как и в картах, крупное фиаско, и для себя решил держаться от нового знакомого как можно дальше. Вот только как быть с долгом чести?

Естественно, он вернулся домой как никогда поздно и, в-четвёртых, получил такую взбучку от Натальи, что долго не решался раздеться и прилечь рядом, даже пытался уместиться на диване в гостиной, но вовремя опомнился, побоявшись быть сброшенным и обвинённым в супружеском пренебрежении.

Он любил свою семью - две дочери-погодки и жена Наталья - и очень переживал, когда жена вдруг обнаружила, что стала катастрофически расползаться вширь, теряя привлекательные девичьи формы. Вопреки успокаиванию мужа, жена вооружилась различными лекарственными препаратами и диетами, но, панически теряя самообладание, когда ничто не помогало, наедалась до отвала и истерически срывала очередную неудачу на том, кто, по её мнению, провоцировал на срыв постоянными приношениями различной вкуснятины, отчего и дочери растут поперёк себя шире. Очевидно, и вчера она в ожидании провокатора не удержалась, компенсировала добровольные воздержания с лихвой, устала ждать жертву, закипела и потому так эмоционально выпустила долго скапливавшиеся нервные пары. Он всё понимал, и всё-таки осадок на душе оставался, не растворяясь, а накапливаясь.

В общем, сегодня был не его день. И потому ещё, уже в-пятых, усиливалась в нём неприязнь к сидящему напротив парню, который всем своим независимым видом и спокойной уверенностью никак не походил на просителя, и тем тоже бесил Шендеровича, не привыкшего к равным взаимоотношениям с подчинёнными. У себя на автобазе он был больше, чем богом, распределяя почти единолично без каких-либо возражений со стороны директора, парторга и профпредседателя все жизненные блага, будь то выгодная работа, дополнительные пайки, талоны на одежду, койки в общежитии, комнаты в строящихся бараках и даже места в детсаду и яслях. От него полностью зависела жизнь и подчинённого, и его семьи, так нужно было для дисциплины. Беспрекословное повиновение – залог её. А этот, что напротив, развращённый фронтовым панибратством, не успел по молодости приучиться к порядку и нуждается в перевоспитании, иначе Шендеровичам будет хана и без Сталина. Пожалуй, стоит взять нахала, пусть послужит отдушиной в психологической игре «кто кого» для ноющих напряжённых нервов. Уволить, если будет чересчур взбрыкивать, причина всегда найдётся.

- 2 –

А Владимир спокойно сидел, нисколько не сомневаясь, что будет принят, только не знал, на каких условиях, так долго обдумываемых главмехом, а иначе бы еврей выставил его ещё в первую встречу. Если бы он умел читать чужие мысли, то без промедления забрал бы своё заявление и ушёл. Шендерович ещё раз оценивающе взглянул на потенциального работника и психологического противника, на лежащие рядом с заявлением двое золотых часов с массивными золотыми браслетами и два крупных золотых перстня с зазывно сияющими в утреннем свете кроваво-красными рубинами, решительно выдвинул левой рукой средний ящик стола, сгрёб туда ладонью-лопатой драгоценности, задвинул стол, подтянул по столешнице заявление и размашисто начертал в верхнем левом углу: «ОК! Во 2-ю колонну шофёром 1 кл.», подержал ещё чуток перед глазами завизированную бумагу и решительно подвинул к Владимиру.

- Оформляйся в отделе кадров. Потом обратишься к начальнику ремонтных мастерских Фирсову, он тебе покажет твой студер.

Не глядя на неприятного начальника, Владимир молча взял заявление и пошёл в отдел кадров. Там за столом, заваленном папками, скоросшивателями и просто скрепленными бумагами, в обрамлении двух шкафов с такими же завалами и объёмистого сейфа, сидел плотный коротышка в новенькой коверкотовой офицерской гимнастёрке с абсолютно голой и блестящей, как бильярдный шар, круглой головой, дряблыми отвисшими щеками и широким расплющенным утиным носом. Он что-то самозабвенно писал, хмуря выцветшие брови, шевеля тонкими губами и не обращая внимания на вошедшего.

- Здравствуйте.

Очередной начальник Владимира продолжал свой нелёгкий труд, слегка сдвинув брови от неожиданной помехи, и, только окончательно закрепив на бумаге важную, очевидно, мысль, поднял на посетителя водянисто-голубые глаза с хорошо обозначенными почечной болезнью мешками под ними.

- Что есть главное для быстрого восстановления народного хозяйства? – спросил он, вероятно, под впечатлением не успевших ещё застыть на бумаге государственных мыслей.

- Машины, механизмы, - не задумываясь, как о само собой разумеющемся, ответил Владимир.

Автобазовский мыслитель удовлетворённо усмехнулся и укорил:

- Мелко думаешь.

- А что же? – поинтересовался Владимир, пролив ожидаемым вопросом бальзам на душу начальника.

- Дисциплина, - всё лицо его закаменело, а глаза остекленели от напряжения. – Жесточайшая дисциплина. – Потом, расслабившись, пояснил: - Без дисциплины твои машины и механизмы работать не будут.

Подождав, пока Владимир осознает основу производительности труда, крепыш продолжил развивать взлелеянную им теорию ускоренного развития народного хозяйства перед вовремя подвернувшимся слушателем:

- А что должно быть в основах жесточайшей дисциплины?

- Сознательность работников… вера в необходимость их труда… заработок… поощрения… - принуждённо подыгрывал профессору-самородку вынужденный студент, не зная, как вернуть коммунистического философа с глобальной идеей к прямым чиновничьим обязанностям.

- Опять мелко, - поддел начальник ОК. – С этим мы до коммунизма и за 100 лет не доплетёмся. Запомни: в основе жесточайшей дисциплины лежат, как нас учат товарищ Ленин и товарищ Иосиф Виссарионович Сталин, лежат надзор и контроль. Контроль – основа основ всего.

- Да как же за всем и за всеми углядеть? – невольно начал раздражаться оппонент, теряя время на начальническую тряхомудию. – Сколько же контролёров надо? На каждого по одному?

Бильярдный шар удовлетворённо качнулся навстречу наконец-то по-настоящему взбудораженному слушателю-работнику, ради благоденствия которого приходится разрушать драгоценные мозговые клетки.

- Вот тут ты прав.

Владимир от неожиданности опешил.

- Контроль и надзор должны быть… - теоретик-самородок изобразил движениями рук нечто вроде шара, - так сказать… со всех сторон, наскрозь, ну… как бы это лучше сказать?

- Тотальным, - подсказал Владимир, не задумываясь и стараясь побыстрее добраться до финала полицейских размышлений народного благодетеля.

- Как ты сказал? – тут же насторожённо переспросил крепыш, внимательно вглядываясь в неожиданно оказавшегося чересчур умным простого работягу.

Кляня себя за нечаянно вырвавшееся нерусское определение, Владимир нехотя повторил:

- Тотальным.

- Это по-каковски?

- Ни по-каковски. – Владимир попытался объяснить: - Так называют, когда что-либо делают в полном объёме, охватывая всё целиком.

- Так, - удовлетворённо кивнула голая голова, потерявшая растительность, очевидно, от чрезмерного напряжения мыслей. – Тотальный, - повторил начальник, - значит – полный. Ты вот что, напиши мне это слово и дай полный перевод, такое тебе задание. Через два дня принесёшь, понятно?

- Ладно, - покорно согласился будущий шофёр.

- А как его, как ты говоришь – тотальным сделать, знаешь? – снова принялся за своё знаток рецептов быстродействующих лекарств для больной страны.

Владимир молчал. Он надеялся, что апатией прервёт нескончаемый словесный энтузиазм строителя быстрого коммунизма. Но тому и не нужен был ответ, достаточно оказалось безмолвного и покорного присутствия.

- Только если будет всеобщим, со всех сторон, - повторил неутомимый теоретик-пропагандист своё заскорузлое и понятное определение. – Спросишь, как всеобщим?

Владимир не спрашивал.

- Объясняю. Сверху и снизу. Основной контроль будет по-прежнему сверху – администрацией, парткомами, профкомами и НКВД. К ним добавим группы общественного контроля, состоящие из передовых рабочих без служащих, которым дано право немедленного наказания без права обжалования. И тут же контроль снизу, как правильно ты выразился – постоянный контроль над каждым. Только своими контролёрами станут сами работники, для чего всего-то надо вменить в обязанность составлять суточные отчёты-рапорта о проделанной работе, затратах времени, материалов, причинах и виновниках простоя и невыполнения плана. Чуешь, как просто? Тут уж не вырвешься, от себя не скроешься. А если кто и попытается, то добавим народный контроль, для чего поставим в цехах и конторах почтовые ящики, и пусть трудящиеся кидают туда свои замечания о всех замеченных халатностях, растратах материалов и времени, вредительстве и лодырничанье, о всех, кто мешает слаженной производительной работе, прямо называя конкретные фамилии. Вот и будут все под трудовым рентгеном. Как тебе идея?

- А если в контролёры проберутся не те люди, будут контролировать не так, как надо? – подпортил идею потенциальный подконтрольный.

Разработчик тотального контроля озадаченно посмотрел на него и растерянно произнёс:

- Что же делать? Как исправить?

- Мне кажется, - с затаённой иронией помог разработчику массовой колючей проволоки Владимир, - нужно добавить контроль над контролем, создать контрконтрольную службу по типу СМЕРШа. - «Или – Гестапо», - добавил он мысленно. – Тогда все лазейки уж точно будут запечатаны.

Начальник восхищённо поднял то редкое, что у него было бровями, облегчённо откинулся на спинку стула и почти прошипел в экстазе и даже в уважении:

- Ну, ты… умник! Как это я сам не допёр, как затянуть последнюю дырку.

Он помолчал, осмысливая дополнение к своей идее, и решил заняться ею самостоятельно, для чего нужно было освободиться от посетителя.

- Слушай, тебе чего?

Владимир протянул заявление.

- Чего ж молчишь? Время тянешь. Мне ещё доклад для партактива писать, давай пошевеливайся.

Владимир смолчал на незаслуженное обвинение.

- На, заполняй анкету, а я пока оформлю приказ на тебя. Значит, к Поперечному Алёшке идёшь?

- Не знаю, - ответил Владимир, просматривая вопросы анкеты.

Он заполняет уже третью, и все похожи друг на друга как две капли воды. Так и кажется, что где-то кто-то, собрав вместе, сравнивает, выискивая несовпадения, чтобы уличить тех, кто, пытаясь скрыть прошлое, нечаянно расходится в ответах. Владимир свои ответы запомнил хорошо, они трижды теперь будут повторяться точь-в-точь, и с этой стороны ему ничто не грозит.

- А кто это?

- Начальник 2-й автоколонны, твой непосредственный хозяин. Вот уж кому фамилия досталась по характеру: ничего не сделает без пререканий. Хорошо, Шендерович терпеливый, а то давно бы уж с базы вылетел. На любое распоряжение у него тысяча отговорок. А ведь хороший организатор, шофера его любят, горой за него. План выполняет, в передовиках, хотя я бы за язык с доски почёта снял. Дисциплину расхолаживает. Заполнил? Давай сюда с документами. Так… родился, учился. Ого! 9 классов. Тот-то, я гляжу, больно грамотный: всякие слова знаешь. Как это? Ага, у меня записано: тотальный. Не забыл про задание? В среду принесёшь расшифровку, как раз доклад буду кончать, может, и для твоего слова местечко найдётся. Ладно, пойдём дальше. Стоп! Почему беспартийный?

У контролёра сверху от неожиданного открытия ещё больше отвисли дряблые щёки и ещё больше отекли мешки под глазами, а глаза заволоклись влагой, и всё лицо выражало обиду за обманутое доверие.

- По возрасту подходишь, образование есть, воевал честно – награды есть, в плену и окружении не был, родственников за границей не имеешь, врагов народа в роду нет, не судим, из пролетариев, всё как надо… Чего ж ты не в партии?

В легенде об этом ничего не было, и Владимир не знал, что ответить, мысленно кляня за явное упущение легкомысленных янки, не придавших значения важному здесь пункту биографии.

- Так уж получилось, - промямлил он, лихорадочно соображая, что бы ещё добавить для оправдания, и понимая, что от незнания предмета ничего путного не придумает. – В этом моя вина меньшая, - добавил, вспомнив, что лучшая защита – нападение.

Дотошный начальник ОК не стал настаивать на немедленном разъяснении непонятной детали биографии нового работника, решив отложить выяснение до более свободного времени.

- Ты вот что, напиши-ка мне подробное объяснение, почему ты не в партии, ясно?

- Может, мне заодно объяснить, почему я не был в плену, не судим, не женат, не калека, не… - вспылил Владимир, уставший от дикой нечеловеческой демагогии коротышки, которому почему-то доверили судьбы работников базы. – Хорошо, только я попрошу помочь Поперечного.

Теперь дряблые щёки и подглазные мешки партследователя подтянулись к глазам, которые разом высохли и с ненавистью впились в слегка покрасневшее от бессилия лицо подчинённого, оказавшегося недисциплинированным.

- К концу рабочего дня зайдёшь в бухгалтерию за продовольственными карточками. Иди… умник! Теперь понятно, почему ты не в партии.

- 3 –

Выйдя из административного барака, Владимир глубоко и облегчённо вздохнул, чуть ли не по-собачьи встряхнулся, очищаясь от удушающих миазмов развёрнутой перед ним системы тотального полицейского контроля, которыми будто вымазал душу разговорчивый неприятный и очень похожий на борова-военкома начальник ОК. С трудом, буравя бюрократически-НКВД-шную броню подозрительности и недоверия, он всё же, хотя и нестерпимо медленно, внедрялся в чужую жизнь, мысленно гордясь своим упорством, терпимостью и целенаправленностью. Уж такой-то полноценный набор арийских качеств характера явно свидетельствовал о немецком происхождении. С русской расхлябанностью он давно бы уже кормил вшей в каком-нибудь из сибирских лагерей. Всё. Все оформления вроде бы позади, хотя червоточина партийной принадлежности осталась. Надо приступать к работе, он выходит напрямую к цели.

- Ну, што, захомуталси? Или заерепенилси?

Владимир оглянулся на знакомый уже голос. У своей сторожевой будки стоял, улыбаясь, приподняв края длинных усищ, дед Водяной.

- Заходь, твово чайку попьём. Успеешь ишшо у стахановцы выпереться. Як раз засыпал, цебя спажидаючи, да два разы подогревал. Забалакал Емеля?

- Забалакал, - мягко согласился Владимир, поняв и смысл незнакомого слова и то, что Емелей здесь зовут начальника ОК, обрадовавшись, что видит, наконец, приятное лицо, хотя и трудно его разглядеть – так оно заросло густыми и длинными волосами. Глаза деда приветливо улыбались, открытые навстречу взгляду Владимира. Можно и чаю попить, дать передышку основательно зазубренным нервам.

В будке они уселись за небольшим дощатым столиком на деревянные скамейки, и Владимир почувствовал вдруг, как он устал. Больше никуда не хотелось идти, ничего не хотелось делать, не хотелось никакой работы, пропади оно всё пропадом! Вернуться бы к Марине да завалиться спать, покойно ощущая тепло тела единственного близкого здесь человека.

- Ты сам наливай, - гостеприимный хозяин поставил прямо на стол закопчённый металлический чайник с кипятком, выбивавшимся паром из-под помятой крышки, и железную кружку с заваркой, накрытую фарфоровой крышечкой от чайника-заварника, - кольки хочешь и як хошь. Не жалкуй. Чаёк, он душу лечит.

Владимир не то, чтобы не любил чая, скорее, был к нему равнодушен, предпочитая привычный кофе, даже эрзац пил охотнее безвкусного английского напитка. Придётся, хотя бы на время, и эту привычку изменить. Он придвинул к себе пустую железную кружку, бледно-коричневую внутри от въевшегося чая, плеснул в неё по неопытности с четверть заварки и долил доверху кипятку. По будке поплыл, заполняя всё помещение, приятный травяной аромат.

- По-нашенскому любишь, - похвалил дед и налил себе так же, наверное, из соревнования, а может быть, чтобы не ставить гостя в неловкое положение.

Горячий чай опалил пересохшее горло и показался чересчур горьким, но всё равно приятным. Чем больше пил Владимир, тем больше чай ему нравился. От непривычки к таким дозам не особенно знакомого допинга в глазах поплыло, а на сердце и в самом деле стало легко и празднично.

- Ну, як, ожил? – поинтересовался довольный дед у обильно вспотевшего и раскрасневшегося гостя. – Грузински, вышейши сорт, на толчке добыл, лепш не быват.

- Спасибо, - бессмысленно улыбаясь, ответил осоловевший Владимир – Словно заново родился. Можно и на работу идти.

- Погодь мал-мала, без тебя не соскучатся, - забеспокоился дед, не успевший узнать, куда и кем устроился полюбившийся парень. И говорили-то они мало, особенно – тот, и не сделали ничего вместе, а всё ж притягивало друг к другу, будто души, соприкасаясь, находили успокоение. – Тебя куда зачислили-то?

- Во вторую колонну шофёром на грузовик, - похвастался Владимир своим успехом.

Водяной налил себе ещё чаю, послабее, и отхлебнул с шумом, не поднимая глаз на нового шофёра, как видно, не разделяя его энтузиазма. Тот даже забеспокоился, и, оказалось, не напрасно.

- Да… - прошамкал, наконец, всеведущий автодед, слегка поперхнувшись от досады и смущения. – Ну, ничога – усе так пачинали.

- Как так?

- Дык я ж табе у прошлы раз гуторил, што Шендерович не дасть новенькому сразу цельный грузовик. И не дал, зрозумею. Усе, хто во втору колону назначаются к Алёшке Поперечке, якого он на нюх не выносит, но держиць за труд, усе пачинают з рамонту сваёй машины. Мож, цебе павезёт. Вось кабы!

Владимир так и сжался от новой обиды. Сколько он их здесь уже перетерпел, и, похоже, числа им не будет. За что? Зачем Бог препятствует его возвращению на родину? Зачем прежде долго водит по русской пустыне, как иудеев? Тихо обманув, Шендерович, видно, даёт понять, что золотая сделка до того мелка, что нисколько не сокращает дистанцию между ним, главным механиком, и простым шофёром, к тому же новоиспечённым по его воле, и пусть последний не обольщается – получит он только то, что захочет дать главмех. «Ладно, жид», - подумал Владимир со злой яростью, забыв о боге, - «посмотрим, кто будет смеяться последним». А пока надо терпеть, терпеть и запоминать обиды. Больше ничего не остаётся.

- Да ты не вельми тужуйся, - начал успокаивать подопечного сердобольный дед, почувствовав, что нанёс удар под дых своим неосторожным предположением, - Алексей – мужик правильный, своих в обиду не даёт, усе дапамогут, хутка сварганят твово грузовика, и покатишь, як на новом. Наливай ещё для расслабления.

- Нет, - отказался Владимир, - спасибо вам, я и так засиделся. Хватятся, скажут, лодыря приобрели.

- Сегодня не хватятся, - опять успокоил дед, никак не желавший отпускать хорошего человека. – Фамилие-то твоё як?

- Васильев.

- Василёв, значит, - уточнил дед и, протянув руку, представился сам: - А моё – Шкварок. Чуешь, яка вкусна фамилия? А имя – Петро Данилыч. Вось и познаёмились повзаправдашнему. Тильки ты меня не выкай, ладно?

- Ладно, - согласился Владимир. – Вы ж говорили, что ваша фамилия Водяной. Я ещё удивился и обрадовался, услышав сказочное имя.

- Не, - отказался от сказочной фамилии Шкварок, - то – прозвище. Ты присядь ишшо на чуток, - засуетился он, обретя возможность удержать рядом славного парня. – На, вот, откушай драников, старуха з ранку сварганила. А я цябе хутка наведаю, як стал Водяным – обхохочешься, - он всячески стремился загладить впечатление от своего нетактичного предсказания о грузовике и вернуть парню хорошее настроение.

Владимир тоже не решился обидеть желавшего ему добра деда и, налив полкружки чая с умеренной по опыту заваркой, принялся за предложенный драник.

- Ну, як? – поинтересовался Водяной прежде, чем посвятить в тайну своего прозвища.

- Вкусно, - успокоил изготовившийся слушатель.

- Добра. Тады слухай. У сяле мяне нихто и не ведал по пашпорту, усе – Водяной да Водяной, - начал дед рассказ. – А виной таму – девки.

- Любителем, наверно, в молодости были? – подначил Владимир.

- Хто ж их не любит? – признался клеймёный девичьим озорством. – Мине и счас дюже приятно на их глядеть, а тады – и вовси глаз не мог отвесть, так и приманивали красули. Гадков-то було к шашнадцати, ужотка и сила мужчинская стала выпирать – ночью одеяло шалашом поднималось.

Владимир невольно рассмеялся, несказанно обрадовав деда.

- Як-то углядел, што наши крали повадились купаться на дальнем крае пруда, где была маленькая поляна, заслонённая вётлами, ивами да орешником. Рыбацкое место, а они похитили. Выставят кордон из одной с дрыном, а остатние мутят воду телесами, а они у них – ого-го! – такие, что волна до другого берега добегает. Кольки разов я пытался и ужом, и ежом добраться и подглядеть, но ничого, окромя дрына над галавой не углядел. Асаблива хотелось поглядеть на Маруську. Личико у яё справное, вельми мне ндравилось – погодок со мной, а што ишшо есть – не видать в адёже. Вдруг ноги враскоряку? Хлопцы ржут, гуторят, дитёв лепш лепить, а мне усё хоцца, штоб была она як бярозка стройная. Ну, прям, невтерпёж побачить!

Дед смочил пересохшее от дразнящих воспоминаний горло и продолжал:

- Лады, кумекаю, раз посуху не подлезть, доберусь по воде. Не так, так этак, а подгляжу. Такой был настыра и шкода. Счас бы, кажись, сам себя отлупцевал за придурь.

Нет, не стал бы лупцевать себя Водяной – видно было по его повлажневшим от удовольствия глазам и размякшим усам, что очень нравится себе молодой и настойчивый.

- Я так змолоду: задумаю – сроблю, штоб ни стоило.

Высказав преамбулу ко второй части байки о перерождении Шкварка в Водяного, дед принялся и за неё саму, всё больше и больше увлекаясь давними воспоминаниями.

- Ссёк на болотине кочку, пришпандорил на голову, опутал для камуфляжа кумпол, выю и руки ветками ивы и длинной травой, вставил в рот черенок от камышины, штоб дыхать, штоб над водой, як у лягвы, одни зенки были, и тишком поплыл по-над берегом, еле-еле семеня ногами. Вода тёплая, приятно, тильки малявки у тело торкаются, то ли стараются што отгрызть, то ли сослепу. Слышу рёгот и визг девчачий, видать, бултыхаются, ну, будет кино мне.

Дед задребезжал масляным смехом, словно до сих пор сидел в той тёплой воде.

- Подгрёб до девок шагов этак на двадцать и захолонул, тильки сердце колготится так, што, если б была у пруду фашистская подлодка, то ихний слухач принял бы за глубинную бонбу с включенной боевой механизмой. Вот-вот разорвётся от немыслимой документальной фильмы. Девки сгрудились голышом на мелкоте, стоят у воде по пупок, подскакивают и брызжут друг на дружку, визжа от задору. Я аж обомлел: стольки титек! И все разные! Николи не думал, што они таки разные. Прыгают на теле мячиками, того и гляди оторвутся, так и хочется поддержать. У Маруськи лучше всех – круглые як шары и сосцы напярод, глаз не отвесть.

Подводник радостно заржал, вытирая заслезившиеся глаза, не вытерпевшие эротической сцены прошлого.

- От наваждения я и рот расшеперил, дурень. Камышинка моя тильки и ждала гэтага – юрк со рта, булькнула и закачалась в метре ад галавы, скрытно не дотянешься. Гэта ишо б ничаго, да у раззявленный рот тут же вода всунулась, такая противная – тёплая и мутная, илом пахнет, застряла в горле так, што кашлю наделала. Почёл я бухать под водой, выпущая громкие пузыри наружу, а потом не удержался и стал надрываться на воздухе, забыв о маскировке, лишь бы горло прочистить от той удушающей воды.

Дед вздохнул, припомнив подстерёгшую его в самый интересный момент неудачу.

- Русалки мои развернулись разом ко мне и застыли, покрывшись синими пятнами от страха. Даже не прикрылись руками, глядя помертвевшими круглыми глазами на кашляющую травяную башку, вынырнувшую з воды. Потом як взвизгнут, тож разом, одна пущей другой, и – наперегонки на берег. Наклонились наперёд, штоб хутчей выбраться, так что снизу я вижу одни теснящиеся жопы, толстые и блестящие от воды и солнца. Ничога боле не вижу, не вижу и якая Маруськина, мельтешат перед глазами ядрёные окорока, под платьями и не видать було, што таки здоровенные. Выкарабкались кое-как, по-собачьи, на берег и припустили сквозь поляну голиком прям у сторону сяла, кричат истошно: «Водяной, водяно-о-о-й» и аж воют, а за ними услед – схрона с дрыном, будто гурт гонит з водопою. Убёгли, а я так и не разглядел, где Маруська, и як у яё нижей пупка.

Водяной допил чай, посмотрел хитро на слушателя, мол, не огорчайся, не на таковского напали, он своего добьётся, и продолжил, слегка и уже спокойно улыбаясь давно ушедшему молодому задору.

- Посбросал я липучую зелёнку, скинул шапку-кочку и тож вылез на берег, и тож голиком. Одёжу – порты и рубаху – схоронил в кущах, окель уплыл, и больш ничого не было. Тады ж у сяле, у прошлым веке, трусов нихто не вздевал: ни мужики, ни бабы, ни хлопцы, ни девки, ни тем более пацаны. Без их лепш и удобнее было. И цицьки нихто трапочками не подвязывал, таму и росли у баб и девок не стисканные, большие и ядрёные, як хорошее вымя. Гэта уж потым, опосля революции, городские узяли моду закрывать немаемасть их и недорослость чепчиками. А тады у всех под холстинками тело вольным было. И девки, што драпанули, одеты были тильки в платья. Они и валялись на траве, позабытые в страхе. «Ну», - кумекаю, – «у сяло голышом не явятся – ишо страшней. Кады-никады, а возвернутся за одёжей, вось тады и разгляжу усё ж Маруську». А штоб времени для разглядок достало, собрал платьишки, намочил и на кажным узел завязал. Пущай помыкаются да покажут, яка там у них меж ног створка, николи не видал, интересно – в смерть! Зробил шкоду, забрался на старую иву и схоронился в гущине. Она над водой нахилилась, думаю: коль углядят на древе, пряну в воду и уплыву, не распознают хто и не догонят.

Владимир, слушая деда, вспоминал своё строго регламентированное тоскливое юношество и остро завидовал дедовой бесшабашной и свободной молодости. До слёз, до сдавливания в висках захотелось быть рядом с дедом на поляне у незнакомой реки в ожидании обнажённых русских наяд.

- Так и есць, - продолжал между тем объект зависти, - идуть обратным стадом, тильки з пастухом наперод. Кучкуются за ей со страху и стыда, пытаясь сховаться всем за водной. А та, уздыбив зброю, вопит дрожащим голосом, удерживая напор тёлок: «Хто есць, отвечай!». «Счас», - думаю, – «нашли придурка. Я лепш погляжу».

Дед довольно ухмыльнулся.

- Матка боска! У них, оказывается, меж ног волосатая затычка. Як тощая борода у нашего ксёндза. По колеру и рыжие, и тёмные, и русые, а какая у какой – не могу запомнить. От лица переведу глаза вниз, а там ещё вижу, ещё, метку запамятаю. Так и рябят в очах разные меховки, лиц уже и не вижу, употел, и в башке бухает. Про Маруську забыл, да и не видать её, за других сховалась, опять не разглядел. Туточки кто-та из иха як завопит, як порося колатый, я чуток не грохнулся, а они усе в страхе присели, руками цицьки забороняют, як стадо утей стали. Одна стражница устояла – я узнал её: Верка соседская, боевая дзявчина – и на воду глядит. А там, у самого берега, покачивается без усякого интэресу к девчачье голытьбе моя кочка в ветках и зелени. Верка вздела дрын уверх и на ватных ногах подвигается к ей, а потым я-я-к шмякнет по макушке. И села со страху – ноги не удержали, а палка отскочила в воду. Кочка хлюпнула, нырнула в воду от удара, вынырнула и снова закачалась неживая. «Коч-ка-а-а» - процягнула вслух сябе Верка, ускочила на враз окрепшие ноги да как заблажит: «Гэта – кочка, дуры, кочка! Ниякой ни водяной. Ко-оч-ка-а!». И ну скакать вокруг сжавшихся утей. И те, опамятовав, стали отлипать друг от друга, подбегать к берегу, пинать ногами неповинную кочку и тож носиться голиком мне на радость. Потом хто-та поцягнул, дивясь в сумлении: «А хто ж тады платьишки увязал?». И усе знов примолкли и знов разом присели, хоронясь за руками. «Чую», - страшит одна ишшо больш, – «хто-та есць, за нами доглядает». Опять усе завизжали, закрывшись спереду комками платьев, а я, ховаясь, подсунулся к похилившейся ветке ивы, она не сцерпела, хрясь… и я у воде.

Незадачливый наблюдатель эротического шоу приступил к расплатной части рассказа, но сначала попытался попотчевать ещё раз приятного слушателя:

- Смочи горло, Володя.

- Нет, - отказался тот, - не хочу. И уходить не хочется – хорошо рассказываешь.

- И то, - обрадовался польщённый дед. – Тильки цяперь будя одна трагедь. – Он обтёр обсохшие губы пальцами, с трудом отыскавши их в зарослях усов и бороды, и приступил к завершению своей молодецкой истории, в результате которой получил пожизненное сказочное прозвище, которое, кстати, очень подходило к его заросшей физиономии.

- Свалился я с дрэва башкой униз у самую серодку вяликой верши, яку схоронили на глыбком месце под ивой рыбаки. Да ишшо опутали её для обмана рыбы травой. Кабысь нарошне целил – головой у самую мотню. От натягу тела и вяровки, што трымала вершу каля ивы, тальниковое кольцо основания обломилось, и я весь оказался запутанным сеткой: ни рукой, ни ногой не двинуть. Вьюся, як подводный кокон, стараясь вывернуться ногами вниз, головой вверх, вынырнуть да дыхнуть воздуху. Еле-еле сумел, и то, наглотавшись воды сполна. «Дапаможте!» - ору цеперь уж я в страхе, а на берегу никога – опяць девки драпанули. – «Дапаможте!». Не, не все убёгли. Вижу, из-за ствола ивы Верка выглядывает, запрошает: «Ты хто? Водяной?». «Тону я, дура!» - ору зло. – «Цягни швыдчей вяровку, можа ишшо спасёшь». Она и поцягнула, а я знов окунулся головой в омут: вяровка-то к основанию привязана, идзе мои стопы, а я запамятовал, сполошившись. Еле успел набрать воздуху про запас. Чую, однако, цягне. Но так циха, что подкричать хоцца, да рот скован. Потом швыдчей поехал, ногами по траве заскользил, задом и спиной корябаю берег, и, наконец, вздохнул свободно, небо надо мной блакитное, и ива-предательница колышится-шумит. А потом рожи девок усё небо зашторили, лыбятся ехидно и ждут, когда оклемаюсь. Вспомнил я, что голый, быстренько перевернулся, спелёнатый сетью, на живот, вырыгнул струю грязной воды и требую: «Распутывай». А они не торопятся. Верка расчищает моё лицо от налипшей травы и объявляет обрадованно: «Шкварок Петька, вось хто Водяной», и все зареготали стадом, зусим избавившись от страхов. Тильки во мне они остались, накапливаясь. «Распутывай!» - ору, – «а то хуже будет!». «Будет», - обещает Верка, – «тебе – будет. Ты зачем пужал и подглядывал, злыдень?». «Ничого я не подглядывал», - вру бездапаможный, опасаясь расправы, – «враз в воду сповернулся». «Ага, не подглядывал», - не верит следовательница, – «и узлов не вязал на платьях?». А про кочку и не спрашивает – не догадалась. И то хлеб. Маю надею, што немного пожалкуют. Но не тут-то было. Наши коровы не пожалкуют. Хлесь по спине прутом вполсилы, а усё одно обожгло, аж подпрыгнул на животе што ящер. Туточки и другие повскакали, обрывают иву и ко мне подступают, торопятся свою долю внесть, за себя отмстить. Хлещут и смеются, смеются и хлещут, распаляясь, усё больней, вот и верь, што бабы сердобольные. Наши – нет, вдосталь испытал. Поневоле сам стал вытряхиваться из сетчатого куля, а они усё надсмехаются, вопят с адским хохотом: «Асцярожней, не попадите по концу, а то Маруська ж даж в примаки не возьмёт». Кое-как выдрался я из верши – з их дапамогой – хотел наддать, да руки заняты: придерживаю-прячу мужчинское достоинство. А они усё изгаляются: «И волосьями ишшо, как следоват, не зарос – молокосос, паря, а туды жа – подглядывать». Понял, что не сладить мне с имя, а они и передохнуть не дают, осмыслиться – хлещут и хлещут. Раздвинул ближних и – в воду. Кричу злорадно: «Я всё у всех видел, хлопцам расскажу, хто што мае». Напрасно я так открылся. Они взвыли от обиды и стали караулить, штоб не вылез на сушу. Замёрз я до посинения, уплыл на той берег, сижу там, зубами клацаю и жду, кады уйдут по делам. Долго пришлось ждать, аж до самого возвращения стада. Комары добавили следов на шкуре, весь исчесался, и с тех пор зарёкся вскрытне подступать к девкам.

- Так и не увидел Маруську ниже пупка? – подначил Владимир деда.

- Увидел, - ответил тот. – Тильки через два роки, апосля свадьбы. Першы делом доглядел – ноги прямые. Ничого, гэта не помешало нам зробить четырёх сынов, да вот ни одного не осталось – фашист прибрал.

В глазах деда выступили бусинки слёз, он шмыгнул носом, удручённо наклонив голову.

- Извини, Пётр Данилович, - чуть прохрипел Владимир, не зная, как отнестись к тому, что родные немцы убили четырёх врагов, оказавшихся сыновьями полюбившегося русского деда. – Извини.

- Ничога, - ответил тот, отвернувшись к окну и стряхивая горькие слёзы. Потом встрепенулся, повернулся к Владимиру, заторопил: - Давай, уходи, не мешкая: эмка директорова плывёт.

- 4 –

Владимир вышел от деда с неприятным осадком вины. Он понял, что никогда не сможет смотреть прямо в глаза понравившемуся старику, и наметившейся было дружбе не быть. Война на самом деле, как утверждала Горбова, не кончилась, она продолжается в памяти, и конца не видно. И он волею Всевышнего – распорядителя судеб – по ту сторону невидимого фронта, вместе с погибшими, покалеченными и неотмщёнными немцами, восстанавливающими сейчас в голоде и унижении свои дома, попранное достоинство, веру в жизнь. И потому Вальтер не имеет права раскисать в сентиментальной забывчивости от каждой душещипательной истории русских болтунов, легко, в отличие от немцев, исповедующихся даже совершенно незнакомому человеку. Нужно постоянно, всегда и всюду, даже во сне, помнить, что здесь все если не враги, то очень чуждые люди. А он, привлечённый распахнутостью и доброжелательностью некоторых из них, бездумно устремляется в западню, как мотылёк на свет, обжигает крылья и снова летит, обделённый смолоду душевным человеческим общением. Нужно сжаться, помнить только о цели и жить и действовать для неё.

В ближнем левом углу дощатого ремонтного сарая, именуемого здесь цехом, у широкого окна с частично выбитыми стёклами, заменёнными фанерой, у подвешенного на цепных талях мотора студебеккера – Владимир сразу узнал его – копошились двое чумазых рабочих в промасленной одежде, а рядом стоял господин в тёмно-коричневом костюме и белой рубахе с безвкусным тёмно-синим галстуком. Он что-то говорил рабочим, изредка указывая чистой белой рукой на какие-то детали, а те сноровисто завинчивали гайки поддона и так же изредка отвечали. Владимир подошёл, чтобы узнать, где найти начальника, но не успел произнести и слова, как господин повернулся и глухим голосом отрывисто спросил:

- Васильев?

- Да.

- Где шлялся? Давно жду.

Стараясь не вымазаться об авто-детали, не поймёшь, разбросанные или разложенные вокруг, он отступил от продолжающих трудиться рабочих и пошёл к выходу, буркнув:

- Пойдём.

Обогнув так называемый цех, они пришли на выровненную бульдозером земляную площадку, где под навесом стояли три скелета студебеккеров. Господин, оказавшийся, как догадался, наконец, Владимир, начальником ремонтных мастерских Фирсовым, подошёл к среднему.

- Твой.

Мельком взглянул на хозяина, поражённого удручающим видом автомобиля, и невнятно добавил, словно оправдываясь:

- Шендерович сам выбрал.

Закончив с порученной неприятной миссией, он продолжил твёрдым голосом говорить о том, что зависело от него.

- Мотор послезавтра поставим, ты его видел, нормальный. Коробка передач есть в сборе. Ходовую переберём, что надо заменим. Людей у меня мало, ты распоряжением главного механика на время ремонта подчинён мне. Задание тебе – собрать колёса. Прикатишь из мастерской, я покажу какие. Некоторые камеры и покрышки придётся латать. Пойди на склад, выпиши, какой есть, инструмент, кое-что дам во временное пользование. Запасайся своим, казённого нет – растащен. Всё. Вопросы есть? Вон твой начальник идёт.

И, не дожидаясь вопросов, деловой начальник ремцеха поспешил восвояси, даже не взглянув на другого, уже четвёртого начальника Владимира.

- Привет. Васильев?

- Да.

- Я – Поперечный Алексей, - он протянул руку.

- Владимир, - угрюмо назвался в ответ владелец основательно обглоданного студебеккера.

- Да… - не выразил энтузиазма и непосредственный начальник, оглядев доставшееся подопечному авто. – Что Авдей-то сказал?

- Кто? – не понял Владимир.

- А… ты не знаешь ещё: Авдеем у нас кличут Фирсова – он Авдей Иванович. Так что он сказал?

- Мотор поставят послезавтра, коробка передач есть, ходовую часть переберут, мне – собирать колёса. Я у него в подчинении по распоряжению Шендеровича, - повторил Владимир слова Фирсова, разглядывая лицо Поперечного и прислушиваясь к внутренним ощущениям от его близкого присутствия. В лице того выделялся слегка выдающийся подбородок с ямочкой, несколько великоватый и вяловатый для волевого характера. Излишне подвижные живые и весёлые тёмно-карие глаза выдавали некоторую неуверенность хозяина. Прямой греческий нос, хорошо очерченные губы и гладко выбритое лицо были приятны, а густые тёмные волосы, зачёсанные назад и наперекор зачёсу падающие завитками на чистый лоб с поперечной морщиной, отражали непокорные, поперечные, согласно с фамилией, черты характера начальника. Тревожного, неприятного и настораживающего ощущения его присутствие не вызывало.

- Ага, как же! – возмутился Поперечный. – Работаешь на него, а числишься у нас. План на тебя дают, бригада отрабатывает, а в заработке – дыра. Справедливо? – он тяжело задышал от возмущения, часто взглядывая на Владимира и тут же отводя глаза, не давая тем самым оценить глубину и искренность возмущения. – И ничего не сделаешь. Подлипала в галстуке! – вытащив из кармана тёмно-синей спецовки в бледных масляных пятнах мятую пачку «Беломора», он резким движением протянул Владимиру.

- Кури.

- Не курю, - отказался тот.

- Будешь единственным таким в бригаде. Давно бросил?

- После госпиталя, - заученно ответил Владимир.

- Ничего, - успокоил начальник, - начнёшь снова. Как же без курева? Ни работа, ни жратва не пойдут. Где воевал?

- На Первом Белорусском, в артразведке батальона.

- Так ты не шофёр? Где ж тогда навострился крутить баранку аж до 1-го класса?

- Там же: у нас были студебеккеры. Экзамены сдавал дважды в полковой школе. Нравится мне это дело.

Поперечный щелчком далеко откинул выкуренную папиросу, не заботясь ни о санитарных, ни о противопожарных правилах, и поделился своим военным опытом.

- А я до 44-го подвозил снаряды на ваши батареи, а потом сидел рядом в шкуре начальника колонны, что намного хуже, пока под Белгородом не накрыли нас немецкие шестиствольные «Ванюши». Да так точно, что от восьми машин в два залпа ничего не осталось, и только мне да ещё одному шоферюге, татарину, посчастливилось выкарабкаться живыми. Сколько ни вспоминал потом, так и не смог вспомнить, как оказался в какой-то рытвине. То ли выкинуло меня удачно, то ли сам сиганул, убей – не помню. Грохот от рвущихся наших снарядов и ихних мин – неимоверный, ад, да и только, преисподняя, чистилище дьявольское. Голову руками прикрыл и считаю осколки, что в меня врезаются. Жалят, что осы. Первый, второй, третий… и перестал считать, отключился. Опамятовался в лазарете на столе. Надо мной два мужика-живодёра в грязных халатах с окровавленными руками что-то делают, боль нарастает во всём теле, чувствую – сейчас заору. Спёкшийся рот раззявил, один из них и говорит: «Ага, понял» и зовёт: «Катя, дай ему стакан спирта». Подходит сестра, вливает в меня как в топливный бак спирт, и дальше я от боли и хмеля совсем отупел. Стонал, скрипел зубами, впадал в забытьё и вновь очухивался, пока они меня не свалили на матрац на полу, рядом с такими же недорезанными. Кто-то меня поил, зачем-то переворачивали, кололи, вязали, по-настоящему очнулся только на следующее утро.

- Подходит сестричка, спрашивает, будто сквозь вату: «Ну, что, оклемался?», улыбается легко, и мне легче. «Меня зовут Катя. Надо что-нибудь?». Вспомнил я вдруг, что она меня спиртом глушила, и прошу в шутку, еле раздёргивая губы: «Солёный огурец». Она засмеялась, поняв, что я и на самом деле оклемался, быстро поднялась, ушла и быстро вернулась с огурцом, большим, жёлтым, мятым и мокрым от рассола. До сих пор помню его солёный вкус. «Тут» - говорит – «к тебе пришли. Говорить можешь?». Киваю, а сам думаю: «Кто ж это из моих в живых остался и меня навестить вздумал? Может, закурить стрельну».

- Ошибся, не их наших. Подходит и садится передо мной на корточки пожилой НКВД-шник в очках и с погонами капитана. Открывает со щелчком клапана планшетку, кладёт на колени, вынимает какие-то бумаги и говорит бесцветным ровным голосом, сверля неподвижным взглядом мои отупелые глаза: «Я следователь СМЕРШа Баранов. За служебную халатность, привёдшую к гибели колонны с боеприпасами, в результате чего была сорвана наступательная операция дивизии, вы заслуживаете сурового наказания». Очумел я от несправедливого обвинения, стрелочником оказался, значит, только и думаю: «Зачем выполз? Немцы не добили, свои укокают». А он, помолчав, добавляет: «С заменой на штрафной батальон». Спасибо и на этом, дожить бы до него, а умирать, ясно, лучше от фашистской пули, чем от своей. Смирился с судьбой, лежу молчком, жду, как он распорядится мной. Защёлкивает планшетку, встаёт в рост и с высоты роняет мне, поверженному, как милость: «Учитывая полученное вами тяжёлое ранение, невозможность дальнейшего прохождения службы в армии и пролитие крови, следствие прекращаю в связи с искуплением вины на «поле боя». После этого даже попробовал улыбнуться: не думай, мол, что все в СМЕРШе – звери, пожелал: «Выздоравливайте» и ушёл, как тяжкий сон, который я ещё долго потом бессонными ночами в холодном поту переваривал. Пришёл бы другой – расстреляли бы за милую душу. У них, сам знаешь, виновные должны быть обязательно найдены и обязательно наказаны. А кто – это уж вопрос второстепенный. «Я всё слышала», - подходит Катя, присаживается тоже на корточки, гладит по голове и утешает: «Считай, что дважды смерть обманул – долго жить будешь. Только бабам не показывайся на свету, испугаешь рубцами, отобьёшь охоту». «Мне б», - говорю, - «сначала подняться, а уж потом об этом думать». «Я тебе помогу», - обещает. И вот уже почти два года вместе, пацан растёт. И всё равно я перед ней на свету не раздеваюсь.

Поперечный снова закурил, с силой затянулся и с силой выдохнул дым сквозь сжатые губы, криво усмехнулся, винясь в душе, наверное, за неожиданную откровенность и одновременно злясь за вызванную, вероятно, жалость к себе, бросил недокуренную папиросу, втоптал в пыль, буркнул, не поднимая глаз:

- Ну, я потопал.

И тут же, оттаивая, дружелюбно хлопнул своего нового водителя по плечу и подбодрил:

- Не дрейфь, солдат. Наша каптёрка в конце мастерских, найдёшь. Утром и вечером там все собираемся, обязательно приходи. Спрашивай, что надо – подскажем, покажем, поможем. Будут ребята свободные – подошлю. Дело у нас общее, в общий котёл. Скорее на колёса встанешь - скорее всем приработок. Но и сам не филонь, проверять буду. Давай, действуй.

- 5 –

И ушёл, оставив подопечного на распутье. Надо было, однако, как здесь говорят, вкалывать, втягиваться, а потом работа сама подскажет, как и в какой последовательности её делать. Но он всё равно с немецкой предусмотрительностью сначала продумал план действий, закрепил в памяти и приступил к осмотру машины, стараясь ничего не упустить и запомнить необходимые ремонты и замены, всё больше и больше отчаиваясь и сомневаясь в благоприятном, а главное, быстром исходе. Не верилось, что эту колымагу можно сделать заново. Ладно, он помыкается с ней несколько дней, а за это время сам или с помощью Марины разведает возможности на других автобазах и, чуть где засветит, сразу же уйдёт от здешнего кошмара и жидовского произвола.

Собравшись с духом, Владимир сходил на склад за инструментом, получил там под ворчанье толстухи в тёплом платке и телогрейке – чтоб берёг, больше не даст – монтировки, гаечные торцовые и накладные ключи разных номеров, насаженные молотки, плоскогубцы, крупные напильники, принёс и сложил в валявшийся рядом погнутый жестяной ящик без крышки, оставил в кабине, а сам двинул за новой добычей в мастерскую. Отобрал там по указке всё такого же чистенького и опрятненького Фирсова более-менее целые диски без вмятин и прострелов, стопорные кольца, и также перенёс их к пожалованному дромадёру вручную, поскольку никаких вспомогательных тележек не было видно, и никто из ремонтников другого способа не предложил. Попытался счистить первую грязь с гимнастёрки и брюк, но тщетно. Потом он чистил ступицы, выбрал в кладовке Фирсова подходящие тормозные колодки и накладки, привёл более-менее в рабочий вид, закрепил, упрямо сжав зубы и забыв о времени. Никто его не торопил, не понукал, не проверял, никому он не был нужен. Правда, один из ремонтных мазуриков с неясной под масляными пятнами внешностью и с очень хитрыми насторожёнными глазами подошёл за куревом, но, узнав, что новичок не курит, подозрительно смерил взглядом и молча ушёл, вероятно, не поверив, и поделился необычной новостью с соседями, поскольку и они посмотрели на Владимира с враждебным любопытством. Мельком усёк, как под звон рельсы все бросили работу и куда-то скрылись, и он понял, что наступил обеденный перерыв. У него еды не было, да и не хотелось, отказался от приглашения Водяного и вышел на улицу в поисках папирос – необходимого атрибута здешних контактов. Купил в ближайшем магазине, отчаянно стесняясь своего замызганного вида, вернулся и обнаружил, что из ящика пропали самые ходовые ключи. Впору было начинать курить. Выругав себя за доверчивость и русских за воровской характер, он пошёл к Поперечному за помощью.

В каморке, отгороженной от ангара мастерских досками, со стенами, густо завешанными плакатами по устройству русских автомобилей и призывами к защите Родины-матери от фашистских извергов и с обязательным портретом главного водителя страны, сидели четверо вместе с Поперечным. На газетном листе были разложены варёная картошка, чищенная и в кожуре, помидоры, огурцы и лук, хлеба не было, парил крутым кипятком котелок. Обернувшись на стук расшатанного дверного щита, Поперечный, не вставая, пригласил:

- Проходи, садись. Владимир Васильев – наш новенький, - представил соседям, но никто из них не сдвинулся с места. – Не стесняйся, все свои.

- Спасибо, я не хочу есть, - отказался Владимир, почувствовав отчуждённость «своих», и смущённо поведал о пропаже, без которой дальнейший ремонт невозможен.

Начальник выругался вслух матерно и попенял и без того обескураженному новичку:

- Не мог спрятать как следует? Таскал бы с собой! – но, сообразив, что парень без жизненного опыта и ещё не знаком с местными обычаями, остыл и спросил по-деловому, сухо: - Что надо на сегодня?

- Дай ему ломик и кувалду, - посоветовал один из сидящих, похожий отсутствием возраста, заскорузлостью и угрюмостью на других, - не потеряет. – И все пренебрежительно рассмеялись, разглядывая растяпу.

- Ладно вам, - усовестил Алексей, - сами по молодости не лучше были.

- Были-то были, - согласился тот же, всё так же не глядя на предмет разговора. – Да у него, однако, ты говорил – первый. Добавок будет приличный, пущай из него и покупает, тогда беречь будет.

Владимир краснел, молчал и тоже не глядел на товарищей по колонне, никак не ожидав такой неприкрытой неприязни.

- Учитесь, братцы, учитесь, и вы будете иметь, - то ли обнадёжил, то ли подначил недовольных шоферов начальник.

- Где уж нам, - буркнул всё тот же, видно, крепко задавленный жизнью, и все принялись за еду, не приглашая новенького и не обращая на него внимания.

Получив от Поперечного нужные ключи с обязательным условием вернуть после работы, Владимир, спиной ощущая осуждающие взгляды старожилов, пошёл на свою авто-Голгофу. Привычный к одиночеству, вынужденной замкнутости и отстранённости по роду работы от людей, он не особенно переживал скотскую встречу в каптёрке. Пусть будет так: легче и удобнее держать дистанцию с чужаками. Навязываться он никому не намерен. У него дело, которое надо делать в одиночку.

До конца обеда он занимался повторной ревизией доставшегося авто-хлама, составляя более ясное представление о размерах бедствия и ещё больше укрепляясь в мысли, что эта колымага вряд ли может быть восстановлена без внушительного капитального ремонта. Разве только в длительный срок, чего, по всей вероятности, и хочет Шендерович по каким-то, пока не ясным, причинам. С призывным боем рельса Владимир пошёл в мастерские, намереваясь заняться резиной. Туда же отовсюду, просачиваясь сквозь многочисленные дыры в заборе, шли ремонтники. Фирсов был уже там.

- Возьмёшь четыре новых комплекта на складе и поставишь на барабанах задних мостов внутрь. – Похоже, он совсем не разделял пессимизма временного ремонтника, иначе бы не разбрасывался дефицитной резиной. – Шесть старых выберешь здесь, сам, я разрешаю. Повезёт – найдёшь целые.

- Восемь, - поправил Владимир, учитывая необходимый запас.

- Ладно, восемь, тебе больше делать, - согласился начальник. – Накладную на новые дам, когда сделаешь старые. Насос взял на складе?

- Нет.

- Ртом качать будешь?

- Думал, компрессор есть.

- Придётся пердячим паром, - порадовал потускневший лицом главный ремонтник, оскорблённый в профессиональном упущении. Он открыл кладовку, почти сплошь заполненную старыми шинами и камерами, и коротко бросил: - Выбирай камеры. Кончишь – позовёшь, я рядом, - и ушёл в свою загородку за стенкой кладовки, оставив Владимира наедине с ущербным резиновым богатством, удушающим едким запахом.

После почти получасового перекладывания и тщательного осмотра камер он выбрал пять целых на вид и три с едва видимыми порезами. Не удовлетворившись, покопался ещё, собирая пыль на уже и без того не чистые одежду и сапоги, ничего лучшего не нашёл и постучал в стену хозяину.

- Забирай и пойдём, - распорядился тот, запирая кладовку на амбарный замок, подождал, пока Владимир повздевает на себя доставшийся резиновый хлам, и пошёл к противоположной стене мастерских, включив окриком в процессию того самого ремонтника с хитрыми глазами, что пытался стрельнуть папиросу. У широкого и длинного стола, обитого железом, Фирсов остановился, приказал ремонтнику:

- Покажешь, где что для ремонта шин и как делать. Насос дашь, - и удалился восвояси. Похоже, он не желал обременять себя лишними словами и общением с подчинёнными, тщательно оберегая служебную дистанцию.

- Все, что ли, будешь? – недоверчиво спросил хитрый, у которого вблизи под масляной грязью оказалось остроскулое с длинным подбородком и мелкими морщинами лицо, то и дело перекашиваемое неприятной недоброй улыбкой. – Посинеешь!

- Пока только три, - ответил Владимир, - остальные проверять надо.

- По бутыльку за каждую, всего три, и гуляй. По лапам?

Владимир не сразу и сообразил, что за сделку предлагает остроскулый хитрец, а когда до него дошло, то сразу же, правда, не очень надеясь на успех, выдвинул встречное предложение.

- Две за каждую новую в обмен на эти.

Ремонтник на мгновение остановил на лице неожиданного искусителя бегающие глаза, они даже заслезились от предвкушения обильной выпивки, и пошёл ва-банк:

- Три!

- Идёт! – припечатал Владимир, не раздумывая и не торгуясь. – Только у меня нет с собой.

- Это ништяк! – успокоил партнёр по взаимовыгодной сделке. – Гони гроши, сами смотаем. Алёха! – окликнул он товарища, такого же неказистого, только, наоборот, с неподвижными маленькими и злыми глазами. – Слиняешь?

- Давай.

Хитрый требовательно уставился на Владимира. Тот вытащил из нагрудного кармана пачку дармовых сотенных и под загоревшимися взглядами приятелей отделил и отдал им три штуки, а остальные, намеренно не торопясь, спрятал: пусть знают, что есть ещё. Злой, прихватив деньги, как испарился, а хитрый ушёл вглубь мастерских и скоро появился с грязным старым насосом.

- Проверяй остатние, может, ещё стакнемся, - и быстро отошёл, увидев выходящего из дощатого кабинета шефа.

К счастью, все шесть, целых на вид, камер оказались действительно целыми. Пока он их проверял, Фирсов вообще ушёл из мастерских, и тут же нарисовался подпольный делец с товаром в грязном мешке. Он вытряхнул содержимое у ног Владимира, заменил компенсированным и снова исчез, попросив-потребовав напоследок:

- Возись здесь до конца дня, а то, не дай бог, Авдей унюхает.

И снова возник через десяток минут, но теперь сильно вихляясь и с покрасневшими глазами, совсем не способными остановиться на каком-нибудь предмете.

- Проверил? Есть ещё?

- Нет, - остудил подогретый деловой запал чёрного купца Владимир.

Тот помялся на хилых неустойчивых ножках, не решаясь уйти от увиденных больших денег.

- Может, ещё что надо?

Владимир понимал, что осознанно приобретает краденое, но стыда не было: не ему лечить нравственные язвы чуждого народа, его не касается свихнутая психология аборигенов. Мельком, ассоциативно, подумалось: неужели так же и на родине? Вспомнил чёрный рынок в Берлине, торговца «паркерами», предлагавшего любой товар. Но, то не был товар с немецких заводов и фабрик, они стояли, пылились в разрухе. Однако кто может поручиться за человека, кроме Бога? Нужда заставит – забудешь и Христовы заповеди, обесцененные, к тому же, войной, голодом и страхом, почему же не быть деформированной и этой: «Не кради!». Наверное, и немцы крадут, но не так грязно, не у своих товарищей. Ради детей, семьи, родителей, но не ради шнапса, как здесь. И потому здешние воры гаже, противнее, бессовестнее, хотя вор – он и есть вор, как его ни оправдывай.

- Хороший инструмент нужен, в комплекте, - ответил он на настойчивое предложение плюгавого дельца.

- Сработаем. Будь спок! – обрадовался тот, очевидно, имея то, что требуется. – Жди.

Минут через двадцать он пришёл вместе с Алёхой, держащим под мышкой свёрнутый короткий рулон брезента.

- Вот, - произнёс немногословный партнёр юркого торговца ворованным и, бросив рулон на рабочий стол, тычком ладони раскатал его. Внутри брезента были нашиты карманы, в каждом из которых лежал какой-либо шофёрский инструмент, включая два грубо сделанных ножа из ножовочной стали. Было всё нужное, аккуратно смазанное и даже завёрнутое в промасленную бумагу. Сервис! У Владимира глаза разгорелись: такого богатого комплекта он не ожидал, думал, в лучшем случае предложат несколько изношенных ключей.

- Сколько? – спросил подсевшим от волнения голосом.

Лидер предприимчивой пары отделил на правой руке три грязных растопыренных пальца и поднял вверх. «Совсем дёшево» - показалось Владимиру. Правда, он уже знал, что три сотни – это ползарплаты здешнего работяги и зарплата Водяного. Но, имея в заначке не одну тысячу, да ещё свалившиеся с неба, что значат какие-то сотни? Он снова расстегнул неистощимый карман гимнастёрки, достал оставшиеся купюры – было шесть штук – и, не жалея, надеясь сохранить канал поступления нужных материалов на будущее, протянул все Алёхе. Тот, медлительный, не успел принять, деньги перехватил хитрый, аккуратно пересчитал, свернул вдвое и запрятал куда-то подмышку грязной спецовки. Затем, довольный, широко осклабился, зыркнул влево и вправо от Владимира и, подняв руку со сжатым кулачком, бросил залпом с хорошим произношением:

- Ауф видерзеен. Данке зер! Херцлих глюквюнш!

И оба испарились, растаяв внутри ангара за громоздящимися станками и крупными авто-деталями.

- 6 –

Неожиданно услышав правильно произнесённую немецкую фразу, Владимир похолодел, ошарашенный тем, что плюгавые молодчики откуда-то знают, что он немец. С трудом вернул спокойствие, сообразил, что этого не может быть, а «знаток дойч» навострился, вероятно, ходовому выражению в общении с немцами. По тщедушному болезненному виду было похоже, что оба безнадёжно больны и избежали окопов, сражаясь в партизанах чёрного рынка оккупированного города. Нервы, нервы! Они уже сдают, ещё до непосредственного соприкосновения с делом, от одной только русской неустроенности. Как же сами-то они умудряются жить в таких условиях? Любить, заводить семью, растить детей, радоваться? Немыслимо! Вероятно, большая часть их нервных окончаний атрофировалась, зарубцевалась, защищая психику от постоянных потрясений. И водка в таких больших количествах необходима для долгого и трудного возбуждения сжавшихся в самозащите плохо развитых нервных клеток. Как он уже успел заметить, чувства русских – грубее и проще, отношения между собой – грубее и прямолинейнее, а отношение к жизни в целом – более равнодушное, отсюда и лень, и ясно видимая апатия к перспективе: живи сейчас, потом – хоть потоп. Но есть и то, что понравилось, чего недостаёт немцу: доброта, детская наивность, широта натуры, щедрость и отсутствие жадности, самоирония как отдушина от тяжёлой жизни, разговорчивость, правда, иногда смахивающая на болтливость, и общительность, отличающая даже в пьянстве: немец и в одиночку тянет свой шнапс с комфортом, русский – только в компании. А ещё, и главное – участие, неподдельное и самоотверженное, в чужих судьбах, даже в ущерб собственной судьбе. Этого нет у немца, и даже понять этого немец не сможет никогда.

Убивая потаённое время, Владимир освоил русское чудо под названием вулканизатор и пометил, в качестве тренировки, правильными треугольниками все три шины, добытые неправедным путём: пусть будут на контроле на случай новой сделки с хлюпиками. К тому времени вернулся Фирсов, и вообще рабочая смена подходила к концу. Владимир аккуратно сложил своё резиновое имущество, перевязал найденными обрывками верёвки, привычно взвалил на плечо и понёс на сохранение к начальнику. Тот ничем не поинтересовался, ничего не спросил, только молча открыл дверку другой кладовки, где на стеллажах хранились всевозможные автодетали, рукой, по своему обыкновению, указал под один из стеллажей, где нужно сложить шины, подождал, пока Владимир это сделает и выйдет, запер дверь на такой же амбарный замок и, не оборачиваясь на временного подчинённого, ушёл в свой кабинет. Не удостоенный внимания подопечный переминался с ноги на ногу, посматривая на заранее заканчивающих работу ремонтников, кучкующихся на последнем перекуре на приспособленных для этого ящиках, и, не востребованный никем, никому не нужный и не интересный, пошёл к единственному более-менее близкому существу – к своему ещё мёртвому «студику». После постановки на ноги и установки «сердца», что вполне возможно на третий день, самое время будет браться за хребёт. Рама у мертвеца в порядке, мосты – тоже, надо только перебрать, вычистить и заново смазать полуоси, дифференциалы, карданы, лучше бы заменить раздатки. И всё это с помощью одного-двух ремонтников можно сделать за два дня, итого – пять дней. Долго! А впереди-то ещё больше работы. Не на стажировку же он сюда приехал! Надо что-то делать.

Брякнул рельс, временно освобождая рабов, и они незамедлительно повалили на волю. Подошёл Фирсов и саморучно принёс кучу тряпья и ветоши, бросил около Владимира, постоял рядом, собираясь что-то сказать, так и не найдя нужных слов, ушёл. Спустя несколько минут его сменил Поперечный, деловито поинтересовался как дела, выслушал в пол-уха, не менее деловито снова обещал помочь, как позволят обстоятельства, и тоже исчез, торопясь оставить неудачливого и ненужного новичка. Потом приходил Водяной, звал, по обычаю, на чай, попенял, что Володька забыл старика, и поспешил вернуться на пост, через который редко кто приходил и уходил, предпочитая пользоваться дырами в заборе.

Всё опустело и замерло. По низкому сизо-серому небу несло такие же с сединой плотные тучи, готовые вот-вот разрядиться холодным предосенним дождём. Вся земля была как одно бесконечное серое кладбище не захороненных авто-скелетов, а он, оставшийся один, должен был вдохнуть жизнь в один из них, чтобы снова началась Жизнь. И он старался, гоня горькие мысли о тщетности своих одиноких усилий, пока к семи часам окончательно не выдохся и физически, и морально.

- 7 –

Кое-как приведя в порядок окончательно испорченную единственную свою одежду, Владимир, чтобы не встречаться с Водяным, ушёл, как и большинство, через дыру в заборе. Плетущимся шагом, старательно сторонясь чисто одетых встречных, не поднимая глаз, не помня дороги от безмерного утомления, он добрался до дома и, не заходя вовнутрь, тяжело плюхнулся на скамью у колодца, безвольно опустил натруженные руки на колени, съёжился и затих, закрыв глаза и мечтая просидеть так до утра, до второй своей постылой рабочей смены.

- Здра-а-а-сьте! – вывел его из утомительной нирваны бодрый и укоряющий голос Марины. – Мы его ждём-пождём, уже всё перестыло, а он здесь прохлаждается. Вставай, пролетарий, надо же отметить по-людски твой первый рабочий день.

Она подошла ближе, увидела его посеревшее безжизненное лицо, пустые глаза, неподвижные грязные руки, грязную одежду, спросила озабоченно:

- Устал?

- Безмерно! – тихо ответил новоиспечённый пролетарий. – Смертельно! – улыбнулся виновато и попросил: - Не найдётся ли немного горячей воды, чтобы обмыться?

- Сиди здесь, - сердито произнесла подруга, не ожидавшая, что праздник обернётся чуть ли не похоронами. – Я принесу.

Переодевшись в старенький халатик, она принесла ведро горячей воды и широкий оцинкованный таз.

- Вставай, - подняла несостоявшегося героя разладившейся вечеринки, - снимай всё до трусов. – Отнесла лавку от колодца, поставила на неё корыто, влила кипяток, разбавила холодной водой из колодца. – Стань рядом и наклонись: я сама тебе голову и спину отдраю.

Владимир повиновался: сил на инициативу не было.

Под умелыми материнскими руками большой ребёнок, очищаясь от жирной грязи, отфыркиваясь и поёживаясь от прикосновения крепких уверенных ладошек, ожил, отмыл грудь, живот и руки сам и, расслабленно улыбаясь, ждал, что дальше.

- Помоги, - попросила банщица. Вдвоём они поставили таз у лавки. – Садись и суй ноги.

Блаженство и нега охватили замлевшие за день в сапогах, уставшие от напряжения ноги, передаваясь всему телу. Чувствовалось, как расширялись отмокавшие поры, ноги разбухали, впитывая тепло, влагу и воздух, приятно пощипывало расслабляющиеся мышцы.

- Дай я, - встала перед ним на колени Марина и, тщательно намылив сердитую пеньковую русскую мочалку, принялась энергично растирать грязные икры и ступни, часто смачивая ноги уже не чистой, но ещё тёплой водой из таза.

Представив на её месте Эмму, Владимир неожиданно для себя и добровольной прислуги фыркнул.

- Ты что? – спросила она подозрительно и недовольно, бросив мочалку в таз.

- Ничего, ничего, - продолжая улыбаться, ответил он. – Ты здесь ни при чём, просто мне вспомнился вдруг наш сторож со смешным прозвищем Водяной – большой любитель чая и женщин.

Исправляя оплошность, Владимир мягко обхватил чистыми руками голову самоотверженной не брезгливой русской подруги, повернул лицом вверх, к себе, наклонился и, чуть касаясь губами, поцеловал в лоб, щёки, глаза, нос и, наконец, в губы, потом ещё и ещё в той же последовательности, присоединив мокрые ладони, наблюдая, как щёки зарделись, глаза повлажнели, губы набухли и дыхание участилось. Ослабев от его неожиданной нежности и благодарной ласки, Марина прошептала, не сводя с него преданных любящих глаз, молящих: ещё, ещё…

- Кончай, подлиза, а то дождёшься – расплачусь.

- Я не дам твоим прекрасным глазам подурнеть от слёз и высушу их поцелуями, - пообещал рыцарь с ногами в тазу.

Этого она уж не выдержала и, силой высвободив голову, опустилась горячей щекой на его прохладные колени и действительно тихо заплакала. Ему оставалось только перебирать красивые спутавшиеся и слегка повлажневшие волосы и гладить матовые плечи и спину, успокаивая её и себя в их общей неустроенной и беспросветной жизни, когда каждое участие – как яркая звёздочка на тёмном мрачном небосклоне неведомой судьбы.

- Ну, что, пойдём? – глухо спросила, прерывисто вздохнув, Марина, первой вернувшаяся из сказки в скучную явь. – Поди уж совсем заждались старики.

- Я могу только спать и спать, - повинился Владимир в слабости, с отвращением представив вкус водки и нечистое безалаберное русское застолье. – Извини, празднуйте без меня. А то засну прямо за столом.

- Ну, суки! Ухайдакали парня! – с силой обругала начальников Владимира преданная спутница и согласилась:

- Ладно. Вытирайся, обувайся, - она подбросила ему старые галоши, - и шлёпай домой, я постелю. Одежду оставь, выстираю, к утру у печки высохнет. А мы всё же дербалызнем за твой первый день – не пропадать же добру.

Добравшись до постели, Владимир уже почти спал на ходу и окончательно заснул, ещё не коснувшись подушки.

Глава 4

- 1 –

Ему показалось, что он и не спал совсем, когда ранним утром следующего дня Марина, сбросив одеяло, навалилась на него и стала целовать в губы и глаза, трепать за уши, за нос и волосы, пока он с трудом не открыл глаза, в которых продолжал жить сон.

- Вставай, работяга, осталось на всё про всё 45 минут. Ведро с водой у колодца, завтрак на столе, форма выстирана и высушена, сапоги начищены. Похвали денщика, господин офицер.

Владимир, ещё толком не проснувшись, обнял прилежного слугу за плечи, с силой притянул к себе так, что хрустнули нежные косточки, и впился губами в её размягчённые губы, не ожидавшие такого быстрого пробуждения и не успевшие запасти воздухом мягкую грудь, и долго сжимал в крепких тисках тело, старавшееся освободиться, чтобы вздохнуть хоть разок. Когда же это, наконец, удалось, Марина, тяжело дыша, не спешила подняться с насильника и, положив голову щекой ему на голую грудь и восстанавливая дыхание с закрытыми глазами, определила прерывистым счастливым голосом:

- Не укатали, значит, Володьку крутые горки.

И тут же резко подняла голову, ещё быстрее чмокнула в жёсткие заветренные губы, оставляя за собой даже последний поцелуй, и заторопила:

- Давай, давай шевелись, соня. Опоздаешь – посадят ещё, пропадёшь ни за понюх. Потеряешь и любимую работу, и любимую женщину. Винить-то меня будешь. Подъём! – и ушла, чуть споткнувшись и чуть качнувшись в дверях непослушным телом.

Оставшись один, Владимир со смаком потянулся, вытянув ноги и руки, сначала одним боком, потом другим, с минуту разглядывал весёлый переливчатый калейдоскоп света на стене, устроенный лучами низкого солнца, пробивающимися сквозь трепещущие от лёгкого ветра листья и ветви деревьев, и, резко поднявшись, потопал прямо в одних трусах к колодцу.

Как хорошо всё же, что у него есть здесь такая женщина как Марина. Не чета Эмме и, тем более, Эльзе, не приспособленным даже к мимолётному раю в шалаше и, уж тем более, к самопожертвованию. Правда, Марина тоже не любительница шалашного рая, но, если придётся, выживет и любимого выходит. Без неё бы он после вчерашнего дня пал духом и больше не пошёл на автобазу. Марина – по-своему сильная натура, преданная и заботливая до самоотвержения, страстная и земная, настоящая опора для рабочего мужика. Жаль, что своё счастье она оценивает только вещественными критериями – бытом, деньгами, тряпками, драгоценными побрякушками, и преданность её, хотя и истовая, но – временная, до той поры, пока не встретится кто-либо новый, кто устроит ей и дочери более обеспеченную и лёгкую жизнь. Владимир знал о потенциальном вероломстве подруги, знал и, сознательно обманывая себя, оправдывал нелёгкой судьбой в эвакуации, отвергая природные особенности характера, присущие хищной и не особенно пекущейся о честности натуре, выросшей на закваске еврейских генов. Он оправдывал и её отвращение к любой физической работе где-нибудь на стройке, фабрике или заводе и безудержное, настойчивое стремление занять всеми правдами и неправдами непыльное местечко буфетчицы или, на худой конец, временно, официантки в хорошем ресторане. Разве это не естественное желание работать в лучших условиях, поменьше и с большей оплатой, хотя бы и за счёт чаевых? Она этого не скрывает. У каждого своё понятие счастья, и нет единого, и чем ниже потолок желаний и требований, тем счастливей человек, тем приятнее и спокойнее с ним быть, подпитываясь лёгким оптимизмом. Он всё оправдывал в ней, потому что с ней было хорошо и удобно сейчас, хорошо, что она не насовсем, что у них нет и не может быть будущего, и оба об этом знают. Так стоит ли будоражить его в ущерб дню сегодняшнему? И новый день кажется не таким уж безнадёжным, и почему-то верится – может, потому что обласкан, обихожен и успокоен приятной женщиной – что он будет лучше вчерашнего. Владимир ещё больше уверовал в это, когда вылил на себя ведро холодной колодезной воды и дал слегка обсохнуть пупырчатой коже под тёплым ветром и солнцем.

На кухне в миске его ждала обязательная для здешнего народа варёная картошка, красные помидоры, два яйца, небольшой кусочек сала с коричневыми прожилками, полкружки молока и ломтик чёрного хлеба – царский завтрак по тем временам, приготовленный заботливой подругой, светящейся навстречу всем лицом в ожидании заслуженной благодарности.

- Вот тебе обед, - она присела рядом и указала на почерневший солдатский дюралевый котелок с крышкой, стоящий на столе, - хлеба только маловато.

- Балда! – обозвал себя в сердцах Владимир, стукнув ладонью по лбу и вспомнив кстати трудное нарицательное русское название глупцов и разгильдяев. – Я ж забыл взять карточки в бухгалтерии.

- Карточки – это хорошо, - без энтузиазма согласилась Марина. – Только и с ними, чтобы взять пайку, надо отстоять в очереди полдня. Чего ни наслушаешься, ни навидишься, все бока обомнут, хуже, чем на работе. И отстояв, нет уверенности, что хлеб достанется – в магазинах его не хватает, а назавтра сегодняшние талоны не берут, они пропали. Дают строго по головам: сколько голов с тобой, столько и карточек отоваривают. Приходится за работающих выстаивать две очереди или набирать чужих детей и стариков, а они требуют платы только хлебом. Тоска, а не жизнь! Хорошо, что тётя Маша не унывает, вместе и стоим, втроём с Жанной. На твою карточку придётся какого-нибудь сорванца захомутать. Весь день как в прорву. А ты говоришь, чего лезу в ресторан! Да там я всё возьму и без всякой очереди, и твою карточку отоварю без проблем. Усёк, работничек?

- Усёк, - легко согласился, приканчивая картошку с салом и молоком, Владимир, для которого хлеб, очередь, карточки были пока всего лишь местной экзотикой. – Знаешь, у меня есть для тебя два поручения. Выполнишь?

- Попробую, - неуверенно согласилась Марина. – А что за поручения?

- Самое главное: походи, сколько сможешь, по большим заводам, стройкам и торговым базам и узнай, нет ли у них вакансий шофёра на дальние грузовые рейсы.

- Хочешь мотануть с автобазы?

- Да. Главмех, еврей, обманул, машины не дал и поставил на долгий ремонт развалюхи. Поищешь?

- Попробую, - снова неуверенно согласилась Марина. – Тебе хочется сразу же за руль и пылить далеко за городом, так?

- Так. Чем дальше, тем лучше. Выгоднее, - на всякий случай добавил Владимир понятную Марине причину.

- Ладно, поищу. А ещё что?

- А ещё… - замялся Владимир. – Даже неудобно как-то просить.

- Кончай, - успокоила Марина, - какие могут быть неудобства между своими. Смогу – сделаю, нет – и суда нет.

Чуть замешкавшись, Владимир изложил и второе поручение.

- Купи мне штатскую одежду, а то форма моя до воскресенья не выдержит, да и не пойдёшь же в грязной и драной по магазинам. Спецодежды на автобазе, оказывается, не выдают.

Марина фыркнула, а потом и рассмеялась от его наивности и оттого, что второе поручение, не в пример первому, оказалось приятнее.

- Лучшего поручения для меня и не придумаешь. Прикинем, что тебе надо. Костюм из хорошего материала, тёмный, 50-й размер, рост 4, так? Так. Пару рубашек однотонных. Тебе какие больше нравятся?

- Белые.

- Замётано. Полуботинки бы неплохо из настоящей кожи, коричневые, 43-го размера, да? Да. На голову что хочешь надеть? Шляпу, фуражку?

- Пока ничего. Нет, пожалуй, фуражку, как у всех.

- И то. Трусы, майки надо? Не стесняйся.

- По паре надо бы.

- Да, совсем забыла – носки. Тёмные? Конечно, тёмные. Двое-трое? Ладно, там посмотрим, что попадётся. Ого-го! Враз и не донести.

Она любовно потрепала его по волосам.

- Не журись, всё допру. Лишь бы добыть. Надёжнее всего на барахолке, в коммерческом разве только рубашки, я уже смотрела, знала, что скоро придётся тебя одевать.

Она даже разволновалась, попав в любимую стихию, загорелась, на щеках появился румянец возбуждения, в глазах – огонь добытчика, и Владимиру пришлось напомнить о главном поручении, о котором она уже напрочь забыла.

- Марина!

- О!

- Но главное – работа мне, одежда – потом.

Она сморщилась от его напоминания, как от горькой пилюли, и, нисколько не сомневаясь, что главное – второе поручение, недовольно соврала:

- Да помню я.

Владимиру ничего не оставалось, как только поверить и положиться на свою предприимчивую, пожалуй, не в меру, подругу. Привычным, уже выработанным движением рук он расстегнул левый карман гимнастёрки и вытащил деньги, которые успел переложить из тайника до завтрака, пока вытирался и одевался.

- Вот, возьми 10 тысяч.

Она приняла деньги и рассмеялась.

- Ты чего?

- Да мне смешно глядеть, как ты всё вытаскиваешь и вытаскиваешь деньги из одного и того же кармана, будто из прорвы, словно у тебя он волшебный, неиссякаемый. Я даже, когда стирала, рассматривала, дурёха, внимательно, но ничего секретного не обнаружила. Как это тебе удаётся? Может, и работать с таким кармашком не надо?

- Надо, - огорчил её фокусник. – Кончаются мои фронтовые сбережения, - соврал, чтобы умерить аппетит барахольщицы. – Придётся жить на зарплату. Выживем?

- Нет, - честно призналась разочарованная спутница. – Может, мне повезёт всё же, устроюсь на работу. Директор ресторана, тоже еврей, тянет, ни бе, ни ме, а сам щупает масляными глазками с ног до головы, мурыжит, паскуда, что-то задумал.

- Смотри, - предупредил Владимир, - вызову на дуэль. Я его убью – места не получишь, он меня – совесть тебя замучает.

- Ничего, - слегка улыбаясь и заранее смирившись с потерей, ответила дама раздора, - совесть пусть тешат интеллигенты, а нам бы тёплое хлебное с маслицем местечко, хватит – натерпелась.

И Владимир понял, что заботливая, ласковая и преданная подруга хладнокровно готовит скорую измену ради вожделенных белых фартучка и наколки, дающих возможность тёмного присвоения незаработанных денег и дефицитных продуктов. Он не был уверен, что ради этого стоило забыть о совести. Похоже, союз их будет кратким, а расторжение его – безболезненным. Лишь бы она, не охладев окончательно к бесперспективному шофёру, у которого, к тому же, перестал действовать волшебный карман, успела помочь подыскать ему работу.

- Всё! Опоздал! – оборвала Марина мысли о неизбежном и скором расставании, взглянув на ходики на стене. – Жми во все лопатки, может, ещё успеешь! – и посоветовала вслед торопливо уходящему потенциальному нарушителю дисциплины: - Через проходную не ходи – заметут! Лезь через забор – тишком.

- 2 –

Он так и сделал, тем более что обходной путь был протоптан со вчерашнего вечера, и даже успел к последнему удару по рельсу, но, похоже, спешил зря и новому дню радовался тоже зря.

На каптёрке Фирсова висел замок, в ремонтном ангаре было тихо, не работал ни один станок, не звякала ни одна железка, не видно было ни одного ремонтника. Или они ещё не раскачались, хотя прошло уже целых 15 минут рабочей смены, пока Владимир сходил посмотреть свежим взглядом на своего железного одра и кое-что там сделал, а Фирсов, возможно, застрял где-нибудь в конторе. Или у русских какой-нибудь праздник, или митинг-забастовка, или…

Он пошёл к слегка раскачивающемуся на талях мёртвому сердцу своей мёртвой машины, и его одинокие шаги гулко отдавались в звонком пространстве затихших мастерских. Там, сидя на двух решётчатых деревянных ящиках, поставив между собой такой же третий, самозабвенно играли в карты под укрытием высокой станины вчерашние моторные эскулапы.

- Здравствуйте, - поздоровался Владимир. – Почему не работаем?

Те, не отвечая, закончили перекидку – похоже, играли в русского дурака – и плотный щекастый парень с узким выпуклым лбом, нависшим безброво над глубоко упрятанными маленькими злыми водянисто-голубыми глазками, сообщил партнёру:

- Во! Хозяин нарисовался.

Сутулый чернявый худощаво-жилистый визави неопределённо хмыкнул, принимая к сведению совсем не заинтересовавшее событие, и они, не уделив больше внимания пришельцу, продолжили выяснять, кто же из них больший дурак.

- Завтра кончите? – ещё раз попытался Владимир оторвать их от выяснения отношений и как-то пробить стену отчуждения.

Он не понимал, что это не удастся, поскольку те отгородились наглухо, крепко храня представившуюся вдруг возможность бездельничать.

- Может, и кончим, может, и нет, - равнодушно ответил, не отрывая глаз от карт, щекастый.

- Фирсов сказал, что завтра должны ставить, - сделал ещё одну попытку к взаимопониманию Владимир.

- Так ты и иди к Фирсову, чё к нам прилип? – отшил его, начавший злиться при упоминании погонялы, ремонтник.

Поняв, что от них ничего не добиться и удивляясь русскому разгильдяйству и апатии к своему делу, Владимир, скрипнув от бессильной злости зубами, пошёл на выход, тоже вынужденный бездельничать в ожидании начальника мастерских с кнутом. Он только успел переступить порог всегда настежь открытых покосившихся ворот мастерских, как чуть не столкнулся с тем, кого не раз вспоминал вчера и сегодня и по матушке, и по батюшке, всеми грязными словами, позаимствованными из богатого запаса русской словесной культуры.

- Почему не работаешь? – даже не соизволив поздороваться, напал на него Шендерович.

- Жду Фирсова, чтобы получить задание и запчасти, - кратко ответил Владимир.

- А без него нечего делать, что ли?

- Без запчастей – нечего.

Сразу же, будто сработала какая-то автоматика, один за другим заработали станки, задвигались невесть откуда появившиеся люди, загремело железо о железо, застучали молотки, завизжали свёрла, - мастерские ожили, а около повисшего мотора старательно, так же, как и вчера, трудилась чёрная пара, звеня ключами. Они были ближе всех, и Шендерович пошёл к ним, а Владимир, как заинтересованное лицо, следом.

- Заканчиваете? – отрывисто, как обругал, спросил главмех.

- Работы много, - неопределённо ответил щекастый, не отрываясь от мотора и не глядя на высокое начальство.

- Фирсов сказал, сто завтра должны ставить, - намеренно продал пару картёжников Владимир, которому было наплевать на злобу, тотчас исказившую лица ремонтников, вообще на отношение их к нему, главное – чтобы мотор был готов вовремя, без затяжек, на которые русские мастера.

- Да хоть сегодня, - пробормотал глухо с досадой, так и не отрываясь от работы и не удосуживаясь взглянуть на главмеха, щекастый.

- Вот и отлично, - отрезал Шендерович. – Сегодня и заканчивайте, завтра с утра – ставить, приду – проверю, за невыполнение – под суд.

У него опять не было настроения. Пришлось всё же отдать карточный долг интенданту-адъютанту – пристал вчера со смешками и жёсткими требованиями как с ножом к горлу. Альберт Иосифович позвонил Рабиновичу-Сосновскому, попросил взаймы, тот отказал, сославшись на то, что только что всё, что было на руках, вложил в сделку, позвонил Лёве, но и тот не дал, закудахтал, что никогда и не имел такой большой суммы. Врёт, конечно. Не зря в Библии словами царя Давида говорится: «Всяк человек есть ложь!». Пришлось отдавать свои кровные, и от этого было вдвойне, втройне горше и обиднее. А вымогатель, наглец, посмеиваясь, предложил снова как-нибудь расписать пульку. Держи карман шире!

Тут ещё с утра директор впервые за всё время и неизвестно с чьей подачи поинтересовался, где Фирсов, почему нет на работе – Шендерович даже и не знал, что тот не вышел – и как намерен поступить Альберт Иосифович с прогульщиком, дабы не подавал дурного примера рабочим. Пришлось отговариваться вероятной болезнью помощника и теперь думать, кто подсиживает, разрушает с таким трудом завоёванную негласную диктатуру, нагло угрожая всему существованию всемогущего главмеха. Первый звоночек – зашевелились соратнички, даёт трещину руководящая пирамида. Не понимают, что без профессионала Шендеровича в основании она рухнет и погребёт всех, бездельников и интриганов. Фирсову он достанет бюллетень с какой-нибудь хитрой болезнью, как было уже не раз и как устраивало всех, потому что о специфической болезни начальника реммастерских руководители знали, знали и помалкивали, поскольку она их не касалась. Не страшно, но неприятно. За Фирсова он будет драться, Фирсов нужен всем, он делает 80% дела на базе, где пока главным является ремонт и восстановление хлама, списанного из армии. Лишь бы не вылезла правда о его болезни, за которую дают не бюллетень, а срок. Без Фирсова воз встанет, не на чем будет выполнять план грузоперевозок, и полетят все вместе с директором. Надо убеждать последнего, а заодно выяснить, кто посмел мутить воду.

Владимир тоже повернул за уходящим в ворота Шендеровичем, благоразумно полагая, что сделав чёрное дело для пары, а для себя – белое, он окончательно лишился возможности найти с ними общий язык. Но не успел сделать и трёх шагов, как в спину чуть ниже правой лопатки с мгновенной острой болью впился какой-то небольшой тяжёлый предмет. Изогнувшись от боли, он обернулся и увидел, как к ногам упала крепёжная гайка барабана и откатилась на пару шагов. Подняв глаза выше, разглядел лица моторщиков, застывшие в мстительной напряжённой гримасе и безразлично глядящие в сторону.

- Вы!!! – вскричал Владимир зажатым голосом, всё ещё ощущая боль от точечного тяжёлого удара. – Трусы!!! В спину!!! – От обиды, боли и яростной злости он не мог говорить связно. – Кто?

Откуда-то из темноты мастерских вывернулся неясной тенью остроскулый хитрец, вчерашний подельник по чёрному бизнесу, и негромким голосом Иуды указал:

- Толстый, Серёга, он кинул, - и исчез, как и не был.

- Ты?! – пошёл к щекастому Владимир, огибая станину.

Тот перестал гримасничать и повернулся к приближающемуся ненавистному шофёру, нисколько не опасаясь, потому что, во-первых, их было двое против одного, а во-вторых, тот более жидок в теле, но на всякий случай на ощупь подобрал правой рукой подходящий ключ. Когда Владимир подошёл совсем близко, он угрожающе поднял его, всё ещё не сомневаясь в исходе стычки, и был несказанно удручён недооценкой опасности, так свойственной русским, гораздым махать руками после драки, когда после короткого сильного нацеленного удара в печень выронил ключ, скрючился от нестерпимой боли и сел, ловя воздух широко раскрытым ртом и опрокидывая ящики, на которых они с напарником недавно безмятежно играли в дурачка.

- Ты! – всё так же не находя слов, повернулся Владимир к худому.

Тот отступил, пробормотав:

- Я не бросал, - предав беспомощного напарника для собственного спасения.

После расправы Владимир вторично развернулся и пошёл на выход, невольно ожидая незащищённой спиной нового удара. Но его не последовало. И времени прошло совсем немного, потому что, когда он вышел, Шендерович был ещё во дворе, разговаривая с кем-то около конторы. Раздражённый разладом в работе, не проходящей болью и ненужной стычкой, Владимир быстро подошёл к главмеху, только что закончившему разговор, и, не сдерживаясь, освобождаясь от горечи, накопившейся с избытком всего лишь за вчерашний день и сегодняшнее утро, выпалил:

- Я хочу уволиться. Я не могу здесь работать.

- Почему? – повернувшись к нему, спросил Шендерович спокойно, и только в нетипичных для еврея серых глазах промелькнули злорадные огоньки.

- Потому что я шофёр и хочу работать шофёром, а не ремонтным подмастерьем, - запальчиво начал объяснять Владимир своё быстрое отторжение от автобазы. - Потому что мне не нравится здешняя организация туда, при которой никто не в состоянии работать сам, без надзора и палки, и каждый ищет не как лучше сделать, а как не делать. – Перечисляя отрицательные причины, он даже сам удивился, как быстро они запечатлелись в памяти, хотя, по совести говоря, весомой была одна – ему не дали почти обещанной машины. – Потому что отсутствие лишь одного начальника приводит к полной остановке всего производства на радость рабочим, не заинтересованным в труде. – Потом его совсем понесло, и он поплёл несуразицу: - Потому что мне вообще не нравятся здешние люди, потому что…

- И ты думаешь, - перебил Шендерович обидчивый бред, - что тебя где-то ждут с готовеньким новым авто? Да их по всей республике не насчитаешь двух десятков. Война была, к твоему сведению, всё – в армии. Там – есть, не хочешь снова туда? – Нет, в армию Владимир не хотел, ему нужна была свобода. – Ты правильно рассчитал: у нас ты скорее получишь, потому что к нам поступления больше, а ремонт и восстановление эффективнее. И коллектив нормальный, напрасно хаешь. – Начальник помолчал и добавил многозначительно: - Только надо идти навстречу друг другу. – «Жид – он и есть жид», - отреагировал Владимир на прозрачный намёк. – И об организации нашей не тебе судить. Всего-то у нас без году один день, а все точки уже расставил. Отсутствием самомнения не страдаешь. – Жёстко посмотрел в глаза неуступчивого подопечного и разъяснил главное, что лишало смысла весь запал бунтаря: - Если же кому и понадобится палка, то, что ж, он её получит, - он всегда был сторонником разумного чередования кнута и пряника. – Автобаза приравнена к тыловым воинским вольнонаёмным формированиям. А это значит, что за невыполнение производственного задания и нарушение дисциплины – скорый суд и зона, а увольнения – только по очень серьёзным причинам с согласия или по представлению руководства автобазы, а не по желанию работника. Уяснил? – Наконец-то у Альберта Иосифовича отлегло от сердца, и настроение начало выравниваться: оправдывает красавчик надежды, причём словно доктор, сам напросился на оздоровительный втык. – Никто никому не позволит по капризу прыгать с предприятия на предприятие вместо того, чтобы работать и восстанавливать страну. У тебя нет разумных причин для увольнения, так что – иди и работай. Покажи, что умеешь это делать без понукания и палки. – На душе главмеха стало совсем легко и свободно, и он великодушно разрешил: - Если будут дельные предложения, приходи, вместе обмозгуем к обоюдному удовлетворению.

- 3 –

Попалась птичка! Искал свободу действий – нашёл русскую ловушку для западных недотёп. Клетка захлопнулась. А как красиво мыслилось: центральная автобаза – машина и дальние рейсы – быстрый объезд агентов – и домой! Что теперь? В этой стране нет свободы нигде и ни в чём. Всё контролируется, и всё равно всем кажется, что ещё мало. Все покорно ждут и даже просят новых ограничений. С ними удобно и спокойно. Недаром начальник ОК упоённо и, вероятно, с общего поощрения разрабатывает единую для государства парализующую сеть. Кто же станет в таких условиях нормально, самозабвенно, работать? Только накормленные дураки или запуганные рабы. Ни тем, ни другим Владимир уже не станет, и времени, чтобы стать, у него, слава богу, нет. Напрасны Маринины хлопоты.

Если жид не врёт, а ему верить и на полслова нельзя, но в этот раз, похоже, не совсем врёт, то изначальная идея об использовании центральной автобазы в качестве трамплина для выполнения задания в принципе верна. Кто же знал, что трамплин окажется гнилым? Что же дальше? Отказаться от первоначального плана, затратив на реализацию почти месяц, отказаться от завоёванного с таким трудом легального положения, сменить документы и пробираться к агентам, законсервированным в далеко расположенных друг от друга городах, полагаясь на удачу и ежедневно рискуя быть пойманным как бросивший производство трудовой преступник Васильев или как подозрительная неработающая личность, неизвестно зачем блуждающая далеко от места прописки на территории с ещё не полностью снятым военно-полицейским контролем? Поисками продуктов не каждый раз отговоришься. В условиях тотальной подозрительности обязательно и очень скоро начнутся проверки липовой легковесной легенды и, как следствие – провал. Такой поиск более-менее реален, да и то с большим риском, для профессионала, но не для штабника Вальтера. Остаётся только одно: продолжать план, вкалывать так, чтобы студебеккер рос как бройлер, любыми праведными и неправедными способами поставить машину на колёса и выбраться на загородные дороги, а там… Что там, будем думать позже, не увлекаясь. Уже не раз и не два пришлось изменять казалось бы ясные детали плана, разочаровываться и вносить коррективы, отражающиеся на самом болезненном – на сроках. Надо преодолеть отвращение, смирить гордость, проглотить обиду и идти на сделку с Шендеровичем. Машины всё равно не даст, это точно, но поможет с запчастями и ремонтниками. Может быть, в этом не обманет, хотя надежды мало, уж больно нагл и хитёр. Наверное, попытается вытянуть из Владимира всё и только тогда чем-нибудь отплатит. Придётся стать хитрее жида. Вряд ли возможно. Попытка – не пытка, как говорят русские, легко отказываясь от любого начатого трудного дела. Надо преодолеть возникшую, наверное, по его вине отчуждённость и искать контакты с рабочими-ремонтниками, используя всё – показушные симпатии, обман, лесть, папиросы, водку, деньги в конце концов, и через налаживание контактов пытаться вербовать добровольных помощников. В одиночку студебеккера не возродить, на Поперечку надежды мало, Фирсов вряд ли уделит больше того, что ему укажет Шендерович. Следовательно, остаётся искать помощь в обход начальников, непосредственно среди рабочих. Но они сделают что-либо только своему, и значит, надо попытаться стать для них своим. И ещё надо, в конце концов, не травить себя обманом и смириться, что быстро дела не сделаешь, уложиться бы в два месяца, оставшиеся до встречи с резидентом. Обмануть янки не удастся. Не будет хотя бы двух перевербованных агентов и ясной судьбы оставшихся, не будет и возвращения в Германию. Тогда он окончательно и бесповоротно станет русским. Всё! Хватит! Коррективы в план внесены, сомнения – прочь, пора заняться делом, а оно у него пока одно и звучит по-русски точно и всеобъемлюще – вкалывать!

- 4 –

Возле студебеккера снял гимнастёрку, чтобы не запачкать хотя бы её, и, переложив деньги в карман галифе, решил заняться мостами, вынужденно отложив восстановление колёс до появления Фирсова. Неприятно, конечно, бросать одно и начинать другое дело, но что поделаешь? Разложив инструмент, он ещё не успел толком приступить к работе, как появились подпольные бизнесмены.

- Тебе помочь? – спросил более инициативный остроскулый с убегающим взглядом. – Пока нет Авдея – могём.

- Не откажусь, - не веря удаче, согласился Владимир, радуясь быстрой реализации корректив плана.

- Чуть что – скажешь, что позвал на помощь, лады?

- Лады, - согласился Владимир.

Он никак не ожидал, что первыми и, причём, добровольными помощниками окажутся эти ребята. Внешне они были совсем разными, если не считать абсолютно одинаковой замызганной чёрной робы с какими-то номерами на карманах. Чернявый, быстрый и хитрый лидер и медлительный злой белобрысый дружок его. Но что-то в обоих неуловимо чувствовалось такое, что объединяло, делало их похожими друг на друга. Вот они рядом – и разные, а уйдут – и не вспомнишь, чем различаются, остаётся только общее неприятное враждебное впечатление.

- Что будем делать? – спросил хитрый.

- Мосты надо перебрать, - неуверенно предложил Владимир, скептически оглядывая тщедушные фигуры помощников.

- Надо так надо, - легко согласился чернявый. – Меня зовут Юркой, его – Алёхой, а тебя?

- Володькой, - в тон ответил работодатель, вспомнив о своём корыстном намерении подлаживаться под культуру рабочих.

- Алёха, давай тащи смазь, чурки, тряпьё, инструмент, - распорядился Юрка, беря инициативу в свои руки.

Несмотря на свой болезненный и ненадёжный вид, оба оказались на удивление работящими и смышлёными парнями, и скоро работа у троицы закипела без лишних слов и перекуров. Они успели размонтировать два задних моста, осмотреть дифференциалы и высвободить под смазку полуоси, когда белобрысого согнул в три погибели жесточайший приступ кашля. Дружок поднял его за плечи, усадил в заветренную тень кабины на чурку и, сняв с себя рабочую куртку, бережно укутал грудь и плечи больного.

- Ништяк, - успокоил он Владимира, - оклемается, не впервой. Чахотка. – Юрка отнял ото рта товарища слегка окровавленную белую тряпку и подал другую. – На чуток откинемся.

- Ему в больницу нужно, - посоветовал наипростейшее, что пришло в голову, Владимир.

- А мы и так из санатория, - мазнул убегающим взглядом по лицу догадливого благодетеля Юрка, засмеялся тихим дребезжащим смехом так, что всё лицо покрылось тонкой сетью мелких морщин, а потом и сам закашлялся, как дружок, у которого спазмы понемногу утихали. Недолго покашляв, Юрка справился с недугом и, вытерев разом вспотевшее лицо, добавил: - У нас лепилы что надо, дохляка на ноги поставят, - и попросил: - Попить есть?

- Сейчас, - заторопился Владимир, - котелок освобожу, принесу чаю от Водяного. Хотите есть?

Он снял неплотно нахлобученную крышку котелка и обнаружил к своей радости стоящую в торце четвертинку с молоком. «Ай, да Марина, золото!»

- О! Есть молоко. Будете?

Чернявый тоже заинтересовался, заглянул в котелок, словно услышал о чём-то экзотическом, а увидев, опять задребезжал своим чуть слышным лёгким смехом и спросил у напарника:

- Алёха! Молоко сосать будешь?

- А что это такое? – спросил тот, и вполне верилось, что такой жидкости он давно не брал в рот.

Владимир подал Юрке бутылочку, похожую по габаритам на мензурку, а сам расстелил на чурбаке салфетку, которой было закрыто содержимое котелка, и вывалил на неё неизменную картошку, два помидора, два яйца, кусок сала граммов в 100, сиротливый ломтик хлеба – «не забыть бы зайти за карточками» - и пакетик из газеты с солью.

- Богато, - отметил Юрка, отмерив грязным пальцем треть бутылочки сверху, и даже сумел на мгновение остановить блуждающие глаза на лице хозяина.

- Нет, нет, - отрицательно махнул тот рукой, - я не буду, я лучше – чай.

Тогда грязный палец сполз до середины мензурки, и отмеренное содержимое одним глотком исчезло в галочьем рте-клюве Юрки. Оставшуюся часть медленно и со смаком высосал Алёха, долго держал бутылочку над раскрытым ртом, ловя последние редкие и самые вкусные капли, потом с сожалением отставил стеклянное вымя, вытер рот и затих, умиротворённо поглядывая на соседей. И глаза у него оказались не такими уж злыми, а просто очень серьёзными, болящими и скорбными, глазами человека, глядящего на мир и на себя уже оттуда, не живущего, а наблюдающего жизнь, смиренно зная, что всё напрасно.

Владимир вытащил свой складной нож в наборной ручке из цветного плексигласа, открыл тонкое длинное, сантиметров в 15, и очень острое лезвие с чуть заметными продольными бороздками посередине, закрепил стопором и нарезал сало.

- Фартовая блудка, - восхищённо произнёс Юрка, не отрывая остановившихся глаз от ножа.

- Не пронесть, - непонятно охладил его Алёха. – На шмоне вохровцы заметут, срока добавят.

Юрка вздохнул с сожалением, убегая взглядом от очень понравившейся серьёзной игрушки, поинтересовался:

- Где добыл?

- Друг подарил, - ответил счастливый обладатель блудки и не соврал, потому что нож ему на самом деле подарил Виктор.

- Если потеряешь, скажи где, - попросил Юрка, не в силах сладить с глазами, ослеплёнными играющим в солнечных лучах блестящим лезвием из нержавейки.

- Ладно, - обещал Владимир. – Давайте ешьте сало, всё ешьте, потом чайку попьём.

Ели молча и осторожно, не спеша, тщательно пережёвывая, ловя каждую крошку и наблюдая друг за другом, чтобы не опередить. И съели-то всего по два ломтика сала, по картошине и одно яйцо на двоих и, как ни уговаривал Владимир, больше не стали, поглаживая для убедительности тощие животы.

- Налопались от пуза.

Владимир почти бегом сходил к Водяному за чаем, не стал, торопясь, ничего объяснять, пообещав прийти в обеденный перерыв, и, захватив одну кружку, вернулся к друзьям, терпеливо ожидающим опекуна.

- Сначала – ты, - увидев одну кружку, настоял Юрка.

Владимир налил полкружки уже заваренного кипятка и, обжигаясь, выхлебал, не чувствуя вкуса, торопясь передать тару помощникам.

- Байкал, - непонятно оценил чай Юрка, но оба выпили всё, медля и прогревая воспалённое нутро, потея и отдуваясь. Владимир разломил пополам кусочек хлеба и настоял, чтобы парни съели с чаем, чувствуя почему-то глубокое облегчение оттого, что не видит больше сиротливого мизерного ломтика, напоминающего о карточках, очередях, мини-трагедиях в них и об остром дефиците этого основного продукта, дефиците, который был постоянным укором беспомощным кормильцам в семьях.

- Пора и мантулить, - определил Юрка, поднимаясь, и, протянув руку, помог встать Алёхе. Владимир успел уже заметить, что он был как бы старший в паре. Сам он быстро сложил остатки еды в котелок и присоединился к ним.

До обеда оставался час. Они снова дружно, изредка переговариваясь по делу, оценивая состояние деталей вслух, советуясь и помогая друг другу, взялись за мосты и только-только успели собрать один, как не вовремя замолотил рельс, прерывая слаженную работу. Помощники обтёрли тряпками руки и встали плечом к плечу парой перед Владимиром, поглядывая на него в молчаливом ожидании. Он их сразу понял, тоже кое-как обтёр руки, достал деньги и подал по сотенной каждому. Осторожно приняв деньги, помощники с посветлевшими от неожиданно большой оплаты лицами по своему обыкновению молча развернулись и ушли в мастерские. Было непонятно, придут ли после обеда, на что очень надеялся Владимир, выдав щедрую приманку, или их слаженный коллектив распался, и ему придётся продолжать начатое трудоёмкое и тяжёлое дело в одиночку.

- 5 –

- Заходь, заходь, - радушно встретил его дед Водяной, хлопоча около старенькой керосинки. – Я як чуял, гуторю старой: «Зроби оладков – Володька придёт». Чаёк вже надыхивается, зараз стряпню подогреем и примемся. Сидай покуль. Кому чай-то торопко носил, кали не сякрет?

Владимир выложил на газетку из котелка свои оставшиеся припасы и рассказал о нежданных-негаданных помощниках.

Дед, колдуя над мелкой алюминиевой тарелкой, в которой подогревал серо-сизые от плохой муки пополам с картошкой оладьи, поделился своими соображениями относительно знакомых Владимира.

- Ты с имя асцярожна – воны зэки.

- Кто? – переспросил Владимир, не знакомый с коротким нарицательным русским словом.

- Заключённые, осуждённые. Тильки без сторожов. Срока у их невялики, живут у зоне, а працовать сюды сами приходят – Шендерович узял за мастацтво. Пропуска у их есць, а сами прозываются пропускниками. Не позже якой-то годзины должны быть у зоне, а то больш не выпустят.

Он поставил согретые оладьи в тарелке-сковороде на фанерку на столе, увидел сало и посетовал:

- Што ж не сказал! Я бы их на сале зажарил, шкварки бы были. Вельми люблю шкварки, не зазря – Шкварок. Можа, потерпишь чуток?

- Потерплю, - согласился Владимир, чувствуя усталость во всём теле и единственное желание прислониться к стене и хорошенько вздремнуть.

- Гэта бы ничога, - продолжал характеристику парней дед, - да воры они жутчейшие! Наши их кольки раз имали, гуторили по-доброму, потым били, ничого не дапамогло. Хвороба, видаць, у их така. Гляди за добром своим – увядуць.

Он ещё что-то говорил, как жужжал, постепенно отдаляясь куда-то, пока совсем не пропал. И возник вновь всего лишь за 10 минут до конца перерыва, когда осторожно растолкал Владимира, справедливо полагая, что сон лучше всякой еды.

- Сморило? Сидай швыдчей, поешь, зусим полегчает.

Они торопливо съели всё, что было, причём больше старался Владимир, у которого вдруг проснулся звериный аппетит, запили горячим чаем, и, потянувшись, нахлебник заспешил к студебеккеру, а дед к рельсу, оказавшись тем, кто огорчает автобазовский народ утром и радует вечером.

«Не надрывайся, сынок!» - услышал Владимир напутствие вслед и не сразу сообразил, что так назвали его, назвали впервые в жизни, и не обернулся, боясь взгляда глаза в глаза названному отцу, даже не предполагавшему, что названный сын из тех, что убили настоящих его сыновей. Мгновенно навалилась давняя сиротская тоска, мерзкое чувство неполноценности и острое желание хотя бы раз увидеть, хотя бы одним глазком, в щёлочку, тех, кто дал ему жизнь. Порой в горькой иронии думалось, что его-то уж точно нашли в гнезде у аистов, рождённым не от людей, а от каприза Бога. Гевисман говорил: «От генов не отвертишься». Так и есть. Понятно, почему он здесь, сын русских шпионов в шкуре американского шпиона. Яблочко от яблони недалеко падает. Наследственность сработала. Какой уж тут «сынок»? Мерзавец, не меньше, а больше – враг.

Лишённый защитного тепла материнского сердца, духовной защиты родителей и родственников, он вышел во враждебный людской мир с обнажённой душой, не умея толком различить добро и зло, любовь и притворство, дружбу и корысть и, заполучив многочисленные шрамы, сжал, в конце концов, створки душевной раковины, напрочь отгородившись от жизни, так и не познав главного: любви матери, дружбы отца, беззаветной верности родных, самоотверженной преданности друга, безответной жертвенности любимой и безоглядного доверия ребёнка. Вот потому, услышав необычайное обращение «сынок», Владимир не поверил, отнёс его к числу гипертрофированного выражения привязанности деда, а не к выражению зарождающихся родственных чувств, не дал знака деду, что слышал и понял, что рад, ушёл чужим, как хотел.

У студебеккера уже вовсю трудились Юрка с Алёхой.

- Маровой назначил зама Авдею, - сообщил Юрка новость. – Шушера! Мы ему чернуху раскинули, что помогаем тебе по закидке Фирсова. Прикроешь?

Главное Владимир понял: они снова вместе, и с лёгким сердцем обещал:

- Прикрою, я буду в ответе.

- Лады, - удовольствовался Юрка само собой разумеющимся ответом и вернулся к делу, которое у них было общим и всё тем же: переборка мостов.

Они опять дружно вкалывали, не замечая времени и не щадя сил, слаженно и профессионально, и снова, как и утром, вынуждены были прерваться, остановленные припадком кашля уже у Юрки. Теперь Алёха усадил друга к нагретой солнцем кабине, укутал крупно содрогающуюся грудь своей курткой и оставшимся чистым тряпьём и сам присел рядом, придерживая болящего за плечи. Владимир принёс и поставил перед ним котелок с уже тёплым, захваченным у Водяного, чаем, который они называли, очевидно, за слабость заварки «байкалом». Большего он сделать был не в состоянии и испытывал чувство беспомощности и некоторой вины за то, что пользовался трудом очень больных людей.

- Вам бы подлечиться немного в специальной лечебнице, где-нибудь в тёплых краях, знаете о таких? – снова высказал он прежнюю очевидную мысль, не зная, как ещё выразить сочувствие.

Здоровые редко могут помочь больным удачным советом. Известно ведь, что совет удачен, когда обоснован знанием и опытом, а откуда они про недуги у здоровых? Поэтому все их советы не более как оправдание своему здоровью и всего лишь сиюминутное соболезнование больному. Страдальцев они не утешают, а раздражают.

- Знаем, - ответил Юрка, кое-как утишив кашель и трудно, со всхлипами, дыша. – Были до войны 10 дней.

- Девять, - поправил более обстоятельный по характеру Алёха.

- Да, - согласился Юрка. – Тубдиспансер кликуху имеет. Мы туда из детдома загремели. Здесь недалеко он, тубик, за городом, в сосняке. – Он улыбнулся, вспоминая недолгие дни счастливой жизни. – Фартово там. Воздух смолистый, пахнет обалденно, вдохнёшь и чувствуешь, как кровоточащие канальцы в дырявых лёгких затягивает, в глотке мягко становится, пропадает постоянный привкус железа. Тепло, тихо, балдоха зенки слепит, высоко-высоко вверху ветер расшатывает верхушки сосен, протыкающих небесную синь. Рай, да и только.

- Мастак гнать гамму, - одобрил рассказчика размякший Алёха.

- А жратвы всякой – жопой ешь!

- И надо было, - пожалел упущенное Алёха.

- Молоко, масло, мёд, куры, а хлеба! Бери сколь хошь, и весь белый, батоном называется.

Юрка вздохнул, сожалея, что по глупости не доел то, что само просилось в рот.

- Немцы наш рай разгрохали в первый же день войны, с утра, когда мы ещё кемарили в белых постельках. Нам на окраине досталась одна шальная бомба да пара случайных очередей с пролетавшего низко истребителя. Но и этого было достаточно, чтобы весь персонал занырился в щели и погреба, прихватив и всех придурков. Остались одни доходяги, у которых гниющее тело ещё здесь, а душа уже парит, выжидая момента, чтобы оторваться напрочь, да мы с Алёхой.

Алёха довольно ухмыльнулся их давней хитрости. Похоже, что парни с пацанячьего возраста были себе на уме, не признавали никакой дисциплины и авторитетов, делали, что вздумается.

- Когда все как следует затырились, - продолжал Юрка рассказ о недолгой санаторной эпопее, - пошли мы с Алёхой курочить по кабинетам. Взяли два ящика спирта в поллитровках, одёжу с запасом, прохоря, ёдово – масло, сахар кусками, мёд в бочонке, ляжку мяса и хлеба круглого штук десять.

- Двенадцать, - снова поправил Алёха, не терпящий неточности.

- Да, - опять согласился Юрка. – Допёрли до кустов, там у нас тележка была заначена с вечера, переоделись, нагрузились и расписались на заборе.

- Зачем? – удивился Владимир.

- Что – зачем? – переспросил, недоумевая, рассказчик.

- Зачем расписались? Следы оставили.

Оба беглеца заржали, дружно закашлявшись и развеселяясь от тупости слушателя.

- Ушли мы, понимаешь? – пояснил Юрка. – Насовсем ушли. Ещё до войны собирались – скучно стало. А тубику всё равно кранты.

- Сначала кантовались на какой-то даче вблизи города, потом, когда жмурики стали уносить шкуры, перебрались в пустую заколоченную хату с печкой и мебелью, там и немцев дождались. Нас, фитилей, они не трогали, брезговали, боялись заразы. Чего ещё лучше? Целыми днями шныряли по брошенным домам да по барахолке, жить можно было. Недолго, однако, лафа светила – загребли скоро облавой на толчке: собирали эшелон в Германию. Мы им не понравились, нас выпустили, но обер-полицай из местных предупредил, что если ещё раз попадёмся без аусвайса, отправит в крематорий. Мог бы и не тянуть, да, наверное, решил, что и так скоро дуба дадим. А нам не хотелось.

- Лапу пососи, сука поднемецкая! – обругал сердобольного полицая Алёха, словно всё, о чём рассказывал друг, случилось сейчас.

- Пошли мы искать хомут, где дают ксиву на жизнь. Притопали на эту вот автобазу, здесь и кантовались всю оккупацию.

- Так вы ветераны на базе, - обрадовался Владимир за парней.

Те никак не среагировали на восторг несмышлёныша, а Юрка продолжал, уже нехотя выдавливая горькие воспоминания:

- Тогда здесь всё было кирпичным: контора, два гаража, склады, мастерские, ещё что-то. Наши, освобождая, раскокали в пух и прах, две недели потом вывозили кирпич и мусор.

Он помолчал, лучше припоминая ту базу, то время и тех людей, что работали здесь на немцев.

- Встретил нас начальник – русский инженер, пожилой, но не старый, после войны я его здесь не видел. Говорит, скорчив морду: «Мы людей не ремонтируем, а вам надо радиаторы менять». Стоим, молчим, глаза в землю. Знаем уже, что так легче расхлюпить. «Родители», - спрашивает, – «есть?». «Нет», - отвечаем, – «детдомовские». Может, это его и сломало. «А что умеете?». «Всё», - выпаливает Алёха поперёд меня. Тот засмеялся и говорит: «Раз – всё, то будете уборщиками. Немцы порядок и чистоту любят, убирать следует тщательно и постоянно. Два замечания – и выгоню. Кулибины!». Так мы и заякорили на базе. Работа пыльная, но лёгкая, приноровились.

Юрка попил ещё чайку, смачивая пересохшее горло. Всё больше чувствовалось, что дальше ему рассказывать не хочется, во всяком случае, не хочется откровенно, и он вымучивал отдельные фразы, не очень характеризующие их житьё-бытьё.

- Начальничек оказался питок, на этом и стакнулись. Мы ему бутылёк спирта, а он нам отгул на два-три дня. Потом ремонта прибавилось, пришлось мётлы побросать и взяться за слесарку. Так и дотянули до освобождения.

Он вздохнул тяжело, умело цикнул длинным плевком метра на три и убеждённо заявил:

- Лучше бы под немцем остались.

- Лучше, - согласился Алёха, и ему можно было верить.

- Через неделю спеленали нас НКВД-шники…

- Через шесть дней, - уточнил Алёха.

- Один хрен, - отреагировал на поправку расстроившийся Юрка. – Дали по Петру за пособничество оккупантам и засадили в зону. Кум говорит: «Мало дали, пожалели доходяг, всё равно срока не дотянете, дубаря врежете». Доходяги-то доходяги, а комиссовка признала годными для общага. Шендерович подвалил, взял к себе, сделал пропускниками. Ты в Крыму был? – закончил он историю неожиданным вопросом.

- Нет, - ответил Владимир, не испытывая желания там быть.

- Урки и фраера в зоне треплются, что там тепло, вода в море как парное молоко, солнце всегда. На улицах везде виноград… знаешь такой?

- Знаю.

- А мы вот даже не видели ни разу. Изюм из него, что ли, делают. А ещё растут эти, как их…

- Персики, - подсказал Алёха.

- Во, они самые, сладкие и жирные, враз все болячки в лёгких заделывают.

- Не знаю, - соврал Владимир, не смея ломать сказочную надежду безнадёжно больных парней, которых хладнокровно убивают в тюрьме.

Без сомнения, они были вредными для общества, поскольку инстинктивно поставили себя вне его и вне поля законов, интуитивно выработав свой примитивный и упрощённый моральный кодекс, в основе которого давно известная простейшая формула: своя рубашка ближе к телу. Исповедуя её, они, во-первых, напрочь отрицали какую бы то ни было принадлежность собственности, считая, что для них, изгоев и фитилей, нет моральных запретов ни на личную, ни на государственную, и брали тайком, не сомневаясь, любую, а попросту говоря – воровали, когда представлялась такая возможность. Но не для того, чтобы покуражиться за счёт неправедно добытого, а чтобы нормально питать свою болезнь и, в конечном счёте, продлить жизнь. Внутренне смирившись с тем, что жить им осталось недолго, они, во-вторых, вынужденно отделились от здорового общества, отвергающего, как правило, нездоровых своих представителей. Не зря же придуманы и действуют многочисленные закрытые и открытые, но всё-таки спрятанные от глаз, медицинские учреждения, где несчастные, как будто бы для их же блага, предоставлены, по сути дела, самим себе под неусыпным охраняющим наблюдением мед-полицейского персонала. А ведь значительно легче им было бы доживать и умирать среди нормальных и здоровых людей и тянуться к жизни, заряжаясь энергией здоровых и веря в исцеление. В-третьих, парни и сами-то не очень стремились ассимилироваться с отвергающим их здоровым обществом, потому что устали от пренебрежительного, отталкивающего, а порой и жестокого обращения и от болезни, которая стала всей их жизнью. У них сложился свой ограниченный внутренний мирок, который они всячески оберегали, и в основе которого было не добиться чего-либо, какой-нибудь яркой цели, а просто выжить. Были и свои приоритетные правила поведения, зачастую не совпадающие с общепринятыми, потому что опять-таки обосновывались только одним – выжить.

Для медленно умирающих, но не смирившихся с внеурочным неизбежным концом, людей перестают действовать нравственные ограничения, оправдано любое нравственное падение, потому что ставкой всего становится Жизнь, данная Богом, и получивший её обязан заботиться о даре. Встречаются, конечно, и безвольно погибающие, слабые духом люди, для которых на суде у Бога не будет оправдания. А что будет для первых? Оправдание или кара? Кто знает божью меру? Только не церковь. Смиренный святоша, самозваный толкователь и посредник, проповедующий, что всё от Бога, и благословляющий безропотную смерть, потому что она, мол, испытание от Бога, попросту не знает того, от чьего имени говорит. Бог – борец, боец, потому что – создатель, созидатель, а не равнодушный наблюдатель, иначе давно бы восторжествовал дьявольский суд. Тихая, неприметная, будто бы святая, жизнь тоже не от Бога. Он – взрыв, пламень, экстаз, неизбывный оптимизм, потому что страстный созидатель, свидетельством чему является прекрасная Земля с изумительными по красоте, будоражащими воображение горными и водными ландшафтами. Нам говорят: «Не гневи Бога, сопротивляясь угодной ему смерти». Ложь! Бог – это жизнь и только жизнь. Нет божьего загробного мира, он – от Дьявола. Надо жить, сопротивляясь смерти, и это главная божья заповедь. Разве не так поступают больные парни, божьи дети?

И всё же, несмотря на всё услышанное и на оправдательные мысли о праве парней на особое поведение, на жалость к ним, они для Владимира оставались чужими, непонятными и даже неприятными, потому что он был воспитан на строгом соблюдении законов и правил общества, позволяющих лояльным членам жить относительно свободно, без помех друг другу. А ещё потому, что был идеально здоров. Видя состояние парней, ему бы отказаться от их услуг, а он, наоборот, эгоистически закрыв глаза на болезнь, привязал несчастных к себе деньгами, руководствуясь личной корыстной целью, оправдываясь тем, что они – чужие с чужими правилами в чужой стране. И очень надеялся, что придут горбиться и завтра. В общем, действовал как здоровый человек, не понимающий и не признающий внутреннего состояния больных.

До конца смены они сделали ещё один перерыв, когда Юрка с его всё замечающими беспокойными глазами увидел подходящего Водяного.

- К тебе бабай, - сообщил он Владимиру, и все трое приостановились, встречая неожиданного посетителя.

- Чайку горяченького принёс, - смущённо улыбаясь, объяснил своё появление дед, выставляя вперёд знакомый закопчённый чайник с дымящимся носиком и глядя только на Владимира, - с сахаринком.

- Спасибо, Пётр Данилович, - поблагодарил невольный чайный иждивенец, досадуя на привязчивость деда.

- Давай, солью в котелок, а то мяне надоть вертаться на пост. Пейте на здоровье.

Не добавив больше ни слова, очевидно, стесняясь угрюмых помощников Владимира, он вылил чай в подставленный котелок и засеменил назад, в свою будку, успокоившись хоть мимолётной встречей с влекущим к себе парнем.

Они попили сладко-горького чаю – Владимир из кружки, а парни поочерёдно из крышки – и больше не прерывались до звона рельса. Помощники сразу же, по-немецки, оставили работу, долго и тщательно обтирали руки, смывая жирные пятна бензином, и Владимир не стал их томить, а кое-как приведя свои руки в порядок, достал деньги и снова протянул каждому по сотенной.

- Спасибо, Юрка. Спасибо, Алёха.

- Бросай и топай на хату, - посоветовал Юрка. – Всё разом не переделаешь.

И оба ушли ненадолго в мастерские, а потом, он видел, заспешили к проходной, торопясь к урочному пропускному часу и тюремной баланде. Владимир, уставший, но довольный плохо начавшимся и хорошо окончившимся днём, последовал их совету и, немного поколебавшись, ушёл через освоенную дыру в заборе, не желая встречаться с прилипчивым дедом.

- 6 –

Оказывается, не зря он спешил домой: там ждал сюрприз, да ещё какой – пришли Зося с Марленом.

- Наконец-то! – встретил появление старого друга Марлен. Его прыщавое лицо сморщилось от неподдельной радости, а глаза настойчиво спрашивали, как он глядится в новеньком с иголочки офицерском мундире войск НКВД с золотыми погонами, скромно украшенными всё той же единственной звёздочкой младшего лейтенанта.

Так вот чем был так поглощён и на чём внутренне сосредоточен легко поддающийся внешнему влиянию Марлен: он боялся растерять доверие, которым напичкал его нахрапистый военком, сосватавший в карательные органы. Наверное, и сам он, недалёкий, но добрый и доверчивый парень, вынужденный всю жизнь, пусть и короткую, подчиняться, польщён нежданным предложением оказаться среди тех, кто приказывает, кому подвластны человеческие судьбы и сама жизнь людей, в чём он смог очень близко убедиться при столкновении с капитаном и майором в поезде и лейтенантом на вокзале, стать вдруг уважаемым человеком в деревне, да ещё к тому же носить красивую офицерскую форму. Он ещё не понимает, что за всё надо платить, и платить по-крупному, особенно за взлёты, не знает величины оплаты, а она сопоставима с собственной судьбой и жизнью. Всё для него впереди, а пока он наслаждается свалившейся на слабую голову властью и сомнительной славой. Хороший друг, не подозревая, превратился в опасного врага, с которым не только не развяжешь языка, но и встречаться не хочется.

- 32-е минуты, как кончилась смена, и 16 минут, как мы здесь, а он только явился, - Марлен картинно приподнял согнутую левую руку локтем вверх, сдвинул правой обшлаг кителя, обнажая блеснувшие золотом часы в браслете, к которым, наверное, и сам не привык толком, оставил открытым яркое приобретение дольше, чем следовало для отсчёта времени, и, убедившись, что все видели, тряхнул рукой, сдвигая рукав на место и пряча хронометр.

- Мариночка, пора уже проверять, где задерживается после работы суженый. Сейчас девок свободных и злых на любовь – стаи. Капкан поставят – мигом уведут. – Из него так и выпирала самоуверенность, он чувствовал себя на верху лестницы, на нижнюю ступеньку которой опирался неудачливый друг.

- Не уведут, - ответила Марина, - у него зарплата маленькая, кому он нужен. – Она намеренно не добавила стандартное продолжение «кроме меня», потому что оба знали, что это было бы неправдой.

- Ну, здорово, Володька! – первым шагнул навстречу Марлен, протягивая узкую ладонь. Владимир ухватил её поудобнее и так сжал, что у сильной власти слёзы выступили на глазах, он перекосился на кривой бок и стал судорожно выдёргивать зажатую клещами руку. – Сломаешь, чёрт!

«Ничего», - решил Владимир, учуяв лёгкий запах сивухи от приятеля, – «пусть это будет напоминанием, кто в дорожных перипетиях был по-настоящему лидером, сильнее и надёжнее. Может, ещё понадобится зачем-нибудь бывший друг, перешедший в категорию знакомых».

- Хорошо выглядишь, - похвалил он новоиспечённого НКВД-шника, отпуская его руку, и добавил одно из любимых Марленом определений, - шикарно!

Тот так и растаял, тряся слипшимися побелевшими пальцами и услышав, наконец, то, что хотел и ждал услышать.

- Вот бы наши шофера увидели нас вдвоём – умерли бы от зависти, узнав, кто у меня друг, - добавил лести Владимир.

Он всё ещё никак не мог принять всерьёз случившееся, не мог, хорошо изучив Марлена, представить простака и недотёпу в роли карателя, хотя улыбающийся и довольный судьбой факт был налицо. Как-то не укладывалось в голове, что и форма, и скверная служба у того всерьёз. Выходит, что они теперь смертельные враги – американский разведчик и русский контрразведчик. Вот как всё вывернулось, вот как аукнулось мстительное иезуитство обиженного властью борова.

А в душе не по форме доверчивого представителя карательных органов чаша с елеем переполнилась, и он, не задумываясь, лихо пообещал:

- Завтра буду. Ты где там?

- За мастерскими, у ломаных студебеккеров, - сообщил провокатор, ничуть не сомневаясь, что легкомысленный друг, а нынешний несерьёзный враг, забудет о своих словах уже сегодня вечером. Да и не было никакой охоты показывать себя в неприглядном виде. – Как вы нашли-то нас?

- Спрашивай у Зоськи. Это она – следопыт.

Владимир повернулся к рыжему опекуну, замершему на неудобном деревянном стуле с прямой спинкой у окна.

- Ничего особенного, - разъяснила та ровным голосом, - в паспортном столе есть все адреса.

- Здравствуйте, Зося, - наконец-то, поздоровался с заждавшейся девушкой невоспитанный хозяин, в необъяснимом смущении подходя к ней и протягивая руку.

Он не забыл, конечно, своего мелкого предательства по отношению к ней и тётке и не знал, как себя вести, как определить нужный тон разговора, хотя и не считал свою вину большим грехом, поскольку Зося была всего лишь девочкой-школьницей, и он не давал никаких авансов ни поведением, ни, тем более, словом, просто нехорошо, что они с Мариной сошлись в тёткином доме, будто нагадили в углу предоставленного обоим приюта. Мало ли на что обе хозяйки надеялись, но – что делать? – так уж вышло: взрослый мужчина не удержался и ушёл к взрослой женщине, обычное явление – чувства победили рассудок. Пусть Зося подрастёт, она со своей необычайной красотой обязательно найдёт хорошего парня, хотя не верилось, что дастся это ей легко, уж больно своеобразны красота и характер рыжей красавицы. Если яркая, вальяжная и переливчатая, постоянно меняющаяся красота Марины, давно сложившейся женщины, влекла и притягивала каждым её движением, жестом, взглядом, улыбкой, то строгая, неподвижная и неприступная красота Зоси, ещё только зарождающейся женщины, была картинкой, ею хотелось любоваться, но не обладать. Особенно поражали большие и глубокие тёмно-синие глаза, втягивающие осмелившегося заглянуть в них так, что, избавившись от наваждения, смелец вообще опасался подходить к их владелице, напрочь забывая, что перед ним красивая девушка.

- Вам не нравится, что мы пришли? – с обычной прямотой спросила Зося, пытливо глядя ему в глаза и имея в виду, конечно, неприятную сожительницу, решительно вложила свою не по-женски крупную ладонь в раскрытую ладонь Владимира, крепко и кратко сжала и тотчас убрала руку, не затягивая рукопожатия. Она простила ему зло, которое он причинил, оправдывая, наверное, несовершенством мужского характера.

- Что вы! – искренне разуверил Владимир. – Я так рад… и Марина – тоже…, - та хмыкнула где-то у него за спиной, ясно выразив истинное отношение к визиту настырной девицы, - что не соображу сразу, что сказать и что сделать…

- Иди, умойся и переоденься – совсем обалдел от радости, - недовольно подсказала Марина, отрывая от рыжей, которую, ещё совсем малявку, Володя почему-то называет на «вы». Она что-то готовила в кухне, изредка появляясь с постным лицом в комнате у стола, покрытого вышитой скатертью. Стариков и Жанны не было ни видно, ни слышно, очевидно, волевым решением раздражённой постоялицы они были отсечены от компании и, наверное, уже сидели за соответствующей компенсацией.

У умывальника возле колодца всё уже оказалось приготовлено: на гвоздике висело чистое полотенце с петухами, на лавке стояли два ведра с ещё не совсем остывшей водой, тут же лежал кусочек сверхдефицитнейшего коричневого грубого мыла, стоял таз с выдолбленным из дерева ковшом и даже самодельные шлёпанцы из старых лыковых лаптей - всё, что нужно, чтобы смыть рабочую грязь и усталость и получить радость от бодрящей струи прохладной воды вдоль натруженного хребта, от очищенного дышащего тела, от женской заботы и от предвкушения вечернего праздника.

К нему готовилась Марина, к празднику двоих в честь окончательного преображения друга из военного в штатского. Ей так хотелось одной рассмотреть его в гражданской одежде, рассмотреть, повертеть и оценить перерождение. Она так старалась с руганью, уговорами, спорами, неоднократными уходами и возвращениями к толкачам выбрать и купить всё добротное, красивое и новое, что, придя домой, упала без сил на кровать и долго лежала, думая, почему так старается, почему делает то, что никогда не делала ни для одного мужчины, и почему, в конце концов, ей это приятно делать. И ещё много почему… Почему она забывает, что он всего лишь шоферюга без всяких перспектив? И, главное, не стремится к ним. Почему она так переживает его неудачу на автобазе, ждёт с работы, стараясь приготовить что-нибудь вкусненькое из скудных припасов, отрывая даже от Жанны? Почему ловит каждый его взгляд, счастливая уже тем, что он её видит? Почему, ложась в постель, она наивно представляет себе, что это впервые? Вот сколько почему, а ещё больше толпятся следом. Почему, в конце концов, она всё откладывает и откладывает авансовую встречу с похотливым директором ресторана, ставя под угрозу получение вожделенной наколки и фартучка официантки, а в перспективе и места за буфетной стойкой? Она знала ответ на все «почему» и боялась произнести его даже самой себе.

И вот теперь, когда подготовленный с таким старанием и с такой надеждой на счастье праздник на двоих рухнул, она стояла у плиты и тихо и горько плакала, подсаливая жарившуюся на сале картошку крупными слезами. Больше такому празднику не быть, и вообще, пора уже сознаться, ничему хорошему не быть. Не зря в народе говорят: если на семейный праздник придёт непрошеная баба – жди разлада, а то и разлуки. Так тому и быть.

Среди четверых, ненароком собравшихся, она чувствовала себя самой одинокой и самой несчастной, самой старой, самой опытной и не нужной никому из них, даже Володе. Жалея себя за любовь к мальчику, за клеймо Василька в паспорте, за необходимость стать ресторанной девочкой в свои под тридцать лет, она одновременно и злилась на свою необычную слабость, на подточенный сожителем природный практицизм, на одолевшую вдруг моралистскую щепетильность, мешающую лечь в постель к еврею ради обеспеченной жизни. Никогда раньше она не считала близость с необходимым мужчиной чем-то из ряда вон выходящим, принимала как обычную сделку, когда каждому доставалось то, что он хотел, и всё! Никаких сожалений и слёз! Что же случилось с тобой, Марина, что сделал с тобой красивый, добрый и внимательный парень? Ясно же, что вместе им не вить гнезда, да она, пересилив бабскую слабость, никогда и не согласится стать женой шофёра. Удовлетвориться, как девочке, временной симпатией? Надолго ли? Без всякой надежды? Нет, пора срочно восстанавливать душевное равновесие и завтра же – завтра! – идти к ресторанному прохиндею. Работа – опора душевного равновесия, будет работа – будет и мир с собой.

Она вздохнула, вытерла слёзы и пошла в комнату, откуда уже звал её Владимир.

Он стоял, боясь притронуться ко всему разложенному на кровати и стульях и развешанному на их спинках.

- Вот это да! – наконец выдавил он из себя восторженное восклицание. – Неужели это всё мне?

- Не мне же, - усмехнулась Марина, слегка оттаяв от его приятного изумления. – Одевайся, гости ждут.

- И тебе хватило денег на всё? – спросил, переводя восхищённый взгляд с предмета на предмет, именинник.

- Кое-что продала, добавила, - сухо ответила Марина, нисколько не жалея даже теперь, после передуманного, о несдержанном эмоциональном поступке.

- У меня кое-что ещё осталось, компенсируем, - пообещал он, не задумываясь об обидном смысле слов.

- Я не возьму, - решительно отказалась Марина. Взять эти деньги для неё было всё равно, что торговать чувством, тем, что почти пережила, что ещё не ушло, гонимое рассудком, и которому она, несмотря на душевную боль, была рада, внезапно окунувшись в молодость, а радостью и болью не торгуют.

- Я опять забыл взять карточки, - повинился Владимир, смущённо поглядывая на необычно строгую подругу, справедливо предполагая, что настроение ей испортили непрошенные гости, и не догадываясь, что причины гораздо глубже и гораздо серьёзнее. Мужчины, как дети, видят только то, что на поверхности и что им хочется видеть.

- Вот, а ты ещё спрашиваешь, почему я не выхожу за тебя замуж, - уколола она его, с иронией подтрунивая над забывчивостью, и не сразу сообразила, какой серьёзный смысл для них заложен в игривой легкомысленной фразе.

Нет, он никогда не спрашивал её об этом, избегая даже намёков на запретную тему. Она сама однажды в категорической форме выразила несогласие сделаться женой какого-либо работяги, в том числе и шофёра. А теперь переложила свои слова в его уста, нисколько не сомневаясь, что именно он – автор. Марина ему нравилась. По-настоящему он её не любил, но очень бы задумался, если бы на самом деле возник вопрос о союзе. Но какая может быть женитьба у временного полулегального жильца в этой стране, который, к тому же, всеми фибрами души был там – в родной Германии? Что же ответить ей? Он видел, она ждёт, роковые слова произнесены и хорошо ещё, что не прямо. Если бы он хоть намёком дал понять, что она не права в шутливой оценке, что он исправится, что не забудет больше про карточки, она бы, всё забыв, всё отринув, бросилась к нему на шею, и будь что будет. Но он промолчал. И Марина, прерывая затянувшуюся неловкую паузу, разочарованно предложила:

- Переодевайся и приходи.

И ушла, даже не став ждать того, чего хотела целый день, изнывая от нетерпения и непреодолимого желания как следует всё приладить и пригладить на нём, как на любимом ребёнке, освобождаясь в ухаживании от переполнявшей любви.

- 7 –

- О-о-о-о! – взвыл от восхищения Марлен, первым увидевший Владимира. На появившемся были хорошо отглаженные тёмно-синие шевиотовые брюки, шёлковая кремовая рубашка с расстёгнутым по-домашнему воротом и закатанными до локтей рукавами, а на ногах тускло поблёскивали умопомрачительные тёмно-коричневые полуботинки на толстой подошве с широкими простроченными рантами. Где такие добыла Марина, одной ей и богу известно, но в послевоенной нищей стране в таких не ходили по улицам. Там сплошь мелькали чёрные расползающиеся ботинки на резиновых подмётках, а в последнее время – крик моды: узкие парусиновые полуботинки с кожаными носами и пятками, выбеленные зубным порошком или мелом.

У Марины потеплело на сердце от удачных базарных приобретений. Он не надел полностью костюма с пиджаком, синим же жилетом и красным галстуком в жёлтую полоску, но так, наверное, ещё лучше – лучше видна мальчишеская свежесть в чистой гладкой коже и мужская сила в развёрнутых плечах, выпирающих бицепсах, скуластом решительном лице с правильными чертами, смущённо улыбающихся серых глазах и непокорных русых волосах, не желающих быть зачёсанными по-взрослому назад. Без мундирной брони и уродующих фигуру галифе парень стал по-настоящему хорош, она это почувствовала не только щемящим сердцем, но и успела разглядеть во вспыхнувших синим пламенем глазах рыжей паскуды, которая только взглянула исподтишка, украдкой, и тут же опустила бесстыжие глаза, заалев румянцем так, что высветились тёмные крапинки веснушек, хоть считай.

Владимир же без привычной формы чувствовал себя почти раздетым, не знал, как двигаться и куда девать руки. Постоянно хотелось сдёрнуть холодящую скользкую рубашку, посмотреть, что случилось с сапогами, почему ногам так свободно. Приблизившись к обалдевшей компании, он интуитивно сделал самый верный и самый справедливый поступок: подошёл к напряжённо сидящей Марине, наклонился и поцеловал в губы, ещё раз и ещё, а потом поднял и расцеловал её вмиг ослабевшие от нежданной ласки руки, сначала в каждую ладошку, и следом – в каждое запястье, и поблагодарил:

- Спасибо.

Потом объяснил замершим присутствующим:

- Всё она. Её заботами. Самый лучший модельер в городе с самым лучшим вкусом, и самый симпатичный. Рекомендую.

Марлен тут же обрадовано заюродствовал:

- Мариночка, купи и мне штаны, я тебя тоже хочу поцеловать. А можно авансом?

- Обойдёшься, - осадила его невольно зардевшаяся от красивой похвалы Марина, а Зося, наоборот, побледнела, сжав побелевшими пальцами столешницу, словно боялась упасть, и весёлые веснушки на её лице утратили яркий цвет, будто утонули в побелевшей коже.

- Пусть Марлен у нас будет сегодня запевалой, - предложил всё ещё неестественно оживлённый заново вылепленный штатский, садясь, наконец-то, за стол рядом с Мариной.

- Ке-е-е-м? – недоумённо протянул, даже с некоторой обидой, не обрадованный сомнительным доверием младший лейтенант НКВД. – Да я ни в одной песне больше одного куплета не знаю, даже в гимне.

- Да нет, - досадливо сморщился Владимир, поняв, что сморозил не то, - не песни петь, а… будешь говорить, за что пьём.

- Тамадой будешь, - перевела его запинания Марина.

- Эт-та мы могём, - обрадовался польщённый справедливым доверием Марлен, освобождённый от несвойственной для его чина культмассовой затеи.

Он тут же ухватил со стола бутылку водки, неряшливо обстучал ножом сургуч прямо на скатерть, профессионально хлопнул ладонью по донышку и вытащил зубами слегка подавшуюся наружу пробку. Было видно, что вся процедура для него не нова. Обтёр ладонью горлышко и стал разливать зелье по зелёным стограммовым гранёным стаканчикам сначала – хозяйке, потом – хозяину, нацелился на стопку Зоси, но та прикрыла её рукой и твёрдо сказала:

- Мне не надо, я не пью.

- Тебе, может быть, кипячёного молочка налить? – тут же съехидничала Марина.

- Мне ничего не надо, я пойду.

- А я не пойду! – возмутился Марлен, боясь, что придётся оторваться от непочатой выпивки.

- Может быть, всё же останетесь? – попросил Владимир, не сомневаясь, что просьба напрасна.

- Нет, - упорствовала Зося, - я не люблю пьяных компаний.

- Подумаешь, цаца какая! – подначила Марина, довольная, что рыжая исчезнет с глаз долой.

Если бы не эта оскорбляющая агрессивность подруги, Владимир, наверное, проводил бы девушку до порога и вернулся, а так, сжавшись в негодовании от скотского поведения той, что менялась на глазах, ослеплённая, как он думал, обычной женской ревностью, решил неожиданно для всех, отстаивая самостоятельность:

- Я провожу вас, Зося.

Она не возразила и молча, не попрощавшись, пошла к выходу.

Оставшиеся за непочатым столом молчали. Марина – копя обиду на неблагодарного сожителя и ненависть к рыжей, жалея себя и неудавшуюся жизнь. Всё, кажется, есть для счастья, а вот поди ж ты, не получается, случай за случаем сталкивает на обочину, где она, кувыркаясь в грязи, так и не может выбраться на чистую, ясную и длинную колею. Марлен же молчал, опасаясь непредсказуемой хозяйки, выжидая, как всегда, чужой инициативы, чтобы потом подхватить и отдаться короткому течению времени, не задумываясь ни о чём, тем более о таком широком понятии как жизнь, которую попросту надо тратить сегодня, не оставляя ничего на неизвестное «потом».

- Ну, что, кавалер, - нарушила, наконец, хозяйка тягучее молчание, - дерябнем для бодрости?

- Мы завсегда готовы, - обрадовался НКВД-шный гусар, не мешкая, поднял свой стаканчик и стукнул о край марининого, - особливо ежели с прекрасными дамами.

Они слаженно выпили, залпом влив отраву в засохшие глотки, и затыкали тупыми погнутыми алюминиевыми вилками в жареную с помидорами капусту и в варёную картошку со шкварками.

- С прекрасными дамами у тебя не очень, а? – подкузьмила одна из них, засовывая во влажный рот приличный кусок сала вместе с долькой чеснока.

- Да я счас в одиночку всю деревню топчу, - возмутился недооценкой своих способностей кавалер, тоже наваливаясь на укрепляющее потенцию сало.

- Небось, в деревне-то одни старухи? – не сдавалась вредная женщина.

- А мне без разницы, кто попадёт, на всех хватает. В очередь стоят, гарем – да и только.

- И Зоську затоптал? – быстро спросила, пытливо вглядываясь в неутомимого петуха, Марина.

- И… - по инерции чуть не соврал сельский султан, но вовремя осёкся, опасаясь схлопотать когда-нибудь за ложь и от этой, и от той. – Не даётся, падла рыжая, - намеренно грубо сознался он в своей единственной неудаче, поняв уже, что Зоська для Марины, что красная тряпка для быка. – Ничего, пусть подрастёт, уломаем.

- Если сумеешь сломать ей целку, получишь зажигалку и золотые запонки с красными камушками, как раз к твоим часам, договорились? – жёстко поставила, не таясь, гнусную задачу неразборчивому топтуну мстительная подруга Владимира, надеясь таким грязным способом навсегда отвадить рыжую и парня друг от друга.

- Ага, - заерепенился сексуальный маньяк, - она ж ещё малявка, 18-ти нет, засудют.

- А ты тишком, тайком, по согласию, разъяри девку-то, пусть сама ляжет. Мне, что ли, рассказывать как? Ты ж с целой деревней управляешься, а одной девки сдрейфил. Халтурщик! Короче: сделаешь – получишь. И ещё кое-что обломится, соображаешь? – она обещающе подмигнула. – Давай ещё по одной за уговор, наливай, мой офицер.

Привычно впитав в себя почему-то не действующую водку, она встала, решительно отодвинув ногой стул.

- Пошли.

- Куда? – испугался Марлен, решив по дурости и пьяни, что его уже ведут на случку к Зосе.

- Проверим твои способности, - чуть-чуть успокоила непонятная женщина. – Шевелись, времени на экзамен у тебя мало, - и ушла, зазывно покачивая бёдрами, в свою комнату.

Когда он, елозя рывками и прерывисто и мелко дыша ей в ухо, быстро сник, она, ничего не почувствовав, кроме гадливости и отвращения к нему и к себе, свалила потное слабосильное мальчишеское тело, быстро поднялась, торопливо оделась, повернувшись спиной к провалившему экзамен сексуальному двоечнику, и предупредила:

- Торопись, Володька придёт, пару раз двинет – и конец твоей кобелиной жизни и сучьей службе.

Вернувшись за стол, налила остатки водки из бутылки, выпила, не закусывая, глуша ещё большую тоску, а вторую бутылку спрятала под стол, под низко свисавшую скатерть. Партнёр тоже не замедлился, подгоняемый реальной угрозой быть избитым. Вихляясь, растянув мелкие черты лица вместе с тонкими губами в сальной улыбке, он подошёл к Марине и наклонился, чтобы повторить очень понравившуюся ему сцену с благодарным целованием женщины в губы, но та, не оценив благородного жеста минутного любовника, оттолкнула, не вставая, сильной рукой плюгавого рыцаря так, что он, пошатнувшись, чуть не упал, и посоветовала:

- Отвали, слюнтяй.

- Дура, - в сердцах обозвал он её за отвергнутую душещипательную сцену, - я ж по-хорошему.

- По-хорошему, - грубо ответила она, - шёл бы ты к ё… матери.

- И опять дура, - ещё больше обиделся Марлен. Вот и пойми этих баб: сама позвала, сама отдалась, а теперь даже поцелуя брезгует. – И вообще я не к тебе пришёл, а к Володьке, ясно? – пытался он красиво отступить.

Тогда она нащупала опустошённую бутылку, и, пока поднимала, вмиг побледневший гость, не терпящий, как и всякий мелкий пакостник, никакого насилия над собой, выскочил из-за стола, уронив стул, и бросился к двери, успев там увернуться от стеклянной посудины, летевшей прямо в голову.

- Блядина чокнутая, - успел он по-женски оставить за собой последнее слово и выскочил за дверь, успокаивая недоразвитое самолюбие тем, что водки всё равно не осталось, а значит, и делать здесь нечего.

Посидев с минуту в полном отупении, Марина встряхнулась, окончательно отвергнув вчерашнюю ненормальную жизнь, и призывно, освобождаясь от нервного спазма, заорала:

- Тётя Маша! Дядя Лёша! Давайте сюда. Допьём, дожрём и песню споём. Помирать, так с музыкой!

- 8 –

Зося подождала Владимира и, сияя глазами, сказала сдержанно, но откровенно:

- Хорошо, что вы ушли от них.

- Я так не думаю, - сухо опроверг он категоричное утверждение слишком самоуверенной девушки.

- Так оставайтесь, ещё не поздно, - с досадой предложила она, погасив синее сияние.

- Не могу, - ответил непоследовательный провожатый. – Не могу, потому что мне очень хочется побыть с вами, - и добавил, отстаивая право на поступок: - Но и с ними хорошо: они мои друзья.

Она молча прошла несколько десятков шагов, примеряя непонятный дуализм Владимира к себе и, наконец, решительно отвергла его:

- Я сторонница ясного «или-или», компромиссы унижают обе стороны.

«Где ж тебе, милая девушка, знать о настоящих унижающих компромиссах, цена которых – свобода и жизнь», - усмехнулся Владимир про себя, оправдывая жестокость мышления спутницы молодостью, а главное – отсутствием житейского опыта, которого ему, несмотря на собственные небольшие лета, хватает с избытком, чтобы думать по-другому.

- Вы считаете, что мир хуже войны?

- Нет, просто мир – временное и непостоянное состояние, потому что жизнь – всегда борьба.

- И до каких же пор? Пока всё живое не уничтожит друг друга?

Она не желала отвлекаться на детали, тем более спорить об известном всем.

- Пока не победит коммунизм.

Зося нисколько не сомневалась, что думают они одинаково, и ей нравилось, что Владимир отдаёт инициативу в серьёзном разговоре, не делая обидной скидки на возраст и пол, и потому, воодушевляясь, продолжала делиться затверженными гранитными категориями, придавливающими любое инакомыслие.

- И каждый всеми силами, забыв о частном и личном, должен бороться за его победу. Капитализм так просто не сдастся, вынуждая иметь постоянный фронт, по одну сторону которого мы, по другую – они. – «И я в том числе», - подумал Владимир. – Пока есть фронт, ни мира, ни компромиссов не может быть. Или – или. Особенно сейчас, когда в обороне капитализма в результате освободительной войны проделана серьёзная брешь. Нужны те, кто без колебаний уверен в победе и готов пожертвовать всем, даже жизнью. Как Павка Корчагин.

«Я не готов», - опять подумал своё Владимир. – «В эти глобальные смертельные игры я больше не играю. Мне нужно немногое: попасть на родину и спокойно зажить жизнью простого ремесленника или рабочего, иметь семью, растить детей и встречаться с друзьями за кружкой пива в какой-нибудь уютной пивной».

Он не стал интересоваться неизвестным Корчагиным, боясь выдать себя незнанием русских идейных идолов, но Зося, будто угадав его плохое знакомство с боготворимым героем, протянула книжку, которую весь вечер держала в руках словно Библию, и спросила:

- Хотите перечитать?

У неё и доли сомнения не было, что кто-то не читал или не знал о Корчагине. Так, наверное, и было здесь, у русских, а Владимиру пришлось соврать:

- Хочу, - хотя никакого желания знакомиться с молодёжным кумиром не испытывал.

Он взял книгу, прочёл название «Как закалялась сталь» и решил, что, пожалуй, для общего впечатления осилит по диагонали и, может быть, что-нибудь поймёт и о Зосе, и о Марлене, и о Варе, и о Горбовых с Шатровыми, и о Капустине, и о герое-разведчике, загнанном в угол скотского вагона, и о других встреченных по эту сторону фронта русских, не очень-то похожих на самоотверженных идеологических борцов.

Зося оказалась первой такой, по крайней мере, на словах, а он верил, хотел верить, что только на словах, что такая славная девушка не может быть чьим-то непримиримым врагом. Скорее всего, затуманили ей мозги неведомый Корчагин, школа, ещё, может быть, кто-то, придавивший тяжёлым камнем марксистского учения юную впечатлительную душу. Какой она враг? Бутафория! Он, во всяком случае, ничего, кроме симпатии, к ней не чувствует, слишком она честна, чиста и открыта в своих не по возрасту категорических нравственных заблуждениях. Не хватало ещё, чтобы в этом гнусном мире борцами становились и красивые женщины, рождённые Богом для несения в мир умиротворяюще прекрасного. Правда, тётка что-то говорила о том, что Зося – человек с уже сложившимися твёрдыми принципами и собственными незыблемыми житейскими правилами. Ну да выйдет замуж, заведёт детей, жизнь обтешет углы бескомпромиссного характера, и борец поймёт, что для детей нужны не фронты, а спокойствие и мир, а для семьи, как ни крути – большие и малые компромиссы!

И снова она, словно прочитав его мысли, единым махом отрезала, как о бесповоротном:

- Я никогда не выйду замуж, у меня всегда будет одна семья – комсомол.

- Разве комсомол запрещает любовь?

- Нет, конечно, и если встретится человек, который разделяет мои убеждения, мы пойдём вместе в первых рядах комсомола плечом к плечу.

- Но подчиниться его убеждениям вы не захотите?

Она рассмеялась, поняв его тактику.

- Я против компромиссов.

А он, увидев, наконец-то, её улыбку, так шедшую ей, преображая в задорную девушку, что когда-то, повиснув на заборе, дразнила их с Марленом, решил, что душевный её забор ещё не так прочен, в нём остались пролазы.

- Что с вами, Зося? – осторожно спросил Владимир, почувствовав едва уловимое смятение в девичьей душе и боясь неосторожным словом вызвать мгновенную рефлективную замкнутость. – Отчего вдруг такие непримиримость и ожесточённость? Что-то случилось?

Похоже, она ждала этого вопроса, ждала с самого начала их прогулки, потому что не замедлила с ответом, освобождая сердце от давящей тяжести большой и незаслуженной обиды.

- Завтра в школу, в последний класс.

- И что? Вы затосковали?

Оставив без внимания сентиментальное предположение, Зося выговорила, наконец, самое главное:

- Меня исключили из кандидатов в школьный комитет и в городской комитет комсомола. Впервые.

Владимир не мог осознать всей глубины её беды, потому что для него все русские «комитеты» были абстрактными политическими учреждениями, от которых он, слава богу, не зависел, хотя по присвоенным документам и состоял в комсомоле.

- За что же вас наказали так жестоко?

- Не знаю, - опустив голову и пряча глаза, ответила пострадавшая. – Мне ничего конкретного не говорят, но думаю, что за тётю.

Она пока не понимала реакции спутника на позорное отстранение от когорты мини-вождей и потому была сдержанна в ответах.

- Кстати, - решил отойти от незнакомой темы Владимир, - как Ксения Аркадьевна? Уже дома?

Зося подняла голову и испытующе посмотрела на провожатого, проверяя взглядом искренность неведения правды.

- Тётя умерла в день ареста от острой сердечной недостаточности. Так нам с мамой сказали в городском следственном отделе НКВД.

- Вот как! – неподдельно удивился Владимир, услышав неожиданную запоздавшую новость и разбередив, очевидно, глупым любопытством ещё не зарубцевавшуюся семейную рану. Но надо было бередить и дальше, чтобы понять, в чём вина племянницы и как ей снять её или хотя бы убавить. – Разве у Ксении Аркадьевны было больное сердце?

- Она никогда не жаловалась, - ответила Зося. – Но, может быть, на неё так сильно подействовал арест?

- Тогда, значит, он был незаслуженным, - логично предположил дорожный следователь. – В чём же её обвиняли?

- Опять же говорят, что у неё были в оккупации какие-то неразрешённые связи с каким-то неизвестным итальянцем…, - Владимир вспомнил, что омерзительный осведомитель-двойник с нарицательной фамилией для таких людей – Воньковский – тоже намекал на любовную связь Сироткиной с итальянцем, - … и они сохранились после войны, потому что он прислал ей письмо.

Ясно было и без профессиональной подготовки, что Ксения Аркадьевна – ниточка, а узелок – её муж. В нём разгадка ареста и смерти жены и рикошетных гонений на родственников. Приятно даже для такой несложной задачки включить заржавевшее логическое мышление, с помощью которого они с Гевисманом спасли немало своих агентов и ликвидировали русских.

- Кто-то был наказан за самовольную расправу над мужем Ксении Аркадьевны? – спросил он Зосю, заранее зная ответ.

- Я… не знаю, - повернулась она к нему, пытаясь включиться в его размышления.

Владимир не сомневался, что никто не наказан, потому что скоропалительная расправа была, вероятно, санкционирована спецслужбой русских и выполнена по её наущению с молчаливым нейтралитетом.

- Тело для захоронения жене не отдали, так?

- Так, - подтвердила Зося уже слышанное им однажды.

Именно в этом проявилась неряшливость русской контрразведки, позволяющей добраться до узелка. На самом деле трудно представить, чтобы ценный фронтовой разведчик, которых не так уж много и которых знает по именам и в лицо самое высокое командование, был просто так брошен в общий ров и забыт. Этого не могло быть хотя бы из корпоративной солидарности разведчиков, для которых, постоянно рискующих жизнью, немаловажно знать, как поступят с ними и их родными после их гибели. Значит, Сироткин чем-то крупно проштрафился, выносить сор из избы не захотели, а жену решили успокоить первым пришедшим в голову объяснением, нисколько не сомневаясь, что докапываться до правды она не будет. Но на всякий случай вежливо припугнули и сунули пряник в виде права собственности на дом.

- Зося, вам не кажется странным, что столько сделавшего для родины разведчика не нашли возможным перезахоронить с достойными воинскими почестями?

Он решил не раскрывать племяннице жертв произвола НКВД весь процесс своего скрытого логического мышления, а то вдруг она, уверовав в справедливость выводов, бросится в следственные органы с прямолинейным требованием восстановления истины, а там уж сумеют выведать, кто её подвигнул на это, и – прости-прощай Германия и не только она, но и свобода, и здравствуй страшная Сибирь. Поэтому он только подталкивал её наводящими вопросами на критические размышления и собственные выводы.

- Да, нам с тётей было обидно за дядю, - призналась Зося, - а тётя так и вовсе стала неузнаваемой: замкнутой и насторожённой.

«Это хорошо, что обида до сих пор не прошла», - подумал Владимир, – «она постоянно будет зудеть в поисках правды. Хорошо, что Зося хотя бы пассивно не смирилась с несправедливостью, и есть надежда, что когда-нибудь она всё-таки возьмётся за распутывание клубка лжи».

- Потом вашу тётю предупредили, чтобы она помалкивала о казни, и вдруг начали подселять какого-то типа в только что подаренный дом, так? Зачем?

Он-то знал зачем, но хотелось, чтобы и пострадавшая племянница немного больше задумалась над плохо объяснимыми действиями НКВД, которые она принимала на веру, как была приучена.

- Ксения Аркадьевна, наверное, почувствовав нахрапистое стремление типа непременно втиснуться в дом при помощи местного начальства в лице жэковской дамы, напомнила и ей, и, по всей вероятности, другим районным начальникам о том, кто она и кем был её муж, и как достался дом. Могло быть так, как вы думаете?

- Вполне, - уверенно ответила Зося, - тётя была решительным человеком, не терпящим нахальства и унижения. Я тоже думаю, что она попыталась найти защиту у начальников, хотя ничего об этом не говорила, потому что ей по каким-то непонятным причинам этого не удалось, и было стыдно. Тогда она, чтобы не иметь в квартирантах шумную семью с неприятным мужчиной, подселила срочно, не выбирая, нечаянно подвернувшуюся вашу подругу.

Наконец-то они стали мыслить синхронно, и больше всего обрадовало Владимира, что Зося вообще стала размышлять над запретной темой. Нет, Ксения Аркадьевна не просто не хотела иметь шумной семьи в доме, она не хотела иметь конкретного типа, главу семьи, угадав разведчицкой интуицией в нём соглядатая-осведомителя, обязанного на всякий случай наблюдать за ней с обещанной наградой в будущем в виде всего дома. Может быть, чем чёрт не шутит, она даже знала его, знала о его двойной роли и, как могла, защищалась. Во всяком случае, эту игру НКВД-шники проиграли и решили, чтобы не было нежелательных повторений, не церемониться, тем более что послевоенное время позволяло любые открытые нарушения прав личности под видом выявления и наказания пособников немцам. Особенно подфартило им с письмом итальянца, которое вполне могло и быть, а могло быть и выдумано.

- Вам показывали письмо итальянца?

- Нет. Вы что, думаете, его не было?

- Не знаю, - честно ответил Владимир. – А что крамольного могло быть в том письме?

- Разве вы не знаете, что переписка с иностранцами запрещена?

Есть прокол, самозваный Васильев. Маленький, но прокол. Хорошо, что есть и оправдание.

- А разве Ксения Аркадьевна писала итальянцу?

- Не знаю, - виновато ответила Зося, начиная понимать, что и на самом-то деле никакой вины тёти в письме итальянца нет.

- Конечно, нет, - подтвердил дотошный следователь, увлёкшийся своими логическими выводами, так удачно ложащимися кирпичик к кирпичику в оправдательный приговор. – Если перехватили письмо итальянца, то такая же участь непременно постигла бы и письмо вашей тёти. Она, конечно, об этом знала и, естественно, никакой переписки между ними не могло быть. Согласны?

- Да.

Ещё бы ей не согласиться!

- Можно предположить, что и письмо итальянца было довольно безобидным. Скорее всего, он вспомнил их встречи, может быть, приглашал в гости и, конечно, благодарил за какой-нибудь поступок Ксении Аркадьевны, который спас ему если не жизнь, то свободу или карьеру.

- Это ваше предположение ничем не обосновано, - категорически возразила племянница, всё ещё пытавшаяся сохранить нейтралитет. – Не надо придумывать то, чего не было.

- Согласен, не будем, - отступил Владимир, чтобы пойти в обход. – Давайте тогда разберём основные возможные гипотезы о содержании письма. Нам надо хотя бы приблизительно знать это, потому что оно послужило причиной ареста тёти.

Зося молчаливо согласилась, чуть-чуть шевеля какой-то камешек носочком чёрной туфли без каблука и с поперечным ремешком, пытаясь не упустить нить его рассуждений и изредка пытливо взглядывая на перлюстровщика чужих писем.

- О чём же он мог написать? – начал Владимир перечислять гипотезы, которые ему виделись. – Ну, во-первых, ни о чём. Просто написал, вспомнив старые встречи и разговоры. Со скуки. НКВД такое содержание не заинтересует, поскольку ничего преступного в нём нет. Во-вторых, письмо могло быть о любви. – Зося непроизвольно фыркнула, абсолютно исключая это унижающее чувство между советской женщиной, тем более тётей, и капиталистическим мужчиной. – Почему бы и нет? – возразил Владимир, угадав её реакцию. – Ксения Аркадьевна была умной, образованной, интеллигентной и очень обаятельной женщиной, и экспансивный итальянец в суровых условиях войны не мог не заметить этого. Я, конечно, не смею говорить об открытой и взаимной любви, скорее всего такого не могло случиться из-за специфики вечно насторожённой подпольной работы, да и Сироткин не допустил бы ничего подобного во вред делу, и если бы жена дрогнула, он попросил бы её отозвать. Нет, Ксения Аркадьевна ни при чём, - уверенно гнул свою линию следователь. – Если и была любовь, то односторонняя. И вот, когда пушки замолчали, и можно стало заняться собственной жизнью, итальянец решил для облегчения сердца объясниться окончательно. Конечно, он не ожидал взаимности. Между ними – границы и границы, и жизнь в разных мирах, но он – итальянец, ему сдержаться невозможно. – Владимир внимательно посмотрел на Зосю, которая слегка порозовела и не поднимала глаз, не одобряя даже того, что тётя стала жертвой чувства человека с той стороны фронта. Она не верила в эту любовь, и Владимир решил не развивать дальше эту мысль. – Впрочем, для нас и не важно, что было в письме, важно, что оно, если и о любви, то ничем не порочит тётю, а, наоборот, возвышает как человека и как разведчика, не поступившегося делом. Здесь контрразведчикам тоже нечем было поживиться.

- А не проще ли предположить, что злосчастное письмо явилось обычной провокацией? – не вытерпев, подсказала Зося понятную и, на её взгляд, наиболее достоверную гипотезу.

- Провокацией против кого? – живо уточнил Владимир, обрадовавшись её заинтересованности, хотя бы и такой грубой. – Против Ксении Аркадьевны? Кем же она была? Важным государственным чиновником? Известным политиком? Военным деятелем? Может быть, временно законспирированным разведчиком? – Зося молчала. – Она даже в войну была, по сути дела, всего лишь помощницей и прикрытием мужа, а после войны – просто рядовой гражданкой, которую любой местный начальник самого низкого пошиба мог безнаказанно третировать. Какой же смысл провоцировать или шантажировать такого человека и в чём? В чём же прибыль провокаторов? Может быть, вы хотите сказать, что ей в открытом письме предложили сотрудничать с итальянской разведкой, заранее зная, что письмо будет прочитано в НКВД, и получатель заподозрен и наказан? Зачем это итальянцам? От неё же никакого проку?

- А если это месть? – не сдавалась Зося.

- Месть? Но за что? – опять уточнил Владимир её посыл. – За отвергнутую любовь? За отказ сотрудничать с итальянской разведкой во время войны? За что-то, что как-то отразилось на судьбе итальянца тогда же? – «Хватит и этих предположений», - подумал он, – «всё равно это ложный путь». – И вот мстительный итальянец специально в открытом письме называет её их агентом и даже даёт ей какое-нибудь ложное задание, злорадно ожидая, как она будет уничтожена своими. Ерунда! – решительно отверг следователь и эту версию. – Влюблённый или просто настоящий мужчина никогда не решится на такой мерзкий поступок. А Ксения Аркадьевна вряд ли могла иметь хоть какие-нибудь отношения с негодяем. А отвергнутый разведчик никогда не прибегнет к открытому тексту, зная, что в контрразведке сидят не глупцы, и если он нагло на кого-нибудь капает, то, значит, этот кто-то крепко насолил врагу, и результат будет обратный. Но пусть будет даже месть, - согласился, всё же, принять её гипотезу Владимир. – Она не только не подтверждает виновности Ксении Аркадьевны, а, наоборот, утверждает её безупречное поведение в оккупации, иначе, зачем бы и за что мстить? Нам же только это важно, не так ли? – обратился он к Зосе, но та молчала, оглушённая и запутанная гипотезами и версиями, которые, исключая и опровергая друг друга, неизменно приводили к одному – к невиновности тёти.

- Володя, - в конце концов, сдалась она, - я никогда не сомневалась в невиновности тёти, но всегда считала, что её оговорил в письме итальянец, однако после ваших детальных рассуждений засомневалась.

- И правильно, - с жаром поддержал сомнения неутомимый следователь, ещё не закончивший разборку возможных гипотез содержания недоступного им письменного документа. – Я так убеждён в полной невиновности не только вашей тёти, но и итальянца…, - он намеренно не назвал истинных злодеев, очень надеясь, что она сама их определит, а значит, закрепит на всю жизнь, а он, подтолкнувший к нелёгкому выводу, останется, на всякий случай, в стороне, - … и всё больше склоняюсь к мысли, что письмо было благодарственным, с приглашением в гости. Он же не знает, что здесь запрещена переписка с иностранцами. У них там этого и в помине нет.

Зося покраснела, прикусив полную нижнюю губу, обидевшись за самую гуманную страну мира, которая вынуждена защищаться и таким некрасивым способом. А Владимир осёкся, поняв, что сказал в запале лишнее, могущее вызвать непроизвольную неприязнь к нему и ко всему, что он говорил до этого.

- Они во многом живут и думают там по-другому, я видел. В чём-то хуже, в чём-то лучше. Не в этом дело. – Ему показалось, что он выкарабкался из неудачного отступления, и пора замазывать чуть наметившуюся трещину темой, интересной обоим. – То, что написал он по известному адресу, доказывает, что итальянец в какой-то мере знал о подпольной деятельности Сироткиных. Зачем писать пособникам немцев, которые ушли бы с покровителями или были бы расстреляны при поимке? Возможно, у него были сомнения, что они не на месте, и письмо, наверное, было ещё… как бы это выразиться… нащупывающим, но он нисколько не сомневался, что пишет не предателям родины. И писал он, естественно, обоим супругам, не зная о трагической гибели Сироткина, хотя и адресовал письмо жене, решив, наверное, что она больше привязана к дому.

Зося смотрела прямо ему в глаза, слушая внимательно, и похоже было, что эта версия тоже больше импонирует ей как более нейтральная по отношению к подозреваемым и не предполагающая неприятных тайных связей между ними.

- Познакомились они с Сироткиным, скорее всего, по делам в городской управе, - продолжал Владимир растягивать логическую цепочку. – Понравились друг другу, и итальянец стал захаживать по вечерам в их дом, где его, как и полагается воспитанному человеку, радушно встретила обаятельная Ксения Аркадьевна. У них он быстро оттаял душой, охлаждённой войной и грязной работой на неё, вероятно, не стеснялся в выражениях в адрес немцев. Известно ведь, что союзники не только не уважали друг друга, но и презирали, вынужденные по воле вождей тянуть в одной упряжке расхлябанную телегу войны, причём итальянцы в роли пристяжной всячески отлынивали от своей доли в этом, терпя постоянные оскорбляющие упрёки и даже угрозы. А Сироткины, естественно, использовали ненароком получаемую полезную информацию и, наверное, поощряли горячего южанина к большей откровенности, пока он в какой-то момент не сообразил, что русские друзья совсем не те, за кого себя выдают, прикрываясь легендой лояльности к оккупантам. Тогда у него было два выхода: продолжать, как ни в чём не бывало, опасное знакомство или прервать его, устроив разоблачительный скандал. Как бы вы поступили, Зося?

Она, не раздумывая, ответила:

- У меня никогда не будет такой ситуации. А итальянцу надо было осознанно и полностью переходить на сотрудничество с нашими разведчиками, искупая тем самым вину за фашистские преступления.

«Да», - с сожалением подумал Владимир, – «трудно и неуютно придётся в жизни ей, напрочь исключающей любые сомнения, колебания, отступления и компромиссы. Сколько набьёт шишек и заработает ссадин, пока поймёт, что жизнь – не магистраль, а извилистая дорога с ухабами и колдобинами, перегороженная многочисленными завалами, которые надо терпеливо разбирать».

- По-моему же, они решали возникшую дилемму мирно и втроём, предпочтя второй вариант, но без скандала.

- А по мне – лучше первый, - жёстко вставила неумолимая сторонница острых углов.

- Ладно, - согласился Владимир, - пусть будет первый. Всё равно оба завершаются одинаково. – Он на минуту задумался. – Итак – первый? Отлично. Вот как это было. – Владимир сделал ещё одну небольшую паузу, отделяя преамбулу, и продолжал: - Итальянец решил – заметьте, сам решил, без понуждения – что лучше и безопаснее осознанное, как вы выразились, чем слепое сотрудничество, тем более что он разочаровался и в войне, и в фашистской идеологии, и особенно в заносчивых союзниках. Неизвестно, сколько оно продлилось, но, так или иначе, без какой-либо профессиональной подготовки, да ещё с южным темпераментом, он неминуемо засветился бы и погиб, если бы не опытные русские коллеги.

Зося хмыкнула, недовольная знаком равенства между иностранцем и своими, хотя бы и делали они одно опасное дело.

- Каким-то образом, может быть, из обрывков разговоров в управе, может быть, обычным контрольным наружным наблюдением, но Сироткин заподозрил назревающий провал и, не мешкая, то ли за взятку, то ли незаконным изъятием нужных бланков, то ли иным каким способом, но выправил итальянцу то ли подлинные, то ли подложные документы на отъезд на родину и настоял, чтобы тот где-нибудь там затаился, не показываясь властям, и тем спас ему свободу, а может быть и жизнь.

«И сделал он это», - осенило Владимира, – «вопреки требованиям разведуправления использовать ценного осведомителя до конца, не считаясь с угрозой его жизни. Не смог Сироткин, наверное, уже не в первый раз, отнестись к живому и очень симпатичному доверчивому человеку как к бездушному механизму. Вот и развязка узелка, вот и причина гибели ценного, но непослушного разведчика».

- Почему вы вдруг замолчали? – отвлекла его от главной разгадки истории Сироткиных пострадавшая рикошетом их племянница, желающая тоже знать всё. Но Владимир не сказал ей главного, поопасался и за себя, и за неё. Неведение лучше всего ограждает от всяких передряг жизни, а главное – от вмешательства в эту жизнь непрошеных посторонних.

- Да, да, я сейчас, - пробормотал он, закрепляя в памяти логическое открытие. – На чём мы остановились? – Он с усилием вернул память назад, вспоминая свои последние слова. – Вот за это и благодарил вашу тётю и её мужа, а не только её одну, спасённый итальянец. Но одновременно допустил промах, который простителен, если вспомнить, что они и живут, и мыслят широко: он без всякой задней мысли позвал спасителей в гости в солнечную Италию. За это, в общем-то безобидное, приглашение и уцепились, не найдя ничего более существенного, в контрразведке НКВД, переиначив в закодированное предложение прибыть для налаживания прерванных шпионских связей.

- Мы не можем и не должны так думать о тех, кто, постоянно рискуя жизнью, защищает нас от вражеской подрывной деятельности, - осадила его пострадавшая.

- Но тётю арестовали они, те, кто защищает от подрывной деятельности, - напомнил Владимир, - и значит…

- Тётю арестовали по ошибке, - безапелляционно продолжила юная защитница НКВД.

И Владимир, разом сникнув, понял, что всё, что он говорил, вся его логика ни к чему. Для таких как Зося логики не существует, а взамен её срабатывают твёрдо усвоенные штампы. Он сдался.

- Ошибка, основанная на чём? Подумайте об этом, Зося, - отступал он, сохраняя лицо. – Я больше, чем верю, что Ксения Аркадьевна пострадала безвинно. Вам не хочется знать почему? Не надо. Может быть, для вас это и лучше. – Он сделал шаг, другой в направлении их движения, она пошла рядом, несколько сторонясь. – И вас отрешили от комсомольской власти… - Она недовольно повела плечом, опалив его возмущённым взглядом за неприкрытую откровенность. - …без причин. Вероятно, ваши товарищи просто перестраховались, услышав об аресте вашей родственницы или же получив – я всё же скажу так, хотя вам и не понравится – указания оттуда.

- Я докажу… докажу свою невиновность беззаветной работой рядового комсомольца, как Павел Корчагин. Я обязательно вернусь в оба комитета, это ближайшая задача моей жизни, - с жаром обещал будущий комсомольский вожак.

- А тётя?

- Что тётя? Её нет. – Зося помолчала, окончательно осваивая потерю. – Она сама учила меня быть предельно преданной комсомолу и партии, что бы ни случилось. – Потом остановилась и повернулась к Владимиру: - Дальше я пойду одна.

- Не боитесь? Уже темнеет.

- Я никого и ничего не боюсь.

Владимир стремительно разочаровывался в спутнице, ошибочно полагая, что экзотическая рыже-синяя красота предопределяет душевную доброту и щедрость. И она, похоже, не нашла в нём того, кто мог бы шагать рядом в первых шеренгах комсомола.

- Приходите ещё, - произнёс он дежурное при расставании приглашение.

- Туда я больше не приду, - отрезала Зося и добавила убеждённо: - Вам надо оставить эту женщину. Она – лживая самка и предаст вас, как только попадётся кто-нибудь, кто будет содержать богаче.

«В женской проницательности ей, однако, не откажешь», - подумал Владимир, но ответил не так, как ей хотелось.

- Возможно, так оно и будет, но пока нам вдвоём хорошо.

- До свиданья, - недовольно буркнула Зося.

- До свиданья, - холодно попрощался Владимир.

И они разошлись, не думая о новой встрече, только у Владимира слегка защемило сердце от ещё одной потери возможного друга. Осталась одна Марина.

- 9 –

Дверь в дом, несмотря на сумеречное воровское время, была почему-то приоткрыта, зато дверь в спальню припёрта изнутри стулом. Владимир прошёл в гостиную, где в углу ютилась его запасная узкая кровать, увидел на ней аккуратно сложенную всю свою старую и новую одежду, постельное бельё, а под кроватью грязные сапоги и деревянный чемодан-тайник.

«Обычные женские капризы», - решил он, даже обрадовавшись, что не придётся выяснять отношения, а ночью дышать водочными испарениями. Перенёс одежду на стул, застелил постель и подошёл к столу, намереваясь чем-нибудь перекусить, но, увидев разбросанные где попало объедки, свежие пятна на скатерти, неряшливо вываленную на неё еду, подмоченные, очевидно, водкой жареную картошку, пару тонких срезов сала, отломанный или надкушенный хлеб, брезгливо поморщился и пошёл на кухню, прихватив единственную целую и сухую горбушку. Там он нашёл в чугунке остатки варёной картошки, а в плетёном блюде неказистые бугорчатые помидоры. Поел не торопясь, выпил чая, заваренного на листьях смородины, малины, клубники, мяты и ещё чего-то, название чего забыл, и вернулся в комнату.

Спать в таком бедламе он не хотел. «И до чего же все русские неаккуратны и привычны к грязи. Даже красивые и молодые женщины», - подумал он о той, что выставила его за дверь и не позаботилась убрать за собой и компанией. Приходилось самому. Первым делом он перенёс на кухню заснувшего сном праведника, только изрядно подпившего, за столом, положив щеку на плоскую алюминиевую тарелку с приятно холодящей кислой капустой, дядю Лёшу. Там заботливо уложил на широкую лавку и накрыл каким-то драным тулупчиком, висевшим на гвоздике у дверей, за что хозяин, не просыпаясь, благодарно почмокал. Потом перенёс туда же грязную посуду и объедки, подмёл и вычистил пол, открыл для проветривания двери и, утомлённый непривычным занятием, уселся на пороге входной двери, вдыхая свежий прохладный и всегда слегка влажный здешний воздух.

Сзади осторожно скрипнула половица… другая… и он расслабился, ожидая, когда большие тёплые руки привычно обнимут за шею. Так и случилось. Но только руки оказались тоненькими, маленькими и прохладными.

- А я с мамой сплю, - сказала в самое ухо Жанна, приятно пощекотав мягкими губами мочку. – А тебя наказали: мама больше не пустит к нам. Баба Маша сказала, что ты кобель, а мама назвала тётку, с которой ты ушёл, рыжей сукой.

- Это плохие слова, - остановил Владимир ябеду, - никогда их больше не говори.

- Ты рассердился, что тебя наказали?

- Нет, - успокоил он её, - я виноват.

- А я никогда не бываю виноватой, когда меня наказывают, - убеждённо заверил ангел, с силой упирая на «никогда».

- В жизни так часто случается, - посочувствовал грешник ангелу, севшему рядом на ступеньку.

- И рыжая тётя мне понравилась: она принесла мне пряники.

- Вкусные?

- Не знаю, - разочарованно протянула Жанна. – Мама сказала, что их есть нельзя и спрятала высоко в шкаф на кухне. Пойдём, посмотрим?

- Пойдём, - охотно согласился, поднимаясь, Владимир, взял подельницу будущего грабежа за руку, и они отправились на дело. Вот так Зося, он так и не разобрался в ней!

На верхней полке самодельного кухонного шкафа и вправду лежали в газетном кульке пряники. Он давно уже не видел и не едал таких: тёмно-коричневых, медовых, обильно покрытых белой сахарной глазурью. Торговки на базаре называют их «Московскими».

- Ты не бери, - в нетерпении дёргала снизу за руку истинная владелица лакомства, - их нельзя есть.

- Мы и не будем, - успокоил он, - мы только попробуем, хорошо?

- Ага.

- Пойдём на старое место, чтобы нас не застукали.

Там он занял ещё не успевшее остыть место на ступеньке крыльца, прислонившись к стояку открытой двери, а Жанна умостилась на его коленях поближе к кульку, и они дружно принялись за пробу, пока пряники не кончились, облизали липкие пальцы и умиротворённо успокоились, бездумно поглядывая в сгущающуюся темень ночи.

- Надо бы чаем запить, - предложил Владимир.

- Не, - отказалась Жанна, - лучше морсом.

- Дядя Морс уже заснул, нужно ждать до завтра.

- Подождём, - согласилась любительница сладкой цветной воды и, сладко зевнув, тесней прислонилась к нему, положила голову на грудь и через минуту закрыла глаза.

Он осторожно обхватил её за плечи, чтобы не упала, прижал к себе и замер, забыв про тяжёлый рабочий день, неудачный визит несостоявшихся друзей, испорченный семейный праздник и размолвку с Мариной. Во всём мире, поглощённом беззвёздным мраком, не осталось ничего: ни Земли, ни Неба, ни Германии, ни России, ни города, ни улиц, ни домов, ни людей, - только щемящая нежность к русской девочке, доверчиво прильнувшей к груди немца, лишившего её отца.

Глава 5

- 1 –

Этот день перевернул всё.

В жизни так бывает и довольно часто, особенно у русских, не умеющих и не любящих жить ровно, а обязательно стремящихся и взлететь высоко, и упасть низко. Похоже, что ангел-делопроизводитель, сам не ведая, что творит, подсунул шефу на ревизию в числе многих и личное дело Вальтера Кремера. Всевышний, увидев знакомую физиономию недавнего подопечного, разозлился на свою забывчивость и ещё больше – на запущенный эксперимент по регенерации души вследствие резкой смены условий содержания вмещающей оболочки, доклад по которому собирался сделать на ближайшем Верховном Сонме, вспылил, послал ни в чём не повинного начальника небесной канцелярии «к богу в рай» и ещё кой-куда, куда на небесах не принято говорить вслух, и… началось.

А началось всё с того, что утром Владимира разбудила не Марина, а тётя Маша. Старательно пряча почти бесцветные глаза и обидчиво втянув и без того узкие губы в широкий рот, опущенный скорбной скобкой вниз, она с вызывающим стуком поставила перед ним миску разварной свежей картошки, бережно положила рядом тоненький ломтик чёрного, слегка ноздреватого и всё же глинистого, хлеба и шумно пододвинула большую, почти полную, деревянную кружку синеватого снятого молока, глубоко неприязненно вздохнула, словно обругала втихую, и ушла к себе, плотно, со стуком, затворив дверь. Она выполнила Маринину просьбу, а сверх того кобель ничего не заслуживает.

Есть при таком сервисе не хотелось, тем более что убогий кусочек хлеба укоряющее напоминал о так и не полученных продовольственных карточках и о том, что он живёт – в фигуральном смысле – нахлебником. Он вспомнил вчерашний день, нудный как осенний мелкий дождь и бесперспективный как ходьба по кругу, отмеченный только, как теперь представлялось, бессмысленной изнурительной работой, конца и краю которой не видно и которая почему-то увлекла и даже взбодрила, наполнила беспричинным энтузиазмом и верой в успех. Вспомнил и вчерашний вечер, отнявший разом всех здешних друзей, если ими можно назвать русских знакомых, к которым он интуитивно тянулся, стараясь найти хоть какую-нибудь опору в незнакомой враждебной стране, и сердце и душу заволокла тягучая ноющая тоска, туманя оживающий мозг серой беспросветностью нового дня. Хорошо ещё, если парни снова придут на помощь, а если нет? Что он сможет в одиночку? Так и не притронувшись к завтраку, приготовленными чужими осуждающими руками, посидев ещё с минуту в невесёлом раздумье и кое-как пересилив гнетущее настроение, пошёл мириться, чувствуя вину за испорченный вечер. Вчера они заснули вдвоём с Жанной, и Марина приходила ночью, осторожно – он и не слышал – забрала дочь и не осталась, так её крепко задело пренебрежение Владимира.

- Марина, - негромко позвал он во вдруг ставшую запретной дверь.

- Чего тебе? – откликнулась она глухо и не сразу тусклым голосом, в котором не слышалось ни обиды, ни злости, ни, тем более, радости.

Так и есть: он виновен и наказан равнодушием и изгнанием с общей постели. Ничего, перетерпим, Зосю всё равно провожать нужно было, хотя бы из простой вежливости. Но не надо было так долго. А он не удержался, распустил петушиные крылья и хвост, захотелось идиоту блеснуть перед девчушкой профессиональной интуицией, поразить простушку логическим мышлением. Вот и поразил! Дуплетом, сразу двоих: и Зося ушла недовольной и чужой, если не сказать – враждебной, и Марину ни за что ни про что глубоко обидел. Однако и она не без вины. Зачем нужно было так зло и открыто, по-бабски, выказывать антипатию к ни в чём не повинной гостье, демонстрируя ничем не обоснованные права на случайного дружка? Он, приученный Эммой к полной свободе, и с Мариной не предполагал каких-либо серьёзных моральных обязательств, считая достаточными ни к чему не обязывающие постельно-дружеские отношения, которые, как ему казалось, вполне удовлетворяли и её. Потому, когда подруга напала на Зосю, сразу же решил оборвать оскорбляющие притязания на большее, показать всем, и себе в первую очередь, что грубое самочье поведение нисколько не затрагивает его свободы – он волен, как и прежде – а нелепые потуги Марины вмешаться в отношения со старыми знакомыми – не более как женская блажь, преходящая и не стоящая внимания. Быстро привыкнув к её обслуживающей роли в их случайном тандеме, он совсем не задумывался о её свободе и хотя бы о капельке прав на его свободу в оплату. Известно ведь: чем больше ближний делает для нас, тем меньше мы его ценим, не замечая порой в привычных услугах обычной человеческой любви, требующей взаимности.

- Сердишься? – спросил он об очевидном, не зная, с чего начать налаживание прежнего мира и на какие уступки пойти. Наверное, чуть-чуть придётся подлизаться, повиниться, отделаться минутной дурью, и дверь не выдержит, откроется, он не сомневался.

- Я устраиваюсь на работу, - выдержав паузу, ответила она не на тот вопрос и не так, как он ожидал.

И не сказала, что за работа, словно он уже чужой, лишний, да и он не спрашивал, сразу вспомнив, как однажды ночью она говорила, будто советуясь как поступить, что попыталась устроиться официанткой в ресторан, но директор-еврей дал понять, что это будет стоить определённых услуг. Устав тогда от любви, Владимир не придал серьёзного значения её словам, пообещав вызвать плотоядного жида на дуэль, и оказалось – напрасно. Вспомнил и то, что у неё уже был подобный опыт в эвакуации, когда она получила жестокую трёпку от жены директора того ресторана, тоже, кажется, еврея, но видно урок не пошёл впрок, неудачный опыт оставил-таки червоточину в душе, она зудела, разрастаясь, тянула на новую выгодную клубничку и вытянула. Шла бы по специальности учить ребятишек в школу или, в крайнем случае, на стройку – вон, сколько девчат и молодых женщин окликают его с растущих стен домов – так нет, такая работа не по нраву: изнурительная, грязная, дешёвая.

Выходит, он предан, обидно предан в угоду пошлой выгоде, и зря старается: прежнему миру не быть. Не быть потому, что не было главного – скрепляющей любви. Но было, в конце концов, доброе дружеское согласие, хотя Владимира и коробило часто от ничем не прикрытого примитивного тряпичного интеллекта подруги, но недостатки характера сполна компенсировала страстная и неутолимая сексуальность. И он мирился с пещерным мышлением партнёрши, порой даже, особенно после бурных любвеобильных ночей, соглашаясь почти на брак, если бы они были в Германии, в надежде, что удалось бы почистить заржавленную душу и хотя бы чуть-чуть расширить слишком целенаправленный узкий кругозор. Но всё это было мимолётно, импульсивно, в благодарность за доставленное наслаждение, и разрыв между ними, связанными по сути дела только постелью и бытом, был неизбежен. Владимир даже хотел его и в то же время оттягивал, и совсем не ожидал, что случится так скоро, внезапно и не по его инициативе. Странно, но почему-то больше всего раздражала необходимость поисков нового пристанища. Рушилась, казалось бы, надолго установившаяся, умиротворяющая, почти семейная жизнь, рушилась тогда, когда он больше всего в ней нуждался, нуждался как в отдушине от череды неудач в выполнении гнусного задания. Обида затуманила мозг, сжала сердце. Хотелось нагрубить, обозвать тем самым ёмким русским словом, но он сжал зубы, обозначив твёрдые желваки на почти окостеневших скулах, призвал в помощь всё своё немецкое самообладание и, стыдясь полуправды-полулжи, сделал слабую и неуклюжую попытку образумить подругу и вернуть их отношения к старому.

- Прости за вчерашнее, - против воли с трудом выдавил он из себя вину и, не дождавшись хотя бы какой-то реакции, игриво добавил, - обещаю, что не подойду ни к одной женщине. – Помолчал, опять не дождавшись ответа, и дополнил, как ему казалось, решающим. – Зося тоже здесь больше не появится.

Последнее было правдой, но оно стало ею без его участия, и потому осталось неприятное вяжущее ощущение, что, обещая, он одновременно врёт, поскольку совсем не знал, как поступил бы, если бы рыжей гордячке вздумалось появиться у них вновь.

- Уйди, Володя! Ради бога – уйди! А не то – зареву на весь дом, - с судорожным всхлипом не приняла она холодных извинений.

Не могла принять, потому что это было равносильно капитуляции и краху выстраданных планов на будущее благополучие. Стоило хоть на щёлочку приоткрыть душу для жалости и прощения, выговорить хотя бы слово в утешение и оправдание ничего толком не понимающего парня, как тут же, не выдержав, распахнула бы ненавистную дверь и бросилась в его объятия, смиряясь с горькой неразделённой любовью, мучительно ожидая потом, что вот-вот уйдёт, и тогда жизнь потеряет смысл. Он её никогда не полюбит, ему нужна такая, как эта рыжуха с книжкой.

Когда та, незваная, явилась не запылилась гордая и неприступная, Марина, охолодев, испугалась, что пришла за тёткиными вещами, прихваченными невольной мародёршей по случаю, но школьница с женскими титьками, чуть поздоровавшись, сразу же отошла в дальний угол комнаты, уткнулась в окно, дав понять, что между ними – пропасть, и нужен ей только Владимир. Стервоза! Нагло припёрлась, чтобы подсмотреть, как они живут, всё ли у них ладно, и нельзя ли как-нибудь отвадить несостоявшегося хахаля в свою пользу. Наверняка поливала соперницу помоями, когда Володька провожал вчера. Как Марина ненавидела таких вот, чистеньких и приглаженных, опекаемых родителями и родственниками и потому не знающих настоящей жизни с грязью и нуждой, не понимающих, что хлеб с маслом, как бы ни были добыты, всегда лучше, чем только хлеб. Она сразу же, как только поселилась в их доме, невзлюбила спесивую рыжую тварь вместе с её щепетильной и манерной тёткой-интеллигентшей с вечной папироской, торчащей в кривящейся от презрения к нормальным людям пасти. Не зря её загребли в НКВД! Рыльце-то, видать, в пушку, зря органы не возьмут. А туда же: рядится в овечью шёрстку. Волчицы! Знаем мы таких, нагляделись в эвакуации: на словах – так всё для народа, клейма негде поставить, а как – на фронт, так ничего не жаль для липовых справок. Вшивая интеллигенция! Обидно, что Володька, гад белобрысый, готов променять её, старавшуюся изо всех сил обустроить их дом, накормить вкусно, чтобы всё было как у приличных людей, на эту куклу в крапинку, живую матрёшку, которая и каши-то не сумеет сварить толком: всё – мама, всё книжки читает. А какой с них толк? Держится Володька с ней как с ровней, уважительно, так и расстилается в улыбке, рот до ушей, словно она, а не Марина жрать ему готовит, каждую ночь ублажает в постели, костюм, вон, со стильными ботинками, запарившись, нашла. Чтобы покрасовался перед ней! И за что такая халява? Что она-то для него сделала? Только и того, что пристроила у тётки – для себя заманила, не вышло – вот и курвится, малявка, лезет между ними, а он пропускает. Такой же стервец! Шоферюга – и только! Теперь опомнился, киселём уши мажет. Не быть по его! Хватит! Она хочет жить как люди.

- Мне совсем уйти? – прервал он её невесёлые мысли, ещё на что-то надеясь.

Она затихла, не зная ответа.

Крикнуть бы что есть мочи: «Сгинь с глаз долой, дьявол липучий!», а язык не поворачивается. Изобильное ресторанное будущее-то ещё только манит, зыбко и неопределённо. А ну, как не заладится с директором? Вдруг сразу же усечёт директорша или ещё кто, враг его, и он отступит? Володичка-то и рядом: пускай не любит, но в беде не бросит, в нужде не оставит, к нему можно прислониться, поплакаться – неужели оттолкнёт? Обязательно простит. Да и, как ни обманывай себя, любит она его, паразита, а признаться нельзя. Вдруг пожалеет, согласится с жалости: «Давай жить вместе» - и прощай, дармовые продукты и деньжата не только на фильдеперсовые чулки, гни спину в отрёпьях и в недосыти шофёрова жена. Нет и нет, не быть этому.

- Как хочешь.

Нейтральный ответ он истолковал как обидное равнодушие к своей судьбе и решил, не мешкая, в ближайший же выходной съехать, поставив окончательную и бесповоротную точку в их отношениях. Осталось выяснить ещё одно.

- Ты что-нибудь узнала о работе для меня?

- Всё узнала. Того, чего ты хочешь, нигде нет, - ответила Марина прежним установившимся голосом.

Владимир недоверчиво фыркнул.

- Не хочешь же ты сказать, что успела обегать все предприятия города?

Она, довольная собой и успокоившаяся, засмеялась своим бархатистым волнующим смехом, скрипнули пружины кровати, и через минуту затворница появилась в открытой, наконец, двери в халате Ксении Аркадьевны.

- А мне и не надо было бегать, пусть другие бегают, кто помоложе, - сказала с намёком. – Сунула секретарше горисполкома тюбик помады, та и обзвонила все предприятия. Ни у кого постоянных дальних рейсов нет, все пользуются вашей базой и центральными городскими складами. Да и машин-то, пояснила секретарша, почти ни у кого нет.

Услышав такое простое и быстрое решение мучавшей информационной задачи, Владимир в который раз подивился практической смётке бывшей – уже наверняка можно так сказать – подруги, а она ещё и добавила к своим успехам, произнеся с гордостью:

- Я тебе лучшую работу нашла.

- Какую? – непроизвольно поинтересовался Владимир.

- На горисполкомовской эмке. Они новую получают, а шофёра пока не брали. Хочешь – устрою? Зарплата, правда, не ахти, но зато всяких наварок и пайков хватает. Да и работёнка непыльная, а уважишь начальство – заботами не оставит. Соглашайся, всё лучше, чем за баранкой грузовика горбатиться, не жрамши и не спамши толком.

Владимир, слушая неотразимые доводы в пользу непыльной работёнки под благодетельством местного бонзы, вспоминал своё полурабское существование у Гевисмана, смотрел на знакомое и одновременно незнакомое самодовольное лицо молодой женщины с приятным матово-смуглым отблеском, и всё, что между ними было, казалось давним или вообще не бывшим. Он даже не сделал попытки приблизиться, до того она разом почужела, и только удивлялся, как мог верить красивым непроницаемым чёрным глазам в густой опушке камуфлирующих ресниц, видящим только то, что им нужно, как мог целовать ярко-пунцовые, чуть влажные, легко обманывающие губы, как мог обнимать идеально красивые, покатые, кажущиеся целомудренными, гладкие плечи, прикрытые сейчас краденым халатом, как мог так долго терпеть рядом абсолютно чужого человека.

- Спасибо, - выдавил он дежурную благодарность.

- Как хочешь. Тебя накормили? – поспешила она с малой привычной заботой, стараясь сохранить хотя бы ниточку между ними.

Он провёл оттопыренным большим пальцем по шее, повернулся и ушёл, облегчённо вздохнув уже за дверью.

- 2 –

Беда не приходит одна: у студебеккера его ждала напасть похуже. Небрежно опершись широкой спиной о крыло машины, стоял верзила – капитан НКВД. На нём была чёрная кожаная куртка, какие носили высшие чины эсэсовских танковых дивизий, ярко начищенные высокие гладкие сапоги, словно только что с ноги генерала вермахта, и выпадающие из цветового ансамбля тёмно-синие галифе, шевиотовая гимнастёрка защитного цвета и фуражка с пугающим малиновым околышем. Обладатель необычной для русских офицеров нештатной формы мнил себя, наверное, армейским щёголем и, чтобы подкрепить необоснованное мнение, лениво похлопывал по правому сапогу настоящим английским стеком.

- Васильев?

Лже-Васильеву надо бы развернуться и рвануть сломя голову через освоенную дыру в заборе, исчезнуть из города, затаиться где-нибудь подальше, переждать, сменить личину и, потеряв уйму времени, начать всё заново, но уже подпольно и напрямую, с максимальным риском. А он, будто заворожённый, словно подталкиваемый кем-то в одеревеневшую спину, плёлся на ватных ногах прямиком в лапы жокея от русской контрразведки, тупо глядя на мерно поднимающийся и опускающийся на слепящую поверхность сапога хлыст, метрономом отсчитывающий последние секунды свободы, и лихорадочно соображал, где и на чём погорел, не находил ошибки и клял американцев за скверно изготовленную легенду, предполагая проколы в ней. Бежать бесполезно, капитан явно не один, ловушка настроена, и каждый шаг жертвы контролируется невидимыми до поры до времени помощниками. Один неверный, пугающий шаг, и он схлопочет пулю. Остаётся одно: пройти свой последний путь на Голгофу достойно, без увёрток и компромиссов с совестью.

Жаль, нестерпимо горько, что за короткую неудавшуюся жизнь он не успел сделать ничего доброго, чтобы осталась хоть какая-нибудь память. Ни здесь, в России, ни там, в Германии, никто не хватится бесследно пропавшего вдруг Вальтера-Владимира, разве только Марина удивится внезапному исчезновению бывшего любовника, может быть, даже и погорюет мимоходом в жирных объятиях щедрого жида. Зося, та, конечно, позлорадствует о незадачливой судьбе самоуверенного Шерлока Холмса с не сработавшим для себя дедуктивным методом, а Марлен открестится, не задумываясь, да ещё от усердия и страха припомнит случай с капитаном в поезде, полностью взвалив вину на Владимира. Здесь, хоть и плохо, но вспомнят, а на родине ни жалеть о нём, ни злорадствовать некому. Порхнул в жизни мотыльком, обжёгся, попав на жаркий русский свет, и сгорел без следа. О Боже! Зачем ты призываешь раньше времени тех, кто не исполнил долга на земле? Или исправляешь собственный брак? Почему тогда дети твои должны платить за грехи твои? Где твоя высшая справедливость? И что ждёт тех, кто напрасно прожил земную жизнь? Найдётся ли для них хотя бы захудалый уголок на небесах или ждёт вечное искупление в аду? Вальтеру-Владимиру уж точно нет места в раю. В последнее время с ним рядом, бок о бок, шло только зло, наказывая всех, кто соприкасался с донором. Он так надеялся, что найдёт в воспитании Вити настоящим немцем оправдание и прощение, но теперь и этого не будет. Даже и умереть под собственным именем не суждено. Впрочем, это-то и неважно: в том мире, куда уходят, все безлики.

- Да, - признался он в принадлежности к незнакомому Васильеву.

Капитан, услышав то, что надо, мягко оттолкнулся от опоры, аккуратно переложил стек в левую руку, а правую неожиданно протянул навстречу.

- Старший уполномоченный ИТЛ 16/17 капитан Шкурко.

Что такое ИТЛ Владимир не знал и знать не хотел, ему было не до этого. Ошарашенный поведением русского опера – что это, игра удава? – он машинально подал свою вялую руку, ощутил энергичное крепкое рукопожатие, встряхнувшее от безнадёжности и страха тело, и впервые внимательно взглянул в близкое лицо щеголеватого тюремщика. В ответ внимательно глядели небольшие карие глазки, почти спрятанные под нависшими тяжёлыми надбровьями, и в них, как ни странно, не было ни злобы, ни насторожённости, ни торжества, а угадывались нормальное любопытство и приветливость, свойственные впервые встретившимся людям.

- Присядем, - предложил уверенный в себе гость заторможённому хозяину, указывая на чурбаки, оставленные накануне помощниками. - С тобой вчера работали Ветров Юрий Александрович и Лопаткин Алексей Иванович?

- Нет, - не замедлил с ответом Владимир, впервые услышавший названные фамилии и решивший, к тому же, от всего открещиваться. Очень смущало окольное начало допроса, похоже, что его хотят на чём-то подловить.

- Странно, - с подозрением посмотрел на него капитан. – А мне сказали, что они были с тобой целый день.

С ним были Юрка с Алёхой… стоп! Это же они!!! Как он сразу не сообразил, услышав знакомые имена? Уж больно необычны они в сочетании с отчествами и фамилиями для безликих доходяг, для которых вполне достаточно и кличек. Так значит, капитан пришёл не по его душу? Здорово! Он почувствовал, как в сжавшейся душе, зарождаясь, стремительно растёт ликование. Ещё поживём!!! Сердце сильно стукнуло не в лад, и всё тело охватило тепло, перерастая в жар, опаляя лицо и уши, снимая напряжение и отпуская до предела натянутые нервы. Неожиданно для себя он тихо засмеялся и никак не мог остановиться, виновато глядя сквозь слёзы на опешившего опера.

- Ты чего? – окликнул тот.

Однако не вспылил, правильно поняв смех как разрядку от испуга, и даже был доволен, поскольку привык к тому, что встреч с ним боялись, и не понял бы, если б было по-другому.

- Я не знал их фамилий, Юрка да Лёха – вот и всё, - справился, наконец, с истерическим весельем Владимир, продолжая улыбаться по инерции. Ему даже захотелось ещё раз и по-настоящему пожать руку врагу, направившему удар мимо, по соседу. – А что случилось? – поинтересовался, с трудом приходя в себя и соображая, как бы теперь, когда для него опасность – надо надеяться, но ещё до конца не верилось – миновала, не навредить сбежавшим парням.

- Не вернулись в зону, сволочи, - капитан грязно выругался и далеко цикнул слюной в сторону.

Понятно стало и без расспросов, что за учреждение, спрятавшееся за аббревиатурой ИТЛ, и кто такой капитан. Это он пожалел, что больным парням дали малый срок.

- Они никуда не отлучались? Видел, когда и куда пошли после работы?

На эти вопросы можно ответить правдой.

- В обеденный перерыв уходили в мастерские, там у них где-то своё место. И после гонга сразу туда ушли, больше я их не видел. Во время работы никуда не уходили.

Капитан помолчал, нащупывая новую нить.

- О чём говорили между собой, не было ли каких намёков, оговорок, что собираются рвать когти и куда?

Здесь нужно притормозиться. Владимир притворно задумался, будто перебирая в памяти вчерашние разговоры и мысленно желая парням счастливого пути на благословенный манящий целительный фруктово-жаркий юг, потом слегка тряхнул головой, словно укладывая в порядок мысли, и ответил почти правдой.

- Нет, ни о чём таком не говорили. Во всяком случае – не припомню. Да и вообще разговаривали мало – не о чем. Я им заплатил – они и вкалывали.

- Сколько? – быстро поинтересовался капитан.

- По сотне дал, - соврал Владимир, окончательно овладев собой.

- Не пожале-ел, - протянул опер не то с иронией, не то всерьёз. – Деньги зэкам давать запрещено.

- Откуда я знал? – оправдывался эксплуататор, порадовавшись, что дал небольшую промашку, и она как красная тряпка отводит ищейку от главной, скрытой, вины. – Я здесь всего несколько дней, никто не предупредил.

Разговор на тему практически иссяк, так и не дав капитану ни единой зацепки, и ему это, естественно, не нравилось. Он чувствовал, что шофёр что-то недоговаривает, утаивает, и в том вина следователя, упустившего момент крайнего испуга и давшего свидетелю прийти в себя, преодолеть страх и замкнуться. Вряд ли от него теперь чего-либо можно добиться.

- Что ещё можешь сообщить?

- Их лечить надо, они совсем больные.

- Найдём – вылечим, - мрачно пообещал сердобольный врач из совсем не больничного закрытого учреждения.

Больше им разговаривать не пришлось.

- 3 –

С треском сломанного дерева и надсадным рёвом мотора на перегруженных низких оборотах на территорию базы влетел виллис, резко затормозил у ворот мастерских так, что его занесло боком, чуть не опрокинув, громко чихнул несожжённым топливом и замер. Из-под брезентовой крыши высыпались неизвестно как уместившиеся в маленьком кузове пятеро военных в полевой форме, а шофёр остался за рулём, выставив ногу наружу. Один из них, самый низкий и щуплый, стал оглядываться, что-то или кого-то выискивая, и Владимир, узнав его издали, встал и поднял руку. Тот ответил тем же, что-то сказал своим и заспешил к студебеккеру, слегка приволакивая ногу.

- Здорово! – радостно заорал приблизившийся Марлен, испытующе глядя в глаза другу – знает или не знает об их с Мариной измене? Заметив капитана, небрежно козырнул, не донеся руку до фуражки и, решив, что ему ничто не грозит, похвастался: - Вот: обещал – сделал! Едем на задание, завернули всей командой – пусть шоферня побачит, кто у тебя в сябрах. Василий тож тут. – Он обернулся к оставшимся, приглашая Владимира убедиться самому.

Те, любознательно заглянув в тёмное чрево мастерских, тоже направились к злополучному студебеккеру, а вслед им испуганно и насторожённо глядели из дверей ангара работяги и выскочившие из конторы служащие. И только дед Водяной всполошённо метался между ними, что-то крича и показывая на сломанный шлагбаум. Такого нашествия «сябров» Владимир не ожидал и даже растерялся. Для поднятия его авторитета на базе, пожалуй, хватило бы и одного бывшего друга, а устрашающий наезд целой команды – уж слишком, как бы больше не навредил, поставив в полную изоляцию от сослуживцев.

Убийцу Вари он узнал сразу. Тот ничуть не изменился, да и времени с тех пор прошло совсем немного, а казалось – давным-давно. Разве стал ещё более худым, почти скелетом, на котором свободно болталась мятая форма, и ещё более бледным, почти синим – настоящая ходячая смерть. Маленькие карие глазки – что они, входят в униформу НКВД, что ли? – по-прежнему были неживыми и сонными, безразлично и замедленно оглядывающими неизвестный мир. Удлинился, пожалуй, и без того длинный и тонкий как лезвие топора нос, а оттопыренные уши слегка загнулись, будто подвяли от нещадной трёпки. Чуть загребая длинными носками сапог, чересчур больших для худощавого тела, он неторопливо подошёл к Владимиру, помедлив, точно не решаясь, протянул вялую и тонкую в запястье мальчишескую руку с несоразмерно крупной мужской ладонью и сразу же отдёрнул, едва тот коснулся её, не дав сжать по-настоящему, лениво огляделся и спросил тихим дребезжащим тенорком:

- Твой?

Вся его тусклая, слегка сгорбленная фигура в помятой полевой форме и нечищеных сапогах никак не вязалась с элитными подразделениями русской армии. То ли дело – капитан в щегольской куртке и со стеком. Да и сопровождающие выглядели намного опрятнее. Неприметность формы чуть скрашивали новенькие третьи звёздочки на погонах, предательски выдававшие недавнее подселение к парам старых, порядком потускневших. Не верилось, что хозяин был им рад, вряд ли он обрадуется и следующему званию, так, без радости и усилий дотянет, возможно, и до генеральских звёзд, если доживёт, отгороженный от всех мёртвым пространством унылой апатии. Угрюмая затаённость настораживала, отталкивала. Казалось, совсем ещё молодой парнишка с вывихнутой войной психикой всё испытал, неимоверно устал и не знает, чем и как себя развлечь, да и не хочет этого, ничего не хочет и живёт через силу, напрягаясь и уничтожая последние нервные клетки с давно затупленными и омертвевшими окончаниями. Владимир не то, чтобы ненавидел рано созревшего негодяя – он ему был просто омерзителен. Встречаться и разговаривать с ним было неприятно, он боялся чем-нибудь выдать переполнявшую неприязнь и потому ответил коротко:

- Мой.

Кравченко хмыкнул, медленно обошёл вокруг остова мучительно возрождающейся машины, разглядывая словно эксперт, вернулся к Владимиру и, не поднимая головы и глаз, тихо спросил, чуть запнувшись, словно предчувствуя ответ:

- Нужна… помощь?

- Нет, - не медля, отказался Владимир, и без того не зная, как удастся сгладить последствия НКВД-шного набега. – Сам справлюсь, - окончательно решил не вмешивать в свои дела сомнительного союзника, хотя так и подмывало согласиться и нахально, руками противника, продвинуть выполнение задания. Однако, опасно: вряд ли, попав в поле зрения контрразведки, удастся освободиться от колпака и быть свободным в своих действиях.

Неожиданно отвергнутый добровольный помощник быстро взглянул на незадачливого баламутного подчинённого, не понимая, зачем он их настойчиво затащил сюда, и, подавляя чувство неудовлетворённости за пустую трату времени и злость за пренебрежение к не каждому предлагаемой услуге, повернулся, чтобы уйти, но, сделав пару шагов, остановился, медленно оглянулся и бросил в пространство:

- Ну и чучело!

Кто-то из свиты верноподданнически заржал и сразу же, закашлявшись, смолк, не поддержанный остальными. Все ждали продолжения.

- Поосторожнее в выражениях, старший лейтенант, - резко поднялся с жёсткого сиденья капитан, зло сверкая сузившимися до предела и без того маленькими глазками, - не нарывайся… - Он, вероятно, знал, с кем имеет дело, и потому вместо пары-тройки хорошо пронимающих зэковских выражений осторожно добавил: - Ты ещё слишком молод.

Молодой нахал, не спеша, повернулся, внимательно и безучастно оглядел щёголя, не сообразив сразу, как отреагировать на реплику  и стоит ли вообще связываться со старшим по возрасту и званию, но сзади выжидающе стояли соратники по грязным делам, и он не мог, не имел права смолчать.

- Знакомый? – спросил он у Владимира.

- Нет, - с мстительной радостью открестился тот от смертельно напугавшего тюремщика. – Он из ИТЛ 16/17, ищет работавших здесь и сбежавших заключённых.

- Куманёк! – слегка оживившись, почти воскликнул лишённый эмоций вожак команды. – Прошляпил родственничков?

- Не твоё дело, - огрызнулся, сбавив тон, капитан, проклиная себя за безобидный, как ему казалось с утра, визит на гнусную автобазу.

- Удостоверение, - потребовал привязавшийся ни с того ни с сего молокосос, надёжно подпираемый сзади папашей.

- Только не тебе, - всё ещё продолжал хорохориться опер, загнанный стаей в угол, с ненавистью и безнадёжностью глядя из-под тяжёлого надбровья, покрывшегося крупными каплями пота, на хилого всемогущего вожака.

- Ладно, - согласился мучитель, внешне никак не отреагировав на очередную дерзость-огрызку капитана. – Принесёшь комиссару Кравченко в Управление к 8.00. – Помолчал, с интересом вглядываясь в перекошенное мокрое лицо жертвы нечаянного террора, и добавил: - В таком же виде. Не забудь прихватить личное оружие, - он указал рукой на стек. – Комиссару будет любопытно ознакомиться с новой формой лагерных оперуполномоченных.

Такой развязки капитан не ожидал. Его мозгов вполне хватило, чтобы сразу же сообразить, чем грозит встреча с комиссаром. Ещё каких-то полчаса назад он самодовольно был уверен в себе и в неотразимости кожаного одеяния и вдруг из-за непонятной прихоти непонятно зачем объявившегося здесь комиссаровского балбеса втоптан в грязь, из которой вряд ли удастся выбраться без потерь.

- Слушай, ну что ты прилип? – воскликнул он с чувством глубокого возмущения, незаслуженной обиды и тоскливой безысходности, пытаясь свести ненужную стычку к мирной развязке. – Тебе нужна куртка? Сапоги? Достану. По рукам?

Ни один мускул не дрогнул на мёртвенном лице ревнителя формы, пресыщенного не такими страданиями врагов народа. Он только чуть поморщился от дебильности кума, обалдевшего от лёгкой несправедливости, никак не выразил своего отношения к выгодной сделке, повернулся и, сутулясь, пошёл к мастерским, а следом за ним гуськом потянулись помощники, и каждый из них прежде, чем уйти, обещающе зло поглядел в лицо самонадеянного щёголя из параллельной службы, паразитирующей на здоровом теле контрразведки. И только Марлен прощально махнул рукой Владимиру и заковылял последним, торопясь не отстать от своих.

- Стойте! – бежал им наперерез старческой трусцой на негнущихся ногах дед Водяной, неловко придерживая за спиной одностволку. – Стойте! Ён не повинен! Я за яго парукай! – Он совсем запыхался, но не переставал частить, боясь, что иначе не поверят. – Дарагие таварышшы! Ён наш, савецки, не ворог. Як же иншей? Усю войну сражался, яго немец повредил, як жа не наш? Ей богу!

- Кто ён-то, сивый мерин? – прервал его бессмысленный лепет Марлен. – Кто наш-то?

- Як кто? – удивился дед. – Володька. Вы ж за им?

- Кто тебе сказал?

- Усе у канторе гуторят, - начал утихать добровольный защитник Владимира. – Емеля и другие. А ён наш. Ён не павинен.

- Вот народ! – возмутился кто-то из команды, как будто они никакого отношения к этому народу не имеют.

Кравченко хмыкнул без выражения удивления, осуждения или иронии и успокоил деда:

- Зря заполошился: мы не за ним. – Помолчал, разглядывая нераженького старика, словно оценивая пределы его психики, и садистски добавил: - Мы за тобой!

- Як… за мной? – потерялся от неожиданности дед. Лицо его вытянулось, стало длиннее и уже бороды, нижняя губа отвисла и намокла, а глаза испуганно округлились. Он сразу же поверил, потому что знал, что так бывает, что не обязательно быть виноватым – у властей свой непонятный выбор. И всё же… - За што? – Извечный вопрос, за которым всегда следует: - Я ж ни в чём не павинен…

«Дарагие таварышшы» молчали, не зная, что задумал главный, а тот протянул руку и коротко приказал:

- Сдай оружие.

Дед замедленными движениями дрожащих рук, перевитых вспухшими возрастными венами, снял с плеча свою «зброю» и отдал жандарму с неподвижными безжалостными глазами, годящемуся по возрасту в племянники.

- А як жа ж бабка… - только и сумел он выдавить из пересохших губ, густо рассеченных короткими старческими морщинами.

- Командир, пора двигать, - окликнул реквизитора уставший от ожидания и безделья шофёр, и тоже остался без ответа.

Кравченко откинул ружейный ствол, посмотрел на просвет, поморщился, обернулся к владельцу.

- Почему оружие не в порядке? Где патроны?

- У будке, - виновато ответил нерадивый охранник, - на полке лежат у коробку.

- Неси, - приказал племянник. – Рудич, - обратился к одному из своих, - готовь стрельбище.

- Счас, - ответил тот не по-военному – очевидно, форме в команде не придавали большого значения – и ушёл за мастерские.

Приковылял сгорбившийся дед, подал коробку с патронами, оставив у себя в руках узелок. Как ни странно, но больше никто из работников базы к ним не подходил, хотя некоторые куда-то деловито спешили, стараясь долго не оставаться в близком поле зрения НКВД-шников и предоставив им полную свободу действий. Больше всего удивляла трусливая пассивность руководства базы. Где директор? Где, в конце концов, нужный здесь Владимиру Шендерович?

- Так: дробь 3, 25 патронов, пойдёт, - ознакомился с коробкой Кравченко. – А это что? – указал рукой на котомку деда.

- Сухариков узял, заварки и цукору трохи, - послушно ответил смирившийся со своей долей безропотный арестант.

- Готово, - доложил подбежавший Рудич. – Дистанция – 30 шагов, цель – большая банка из-под тушёнки на столбике, экран – стена этого сарая.

- Пошли, - скомандовал руководитель стрельб. – Ты – с нами, - громко приказал Владимиру, застывшему в одиночестве у студебеккера. Опер неизвестно когда и как испарился.

Кравченко, как ни молод и неопытен он был, как ни затупилась его нервная система, постоянно искрившая о загубленные судьбы врагов народа, заметил, конечно, что приятель Марлена, ради которого они припёрлись на эту вымершую враз автобазу, заставленную сдохшими грузовиками, один из которых безнадёжно пытался оживить этот приятель, не очень-то обрадовался их появлению, даже не попытался скрыть досады и неприязни и к командиру, и к команде, а значит – и ко всей организации, в которую они входили. Похоже, что ему совсем не светило это знакомство. А раз так, то пусть здешние думают: не арестован, вместе с ними, значит, принадлежит к тем, кто арестовывает. Заречётся тогда отвлекать от дела спецработников ради непонятной прихоти.

- Годится, - одобрил он выбор Рудича. – Стреляем по очереди. Промазавший выбывает, победителю – от каждого по кружке пива. Марлен – первый, за ним – ты, - ткнул пальцем в сторону Владимира. – Не мешкать и не отвлекаться, ехать пора.

Он даже порозовел от предвкушения соревнования, от игры, которой, наверное, лишён был в детстве, да и по возрасту ещё годился для игр, не без основания надеялся, что будет пить пиво он, так как постоянно тренировался в подвальном тире Управления и считался одним из лучших стрелков своей оперчасти. В этом не сомневались и подчинённые, поскольку вряд ли кто-нибудь из них мог решиться перестрелять непредсказуемого молодого командира. Он хорошо изучил возможности своих и потому намеренно поставил Марлена первым, и тот, конечно, сразу смазал, посетовал, оправдываясь, на неизвестное и некачественное оружие, облегчённо успокоился и отошёл ближе к банке, чтобы ставить на место в случае чьего-нибудь попадания. Одностволка деда, однако, работала нормально, и это доказал следующим выстрелом Владимир. Следом за ним промазал ещё один, а двое попали в цель. Не промахнулся и затейник соревнования.

- Отойдём на десять шагов дальше, - поставил он новое условие для четверых оставшихся претендентов на пиво.

Стреляли в прежней очерёдности, а значит, Владимир – первым. Уже давно не державший в руках никакого оружия, он при первом выстреле волновался, но, почувствовав, что ружьё в норме и результат зависит от стрелка, успокоился, не торопился, с удовольствием ощущая прохладу плохо отшлифованного приклада, и даже притормаживал себя, что со стороны казалось неуверенностью, долго удерживал в прицеле изрешечённую и покоробленную банку, когда-то вмещавшую помощь тех, кто послал его с обратной миссией, наконец, плавно нажал на сравнительно мягкий спуск и спокойно наблюдал за далёким отскоком цели от точно и кучно врезавшейся в неё дроби. От выстрела следующего за Владимиром спортсмена банка покачнулась, подвинулась, но устояла. Третий снайпер смазал по-настоящему. Кравченко оправдал ожидания.

Таким образом, претендентов на первый приз осталось двое – двое не соперников, а врагов, и было бы естественнее им стрелять друг в друга, а не в ржавую банку. Особенно неожиданным финал оказался для фаворита, не сомневавшегося до сих пор, что завоюет приз быстро и малой кровью, и совсем не ожидавшего, что оспаривать его придётся у приятеля Марлена, не для того включённого в состав участников соревнования. А тот вдруг и на самом деле чуть не сдался, не поддался, чтобы не усугублять и без того напряжённую ситуацию. Но вовремя вспомнил Варю, представил себе, что видит в прицеле убийцу, и решил победить во что бы то ни стало, не прикончить, так унизить самоуверенного выродка, обещающего стать законченным палачом.

Дистанцию увеличили ещё на десять шагов. Первым, как и раньше, стрелял Владимир. Он уже прицелился и готов был нажать на курок, но остановился, сообразив, что на таком расстоянии надо бы сделать поправку на снижение траектории полёта заряда от недостаточной убойной силы ружья, выстрелил немного выше банки и свалил её разреженным роем дробин. Кравченко тоже, в отличие от предыдущих выстрелов, долго целился, но это ему не помогло: он не знал охотничьих хитростей, поскольку охотился только с дальнобойным боевым оружием и только на людей, и промазал. Лицо его медленно посерело, словно покрываясь пеплом, а на скулах выступил нездоровый румянец злобы, он бросил безвинное ружьё наземь и быстро направился к машине. Все, не оглядываясь на победителя, оставшегося без честно заработанного приза, заспешили следом, торопясь, взгромоздились внутрь неизвестно как не распухшего виллиса, мотор взревел, машина сделала лихой полукруг, визжа и кренясь, чуть не опрокидываясь, и вылетела за ворота, оставив за собой напуганную тишину.

Первым пришёл в себя дед Водяной. Он подобрал одностволку и оставшиеся патроны и, не взглянув на недавнего любимца, оказавшегося среди тех, кто грубо и безжалостно насмеялся над старостью, сгорбившись, поковылял к себе в будку. На сцене всё в тех же декорациях разбитых и разобранных машин остался один главный герой.

- 4 –

Альберт Иосифович знал, конечно, о наезде непрошеных гостей. Да и как не знать, когда они нагрянули с таким шумом. Он выглянул в окно, увидел выбравшихся из виллиса военных и решил, что заехали за какой-нибудь запчастью, что случалось довольно часто, и, следовательно, старший из них скоро появится в кабинете, оставалось только ждать. Причин для тревоги не было. Она стала нарастать тогда, когда вместо старшего военной команды к нему ворвался перепуганный Филонов. Отвислые щёки его тряслись, а водянисто-голубые глаза чуть ли не вылезли на лоб.

- Чего вы сидите?! – прокричал он. – Там – НКВД!

Шендерович не обратил внимания на форму военных, для него все они были одинаково неинтересны, а с НКВД, слава богу, вообще никогда не приходилось сталкиваться близко, и потому посмотрел на взволнованного и неизвестно почему замандражировавшего коротышку, волей горкома навязанного им в секретари парткома, а заодно и в начальники ОК, с равнодушием и плохо скрытым презрением, хотя беспокойство, рождённое взъерошенным видом вестника неприятной новости, стало овладевать и им, спросил:

- И чего же им надо?

- Вы и узнайте! – с негодованием выпалил всё более взвинчивающий себя партлидер, стирая обильный пот с голой головы. – Это ваша обязанность как первого руководителя предприятия.

- А где директор? – спросил Шендерович, совсем недавно встречавшийся с начальником и обговоривший с ним план первоочередных грузоперевозок.

- Его нет, - зло ухмыльнулся Филонов, довольный тем, что расхлёбывать кашу с НКВД придётся не в меру гонористому и властолюбивому главмеху, пытающемуся даже парторганизацию подмять под себя. – Сегодня и завтра он занят в горисполкомовской комиссии по финансированию восстановительных работ. Вы за него.

- Почему же он меня не предупредил?

- Торопился, просил меня сделать это.

Вот так всегда: как какая-нибудь пакость, так директора нет, и устранять её приходится Шендеровичу. А стоит только незаменимому Фирсову выйти на работу, как сразу же: «Почему ваши помощники подают дурной пример подчинённым, и какие меры вы намерены принять к нарушителю дисциплины?». Конечно, Фирсов со своими запоями становится уже нестерпимым. Рано или поздно он подставит своего благодетеля. Был бы на работе – не пришлось бы самому заниматься с НКВД-шниками. Шендерович удручённо вздохнул и поднялся из-за стола, но из кабинета вслед за Филоновым не вышел, остановившись у дверей, повернул назад, подошёл к окну, выглянул и увидел только застывший виллис с неподвижным шофёром и больше никого.

Главное – не спешить. Особенно с неприятностями. Первым хорошо оказаться рядом с успехом, а к неприятностям спешить не к чему. Он ничего не имел против Матросовых, даже с удовольствием пропускал их вперёд – такие люди-бульдозеры нужны, но сам в их числе быть не хотел и очень злился, когда подталкивали к этой роли, напирая на мозоль патриотизма и партийности. К тому же жизненный опыт подсказывал, что неприятности имеют свойство рассасываться, терять остроту, если их не тревожить и не ворошить в нетерпении. Они достаются первым, нетерпеливым, а последним остаётся анализ, установление причин и раздача наказаний.

Разумность аксиомы тут же подтвердил нетерпеливый Емеля. Он снова ворвался в кабинет первого лица и прохрипел, давясь от очередной, ещё более пугающей, новости:

- Они все собрались около новичка, наверное, допрашивают, - и покачал большой круглой головой, будто она раскалывалась от боли. – Не зря мне не понравился этот ваш Васильев. Врага мы пригрели.

- Почему же вы его оформили? Почему не сигнализировали? – тут же парировал плохо закамуфлированный выпад в свою сторону Альберт Иосифович.

- Потому что на заявлении была ваша виза, - нагло ответил Филонов.

- Ну и что? – принял на себя часть вины Шендерович. – Моя виза свидетельствует о том, что такие профессионалы нужны, я ориентировался на его рассказ, а вы обязаны были тщательно проверить и перепроверить документы и установить подлинную личность заявителя. На нашем полурежимном предприятии не должно быть подозрительных людей. А вы подозревали и всё-таки оформили. – Он помолчал, давая обалдевшему начальнику ОК глубже осознать свою промашку, и добавил, идя на компромисс: - И вообще: рано делить лавры, может быть не так страшен чёрт, как нам кажется. Давайте-ка, заготовьте на всякий случай соответствующую характеристику на арестованного.

- Вы подпишете? – пискнул, огрызаясь, уничтоженный Филонов.

Шендерович поморщился, презирая и ненавидя партсекретаря больше, чем подложившего свинью Васильева.

- Обстоятельно укажите причины, по которым он принят на работу: фронтовик, ранен, награждён, имеет 1-й класс, холост… ну, там ещё, что сочтёте нужным. Проходит всестороннюю проверку, потому и машины сразу не получил. – Шендерович мысленно порадовался, что сунул гордеца на безнадёжный ремонт студебеккера. – Обязательно отметьте рекомендацию военкомата. – Альберт Иосифович многозначительно посмотрел в потускневшие глаза Емели. – И ни слова о подозрениях, ни словечка, вы меня поняли?

- Да.

- Идите, творите. Да… - придержал он уходившего кадровика. – Этот важный документ должен быть подписан директором.

- Но его нет!

- Позвоните в горисполком, разыщите. Он должен знать о чрезвычайном происшествии на руководимом им предприятии, он должен быть на месте, не так ли?

- Вы правы, - выдавил из себя окончательно сдавшийся начальник отдела кадров и секретарь парторганизации, сообразивший, что втроём быть в ответе лучше, чем вдвоём, и ещё лучше – за двумя широкими спинами.

- Вот и хорошо, - похвалил Шендерович. – А сейчас мне, пожалуй, стоит встретиться с приехавшими, возможно, понадобится какая-нибудь информация, разъяснения, как вы думаете, Емельян Евсеевич?

- Вы правы, - снова продолбил затверженный ответ посрамлённый обличитель, неловко повернулся и ушёл составлять оправдывающий руководство базы документ и разыскивать директора для подписи.

Шендерович облегчённо и освобождённо вздохнул, с минуту посидел за столом, упершись ладонями в столешницу, словно на старте, потом резко и решительно поднялся, услышав внутреннюю команду «Марш!», и вышел на опустевшую территорию базы, затаившуюся в ожидании развязки в столкновении новичка Васильева, которого не все и видели, с посланцами недремлющих народоохранительных органов. Постояв в мёртвой тишине умолкнувшей в страхе автобазы, её технический идеолог и теневой руководитель направился в сторону студебеккера, счастливо навязанного шофёру, оказавшемуся врагом народа, и чуть не столкнулся нос к носу с невинно обиженным опером ИТЛ.

- Капитан! В чём дело? – возмущённо напал не на того хозяин простаивающего предприятия, оскорблённый тайным наездом НКВД-шной команды и свято помнящий, что нападение – лучшая тактика защиты.

- Ты кто? – грубо рявкнул капитан, не зная, можно ли на этом жиде, одетом и выглядевшем прилично, сорвать рвущееся наружу зло.

- Главный механик, - ответил, умерив тон, Шендерович, решив не обращать внимания на невежливое панибратское тыканье.

- А-а… - разочарованно протянул щёголь, лишённый случая для разрядки. – Узнаешь у Кравченки.

- Кто такой? – поинтересовался Альберт Иосифович, надеясь на доверительную беседу.

- Он тебе объяснит, - обнадёжил капитан ничего не понявшего главмеха, принявшего капитана по званию и обличию за старшего в группе, и быстро пошёл на выход с базы.

Шендеровичу ничего не оставалось, как двигать на встречу с неизвестным Кравченко. Однако короткий разговор с капитаном заронил в голову сомнение: то ли он делает, нужна ли она ему? Что-то опасное почудилось в выражении лица, послышалось в неопределённых ответах, увиделось в поспешной ретираде с базы обманного старшего. Раздражала сама необходимость идти и навязываться незнакомому человеку, который, конечно же, не деликатнее убежавшего грубияна. Может, не ходить? Выждать ещё? Зачем ему ненужные оскорбления и тенденциозные допросы? Он сам нарушает одно из своих золотых правил: никогда не знакомиться с неясными личностями. Тем более что есть у кого для начала узнать, что из себя представляет этот Кравченко.

Альберт Иосифович не был трусом. Во всяком случае, он себя таковым не считал, относя к сложной категории осторожных или разумных реалистов – кашу маслом не испортишь! – хотя давно известно, что любой трус оправдывает своё поведение осторожностью. В характере его не было авантюрных черт, присущих роду израилеву, может быть, потому он и отклонился от обычной еврейской торгово-финансовой стези и застрял в техническом тупике бесперспективной автобазы, изредка используя её не по собственной инициативе, а по настойчивым уговорам друзей-преферансистов. Лишь иногда, да и то безопасно, он срывался, давая волю прародительским генам, но быстро остывал и часто останавливался на самом пике слепой удачи. А если всё же срывался, как было в преферансе с хохотливым интендантским адъютантом, то долго переживал, клял себя и больше никогда не повторялся.

Он и не заметил, как повернул назад, и только-только собрался тихо и незаметно проскользнуть в кабинет, как его отступление усёк опостылевший за утро Емеля и огорошил самой последней новостью:

- Они обезоружили и арестовали Шкварка!

- Чего? А Васильев?

В это время раздался выстрел, и Шендерович вздрогнул, мгновенно представив себе скорчившееся падающее тело шофёра.

- Это они развлекаются стрельбой из дедова ружья по банкам, - успокоил Филонов. – И наш Васильев – с ними.

- Как с ними?

Удивившись неожиданной и неприятной метаморфозе вывернувшегося из петли Васильева, Альберт Иосифович заметил, однако, в словах спешащего за событиями начальника ОК примечательную замену определяющего местоимения перед фамилией утреннего героя с «ваш» на «наш». И откуда он всё знает, словно сам там, с ними? Неужели обзавёлся осведомителями среди ремонтников, и те шастают к нему втихую с донесениями? От такого всего можно ожидать. К Шендеровичу никто, кроме Фирсова, не придёт, а того нет, и всё как в тумане.

- А так, тоже стреляет.

- Вы же говорили, что он враг, а выходит, что он их человек, так?

- Во-первых, я ничего такого не говорил, - Филонов безбоязненно посмотрел прямо в глаза временно исполняющему обязанности первого лица, давая взглядом понять, что так оно и было, - во-вторых, если и говорил что-то похожее, то предположительно, сомневаясь, и в третьих, как вы недавно соизволили заметить, каждый может ошибиться. – Он протянул бумагу. – Вот, написанная с ваших слов характеристика на Васильева.

Шендерович вырвал бумагу, не читая, порвал и приказал:

- Напишите на Шкварка… своими словами. Звонили директору?

- Он не сможет быть на базе раньше, чем через час, - с удовольствием ответил вышедший из повиновения Емеля.

«Ага» - с досадой подумал униженный тайный хозяин захваченной автобазы – «конечно, лучше появиться тогда, когда их не будет и всю кашу расхлебает заместитель. Тоже понимает, что к плохим событиям лучше опоздать».

- Идите. Если понадобится, я вызову, - отыгрался он вяло и неэффективно на партразведчике.

Усевшись за стол, Альберт Иосифович пододвинул поближе телефон, готовясь к основательному разговору, поднял трубку и набрал заветный номер, которым пользовался нечасто. Ответили сразу, будто ждали звонка.

- Цареградский слушает.

- Здравствуй, Сеня, это я – Альберт, - смягчённым извиняющимся голосом поздоровался Шендерович.

- А, Алик? Здравствуй, здравствуй, давно не виделись, не говорили. Как семья, здоровье, как жизнь? – по-приятельски приветствовали на том конце провода.

- Всё в норме, - ответил Алик, - если не считать мелких неприятностей.

- Тебе можно позавидовать, - дружелюбно рассмеялся Цареградский. – Махнёмся неприятностями?

- Большому кораблю и большие шторма не страшны, - польстил, отказываясь от неравноценного обмена, Шендерович, - а маленькому и ветерок страшен.

- Ладно, ладно, тебе ли плакаться. Причаливай и выкладывай свою мелочь.

- Семён Абрамович…

- Андреевич, - сухо и жёстко поправили там.

- Извини, запамятовал, замотался совсем… - неловко начал оправдываться уничтоженный Альберт Иосифович, проклиная на чём свет стоит и свою забывчивость, и повальную манеру больших кораблей менять опознавательные знаки в призрачной надежде смешаться с ведущей, по определению вождя, нацией. Придётся повременить со своим ветерком. – У тебя-то как дома? Про работу не спрашиваю, знаю, что нормально.

- Ничего, живут, маются от безделья, выдумывают развлечения.

- Так приходите как-нибудь, вместе помаемся, что-нибудь придумаем. Наталья уже не раз вспоминала: забыли, говорит, совсем, хочется с Элеонорой почесать языки. С меня – штрафной коньяк.

Семён Абрамович, то бишь – Андреевич, засмеялся, прощая оговорку.

- И не один.

- Замётано, - сразу же согласился штрафник. – Заодно отдам должок.

Цареградский примолк, то ли соображая, о чём речь, то ли размышляя о размерах приятного сообщения, но уточнять по телефону ничего не стал и окончательно согласился:

- Лады. Будем. Жди послезавтра к восьми.

Старые приятели, знакомые ещё со школьной скамьи, оказавшись на разных уровнях, встречались домами редко – больше перезванивались или обходились краткими беседами в горкоме и на различных общественных мероприятиях. С одной стороны, для избранных даже недолгие незапланированные спуски вниз не поощрялись – усложнялся досмотр, контроль и слежка, необходимые для обеспечения безопасности их самих и, особенно, рядом и выше стоящих, с другой – исключался риск для отставшего в движении, если вдруг – а это «вдруг» в послевоенное время случалось с пугающим учащением – приятель с верхнего уровня лишался головы, и начиналась зачистка вниз. Приятельские отношения между ответственными руководителями вообще не приветствовались потому, что могли оказаться базой для заговоров против власти. Поэтому Шендерович, приглашая Цареградского, одного из секретарей горкома, в какой-то мере рисковал, и рисковал больше гостя, но последний нужен был в делах базы как палочка-выручалочка и кроме того помогал друзьям по преферансу дельным информированным советом, изредка авторитетом, принимая за услуги, не морщась, приличные «должки» через верного приятеля. Хочешь жить – умей вертеться!

Альберт Иосифович гордился приятельством, но, сдерживая себя, никогда и ни с кем не обмолвился о нём и, просматривая газеты, с замиранием сердца выискивал покровителя среди опальных политиков. Сколько раз уже Семён Абрамович, вынужденный превратиться в Семёна Андреевича, заманивал подзадержавшегося на административной лестнице приятеля в инструкторы и даже в важнейший отдел руководящих партийных кадров горкома, предлагая ему прямую и недолгую дорогу в секретари на смену поизносившейся старой гвардии, и всякий раз польщённый выдвиженец отнекивался, стараясь не обидеть щедрого благодетеля, желающего то ли добра, то ли зла, завидуя прочному положению главного механика на автобазе. Нет, не нужны Альберту Иосифовичу властные партийные регалии, а деньги он и на базе имеет такие, что и не снились горкомовским бонзам. Он трезво оценивал свой уровень компетентности, не зря же причислял себя, перебарщивая, к осторожным реалистам и прагматикам. Не обладая ни чрезмерным честолюбием, ни бойцовскими качествами, он больше всего боялся высоты и боли. Ведь что такое жизнь? Большая гора, на которую с рождения интенсивно, а вернее – по воле божьей карабкаются все. У подножья – изобилие, тепло, сытно и свободно, а вверху – голо, холодно и тесно, а всё равно лезут. Самые шустрые и сообразительные опережают, ленивые, тупоумные и доходяги отстают, пока совсем не застрянут в завалах и засеках. Чем выше к вершине, тем меньше штурмующих, и всё больше теснота, всё больше напрягают оставшиеся измотанный на подъёме организм. Здесь-то вот и нужны бойцы с крепкими ногами, кулаками, локтями и зубами, мозги уже не играют большой роли. Ослабевшие катятся вниз, вовлекая в человекопад спешащих снизу, а гиганты духом, не боящиеся высоты и боли, ползут дальше, не в силах остановиться, потому что лезть в гору уже легче, чем спускаться, потому что потерявшего темп спихнут и даже не намеренно, а чтобы не мешал движению. За доходягами отстают работяги, изнурённые трудом. Чуть выше застревают те из них, кому бог отпустил лишку разума, но не снабдил соответствующими мускулами. Вершина – вся в трутнях. Они, занятые только движением вверх, терпеливые к толчкам и ушибам, сохранили силы и добрались-таки до заветного голого пика. А там место только одному, доползшему хитростью и силой или выдавленному случайно сгрудившимися в последнем натиске ничего не соображающими телами. Ему уже можно вздохнуть – сколько чистого воздуха, какой простор, какой обзор – всё и всех видно! Овладевает чувство орла, властелина мира, но – как низко падать! И потому отвлекаться некогда, только и успевай отдавливать цепляющиеся за последний карниз пальцы и спихивать вниз наиболее нахальных, освобождая место тем, кто согласен охранять, и нет продыху. Нет продыху и всей копошащейся вершине, спазматически дёргающей ногами, чтобы отбиться от наседающих, и руками, чтобы зацепиться за верхних. Мерзость! Альберт Иосифович благоразумно остановился среди тех, кто выбрался из обслуживающей рабочей массы, там, где копится так называемая интеллигенция с мягкими локтями и обострённым чувством боли, выбрасывающая из себя флуктуациями трутней разного калибра и, в том числе, самого низкого пошиба, типа фашистских вождей.

- Семён Андреевич, - чётко выговорил он отчество нужного еврея, начав, наконец, и нужный разговор, - к нам тут нагрянула группа НКВД.

- Чего им надо? – сердито спросил Цареградский, не очень обрадованный тем, что его пытаются вмешать в дела не подконтрольного никому наркомата.

- Да как-то непонятно, - оправдывался Шендерович за свою маленькую неприятность, которой осмелился озаботить большое руководство. – Ко мне они не заходили, а сразу направились к шофёру, которого мы недавно приняли.

- Что за тип? Прошляпили? – не на шутку разозлился покровитель.

- В том-то и дело, что нет. Его не тронули, а арестовали деда-сторожа. Старику уж за семьдесят, песок сыплется. При немцах, правда, был здесь, может, в чём и проштрафился.

- Слушай, что у тебя там, стреляют? – поинтересовался Цареградский, услышавший в трубку характерные хлопки.

- Это они развлекаются из дедова ружья. Старшим у них Кравченко. Не подскажешь, кто таков и с чем его едят?

- Кто, кто?

- Кравченко.

- Должен тебя разочаровать: его не едят, он сам кого угодно съест. Авторитетный молодой командир спецкоманды, занимающейся приведением в исполнение приговоров чрезвычайных судов и трибуналов и арестом наиболее опасных врагов народа. Сын комиссара по кадрам республиканского Управления НКВД. Испугался?

- Ага.

- Зачем он у тебя-то? Дед здесь ни при чём, соображай, Алик. Ты говоришь, что сначала встретились с каким-то шофёром?

- Да, он и сейчас с ними, - кратко ответил на самом деле напуганный Шендерович.

- Тогда опять спрашиваю: кто он?

- Фронтовик, ранен, имеет 1 класс, холост… - забубнил огорошенный совсем не маленькой, как оказалось, неприятностью Альберт Иосифович.

- Не мели ерунды, а думай, - даже через телефон чувствовалось, как напряжён и сосредоточен секретарь, пытающийся помочь приятелю, а, может быть, из-за него и самому себе. – Возможно, их человек. Даже – наверное, я думаю. – Альберт Иосифович содрогнулся от невероятного предположения и крепче сжал намокшую от потной ладони трубку. – Ты как с ним? Зажимаешь?

- По правде говоря, да, - сознался совсем убитый собственным глупым промахом главмех.

- Мне тебя жалко, - пожалел, словно сделал выговор, Цареградский. – Хвастаешься проницательностью, умением разбираться в людях, а хорошего, нашего человека распознать не смог. Мой тебе совет: исправься. И исправься немедля, прямо сейчас, пока они у тебя. Да, - сменил он тему, давая понять, что больше обсуждать чужие маленькие неприятности не намерен, - на днях к вам заскочит знакомиться наш новый инструктор по промышленности, Кулик Андрей Егорович. – Услышав знакомую фамилию хлыщеватого хохотливого шулера преферанса с убегающим взглядом, Шендерович окончательно уверился, что беда не приходит одна: новоиспечённый инструктор, вспомнив, с каким трудом выбивал из главного механика карточный долг, спуску не даст. – Он был адъютантом у генерала Шатрова, когда того арестовали, затем – старшим адъютантом Главного интенданта БелВоенОкруга, но и того на днях взяли, теперь направили к нам. – Цареградский замолчал, не впервые мучительно соображая, есть ли взаимосвязь между арестами и старой службой нового инструктора и если есть, кто из секретарей будет следующим за генералами. – Работник перспективный, коммуникабельный, правда, без опыта в промышленности, но закончил Минский политех, так что база есть. Помогите ему.

- Я его знаю, - неохотно признался Шендерович.

- Откуда?

- Яша недавно приглашал на преферанс.

Цареградский прекрасно понял, зачем на самом деле приглашал Яков Самуилович новенького партнёра на любимую интеллектуалами карточную игру и неожиданно похвалил вконец расстроенного друга.

- Хорошо, что сказал, очень хорошо, - у него в руках оказался приличный козырь, чтобы беспроигрышно сыграть втёмную с навязанным горкому политпройдохой. – Пока, Алик. Послезавтра увидимся, поговорим, есть о чём. Привет Наталье, дочерям, - и он положил трубку.

Не успел Альберт Иосифович осмыслить услышанное, как за окном взревел мотор, и, подойдя к окну, он увидел только пыль от вылетевшей за ворота машины с незваными гостями.

- Деда не взяли, - сообщил самую-самую последнюю новость несчастного утра приоткрывший дверь Филонов, и посрамлённый мудростью высокого покровителя – не зря тот вскарабкался так высоко – Шендерович застыл в тяжёлом раздумье.

- 5 –

А Владимир пожинал плоды невероятной помощи русской контрразведки. Мудрый Гевисман не раз говорил: «Нет ничего прекраснее победы, одержанной с помощью противника». Да, противника. Он никогда не называл русских, английских, французских разведчиков врагами, только – противниками, уважая в них таких же профессионалов, как он, занятых одним и тем же сверхинтеллектуальным делом. Был бы жив – гордился бы учеником. Правда, заслуг последнего в устрашающем появлении целой команды НКВД мало. Нерадивый ученик даже забыл с утра, что накануне мимоходом, в сердцах от неудач, авантюрно просил Марлена появиться на базе и попугать своей формой. И даже когда нагрянула вся команда, больше думал о негативных последствиях, чем о прибыли. И зря. Она стала нарастать валом. Видно, русские уважают только силу, только тех, кто с дрыном, главным двигателем для них является страх. Надо иметь в виду. Хотя трудно представить, чтобы он с его компромиссным и прощающим характером, когда ненависть и злоба к обидчику пропадают в самый решительный момент, сумеет когда-нибудь воспользоваться этим слишком категоричным выводом, навеянным ожесточением последних дней.

- Будем ставить мотор, - первым подошёл к нему заместитель Фирсова, которого работяги почему-то звали Подшипником. – Расчисть подъезд для крана. – Он почесал указательным пальцем переносицу, от чего на ней образовалась тёмная масляная полоска – зам был полной противоположностью начальнику-чистюле – и виновато попросил: - Ты не держи зуба на мотористов, они не на тебя взъярились – на главмеха.

«Ага», - подумал Владимир, – «а досталось мне. Интересная у русских манера сводить счёты с начальством. Главное – безопасная. Но в этот раз так не получилось».

- Я уже забыл, - успокоил он адвоката.

- Вот и хорошо, - обрадовался Подшипник. – Мотор будет как новенький. Шендерович вызывает, вернусь – сразу подошлю бригаду ремонтников. Готовь подъезд, - он махнул рукой и, удовлетворённый разговором, пошёл в контору.

Не успел ещё Владимир как следует взяться за расчистку площадки вокруг студебеккера, как обычной своей спешащей походкой подошёл Поперечный.

- Привет, - протянул он руку и отвёл виноватый взгляд живых тёмно-карих глаз от лица балластного работника. – Как дела?

- Готовлюсь к установке мотора, - сухо ответил Владимир, которому смуглый красавец, знающий себе цену и следящий за внешностью, нравился всё меньше и меньше.

- Вот и ладненько, - осторожно похвалил заботливый начальник, обрадовавшийся не тому, что, наконец, ставят мотор, а тому, что избавлен от участия в ремонте. – Мы сегодня никак не сможем помочь, а завтра – уж точно будем. Все придём, всю бригаду остановлю. Договорились?

- Мне с тобой не о чем договариваться, - вспылил Владимир, выведенный из терпения тянучими обещаниями уговаривателя. – Ты – начальник! Только мне не нравится, когда меня постоянно водят за нос. Даже – начальники. – И как это русские не стесняются открытого вранья, как будто для них это обычная форма общения? Ладно бы в быту, а то – на работе. Разве можно нормально работать в постоянной лжи и обмане?

- Да перестань ты! – успокаивающе произнёс Поперечка, кивком головы отбрасывая непослушную красивую прядь со лба. – Нача-а-альник! Будто от меня что-то зависит. – Он побегал взглядом по непримиримой фигуре обидчивого подчинённого и объяснил: - Тебя нам Шендерович без машины дал, числишься ты на текущем ремонте и, следовательно, в плане грузоперевозок учтён, а отдуваться тоннокилометрами приходится ребятам. Справедливо? У них из-за тебя премиальные горят. Вот и злятся, потому и помогать не хотят.

- А я-то при чём? Что мне – заявление писать на увольнение? Так я уже просил об этом Шендеровича. Отказал. Ещё и судом пригрозил.

- Когда это было? – быстро поинтересовался Поперечный.

- Вчера.

- Понятно, - удовлетворился  тот ответом, подумав про себя, что если бы сегодня, то резолюция наверняка была бы другой.

- Вы – начальники, вы и разбирайтесь.

Поперечный только рукой махнул, а виновник низких заработков бригады только подивился комбинаторским способностям жида. Это ж надо додуматься?! Не понравившегося шофёра наказал развалюхой, нелюбимому бригадиру нагадил включением этого шофёра, не вырабатывающего плана, в бригаду, сам – в стороне, а они клянут друг друга.

- Со мной он разбираться не станет, - тяжело и обречённо вздохнул младший начальник. – Думает, что я до его места добираюсь. – «Вполне может быть! Хитёр Алексей Игнатович, хитрее, пожалуй, жида» - подумал Владимир. – А вот если ты после сегодняшнего, - он не стал уточнять, чего именно, обоим понятного, как не стал и говорить о том, что пришёл сейчас именно за этим, - попросишь об исправлении плана, сделает. Может, даже ещё и уменьшит. Всего-то и надо: пусть уберёт тебя из плана на время восстановления студика, а мы взамен всей кодлой навалимся и поднимем колымагу. Договорились? Ладно, ладно, - остановил он протестующий жест ставшего вдруг всемогущим подначального, - ты только намекни, он поймёт, и всем будет польза. Догово… молчу, молчу! Сейчас вызывает зачем-то, я пойду, а ты подумай, как всем нам помочь, - и он ушёл вслед за Подшипником.

Владимир видел, как оба, пробыв недолго у Шендеровича, вышли и разошлись, о чём-то оживлённо переговорив, а к нему совсем неожиданно, озадачив и встревожив, явился Филонов.

- Здравствуйте, Васильев, - в голосе матёрого чинуши слышались предупредительность и уважение. С чего бы это? Неужели и на него так подействовал наезд палача с подмастерьями? Или он принимает Васильева за одного из них? Передёрнуло от одной только мысли об этом. – Как работа? Всё ли устраивает? Нет ли каких упущений со стороны руководства? Приходите, расскажите, а ещё лучше – напишите. Наша партийная организация сумеет подправить любого, - он многозначительно прервался, чтобы дать понять, кого имеет в виду, - руководителя.

«Вот даже как», - ощутил Владимир в душе холодок восторга. – «Не ладят, выходит, руководители-то между собой. Донос нужен Емеле на еврея, не иначе, как опередить хочет, заручиться поддержкой человека НКВД. Ничего не выйдет! Кремер ещё не до такой степени адаптировался в здешнем обществе».

- Как с бытом? – продолжал допекать заботами беспартийного партсекретарь. – Жильё есть?

Узнав, что нет, тут же предложил общежитие, а когда Владимир отказался, сославшись на мнимую контузию и связанную с ней необходимость тишины и покоя, обещал походатайствовать о первоочередном получении комнаты в строящемся доме, но «хорошо бы претендент к тому времени обзавёлся семьёй».

Владимир обещал, привыкая к местному удобному вранью.

- Знаете, - высказался, наконец, по существу ревнитель благ трудящихся, - я считаю, что каждый обязан помогать органам защиты советской власти, я бы даже оформил это законом. Могу без ложной скромности сказать, что слова мои не расходятся с делом, - похвастался партсекретарь-осведомитель, - а если мы с вами объединим усилия, то на нашем предприятии не найдётся даже самого маленького местечка для любых вражеских диверсий, начиная от прогулов, порчи имущества и воровства и кончая безответственной болтовнёй об имеющихся ещё, к сожалению, наших недоработках. – Филонов не стал ждать ответа, считая его очевидным, дружески протянул руку и, когда Владимир, помедлив – уж очень неприятно прикасаться к этой руке, казалось, не отмоешься – пожал её, повернулся и твёрдыми шажками, высоко подняв круглую голову, сияющую нимбом на солнце, покатился восвояси, мелко перебирая короткими ногами.

И опять Владимиру не дали поработать. Хорошо, что крана всё ещё не было.

- Васильев! – настойчиво звала какая-то женщина, выйдя из конторы на крыльцо. – Васильев! К главмеху.

Наконец-то! Владимир уже устал ждать встречи со своим притеснителем, а в том, что она после отъезда НКВД-шников состоится, он не сомневался. Должен же осторожный еврей узнать, с какого боку-припёку относится к ним опекаемый им шофёр, и зачем они вообще приезжали. Ещё большую уверенность в неизбежности рандеву придал неожиданный визит Филонова. Тот явно спешил опередить главмеха. Господи! Даже зло берёт: один русский жид тормозит всё его дело больше всей русской контрразведки. Та даже помогает.

Владимир уже взялся за дверь, когда непрерывные автомобильные гудки и дребезжащий звон колокола заставили остановиться и обернуться. В ничем не защищённые ворота с отброшенным в сторону и сломанным шлагбаумом въехала пошарпанная скорая помощь с облупившимися красными крестами и резко затормозила у проходной. Из открывшейся задней двери неловко выпрыгнули двое в белых халатах, вытащили носилки, а третья – женщина – выскочила из кабины и вбежала в будку. Тут же из конторы нахлынули любопытные, окружив машину и о чём-то переговариваясь. Первым позывом Владимира тоже было бежать туда, узнать, что с дедом, чем-нибудь помочь, но… тому, кто молча стоял среди комиссаровых оболтусов, жестоко и бессмысленно насмеявшихся над стариком и оставивших его в полной прострации с арестантским узелком в руках, делать там было нечего. Сопровождавшее зло сработало вновь, и очередной жертвой, помимо воли носителя, стал тот, кто совсем недавно называл его «сынком» и всячески старался проявить любовь к понравившемуся парню. Увидев, как вынесли деда, и рядом с ним, наклонившись и что-то придерживая у изголовья, шла врач, Владимир понял, что Пётр Данилович жив, и облегчённо вздохнул, будто снял с души вину за случившееся. И тут же подумал, что не имеет права расслабляться, что в этой стране все враги, и дед – не исключение, и только так к нему следует относиться, но никак не мог уговорить себя в этом, потому что какой же враг дед, поивший его чаем, враги скорее те, кто вынудил оставить родину и приехать сюда – американцы и Шварценберг, а ещё – жид, к которому он идёт. Рванув дверь, он решительно направился к врагу номер один.

- Вызывали? – спросил прямо с порога у хозяина, сидящего за столом.

Тот поднял голову от бумаг, указал рукой на стул у стола.

- Садись.

Ни тот, ни другой даже не подумали поздороваться: им этого не требовалось, потому что мысленно никогда не расставались.

Как ни странно, но Владимир даже немножко уважал вредившего ему неизвестно по какой причине главмеха. Во-первых, за то, что тот технарь, а не торговец или гуманитарий, как большинство из их племени. Во-вторых, за то, что не разбрасывается словами, а предпочитает дело, пусть даже и гнусное. В-третьих, за то, что не боится принимать решений, правда, просчитанных вперёд. В-четвёртых, за то, что не юлит и не врёт. В-пятых… - не слишком ли много для жида? Но он догадался и о самой главной слабости главмеха, перевесившей все достоинства: тот боялся. Делал дело и боялся, боялся всего, и страх сковывал природную предприимчивость, тормозя несостоявшегося дельца на нижних ступенях административной лестницы. Не боялся бы – пришёл бы к Кравченко, попытался их образумить или хотя бы выяснить, что нужно. Но жид не появился там, где пахло жареным, предпочёл отсидеться в кабинете как заяц в норе, охваченный страхом и выжидая развития событий. Бог то ли в квартальной спешке, то ли отвлечённый какими-то торжественными мероприятиями, не успел вложить соответствующее внешнему виду внутреннее содержание, и гориллообразному представителю избранного народа досталась не полноценная душа, а хилая душонка, кое-как сляпанная из остатков от других. Владимир не сомневался, что в их негласной и никчемной схватке он выиграет.

Между тем обречённый на поражение, не зная, что уже побеждён, выдвинул ящик стола, достал драгоценности Владимира, осторожно положил на стол и виновато, насколько сумел притвориться, произнёс:

- Извини, мне не удалось найти покупателя.

«Однако тоже врёт, зря я поднял его планку», - подумал Владимир, небрежно захватил всё в ладонь и, расстегнув левый карман гимнастёрки, опустил внутрь. – «Это первый признак страха и отступления». Совместная операция американского шпиона и русской контрразведки начала давать те результаты, на которые он рассчитывал.

- Мы получили машину из армейского резерва, - сообщил Альберт Иосифович, ничего не прибавив больше.

Владимир тоже никак не выразил своего отношения к сообщению главмеха. Зачем? Он и так знал, что машина будет его, знал и Шендерович, что парень не сомневается в этом, и тем больше ненавидел, но как следует разделаться с нахалом мешали предостережения Цареградского. Пусть бы упрямец хоть одним коротеньким словечком намекнул на то, что хочет эту машину, и Альберт Иосифович всё бы простил, хотя и не знал, что именно. Но Владимир молчал. И Шендерович с горечью сознавал, что тот имеет на это право, потому что за ним вся эта гнусная, нищая и ленивая страна, за ним те, кто только что был здесь с безнаказанным разбоем, а за бедным евреем – века унижений и гонений, и похоже, что они не кончились, и надо как-то выживать.

- Отдать тебе? – бедный главмех испытующе посмотрел в неподвижное лицо русского вымогателя, сидящего, как и в прошлый раз, боком к столу, нейтрально и независимо.

- Вам виднее, - неуступчиво ответил тот, так и не желая помочь начальнику сохранить лицо и отступить, сохраняя знамёна.

Шендерович поиграл желваками, подавляя ярость и смиряясь с тем, что все его потуги найти взаимопонимание ни к чему не приводят, взял со стола отпечатанный лист бумаги, повернул головой к Владимиру и подтолкнул по столешнице для прочтения. Владимир, отведя взгляд от окна, за которым ничего не видел, равнодушно посмотрел и чуть не рассмеялся, добившись, наконец, того, чего хотел все эти смурные дни и чего не хотел жид. Перед ним лежал заранее заготовленный приказ о закреплении за шофёром 1 класса Васильевым В.И. автомашины марки «Студебеккер» с номерным знаком шасси таким-то и о переводе Васильева В.И. в автоколонну №1 на междугородние грузовые перевозки. Он почти одолел еврея. Осталось немного дожать. Владимир отодвинул приказ назад к Шендеровичу.

- Что так? – спросил тот, теряя надежду хоть что-то выторговать.

- Нужна подпись.

Альберт Иосифович усмехнулся обречённо, проиграв последний раунд, повертел ручку в массивных пальцах, словно сомневаясь в необходимости подписи о собственной капитуляции, хотя ясно было, что ничего другого не оставалось, и размашисто, разбрызгивая чернила нервно цепляющимся за бумагу пером, подписал.

Владимир, не сдержавшись, прерывисто вздохнул и стал подниматься.

- Обратишься к заму Фирсова – он знает, - брезгливо бросил вконец униженный и расстроенный главмех и, когда Владимир был уже у дверей, будто ненароком добавил: - Если Кравченко нужны будут какие-нибудь детали или ремонт, всегда поможем.

Ничего не ответив и на это последнее унизительное приглашение к сотрудничеству, Владимир вышел. У него, оказывается, вся спина взмокла, и под мышками неприятно липло, но в душе росло ликование, хотелось что-нибудь сломать, разбить, заорать, затанцевать, в конце концов. Он ещё раз, но уже глубоко-глубоко и свободно вздохнул и решил, что раз уж он в конторе, то получит, наконец, свои карточки.

Когда он зашёл в бухгалтерию, все женщины уставились на него враз побледневшими лицами, приостановив в испуге порчу бумаги, а когда он попросил выдать злополучные карточки, так же разом стали указывать на одну крашеную блондинку с чересчур кровавыми губами, сидящую у большого несгораемого ящика, и тут же облегчённо защёлкали костяшками счёт, заспрашивали-заотвечали и продолжили изводить чернила и бумагу, уже без боязни, с любопытством взглядывая на симпатичного парня, взбудоражившего всю автобазу, включая Филонова и Шендеровича. Пока поддельная блондинка собирала ему продовольственные и промтоварные карточки и – что очень порадовало – талоны в ближайшую столовую, он всё принюхивался и долго не мог сообразить, чем от неё тянет, пока не догадался, что букетом из крепких духов и не менее острого чеснока. Посмеявшись про себя над парфюмерными вкусами русских дам, он совсем отошёл от напряжённой встречи с главмехом и чувствовал себя так, будто и не было безуспешной борьбы за жизнь кладбищенского студебеккера, хотя уже привык к нему и даже жалел, что всё кончилось и не удалось возродить то, что давно и безнадёжно умерло.

- 6 –

Вот он, красавец, на который затрачено столько нервов и, главное, невосполнимого времени. Машина стояла на площадке, где в отсутствие гаражных боксов отстаивались все работающие машины. Она была пригнана военным водителем поздно вечером, и потому Владимир и не видел, и не знал, а Подшипник даже не обмолвился. Теперь он подвёл новичка к ней, сказал, стукнув кирзачом по переднему колесу: «Принимай. Хороших дорог», и ушёл, оставив знакомиться с шестиколёсным другом, напоминающим, как и зачем он сюда попал.

Больше всего понравилось, что студик сделан не в африканском варианте, каких здесь, как ни странно, много, а с цельнометаллической кабиной без больших вмятин и даже с выщелоченным дождями, снегом и солнцем тентом, прикрывающим кузов с откидными боковыми скамейками. То ли машину пришлось долго перегонять, то ли бывшие хозяева разболтались в послевоенные дни, но была она грязна так, что даже на стёклах засохли серые и коричневые капли. Рассматривая их, Владимир обнаружил отсутствие дворников и зеркал заднего наблюдения. Вместо бокового стекла в пазу дверцы пассажира торчала отсыревшая фанерка. Хорошо ещё, что фары, закрытые металлическими шторками, и подфарники были целы. Шины совершенно облысели и даже покрылись трещинами, а заднее левое внутреннее колесо полуспущено. Понравившийся с первого взгляда тент порван в нескольких местах, а у скамеек не хватает нескольких опорных ножек. В общем, внешний вид «красавца» при пристальном рассмотрении удручал. Пришлось удивляться тому, как равнодушно русские относятся к своему авторитету, передавая машину новому хозяину в таком виде, и, главное, как неуважительно относятся к технике, облегчающей их труд, к соседу, с которым вместе строят одну страну. Немецкий предприниматель никогда не позволит себе выпустить из ворот фирмы не отремонтированную и не выкрашенную машину, даже если на ней половина деталей изношена до предела. И обязательно с гарантией. Последнего, похоже, русские вообще не признают. В кабине он уселся на порядком умятое и ободранное сиденье, которое надо обязательно менять, осмотрел приборы и ручки управления. На рулевом колесе неровными буквами почти по всей окружности глубоко выцарапан боевой призыв: «Дави фашистскую сволочь!». С ним придётся мириться – пусть напоминает, что здесь он чужой, недодавленный. На рычаге переключения скоростей навинчен крупный набалдашник из плексигласа янтарного цвета, а над бардачком выцарапана ещё одна надпись – краткая дорожная биография студебеккера: «Сталинград-Варшава, 1942-1944г.г., Варшава-Минск, 1944-1945г.г.». Последняя дата была совсем свежей. Верх кабины над передним стеклом украшал цветной портрет главного водителя страны в строгой маршальской спецовке со звездой Героя. Этого ненужного соглядатая необходимо убрать. Владимир вставил ключ в замок зажигания, осторожно повернул – все стрелки приборов, кроме большой, на спидометре, ожили и, покачавшись, замерли. В баке ещё остался бензин, масло – в норме, аккумуляторы явно подсели, и сколько километров одолела машина – неизвестно: на бездействующем приборе застыла застаревшая цифра 54425. Он осторожно надавил на стартёр, потом на акселератор, и двигатель вдруг неожиданно громко заворчал – Владимир даже вздрогнул – и тут же, чихнув, заглох.

Никакого 1-го класса у водителя, сидящего за рулём, конечно, не было. Просто сердобольные американцы решили, что в условиях безработицы – а они не сомневались, что там, куда посылали агента, она есть, поскольку была в их процветающей стране – он при устройстве на работу, имея высший разряд, будет иметь и преимущество. А неопытный агент тоже не придал особого значения фальшивому документу, зная, что на родине любая бумажная квалификация только тогда имеет силу, когда доказана на практике. Он и за рулём-то сидел не так много. Правда, янки-инструктор, поминутно прикладываясь к стеклянной фляге с коричневой бурдой, называемой «виски», утверждал, что у подопечного врождённое чувство руля, движения и дороги, и больше заботился о познаниях в устройстве студебеккера, которого считал лучшей моделью в мире. К тому же, стационарное обучение меньше отрывало от фляги. Времени у них на добротное освоение русских трёх – и полуторатонок вообще не хватило, и потому-то ученик так стремился заполучить лучшую в мире модель. Теперь придётся доказывать своё соответствие липовой квалификации, ссылаясь в случае чего на низкий уровень обучения в армейской школе. Но он верил, что справится, и всё у них со студебеккером будет «о кей», а пока, добавив горючего ручным насосом, решительно нажал на стартёр и не отпускал до тех пор, пока мотор не сдался и не заработал, взвыв от подстёгивающей струи бензина. Потом умерил обороты, посидел, послушал, привыкая к голосу двигателя, ещё раз осмотрел приборы, опробовал все ручки управления, включая ручной тормоз и демультипликаторы, и осторожно, плавно добавляя топливо, стронул машину с места, уговаривая мысленно к дружбе и взаимопониманию, и покатил сначала по территории базы, а потом и за ворота. Никто не обратил внимания на исторический момент, затронувший одну-единственную судьбу, и носитель её был этим доволен, поскольку реклама в его деле была лишней и даже вредной.

С полчаса они колесили по пустынным окраинным улицам города, привыкая друг к другу и выявляя последние болезни: тормоза сработали не сразу – тормозные колодки надо менять, у рулевого колеса – большой люфт, надо регулировать. Но мотор, на неопытный слух водителя, работал нормально, и тянула машина прекрасно, распугивая редких прохожих, с завистью провожавших высоко сидящего счастливого шофёра. За рулём такой машины поневоле сам себя уважать станешь.

Уже возвращаясь на базу, он нагнал знакомую фигуру. Худой жилистый парень всё в той же белой заношенной рубашке с раскрытой впалой грудью прижался спиной к забору, внимательно и насторожённо посматривая на напирающую железную махину. Владимир остановился вровень с ним, толкнул дверцу и пригласил, улыбаясь:

- Залезай.

Парень с любопытством вскинул весёлые карие глаза и, узнав шофёра, легко рассмеялся и ловко впрыгнул в кабину, оставив дверцу открытой.

- Привет.

- Привет.

Они крепко пожали друг другу руки, и Владимир долго не отпускал горячую узкую ладонь, единственную в этом городе, которую приятно было держать.

- Добился своего? – Сашка улыбался, радуясь успеху старого знакомого, крещёного вместе с ним в одной разбойной поездной купели.

- Ага, - так же радостно ответил Владимир, довольный и встречей, и тем, что она состоялась именно сейчас, когда он обрёл то, о чём когда-то говорил. – Чего здесь заблудился?

- Если бы, - удручённо вздохнул Сашка, глаза его потухли, а улыбка не успела и продолжала играть тонкими воспалёнными губами. – К родичам ходил, хотел деньжат подзанять, да не вышло: сами, по-вашему выражаясь, на подсосе. Зря мотался такую даль.

- Не зря, - возразил Владимир, - возьмёшь у меня: я – богатый.

- Возьму, - просто согласился неудачливый заёмщик, - почему не взять у хорошего человека? Недельку потерпишь?

- И даже больше, - успокоил подвернувшийся вовремя заимодавец, - сколько надо, столько и подожду. Чего не работаешь?

- Дурака валяю на бюллетне. Простудился.

Владимир удивлённо покосился на простудившегося в жару и обеспокоенно посетовал:

- Так тебе не по городу бегать надо, а лежать.

- Лёжа тоже жрать хочется.

Они замолчали, разделённые несопоставимыми бытовыми заботами, и Владимир, не зная, как необидно помочь больному, но неунывающему, самоотверженному главе семейства, доставшегося от погибшего брата, предложил:

- Тебя подвезти?

- Давай, - снова легко согласился Сашка, закрывая дверцу. – Заодно узнаешь, где я живу, легче будет найти. В гости-то когда придёшь?

- Скоро, - пообещал Владимир. – Может быть, в ближайший выходной. Машину только что получил – надо налаживать, как получится – не знаю. Но приду обязательно. Показывай, куда ехать.

Доехали так быстро, что и поговорить ни о чём существенном не успели.

- Вон моя хата, - показал хозяин рукой на выкрашенный в зелёный цвет деревянный дом, крытый толем и узкими досками с перекрытиями, радующий взгляд белыми оконными рамами и наличниками.

Рядом стоял белый оштукатуренный дом с такими же белыми оконными рамами, но со сказочными ярко-голубыми наличниками, расписными ставнями и ярко-красной черепичной новой шатровой шапкой. В палисаднике среди ярких высоких цветов что-то копал мужчина с непокрытой белой, в тон дому, головой, выпрямившийся, как только увидел подъезжавшую машину и соседа, высунувшегося из оконца и приветственно махавшего рукой.

- Дядя Серёжа, - назвал мужчину Сашка, вернувший голову и руку в кабину. – Мировой мужик. Познакомлю – сам поймёшь. Горе у него: недавно жену похоронил, очень любили друг друга, никак не отойдёт. Стоп, приехали.

Владимир остановил машину, не выключая мотора, достал дармовые деньги, отсчитал десять сотен – больше дать не решился – и молча подал ожидавшему парню.

- Хватит?

- Этих с месяц ждать будешь, - пообещал тот, не отказываясь, намаявшись, наверное, от долгого безденежья.

- Чем дольше, тем сохраннее, - успокоил Владимир. – Может, добавить?

- Нет, - решительно отказался парень, - и этих чересчур. Может, сейчас зайдёшь? – с надеждой спросил он.

- Не могу, - отказался и Владимир. – Я впервые выехал, подумают ещё, что сломался, искать станут. Пора мне. Я и так к тебе скоро зачащу – не обрадуешься.

- Ещё как обрадуюсь, все обрадуемся, - обнадёжил Сашка, улыбнулся открыто, протянул руку, крепко пожал ответную и легко выскочил из кабины. – Бывай.

- До скорого, - простился Владимир, медленно и осторожно развернул на узкой улице длинную машину, прощально махнул рукой новому старому знакомому, всё это время стоявшему у калитки своего зелёного дома, и покатил восвояси с думой, переполненной ощущениями машины и хорошей доброй встречи.

На автобазе его ждал новый начальник, которого он уже видел, но знаком не был.

- Ну как? – поинтересовался тот сухо, когда Владимир, заглушив мотор, легко выпрыгнул из высокой кабины, довольный пробной поездкой.

Могильный – такая уж фамилия досталась начальнику 1-ой автоколонны – напротив, был недоволен. Если бы перед ним стоял кто-нибудь другой, а не этот, за спиной которого НКВД, то он расчехвостил бы его в пух и прах за самовольный выезд на неоформленном автомобиле. Случись авария или дорожно-транспортное происшествие – вина полностью легла бы на начальника, а шофёр отделался бы лёгким испугом. Обычно первый рейс он доверял новичку, сидя рядом и придирчиво наблюдая за его работой, оценивая квалификацию на практике. Ему это было легко потому, что он был, прежде всего, хорошим, лучше сказать – первоклассным шофёром, и исколесил не одну тысячу километров фронтовых дорог, правда, на эмках и американских джипах, обслуживая разных генералов, у которых, однако, долго не задерживался, отпугивая суеверных полководцев мрачной фамилией и безжизненной, круглой как луна, физиономией. Он и на автобазу пришёл, надеясь закрепиться на эмке директора, но Шендерович, унюхав родственную душу, произвёл шофёра в начальники главной автоколонны, прикрыв им левые, неучтённые перевозки, спланированные друзьями-преферансистами.

Особенно не нравилось Захару Родионовичу появление в бригаде шофёра той же классности, что и у него. Не прошло ещё и двух месяцев, как он заменил прежнего начальника, не угодившего главному механику своими лишними вопросами и теперь крутившего баранку ЗИСа в бригаде Поперечного. Не запас ли хитромудрый шеф и ему такую же судьбу? Правда, вины перед ним Могильный не чувствовал, все распоряжения выполнял точно и не вдаваясь в подробности, все бумаги подписывал беспрекословно, но всё равно уверенности в прочности положения не было. Ясно, что в случае дотошной ревизии ему уготована роль жертвы. Но он терпел, надеясь на фортуну уверенного в себе технического руководителя, не в силах отказаться от приличных премиальных.

Глядя на его массивную упитанную фигуру, одетую в типичную полувоенную форму руководителя среднего ранга и обутую в мягкие хромовые сапоги, распираемые мощными голяшками, Владимир и представить себе не мог, какими безысходными чувствами обуреваем новый начальник. В бесцветных глазах под редкими белёсыми, к тому же выцветшими, бровями ничего не читалось, ничего не угадывалось, ничего не отражалось, кроме угрюмой насторожённости, характерной для медлительных, основательных характеров с патологическим тугодумием. Таким надо долго подумать, осмыслить, не раз переспросить прежде, чем что-то сделать. Как с ним управлялся Шендерович – неизвестно, только пара оказалась слаженной: один комбинировал, разрабатывал стратегию, другой, кое-как разобравшись в технологии, послушно исполнял, не интересуясь зачем.

- Мотор работает нормально, - ответил недисциплинированный подчинённый, - но многое надо менять или регулировать.

- Давай, по сути, - пресёк лишние объяснения начальник.

- Колёса – все лысые, аккумуляторы посажены, тормозные колодки изношены, - послушно перечислил всё, что заметил, Владимир, покорённый деловитостью нового руководителя, - рулевое управление – в люфте, спидометр не работает, сиденье – одно название, боковое стекло отсутствует, нет зеркала и стеклоочистителей, тент порван, скамейки требуют починки, хорошо бы машину покрасить.

Могильный наморщил гладкий лоб, пытаясь запомнить скороговорку шустрого новичка, но с одного раза не смог и, вынув обязательный для него большой блокнот, развернул на чистой странице, подал вместе с карандашом и распорядился:

- Напиши.

Владимир написал.

- Работай, - разрешил немногословный начальник, забирая блокнот, и пошёл в контору, очевидно, для консультации с главмехом.

Отмывая машину, Владимир видел, как после Шендеровича Могильный неторопливо, раскачиваясь из стороны в сторону, проследовал, стараясь не запачкать сапог, в мастерские к Подшипнику и только после этого появился опять, остановился поодаль, на краю образовавшейся вокруг студебеккера грязной лужи. Раскрыв блокнот, зачитал, что согласовал и уяснил сам:

- Резину возьмёшь ту, что готовил, аккумуляторы даст Подшипник, свои сдай на подзарядку, тормозные колодки отнеси на клёпку, зеркало принесу. Всё, остальное – сам. В понедельник – в рейс.

- Я ж не успею, - возразил Владимир.

- У тебя – два дня, постараешься – успеешь.

«И один из них – воскресенье», - вспомнил Владимир. – «Удастся ли вырваться к Сашке?»

- Куда рейс? – с замиранием сердца поинтересовался у строгого начальника.

- Утром в понедельник узнаешь у диспетчера, - отрезал тот, не желая вдаваться в подробности, и ушёл.

Очень хотелось есть. Обед он проездил, деда – кормильца и поильца – угробил, приходилось терпеть до вечера. Хорошо, что не надо рано возвращаться домой. Он уже решил, что, поужинав в столовой, вернётся на базу и будет вкалывать до тех пор, пока совсем не скиснет. Опять аврал, и жаль, что нет парней. Больше никто не поможет, если не заставят. Придётся самому горбатиться.

Но он ошибся. Почти сразу подошли двое пожилых ремонтников, присланных Подшипником, а следом за ними пришёл и он сам, притащив на спине потёртое, но довольно целое сиденье.

- Вот, ставь, - он отёр пот грязной рукой и незлобиво посоветовал: - Приглядывай за моими, не давай поблажки, а то до конца смены дымить будут, - и ушёл, оставив их втроём.

Поздоровавшись, работяги осмотрели машину, выслушали хозяина и принялись неторопливо и умело за колёса. Пока они снимали и разбуртовывали задние внешние, Владимир снял и снёс на подзарядку аккумуляторы, принёс и поставил новые, устранил люфт руля, сходил за тормозными колодками к Подшипнику. Только тогда работяги, вопреки опасениям начальника, сели перекурить, свернув из газеты по огромной цигарке, начинённой табачным самопалом, от одного запаха которого кружилась голова.

- Чего не куришь? – полюбопытствовал один у Владимира.

- Контузия, - односложно объяснил тот.

- Повезло, - констатировал любопытный, не объяснив, в чём везение.

Разговор не клеился. Владимир не знал, о чём спрашивать, а мужики, очевидно, опасались известного уже всем осведомителя НКВД. Наконец, старший, лет пятидесяти, с редкими рябинами на морщинистом не по годам лице, спросил напарника:

- На чей кулак нарвался?

Второй, лет на 10 моложе, с чёрным чубом с проседью и приличным радужным синяком под левым глазом, осторожно приложив тыльную сторону ладони к отметине, ответил, сердито пыхнув целым каскадом дымных колец:

- На соседский, - и тут же добавил, оправдываясь: - Ему тож досталось.

- Вот те на, - удивился пожилой. – Вы ж, навроде, спайкой жили?

- Жили, - подтвердил отмеченный. – Пока бабы не сцепились, курвы.

Рябой рассмеялся, закашлявшись от дыма и утирая выступившие слёзы.

- Бабы поцапались, а синяк – у тебя.

- Это завсегда так: баба – наизлейший провокатор для нашего брата.

- Что случилось-то?

- Да пустяки и ничего, ежели глядеть с нонешнего остывшего времени, - чубатый ещё раз выдал красивую гирлянду тающих в тёплом воздухе колец и начал рассказывать, как он схлопотал фингал: - Вчерась чуть свет слышу: куры наши надрываются, як будто кто их давит. Толкаю свою, выскочили в исподнем, видим: соседка веткой гоняет их по своему двору, стараясь вытурить в адчинённую калитку – сделал я во внутреннем заборе проход для баб, чтобы шастали друг к дружке, языки чесали и нас с соседом не отвлекали. – Сам он, впрочем, отвлёкся на краткую житейскую аксиому: - Кура, известно, птица – дура, як, впрочем, и баба. – Изложив эту философскую основу своей истории, продолжал: - Лежала, видать, лежала падла одна под забором, копала, копала под собой, остервясь на блох, да и выкопала ход к соседям. А выкопав, пошла, безмозглая, проведать, что там – ей-то без разницы, чья территория – а за ней и остальное дурьё. Один петух остался – большой оказался для дыры. Он и поднял тревогу. На горе первой разбудил соседку. Вышла та порадоваться, что нас грабят, да и нарвалась на стаю на своих грядках. Взъерепенилась, жалко ей стало гороха да иншой якой зелени – свои обжоры есть – гуси, тож гогочут от злости на ворюг. Тут мы и выскочили. Она их оттель гонит, а мы их отсель ловим, гаму и бардака на всю округу подняли, перья и пух летают, к морде липнут, пока одна из ошалевших птиц не вспрыгнула на колодец – он у нас общий, в заборе стоит – да, не удержавшись с налёту, кувыркнулась внутрь, только и слышали испуганный клёкот да шум царапающих по дереву крыл, а потом глубоко вода захлюпала. Тут встали мы, опомнились, словно проснулись. Сосед прибежал, спрашивает, не соображая:

- Кто нырнул?

- Лучше б ты, - отвечает моя, да как накинется на подругу и про остатних нарушителей забыла. Пока они чехвостили друг друга, выясняя, кто паскуднее и у кого совести меньше, мы черпали ведром, пытаясь достать утопленницу и заталкивая её в воду ещё больше, еле-еле зацепили, вытащили, но ей уже было всё равно. Это ещё добавило жару в бабью свару. Куры, успокоившись – долго ли, если бог не дал ума – и решив, что так будет всегда, клевали всё подряд, а я, чтобы утихомирить больших клуш, начал делать куре дыхательную гимнастику, как учили в армии.

Рябой захохотал, представив куриного спасателя в действии.

- Как это?

- А так, - показал молодой, - руки, тьфу, лапы на себя, потом на ейную грудку, на себя – на грудку, и так раз тридцать. Бабы и замолкли. Потом раззявил клюв да дыхнул как следует.

- Помогло?

- Не, хорошо утопла, вражина.

- Ты ж, наверняка, вчерашним перегаром в неё дунул.

- Вылезло, однако, но с другого конца, видать, перестарался.

Рябой с Владимиром так и грохнули, а отсмеявшись, старший успокоил:

- Ничего, главное сделал: баб утихомирил.

- Если бы, - вздохнул чубатый, свёртывая новую цигарку и явно намереваясь продолжать волынку, вопреки предупреждениям Подшипника.

Напарник тоже не торопился, подыгрывая вопросами рассказчику, и вместе они умело тянули время, выжидая реакции шофёра. Но тот молча улыбался, ожидая продолжения.

- Кое-как мы запинали кур к нам и разошлись, ворча. Бабам надо было готовить завтрак, обед, птицам, а нам – идти горбатиться. Без нас у них была только позиционная война – ждали подмоги, и каждая хотела доказать свои убытки и свою правоту. У них, у баб, уж так заведено: хоть какая виноватая, а усерется, доказывая, что не горбатая.

Рассказ прервался ещё на серию дымных колец, для отточенного произведения которых был потрачен, наверное, не один длительный перекур.

- Вечером моя долго пилила меня, что я тюря и не могу защитить не только оскорблённую жену, но и себя, и жить со мной тошно.

- А ты молчал?

- А чё говорить? Привык уж. И устал. Сидел и ел утоплую всухомять.

- Далёко сбегать, что ли?

- И бегать не надо: у соседа баба такой первач гонит, что со стакана засветишься. Как раз у них и банька не к сроку топилась: значит, цедят. Тоска. Какие разговоры? Глотку запекло.

Чубатый, поплевав на окурок, старательно затоптал его в землю, вздохнул, спросил у Владимира с хитрой надеждой:

- Досказывать?

- Ты про фингал-то не тяни, - ответил за временного начальника старший, посмотрев, однако, вопросительно на шофёра. Тот молчал, ему тоже приятно было сидеть вот так, в лёгком трёпе, не заботясь о будущем.

Меченый снова осторожно потрогал синяк внешней, потом внутренней стороной ладони, словно промокнул, и сплюнул на сторону.

- Зудит, падла: хорошо приложился.

Он начал скручивать третью цигарку, но уже в виде козьей ножки и значительно меньших размеров, не умея сосредоточиться без дымной соски во рту.

- С ранья сегодня опять бедлам, да ещё и похуже.

- Две утопли? – поспешил с догадкой старший.

Младший не удостоил подначку вниманием и продолжил:

- Блажит соседка, будто её уже по огороду гоняют. Только слышим, что кроет мою почём зря и в мать, и в бога, и в дьявола, ревёт прям быком перед случкой, уж и другие с улицы стали выглядывать с окон – торопятся не пропустить драку, - чубатый пыхнул вверх, но колец не получилось, видно, разволновался, вспомнив утро. – Дождались. Только мы со своей вышли, как она кинется на нас, мол, мы в отместку за куру гусей у неё потравили. И впрямь: валяются те, лапы и шеи вытягнув, и крылы врозь. Гляжу строго на жену, она божится, что не виноватая, да и я помню – спал плохо без снотворного – не отлучалась, значит – поклёп. – Не докурив, он заслюнил ножку и положил окурок в кисет, чтобы не отвлекал. – Сцепились мы втроём, опять – утренняя гимнастика, хорошо, что забор крепкий. Замечаю вполглаза, как мужик ейный топор волокёт, подтаскивает трупы к колоде и головы оттяпывает. Молчун он, всё больше робит, редко-редко слово вставит и никогда – поперёк. Даже зло берёт: хоть бы приструнил свою стерву! Разозлился, как понёс по-фронтовому, всё вспомнил, что помогало вытаскивать ЗИСы и ГАЗики из грязи, завёлся до каления – оно и понятно: встал-то насухо, без похмелья. Потерял бдительность и не заметил, как молчун оставил палаческое дело, подобрался втихаря, да и врезал без лишних слов меньше всех виноватому прямо в глаз. Всё поплыло у меня, чёртики и точки шевелятся, и говорить расхотелось. Не помню уж как, автоматически, сунул в ответ – он против меня хиляк – вижу, завалился и тоже не хочет свары. Баба его кинулась к нему, орёт, вздевая руки: «Уби-и-или!!!». Все в округе уже по грудь повысовывались: кино редко бывает.

- Одним дохлым гусем больше стало, - подытожил соседскую распрю старший математик.

- Оклемался, - с сожалением возразил пострадавший. – Капнула она на него ядовитой слезой, он и подниматься стал. Башкой крутит, назад навинчивает, а у меня глаз совсем защурило, одна щёлка осталась, но и той вижу: остатние-то гуси, что ещё с головами, шевелятся: кто силится встать и снова брякается, кто сел на гузку, растопырив крылья, и голову вздевает, а она клонится то на один бок, то на другой, кто лёжа лапами дрыгает, в общем – оживают. Они тож увидели, бросились к им и потащили в загородь.

Утомившийся рассказчик поднялся на ноги, потянулся и предложил, обращаясь к Владимиру:

- Начнём?

- Погодь, - остановил его напарник, - чё с имя было-то?

- Чё, чё, - сердито выговорил ни за что схлопотавший фингал чубатый, - через плечо, вот чё. – Но всё же снизошёл до объяснения. – Она, стерва, напробовавшись с вечера, когда мы всухомять уминали куру, вывалила барду в помойку, а гусей закрыть забыла. Те и нажрались в охотку, водой запили и окосели вусмерть.

- Повезло, - опять позавидовал непонятно чему расхохотавшийся рябой.

- Ага, - согласился чубатый, - тем, что с головами остались. – Тут же подмигнул заговорщицки и похвастал не в тон рассказу: - Вечером попробуем гусятинки с самогончиком, залечим раны. – Посмотрел вопросительно на Владимира. – Лишь бы начальник не задержал сверхурочно.

- Как сработаем, - ответил тот.

До конца смены они успели полностью собрать и поставить передние колёса и одеть в новую резину внешние задние. Осталось поочерёдно снять остальные, заменить тормозные колодки, надуть, по определению Фирсова, пердячим паром восемь задних колёс и два запасных, установить их на место и ещё сделать многое по мелочам. Возможно, завтра и успеют.

Помощники, заранее сложив всё крупное и спрятав всё мелкое, успев перекурить, сразу же, как только брякнул рельс, торопясь, ушли на гуся с прицепом, тем более что чубатый зазвал рябого, а Владимир, больше устав от дневных впечатлений, чем физически, посидел немного, осмысливая случившееся, а потом пошёл в столовую, хотя есть уже расхотелось. Впереди из конторы вышел Шендерович, приостановился, увидев Владимира, возможно, хотел подождать, но раздумал, решив, что получится переигрыш, и твёрдой походкой ушёл, не оглядываясь. Он не считал нужным возвращаться к тому, что обдумано и сделано.

- 7 –

В довольно грязном помещении, где не ели, а потребляли и не только хлебные котлеты с водянистым картофельным пюре и мутный несладкий компот с осклизлыми от переварки сушёными яблоками, которые ему дали по талону, но и водку, дышать было нечем, может быть потому, что и народу почти не было. Он видел, как один из работяг в замасленной одежде и развалившихся кирзовых сапогах сложил талонный ужин в котелок и унёс, очевидно, в семью, чтобы разделить с иждивенцами. В таком кафе не задержишься, в такое не захочешь прийти вечерком отдохнуть и поболтать с друзьями за кружкой пива, здесь всё устроено так, чтобы быстренько поесть, не задумываясь что, и – выметайся. Владимир опять затосковал по родному городу, по уютным пивным, чистым и привлекательным, оставшимся такими даже в условиях военного дефицита. Куда же здесь пойти развлечься, разогнать тоску, снять усталость? Или русским этого не надо? Всё, все болячки, душевные и телесные, несут домой, и там разряжаются на родных и близких. Или на соседях, как чубатый. Раб на производстве хочет быть хозяином хотя бы дома.

Насыщенный событиями день пролетел незаметно. Оглядываясь, Владимир уже сомневался в своих и Марленовых заслугах в получении вожделенного студебеккера. Машину пригнали вчера поздно вечером, и где невероятность того, что её не отдали бы опальному шофёру и без набега НКВД-шников? Воздух, пропитанный вечерней туманной сыростью, не давал отдохновения, тесня грудь. Хуже, правда, от неожиданной косвенной помощи не стало, а лучше… - может быть, скорее всего – да, если судить по суете и обхаживанию начальниками. Что сделано, то сделано. Почему здесь такие тусклые закаты? Будто тучи специально каждый вечер прячут солнце, пропуская лишь бледные оранжево-зелёные отблески уходящего светила. В Берлине он любил бывать за городом и провожать день, заряжаясь слепящим радужным светом, вызывающим спокойную улыбку и родящим надежду на новый день. Здесь каждое будущее утро мутнее скончавшегося в муках дня. Очень жалко деда. Обязательно надо в выходной побывать у него, отнести каких-нибудь фруктов, попытаться найти прощение и у него, и у себя.

В отсутствие уличных фонарей быстро темнело. В отдалении слышался дробный неровный стук многих молотков, и он, не зная, как убить время, пошёл на него, словно негр, заворожённый рокотом невидимых тамтамов. С приближением стук нарастал, напомнив вдруг сотни поверженных немцев на привокзальной площади, но там был звонкий стук по камню, а здесь глухой по дереву. Скоро сквозь деревянный грохот стали слышны судорожные вскрики гармоники, отдельные возгласы и взвизги женщин, и, завернув в переулок, Владимир увидел в тусклом свете высоко подвешенной электрической лампочки толпу людей, крутящихся, словно ночные бабочки вокруг огня, на невысоко поднятом над землёй деревянном помосте. Они с остервеннием топали каблуками, крутились, сходились и расходились, взмахивали руками, и всё это броуновское движение сопровождалось однотонной рваной мелодией гармошки, которую терзал очень молодой парнишка в вышитой белой рубахе, тёмном пиджаке и сбитой на затылок фуражечке с почти невидимым козырьком. Когда он уставал и бессильно опускал руки и голову, к нему тотчас подходила девушка, подавала полстакана мутного самогона и солёный огурец с ломтиком сала. Парень судорожно со всхлипом выпивал словно воду, выпучивал закрывающиеся от усталости и алкоголя глаза и снова пускал орду в дикий пляс, а кто-то в пьяном угаре самозабвенно орал:

- Ах ты, Лявониха, да беларуская,

А жопа товстая, а пизда вузкая.

По краям помоста, опираясь на жидкие перила и просто так, стояли отдыхающие или ожидающие партнёра, сплошь грызли семечки и сплёвывали шелуху под ноги, хотя край помоста был прямо за спиной. Остановившимися глазами они наблюдали за танцорами, накапливая энергию и охотку для своей очереди подолбать грязные доски, раскрепощая стянутое трудной и безрадостной жизнью сердце. Ярились, в основном, парами, но пары были почти все из девчат, одетых в пёстрый сатин с неярким платочком на шее, в светлые отложные носочки и туфли на невысоких каблуках. От этих-то каблуков, венчающих слабосильные женские ноги, и стоял далеко слышимый перестук. Парни, одетые во что попало: кто в донашиваемую военную форму, кто в кургузые пиджачки, широченные жаркие шерстяные брюки, напущенные на смятые и отвёрнутые голенища сапог, и кепочки, сшитые из множества клиньев, кто в курточки, застёгивающиеся на талии и обшитые на плечах, обшлагах и поясе материей другого цвета, в мятых хлопчатобумажных брюках и белых парусиновых полуботинках с тёмными кожаными носами и задниками, кто вообще в сатиновых шароварах, были и в кирзачах, и в тяжёлых ботинках, -  в основном, цеплялись за перила, загадочно наблюдая за девчачьими парами, поглощённые наращиванием шелухи на нижней губе и неохотно уступающие зазывам партнёрш. Изредка там, где они стояли, слышались звучные шлепки отбивающихся подруг и радостный гогот своеобразно ухаживающих кавалеров. Вокруг помоста шныряли пацаны, заглядывая стоящим у края девкам под платья, хватая их за голые ноги, ловко увёртываясь от каблуков и весело реагируя на посылки к известной всем матери.

- Семечков хошь? – тронула Владимира толстая баба, до глаз закутанная в тёмный платок, держа наготове плетёную корзинку, накрытую рядном.

- Спасибо, не хочу, - отказался непутёвый танцор.

- А выпьешь? – не отставала торговка непременными аксессуарами посетителей танцблока.

- Нет, - ещё раз отказался Владимир, окончательно разочаровав бабу.

Впрочем, она не успела как следует разочароваться, так как быстро ретировалась, увидев двух приближающихся девушек с красными повязками на руках. Они с любопытством посмотрели на скрывающегося в тени симпатичного потенциального партнёра и тут же, независимо устремив взгляд вперёд и мимо, прошли дальше, туда, где в кромешной темноте слышалась глухая возня и всё усиливающаяся пьяная ругань, сдобренная многоэтажным матом. Потом послышался отчаянный женский крик, озлобленный мужской вопль, какая-то беготня, немедленно привлёкшие внимание скучающих парней, и те, предвкушая возможность хорошенько подразмяться, посыпались с помоста через перила, как десантники с причалившего корабля. Скачки, как здесь называют танцы, прервались. Назревала нешуточная драка. Не желая оказаться замешанным не в своё дело, Владимир тоже пошёл в темноту, но в другую сторону, обратную звукам молодецкого развлечения, и скоро вышел на знакомую улицу, ведущую к дому, где он пока ещё жил.

Русские не умеют ни работать, ни отдыхать. Разве сможет позволить себе здравомыслящий немец после трудного дня вот так изнуряться в отдыхе, не жалея ни сил, ни времени, ни, главное, здоровья? Одно из двух: или русские недостаточно урабатываются, чему Владимир уже стал свидетелем, или им незачем экономить себя, и они не знают, зачем это делать. Или они слишком философы и, понимая, что всё в этой жизни временное, и сама она, являясь лишь каплей природы, - тоже, торопятся через стартовую, а не финишную смерть к другой жизни. Или у них притуплён страх смерти. Всевышний, конечно, непревзойдённый творец, но и у него не без огрехов. Он явно не ожидал, что людские создания будут так быстро плодиться, и потому не успевал и сейчас тем более не успевает вдуть в тело столько духа, сколько нужно и какого нужно. В спешке распределяя грехи, чтобы людишки не возомнили себя подобными ему, в отношении русских безгрешный явно переборщил, не пожалев лени, пьянства-чревоугодия, воровства-алчности и вранья, и совсем недодал веры в себя – гордыни. Неверие же в собственные силы и лень требуют для выживания кнута и, следовательно, жёстких, жестоких правителей, которыми славится эта страна, порождают рабскую психологию: сказали – сделай, промолчали – и слава богу! Всё ещё продолжая споры с навсегда умолкшим Гевисманом, влившим в душу ядовитую порцию сомнения, Владимир, постоянно сравнивая себя с русскими, не находил, к счастью, ничего общего. Разве только лёгкое усвоение трудного языка. Уже редко кто обращает внимание на едва слышимый акцент, а он не раз ловил себя на том, что совсем перестал думать по-немецки, и это пугало, ожесточало против варваров. Есть у него, конечно, и маленькая толика неверия в себя, иначе на ринге он держался бы по-другому. Но никогда не было лени и даже слабой приверженности к пьянству и воровству. Может быть, да и то чуть-чуть, да и то только здесь, в здешних обстоятельствах – к вранью. Короче: эксперимент Всевышнего трещит по всем швам, а он, создатель, никак не хочет согласиться с тем, что единожды данное уже никому не отнять.

Поглощённый невесёлыми размышлениями о своей двоякой сущности Владимир не сразу заметил фигуру в тёмном плаще и надвинутой на глаза кепке, в ожидании прислонившуюся к забору. Оба сделали шаг навстречу друг другу, и глухой задавленный голос спросил:

- Васильев?

- Да, - так же тихо ответил Владимир.

- Не правда ли сегодня приятный вечер?

Владимиру он совсем не казался таким, но думать было нечего, надо отвечать на пароль.

- Вот только бы немного больше тепла и света.

Он ещё там спорил с янки-капитаном об абсурдности сочетания «вечера» и «света», но тот настаивал, называя последний ключевым словом пароля, потому что такое сочетание никому, кроме своего, не придёт в голову.

- В чём дело? Я никого не ждал.

Операцией раннее появление связника не было предусмотрено и настораживало.

- А тебе и не надо, - грубо ответил посланец американцев. – Ну-ка, руки за голову! Быстрей! – и он больно ткнул пистолетом в бок Владимиру, не ожидавшему такого послания.

Пришлось подчиниться. Связник явно нервничал и, очевидно, не доверяя, решил обезопаситься обыском. Неряшливо, непрофессионально обстукав и обшарив взятого в плен агента, тёмный приказал:

- Пойдёшь со мной. И не рыпайся – продырявлю.

Владимир ничего не понимал, а потому и не думал рыпаться, решив, что тот сведёт к резиденту, поджидавшему где-нибудь рядом.

- Куда? – спросил он безвольно, нисколько не сомневаясь, что ответа не получит.

Но он последовал, да ещё какой!

- В милицию, - «Ничего себе – резидент!» - Тебе, гаду, хана, а мне зачтут в прощение. Понял, вражина?!

Последние слова предавший связник, не сдержавшись, прокричал и больно надавил на пистолет, и без того истерзавший плохо защищённые гимнастёркой рёбра. Осознать размеры неожиданного провала, устроенного дубоголовыми янки, когда он всё наладил, чтобы приступить к выполнению задания, помешала тётя Маша.

- Володька, это ты? – окликнула она постояльца, выйдя на крыльцо. – Чего шумишь?

И тут случилось непредвиденное. Тёмный, не выдержав напряжения до предела натянутых нервов, измотанных, пока добирался, разыскивал и выслеживал шпиона, зная, что он работает на какой-то автобазе, пока обдумывал и решился предать, чтобы выпутаться самому, мгновенно отвёл пистолет от пленника и выстрелил в направлении голоса в темноту. Тётя Маша охнула, и было слышно, как грузно осела или упала и больше ничего не сказала. Владимир же не успел даже подумать, что делает. Левая рука его выбила пистолет, высвеченный пламенем выстрела, а правая что есть мочи двинула по белевшей в темноте скуле. Разжиженное страхом и неуверенностью тело связника, не ожидавшего такой мгновенной реакции от, казалось бы, накрепко схваченной жертвы, сначала, отступив на подкосившихся ногах на шаг, село, а потом, не удержавшись, упало на спину, повернулось слегка набок, неестественно прижав голову к поднятому плечу, и замерло в глубоком обмороке. Дальше Владимир действовал как запрограммированный автомат, не успевая осмысливать работу рук. Почему-то вспоминался верзила-штурмфюрер в лагере, упавший головой на бордюр, и он понял подсказку памяти только тогда, когда увидел большой камень с острым ребром, лежавший у калитки, чтобы она не раскрывалась настежь. Подтащив обмякшее тело, чтобы голова оказалась на уровне камня, он посадил его, подняв за плечи, и с силой толкнул назад так, что не удерживаемая шеей голова со всего маху стукнулась об острый угол. Раздался звук треснувшего спелого арбуза, и она съехала с камня, завернувшись на сторону, и замерла у плеча, открывая доступ льющейся из глубокой раны крови. Всё. Владимир убедился в этом, пощупав на шее сонную артерию. Застонала тётя Маша, торопя и не давая осмыслить убийство. Руки дрожали, хотелось скорее вымыть, на душе становилось всё гаже и гаже, и неизвестно было, что делать дальше. Не обращая внимания на стоны на крыльце, он обследовал карманы убитого, но ничего, кроме старенького замусоленного паспорта – американская подделка под бывший в долгом употреблении – не нашёл.

- Хто стрелил? – послышался голос дяди Лёши, ничего не видящего в темноте. Наткнувшись на жену, он обеспокоенно спросил: - Ты чё, Марья?

- За-а…ох! …стре-е…ах! …ли-ил! – завыла та тонким жалобным голосом, всё выше поднимая тональность.

- Цябе, што ль? – уточнил непонятливый муж, нащупав в темноте стонущую убитую, и философски усомнился: - Орёшь, дык значит – не зусим. Хто стрелил-то? Напужалась?

Стреляли в вечерней и ночной темноте в послевоенное время нередко, и к выстрелам привыкли, предпочитая, однако, не высовываться без лишней надобности из дому, чтобы не попасть под шальную пулю игравших во взрослые игры пацанов или под нацеленную пулю бандитов-мародёров. И те, и другие оружие, включая снаряды различных калибров, мины, толовые шашки и взрыватели, пулемёты, автоматы, пистолеты, ракетницы и всякого рода патроны – всё в заводской смазке и упаковке – добывали на брошенных немцами неподалёку от города лесных складах, к которым вели разбитые снарядами узкоколейки. Склады огородили колючей проволокой и повесили устрашающие таблички, ещё больше приманивающие мальцов, игнорирующих и то, и другое. Совершая ночные вылазки, юные диверсанты легко обходили немногочисленную охрану, убаюканную самогонными парами, и растаскивали смертельные игрушки, снабжая ими и себя, и знакомых, и бандюг. Часто устраиваемые в окрестных лесах шумные огненные фейерверки нередко оканчивались тяжёлыми увечьями и горем для родителей, но ничто не останавливало юных любителей оружия. Поэтому дядя Лёша нисколько не удивился выстрелу и вышел только потому, что прозвучал он близко, и послышались стоны жены.

- Во…ох! …о-лодь-ка…ах! – простонала не совсем убитая, убеждённая в том, что говорит.

Услышав поклёп, Владимир оставил совсем убитого и быстро подошёл к крыльцу.

- Тётя Маша, не я стрелял – бандит, он там лежит. Вас задело?

- Го-о-ло-о-ва бо-о-лит, - простонала она, сидя на ступеньке, держась за голову и качаясь из стороны в сторону.

- Дядя Лёша, неси лампу, посмотрим.

Электричества всему городу не хватало, и их квартал и другие по вечерам отключали, вынуждая к безделью, ненужным размышлением и раннему сну.

В тусклом свете задуваемой лёгким ветром лампы с закопчённым стеклом Владимир увидел, что правая ладонь тёти Маши вся в крови. Он с силой отнял её от головы находящейся в нервном шоке старой женщины и под начинающими густеть и засыхать тёмно-красными сгустками крови разглядел глубокую царапину, пересекающую седеющий висок. Не хватило сантиметра, чтобы выстрел вслепую оказался трагическим.

- Ну, мать, - воскликнул наклонившийся рядом и не очень переживающий муж, - отметилась! Цяперь будешь жить до ста гадов. Руками-то не чапай, - остерёг он жену, снова потянувшуюся к ране, - а то заразишь мозги, они у цябе и так з мусаром.

- Дядя Лёша, - попросил Владимир хозяина, - посмотри там: я, кажется, его прикончил.

Дядя Лёша пытливо вгляделся в мерцающее под неровным светом бледное неживое лицо парня и, не сказав ни слова, поспешил к калитке. А Владимир, не дожидаясь экспертизы, в результатах которой не сомневался, помог тёте Маше подняться и повёл, успокаивая, в дом, чтобы как следует обработать рану.

Он убил человека. Убил не нечаянно, как было в лагере и в поезде, а намеренно, хладнокровно, забыв главную божескую заповедь. Убил грешника, который мужественно шёл на суд праведный, правда, прихватив с собой для оправдания сообщника против его воли. Так не справедливее ли было пожертвовать собой и оставить в живых раскаявшегося? Ну, уж, дудки! Даже мысль об этом была противна. Он не настолько жертвенен, чтобы отдать свою единственную жизнь, в которой ещё не познал ни любви, ни отцовства, ни признания людей, даже за праведника, не говоря уж о мерзавце, скрючившемся у камня. И не Христос, а слабая тень его, чтобы списывать чужие грехи на себя. Да и действовал инстинктивно, не как разумное существо, а как животное, спасающее свою жизнь. Теперь, когда инстинкт угас, стало ясно, что убийство оправданно: предавший связник, понимая, что с пустыми руками здесь ему не светит, а там, откуда пришёл, вообще крышка, не угомонился бы, пока не прикончил строптивого агента, знающего о его существовании. Их отношения могли быть только на уровне кто кого. Значит, жить под постоянным страхом смерти из-за угла, из темноты, как сегодня, жить под дамокловым мечом, который очень скоро бы опустился? Нет, он правильно поступил, что исправил ошибку янки. Предатель погиб во имя дела, пора успокоиться и отнестись к происшедшему как к неизбежности. Иезуит Гевисман когда-то говорил: «Не бойтесь запачкать руки и душу чужой смертью. Она сделает вас не только настоящим профессионалом, но и настоящим мужчиной. Знайте, что женщины без ума от убийц». Что ж, будем настоящим мужчиной. Как он ненавидел сейчас заокеанских друзей Германии, не умеющих толком организовать даже простейшую операцию без опасности для жизни разведчика. Как противно быть простой пешкой в бездарной игре, всё время помня, что редкой из них удаётся прорваться в ферзи.

- Каюк, - подтвердил вернувшийся дядя Лёша. – Яго башка добре лягла на камень. Собаке – собачья смерть.

Владимир успел промыть висок ёжившейся от боли хозяйке, промокнуть дяди Лёшиной заначкой, выслеженной женой, и обмотать её голову старым стираным бинтом. Убедившись, что рана невелика и не опасна, жертва нечаянного выстрела вернулась к своему обычному угрюмо-усталому состоянию и ушла на кухню, никак не выразив отношения к киллеру.

- Слухай, - зачем-то понизив голос, предложил дядя Лёша, - давай оттянем яго подале, на другую вулку и там кинем.

Самое простое и лёгкое решение, как избавиться от трупа и улик, если не принимать во внимание, что тайна достанется двоим, а дядя Лёша, любимец Бахуса, не из тех, кто умеет по пьяни держать язык за зубами. Да и тётю Машу будут спрашивать, откуда такая рана на голове, и она тоже когда-нибудь проговорится. Так что всё равно придётся жить под тем же самым дамокловым мечом, ожидая, что охранители порядка вот-вот заинтересуются слухами, а вместе с ними и обитателями дома с заметным камнем рядом, вернее, одним из обитателей, который молчит. Всё пошло прахом, так пусть будет то, что будет. В разведке, учил всё тот же Гевисман, лёгкое решение, лежащее на поверхности, всегда неверно и опасно.

- Нет, дядя Лёша, - отказался Владимир от заманчивого предложения, - узнают – все пострадаем. У тёти Маши вон какая заметная отметина. Так что иди, зови милицию, пусть разбирается, кто и насколько виноват. Вы в этом деле сторонние.

Подумав, дядя Лёша не настаивал.

- Как хошь, можа, и разберутся, - и ушёл за разбирателями.

А Владимир ушёл к себе в тёмную комнату, лёг на спину, подложив руки под голову, и задумался.

Поверят или не поверят ему в милиции? И, если поверят, как долго будут проверять и где – в тюрьме или разрешат ждать разбирательства на воле? То-то будет доволен Шендерович, прощай, так и не освоенный студебеккер. Скорее всего, изолируют: им так проще, да и должен же кто-то понести наказание за смерть человека? Впервые до головной боли расхотелось продолжать навязанное грязное дело, конец которого, он чувствовал, не станет радужным, как он предполагал. Разве можно очиститься грязью? Теперь, после появления неожиданного связника-перевёртыша, он окончательно засомневался в честности американцев. Чем бы ни кончилась его шпионская миссия, не видать ему родины, как своих ослиных ушей. Вряд ли так просто и скоро отпустят птичку, запутавшуюся в сети, обязательно заставят и дальше петь с чужого голоса. Пускай же будет русская тюрьма – только ненадолго – пусть избавят его русские уголовные следователи и от американской колючей опёки, и от тесного знакомства с русской контрразведкой. Почему бы, в конце концов, не остаться здесь, в России – он ведь, может быть, русский? – пока победители не разберутся, кто из них кому друг, а кому враг, и не оставят в покое, решая глобальные вопросы, муравья Кремера или Васильева? Он потом вернётся на родину, обязательно вернётся. Скоро следом за пропавшим появится новый связник и будет более изощрён, недоверчив и осторожен. Вряд ли он так просто поверит версии Владимира, и, кто знает, не будет ли у него инструкции решить судьбу агента, на всякий случай, разом и перенять дело. Похоже, американцы ступили на тропу недоверия и не сойдут, безжалостно сталкивая в пропасть всех своих новых помощников, вызывающих хоть малейшее подозрение. Нормально работать в разведке так нельзя. Куда ни кинь – везде клин. Ему бы бросить всё, быстренько собрать вещмешок и бежать вглубь страны, затеряться среди дальних просторов и многолюдья, а он не может и не хочет пошевелиться, отдавшись полной апатии. Оказывается, убить человека не так сложно, вот пережить убийство – куда сложнее.

Шаркая подошвами домашних чувяков без задников, подошла тётя Маша, спросила:

- Можа, покушаешь?

Его чуть не стошнило.

- Нет, спасибо, - и добавил признательно: - Вы спасли мне жизнь.

Она вздохнула тяжело.

- Ты мене – тож, так што мы – крестники. Прости, кали ране што не так було.

До чего ж простые и искренние русские люди.

- И вы меня простите.

Она не хаяла и не ругала крестителя, изувечившего ей голову: чего вспоминать, когда он мёртв. Она пришла с состраданием к маявшемуся убийце, не осуждая вслух, считая, что есть, кому это сделать и без неё, а ей надо пожалеть парнишку, пусть даже и виновного, но кто может заранее заручиться божьей волей и не оказаться на его месте? Такие в беде не оставят. Сравнивая, Владимир должен был признаться себе, что немцы не такие – они сразу же отделяются от чужого горя, накрепко захлопнув створки домашней раковины. Ему надо бы выйти к калитке, подождать там, не тревожа тётю Машу, и покараулить на всякий случай тело, а он никак не мог себя заставить, почему-то боясь, что мертвец обязательно выкажет как-нибудь справедливый упрёк, проявит как-нибудь осуждающую скорбь.

- 8 –

Только услышав скрип и стук колёс телеги, громкое топанье копыт в ночной тишине и голос дяди Лёши: «Вось туточки. Асцярожнее, ён там апракинувся», он с трудом поднялся и, шатаясь как пьяный, вышел навстречу судьбе в милицейском обличии. У калитки уже шарили два карманных фонарика, темнела телега с фыркающей и мотающей головой от недосыпа и запаха мертвеца лошадью, а высоко-высоко и свободно в небе, среди разошедшихся к полуночи серых облаков, мерцала на глянцевой теми тусклая звезда, указывая путь осиротевшей душе упокоившегося грешника.

- Ты? – встретил его один из милиционеров, осветив фонариком, и было ясно, что он вложил в короткий как выстрел вопрос.

- Я, - поняв вопрос, ответил Владимир.

- Где пистолет?

Очевидно, дядя Лёша уже рассказал, что знал, добавив непременные комментарии.

- Здесь он, - ответил второй милиционер с фонариком, осматривающий труп, - ТТ.

- Что у вас, света нет? – недовольным голосом спросил первый.

- Нет, - охотно подтвердил дядя Лёша, - лампа есць.

- Зови хозяйку.

- Зараз, трымай хвылиночку. Марья?

Тётя Маша будто ждала за дверью, выйдя сразу же, не дав замолкнуть близкому эху.

- Рассказывай, - посмотрев на белевшую в темноте повязку, предложил первый, очевидно, старший по должности.

Не в пример мужу жена не отличалась болтливостью.

- А чё гуторить-то? Услыхала шум у калитки, вышла, кликнула Володьку, а ён зараз и стрелил. Башку опалило, мяне на крыльцо кинуло, обмерла без памяти и усё.

- Кто ён-то, видела?

- Разве у темноте убачишь? Да и не успела: швыдко грохнулась. Помню, што у полыми выстрела бачила мужчину у кепке, а рядом з им Володьку. Стрелял тот, Володька стоял.

- Убитый стрелял, - подтвердил и второй милиционер, - на ладони остались следы пистолета. Смерть наступила в результате сильного удара головой об острый угол камня. И врача не надо для экспертизы.

- Ладно, - подытожил старший, - грузим на телегу. Помоги, - приказал Владимиру.

Втроём, пока дядя Лёша сдерживал нервничающую лошадь, они завалили в тележный короб связника, осуществившего-таки желание попасть в милицию вместе с найденным шпионом.

- Пойдёшь с нами, - распорядился старший, обращаясь к убийце.

И ночной траурный кортеж двинулся, нарушая тишину скрипом колёс, фырканьем лошади и топотом спотыкающихся сапог: впереди - катафалк со вторым милиционером, позади – самый близкий родственник убитого, а за ними – на два шага сзади – распорядитель процессии с открытой кобурой на поясе.

У милиции они, наконец-то, расстались с мертвецом, отправившимся на предварительное вылёживание в морг перед бесконечным могильным покоем, вошли в помещение, охраняемое милиционером с автоматом и, недолго постучав сапогами по грязному полу коридора, завернули в кабинет, где при свете яркой лампочки, свисающей с потолка на коротком шнуре, разглядели друг друга.

- Чего смотришь? – пресёк недолгое визуальное знакомство старший, оказавшийся старшим лейтенантом. – Я – дежурный 6-го отделения милиции, старший оперуполномоченный Батин. Садись вон там, - старший указал на стол в углу, у тёмного зарешёченного окна, - на, бумагу, ручку, и пиши подробно, как было. Сначала укажи, кто ты, место работы и проживания.

Он подал серую шероховатую бумагу, стеклянную чернильницу-непроливайку и тонкую деревянную ручку с большим пером и засохшими на нём фиолетовыми чернилами, а сам сел за стол напротив, у стены, под портретом главного милиционера страны, углубившись в какие-то бумаги. По-видимому, старший лейтенант, давно уже вышедший по возрасту из этого молодёжного звания, несмотря на совершённое убийство, не относил Владимира к серьёзным преступникам, требующим специальных мер по охране, а считал нечаянной жертвой обстоятельств. Во всяком случае, так понимал мягкое обращение тот, кто должен был изложить на бумаге правдивую и оправдательную версию случившегося. Очистив клочком промокашки перо, он начал составлять свой первый русский документ, часто задумываясь, осторожно подбирая выражения и не забывая украдкой наблюдать, оценивая, за милицейским оперуполномоченным. Измождённое, осунувшееся лицо того с крупными бороздами морщин свидетельствовало и о приличном возрасте, и о страшной усталости, и о постоянном недоедании, и, наверное, о какой-то внутренней болезни, мешающей радоваться послевоенной жизни, если называть ею постоянные ночные дежурства, опасные стычки с ворами и бандитами, разборки чужих неудавшихся судеб, неустроенность семьи и бесконечную круговерть отчётных бумаг и инструкций, занимающих всё свободное время, предназначенное для недолгого отдыха. Таким, как он, ветеранам, не имеющим хорошего образования и потому до конца карьеры застрявшим внизу служебной лестницы, наверное, легче задержать вооружённого преступника, чем отчитаться за операцию и довести дело до суда.

Старший лейтенант тоже, как бы ненароком, разглядывал бойкого крепыша. Судя по затёртой воинской форме, воевал…

- Был на фронте?

- Только что демобилизовался.

- Ранения есть?

- Контузия в голову.

… а попадёт к нерадивому, равнодушному прокурорскому следователю и загремит для профилактики и отчёта в лагерь. Такого бы к ним в отдел – не раздумывая, прямо сейчас бы всё дело в печь. По возрасту в сыновья годится. Спокоен, значит, не чувствует вины. Милиционер вздохнул и снова углубился в дежурные рапорта о непрекращающихся разбоях, грабежах, убийствах и драках, усилившихся с окончанием войны. Народ вместо того, чтобы радоваться и любить друг друга, озверел, желая скорее, не работая, зажить при коммунизме.

- Сочинил? – поднял глаза на подопечного Батин.

- Да, - ответил Владимир, встав из-за стола и подавая наполовину исписанный лист.

- Негусто, - определил старший оперуполномоченный, осмотрев зачем-то лист с обеих сторон. Прочитав написанное, он о чём-то поразмышлял, не глядя на стоящего в ожидании сочинителя и убийцу, потом усмехнулся, сдвинул бумаги в сторону и, поставив руку локтем на стол, предложил: - Садись, померяемся, кто кого.

Владимир знал эту игру: в спортклубе нередко ею разрешали проблему, кому платить за пиво. Он укрепил свой локоть и обхватил ладонь старшего лейтенанта, оказавшуюся сухой, жилистой и словно каменной.

- Начали! – скомандовал милицейский затейник, и не успел последний отзвук команды растаять в воздухе, как его рука лежала, крепко прижатая к столешнице.

- Да-а, - уважительно произнёс он, не ожидавший стремительности следственного эксперимента, - можешь…

«…убить кулаком», - мысленно продолжил Владимир неоконченную фразу.

Вернулся помощник, оказавшийся старшиной, по возрасту подстать начальнику.

- Сдал? – спросил Батин, снова углубившийся в бумаги, как будто Владимира и не существовало.

- Третий, а ночь только начинается. Что с этим? – старшина кивнул в сторону преступника.

- Оформим, как положено, сдадим в прокуратуру. А ты как думал?

- Мне думать не надо: ты – начальник.

- Так и не спрашивай.

- Я и не спрашиваю. Чего спрашивать-то? И так ясно: убийство, раскрытое по горячим следам: начальнику отделения – медаль, тебе – пол-оклада…

- И ты не останешься внакладе.

- …и мне благодарность отвалят.

- Не юродствуй: человека убили, кто-то должен быть в ответе, куда труп-то пришить?

- Да понимаю я, а всё ж несправедливо получается.

Владимир прислушивался к разговору, удивляясь простецким, не должностным взаимоотношениям милиционеров, имеющих значительную разницу в чинах и, очевидно, давно и хорошо знающих друг друга, и начинал понимать, что не доставляет удовлетворения своим добровольным присутствием ни тому, ни другому. Только начальник более сдержан, а подчинённый почти не скрывает эмоций.

- Никто и не убивал того, сам оступился в канавку, помнишь её?

- Где ты там увидел канавку?

- Увидел, и ты видел, если хорошенько напрягёшь память. Оступился, не удержался на ногах и завалился головой на камень. Отклонился бы чуток – жив остался. Разве можно человека убить кулаком?

Начальник стрельнул знающим взглядом на сосредоточенно молчащего Владимира, не пропускающего ни одного оправдательного слова симпатичного старшины, но не возразил.

- И не человек он, а мразь, от которой у тебя язва и дети без отца маются.

Старший лейтенант поморщился, вспомнив постоянно ноющую болячку, и сердито буркнул:

- С чего это ты ополчился?

Стоявший до сих пор старшина подсел к связанной то ли убийством, то ли несчастным случаем паре, достал дешёвенькие папиросы и закурил, жадно заглатывая вонючий дым.

- Узнал я его, - сказал он и замолчал, нервно мусоля папиросу.

- Ну! – нетерпеливо подстегнул начальник. – Не тяни.

- Помнишь наколку на груди: ящер, разрывающий пасть льву?

- Ванька Каин?

- Он. Мне ещё там, у дома, рожа показалась знакомой.

- А я не узнал.

- Немудрено, - загасил старшина окурок, плотно вжав его пожелтевшими крупными пальцами в наполовину заполненную банку из-под консервов. – Разве разглядишь толком в свете фонарика? А он, урка дешёвая, усы отпустил, патлы свои роскошные срезал, фиксу золотую снял, заморщинился как дед, совсем другим стал. Времени немало прошло.

- Пять лет.

- Война, - старшина тяжело вздохнул и опять задымил. – Я тоже узнал только тогда, когда помогал Федосеичу раздевать в морге да наколку увидел. Он, бодяга.

- Попался всё же, - удовлетворённо произнёс старший лейтенант. – Раньше с пистолетом-то не баловался.

- Раньше и время было другое, и он был другой, - рассудительно объяснил старшина метаморфозу вора. – Помнишь, как ни спеленаем, всё белагонит, что в последний раз косит, если простим – завяжет и корешей сдаст. А выйдет – опять за старое: нутро-то гнилое. Приспичило, вот и взялся за оружие. Все они проходят свой крестный путь от фраера до мокрушника. Запросы-то растут, диалектику в кружке, небось, изучаешь – знаешь.

Казалось, они совсем забыли о Владимире.

- Ловко он тогда стебанул в подворотню. Навстречу две барухи с детскими колясочками, он – шнырь между ними, они – в испуг и съехались вместе, ни догнать гада, ни выстрелить.

- Ловко, - согласился помощник. – Тебе за его ловкость треугольник срезали, помнишь?

Старший лейтенант не ответил, переживая давний промах.

- Выходит, парень-то, - старшина опять кивнул на Владимира, - исправил ту нашу промашку.

- Следователь разберётся, - не сдавался начальник.

- Разберётся, - не возражал помощник, - только не один день пройдёт, а может, и не одна неделя – какой попадётся.

- Ну, чего ты, старый хрыч, на ночь ноешь? – разозлился старший лейтенант и на себя, и на помощника. – На пенсию тебе пора.

- Пора, - не возразил во всём поддерживающий начальника старшина. – Тебе – тоже, а то у тебя сердце инструкциями заросло. – Не дождавшись реакции занятого какими-то переписываниями старшего лейтенанта, добавил, осторожно вытащив заскорузлыми толстыми пальцами третью тонкую папиросу из смятой пачки. – Если бы каждый так: вместо того, чтобы пищать: «Милиция!», хряснул бы без блажи по бандитской морде, нам бы и работы не было, тогда бы и на пенсию можно.

- Только и мечтаешь, - недовольно фыркнул начальник.

- А что ещё остаётся?

Незлобивые милицейские пререкания в полном отсутствии присутствующего преступника прервал громкий разговор в коридоре, закончившийся призывным криком часового:

- Кузьмич! А, Кузьмич!

- Кого черти несут? – недовольно оторвался от любимых бумаг старший оперуполномоченный, вышел из-за стола, приоткрыл дверь и громко спросил:

- Ну, что там?

- К тебе лейтенант из СМЕРШа рвётся, пустить?

- Пустить, - разрешил, помедлив, дежурный и, не встречая незваного посетителя, ушёл к себе за стол, бросив мимоходом Владимиру: - Пересядь в угол у окна. И ты, - уже старшине, - отсядь от моего стола.

Едва все заняли предназначенную диспозицию, как дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился… Марлен.

- Здравия желаю, - бодро приветствовал он хозяев, неопределённо махнув рукой у фуражки, отыскал глазами старшего, подошёл и коротко, по-военному, представился:

- Лейтенант Колбун из спецкоманды Управления, - он вынул из кармана красное удостоверение, раскрыл и показал, не выпуская из пальцев, старшему милиционеру, а, окончив процедуру знакомства, так же коротко объяснил цель прихода: - У вас наш человек.

Милиционеры переглянулись, старший забарабанил пальцами по столешнице, что-то, очевидно, соображая, потом кивнул в сторону затаившегося в углу Владимира.

- Этот, что ли?

Марлен повернулся туда же и, не дрогнув ни одним мускулом серьёзного лица, подтвердил:

- Он. Здорово, Васильев.

- Здравствуй-те, - пробормотал, чуть запнувшись и не зная, как себя вести, задержанный «человек НКВД».

- Что он натворил? – строго спросил маленький неулыбчивый смершевец, давая понять всем своим видом и поведением, что главное для него – время и дело.

- Вот, читай, - подал старший лейтенант объяснение Владимира.

- Свидетели есть?

- Нет.

Прочитав короткую бумагу, новоиспечённый лейтенант контрразведки, который ещё утром был младшим – «Вот это карьера», - непроизвольно подумал Владимир – положил её на стол дежурному и уверенно заявил:

- Всё ясно: несчастный случай. Главное – бандит уничтожен, одним гадом меньше стало.

- Правильно, - одобрил заключения резвого лейтенанта из СМЕРШа старшина.

Тем более согласен был с ним и Владимир.

Все выжидающе замолчали, подкарауливая мысли друг друга. Наконец, старший по возрасту и опыту решился.

- Тебе нужен твой человек?

- Ну, - насторожился Марлен, стараясь не пропустить подвоха.

- А мне не нужно это дело.

Договаривающиеся стороны уставились друг на друга, переговариваясь одними глазами, как это умеют делать русские, когда слова не совсем соответствуют, а порой и совсем не соответствуют выражению глаз, более честных, чем язык, и каждый в молчаливой дуэли предпочитает уступить право первого словесного выстрела противнику, чтобы, узнав об оружии, поразить его наверняка. И пожилой, и молодой принадлежали одному народу, и им не требовалось много слов, чтобы понять заряды друг друга.

- Закурим, что ли? – предложил Марлен, доставая початую пачку «Беломора» и выгадывая время для размышлений над непонятным пока до конца предложением милицейского оперуполномоченного.

- И то, - охотно согласился старшина, приняв от гостя наполовину выщелкнутую из пачки папиросу.

- Не курю, - отказался начальник, жадными глазами глядя на роскошную бело-голубую пачку, - язва, едри её мать.

- И что мне с им, делом, делать? Мы же – смерть шпиёнам, а не жуликам, - пытался всё же отказаться от чужого и получить бесплатно своё недогадливый лейтенант из грозной, но не мозговой организации.

- А что хошь, то и делай, - не выдержав, напрямую подсказал начальник отделения «смерть жуликам». – Допроси своего лучше, пусть уточнит, кого укокошил – жулика или вооружённого вражьего агента. Ты как думаешь, старшина?

- По всем приметам – агент, - согласился со вторым предположением начальника послушный помощник.

Громко зазвонил полевой телефон на столе у дежурного.

- Дежурный 6-го отделения старший лейтенант Батин, - скороговоркой пробурчал в трубку хозяин. Выслушал абонента, подтвердил услышанное: - Понял, едем. Нападение на хлебный магазин, - объяснил смершевцу. – Старшина, готовь на выезд пердолёт.

Старшина, не ответив, тяжело поднялся и вышел.

- Берёшь? Некогда: ехать надо, - подтолкнул начальник к какому-нибудь решению осторожного не по годам лейтенанта.

- Давай, - наконец, согласился тот.

Милиционер протянул объяснение Владимира.

- Всё? – удивился Марлен.

- Тебе ещё что-то надо? Желаешь акт передачи?

- Нет, нет, - сразу же отказался наконец-то сообразивший всё преемник дела о смерти в результате несчастного случая то ли жулика, то ли вражеского агента, о чём знал, сам не подозревая, только виновник смерти.

- Ну, тогда разбежались, - и старший лейтенант не удержался, чтобы не подколоть напоследок благополучного и туповатого лейтенантика из привилегированной сестринской организации общего отцовского НКВД: - Ты не обижайся, но я б тебя не взял к себе в отделение, а его – хоть сейчас.

- Чё так? – удивился не умеющий обижаться Марлен.

- Долго думаешь и дрейфишь за себя, а он и думает, и делает в одно время, с ним надёжно в любой драке. Ладно, пошли: время. Васильев, на выход. Если передумаешь, приходи. Тебе самое место у нас.

- 9 –

Не успели выйти за дверь, как из темноты возникла женская фигура, тёплые руки с шелковисто-атласной кожей обвились вокруг шеи, высокая грудь приятно упёрлась в его грудь, а всё лицо покрыли жадные быстрые мягкие поцелуи, и Владимир, чуть не расплакавшись, больше почувствовал, чем узнал в своих объятиях Марину. Она, всхлипывая и не переставая целовать, прерывисто шептала: «Живой! Тебя не убили!» и всё теснее и теснее прижималась, не обращая внимания на невольных зрителей, застывших в неловком смущении и зависти от выпавшего преступнику счастья. Наконец, убедившись, что Володичка на самом деле у неё в руках и свободен, она мягко отстранилась и принялась за Марлена, который счастливо ухмылялся, не пытаясь защититься от неумеренных благодарных женских ласк. И только дяде Лёше, главному виновнику торжества, за освобождение героя ничего не досталось. Он стоял позади всех, в тени, улыбался, покхекивая, и был рад больше всех.

- Ого, да у вас тут целая группа захвата! – восхитился вышедший последним старший лейтенант. – Чё ж ты только своих захватываешь? – дружелюбно обратился он к Марине. – Не по правилам.

Счастливая женщина оставила, наконец, размякшего и довольного Марлена и, не колеблясь, подступила к провокатору, трижды расцеловала и в обе заросшие щеки, и в потрескавшиеся, давно не ведавшие девичьих поцелуев, губы, сдержанно поблагодарила: «Спасибо, отец».

- Ну, девка, - похвалил дежурный, - прямо пламя! Скажи своему хахалю, чтобы не больно-то размахивал кулаками – они у него железные.

- Знаю, - радостно рассмеялась Марина, потянулась и снова поцеловала Владимира в губы, легко, почти не касаясь, как умела только она.

- Хватит лизаться-то, пошли, - тронулся с места заревновавший лейтенант СМЕРШа, считавший себя в этом деле главным героем, козырнул милиционеру, подхватил Марину под руку, та – Владимира, и они быстро пошли от несостоявшейся, слава богу, тюрьмы, сопровождаемые не перестающим улыбаться дядей Лёшей, радующимся общей радостью и своей от сделанного им очень доброго дела.

- До свиданья, спасибо, - успел поблагодарить старшего лейтенанта через плечо Владимир, увлекаемый конвоем из одной тюрьмы в другую, от которой твёрдо решил избавиться утром, и услышал в ответ:

- Не попадайся больше.

По дороге он узнал от всех троих, возбуждённо перебивавших друг друга, как дядя Лёша, сообразив, что хороший постоялец, щедро снабжавший пивом и ещё чем покрепче, попал в нешуточную беду, сразу же поспешил бегом, трусцой, к той, для которой – они с женой уже разобрались – был дороже жизни. Пробрался за спиной какого-то пьяного в ресторан, подкараулил резво сновавшую с подносом между столиками Марину и ещё не успел толком рассказать о случившемся, как она, поставив поднос с графинами и закусками на прилавок буфетчицы, не сняв даже кокетливой наколки и слегка выпачканного соусом фартучка, накинула на ходу лёгкий плащишко и, не обращая внимания на недовольные и угрожающие предупреждения администраторши и вышедшего на шум коротышки-директора, устремилась вон, впереди еле поспевавшего за ней и обессилевшего от непривычного ночного кросса дяди Лёши. Он, задыхаясь, всё же не отставал и тогда, когда она, на удивление, побежала не домой или в милицию, а по главной улице, и остановился, держась за грудь, когда подбежала к дверям известного в городе дома с массивной колоннадой и часовым у входа. Тот не хотел пропускать внутрь, но под напором слёз, жалоб и лестных увещеваний сдался, как сдался вслед за ним и дежурный, сообщивший домашний адрес Марлена. Марина действовала, как действуют всегда в большой беде с недостатком времени – интуитивно и верно.

На счастье, Марлен оказался дома, валялся на койке в офицерском общежитии недалеко от Управления, переживая на редкость грязный и тоскливый день. А началось всё с утра, когда дружок Володька испортил настроение Кравченке – а значит, и всем им – своей меткой стрельбой. Потом была нервная работа на потаённом и постоянно наращиваемом кладбище НКВД. Все устали, как-то увяли, ушли в себя и, когда к концу рабочего дня собрались, чтобы отметить звёздочку Марлена, то обязательной радости, шуточек и подначек не было, тем более что старший вообще не остался, сославшись на неотложные домашние дела. Он, непьющий, пригубил специально для него купленный портвейн, чокнувшись со стаканом водки юбиляра, на дне которого лежали маленькие-маленькие серебряные звёздочки, пожелал быстрой третьей и ушёл, ни с кем не простившись, погружённый тоже во что-то своё. Сколько потом ни пытался Марлен наладить вечеринку, ничего не получалось, и скоро по одному, по двое все разошлись, даже не допив щедрого угощения. А новоиспечённый лейтенант, аккуратно прикрепив к погонам обмытые звёздочки и расстроившись, улёгся на койку, невесело размышляя о том, как долго ему ещё трубить даже до средней майорской звезды, не говоря уже о большой генеральской или о громадной маршальской. Тут-то и ворвалась к нему, не постучав и перебив карьеристские расчёты, как огненная фурия, Марина и заорала на подскочившего с постели, не очень сильного духом, будущего майора или даже генерала:

- Вставай, Володьку забрали!

- Куда забрали? – автоматически спросил ошарашенный натиском хозяин.

- В милицию. Да одевайся же ты! Надо выручать.

Марлен, не возражая потому, что было бесполезно и небезопасно, быстренько оделся, пригладился, успел полюбоваться в зеркало на звёздочки, и они побежали уже втроём, на ходу посвящая его в дела.

Владимир, в свою очередь, рассказал, о чём переговаривались милиционеры, неожиданно открыв для себя, что убитый был старым знакомым, рецидивистом Ванькой Каином, которого они обидно упустили до войны и были наказаны. Почему-то не отобрали у арестованного документы, не оформили допроса и не засадили в камеру. Выслушав, Марлен вдруг остановился и, звучно хлопнув ладонью по лбу, воскликнул:

- Дубина! Они ж всё равно б тебя освободили.

- Почему это? – спросил Владимир, у которого с приходом старшины тоже возникла такая надежда, но он не понимал её истоков.

- Да потому, что им не хотелось, чтобы всплыло старое дело, и все бы, особенно начальство, вспомнили их промах, - угадал часть правды Марлен. – Оба в возрасте, того и гляди отправят на пенсию. Точно! Зазря мы с тобой, Марина, шебутились.

- Ничего не зря, - возразил Владимир. – Я нашёл старых друзей, которых потерял было вчера, а это тоже здорово.

Все трое посерьёзнели, обдумывая неожиданное признание, а Марина так и впилась влюблёнными глазами в лицо парня, который так просто, одной фразой объединил их снова, окончательно прощая ему и рыжую, и показное мальчишеское пренебрежение, и только дядя Лёша всё улыбался, но улыбка стала уже не радостной, а виноватой и жалкой. Угадав настроение старика, Владимир подошёл к нему, взял за руку, крепко пожал и поблагодарил, наконец, того, кто больше всех старался и меньше всех требовал награды.

- Спасибо, дядя Лёша. Если бы не ты, я бы, наверное, до сих пор сидел в милиции. Ведро пива за мной.

И дядя Лёша опять засиял, влившись в общее приподнятое состояние, которое попытался испортить Марлен.

- А ночь-то какая! – воскликнул Владимир, не зная, как ещё выразить переполнявшую душу радость.

Ночь действительно была необычно ясной, тихой и прохладной, со множеством загадочно мерцающих звёзд на глубоком чёрном небосводе, открытом будто специально ушедшими облаками. Скоро осень.

- Во! Кто-то концы отбросил, - произнёс приземлённый Марлен, увидев чиркнувший по небу метеор. – Ещё, ещё, гляди-ка – мор где-то: души так и сыпятся.

- Сам ты мор, - пожурил Владимир вновь обретённого друга за тёмное объяснение красивого зрелища. – То не падающие души умерших, а бог щедрой рукой сеет новые. Кто родился в звездопад, тому счастье будет сопутствовать всю жизнь. Потому в такую ночь и загадывают самые сокровенные желания.

- Кто успел? – спросила затаённым голосом Марина.

Все затихли, напряжённо высматривая тайного небесного предсказателя судьбы.

- Я читал как-то, что человек рождается пустым, - не дождавшись своего маркера, тихо продолжил Владимир. – Пока он во чреве матери, он оберегаем её душой, а вышел, то беспомощен, криклив и некрасив. Но вдруг…

- Загадал! – заорал, перебивая, Марлен.

- Что? Сознавайся немедленно, - потребовала Марина.

И Марлен, не в силах долго хранить тайну, которая радовала и сама просилась наружу, сознался:

- Зоську замуж возьму.

- Что вы на ней заклинились?! – в сердцах возмутилась Марина, пристально посмотрев на разгаданного жениха и напоминая взглядом о гнусном пьяном сговоре между ними.

- …в одно прекрасное, обязательно солнечное, утро он встречает мать успокоенным и красивым, с ясным, осмысленным и понимающим взглядом, пытливо вглядываясь в ту, что дала ему жизнь. Это бог звёздной стрелой влил в не оформившееся тельце душу и сделал его новым человеком…

- Успела! – тихо вскрикнула Марина.

- Чё? Говори, - потребовал ответного признания Марлен.

- Обойдёшься, - отрезала обманщица, посмотрев долгим взглядом на замолчавшего Владимира. – Не знаешь, что ль: откроешься – не сбудется.

- Ещё как сбудется, - обиделся раздосадованный Марлен.

Владимиру же нечего было загадывать: он и так твёрдо знал, что будет на родине, вопрос только – когда, но загаданных сроков звёзды не принимают.

- И вот, получив самое бесценное, - продолжал он развивать свою мысль о вселении душ, отвлекаясь тем самым от нарастающего гнетущего сознания, что только что хладнокровно осиротил одну из них, - одушевлённый маленький человечек внимательно и осознанно всматривается в ту, что призвана беречь и охранять, определяя: можно ли ей довериться, потому что оберегать рождённого – обязанность матери, а ввести в жизнь, передать опыт – дело отца. Оберегая, мать жертвует частичку души ребёнку, и долголетие и здоровье её – залог счастливой и долгой жизни его. – Вот и напророчил сам себе: ему-то, лишённому материнской защиты с детства, уж точно, не жить долго. Полжизни бы отдал, чтобы только увидеть её раз, узнать, кто она, бережно обнять, вдыхая сладостный запах родства.

- В меня бог промазал, - убеждённо произнёс Марлен. – Мать гуторила, что орал я и дёргался без перерыва, пока на ноги не встал. В меня дьявол вжарил: всю жизнь шкодил, выпендривался, будто перец в задницу чёрт подсыпал. Если б не мать, давно б в каталажке кантовался.

- Душа отца всегда особняком, - задумчиво продолжал развивать свою теорию душевного родства Владимир. – Ей нужна свобода для манёвра, чтобы находить и торить верные дороги в жизнь, и, чувствуя силу и уверенность, зарождающаяся душа инстинктивно следует за сильной, гармонично, ровно и безболезненно наращивая духовную энергетику, защищающую от жизненных невзгод и постыдных поступков. Лишённая же отцовского тарана, неокрепшая душа ребёнка на пути сплошных проб и ошибок терпит разрывы и ущемления, превращаясь в бесформенный, сжавшийся от страха, сгусток с флуктуациями всех пороков, превращающих жизнь не в радость, а в испытание. Отец ответственен за духовное здоровье и долголетие ребёнка.

- Так вот почему я такой дёрганый, - угрожающе произнёс Марлен. – Ну, погоди, папаня!

- Лучше б помолчал вместе со своим папашей, - возмутилась Марина, очарованная красивыми размышлениями любимого парня. – Пошли, что ли? А то я замёрзла.

У калитки их ждали взволнованная пропажей и постояльца, и мужа тётя Маша и злополучный камень, на котором уже не было кровавых улик, отмытых, очевидно, хозяйкой, чтобы утром не увидели любопытные соседи, слышавшие выстрел, и Владимир облегчённо вздохнул, больше всего почему-то опасаясь встречи с молчаливым свидетелем и участником преступления.

- Тё-ё-тя Ма-а-ша, ка-а-к тебя… Не больно? – соболезнующе протянула Марина, увидев повязку на голове безвинно пострадавшей.

- Не, - успокоила, улыбаясь, хозяйка. Владимир подумал, что, наверное, впервые видит её улыбку. – Володька ад смерти заборонил и вылечил. – Она, к тому же, стала словоохотливой. – Николи не было так добре, быдто усе хворобы и печаль скрозь дырку уцякли. – Удачливый доктор даже не представлял, до чего она симпатична вот такая, в радости, с разгладившимися морщинами и мягкими женскими чертами уставшего от несвойственной угрюмой маски лица. Весёлая тётя Маша сообщнически подмигнула молодой подруге и предупредила: - Мотри, увяду хлопца. – Очевидно, нервный шок, вызванный чуть не отобравшим жизнь выстрелом, ослабил психическую напряжённость, порождённую тяжёлыми годами, и она торопилась вернуться к молодым летам без душевной скованности и страха и начать жить сначала.

- С тебя станется, - польстила Марина, подготавливая вопрос-просьбу. – Тёть Маш, у тебя ничего нет? – обратилась она заискивающе, зябко поводя плечами. – Замёрзла, зуб на зуб не попадает.

- Есць, знайдём, - успокоила хозяйка, - заходьте шустрей. Вот радость-то! – она с любовью посмотрела на Владимира, и лицо её было трогательным и одновременно смешным, пересечённое по лбу ритуальной славянской повязкой отважного воина, пострадавшего в схватке за своё жилище.

На кухне, когда все расселись, запасливая хозяйка, не переставая улыбаться, и казалось, никогда не перестанет, застелила стол серо-белой полотняной праздничной скатертью с красными петухами в красном орнаменте по краям, подмигнув Марине, достала из дальнего угла настенного шкафчика початую на медицинские цели заначку дяди Лёши, торжественно выставила на стол, отчего хозяин только крякнул и облизал пересохшие губы, сожалеющее пробормотав: «Во, сыщик!», открыла загнёток и выволокла большим ухватом здоровенный чёрный чугунок с горячей ещё, парящей картошкой, наконец-то дождавшейся едоков, ушла в кладовую и принесла оттуда бережно сохраняемый для таких случаев кусок сала с розовато-коричневыми прожилками, обсыпанный крупной жёлтой солью и мелкими крошками чеснока и завёрнутый в чистую белую тряпицу, выставила в плетёных тарелках помидоры, свежие крупные луковицы с увядшими перьями, и всё это глубокой ночью, когда ни один уважающий своё здоровье немец не станет ни есть, ни, тем более, пить, чтобы не навредить желудку.

- Маринка, доставай посудины, раскладай усё, хлебушек не забудь в мисе прикрытый, - поручила хлебосольная хозяйка завершение сервиса младшей подруге, - я счас вернусь, - и ушла из дома, накрывшись лёгким платком.

- Я тоже выйду, - поднялся следом Владимир.

Ему давно уже не терпелось как следует вымыться до пояса, особенно вымыть руки, хотя он неоднократно проверял их и всё равно чувствовал грязными, и обязательно холодной очищающей водой. У колодца долго плескался, пока окончательно не замёрз, натянул на мокрое тело майку и гимнастёрку, стряхнул капли со штанин и сапог, пригладил кое-как растрепавшиеся волосы и пошёл к калитке, куда нестерпимо тянуло, чтобы посмотреть на место преступления. Там долго стоял, насторожённо вслушиваясь и вглядываясь в темноту, словно ожидая нового связника, потом тщательно обследовал каменное орудие убийства и решил избавиться от улики, перекатив её по дяди Лёшиному совету подальше от калитки и, по возможности, на другую сторону улицы. Когда ему не без труда это удалось, он снова, освобождённый от грязи и камня, словно сняв их со съёжившейся в тоске души, постоял, дрожа и вдыхая холодный воздух, посмотрел на небо, но оно уже закрылось тучами, отгородившими преступника от верховного судьи, и, вздохнув, так и не избавившись полностью от гнетущего чувства вины и опасности, пошёл в дом.

Марина, лишь только он появился, чтобы порадовать, вынула из карманов плаща две небольшие баночки чёрной паюсной икры и торжественно поставила на середину стола, попросив взглядом одобрения.

- Стибрила! – радостно взвизгнул, увидев деликатесную закуску, Марлен.

- Ничего, - успокоила, оправдываясь, воровка, - у них и так много, ложками жрут, не обеднеют. Открывай, режь лучок, добавим – во, вкуснятина!

Пока они возились с неправедно добытой икрой, игнорируя постепенно приходящего в себя именинника, тот скромно примостился в уголку стола, рядом с улыбающимся улыбкой тихой радости дядей Лёшей, и тоже заулыбался, радуясь, что не один, что не надо таиться и гнать временно отставшие воспоминания, что никто даже и не напоминает о преступлении, будто его и не было, а преступник не рядом. Вряд ли на родине такого окружили бы заботой и участием, даря тепло открытых душ, чтобы хоть немного снивелировать холод невольной беды нечаянного грешника. Там бы сразу отгородились, чтобы даже ненароком не коснуться чужого горя, чтобы оно не передалось на соседей, там спокойно и добродетельно отдают преступника на растерзание переживаниям. До чего же широка и участлива сердобольная славянская натура, не только не пугающаяся чужой беды, но и стремящаяся без понуканий помочь выстоять против неё, прощающая любого грешника, особенно раскаявшегося, справедливо полагая, что душу лечат добром, а не наказанием, а единожды оступившийся – ещё не преступник, а заболевший, и как никто нуждается в участии.

Вернулась тётя Маша, победно неся в высоко поднятой руке старинную литровую бутылку почти чистого самогона, заткнутую деревянной пробкой.

- Ура! – закричал жизнерадостный Марлен, готовый к немедленной атаке, подскочил к добытчице, перехватил бутылку с горючим, а её, зардевшуюся от смущения, смачно поцеловал в щёку.

- Вот шелапут, - счастливо произнесла она, отстраняясь, и была такой, очевидно, впервые за много-много месяцев, - чуть не завалил.

Хозяйка скинула платок, подошла к готовому столу и, увидев незнакомую, матово блестящую, чёрную массу, спросила с опаской:

- Што гэта? Як вакса.

- Сама ты вакса, деревня, - укорил лёгкий на язык Марлен. – Икра это, осетриная, - объяснил, и сам не очень сведущий о вкусе икры. – Садимся, а то кишки передерутся.

Все чинно расселись, уступив Марине место рядом с Владимиром.

- За что первая? – спросил, разливая сначала водку, неугомонный даже ночью тамада.

- За тётю Машу, - перехватил инициативу никогда не участвовавший ранее в тостах Владимир, предлагая начать за ту, что спасла жизнь, не гнушается преступником и организовала так необходимые ему облегчающие посиделки. Не ожидавшая такого внимания хозяйка покрылась таким ярким молодым румянцем, что все невольно загляделись, чем вызвали лёгкие слёзы смущения, ещё больше заблестевшие, когда постоялец с полной рюмкой подошёл к ней, взял за руку, принудив подняться, и расцеловал по русскому обычаю трижды. Она тоже не удержалась и так же расцеловала в ответ, вызвав весёлый смех, и даже дядя Лёша покхекал вслух, радуясь за необычную жену и за того, которого помог вызволить из милицейских застенков.

Потом пили за лейтенантские звёздочки, за дружбу, конечно, за любовь и просто так, и Владимир, не отставая, не пьянел, с сожалением глядя на убывающий самогон, и со страхом ожидал, когда всё равно придётся остаться один на один с тем, что случилось.

- Неймётся? – спросил быстро окосевший Марлен, посмотрев остекленевшим взглядом на невесёлого трезвого друга, к плечу которого доверчиво прислонилась, склонив голову на широкое плечо, Марина. Он с трудом попал указательным пальцем в опустевшую икорную баночку, поводил там и, вынув, обсосал палец, авторитетно успокоив: - Спервоначалу завсегда так.

Все недоумённо уставились на него, ожидая разъяснения непонятной осведомлённости. Даже дядя Лёша поднял со стола совсем ослабевшую голову.

- Когда я в первый раз повёл по им из автомата, стоявшим, теснясь, на краю траншеи, то даже засмеялся: до того они смешно падали. Кто с вытянутыми руками садился, потом падал в траншею, кто, взмахнув имя как крылами, переворачивался и нырял туда же, кто валился набок, сбивая соседей в яму, кто будто сламывался пополам и падал, наклоняясь вперёд, втыкаясь головой в свежую землю, некоторые же стояли, вздрагивали под пулями и не могли упасть ни взад, ни вперёд, и вдруг грохались куда-нибудь плашмя, а один упал на четвереньки и быстро-быстро пополз прочь, пока не уткнулся носом в траву, замер с выпяченным задом и завалился набок, подрыгав напоследок голыми пятками: их всех раздетыми привозят. – Марлен налил себе полстакана самогона, выпил, не поморщившись и не закусывая. – Кравченко, услышав мой идиотский смех, как зыркнет, меня так и заклинило, стал опоминаться, что не в кино. А как поверишь, если птицы, не боясь, поют, шофёр наш в моторе копается и зэки хутка траншею лопатами закидывают, словно ничего не было, зарабатывают лишнюю пайку и не знают, что не удастся отъесться, сами скоро пойдут за закопанными, чтобы ни слуху, ни духу о том не было. – Рассказчик замолк, громко икнул, зажевал ломтик сала, вытер замаслившийся рот и продолжал, не глядя на заворожённо слушающих застольников. – Скончили мы и на ватных ногах подались к своему виллису. Там уже стояли наготове чекушки, положенные за вредную работу, как наркомовские сто грамм на фронте, и колбаса с батоном. Выдул я свой пузырёк в один приём и, как у тебя, - повернулся Марлен к Владимиру, - ни в одном глазу. Вижу, Кравченко ходит вдоль траншеи и достреливает тех, что шевелятся. Он у нас не пьёт, только конфеты шавает, всё больше «Мишку на севере». Приехали в Управление, добавили ещё, да так, что я заснул без памяти, а на следующее утро был здоров, как всегда. Почти совсем свыкся. – Он вдруг захлюпал носом, упал головой на стол и, спрятав лицо в локтевом сгибе, неумело, по-мальчишески, разрыдался: - Не могу больше! Не могу!

Первой опомнилась Марина. Она подошла к Марлену, присела рядом, обняла за плечи.

- Ну, что ты! Перестань. Жениться надумал, а слёзы льёшь как невеста.

Дядя Лёша тоже лежал, уткнувшись головой в руки на столешнице, но по другой причине: он спал. Тётя Маша зачерпнула ковшиком холодной воды, поставила перед Марленом, утишившим рыдания, но всё ещё длинно и со срывами всхлипывающим в рукав гимнастёрки.

- Испей, полегчает. Замордовали хлопчика. Дзе ж у людын жальба? Рази ж можна таким маладым людей стрелить?

Русские женщины – и старшая, и молодая – не осудили сознавшегося многократного убийцу, не чета Владимиру, не вышвырнули вон, а пожалели, стараясь утишить душевные муки мятущегося мерзавца. Что за люди? У них на всех хватает сердечного тепла – и на героя, и на оступившегося. Они не боятся сердечных трат, словно божьи избранники. Может быть, так и есть.

- Да не люди они! – взвился, отталкивая Марину, плачущий каратель. – Враги! Против Сталина и народа копают! Мешают до коммунизма идти! Осуждены за вредительство! – Он начал успокаиваться, по-детски размазывая слёзы и сопли по щекам. – Кто-то же должен и эту работу делать. – У него, как и во всём, быстры переходы от одного состояния к другому, он почти протрезвел и с угрозой произнёс: - Одного бы я с большим удовольствием прихлопнул и сам бы закопал. – Повернул к Владимиру промытые ясные глаза. – Помнишь военкома, жирную свинью? – Владимир не удивился совпавшему впечатлению – уж больно похож был комиссар на это животное – и кивнул головой. – Это он меня охмурил, падла, он навешал лапши на уши, он сосватал Кравченке, зная, на что посылает, паскуда.

- Тебе бы уйти от них, Марик, - посоветовала Марина, - свихнёшься.

- Куда?! – зло заорал, словно ужаленный, Марлен. – От нас одна дорога, - он тяжело задышал, - в траншею. Чтобы надёжно помалкивал. – Вылил остатки самогона в стакан и выпил залпом, опять не морщась и не закусывая. – Хужей всего, когда при арестах дети малые. Глаза у них неживые, как на иконах, большие и неподвижные, смотрят на тебя, не отрываясь и ничего не выражая – ни страха, ни горя, ни обиды. Внимательно так смотрят, как бы запоминая, и словно не здесь они, где шум от обыска, плач матери и оправдания отца. Хорошо ещё, если малявки сидят где-нибудь, затаившись в уголку, а то так неслышно ходят следом, - он судорожно вздохнул. – По ночам стали сниться. Никогда темноты не боялся, а теперь боюсь. Боюсь, что вдруг из неё уставятся все разом, пока не чокнусь.

- Прасись у начальства на иншую працу, - посоветовала другая сердобольная женщина. – Кажи, што здоровья нема.

Марлен презрительно фыркнул, пошарил глазами по столу, ничего успокаивающего не нашёл и, совсем оправясь от пьяной слабости, улыбнулся

- Комнату в новом дому к Новому году обещают. Перевезу мать, женюсь, ничего – заживём.

Он уже был прежним, легко и непринуждённо лавирующим между любыми житейскими неприятностями, не оставляя на них много времени и не удостаивая долгим вниманием.

- Тебе учиться надо, - присоединился к советчицам и Владимир. – Заканчивай школу и поступай на какие-нибудь командирские курсы.

- Не поцягну, - засомневался потенциальный генералиссимус, хотя идея стать большим командиром и избавиться от неприятной работы понравилась. – Из башки всё выветрилось, да и времени нету.

- Зося поможет, - не унимался Владимир.

- Точно, - сразу согласился на приятные уговоры Марлен. – Всё равно за мной будет. – Он посмотрел на свои сверкающие часы. – Ого! Уже два. Пора на место, а то вдруг ночной выезд. Не найдут – на губу загремлю.

Уставшая от позднего времени, выпивки и впечатлений компания не удерживала. Он пожал женщинам руки, слегка хлопнул по плечу что-то промычавшего в ответ дядю Лёшу и подошёл к Владимиру.

- Ещё живём, - успокоил убийца убийцу, протянул руку и, пожав владимирову как никогда крепко, на равных, произнёс: - Квиты. – Молодецки отдал всем честь и исчез, прогромыхав сапогами к крыльцу и стукнув захлопнувшейся калиткой.

За ним, убрав со стола с помощью Марины, ушла к себе в комнату хозяйка, с трудом подняв и утащив не просыпающегося счастливого мужа, единственного, кто сегодня не разочаровался в жизни. Остались двое.

- Устал? – спросила она, положив горячую ладонь на его руку и тихонько поглаживая от пальцев к запястью.

- Есть маленько, - признался он, начиная, как ни странно, только теперь пьянеть от чрезмерной дозы спиртного, выпитой давно. Пересохшие, опалённые алкоголем и внутренним жаром губы требовали охлаждающей влаги, и он часто и жадно пил из ковша, предназначенного Марлену, а вода ещё больше опьяняла.

- Расскажи, что было-то, - попросила она, и Владимир вдруг сообразил, что Марина почти ничего не знает, не больше того, что наболтал сам ничего толком не знающий дядя Лёша, и рассказал, словно читал с листа, то, что написал в объяснительной для милиции.

Она прижалась к нему, положила голову на плечо и, засунув горячую руку под расстёгнутую гимнастёрку, гладила грудь, едва касаясь соска.

- Какой ты храбрый и сильный. Если бы он тебя убил, я бы удавилась на первом же суку, не медля.

- Зачем? – удивился он, не зная, верить или не верить, потому что у неё всё было ложь и всё – правда.

- Не зачем, а почему, - поправила она. – Потому, что я тебя, бестолкового, люблю. Люблю так, что сама себя боюсь. Боюсь, что не удержусь и стану твоей подстилкой и ещё радоваться буду, - призналась так просто и решительно, что ему, не имеющему ответить тем же, стало не по себе.

- А как же еврей-директор? – ехидно спросил он, смягчая возникшую напряжённость чувств и не веря ей до конца.

- Господи! – нервозно воскликнула она, отстраняясь. – Причём здесь он? Как ты не поймёшь?! Он – другое. А люблю я тебя, только тебя, в первый раз люблю как дурочка восемнадцатилетняя, понимаешь, дубина ты твёрдокожая?

Он не понимал и не принимал предлагаемого практичного треугольника, в котором все углы не равны.

- А Зося?

- Только попробуй. Все патлы рыжие выдеру, а тебя кастрирую. Ты мне нужен одной.

- Нечестно.

- Пусть так.

- Я тебя не понимаю.

- Не понимаешь, что я тебя люблю? Что я вся, до кончиков ногтей, твоя?

- А директор?

- Опять! Дался он тебе! Я в ресторане работаю, а там свои правила.

- И не противно?

- Не убудет. Зато на ноги встану, дочь одену, сама оденусь и тебя одену и откормлю. Надо уметь урвать своё и чужого немножко, иначе не проживёшь.

Тупиковое выяснение неравных отношений прервала Жанна. Она появилась, трогательно потирая кулачком заспанные глаза, и вернула к земному.

- Я хочу писать.

- У тебя ж есть горшок, - сердито попеняла дочери мать.

- Хочу в огороде, - ответила привередница.

Они вышли, а Владимир, не в силах ни о чём думать – ни о студебеккере, ни об убийстве связника, ни об откровениях Марлена, ни о признаниях Марины – прошёл к своей узкой солдатской кровати, быстро разделся, облегчённо улёгся, ощутив приятную прохладу простыни и наволочки, и сразу же погрузился в тяжёлый неглубокий сон. Не просыпаясь, он слышал, как к нему под бок, обхватив за грудь ручкой, такой же горячей, как у матери, забралась Жанна, как мать, задержавшаяся по надобности и вернувшаяся позже, пыталась оторвать её, а та сопротивлялась, отбивалась, и матери ничего не оставалось, как оставить их вместе. Раздосадованная Марина, предполагавшая быть на месте дочери, разозлилась, подумав, что даже дочь против неё, а тот, кому она призналась в любви, дрыхнет без задних ног, и лучше бы его убили, но тут же осеклась, переполненная жгучей и горькой неразделённой любовью.

- 10 –

Ранним утром, идя на работу задолго до начала смены, Владимир впервые увидел журавлиный клин. Сильный косой ветер ломал его, относя ослабевших птиц в сторону, но они, преодолевая усталость, упорно возвращались в строй, и только одна, окончательно потерявшая силы, косо ушла в сторону и почти упала вниз, вынужденная оставить улетавших сородичей. В одиночку ей предстоит трудное время и, может быть, гибель.

До прихода помощников он больше восстанавливал себя, чем машину, да и они после завершения гусиной истории появились не в лучшем состоянии, но, несмотря на это, а возможно, благодаря этому, работа у них заладилась, и до конца дня, редко прерываясь, чтобы не раскваситься, они закончили обновление студебеккера. Последнему очень мешала облезшая краска, но на складе её не было, не осталось уже и сил, и желания, и времени делать что-либо ещё, и Владимир, нечаянно вспомнив хорошо выкрашенные чемоданы на базаре у Ивана Ивановича, решил завтра с утра наведаться и, может быть, добыть немного нужной краски хотя бы для кабины.

Домой возвращался в сумерках, пытливо вглядываясь во встречных, хотя и знал, что новому связному быть рано. Тётя Маша сытно накормила горячей картошкой с молоком и со шкварками, и он, отдав ей хлебную карточку и деньги, с удовольствием, не стесняясь, заедал всё вкусным чёрным хлебом. Марина была на работе и, поскольку не вернулась днём, значит, прощена евреем. Хорошо, что вернётся поздно, потому что он не знал, как себя вести с ней теперь, не испытывая к ней ожидаемого ответного чувства и даже немного презирая за душевную нечистоплотность, которую она не пыталась скрыть от любимого человека, считая, очевидно, что жить надо так, как хочется и как удаётся, а не как требуют какие-то сдерживающие моральные условия и приличия, придуманные неудачниками. Владимир вместе с Жанной с одинаковым неподдельным любопытством прочитали захватывающий боевик про русского Колобка, обменялись впечатлениями, причём истинная дочь практичной матери с уверенностью заявила, что она, если бы попался, точно его съела, и разошлись на этот раз по своим кроватям. Дядя Лёша, снабжённый обещанным призом, поспешно удалился за пивом, тётя Маша, успокоенная хорошим состоянием раны, обработанной марининым одеколоном и перевязанной Владимиром заново чистым бинтом, возилась на кухне с чугунками, поджидая мужа, и никто не мешал отдаться, наконец, всё залечивающему сну.

Утром на базаре Иван Иванович со сдержанным удовольствием, как и подобает серьёзному мужчине и авторитетному мастеру, встретил старого клиента, внимательно выслушал, без ложной скромности принял в качестве платы за посредничество две бутылки «Московской», купленные Владимиром по дороге, тут же подозвал шныряющего рядом пацана в драном пиджаке до колен и лихой фуражечке-восьмиклинке, что-то тихо сказал ему и пригласил гостя присесть и подождать, тактично расспрашивая про житьё-бытьё и работу. Подошли конкуренты, знакомые по прежней встрече Серёга и Витёк, чинно поздоровались и присели в ожидании, дипломатично не торопя обладателя дармовой выпивки. Иван Иванович, тоже уважая соседей, не стал их томить, разлил питьё по кружкам, выложил картофельные котлеты с луком и просто луковицы, разрезал две крупные помидорины и не стал настаивать, когда Владимир отказался от своей доли, сославшись на то, что ему сегодня работать, а потом идти в гости.

- Витёк, принеси Володе чаю, - попросил он, чтобы гость не сидел всухомятку.

На счастье, до застольных баек не дошло, потому что скоро появился ободранный посланец и привёл с собой мордастого толстого старшину в грязноватой мятой шинели, запылённых сапогах и пилотке блином, на которой почти не видна была облупленная звезда. Старшина держал в руке мешок с чем-то тяжёлым и смотрел, не отрываясь, на импровизированное застолье, неравнодушный, очевидно, к национальному зелью. Иван Иванович, узрев тоскливый утренний взгляд, не жадничая, налил в свою кружку граммов сто пятьдесят и протянул болящему. Тот, благоговейно приняв нектар, осторожно поднёс драгоценный сосуд к толстым вздрагивающим губам, приник и, не торопясь, продлевая удовольствие, вылакал подношение, утёр тыльной стороной ладони намокшие губы и только тогда поздоровался.

- Здрасьте.

- Будь здоров, - ответил Иван Иванович, - кажи, что принёс.

- Будь, - разрешил и Серёга, а Витёк промолчал, потому что его «поехали» не подходило к случаю.

Военный спекулянт развязал мешок и вывалил на землю четыре двухкилограммовых банки краски американского производства, входившие в инструментарий армейских студебеккеров для текущего подновления и реквизированные хозяйственным старшиной. Владимир, не торгуясь, заплатил за все четыре, и мародёр, не рассчитывая на дополнительный горький магарыч, немедленно исчез, удовлетворённый сделкой. Следом за ним испарился, растаяв в движущейся толпе, пацан, получив под одобрительным взглядом Ивана Ивановича красную тридцатку.

- Посмотри, - остановил собравшегося тоже уходить и тоже довольного покупателя мастер. Он раскрыл большой фанерный чемодан, пригодный для перевозки зайцем небольшого ребёнка, и вытащил из него, любуясь сам, небольшой изящный чемоданчик, сделанный, наощупь, из твёрдого картона, аккуратно обклеенного со всех сторон тёмно-синим мебельным дерматином. – Осилишь? – спросил, намекая на немалую стоимость. Углы чемодана были забраны в закруглённые медные уголки, крышка снабжена двумя, тоже медными, пряжками, на внутренней стороне её приделаны два кармана, а когда умелец поднял дно, открывая тайник, Владимир не смог удержать восхищённой улыбки. – С тебя возьму только за материал: с твоей лёгкой руки у меня дело пошло, тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить. – Владимир, не споря, заплатил, пожал всем руки и ушёл, ощущая в руке лёгкую, красивую и удобную вещь, не сравнимую с фанерной, обдирающей ноги.

Он возвращался знакомой улицей мимо дома подруги Горбовой и последнего пристанища Шатровых, и оказалось – не зря. Едва лишь миновал первый дом, как его окликнули. Оглянувшись, увидел Лиду, стоящую в дверях в тёмном платье и чёрном платке, контрастирующими с ясным солнечным утром.

- Здравствуйте, Володя, - первой поздоровалась она, выйдя из калитки навстречу. – Хорошо, что я увидела вас в окно, словно кто надоумил взглянуть. – Она была бледна и печальна, тёмные пятна под глазами и появившиеся тонкие морщины свидетельствовали о недавно перенесённом большом горе. – Не знаю, будет ли вам интересно, но соседка Шатровых с другой стороны получила от Ольги Сергеевны письмо и рассказала содержание подруге, та – своей, и так далее, пока не дошло до НКВД. Письмо конфисковали, соседку продержали где-то с неделю, отучив на всю жизнь от болтовни, но содержание письма узнали многие. Узнала и я. – Лида уловила сочувственный взгляд Владимира и объяснила свой траур: - Не обращайте внимания. Три дня назад получила известие, что муж погиб, подорвавшись на мине в предместье Праги перед самой демобилизацией. – Она судорожно всхлипнула, не сдержавшись, но сразу овладела собой, стесняясь взвалить своё горе на едва знакомого, молодого и чужого человека. – Шатрова пишет, что письмо сбросила в дверную щель вагона в надежде, что кто-нибудь подберёт и отправит по почте. Так и случилось – нашлась добрая душа. Не хотите зайти в дом?

- Нет, - отказался Владимир, не решаясь окунуться в чужое горе и не желая оказаться в несвойственной роли утешителя, - у меня сегодня рабочий день, надо спешить.

- Хорошо, - согласилась Лида. – Так вот, сообщает она, что осуждена по статье 58-12 за недонесение и как социально опасный человек, дали пять лет ссылки с последующим поражением в правах и без права проживания в столицах и везут их, по приметам за окном, в Казахстан. О генерале ничего не знает. Вместе с ней везут и его жену. Просит, если кто будет осведомляться о детях… - «Кто же, кроме меня?» - подумал Владимир, понимая и оправдывая осторожность Ольги Сергеевны, - …то может узнать о них у того, кто встречал на вокзале. – Очевидно, Шатрова знала о неблаговидной роли в их судьбе предупредительного и весёлого адъютанта, но не могла открыть фамилии, чтобы не навредить, если письмо попадёт в НКВД, ни соседке, ни тому, кто будет спрашивать о детях. – Сама она после отбытия наказания собирается в Ленинград, мечтая погулять по набережной у Медного Всадника и Эрмитажа. – «Ясно», - сообразил Владимир, – «она будет ждать меня там, чтобы узнать о детях». – Пожалуй, и всё, что вас может заинтересовать, - умолкла Лида, взглядом спрашивая об оценке полученной информации.

- Спасибо, - поблагодарил Владимир добровольного информатора, невольно втянутого в его дела. Лида становилась опасной: она много знала. И хотя о главном даже не подозревала, но и второстепенного достаточно, чтобы заинтересовать НКВД. – У вас есть хорошие подруги?

Она внимательно посмотрела на него, поняла подоплёку вопроса и, не колеблясь, успокоила:

- Не сомневайтесь: я не из болтливых.

- И всё же: будьте осторожны, - предостерёг на всякий случай Владимир. – Того, что вы знаете, вполне достаточно, чтобы отправить вас следом за Шатровой. – Он не добавил, что и его вместе с ней. Взял осторожно за руку и, чтобы смягчить жёсткое предостережение и не выпускать из виду, попросил: - Можно мне изредка приходить к вам?

- Господи, Володя! – всплеснула руками неподдельно обрадованная Лида. – Ну, конечно!

- Тогда ждите, в первый же свободный от работы вечер я буду у вас. А сейчас я пойду. До свидания.

От неожиданной встречи осталось неприятное чувство зависимости от другого человека, которого он совсем не знал и от которого нельзя избавиться. Не уничтожать же, как связника. Приходится довериться. Это первый случай в жизни, когда он, привыкший зависеть только от себя, доверял кому-то, да ещё - женщине, да ещё – русской. Он не задумывался о том, что людские судьбы - как древесные листочки, объединённые зависимостью друг от друга, образуют веточки и ветки, переходя в ствол, а все вместе – дерево жизни. Как листья, поглощая энергию солнечного света, наращивают общие ветви, а те питают их соками корней, так и на обитаемой Земле не может быть независимых судеб потому, что тогда бы жизнь остановилась в развитии и угасла.

Он зашёл домой, предупредил тётю Машу, что собирается в гости и, возможно, придёт поздно. Полюбовавшись ещё раз, запрятал новый чемодан под кровать, переоделся во всё купленное Мариной, захватил свёрток с рабочим армейским обмундированием и поспешил на базу. Там вновь переоделся, подумал, что надо бы постирать, да всё некогда, и грязь становится ему, как и русским, привычной, и в нетерпении принялся за дело. Краска оказалась той, что надо – защитного цвета, по металлу и достаточно свежей. Обмакнув новую кисть, выпрошенную у кладовщицы, и сделав первый мазок по крыше кабины, он увлёкся и потерял чувство времени.

- 11 –

К полудню потеплело, пришлось сбросить гимнастёрку, а затем и майку. Солнце, радующееся свежей блестящей окраске машины, приятно разогревало мышцы, торопя одинокого добровольного работника. Ровно ложащаяся краска быстро подсыхала, и машина на глазах преображалась из дурнушки в красавицу. Казалось, и красить-то не особенно много, а он справился с внешней покраской только к четырём часам и решил, что внутренней отделкой кабины займётся позже и постепенно, а сейчас надо идти к Сашке. Отчистив с рук пятна краски бензином и тщательно вымывшись, он, проученный воровским менталитетом временных соотечественников, тщательно спрятал обмундирование, оставшуюся краску и кисть в развалинах ржавеющей во дворе техники, удовлетворённый полностью законченной работой, осмотрел посвежевший студебеккер, сияющий даже на неярком солнце, пробивающемся сквозь перистые облака, сулящие перемену погоды, и ушёл, с сожалением оставив обновлённую машину.

У Сашки, похоже, его не ждали. На тявканье лохматого щенка, защищающего территорию от двуногого зверя, из дверей дома вышла типичная белорусская женщина в лёгком голубом платье, с ровной белой кожей лица и рук, пухлыми щеками с еле заметными ямочками, неяркими светло-голубыми глазами и коротко подстриженными пшеничными волосами. Она выслушала гостя, очевидно, не зная о сговорённом визите, с любопытством оглядела его праздничный вид и коротко сообщила, что Сашка ушёл в баню к соседу. Ничего не оставалось, как, извинившись, уйти несолоно хлебавши, но, развернувшись назад, он услышал:

- Постойте, так нельзя. Пойдёмте, я провожу вас к ним.

Она оказалась стройной и лёгкой на ходу, и ему было приятно поспевать за нею, отмечая довольно соблазнительные округлые формы и думая о том, что Сашка не прогадал, переняв эстафету семейной жизни брата.

Подойдя к уже знакомому оштукатуренному белому дому с веселящими взгляд ярко-голубыми наличниками и богатой красной черепичной крышей, они вошли в незапертую калитку, чего не бывает у немцев, обогнули дом по аккуратной дорожке, выложенной из битого кирпича, и подошли к низкому бревенчатому строению с маленьким оконцем, плоской крышей и низкой дверью, из щелей которой струился лёгкий пар, мгновенно тая в тёплом воздухе. Провожатая постучала в оконце, окликнула: «Саша!», и изнутри к стеклу приникло красное распаренное лицо с мокрыми растеребленными волосами. Оно мельком взглянуло на пришедших и исчезло, а через секунду-другую в дверях, выпустив клубы пара, появился голый Сашка, прикрывая мужскую плоть мокрым берёзовым веником.

- Привет, - весело поздоровался он, утирая пот свободной рукой и тяжело дыша. – Вовремя. Заходи, попаримся. – Повернулся к жене, предупредил: - Мы у дяди Серёжи поужинаем.

Та молча повернулась и ушла.

В предбаннике, обшитом хорошо обструганными дощечками, было тепло. На узкой стене против входной двери размещалась вешалка, вдоль стены слева под окном стояла широкая лавка, напротив неё, во внутренней стене, выходили топка и поддувало невидимой печи, и виднелась узкая и низкая дверь, предохраняющая при открывании от излишней потери тепла. Владимир быстро разделся, открыл дверь, и на него так дохнуло жаром, что он приостановился, но тут же, подстёгнутый окриком: «Закрывай, выстудишь!», немедленно выполнил команду и ступил через высокий порог, сразу покрывшись потом. В этом крематории не только мыться, но даже находиться тяжело. Значительное место слева занимала кирпичная печь с вделанным котлом для горячей воды, прислонённая к тонкой внутренней перегородке с дверью вовнутрь парной. Вдоль внешних стен стояли такие же, как в предбаннике, широкие лавки, а между ними, в углу, разместилась большая кадушка с холодной водой. Стены тоже были обшиты гладкими некрашеными досками, а в ровном деревянном полу прорезаны два стока, прикрытые решётками. На лавках стояли два продолговатых железных, начавших ржаветь, тазика, наполненные подготовленной водой, лежали вязаные мочалки и тёмно-коричневый кусок мыла.

- Иди, погрейся, - позвал из-за перегородки Сашка.

Владимир с опаской и любопытством открыл дверь в парную, чуть не сбитый с ног вырвавшимися клубами пара, превозмог себя, перешагнул за порог, закрыл за собой дверь и остановился, разглядывая бункер для самоистязания жаром. Те же дощатые стены, такой же пол, вытянутое в ширину оконце в двойной раме, дающее возможность не затеряться в горячей преисподней, двухэтажная полка и два мужика на верхней, сидящие с поджатыми ногами, обхватив колени. Впрочем, седой смог обнять только одно, так как второе лежало на полке, и ниже него ничего не было. В прошлый раз, когда он стоял среди цветов, Владимир не разглядел протеза, а сейчас впервые видел наголо человеческое увечье, и больше всего завораживал вид натянутой на культяпку кожи, окрашенной жаром в ярко-красный багряный цвет, словно оголённое свежее мясо. Пахло распаренной берёзой и ещё какими-то травами, не знакомыми ему, городскому человеку.

- Огляделся? – приятным баритональным баском спросил седой. – Поднимайся, будем знакомиться, - и протянул ступившему на нижнюю полку Владимиру руку. – Сергей Иванович. – Крепкая ладонь была наощупь шершавой даже здесь, в размягчающей парилке.

- Владимир, - ответил нежданный гость, поднимаясь к двоим. Осторожно дыша и слыша стук перегруженного сердца, сам сел так же, обхватив колени и пригибая голову, чтобы спасти уши, запылавшие от скопившегося наверху горячего воздуха.

- Ну, что, поддадим на новенького? – предложил Сергей Иванович, мельком осматривая мускулистое крепкое тело нового знакомого. – Как ты? – обратился он к нему.

«Куда ж ещё?» - подумал Владимир, кое-как притерпеваясь к иссушающей температуре, обильно отбирающей влагу тела.

- Не знаю, выдержу ли, - честно признался он.

- Проверим, - решил за него настойчивый хозяин. – Саша, плесни половинку, а сам посиди внизу, пока пар разойдётся.

- Дядя Серёжа… - упрашивающе протянул Сашка.

- Слушайся старших, - не уступил Сергей Иванович, - нельзя тебе обжигать лёгкие.

Ловко спустив с полки худое ребристое тело, Сашка набрал из крана, выведенного сквозь тонкую перегородку от печного бака, горячую воду в ковш, открыл заслонку на стояке печи, обнажив крупные округлые камни, и, слегка размахнувшись, обдал их кипятком, отступив в сторону, чтобы дать дорогу мгновенно выпыхнувшему сверхгорячему пару. Первыми пострадали уши. Владимир обхватил их руками и как можно ниже пригнул голову, почти спрятав её между колен. Тогда начало жечь руки, и он отнял их, пытаясь разглаживанием снять невыносимый жар.

- На, - толкнул его в плечо Сергей Иванович, протягивая шерстяной колпак и хлопчатобумажные рукавицы.

Владимир натянул и то, и другое и облегчённо выпрямился, беспокоясь теперь только о том, чтобы не выскочило сердце и не истечь потом.

- Хорошо-о-о… - с удовольствием протянул хозяин, берясь за пышный берёзовый веник.

- Дядя Серёжа, давай я, - предложил, встав на нижнюю полку, Сашка.

- Ладно, - согласился тот, - уговорил: знаешь мою слабость.

- Ты ложись к стене, а Володька с краю, я вас обоих.

Они улеглись на животы, касаясь друг друга боками, и отдались берёзовой экзекуции усердствующего добровольного банщика. Потом по команде перевернулись на спину, и тут молодой и здоровый, выдержав только ряд хлёстких ударов, позорно сбежал в предбанник, хватаясь за что попало в опаске свалиться от приятного лёгкого головокружения.

- Ополоснись холодной водой, - посоветовал опытный Сашка, продолжая работать над распростёртым телом хозяина, который кряхтел, удовлетворённо постанывая, и просил: «Давай, давай…», и казалось, не перестанет, пока окончательно не ослабеет.

Владимир успел кое-как отдышаться, когда они ввалились оба и рухнули рядом на скамью, а Сашка предварительно толкнул дверь наружу, впуская необходимый всем воздух.

- На, глотни, - протянул Сергей Иванович Владимиру большой кувшин, достав его из-под лавки.

Тот сделал несколько глотков приятно освежающего, прохладного кисловатого напитка.

- Что это?

- Смородиновый квасок, - пояснил хозяин. – Не стесняйся, ещё есть.

Он достал второй кувшин и протянул Сашке, но тот вежливо отказался.

- Сначала ты, я немного остыну.

Сергей Иванович не стал настаивать и, жадно заглатывая, выпил не меньше половины, с сожалением оторвался, вдохнул воздух и передал кувшин соседу.

Потом они поочерёдно опорожнили оба кувшина и умиротворённо успокоились, не в силах ни двигаться, ни говорить. Первым нарушил молчание старший.

- Ничего не скажешь – хорошо русское изобретение. Некоторым ярым приверженцам белорусской культуры и то нравится.

Сашка улыбнулся, приняв камень в свой огород.

- Оно давно уже не русское, а всеобщее.

- Не скажи, - не согласился страстный любитель русской бани. - Бань много, и у каждого народа своя: русская, финская, турецкая, римская, японская, есть и другие, наверное, я не знаю. Вот сколько, выбирай по вкусу. А кому-то нравятся чаны с тёплой водой, в которых моются всей семьёй по порядку, начиная с главы семьи, - он лукаво посмотрел на оппонента.

- Да разве бани относятся к настоящей культуре? Ты бы ещё сортиры вспомнил.

- Относятся, - убеждённо сказал затеявший спор, - ещё как относятся. Сортиры, между прочим, тоже. В наших сёлах да на хуторах до сих пор в огороды бегают и под дверью мочатся. Кто побогаче, вспомнив панские обычаи, горшками обзавелись, всю ночь с вонью спят. А вот в новых посёлках и городах уже везде деревянные уборные, в больших новых домах – вообще целые санузлы. Тепло, чисто, вода, одним словом – гигиена, разве это не культура? Спроси у любой женщины, она тебе лучше объяснит. Наш отрядный командир разведки, бывший бухгалтер МТС и мудрый мужик, вообще считал, что хорошую жену надо выбирать не по лицу и фигуре, а по тому, какие у них в семье баня и сортир.

Сашка фыркнул.

- Что-то новенькое в сватовстве.

- Тебе не пригодится. Может, Владимиру? – дядя Серёжа лукаво посмотрел на молчавшего соседа.

А тот жалел, что на родине нет банного обычая собираться вот так и мирно беседовать, отдыхая с друзьями душой и телом. Баню там заменяет пивная, но это не то: одежда сдерживает, а хмель туманит мысли.

- Потерянное национальное самосознание через баню и сортир не возродишь, - убеждённо сказал Сашка, переходя на серьёзную тему. – Нам не о банях и сортирах надо думать, а учиться не стыдиться быть белорусом, не тянуться за старшим братом.

- Не возражаю, - согласился Сергей Иванович, - надо. Только почему бы и не тянуться, если старший брат лучше умеет и не отказывает в помощи? Что мы без русских? Беззащитная маленькая республика без нефти, угля, железа, цветных металлов и больших энергоёмких рек. Что мы умеем? Бульбу растить да леса сводить под корень. Русский брат делится своими богатствами, научает их использовать с толком, помогает развивать промышленность…

- А сельское хозяйство губит колхозами, - вставил, не утерпев, ярый представитель младшего брата.

- Колхозам жить вечно, - как отрезал Сергей Иванович, рассерженный тем, что его перебили. – Сейчас они – яркий пример, как можно извратить и испоганить прекрасную идею. Наши селяне издревле объединялись в страду и на большие постройки. Теперешние же колхозы – не коллективные хозяйства, производящие и пользующиеся плодами своих трудов, а коллективные каторги, которые только производят, отдавая всё на развитие индустрии. Считается – не бесспорно – что без опережающего развития промышленности не может быть эффективного сельского хозяйства. К сожалению, тупые чинуши, радетели глупой идеи, укоренились на всех уровнях, их не переспоришь, они-то уж точно национальности не имеют. Первые годы войны показали, что и промышленность, выстроенная на колхозном рабстве и каторжном труде зэков, оказалась непрочной. Силой можно заставить сделать, но никогда не заставишь сделать хорошо, качественно. Спадёт послевоенная напряжённость, придёте на смену нам, с церковно-партийным образованием, вы – молодые, энергичные, образованные, и колхозы тоже изменятся, встав по значимости в уровень с промышленностью.

- Насмотрелся я, мотаясь за продуктами, - не сдавался Сашка, - что-то не верится в их светлое будущее.

- Жаль, - искренне посетовал Сергей Иванович. – Жаль, что не умеешь видеть перспективы. Придётся мне, инвалиду, за тебя думать, пока не созреешь.

- Да не сердись ты, дядя Серёжа, - ответил иждивенец. – Я не со зла, мне понять хочется.

- Вот это хорошо, - похвалил дядя Серёжа, - значит, не всё потеряно. Пошли, погреемся, помоемся и ужинать. Что-то я от твоего пессимизма подмёрз. – Он взял стоявшие рядом короткие опорные палки с набалдашниками для рук, тяжело поднялся, и все трое, со старшим и увечным впереди, снова вошли в уже спавший жар парилки, забрались на верхнюю полку и, уткнувшись в пять коленок, замерли, поглощая остывшим телом приятные теплоту и истому.

- Война всех подкосила, - продолжил свои раздумья Сергей Иванович, - особенно нас, белорусов, прокатившись по нашей земле дважды. Потеряв самых производительных работников, нам ещё лет пятьдесят не оклематься, пока не вырастет здоровое третье поколение, избавленное от преобладающих генов недоедания и рождения от больных, стариков и малолеток. Как же тут обойтись без братской помощи? Сейчас бы самое время облегчить истощавшим и похмурневшим людям тяжёлую работу – построить жильё и накормить вдоволь, а у нас опять торопятся с возведением заводских махин и военных комплексов.

- Не за эту ли крамолу тебя из горкома выперли? – спросил Сашка.

- В том числе.

- А всё потому, что приезжие русские заправляют, им мало дела до нашей земли и до нашего народа.

- Проголосовали единогласно, - опроверг хулу на русских уволенный партработник, - и русские, и белорусы. А выпер – еврей, Цареградский, скользкий тип. Ему-то уж точно ни до кого, кроме себя, нет дела.

- Зачем же выбирали?

- Узнаешь ещё. Партийная дисциплина: прислали, рекомендовали, куда денешься? Сразу не раскусишь, на лбу у него не написано, надеешься, что вверху не ошибаются. – Сергей Иванович улыбнулся, давно переварив несправедливую отставку. – А я на него не в обиде. Мне, инвалиду, их нервная работа с оглядкой не под силу и не по нутру. В отряде комиссарить было проще: враг – вот он, свои – вот они, рядом. А там не поймёшь, на кого напорешься, всё время бредёшь наощупь, как по минному полю.

- Что русские, что евреи, для нас одна статья – поработители, - неуступчиво гнул свою национальную линию Сашка.

- Уж больно ты крут и скор на ярлыки, - опять рассердился на дубоумного оппонента Сергей Иванович. – Куда проще найти врага и обвинить в своих несчастьях, чем исправить самому. Извини, но ты повторяешь Гитлера. У того во всём были виноваты евреи, хотя благодаря их мозгам и деньгам он встал на ноги,- Сергей Иванович недовольно пошевелился, вытягивая уставшую ногу и опершись спиной на стену, а Владимир подивился неожиданным корням нацизма. – Тебя самого не пугает твоя слепая антирусская направленность?

Сашка молчал, не поднимая опущенной на колени головы.

- Мы вместе войну выстояли, победили, вместе и разруху одолеем, не так уж и различны, чтобы делиться.

- Вместе, если не считать, что они командуют, а мы вкалываем, да ещё и под братьев рядимся, чтобы достался кусок с барского стола, - не успокаивался белорусский националист.

- Мне кажется, что тебя больше беспокоит, кто руководит, а не как сделать, - уколол приверженец славянского союза. – Сам-то справишься?

- Научусь, - парировал Сашка, - да я не о себе.

- Пока ты да другие научатся, мы, остальные, ноги протянем, ожидаючи. Ты сейчас, если можешь, подтянись до русских, встань вровень, обгони, тогда и претендуй на командование. Учиться – это хорошо. Да некогда. Надо бы вообще позакрывать лет этак на пяток все гуманитарные вузы, а в технические ограничить приём, и только с двух-трёхлетним рабочим стажем, пока не станем на довоенные ноги. Отдыхать некогда, хватит бабам горбатиться. Война была – понимать надо. Сейчас достаточно краткосрочного профессионально-технического образования, курсов специалистов и мастеров. Русские инженеры и техники подучат на их технике работать. Потом хоть все учись, даже заставлять придётся.

- Всеобщее крепостное право, - прокомментировал Сашка идею всенародного физического труда, не осмелясь добавить «большевиков», чтобы получилась полная аббревиатура партии.

- Пусть так, - согласился душитель образования. – Главное – накормить и обустроить намордовавшихся людей. Пока у них не будет достаточно еды и жилья, не будет и твоего национального самосознания.

- Почему это моего, твоего – тоже.

- Согласен. А раз пришли к согласию, то пошли мыться. Воевал, а ни одного шрама, - повернулся Сергей Иванович к Владимиру.

Если бы не полумрак, было бы видно, как зарозовели даже сквозь парной жар щёки Владимира.

- Повезло, - ответил он и добавил легенду: - В конце войны тяжело контузило в голову, до сих пор иногда теряю сознание, и речь нарушена.

- То-то всё молчишь.

- Я же русский, - ответил тот, кто до боли в сердце не хотел им быть.

- А я и забыл, - сказал Сашка, - быть тебе нашим русским.

- Тоже приехал руководить или учиться собираешься? – поинтересовался дядя Серёжа, улыбкой давая понять, что вопрос больше шуточный.

- Мне нравится работа шофёра, - отказался от руководящих притязаний Владимир. – А в вашем городе оказался случайно: в поезде познакомился с одним, он и уговорил здесь остановиться. Родных у меня нет, ехать некуда. Пришли к нему, а дома нет, мать с сестрой в землянке ютятся.

- Где же ты живёшь теперь?

- Пристроился временно у одних стариков, да у них живёт уже семья, тесновато и неудобно, уходить думаю, - складно привирал Владимир как русский, не желая открывать правды, в которой было много личного.

- Давай ко мне, - неожиданно предложил Сергей Иванович, - я всё равно собирался кого-нибудь пустить, одному – тошно. Только уговор: поживёшь месяц-другой, не сойдёмся характерами – уйдёшь по-хорошему. Согласен?

- Конечно, согласен, - ответил за Владимира Сашка. – Тебе, дядя Серёжа, крупно повезло: Володька не будет спорить, и слушать умеет. Он мастер не на слова, а на дело, - подмигнул Владимиру, - я-то уж знаю. Ещё как уживётесь, меня вдвоём долбать будете.

- Вот и договорились, - окончательно решил хозяин. – Пошли мыться, в грязном теле – дух унижен.

Сашке за его вредность, по словам дяди Серёжи, пришлось мыться из ведра, а Владимиру, как состоявшемуся сожителю, хозяин доверил свою спину. Когда закончили, окна зачернила ночь, и они, высыхая, снова праздно сидели в предбаннике, и Владимир даже забыл, что ещё не живёт здесь и придётся возвращаться к тёте Маше с дядей Лёшей. Оставалось надеяться, что Марины не будет, и никто не помешает как следует выспаться. А завтра – в путь, в извилистый путь на родину.

- Как ты сказал, - неугомонный Сергей Иванович снова вернулся к спору, в котором говорил больше один, - потеря национального самосознания? И как ты его думаешь найти?

- Очень просто: через национальную историю, национальное образование и укрепление национальных руководящих кадров, - охотно ответил Сашка, которому, наконец-то, дали высказаться по существу.

Старший оппонент поморщился, переваривая необычную формулировку и необычные сочетания, и попытался поправить:

- Наша цель – построение коммунистического общества. Так не лучше ли – коммунистическое самосознание и – через патриотизм? Как ты себе представляешь коммунизм?

Сашка пожал плечами.

- Как все: от каждого по возможности, всем – по потребности.

- Неплохо, - саркастически оценил знания младшего старший. – Но вернее – это общество равных возможностей для реализации способностей каждого в собственных целях и в целях всего общества. Впрочем, есть и другие сходные определения, но ни в одном нет упоминания наций и национального самосознания. Нации отомрут, исчезнут, останется одна – граждане коммунистического мира.

- Мне страшно, - тихо сказал Сашка.

- И мне, честно сказать, не по себе. Это потому, что мы мало знаем и не понимаем своего будущего. Человекам вообще свойственно больше оглядываться в прошлое, там – всё знакомое, обжитое. Только плохо, когда это чувство захватывает с молодости, лишает тяги к новому, останавливает в развитии. Обычно это связано с каким-то душевным травматизмом, которому может быть подвержена даже целая нация, например, в войну, и как следствие – душевный страх, оглядка на опыт, а не на расчёт. Что ни говори, а ассимиляции наций не избежать, как не остановить научно-технического прогресса, вовлекающего всё больше народов в тесное сотрудничество для решения общих и глобальных задач в освоении земли, океана, космоса. Единая мировая культура облегчает общение, и она развивается, как бы ни тянули ретрограды к национальному корыту, и ничего с этим не поделаешь, как ни цепляйся за самобытное, ни лей слёзы по мнимой утрате национального самосознания. – Сергей Иванович начал, не торопясь, одеваться. – Ты плохо знаешь свой народ. Он ничего не терял. Национальные корни – в сёлах, и они здоровы и прочны, там тебя не поймут, как не понимали, жалея и сочувствуя, народовольцев и эсеров. Умилённые вздохи о национальном самосознании, самовзбудораживающие сетования о национальном ущемлении характерны для полуобразованных, не в меру амбициозных, популистски настроенных интеллигентских группок больших городов, оборвавших сельские корни и не обладающих способностью занять выгодное общественное положение, а потому и настроенных агрессивно против русских. Я этого категорически не приемлю. Братство народов и, особенно, близких по культуре – славянских, нерушимо, в нём наша общая сила, как нерушим Союз Советских Социалистических Республик, предтеча Союза Социалистических Республик Мира, - закончил на пафосе защиту безнационального общества Сергей Иванович, не вдумываясь в форму государственности последнего.

- Я знал одного председателя колхоза, русского, - вспомнил Владимир Ивана Ивановича Горбова, - который руководил хозяйством со дня образования, но так и не прижился, постоянно добиваясь освобождения и возвращения в Россию. Он понимал и любил сельское дело, много заботился о селянах, его уважали, даже считали своим, но корней, как вы выражаетесь, не было, как не стало и общей культуры. Мне кажется, русским здесь нелегко. Лучше, всё же, жить среди своего народа и знать и помнить, какого ты рода-племени, - выдал он свою неутихающую боль. – Я думаю, что сначала надо обустроить свой народ, которому обязан существованием, а потом браться и за межнациональные дела. В этом я согласен с Александром.

- Смотри-ка ты: объединение наций, - прокомментировал удивлённый репликой молчуна Сергей Иванович.

- Он хочет в этом идти своим путём, почему бы и нет? – закончил мысль в пользу национального врага Владимир. Как бы он хотел быть сейчас в Германии и, как Сашка, помогать своему народу – своему, даже если он не немец – избавляться от комплекса побеждённого и униженного, вместе со всеми снова учиться радоваться жизни и строить, строить, строить… Будет ли это когда?

Сергей Иванович хлопнул ладонью по колену, как-то неопределённо хмыкнул и согласился, старательно пряча обиду:

- Ты прав: нечего мне, старому сморчку, встревать в дела молодых.

- Зря ты так, дядя Серёжа, - искренне огорчился Сашка, и на гладкой глянцевой коже его щёк отчётливо выступили алые пятна румянца совсем не банного жара. – Я внимательно слушаю всё, что ты говоришь. Кроме, как с тобой, мне и посоветоваться не с кем.

Дядя Серёжа помолчал, прогоняя обиду и понимая, что молодой сосед окончательно избрал свою особую дорогу к народу, отличную от той, которой шёл он сам, свято веря в интернационал и считая, что она единственно верная. Придётся потратить немало сил, чтобы подправить уклониста. Голубые девичьи глаза его посветлели, и он прежним добродушным баском закамуфлировал свой срыв.

- Не обращайте внимания на старческое брюзжание: всё никак не отойду после смерти Насти. – Он начал было подниматься, но опять присел. – Что сказал врач?

Вставший Сашка потупился, ответил неохотно:

- Пугает. Говорит, что видны нехорошие потемнения верхушек обоих лёгких. Издевается: ешь, говорит, побольше сала, масла, баранины, мёда, не простужайся, держи ноги и грудь в тепле. – Больной усмехнулся несуразности врачебного рецепта. – Хорошо бы, советует, побыть с месячишко где-нибудь в Крыму или на Балтике под Ленинградом, подышать тамошним озоном от вековых сосен и тёплым солёным морским воздухом.

Сергей Иванович задумался. Все морские курорты и санатории разрушены и не действуют, а чтобы попасть в рекомендованные целительные края, нужны деньги и куча справок-пропусков, но главное – деньги, а их-то и нет: все скудные сбережения ушли на похороны жены.

- Мёда я тебе по старым партизанским связям добуду, сала купим, а ты не хорохорься – врач зря не посоветует, бережись. И больше в парилку жечь лёгкие не пущу, - он поднялся, наконец, и, опираясь на палки, заковылял в дом к запланированному послебанному чаепитию.

В небольшом новом доме были две комнаты с высокими потолками и кухня с большой печью, оштукатуренные и побеленные стены, крашеные полы и просторная веранда с большими решётчатыми рамами, выходящими в молодой сад. Вся деревянная мебель, включая широкую кровать в спальне, жёсткий диван в гостиной, столы, два кресла, табуреты, шкафы и полки, была изготовлена вручную и покрыта олифой. Было очень чисто и опрятно. На самодельные узорчатые дорожки не хотелось лишний раз наступать. Перехватив оценивающий взгляд Владимира, хозяин похвастал:

- Партизаны мои отгрохали. Некоторые националисты, - он лукаво стрельнул голубым огнём в сторону Сашки, - тоже помогали. Сойдёт?

- Очень даже, - искренне ответил будущий квартирант, вспомнив низкие потолки, закопчённые осыпающиеся стены, скрипящие облезлые полы и разваливающуюся дымящую печь дяди Лёшиного дома.

- Правда, уединиться с кем-нибудь, скажем – с женщиной, трудновато: тесно, - со значением не скрыл малого недостатка любимого жилища Сергей Иванович.

- Исключено, - понял намёк Владимир, не чаявший избавиться от липких пут любвеобильной Марины.

Квартиродатель удовлетворённо кашлянул и прошёл на кухню к небольшому чистому голому столу, придвинутому к окну, сел за его торец у печки, вероятно, на своё постоянное место и предложил гостям:

- Размещайтесь. Саша, покомандуй.

Пили очень горячий травяной чай из большого чайника, заедая тоненькими оладьями, обмакивая их в тёмно-коричневую свекольную патоку.

- Тебе, может быть, чего покрепче? – испытующе посмотрел на нового гостя хозяин.

- Я не пью, - отказался тот, слегка покраснев от неполной правды.

- Ну, дядя Серёжа, - весело воскликнул Сашка, - тебе вдвойне повезло! Берёшь не мужика, а красную девицу.

- Курить – на улице, - продолжил перечислять ограничения хозяин.

- Не курю, - дополнил свои достоинства Владимир и, прикоснувшись ладонью к голове, объяснил, - контузия.

Сашка весело рассмеялся, переводя взгляд с одного на другого и радуясь, что причин для несовместимости нет. А Сергей Иванович подумал, что и этот, внешне здоровый и крепкий парень, не обойдён войной и, может быть, навсегда лишён радости запретных для него вредных мужских привычек. Он допил домашнее зелье, отодвинул кружку, отёр широкой ладонью пот со лба и шумно выдохнул, давая понять, что – всё, полон под завязку. Молодёжь последовала его примеру, скромно оставив на тарелке одну сиротливую оладью.

- Ты что, посиделки организовал? – обратился дядя Серёжа к всё ещё улыбающемуся Сашке, довольному, что свёл вместе сидящих рядом. – Парни и девчата так и валят к тебе по вечерам.

- Так уж и валят! – согнал улыбку с лица пойманный с поличным организатор. – Приходят несколько друзей, читаем, обмениваемся мнениями, рассуждаем, как жить, как стать полезными народу…

- Есть какая-то тематика?

- Да нет, ничего особенного… Пытаемся изучать историю Белой Руси, обычаи, верования, обряды, праздники, фольклор, в общем, всё то, что так или иначе характеризует национальные черты нашего народа. У нас правило: говорить только на белорусской мове, - Сашка потупился, рассказывая о сокровенном, оперся локтем одной руки о столешницу, подперев ладонью щеку, а пальцами другой руки водил по столу, будто что-то собирая, хотя стол был чист. – Нет литературы. Городские библиотеки все разрушены, сгорели, остатки книг растащили или лежат под кирпичными завалами. Приходится ходить по базарам и выпрашивать у торговок семечками и табаком, кое-что прикупили на барахолке, выпросили у знакомых, соседей, но всё это не то – разрозненно и поверхностно, такая малость, что говорить о настоящем, углублённом изучении не приходится. Больше разговариваем, чем читаем.

- Надо было обратиться в горком комсомола, - посоветовал задним числом бывший комиссар.

- Обращались.

- Помогли?

- Ага. Чистенький такой, розовенький культуряга выдал три брошюрки трудов Сталина и Ленина по национальным вопросам и колониальным войнам.

Сергей Иванович крякнул с досадой, явно недовольный подрастающей сменой.

- Особенно плохо с серьёзной литературой по белорусской истории. Её попросту нет или так редка, что нам и не попадалась. Решили при случае поискать по другим городам, но, главное – у нас есть решимость стать настоящими белорусами, настоящими патриотами своей земли и народа, а не в целом Советского Союза, хотя, я думаю, одно не исключает другого, но и усиливает.

Сашка твёрдо посмотрел на дядю Серёжу, ожидая негативной реакции, но тот молчал. Потом, очевидно, смирившись на время с неукротимым националистическим настроением молодого соседа, которое, конечно же, было следствием трудных военных лет, когда долго приходилось думать не о том, как жить вместе с другими народами, даже – с соседями, а как выжить одному. В голоде забывается даже самая главная заповедь: люби ближнего, как себя. Налицо и упущения комсомола в послевоенной воспитательной работе, перекос в сторону восстановительных работ, самоизоляция комсомольского аппарата от трудовой молодёжи, выросшей из подростков в годы войны без идейной направленности. Ничего, всё наладится, и Сашкина блажь о построении счастья для одного отдельно взятого народа среди всех, спаянных революцией, гражданской войной, коллективизацией, индустриализацией и, наконец, войной с фашизмом в нерасторжимый Союз, испарится.

Националистские идеи с провозглашением самостоятельности в республике не новы. Они пришли из польской Беларуси и из Германии перед самой войной, опираясь на фашистскую силу. Отряду Сергея Ивановича не раз пришлось отбиваться от карателей Белорусской народной милиции, созданной эмигрантскими деятелями Белорусского народного фронта по указке немецких властей из голодного, обманутого и запуганного отребья, уголовников и мелких стяжателей, для которых народ – ничто в сравнении с собственными карманными, шкурными интересами. Но всё это – чужие и взрослые дяди, а тут – совсем ещё молодые ребята, выросшие в нормальных советских условиях, внутри благополучной рабочей молодёжи, и это непонятно и опасно. Опасно потому, что если эта малюсенькая белорусская трещинка, не дай бог, разрастётся и соединится с такими же в других республиках – а там тоже есть фанаты отторжения, особенно на юге – то тогда союзный монолит превратится в рыхлый конгломерат, для которого достаточно малого разрушительного толчка извне. И вся жизнь Сергея Ивановича, партизанского комиссара, партийного работника и члена ВКП(б) с 1917 года, посвящённая строительству и укреплению пролетарского интернационального государства как оплота неизбежной мировой революции, окажется зряшной. Правда, и его в последние годы всё чаще посещали неуверенность и сомнения в достижимости идеала, особенно когда всё чаще приходилось сталкиваться с неблаговидным поведением соратников по партии. Одного такого, бывшего районного секретаря по идеологии, ставшего районным начальником полиции при немцах, он самолично и всенародно шлёпнул, устроив показательный суд, за что и схлопотал выговор от подпольного обкома за необдуманное вынесение на люди единичного проступка партийного руководителя, дискредитирующее всё руководство. Таких, как секретарь-перевёртыш, были десятки, а может, и сотни, и народ всё равно, как ни скрывай, знал о них и переставал верить. Вот откуда главные червоточины и трещины в социалистическом обществе и государстве. Они пострашнее Сашкиного национального самосознания. Когда Сергей Иванович по рекомендации весомого после войны Партизанского общественного комитета пришёл в горком, то на первом же заседании потребовал отказаться от льготных пайков, медобслуживания, услуг и… не нашёл поддержки. Попытавшись переговорить об этом унизительном выделении из масс с каждым в отдельности, он неизменно натыкался на окаменелые враждебные выражения лиц, неясные согласия и уход от определённого ответа. Именно за эту настойчивость и прокатили его единогласно, а не за какие-то идейные разногласия. Тогда он сосредоточился на живой работе по улучшению материального положения бывших партизан, тщетно обивавших пороги партийных и советских обюрократившихся учреждений, стараясь как можно реже встречаться лично с партийной элитой, замкнувшейся в ограниченный и строго охраняемый круг своих людей. А болячка всё зудела и зудела, и не было лекарства от неё. Меньше беспокоила боль от оторванной на мине ноги. Он надеялся на молодёжь с очищенной войной совестью и революционным романтизмом, но оказалось зря. Сашка добавил зуда, ещё больше разбередив душевное недомогание и не понимая, какую опасность несёт всем и, особенно, себе.

- Как бы вы не доразговаривались до антисоветской агитации и антисоветских настроений, - предостерёг он на всякий случай зарождающегося доморощенного националиста.

Сашка понимающе усмехнулся.

- Ты нас запугиваешь?

- Больше – себя, - ответил комиссар, как бы вглядываясь со стороны в непонятливого соседа. – Если с тобой что случится – век себе не прощу.

- Ничего не будет, - самоуверенно ответил националист. – Разве изучение истории и языка похоже на антисоветскую агитацию?

- Так и изучайте, раз хочется, порознь, а не толпой, - рассердился осторожный Сергей Иванович.

Сашка встал, неуступчиво улыбнулся и бодро, по-комсомольски, ответил:

- Мы обязательно учтём все замечания старших товарищей и сделаем соответствующие выводы, - после чего принялся привычно убирать со стола, прекращая неприятный для обоих разговор, зашедший в тупик.

- 12 –

Когда вышли, Сашка облегчённо вздохнул.

- Фу, запарился больше, чем в бане. Тяжело разговаривать со старичками.

- Какой же он старик? – возразил Владимир. – Самый продуктивный возраст.

- Всё равно. У них мозги напрочь запечатаны коммунистическими идеями времён революции и гражданской войны и ничего нового не воспринимают. Я-то наивно думал, что он-то меня поймёт.

- Он и понял, - заступился за будущего хозяина Владимир, - потому и забеспокоился за тебя. А ты вот этого не хочешь понять.

- Не люблю никому быть должным и в тягость, - отрезал Сашка и тут же сильно закашлялся таким грудным кашлем, какой недавно разрывал лёгкие парней, сбежавших на юг, куда надо бы и Сашке, пока не поздно. Кое-как задавив приступ, он утёр ладонью заслезившиеся глаза и повлажневший рот и попытался оправдаться: - Из тепла на холод вышел. Ты перебирайся скорей, буду заходить. Люблю длинные умные разговоры и споры.

- Какой смысл нам спорить? – съехидничал Владимир. – Ты ж меня собрался коленкой под зад.

- Во-первых, не тебя, работягу, а русскую бюрократию, во-вторых, ничего не поделаешь – таковы законы истории. Нет, я не против русских огульно, и если сказал так, то с досады на своих, прислуживающих ради куска, не пытаясь взлететь. Ни гордости, ни уверенности, ни желания стать лидером, ни умения трудиться на радость себе и людям на пользу. Без усвоения своей истории и культуры, без образования и знания языка ни о каких национальном самосознании и самостоятельности и речи быть не может. Это первое, за что следует приняться самим, а потом научить и других. Национальные корни у нас, слава богу, ещё крепки – русских в сёла и городки не заманишь – надо только оживить ствол – историю и ветки – культуру и язык, и всё национальное дерево оживёт, зацветёт и будет плодоносить. Разве это не стоит гипотетической мировой революции? Нам как воздух нужны республиканские национальные университет и институты, школы-десятилетки, театры, кино, праздники, чтобы национальные язык и культура стали необходимыми и доминирующими. Пусть русские, если хотят у нас работать, изучают наш язык и живут нашими историей и культурой, а не мы у себя дома перенимаем их язык и культуру. Пускай мы дети одной славянской семьи, но всё равно – разные и с разной судьбой. Мне не нравится всемирная, межнациональная, наднациональная, космополитическая культура, не объединяющая народы, а подавляющая личность, растлевающая душу и заставляющая забыть самое простое и самое великое понятие – Родина.

- Я в этом с тобой полностью согласен, - с жаром присоединился Владимир.

- Ты давай не медли с переездом, а то мы с дядей Серёжей поболтать любим оба, а слушать некому, - Сашка снова закашлялся. – Всё, я пойду, пора прогревать радиатор тёплым молоком. Не заблудишься?

Они простились, крепко пожав руки, и рука Сашки была горячей и влажной.

С трудом ориентируясь в темноте на пустынных незнакомых улицах, Владимир добрался до разрытой привокзальной площади, блестящей в мутном лунном свете пятнами свежеуложенной несчастными немцами брусчатки, и уверенно зашагал к дому, с удовольствием, в отличие от Сашки, вдыхая прохладный ночной воздух и чувствуя, как обновлённое тело тоже дышит каждой очищенной порой. Он завидовал новому знакомому. Больной, неустроенный, нередко, наверное, голодный, он не теряет бодрости духа, увлечённо занимаясь глобальными идеями оздоровления нации. Другой бы сосредоточился на мелких текущих проблемах обустройства семьи и личного благосостояния и чихал бы с высокой колокольни на эфемерное национальное самосознание, от которого никакого дохода, жил бы припеваючи, не вмешиваясь ни в какие истории, тем более в национальную, и ни в какие культуры, кроме застольной, или… стал бы шпионом. У Владимира от обиды на себя навернулись слёзы. Бросить, что ли, все эти паскудные игры с янки, оборвать утончившуюся связь с родиной и остаться в России, поверив Гевисману и окончательно смирившись с русским происхождением. Тем более что здесь у него есть всё для нормальной жизни: приличное жильё у Сергея Ивановича, хоть какие-то друзья и знакомые, которых никак не назовёшь врагами, любящая женщина, интересная работа и даже большие деньги, что немаловажно. Жаль только, что Гевисман не назвал его белорусом. Тогда бы он обязательно присоединился к Сашке.

К дому подходил, умерив шаг и таясь у заборов, чтобы не быть застигнутым врасплох новым связником, хотя и понимал, что второго так рано быть не может. Но кто их знает, этих американцев, они уже напортачили с первым, вполне могли послать для верности дубль, так в разведке изредка делают, когда требуется быстрая и надёжная связь. К счастью, его никто не встречал.

В тёмном доме он прошёл на тусклый свет привёрнутой керосиновой лампы, чадящей на бензине с солью и стоящей на кухонном столе, около которого, подперев ладонью щёку, сидела тётя Маша, удерживая второй рукой прижавшуюся к ней Жанну. Глаза обеих были тусклы и печальны, особенно у девочки, унаследовавшей от матери тёмный скрытный цвет зрачков, за которыми никогда нельзя было угадать настроения.

- Что-то ещё случилось? – спросил Владимир, присаживаясь рядом.

- Ейный бацька зъявився, - коротко ответила хозяйка, не меняя позы.

Этого ещё не хватало! Хорошо, что у них с Мариной всё кончилось.

- Почему тогда такой скорбный вид?

Жанна не сводила с него внимательных глаз, как будто видела впервые, как будто они не были давно вместе, не спали доверчиво рядком и не говорили на животрепещущие темы. Медленной ящеркой она соскользнула с колен женщины и перебралась к нему, словно ища защиты у более сильного.

- Ты наврал, что папка высокий и красивый, - попеняла она тоненьким жалобным голоском, подняв на него совсем потеплевшие глаза, быстро заполняющиеся недетскими горючими слезами. – Он совсем короткий, страшный и вонючий. Я не хочу его, я хочу тебя, - она теснее прижалась к груди Владимира, давая понять, что выбор её твёрдый и окончательный.

Владимир, ничего не поняв, погладил девочку по голове, успокаивая.

- В чём дело? – обратился он к хозяйке за разъяснениями. – Где он?

- Дрыхнет, - грубо ответила тётя Маша, вытирая тоже заслезившиеся глаза. – Принесла нечистая. – Она высморкалась в подол и рассказала, что знала.

- Маринка ноне рано собралась – там, у их, большую уборку затеяли – торопилась сильно, бягом помчалась. А у пивного ларька, што кали ихняго рэстарану, мужиков тьма, усе на узводе, перагарадили путь, плати, гуторят, штрафу – по кружке на брата, а то не пропустим. И ён выкатился из-за будки, ширинку зачиняет и тоже кричит весело: «Мяне не забудь, мяне – двойной штраф плати». Она, як убачила, так и обмерла, упала перед им на колена да как завопит: «Василёк!!!» Усе пьянчуги-попрошайки зараз змолкли. И он ухмылку сальную, вясёлую согнал с лица, неуверенно запрашает – зусим запамятовал, як жонка выглядит, да и дзе помнить, кали видались мало, дзявчиной была, а тут – жанчина, красавица – «Маринка, ты? Чё не дома?». Дурней ничого ня мог сморозить. Чё там у их далее було, ня ведаю, тильки приволокла она яго с одним из энтих сюда, здала мяне, папрасила приглядеть и знов уцякла, опоздав, як ни старалась, к назначенному часу. Лешак мой тут як тут – снюхались, надрались до усрачки и цяпер спят. И слава богу, пусть Маринка справляется з им сама, а я не могу, - тётя Маша всхлипнула, спросила: - Бульбы хочешь? Со шкварками?

Какая бульба? Какие шкварки? Не хватало ещё спать с женой, есть с мужем и быть отцом их дочери.

- Тётя Маша, мне надо уходить.

Она не ответила, понимая, что это самое разумное, но жалко было терять спокойного и щедрого постояльца, да ещё шофёра, слишком неравноценна замена. По ней, лучше бы ушли те.

- Куды ж ты пойдёшь?

И он не отвечал, стыдясь признаться, что нашёл куда и задумал бегство раньше, а не в связи с появлением мужа Марины. Жанна, успокоенная наконец-то найденным отцом, заснула. Он бережно поднял её на руки и отнёс к себе на постель, укрыл одеялом, подоткнув со всех сторон, поправил подушку и вышел на крыльцо в намерении дождаться матери, чтобы о чём-то поговорить, но о чём, не знал и сам. Просто не спалось. В природе и в душе была кромешная тьма. Чуть накрапывал мелкий дождь, и не было слышно ничего, кроме редко падающих капель. Присев на ступеньку крыльца, он вспомнил Сашку с дядей Серёжей и пожалел, что не остался на ночь там.

В комнатах раздалось какое-то мерное буханье с шарканьем, от резкого толчка открылась дверь, и через порог на крыльцо перевалилось, опираясь на деревянные упоры с ручками, туловище, напрочь лишённое ног. Оно тяжело дышало, распространяя тяжёлый дух сивушного перегара, давно не мытого потного тела и не стираной заношенной одежды.

- Здорово, браток. Тоже здесь кантуешься? Небось, мнёшь Маринку-то? – сиплый голос был, несмотря на уродство тела, напорист и весел и чем-то знаком.

- Нет.

- Разве сознаешься? Ну, и вмазали мы с Лешаком, голова трещит – мочи нет. У тебя нечем подлечиться?

- Нет, не пью.

- Жаль… Тогда давай задымим.

- Не курю.

- Не куришь, не пьёшь, не ебёшь – ты что, как и я, на фронте не был? – он совсем близко придвинулся к Владимиру, обдав невыносимым зловонием.

Тот, отклонившись насколько возможно, покосился на орден Красного Знамени и медаль «За Отвагу», косо прикреплённые к грязной гимнастёрке. Обладатель воинских наград, поймав вопросительный взгляд, пояснил:

- Кореша нацепили, чтоб лучше подавали. Своих нет.

Он достал из кармана гимнастёрки мятую пачку «Севера», зажигалку и закурил свои, раз не удалось стрельнуть чужие, осветив лицо, и тогда Владимир узнал безногого на тележке, что допил, не побрезговав, его пиво в Сосняках, когда они с Марленом уезжали в Минск. Вот, значит, кто Василёк, вот почему так расстроилась тётя Маша и почему не хочет такого отца Жанна. Не позавидуешь Марине: и её крепко задело зло, которое всегда рядом с ним.

- Самым первым снарядом, пущенным немцами ранним утром 22-го июня, мне раздробило ноги, я потерял сознание и не слышал даже свиста второго снаряда. На этом и кончился мой фронт, - рассказывал Василёк свою невесёлую историю. – Очнулся от адской боли на окровавленном столе, когда наш полковой коновал сделал первое обрезание по колени. «Если», - говорит, – «не прекратишь орать, я тебе сначала голову отрежу. Влей ему», - приказывает сестричке. Та и влила в меня пол-литровую кружку слабо разведённого спирта, сделав на всю жизнь алкашом. После этого я только матерился, вспоминая всех родственников, бога и, особенно, хирурга, чему тот только радовался. Замотали мои культи в белые бинты, вкололи в задницу чего-то и забросили в полуторку к таким же обрубленным и окровавленным, не оправдавшим надежд отцов-командиров. Захлопнули борт, подсадили сестричку, и погнали мы из города Бреста на восток. Лучше б вывезли детей, чем нас, никому не нужные отходы начавшейся бойни. – Василёк с силой выплюнул окурок и закурил новую папиросу. – Куда и как мы ехали, не знаю потому, что большую часть дороги был в жару и без памяти. Помню пикирующие прямо в кузов самолёты с крестами, перевёрнутые горящие машины, толпы народа, бредущие рядом, столбы взрывов кругом, вонь от нас говном и кровью и сестричку с опухшими от слёз, страха и безнадёжности глазами в измятом грязном халате. Постоянно кого-то выбрасывали, кого-то добавляли, но я доехал до Смоленска, где в госпитале другой коновал сделал второе и последнее обрезание потому, что сам видишь, дальше некуда. Без спирта, под наркозом. Очнулся в палате, ощупал себя, заплакал, думаю, лучше бы он с другой стороны обрезал, чтобы не мучиться всю жизнь. А тут опять немцы догнали. Погрузили нас в санитарный состав и до Ярославля парили в крови, вони и криках в вагонах, забитых горем и отчаяньем до отказа. В Ярославле обработали ещё раз мои культи, приделали к штанам кожаные стопоря, как подошвы у слона, местный плотник сварганил тележку на подшипниковом ходу, и сказали: «живи», а как жить, не сказали. – Василёк выплюнул второй окурок, перебрался к стене и сел там, опершись спиной и выставив страшные обрубки. – Как только немец попёр восвояси, я – следом, на родину, к родственникам. Из документов была лишь справка из госпиталя, что был, искалечен и излечен, да я её то ли потерял, то ли искурил по пьянке, не помню. Добрался нормально: сердобольные люди кормили, а главное, поили, без чего мне жизнь была уже не в жизнь. В городе всё разрушено, сгорело, улицы нашей нет, домов – тоже, родственники, похоже, все погибли, один я остался, да и то – наполовину, ближних соседей нет, а дальние не узнают. Покандыбал в военкомат, прошу военный билет и справку, что был солдатом и ранен, а то жрать нечего. Отвечают вежливо, что городской архив сгорел, часть твоя перестала существовать ещё в первые дни войны, ищи свидетелей или добирайся до Минска, до республиканского архива, тем более что документов из госпиталя у тебя нет. Если, объясняют, мы им напишем, то ответа дождёмся через полгода, так много сейчас всяких запросов. Согласился я, куда денешься: за полгода с голодухи сдохнешь. Дали мне временное удостоверение личности и проездной литер. Литер я сразу же толканул на вокзале, три дня гужевал, да с месяц или два – время для меня давно ничего не значит – болтался в городе у пивнушек, а потом, потеряв удостоверение, стал добираться обкромсанным зайцем. По дороге не раз ссаживали, приходилось знакомиться с попутными злачными местами, но, всё же, добрался. В горвоенкомате жирный боров… - «Опять то же, точное, определение военкома», - подумал Владимир, - … вылез из-за стола, стал надо мною, покачиваясь в блестящих хромовых сапогах, говорит, ухмыляясь: «Чем докажешь, что не дезертир и ноги тебе оттяпало не поездом по пьянке?». Я, и впрямь, был, как обычно, на взводе. Полаялись мы всласть, да и вышел я ни с чем. Хорошо, Маринку встретил – поможет. – Он подвинулся к краю крыльца и стал мочиться, не видя брезгливого выражения на лице Владимира. Сделав своё мокрое дело, повернулся и великодушно предложил: - Ты Маринку-то чпокай, я не против: дашь на пол-литруху и на пару кружек пива, я и отвалю хоть на всю ночь.

Этого Владимир не выдержал, поднялся и, не ответив на лестное предложение, ушёл в свой угол. Было невыносимо гадко, больно и стыдно. Он уложил новый чемоданчик в старый, с трудом закрыл, поднял, встряхнув и примериваясь к тяжести, огляделся, расставаясь с так и не обжитым местом, и подошёл к спящей Жанне.

- Прощай, дочь, - он наклонился и легонько поцеловал девочку в разрумянившуюся щеку. Теперь у него двое детей, и оба – потерянные.

- Тётя Маша, я ухожу, не могу оставаться, - сообщил он хозяйке, лениво возившейся по хозяйству в ожидании Марины.

- Уже полаялись? – высказала она догадку.

Он не стал разубеждать, а только попросил:

- Не найдёте ли мне какого-нибудь старенького одеяла? Я вам деньги на новое оставлю.

- Ох, горюшко-горе! – почти простонала тётя Маша, ушла в свою комнату, а через минуту вернулась с серым солдатским одеялом, молча сложила, перевязала бечёвкой и подала.

- Забирай, а грошей не надо, - на глазах её выступили слёзы. – Заходи, прости, кали што не так.

Он, в порыве чувств, притянул её к себе, поцеловал в обе уже намокшие щеки, повернулся и быстро вышел.

Коротышки на крыльце не было. Очевидно, за малой нуждой приспичила большая, ради которой пришлось сползти за дом.

Владимир вышел за калитку и остановился. Было очень тихо. Рассеянный туман слегка серебрил непроницаемую темень и оседал на лице липкой плёнкой. К ней добавлялись мелкие капли нудного осеннего дождя. Хотелось вдохнуть – а нечем: одна сырость. Идти куда-то расхотелось. Да и зачем? Разве не место ему, убийце, рядом с блудницей и алкашом-калекой, торгующим женой? Не осталось ни одной божеской заповеди, которой бы он за последние послевоенные месяцы не нарушил. Разве только так и не научился ненавидеть врагов своих. Всевышний, укладываясь во взбитые ангелами облака, удовлетворённо улыбнулся. «Ничего, ещё научишься» - пообещал он строптивой овце, предвкушая скорое завершение научного трактата. Мерзкие людишки в разбухшей гордыне своей выдумали нагло приписываемые ему какие-то ограничивающие себя заповеди, не понимая и не желая смириться с тем, что всё, что на Земле ни делается, делается по его воле, а не по заповедям, и если кто-то не герой, а трус, не праведник, а душегуб, не человеколюб, а ненавистник, не сеятель, а вор, - то так ему, Создателю, угодно, и не слабосильным менять предначертания.

Будить Сашку или Сергея Ивановича в такое позднее время, да ещё после утомительной бани, Владимир не хотел, дороги к местным отелям, если они есть, не знал, оставалось одно пристанище – вокзал, и он, зябко поёживаясь от всепроникающей холодной сырости, двинулся во тьму, заклиная бога, который уже задрёмывал, отдав ночь во власть дьявола, от встречи с бандитами или милицией. Пройдя метров двести, он вдруг повернул в переулок и решительно направился на автобазу, решив, что лучшего одноместного номера, чем кабина студебеккера, ему сегодня не найти. Тем более что есть будто специально прихваченное для этого случая одеяло.

На проходной дежурил какой-то незнакомый худой мужчина, но, на счастье, он знал Владимира и, когда тот объяснил, что внезапно лишился жилья, беспрепятственно пропустил, попросив не курить. Первым делом Владимир быстро переоделся в армейскую робу, затолкал в чемодан свою праздничную одежду и пошёл к студебеккеру. Свежевыкрашенная машина приятно блестела, но хорошая краска почти высохла, не липла, и он с радостью в сердце оттого, что свободен, и есть только один настоящий друг – его студик, как здесь уменьшительно зовут мощный вездеход, забрался в кабину, долго приспосабливался и, наконец, устроился, затих, предвкушая дальние дороги и новую жизнь, не зная по молодости, что всё новое вырастает из старого, является его продолжением, и судьбу не переменишь.

Конец второй книги

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Content

Троичанин Макар Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 2