Анджела Арни

Вторая жена

ГЛАВА 1

Я счастлива. Просто в экстазе. Вот как должна думать женщина, когда мужчина, которого она любит, предлагает ей руку и сердце и она отвечает согласием.

В подсознании что-то копошилось, но, увы, никак не проявлялось. Фелисити была уверена, что именно так она себя и чувствует. Вот если бы это ощущение вылезло на поверхность, тогда бы я не чувствовала, но знала, мрачно думала она. Но вместо этого испытываю дурное предчувствие, которое портит всю радость. Ох уж эти семейные дела!

Однако это не помешало ей испытать острый приступ любви к своим домашним. Логика была тут ни при чем. Семейная жизнь — это постоянная смена эмоций. Во всяком случае, в их семье так и есть.

Перед умственным взором Фелисити возникли образы ее матери и дочери. Следовало еще несколько месяцев назад сказать им, что они с Тони всерьез подумывают о женитьбе. Но, если к делу не лежит душа, его обычно откладывают в долгий ящик. Однако рано или поздно приходит день, когда откладывать уже некуда. Придется все рассказать. Причем обеим. Она собирается снова выйти замуж.

Фелисити поняла, что грезит в рабочее время, почувствовала себя виноватой, взяла затрепанную рукопись с загнутыми полями и попыталась сосредоточиться. Но мысли перескакивали с одного на другое, ходили по одному и тому же кругу и она то и дело возвращалась к началу, еще более подавленная и сбитая с толку, чем раньше. Думать об этом было бессмысленно. Пришла пора действовать.

— Надеюсь, сегодня ты не собираешься задерживаться? — В полуоткрытую дверь кабинета просунулась голова Оливера Дикенса. Оливер был ее боссом, исполнительным директором «Дикенс букс», и Фелисити очень его любила.

— Нет. Только на минутку.

Дикенс вошел и примостился на краю ее письменного стола, отодвинув рукопись в сторону. Он смотрел на Фелисити с любовью. Та годилась ему в дочери. Среднего роста, очаровательно пухленькая, женственная, с короткими темными вьющимися полосами и огромными голубыми глазами. В общем, чрезвычайно привлекательная молодая женщина. Оливер был рад, что Фелисити наконец-то снова собралась замуж; она заслуживает счастья.

— Где та счастливая девушка, за которую во время ланча мы пили шампанское? — спросил он. — Надеюсь, ты не передумала?

— Конечно нет. — Это была правда. Фелисити заботил не сам новый брак, а то, каким образом он скажется на всех остальных.

Оливер наклонился к ней.

— Ступай домой, — решительно сказал он, — и сообщи матери и дочери хорошую новость. Держу пари, они будут прыгать от радости. До потолка. Фелисити медленно складывала ручки в ящик письменного стола.

— Может, прыгать они и будут, — пробормотала она, — но сомневаюсь, что от радости. Круглое лицо Оливера расплылось в улыбке.

— Перестань волноваться, — велел он. — Все эти годы они были эгоистками. Ничего, дай срок, и они привыкнут делиться. Так что ступай. И, ради Бога, не забудь сначала поговорить с дочерью. Думаю, с ней тебе будет труднее, чем с матерью.

Фелисити устало потерла глаза, и Оливер превратился в туманное пятно.

— Почему? — Она зевнула, взяла рукопись и положила ее поверх кипы, лежавшей на радиаторе. Все равно читать не было смысла; она не смогла бы уделить работе нужное внимание.

Оливер одобрительно кивнул.

— Вот и умница.

— Ты хотел объяснить, почему с Аннабел будет труднее, — напомнила ему Фелисити.

— Возраст. Подростки все такие. С моими двумя дочерьми было трудно всегда, и чаще всего из-за пустяков. Слава Богу, что они теперь взрослые. — Он наклонился, начал шарить по полу и тут же задохнулся.

Фелисити посмотрела на него с тревогой.

— Оливер, тебе следовало бы следить за своим весом, — сказала она. — Подумай о своем сердце. Помнишь, что сказал врач?

— Да, да, помню. Я действительно сяду на диету. На следующей неделе. — Привычная фраза заставила Фелисити улыбнуться, но Оливер этого не заметил; он все еще что-то разыскивал. — Лучше о себе подумай, — отдуваясь, произнес он. — Наберись смелости, иди домой и немедленно скажи матери и дочери, что у тебя есть планы на будущее. А когда ты положишь на стол свою козырную карту — то, что вы будете жить в деревне, — даже Аннабел будет побеждена. Каждый, у кого есть голова на плечах, мечтает уехать из Лондона. — Он выпрямился. — Вот, возьми с собой. Бутылка шампанского. Это поможет их умаслить.

— Ох, Оливер! Не надо было…

— Почему люди всегда говорят одно и то же? — воскликнул Оливер. — Вместо того чтобы сказать: чудесно, большое спасибо?

— Чудесно, большое спасибо! — Фелисити перегнулась через стол и поцеловала его в морщинистую щеку, мельком подумав: когда Тони состарится, его кожа будет такой же. Было приятно сознавать, что она сможет проверить это. — Я сказала так, потому что этого действительно не требовалось. Но я благодарна тебе. Честное слово.

Оливер расплылся в улыбке и попятился к двери.

Внезапно настроение Фелисити улучшилось. С какой стати ей волноваться? В конце концов, на дворе девяностые годы. Другие женщины меняют мужей чаще, чем она меняет шляпки (у Фелисити имелась одна-единственная шляпка, которую она ненавидела), а Тони будет у нее всего вторым за небогатую событиями жизнь. Все будет в порядке. Конечно, в порядке. В конце концов, ей только тридцать пять; она имеет право на личную жизнь. Неужели ее мать и дочь считают, что она должна вечно оставаться вдовой?

Однако выяснилось, что Аннабел именно так и считает. Хуже того, она недвусмысленно высказала свое мнение.

— Я не хочу нового отца. — Голос девочки прерывался от гнева. — Мне нравится прежний. С ним нет никаких хлопот. Он ни во что не вмешивается.

Пора, шепнул ей внутренний голос, и Фелисити решила выдвинуть тот аргумент, который Оливер назвал ее козырной картой.

— Милая, ты только подумай… Мы будем жить в деревне.

Выражение лица Аннабел было достаточно красноречивым и говорило само за себя. Похоже, эта мысль была для нее хуже смерти.

— Я не хочу там жить, — мрачно сказала она. — Там полно деревьев, травы и кусачих насекомых. А самое плохое, что там нет приличных магазинов.

— Конечно, деревьев там больше, чем в Лондоне. Тем более что место, в котором мы будем жить, так и называется: Нью-Форест, — осторожно сказала Фелисити, выбрав для начала наименее важное из возражений дочери. — Но поблизости есть несколько городов, и магазины там ничуть не хуже лондонских. — Пытаясь опередить надувшуюся дочь, она торопливо добавила: — Ну, почти не хуже. — Затем Фелисити воспользовалась еще одним доводом, который призван был смягчить сердце дочери: — У тебя будет собственная спальня, которую ты сможешь отделать по своему вкусу. Так сказал Тони.

Однако Аннабел была неумолима.

— Я не поеду в деревню, — упрямо сказала она и добавила: — Ты выходишь за него только из-за секса! Это отвратительно!

— Но секс — это… — Фелисити собиралась сказать, что секс — прекрасная вещь, если люди любят друг друга, однако Аннабел не дала ей открыть рот. Было ясно, что девочка придерживается совершенно противоположного мнения.

— Мы в школе изучали секс во всех подробностях, так что я знаю об этом все, — сказала она с апломбом тринадцатилетней девочки. — Нам пришлось смотреть видео, и могу сказать, что это было отвратительно. Двигающиеся голые тела. Противно даже тогда, когда этим занимаются молодые люди, а вы оба такие старые! Могу себе представить Тони без одежды. Фу! Фу! Фу!

Фелисити смотрела на дочь с ужасом. Она предполагала, что Аннабел давным-давно знает о сексе. Теперь стало ясно, что это ошибка. Возможно, причина заключается в том, что девочка выглядит старше своего возраста. В валявшихся по всей квартире журналах для подростков статьи о сексе были самыми многочисленными. Как можно все понимать шиворот-навыворот? Интересно, что за видео им показывали в школе? На следующем родительском собрании нужно будет поговорить с классной руководительницей. Но пока что необходимо как-то побороть враждебность Аннабел.

— Женатые люди делают это все время, — бодро сказала Фелисити, рассудив, что лучше всего придерживаться делового тона.

— Фу!

Фелисити стояла на своем. Нельзя показывать, что упрямство и невежество Аннабел пугают ее.

— Женатые люди занимаются сексом… то есть любовью. Причем главное здесь любовь, а секс — побочный продукт. — Фелисити была довольна собой. Пара предложений, объяснявших что к чему, должна сделать свое дело. Она облегченно вздохнула.

Но едва дочь открыла рот, как стало ясно, что она поторопилась с выводами. В последнее время Аннабел то и дело заставляет Фелисити чувствовать себя плохой матерью.

— Я никогда не выйду замуж и не буду заниматься сексом. — Кипевшая от негодования Аннабел сгорбилась в кресле.

— Ну а я выйду, — ответила Фелисити. — И не стану спрашивать твоего согласия. Вы, юная леди, поедете со мной и Тони в Оукфорд. Вот и все. — Добиться подчинения Аннабел силой далеко не самый лучший метод с точки зрения педагогики, но Фелисити уже исчерпала свой запас терпения.

— Тогда я возьму с собой Тигра.

— Это невозможно. Ты знаешь, что кот принадлежит бабушке. Но, когда мы обживемся на новом месте, ты сможешь завести котенка. — Аннабел открыла было рот, пытаясь что-то возразить, однако Фелисити ее опередила. — А теперь ступай в свою комнату делать уроки. И заруби себе на носу: я выхожу замуж. Разговор окончен.

— Ладно. — Аннабел пулей вылетела из комнаты. — Но не проси меня быть подружкой невесты!

Тигр покосился вслед Аннабел, заурчал, как мотоцикл на полном ходу, и начал тереться об ноги Фелисити. Она наклонилась и почесала кота за рваным ухом. Тигр всю жизнь был бойцом, но в последнее время несколько утратил былую воинственность, чувствуя, что тягаться с молодыми соседскими котами ему уже не по силам.

— Ох, Тигр, — пожаловалась Фелисити, — почему жизнь такая сложная штука?

Хотя жизнь Тигра была ничуть не проще, он продолжал довольно мурлыкать. Фелисити сделала глубокий вдох, готовясь к разговору с матерью и убеждая себя, что с Айрин ей будет легче.

— Ну, моя милая, надеюсь, теперь ты купишь новую кровать и заново отделаешь спальню.

Неужели жизнь сыграла со мной очередную злую шутку? Или просто все матери и дочери не понимают друг друга? — ломала себе голову Фелисити. Она пробыла в роли дочери тридцать пять лет, но понимала мать не лучше, чем в момент своего появления на свет.

— Мама, — промолвила она, пытаясь сохранить терпение, — я говорю тебе, что собираюсь выйти замуж. Кстати говоря, напоминаю, что ты мечтала об этом несколько лет. А ты в ответ спрашиваешь, не собираемся ли мы покупать новую кровать.

Однако на образ мыслей матери это ничуть не повлияло.

— Так собираетесь или нет? — только и спросила она.

Фелисити начала чувствовать раздражение. Шампанское Оливера все еще остывало в холодильнике. Видимо, там ему и следует оставаться; судя по всему, умаслить Аннабел и Айрин не может ничто.

— Этот вопрос мы с Тони не обсуждали, — буркнула Фелисити. — Честно говоря, я об этом и не думала, — добавила она. Айрин Хоббит сделала глоток хереса, заправила прядь седых волос в пучок на затылке и безмятежно улыбнулась дочери.

— А я бы на твоем месте подумала об этом в первую очередь, — откликнулась она.

Фелисити сделала глубокий вдох, заскрежетала зубами, сосчитала до десяти, потом подошла к буфету и налила себе большой бокал красного вина.

— Почему ты не можешь вести себя как все другие люди и просто сказать: «Поздравляю»? — спросила она. — Ты не хочешь, чтобы я была счастлива?

— Конечно, хочу, дорогая. Не пей слишком много вина, а то испортишь печень.

Фелисити открыла рот, собираясь сказать, что, судя по количеству хереса, которое мать выпивает за день, ее печень должна была испортиться давным-давно.

Однако мать продолжила, не дав ей вставить слово:

— Именно поэтому я и обращаю твое внимание на все эти препятствия.

Фелисити подумала, что понять логику рассуждений матери выше ее сил.

— Кровать не препятствие.

Ее слова та оставила без внимания. Она театрально взмахнула бокалом, остановив его в нескольких миллиметрах от своей левой груди. Фелисити не в первый раз подумала, что ее мать так и не нашла себя. Айрин отличалась способностью делать драму из самых обычных вещей. Ей следовало играть на сцене.

— Я знаю, что значит быть вдовой, — промолвила Айрин голосом, который услышали бы в последнем ряду галерки любого театра. Она выдержала паузу, тяжело вздохнула и добавила замогильным тоном: — Поверь мне, знаю.

— Да, но…

— Одиночество. Страшное одиночество в пустой постели. Но нельзя выходить замуж второпях. Это очень серьезный шаг, который следует тщательно обдумать. — Айрин прервалась, чтобы набрать в легкие побольше воздуха.

Фелисити воспользовалась этим, чтобы высказать свою точку зрения:

— Мама! Мне тридцать пять. Я вдовею уже девять лет. Теперь я встретила человека, за которого хочу выйти замуж. Согласись, девять лет вполне достаточный срок. — Да, но ты знаешь Тони всего четыре месяца. Я не доверяю мужчинам. Может быть, Тони нужен человек, который будет стирать ему трусы и носки.

— У него есть для этого стиральная машина! Кстати, довожу до твоего сведения, что эти четыре месяца были лучшим временем в моей жизни. Мы не подростки. В нашем возрасте четыре месяца вполне приличный срок. Чего ты хочешь? Чтобы мы подождали со свадьбой до выхода на пенсию? — Несмотря на свое решение, Фелисити начала терять терпение. Она забыла сосчитать до десяти и вновь разозлилась. Теперь на мать.

— Не нужно повышать голос, дорогая, — ровно ответила Айрин. — Я просто хочу помочь. Воззвать к твоему рассудку.

— Ага, к рассудку. С помощью реплики о кровати. — Безмятежное выражение лица матери выводило Фелисити из себя. Из всех поз матери самой невыносимой была поза все понимавшей и давно страдавшей женщины. — Мы с тобой слишком долго прожили вместе, — бросила она, залпом допила вино и снова наполнила бокал.

Айрин Хоббит подняла брови и недовольно покосилась на бутылку в руке Фелисити. Очки с полукруглыми стеклами поблескивали в свете настольной лампы, придавая ей профессорский вид.

— Почему ты всегда говоришь это, когда дело доходит до серьезного разговора между матерью и дочерью?

— Потому что это правда, — ответила Фелисити. — Мне нужно было забрать Аннабел и уехать много лет назад.

— Интересно куда? — спокойно спросила мать.

— Куда-нибудь.

— На это у тебя не было денег. Всю свою жизнь ты проработала редактором у Дикенса. Тебе платили гроши и заваливали грудами безграмотных рукописей.

Да, верно. Фелисити никогда не зарабатывала столько, чтобы жить так, как ей нравилось. Если бы она куда-нибудь переехала, то не смогла бы позволить себе такой же дом, как Примроуз-Хилл. Уже не в первый раз она проклинала свой болтливый язык. Вырыла яму и сама в нее свалилась. И все же, несмотря на презрительное отношение матери и скудное жалованье, она любила свою работу. Надеяться на понимание не приходилось, однако Фелисити все же попыталась объяснить Айрин что к чему.

— Я уже сто раз говорила тебе, что не хотела заниматься ничем другим. Спасибо за то, что все эти годы ты позволяла нам с Аннабел жить здесь, но…

Однако мать уже оседлала своего любимого конька.

— Я никогда не могла понять, почему ты не перейдешь в издательство побольше.

— Мне нравится Оливер Дикенс. Он один из немногих издателей, у которых еще осталась совесть.

— О том и речь. Именно поэтому «Дикенс букс» не слишком прибыльное предприятие. Попомни мое слово, скоро оно прогорит.

Между матерью и дочерью было еще одно большое различие. Шестидесятипятилетняя Айрин Хоббит выглядела мягкой, добродушной седовласой старушкой. Но тот, кто имел с ней дело, знал, что на самом деле она умна, проницательна и тверда как сталь. У нее был острый нюх на выгодные сделки. Она успевала что-то купить, продать и положить прибыль в банк задолго до того, как другому приходила в голову подобная мысль. Эта дама специализировалась на старинных вещах. Она руководила фирмой «Хоббит — справедливые цены», имевшей полтора десятка киосков на уличных рынках, разбросанных по всему Лондону. Три из них находились на Кэмден-Лок, неподалеку от небольшого домика, который Айрин делила с Фелисити и Аннабел.

— Конечно, — Айрин сделала паузу, допила остатки хереса и тяжело вздохнула, — у тебя никогда не хватало мозгов для настоящего бизнеса. Ты вся в отца. Надеюсь, с Аннабел нам повезет больше. Когда она станет старше, то сможет продолжить дело. Если это случится, девочка никогда не будет испытывать нужды.

— Я не хочу, чтобы она была уличной торговкой.

Айрин резко вскинула голову. — В честной торговле нет ничего плохого! Раньше тебе и в голову не приходило задирать нос. Но теперь, когда ты выходишь замуж за врача…

Фелисити поняла, что допустила бестактность.

— Мама, я не хотела сказать ничего плохого. Но я надеюсь, что Аннабел поступит в университет, а там будет видно.

— А вдруг она захочет стать уличной торговкой, как ты только что назвала меня?

— Может быть. Пусть сначала вырастет, а потом решает.

— Очень любезно с твоей стороны, — фыркнула Айрин.

— Однако, — выпалила Фелисити, решив как можно скорее поставить все точки над «І», — в ближайшем будущем она будет жить со мной в деревне.

— А как же с ее танцами? В академии мисс Леоноры ее так хвалят.

— Будет ходить на занятия в Оукфорде.

— Это деревня, — возразила Айрин. — Ты сама так сказала.

— Ну если не в Оукфорде, то в Уэстгэмптоне. Это большой город. До него всего десять миль.

— Может быть, город и большой, но он расположен в графстве Гемпшир, а это глухая провинция. Аннабел не захочет и слышать о переезде. — Все, что находится за пределами Большого Лондона, кажется Айрин Хоббит подозрительным. Во время войны она была эвакуирована на ферму в Суссексе и очень неохотно прожила там неделю. Эта неделя на всю жизнь убедила ее, что деревня — мерзкое, негигиеничное место, где живут дикие животные и весьма странные люди.

— В Гемпшире ей очень понравится, — ответила Фелисити, решительно отгоняя от себя все сомнения. — Едва мы там окажемся, как она забудет про балет и будет сходить с ума по лошадям. В Черри-Триз есть пони по кличке Белые Носочки и большая собака Лабрадор, которую зовут Пруденс.

— Ты всегда боялась собак, — буркнула мать.

— А теперь не боюсь, — возразила уязвленная Фелисити. Как обычно, мать была права. — Ты велела мне сторониться собак, и поэтому я к ним не привыкла. — Она попыталась вернуть разговор в прежнее русло. — Как бы там ни было, я уже сказала Аннабел, что выхожу замуж за Тони, и она…

— И что она ответила?

Фелисити не собиралась пересказывать болезненную сцену.

— Ну? — повторила мать. — Что же она ответила?

— Захотела взять с собой Тигра.

— Только через мой труп! Горячность матери заставила Фелисити улыбнуться.

— Этот старый забияка для нее свет в окошке. Конечно, я сказала ей, что это невозможно, потому что Тигр принадлежит тебе.

— Она сможет приезжать к нему в гости.

— Я сказала Аннабел, что после переезда она сможет завести котенка.

— Котенок не поладит с собакой, — пессимистическим тоном заявила Айрин.

Но Фелисити продолжала стоять на своем.

— Кроме того, я сказала, что она сможет отделать свою спальню так, как ей хочется. Это идея Тони. Он говорит, что это поможет девочке привыкнуть к новому месту. Айрин со стуком поставила на стол пустой бокал.

— Может быть, Аннабел и привыкнет. А ты будешь мириться с тем, что выбрала его бывшая жена!

Вот так. Они вернулись к тому, с чего начали. И тут Фелисити вышла из себя:

— Мама, у тебя просто мания! Неужели ты всерьез считаешь, что я до конца жизни должна держаться за твою юбку?

Последовало долгое неловкое молчание, во время которого Фелисити жалела о своей вспыльчивости, а Айрин крутила в пальцах ножку бокала. Друг на друга они не смотрели.

Внезапно Айрин подняла глаза. Произошла характерная для нее мгновенная смена настроения. Мать улыбалась.

— Может быть, ты и права, — сказала она. — Может быть, я эгоистичная старуха. Я привыкла к тому, что вы с Аннабел рядом. Честно говоря, я начала думать, что так будет всегда. Мне будет вас не хватать, но я справлюсь. Я хочу только одного: чтобы ты была счастлива. — Она протянула Фелисити бокал. — Налей мне еще хереса, милая.

— А что будет с твоей печенью?

— К чертовой матери мою печень! Фелисити послушно налила вино в бокал и протянула его Айрин.

Мать сделала большой глоток и продолжила:

— Но я переживаю не только из-за того, что вы уедете от меня. Это… ладно, неважно. Как говорится, слово серебро, а молчание золото.

— Мама, какое золото? — спросила Фелисити, пытаясь догадаться, что будет дальше. — Рано или поздно ты все равно это скажешь, так что выкладывай прямо сейчас.

— Ну… — Айрин помедлила, но все же решилась: — Я хотела сказать, что второй женой быть нелегко.

Фелисити улыбнулась.

— Очень глубокая мысль. Но откуда ты это взяла? Ты сама ведь никогда не была второй женой.

— Нет, но многие мои подруги прошли через второй брак и все как одна говорили, что это дело трудное. Умерла ли первая жена или просто ушла, значения не имеет — ее призрак всегда остается в доме.

Заявление матери заставило Фелисити рассмеяться.

— Это просто смешно! Я тоже была замужем, ну и что? По-твоему, разведенные или мертвые мужья сделаны из другого теста? Или что их призраки тоже бродят по дому?

— Конечно нет, — решительно ответила мать. — Если мужчины уходят, то уходят навсегда. Они никогда не остаются.

ГЛАВА 2

Тони носил очки. Именно из-за этого они и познакомились. Он прибыл в Лондон на конференцию, ехал в метро и едва снял их, чтобы протереть, как Фелисити выбила очки из его рук. Зачитавшись и внезапно поняв, что поезд стоит на ее остановке, Фелисити вскочила, врезалась в Тони, очки упали, и она наступила на них.

— Ох, извините! — Она уже была готова протиснуться в дверь, но увидела, что стекла вылетели из оправы, а сломанные дужки теперь подойдут только тому, у кого уши растут в двух дюймах от глаз. Размер нанесенного ущерба не позволил ей уйти. Она наклонилась и начала подбирать разрозненные части. Дверь с шипением закрылась, и поезд отошел от станции.

— Ох, не беспокойтесь. Все в порядке. — Тони улыбнулся, прищурился и нагнулся за очками.

Отсутствие очков помогло Фелисити понять, что он просто неотразим. У него были огромные золотисто-карие глаза, опушенные длинными-предлинными темными ресницами, и слегка взъерошенные светлые волосы, позолоченные солнцем. Он был так привлекателен, что Фелисити мгновенно забыла о пропущенной остановке. Это несправедливо, думала она, глядя на его дружелюбное, улыбчивое лицо. Мужчина не должен иметь такие ресницы и такую улыбку. Она так давно ни с кем не флиртовала, что забыла, как это делается. Однако спустя секунду Фелисити поняла, что флиртовать с Тони означало бы тратить время даром. Было ясно, что он ничего не видит.

— Позвольте помочь вам. — Фелисити выпрямилась и вложила в его руку остатки очков.

— О Господи… — Он потрогал пальцем разрозненные детали.

— Боюсь, что их уже не починить, — виновато сказала Фелисити. — У вас есть запасная пара?

— О да, конечно. Без очков я слеп как летучая мышь.

— Тогда вам лучше надеть их, — сказала Фелисити, — чтобы увидеть виновницу происшествия и как следует отругать ее.

Он покачал головой и чарующе улыбнулся. Светлая прядь, упавшая на лоб, придавала ему мальчишеский вид и делала еще более неотразимым. Фелисити не могла отвести от него глаз.

— Не волнуйтесь, — заверил он ее. — Я не буду ругаться. В этом нет нужды. Я застрахован.

Поезд грохотал в темном тоннеле. Фелисити села рядом с незнакомцем.

— Вы сняли камень с моей души, — сказала она. — Не уверена, что в данный момент я могла бы возместить вам потерю. Они выглядят ужасно дорогими, а мои финансы, как обычно, поют романсы.

— Мне очень жаль, — ответил Тони. Судя по голосу, так оно и было. Он завернул разбитые очки в чистый носовой платок и положил сверток в карман. — Вы не скажете, когда мы остановимся на Пиккадилли? Там мне нужно будет пересесть на линию Бейкерлоо.

— А где же ваши запасные очки? — спросила Фелисити. Она чувствовала себя ответственной за него. Нельзя позволить близорукому человеку заблудиться в метро. А то, что он очень симпатичный, тут совершенно ни при чем.

Тони повернулся к ней, умопомрачительно улыбнулся и философски пожал плечами.

— В том-то все и дело. Они остались дома. А я живу в Гемпшире.

Поэтому остаток вечера Фелисити и Тони провели в баре неподалеку от площади Пиккадилли. Перед тем Фелисити зашла в аптеку на площади и купила два мотка липкой ленты. Потом она полчаса обматывала стекла и оправу скотчем, пока не добилась более или менее приемлемого результата. Пока Фелисити занималась делом, Тони рассказывал ей о своей жизни. Точнее, о ее части. Но достаточно важной. О том, что он в разводе, ни с кем не связан и совершенно свободен.

— Ну вот… — Наконец Фелисити отдала ему очки.

Тони взял очки, надел их, уставился на нее и сказал:

— Боже мой, да вы просто красавица. — Потом посмотрел на себя в зеркало и громко расхохотался. — Черт побери! Я выгляжу так, словно только что вышел из деревенского травмпункта. Причем далеко не лучшего.

— Я сделала все, что могла. — Фелисити с сомнением смотрела на дело своих рук. Очки выглядели очень неказисто.

Но Тони был счастлив.

— Все замечательно. Теперь я снова вижу, а это самое главное.

С этого и началась их дружба. Лишь через неделю Фелисити вспомнила, зачем она ехала на Тоттнем-корт-роуд. Она хотела купить книгу, но сделать это ей было не суждено.

Когда Фелисити рассказала матери о своем знакомстве, в котором еще не видела ничего романтического, Айрин заметила:

— Неужели ты хочешь связаться со слепым? Это было бы чертовски неудобно.

Фелисити кружилась по кухне, держа в объятиях воображаемого Тони. Он был высоким, мускулистым и восхитительно твердым. Именно таким, каким положено быть мужчине.

— Мама, не преувеличивай. Он не слепой. Всего лишь близорукий. Кажется, я в него влюблена.

— Это пройдет через неделю, — сказала мать. В ее голосе звучала надежда, что именно так и случится. Пучок седых волос неодобрительно подрагивал.

Но связывавшее их чувство не прошло. Наоборот, оно усиливалось с каждой новой встречей, и в конце концов Тони и Фелисити решили пожениться.

Уик-энд, наставший после разговора с матерью и дочерью, она провела в Черри-Триз вместе с Тони. Фелисити любила эти уик-энды. Они были только вдвоем. И даже домашняя работа была здесь в удовольствие.

Впрочем, на ее долю выпадало не так уж много.

— Ох, брось, — всегда говорил Тони. — Успеешь заняться бытом, когда мы поженимся. — И неизменно добавлял: — Все равно завтра придет миссис Бальфур.

Поскольку кухней и домом всегда занималась мать, соответствующих навыков у Фелисити не было. Поэтому она с удовольствием уступала и оставляла все как есть. Тем более что миссис Бальфур, с которой Фелисити никогда не встречалась, наводила в доме такую пугающую чистоту, что при ней даже сорняки не смели проклюнуться в цветочных горшках. Большинство уик-эндов Фелисити и Тони проводили в сельских пивных, а потом возвращались в Черри-Триз и занимались любовью. Это была настоящая идиллия.

Сейчас она лежала в объятиях Тони, положив голову ему на плечо. Они только что занимались любовью, медленно и очень тщательно. Она давно забыла, что значит чувствовать сексуальное удовлетворение. Что бы ни говорила мать о том, как трудно быть второй женой, Фелисити не хотела бы вернуться к той лишенной событий целомудренной жизни, которой она жила последние девять лет. Раньше она об этом почти не задумывалась. Правда, иногда ей приходило в голову, что ее гормоны дремлют или она отстает в сексуальном развитии, потому что не встретила того мужчину, который смог бы ее возбудить. Но хватило одного взгляда задумчивых карих глаз Тони, чтобы она оказалась на крючке. Теперь у нее не было сомнений, что ее гормоны в полном порядке. Сексуальность, пробудившаяся благодаря Тони, с тех пор никуда не исчезала.

Разнежившиеся любовники лежали в объятиях друг друга и через окно спальни следили за тем, как на Черри-Триз опускаются сумерки.

Тони называл свой дом коттеджем, но это было большое просторное помещение с огромным садом, лужайкой и множеством пристроек. Повсюду росла жимолость, тонкий запах которой проникал в открытое окно.

Тони нежно уложил ее поудобнее.

— Ты счастлива, милая?

— Как в раю.

— Ждать осталось недолго. Скоро благодаря тебе я стану честным мужчиной. Этот беззаконный секс меня пугает. — У Тони была еще одна замечательная черта. Он был большим шутником и неизменно заставлял ее смеяться. Тони поцеловал ее, а потом спросил: — Ты уже говорила с Аннабел и матерью?

Фелисити сморщилась, с неудовольствием вспомнив сцену, устроенную Аннабел, и тяжелый разговор с матерью. Однако она не собиралась посвящать Тони в подробности. Это ее проблемы.

— Вчера я сказала им, что мы поженимся через две недели.

— Держу пари, твоя мать первым делом пожаловалась, что ей не хватит времени на покупку новой шляпки. Похоже, большинство женщин думает только об этом.

Фелисити замешкалась. Только теперь до нее дошло, что мать ни словом не упомянула о бракосочетании. Ее занимало только одно: новая кровать.

— Моя мать не такая, как большинство женщин.

Тони фыркнул.

— Пожалуй, ты права. Твоя мать большая оригиналка. Так что же она сказала?

— Ну… гм… — Фелисити хотела покривить душой и придумать какую-нибудь правдоподобную ложь, но в конце концов отказалась от этой мысли. — Она надавала мне кучу полезных советов. Тони снова поцеловал ее.

— Я думал, что ты давно знаешь о птичках и пчелках.

Фелисити невольно улыбнулась.

— Не этих советов, глупыш.

— Тогда каких же?

— Сам знаешь. Обычных. Ну там… что не имеет смысла торопиться, надо получше узнать друг друга и так далее. Но я сказала ей, что мы достаточно взрослые, чтобы самим решать такие вещи, и напомнила, что я уже девять лет живу одна.

— А я живу один уже девять месяцев. Точнее, почти девять месяцев.

Фелисити поднялась, оперлась на локоть и посмотрела на Тони сверху вниз. Он лежал на спине, закрыв глаза, и выглядел удовлетворенным. Девять месяцев! Неужели так мало? Она никогда его об этом не спрашивала. Почему-то ей казалось, что Тони живет один уже давно. Так она и сказала.

— А я думала, намного дольше.

— Вполне достаточно. В доме нужна женщина.

Внезапно в мозгу Фелисити эхом прозвучали слова матери: «Тони нужен человек, который будет стирать ему трусы и носки».

— Для чего? — спросила она, внезапно оказавшись во власти подозрений.

Тони начал эротично поглаживать пальцем ее живот.

— Догадайся с трех раз, — ответил он. Но зерно сомнения уже было посеяно. Его бывшая жена была в этой спальне меньше года назад. Не обращая внимания на обольстительный тон Тони, Фелисити отвела его руку, оперлась на оба локтя и обвела комнату взглядом.

Странно, подумала она. Почему я до сих пор не обращала внимания, насколько тут женственно и как назойлив этот английский деревенский стиль? Розовые тона и оборочки. Совсем не в моем вкусе.

— Тони, — медленно сказала она, — мне не нравится отделка этой комнаты.

Тони только рассмеялся в ответ, вновь привлек ее в свои объятия и поцеловал.

— До сих пор нам было не до отделки, — сказал он. — У нас были дела поважнее. — Потом он перевернул Фелисити на спину и взялся за дело всерьез.

Но на уме у Фелисити было другое, и она начала вырываться. Ей следовало больше доверять здравому смыслу матери. Эта комната действительно принадлежала другой женщине. И ей это не нравилось.

— Тони, побудь серьезным хоть минутку.

— Почему? — Выражение лица Тони никак нельзя было назвать серьезным.

— Потому что мы не можем все время заниматься любовью, — сказала Фелисити более сердито, чем собиралась. Она поняла это, когда лицо Тони, до того счастливое, стало растерянным и тревожным. — Когда я выйду за тебя замуж, нам придется кое-что сделать.

— Например? — осторожно спросил Тони.

— Самые простые вещи. Вроде налаживания нормального быта. И тогда я не смогу не обращать внимания на отделку. Я буду видеть ее все время. Это ты ее выбирал? Разочарованный Тони лег на спину и проворчал:

— Конечно нет. Разве я похож на мужчину, которому нравятся розовые оборки? Нет, отделку выбирала Саманта. Каждую паршивую оборку, ковер, картины. Все.

Судя по тону, декор спальни Тони тоже не нравился. Что ж, тем легче будет его сменить. Но Фелисити не отступала. Ей хотелось убедиться, что здесь не останется ни следа Саманты.

— Все? — переспросила она.

— Все. Даже кровать.

Фелисити рывком села. Тут было что-то еще; раньше это не приходило ей в голову, но теперь она думала — нет, чувствовала. Она пыталась найти подходящее слово, но ничего не приходило на ум. Спать в постели другой женщины было безнравственно. Внезапно ей в голову пришла успокаивающая мысль. Может быть, Тони купил новый матрас. Во всяком случае, она сама сделала бы именно так. Конечно, купил. И все же следовало спросить.

— Это та самая кровать? На которой ты занимался любовью, когда был женат?

— Конечно. — Тони выглядел сбитым с толку. — Хотя мы с Самантой… ну… перед разводом наша сексуальная жизнь сошла на нет.

Значит, он не сменил матрас.

— Рада слышать. — Ледяной тон Фелисити соответствовал ее чувствам.

— К чему ты клонишь? — Растерянность, написанная на лице Тони, теперь звучала и в его голосе.

— К тому, что для начала нам нужна новая кровать.

Тут Тони очнулся и тоже стремительно сел.

— Новая кровать! — воскликнул он с таким ужасом, словно речь шла о новом доме. — Но… — запинаясь, пробормотал Тони, — она стоила целое состояние и послужит еще лет десять.

— Только не мне, — решительно ответила Фелисити. Она представила себе мать. Та стояла на другом конце комнаты, смеялась и брызгала хересом на ужасный розовый ковер. Начало полдела откачало, часто повторяла Айрин и обычно следовала этой поговорке. — Нам нужна новая кровать и спальня. Конечно, ты понимаешь, что вторая жена не должна спать в постели первой.

Тони потянулся к тумбочке, взял очки и надел их.

— Раньше это тебя не волновало, — недоверчиво сказал он. — За последние четыре месяца мы достаточно часто занимались здесь любовью.

— Это другое дело. Тогда я еще не собиралась за тебя замуж. А теперь все изменится.

— Боже упаси! — Голос Тони стал заметно громче. — Я тебя не понимаю.

Взаимно, подумала Фелисити. Тупость Тони злила ее.

— Что тут непонятного? Нам нужна новая кровать. Неужели ты настолько бесчувственный?

Тони заскрежетал зубами. Он был расстроен. Об этом говорили углубившиеся морщины вокруг рта, до сих пор казавшиеся Фелисити симпатичными, и заходившие ходуном лицевые мышцы.

— Почему женщины всегда обвиняют мужчин в бесчувственности, когда не могут настоять на своем?

Они ссорились. Впервые в жизни. Эта мысль заставила Фелисити вздрогнуть. Она не хотела спорить, но уже не могла отступить.

— Потому что ты действительно становишься бесчувственным. Неужели ты не видишь в этом смысла?

— Вот именно, — ответил Тони. — Какой смысл бросать деньги на ветер? Бог свидетель, после свадьбы они нам очень понадобятся. Мне придется содержать тебя, Аннабел, Хилари, Филипа и Питера. Сама знаешь, дети стоят недешево.

— Тебе следовало подумать об этом заранее. — Это было нечестно, но слова сорвались с губ Фелисити раньше, чем она успела спохватиться. — Впрочем, — добавила она, почувствовав обиду, — я могу сама содержать себя и дочь. Я буду продолжать работать. Оливер Дикенс уже согласился присылать мне в Гемпшир все новые рукописи. Так что твои деньги мне не нужны.

— Ох, милая… — Тони обнял ее. — Не будем ссориться. Я не хочу, чтобы ты работала. После того как мы поженимся, мои деньги станут твоими.

Хотя Фелисити была напугана их первой ссорой, но еще не желала признавать себя побежденной.

— Как твои деньги могут стать моими, если большая их часть принадлежит ораве твоих детей?

— Милая, трое еще не орава. К тому же двое первых близнецы, так что это не в счет. У тебя тоже могут родиться двойняшки, и ты внезапно сможешь оказаться матерью троих детей. — Тони прижал ее к себе. — Подумай об этом.

Фелисити подумала, и эта перспектива напугала ее.

— Я больше не хочу детей, — решительно сказала она, надеясь, что Тони испытывает те же чувства. Только теперь до нее дошло, что они многое не обсудили. Внезапно она ударилась в панику. Нужно было поставить все точки над «1». — Почему ты заговорил об этом? Ты хочешь еще?

— Боже избави, — ответил Тони. — Я уже сказал, что жить мы будем небогато. Развод стоит дорого. Я продолжаю платить за него столько, что по спине мурашки бегут. И просто не могу позволить себе новых детей.

— Вот и хорошо, — откликнулась Фелисити. Внезапно ею овладели новые тревоги. Она всегда думала, что врачи люди богатые. У них были большие дома, «рейнджроверы», яхты, лошади и материальные блага, о которых большинству и мечтать не приходилось. Так почему у Тони все по-другому? Почему он продолжает платить за развод?

— Тони, — осторожно сказала она, — до сих пор мы никогда не говорили о деньгах. Я думала, что ваши финансовые дела с Самантой улажены. Ты развелся, Саманта забрала детей и то, что ей причиталось, и на этом все кончилось. Не считая приезда детей на школьные каникулы. — Чего она боялась до судорог, но не признавалась в этом даже самой себе. Раз она любит Тони, то полюбит и его детей; в конце концов, они его продолжение. Логика была безупречная, однако при одной мысли о предстоящем приезде детей она неизменно обливалась холодным потом. Страх усугублялся тем, что это знакомство ей только предстояло.

— Я действительно развелся, — сказал Тони, — и Саманта действительно забрала детей. Но нельзя говорить, что все кончилось, потому что дело касается детей. На это уходит изрядная доля моего дохода. Во-вторых, мне пришлось повторно заложить дом, чтобы выплатить Саманте ее долю.

— Ох… — пролепетала Фелисити. Конечно, так оно и есть. Видно, она слишком ослепла от любви, чтобы обращать на это внимание.

— Да. — Тони снял очки и устало положил их на подушку, как будто эта мысль утомила его. — Так что пока я не расплачусь за дом, мне будет не до маргариток.

— Ох… — снова пролепетала Фелисити. Повторная закладная. Плата за обучение. Недостаток денег! Внутри зашевелился червячок сомнения. Возможно, ее мать была права. Четыре месяца совсем немного. Возможно, она слишком мало знает Тони, чтобы выйти за него замуж. Возможно, ей следует поискать для нового брака ничем не обремененного человека. Впрочем, привлекательные холостяки подходящего возраста, как правило, педики. Внезапно будущее, до того рисовавшееся ей в розовом свете, поблекло. Фелисити обвела глазами спальню. Спальню Саманты. Отделанную в розовых тонах. — Ради Бога, раз все это так сложно, зачем тебе понадобилось делать мне предложение?

Тони протянул руки и привлек ее к себе.

— Милая, потому что я люблю тебя, — серьезно сказал он. — Честное слово. На самом деле все не так мрачно. Просто в данный момент трудновато, но это пройдет. Чтобы легче было расплатиться за дом, я дополнительно устроился на полставки в городскую больницу Уэстгэмптона, так что беспокоиться не о чем.

Опасения Фелисити ослабели. Беспокоиться не о чем. Если Тони говорит, что все будет в порядке, значит, так оно и есть. Она хотела верить этому. Точнее, верила. В конце концов, у нее тоже был кое-какой доход.

— Раз так, мои жалкие пятнадцать тысяч в год тоже пригодятся.

— Ну, если ты твердо решила продолжать работать… Да, пригодятся, — признался Тони. Осталось уладить последний вопрос.

— Но кровать и отделку спальни все-таки придется сменить.

К ее облегчению, Тони смягчился.

— Конечно, милая, — сказал он и поцеловал ее. Фелисити ответила на поцелуй.

— Когда?

— Как только мы сможем это себе позволить.

Ответ был слишком неопределенный. Где начало того конца, которым оканчивается начало? Все же это лучше, чем ничего, и Фелисити сочла за благо не спорить. Кроме того, кончики пальцев Тони продолжали вкрадчиво поглаживать ее живот. Она расслабилась, прильнула к нему и приготовилась к наслаждению, как вдруг дверь распахнулась настежь и на кровать прыгнуло длинное существо, покрытое золотисто-коричневой шерстью, и решительно улеглось между ними.

— Ох… — простонал Тони. — Должно быть, я забыл запереть дверь кухни. Пруденс любит спать со мной. Я приучил ее спать здесь, когда тебя нет.

— Но сейчас я есть, — проворчала Фелисити, безуспешно пытаясь столкнуть Пруденс с кровати.

— Да, но она была моей единственной подружкой задолго до знакомства с тобой, — напомнил Тони.

— Эта собака слишком ревнива. — Она бросила свои попытки. Лохматая образина не двигалась с места, надежно отделяя их друг от друга. Фелисити села и свирепо уставилась на псину. Пруденс открыла один карий глаз, чем-то неуловимо похожий на глаза Тони. — Это смешно. Я не хочу, чтобы собака мешала моей любовной жизни. Она должна понять, что я здесь главная. Но Пруденс только крепче прижалась к матрасу, заставив Тони громко рассмеяться.

ГЛАВА 3

Тони не был моральным трусом. Точнее, он не считал себя им и искренне обиделся, когда Фелисити назвала его так на следующее утро за завтраком.

— Просто я ненавижу сцены, — ответил он. — И делаю все, чтобы их избежать.

— Я рада, что ты по крайней мере признаешь свои недостатки, — ответила Фелисити, бодро засыпая кофе в кофеварку и засовывая в тостер нарезанный ломтиками хлеб.

— Я бы не назвал стремление к спокойной жизни недостатком. — Тони снял очки и начал их протирать. Солнце, пробивавшееся в окно кухни, беспощадно отражало все пятна. — Проклятье! Ничего не вижу даже в них, — сказал он, уставившись на Фелисити.

— Если ты откладываешь на завтра то, что нужно сделать сегодня, это недостаток, — твердо ответила Фелисити, решив не поддаваться его чарам. Любовь любовью, но он обязан смотреть в лицо действительности. Так же, как и она сама. Раз Тони медлит, его нужно подталкивать. Эта мысль не доставляла ей удовольствия, но дело есть дело. — Знаю, — виновато вздохнул Тони.

Это была правда. Он давно медлил, а неожиданное отвращение, которое накануне вечером вызвала у Фелисити выбранная Самантой отделка спальни, так ошеломило Тони, что его желание думать об этом стало меньше, чем когда-либо. До сих пор Фелисити никогда не выходила из себя. С первой встречи они мирно плыли по морю любви, как называл это Тони. В глубине души он оставался романтиком и не был слишком оригинален, когда дело доходило до выражения чувств. Хотя Фелисити поддразнивала его, называя их отношения пресноватыми, но до вчерашнего дня ничто не нарушало идиллии и Тони дорожил каждым мигом, проведенным ими вместе. Он еще не отошел от вчерашней размолвки и не вынес бы новой, хотя и сомневался, что Фелисити одобряет линию его поведения.

— Я все рассказала своим родным, — продолжила Фелисити. — Теперь ты обязан сделать то же самое. Тянуть дальше некуда. До свадьбы осталось всего ничего.

Тони наполнил чашку и стал задумчиво помешивать черный кофе, пытаясь сообразить, как спасти день. Конечно, это было проявлением трусости, но он ничего не мог с собой поделать. Он напрягся и придумал, как отложить неприятный момент.

— Пожалуй, я заеду к ним на неделе. Все равно у них каникулы. А сегодняшний день мы могли бы провести вместе. Зачем нам расставаться и ехать в разные стороны?

— «Завтра, завтра, не сегодня — так лентяи говорят», — процитировала Фелисити и вдруг подумала: о Боже, я выражаюсь в точности как моя мать! Увидев огорченное лицо Тони, она слегка смягчилась. — Послушай-ка… Ты отвезешь меня в Лондон, познакомишь с детьми, а потом я поеду домой. Мне все равно нужно вернуться пораньше. Я взяла работу на дом и должна закончить ее к понедельнику.

— О нет! — быстро возразил Тони. — Сказать им это одно, а знакомиться — совсем другое. Слишком много для одного дня. — Он отчаянно жалел — и уже не в первый раз, — что не набрался храбрости сообщить детям о Фелисити раньше. О Господи, что они скажут?

— Ради Бога! Что здесь такого? Разве я о двух головах? Должно быть, они давно гадают, как я выгляжу, и судачат о новой подружке их отца. — Фелисити была убеждена, что Тони преувеличивает стоящие перед ним трудности.

Тони тяжело вздохнул. Выхода нет. Придется сказать правду.

— Они ничего не гадают, потому что даже не знают о твоем существовании, — уныло признался он.

Треск, с которым гренок вылетел из тостера, только подчеркнул значение этой оплошности.

Фелисити машинально села, намазала гренок маслом и подала его Тони. Тем временем ее мозг переваривал услышанное. Кухня, омытая ярким утренним светом, была тихой и мирной; единственным звуком, нарушавшим тишину (если не считать тиканья часов), было доносившееся из сада пощелкивание черного дрозда, предъявлявшего свои права на эту территорию. И все же Фелисити ощущала чье-то присутствие. Сюда вторгались уважаемые родственники и намечали линию фронта, которая должна была разделить их с Тони. На секунду — только на секунду — Фелисити захотелось, чтобы они с Тони остались одни на свете. Но, во-первых, это было эгоистично; во-вторых, в этом случае ни она, ни Тони не были бы такими, как сегодня, и не полюбили бы друг друга.

— Ох, Тони, — нежно сказала Фелисити, внезапно поняв, что он тоже боится вторжения посторонних в крошечный мирок, созданный ими за последние несколько месяцев. Она потянулась и погладила его по руке.

Смущенный и одновременно обрадованный этим понимающим жестом, Тони благодарно стиснул ее кисть.

— Ты права, — сказал он. — Это действительно моральная трусость, но я исправлюсь. Сегодня же. Обещаю.

— Это будет проще, чем ты думаешь, — сказала Фелисити, от всей души надеясь, что она окажется права, и стараясь говорить убедительно. — Вот увидишь. — Она скрестила пальцы и помолилась, чтобы дети Тони отнеслись к этой идее с большим воодушевлением, чем Аннабел.

Тони повеселел. Конечно, Фелисити права. Поэтому медлить нет смысла. Он с готовностью поднялся. Если хочешь что-то сделать, не тяни время.

— Я сию же минуту отправлю им факс. Сообщу о тебе, о свадьбе и о том, что сегодня буду у них. Потом поеду в Лондон и договорюсь, что они будут присутствовать на нашем бракосочетании.

Фелисити сомневалась, что такую новость можно сообщать по факсу, но промолчала. В конце концов, Тони лучше знает своих детей. И все же его следует предупредить.

— Они могут не захотеть прийти на свадьбу, — сказала она, вспомнив реакцию Аннабел.

— Еще как захотят. Отец я им или нет? — Интуиция подсказывала Тони, что это решает все. Отец остается отцом, в разводе он или нет. То, что дети больше не живут с ним, ничего не меняет. Они просто обязаны хотеть быть рядом в важнейшие моменты его жизни. Это само собой разумеется. Если бы Фелисити спросила почему, он не смог бы ответить. И все равно эта мысль грела ему душу.

— Да, — подтвердила Фелисити. В глубине души она не ждала от этой уверенности ничего хорошего, но благоразумно промолчала. Тони должен справиться со своими отпрысками так же, как она справилась с Аннабел. Дай Бог, чтобы все обошлось.

Тони стоял, прижавшись спиной к закрытой двери, и беспомощно смотрел на детей. При виде их мрачных лиц его недавний оптимизм улетучился. Он не мог понять, кто из троих настроен более агрессивно: Хилари или близнецы Филип и Питер. Они сидели в спальне Хилари. Мальчики ссутулились в белых креслах, Хилари валялась на кровати. Все трое не закрывая ртов хрустели хлопьями из пакетиков. Тони заскрежетал зубами. Он знал, что дети делают это ему назло, и решил не поддаваться на провокацию.

Комната Хилари была окрашена в белый цвет с разбросанными здесь и там мелкими зелеными мазками. Впечатление элегантности усиливалось благодаря вьющемуся растению в снежно-белом керамическом горшке, размещенному так, чтобы извилистые побеги создавали контраст с геометрическими линиями широкого подоконника. Спальня выглядела великолепно. Вещи находились на своих местах и идеально сочетались друг с другом. Но Хилари ее ненавидела. Все здесь было нереальным и постоянно напоминало о том, какой нереальной стала их жизнь за последний год. Она ненавидела комнату, ненавидела их нынешнюю жизнь и часто вспоминала свою прежнюю спальню в Черри-Триз с розами на стенах, полную сказочных сокровищ. Одноглазая лошадь-качалка, коробки из-под «лего», комиксы, книги и целая стена, отведенная для призов, полученных ею на соревнованиях местного пони-клуба.

— Дешевка, — с нажимом сказала мать, забирая детей и переселяясь в Лондон. — Мне никогда не нравилась твоя комната, а Пирса вообще от нее тошнит. Он говорит, что все в Черри-Триз симптом плохого вкуса.

Хилари нашла в словаре слово «симптом», но ее усердие было достойно лучшего применения. «Симптом», «архетип», «воплощение», «квинтэссенция». Она твердо знала лишь одно: Пирс (которого называли партнером матери) этого не одобряет, а раз так, этого не одобряет и мать. Хотя было время, когда мать восторгалась обоями их старого дома, помогала Хилари прикалывать к ним призовые розетки и говорила, что они красивые. Но это было очень давно. Еще в жизни до Пирса.

Пирс был редактором роскошного-прероскошного журнала, посвященного дому и саду. Он всегда говорил по мобильному телефону, иногда рявкал приказы невидимым людям, а иногда говорил голосом, который Филип насмешливо величал чарующим и называл собеседников «моя прелесть» и «моя радость». А теперь таким телефоном обзавелась и мать. Она соглашалась с каждым словом Пирса и даже писала статьи для его журнала. Однажды она использовала спальню Хилари как иллюстрацию к статье «Идеальная спальня для городского ребенка».

— Но я не городской ребенок, — обиженно сказала Хилари, когда мать показала ей статью.

— Теперь городской, — лаконично прозвучало в ответ.

А приход отца только подтвердил это. Она действительно городской ребенок. Старый дом теперь потерян для нее навсегда, потому что отец собирается жениться на ком-то другом. На женщине по имени Фелисити, у которой есть дочь Аннабел. Хилари возненавидела обеих, едва узнав об их существовании.

Большую часть времени она воевала с близнецами, но они были единодушны в одном. В том, что касается их родителей. Они решили во что бы то ни стало вновь свести отца с матерью. Филип, бывший старше Питера на десять минут, являлся главой заговора, цель которого до сих пор казалась легкой и вполне достижимой.

— Просто нужно подождать, — всегда говорил Филип. — Да, они развелись, но никто из них не собирается жениться во второй раз.

Но Хилари это внушало определенные сомнения.

— Я думаю, что мама и Пирс когда-нибудь поженятся. В конце концов, они живут в одном доме и в одной спальне. — Хилари придавала этому факту огромное значение.

— Нет, этого не будет, — уверенно отвечал Филип. — Пирс не женится на маме. Я знаю это, потому что подслушал их разговор. Пирс говорил ей, что брак существует для обыкновенных людей, а не для таких, как они сами. Говорил, что у них открытая связь и что они не нуждаются в куске бумаги, который бы привязывал их друг к другу.

— А что сказала она? — полюбопытствовал Питер. Он не любил Пирса не меньше остальных, но втайне предпочел бы, чтобы мать вышла за него, а не жила в грехе. Как и Хилари, он придавал большое значение тому, что у матери и Пирса была общая спальня. Если неженатые люди живут в одной спальне, это грех. Он знал это и тревожился. Брат Том всегда говорил, что жить с кем-то вне брака большой грех, а это нехорошо. Господу это не нравится. А брат Том в таких вещах разбирается.

— А мама, как обычно, пробормотала, что Пирс совершенно прав и что ей надоело быть обыкновенной, — с горечью ответил Филип. — Иногда я думаю, что она согласится, даже если этот ужасный человек скажет, что луна сделана из зеленого сыра.

— А мне нравится быть обыкновенной, — заявила Хилари. — Я ненавижу этот пижонский дом и пижонов, которые приходят сюда. На самом деле все они обыкновенные и только притворяются, что это не так.

— Во всяком случае, папа обыкновенный и не пытается притворяться кем-то другим, — сказал Филип, и эта мысль утешила их всех. — У него нет ни подружки, ни кого-нибудь другого. А маме рано или поздно надоест эта дубина Пирс. В конце концов, это всего лишь вожделение.

Хилари промолчала, боясь признаться, что значение этого слова ей неизвестно. Почему она не такая умная, как Филип и Питер, которые знают все на свете? Потом она заглянула в словарь и восполнила этот пробел. «Стремление к радости, к удовольствию, к чему-то приятному…» Дальше можно было не читать. Этого было достаточно. Она не могла представить себе, что приятного могла найти мать в Пирсе. Возможно, матери нравится, что Пирс всегда называет ее «мое сокровище» и «моя радость». Кажется, отец этого не делал. Кроме того, Пирс всегда говорит маме, что она самая стройная и обворожительная женщина на свете. Все это приводило Хилари в еще большее уныние, потому что после переезда в Лондон девочка сильно прибавила в весе. Только вчера одна из одноклассниц, соучениц по Вулстонской дневной школе для девочек в Сент-Джонс-Вуде назвала ее толстухой.

— Лучше быть толстухой, чем испытывать отвращение к пище! — крикнула Хилари, перед тем как стукнуть обидчицу.

За крик и драку ей объявили выговор и заставили сказать перед всем классом: «Я не буду вести себя так, как не подобает леди». Кроме того, ей задали домашнюю работу на пасхальные каникулы. Вулстонская дневная школа была частной и имела репутацию учебного заведения, в котором из девочек делают умных и воспитанных юных леди. Этим она сильно отличалась от прежней уэстгэмптонской школы, имевшей сомнительную репутацию поставщика матерей-подростков. Ее выпускницы обладали широким спектром возможностей. Некоторые становились контролершами огромного супермаркета в пригородном комплексе, другие поступали в университеты, но подавляющее большинство понятия не имело, чем оно хочет заниматься кроме как рожать детей. Подобная точка зрения была самой распространенной. Хилари нравился Уэстгэмптон. Там от нее ничего не требовали, и это ее вполне устраивало.

— Брат Том, — мрачно сказал Питер, — говорит, что вожделение — это работа дьявола и что ему нужно сопротивляться. — Близнецы ходили в закрытую католическую школу для мальчиков. Католиками они не были, просто Тони решил, что это пригодится им для дальнейшей карьеры. В отличие от Хилари, близнецы были очень одаренными. А Саманта предпочитала, чтобы мальчики пореже бывали дома, потому что без них было тише и чище. В Независимой средней школе для мальчиков имени святого Бонифация преподавали главным образом монахи, придерживавшиеся взглядов таких же старомодных, как их одеяния.

— Ты сказал это маме? — с надеждой спросила Хилари: — Насчет вожделения и дьявола?

— Не смеши меня, — отрезал Филип. — Если бы она с самого начала сопротивлялась искушению, нас бы не утащили из Гемпшира в этот проклятый Лондон. Очень жаль, — продолжил он, обращаясь к Питеру, — что ты не сказал этого судье. Иначе он мог бы отдать нас папе, а не маме. Понятия не имею, почему он присудил нас ей. Ей наложить с высокого дерева, где мы и чем занимаемся.

— Она так привыкла. — Хилари все еще пыталась оправдывать мать, хотя та в последнее время тоже не баловала дочь вниманием.

— Брат Том говорит, что ругаться грешно, — снова сказал Питер.

— К чертям брата Тома! — ответил Филип. Хилари заметила, что в последнее время Филип ругается чаще обычного. — Этот глупый старикашка всерьез думает, что его молитвы и зажженные свечи могут изменить мир!

— Он мне нравится, и я верю в силу молитв. — Питер очень любил брата Тома. После развода родителей монах стал его единственным утешителем. Питер мог рассказать брату Тому обо всем. О своих ночных кошмарах, страхах, обо всем том, о чем никогда не сказал бы ни Филипу, ни Хилари, ни тем более отцу с матерью. — Я каждый вечер молюсь, чтобы произошло чудо, чтобы Пирс исчез и мама снова полюбила папу.

— Вот чего стоят твои молитвы! — сказал задыхающийся от гнева Филип утром, бросив брату отцовский факс, в котором Тони сообщал им о предстоящей свадьбе и своем намерении посетить их. — Черт побери, он преспокойно собирается жениться! Сегодня днем он приедет и станет уговаривать нас пойти в церковь. Какое нахальство!

— Я не пойду, — сказала Хилари и ударилась в слезы.

— Я тоже, — откликнулся Питер, выскочил из комнаты, бегом одолел три лестничных пролета и очутился в крошечной комнате на чердаке, которую Пирс любезно разрешил ему считать своей собственной. Там находился лазерный проигрыватель, видеомагнитофон и компьютер с набором самых разнообразных игр. Но Питер редко пользовался этим. У комнаты было другое назначение, которое Питер хранил втайне, боясь, что его сочтут чокнутым. В середине комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью, а в центре стола лежало маленькое деревянное распятие. Школа и безмятежная, но сильная вера братьев-монахов производили на Питера сильное впечатление. Когда Тони и Саманта разъехались и стало ясно, что его мир разлетается на куски, Питер создал собственное святилище, куда мог отступить в любой момент. Он часами стоял на коленях перед самодельным алтарем и молился, чтобы все хорошо кончилось. Иногда мальчик думал, что, если бы не закрытая школа, не брат Том и не его собственная лондонская часовня, он бы сошел с ума. Но полученное от отца письмо испортило все. Уничтожило надежду, на которую он и уповал в своих страстных молитвах. Одним гневным движением он сорвал со стола скатерть, и распятие полетело на пол.

— Вот чего стоят молитвы! — крикнул он, эхом повторив слова Филипа.

Питер сидел в кресле рядом с Филипом и жевал хлопья с открытым ртом, стараясь делать это как можно громче, чтобы разозлить отца. Пусть позлится, мстительно думал Питер. Он был согласен с Филипом. Приезд отца к ним является наглостью с его стороны.

Когда все слегка успокоились и перечитали факс Тони, Филип сказал:

— Сначала они испортили нам жизнь, а теперь отец успешно заканчивает начатое. Его нужно наказать.

— Я не пойду на это проклятое бракосочетание, — сказала Хилари. Если Филипу можно ругаться, то ей и подавно.

— Никто из нас на него не пойдет, — ответил Филип. — И я скажу ему это, когда он придет.

— Правильно. — Питер и Хилари согласились, что говорить будет Филип. Он умел разговаривать со взрослыми лучше, чем они. Кроме того, Филип напомнил, что он старший, пусть всего на десять минут.

— Мы не придем на твое бракосочетание. Мы все так решили. — Филип уставился на отца, а потом перевел ледяные голубые глаза на брата и сестру. — Верно? — Гнев, горевший в этих глазах, не позволял уклониться и проявлять слабость.

Хилари знала, что без Филипа она могла бы уступить. У нее нет такой сильной воли. Она заерзала на кровати. Теперь, когда отец стоял у дверей и тревожно смотрел на них из-за роговых очков, ей стало его жалко. Наверно, им следовало бы пойти. Свадьба — дело важное. Даже вторая. В конце концов, отец не виноват, что мать разлюбила его и полюбила Пирса. Он-то не изменился. Это их мать внезапно стала другим человеком. А он остался прежним. Внезапно Хилари ужасно захотелось обнять его и сказать: «Я люблю тебя. И всегда любила». Но она не смела. Филип сказал, что его нужно послать к черту, а Филип был главным.

Джинсы врезались девочке в талию, напоминая о весе, который она набрала после отъезда из Черри-Триз. Она сунула палец за пояс, но это только повредило делу и усилило ее подавленность. Несчастная Хилари набрала пригоршню хлопьев и сунула их в рот. Это не ускользнуло от внимания Тони. То, что дети без конца жевали, страшно раздражало его.

— Не думаю, что вам следует есть столько хлопьев, — резко сказал он и тут же понял, что это не лучший способ найти с детьми общий язык.

— Почему это? — вздернул подбородок Филип. Делать было нечего. Раз уж начал, то договаривай, подумал Тони.

— Потому что они плохо усваиваются. В хлопьях полно лишних калорий, которые вам совсем ни к чему. Я замечаю, что вы все поправились. Наверно, из-за этих хлопьев. У нас в доме их никогда не было.

— Ты говоришь, как чертов врач, — сказал Филип, надеясь вывести отца из себя.

Дети заметили, что при слове «чертов» отец поморщился, и стали ждать.

Тони сосчитал до десяти, затем еще до десяти, пытаясь справиться с гневом, которому не было суждено вырваться наружу. Он следил за детьми, и его сердце обливалось кровью. Да, они подростки, но все еще дети, его дети, которые не виноваты в случившемся. Кричать было бесполезно. Поэтому он просто сказал:

— Я говорю, как врач, потому что я и есть врач. Именно поэтому я и беспокоюсь о здоровье. Но куда важнее, что я люблю вас и мне небезразлична ваша судьба. Я уже сказал, что дома вы их не ели. В чем дело?

— Теперь наш дом здесь, — вполголоса сказала Хилари, боясь разреветься, — и мы можем делать то, что нам нравится. Никто не возражает. Никому нет до нас дела. Да в Лондоне и заняться-то нечем, кроме как смотреть телевизор и есть.

Тони тяжело вздохнул.

— Вашей матери есть до вас дело, — тихо сказал он. О Саманте он мог думать что угодно, но всегда старался не говорить о ней плохо в присутствии детей. — Кроме того, вы могли бы чаще бывать в Черри-Триз. Если хотите, я буду приезжать за вами. Там вам дел хватит. Старый Белые Носочки ходит по лужайке и ждет не дождется, когда вы сядете на него верхом. А Пруденс скучает по прогулкам.

При упоминании о Белых Носочках и Пруденс по щеке Хилари скатилась слеза. Но девочка незаметно от Филипа стерла ее. Филип вышел бы из себя. Она не должна показать, что это ее касается. Не смеет. В конце концов, они все согласились заставить родителей опомниться, пока не стало слишком поздно. А для этого был один-единственный способ: держаться как можно отчужденнее.

— Мы редко приезжаем, потому что для этого есть причина, — сказал Филип тоном, который ошеломил отца. До сих пор Тони ничего подобного не слышал. Точнее, слышал только от Саманты. От этой мысли ему стало еще неуютнее. Саманта говорила так, когда знала, что она не права, но собиралась настоять на своем. — Причина в том, — продолжил Филип, — что Черри-Триз — дом для каникул. Это не настоящий дом. Когда вы с мамой разделили все, то разделили и нас, как будто мы мебель. Теперь мы живем здесь. Это наш дом, с мамой и Пирсом. А Черри-Триз просто место, куда мы можем ездить в гости.

— У меня не было выбора, — пробормотал несчастный Тони. Фелисити жестоко ошиблась. Она сказала, что это будет нетрудно. Ничего себе «нетрудно»! Это было ужасно. Куда хуже, чем ему казалось.

— Был, — все тем же неумолимым тоном продолжил Филип. — Ты мог не разводиться. Вы с мамой могли бы немного пожить врозь, а потом сделать еще одну попытку.

Наступило долгое молчание. Тони пытался найти подходящие слова. Наконец он откашлялся.

— Я знаю, что, когда мы начали все делить, это застало вас врасплох. Вы не могли поверить, будто мы с мамой жили так плохо, что продолжение было бессмысленно. Но все пошло вкривь и вкось задолго до того, как она встретила Пирса. Жизнь — вещь непростая. Я хотел бы, чтобы она была попроще, но это невозможно. Все было очень трудно, и, когда ваша мать ясно дала понять, что второй попытки, как ты это назвал, не будет, я решил дать ей развод. Не иметь жены и в то же время считаться женатым — значит жить в аду. Я не мог делать это вечно.

— Пусть так. Но ты все равно не должен жениться на этой… на этой… — заговорил Питер, но потом храбрость его оставила и фраза осталась неоконченной.

— На этой другой женщине, — закончил Филип с таким омерзением, словно Фелисити была шлюхой и ведьмой одновременно. — Мы не хотим иметь мачеху.

— Нам не нужна мачеха! — воскликнула Хилари, отвернулась и зарылась лицом в подушку.

— Фелисити вам понравится. Честное слово. Пруденс она нравится, а вы знаете, что животные в людях разбираются. — Тони слегка кривил душой. Пруденс ревновала его к Фелисити. Когда та приезжала, собака норовила забраться к нему на колени. Он подозревал, что дети об этом догадываются, но его это не заботило. Следовало плюнуть на гордость. Он обязан получить их одобрение.

Но его мольбы остались втуне.

— Мы не пойдем на свадьбу, — ледяным тоном сказал Филип. — А заставить нас ты не сможешь.

Совершенно верно. Не тащить же их за шиворот. Тони минуту подождал, надеясь на то, что Хилари или Питер могут передумать. А потом сказал:

— Я передам Фелисити, что вы не придете. Она очень огорчится. Она так хотела познакомиться с вами. — Это тоже едва ли можно было назвать правдой. Фелисити не говорила, что не хочет знакомиться с ними, но Тони чувствовал ее страх и тревогу. Сейчас он хватался за соломинку: дети должны думать, что Фелисити сгорает от нетерпения увидеть их.

— Ты можешь передать ей еще кое-что! — крикнул Филип. — Что мы ее ненавидим! — Его звонкий юный голос отдался от стен скудно меблированной спальни.

— Да, — поддержал его набравшийся смелости Питер. — И будем ненавидеть всегда.

— Аминь! — заключил Филип.

Больше говорить было не о чем. На его месте женщина заплакала бы, но, по убеждению Тони, мужчины не имеют на это права. Внезапно он понял, что никогда по-настоящему не задумывался, как повлиял его развод на детей. Они ничего не говорили, не суетились, просто уехали с матерью, как было велено, и Тони решил, что им все как с гуся вода. Дети не умеют долго унывать, говорил Тони друзьям. Но верил ли в это он сам? Или просто утешал себя? Пользовался этим как предлогом, чтобы сосредоточиться на собственных проблемах? Только сейчас до него дошло, какую глубокую рану они с Самантой нанесли собственным детям.

Он повернулся к двери. Ничего другого не оставалось. По крайней мере, сейчас. Может быть, позже найдется способ компенсировать им хотя бы часть ущерба. Но не теперь. Он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь так тихо, словно вообще здесь не был.

— Вот ему! — яростно сказал Филип.

Хилари села и посмотрела на него. К ее изумлению, гневно сверкавшие голубые глаза брата были полны непролитых слез.

ГЛАВА 4

— Ох, милый, мне так жаль, — сказала Фелисити.

На пороге Примроуз-Хилла стоял Тони, приехавший сообщить о реакции детей. Он выглядел таким безутешным, что Фелисити хотелось обнять его. Но орлиный взгляд стоявшей за спиной матери мешал ей сделать это.

— Похоже, вы сильно удивились, — сказала Айрин, жестом пригласив его на кухню. — Хотите выпить?

— Нет, спасибо, я за рулем. Но я действительно удивился, — признался Тони. — Я думал, они желают мне счастья. Но…

— Что «но»? — поторопила его Айрин.

— Мама! — Фелисити проклинала мать за бесчувственность и поднимала брови, прося оставить их с Тони наедине.

Но Айрин, не обращая на этот жест никакого внимания, налила себе джина и показала Тони бутылку с тоником.

— Да, — ответил Тони бутылке и повернулся к Фелисити. — Я не рассчитывал на такую злобную реакцию. Конечно, это моя вина, потому что я никогда не думал о той боли, которую им причинил развод. А мое решение вступить в новый брак лишний раз напомнило им, что жизнь, к которой они привыкли, кончилась раз и навсегда. Фелисити обняла его за талию. К ее искреннему сожалению примешивались острое облегчение от того, что ей пока не придется знакомиться с детьми Тони, и чувство вины за собственную трусость.

— Дай им время, — сказала она. — Их мир полетел в тартарары совсем недавно. Должно быть, развод нанес им сильную травму. Они не хотят терять тебя и наверняка думают, что я могу отнять тебя у них.

Внезапно Тони задумался.

— А как реагировала на это Аннабел?

У Фелисити вытянулось лицо, но не успела она ответить, как на кухню влетела подслушивавшая за дверью Аннабел.

— Если хотите знать, то я тоже не пришла от этого в восторг!

Тони почувствовал легкую досаду. У его обиженных детей была для этого серьезная причина. Но что заставляет возражать Аннабел, которая никогда не знала собственного отца?

— Ради Бога, почему? — спросил он.

— Потому что мне и так хорошо. Вы мне не нужны. — Аннабел налила себе джина.

— Но я нужен твоей матери, а это для меня главное. — Он отнял у нее стакан. — Ты слишком мала, чтобы пить спиртное.

— О Господи! Он уже начинает играть роль властного папочки! — крикнула Аннабел и вырвала у него стакан.

Фелисити встала между ними, забрала у Аннабел стакан и вылила джин в раковину.

— Зачем же даром переводить хороший напиток? — проворчала Айрин.

— Аннабел, иди в свою комнату, — спокойно сказала Фелисити. — Но сначала попроси у Тони прощения.

— За что? — дерзко спросила дочь.

— За грубость.

На мгновение Тони показалось, что Аннабел вот-вот вцепится ему в глаза, но девочка нелюбезно пробормотала «извините» и убежала из кухни, не дав ему открыть рот.

Он посмотрел на Фелисити и поднял брови.

— Ты хочешь сказать, что она тоже не желает терять тебя?

— Вот именно, — вставила Айрин.

Ну что за дети такие пошли! — мысленно недоумевал Тони. — Но она будет жить с нами.

— Конечно. И перспектива потерять меня ей не грозит. Я все ей объяснила. Помолчи, мама! — Фелисити гневно посмотрела на мать, которая наконец поняла намек, наполнила стакан и ушла из кухни. Тогда Фелисити повернулась к Тони. — И твоим детям потеря отца не грозит тоже. Они постепенно поймут это. Будут вынуждены.

Тони слегка приободрился, потом улыбнулся, повернул Фелисити к себе лицом и обнял за плечи.

— Теперь я не удивляюсь, что ты торопила меня, — сказал он. — Должно быть, Аннабел устроила тебе бурную сцену. Но ты решила об этом умолчать. Хитрюга!

Фелисити предпочла пропустить его замечание мимо ушей.

— Мы уговорим их познакомиться со мной после свадьбы, — пообещала она. — Они не захотят разлучиться с тобой навсегда.

Тони это внушало большие сомнения. Вспомнив жестокие, враждебные лица всех троих, он промолвил:

— Я договорился с Самантой, что если дети передумают, то она позволит им прийти. Она согласилась. Надеюсь, ты возражать не будешь.

— Конечно, милый, — ответила Фелисити и поцеловала его. Но все же скрестила за спиной пальцы и, несмотря на чувство вины, помолилась, чтобы они не передумали. Будет куда лучше, если она познакомится с детьми Тони, когда свадьба станет делом прошлого.

Фелисити не хотела пышной свадьбы и не раз говорила об этом. Причем очень громко.

Однако Айрин Хоббит придерживалась совершенно противоположного мнения, и за десять дней до свадьбы, в среду вечером, Фелисити потерпела сокрушительное поражение. Она поднялась в комнату Примроуз-Хилла, известную под названием «Чердак древностей». Именно там Айрин оценивала товар, которым торговала в своих киосках. Чердак был завален вещами, приобретенными ею на распродажах или у других киоскеров, которые были слишком невежественны, чтобы знать истинную цену своим сокровищам. В общем, это была настоящая пещера Аладдина.

В тот вечер Фелисити помогала матери привязывать ярлычки с ценами к старинным «апостольским» серебряным ложкам. Вообще-то Фелисити следовало бы читать рукопись, которую Оливер Дикенс насильно впихнул ей, когда она уходила с работы.

— Автор очень милый, но не уверенный в себе молодой человек, — сказал он, вручая Фелисити обтрепанный сверток в коричневой бумаге. — Посмотри хорошенько и скажи, можно ли с этим что-нибудь сделать.

Оливер никогда сам не читал рукописей. Во всяком случае, никогда не делал это первым. Он руководствовался инстинктом, который называл чутьем на людей. Фелисити слишком хорошо знала, насколько ненадежен этот критерий, поскольку самое трудное неизменно выпадало на ее долю. С первого взгляда на злосчастный опус Фелисити поняла, что увидеть свет ему не суждено. «Хорошенько смотреть» на рукопись не требовалось; ее следовало просто порвать. Поэтому она махнула рукой и отправилась привязывать ярлычки к ложкам и спорить с матерью.

— Давай спустим это дело на тормозах, — снова сказала Фелисити.

— Я не каждый день спускаю на воду свою единственную дочь и отправляю ее в брачное море. — Айрин подышала на ложку и начала тщательно полировать черенок; в ее киосках потускневшим серебром не торговали.

На мгновение Фелисити представилось, что она спускается со стапеля, словно лайнер «Королева Елизавета II», и что позади реют вымпелы и воздушные шары, привязанные к ее корме.

— Меня уже спускали на воду, как ты выражаешься. Четырнадцать лет назад. Когда я выходила замуж за Тима.

«Апостольская» ложка застыла в воздухе. Айрин немного помолчала, а потом вздохнула. — Ах да, Тим… Знаешь, я едва не забыла о нем.

— Я тоже, — призналась Фелисити. Она умолкла и задумалась. Они с Тимом… Как давно это было. — Мы так мало прожили вместе! Воспоминания тускнеют, и остается только хорошее. Память о моей жизни с Тимом выцвела, как тонированная фотография. Когда я думаю о нем — а это бывает не слишком часто, — то вижу только слабый теплый свет. Лучше всего я помню, что он был блестящим физиком. Если бы он был жив, то сейчас стал бы знаменитым профессором.

— А я лучше всего помню его одержимость горами, будь они прокляты. — Тим погиб во время восхождения, и Фелисити всегда казалось, что мать подозревает, будто он сделал это нарочно. Внезапно Айрин подняла голову, посмотрела на дочь и отрывисто спросила: — А Тони не увлекается альпинизмом?

— Слава Богу, нет. — Фелисити лукаво улыбнулась. — С его-то зрением?

Айрин переварила эту информацию, а потом вернулась к предстоящей свадьбе.

— Как бы там ни было, твой первый брак едва ли можно было назвать спуском на воду. Скорее ты потрогала ее босой ногой. Вы оба учились в университете, не имели гроша за душой, а твой отец, мир его праху, не оставил мне состояния, так что я ничего не могла поделать. — Она снова вздохнула, уставилась на пробу, украшавшую черенок полируемой ложки, а потом пробормотала: — Пятнадцать фунтов. — Айрин привязала к ложке ярлычок и проставила на нем цену. — Неплохо. Учитывая, что вся коробка стоила мне двадцать пенсов.

— Неплохо, — засмеялась Фелисити. — Настоящий грабеж средь бела дня. По-твоему, это называется справедливыми ценами?

Мать только хмыкнула. Никаких угрызений совести она не испытывала.

— Именно поэтому сейчас я могу позволить себе пышную свадьбу. Я видела в киоске Лоры Эшли красивое платье. Розовое с мелкими зелеными лапками. В самый раз для Аннабел. Как только она привыкнет к мысли о свадьбе, тут же захочет стать подружкой невесты.

Эта мысль заставила Фелисити истерически хихикнуть.

— Да Аннабел скорее бросится под семьдесят четвертый автобус, чем согласится!

Айрин занялась следующей потемневшей ложкой.

— Святой Петр. Около тысяча девятисотого года! — ликующе провозгласила она, осмотрела ложку со всех сторон и рассеянно спросила: — Семьдесят четвертый? Это какой же?

— Тот самый, на котором она каждый день ездит в школу. Ты же знаешь, как она ненавидит наряды. Она ни за что не согласится надеть платье, тем более с оборками. Если не считать балетной пачки, единственное, что она соглашается носить, — это мужской черный костюм и ботинки «Доктор Мартен».

Мать тяжело вздохнула.

— Что ж, придется отказаться от этой идеи, — разочарованно сказала она. — А жаль. Такое красивое платье.

— Мама, сделай мне одолжение, — взмолилась Фелисити. — Заодно откажись и от всех других своих идей. — Глупости! — с нажимом ответила Айрин. — Я уже говорила с Тони. Он просто счастлив, что я взяла на себя все приготовления. Тем более что с его стороны будет пятьдесят гостей.

— Счастлив! Пятьдесят гостей! — У Фелисити перехватило дыхание. — Но он никогда об этом не говорил. Он согласен на скромную свадьбу, на которой не будет даже его детей. Я познакомлюсь с ними позже.

Мать быстро опустила взгляд и начала копаться в коробке с ложками, но дочь успела заметить коварный блеск ее глаз.

— Это ты его подговорила! — осенило Фелисити. — Теперь я не удивлюсь, если ты скажешь, что на свадьбе будет присутствовать вся его семья!

— Нет. Не думаю, что они придут, — быстро ответила Айрин. — Но он действительно увлекся. Вот его доподлинные слова: «Я хочу собрать близких друзей, а не надутых индюков, как в прошлый раз». Видимо, так устроили его родители, но, поскольку их обоих уже нет на свете, земля им пухом, — ее лицо на мгновение приняло набожное выражение, — они не обидятся. Тони сказал, что я могу начинать подготовку. А раз ты не удосужилась для этого ударить палец о палец, я все взяла на себя. Конечно, лучше всего для этой цели подошла бы Бромптонская часовня, но…

— Мы не католики, а Тони в разводе, так что, слава Богу, этот вариант отпадает! — выпалила Фелисити.

— Или вестминстерская церковь святой Маргарет, — задумчиво продолжила Айрин. Потом она подняла глаза и лукаво улыбнулась. — Но в конце концов я решила не отрываться от действительности и договорилась с Кэмденским бюро регистрации.

— Куда я обратилась еще до тебя, — напомнила Фелисити и облегченно вздохнула.

— Однако, — с нажимом продолжила Айрин, — я убедила священника церкви святого Мэтью благословить вас… — тут Фелисити застонала, — и позволить нам принять гостей в церковном саду. Если пойдет дождь, мы сможем войти в притвор, но я молю Бога, чтобы этого не случилось. А продукты я заказала в «Масляных пальчиках».

— В «Масляных» — что?

— В «Масляных пальчиках», — повторила мать. — В той самой фирме, которую создали две жены членов парламента. Они снабжают все правительственные учреждения. В последнее время о них писали все газеты.

Вспомнив эти статьи, Фелисити улыбнулась.

— Странно, что они не назвали себя «Кожурой из-под бананов»!

— Не надо смеяться, дорогая. Хорошее меню — вещь важная. Там отлично готовят старинные блюда вроде пастушеского пирога и пудинга из хлеба с маслом. Они предложили устроить прием с шампанским и пастушеским пирогом.

Фелисити опять застонала.

— Как будто я выхожу замуж за Джеффри Арчера!

— Увы, это не так. Говорят, он сказочно богат и может написать бестселлер в мгновение ока. Вот бы с кем иметь дело твоему издательству.

Айрин привязала ярлычок к последней «апостольской» ложке, проставила цену и витиевато расписалась. — А теперь вернемся к скучным материям, милая, — серьезно сказала она. — Меня тревожит одна мелочь. Нам придется пригласить со своей стороны как минимум двенадцать человек, иначе пропорция будет нарушена.

Ага! — подумала довольная Фелисити. На ловца и зверь бежит!

— У нас нет такого количества родственников, — напомнила она матери. — И с этим ничего не поделаешь.

Однако Айрин не могло смутить ничто.

— Глупости. Еще как поделаешь. У тебя ведь много деловых знакомых. И у меня тоже. Они сойдут за друзей. А родня… Можно пригласить даже тех, кто далеко живет. Например, дядю Гарольда и тетю Эдну из Йоркшира. Они с удовольствием приедут.

Фелисити вздрогнула. Она видела Гарольда и Эдну всего несколько раз, но эти встречи навсегда врезались ей в память.

— Может, лучше не надо? Он пьет как лошадь, а она ругается как портовый грузчик.

— Дорогая, они делают это только потому, что состоят в браке. Действуют друг другу на нервы, — безмятежно ответила мать. — Но я всегда считала, что с ними стоит поддерживать связь. У них чудесный домик, а детей нет. Если найти к ним подход, они могут завещать дом тебе.

— Когда рак на горе свистнет, — ответила Фелисити.

— На Бога надейся, а сам не плошай. Так сказал Кромвель, — загадочно ответила мать.

Фелисити не могла понять сложные расчеты матери и не хотела их понимать. Она слишком устала. День свадьбы опускался на нее как огромное черное грибовидное облако с загибающимися краями, давящее и уничтожающее любую жизнь, в том числе и ее собственную.

— Не знаю, как насчет спуска на воду. Ужасное предчувствие подсказывает мне, что я утону, — пессимистически сказала она.

Свадебное утро выдалось таким ярким и чудесным, что Фелисити, к собственному удивлению, почувствовала себя счастливой. Крошечный садик, разбитый на заднем дворе, расцвел так, словно хотел сказать: «Пришла весна!» Заполонившая его куманика (ни Фелисити, ни ее мать не были заядлыми садоводами) покрылась мелкими листочками. Ярко-зеленые флаги в честь моей свадьбы, подумала Фелисити. А на нескольких кустиках чистотела, росших в дальнем влажном углу сада, вспыхнули желтые звездочки.

Фелисити смотрела в окно и грезила. Сегодня я могла бы начать писать книгу, думала она. Если бы для этого было время. И тут зазвонил телефон, напоминая что времени у нее действительно нет. Во всяком случае, сегодня.

Это был Тони.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя, — сказал он, а затем внезапно запел: — Какое прекрасное утро!

В комнату ворвалась Айрин и выхватила у нее трубку.

— Кончай болтать и поторопись, — выпалила она, — иначе опоздаешь на собственную свадьбу!

— Айрин! — свистящим шепотом произнес Тони. — Фелисити нас слышит?

— Нет. — Она повернулась спиной к дочери и подошла к окну. — Я думаю, Саманта и дети все-таки придут на свадьбу. Как вы думаете, это нормально? Можно сказать об этом Фелисити?

— И да и нет, — ответила Айрин.

— Но Фелисити об этом не говорить?

— Вот именно, — ответила Айрин. — Но вы уже не успеете. Я возьму это на себя. А теперь поторопитесь, иначе опоздаете.

— Я люблю вас, — сказал Тони.

— О чем это вы? — поинтересовалась Фелисити, надевая новый темно-синий летний костюм. Она застегнула молнию и посмотрела на себя в зеркало. Неплохо, а если не кривить душой, то совсем неплохо. Яблочно-морковная диета, на которой она сидела последние две недели, оправдала себя. Она сбросила вес, результат был налицо. Странно, что потеря нескольких килограммов добавляет человеку уверенности в себе.

Мать подошла и встала рядом.

— Синее идет тебе, милая, — сказала она. — Оно в тон твоим глазам. Тебе следует чаще надевать этот костюм. А теперь заканчивай одеваться. Время не ждет.

Фелисити села на край кровати, рядом с коробкой с аквамариновыми туфлями на высоченном каблуке. Они были очень элегантными, но Фелисити знала, что к концу дня с наслаждением сбросит их. Однако, как заметила ее мать, когда они покупали эти туфли, замуж выходят не каждый день.

— Ты так и не сказала, о чем вы говорили с Тони, — напомнила ей Фелисити, доставая из упаковки новые колготки.

— Да так, о всяких мелочах, которые возникают в последнюю минуту, — уклончиво ответила Айрин, а потом сказала: — Надеюсь, Тони еще не напился. Он только что сказал, что любит меня.

— Это называется щедростью души, — хихикнула Фелисити, осторожно натягивая колготки.

— Чего нельзя сказать о твоей дочери, — ответила Айрин. — Она внизу. Одетая в черное с ног до головы. Более того, она воспользовалась белой пудрой и стала похожа на привидение, разрисовала глаза, как индеец, и накрасила губы темно-пурпурной помадой. Как будто собралась не то на похороны, не то на шабаш. Во всяком случае, не на свадьбу.

Фелисити фыркнула. В этом момент никто, даже Аннабел, не мог испортить ей настроение.

— Не обращай на нее внимания. У нее трудный возраст.

— Это в тринадцать-то лет? — воскликнула Айрин. — Типун тебе на язык! Если такое творится сейчас, что же будет, когда ей исполнится шестнадцать?

Об этом Фелисити и думать боялась. Во-первых, потому, что журнальные статьи, посвященные проблемам современного воспитания, рекомендовали не форсировать событий и проявлять терпение. Во-вторых, потому, что Аннабел раздражала ее до безумия. Ей все чаще хотелось задушить собственное чадо. Но она решила, что, если на ум не приходит ничего, кроме слов «я тебя убью», лучше всего молчать.

Однако позже, во время приема с пастушеским пирогом и шампанским, который (судя по скорости, с которой исчезало и то и другое) проходил с большим успехом, она сумела по достоинству оценить поведение дочери. Поводом для этого стало знакомство с тринадцатилетней дочерью самого Тони. Если Аннабел была трудным ребенком, то Хилари — просто малолетней преступницей.

Все началось со шляпы. Когда новобрачных провели в церковный сад в облаке конфетти, разбросанного приглашенными (к ужасу смотрителя церкви, тщетно пытавшегося исправить ущерб с помощью совка и веника), Фелисити сначала заметила шляпу, а потом женщину под ней. Та была высокой и такой стройной, что Фелисити тут же захотелось записаться в клуб следящих за своим весом. В бледно-лимонном наряде незнакомки чувствовалась рука модного дизайнера.

— Ради Бога, кто это? — прошептала Фелисити мужу. — Она явно не из моих гостей.

Все ее гости были людьми обыкновенными, за исключением дяди Гарольда, который изрядно налегал на шампанское и уронил на галстук кусок пастушеского пирога. Тетя Эдна до поры до времени держалась скромно, но в какой-то момент ее шляпа, которая могла бы получить приз на ежегодной выставке цветов в Челси, начала сползать набок. Признак этот, насколько могла судить Фелисити, был зловещий.

Тони повернулся туда, куда указала Фелисити, и побагровел. Он молился, чтобы Айрин рассказала Фелисити о Саманте, но сомневался, что она это сделала, поскольку начал уже понемногу узнавать деловой стиль новообретенной тещи. Он кашлянул, проглотил слюну и быстро сказал, стараясь держаться как можно непринужденнее: — Вот эта? О, это Саманта. Фелисити ахнула, подтвердив худшие опасения Тони.

— Твоя бывшая жена? — ледяным тоном спросила она.

— Да, — ответил Тони, пытаясь говорить спокойно и деловито. — Я упоминал, что… — Фелисити не дала ему закончить фразу.

— Ты пригласил на нашу свадьбу свою бывшую жену, но не набрался мужества сказать об этом мне? Какая наглость!

— Валяйте, валяйте! — воскликнул дядя Гарольд, обладавший великолепным нюхом на скандалы. — Ничто так не украшает свадьбу, как хорошая ссора!

К счастью, его почти никто не услышал. Все были заняты выпивкой, закуской и громко говорили, пытаясь перекричать музыку. За репертуар отвечал смотритель церкви, который явно отдавал предпочтение песням Второй мировой войны. В данный момент воздух оглашал хор, исполнявший «Да здравствует Англия!».

Но Айрин слышала все. Она быстро пересекла газон, усадила ехидного дядюшку обратно в кресло и наполнила его бокал.

— Замолчи, Гарольд, — прошипела она, — а не то тут же окажешься у себя в Йоркшире!

Мисс Шримптон, которая была секретаршей Оливера Дикенса в течение тридцати лет, тоже все слышала и толкнула босса локтем в бок.

— Оливер, мне кажется, этот человек пьяница, — осуждающим тоном промолвила она.

— Вполне возможно, Джоан. Такие люди часто встречаются на свадьбах. — Оливер добродушно улыбался. Ему стоило немалых трудов уговорить Джоан Шримптон прийти на церемонию. Джоан согласилась только тогда, когда босс сказал, что ему как вдовцу нужна уважаемая дама для компании, а один он не пойдет. Она сделала это скрепя сердце и только ради Оливера. Во-первых, Тони был разведен; во-вторых, свадьба была с шампанским. Сама Джоан пила только минеральную воду. Причем негазированную. По ее убеждению, «Аква либра» была воплощением разврата. Пастор евангелической церкви, которую она посещала, заверил, что она получит место в раю, и Джоан не собиралась рисковать этим местом, отступая от курса, которого придерживалась всю свою жизнь. В конце концов, ничего более приятного ее не ожидало.

Расправившись с дядей Гарольдом, Айрин подошла к Фелисити и Тони.

— Фелисити, милая, ради Бога, потише. Ты на свадьбе.

— Знаю. Но это моя свадьба! — гневно воскликнула Фелисити. — А на ней присутствует бывшая жена Тони!

Айрин похлопала взволнованного Тони по руке.

— Успокойся, дорогой. Я все ей объясню. Фелисити нахмурилась.

— Десять дней назад ты отговаривала меня от этого брака, а теперь защищаешь Тони!

— Отговаривали! Это правда? — спросил шокированный Тони.

Айрин притворилась глухой.

— Тони не приглашал ее, — сказала она. — Он пригласил детей. Как тебе известно, они отказались. Однако сегодня утром согласились, но при условии, что их приведет мать. Что мне оставалось? Я пригласила Саманту, ее партнера Пирса Беркли-Холмса и, конечно, детей.

— Так это сделала ты? — Фелисити не поверила своим ушам.

— Да, дорогая, — приняв покаянный вид, ответила Айрин.

— Но почему никто не предупредил меня? — Она повернулась к Тони, переминавшемуся с ноги на ногу и чувствовавшему себя очень неуютно. — Почему ты ничего не сказал?

— Потому что я моральный трус. Ты сама так сказала, — промолвил Тони. — Милая, ты сможешь простить меня?

— Я… ну… — Фелисити невольно смягчилась. Она всегда сдавалась, когда Тони взывал к ее лучшим чувствам. — Наверно, черт бы тебя побрал!

Тони обнял ее и поцеловал в висок.

— Спасибо, милая, — прошептал он.

— Как бы там ни было, — воинственным тоном сказала Айрин, не понимавшая, почему отпущение грехов получил Тони, а не она, — дети имеют полное право быть здесь. Как и твоя собственная дочь. А Саманта только сопровождает их.

Фелисити посмотрела на Тони. Его лицо выражало смешанные чувства. Юмор, тревогу, надежду, но больше всего любовь. Любовь ко мне, — напомнила себе Фелисити. Ко мне, а не к Саманте, оставшейся в прошлом. Зачем делать из мухи слона? Саманта не представляет для меня угрозы.

Она посмотрела на Пирса Беркли-Холмса, который выглядел так, словно сошел со страниц журнала светской хроники «Тэттлер». Саманта и Пирс прекрасно, подходили друг другу. Так же, как они с Тони.

— Пойдем, — сказала она Тони. — Будет лучше, если ты представишь меня своим детям. И бывшей жене, — добавила Фелисити.

Однако на полпути их перехватила толстая женщина в цветастом платье.

— Моя дорогая, — сказала она, — я должна поздравить вас. Прекрасная свадьба, и такая оригинальная. Шампанское и пастушеский пирог. Удивительное сочетание. Я расскажу об этом оукфордскому священнику. В июне мы будем создавать фонд для ремонта церковной крыши и непременно устроим нечто подобное. Правда, боюсь, шампанское придется заменить сидром. С нетерпением предвкушаю встречу с вами в одном из оукфордских комитетов… — она смерила Фелисити оценивающим взглядом, — а то и в нескольких сразу. Нам очень понадобится ваша помощь. Саманта всегда почитала нас своим присутствием, и мы будем очень рады приветствовать новую жену Тони.

Фелисити сомневалась, что у нее будет для этого время. Но едва она открыла рот, как женщина прытко устремилась к другой жертве.

— Я не собираюсь вступать ни в какие комитеты. Особенно в те, которые прежде «почитала своим присутствием» Саманта, — сказала она Тони. — Кто эта женщина?

— Алиса Эпплби, жена моего старшего партнера, — сказал Тони. — По-своему милая женщина. Вполне приемлемая в малых дозах.

Но Фелисити уже потеряла к ней интерес. Ее гораздо больше волновали дети Тони.

— Почему они не хотели со мной знакомиться? — спросила она, кивнув в сторону трех подростков, стоявших рядом с Самантой.

— Ну… я хочу сказать, что дети не… — Тони сбился и начал сначала. Ходить вокруг да около не имело смысла, нужно было сказать правду. — Дело вот в чем. Они не хотели, чтобы я женился во второй раз, потому что Саманта и Пирс не женаты и не собираются этого делать. Дети до сих пор питали надежду, что когда-нибудь мы с Самантой сойдемся снова.

— Нам всем сильно помогло бы, если бы Саманта и Пирс поженились, — заметила Фелисити. — Тогда дети знали бы, что все благополучно закончилось.

— Похоже, Пирса воротит от одной мысли о браке. — Тони пожал плечами. — Наверно, он думает, что когда-нибудь сможет ее бросить. Мне ее жалко.

Жалко! Значит, он все еще питает к ней какие-то чувства. Фелисити посмотрела на золотое кольцо, которое Тони только что надел ей на палец, и ощутила себя в куда меньшей безопасности, чем несколько минут назад. Что будет, если Пирс бросит это роскошное создание и Саманта станет умолять Тони принять ее обратно? Много ли шансов останется у самой Фелисити? Как будто можно поставить рядом красавицу и чудовище и предложить выбрать. Нет, Фелисити, конечно, нельзя назвать чудовищем. Но она реально смотрела на вещи и не считала себя писаной красавицей. Она была довольно привлекательной, но обыкновенной. А рядом с ослепительной Самантой вообще чувствовала себя дурнушкой. Темно-синий летний костюм, туфли и сумочка в тон внезапно показались ей безвкусными. И в весе она потеряла недостаточно. По сравнению с Самантой Фелисити казалась себе толстой. Ей отчаянно захотелось стать похожей на вешалку для платьев. Недостаток элегантности портил ей настроение.

— В конце концов они успокоятся, — сказал Тони, имея в виду детей. — Ты знаешь психологию подростков. Они не хотят никаких изменений. — Фелисити взяла себя в руки. Конечно, Тони никогдане бросит ее ради Саманты. И насчет детей он прав. Она вспомнила возражения Аннабел и почувствовала себя виноватой перед Тони.

— Разумеется, успокоятся. Дай срок. Мы ведь уже говорили, что ваш развод нанес им сильную травму. Время — вот все, что им нужно, — повторила она.

Тони вздохнул.

— Боюсь, что они травмированы с самого рождения. Я знал это, но не признавался даже себе самому. Честно говоря, я вообще впервые говорю это другому человеку.

Фелисити была сбита с толку.

— Что знал? И в чем ты не признавался?

— В том, что Саманте претит материнство. Она для него не создана.

Тут у Фелисити окончательно отвисла челюсть.

— Но в таком случае почему она боролась с тобой за опеку над детьми?

Тони криво усмехнулся. Ему не хотелось вспоминать о своем бракоразводном процессе. Он отчаянно жалел, что не пришел в «Пиллсон» первым. Так называлась лондонская адвокатская контора, услугами которой воспользовалась Саманта. Тони слишком поздно увидел составленный фирмой вердикт: «Дети нуждаются в чутком, но твердом руководстве». Твердым руководство Саманты безусловно было, но вот его чуткость вызывала у Тони большие сомнения. Именно адвокаты были виноваты в том, что детей отдали Саманте. Они клюнули на образ «тяжко страдающей многодетной матери».

— У них был выбор, — грустно сказал он. — Я имею в виду детей. Они любят ее больше, чем меня. Я решил, что там, где замешаны чувства, логику искать не приходится. Особенно чувства, объединяющие мать и детей. Их труднее всего учесть.

Фелисити подумала о смешанных чувствах, которые связывали ее саму с матерью и дочерью.

— Нет, — медленно сказала она. — Ты прав, логика здесь ни при чем. Но связь между матерью и детьми есть, нравится тебе это или нет. Ты говоришь, что Саманта лишена материнского инстинкта, однако это не так.

— Надеюсь, — с сомнением пробормотал Тони.

ГЛАВА 5

Сочувствие, которое Фелисити испытала к травмированным детям Тони, быстро улетучилось, когда она столкнулась с их неприкрытой враждебностью. Первой ей представили Хилари. Девочка была крупная, намного крупнее своей ровесницы Аннабел. На мгновение Фелисити удивилась, кому пришло в голову втиснуть обильные телеса Хилари в розовое шелковое платье с множеством оборок, пояс которого разрезал девочку пополам, зрительно делая ее вдвое толще. Бедняжка выглядела так, словно сбежала со дня рождения и росла, росла, росла, как Алиса в Стране чудес, а затем явилась на свадьбу до того, как ее успели перехватить и переодеть во что-то более подходящее к случаю.

Стоявшая перед Фелисити Хилари напоминала не девочку, а сердитое розовое бланманже.

— Я ненавижу вас, — в конце концов сказала она, протягивая пухлую руку, испачканную едой. Фелисити заметила, что Хилари сделала это только тогда, когда мать чувствительно ткнула ее в бок. — Вы украли моего отца, — мрачно добавила она.

— Рада познакомиться с тобой, Хилари, — сказала Фелисити, обнажив зубы в улыбке, которая должна была походить на улыбку искренне любящей мачехи. Но существуют ли на свете любящие мачехи? Она начала в этом сомневаться. Едва ли, если им попадаются такие падчерицы. И все же Фелисити стойко несла свой крест. — Я думаю, ты знаешь, что я познакомилась с твоим отцом уже после того, как твоя мать развелась с ним. Так что, сама понимаешь, я его не крала.

— Даже если и так, — пробормотала Хилари, выдернув руку и прижавшись к матери, — я все равно буду вас ненавидеть.

Лицо Саманты полностью скрывала шляпа, и уязвленная Фелисити не видела его выражения. Черная лента на шляпе слегка колыхалась, но это абсолютно ничего не значило. Фелисити снова посмотрела на Хилари и снова улыбнулась.

— Ну что ж, — сказала она как можно теплее. — Зато я тебя не ненавижу и никогда не буду ненавидеть. Надеюсь, со временем мы станем хорошими друзьями. Я знаю, тебе сейчас нелегко. Впрочем, как каждому из нас.

— Вы не должны были делать еще хуже, выходя замуж за моего отца! — В дополнение к своим словам Хилари высунула язык. Он был того же неприятного цвета, что и платье.

— Хилари! — прикрикнул Тони. — Веди себя прилично! — В ответ Хилари еще раз высунула язык и скосила глаза. Никаких признаков послушания. У Фелисити сжалось сердце. Неужели Тони из тех слабовольных отцов, которые доверяют все воспитание матери? — У нее сейчас трудный возраст, — прошептал он. Прозвучало это довольно беспомощно, отчего досада Фелисити только усилилась. Она едва не выпалила, что это не оправдание, но вовремя вспомнила об Аннабел и прикусила язык. В конце концов, Тони долго жил со своей дочерью-грубиянкой, а Фелисити познакомилась с ней только что. И слава Богу.

Кстати, а где Аннабел? Фелисити обернулась и увидела, что дочь залпом выдула бокал шампанского. Она сидела с дядей Гарольдом и тетей Эдной. Все трое покатывались со смеху. Аннабел очень неизящно развалилась в кресле и вытянула длинные тонкие ноги, обтянутые черными чулками и облаченные в уродливые ботинки «Доктор Мартен». Официантка, торопившаяся мимо с подносом, уставленным бокалами, чуть не споткнулась о них.

Шляпа, которая могла бы победить на выставке цветов в Челси, спустилась низко, словно медвежья шапка стража Тауэра, но это не мешало бокалу безошибочно находить путь ко рту ее хозяйки. Фелисити заметила, что партнер Саманты Пирс смотрел на них с отвращением и слегка морщил длинный нос, как будто от этой троицы плохо пахло.

Тетя Эдна громко ругалась, и ее слова разносились над бархатистым зеленым газоном церковного сада как звуки горна.

— А я говорю им: за кого вы меня держите, черт побери? За какую-нибудь вонючку? Тут вы здорово лопухнулись! Накося, выкуси, говорю я им. Вот и хиляйте отсюда! Аннабел визжала от хохота. Фелисити сморщилась, от души желая, чтобы в земле разверзлась черная дыра и поглотила всех троих. Она покосилась на Хилари и Саманту. То ли ей показалось, то ли Хилари действительно с завистью смотрела на ее облаченную в черное хохочущую дочь и пьяных родственников.

Она снова посмотрела на Хилари. Почему Саманта молчит и даже не пытается облегчить ей задачу? С тревогой следя за Аннабел, Фелисити постаралась улыбнуться, но улыбка у нее не получилась. Поэтому она махнула рукой и сказала:

— Моя дорогая Хилари, я не собираюсь ссориться с тобой. Тем более сегодня.

— Я не ваша дорогая, — громко ответила девочка, вызывающе глядя ей в глаза. — И не называйте меня так!

Последовала долгая неловкая пауза. А затем Саманта подтолкнула вперед двух довольно плотных мальчиков.

— Это Филип, а это Питер. Им уже по четырнадцать лет, — сказал Тони, бросаясь в пропасть. Он попробовал засмеяться, чтобы снять напряжение, но потерпел неудачу и пожалел, что утром не послушался своего внутреннего голоса и согласился на приход Саманты и детей. Не следовало вообще звать эту троицу, уныло подумал он, а Саманте не следовало приводить их. Мысленно свалив вину на Саманту (хотя бы частично), Тони слегка приободрился и подмигнул мальчикам. — Хотя они и близнецы, но не полные, — сказал он. — У Филипа глаза голубые, а у Питера карие.

Близнецы медленно двинулись к Фелисити, и она вздохнула с надеждой и облегчением. Мальчики были старше и казались намного более сговорчивыми, чем Хилари. Не такими враждебными. Скорее удрученными, чем недружелюбными.

— Привет. — Ее улыбка была встречена двумя ледяными взглядами, и Фелисити быстро поняла, что ошиблась. Ни тот ни другой не смотрели ей в глаза, но оба как зачарованные уставились в точку за ее левым плечом. Это могло бы вывести из себя и ангела, но Фелисити тем же дружеским тоном продолжила: — Я вижу, что с вами нужно держать ухо востро, иначе можно запутаться.

— Папа уже запутался, — равнодушно и громко сказал один из них. — Он всегда путает, у кого какие глаза.

Ага, Значит, это Питер. У него глаза голубые, а не карие. Фелисити велела себе запомнить это и обернулась к Тони.

— Как ты мог!

— Не стоит беспокоиться, — раздался другой тревожный голос. Это был мальчик с мягкими карими глазами, напоминавшими глаза Тони. Фелисити улыбнулась. Должно быть, это Филип. Он выглядел более сговорчивым и почти приятным.

— Не стоит беспокоиться, потому что у вас не будет возможности нас перепутать. — Голубые глаза первого мальчика были жесткими и немигающими. — Мы не вернемся в Оукфорд, пока вы не уедете. Мы все так решили.

Тони закрыл глаза. Саманта могла бы предупредить его. С чего он взял, что если дети передумали, то сменили гнев на милость? Мальчики вели себя еще хуже, чем Хилари. Это оказалось возможным.

— Не говори глупостей, — сказал он. — Фелисити никуда не уедет. Она будет жить со мной в Оукфорде. А вы будете видеться с ней, когда станете приезжать на каникулы. Мы договорились об этом с вашей матерью. Так что придется привыкать.

Глядя на стоявшую перед ней хмурую троицу, Фелисити думала, что, если бы их нога никогда не ступала в Черри-Триз, это явилось бы для нее большим облегчением. С нее вполне достаточно сегодняшней встречи.

Тони обернулся, увидел гнев, мелькнувший в ее голубых глазах, и испугался. Все рушилось на глазах. Он положил ладонь на ее руку.

— Не обращай на них внимания, милая. Я вовсе не спутал их. Голубые глаза действительно у Филипа. А карие действительно у Питера. Они просто морочат тебе голову.

— И очень успешно, — ответила Фелисити, окончательно отбрасывая слабо теплившуюся у нее надежду стать образцовой мачехой. Этот нимб задушил бы ее. — Но запомните, — сказала она самым холодным тоном, на который была способна, — когда вы приедете в Оукфорд, не пытайтесь играть со мной в эти дурацкие игры. Я буду справедливой и отзывчивой и стану ждать того же от вас. Если мы договоримся об этом с самого начала, то прекрасно поладим друг с другом.

Мальчики дружно повернулись к ней спиной, бросились к матери и вцепились в ее руки, обтянутые лимонным шелком, с такой силой, словно от этого зависела их жизнь. А потом все четверо устремились к выходу. Пирс с явным облегчением пошел за ними.

Мерзавцы, злобно подумала Фелисити. Все. В том числе и Саманта.

— Проклятье! Думаю, не стоило так говорить. Фелисити, ты их расстроила. — Тони с опозданием понял, что это бестактно, и застонал. — Ох, Фелисити! Извини, но они выглядели такими обиженными.

Фелисити пропустила его слова мимо ушей. Никакие извинения не могли смягчить ее гнев. — Их обида не идет ни в какое сравнение с моей! — выпалила она.

Тони, которому пришлось выбирать меньшее из двух зол, решил, что утешить Фелисити будет легче, чем детей. Сначала он успокоит их, если удастся, а уж потом займется ею.

— Я должен восстановить мир, — сказал он. — Извини меня, милая. — Он оставил Фелисити на попечение стоявшей рядом тещи и быстро последовал за квинтетом.

— Почему мужчины всегда ударяются в панику при малейшем намеке на трудности? — пробормотала Айрин.

Фелисити разрывалась между желанием разреветься и крикнуть Тони, чтобы он вернулся. Однако поскольку ни то ни другое было недостойно леди, она стояла молча и дымилась от негодования. Наконец она повернулась к матери.

— Можно подумать, будто я сказала, что поставлю их к стенке и расстреляю одного за другим!

— А что, неплохая мысль! — злобно хихикнула Айрин.

— И ты еще смеешься! — уставилась на нее Фелисити. — Это ты их пригласила!

— Да, милая. Но откуда я знала, что они окажутся такими ужасными? Впрочем, все мы не ангелы. В том числе и ты.

— Пожалуйста, избавь меня от своих банальностей! — огрызнулась Фелисити.

Решив подкрепиться, она устало взяла бокалс шампанским с подноса проходившей мимо официантки. Я смогу вынести этот день только в том случае, если напьюсь в стельку, в припадке плохого настроения подумала она. Конечно, мать права, люди не ангелы. Здравый смысл подсказывал ей, что дети Тони вели себя так, потому что обижались на своих родителей. Кроме того, она понимала, что им с Тони придется не раз говорить о детях, и предвидела трудности, с которыми им придется столкнуться. Следовало познакомиться с ними заранее, вместо того чтобы держать Тони при себе. Но слишком поздно; ущерб уже нанесен. Брак — это компромисс. Нужно преодолеть враждебность и достичь компромисса с семьей. Компромисс, компромисс! Какая гнетущая мысль. За девять лет вдовства она шла на компромиссы только тогда, когда дело касалось Аннабел. Но это тоже не давало стопроцентной гарантии успеха. Хватит ли ей терпения? Фелисити не была в этом уверена. А теперь, после знакомства с детьми Тони, она сомневалась, что сможет полюбить их.

— Мама, — несчастным тоном сказала она, — мои усилия создать счастливую семью безнадежно провалились.

— Не безнадежно, — прервала ее мать. — Просто они не принесли немедленного успеха. Только не думай, что ты никогда не сможешь найти с ними общий язык, раз не сумела сделать это с первой попытки.

— Лучше не напоминай, — ответила Фелисити.

— Милая, я предупреждала тебя, что быть второй женой нелегко.

Фелисити посмотрела на другой конец газона, где стоял Тони с семьей. Шляпа Саманты беспокойно раскачивалась то вверх, то вниз, а уТони был жалкий, умоляющий вид. Проклятье! — думала Фелисити, чувствуя себя чужой. Этот маленький клан изолировался от всех, они никогда не допустят меня в свой круг! — Но ты не предупредила меня, что битва начнется уже в день свадьбы, — устало сказала она.

— Препояшь чресла, — загадочно ответила мать, — и начинай бой, если хочешь победить.

— Препоясать чресла! Эти мерзкие дети смотрят на меня так, что мне могут понадобиться рыцарские доспехи!

Айрин лукаво хмыкнула.

— Тут я могла бы тебе помочь. Один комплект у я есть. В киоске на Кэмден-хай-стрит. Недавно купила его на аукционе в Хэндлсхем-холле. Фелисити волей-неволей рассмеялась.

— Ох, мама, — уныло сказала она. — Что я сделала…

— Ты вышла замуж за человека, которого любишь, — решительно ответила мать. — А дальше все зависит от тебя. Не рассчитывай на его помощь. В таких делах мужчины не разбираются, пусть они чинят машину или прочищают канализацию. Это им по зубам. Но когда дело доходит до водоворота чувств, особенно семейных, мужчины превращаются в безнадежных тупиц.

— Водоворота! — воскликнула Фелисити. — От твоих метафор по спине бегут мурашки!

— Если не терять чувства юмора, — сказала Айрин и ловко поменяла пустой бокал на полый, взяв его с подноса проходившей мимо официантки, — все будет в порядке.

— Тебе легко говорить, — проворчала Фелисити. — Не ты переезжаешь в Гемпшир и получаешь в наследство целую семью. Впрочем, слава Богу, они будут приезжать только на школьные каникулы и не все сразу.

— Ты права, милая, — задумчиво сказала Айрин. — Я, во всяком случае, останусь в Примроуз-Хилле. Я никогда не стремилась иметь много детей. Думаю, тебе тоже не следует плодиться и размножаться.

— Боже упаси! — с ужасом воскликнула Фелисити. В чем, в чем, а в этом она была уверена. — Ребенок нужен мне меньше всего на свете. Я слишком стара для этого. Мама, но ведь ты иногда будешь приезжать в Гемпшир, правда? Хотя бы в гости. Свежий воздух пойдет тебе на пользу. Там очень тихо и спокойно.

Айрин фыркнула.

— Я предпочитаю шумную толпу, машины и гарь. — Затем она смягчилась и хитро улыбнулась. — Но время от времени приезжать все-таки буду. И даже поживу немного.

Тут вернулся Тони.

— Все улажено, — сказал он. — Мы хорошо поговорили напоследок.

— А мне казалось, что ты их уговаривал, — иронически сказала Айрин.

— Угу… — невнятно ответил Тони. — Сначала я их уговорил, а потом попрощался.

— А чему кивала Саманта? — спросила Фелисити. — Ее шляпа колыхалась, как кресло-качалка.

— Наверно, кивала детям. Я не обменялся с ней и парой слов. Впрочем, мы никогда много не разговаривали. — Он обнял Фелисити и крепко прижал ее к себе. — Не надо волноваться, милая. Обещаю, в ближайшем будущем мои дети будут вести себя как ангелы.

Я поверю в это только тогда, когда увижу собственными глазами, подумала Фелисити, но вспомнила слова матери о необходимости найти с ними общий язык и благоразумно промолчала.

— А теперь, милая, — продолжил Тони, — не пора ли в дорогу? В нашем распоряжении всего неделя, и я хочу посвятить ее тебе.

Блеск карих глаз красноречиво говорил, чему Тони хочет посвятить эту неделю, но Фелисити не ощущала былого энтузиазма. Эпизод с семьей Тони вымотал ее до предела. Неужели в первую брачную ночь у нее будет болеть голова? Прочитав в глазах матери предупреждение, она вздохнула и весело ответила:

— Поедем, милый. Не могу дождаться, когда мы останемся одни.

По крайней мере, это правда, уныло подумала Фелисити и поняла, что компромиссы уже начались. Она замужем.

ГЛАВА 6

«Кровать, купленная в шестидесятых годах за пять фунтов, после хорошей полировки и смены матраса стала полностью соответствовать элегантной викторианской спальне, которую вы видите на фотографии. На этом история заканчивается. После многолетней упорной работы запущенный дом с террасой в Холленд-парке превратился в настоящую лондонскую идиллию».

Саманта поставила точку, перечитала статью и удовлетворенно вздохнула. Да, она сумела найти нужный тон. Практичность и элегантность, создающая впечатление легкости. Нет, конечно, все это было правдой. Но имелся один маленький секрет. Необходимо было создать у читателей впечатление, что они могут сделать то же самое. Пирс будет доволен.

На письменном столе зазвенел маленький будильник. Он жужжал, пока она не нажала на кнопку. Саманта снова вздохнула. Будильник напоминал о долге, который она хотела бы, но не могла забыть. Ее ждала Венеция. Эти визиты скрашивали старухе жизнь. По крайней мере, так думала сама Саманта. Она сделала короткую паузу и выглянула из окна комнатки, служившей ей кабинетом. Окно выходило в переулок, где вдоль кирпичных стен, выкрашенных белой краской, стоялипродуктовые корзины. В корзинах росли анютины глазки, и у прохожих рябило в глазах от смеси желтого и темно-синего. Очень элегантно и со вкусом. Ничего общего с домом в Ноттинг-Хилле, где после ранней кончины матери Саманту воспитывала Венеция, ее бабушка по материнской линии. Саманта снова вздохнула. Да, нужно ехать. Даже если на это уйдет весь день и она вернется поздно, рискуя вызвать неодобрение Пирса. Он терпеть не мог ее визиты в Ноттинг-Хилл и говорил, что это не тот район, где следует показываться. На этот счет у Пирса были очень строгие правила. Ему было важно, что подумают или могут подумать люди. Он не терпел и намека на то, что называл низким классом. Хотя большая часть Ноттинг-Хилла считалась престижной и очень дорогой, но на квартал, в котором жила Венеция, это не распространялось, а посему он явно относился к «низкому классу». Однако в том, что касалось Венеции, Саманта проявляла необычное упорство, удивляя саму себя. Старуха приходилась ей бабушкой, и Саманта была перед ней в долгу. Хотя часто она сомневалась в существовании этого долга, но не была готова бросить Венецию на произвол судьбы. Поэтому она вышла из кабинета, заказала такси и стала готовиться к ежемесячному визиту.

По дороге к Ноттинг-Хиллу такси петляло и кружило, избегая пробок, и Саманте не оставалось ничего другого, кроме как обдумывать свою жизнь. Прошлую, настоящую и будущую. Погруженная в эти размышления, она не заметила ни лабиринта переулков у рынка, ни Айрин Хоббит, сидевшую в своем киоске и торговавшуюся с каким-то туристом из-за цены на изделие из французского фаянса. Саманта и Венеция относились к Айрин с неодобрением и уважением одновременно. Неодобрение вызывалось тем, что торговля считалась делом недостойным, а восхищение — тем, что Айрин умела зарабатывать деньги. Венеция отчаянно завидовала этой способности Айрин и, несмотря на неодобрение, часто околачивалась возле ее киоска, пытаясь понять, как она это делает. Но сегодня Саманта не заметила Айрин; она впервые после разъезда и развода с Тони всерьез задумалась над тем, что получила взамен.

Вскоре после переселения к Пирсу Саманта сделала ошеломляющее открытие. Она была вовсе не так счастлива, как ожидала. Впрочем, ей и в голову не приходило вернуться к Тони. Ко времени ее знакомства с Пирсом брак превратился в несчастье для них обоих, несмотря на то что Тони никогда в этом не признавался. Но она это знала и не могла дождаться момента, когда отряхнет со своих ног прах Черри-Триз. В браке с Тони не было ничего романтического. Точнее, в нем не было ничего, о чем когда-то мечтала Саманта. Тони был ее первым мужчиной. Она отдалась ему с каменным спокойствием и нашла это занятие ужасно скучным. Однако стоило Саманте оказаться в постели с Пирсом, как она сразу поняла, чего лишилась. Именно секс стал тем магнитом, который привлек ее к Пирсу. С ним все было новым и чарующим. Физическая тяга между ними возникла с первого взгляда. С Тони у нее не было ничего подобного.

Теперь она понимала, что Тони только нравился ей, но о любви не могло быть и речи. Он был терпимым, рассудительным, приятным мужчиной, имевшим престижную профессию. Более того, он предложил ей спокойную жизнь. Она ухватилась за это предложение обеими руками, но вскоре стала страдать клаустрофобией. В конце концов брак превратился для нее в тюрьму. Пирс не предлагал ей ни спокойствия, ни любви. Честно говоря, Саманта сама не знала, где кончается любовь и начинается влечение. Вместо этого он предоставил ей неограниченный секс. Это вызвало у Саманты привыкание, которое в результате заставило ее бросить прежнюю жизнь и последовать за Пирсом в Лондон.

Страсть, кипевшая в них с первой встречи, кипела до сих пор. Конечно, когда дети приезжали на каникулы, пыл приходилось умерять; у всех троих была мерзкая привычка входить в комнату без стука. В Черри-Триз это не имело значения, поскольку между ней и Тони никогда ничего не происходило. Но сейчас это вызывало у нее досаду, а Пирса просто выводило из себя, хотя он предпочитал помалкивать. Но его выдавал ледяной тон.

— Ангел мой, — сказал он после очередного, особенно неловкого вторжения, когда Саманте пришлось сделать вид, будто она собирается залезть в ванну, а голому Пирсу нырнуть под одеяло. — Ангел мой, это твои дети. Я обожаю их, потому что обожаю тебя. Но не могла бы ты убедить их не врываться в спальню без предупреждения? По-моему, это ужасно невоспитанно.

Раздраженный тон и с нажимом произнесенное слово «твои» не остались незамеченными. Саманта решила, что отныне все трое будут проводить больше времени в Черри-Триз, чему она сначала изо всех сил сопротивлялась. Нельзя сказать, чтобы она отчаянно хотела оставить их у себя. Этого не было. Честно говоря, она вообще не хотела детей. Нет, она сделала это, стремясь досадить Тони. Муж отнесся к ее отъезду с возмутительной беспечностью. Это только подтвердило безнадежную пустоту их брака, но вопреки всякой логике Саманта вышла из себя. Зная, что Тони любит детей больше, чем ее, она потребовала опеку над детьми, а ее энергичный адвокат добился этого. Теперь же, когда Саманте удавалось быть честной с самой собой, она стыдилась своей мстительности и жалела о ней. Для этого была и еще одна причина: наличие детей не соответствовало стилю ее новой жизни.

Когда они с Тони разъехались, этому удивился весь Оукфорд, а больше всего их собственные дети. Не удивлялся лишь Тони. А меньше всех удивлялась этому Венеция. Когда Саманта сообщила, что выходит за Тони замуж, Венеция (которой сейчас было восемьдесят семь лет) сказала:

— Он не в твоем вкусе. Совершенно не в твоем. Он слишком обыкновенный. Это ненадолго.

Венеция воспитывала Саманту в строгости. Мать девочки умерла от рака в двадцать пять лет; после этого отец Саманты решил, что кругосветное путешествие под парусами дело куда более интересное, чем воспитание единственной дочери. Последним воспоминанием Саманты был крошечный кеч, исчезнувший за портовыми кранами у излучины Темзы возле Уоппинга.

Потом от него приходили открытки. Последняя из них гласила:

«Здесь, на Ориноко, дуют порывистые ветры».

Венеция бросила ее в огонь, проворчав:

— Какого черта он делает на Ориноко? Это река, а не море.

Саманта всегда жалела об этой открытке, оказавшейся последней, и считала, что ее отец утонул в этих неспокойных водах. Кроме того, она всегда подозревала, что недостаток родительской любви сделал ее саму равнодушной к собственному потомству.

Однако, когда дошло до свадьбы с Тони, Саманта пренебрегла мнением своей снобистски настроенной бабушки. Венеция была второй дочерью достопочтенного Джереми Литлтон-Росса, обедневшего аристократа. Она никому не позволяла забывать об этом (естественно, об аристократизме, а не о бедности), исподволь намекая на свое происхождение в каждой беседе. Венеция выросла в большом, неуклюжем, рушащемся замке на краю йоркширских вересковых болот, где едва не умирала с голоду. Устав прозябать в пристойной бедности, она вышла замуж за человека, который был ниже ее по происхождению, но имел средства. Она переехала в большой особняк неподалеку от Харрогита и жила там как леди. И лишь после смерти мужа узнала, что он был по уши в долгах. Почти все, чем она пользовалась (что носила, на чем спала и даже из чего пила), принадлежало банку и разным другим кредиторам.

Но Венеция, умевшая бороться за жизнь до последней капли своей голубой крови, собрала последние крохи и переехала в Лондон. Частично чтобы избавиться от позора, а частично чтобы быть ближе к единственному человеку, которого она по-настоящему любила: дочери Арабелле. К тому времени у Арабеллы были красивый, но довольно посредственный муж Феликс и собственная дочь Саманта. Продав несколько драгоценностей, принадлежавших ей самой, и вложив деньги в фонд, до которого не могли дотянуться кредиторы, Венеция купила маленький домик в Ноттинг-Хилле, тогда считавшемся фешенебельным. Потом все пришло в упадок, но она продолжала жить там, как ни странно, хорошо ладя со своими соседями-растафарами, которые называли ее «леди Англия». Этот титул она приняла с удовольствием.

Саманта была красивой. Венеция не верила, что знание этого обстоятельства может испортить девочку. Точнее, она не верила, что внучку вообще может что-то испортить. Венецию злило то, что после смерти Арабеллы Феликс уплыл на закате и бросил дочь на бабку. Она так и не смогла заставить себя полюбить Саманту, которая была слишком хорошенькой, вылитый Феликс, и ничем не напоминала ее любимую Арабеллу. Но она считала, что нужно выполнять свой долг, и, практичная до мозга костей, продала свои последние драгоценности, чтобы отправить Саманту в школу моделей, зная, что на академическую карьеру внучке рассчитывать не приходится. Такими способностями Саманта не обладала. Ее единственным достоинством была красота, она была помешана на красоте и склонна считать себя пупом земли. Венеция здраво рассудила, что эта профессия как раз по Саманте.

После школы моделей, которую Саманта как прирожденная вешалка для платьев закончила без труда, Венеция взяла измором тогдашних редакторов «Вога» и «Тэттлера», которых знала благодаря родственным связям, и в конце концов девочка стала появляться на иллюстрированных страницах этих журначов. И тут Венеция успокоилась. Саманта посещала приемы, пила, принимала наркотики, морила себя голодом, но, пока ее портреты печатали самые шикарные журналы, все это не имело значения. Венеция была уверена, что рано или поздно на Саманте женится какой-нибудь лорд, богатый сельский помещик или, на худой конец, миллионер. Это должно было обеспечить Венеции спокойную старость, а самой Саманте — безоблачную жизнь. По ее представлениям, скромный, предсказуемый врач из среднего класса подходил Саманте меньше всего на свете.

Но Саманта считала, что влюбилась. Постоянные приемы, спиртные напитки и наркотики начали утомлять ее. Главными особенностями этого чувства были предсказуемость натуры Тони и его престижная работа. Вольнолюбивый дух проснулся в ней уже позже. В момент знакомства с Тони ей требовался покой.

— Когда ты узнаешь Тони, то полюбишь его так же, как я, — сказала она. Саманта была уверена в этом, потому что Тони был высоким и красивым, со светлыми волосами и добрыми карими глазами. Он напоминал ей щенка Лабрадора. Когда-то у Саманты был такой щенок, но его жизнь безвременно оборвалась под колесами мусоровоза.

— Он никогда не будет богатым. По сравнению с большинством твоих знакомых он бедняк. — Согласно взглядам Венеции, большего греха на свете не существовало. Всю жизнь едва сводя концы с концами, она делала ставку на выгодное замужество Саманты.

— Меня это не волнует. — Саманта была непреклонна.

— Будет волновать, — зловеще предупредила Венеция. — Ты не создана для его жизненного уклада. И никогда к нему не приспособишься.

— Как-нибудь приспособлюсь, — ответила Саманта.

Они поженились, когда Тони проходил практику в лондонской больнице святого Томаса, и все было хорошо. По крайней мере, так говорила себе Саманта. Они жили в роскошной маленькой квартире в центре города. Это ей вполне подходило, поскольку ухаживать за домом почти не приходилось и она могла продолжать работать фотомоделью. Платили ей хорошо, что позволяло им с Тони обедать в ресторанах, а когда Тони работал, Саманта отправлялась на прием или в театр. Потом Тони купил частную практику в Нью-Форесте, близ Оукфорда, и Саманта переехала с ним в Гемпшир. Она честно пыталась стать образцовой женой человека, живущего в сельской местности, а позже матерью.

Вот тут-то все и началось. Прошло немного времени, и Саманта убедилась, что Венеция была права. Она не была создана ни для того ни для другого. Просто не годилась для этого.

Венеция не наносила ей визитов, но все же приехала, когда Саманта родила двойню. В глубине души оставшаяся жительницей болотистого и каменистого Йоркшира, она возненавидела пышную зелень Нью-Фореста. — Эти мерзкие деревья, — жаловалась она, — только портят панораму. Мне нравится видеть на много миль вокруг.

— Но в Ноттинг-Хилле тоже нельзя видеть на много миль вокруг, — напомнил Тони.

Однако Венеция не обращала никакого внимания на его возражения.

— У меня хороший вид из окна спальни. Мили и мили каминных труб. Это всегда напоминает мне йоркширские вересковые болота.

Но Тони считал, что каминные трубы ничуть не похожи на болота, и не преминул сказать об этом.

— Кроме того, — добавил он, — каминные трубы всегда дымят.

— У нас бездымная зона, — высокомерно ответила Венеция.

— Ну тогда чадят. Газ и нефть загрязняют воздух, даже если их не видно. А деревья выдыхают в атмосферу жизнь. Наши дети будут здесь очень здоровыми.

— Что за чушь он несет, — позже проворчала Венеция, беседуя с Самантой. — В Лондоне ты была очень здорова. А посмотри на меня. Я тоже воплощение здоровья. Чего не скажешь о тебе. Ты выглядишь выжатой как лимон.

— Я действительно выжата как лимон, — призналась Саманта. — Я только что закончила оформлять спальню.

— Знаю. Видела, — отрезала Венеция, не одобрявшая действий Саманты и считавшая идею «сделай сам» полной ерундой. Если бы внучка вышла замуж за человека того типа, о котором мечтала Венеция, тот просто заплатил бы дизайнеру.

— Тебе понравилось? — Саманта отчаянно нуждалась в похвале. Тони, поглощенный работой и детьми, замечал успехи Саманты в области окраски стен и оклейки обоев только тогда, когда она сама обращала на это его внимание. Лишь бы был дом, а в доме царило спокойствие. До остального ему не было дела.

— Твоя спальня назойливо провинциальна, — осуждающим тоном заявила Венеция. — А если говорить честно, то и весь дом тоже. Без ковров на полу я чувствую себя как в шикарном цветочном магазине. Все эти розовые в полоску, темно-зеленые и красные ленточки, ворохи букетов и запах трав…

Саманта ощетинилась.

— Ну и что? Это сельский дом, а Тони — сельский врач. Тут все дома такие. Это модно, — Бросив карьеру модели, Саманта переключилась на домоводство и трудилась весь день как рабыня, пытаясь, чтобы ее дом выглядел так, словно сошел со страниц журнала «Дом и сад».

— Побойся Бога, Саманта, — резко ответила Венеция. — Если ты не успокоишься, то превратишься в одну из этих стенфордских жен. Тупую деревенщину, способную заниматься только домашним хозяйством! — На прошлое Рождество Саманта и Тони купили ей видеомагнитофон, и Венеция стала отчаянной видеоманкой. «Стенфордские жены» были последним фильмом, который она видела; сходство персонажей картины с Самантой было ей неприятно.

— Чушь, — ответила Саманта, но все же почувствовала неловкость. «Тупая деревенщина, способная заниматься только домашним хозяйством». Именно так она себя и оценивала.

Венеция подозрительно уставилась на внучку. — Думаю, ты уже превратилась в нее. Посмотри на себя, на тебе кричащее цветастое платье. Я уверена, что при встрече с другими женами ты обмениваешься с ними кулинарными рецептами.

— Вообще-то да, но…

Венеция с ужасом смотрела в свою тарелку.

— И эти ячменные лепешки, которые мы едим, тоже приготовлены твоими руками! Они нисколько не похожи на магазинные, которые я всегда ем в Лондоне. — Судя по тону старухи, покупные лепешки казались ой намного вкуснее. — А теперь я начинаю думать, что твои младенцы намного опрятнее, чем положено.

Именно об этом Саманте и не терпелось поговорить. Венеция была не лучшей из собеседниц, но на безрыбье и рак рыба. А в Оукфорде не имелось никого, с кем можно было бы обсудить эту тему. Мать с картинки, она ухаживала за близнецами так, как советовали книги. По какой-то необъяснимой логике Саманта считала, что жена врача должна быть в этом смысле совершенством. Поэтому она сверяла с книгой каждый свой шаг — от интереса к цвету того, что было в их ночных горшках, до появления молочных зубов. Но ни одна книга не объясняла, что такое материнское чувство. А Саманту данный вопрос очень беспокоил. Выходило, что этого чувства у нее нет и в помине.

— Не могу сказать, что я не люблю своих детей, — сообщила она Венеции. К тому времени близнецам было около года, и Саманта с ужасом подозревала, что беременна снова. — Я люблю их, но как-то очень отстранение. Они не вызывают во мне сильных эмоций. Кроме того, я все время чувствую себя ужасно усталой.

— В этом нет ничего особенного. Просто ты слишком много работаешь, — сказала Венеция, твердо считавшая, что работать за нее должны другие, и умевшая этого добиться. — Сама возишься с оформлением. Это просто смешно.

— Мы не можем позволить себе нанять кого-то другого. Это слишком дорого. А у Тони нет времени. — Саманта была готова удариться в слезы.

Венеция фыркнула.

— Этого достаточно, чтобы уморить любую женщину, — чуть мягче сказала она. — Ты делаешь для детей все, что можешь. Ни одна мать не сумеет сделать больше. — Она на мгновение остановилась, с участием посмотрела на Саманту, а потом сказала: — Есть еще кое-что. Тебе очень нужно участвовать во всех этих комитетах, о которых ты писала в своем последнем письме?

Саманта вздохнула. Ох уж эти сельские комитеты, бич ее жизни. Комитет молодежного клуба, комитет по подготовке летнего праздника, комитет по опеке престарелых, комитет по местному транспорту. Перечень был бесконечным. До переезда в Оукфорд Саманта и не подозревала о существовании таких вещей.

— Ну? — допытывалась Венеция. — Они тебе нужны?

— Тони говорит, что это обязательный атрибут сельской жизни. Я думаю, что так оно и есть. И занимаюсь этим, потому что хочу приспособиться. — Не успела Саманта это сказать, как в ее мозгу эхом прозвучали слова Венеции: «Ты никогда к нему не приспособишься».

Теперь Саманта считала, что именно тогда в ней завелась червоточина. Ничего не получалось. Ей не доставляла удовольствия ни роль жены, ни роль матери. Но она молчала и ничего не делала, потому что через неделю опасения подтвердились: она была беременна. После этого годы помчались стрелой, а она по-прежнему молчала. Она выполняла супружеские обязанности, но без всякого воодушевления. Тони ничего не замечал, во всяком случае на первых порах. Все ее силы уходили на дом, сад и детей. Именно в такой последовательности. Хилари оставалась дома и училась там же, где все местные дети, но мальчики уехали в закрытую школу, когда им исполнилось семь лет. Их отсутствие принесло Саманте облегчение, хотя она и чувствовала себя виноватой. Но это позволяло ей тратить больше времени на хозяйство. Поскольку Саманта была несчастна, она трудилась не покладая рук, пока дом и сад не превратились в картинку. Именно благодаря этому в ее жизнь вошел Пирс.

Тони познакомился с молодой женщиной, которая была специалистом по связям с общественностью и работала в агентстве, рекламировавшем продукцию одной фармацевтической компании.

— Она ищет сельский дом, который можно снять для рекламного клипа, — сказал он Саманте. — Дом должен быть в Нью-Форесте, обладать старомодным очарованием, иметь много комнат и соответствующее окружение. Я пригласил ее приехать и посмотреть что к чему.

— Я не хочу, чтобы съемочная бригада перевернула здесь все вверх дном, — возразила Саманта. Но Тони не отступал.

— Не глупи. Если они выберут наш дом, то отвалят за это жирный куш. Будет чем заплатить за учебу мальчиков.

Крыть было нечем, и в конце концов к ним прибыла съемочная бригада во главе с Пирсом. Тот осмотрел все, всплеснул длинными руками и экспансивно воскликнул:

— Замечательно! Просто божественно! Именно то, что нужно для нашей цели! Я сбился с ног, выискивая нечто среднее между маленьким домиком в прерии и дорогим борделем!

— Чертовская наглость! — взорвался Тони, невзлюбивший Пирса с первого взгляда, но быстро успокоился при мысли о жирном куше.

Едва Пирс одной уничтожающей репликой охарактеризовал дом и сад, как Саманта поняла свою ошибку. Она пыталась сделать дом как можно более уютным и перестаралась с оборками, складками и цветом. После этого она лютой ненавистью возненавидела Черри-Триз и все, что с ним было связано. Но Пирс ее очаровал; она легла с ним в постель вскоре после начала съемок и нашла этот опыт еще более очаровательным.

— Позволь увезти тебя от всего этого, — с легким трепетом промолвил Пирс.

Он не сказал, что любит ее (насколько знала Саманта, он никогда не сказал бы так), но действительно увез. И теперь, спустя год с лишним, она жила в его роскошном доме в районе Сент-Джонс-Вуда. Пирс был сторонником минималистского стиля, обходился минимумом мебели, а после складок и оборок дома в Нью-Форесте Саманта была готова к переменам. Эта спартанская обстановка казалась ей красивой и успокаивающей.

Но, когда приезжали дети, сразу же возникали проблемы. Ей нужно было постоянно убирать с глаз долой грязные кофейные чашки, бутылки из-под кока-колы, комиксы, журналы. Никакие другие дети не оставляли после себя столько крошек, не ели столько корнфлекса и не выпивали столько молока.

Она знала, что детям, привыкшим к удобному сельскому дому, не по душе здешняя больничная атмосфера. Но когда они жаловались, Саманта говорила:

— Милые, тут по-другому, только и всего. Вы привыкнете. — Она отчасти верила собственным словам, но внутренний голос шептал ей, что дети не привыкнут никогда.

— Тут нам негде делать мотоцикл, — однажды хором проворчали Филип и Питер. Сборка мотоцикла была их последним увлечением. Во всяком случае, была им до переезда в Лондон.

— А я не могу кататься в Сент-Джонс-Вуде на Белых Носочках, — сказала Хилари.

— Все это хорошо для Черри-Триз, — ответила им Саманта. — Здесь, в Лондоне, есть куда более интересные занятия.

— Например? — плюхнувшись на диван, мрачно спросил Филип.

— Пирс говорит, что вы могли бы расширять свой кругозор, и я согласна с ним, — сказала Саманта. — Тут полно музеев.

На самом деле Пирс сказал:

— Долго эти дети будут путаться у нас под ногами? Отправь их в Музей естественной истории. Если нам повезет, их сожрет динозавр.

Дети чувствовали себя в Лондоне неуютно, но зато Саманта оказатась в своей стихии. Она была сделана из другого теста. С помощью Пирса она вернулась к карьере фотомодели. Он помог ей создать имидж пленительной зрелой женщины. Она вновь снималась и радовалась тому, что была в центре внимания. Сам Пирс перестал мастерить рекламные ролики и стал редактором очень престижного журнала «Лондонская жизнь», где Саманта под руководством Пирса вела свою маленькую колонку, посвященную оформлению интерьеров. Внезапно она снова стала самостоятельной личностью, а не чьей-то женой. Полноправной личностью. Более того, теперь у Саманты были деньги и возможность покупать то, что ей нравится. Какое счастье, что она не должна никого ни о чем просить! Перестав быть моделью, она чувствовала себя страшной мотовкой, если покупала две пары колготок одновременно.

Теперь у нее появились собственные деньги, и она жила с человеком, которого страстно любила. Пирс льстил ей, лелеял, водил в лучшие рестораны, на самые модные и авангардные спектакли и представлял своим многочисленным друзьям. Логично было бы предположить, что она на седьмом небе. Но этого не было, и она не понимала почему.

Однако Венеция это понимала и не скрывала своего мнения. Экивоков она не признавала.

— Ты чувствуешь себя виноватой, — сказала она, — и поделом. Ты любишь Пирса больше, чем Тони, но это не значит, что тебе следовало переезжать к нему. У тебя не было на это права.

Саманта считала, что это очень старомодно. Так она и сказала, прибавив:

— Мой брак закончился. Но у Венеции были твердые представления о долге, и ничто не могло их поколебать.

— Может быть, твой брак закончился, но семейная жизнь — нет. По крайней мере, до тех пор пока ты сама ее не разрушила. Ты не дала детям опомниться. Саманта залилась краской. Это была правда. Она действительно не дала детям опомниться, но скорее умерла бы, чем призналась в этом Венеции.

— Ты несправедлива, — упрямо сказала она. — В наши дни разводятся многие. А детям это безразлично. Более того, когда судья спросил их, они сами сказали, что хотят остаться со мной.

— Это зависело от того, как спросить. Твой ловкий адвокат подсказал им такой ответ. Лично я думаю, что им следовало остаться с отцом в Нью-Форесте.

Саманта ахнула. Слова Венеции показались ей предвзятыми и непоследовательными одновременно.

— Ты же сама говорила, что ненавидишь Черри-Триз и Нью-Форест! Кроме того, ты никогда не любила Тони.

— То, что нравится или не нравится мне, не имеет значения, — резко ответила Венеция и посмотрела на внучку с прищуром. Выражение ее лица заставило Саманту занервничать. — Значение имеет то, что они родились там. Это их дом, а не ледяной дворец, в котором живет Пирс.

— Ты хочешь сказать, что Пирс тебе тоже не нравится? — ощетинилась Саманта. Венеция пожала плечами.

— У него есть определенный шарм, которым обладают все светские хлыщи.

Саманта уставилась на нее, от изумления и негодования открыв рот. Если бы Венеция не была такой старой, я бы ее стукнула, раздраженно подумала она.

— Я была уверена, что тебе нравятся светские люди! Ты же сама твердила об этом!

— Мне не нравятся хлыщи, — ядовито ответила Венеция. — Пирс слишком жеманный. А я предпочитаю мужчин с твердым рукопожатием. Саманта уже была готова броситься на защиту Пирса, но Венеция опередила ее.

— Конечно, одевается он плохо. Люди такого типа не умеют носить одежду, не те кости. Ты заметила, что у него зубы как у кролика? Такие зубы с возрастом начинают выдаваться наружу.

Саманта вспыхнула.

— Он очень умный, добрый и внимательный человек! Ты всегда хотела, чтобы я вышла замуж за аристократа, но, когда я нашла подходящего человека, он тебе не понравился. И зубы у него вовсе не как у кролика!

— Но ты не вышла за него замуж, — решительно напомнила ей Венеция. — И, если я хоть что-нибудь понимаю в людях, никогда не выйдешь. Он всегда будет сохранять за собой свободу действий.

— Пирс не смотрит на других женщин! — яростно прошипела Саманта.

— А как насчет мужчин? — возразила Венеция.

— Ох! — Саманта задохнулась от гнева. Ей хотелось придушить бабку. Пришлось крепко прижать руки к бокам, чтобы не схватить Венецию за глотку. — Теперь-то мне все понятно! Тебе никогда не понравится человек, которого я полюблю! — Она разразилась истерическими слезами и опрометью выскочила из дома.

Оказавшись за дверью, она столкнулась с Лероем, приходившимся Венеции каким-то дальним родственником со стороны покойного мужа.

— Эй, старушка! — Лерой улыбался, его косички болтались на ветру, огромная разноцветная вязаная шапочка сияла на мрачной улице, как солнце над Карибским морем. — Куда спешишь? Тебя расстроила леди Англия?

Саманта остановилась и начала рыться в сумочке, доставая носовой платок.

— Да, — всхлипнула она.

— Садись, старушка. — Он похлопал по низкому каменному парапету, тянувшемуся вдоль всей улицы, и сел сам.

Саманта знала Лероя всю свою жизнь. Она была уверена, что Пирс не одобрил бы ее родственника. Честно говоря, она и сама его не одобряла. Венеция называла Лероя шалопаем и бездельником, который умудряется жить неизвестно на что. И правда, Лерой никогда нигде не работал; по крайней мере не занимался тем, что называют работой другие. Он был специалистом по мелкому шахер-махеру, приносившему кое-какой доход. Однако он был добр, отзывчив, и Саманта с Венецией любили его. В его открытой, непринужденной манере общения было что-то обезоруживающее. Саманте было просто необходимо с кем-то поделиться. Она села рядом.

— Расскажи все Лерою, — велел он, порылся в кармане, выудил оттуда бумагу, какое-то зелье и начал сворачивать огромную самокрутку.

— Венеция говорила тебе, что я бросила мужа и ушла к другому? Теперь я в разводе и снова живу в Лондоне.

Лерой шутливо возвел глаза к небу.

— Знаю, старушка. У Венеции от меня секретов нет.

— А теперь я обнаружила, что Венеция этого не одобряет, — сказала Саманта.

— Знаю и это. — Лерой тяжело вздохнул. — Что это с вами, ребята? Велика важность! Неделю один, потом другой. Какая, собственно, разница? Люби, покуда любится, и радуйся жизни!

— В том-то и дело, Лерой. — Саманта громко высморкалась и вытерла глаза. — Есть разница. Наверно, потому, что нам не хватает твоей беспечности. И потому, что на самом деле мы вовсе не нравимся друг другу.

Лерой раскурил самокрутку, выдохнул дым и помахал ею перед носом Саманты.

— Держи-ка.

— Нет, — сказала Саманта, тут же пожалев о своей откровенности и становясь чопорной. — Я не курю травку.

— Ну не будь такой занудой! — Лерой засмеялся, а потом вредно хихикнул. — Старушка, можешь не задирать передо мной нос. Я прекрасно помню, что в свою бытность моделью ты курила травку, чтобы сохранить стройность. — Он снова помахал самокруткой. — Ну, давай. После этого все видится в другом свете.

— Это запрещено, — сказала Саманта. Лерой выпустил колечко дыма.

— Всем начхать, — серьезно ответил он. — После одного косячка никто не лезет в драку. Это тебе не пиво.

— И все же это запрещено.

— Так и быть, на той неделе брошу, — широко улыбнулся Лерой. — Честное слово. — Он прижал руку к сердцу, снова поднял глаза к небу и сунул Саманте самокрутку.

— О черт! — сказала Саманта и приняла ее.

— Садани, старушка, — велел Лерой. — Садани.

Саманта затянулась раз, другой, третий и отдала тлеющий окурок Лерою. Затем расслабилась, улыбнулась, ссутулилась и вытянула ноги. Яркая шапочка Лероя озаряла всю улицу.

— Ты прав, Лерой, — медленно сказала она. — О чем мне волноваться? Все о'кей. — Она захихикала и поднялась. — Я люблю всех, и все любят меня. Я еду домой.

Лерой блаженно улыбнулся ей вслед.

— Видишь, на что способен один маленький косячок? Превратить мир во вполне приличное место.

Саманта неуверенно направилась в сторону стоянки такси, но затем остановилась и обернулась.

— Лерой, сделай одолжение. Дай Венеции пару раз затянуться. Может быть, это заставит ее смягчиться.

Лерой в ужасе замотал головой.

— Нет, старушка! Я знаю леди Англию. Старуха взбесится. Стоит показать ей это, — он взмахнул самокруткой, — как она проломит мне башку битой для крикета, которая стоит у нее в прихожей!

Всю обратную дорогу Саманта лучезарно улыбалась таксисту. Наконец бедняга испугался, опустил разделявшее их стекло и, как делают все лондонцы, если кто-то пытается заглянуть им в глаза, уставился прямо перед собой. Но Саманта, окутанная собственным маленьким облаком, ничего не замечала. В конце концов она добралась до Сент-Джонс-Вуда еще под кайфом и отдала детям все деньги, которые были у нее в кошельке.

— Ступайте, — сказала она. — Развлекитесь.

— А куда нам можно пойти? — подозрительно спросил Филип. Они не привыкли к материнской щедрости. — Это передала нам Венеция?

— Нет, я сама. Можете идти куда угодно. Куда вам нравится. — Саманта небрежно махнула им рукой.

— Давайте пойдем в хард-рок-кафе! — радостно сказала Хилари, и все трое исчезли со скоростью света, пока Саманта не передумала.

Когда Пирс вернулся из офиса, Саманта порхала по дому в одном прозрачном пеньюаре и сгорала от страсти.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Люблю всех.

— Где дети? — тревожно спросил Пирс. После того как их застали на месте преступления, он тщательно убеждался в их отсутствии.

— Ушли, — сказала Саманта. — Я выпроводила их. Детей не будет несколько часов.

Она заговорила снова лишь тогда, когда устало откинулась на подушку их огромной кровати.

— Я люблю Лероя, — пробормотала она.

И только тут Пирс заподозрил, что Саманта что-то приняла.

Конечно, Венеция узнала о травке в тот же вечер, когда Лерой по дороге из пивной, как обычно, зашел проведать старуху. Он делал это всегда, независимо от погоды, пьяный или трезвый. Сочетание травки и пива сделало Лероя более словоохотливым, чем обычно, и он все выболтал, сам не заметив как. Пока он с хихиканьем излагал эту сагу, Венеция сидела с каменным лицом. На следующее утро она позвонила сонной внучке по телефону. Беседа на повышенных тонах закончилась ссорой, после которой они с Самантой не разговаривали почти месяц.

ГЛАВА 7

Когда Саманта наконец начала понимать, что жизнь редко выполняет свои обещания, Фелисити пришла к той же мысли. К тому времени она прожила в Черри-Триз уже два месяца. Полных два месяца, за которые испытала все: от райского блаженства до желания убежать куда глаза глядят. Однако она напоминала себе, что жизнь вообще и супружеская жизнь в частности продолжается даже тогда, когда кажется, что все идет вкривь и вкось. Поэтому она старалась не обращать внимания ни на выходки Аннабел, ни на сводившие ее с ума неудобства жизни в Черри-Триз. Но иногда (хотя она боялась признаться в этом даже самой себе) ее сводил с ума и Тони.

С тех пор как они были любовниками, все изменилось. Тогда они не знали, что такое быт. В этом не было нужды. Каждое мгновение, которое они проводили вдвоем, принадлежало им, и никому другому. Фелисити никогда не приходило в голову, что быт вообще имеет для Тони какое-то значение: для этого он был слишком пылким любовником. Но теперь, когда они стали мужем и женой, все пошло иначе. К неудовольствию Фелисити, оказалось, что завтрак для Тони — это время, которое он называл маленькими штуднями. Теперь они не засиживались за тостами и джемом. О да, Тони ел, но одновременно читал, поднимая голову только для того, чтобы поцеловать Фелисити перед уходом на работу. Он читал «Британский медицинский журнал», «Ланцет», «Пульс», «Правительственный вестник», «Вычислительную технику для врачей-практиков», «Мировую медицину», и рядом с его тарелкой всегда лежала гора журналов.

— Отругай его, — однажды сердитым шепотом сказала ей Аннабел. — Зачем он читает за едой? — В последнее время она стала говорить шепотом, потому что Тони не любил, когда за столом говорили в полный голос.

Обе привыкли к тому, что во время завтрака на полную мощность включено радио, а Айрин болтает не переставая. Нынешняя тишина выводила их из себя.

— Это не настоящее чтение, — прошептала в ответ Фелисити. — Это не романы. — Она помалкивала, но думала про себя, что Тони не относится к ее работе всерьез именно потому, что никогда не читает романов. Это казалось ей чрезвычайно обидным. Художественная литература была для нее источником заработка, а для него — пустяками.

Однако Тони был не настолько погружен в свои журналы, чтобы не слышать их шепота.

— Милая, иногда ты несешь сущий вздор. Я читаю серьезные вещи, а не всякие выдумки, — сказал он и ущипнул Фелисити за зад, когда та проходила мимо.

Лучше бы он не делал этого при Аннабел, подумала Фелисити, в то утро настроенная особенно сердито. А сердилась она потому, что была измучена. Когда Тони дежурил, как в предыдущую ночь, и стоявший у кровати телефон регулярно звонил (люди то просили совета, то вытаскивали его из постели срочным вызовом), она чувствовала себя разбитой. На Тони это впечатления не производило, но Фелисити начинала думать, что никогда не привыкнет к такой жизни. Поэтому она была не в духе, а щипок за зад ни на йоту не улучшил ее настроения. Любовные жесты хороши в свое время; иногда ей казалось, что в этом отношении Тони непроходимо туп. Как врач он должен был разбираться в психологии девочки-подростка и понимать, что она с болезненным любопытством наблюдает за всем, что происходит между ее матерью и новоиспеченным отчимом. Но действительность подтверждала обратное: казалось, что Тони это вообще не приходит в голову.

Поэтому Фелисити окрысилась.

— Нельзя недооценивать влияние романов! — воскликнула она.

— Влияние? Какое еще влияние? — фыркнул Тони. — Приведи пример.

— Пожалуйста. «Гроздья гнева» Стейнбека и «Цитадель» Кронина. Обе эти книги заставили людей сесть и задуматься.

— Ха! — лаконично ответил Тони и еще глубже зарылся в свои журналы.

Фелисити обнаружила у него еще одну привычку, куда менее безобидную. Он никогда не признавал, что был не прав; точнее, признавал, но крайне редко. Когда это случалось, он начинал смеяться без всяких угрызений совести. Обычно заканчивалось тем, что Фелисити присоединялась к нему и только потом вспоминала, что на этот раз собиралась рассердиться по-настоящему.

Конечно, она ничего не говорила матери. Это было бессмысленно. Фелисити прекрасно знала, каким будет ответ. «Естественно, милая. А чего ты ждала? В конце концов, он мужчина». С каждым годом Айрин становилась все более нетерпимой к противоположному полу. За ней пытались ухаживать несколько весьма почтенных вдовцов, но она не проявляла к ним ни малейшего интереса.

— Одного мужчины хватило мне на всю жизнь, — часто повторяла она.

Фелисити очень хотелось рассказать матери обо всем плохом и хорошем. Но она этого не делала. Она продолжала молчать и старательно занималась домом, в то же время работая на полную ставку в «Дикенс букс». Ее импровизированный кабинет был устроен в столовой, которой никогда не пользовались по назначению. Гора рукописей и корректур росла, и Фелисити начала впадать в панику.

— Мы остались без молока, джема, хлеба и яиц, — как-то объявил Тони утром в субботу. Он, как обычно, сидел с горой журналов. Перед ним стояла пустая тарелка и чашка черного кофе, сваренного Аннабел, которая пребывала в этот день в необычно хорошем настроении.

— О, ты к этому привыкнешь, — сказала Аннабел, шумно прихлебывая черный кофе. — Когда мама переживает из-за своих книг, она забывает обо всем на свете.

Тони нахмурился.

— Если ты знаешь это, то почему не напомнила ей, что нужно съездить в магазин? Или не сходила за продуктами сама? — Мне не нужны продукты, — беспечно ответила Аннабел. — Я на диете.

Тони испустил страдальческий вздох. Фелисити прекрасно слышала их разговор, однако спросила:

— В чем дело?

— Фелисити, милая… — начал Тони.

Интересно, существовал ли на свете другой мужчина, который мог бы вложить в два слова столько укоризны? Однако вместо чувства вины, на что явно рассчитывал Тони — новая жена пренебрегает своими обязанностями, не хочет ему помогать и так далее, — она ощутила гнев.

— Послушай, Тони, я два дня читала не смыкая глаз, чтобы справиться с накопившейся работой, и только что отправила в Лондон целую гору гранок. У меня просто не было времени съездить в магазин. — Фелисити открыла дверцу буфета, вынула оттуда непочатую пачку хрустящих хлебцев и положила ее на тарелку Тони. — Вот, ешь. Они очень полезные.

— Судя по дате изготовления, не очень, — пробормотала Аннабел, которая уже видела эту пачку и решила, что скорее умрет с голоду, чем прикоснется к ней.

Сделав гигантское усилие, Тони вынул один хлебец и попытался прожевать его. Но тот был старый, затхлый и поддаваться не желал. Тони уныло сидел и крутил в пальцах надкушенный хлебец. Аннабел расхохоталась и не смогла остановиться даже тогда, когда Фелисити бросила на нее испепеляющий взгляд.

— Я не могу это есть, — обиженным тоном сказал Тони и отдал хлебец Пруденс. Та взяла его, немного пожевала и выплюнула на пол. — Видишь, даже собака не в состоянии это жрать.

— Тогда поезжай в магазин при деревенском мотеле и купи то, что ты можешь есть! — огрызнулась Фелисити.

— Милая, не надо кричать.

Фелисити тяжело вздохнула. Я люблю его, напомнила она себе, хотя в данный момент даже под страхом смертной казни не смогла бы понять за что.

— Я не кричу, — сказала она. — Я говорю спокойно и рассудительно. В данный момент. Но пока ты не пожаловался на что-нибудь еще, позволь напомнить тебе, что о еде для собаки я не забыла. Я никогда не забываю о собаке. А у тебя три выхода: либо ты съешь еду для собаки, либо сядешь на диету, либо отправишься в магазин при мотеле.

При слове «собака» Пруденс, которая уже вернулась в свою корзину, воспрянула духом и вышла на кухню, яростно виляя хвостом. Она давно съела свой завтрак, но всегда надеялась, что ей перепадет еще что-нибудь.

— Ах ты, помоечная собака, — с любовью сказала Аннабел. Пруденс была единственным существом в Черри-Триз, к которому девочка относилась с неподдельным чувством.

Пруденс начала ходить по кухне кругами и смела хвостом горшок с базиликом, над которым Фелисити просто тряслась. Она специально поставила горшок на стул у окна, чтобы растение могло погреться на утреннем солнце. Земля и базилик полетели в разные стороны, и собака удивленно подпрыгнула.

— Бедная старушка Пруденс, — сказала Аннабел.

— Бедный старик базилик, — сказал Тони и вдруг рассмеялся. Сначала он негромко хихикнул, затем зычно расхохотался, и тут Фелисити вспомнила, за что она его любит. — Ладно, — сказал он, собрал землю, запачканный базилик, засунул все обратно в горшок и торжественно преподнес его Фелисити. — Я съезжу в деревню и куплю что-нибудь в круглосуточном магазине. Но все же, милая, — обратился он к Фелисити, — нам придется как-то организовать свой быт.

Конечно, Фелисити понимала, что он имел в виду не «нам», а «тебе». Она вздохнула. Почему на свете нет справедливости? Почему организовывать быт должна именно она? Почему Тони не хочет ударить палец о палец, чтобы облегчить ее ношу? Она с тоской вспоминала жизнь в Примроуз-Хилле. Только уехав от матери, она поняла, как много делала Айрин. Фелисити отдавала ей деньги и никогда не думала о таких мелочах, как туалетная бумага или зубная паста. Все необходимое появлялось само собой, словно по мановению волшебной палочки. И лишь сейчас Фелисити осознала, что мать была ее доброй волшебницей. Она защищала меня от всех стрел и поворотов изменчивой фортуны, грустно думала Фелисити. Но здесь, в Оукфорде, меня защитить некому. Тони может держать меня за руку и идти рядом, когда мы куда-нибудь выезжаем. Совсем как старинный рыцарь, защищающий свою даму. Но на этом все и кончается. Показное джентльменство, и ничего больше. Одна видимость, от которой никакого толку.

— Я уезжаю, — сказала Аннабел, устремляясь следом за Тони, которому предстояло дежурить весь уик-энд. Она потрепала мать по щеке. — Не беспокойся. Отвозить меня не надо. Не забудь только заехать за мной. Я сяду в автобус. Сегодня урок танцев начинается в десять тридцать. — Она подтащила Пруденс к Фелисити. — Погладь ее. Собака думает, что ты на нее сердишься. Она не нарочно свалила базилик.

Пруденс смотрела на хозяйку с ожиданием. Ее карие глаза с длинными ресницами напоминали Фелисити глаза Тони. Они просили ласки, и Фелисити, как и Аннабел, не могла этому сопротивляться. Фелисити давно забыла о том, что когда-то не любила собак. Во всяком случае, эта собака ей нравилась. Точнее, нравилась большую часть времени. Поэтому она села и начала чесать ее за ухом. Пруденс скосила глаза от удовольствия. Беда в том, что у меня слишком много дел, рассеянно подумала Фелисити, гладя собаку. Похоже, Тони не понимает, как трудно ухаживать за домом. После ухода Саманты он нанял для этой цели миссис Бальфур, но, когда Фелисити переехала к нему насовсем, рассчитал ее.

— Милая, мы ведь не хотим, чтобы она шныряла вокруг, правда? — спросил он. — Миссис Бальфур помешана на чистоте; кроме того, она отчаянная сплетница. При ней твоя жизнь превратится в кошмар.

Тогда Фелисити согласилась, но вскоре подумала, что сделала это напрасно. Сейчас бедняжке казалось, что она справилась бы с помешательством на чистоте и даже с тем, что вся деревня будет знать малейшие подробности ее личной жизни. Она не могла справиться лишь с тысячью и одним делом, ожидавшим ее.

Пруденс ткнула хозяйку в руку, напоминая, что с ней еще не гуляли.

— Пойдем, мерзкое животное! — ласково сказала Фелисити. Пруденс запрыгала на задних лапах, возбужденно завиляла хвостом, и Фелисити поскорее переставила горшок со спасенным базиликом на стол. В Черри-Триз ее ожидало еще одно дело, которое Фелисити и не снилось: кормить собаку и гулять с ней. За два месяца выяснилось, что Тони каждый раз находит благовидный предлог, чтобы этого не делать, так что данная задача тоже легла на плечи Фелисити. До переезда в Оукфорд она наивно представляла, что деревенские собаки гуляют сами по себе, весело трусят рядом, если тебе вздумается побродить пешком, и со всех ног бегут к хозяину, стоит ему только свистнуть. Однако слушаться Пруденс обучена не была; она иногда отзывалась на зов Тони, но, когда это делала Фелисити, хитрая собака притворялась глухой как пень. Мало того, она не знала дороги домой и ждала, что ее приведут. Инстинкта дома у Пруденс не было. Во всяком случае, инстинкта собственного дома. Чужие дома она находила быстро и моментально сжирала там все, что попадалось на глаза. Фелисити устала отвечать на раздраженные звонки со всех концов деревни, запирала Пруденс в четырех стенах и выводила только на поводке.

Кроме прогулок с собакой ей приходилось то и дело возить Аннабел на уроки танцев, а через день и в школу. Айрин Хоббит оказалась права: учителей танцев в Оукфорде не было. Ближайшая студия находилась в Уэстгэмптоне. В Лондоне Аннабел ездила в студию на автобусе, который ходил каждые пятнадцать минут. Но автобус из Оукфорда в Уэстгэмптон ходил только два раза в неделю и отправлялся поздно, чтобы все пенсионеры деревни могли съездить в тамошний супермаркет за покупками. Жизнь в Черри-Триз требовала нескольких автомобильных поездок в день. Правда, недавно Фелисити нашла женщину, которая тоже возила дочь в город, и они стали делать это по очереди, что несколько облегчало проблему.

Но не успевала Фелисити перевести дух, как появлялось что-то новенькое. Последним приобретением стала маленькая черно-белая кошечка, жалобно мяукавшая у дверей на прошлой неделе.

— Уходи. Иди домой. Брысь! — Фелисити закрыла дверь и попыталась не обращать на кошку внимания. Но та замяукала еще жалобнее. Пришлось впустить и накормить бедное животное, к большому неодобрению Пруденс. Фелисити решила, что на следующий день отвезет кошку в приют, но утром зверь, пол которого выяснился окончательно и бесповоротно, произвел на свет трех котят в бельевом шкафу.

— Она свила гнездо в моем нижнем белье! — пожаловался Тони. Он приподнял задние ноги котят и всмотрелся как следует. — Два мальчика и девочка, все живые и здоровые, — объявил он и бережно положил их на кучку своего белья.

— Я думала, ты их выбросишь, — сказала Фелисити, наблюдая за мужем и невольно улыбаясь. Если Тони обращается с пациентами так же, как с этими котятами, ничего удивительного, что они его обожают.

Тони растерянно заморгал глазами.

— Ну, если мы выбросим их, это не пойдет им на пользу. Какое-то время маленькая семья останется жить у нас. Когда поедешь за продуктами, купишь мне новое белье. Пойдем, не будем им мешать. — Он жестом выпроводил Фелисити вниз, на кухню.

— Она мать-одиночка, — буркнула Фелисити, опрометью бросаясь к плите и пытаясь спасти вареные яйца, о которых в горячке забыла. Мысль о прибавлении семейства не доставляла ей никакой радости.

Но Аннабел была в восторге.

— Они просто прелесть, все до одного. Ты сама сказала, что после переезда в Оукфорд мне можно будет завести котенка. Я назову кошку-мать Афродитой.

Тони улыбнулся.

— Потому что она раба любви?

— Именно! — Аннабел была довольна, что Тони понял ассоциацию. В школе им преподавали античную культуру, и девочка с удивлением обнаружила, что ей нравится классическая литература.

— Я говорила об одном котенке, а не о сотне. — Фелисити махнула рукой на яйца и снова почувствовала, что все пошло наперекоски. Она бросила подгоревшую кастрюльку в раковину. — Сегодня тебе придется обойтись тостами, — сказала она Тони. — Я сожгла яйца, а джем, кажется, опять кончился.

— Опять? — вздохнул Тони.

Этот многострадальный вздох подействовал на Фелисити как красная тряпка на быка. Она была готова заплакать, но вместо этого злобно крикнула:

— Опять!

— Тебе следовало бы записаться на курсы домоводства, — бестактно вставила Аннабел.

— Дело не в домоводстве, а в заведенном порядке, — резко ответила Фелисити.

— Ох, Фелисити, ради Бога! — Раздосадованный повторным отсутствием джема, Тони попытался читать, но разгневанная Фелисити вырвала журнал у него из рук.

Тем временем Аннабел успешно раздувала пламя.

— Вот здорово! — запрыгала она. — Обожаю скандалы!

— Мы не собираемся скандалить, — сказала Фелисити. — А тебе, Аннабел, нечего здесь околачиваться. Сегодня вас везет в школу мать Дженни. Поэтому будь любезна выйти отсюда и подождать ее у калитки.

Видя, что мать не на шутку рассердилась, хотя и не повышает голоса, Аннабел тут же послушалась и вышла, угрюмо ссутулив плечи.

— Ладно, — только и сказала она.

После этого Фелисити переключилась на Тони:

— Ну вот. Теперь можно поговорить.

— Милая, но… — Тони слегка испугался, однако не удивился. Он начал привыкать к мысли, что Фелисити совсем не такое покорное создание, как Саманта, и что ее взгляды на жизнь сильно отличаются от его собственных. Сначала он не знал, как к этому относиться, но по прошествии некоторого времени решил, что определенность отношений лучше всего. Во всяком случае, она не выстрелит ему в голову без предварительного предупреждения. Хотя Фелисити отрицала это с пеной у рта, она была очень похожа на свою мать. Если Фелисити принимала решение, то не отступала от него и не обращала внимания на мнение окружающих.

— Никаких «милая»! — отрезала Фелисити, садясь напротив Тони и делая глоток кофе из его чашки. — Я трудящаяся женщина! Просто напоминаю. — Да, но… — Тони замешкался, пытаясь понять, к чему она клонит.

Фелисити воспользовалась этой паузой.

— То, что я работаю дома, а не в офисе, не означает, что у меня стало больше времени. На самом деле его стало меньше. В последнюю неделю я работала от шестидесяти до семидесяти часов, чтобы компенсировать задержку, и у меня не было времени на готовку, уборку, стирку и покупку продуктов. Я знаю, что получаю немного, но ты должен признать, что это совсем не лишнее.

— Да, знаю. — Тони шаркал ногами под кухонным столом. Как капризный мальчишка, подумала Фелисити, но тут же подавила порыв любви. Она не даст себя растрогать. Он обязан кое-чему научиться.

В свою очередь, Тони ощущал чувство вины. Да, Фелисити упорно работала, но как Тони ни старался, он не мог считать чтение настоящей работой. Он решил подумать о деньгах и забыть об отсутствии джема и подгоревших яйцах всмятку. Лучше думать обо всем по порядку.

— Да, твои деньги не лишние, — повторил он. — Честно говоря, я собирался спросить, не могла бы ты помочь мне заплатить за обучение мальчиков. В следующем семестре плата повысится почти до тысячи фунтов.

— Посмотрим, — сухо сказала Фелисити. — После того как решим другие проблемы. — Лично она считала закрытую школу ненужной роскошью и думала, что мальчики могли бы прекрасно учиться и в обычной школе, где с ними не обращались бы как с маленькими ангелами, которыми они явно не были.

— Какие другие проблемы? — спросил Тони, который привык считать, что проблемы бывают только финансовыми.

— Домашняя работа, — сказала Фелисити.

— Ах это! Ну, от нее никуда не денешься, — недовольно сказал муж. Тут все было ясно. Только непонятно, чего она хочет. — Ее придется делать.

— Вот именно, — с готовностью подтвердила Фелисити, — и если ты не можешь помогать мне… Тони поразился ее непонятливости.

— Милая, ты же знаешь, что не могу. У меня нет на это времени. Мне пора ехать на работу. Я и так опаздываю. — Тони встал и начал засовывать журнал в кейс, каждую минуту ожидая, что разгневанная Фелисити сунет ему в руки швабру.

Фелисити налила себе кофе и обнаружила, что тот безнадежно остыл. Сегодня утром все шло через пень колоду. А главное — Тони не желал понимать, к чему она клонит. Почему все дается ей с бою? Фелисити вздохнула.

— Конечно, я не имела в виду лично тебя. Я думала, что этим мог бы заняться кто-нибудь другой. Хочу дать объявление в деревенскую информационную службу. Наверняка в Оукфорде найдется человек, которому не помешают несколько лишних фунтов в неделю.

Тони, никогда по-настоящему не занимавшийся домашней работой, не представлял себе, как это трудно. Как заметила Айрин во время единственного проведенного у них уик-энда, он был не из тех «новых» мужчин, о которых любят писать журналы. Поэтому, не успев подумать, он брякнул:

— Саманта всегда все делала сама. Она справлялась. Да, она не работала и не получала жалованья, но участвовала во всех деревенских комитетах, а это отнимало у нее массу времени. Тем не менее она все успевала. И никогда не жаловалась.

— А потом ушла от тебя к другому, — резко ответила Фелисити. Она знала, что это жестоко, но ничего не могла с собой поделать.

Стрела попала в цель. Тони поморщился.

— Милая, это удар ниже пояса. Не ожидал от тебя такого.

Фелисити посмотрела на него и тяжело вздохнула. Сверхчувствительностью Тони явно не обладал. Придется растолковать.

— Извини, Тони, но, если ты снова будешь говорить о Саманте как об идеальной супруге, я ударю тебя еще ниже.

Лицо Тони приобрело тревожное выражение. Неужели домашняя работа и уход Саманты были связаны между собой? Он терялся в догадках. А вдруг Фелисити сделает то же самое? О женщины! Почему их так трудно понять?

— Ты ведь не подумываешь тоже уйти к другому, правда?

Фелисити невольно рассмеялась.

— Уйти к другому! Должно быть, ты шутишь. Я и без того слишком устала.

Тони успокоился и мило улыбнулся уголком рта.

— Слава Богу. А то я на минутку забеспокоился. — Он наклонился и поцеловал ее в кончик носа. — Если хочешь, то можешь нанять кого-нибудь в помощь.

— Очень любезно с твоей стороны, — сухо сказала Фелисити. Улыбка Тони тут же увяла.

— Но я не представляю себе, как мы будем расплачиваться.

— Не мы, а я, — поправила его Фелисити. — Это моя проблема. Я сегодня же дам объявление в местную информационную службу.

— Как знаешь, милая, — сказал Тони, выходя в коридор. Фелисити пошла следом и стала следить за тем, как он надевает твидовую куртку. — Мне давно пора, — сказал он, — иначе придется работать допоздна.

Он уезжает, думала Фелисити, глядя вслед длинной семейной машине, ехавшей по усыпанной гравием аллее. Уезжает, оставляет все позади, и ему даже в голову не приходит, что, пока он трогательно заботится о своих пациентах, кто-то должен сунуть его грязное белье в стиральную машину, а грязные тарелки — в посудомоечную, застелить постели и… Пруденс громко взвыла от нетерпения.

— И гулять с собакой, — сурово сказала она Пруденс. Та замахала хвостом, послушно сходила за поводком и положила его к ногам Фелисити.

Погода испортилась. Когда Фелисити ехала в деревню, ее настроение было таким же мрачным, как висевшие над головой грозовые тучи. Дождь в Лондоне тоже не был подарком судьбы, но в деревне он был просто невыносимым. Сырость, темнота и уныние, угрюмо думала она. По крайней мере, в городе были ярко освещенные витрины. А здесь ничто не рассеивало мрак. В довершение беды стекла машины запотевали, а дворники не справлялись со струями дождя. Утром Фелисити сделала лишь самое необходимое, но все равно опаздывала. Она бодро заявила Тони, что найдет кого-нибудь, но кого? О миссис Бальфур она не хотела и слышать; обостренная интуиция подсказывала ей, что нужно найти другую женщину. Ту, которую выберет она сама, а не ту, которая осталась со времен холостой жизни Тони. Но тут вставала другая проблема: может ли она себе это позволить?

Припарковавшись у церкви на дальнем конце деревенской площади, напротив почты, Фелисити увидела приходских дам (как она называла их про себя), высыпавших на улицу после встречи за чашкой кофе, которая была посвящена основанию нового фонда. Возглавляла шествие миссис Эпплби, жена старшего партнера Тони, видная издалека благодаря своему ядовито-красному зонтику.

Фелисити инстинктивно пригнулась, надеясь, что Алиса не заметит машину. Но, конечно, этого не случилось. От орлиного взора миссис Эпплби ничто не ускользало.

— Фелисити, дорогая! — послышался зычный голос, и красный зонтик двинулся к машине. — Мы только что говорили: какая жалость, что вы не можете присоединиться к нам!

Фелисити выпрямилась, собрала свои свертки и приспустила стекло, пытаясь, чтобы в машину не просочилась вода.

— Привет, Алиса, — с притворной любезностью сказала она. — Да, очень жаль. Но вы сами видите, что у меня слишком много работы. — Она неопределенно махнула рукой в сторону горы свертков.

Алиса заглянула в полуоткрытое окно, и от ее дыхания стекло запотело снаружи. Внутри тоже стал накапливаться туман, и Фелисити почувствовала досаду.

— Ничего страшного, — сказала Алиса, отчего стекло затуманилось еще сильнее. — Я скоро к вам сама заеду. — Она повернулась к кучке промокших женщин, окруживших машину. — Это, — сказала миссис Эпплби, взмахнув зонтиком и помогая себе свободной рукой, — новая жена доктора Хьюза.

Она могла бы сказать «вторая жена», подумала Фелисити, укладывая свертки в две пластиковые сумки для продуктов и выбираясь из машины. Неумолкаемый шум дождя перекрывал звук голосов, и она решила свести обмен любезностями до минимума, чтобы не промокнуть окончательно.

Рада познакомиться с вами. — Фелисити улыбнулась полукругу бледных лиц и ощутила, что все они мысленно сравнивают эту неказистую незнакомку с предыдущей женой доктора Хьюза, ослепительной и безотказной Самантой, которая, если верить Алисе Эпплби, так много делала для деревни.

— Мне ужасно жаль, но я не могу постоять с вами, — решительно сказала она. — Мне нужно успеть к дневной почте. — С этими словами она повернулась к ним спиной и быстро пошла через мокрый газон к зданию почты.

Тяжело дыша, промокшая Фелисити бросила свертки на стойку. Если повезет, Оливер Дикенс получит их в понедельник утром. При этой мысли она испытала облегчение. По крайней мере, часть дела сделана. Осталось дать объявление.

— О Господи, миссис Хьюз! — сказала почтмейстерша, увидев гору свертков. — Вы что, заранее рассылаете рождественские подарки?

— Книги, — лаконично ответила Фелисити. — Я их читаю. Это моя работа.

— Серьезно? — Почтмейстерша по очереди клала свертки на весы. — Замечательная работа. Легкая. Я бы с удовольствием ею занималась.

Фелисити закусила губу. Легкая! Если бы она знала…

— Сколько с меня?

— Семнадцать фунтов десять пенсов, пожалуйста. — Проштемпелевав последнюю бандероль, почтмейстерша наклонилась так, что ее губы оказались на одном уровне с узкой амбразурой в стеклянной перегородке, отделявшей ее от посетителей. — Конечно, — доверительно сказала она. — Я сама очень люблю читать. Вот только времени не хватает. А мой муж считает это ерундой.

— Тогда скажите ему, что он ошибается, — бросила Фелисити. — Книги лучшее, что есть в жизни.

— Ого! Серьезно? — Почтмейстерша поправила очки и уставилась на собеседницу.

— Да, серьезно! — громко ответила Фелисити, взяла сдачу и вышла.

— Эта новая миссис Хьюз немного странная, — заметил следующий посетитель, протягивая пенсионную книжку.

— Ну, она из Лондона. Это многое объясняет, — ответила почтмейстерша, быстро штемпелюя книжку.

Выйдя с почты, Фелисити под дождем побежала в сельскую информационную службу. Она вынула заранее заполненный бланк и вручила его мужчине, сидевшему за стойкой. Сегодня это был мистер Смитсон, работавший здесь неполный день и занимавшийся сменой объявлений на местной доске.

Не скрывая любопытства, он медленно прочитал объявление вслух, а затем сказал:

— Когда от доктора Хьюза ушла первая жена, хозяйство в доме вела миссис Бальфур.

— Знаю. Он говорил мне. — Похоже, в этой мерзкой дыре все знают всё. Фелисити вынула кошелек и решительно открыла его. Она хотела только одного: заплатить за объявление и уйти.

— Может быть, позвонить ей и спросить, не согласится ли она вновь взяться за эту работу?

— Нет, спасибо, — сказала Фелисити тоном, который ее мать всегда называла тоном премьер-министра. — Тот, кто придет в Черри-Триз, будет работать у меня, а не у доктора Хьюза. Я хочу сама подобрать человека.

— Я только пытаюсь помочь, — обиженно ответил мистер Смитсон.

— Я знаю и очень вам признательна. Но предпочитаю выбрать помощницу сама. — Фелисити не было дела до мистера Смитсона. Когда Аннабел предложила помогать ему менять объявления, тот отказался, заявив, что на девочек ее возраста положиться нельзя.

— Это дискриминация по половому и возрастному признаку! — воскликнула пришедшая в ярость Аннабел. Фелисити с ней согласилась, хотя в глубине души подозревала, что мистер Смитсон прав. Но его отказ означал, что Фелисити придется поглубже залезть в собственный кошелек, чтобы обеспечить дочь деньгами на мелкие расходы. Одного этого было достаточно, чтобы занести мистера Смитсона в черный список.

Она передала ему бумажку в пять фунтов, закапав при этом стойку.

— Плачу за две недели для начала. Он принял деньги, вытер стойку и вручил ей сдачу.

— Сомневаюсь, что кто-нибудь откликнется. Было бы намного проще, если бы вы позволили мне позвонить миссис Бальфур. — Блеск голубых глаз Фелисити заставил его осечься. — Ну что ж, я думаю, вам лучше знать. — Однако, если судить по тону, он в этом сильно сомневался.

Всю обратную дорогу Фелисити кипела от негодования. Когда она добралась до дому, то была в таком состоянии, что ее раздражало все на свете. Черри-Триз! Вишневые деревья. Что за дурацкое название, подумала она, глядя на белую надпись над воротами. Брызги летели из-под колес во все стороны. Тут и в помине нет ни одной вишенки! Но потом Фелисити ощутила угрызения совести. Она всегда говорила Тони, что это название ей нравится. А когда-то давным-давно здесь действительно росли вишни. Она обуздала гнев, напомнив себе, что все нужно рассматривать в перспективе.

Телефон зазвонил в тот момент, когда она отпирала входную дверь. Фелисити опрометью бросилась на кухню и схватила трубку. Это был Оливер Дикенс, часто приходивший в офис по выходным: тут был его второй дом.

— Я только хотел узнать как дела, — сказал он. — Подгонять не буду.

— Я знаю, что опаздываю, — устало ответила Фелисити.

— Не переживай. — Бесплотный голос босса, доносившийся из Лондона, был спокойным. Ему хорошо, мрачно подумала Фелисити. Не нужно выходить на дождь, мерзнуть и стоять в промокших туфлях. — Я хотел узнать, — мягко сказал он, — успела ли ты составить резюме на те четыре рукописи, которые были высланы тебе неделю назад.

— Я уже отправила все предыдущие рукописи и две из четырех, о которых ты говоришь, — ответила Фелисити. Неужели Оливер сделает ей выговор? Она этого не вынесет. — Ничего стоящего, — резко добавила она.

— Серьезно? — удивился Дикенс.

— Ничего. Первая рукопись — эротические фантазии какого-то мужчины о том, что было бы, если бы он с помощью телекинеза оказался на планете, обитателями которой являются одни сексуально неудовлетворенные женщины. Все голые, с огромными грудями, сражающими мужчину наповал, и с роскошными кудрями на лобике, длина которых составляет десять сантиметров.

— Наверно, ты хотела сказать «на лобке», — мягко поправил ее Оливер.

— Нет, не хотела. Этот ужасный человек всюду пишет «на лобике».

— О Господи… — Оливер ненадолго умолк, переваривая услышанное, а потом хихикнул. — Ну а вторая? — с надеждой спросил он.

— Ты имеешь в виду рукопись Мелиссы Бродбент, — угрюмо сказала Фелисити.

— Да, на эту женщину у меня были большие надежды. Неужели я буду вынужден и ей писать письмо с отказом? Она такая милая.

Ох, Оливер, почитал бы ты эти рукописи сам. Но Фелисити знала, что это безнадежно. Он судил о людях по внешности и по тому, нравится ему человек или нет. Однако она слишком хорошо знала, что самые симпатичные люди пишут хуже всех. Впрочем, это его трудности. Она читает, он пишет письма с отказами, вот и все.

— Чушь зеленая, — сказала она, решив, что жесткость пойдет Оливеру только на пользу. И Мелиссе Бродбент тоже. — Муж героини — член парламента, который не только ненавидит ее и всех остальных, но в довершение ко всему занимается темными делишками и переодевается женщиной.

— Звучит интересно, — сказал Оливер. — Книги о политических скандалах всегда в моде. А почему тебе не понравилось?

— Потому что это не интересно. На каждый кризис, возникающий то и дело, героиня реагирует одинаково: бежит на кухню и начинает печь ячменные лепешки. Меняется только одно — рецептура лепешек. Ей бы поваренные книги писать, а не романы. — Один из котят Афродиты начал взбираться по шторе с упорством заядлого альпиниста. Фелисити попыталась поймать его, но он ловко забрался еще выше. В результате Фелисити потеряла равновесие и уронила телефон. — О черт… Оливер, ты меня слышишь? — Она подняла аппарат.

— Да, дорогая, — сказал Оливер. Настала долгая пауза, во время которой Фелисити с тревогой следила за перемещениями котенка. Тот осторожно забрался на карниз и теперь пытался пройти по нему. А затем босс спросил: — Тебя там многое отвлекает?

— Ты прав. — В подтверждение ее слов перед домом со скрежетом остановился «лендровер». Фелисити выглянула в окно. Это была Алиса Эпплби. У Фелисити сжалось сердце. О Господи, почему именно сейчас? От нее всегда так трудно избавиться.

— Я так и думал, — сказал Оливер. — Потому что ты всегда читала очень быстро, а теперь нет.

Скажи спасибо, что я вообще что-то успеваю, была готова ответить Фелисити. Но Оливер, который, слава Богу, не догадывался о том, что к дверям Черри-Триз приближается Алиса Эпплби, предложил:

— Почему бы тебе не приезжать в Лондон на пару дней в неделю? Ты могла бы ночевать у матери и занять свой старый кабинет, где тебя никто не будет тревожить. Разве что Джоан принесет чашку кофе.

— Звучит заманчиво. — Фелисити следила, как зеленые туфли Алисы Эпплби методично топчут грязный гравий подъездной аллеи. Громко и протяжно зазвенел колокольчик. И тут Фелисити приняла решение. Она вернется в Лондон. Нужно уехать. Семь бед — один ответ. — Конечно, я еще поговорю с Тони, но уверена, что он возражать не станет. — Она скрестила пальцы свободной руки. — А Аннабел все равно рано или поздно придется привыкнуть к самостоятельности. Я еще позвоню тебе. Обещаю.

— Договорились. — Оливер положил трубку.

Колокольчик зазвенел опять. Котенок, добравшийся до середины скользкого карниза, потерял равновесие и сорвался. Шмяк! Он приземлился на пол.

— Одна из твоих девяти жизней кончилась, — сказала ему Фелисити.

Подобрав котенка, она осмотрела пушистый комочек. Похоже, суровое испытание ничуть не повредило котенку. Он шустро вцепился в нее и зажужжал, как колесо точильщика. Зверек был настроен решительно, и Фелисити пошла с ним открывать дверь. Теперь предстояло в рекордно короткий срок избавиться от Алисы Эпплби.

ГЛАВА 8

Дождь шел и в Лондоне. Венеция проснулась от стука капель в окно спальни. По тротуару с грохотом катилась подгоняемая ветром консервная банка. Слышалось посвистывание чаеварки. Шел десятый час, но Венеция специально поставила таймер на более позднее время, потому что в последние дни ей лучше всего спалось перед рассветом. Венеция неловко заерзала; по утрам у нее всегда ныли кости. Саманта говорила, что ей следует купить новую кровать, но Венеция не могла себе этого позволить. Единственными деньгами, которые у нее оставались (не считая еженедельной пенсии по старости), были деньги, отложенные на похороны, а их Венеция тратить не хотела.

— Я хочу устроить пышные проводы, — говорила она Саманте. — На широкую ногу.

Саманта нетерпеливо вздыхала, как часто делала в последнее время, и отвечала:

— Не понимаю, почему тебя так волнуют эти похороны. Можно подумать, что ты их увидишь.

Венеция не отвечала. Может, тебе и все равно, что думают обо мне люди, но мне нет. Похороны будут моим последним появлением на публике, и для меня это важно, хотелось сказать ей.

Но если бы она так сказала, это наверняка привело бы к новой ссоре, в которой не было смысла. Она смирилась с тем, что Саманта, всегда думавшая только о себе, сейчас стала еще большей эгоисткой. Казалось, внучку интересует только ее новая жизнь, и ничего больше. Поэтому Венеция предпочитала молчать о похоронах, отсутствии денег и даже о том, что она давно не видела правнуков. Это удручало Венецию сильнее, чем она смела признаться даже самой себе. Она потянулась к чаеварке, налила себе чашку крепкого свежего чая и вынула два бисквита из жестяной коробки, стоявшей на краю подноса. Чаеварка всегда напоминала ей о Тони и Черри-Триз. Несмотря на уничижительные отзывы о Нью-Форесте, поездки за город втайне нравились Венеции, и теперь она скучала по ним. С возрастом Лондон все сильнее вызывал у нее клаустрофобию и тоску по открытым пространствам. Ее часть Ноттинг-Хилла становилась все теснее; задние дворы, на которых прежде выращивали овощи, были забиты автомобилями, требовавшими ремонта, разобранными или просто брошенными ржаветь. Зеленым оставался только ее собственный садик. Конечно, здесь уже не было овощей; только газон, за которым легче ухаживать. Она еще могла позволить себе заплатить жившему по соседству Лерою за стрижку травы. Он дела это летом, раз в месяц, и то после неоднократных напоминаний. По улице летел мусор, образуя не видный отсюда курган у стены, отгораживавшей квартал от оживленной магистрали. Когда Венеция переехала сюда, такого не было. Зато были приличные магазины, пекарни, зеленные и мясные лавки, замечательная бакалея, торговавшая свежим маслом, большими головками сыра и сушеным горохом, который можно было зачерпнуть и насыпать в пакет из коричневой бумаги. Теперь здесь можно было купить только затхлое масло в жестянках и невкусный, заранее нарезанный хлеб. Лавки, торговавшие навынос итальянскими, индийскими и американскими продуктами быстрого приготовления, были не в счет. Раньше машину имел далеко не каждый; теперь же в любой семье имелось по три-четыре автомобиля, так что было трудно найти промежуток между припаркованными машинами, чтобы перейти улицу. Венеция никогда не могла понять, почему одни автомобили стоят на задних дворах, а другие на улице. Она спрашивала Лероя:

— Зачем людям столько машин?

— Старушка, — отвечал Лерой, — если тебе подворачивается возможность совершить сделку, ты ею пользуешься, вот и все. — У самого Лероя два автомобиля стояли на улице, а три — в саду.

— Мусорные крысы, — говорила ему сердитая Венеция. — Вы мусорные крысы, все до одного.

Но Лерой не обижался. Он никогда не обижался. Только смеялся и говорил:

— Такова жизнь, старушка. Такова жизнь.

Венеция думала, что так оно и есть. Она была старомодна и не интересовалась быстро менявшимися современными вкусами. Такова цена старости. Пожилой человек всегда оглядывается назад, потому что будущее непредсказуемо и пугающе коротко. Она оторвалась от жизни и отрывалась еще больше, оттого что почти не видела детей. Близнецы и Хилари более или менее поддерживали ее связь с окружающим миром, но, после того как Саманта сошлась с Пирсом, Венеция их почти не видела. Она хотела сказать Саманте, что скучает по ним, и попросить ее разрешить правнукам приходить почаще, но этого не позволяла гордость.

Она продолжала молчать и гадать о причинах. Может, Саманта обиделась на то, что Венеция высказала свое мнение о Пирсе, может, сам Пирс невзлюбил ее. Он знал, что Венеция не одобряет решения Саманты, а старуха с первого взгляда поняла, что такие люди обожают осуждать других, но не терпят, когда осуждают их самих.

Сев на кровати и подсунув под спину гору подушек, Венеция вынула из стоявшего на тумбочке стакана вставные челюсти и надела их; нужно было чем-то жевать бисквиты. Она снова задвигалась, пытаясь сесть поудобнее. Новый матрас действительно требовался, и Венеция внезапно решила, что дело того стоит. Однако для этого нужно было что-то продать. Но что? Проблема была сложная. Весь дом был заставлен массивной темной мебелью, привезенной из Йоркшира. Она обвела взглядом спальню. Нет, мебель слишком тяжелая; ей нужно то, что можно унести, взять с собой на Портобелло-роуд и попросить совета у Айрин Хоббит. Рынок работал только по субботам (к неудовольствию туристов, которые приходили туда и в другие дни, надеясь увидеть эту достопримечательность), но сегодня как раз была суббота. Венеция решила посетить киоск Айрин. Она выпрямилась, в глазах появился блеск. Сегодняшний день пройдет не напрасно.

— Ку-ку!

Фелисити подавила стон. Алиса Эпплби уже в доме!

— Дверь была не заперта, и я позволила себе войти, — объявила Алиса.

— Понятно, — с неодобрением ответила Фелисити. Предательница Пруденс весело скакала вокруг и махала хвостом в знак приветствия. Мерзкая собака. Какой смысл помнить о ее еде, если она не выполняет свои обязанности и не отваживает непрошеных гостей?

Однако недружелюбная реплика Фелисити отскочила от необъятной груди Алисы Эпплби как горох от стены.

— Привет, Пруденс! — оглушительно воскликнула она. — Славная девочка. Сидеть! — Фелисити с изумлением следила за поспешно севшей Пруденс и решила запомнить приказной тон Алисы. Впрочем, она боялась, что весь секрет заключается в зычности голоса. Тут Алиса увидела котенка, которого Фелисити несла под мышкой. — Какой чудесный мальчик! Как его зовут?

— Кот номер три, — бросила Фелисити. — У меня не было времени окрестить его. Слишком многое отвлекает.

— О Боже, — сказала Алиса, отказываясь понимать намек и вслед за Фелисити проходя на кухню.

На столе стояли остатки их спартанского завтрака. Удивительно, думала Фелисити, глядя на эту сцену, что такое мизерное количество еды может создать столько беспорядка. Когда они вошли, Афродита, залезшая на стол и лизавшая масло, спрыгнула. Фелисити надеялась, что Алиса ничего не заметила, но подозревала, что от гостьи не укрылось ничего. Вся кошачья семья теперь обитала в доме на законных основаниях. Отчасти потому, что они были очаровательны (хотя Фелисити в этом не признавалась), отчасти потому, что ей не хватило времени отнести кошек в приют. Тем более что против этого решительно возражали Аннабел и Тони.

— Они будут скучать по нам, — ныла Аннабел. — У них нет другого дома, кроме нашего.

— У нас много места, — говорил Тони. — Нет нужды выгонять их.

Вот так они и остались. О белье Тони можно было забыть.

Фелисити поставила кота номер три на пол. Если повезет, то Алиса Эпплби споткнется об него, сломает ногу и на время перестанет совершать визиты, злобно подумала она. Тем временем Алиса сняла мокрый плащ, закапавший весь пол, и бесцеремонно бросила его на спинку стула. Неужели Алиса не заметила, что она занята? Видимо, нет. Поэтому Фелисити подошла к сосновому валлийскому шкафчику, который сначала возненавидела, но потом решила держать в нем свою работу, и вынула три рукописи, приготовившись отнести их в столовую-кабинет. У нее теплилась слабая надежда, что после этого Алиса Эпплби уйдет.

Она обернулась и увидела, что незваная гостья заглянула в раковину и вздрогнула при виде обгоревшей кастрюльки с яйцами.

— Прошу прощения за беспорядок, — сказала Фелисити. — Я хотела бы взмахнуть волшебной палочкой и пожелать, чтобы все отмылось и само стало на места.

— О да, — понимающим тоном ответила Алиса. — Теперь мне ясно, почему вы поместили объявление, что ищете помощницу. Не волнуйтесь. Скоро все будет в порядке. Миссис Бальфур вернется немедленно, и у вас появится масса свободного времени. Она очень дотошная женщина. Залезет в каждую щель. — Алиса указала на кипу бумаг, которую держала Фелисити. — И живо избавит вас от этого хлама. Отправит на помойку в мгновение ока. В доме будет так чисто, что вы сможете есть на полу.

— Предпочитаю стол, — ледяным тоном ответила Фелисити.

— Шутка! — громко ответила ничуть не смутившаяся Алиса.

Фелисити молчала, но выходила из себя. Чем больше людей говорило о миссис Бальфур, тем больше она ненавидела эту незнакомую ей женщину.

— Этот хлам, как вы выразились, — она показала на рукописи, — моя работа на сегодня. Это не шутка. Я служу в издательстве и зарабатываю этим на жизнь.

— Серьезно? — На Алису Эпплби это не произвело никакого впечатления. Ее больше волновал царивший вокруг беспорядок. Краем глаза Фелисити увидела, что Афродита прошмыгнула мимо дремавшей Пруденс и направилась к своему логову в бельевом шкафу. Алиса тоже заметила кошку и неодобрительно фыркнула. — Ничего, миссис Бальфур вычистит все это, не успеете вы и глазом моргнуть.

Фелисити, которая хотела, чтобы дом только убирали, а не вычищали, почувствовала, что ее терпение лопнуло.

— Конечно, я поговорю с миссис Бальфур, если она откликнется, но…

— Поговорите? — поразилась Алиса. — Но здесь, в Оукфорде, все делается только по рекомендации. Мы прекрасно знаем, кто для чего подходит. Так что ни в объявлениях, ни в разговорах нет нужды.

— Алиса, — решительно сказала Фелисити, — это я дала объявление, и это я буду разговаривать с людьми. Чем могу быть полезна?

Гостья тяжело опустилась на кухонный стул, отодвинула в сторону остатки завтрака, поставила на стол свою объемистую сумку и вынула оттуда записную книжку.

— Ну, моя дорогая, — бодро сказала она, — возможно, в объявлении и был какой-то толк. Потому что только я его увидела, как сказала себе: ага! Теперь у Фелисити Хьюз появится свободное время, а более подходящего человека для организации новой группы матерей и маленьких детей, которая будет работать утром по вторникам и четвергам, нам не найти. — Фелисити открыла рот, чтобы возразить, но Алиса с жаром продолжила: — Конечно, у нас уже есть два опытных специалиста для занятий с годовалыми детьми, но нам нужен человек, который будет варить чай, кофе и беседовать с матерями. Некоторые из них испытывают сильный стресс.

— Как я, — сказала Фелисити.

— Да, милая. — Алиса не слушала, она просто ставила галочки в своей записной книжке. Настоящий паровоз без машиниста, подумала Фелисити. Кто-то отправил его от станции, но остановить некому.

— Стресс, — громко повторила Фелисити, — у меня. Это я ощущаю стресс.

— Вы! — Это подействовало. Паровоз остановился. — Стресс! Как это? Жизнь в Оукфорде спокойная, мирная и безоблачная. Тут ничто не может вызвать стресс.

Фелисити начала подозревать, что Саманта сбежала отсюда из-за Алисы Эпплби, а не из-за разногласий с Тони. Это было бы неудивительно, злобно подумала она. Теперь понятно, почему Саманта участвовала в таком количестве комитетов: этой особе невозможно сказать «нет». Алиса могла бы оторвать Гибралтарскую скалу от ее испанского подножия.

— Если тут так тихо и мирно, то почему испытывают стресс матери, о которых вы говорите? — спросила она. Саманта могла сдаться, но Фелисити поклялась себе, что не сделает этого.

— Потому что они другие. Из других социальных групп, — сказала Алиса так небрежно, словно это все объясняло, а затем вернулась к своей книжке и непонятным галочкам. — У представителей низов всегда существуют проблемы.

Фелисити чуть не лопнула от злости. Возмутительный снобизм!

— Алиса, у представителей всех социальных групп одни и те же трудности. Может быть, у вас их нет. Если так, вам крупно повезло. Но у меня они есть. И одна из них заключается в том, что я не считаю Оукфорд тихим и мирным местом. Скорее наоборот. Я ничего не успеваю делать, потому что мне все время мешают.

— Серьезно? — удивленно спросила сбитая с толку Алиса.

— Вот почему я хочу нанять человека, который взял бы на себя всю домашнюю работу, включая хождение по магазинам. Я хочу вернуться в Лондон и работать там всю неделю.

— О небо! — Стул зловеще крякнул: объемистая Алиса откинулась на его спинку, чтобы лучше видеть Фелисити. — А что скажет на это бедный Тони?

Бедный Тони! Это выражение взбесило Фелисити. С какой стати ему сочувствовать? Ведь это она разрывается между работой, домом и семьей! Фелисити обиженно уставилась на Алису Эпплби. Той никогда не приходилось разрываться на части; может быть, именно поэтому она и заполняла свою жизнь всякими комитетами. Но говорить об этом не стоило. Как и признаваться в том, что Тони еще ничего не знает. Поэтому она решила прибегнуть к невинному обману.

— Вообще-то Тони думает, что это замечательная мысль. Он понимает, что мне нужно пространство для работы. Для творчества.

— Пространство! Творчество! — Алиса нахмурилась, и Фелисити поняла, что эти понятия ей незнакомы.

— Да, — сказала Фелисити. — Пространство — это одиночество, в котором я нуждаюсь вот для этого. — Она положила рукописи на шкаф и похлопала по ним. — Это плоды фантазии людей, которые нуждаются в моей помощи.

— Вы имеете в виду книги? — с сомнением спросила Алиса.

— Если повезет, некоторые из них однажды станут книгами, — сказала Фелисити. — А сейчас могу я предложить вам чашечку кофе на прощание? — Она подняла кофейник и вылила остатки в кастрюльку со сгоревшими яйцами. — Думаю, я смогу найти где-нибудь две относительно чистые чашки.

Алиса наконец поняла намек, сунула записную книжку в сумку и поднялась. — Нет, спасибо. Мне лучше уйти и оставить вас в одиночестве. — Она подошла к двери, но обернулась и снадеждой спросила: — Вы уверены, что не сможете взять на себя хотя бы одну группу?

— Абсолютно, — решительно ответила Фелисити.

Ровно в полдень Венеция заперла за собой дверь, протерла перчаткой бронзовый молоток и решительно направилась на Портобелло-роуд. Она держала в руках пластиковую сумку со свертком, тщательно упакованным в коричневую бумагу. Венеция еще не решила, что именно она скажет Айрин Хоббит, и надеялась застать ее в киоске одну. Нужно убедить Айрин купить ее фарфор. Сделка будет выгодной, если она сумеет приобрести обещанный себе новый матрас. Венеция даже остановилась у витрины магазина, вывеска которого кричала: «Кровати! Кровати! Кровати!».

Хозяин-азиат вышел наружу. Он был маленький, меньше Венеции, и очень старался ей понравиться.

— У нас отличные кровати, — сказал он. — Просто отличные. Пожалуйста, войдите.

— Не сейчас, — ответила Венеция. — В данный момент я не могу позволить себе кровать.

— Тогда взгляните. Кровати хорошие. И у нас дешево. Очень дешево.

— Может быть, позже, — сказала Венеция.

— Клянусь, более выгодной сделки вы не совершите во всем Лондоне. Я лично гарантирую вам, что на моих кроватях хорошо спится. Я вас не обманываю.

Венеция посмотрела на него. Взволнованный маленький человечек, старающийся сделать ей приятное и еще более старающийся что-нибудь продать. В задней части магазина стояли двое ребятишек, серьезно смотревших на нее шоколадными глазенками, и молодая женщина в ярко-розовом сари. Одна продажа могла означать для них дневное пропитание.

Она улыбнулась и сказала:

— Я знаю, что вы не обманщик, и непременно приду. Но сначала мне нужно получить деньги.

Сказав это, она повернулась и продолжила путь к киоску Айрин.

Брезентовый полог над входом в киоск пропитался водой и выгнулся, напоминая брюхо кашалота. Айрин боялась, что он протечет. Она сидела на табуретке за столом-стойкой, заваленным всякой всячиной, пила черный кофе и ела сандвич с ветчиной. Со своего наблюдательного пункта на вершине холма она видела приближение Венеции. Айрин узнала ее с первого взгляда. Высокая старуха под зонтиком шла так быстро, как ей позволяли возраст и крутизна холма. На ней был развевающийся плащ, тонкие седые волосы были собраны в старомодный тугой пучок, из которого не выбивалась ни одна прядь. Когда Венеция подошла ближе, Айрин увидела, что она держит большую пластиковую сумку.

Старуха хочет что-то продать мне, подумала Айрин, и у нее сжалось сердце. Наверняка куча хлама. Когда люди держат сумки так, как это делала Венеция, обычно этим и кончается. Но самое трудное — отказать им и при этом не обидеть. С перекупщиками Айрин не церемонилась. Это было неотъемлемой частью ее бизнеса. Но обычные люди совсем другое дело. Венеция подходила все ближе. Она не была обычной женщиной, но не была и перекупщицей. Айрин чувствовала себя неуютно, если не могла отнести человека к какой-нибудь определенной категории.

Она стерла крошки с губ, поднялась и стала ждать посетительницу. Айрин разговаривала с Венецией всего несколько раз и пришла к выводу, что старуха ей не слишком нравится. В Венеции было что-то пугающее. Возможно, это называется аристократизмом, который она умудрилась сохранить, несмотря на бедность. Во всяком случае, в присутствии Венеции Айрин ощущала себя человеком второго сорта. Естественно, это не доставляло ей никакого удовольствия. Тем более что она к этому не привыкла.

— Добрый день, миссис Уидлшир, — слегка взволнованно сказала она, поскольку была готова уйти в глухую защиту.

— День? — Венеция слегка удивилась, но потом сказала: — Да, наверно. Я была занята, пропустила ланч и даже не подумала о времени. Кстати, называйте меня Венецией, как делают все остальные.

Айрин продолжала стоять, чувствуя себя слегка неуютно. Спросить или подождать, пока Венеция сама скажет, зачем пришла?

— Ужасная погода, — наконец сказала она. — Не выпьете чашечку кофе?

— Да, пожалуйста, — отдуваясь, промолвила Венеция. Подъем на холм, даже не очень высокий, отнял у нее все силы, и, когда Айрин указала на только что освобожденный ею табурет, благодарная старуха села. — Наверно, глупо было выходить в такой холодный и дождливый день, но, как только я приняла решение, мне захотелось его выполнить.

— Да? — спросила Айрин, ожидая, что будет дальше, и гадая, что именно находится в пластиковой сумке, которую Венеция все еще прижимала к своей костлявой груди.

— Мы с вами знакомы благодаря тому, что члены наших семей связали свои жизни, — начала Венеция. — Я знаю, что не права, но все еще считаю Тони своим зятем, хотя теперь он женат на вашей дочери.

— Я думала, что Саманта окончательно и бесповоротно разорвала этот брак. Разве она не сама ушла от Тони? — сухо сказала Айрин, показывая, что не даст Фелисити в обиду.

Венеция кивнула и произнесла:

— Но расторгнуть брак окончательно и бесповоротно нельзя, не правда ли? Особенно когда у людей есть дети. — Она вздохнула и добавила: — Но тут я ничего не могу поделать.

— Да, конечно. — Айрин ощутила укол жалости. Видимо, старуху очень огорчает этот развод.

— Я переживаю из-за детей, — сказала Венеция, подтверждая догадку Айрин. — Молю Бога, чтобы они были счастливы. — Тут последовала пауза, после которой Венеция нерешительно спросила: — Ваша дочь… добра?

Укол жалости превратился в порыв, сила которого удивила саму Айрин. Она быстро догадалась, что причина заключается в разнице их возраста, составлявшей двадцать с лишним лет. Для людей поколения Венеции развод был еще более неприемлемым, чем для ее собственного. Старая леди должна была очень болезненно переживать раскол семьи.

— Она действительно добра, — сказала Айрин мягко. — Я уверена: как только ваши внуки узнают Фелисити, они поладят с ней и будут счастливы. По крайней мере, настолько, — поправилась она, — насколько могут быть счастливы дети из разбитой семьи. — Она открыла термос, налила чашку кофе и подала ее Венеции.

— Надеюсь. — Венеция тяжело вздохнула, сделала глоток, потом тряхнула зонтиком и расстегнула верхнюю пуговицу плаща. После этого она взялась за пластиковую сумку и достала из нее фарфоровое кашпо с крышкой и подставкой. — Я подумала, что, может, вы сумеете это продать. Но отнюдь не уверена, что это возможно.

Слова были сказаны торопливо, и Айрин поняла, что Венеция смущена. Внезапно пугающая аристократка превратилась в старуху, которой нужны наличные. Айрин вынула из-под стойки другую табуретку, села рядом с Венецией и положила фарфор к себе на колени.

— Красивая вещь, — сказала она, тщательно рассмотрев составные части, которые были в идеальном состоянии. — Колбрукдейл. Не слишком редкая, но необычная. Какая сумма вас устроила бы?

— Которой хватило бы на новый матрас, — ответила Венеция. — Фунтов девяносто — сто.

Бедняжка, подумала Айрин. Наверно, старуха не раз продавала вещи жившим неподалеку перекупщикам по цене того, что было ей необходимо в данный момент.

— Эта вещь стоит намного дороже. Минимум двести пятьдесят. Советую вам выставить ее на аукцион. На вашем месте я так и поступила бы.

Но Венеции это не понравилось.

— Аукцион? — недовольным эхом повторила она. — Но если я выставлю ее на аукцион, денег придется ждать несколько месяцев.

— И к тому же платить комиссионные. — Айрин немного подумала и приняла решение. — Вот что я вам скажу… Сейчас я заплачу вам двести пятьдесят фунтов, а в середине лета, когда будет наплыв американских туристов, выставлю его в своем киоске. Если выручу больше, то верну вам разницу.

— Но тогда вы не получите никакой выгоды. Мне не нужна благотворительность.

— Это не благотворительность. Я ничего вам не даю. Только то, что и без того ваше. Но Венеция упрямилась.

— Вы останетесь без прибыли.

— Если я один раз продам вещь без прибыли, это меня не разорит, — авторитетно заявила Айрин, в ту же секунду поняв, что ничего подобного она до сих пор не делала. Уж не впадает ли она в старческий маразм? — Кроме того, мы, вдовы, должны держаться вместе. Если понадобится, вы тоже когда-нибудь окажете мне услугу.

Венеция грустно улыбнулась.

— Да, конечно.

— И еще одно, — услышала Айрин собственный голос. — Если вы снова захотите что-нибудь продать, приносите сюда. Я оценю вещь и выставлю ее у себя в киоске. А за это вы, если будет время, на часок-другой замените меня за прилавком. — Это предложение было продиктовано опасением оскорбить гордость Венеции.

С этого предложения, сделанного экспромтом, началась их тесная дружба. Венеция приносила в киоск на Портобелло-роуд кое-какие вещи, но ценнее всего было то, что она приходила сама. Хотя Айрин не рисковала оставлять ее надолго, но вручила Венеции прейскурант с минимальными ценами и позволила ей торговаться с туристами. Оказалось, что старуха делает это виртуозно. Айрин всегда быстро уступала, доходила до определенного уровня, после чего упиралась, Венеция же редко позволяла сбивать цену.

Айрин часто говорила ей:

— У вас следовало бы поучиться моим помощницам. Если бы все работали так, как вы, я была бы миллионершей.

Венеция лучилась от гордости. Теперь ей жилось намного веселее. Ее жизнь стала более интересной; она любила суету и дух товарищества, царившие на рынке раз в неделю, а в остальное время очень тихом. Она стала носить на голове цыганский платок, который на Портобелло-роуд выглядел вполне естественно, хотя и не слишком сочетался с тугим пучком седых волос.

В тот день, когда Венеция продала Айрин кашпо и купила новый матрас, Тони вернулся с дежурства чрезвычайно расстроенный. Он решил подождать, пока Фелисити сама не сообщит ему новость, но, когда жена рассеянно поздоровалась и подставила ему щеку для поцелуя, продолжая торопливо чистить картошку к обеду, Тони не смог сдержаться.

— Что это за разговоры о твоем возвращении в Лондон?

Фелисити была к этому готова. Алиса явно не теряла времени.

— Скажи, в чем заключаются эти разговоры, и я скажу, правда ли это, — спокойно ответила она.

— Ну что ж… — Тони понуро ссутулился и сел за кухонный стол. — Ты возвращаешься работать в Лондон. Как я догадываюсь, это означает, что мне придется остаться здесь один на один с твоей дочерью. Конечно, если ты не захочешь увезти ее с собой. Так что дело идет к новому разводу. — Он тяжело вздохнул, немного помолчал, а потом сказал: — Ты ведь не собираешься бросить меня?

Фелисити хотела быть строгой и деловитой, но Тони выглядел таким убитым, что она смягчилась. Бросив картошку, она подбежала к мужу и обвила его руками.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я тоже люблю тебя, — ответил Тони, — но ты не сказала, что не уедешь.

Фелисити яростно замотала головой.

— Я не бросаю тебя! Просто хочу одну ночь в неделю проводить у матери, чтобы два дня в неделю работать в Лондоне. На эту ночь Аннабел может оставаться у Дженни. Ее мать согласна, так что одна проблема решена.

Тони уткнулся лицом в ее темные волосы.

— Но почему? — Его голос звучал глухо и жалобно.

— Потому что я должна иметь возможность больше работать. Кто знает, может быть, мне дадут премию или повысят жалованье. Я как следует насяду на Оливера; думаю, он выдержит. Я нужна ему. И тогда я смогу помочь тебе внести плату за обучение мальчиков. — Фелисити виновато поморщилась и скрестила пальцы. Это был подкуп, наглый и неприкрытый, но, как часто говорила ее мать, есть несколько способов освежевать кошку. — И к тому же, — добавила она, — я не собираюсь сбегать ни на той неделе, ни на следующей. Сначала мне нужно убрать дом и закупить продукты.

— Ну раз так, то все в порядке, — с облегчением сказал Тони. — А я было решил, что мне снова придется хозяйничать самому. — И в мозгу Фелисити снова прозвучал голос матери: «Может быть, Тони нужен человек, который будет стирать его трусы и носки».

Но все мысли о нижнем белье и одежде вообще исчезли в ту же ночь, которая показалась Фелисити самой замечательной в жизни. На следующее утро они спустились поздно, испытывая любовь ко всему на свете, и обнаружили, что Аннабел встала рано и приготовила завтрак. В субботу Фелисити так и не успела купить продукты. Аннабел обследовала кладовку и морозилку, поджарила рыбные палочки и разогрела печеные бобы с томатным соусом.

— Вот, — гордо сказала она, сунув Тони под нос блюдо с рыбными палочками, плававшими в море бобов с томатом. — Что скажешь?

Фелисити закрыла глаза. Утро было таким прекрасным! Ну почему нужно обязательно все испортить? Аннабел прекрасно знает, что Тони любит только крепкий кофе по-французски, свежие тосты и густой темный джем. Правда, часто он обходился и без этого, но даже растяпа Фелисити никогда не предлагала ему на завтрак рыбные палочки и печеные бобы.

— Классно! — услышала она голос Тони. — Много лет никто не кормил меня рыбными палочками!

Фелисити открыла глаза. Сидевшая напротив Аннабел подняла брови и пожала плечами, словно хотела сказать: с мужчинами легко справиться, если знаешь, как это делать. И тут Фелисити с удивлением поняла, что ее дочь начала превращаться из гадкого утенка в юную женщину.

— Посмотри-ка. Даже животным нравится, — сказала Аннабел.

Пруденс, сидевшая справа от Тони, с надеждой смотрела вверх и пускала слюни, а Афродита, уже получившая одну палочку от хозяина (что было не в его правилах), положила ее на пол и поделилась с котятами.

ГЛАВА 9

НаПортобелло-роуд, как всегда, царили суета и густая смесь ароматов. Был разгар пятницы, и на рынке торговали лишь овощами, фруктами и дешевыми безделушками, рассчитанными главным образом на небогатых туристов. Венеция часто приходила сюда на несколько часов, чтобы отобрать товары для субботней торговли. Сейчас она осторожно разворачивала фигурку из глазурованного фарфора.

Айрин сидела в маленьком складе позади киоска и улыбалась. Она была рада приходу Венеции. Старая леди обладала удивительной способностью заставлять людей раскошеливаться. Ее присутствие шло на пользу фирме «Хоббит», но лишало прибыли мелких торговцев. Такова жизнь, думала довольная Айрин: что одному здорово, то другому смерть. Покупатель рад, я рада, а больше всего рада сама Венеция.

Сегодня старуха была в ярко-красной косынке, пламеневшей на фоне множества вещиц, разложенных на самодельном столе. Венеция подняла взгляд, и на ее тонком, обычно суровом лице расплылась широкая улыбка. Она явно затмевает меня, думала Айрин, понимая, что с каждым днем все больше любит Венецию. Когда морщинистое лицо восьмидесятисемилетней старухи становилось довольным и воодушевленным, можно было догадаться, какой она была в молодости. Наверно, я единственная, кто еще видит в ней хорошенькую девушку, думала Айрин. Для всех прочих она остается почтенной пожилой леди. Для людей существует только «здесь» и «сейчас», они никогда не видят прошлого. И тут праздным размышлениям Айрин пришел конец. О Боже, ведь то же самое можно сказать и обо мне, подумала она. Да, я на двадцать с лишним лет моложе Венеции, но право на бесплатный проезд в автобусе автоматически делает меня пожилой женщиной. Эта мысль расстроила Айрин, и она попыталась убедить себя, что шестьдесят пять лет ничем не отличаются от двадцати пяти, если не считать того, что она ходит медленнее, а когда пытается бежать, у нее начинается одышка. Но отличие все же было, и оно печалило Айрин, когда она слишком долго думала об этом. Если не считать бизнеса, ее жизнь была не такой заполненной, как когда-то. Не нужно было торопиться домой, чтобы приготовить мужу еду, накормить детей и сделать сотню дел, которые всегда ждут своей очереди, если в доме живет не один человек. Мы с Венецией одинаковые, думала Айрин. Обе одинокие. И наши друзья медленно исчезают, один за другим оставляя этот свет. Айрин нечасто позволяла себе такие мысли. Она не была религиозна и упорно отказывалась думать о смерти и обо всем том, что с нею связано. Она считала, что, пока человек жив, нужно пользоваться этим, а потому приняла импульсивное решение.

— Венеция, — сказала она. — Я кое-что придумала. Нам нужно устроить праздник. На прошлой неделе мы хорошо поработали, и это следует отметить. Может быть, съездим пообедать или завтра отправимся в Вест-энд и посмотрим какое-нибудь шоу? Как вы думаете? Что могло бы доставить вам удовольствие в этот уик-энд?

Венеция на мгновение задумалась, а потом медленно ответила:

— То, что могло бы доставить мне удовольствие, невозможно.

— Ерунда. На свете нет ничего невозможного. Скажите мне, что это, и я все устрою.

— Мне хотелось бы еще раз посетить Черри-Триз, когда там будут дети. Когда-то я радовалась этому.

— Ради Бога, объясните, почему это невозможно?

По многим причинам, думала Венеция, ощущая чувство вины. Главным образом потому, что я не слишком одобряла брак Саманты с Тони. Осуждала, презирала, а теперь все это рикошетом ударило по мне. Моя внучка оставила отца ее детей ради другого мужчины. Развалила семью, а я позволила ей это. Но Венеция не могла так сказать, потому что не находила нужных слов. Все было слишком запутанно. Ее мысли напоминали клубок ниток, которым поиграл котенок. Венеция неловко замешкалась и наконец сказала:

— Потому что я им больше не родня.

— Конечно, родня, — возразила Айрин. — Вы по-прежнему остаетесь детям бабушкой.

Прабабушкой, — напомнила Венеция.

— О Господи, ну да! Я всегда забываю. Но это неважно. Вы родня и имеете полное право на визит. Сейчас я схожу в пивную напротив и позвоню дочери.

— И что вы ей скажете?

— Что мы приедем на уик-энд и чтобы она встретила нас в Брокенхерсте. Мы приедем на поезде, который отправляется с вокзала Ватерлоо в семь тридцать. Это сэкономит нам кучу времени. Успеем собраться.

— Но это невозможно! — воскликнула Венеция. — А как же быть с киоском? Завтра единственный рабочий день.

— Нет проблем, — беспечно ответила Айрин, решившая не останавливаться на полпути. — Я попрошу Джо, торгующего в соседнем киоске, чтобы за нашим прилавком посидел его сын. Такое уже бывало. Конечно, выручка немного упадет, ну и что? Я уже говорила, что последние недели торговля шла бойко. Я могу себе это позволить. — Она поднялась и вышла.

— Постойте! — крикнула ей вслед Венеция. Она хотела сказать, что нечестно ставить Фелисити перед фактом, не спросив разрешения заранее. Но было уже поздно. Айрин исчезла за дверью «Виноградной грозди».

Стоял вечер пятницы. Фелисити кое-как умудрилась навести в Черри-Триз порядок. У нее хватило времени даже на то, чтобы побрызгать мебель аэрозолем. Запах свежей полировки придает дому чистоту и уют. Это была одна из маленьких хитростей ее матери, которую Фелисити с удовольствием позаимствовала. Она съездила за покупками, набила кладовку продуктами, которых хватило бы на месяц, приготовила на ужин огромное количество своего фирменного блюда мусаки, представлявшей собой рубленую баранину по-гречески, с баклажанами в остром соусе, — и салата, половину которого собиралась заморозить и съесть на следующей неделе.

Конечно, все это было куплено на деньги, заработанные ею у Оливера Дикенса. В тот день Фелисити не прочитала ни строчки. Но она утешала себя тем, что на следующей неделе обзаведется помощницей и тогда ее жизнь изменится как по волшебству. Фелисити мельком увидела свое отражение в кухонном зеркале и остановилась. Темные волосы прилипли к потному лбу. Успеет ли она вымыть голову до вечера? Едва ли. Фелисити слегка взбила волосы. Вид у нее был измученный. Но имелся один плюс: похоже, она слегка потеряла в весе. Она втянула щеки и внимательно посмотрела в зеркало. Да, наверняка. Скулы стали более выпуклыми. Так гораздо элегантнее. На мгновение Фелисити почувствовала удовлетворение и даже тщеславие. Тони будет доволен. Однако эта мысль тут же переросла в досаду. Кем она стала? Рабыней, вылизывающей дом, чтобы доставить удовольствие мужчине? Она облокотилась о подоконник, полюбовалась плодами своего труда и нашла ответ. Женой. Вот кем она стала. Это было страшновато.

Хлопнула входная дверь. Должно быть, пришла Аннабел. Сегодня ее подвозила в Черри-Триз мама Дженни. Девочка вошла на кухню и проворчала:

— Эта женщина всегда торопится. — Она поставила на пол рюкзак и сбросила туфли. К ней подошла Пруденс, приветливо помахивая хвостом. — Привет, милая, — сказала Аннабел и вынула из холодильника гроздь винограда. — Мы с Дженни хотели вместе делать уроки, — пожаловалась она с полным ртом, — но ее мать сказала, что на это нет времени, и сплавила меня, так и не дав нам поговорить.

Фелисити подняла брови, заметив, что поцелуй достался не ей, а Пруденс.

— У матери Дженни дел не меньше, чем у меня, — сказала она. — Забери рюкзак и туфли и отнеси их в свою комнату.

— Сейчас. — Аннабел открыла дверцу духовки. — Ой, мусака! — воскликнула она. — Моя любимая! Можно, я проверю, готово ли?

Аннабел вынула из ящика ложку и хотела подцепить хрустящую верхушку, но Фелисити помешала. Она выхватила у дочери ложку и крикнула:

— Не трогай! Ты все испортишь!

— Было бы из-за чего шуметь, — фыркнула девочка. — Ты кого-то ждешь к ужину?

— Никого, — ответила Фелисити. — Нас будет трое, как обычно, но поскольку я весь день стояла у горячей плиты, как черная рабыня, — это было явное преувеличение, но измученной Фелисити так не казалось, — то сегодня вечером хочу пообедать тихо и прилично. Никаких фокусов. Мирный, приятный вечер втроем.

— Да ну! Скука! — отмахнулась Аннабел. — Почему бы нам не пригласить гостей? К Дженни на уик-энд приезжают двоюродные братья и дядя с тетей. Можно было бы устроить такую же вечеринку, как будет у Коулменов.

У тебя нет двоюродных братьев, — напомнила дочери Фелисити.

Кроме того, мне показалось, что мать Дженни тебе не нравится.

— Я этого не говорила. Просто сказала, что она всегда торопится.

— Это естественно, если она ждет в гости двоюродных братьев и теток. Слава Богу, что в этот уик-энд нам не грозит нашествие родственников, — сказала Фелисити. — Сомневаюсь, что я могла бы это выдержать.

— О Господи! Мама, ты безнадежна! — Бросив эту уничтожающую реплику, Аннабел подобрала рюкзак и туфли и вышла из кухни.

Безнадежна… Это было больно и несправедливо. Временами Аннабел была невыносимой. Неужели она, Фелисити, была таким же трудным подростком? Едва ли. Кажется, она никогда не ссорилась с матерью. Но думать было некогда. Если она хочет сдержать свою клятву и провести вечер пятницы тихо и приятно, пора накрывать на стол.

Наконец-то все в порядке! Фелисити посмотрела на часы. Самое время расслабиться и выпить бокал охлажденного вина. Прекрасный конец трудового дня. В холодильнике стояла открытая бутылка «шабли». Фелисити наполнила бокал и села в старое кресло у окна. Зазвонил телефон. Фелисити не обратила на него внимания. Звонят Аннабел, подумала она. Наверняка Дженни. Она услышала из коридора голос Аннабел.

— Привет! Что? Да ну… вот здорово! Сейчас я позову маму! — Аннабел вошла на кухню, держа в вытянутых руках телефон. Она широко улыбалась. — На сколько порций можно будет растянуть мусаку? — спросила она.

Фелисити слегка нахмурилась и неохотно взяла трубку.

— Кто там? — спросила она, прикрыв ладонью микрофон.

— Бабушка. Она приедет на уик-энд с подругой.

— Что!? — Фелисити ахнула и резко выпрямилась.

Нет ничего хуже вечеров пятницы, думала Саманта По пятницам ее регулярно тянули в разные стороны с такой силой, что она боялась разорваться.

Пирс неизменно хотел обедать в ресторане — обычно с людьми, которых считал полезными для их с Самантой карьеры. Это было важно. Саманте тоже хотелось обедать с элегантными и светскими знакомыми Пирса. Они так сильно отличались от элиты Оукфорда во главе с Алисой Эпплби, которую никто не назвал бы ни светской, ни элегантной.

Трудность заключалась в том, что кроме Пирса у Саманты имелись дети, которые были для нее не удовольствием, а долгом. Мальчиков приходилось забирать в Сент-Джонс-Вуд на каждый уик-энд. Она предпочла бы, чтобы близнецы оставались в школе, как и было задумано, но брат Том позвонил ей и твердо заявил, что, по его мнению, Филипу и Питеру нужно чаще видеться с ней во время их трудного переходного возраста.

Пирс вышел из себя.

— Старый ублюдок лезет не в свое дело! — воскликнул он. — Пошли его к чертовой матери!

— Я не могу так разговаривать со святым отцом, — ответила Саманта. Пирс захлопал глазами. Она что, шутит? Нет, она не шутила. Чувство юмора не относилось к числу, ее достоинств. Поэтому мальчики приезжали каждую пятницу. Саманта и Хилари с ними обедали. Во время обеда они рассказывали о том, что успели сделать за эту неделю, и в свою очередь выслушивали рассказы матери и сестры. Это было очень утомительно, требовало больших затрат времени, и Пирс бесился от злости. Он ненавидел, когда срывались его планы. Иногда Саманта подозревала, что все трое детей пытаются доказать себе, что они поступили правильно, решив остаться с ней, а не с отцом. Это беспокоило Саманту, потому что она сама изумлялась своей решимости забрать их, несмотря на сопротивление Тони. Не ошиблась ли она? Почему она цеплялась за детей, если не хотела их появления на свет? Неужели из-за желания сделать назло? Нет, оно быстро прошло. Из упрямства? Возможно. Из-за материнского инстинкта? Нет! Такой связи между ними не существовало. Они не были по-настоящему близки. Их отношения были достаточно прохладными: дети держались рядом, как суда на рейде, ожидая, когда им прикажут войти в порт и бросить якорь. Но Саманта не собиралась отдавать им такой приказ.

Она была, как заметила Венеция во время одного из редких посещений дома в Сент-Джонс-Вуде, матерински неполноценной. Или, выражаясь языком компьютерщиков, матерински проблемной. Венеция много читала, обожала смотреть телевизор и гордилась своим знанием современных идиоматических выражений. Эта черта вызывала у Саманты большую досаду.

— Я действительно люблю их, — сказала Саманта Пирсу после ухода Венеции. — По-своему. — Она была пристыжена и чувствовала себя виноватой.

В последнее время Пирс отмежевался от ее семейных дел. Как он однажды высказался, это не имеет к нему никакого отношения. Они были для него источником раздражения, и больше ничем. Он сознательно отстранялся от ее родственников и относился к ним как к какой-нибудь надоедливой навозной мухе.

— Милая, я знаю, что ты их любишь, — невозмутимо сказал он. Саманта и любила его за эту невозмутимость. Его ничего не раздражало, за исключением детей. Он потрогал ее недавно постриженные волосы. — Ты выглядишь на миллион долларов. Чувствуется рука Марселя.

Саманта прижалась к нему. С Пирсом было легко и спокойно. С ним она не ощущала недостатка гормонов, необходимых настоящей матери. Думать о новой прическе было куда приятнее, чем о детях. Она подняла лицо и серьезно сказала:

— Марсель нашел у меня три седых волоса. Поэтому я позволила ему вымыть мне голову хной.

— Что придало волосам чудесный оттенок красного дерева. — Пирс поцеловал ее. — Выглядит умопомрачительно. Одних твоих волос достаточно, чтобы вывезти тебя в свет и показать людям.

Они вернулись к тому, с чего начали. Была пятница. Худший день недели.

— Не могу, — сказала Саманта, чувствуя себя вдвойне виноватой. — Не на этой неделе. В следующую пятницу я оставлю их одних. — Прекрасно можешь, — твердо ответил Пирс. — Детям пора увидеть своего отца. Я уже купил им билеты на поезд. Он может встретить их в Брокенхерсте. Позвони ему и скажи, что они выезжают.

Внезапно Саманта почувствовала облегчение. Пирс так хорошо все устраивал. Она посмотрела на часы.

— Но Тони еще нет. Он у себя в кабинете.

— Тогда позвони Фелисити. Ей пора получше узнать пасынков и падчерицу. — Видя, что Саманта засомневалась, Пирс пустил в ход все свои чары. — Послушай, милая, — мягко, но решительно сказал он, — этот уик-энд для нас очень важен. Мы проведем его с Хэнком Хофменом. Он очень важная шишка в издательском мире США и собирается основать новый ежемесячный журнал. Нечто вроде американского варианта «Дома и сада». У меня есть хороший шанс стать его главным редактором. А у тебя — получить в нем работу.

Чувство вины начало понемногу слабеть. Мысль об Америке была намного заманчивее заботы о детях.

— Милый, значит, мы уедем?

— Конечно. Штаб-квартира империи Хофмена находится в Калифорнии. Именно поэтому ты обязана встретиться с ним сегодня вечером.

Саманта чуть не обняла его на радостях, но потом вспомнила, что Пирс не любит чересчур пылкого проявления чувств, если им не предшествует любовная игра.

— Калифорния… — выдохнула она, тут же подумав об огромных домах, роскошных женщинах с бронзовым загаром, золотых пляжах и пальмах. Как чудесно!

Пирс улыбнулся.

— Я знал, что эта мысль придется тебе по душе. Жизнь в Америке дает много возможностей. Стоит только освободиться от оков, и мы сможем стать самими собой.

Оковами были дети. Саманта знала это. Пирс мог не продолжать; честно говоря, она и сама так считала. Но это не избавляло ее от чувства вины или беспокойства о том, что с ними будет.

Пирс успокоил ее. Как всегда, хладнокровно и расчетливо.

— Не волнуйся и не вздумай заикнуться об этом детям, — сказал он. — Мы решим эту маленькую проблему, когда будут подписаны все документы. А пока позвони Фелисити и скажи, что они уже выехали. Потом сообщишь детям, что этот уик-энд они проведут в Нью-Форесте и что распаковывать вещи им не нужно.

И Саманта перестала волноваться. Во-первых, потому что Пирс оказался таким хорошим организатором. Во-вторых, потому что она стремилась к свободе, которая позволит ей стать тем, кем хочется. Женщиной, не связанной узами материнства. Дети — обуза, помеха на пути. Беспокоиться не о чем, у нее есть своя жизнь. Она устала быть ничтожеством. Мать — это ничтожество, ею может быть всякая. Для этого не нужно никаких талантов.

Она набралась храбрости, позвонила и попросту заткнула уши, услышав, что Фелисити пришла в ужас при мысли о трех непрошеных гостях.

— В конце концов, вы их мачеха! — выпалила Саманта и положила трубку.

Так оно и есть, подумала она, борясь с чувством вины и убеждая себя, что была всего лишь решительной. У мачех тоже есть обязанности. Фелисити придется посмотреть в глаза действительности. Так же, как самой Саманте, которой нужно будет сообщить детям, что уик-энд они проведут за городом. Они так ворчат на Лондон, что будут прыгать от радости. Но Саманта знала, что надеяться на это не приходится.

— Мне очень жаль, но нам с Пирсом нужно уехать. Поэтому мы решили, что этот уик-энд вы проведете в Оукфорде, — сказала она троице, задумчиво сидевшей напротив.

Все трое сильно поправились. Особенно Хилари, которая толстела не по дням, а по часам. На каждом ее пальце висело печенье «хула-хуп» в виде колечек. Она по очереди снимала их и сосредоточенно жевала. На столе перед девочкой лежала полупустая пачка.

Хилари взяла очередное печенье, вставила его в глаз, как монокль, и с ненавистью посмотрела на мать.

— Ты всегда уезжаешь, — сказала она.

Саманта попыталась справиться с досадой. Но к досаде примешивалось сознание собственной вины. Совесть подсказывала, что, если бы она правильно организовала их питание, они не стали бы без перерыва есть сладости. Врожденное чувство справедливости говорило Саманте, что они в этом не виноваты. Тем не менее дети раздражали ее. Все трое. Кроме того, как Саманта говорила не слушавшим ее Пирсу и Венеции, она действительно любит их, но по-своему.

— Мы не поедем в Черри-Триз, пока там эта женщина, — сказал Филип. Неужели мать не понимает, что они и в Сент-Джонс-Вуд приезжают только ради нее?

— Мы отправимся туда, когда папа бросит ее, — поддержал брата Питер, несмотря на сомнения в правильности выбранной ими тактики. Возможно, брат Том прав. Чаше всего так и оказывалось.

Брат Том говорил:

— Люди совершают глупости и ошибки. С этим ничего не поделаешь. Нужно смириться с тем, что все живые существа несовершенны, принимать вещи такими, какие они есть, и по мере сил исправлять их.

Питеру хотелось увидеть отца. Кроме того, он знал, что Хилари безумно скучает по Черри-Триз, по своей старой школе, а больше всего по Белым Носочкам. Она поделилась с братом, но взяла с него клятву ничего не говорить Филипу. У Филипа был сильный характер. Он не собирается смиряться и не скрывает своих намерений. До сих пор это была война. Он изменит существующее положение и сделает все, чтобы вернуть прошлое, в котором не было ни Пирса, ни Фелисити.

— Да, о Нью-Форесте ты можешь забыть. Мы останемся с тобой навсегда. — Хилари не смотрела на мать и вертела на пальце очередной «хула-хуп».

Тут в комнату вошел Пирс, чтобы проверить, готова ли Саманта.

— Хилари, таких вещей, как «навсегда», не существует, — сухо и чуть в нос сказал он.

Хилари ненавидела его сухость, точность, безапелляционность. Все, что составляет его сущность.

— Для меня они существуют, — ответила девочка. Саманта ощутила укол тревоги. «Таких вещей, как „навсегда“, не существует». До сих пор она об этом не думала. Неужели Пирс хотел сказать, что она, Саманта, тоже с ним не навсегда? Она не смела смотреть на Пирса, чтобы тот не догадался о ее внутреннем смятении.

Пирс откашлялся. Негромко. Вежливо и воспитанно. Звук был тихим, но выдавал его крайнюю досаду, распространявшуюся на всю троицу.

— Ты еще маленькая, — сказал он. — Когда подрастешь, поймешь, что все меняется каждую минуту. А сейчас собирайте вещи, такси придет через полчаса.

Детям, столкнувшимся с его стальной решимостью, оставалось только подчиниться. Они мрачно собирали пожитки под наблюдением матери. Тревога Саманты становилась все сильнее. Но дети были тут ни при чем. Впервые с момента ухода от Тони она не чувствовала себя в безопасности.

«Все меняется каждую минуту», — сказал он.

Значит, и их связь тоже. Саманта сомневалась, что она сможет пережить еще одну перемену. Во всяком случае, сейчас. После метаморфозы, которая с ней произошла. И после того, как она нашла свою нишу в этом мире.

Дети забрались в переполненный поезд, пробились сквозь толпу и нашли три места у окна.

— Этот проклятый Пирс не прав, — сказал Филип, когда они разместились. — Если как следует захотеть, можно сделать так, что все остановится. — Он вынул пакетик с леденцами и начал шумно грызть их, не обращая ни малейшего внимания на пронизывающие взгляды мужчины, вынужденного сидеть с ним рядом.

Питер уставился на брата. Филип говорил уверенно, но было ясно, что он сомневается в собственной правоте.

— Может быть, и можно остановить все, но только если делаешь это с самого начала, — робко возразил Питер. — А если все разлетелось на кусочки, трудно сложить их вместе. Как рассыпавшуюся головоломку. Все кучей лежит на полу, картинка исчезла, и все так перемешалось, что никто не сможет собрать ее снова. — Это было еще одно поучение брата Тома. Во всяком случае, он честно пытался его повторить.

— Дерьмо! — воскликнул Филип и удостоился еще одного пронзительного взгляда соседа.

— Ну ты даешь! — восхитилась Хилари и повторила слово на пробу. — Дерьмо! Вот что такое Пирс. Полное дерьмо!

— Проклятье! Ты совершенно права, — согласился Филип.

— Конечно, — сказал Пирс, большая черная машина которого искусно лавировала по вечерним лондонским улицам, — когда мы улетим в Штаты, этих твоих детей придется оставить. Хилари можно отдать в закрытую школу, нравится это ей или нет, а на каникулы все они будут возвращаться в Гемпшир. — Он обернулся и подарил Саманте улыбку. — И тогда, милая, мы останемся только вдвоем.

Саманта улыбнулась в ответ. И зачем она боролась с Тони за опеку? Без детей жизнь была бы намного проще. Хватит думать о вине, долге и ответственности! Она сыта этим по горло. Выпила свою чашу.

— Тони будет доволен, — сказала она. — Он всегда хотел забрать их.

Пирс припарковался на площади неподалеку от набережной, в тени деревьев. Свежая темно-зеленая листва отбрасывала легкий отсвет на булыжную мостовую; лучи вечернего солнца, пробивавшегося сквозь листья, косо падали на первые летние розы, распустившиеся на клумбах. Пирс помог Саманте выйти из машины и мгновение постоял, любуясь ее темным силуэтом.

— Пока никому ни слова, — повторил он. — Скажем, когда все будет кончено. И тогда тебе придется немного полюбезничать с этой новой женой Тони.

Саманта нахмурилась. Она не испытывала желания говорить с Фелисити больше, чем это необходимо.

— Зачем мне с ней любезничать?

— Ей придется заботиться о твоих детях.

— Но они же будут в закрытой школе… — Саманта осеклась. Она забыла про каникулы. — О Боже, — пробормотала она.

— Вот именно, милая. — На гладком лице Пирса появилось подобие улыбки. Он тщательно проверил замки. — Для этого и существуют любезности. Ни одна женщина в здравом рассудке не захочет взять на себя заботу о чужих детях.

ГЛАВА 10

Фелисити положила трубку. Дождь кончился, мокрую траву освещали чуть подрагивавшие солнечные лучи. Негромко шелестела новая листва; красные розы протягивали бутоны к солнцу. Однако Фелисити не замечала этой красоты. В доме было мрачно, и ею вновь овладело знакомое чувство беспомощности перед ходом событий. Как бы она ни старалась, жизнь всегда нарушает ее планы. Звонок Саманты грянул как гром среди ясного неба. Так же, как и звонок матери. Принять Айрин с ее таинственной подругой (о которой Фелисити не имела ни малейшего понятия) было не так уж трудно. Тем более что за последние полчаса Фелисити привыкла к этой мысли. Но когда плюс ко всему тебе на голову сваливаются трое детей, это совсем другое дело.

— В конце концов, вы их мачеха, — сказала Саманта.

Так оно и есть, подумала Фелисити. О Боже! Внезапно до нее дошло, что о значении этого она до сих пор не задумывалась. Конечно, то, что Тони был их отцом, а она мачехой, накладывало отпечаток на их отношения, но никогда не было главным. Его дети были абстрактными фигурами, жившими с Самантой, и их враждебность не слишком огорчала Фелисити. Это была проблема Тони, а не ее. Фелисити вполне устраивало, что его дети не будут играть важной роли в ее жизни. В глубине души она испытывала облегчение. Но три слова, сказанных Самантой, возлагали на нее ответственность за близнецов и Хилари. Они стали частью ее жизни, и Фелисити неохотно признала, что, выходя замуж, она получила их в нагрузку к Тони. Нравится ей или нет, но избавиться от этого бремени не удастся. Фелисити снова услышала голос матери: «А чего ты ждала, милая? Странно, что до тебя так долго доходило».

О Господи, мать! Фелисити посмотрела на часы. До прибытия ее матери и детей оставалось два с половиной часа. Кажется, они приедут одним поездом. Прощай, мирный, тихий вечер, о котором она так мечтала! Придется готовить дополнительные постели и дополнительную еду: на пять нежданных гостей мусаки явно не хватит. Ее мысли неслись галопом. В морозилке есть полуфабрикат пиццы. Аннабел сумеет приготовить две пиццы, пока сама Фелисити будет стелить постели. Может быть, сварить суп из пакетика; слава Богу, хлеба она купила достаточно, но на завтрак все равно не хватит. Придется утром съездить в деревню. Лишь бы в магазин при мотеле успели завезти свежий. Но все это будет завтра, а ей нужно думать о сегодняшнем вечере.

— О черт! — кисло сказала Аннабел, узнав о предстоящем событии. — Мне не нужна эта ужасная орава. Бабушка и ее подруга — это еще ничего, но они…

— Они дети Тони, — напомнила Фелисити, стараясь не показывать своей досады. Тут она вспомнила слова Саманты и после долгой паузы добавила: — А я их мачеха.

— С какой стати? — фыркнула Аннабел. — Ты моя мать. Этого вполне достаточно.

Фелисити, которая считала так же, поняла, что не готова иметь дело еще с тремя подростками. Но поделиться этой мыслью с Аннабел она не могла. Вместо этого пришлось воззвать к лучшим чувствам дочери:

— Не начинай, ладно? Мне нужна твоя помощь, а не возражения.

Аннабел немного помолчала, надевая золотые сережки в виде заклепок, купленные во время последнего посещения Уэстгэмптона. Фелисити, которая сама не носила серег, не одобряла этого, но смирилась. Она утешала себя тем, что дочь проколола уши, а не нос. Аннабел прищурилась, растерянно посмотрела на мать, а затем мирно сказала:

— Ладно. Что я должна сделать?

— Две пиццы, — сказала Фелисити. — Это будет огромная помощь.

— О'кей. Но я сама есть пиццу не буду. Хочу мусаку.

— Конечно, дорогая, — пообещала Фелисити и побежала наверх готовить спальни. Она знала, что струсила, но сейчас у нее не было ни сил, ни времени спорить с дочерью. Делить мусаку, а то и драться за нее придется позже.

Подготовка спален означала, что они с Тони переселятся в бывшую спальню мальчиков, а трое детей займут родительскую, которая намного больше. Мальчики будут ночевать на их двуспальной кровати, а Хилари — на раскладушке в дальнем углу. Решение было не идеальное, но из-за приезда матери с неизвестной подругой ничего другого не оставалось. Две пожилые женщины разместятся в спальне Хилари. На мгновение — только на одно мгновение — она подумала поселить Хилари с Аннабел, но решила не будить лихо. Не стоит злить и без того недовольную дочь. Уик-энд кончится, дети Тони вернутся в Лондон и отправятся в свои школы, а Аннабел останется. И хотя внутренний голос шептал Фелисити, что она трусиха, бедняжка решила держаться с Аннабел по одну сторону баррикады.

Она принялась лихорадочно стаскивать покрывала и стелить постели, но вдруг остановилась и задумалась. Почему у нее такое чувство, словно она с чем-то сражается? И как называется это таинственное «что-то»? Не найдя удовлетворительного ответа, она продолжила свое дело.

Тони пришел домой раньше обычного. Узнав о приезде детей, он до того обрадовался, что Фелисити почувствовала себя вдвойне виноватой. Ей и в голову не приходило, что он так скучает по своим отпрыскам. Его радость настолько подействовала на Фелисити, что она тоже обрадовалась их приезду и не позволила себе утешиться тем, что дети пробудут здесь всего один уик-энд.

— Ну, дорогая, каково быть матерью целой оравы? — Айрин сидела на диване, вытянув ноги и мирно сложив руки на пухлом животе.

Это было днем в воскресенье, после обильного ланча. Жареная баранья нога, печеная картошка, зеленый салат, подливка, мятный соус, яблочный пирог и крем, которые следовало подать почти одновременно, едва не довели Фелисити до инфаркта.

Айрин и Венеция предлагали помочь, но Фелисити покачала головой, решив доказать, что это ей по плечу. Она начала с того, что в пятницу поклялась стать идеальной мачехой, и до сих пор, к собственному изумлению, умудрялась ублажить всех.

Уик-энд получился удивительно удачным. Правда, дети Тони были слегка подавлены, но вели себя прилично. Она была уверена, что этим обязана исключительно присутствию Венеции; стоило им на секунду забыться, как следовало резкое замечание, которого они слушались. Приезд Венеции был для хозяйки полным сюрпризом. Когда шок прошел, Фелисити обнаружила, что старая леди ей нравится.

— Ради Бога, почему ты не сказала мне, что привезешь Венецию? — прошептала она матери.

— Потому что не хотела выслушать отказ, — ответила мать. Ее логика, как всегда, была безукоризненной. — Чего не знаешь, тому не мешаешь.

— Я бы не стала отказывать, — ответила Фелисити. Однако она знала, что это было вполне возможно, и порадовалась предусмотрительности матери.

— Я им не мать, — сказала Фелисити, отвечая на вопрос Айрин. — Только играю ее роль в этот уик-энд.

Венеция, восседавшая в самом удобном кресле у горящего камина (хотя стояло раннее лето, но воздух еще не прогрелся как следует, а ее кости были чувствительны к холоду), выпрямилась и пристально посмотрела на Фелисити.

— Что бы вы сказали, если бы вас попросили забрать их сюда насовсем? — спросила она.

Фелисити посмотрела на нее, пытаясь не подать виду, что пришла в ужас. Неужели Венеция знает то, что неизвестно ей самой? Не является ли этот уик-энд разведкой боем?

— Вы думаете, что это возможно? — наконец спросила она.

Разочарованная Венеция снова погрузилась в кресло.

— Нет, — сказала она, — но я думаю, что здесь им было бы лучше, чем у Саманты.

— Но Саманта их мать. Она сама пожелала взять опеку над детьми, когда развелась с Тони. Детям следует оставаться со своими матерями, не так ли?

— Но не всем матерям следует оставаться со своими детьми, — только и ответила Венеция, не удосужившись развить свое глубокомысленное замечание.

Вечером в воскресенье после завершения не менее обильной трапезы — сандвичей с копченым лососем, слоек, двух фруктовых тортов и нескольких литров чая и кофе — Тони и Фелисити на двух машинах отвезли гостей на станцию в Брокенхерст и посадили на лондонский поезд.

Поезд был набит горожанами, возвращавшимися в Лондон после уик-энда, проведенного на лоне природы. Большинство сидели в креслах и дремали.

— Бедняги, — сказал Тони. — Они устают от одной мысли, что нужно возвращаться в Лондон на работу. Слава Богу, что я там больше не живу. Хотеть работать в Лондоне может только сумасшедший.

Фелисити решила, что это камень в ее огород. Она заскрежетала зубами, но промолчала и помогла матери, Венеции и детям сесть в поезд. Она не собиралась ссориться с Тони. Во всяком случае, не сейчас, на глазах у детей. И вообще не собиралась ссориться с ним. Никогда.

— А вот мама возвращается в Лондон на работу! — во всеуслышание бодро объявила Аннабел.

Айрин, которая заходила в вагон последней и слышала как Тони, так и Аннабел, застыла в дверях.

— Да, я с удовольствием приму у себя Фелисити один раз в неделю. — Она подчеркнула голосом слово «один». — Кстати, Тони, по-моему, пассажиры устали, потому что весь уик-энд возились с газонокосилками. За городом всегда так. Слава Богу, что мне не нужно косить газон.

Даже если Тони что-то и ответил, его реплику перекрыли голоса прощавшихся детей, громкие свистки и шипение автоматически закрывшихся дверей.

— Ну вот и все, — сказала Аннабел. — Теперь мне можно перестать быть паинькой?

Фелисити прочитала про себя благодарственную молитву за то, что уик-энд кончился. Она надеялась, что Тони не догадывается о ее чувствах.

— Все прошло хорошо. Правда, милый? — Она взяла мужа под руку, и все трое пошли к машинам, оставленным на стоянке у вокзала. Фелисити подумала и решила кое в чем признаться. — Знаешь, теперь мне сильно полегчало. Я как огня боялась первого приезда детей в Черри-Триз.

— Тебе нечего бояться, — сказал Тони. — Ты была и будешь идеальной мачехой. Фелисити посмотрела на него.

— Высокая оценка, — шутливо сказала она. Но приняла серьезный вид, потому что выразительные глаза Тони переполняла печаль.

Тони остановился у своей машины.

— Да, все прошло хорошо, — грустно сказал он. — Но мне бы хотелось, чтобы дети проводили здесь больше времени.

— Ничего, впереди летние каникулы, — скрепя сердце ответила Фелисити.

Она любила Тони и изо всех сил старалась сделать ему приятное. Но он просил слишком многого. Правда, на этот раз дети хорошо себя вели и не причиняли хлопот, но Фелисити не хотела, чтобы они бывали в Черри-Триз слишком часто. Она только притворялась. В этом не было ничего хорошего. Роль матери множества детей не для нее. Даже если бы все они были ее собственными. А это не так.

Аннабел, которая решила вернуться в Черри-Триз с матерью, развалилась в кресле и шумно перевела дух.

— О Боже! — сказала она. — Я не жду от летних каникул ничего хорошего.

Я тоже, подумала Фелисити. Но чувство вины, любви к Тони и неожиданно проснувшейся симпатии к его детям, которых швыряли туда-сюда словно мешки с картошкой, заставило ее промолчать.

— Спасибо, миссис Бальфур. Я очень признательна вам за приход, и… — Фелисити пыталась закончить беседу.

— Я знаю этот дом как облупленный, — решительно прервала ее миссис Бальфур, снова оглядывая столовую всевидящим оком. Она громко фыркнула. Удивительно, сколько неодобрения может выразить один звук, подумала Фелисити. — Тут куча работы, — зловеще сказала она.

Фелисити решила тут же воспользоваться представившейся возможностью.

— Вот именно. И если вы слишком заняты, я…

— Я не говорила, что слишком занята. Просто сказала, что работы здесь уйма. По сравнению с прошлым разом тут все изменилось в худшую сторону. — Она выразительно посмотрела на пол. Ковер был усыпан крошками от печенья, которое Фелисити ела по время ланча.

Фелисити не удивилась бы, если бы сидевшая напротив коренастая женщина достала из сумочки веник и совок и начала выметать крошки. Судя по всему, они не давали ей покою почти так же, как сама миссис Бальфур не давала покою Фелисити. Эта женщина говорила с ней свысока и рвалась в бой. Алиса Эпплби ничуть не преувеличивала, когда говорила, что миссис Бальфур не оставит здесь камня на камне.

Кроме нее, на объявление откликнулся только один человек — Трейси Миллиган. Но миссис Бальфур об этом не знала, и просвещать ее Фелисити не собиралась.

— Раз я дала объявление, то должна поговорить со всеми претендентами, — решительно сказала она. — Думаю, вы понимаете, что сейчас я не могу дать вам окончательный ответ.

Но миссис Бальфур ничего не желала понимать.

— У меня самые лучшие рекомендации, — довольно агрессивно сказана она.

Фелисити встала. О Господи, почему Тони вообще взял ее? Это же настоящий дракон в юбке!

— Я знаю. Муж говорил мне. Но, поскольку я дала объявление, мне следует…

— Ну да, долг обязывает. — Миссис Бальфур наконец поняла намек и неохотно поднялась. — Ну что ж, — сказала она, еще раз неодобрительно осмотрев комнату, в которой царил беспорядок. Фелисити прокляла солнце, в лучах которого был прекрасно виден толстый слой пыли на подоконнике. — Буду ждать вашего звонка. Не забудьте, я могу приступить к своим обязанностям немедленно.

— Не забуду. — Фелисити повела ее к двери.

— А кто эти другие?

— Я не помню всех имен, — вывернулась Фелисити.

— Всех имен! Не думаю, что ваше объявление многим попалось на глаза. Я попросила мистера Смитсона снять его, как только увидела.

В первое мгновение Фелисити чуть не лопнула от досады. В Примроуз-Хилле никому бы и в голову не пришло просить сотрудника информационной службы снять объявление. Впрочем, там их никто и не читал; все были слишком заняты. Но тут, в деревне, существовали свои порядки. В последнее время она начала понимать это. Досада ослабела, и Фелисити предпочла промолчать. Возражать бессмысленно. Она будет строить свою жизнь так, как ей нравится. И жизнь Тони тоже. Это важно. В последнее время у Фелисити было столько хлопот, что она едва не забыла мужа.

Едва не забыла Тони, ради которого бросила налаженную жизнь в Лондоне и переселилась в Гемпшир, чтобы не разлучаться с ним. Мысли Фелисити блуждали. Внезапно она подумала об Аннабел, которая не хотела уезжать, но, кажется, удивительно легко привыкла к новой обстановке. Правда, она все еще не одобряла связь матери с Тони. Не помог и долгий разговор, во время которого Фелисити попыталась убедить дочь, что у мужчин и женщин, вступивших в брак, секс неразрывно связан с любовью. Аннабел молча выслушала ее, а потом сказала:

— Можешь заниматься этим, если тебе нравится, но, судя по тому, что я видела, секс самая омерзительная вещь на свете.

Встревоженная Фелисити поговорила с матерью во время одного из кратких визитов Айрин в Черри-Триз. Но Айрин отреагировала на это довольно флегматично.

— Скажи спасибо своей счастливой звезде, что она не пополнит ряды несовершеннолетних матерей-одиночек. — В тот момент они гуляли у луга, на котором паслись лошади. Огромный жеребец взгромоздился на весьма довольную этим кобылу. Айрин, предусмотрительно державшая Пруденс на поводке, указала на них. — Если девочка видит такие картины каждый день, ничего удивительного, что она сторонится секса!

— Это природа, — ощетинилась Фелисити, чувствовавшая, что она обязана защищать свою новую родину. — Лично я предпочла бы, чтобы он носил фиговый листок, — сухо ответила мать.

Фелисити очнулась и снова заговорила с миссис Бальфур.

— Я сообщу вам сразу же, — сказала она, решительно выпроваживая ее излома. — Обещаю.

Она с облегчением смотрела вслед приземистой фигуре, ковылявшей по ухабам подъездной аллеи.

— Эту работу получит Трейси Миллиган, — сказала Фелисити собаке. — Даже если она полная неумеха и не может отличить посудное полотенце от мусорного ведра! — Пруденс застучала хвостом в знак согласия и повернулась на бок, чтобы котята номер два и три могли прижаться к ее шелковистому брюху. Это напомнило Фелисити, что кто-то (скорее всего, она сама) должен решить, что делать с котятами, пока они не прописались в Черри-Триз насовсем.

Однако когда час спустя в столовой появилась Трейси Миллиган, Фелисити усомнилась в правильности принятого ею решения.

— Конечно, оплата будет из рук в руки, — сказала Трейси, крутя кольцо в носу. — Иначе они перестанут выплачивать мне пособие. Они пойдут на все, лишь бы лишить меня того, что мне причитается.

— О да, из рук в руки, — услышала Фелисити собственный слабый голос.

Она пыталась не пялиться на посетительницу. Волосы Трейси были выкрашены спереди в ядовито-зеленый и розовый цвета, а на затылке — в черный. Помимо кольца в носу она носила еще три в каждом ухе, пользовалась косметикой белого цвета и подводила глаза углем, что придавало ее острому маленькому личику выражение встревоженного зверька. Она была болезненно худой. Похоже, ей не помешало бы дополнительное питание, невольно подумала Фелисити. Одежда Трейси была ничем не лучше: джинсы с непременными прорехами на коленях и рваная черная футболка. То и другое было заштопано, чисто выстирано и даже выглажено, но отнюдь не соответствовало погоде, которая была в этот день холодной и ветреной. Однако больше всего Фелисити удивило, что Трейси пришла не одна. У нее на коленях гулил чистенький, пухлый, немигающий младенец. Ребенок был упитан, очень хорошо одет, доволен и счастлив. В паре, сидевшей напротив Фелисити, была масса противоречий. Кроме того, Трейси сильно отличалась от тех панков, с которыми Фелисити сталкивалась в окрестностях Кэмден-Лок.

— А на кого же вы оставите… извините, не знаю, как его… ее зовут? — промямлила Фелисити, показав на ребенка.

— Джейкоб, — ответила Трейси, целуя малыша в круглую лысую головку. — Не волнуйтесь, с ним посидит моя подруга. У нее тоже ребенок. Мы обе матери-одиночки и помогаем друг другу. — Внезапно она бросила на Фелисити сердитый взгляд. — Если я мать-одиночка, это еще не значит, что я плохо работаю. Я работаю хорошо. Так что не беспокойтесь. Мне нужны деньги. Дети стоят недешево, а я хочу для Джейкоба всего самого лучшего.

— Пять фунтов в час, плата из рук в руки наличными, — сказала Фелисити, накинув фунт сверх того, к чему она была готова. — Я думаю, двух часов в день, желательно по утрам, пять раз в неделю, будет достаточно.

Худое лицо Трейси озарилось улыбкой.

— Пятьдесят фунтов в неделю, — радостно сказала она. — Отлично. Когда приступать?

Фелисити встревожилась. Двести фунтов в месяц. Может ли она себе это позволить? Ответ был ясен: должна позволить.

— Как насчет завтра? — спросила она.

— Подходит.

Тут Фелисити пришла в голову еще одна мысль.

— Это ваша машина стоит снаружи?

Трейси напряглась, вдруг став очень осторожной, и Фелисити поняла, как мало нужно, чтобы заставить ее ощетиниться и перейти в защиту.

— Ну и что? Это просто ржавая жестянка, — проворчала она.

— Но она зарегистрирована, застрахована, и все остальное тоже в порядке? — спросила Фелисити.

— Конечно, — мрачно ответила Трейси. — Я не дура. Все так и норовят поймать меня. Но она действительно моя и даже прошла ежегодный техосмотр. Те, кто ведает пособием, говорят, что машина роскошь и что у меня ее быть не должно. Но могу сказать вам одно: если ты живешь в такой деревне, как Оукфорд, это не роскошь.

— Можете не говорить, — с искренним жаром ответила Фелисити. — До переезда сюда я и не знала, что жизнь может быть такой неудобной. Чтобы купить что-нибудь, нужно устраивать настоящую экспедицию. — Трейси слегка успокоилась, и Фелисити догадалась, что ее жизнь представляет собой непрерывное сражение с неодобрением окружающих. — Я спрашиваю не из праздного любопытства, — сказала она. — Дело вот в чем. Если вы согласитесь, я бы хотела, чтобы вы вместо меня ездили в супермаркет. Конечно, это время будет считаться рабочим. Вы окажете мне огромную помощь. Я буду давать вам перечень того, что нужно купить, и деньги.

Трейси окончательно расслабилась и еще раз чарующе улыбнулась. Если бы не эти дурацкие кольца и жуткий грим, она была бы просто хорошенькой, решила Фелисити.

— Нет проблем, — сказала Трейси. — Я могу брать Джейкоба с собой. Он обожает кататься в супермаркетовских тележках.

Аннабел одобрила новую помощницу по хозяйству, но Тони слегка сомневался. Кажется, он думал, что необходимость Фелисити работать, а тем более ездить на работу в Лондон бросает тень на его репутацию как мужа. Фелисити доказывала, что ей поздно меняться и становиться членом гильдии домохозяек, что у них нет маленьких детей, которые бы отнимали у нее время, и что она нуждается в интеллектуальном труде. Однако все было тщетно. Тони упорно отказывался становиться современным мужчиной. Он предпочел бы, чтобы жена ждала его с заранее нагретыми шлепанцами и готовым ужином. Фелисити не спорила, но начала испытывать невольную симпатию к Саманте, которая сбежала из тесного Оукфорда в Лондон, чтобы начать новую жизнь с Пирсом. Раз в неделю Аннабел с удовольствием ночевала у Дженни. Оказалось, что обе они смотрят на Трейш снизу вверх. Не только потому, что та не была девушкой (что доказывало наличие ребенка), но и потому, что она была сама себе хозяйкой, жила отдельно от родителей и могла делать все, что ей хочется. Однако Аннабел была разочарована, когда узнала, что образ жизни Трейси не соответствует ее вызывающей внешности.

— Должно быть, ребенок действительно большая обуза, — сказала она Дженни. — Трейси говорит, что по вечерам она никуда не выходит. Она слишком устает, не может нанять няньку, да и денег у нее нет, чтобы куда-то ходить. Я решила, что у меня никогда не будет детей. Это легко осуществить, потому что сексом я тоже никогда заниматься не буду.

— Ну… — Насчет секса Дженни слегка сомневалась. — Во всех книгах, которые я читала, говорится, что это приятно.

— Что? Иметь детей?

— Нет. Секс, глупая.

— Ты не смотрела видео, которое нам показывали, — ответила Аннабел.

— Кстати, о сексе. — Дженни перешла к более интересной теме, а именно к сплетням. — Моя сестра училась с Трейси в шестом классе. Она утверждает, что отец ребенка — один из сыновей доктора Эпплби. Но Трейси не говорила, который из них. Она крутила с обоими.

— Может быть, она и сама не знает. Откуда ей знать, если она спала и с тем и с другим? Дженни покачала головой.

— Сестра говорит, что Трейси знает, но никому не говорит.

— А я бы сказала! — гневно заявила Аннабел. — Заставила бы этого подонка платить! — Она становилась заядлой феминисткой. — Если бы у меня должен был родиться ребенок, я бы не стала делать аборт. Правда, этого никогда не случится, но, если бы случилось, я бы заставила отца раскошелиться. Тони тоже платит за своих детей, хотя и не живет с ними.

— Черта с два ты их заставишь платить, — сказала Дженни. — И Стивен, и Сэм не работают. Оба подались в бродяги и исчезли. Мама говорит, что доктор и миссис Эпплби даже не знают, где они. Наверно, где-то в Лондоне.

— Вот это да! — сказала Аннабел.

— А еще моя мама говорит, — продолжила Дженни, — что во всем виновата миссис Эпплби. Она всегда так занята другими, что даже не заметила, как ее собственные сыновья сбились с пути. Святая корова — вот как она ее называет!

— Вот это да! — повторила Аннабел, переваривая услышанное. Эта черта сельской жизни приводила ее в восторг. Сплетни и то, что каждый знал все про всех. В Лондоне про соседей не знали ничего. Но в Оукфорде все было видно как на ладони.

— Кстати, — промолвила Дженни, — расскажи, что собой представляет Трейси. Моя мама говорит, что твоя мама наверняка сошла с ума, если взяла на работу мать-одиночку с зелено-красными волосами. Она говорит, что Трейси понятия не имеет о домашней работе и ничего не умеет.

— Подумаешь, разноцветные волосы! — фыркнула Аннабел. — Она справляется. И даже слишком усердствует. Уже три раза говорила, что у меня в комнате беспорядок. Но я не обращаю внимания. Мама стала гораздо спокойнее, и даже старик Тони оказался не так уж плох.

— Я всегда считала, что старик Тони, как ты его называешь, роскошный мужик, — сказала Дженни, глубоко затянулась, вдохнула дым, зашлась кашлем и сунула сигарету Аннабел. — Никогда не могла понять, — с трудом выдавила она, — почему мать Хилари его бросила. И моя мать тоже этого не понимает. Она говорит, что Тони очень симпатичный мужчина. Бедная старушка Хилари, — подумав, добавила она.

— Ничего она не бедная, — упрямо заявила Аннабел. Она не любила вспоминать о недавнем уик-энде в Черри-Триз. Уик-энде, проведенном с Хилари, которая показалась ей ужасно скучной. А ее братья — просто ужасными. Они не говорили ни о чем, кроме мотоциклетных моторов. Кроме того, ей не нравилось, когда кто-то вспоминал о жизни Тони до их с Фелисити появления. Хотя она ворчала на отчима, но теперь относилась к нему как к своей собственности и не желала делиться им ни с Хилари, ни с мальчиками. — Она толстая, — заявила Аннабел, — и ни капельки мне не нравится.

— Она не всегда была толстой. Растолстела только после того, как переехала. Моя мама говорит, что она несчастна и поэтому утешается едой. А ты должна ее любить, потому что она твоя сводная сестра.

Аннабел разозлилась еще больше.

— Никакая она мне не сестра они не братья! И не говори мне этого! — Она свирепо затянулась, вдохнула в себя дым и побагровела. — Бесполезно, — выдавила девочка. — Я никогда к этому не привыкну.

Она вернула сигарету Дженни, и та с сомнением уставилась на тлеющий окурок.

— Наверно, нам следует попробовать наркотики. «Спид» или «экстази». Я знаю, что Морин Мейджи может их достать.

— Не в этом месяце. — Теперь Аннабел побледнела, и у нее закружилась голова. — У меня кончились карманные деньги.

— Ох! — Дженни была разочарована. — Я могу дать тебе взаймы. Давай попробуем!

— Нет, спасибо. Не хочу залезать в долги.

Уроки бабушки навсегда запечатлелись в мозгу Аннабел. Айрин говорила внучке, что лучше сэкономить деньги, а потом истратить их на то, что действительно доставляет удовольствие, чем растранжирить без толку неизвестно на что. Поэтому Аннабел регулярно откладывала половину карманных денег в копилку, но Дженни об этом не говорила. Пусть подруга думает, что брать взаймы для нее действительно «инфра диг» (это выражение в последнее время стало у Аннабел самым любимым). Аннабел не хотела отрываться от коллектива, а потому помалкивала, что считает курение и баловство наркотиками глупостью и напрасной тратой времени.

— Дженни! Аннабел! Вы уже сделали уроки? — раздался голос матери Дженни.

— Проклятье! — прошипела Дженни и крикнула: — Сейчас идем!

Но Аннабел обрадовалась. Теперь они с Дженни не смогут поговорить о наркотиках, и дело обойдется без ссоры.

К несказанному удивлению Фелисити, Тони начал каждое утро мыть посуду после завтрака.

Волосы спускались ему на глаза, очки сползали на кончик носа, но он осторожно собирал тарелки. В отличие от Фелисити, которая все составляла вместе, Тони пытался использовать каждый квадратный сантиметр площади кухонного стола.

— Почему ты не оставляешь все на обеденном столе, как прежде? — спросила она. — Твой новый имидж меня слегка пугает.

Тони смущенно хихикнул, что показалось Фелисити подозрительным, и поправил очки.

— Ну, честно говоря, — сказал он, — я не хочу спугнуть наше сокровище.

— Сокровище?

— Он имеет в виду Трейси, — сказала Аннабел с набитым ртом.

— Верно. Мне не хочется, чтобы она приходила в неприбранный дом. Это может ее напутать. Фелисити не могла понять эту странную логику.

— А как же я? Ты ведь не боялся напугать меня, оставляя за собой кучу посуды.

Тони подарил ей чарующую улыбку, а потом стал серьезным.

— Милая, — сказал он, — я ведь женился на тебе.

Фелисити чуть не рассмеялась. Так вот что такое брак!

— Значит, все дело в деньгах? Моя работа стоит меньше пяти фунтов в час.

— Теперь ты знаешь, — сказала Аннабел, схватив пластиковый пакет с учебниками и сунув в карман ветровки яблоко, — что жены куда дешевле уборщиц. — С этими словами она вышла.

Тони подошел и обнял Фелисити.

— Это неправда. Сама понимаешь.

— Я понимаю только одно: ты моешь посуду ради Трейси и называешь ее сокровищем. Кажется, раньше ты говорил, что ей нельзя поручать домашнюю работу, и боялся, что соседи тебя осудят.

— Это было до того, как я узнал, насколько она полезна и как это отражается на моей жизни.

— Моей жизни, — поправила Фелисити.

— Нет, моей, — сказал Тони. — Я уже начал думать, что ты больше никогда не проявишь энтузиазма в постели.

Фелисити улыбнулась, успокоилась и прижалась к его твердому, уютному телу.

— Я тоже, — призналась она. — Я так уставала в последнее время. Гонялась за собственным хвостом, стараясь быть идеальной домашней хозяйкой, редактором и матерью и терпела поражения на всех трех фронтах.

Фелисити снова подумала о Саманте. Неужели она испытывала то же самое? Пыталась быть всем сразу? Сбежала бы она к Пирсу, будь у нее Трейси? Однако эти тревожные мысли следовало хранить про себя. Потеря Саманты стала ее приобретением, а она не позволит новых изменений.

Тони поцеловал ее в кончик носа…

— Послушай… — нерешительно начал он. — Ты не будешь возражать, если я куплю ей манеж для Джейкоба?

Фелисити подняла голову и уставилась на мужа.

— Конечно нет. Но почему?

— Ну… — Было видно, что Тони чувствует себя неловко. — Это не совсем альтруизм. Если у Трейси будет складной манеж, она сможет привозить сюда Джейкоба, когда его нельзя будет оставить с подругой. Кроме того, Алан Эпплби дал мне немного денег для ребенка.

Фелисити была заинтригована.

— Алан Эпплби? — Она вспомнила сурового старшего партнера Тони. Напыщенного педанта и редкостного зануду. Помощь бедной девочке-панку была не в его характере.

Тони помрачнел.

— Не сомневаюсь, что рано или поздно до тебя дойдет эта сплетня, так что уж лучше сказать сразу. Алан убежден, что Джейкоб его внук. Сын Сэма. Хотя Трейси не говорит, от кого из двоих она родила. Главное в том, что Алан хочет немного помочь своему отпрыску, но пытается сделать это тайно.

— Почему? — Она вспомнила Трейси в чистой, но заштопанной одежде, худенькую как тростинка и считающую каждый пенни, чтобы Джейкоб был сыт, обут и одет. — Ей не помешают лишние деньги. Она возражать не будет.

Тони задумчиво выгнул брови и сморщил нос.

— Сомнительно, — сказал он. — Стоит Трейси встретить чей-то взгляд, как она выпускает иголки. Она училась в университете, пока не забеременела.

— Она могла бы сделать аборт. — Фелисити попыталась представить себя на месте беременной девушки-подростка. Сделала бы аборт она сама?

— А ты? — словно подслушав ее мысли, спросил Тони.

— Честно говоря, не знаю.

— Слава Богу, тебя это не касается, — сказал муж. — А она решила оставить. Для этого понадобилось известное мужество. Тем более что родные от нее отказались. Сэм Эпплби исчез со сцены, что было вполне естественно, а Алан не может что-то предложить Трейси открыто, потому что боится грандиозного семейного скандала. Кажется, Алиса не хочет признавать, что Сэм мог быть отцом ребенка. Она ужасная снобка. Трейси родом из-под Уорблингтона, а это настоящий медвежий угол. — Он покачал головой. — Так что, как видишь, Трейси оказалась отвергнутой сразу двумя семьями.

— Бедная девочка. — Фелисити всегда чувствовала, что эксцентричная внешность Трейси была скорее защитной реакцией, чем пристрастием к идеям хиппи. Теперь она была в этом уверена. — Алану следовало бы вразумить жену, — упрямо сказала она. — Просто смешно, до чего некоторые боятся семейных ссор.

Тони улыбнулся.

— Алана не назовешь храбрецом. Фелисити вложила руку в руку Тони и погладила пальцем его сухую ладонь.

— Многим людям живется трудно. Слава Богу, что к нам с тобой это не относится. Тони был более осторожен.

— Не искушай судьбу, милая, — сказал он. — Никогда не знаешь, что ждет тебя за поворотом.

— Не будь таким пессимистом. — Фелисити успокоилась. После появления Трейси, облегчившей ее бремя, она чувствовала, что справится со всем остальным. В конце концов, она справлялась и в одиночку. Не притворяйся, визит детей Тони, матери и Венеции не доставил тебе никакого удовольствия, прошептал ей внутренний голос. Быть второй женой не так уж трудно, нужно только освоить правила игры и соблюдать их. Теперь ее не тревожила даже мысль о том, что дети Тони проведут в Черри-Триз половину летних каникул. Подумаешь, всего половину. Три с половиной недели. С этим она справится. — Ничего плохого с нами уже не случится, — сказала она.

ГЛАВА 11

— Тебя спрашивает Саманта Хьюз. — Айрин передала трубку дочери.

Фелисити взяла ее и слегка нахмурилась. Что нужно Саманте на этот раз? Чтобы она снова взяла детей? Нет, глупо. Сейчас середина недели. Мальчики в закрытой школе, а Хилари — в дневной школе Сент-Джонс-Вуда.

— О Господи, — еле слышно пробормотала Фелисити.

— У меня дурное предчувствие, — прошептала мать и драматически покачала головой.

У меня тоже, подумала Фелисити, но, не желая признаваться в этом, сказала:

— Мама, твоя беда — слишком развитое воображение. — Она сделала паузу, тяжело вздохнула и спросила: — Саманта? Чем могу служить? — Она говорила деловым тоном, которым интуитивно пользовалась, общаясь с бывшей женой Тони.

Во время молчания, продолжавшегося долю секунды, Фелисити посмотрела в большое зеркало и с завистью подумала о поразительной стройности Саманты. Несколько килограммов, потерянные Фелисити в Черри-Триз, вернулись, когда она стала работать в Лондоне. Она сидела не разгибая спины, читала и грызла бисквиты, а это отнюдь не способствовало сохранению фигуры. Утешало Фелисити только одно: Тони говорил, что ему нравятся ее пышные формы.

— Я хотела пригласить вас на ланч, — прозвучал юный, слегка задыхающийся голос Саманты. — Как насчет сегодня? Мне очень нужно побеседовать с вами, но разговор явно не телефонный.

В мозгу Фелисити прозвучал сигнал тревоги. Саманта представляла собой угрозу. Угрозу ей самой, ее новой жизни и ее браку. Это предчувствие жило в ней всегда, но было загнано в подсознание. Фелисити не смела и заикнуться о нем, боясь, что Тони поднимет ее на смех или, хуже того, решит, что она ревнивая истеричка. Иными словами, которыми тут же воспользовалась бы Айрин, если бы узнала ее мысли, типичная вторая жена.

— О чем? — осторожно спросила она. — Есть проблемы с детьми?

На мгновение Саманта ощутила угрызения совести. Можно ли считать проблемой желание избавиться от детей? Нет, решила она. В конце концов, это всего лишь временно. Никто не сможет возразить против этого. Но с Фелисити нужно быть откровенной, так будет честнее. И Саманта решила быть честной. В этом отношении она отличалась от Пирса. Его бы это не беспокоило. Он сказал только одно: избавься от них. Он имел в виду детей. Но Саманта чувствовала, что обязана объяснить Фелисити свои мотивы.

— Нет, проблем нет, — сказала она. — Но я должна поговорить именно с вами, а не с Тони.

Поскольку Фелисити тоже предпочитала, чтобы Саманта говорила с ней, а не с Тони, они встретились в итальянском ресторане, за столиком под зонтиком. Выбранный Самантой ресторан находился неподалеку от Кембриджской площади. Судя по месту расположения, цены здесь были чудовищные. Обе сидели молча, ждали, пока принесут заказ, и крутили в руках бокалы — Фелисити с белым вином, Саманта с минеральной водой. Стоял жаркий июньский день, и Фелисити чувствовала, что шелковая блузка начинает прилипать к телу и скоро промокнет от пота. Наверно, было бы лучше сидеть в зале. Но она сама выбрала веранду и теперь потела, в то время как Саманта была холодной, словно огурец из поговорки. Досада Фелисити возрастала. Когда же Саманта скажет, что ей нужно? Спросить прямо или начать со светской беседы? Она сделала еще один глоток вина и выбрала беседу.

— Забавно, не правда ли? — сказала она. — Стоит выглянуть солнцу, как мы, британцы, считаем, что должны слиться с природой и непременно сесть снаружи. А потом жалуемся на жару.

— Да, — сказала Саманта. Уголки ее рта слегка приподнялись. Фелисити подозревала, что это улыбка, но до конца уверена не была.

Подошел официант и шикарным жестом поставил на стол две тарелки с зеленым салатом-ассорти. Ковыряя вилкой пучок тугих листьев, Фелисити ждала, пока Саманта расколется, как сказала бы Айрин, и следила за мужчиной, проходившим мимо. Как видно, он тоже был солнцепоклонником, потому что облачился в футболку с короткими рукавами, длинные шорты, очень тесные в шагу, и в сандалии. Был ли он горожанином, помешанным на загаре, туристом из провинции или другой страны? Нет, не из другой страны. Наверно, так плохо одеваться могут только англичане. Видимо, солнце ударяет им в голову, предположила Фелисити. Она попыталась представить себе Тони, одетого подобным образом, но не смогла. И на том спасибо. Фелисити нетерпеливо покосилась на Саманту. Вновь возник официант и поставил перед Фелисити печеные каннелони, благоухавшие маслом и сыром, а перед Самантой — кусочек белой рыбы, украшенный несколькими оливками. Женщины продолжали молчать.

— Теперь я понимаю, почему вы такая стройная, а я нет, — сказала Фелисити, посмотрев сначала на каннелони, а потом на рыбу, которая выглядела не слишком аппетитно. — Вы на диете?

— Нет, — ответила Саманта.

Последовало новое молчание. Обе наблюдали за матерью с двойной коляской, пытавшейся преодолеть трещину в тротуаре.

— Бедняжка. Не хотела бы я оказаться на ее месте, — заметила Фелисити.

— Ну, мои дети уже выросли из пеленок, — решительно сказала Саманта и торопливо добавила: — В Калифорнии такое солнце светит всегда.

— Охотно верю. — Фелисити опешила. Ради Бога, какое отношение Калифорния имеет к жарким, переполненным людьми лондонским улицам?

— Там всегда едят на верандах.

Мимо проехал микроавтобус, изрыгавший ядовитые выхлопы, на Кембриджской площади истерически завывала «скорая помощь», пытаясь вырваться из пробки. Фелисити начала обмахиваться салфеткой, пригладила локоны, которые утром вздымались как перо страуса, а теперь липли ко лбу, и с тоской подумала о личном респираторе. Она посмотрела на Саманту, возмутительно собранную, не ощущавшую жары, ничуть не потевшую, все еще ковырявшую свою рыбу, но не проглотившую ни кусочка. У Фелисити лопнуло терпение.

— Мы встретились с вами только для того, чтобы поговорить о погоде в Калифорнии и о том, что ваши дети выросли из пеленок? — спросила она.

Саманта утратила хладнокровие и слегка оживилась.

— О Боже, — вздохнула она. — Пирс предупреждал, что сказать вам это будет нелегко.

— Что сказать? — потребовала Фелисити, начиная понимать, что предчувствия ее не обманули. В этом ланче есть что-то абсурдное, подумала она.

— Что детям придется примерно год прожить с вами и Тони, потому что мы с Пирсом уезжаем в Калифорнию.

— Детям! Вашим детям со мной?! Целый год! — В ушах Фелисити эхом прозвучали слова, сказанные ею Тони только сегодня утром, перед отъездом: «Ничего плохого с нами уже не случится».

— Вы расстроены. — Саманта вздохнула, намекая на то, что она считает реакцию Фелисити совершенно неразумной.

Фелисити пыталась быть объективной, спокойной, хладнокровной и главное разумной. Она взвесила все «за» и «против». Тони будет прыгать от радости, сомневаться не приходится. В то время как она сама… что? Прыгает от радости? Конечно нет. Ошеломлена. Точнее, поражена ужасом. Внезапно она ощутила прилив жалости к детям. Каково им будет, когда они узнают, что их мать улетает в Америку? Год для подростков — целая вечность. Как они уживутся с отцом и его новой женой?

— Я не говорила, что расстроена, — осторожно промолвила она.

Саманта печально покачала головой, и это действительно расстроило Фелисити. Вопреки всякой логике Саманта заставляла ее ощущать чувство вины, поскольку Фелисити не кричала от радости при мысли о том, что пасынки и падчерица год проживут у нее.

— Этого и не требуется, — сказала Саманта. — Ни одна женщина в здравом рассудке не захочет взять на себя заботу о чужих детях. Даже если речь идет о двенадцати месяцах. Так сказал Пирс.

Фелисити изумилась.

— В самом деле? И тем не менее вы все-таки хотите, чтобы я взяла их?

— О да. Пожалуйста, — серьезно сказала Саманта. Потом она тяжело вздохнула, изящно поднесла ко рту вилку с кусочком рыбы и начала есть.

— Но как вы можете? Как вы можете уехать и бросить их?

Фелисити смотрела на Саманту, пытаясь понять эту элегантную женщину, сидевшую напротив. Женщину, которая боролась с мужем за опеку над детьми, получила ее, а теперь собирается бросить их на год. Фелисити подумала о своих сложных отношениях с дочерью и поняла, что никакие ссоры и трудности не заставили бы ее расстаться с Аннабел. Даже Тони. Фелисити знала: если бы пришлось выбирать между Тони и Аннабел, она бы сделала выбор в пользу дочери. Выражение лица Саманты продолжало оставаться серьезным. Казалось, она хотела убедить Фелисити в своей искренности.

— Наверно, я действительно такая, как говорит обо мне Венеция, — медленно проговорила она, и Фелисити почудилось, что в ее голосе звучат слезы.

— Какая? — Фелисити насторожилась: ей предстояло выслушать исповедь.

— Матерински неполноценная.

— Ах вот вы о чем? Ну, такое время от времени случается со всеми. — Фелисити почувствовала абсурдное желание утешить Саманту. — Это еще не причина, чтобы покидать детей.

Саманта перегнулась через стол и посмотрела Фелисити в глаза.

— Для меня это причина, — внезапно рассердившись, сказала она. — Вполне достаточная причина. Я хочу начать новую жизнь и стать самой собой. Вам хорошо. Вы другая. Вы умеете ладить с детьми. А я нет. Как мать я безнадежна.

— Вы были идеальной матерью. Все только и твердят об этом, — с горечью сказала Фелисити и, помедлив, добавила: — Включая Тони.

Губы Саманты тронула слегка тщеславная улыбка.

— Мне удалось провести всех, кроме Венеции. Я все делала правильно, но только потому, что это было правильно. А на самом деле все это время не испытывала к детям никаких чувств. — Она помолчала, а потом задумчиво продолжила: — Попытайтесь понять меня. На самом деле я люблю их и ощущаю свою ответственность, но знаю, что с Тони и вами им будет намного лучше. Этот год должен стать для них очень важным.

— Иными словами, им будет лучше, если вы получите возможность делать то, что вам нравится. — Фелисити прищурилась. Будь она проклята, если позволит Саманте облегчить совесть.

— В каком-то смысле это правда. — Саманта опустила глаза и действительно почувствовала себя неловко.

— А что вы сделаете, если я топну ногой и скажу, что не хочу держать их в Черри-Триз дольше заранее оговоренного срока?

— Мы с Пирсом решили, что во время каникул подыщем им приемных родителей, а потом отдадим Хилари в закрытую школу.

— О! — только и произнесла Фелисити. Жалость, которую она испытывала к Саманте, тут же исчезла, и та сморщилась, увидев ее возмущенное лицо.

— Я знаю, о чем вы думаете, — быстро сказала она. — Что я бессердечная сука. В каком-то смысле вы правы. Но я сожгла свои корабли, когда ушла к Пирсу. Я не могу вернуться к Тони.

Тут они были заодно.

— Конечно, не можете, — ответила Фелисити. — Это бесспорно.

— Так вы согласны?

Фелисити допила вино и знаком попросила официанта принести ей еще один бокал. Бежать было некуда, но Саманте этого знать не следовало.

— Я должна поговорить с Тони, — сказала она. — Но если дети приедут к нам, то будут должны хорошо себя вести.

— Будут! — с жаром заверила Саманта. — За это я вам ручаюсь.

Но Фелисити одолевали сомнения. Уик-энд под присмотром прабабушки — это одно. Но если представление, устроенное ими на свадьбе, что-то значит, им придется радикальным образом измениться. Иначе ничего не получится. Конечно, Тони согласится, и она не сможет, осудить его. Но при мысли о том, что Черри-Триз будет целый год набит подростками, у нее сжалось сердце. Легко Саманте говорить, что она умеет ладить с детьми. Сама Фелисити в этом сильно сомневалась.

Когда Саманта вернулась домой, Пирс сидел в их кабинете и набирай на компьютере статью о домах Национального треста, подбирая нужные фотографии и окружая их колонками текста.

— Ну, что она сказала? — спросил он, не поворачивая головы.

Саманта знала, что на самом деле Пирсу это неинтересно. Ему важен результат.

— Спросила меня, как я могу бросить детей на такой долгий срок.

Пирс засмеялся и начал стучать по клавишам, не сводя глаз с экрана.

— И что ты ей ответила?

Воспоминание об этом заставило ее вспыхнуть. Фелисити могла считать Саманту бесчувственной, но это действительно причиняло ей боль. Признать свою материнскую и женскую несостоятельность было нелегко и в то же время доставляло странное утешение.

— Я сказала ей правду. Сказала, что хотя люблю своих детей, но не смертельно. И поэтому мне не так трудно с ними расстаться.

Пирс отвел глаза от экрана и недовольно проворчал:

— Зачем тебе понадобилось так говорить? Это создает отрицательный образ.

Саманта не понимала, как правда может быть отрицательной, но спорить не стала.

— Она согласилась взять их. А это главное. — На самом деле все было не совсем так, но очень близко к истине. В глубине души Саманта была уверена, что Фелисити и Тони действительно возьмут детей.

Пирс повернулся к экрану.

— И когда состоится передача?

— О точной дате мы не договаривались.

Досада Пирса стала еще заметнее. Он любил, чтобы сделки выполнялись как можно раньше. Медлить было не в его натуре.

— Неважно, — решительно сказал он. — Детям нужно сказать об этом немедленно. Кто это сделает?

Саманта повернулась к Пирсу и улыбнулась.

— Ты, — сказала она, пытаясь побороть внезапно вспыхнувшее чувство вины.

Отъезд Пирса и Саманты очень удачно совпал с началом летних каникул. Фелисити отпросилась с работы, испытывая при этом лютый гнев. Саманта не пожелала провести с детьми ни одного лишнего часа. Фелисити была в этом уверена, хотя Тони утверждал, что это всего лишь совпадение. Тони не видел лица Саманты в тот момент, когда она признавалась, что не любит собственных детей, но Фелисити не хотела злоупотреблять ее откровенностью. Тони заехал за детьми в аэропорт и привез их в Черри-Триз сразу после прощания с матерью, улетевшей в Штаты.

Они были мрачными, несчастными, и Фелисити невольно пожалела их. Все трое выглядели никому не нужными и, как была уверена Фелисити, чувствовали себя соответственно. Троица топталась на подъездной аллее, словно боялась войти в дом, и Тони пришлось возглавить шествие.

— О Господи! В Хитроу произошла очень неловкая сцена, — еле слышно прошептал он Фелисити. — Этот Пирс — высокомерный ублюдок. Он смотрел на меня так, словно я выполз из ближайшей выгребной ямы.

Фелисити обратила внимание на мужа и поняла Пирса. Бедный Тони приехал в Хитроу сразу после тяжелого ночного дежурства, чтобы оказаться с детьми в тот момент, когда мать исчезнет из виду. Поэтому его рубашка и брюки были мятыми, волосы взлохмаченными, а подбородок покрывала золотистая щетина длиной в добрый сантиметр. На других мужчинах щетина смотрелась бы так, словно это задумано специально, но Тони она придавала очень непрезентабельный вид.

Фелисити сочувственно потрепала его по руке и спросила:

— Как они? — Она выглянула в дверь. Дети кучкой стояли у крыльца, поставив на землю рюкзачки со своими сокровищами. К отличавшей всех троих нездоровой полноте добавились немытость и нечесанность. Они выглядели отверженными. Впрочем, так оно и было. Дети не соответствовали новому образу жизни их матери. Никому бы и в голову не пришло, что их мать очаровательная Саманта, подумала Фелисити.

Тони тоже посмотрел на них.

— Думаю, с ними все в порядке. Было видно, что Пирс не может дождаться начала посадки, чтобы избавиться от них, да и Саманта вела себя немногим лучше, хотя сумела выдавить несколько крокодиловых слезинок для пущего эффекта.

— Я уверена, что слезы были настоящие, — сказала Фелисити, надеясь, что это действительно так. Но она сама не знала, кого защищает: Саманту или детей. — В конце концов, это ее дети, а она улетает в другую страну. Теперь между ними будут тысячи миль.

— С какой стати ты за нее заступаешься? — выпалил Тони. Он очень устал и был настроен против Саманты.

Фелисити пыталась быть справедливой и непредвзятой.

— Потому что она им мать. Дети должны любить ее, а она их. Вспомни, ведь когда-то она была твоей женой и ты тоже любил ее.

Тони шумно вздохнул, и Фелисити поняла свою ошибку. Не следует напоминать человеку то, что он всеми силами старается забыть. В этот момент дети гурьбой двинулись к входной двери.

— Надеюсь, что все как-нибудь утрясется, — мрачно сказал он.

Фелисити пристально посмотрела на мужа. С чего это вдруг он так нахмурился? Он не мог их дождаться. До сих пор хмурилась только она сама. А сейчас казалось, что они поменялись ролями.

— А почему нет? — спросила она. — Мы все нормальные, культурные люди. И должны суметь стать одной семьей.

Но Тони, видевший все в черном цвете, прошептал в ответ только одно:

— В среднестатистической семье нет ничего нормального и культурного.

Если бы дети находились подальше, Фелисити обозвала бы его фаталистом, пессимистом и мокрой курицей. Именно в таком настроении она сама пребывала в последние дни. Уж не заразны ли эти чувства? Но не успела она открыть рот, как дети буквально ворвались в дверь.

Филип и Питер, попытавшиеся войти одновременно, зацепились рюкзаками и застряли. Фелисити устремилась вперед, готовая посоветовать им снять рюкзаки, но тут мальчики освободились и вылетели в холл, как горошины из стручка.

— Мы пойдем прямо к себе в комнату, — объявил Филип тоном, до боли напоминавшим тон, которым Пирс разговаривал с садовником. — Едва ли она осталась прежней, так что нам придется многое переделать. — Он протопал мимо Фелисити, не глядя ни вправо, ни влево; Питер был готов последовать за ним.

Сочувствие Фелисити увяло и умерло преждевременной смертью.

— Комната осталась точно такой же, как была при вас. Никто к ней не прикасался. Но переспорить Филипа было трудно.

— Значит, там грязно. Нам придется несколько часов вытирать пыль и работать пылесосом. Пошли, Питер.

Фелисити разъярилась. Одним прыжком она одолела несколько ступенек и преградила путь очень удивленному Филипу.

— Милая, должно быть, в тебе есть скрытый ген кенгуру! — Тони засмеялся, но тут же умолк, когда на него устремились объединенные гневные взгляды Филипа, Питера, Хилари и Фелисити.

Если он пытался таким образом разрядить обстановку, то потерпел полное фиаско. А Фелисити была слишком разгневана, чтобы помогать ему.

— Послушайте, вы, — сказала она, обращаясь ко всем троим. — Я знаю, вы расстроены, и мне вас жаль. Но это не моя вина. Я делаю все, что в моих силах, и вы можете хотя бы попытаться облегчить жизнь всем нам!

— Зачем? — раздался сверху голос Аннабел. Девочка оперлась о перила и сердито смотрела на компанию, собравшуюся в холле.

— Чтобы мы сумели стать одной большой счастливой семьей, — повторила Фелисити слова Тони. Но сейчас это прозвучало скорее как объявление тотальной войны.

— После дождичка в четверг! — Мрачная Аннабел оставила свой пост, вернулась к себе в спальню и хлопнула дверью.

Фелисити открыла рот и тут же закрыла его. Ссориться еще и с Аннабел не имело смысла. Во всяком случае, сейчас.

— Ступайте наверх, — устало сказала она. — В ваших комнатах чисто. Они остались такими же, какими были при вас. Распаковывайте вещи, а когда закончите, спускайтесь на кухню, выпейте что-нибудь и съешьте по куску торта. Потом можете делать что угодно до обеда. Есть будем в семь часов на кухне.

— На кухне?! — Хилари умудрилась вместить в два слова ужас, неодобрение и аристократическое высокомерие одновременно. Но это не помогло.

— Да, — решительно ответила Фелисити. — На кухне. Столовая временно стала моим кабинетом. Я работаю там, когда не езжу в Лондон.

— Я так и знал, что не все осталось по-прежнему, — буркнул Филип.

— Мы привыкли обедать как положено, — коварно заявила Хилари.

Потом, когда все разошлись по своим спальням и вновь восстановился мир, мрачная и сердитая Фелисити спросила мужа:

— Что особенного в обеде на кухне? Вы что, при Саманте каждый вечер устраивали официальный обед в столовой?

— Саманта очень заботилась о таких вещах, — ответил Тони. — Она говорила, что детей нужно приучать к хорошим манерам. Мы почти каждый вечер пользовались столовым серебром и ставили на стол свечи.

К вящей ярости Фелисити, он говорил об этом слегка самодовольно.

— Неудивительно, что она не могла дождаться, когда убежит отсюда, — ядовито сказала Фелисити.

Лицо Тони приобрело удивленное и обиженное выражение. И Фелисити захотелось ударить его еще больнее.

— Не думаю, что это имело отношение к ее отъезду, — упрямо сказал он. — Но я не возражаю против кухни. Я уже привык к этому.

— И слава Богу, — склочно ответила Фелисити. — Потому что если кто-нибудь думает, что я буду сновать взад и вперед с блюдами, то жестоко ошибается. — Она сделала паузу и вонзила в него нож: — Бедная Саманта. Теперь понятно, почему она сбежала отсюда со всех ног.

Но у Тони тоже был припрятан нож за пазухой.

— Саманта хорошо знала свое дело. У нее все было готово уже днем, так что вечером никуда не нужно было торопиться.

Не успев осознать этого, Фелисити ринулась в атаку. Произошло именно то, чего она боялась: прибытие детей спровоцировало ссору между ней и Тони.

Она услышала собственный голос, резкий и неприятный:

— Плевать я хотела на Саманту! Ты хочешь сказать, что она совершенство, а я нет?

Тони, надо отдать ему справедливость, кричать не стал.

— Конечно нет, — сказал он.

— И хорошо делаешь! Потому что, прежде чем ты начнешь петь дифирамбы всем остальным достоинствам твоей бывшей супруги, позволь напомнить тебе, что она без всякого сожаления покинула эту сельскую идиллию, а сейчас улетела в Америку, бросив детей на год. Детей, о которых придется заботиться мне, хотя они и не мои. Какой бы стервой я ни была, ты можешь быть уверен в одном… — Фелисити выдержала паузу, сделала глубокий вдох и драматически сказала: — Я никогда не брошу своего ребенка.

— Правильно. Всыпь ему как следует! — крикнула Аннабел, снова перегнувшись через перила. Впервые за все это время Тони разозлился.

— Иди в свою комнату! — крикнул он глядя вверх. — И не встревай в чужие разговоры!

— Маме нужна моя поддержка. Нас только двое, а вас вон сколько!

Фелисити застонала и покачала головой. Меньше всего на свете она хотела, чтобы Тони с Аннабел стали врагами.

— Не говори глупостей, — услышала она резкий голос Тони. — Никто ни с кем не воюет. Мы с твоей матерью можем слегка поспорить, но это вовсе не ссора.

— Тони прав, милая, — сказала Фелисити, внезапно почувствовав усталость. — Иди к себе. Все в порядке.

— Гм! — Хлопнувшая дверь сказала обоим, что об этом думает Аннабел.

Вернувшись на кухню, Фелисити открыла холодильник, вынула бутылку белого вина и налила себе полный бокал. Краем глаза она заметила, что Тони смотрит на нее с большим неодобрением.

— Я знаю, что до вечера еще далеко, но мне это необходимо.

Тони ласково обнял ее за плечи.

— Из-за чего мы ссоримся?

На секунду Фелисити почувствовала искушение сказать ему: из-за того, что ты притащил в Черри-Триз трех вредных детей, и из-за того, что ты бестактный идиот. Но она посмотрела на мужа, увидела в его глазах неподдельное чувство и поняла, что несправедлива по отношению к нему. Это не его вина (хотя, конечно, он мог бы быть и потактичнее) и, видимо, не вина детей. Они чувствуют себя брошенными. Им плохо, а бить лежачего нечестно.

Она сделала глоток вина и неохотно улыбнулась.

— Не из-за чего, а из-за кого. Из-за Саманты. Тони вынул из буфета бокал и тоже налил себе вина.

— Давай присядем на минутку. — Он подтолкнул Фелисити к креслу у окна, и оба опустились в него. Откинув голову на подоконник, Тони обнял Фелисити, сделал глоток и закрыл глаза. — Я совершенно измотан, — пробормотал он.

Фелисити почувствовала себя виноватой. — Извини, что я на тебя накричала. Я забыла, что въедливые пациенты полночи не давали тебе спать. — Она посмотрела на усталые морщины, окружавшие его глаза и рот. Морщины, которые она должна была заметить раньше, но не заметила. — А потом ты вернулся домой, к еще более въедливой семье, — мягко закончила она.

— Все нормально, — сказал Тони, обнял ее и вдруг улыбнулся. — Честное слово, стоило повздорить, чтобы увидеть, как ты сиганула по лестнице и нагнала страху на бедного старину Филипа!

Это воспоминание заставило Фелисити хихикнуть.

— Он сам нагнал на меня страху. Если бы я успела подумать, то никогда не отважилась бы на такое.

— Значит, на повторение рассчитывать не приходится?

— Во всяком случае, не в ближайшем будущем. — Фелисити сделала глоток вина и смочила горло, думая о том, что произошло за последние полчаса. — А мы действительно среднестатистическая семья?

— Абсолютно. По всем параметрам, — ответил Тони. — Второй брак. Пасынки и падчерицы, трудности в поведении и так далее. Все как у нас.

Фелисити задумалась.

— Звучит немного угнетающе, — заключила она. Тони выпрямился и посмотрел на нее.

— Мы не должны ссориться из-за детей, — сказал он. — Обещай мне, что этого не будет.

— Обещаю, — повторила Фелисити, думая, что сдержать слово будет нелегко, но она постарается. — Нам обоим придется соблюдать осторожность. Все дети упрямые, колючие, и это неудивительно. Прежде чем договориться о правилах игры, я предлагаю оставить детей в покое на пару недель и дать им освоиться. Лично я буду считать до десяти, прежде чем ответить тому, кто разозлит меня.

— Включая меня? — спросил Тони, улыбаясь уголком рта. Фелисити поцеловала его в ответ, и Тони с жаром вернул ей поцелуй. Потом обнял ее за шею и прижался лбом ко лбу. — Ох… — простонал он. — Если бы я не так устал, мы могли бы лечь в постель.

Фелисити состроила гримасу.

— Что? В доме, полном детей? Нет уж, спасибо!

— Но мы женаты.

— Кроме того, сейчас день.

Тони откинул голову и изумленно посмотрел на нее.

— С каких пор это стало иметь значение?

— Дети бывают ужасно стыдливыми, — сказала Фелисити, вспомнив точку зрения Аннабел. — Нет, милый, иди и ложись. Тебе нужно поспать. Вот и спи.

Как только Тони поднялся наверх, Фелисити вынула большой фруктовый торт, испеченный Трейси, заварила чай и позвала детей.

Аннабел осталась в своей спальне, но остальные спустились. Они пили чай и молча ели торт, несказанно раздражая Фелисити. Но она сдерживалась, помня свою клятву считать до десяти, и оставалась на кухне, борясь с желанием уйти в столовую и закончить наполовину прочитанную рукопись. Рукопись была хорошая и при соответствующем маркетинге могла стать бестселлером. Если бы подготовленная ею книга попала в список бестселлеров, это стало бы исполнением ее заветной мечты. — Вы сами испекли этот торт? — Хилари отрезала себе еще один кусок.

Все еще думая о потенциальном бестселлере, Фелисити машинально сказала:

— Да. — Она тут же спохватилась, но поняла, что гордость не позволит ей пойти на попятную и сказать, что торт испекла Трейси.

— Очень вкусно, — тихо сказал Питер.

Фелисити посмотрела на мальчика. Какое у него серьезное лицо и добрые карие глаза. Такие же, как у Тони. А лицо действительно печальное. У Фелисити снова заныло сердце. Жизнь неласково обошлась с этими детьми. Сначала родители спорили за них, потом они уехали в Лондон с матерью, которой были не нужны и которая бросила их при первой возможности.

— Наша мать, — громко сказан Филип, — превосходно готовит.

Филип — большой мастер ставить палки в колеса, едва я начинаю испытывать ко всем троим добрые чувства, подумала она. У этого мальчика глаза ярко-голубые, полные нескрываемой враждебности.

— Ее наградили голубой лентой в рамке. А у вас есть такая? — Фелисити обратила внимание, что Хилари, несмотря на свой юный возраст и тучность, пыталась говорить агрессивным тоном леди Тэтчер.

— Я никогда не училась кулинарии, — услышала Фелисити свой оправдывающийся голос.

— Даже в школе? — высокомерно спросил Филип.

— Вместо домоводства я изучала латынь. А если хочешь знать правду, то этот торт испекла Трейси. Не я.

— Ха! — Хилари утратила интерес к этой теме и вышла из-за стола. — Я возьму Белые Носочки и немного прокачусь. Не думаю, что на нем часто ездили.

— Ни разу, — сказала Фелисити. — Ни я, ни Аннабел не ездим верхом.

Хилари вышла из кухни, бормоча:

— Готовить не умеет, ездить верхом не умеет. Фу!

— А мы пойдем на конюшню к своим двухколесным друзьям, — сказал Филип.

— К кому? — Дети, велосипеды и дороги являлись Фелисити в кошмарных снах. Однажды в Лондоне она сбила мальчика на велосипеде и так и не смогла этого забыть, хотя мальчик отделался синяками и царапинами.

— Это мотоциклы. Не велосипеды. И мы не будем ездить на них по дороге, — мрачно заявил Филип.

Питер почувствовал жалость к смущенной Фелисити.

— Мы ремонтируем старые мотоциклы и самокаты с моторчиком, а потом продаем их, — объяснил он. — И как раз чинили один такой перед отъездом. — Он неохотно улыбнулся, пошел следом за Филипом, но обернулся и серьезно сказал: — Вам не нужно было говорить про торт.

У Фелисити вытянулось лицо.

— Я знаю. Но во мне проснулась совесть, и я решила, что лучше быть честной.

Наградой ей стала его широкая улыбка. Фелисити посмотрела вслед Питеру и решила, что с ним будет легко поладить. А со временем, может быть, и полюбить. Когда все ушли, на кухню спустилась Аннабел и отрезала себе огромный кусок фруктового торта.

У Фелисити появилась идея.

— Ты все еще на моей стороне? — с улыбкой спросила она.

— Можешь не сомневаться, — ответила Аннабел с полным ртом и подозрительно покосилась на мать.

— Тогда вот что. Что ты скажешь, если мы вместе приготовим шикарный обед на вечер? Давай удивим их всех. Заставим сесть и подумать, что вернуться в Черри-Триз совсем не так плохо.

— Мне это не нравится, — сказала Аннабел. — Я не хочу, чтобы они здесь оставались.

Фелисити сжала кулаки, уперлась ими в кухонный стол и наклонилась к дочери.

— Аннабел, — мягко сказала она, — им больше некуда деться.

Последовала долгая пауза. А потом Аннабел кивнула.

— О'кей.

ГЛАВА 12

Одна неделя сменялась другой, и, когда летние каникулы достигли своего апогея, Фелисити почувствовала, что у нее больше нет сил. Она начала жадно мечтать о двух днях в Лондоне, хотя и не говорила этого Тони. Эти дни были оазисом мира и спокойствия, где она подзаряжалась для того, чтобы прожить остальные пять дней в деревне, с семьей.

Мать часто шутила, что другие люди сбегают за город, а Фелисити делает все наоборот, сбегая в Лондон.

Если бы на свете была справедливость, мои нервы были бы видны издалека, однажды утром подумала Фелисити. В тот день у нее было особенно скверное настроение. Эти нервы свисали бы с меня, как оборки с платья двадцатых годов. Когда она проходила мимо кухонного стола, ей в лодыжку вцепился котенок. Фелисити наклонилась и подняла его.

— Впрочем, это хорошо, что мои нервы не торчат наружу, — сурово сказала она ему, — иначе ты, твои братья и сестры карабкались бы по ним. — Она отпустила котенка, и тот юркнул под стол, к остальным. Все семейство продолжало увлекаться альпинизмом и с наслаждением рвало в клочья Самантины шторы с цветным узором и рюшами.

— Все равно они никогда мне не нравились, — сказала Фелисити, когда Тони начал жаловаться. Они являлись лишним напоминанием о Саманте. Если бы Фелисити могла себе это позволить, она сама порвала бы в клочья все напоминания о том, что до нее у Тони была другая жена. Но это было невозможно, и дом оставался прежним. Так что котята просто выполняли за Фелисити ее работу.

У Тони нервы были крепче, но он — надо отдать ему должное — ни разу не намекнул Фелисити, что догадывается о ее ненависти к следам присутствия Саманты. С него было достаточно, что Саманта ушла. Ушла, и слава Богу. Теперь, когда дом был полон, Тони находился в своей стихии.

— Именно об этом я всегда мечтал, — говорил он Фелисити. — Об очень большой и очень счастливой семье.

Фелисити вздыхала. Иногда ей казалось, что они с Тони обитают на разных планетах.

— Насчет очень большой я с тобой согласна, — говорила она. — Но насчет очень счастливой — вряд ли.

Тони не обращал внимания на ее мрачный тон, сам он лучился весельем и дружелюбием.

— Перестань, — говорил он. — Выше нос! Все в полном порядке. — Он брал сумку и уходил к себе в кабинет до того, как к завтраку спускались остальные члены семейства. — До свидания, милая, — говорил он и целовал Фелисити.

Фелисити отвечала на его поцелуи. Слава Богу, они завтракали одни. За это следовало благодарить небеса. Но насчет «полного порядка» Тони сильно ошибался.

— Видел бы ты, как они ссорятся друг с другом.

— Пустяки. Не волнуйся. — Тони взял ее за кончик носа и поцеловал снова. — Это нормально, — сказал он.

— Может быть, но я все равно волнуюсь. И это не пустяки. Во всяком случае, для меня. Ты ничему не придаешь значения, потому что всю свою заботу отдаешь пациентам, в то время как она позарез нужна здесь. — Она знала, что несправедлива. Но виной тому была усталость. Фелисити держалась из последних сил.

— Забота о пациентах — мой долг. Более того, это мой кусок хлеба с маслом, — серьезно ответил Тони. — Она окупается.

— Знаю, — виновато сказала Фелисити, чувствовавшая себя мегерой.

— Извини, милая, но мне пора. — Он еще раз чмокнул ее. — До свидания, милая. До свидания, Трейси.

Трейси не ответила. В то утро она привезла с собой Джейкоба. Судя по выражению ее лица, настроение у нее было хуже некуда.

Этого только не хватало! — в сердцах подумала Фелисити. Сегодня она не собиралась выслушивать жалобы Трейси, потому что сама была не в духе. Кроме того, она была по горло сыта бесконечными ссорами несносных детей.

Трейси начала убирать остатки завтрака и готовить стол для очередного нашествия.

— Если хотите знать мое мнение, — проворчала она, — по-настоящему счастливые семьи существуют только на почтовых открытках.

— Не в бровь, а в глаз, — согласилась Фелисити.

Беседу прервал хруст гравия под колесами. Трейси отодвинула плеть вьющейся жимолости, закрывавшую край окна, и выглянула наружу.

— О нет! Старая миссис Эпплби, вечно сующая нос не в свое дело! — Она вынула Джейкоба из манежа. — Уберете со стола сами. Я ухожу.

Они никогда не говорили об этом, но Фелисити часто думала, правда ли, что Джейкоб действительно маленький Эпплби. Не поэтому ли Трейси не хочет видеть Алису? Она с любопытством покосилась на Трейси, но мрачное лицо юной матери-одиночки было непроницаемым.

— К чему такая спешка?

— Не задавай вопросов, если не хочешь, чтобы тебе лгали, — дерзко ответила Трейси. Она посадила Джейкоба на бедро и начала собирать тряпки для стирания пыли и полировки мебели. — Сегодня я начну сверху. Это выкурит ваших лентяев из кроватей.

Она добралась до дверей в тот момент, когда на кухню вплыла Алиса Эпплби. Как всегда, без стука.

— Привет, Фелисити… Ах! — Она увидела Джейкоба. — Привет, Трейси. Какой чудесный малыш. Сразу видно, что умница. Можно его подержать?

— Нет, — ответила Трейси и вышла в коридор, хлопнув за собой дверью.

В тот день Тони вернулся рано и после ланча уселся смотреть крикет по телевизору. Фелисити слегка повеселела, потому что утро прошло без особых ссор между детьми. Случай был редкий.

— Я думаю, ты прав. Между Эпплби и Трейси определенно что-то есть. — Она рассказала о визите Алисы.

— Да. Это что-то — Джейкоб. — Тони прибавил звук. — Кстати, а зачем приходила Алиса?

— За тортом с заварным кремом и фруктовой прослойкой! — крикнула Фелисити, стараясь перекрыть возбужденный голос комментатора. — Я согласилась испечь два для церковного праздника. Точнее, это сделала Трейси. Я нарочно не стала говорить ей, что это для Алисы. Кстати, Сэм Эпплби вернулся в деревню. Ты думаешь, что Трейси действительно имела с ним дело?

— Да, — сказал Тони. Судя по тону, он не обращал на ее слова ни малейшего внимания. Его последние слова подтвердили это. — Этот новый гемпширский боулер настоящий динамит! Глянь-ка! Фелисити посмотрела на экран. Она видела только одно: человека, быстро бегущего вперед, а потом бросающего мяч. После этого начиналась неразбериха. Все окружающие вскидывали руки, кричали что-то неразборчивое, после чего возвращались на свои места и начинали все сначала. Это было очень скучно, но Тони нравилось.

По аллее, как обычно, с ревом гоняли Филип и Петер. Разница была лишь в том, что сегодня они ездили быстрее, а дистанция была длиннее. Сначала по аллее, потом до дальнего конца паддока и обратно. Маршрут был в виде восьмерки. От этого зрелища волосы вставали дыбом.

Фелисити забыла о Трейси и Эпплби и забеспокоилась.

— А разве четырнадцатилетним подросткам можно водить мотоцикл?

Тони, поглощенный телевизором, рассеянно фыркнул в ответ. — Тони! Ты меня слышишь? — Возбужденная Фелисити схватила пульт дистанционного управления, выключила телевизор и повторила вопрос.

Тони едва не взвыл от досады.

— Фелисити, как ты могла? Смитсон едва не забил еще один гол!

— Я говорю о безопасности твоих сыновей. Они имеют право носиться на мотоциклах как угорелые?

Тони схватил пульт и снова включил телевизор.

— На шоссе нет, — ответил он, — но здесь можно. Ты только посмотри, что делает этот судья! Не было никакого гола!

Отчаявшись привлечь его внимание, Фелисити встала перед экраном.

— В сегодняшней газете опубликована статья о новых правилах заключения брачного контракта в Америке, — небрежно сказала она. — Между прочим, они предусматривают полчаса вдень на беседу супругов о важных вещах.

— Угу… — ответил Тони.

По лицу мужа было видно, что важными вещами он считает только голы и очки. Поэтому Фелисити сказала:

— Они слишком быстро ездят. Я имею в виду мальчиков.

Тони слегка сдвинул кресло, чтобы видеть игру.

— Ерунда. Пусть погоняют вдоволь, пока не доросли до шоссе. Может быть, к тому времени успокоятся. Такова моя теория.

— Но они не умеют управлять. Вчера меня чуть не сбили. Гоняли по аллее, и Филип затормозил прямо рядом со мной.

— Это доказывает, что он умеет пользоваться тормозами. — Тони отклонился в другую сторону и снова уставился на экран. — Слушай, этот малый умеет бить по мячу. Уже четвертый прием с начала матча. Гемпширцам нужно быть повнимательнее.

— Я думаю, он сделал это нарочно. — Раньше Фелисити не жаловалась, чувствуя, что не следует становиться между Тони и его детьми. Но то, что Тони не отрывался от телевизора, действовало на нее как красная тряпка на быка. — Точнее, я в этом уверена.

— Угу, — протянул Тони. — В холодильнике есть пиво?

Фелисити ощетинилась. Ей хотелось топнуть ногой, но это было бы слишком по-детски. Как может женщина привлечь внимание мужа?

— Тебе все равно, что твои сыновья пытались убить меня?

Она привлекла внимание Тони, но только на мгновение.

— Милая, у тебя мания преследования, — мягко сказал он. — Я знаю, иногда с ними бывает трудновато, но они не убийцы.

Однако Фелисити не собиралась сдаваться. Тем более что у нее были серьезные основания не соглашаться с Тони.

— Не поручусь, что это не так, — упрямо сказала она. — И «трудновато» — это явное преуменьшение. Я все время чувствую себя как на войне. — Неужели Тони не может ее понять? Вот Трейси понимает, что дети трудные. Не исключая Аннабел, которая ведет себя немногим лучше и то вспыхивает, то угрюмо молчит. Почему же этого не видит Тони?

— Именно это я и называю манией преследования, — сказал Тони, подтверждая худшие опасения Фелисити. — Успокойся, милая, будь лапочкой и принеси мне две бутылки пива. А потом сядь рядом и посмотри со мной крикет.

— Я ненавижу крикет!

Фелисити вылетела из кухни, ворвалась в столовую, нацепила на кончик носа очки для чтения и попыталась заняться корректурой. Но все было тщетно. Она не могла сосредоточиться. Как всегда в теплые дни, окна были распахнуты настежь. Пока не началось нашествие детей, она любила окинуть взглядом освещенные солнцем зеленые просторы, которые тянулись до самого леса. На краю их владений стоял огромный бук, величественно раскинувший ветви над поляной. Весь день в его кроне с криками шныряли деревенские ласточки, пытавшиеся накормить вечно голодных отпрысков. Это зрелище всегда успокаивало ее, но теперь вечно голодные отпрыски Тони с ревом гоняли взад и вперед, нарушая покой и делая невозможной любую попытку связно мыслить.

Надеюсь, что когда-нибудь они свернут себе шеи, мстительно подумала Фелисити. Это научит Тони употреблять власть, когда это необходимо, вместо того чтобы смотреть телевизор. Тут раздался треск, а потом бешеный рев мотора. Фелисити, которую мгновенно охватило чувство вины за мысли, недостойные хорошей мачехи, вскочила и высунулась в окно как раз вовремя, чтобы увидеть, как очень мрачный Филип спрыгнул с заднего сиденья и показал Питеру большой палец.

— Маленькие гаденыши, — с чувством сказала она, захлопнула окно и снова попыталась сосредоточиться на работе.

Тут открылась дверь, и вошла Хилари.

— Я хочу доехать на Белых Носочках до самого Брокенхерстского разлива и обратно, и мне нужно взять с собой что-нибудь перекусить.

— Возьми сама, — резко сказала Фелисити. Эти дети привыкли к постоянной опеке: еще одно наследие Саманты.

— Вы сами сказали, чтобы я ничего не брала из холодильника, — ханжеским тоном ответила Хилари.

Фелисити вздохнула. Конечно, Хилари права. Нельзя позволять нарушать правила, установленные ею самой. Запрет последовал после того, как три дня назад перед ужином обнаружилось, что холодильник практически пуст. Она встала.

— Пойдем. Сейчас я дам тебе что-нибудь. Где Аннабел?

— Пошла к Дженни. Которая была моей лучшей подругой. Так что я совсем одна. — Хилари понуро стояла на пороге с видом трагической королевы.

Фелисити выводила из себя жестокость Аннабел, но в то же время ей хотелось напомнить Хилари, что она легко поладила бы с Аннабел и Дженни, если бы поменьше дулась. Однако она промолчала, сочтя, что лучше не вмешиваться.

— Шпинат и печенье с сыром, — сказала она, вынув очередное изделие Трейси. Этой женщине следовало бы держать ресторан, а не убирать дома, подумала она.

— Видеть не могу этот шпинат, — проворчала Хилари.

— Не плюй в колодец, — возразила Фелисити. — У нас в саду растет уйма шпината, и этим нужно пользоваться. Он полезен. В нем много железа.

— Я не хочу железа.

Фелисити мечтательно поду мала о дыбе, плетке-девятихвостке и зажимах для пальцев, описывающихся в романе из средневековой жизни, который она сейчас редактировала. Жаль, что все эти вещи вышли из моды и объявлены вне закона. В данный момент она с удовольствием испробовала бы их на падчерице.

— Беда в том, Хилари, — сказала она, — что ты никогда ничего не хочешь.

— Неправда, хочу. Я хочу, чтобы все было по-прежнему. Хочу, чтобы здесь была моя мама, а не вы.

То был крик раненой души. Отчаянная тоска, прозвучавшая в голосе Хилари, потрясла Фелисити. Она привыкла к собственному гневу, к обиде, к тому, что ее брак с Тони оказался совсем не таким, как ей хотелось. Но теперь она почувствовала себя виноватой, и это чувство усугублялось сознанием собственного бессилия. Внезапно ей захотелось помочь стоявшей рядом девочке, но помочь было нечем. Во всяком случае, она ничего не могла придумать.

— Мне очень жаль, Хилари, — наконец сказала она. — Но по-прежнему уже не будет. Никогда. Твоя мама сюда не вернется. Но ты вернешься к ней, когда она снова прилетит в Лондон. Месяц уже прошел. Осталось одиннадцать. Это не так много.

— Но папа и вы здесь, вместе… — Хилари запнулась, а потом сказала: — Вы не она.

Ответить на это было нечего. Фелисити стояла и смотрела вслед Хилари, которая шаркая выходила из кухни. Девочка едва не плакала; о ее чувствах можно было только догадываться.

«О, что за паутину мы плетем…» — прозвучали в ее мозгу слова Вальтера Скотта. В самую точку.

Айрин Хоббит смотрела на Венецию и вздыхала. Ее привязанность к эксцентричной старой леди становилась крепче с каждой неделей. Если бы кто-нибудь сказал, что она является зеркальным отражением Венеции, только на двадцать лет моложе, и в этом все дело, Айрин бы не поверила. Но их духовное родство она признавала. Обе были стойкими бойцами, специалистами по выживанию, приспосабливавшимися ко всем изменениям современного мира. Она знала, что Венеция тревожится за Саманту, несмотря на напускное безразличие. Но еще больше старуха переживала за детей. А сама Айрин переживала из-за Фелисити, которой приходилось заботиться об увеличившейся семье, и из-за Тони, который не слишком интересовался тем, что, честно говоря, было его проблемой. Она переживала и из-за Аннабел, которая становилась все более мрачной и враждебной. Почему с приближением старости молодежь начинает казаться чужой? Когда сочувствие и понимание сменяются полным неумением понять поведение других? Этот вопрос не давал покоя им обеим.

В последнее время Айрин казалось, что Венеция очень устает. Кроме того, она заметила, что старуха уже две субботы подряд не надевает яркую косынку, которая отличала ее от всех киоскеров Портобелло-роуд. И вот после неоднократных напоминаний Айрин сегодня утром Венеция наконец пошла к врачу.

— Ну, — спросила Айрин, — что вам сказал врач? — Она вынула из-под прилавка табуретку и усадила старуху.

Венеция села.

— О, ничего особенного, — туманно ответила она. — Сделал анализ крови, послушал сердце, измерил давление и что-то буркнул о старости, от которой нет лекарства.

— Какой наглец! — возмутилась Айрин. — В один прекрасный день он сам состарится. Думаю, к тому времени лекарство изобретут. Мы все страдаем одним и тем же.

Венецию насмешила вспыльчивость подруги.

— Это естественно, — сказала она. — Я имею в виду старость. — Она порылась в большой поношенной сумке и вынула оттуда пакет из коричневой бумаги. — Вот. Я купила это на обратном пути от врача. Подумала, что это заменит нам традиционные сандвичи. — Внутри лежали два бифштекса, два пирога с мясом и почками и баночка с маринованным луком.

Айрин достала две тарелки, ножи и вилки, лежавшие в ящике под прилавком. Женщины уселись рядом и принялись закусывать. Посетителей не было, и они могли спокойно поесть.

— А что он сказал еще?

Венеция тщательно разрезала большую маринованную луковицу на четыре части — в последнее время искусственные челюсти причиняли ей большие неудобства — и ответила:

— Сказал, что я не должна волноваться. Что нужно больше отдыхать. — Она саркастически фыркнула. — В жизни не слышала такой глупости! Получается, что я должна сидеть и ждать смерти.

— Свежий воздух, — решительно сказала Айрин. — Вот что вам требуется. Я попрошу Фелисити пригласить вас в Черри-Триз. — На секунду она ощутила угрызения совести за то, что взваливает на Фелисити еще одну обузу, но успокоила себя тем, что та молодая и сильная. Венеция не чета трудным подросткам. Она не обидит дочь. — Неделя в деревне, — продолжила она, — пойдет вам на пользу. Заодно и с правнуками увидитесь.

— Фелисити и без того слишком занята, — возразила Венеция. — Есть и еще кое-что. Должна признаться, тот уик-энд доставил мне удовольствие, но не думаю, что я хочу его повторить.

Не успела старуха закончить фразу, как Айрин заметила ее тоскливый взгляд. Венеция хочет этого. Раз так, решено. Она поедет в Черри-Триз.

Фелисити положила трубку и уставилась на телефон. Всегда только плохие новости, ни одной хорошей! Хитрая Айрин сначала поговорила с Тони, заставила его пожалеть Венецию и буркнуть «да, конечно», после чего Фелисити не могла ей отказать.

Она посмотрела на Тони.

— О'кей, она приедет. Но, скажи на милость, где она будет спать? Мансарда забита барахлом.

— Ничего страшного. — Тони поднялся и выключил телевизор. Крикет кончился, дождь прошел, теперь можно было обратить внимание и на жену. — Я давным-давно собирался очистить и отделать ее.

Очистить! Отделать! На все это нужно время. Фелисити пришла в ужас.

— Но она приедет через четыре дня, а два из них я проведу в Лондоне.

— Не беспокойся. К твоему возвращению все будет готово. Я попрошу прийти Джерри Фокса. Ему всегда нужна работа, а декоратор он неплохой. Барахло перетащим на чердак конюшни, а позже разберем, когда появится время. Когда у них появится время! Фелисити сильно сомневалась, что этот день когда-нибудь наступит. Сколько раз она мечтала быть хорошей хозяйкой, способной справиться со всем, несмотря на постоянные отвлечения? Сосчитать невозможно. Она пыталась сохранять спокойствие, соблюдать распорядок дня и неизменно терпела неудачу. Когда все шло вкривь и вкось, она говорила Тони и детям, что лучшее враг хорошего и что ее это не волнует. Но вся беда в том, что это ее волновало. Ее целью был не идеал, а тот душевный покой, который должен был неминуемо наступить после достижения идеала. Она была в этом уверена.

Тони сдержал слово: комната была закончена в срок. Стены выкрасили в бледно-розовый цвет и в тон к ним подобрали ковер, а поскольку окна выходили на север, их прикрывали большие темные бархатные шторы цвета раздавленной садовой земляники. Фелисити посетила аукцион в Лаймингтоне, где купила хороший шкаф из светлой сосны и такой же комод, а Джерри Фокс вспомнил, что он еще и краснодеревщик, и смастерил сосновый туалетный столик, который замечательно вписался в маленькую нишу у окна. Все было готово к прибытию Венеции.

В день приезда Тони встретил ее в Брокенхерсте и к ланчу доставил в Черри-Триз.

Только тут Фелисити поняла тревогу и настойчивость матери. Венеция казалась очень хрупкой, хотя раньше производила впечатление крепкой старухи. Теперь ее кожа приобрела восковой оттенок, и Фелисити скорее чувствовала, чем понимала, что с Венецией что-то не так.

— Спасибо за прием, дорогая, — сказала ей Венеция.

— Мы всегда вам рады, — солгала Фелисити, но тут же поняла, что, как ни странно, не кривит душой. — Дети не могли дождаться вашего приезда. — А это уже было истинной правдой. Она взяла сумку Венеции и начала подниматься по лестнице. — Как поживает Саманта?

— Думаю, что хорошо, — с еле заметной горечью ответила Венеция. — Судя по тому, что я давно о ней ничего не слышала. — Увидев испуганное лицо Фелисити, она криво усмехнулась. — Я прекрасно ее знаю. Она обращается ко мне только тогда, когда ей плохо. Может быть, она регулярно пишет детям?

Фелисити остановилась на середине лестницы. Ее кольнуло знакомое чувство вины за отсутствие настоящего внимания к детям.

— Теперь, когда вы сказали об этом, я вспомнила, что в последнее время писем было немного. — Тут она встревожилась. Не потому ли с детьми стало особенно трудно, что мать не удосуживается им писать? Но Тони молчал. Может быть, она ошиблась? Фелисити попыталась переубедить и себя, и Венецию.

— Письма могли прийти в те дни, когда я была в Лондоне.

Но Венеция на это не клюнула.

— А могли и не прийти, — лаконично бросила она.

Венеция была права. Позже Фелисити после деликатных расспросов, продолжавшихся полчаса, выведала у Питера, что никто из них не получал вестей от матери больше трех недель.

— Только не говорите папе, — сказал он. — Почему?

— Я… мы… — Питер замялся, а потом выпалил: — Мы не хотим, чтобы он плохо думал о маме. Я уверен, что это не ее вина. Наверно, этот мерзкий Пирс не разрешает ей писать нам.

— Может быть, — деланно равнодушным тоном ответила Фелисити.

Преданность Питера матери пробудила в ней стыд и печаль одновременно. С этого все и начинается, подумала она в порыве самоуничижения. С того, что мы притворяемся, будто люди не такие, какие они есть на самом деле, потому что не хотим смотреть в лицо фактам. Кто виноват? Тот, кто чего-то ждет, или тот, кто должен был, но не смог оправдать эти ожидания? Ответа она не знала, но была уверена, что Пирс здесь ни при чем.

Вечером, готовя на ужин огромную лазанью, она все рассказала Тони, не интересуясь его мнением о Саманте. Впрочем, как неохотно признавалась себе Фелисити, в глубине души она действительно надеялась опорочить Саманту в глазах Тони. Разрушит ли это остатки ревности, которые она питала к его бывшей жене, или она всегда будет жить в ее подсознании?

— Я позвоню Саманте, — сказал Тони. — Взгрею ее как следует. Какая у нас с ними разница во времени?

— Кажется, часов восемь. Если немножко подождешь, поймаешь ее за завтраком. — Фелисити осторожно положила на противень последние куски лазаньи и залила их соусом бешамель. — Надеюсь, этого будет достаточно. — Фелисити с сомнением посмотрела на противень, думая, правильно ли она поступила, заставив Тони позвонить Саманте. — Как ты думаешь, почему она не пишет?

— Понятия не имею.

Тони явно не было до этого дела, и Фелисити слегка успокоилась. Значит, он не думает о бывшей жене. Но она не могла побороть любопытство.

— Думаешь, дети все еще тоскуют по ней? Тони искренне удивился.

— Слава Богу, нет, — с нажимом сказал он. — Дети совершенно освоились. Сомневаюсь, что они вообще скучают по ней. По-моему, они уже привыкли к тебе.

Фелисити вздохнула. Блажен, кто верует. Неужели он действительно не видит, что происходит?

— Не сказала бы. Они по-прежнему шарахаются от меня как от прокаженной. Тони улыбнулся.

— Может быть, привязать тебе колокольчик? — И тут он увидел лицо Фелисити. — Извини, милая. Я сказал, что они привыкли к тебе, но не говорил, что полюбили. Будь реалисткой. Нельзя ждать, что они будут обмирать по тебе. Ты все еще для них чужая. На преодоление этого нужно время.

Все еще чужая! Если бы Тони знал, какую боль причинил Фелисити, он никогда бы не сказал этого. Но почему ей так больно? Потому что это правда. Она действительно оставалась чужой и для Тони, и для детей. Они с Аннабел не стали членами этой семьи. Она всегда будет второй женой, мачехой, а Аннабел — падчерицей и сводной сестрой.

— Я не хочу, чтобы они обмирали по мне, — упрямо ответила она. — Мне нужно только одно: чтобы они смирились с тем, что я останусь здесь, и не отпускали ядовитые реплики о том, как все прекрасно было при их матери.

— Так и будет, милая. Так и будет, — ответил Тони, оставаясь возмутительно спокойным.

Пять дней, проведенных Венецией в Черри-Триз, неожиданно оказались замечательными. На это время Фелисити взяла отпуск, так что не было звонков ни от Джоан Шримптон или Оливера, ни авралов, ни рукописей, которые требовалось срочно прочитать. Фелисити, привыкшая думать, что она и дня не сможет прожить без книг и авралов, с удивлением обнаружила, что рада возможности приготовить что-нибудь на ужин или поколесить с Венецией по округе, выискивая пивную, в которой можно было бы вкусно пообедать. Когда не поджимало время, было приятно даже толкать перед собой тележку в супермаркете.

В субботу Фелисити решила свозить Венецию и всех детей (включая очень не хотевшую этого Аннабел) на лаймингтонский рынок.

День обещал быть чудесным: об этом говорили обильная роса и слабый туман, лежавший лоскутами сырого шелка в низинах, недоступных для солнца. Лиственные деревья затеняли ландшафт, и Фелисити чувствовала себя спокойной и счастливой. Это было тем более удивительно, что в задней части «лендровера» сидела вся орава. Они выехали рано. Фелисити знала, что рынок пользуется популярностью как у местных жителей, так и у туристов. Летом в Нью-Форесте было полно отдыхающих.

— Бездельники, — презрительно сказал сидевший позади Филип. — Они заполонили все.

— Да. — Фелисити удивилась, услышав, что Аннабел согласилась с Филипом. — Они настоящее бедствие. Нью-Форест — наш дом. — Тут у Фелисити просто отвисла челюсть. Кажется, ее дочь в конце концов смягчилась. — Нам не нужны чужаки, которые путаются под ногами.

— Очень эгоистичная позиция, — бросила Венеция. — Чем бы здешние жители зарабатывали себе на жизнь, если бы не туристы? Они привозят сюда деньги.

— Какие деньги? — спросила Хилари.

— Подумай сама, — ответила Венеция.

Последовало молчание. Дети переваривали эту реплику.

Поразительно, думала Фелисити. Старуха не повышает голоса, не пытается подольститься или подкупить их, как я, а они все равно слушают ее, не грубят и не огрызаются в ответ.

— Я думаю, — медленно промолвил Питер, — ты говоришь про людей, которые работают в мотелях и магазинах. Им нужно как можно больше туристов.

— А еще есть палаточные лагеря и рынки, — добавила Хилари.

Венеция, сидевшая впереди, рядом с Фелисити, одобрительно кивнула.

— Вот именно. От этих бездельников, как вы их называете, зависит множество людей. Не каждый живет в красивом доме с пони, мотоциклами и всем прочим.

— Хочешь сказать, что мы богатые? — хмуро откликнулся Филип. Фелисити улыбнулась. Мальчик терпеть не может, когда его осуждают. В этом отношении он копия своего отца.

— Во всяком случае, не бедные, — отрезала Венеция.

Уж не считает ли она, что детей слишком балуют? — ломала себе голову Фелисити. Она и сама думала так же, но ни за что не сказала бы этого Тони: Не уверенная в том, что ей удастся найти общий язык с детьми, Фелисити боялась и думать о том, что Тони тоже далеко не совершенство. И что он балует детей, потому что чувствует себя виноватым и пытается исправить причиненное им зло. Думает ли он об этом? Кто знает?

Сказать, что лаймингтонский рынок был переполнен, значило не сказать ничего. Он трещал по швам. Казалось, что весь мир встал пораньше, чтобы порыться в старье, в кучах обрызганных, водой овощей или купить домашний сыр и ветчину. Но первую остановку Хьюзы сделали у фургончика с чуррос.

— Не могу, — сказала Фелисити, пытаясь не вдыхать в себя аромат горячих полосок из ванильного теста, сильно обжаренных в масле и обсыпанных корицей. — Я и так толстая.

— Глупости, — ответила Венеция, копаясь в своей огромной сумке. — Вы не толстая. В самый раз. — Она вынула кошелек и помахала им. — Я угощаю всю семью. По пакетику каждому?

— Да, Венеция, пожалуйста! — ответили дети. Венеция посмотрела на Аннабел.

— А ты что молчишь? Не любишь чуррос? Аннабел уставилась в пол.

— Люблю, но… Я не…

Она не закончила, но все было и так ясно. Она не ощущала себя членом семьи.

— Когда я говорила про семью, то имела в виду и тебя, так что не делай вид, будто это к тебе не относится, моя дорогая. Ты ее неотъемлемая часть, нравится тебе это или нет, — спокойно, но очень решительно сказала Венеция.

— Тогда держи, — сказал Питер и дружески подтолкнул девочку.

Аннабел улыбнулась и взяла пакетик. Все утро они делали покупки. Питер и Филип взяли на себя приобретение овощей и доставку их в «лендровер». Тем временем Венеция и Фелисити обходили киоски, торговавшие антиквариатом.

— Выходной водителя автобуса, — уронила счастливая Венеция.

Девочки решили улизнуть и порыться в лавочках, заваленных подержанной одеждой. Фелисити слышала, как Аннабел сказала Хилари:

— Если повезет, здесь можно найти потрясающий прикид. Я как-то купила на таком рынке обалденную мини-юбку шестидесятых годов. Ядовито-оранжевого цвета.

Так вот откуда взялась та злосчастная оранжевая юбка! При ее виде у Фелисити всегда вставали волосы дыбом. Юбка была короче некуда, но она боялась и слово сказать, лишь бы не обидеть Аннабел.

Айрин в этом отношении была более практичной.

— Скажи спасибо за то, что она, кажется, оправляется от меланхолии, — сказала она, увидев внучку.

Венеция уехала в понедельник. Она провела в Черри-Триз пять дней, и, казалось, перемена обстановки пошла ей на пользу.

— Вы стали лучше выглядеть, — сказала ей Фелисити в понедельник за завтраком.

— Я и чувствую себя лучше. Спасибо за прием.

— Мы всегда рады вам. — Это была правда. Они действительно радовались ее приезду. При Венеции дети успокаивались. Это заметил даже Тони. — Тони просил передать вам привет и извинения за то, что ему пришлось рано уехать.

— Спасибо, дорогая. — Венеция немного помолчала, рассматривая свои руки. Старинные напольные часы, поставленные в холле Самантой, пробили девять раз. Это словно подстегнуло Венецию. Она посмотрела на Фелисити и промолвила: — Должна сказать, что вы совершили чудо. Дети по-настоящему счастливы. Я на это и не надеялась.

Фелисити передвинула стул так, чтобы оказаться как раз напротив.

— Это не так, — ответила она. — Они все еще хотят, чтобы на моем месте была их мать.

— Да, — кивнула Венеция. — Знаю. Но когда они станут старше, то будут вспоминать это время как самое счастливое. И скажут вам за это спасибо.

Фелисити хотела бы, чтобы это оказалось правдой, но продолжала сомневаться.

— Я в этом не уверена, — сказала она. Венеция улыбнулась и ответила:

— Лучше разбудите всех своих детей, если они хотят проводить меня на станцию.

Всех моих детей, думала Фелисити, поднимаясь по лестнице. Эта мысль была для нее новой. И, как ни странно, не такой уж неприятной. Она взглянула в зеркало, висевшее на лестничной площадке. На нее смотрело загорелое лицо. Голубое хлопковое платье и сандалии, покрытые загаром руки и ноги. Она дышала здоровьем и казалась слишком молодой для того, чтобы быть матерью четверых детей. Фелисити прекрасно чувствовала себя. Отдых пошел на пользу и ей.

В открытую дверь конюшни врывались солнечные лучи, рассеивая полумрак. В центре светового пятна сидел Питер в старом халате, который был ему слишком велик. Мальчик тщательно протирал и смазывал части мотоциклетного мотора.

— Эй, держи! — В дверном проеме мелькнул силуэт Филипа. Он вошел и протянул Питеру пакетик с хворостом.

— Угу… Фелисити дала?

— Нет. Я их спер. Один для Хилари. Кстати, где она?

— Украл? — Питер встревожился. — Зря ты это сделал.

— Почему это? Они наши. Продукты покупаются на деньги отца. Мы не обязаны ни о чем просить Фелисити. — Фигурально выражаясь, Питер и Хилари сделали несколько шагов навстречу мачехе, но Филип по-прежнему держался враждебно.

— Она заботится о нас. — Питер хотел, чтобы Филип был объективным.

— Только по обязанности. И лишь потому, что трахается с отцом.

— Они женаты, так что это не траханье, — напомнил Питер, стремившийся восстановить справедливость. — Отец женился на ней. Это навсегда. — Но с нашей матерью случилось по-другому, а они тоже были когда-то женаты, — возразил Филип. — Взрослым нельзя доверять.

Питер на мгновение задумался, а потом ответил:

— А я им доверяю.

— И напрасно! — обозлился Филип. — Вспомни, что случилось после твоих молитв! Они тебе что-нибудь дали? Ничего!

— Помолчи. — Втайне от Филипа Питер продолжал молиться. Поскольку своего алтаря у него уже не было, он делал это в ванной. Там можно было запереться, чтобы никто не мешал. Брат Том говорил, что Господу безразлично, где ты находишься. Лишь бы ты молился и верил в слова, которые произносишь. Так что край ванны для этого вполне годился. Но брат Том говорил, что нехорошо просить у Бога чего-то конкретного. Ты должен сам заработать это. И Питер пытался зарабатывать. Пытайся воплотить в жизнь свою мечту о крепкой и дружной семье. Он отложил пакетик с хворостом в сторону. — Я не буду его есть. Положу обратно в кладовку.

— Подлый святоша! — крикнул разъярившийся Филип.

Тут Питер тоже разозлился.

— Неправда! — Он бросил смазанную маслом деталь, нырнул Филипу в ноги и провел регбийный захват.

Филип начал вырываться, и они покатились по грязному полу, кряхтя, ругаясь, колотя и пиная друг друга.

Тем временем Хилари и Аннабел шли к паддоку. Девочки еще не стали подругами, но начинали терпеть друг друга. Хилари учила Аннабел ездить верхом, а Аннабел в ответ давала ей уроки игры на гитаре. Они услышали шум, доносившийся из старой конюшни в конце двора.

— Противные мальчишки, — сказала Хилари. — Они дерутся. — Девочка побежала к конюшне. — Прекратите сейчас же! — крикнула она с порога.

Аннабел, остановившаяся рядом, с изумлением смотрела на них.

— И правда дерутся, — сказала она. Поскольку ни братьев, ни сестер у Аннабел не было, она не только ни с кем не дралась, но и не видела ничего подобного. Мальчишки кусались, лягались и катались по полу. — Прямо как по телевизору, — восхищенно добавила она.

Но Хилари и глазом не моргнула. Все это она уже видела.

— Дураки, — сказала она, пиная обоих. — Из-за чего вы подрались?

Пинки возымели действие. Братья расцепились и мрачно уселись на полу.

— Ни из-за чего, — одновременно сказали они, не желая ябедничать.

— Я принес тебе хворост. — Филип пополз по полу и протянул ей помятый пакетик.

— Нет, спасибо. Я на диете, — сказала Хилари.

— Зачем? Ты в полном порядке. — Они все были толстыми, Филип понимал это, но не желал признавать.

— Потому что я слишком тяжелая для Белых Носочков. Он начинает жаловаться, если я долго на нем езжу, — ответила Хилари.

— Тогда возьми лошадь побольше, — издевательски посоветовал Филип. — А Белые Носочки отошли на бойню. Он только на мыло и годится.

Эти слова заставили Хилари испуганно ахнуть. — Ты противный, противный мальчишка! — крикнула Аннабел. — Мы любим этого пони. На нем очень хорошо кататься!

— А зачем ты разрешаешь ей кататься? — спросил Филип, кивнув в сторону Аннабел. — Она дочь Фелисити, а обе они здесь только временно.

— Филип, иногда я думаю, что ты набитый дурак! — гневно ответила Аннабел. — Мне до чертиков надоело, что ты расстраиваешь мою мать. Ради нас она выбивается из сил. Хочет, чтобы мы стали настоящей семьей!

— Может не стараться. Я знаю, что такое настоящая семья. В такой семье твоей матери делать нечего. — Филип сунул в рот остатки хвороста и начал жевать их.

Аннабел бросилась вперед и вырвала у него пакетик.

— Где ты это взял? — Филип состроил гримасу, и Аннабел зло уставилась на него. — Можешь не говорить. Сама знаю. Из кладовки. Мама говорила, что хворост и бисквиты все время исчезают, и теперь я знаю почему. Это ты крадешь их!

— Не твое дело, ябеда, — пробормотал Филип, почувствовав вину и неуверенность в будущем. Эта неуверенность разозлила его еще сильнее.

Все это время Питер сидел молча, опустив голову на колени. Но тут он поднял грязное, заплаканное лицо.

— Да, это он, — подтвердил мальчик.

Это была последняя капля. Предательство. Филип вспыхнул.

— Ублюдок! — Он ткнул брата кулаком в висок. Питер упал и ударился головой о деталь мотора.

На долю секунды все умолкли. В полутемной конюшне настала такая тишина, что ее можно было пощупать. По прохудившейся крыше бегала какая-то птичка и стучала когтями, как будто забивала гвозди в подошву ботинка. Питер не двигался, из уголка его рта вытекала струйка крови.

— Ты убил его… — прошептала Хилари.

Филип не говорил ничего. Только кричал. Кричал и кричал.

Фелисити посмотрела на часы. Питера увезли в палату неотложной помощи всего пятнадцать минут назад, но эти минуты показались ей часами. Скорее бы вышел Тони!

— Папа скоро будет здесь, — сказала она, пытаясь говорить спокойно. На самом деле она этого не знала. Первый раз в жизни она попыталась позвонить мужу по мобильному телефону, но эта проклятая штука оказалась отключенной.

Филип начал плакать.

— Он умрет?

— Конечно нет. — Фелисити протянула руку, и мальчик, сидевший рядом, вцепился в нее. Его волосы пахли пылью и машинным маслом. — Может быть, расскажешь, что случилось?

— Мы подрались…

— Филип не виноват. Он не нарочно, — прервала брата Хилари.

— Да, мама, это правда, — сказала Аннабел. — Это вышло случайно. Он стукнул Питера не сильно, а тот упал и ударился головой о деталь старого мотора.

— Ради Бога, из-за чего вы подрались? — Фелисити смутно надеялась, что, если они разберутся в случившемся, все станет на свои места. — Из-за вас, — еле слышно сказал Филип.

— Из-за меня?

— Да. Питер защищал вас, а я не хотел, чтобы вы были нашей мачехой. Тогда Питер сказал, что расскажет про хворост. И я его стукнул.

— Хворост? — Про мачеху было понятно, но при чем тут хворост?

Филип понурился и глухо пробормотал:

— Хворост, который я крал из кладовки. Теперь вы знаете, почему он исчезал.

Фелисити смотрела на его грязную, всклокоченную голову и улыбалась.

— Я и так все знала, — мягко сказала она. — Но ждала, пока ты перерастешь эту привычку.

— Значит, если бы Питер рассказал вам, ничего не было бы?

— Нет.

— Выходит, я стукнул его ни за что?

— Выходит. — Фелисити сжала его руку. — Но дело не в этом. Просто запомни одно правило: когда ты в следующий раз с кем-нибудь поссоришься, не обязательно с Питером, — прежде чем что-нибудь сказать или сделать, сосчитай до десяти. Потому что сделанного не воротишь.

— Если Питер поправится, я больше никогда ни с кем не поссорюсь.

— Он непременно поправится, — решительно сказала Фелисити, хотя боялась иного. Но этот мучительный страх следовало держать при себе. Почему никто не выходит и не говорит, что будет дальше? Как сыграть роль уверенной в себе матери, успокаивающей других, если на самом деле она ни в чем не уверена?

Тут дверь распахнулась настежь, и в приемную вышел Тони.

— Что вы тут делаете?

— Как Питер? — хором спросили все четверо.

— Нормально. Ну, почти нормально. Сидит в кровати и бормочет, что Филип не виноват и что он сам начал драку. — Тони сурово посмотрел на сына. — Значит, вы подрались?

Филип повесил голову еще ниже.

— Да.

Но Тони по-прежнему смотрел на него сурово.

— Из-за чего?

Фелисити посмотрела на мрачное, виноватое лицо пасынка. Только отцовского нагоняя ему сейчас и не хватает.

— Не будем разбираться, — быстро сказала она. — Это неважно. Мальчишки всегда дерутся. Куда важнее другое: когда мы сможем отвезти Питера домой?

Тони переводил взгляд с жены на сына. Филип цеплялся за Фелисити так, словно от нее зависела его жизнь, а Фелисити обнимала его, как спасительница.

— Не сегодня, — немного смягчившись, сказал он. — Пока с него хватит. Он должен немного полежать, отдохнуть и успокоиться.

— Папа… — Филип чуть не плакал. — Я хочу его увидеть. И попросить прощения.

— Я тоже ссорилась с ним, — сказала Хилари.

— И я, — присоединилась Аннабел.

— Не сегодня, — твердо ответил Тони.

— Я передам Питеру, что вы все просите у него прощения, — сказала Фелисити. Едва Тони открыл рот, как она гневно воззрилась на мужа. — Мне можно. Я его мачеха.

— Ушам своим не верю, — пробормотал Тони, оторвал ее от Филипа и взял за руку. — Всем остальным сидеть здесь, пока мы не вернемся. — Когда они вышли из приемного покоя, он остановился. — Твои отношения с детьми внезапно улучшились или это мне только кажется?

— Ты никогда не видел, как я с ними воевала.

— Еще как видел, — спокойно ответил Тони. — Но не было смысла делать из мухи слона. — Он помолчал, а потом повернулся к жене. — Ну что? Действительно стало лучше?

Фелисити улыбнулась, вспомнив, как за нее цеплялся Филип. Конечно, тому виной был несчастный случай, но то, что в минуту опасности мальчик бросился именно к ней, грело ей душу. Значит, она поступала правильно.

— Нет, тебе не кажется, — сказала она. — Может быть, впереди у нас много битв, но думаю, что Рубикон перейден.

Тони ответил ей улыбкой.

— Насчет битв не волнуйся, — промолвил он. — Где громко ссорятся, там быстро мирятся. Волноваться следует только за те семьи, где люди молчат.

Когда они вернулись из больницы, было уже поздно. Время обеда прошло. Плита еще горела. Испуганная Фелисити понеслась в больницу, забыв про все на свете. Цыплячьи грудки, которые должны были плавать в сливочно-чесночном соусе, превратились в угли.

— О Боже… — Фелисити с ужасом смотрела на бурое месиво. — Придется придумать что-нибудь другое.

Все изучили содержимое противня, сочувственно покивали и отправились заниматься своими делами. Все, кроме Филипа. Он остался с Фелисити.

— Можно приготовить рыбу с чипсами, — сказал он. А потом добавил: — Я хотел поблагодарить вас.

Интересно, что будет дальше, подумала Фелисити.

— За что?

— За то, что вы не сказали отцу, из-за чего была драка.

— Не волнуйся. Думаю, Питер хотел бы того же.

Филип смущенно улыбнулся, и у Фелисити сжалось сердце. Мальчик улыбнулся ей впервые. И эта улыбка совершенно преобразила его лицо.

— Если хотите, я съезжу в магазин на велосипеде, — сказал он. Фелисити дала ему денег. Филип пошел за велосипедом, но через три минуты вернулся. — Я только что вспомнил. Сегодня понедельник, а по понедельникам магазин закрыт.

Фелисити застонала.

— Нужно покопаться в морозилке. — Именно покопаться. Она не размораживала морозильную камеру несколько месяцев.

— Можно сделать пасту и салат. У нас горы салата, а я умею делать пасту с сыром и томатным соусом, — сказал Филип.

Еще один сюрприз.

— Ты? — только и спросила она.

— Ага. Я люблю готовить. Когда кончу школу, стану поваром.

Фелисити впервые об этом слышала. Интересно, что скажет Тони, мелькнуло у нее в голове.

Я помню этот рецепт наизусть, — продолжал мальчик. — Когда в прошлом году мы с Питером ездили в лагерь, я готовил пасту почти каждый день.

— Раз так, давай, — ответила Фелисити. — А я посмотрю. Если это действительно так просто как ты говоришь, то запомню рецепт.

Филип широко улыбнулся.

— Проще некуда, — сказал он. — Только дайте мне банку с томатным соусом.

Это начало, ликующе подумала Фелисити Только начало.

ГЛАВА 13

Лето подходило к концу. Лес начал краснеть, в воздухе стоял острый аромат палой листвы. Пруденс не торопилась возвращаться домой, тщательно изучая интересные запахи.

— Жаль, что собаку нельзя научить искать трюфели, — сказал Тони. То был один из редких случаев, когда он сопровождал Фелмсити, гулявшую с собакой. — В здешнем лесу их много, надо только знать места. — Он вздохнул. — Мы могли бы продавать их лондонским ресторанам и нажить целое состояние.

У Фелисити был выходной, и она не хотела думать о деньгах, которых всегда не хватало. На ее взгляд, финансовые дела были темой чрезвычайно неприятной. Когда они обсуждали, на что потратить совместно заработанные деньги, дело едва не кончалось ссорой: расходы в девяти случаях из десяти превышали доходы. Фелисити возражала против платы за обучение мальчиков в закрытой школе, но Тони был непреклонен и не соглашался даже говорить об этом. Он носился с идеями, которые казались Фелисити просто смехотворными: сэкономить на домашнем хозяйстве. Она никогда с этим не соглашалась. — Не будем говорить о деньгах, — попросила она.

— Тони снова вздохнул и смущенно улыбнулся.

— Извини, — сказал он, а потом добавил: — Ничего не могу поделать. Беда в том, что я всегда о них думаю.

Они подошли к крутому подъему. Тони протянул руку, помогая Фелисити подняться. Она карабкалась наверх, утопая в кучах палой листвы, и с трудом добралась до вершины холма. Жизнь немного похожа на этот подъем, задыхаясь думала она. Борьба, часто не на жизнь, а на смерть, необходимость пробираться сквозь дебри. То вверх, то вниз, то труднее, то полегче. Но сегодня она не хотела расстраиваться.

— Не думай об этом, Тони, — решительно сказала она. — Мы не такие уж бедные.

Но Тони был мрачен и никак не мог успокоиться.

— Но и не богатые. Это ведь я плачу по счетам.

Фелисити застыла как вкопанная. Шедшая впереди Пруденс свернула туда, куда ее манило обоняние, и оказалась в самой гуще рододендронов. Душой Фелисити была с собакой, весело трусившей по залитому солнцем лесу, но ощущала странно знакомое гнетущее чувство, роднившее ее с Тони. Это чувство возникало даже тогда, когда она была безмятежна и все казалось гармоничным. Едва слышный диссонанс в общей мелодии жизни. Диссонанс, заставлявший Фелисити сомневаться в том, что когда-нибудь все будет правильно. Но поскольку она плохо представляла себе, что значит правильно, то никогда не говорила об этом чувстве Тони. И сейчас злилась на мужа за то, что он опять выпустил джинна из бутылки.

Сама того не желая, она сказала:

— Тони, иногда я думаю, что у тебя не все в порядке с психикой. Мания денег. — Она тут же спохватилась. Говорить этого не следовало. Тем более раздраженным тоном. — Кроме того, я помогаю тебе платить по счетам, — добавила она.

Тони пинал листья, заставляя их порхать в воздухе. Пруденс подумала, что это игра, и галопом понеслась обратно.

— Да, знаю. И предпочел бы, чтобы ты этого не делала. Мне тошно, что ты вынуждена помогать мне. Это несправедливо. Ты моя жена, а я могу отдавать тебе всего лишь несчастные двадцать процентов своего жалованья, потому что все остальное уходит на долги моей прежней жизни. Я имею в виду мой первый брак.

Фелисити тут же ощутила угрызения совести. Она несправедлива к Тони; он действительно не может не думать о деньгах. Это не его вина — точнее, не совсем его вина, — что дом пришлось заложить повторно. Во всем виновата жадность Саманты. Фелисити ощутила справедливое негодование второй жены по отношению к первой и приступ любви к Тони. Она тихо сказала:

— Я знала это, когда выходила за тебя. А дети не долги твоей прежней жизни. Они по-прежнему часть тебя.

— Мне все еще не по себе, что ты взвалила на свои плечи такую ответственность. — Тони ссутулился, и Фелисити поняла, что сегодня у него тяжело на душе.

Она слишком часто ощущала эту ответственность, но была вынуждена руководствоваться правилом Айрин: если что-то не можешь изменить, смирись с ним. Должно быть, Тони делает тоже самое. Она дернула мужа за руку, пытаясь поднять ему настроение.

— Какая разница, кто за кого платит? Главное, чтобы было уплачено.

Тони искоса посмотрел на нее, как делал тогда, когда чувствовал себя не в своей тарелке.

— Пожалуй.

— Самое главное, что мы счастливы. А мы действительно счастливы. Или нет?

— Да, мы счастливы. — Внезапно Тони тряхнул головой, отбрасывая с глаз волосы (совсем как пес, вылезший из воды, подумала Фелисити), а потом радостно улыбнулся. — Ты права. Это действительно мания. — Он свистнул Пруденс, схватил палку, забросил ее подальше и рассмеялся. — Может быть, мне нужно сходить к психоаналитику. Теперь это модно.

Его смех помог Фелисити успокоиться. Все будет хорошо. Все уже хорошо. Так о чем ей беспокоиться? О чем им беспокоиться?

— АлисаЭпплби организует курсы психоанализа, — сообщила она Тони. — Она сама сказала мне об этом в прошлый приезд. Будет вести занятия в колледже Уэстгэмптона два вечера в неделю.

— Эта женщина не сможет проанализировать и сосиску, — сказал Тони. — Айда наперегонки!

Смеясь как дети, они побежали к вершине холма, оставляя за собой след из летевших по ветру листьев. Пруденс пришла в восторг, помчалась вдогонку и начала хватать их за пятки.

В воздухе стояло ожидание. Филип и Питер с помощью Фелисити и Трейси постепенно собирали все нужное для школы. Новый семестр начинался на следующей неделе. Трейси умело подшивала к одежде ярлычки с именами. Это было очень кстати, потому что Фелисити тут была совершенно беспомощна. У нее болели пальцы, много раз проткнутые иголкой. В садах Оукфорда горели костры; в воздух поднимались струйки дыма. Сад Черри-Триз не был исключением. На разведенном мальчиками пламени можно было бы зажарить быка. Фелисити выключила автоматическую сушилку, работавшую с утра до вечера, и выглянула из окна кухни. Филип и Питер трудились у костра как пара гномов, с удовольствием сжигая остатки плетей гороха. Филип надел бейсболку козырьком назад; то был верный признак, что он доволен жизнью. Фелисити открыла окно, высунулась в него и сделала глубокий вдох.

— Чудесный запах, правда? Обожаю запах дыма.

— В отличие от вкуса, — буркнула только что прибывшая Трейси. Она тщательно разложила манеж и поставила туда привезенного с собой Джейкоба. Было видно, что настроение у нее скверное. Не агрессивное, а скорее решительное, как будто она что-то замыслила.

Фелисити посмотрела на нее и подумала, что это наверняка связано с Сэмом Эпплби. Она сама недавно видела Сэма. Тот куда-то торопился и прошел мимо. Фелисити он понравился. Высокий, худой, загорелый, хорошо сложенный. И улыбка у него по-мальчишески очаровательная. В том, что он был отцом Джейкоба, не приходилось сомневаться — сходство было просто поразительным. По деревне пополз слух, что Сэм встречался с Трейси и Джейкобом. И даже был в квартире, которую снимает Трейси. Фелисити всегда гордилась тем, что ей нет дела до сплетен и что она до них не опускается. Но все же не могла отрицать, что прислушивается к чужим беседам, когда приезжает на почту или в круглосуточный магазин при мотеле. Искушение было слишком велико. Она решилась.

— Я слышала, что Сэм Эпплби виделся с тобой.

— Пытался, — ворчливо ответила Трейси.

— Я сама видела его. Он показался мне симпатичным.

— Может быть, он и будет симпатичным. Когда вырастет.

— Что ты имеешь в виду?

Трейси расставила ноги, подбоченилась и посмотрела Фелисити в глаза. Было видно, что она готова защищаться.

— Надеюсь, вы не станете сватать меня Сэму Эпплби, — дерзко сказала она.

— И в мыслях не было, — заверила ее Фелисити.

Трейси выпятила нижнюю губу, отчего ее лицо приобрело выражение мрачной решимости.

— И слава Богу. Мало мне было споров со старой ма Эпплби, так теперь и моя мать туда же! Едва Сэм вернулся, как она решила, что у меня появилась возможность стать честной женщиной. — Она возмущенно фыркнула. — Это единственное, о чем она со мной говорит. Никогда не скажет ничего толкового — мол, на тебе пятерку на мелкие расходы!

Фелисити задумалась, а потом осторожно сказала:

— Дело не только в уважении окружающих. Замужество может решить и материальные проблемы.

Трейси саркастически рассмеялась.

— Сэм Эпплби решит мои материальные проблемы? Да у него ничего нет, кроме пособия по безработице! Он за всю жизнь не заработал и пенса! — Она сделала паузу, а потом с горечью добавила: — Несмотря на то что у него есть диплом. Ему не пришлось бросать университет. Он закончил курс, а что толку?

Фелисити начала вынимать вещи из сушилки и раскладывать их. Значит, Трейси переживает, что не закончила университет и получила младенца вместо диплома. В то время как Сэм добился желаемого. Или нет? Она вспомнила слова Аннабел о том, что сын Эпплби настоящий бродяга, хотя и получил университетский диплом. Интересно почему? Не из-за Трейси ли?

— Но ведь он мог бы получить работу? — осторожно спросила она. — Он же учился. Трейси фыркнула.

— Он получил степень по психологии, но никогда ею не воспользуется. Слишком ленив, чтобы обеспечивать себя. Единственная вещь, которая его интересует, кроме секса, это тренировки.

— Тренировки? Он что, спортсмен?

Трейси наклонилась и сунула Джейкобу сухарь. Мальчик взял его, ликующе помахал им в воздухе, а потом сунул в рот, обнажив полоску розовых десен.

— Он фанатик культуризма, — сказала она. — Предпочитает фитнесс работе. Радуется бицепсам размером со свиной окорок и плюет на то, что при этом усыхают мозги. — Она перевела взгляд с Джейкоба на Фелисити и вызывающе сказала: — Я другая. Мне нужно думать о Джейкобе. Я не собираюсь тратить жизнь на пустяки. Собираюсь работать день и ночь, чтобы обеспечить сына. Не хочу, чтобы он вырос таким, как его папаша. Обойдусь без Сэма, и Джейкоб тоже. Он нам не нужен.

— А ты не считаешь, что нужна ему? — спросила Фелисити.

Трейси остановилась, держа в руках тряпки и баллончик с жидкостью для полировки.

— Нет, — сказала она.

— Подумай как следует, — посоветовала Фелисити, гадая, стоило ли ей вмешиваться.

Последовало недолгое молчание, а потом Трейси промолвила:

— Если бы я была ему нужна, он не удрал бы, как только я забеременела. Он бы остался.

— И да, и нет, — ответила Фелисити. Трейси разозлилась.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что мужчины, сталкиваясь с проблемами, не всегда реагируют как взрослые люди. Часто они просто убегают. Делают вид, что этих проблем не существует.

— Такой мужчина мне не нужен. — Трейси была непреклонна. — Я уже сказала, что могу справиться сама.

— Конечно, можешь. — Фелисити все больше восхищалась Трейси, хотя ее печалило, что этой юной женщине предстоит сражаться с жизнью в одиночку. Но в том, что Трейси сумеет обеспечить сына, сомневаться не приходилось. Она воспользуется для этого любой возможностью. Фелисити почувствовала себя пристыженной. На что она жалуется? По сравнению с Трейси она живет как в раю.

— А теперь, — решительно сказала Трейси, показывая, что разговор окончен, — скажите, с чего мне начать.

— С чего хочешь. — Фелисити нагнулась к сушилке, но внезапно остановилась и выпрямилась, почувствовав приступ тошноты. Она закрыла глаза и попыталась справиться с дурнотой. Болеть нельзя. У нее слишком много дел. А завтра нужно ехать в Лондон.

— Что это с вами? — Трейси подошла и уставилась на нее. — Вы позеленели.

— Немножко побледнела, вот и все. — Фелисити сделала глубокий вдох и ощутила, что дурнота проходит.

— А вы не беременны? Я тоже «немножко бледнела», когда он дал о себе знать. — Трейси показала на Джейкоба.

Тошнота прошла, и Фелисити смогла ответить.

— Конечно нет, — решительно сказала она. — Никаких сомнений. В таких вещах я очень осторожна.

— Я тоже была осторожна, — проворчала Трейси.

Фелисити открыла рот, собираясь сказать, что этого оказалось явно недостаточно, но передумала. Она посмотрела на счастливого Джейкоба, сидевшего в своем манеже и все еще сосавшего сухарь. По его подбородку текла струйка слюны. Она не могла вспомнить, слюнявилась ли Аннабел. Наверно. Это было так давно, что она все забыла. И не собирается вспоминать. Младенцы не для нее, она слишком стара. Кроме того, они с Тони решили, что не могут позволить себе еще одного ребенка.

В тот вечер супруги подводили итоги своей деятельности за два месяца, и расчеты подтвердили, что им не прокормить даже тех детей, которые уже есть.

Тони сидел за компьютером, пытаясь, как он выражался, доказать, что дважды два равно пяти.

Фелисити, товарищески опершись на его плечо, рассматривала сложную таблицу, светившуюся на экране. Она вела расчеты на листках бумаги, в то время как Тони предпочитал щелкать мышью, вызывать файлы, копировать и перекидывать их. Результаты у обоих получались примерно одинаковые. Она ошеломленно смотрела на экран.

— Боже мой! Не так плохо, правда?

— Плохо, — ответил Тони. — В августе все вздорожало. Нужно внести плату за обучение и проценты по закладной. А ты говоришь, что детям нужна новая одежда для школы. Как так? Они все похудели. Я сам вижу.

Потеря веса стала побочным результатом переезда детей в Черри-Триз. Фелисити кормила детей регулярно и только здоровой пищей. Первые полтора килограмма были самыми трудными. Фелисити перестала покупать хворост и бисквиты, запирала кладовку и бдительно следила за тем, как они соблюдают диету с низким содержанием жиров и большой затратой энергии. Но после исчезновения первых четырех фунтов подгонять детей уже не требовалось. Все стали заботиться о своих фигурах и следить друг за другом. Фелисити поощряла их, в глубине души надеясь на эффект коллектива, о котором прочла в выписывающемся Тони журнале «Психология семейной терапии».

— Брехня, — сказал Тони и отшвырнул журнал.

Но Фелисити пыталась следовать совету, хотя и не буквально. Впрочем, в слежении друг за другом были свои недостатки. Утром она чуть не задушила Питера от радости, когда тот сказал:

— Эй, Фелисити, не туговата ли тебе юбка? — Потом он собрал в кучку хлопья, которые Фелисити приготовила себе на завтрак, взвесил их и провозгласил: — Так и есть! Тридцать граммов лишних!

Тони рассмеялся.

— Вот тебе! — сказал он, а потом прошептал: — Недостаток семейной терапии — эффект бумеранга.

Он был единственным членом семьи, не помешанным на калориях и считавшим свою фигуру идеальной. Несмотря на то что складка, выдававшаяся над ремнем, была не мышцей, как ему хотелось думать, а лишним жирком.

Но диета не имела никакого отношения к необходимости новой одежды. Фелисити взяла стул и села напротив Тони.

— Нужно добавить на одежду четыреста фунтов, — сказала она. — Дело не в размере. Просто ткань изнашивается.

— Моя одежда не изнашивается, — стоял на своем Тони. — Я ношу тот же пиджак со времен учебы в университете. — Сравнил себя и детей! — фыркнула Фелисити, борясь с желанием сказать, что его пиджак годится только для огородного пугала и занимает первое место в списке вещей, которые следует отнести на помойку, поскольку его не возьмет даже Армия Спасения.

Тони тяжело вздохнул и что-то набрал на клавиатуре. Изображение дрогнуло и восстановилось.

— Твоя взяла, — сказал он. — Как видно, я безнадежный оптимист. — Он хмуро обернулся к Фелисити. — Кажется, придется забрать мальчиков из школы святого Бонифация. Я думал об этом несколько недель. Другого способа свести концы с концами у нас нет.

Фелисити посмотрела на мрачное лицо мужа, и в ее душе вспыхнул гнев на несправедливость жизни. Он работает как вол, она тоже, так почему же им всегда не хватает денег? Неужели над ними тяготеет проклятие? Тот, кто думает, что можно прожить без денег, ошибается. Деньги могут возвысить или сломать человека, могут сделать его счастливым или несчастным. Если забрать мальчиков из школы, они расстроятся, разозлятся и все придется начинать сначала. Заново завоевывать их доверие. Фелисити не хотела терять то, чего удалось достичь с таким трудом.

— Придется воспользоваться моими деньгами. — Фелисити вспомнила, что обещала матери не делать этого. — У меня отложено несколько тысяч. Сейчас мы их возьмем, а на следующий год я получу прибавку, и мы справимся.

Но Тони расстроился еще сильнее.

— Ты не должна платить за моих детей. Кроме того, я думал, что ты не одобряешь их учебы в закрытой школе.

Фелисити на мгновение задумалась. Кому она хочет сделать приятное: Тони или детям? И тут она поняла, что это неразделимо. Речь шла об их счастье, о счастье всех, включая и ее саму.

— Сначала я этого не одобряла, — ответила она. — Но дети привыкли к школе. Им там хорошо. За последние недели мы многого достигли, и я не хочу, чтобы тележка с яблоками опрокинулась.

Тони почесал в затылке.

— А когда Саманта заберет их в следующем году, как собиралась, ей придется жить на те деньги, которые я ей уже выплатил.

— Ты хочешь, чтобы они вернулись к ней? — Фелисити была ошеломлена. Она уже начала привыкать к мысли, что дети навсегда останутся с ними, и теперь не могла разобраться в собственных чувствах. Хочет ли она, чтобы дети снова уехали отсюда?

— Нет, не хочу. Но ты должна признать, что это решило бы наши финансовые проблемы.

— Да, но…

— Я не хочу, чтобы ты продолжала работать как проклятая. Хочу, чтобы ты оставалась дома. Конечно, если ты согласна.

Фелисити засмеялась.

— Боже, что творится! — шутливо сказала она. — Наконец-то ты признал, что я работаю как проклятая. Еще немного, и ты скажешь, что чтение рукописей вполне достойное занятие!

Тони смущенно улыбнулся, встал и обнял ее.

— Когда ты вышла за меня, я был чудовищным эгоистом. Как ты сумела со мной поладить? Фелисити смотрела на лицо мужа, каждая черточка которого и без того врезалась ей в память. Как бы они ни ссорились, какие бы проблемы ни возникали перед ними, она всегда будет любить его. И никого другого.

— Потому что очень любила, — сказала она и поцеловала его. — Но никогда не забывала, что иногда ты действительно был эгоистом.

Тони задумчиво улыбнулся.

— Давай, — сказала Фелисити. — Добавь мои деньги и посчитай снова.

Когда на экране наконец появилась таблица, где расходы не превышали доходов, Тони вывел ее на печать и выключил компьютер.

— Самое обидное, — сказал он, глядя на колонки цифр, — что все думают, будто врачи и их семьи купаются в деньгах.

— Гм… — Фелисити надела очки и прищурившись посмотрела на листок. — При таких тратах нам обоим придется работать до тех пор, пока нас не начнет шатать от ветра.

— И, конечно, никаких детей, — сказал Тони. — Они слишком дороги. — И тут он снова встревожился. — Милая, я опять становлюсь эгоистом. Может быть, ты хочешь ребенка?

— У меня уже есть один. Аннабел, — ответила Фелисити. — Этого мне вполне достаточно. Видно, во мне нет материнской жилки.

— Ерунда, — возразил Тони. — В твоем мизинце больше материнских чувств, чем во всей Саманте. Дети сразу это поняли. Именно этим ты их и берешь. И меня тоже, — с улыбкой закончил он.

Фелисити обняла его.

— Я уже получила все, чего хотела. Тебя и целый выводок в придачу. Новые дети мне не нужны.

Не нужны, подумала она на следующее утро, следя за Джейкобом, возившимся в манеже. Подруга, обычно сидевшая с детьми, на несколько дней уехала к матери, и Трейси приходилось брать малыша с собой. Он ныл, клянча свой законный сухарь, розовые ручки, напоминавшие щупальца морской звезды, колотили воздух. Нет, никаких детей. Они слишком требовательны.

Трейси перегнулась через край манежа и сунула Джейкобу сухарь.

— Наверно, хорошо иметь приличную работу, — сказала она, с завистью глядя на городской наряд Фелисити, — и встречаться с умными и интересными людьми.

Фелисити прервала поспешные сборы и на мгновение задумалась. Умными и интересными? Судя по всему, Трейси считает, что в Оукфорде можно быть только домработницей.

— Большинство тех, кто приходит к Дикенсу, самые обычные люди, — сказала она. — Такие же, как мы с тобой. Разница лишь в том, что они живут в Лондоне и вынуждены с трудом добираться до работы на автобусе или метро. Мой босс Оливер другое дело. Он довольно интересный, но очень пожилой. А его секретарша Джоан Шримптон настоящая мымра.

Трейси чуть не задохнулась.

— Я была права! Вы знакомы с Джоан Шримптон! Я видела ее фотографии в одном из старых журналов матери. Она была манекенщицей!

— Это Джин, а не Джоан. А Джоан что-то демонстрировала лишь раз в жизни: когда мерила кримпленовый костюм-двойку на распродаже в «Литтлвудс». — Она схватила сумочку, полотняный мешок с рукописями, которые нужно было отвезти в Лондон, и пошла к двери. — Трейси, мне пора выезжать, иначе негде будет оставить машину. На ланч сегодня пирог с цыпленком, который я купила в «Престледе». Ты не могла бы сунуть его в духовку перед уходом? Филип обещал приготовить на гарнир картофель и овощи. Спасибо.

Она выскочила из дома, мысленно настраиваясь на работу и не думая ни о чем, кроме лежавшего в сумке отчета для Оливера. При мысли об этом у нее улучшалось настроение. Замечательно! Наконец-то среди множества бездарных рукописей нашлось что-то действительно талантливое. Она сунула эту рукопись в сумку на прошлой неделе, как раз перед уходом из офиса. Фелисити знала, что это нелояльно по отношению к издательству, но после окончания чтения несколько минут жалела, что она не литературный агент. Тогда она не отдала бы рукопись Дикенсу, издававшему книги малыми тиражами и только в твердом переплете. Она передала бы рукопись какому-нибудь крупному издательству, какое оценило бы ее по справедливости. Но на свете нет справедливости. Она знала, что не сможет лишить Оливера хорошей книги, и молилась лишь о том, чтобы правовое управление опустило свой указующий перст и позволило автору издать книгу в мягкой обложке.

— А что они будут есть на ужин и завтра на ланч? — крикнула Трейси, высунувшись из окна кухни.

— Не беспокойся! — крикнула в ответ Фелисити. — Филип что-нибудь приготовит! Наверно, пасту, как всегда. Пусть сам решает.

Розово-зеленый петушиный гребень качнулся вправо и влево, выражая неодобрение. Фелисити улыбнулась. В некоторых отношениях Трейси была ужасно старомодной. Она знала, что скажет молодая женщина, и оказалась права.

— Мальчишкам нечего делать на кухне! Это неправильно!

— В один прекрасный день он станет поваром!

Фелисити добралась до машины и начала борьбу с застрявшим в замке ключом. И когда только Тони найдет время смазать его? Он же обещал! Впрочем, Тони редко выполнял обещания, касавшиеся мелкой работы по дому и саду. Все его время уходило на кабинет и пациентов. И все же, напомнила себе Фелисити, когда ключ со скрипом повернулся, он нашел время, чтобы вчера вечером заняться счетами. И не его вина, что результат подтвердил худшие опасения Фелисити: ей придется работать на полную ставку до самой пенсии.

Трейси все еще высовывалась из окна.

— Эй! — окликнула она Фелисити. — Надеюсь, он не перевернет кухню вверх дном!

— Если перевернет, разрешаю отругать его! Увидимся послезавтра. Счастливо!

Мотор взревел, Фелисити проехала по гравию и направилась в сторону станции Брокен-херст и Лондона.

Оливер Дикенс уставился на рукопись, положенную перед ним Фелисити.

— Ты уверена? — спросил он.

— Абсолютно. Это захватывающий триллер, посвященный темным сторонам медицинского мира. Очень убедительно. До последних страниц невозможно догадаться, что будет дальше. — Гм… — протянул Оливер, сложив пальцы обеих рук домиком.

— Возьми ее, позаботься о рекламе и, ради Бога, подложи бомбу под правовое управление, чтобы заставить его дать разрешение на издание книги в мягкой обложке!

Оливер улыбнулся.

— Я вижу, эти ребята тебе не по душе.

— Нет, но…

— Не беспокойся. Это неважно. Рад, что книга тебе понравилась. Мы с Джоан начинали думать, что жизнь в Оукфорде сказывается на делах издательства. Джоан говорит, что ты всегда уставшая, что…

— Джоан слишком много говорит, — резко сказала Фелисити. Выходит, Оливер и Джоан замечали, что быт ее угнетает. Но теперь, после появления Трейси, ей стало легче. — Да, иногда я устаю, но мне нравится моя работа. Ни за что не хотела бы стать домохозяйкой. Не думаю, что я смогла бы усидеть дома. Я бы сошла с ума от скуки.

Оливер расплылся в улыбке.

— Вот и отлично, — сказал он и подтянул к себе рукопись. — Обещаю сделать для этого автора все, что в моих силах.

— Спасибо, Оливер. — Довольная Фелисити встала. — Посмотрим, что прислали мне за эту неделю.

Выйдя из кабинета, она столкнулась с Джоан Шримптон, которая тоном заговорщицы прошипела ей на ухо:

— Я так и думала, что вы здесь! Я вас искала. Звонит бывшая. — Губы мисс Шримптон были еще уже, чем обычно.

— Бывшая?

— Бывшая жена вашего мужа, — сказала мисс Шримптон, закрывая за Фелисити дверь, чтобы их не услышал Оливер Дикенс. — Говорит, что ей очень нужно поговорить с вами. Конечно, я сказала ей, что вы заняты, но она ничего не хочет слушать. — Секретарша кипела от обиды и негодования.

Раздосадованная нежелательным звонком и таинственностью, которую напускала на себя Джоан, Фелисити тем не менее скрыла свои чувства и непринужденно улыбнулась.

— Спасибо, Джоан. Я поговорю с ней из своего кабинета. — Оказавшись у себя, сбитая с толку Фелисити взяла трубку. Саманта не звонила из Штатов даже детям, а их мачехе и подавно. Сомневаться не приходится: она искала для этого подходящий момент. Значит, ей что-то нужно. Наверняка.

— Фелисити Хьюз слушает, — сказала она.

Саманта сидела в Сент-Джонс-Вудском доме и смотрела на выложенный плитами сад, как всегда, тщательно ухоженный. Перед отъездом в Калифорнию Пирс велел садовнику продолжать ухаживать за растениями. Каждый сухой лист или увядший цветок подлежал немедленному удалению. Цветы в горшках поливали, землю рыхлили, а плиты мыли из шланга. Саманта на секунду вспомнила сад в Черри-Триз и вздрогнула. Каждая осень превращалась для нее в кошмар. Она вела нескончаемую борьбу с палой листвой и умудрялась поддерживать некоторое подобие порядка в цветнике и на грядках с овощами. Но природа все же брала свое, и в конце концов сад становился таким же, как все остальные сады Оукфорда: диким, запущенным, с чертополохом, росшим посреди георгинов и брюссельской капусты, и крестовником, заглушавшим живую изгородь. Она слегка улыбнулась. Здесь, в Сент-Джонс-Вуде, природа была контролируемой. Именно такой, как нравилось им с Пирсом.

Контроль. Это слово было ключом ко всему. Но ее уверенность в себе слегка поколебалась, и Саманта вернулась в Лондон, чтобы восстановить ее.

Саманта крепко сжала трубку. Так крепко, что побелели костяшки. Контроль, напомнила она себе. Контроль — это ключ. Она набрала номер Венеции, но нажала на рычаг, едва та ответила. И тутнеожиданно для самой себя Саманта набрала номер служебного телефона Фелисити. Почему Фелисити? Честно говоря, она и сама не знала. Она знала только одно: ей необходимо с кем-то поговорить. Где-то в подсознании возникло смутное ощущение, что Фелисити сможет посочувствовать ей и не осудит, как почти всегда поступала Венеция.

— Ты знаешь, что нужно сделать, — сказал Пирс, провожая ее в аэропорту Лос-Анджелеса. — Это не потребует много времени. Чем скорее, тем лучше.

— Да, конечно, милый, — сказала Саманта, знавшая, что именно эти слова он и хочет услышать.

Впрочем, она сама хотела того же. Все было предельно ясно. Но только в Лос-Анджелесе. Здесь, в Лондоне, все казалось куда сложнее.

Теперь у нее появились сомнения. Сегодня утром их посеяла сначала регистраторша клиники, потом медсестра, а за ней врач. Все они спрашивали: «Вы уверены, миссис Хьюз?» — с таким нажимом, что она и в самом деле потеряла уверенность. Она обязана быть уверенной. Но сейчас это не так. Во всем виноваты другие; это они вселили в нее сомнения. И все же ей необходимо с кем-то поговорить. Узнать его мнение. Она не стала говорить с Венецией именно потому, что ответ бабки ей был известен заранее. Та сказала бы:

— Нет, моя дорогая. Это невозможно. Есть вещи правильные, а есть — неправильные. Это неправильно. — Венеция всегда четко знала, что хорошо, а что плохо.

Фелисити совсем другая. Моложе, податливее и современнее. По крайней мере, Саманта на это надеялась. Она нуждалась в том, чтобы кто-то здесь, в Лондоне, дал ей зеленый свет и позволил ехать вперед. Фелисити единственная знакомая ей женщиной, которая не была подругой Пирса, а Пирс запретил ей встречаться с кем-либо из его друзей и знакомых.

— Нам ведь ни к чему, чтобы люди знали, что мы допустили беспечность, правда, милая? — сказал он. — Все это слишком скучно. И настолько «инфра диг», что заставляет меня морщиться.

Саманта не могла не согласиться с ним. Это действительно не вязалось с имиджем холодных, бесстрастных светских людей, который они так успешно поддерживают. Фелисити другая. Она не принадлежит к кругу людей, общающихся с Пирсом.

После долгого раздумья, борьбы с обветшавшей телефонной сетью, которая теперь приводила ее в ярость, и разговора с наконец отозвавшейся женщиной, которой Саманта была готова оторвать голову, она добралась до Фелисити и услышала ответ:

— Фелисити Хьюз слушает.

На мгновение Саманта лишилась дара речи, как с ней всегда случалось в присутствии Фелисити. Что она может сказать этой женщине? Умной женщине, которая редактирует книги, вышла за ее бывшего мужа и, если верить письмам Венеции, воспитывает детей куда лучше, чем делала это она сама? Но потребность в собеседнике оказалась сильнее страха; Саманта взяла себя в руки и выпалила:

— Не могли бы мы где-нибудь встретиться? Где угодно, выбор за вами!

Услышав задыхающийся голос маленькой девочки, Фелисити ощутила знакомый укол зависти и ревности. Она знала, что ревновать глупо, но ничего не могла с собой поделать. Не могла перестать ревновать Тони к тому времени, которое он прожил с Самантой до знакомства с нею, Фелисити. Из-за нее она всегда останется второй женой. А завидовать… Фелисити посмотрела на себя в маленькое зеркало, висевшее на противоположной стене кабинета. Завидовать тоже не имеет смысла. Природа создала ее не для того, чтобы быть вешалкой для платьев, но это не мешало Фелисити мечтать.

— Встретиться? — спросила она. — Ну что ж, если вам так хочется. Может быть, на следующей неделе? Вы ведь в Лондоне, верно?

— Да, но я не могу ждать так долго.

— Но… — Фелисити хотела сказать, что она слишком занята и что проводит в Лондоне лишь один вечер в неделю.

— Пожалуйста, — сказала Саманта. Тревога, звучавшая в ее голосе, тронула Фелисити.

— Ладно. Тогда сегодня вечером, — неохотно ответила она, думая о делах, запланированных на сегодня.

— Спасибо. — Картина идеального сада расплылась; глаза Саманты заволокло слезами, хотя она сама не понимала, почему плачет. В конце концов, она собиралась сделать то, чего хотела. Или нет? Фелисити ее одобрит. Должна одобрить. — Где мы встретимся?

— У Винченцо, в восемь. Мы обе знаем, где это. — Именно там они встретились за ланчем, когда Саманта сказала Фелисити, что оставляет детей на год.

Саманта проглотила слюну. Фелисити не должна знать, что она плачет. Иначе она будет ее презирать.

— Да, в восемь, — хрипло сказала она.

Фелисити медленно положила трубку, завидуя низкому, сексуальному голосу Саманты, так отличавшемуся от ее собственного, лаконичного и делового. Впрочем, она тут же отогнала от себя и эту мысль, сочтя ее смехотворной. Она довольна собственным голосом. Так же, как и всем остальным. Но звонок расстроил Фелисити. Она не могла сосредоточиться и с отсутствующим видом смотрела на машинописные страницы, лежавшие на ее письменном столе.

Какая катастрофа свалится на нее на этот раз? Саманта не стала бы звонить по пустякам. Почему жизнь так похожа на «американские горки»? Почему она не может идти тихо и спокойно? Однако по зрелом размышлении Фелисити поняла, что тихая и мирная жизнь кончилась, когда она вышла замуж за Тони. «Быть второй женой нелегко», — вспомнились ей слова матери. Это правда, с досадой подумала она. Все ее трудности уходили корнями в первый брак Тони.

Внезапно ее снова затошнило, и Фелисити вспомнила, что с самого утра ничего не ела и не пила. Она позвонила в буфет, попросила принести ей кофе, бисквит и стала ждать, когда пройдет приступ.

Раздался стук в дверь, и вошла Джоан Шримптон.

— Я как раз спустилась выпить кофе, — сказала она, — и решила принести вам заказ. — Джоан остановилась, поставила поднос на стол и наклонилась вперед, как маленькая птичка с глазами-бусинками. — Ох, дорогая, — сказала она, — меня встревожило, что вы позвонили, а не спустились сами. Вы побледнели. Что с вами?

— Что-то нездоровится. Думаю, какая-то желудочная инфекция. — Фелисити взяла чашку с кофе и жадно глотнула. Потом посмотрела на поднос. Бисквиты были с Шоколадным кремом. От одного их вида Фелисити снова затошнило. — Думаю, мне не следует их есть, — показала она на бисквиты. — Они слишком жирные.

Мисс Шримптон выскочила из кабинета и тут же вернулась с пачкой крекеров.

— Вот, возьмите, — сказала она, а затем робко добавила: — Вы не… — Она запнулась, покраснела и выпалила: — Вы ведь не ждете ребенка, правда?

— Нет, не жду! — резко ответила Фелисити и тут же пожалела о своем тоне, увидев, что Джоан попятилась. — Извините, Джоан, я не кусаюсь. Я действительно не беременна. Просто немного устала, да и погода действует…

— Да, конечно, — сказала мисс Шримптон и ударилась в бегство.

Оставшись одна, Фелисити впилась в крекер. Все твердят одно и то же! Если она замужем, это вовсе не значит, что она беременна. А она не беременна. С какой стати, если месячные у нее были только на прошлой неделе, причем в положенный срок, как обычно? Она съела еще один крекер, и тошнота начала постепенно проходить. Голод, желудочная инфекция, что угодно, но беременность тут ни при чем. Впрочем, что бы это ни было, оно ужасно некстати.

Она подвинула к себе машинописные страницы, начала читать и тут же погрузилась в другой мир. В воображаемый мир, которым можно управлять и вести к развязке, нужной автору. Где все под контролем. В отличие от реального мира.

ГЛАВА 14

Пока Фелисити встречалась с Самантой в Лондоне, Тони играл роль исповедника и советчика Трейси и Сэма. Они сидели на кухне. Трейси выглядела сердитой и взволнованной, а Сэм — слегка смущенным, но решительным.

— Тони, пожалуйста, дайте мне совет, — сказала Трейси, — а Сэм пусть послушает.

Но Сэм слушать не собирался; напротив, он хотел говорить сам.

— Понимаете, дело вот в чем, — начал он. — Я хочу взять на себя ответственность за Трейси и Джейкоба. В конце концов, я его отец.

— А разве не ты сбежал от них? — мягко спросил Тони. Он видел, что у Трейси эта идея не вызывает большого энтузиазма. — И как ты себе это представляешь? У тебя ведь нет работы.

— Совершенно верно. И то и другое, — сказала Трейси. — Я говорила ему, что могу справиться сама. Кстати, не понимаю, почему он так волнуется, — добавила она. — С чего Сэм взял, что он отец Джейкоба?

— Хочешь сказать, что ты спала с кем-то еще? Одновременно со мной? — Сэм вскочил. Казалось, он готов ее ударить.

Тони поднялся со стула и заставил Сэма сесть.

— Сейчас мы откроем бутылку вина и поговорим как культурные люди.

Тони достал из буфета, который они называли своим погребом, бутылку «кьянти». Мгновение он огорченно смотрел на этикетку. «Монте-пульчано» — бутылка, которую они с Фелисити приберегали для себя. Но положение обязывало. Он открыл вино и пожалел, что не было времени дать ему настояться. Оставалось надеяться, что «кьянти» заставит обоих смягчиться. Ничто так не успокаивает, как разговор за бутылкой вина и хорошей закуской. Он достал жестянку с бисквитами, испеченными Трейси только сегодня утром.

Все трое сидели за кухонным столом, ели бисквиты и пили крепкое красное вино. Сэм умял один бисквит и потянулся за вторым.

— Никогда не ел ничего подобного. Трейси слегка приосанилась.

— Это я пекла, — сказала она. — Очень просто: сверху кладется «песто» и сушеные помидоры.

— Трейси могла бы легко зарабатывать себе на жизнь кулинарией, — сказал Тони. — У нее талант от природы. Кстати, о работе. Сэм, как ты собираешься зарабатывать деньги?

Внезапно Сэм уперся.

— Я вовсе не уверен, что хочу содержать Трейси и Джейкоба, — мрачно сказал он. — Не буду этого делать, если я не его отец.

Тони, как и все остальные, был абсолютно уверен, что отцом Джейкоба является Сэм, но Трейси должна подтвердить это. Он наклонился к ней и негромко спросил:

— Ты спала с кем-нибудь, пока была с Сэмом? Думаю, тебе следует сказать об этом без обиняков.

Трейси утратила воинственное выражение, уставилась в бокал и тут же превратилась из агрессивного панка в беззащитную девочку.

— Нет, — наконец еле слышно ответила она. — Ни тогда, ни после. Я вообще ни с кем не спала, кроме Сэма.

Сэм облегченно вздохнул.

— А я никогда ни с кем не спал, кроме тебя, — сказал он.

Тони переводил взгляд с одного на другую. Двое молодых людей, у которых все впереди. Нужно только правильно распорядиться своей жизнью. Он снова наполнил бокалы.

— Послушайте, — мягко сказал он. — Я не буду говорить, что вам следует делать. Скажу только одно: как следует подумайте, прежде чем принять то или иное решение. Спросите себя вот о чем. Любите ли вы друг друга? Желаете ли счастья Джейкобу? Сумеете ли уступать друг другу? Но самое главное… — он повернулся к Сэму, — согласен ли ты бросить бродячую жизнь и начать работать? — Тони пожал плечами и улыбнулся обоим. — Можете считать меня старым занудой, но, если вы не будете работать, у вас не будет денег, а без денег жить трудно. Поверьте мне, чтобы быть счастливым, кучи денег не требуется, но их должно быть достаточно. — Никто не знает этого лучше, чем я, подумал он, глядя на лица обоих.

Сэм заговорил первым.

— Лично я намерен заняться садоводством, — сказал он. — Мать с отцом не очень довольны, потому что для этого мой диплом не нужен. Но, говоря по правде, я никогда не стремился к академической карьере. И пошел в университет только для того, чтобы сделать приятное отцу. Экзамены были для меня пыткой; студент я был никудышный.

— Сойдет и садоводство, если оно тебе действительно нравится, — сказал Тони, проклиная себя за то, что добавляет ложку дегтя в бочку меда. Однако он обязан предупредить юношу о подводных камнях. — Но если ты по каким-нибудь причинам не сможешь работать, то лишишься дохода.

— Разумнее всего было бы создать агентство, — откликнулась Трейси. — Нанять людей на неполный рабочий день. Придется только пошире раскинуть сети. Тогда если ты не сможешь сам заниматься физическим трудом, то всегда сможешь руководить.

Сэм посмотрел на нее.

— Но мне понадобится хороший надсмотрщик, — сказал он.

— Он перед тобой, — ответила Трейси.

Тони открыл еще одну бутылку. Дети один за другим просовывали головы в кухонную дверь и желали спокойной ночи, а трое взрослых сидели за столом и покрывали цифрами листы бумаги.

Когда молодые люди в конце концов собрались уходить, Тони услышал, что Трейси пришло в голову открыть не только садоводческое агентство, но и агентство по приготовлению и доставке обедов на дом. План заключался в том, чтобы наполнять холодильники людей блюдами домашнего приготовления, которые затем требуется только разогреть. Он стоял в дверях кухни и смотрел вслед фигурам, исчезавшим в осенней ночи. Воздух был прохладным, земля поскрипывала под ногами, предвещая заморозки, но у Тони было тепло внутри. Конечно, судить еще рано, однако он от всей души надеялся, что у Сэма и Трейси все пойдет на лад и что конец будет счастливым. Он готов был поздравить себя с успехом. Скорее бы рассказать обо всем Фелисити!

— Ну, милая, рассказывай. Ради Бога, зачем Саманте понадобилась эта встреча? — Айрин сидела в удобном старом кресле, положив ноги на табуретку, с всегдашним бокалом хереса в руке и стоящей на подносе полупустой бутылкой.

— Я думала, ты уже спишь. — Фелисити тяжело опустилась на стул напротив.

— Нет. Я ждала.

— Вижу. — В мозгу Фелисити было тесно от мыслей. Приятных, неприятных и тревожных. Ей хотелось только одного: спокойно посидеть, во всем разобраться, разложить по полочкам и решить, что делать дальше. Но после короткого раздумья Фелисити поняла, что выбор у нее невелик. В последнее время принятие решений было для нее роскошью, в большинстве случаев оставалось только подчиняться обстоятельствам.

— Ну? — нетерпеливо спросила мать. — Ты будешь говорить? Или предпочитаешь хранить тайну? Не молчи. Ожидание убьет меня. — Она выпрямилась, крякнув от усилия; и потянулась за бутылкой. — Мне нужно выпить.

Фелисити улыбнулась.

— Тебя убьет это. — Она показала на бутылку. — А вовсе не ожидание.

— Чушь. Оно очень слабенькое. В моем возрасте уже ничто не страшно. В холодильнике стоит бутылка хорошего «шабли». Если хочешь, налей себе.

Фелисити заставила себя встать и пройти на кухню.

— Наверно, мне следовало бы сначала поговорить с Тони, — отозвалась она. — Саманта сказала мне кое-что по секрету. Сделала меня своим духовником.

— Значит, ты отпустила ей грехи и позволила уйти с миром?

Фелисити осторожно села напротив матери, сделала глоток «шабли», подержала прохладное вино во рту и не торопясь проглотила. Что рассказать? Все или только часть?

— С миром? Едва ли, — сказала она. — Советчица из меня никудышная. Кроме того, она уже приняла решение. Думаю, ей просто требовалось одобрение. Не именно мое. Чье-нибудь. Просто я оказалась под рукой.

— О небо! — воскликнула Айрин. — Ты меня заинтриговала.

— Лично меня касается только одно: она хочет, чтобы все трое детей остались у нас с Тони. Они с Пирсом решили поселиться в Штатах навсегда. Дети в их планы не входят.

Айрин с любопытством смотрела на дочь.

— И как ты к этому отнеслась? Фелисити сделала еще один глоток, подумала и собралась с мыслями.

— Как ни странно, спокойно. Честно говоря, я даже обрадовалась. По нескольким причинам. Во-первых, из-за Тони. Он обожает детей и хочет, чтобы они были рядом. Будь по-другому, я думала бы о нем куда хуже. Любить своих детей вполне естественно.

— А во-вторых? — Тон матери был спокойным, но Фелисити уловила в нем нотку одобрения.

— Конечно, дети. Думаю, вместе им веселее, да и в Черри-Триз они счастливы. Было бы нечестно швырять их из дома в дом и заставлять жить с матерью и Пирсом, который, судя по словам Саманты, детей терпеть не может.

— А ты? — пытливо спросила Айрин. — Ты можешь?

Фелисити ответила честно.

— Не всегда. Но они мне нравятся, а я начинаю нравиться им. Не скажу, что это далось мне легко и что новых трудностей не будет. — Она подумала об уменьшении расходов, на которое рассчитывает Тони после переезда детей к Саманте. Это было реальной трудностью. Ее неприкосновенный запас не бесконечен, скоро он иссякнет. Но она не собиралась говорить с матерью о деньгах. Эта проблема касается только их с Тони. Она повернулась к Айрин и улыбнулась. — Мы справимся.

— Не сомневаюсь, — сказала Айрин. — В конце концов, Тони неплохо обеспечен. Он ведь врач. Так что из-за денег можешь не переживать.

Фелисити чуть не расхохоталась, но вовремя сдержалась и ограничилась кривой улыбкой. Тони прав: все считают, что у врачей денег куры не клюют. Впрочем, Тони действительно был бы далеко не бедным человеком, если бы ему не пришлось обеспечивать будущее Саманты и всех остальных. Разве это справедливо?

— А что еще она говорила? — прервал ее мысли голос Айрин. — Для чего ей требовалось твое одобрение?

— Она собирается сделать прерывание.

— Ты имеешь в виду аборт?

— Теперь это называется прерыванием, — сказала Фелисити.

Айрин неодобрительно фыркнула.

— Только потому, что это звучит мягче. Не так оскорбительно для слуха. Но аборт есть аборт, как его ни называй. В этом отношении я старомодна.

— Знаю. — Фелисити встала, прошла на кухню и налила себе еще один бокал. — Именно поэтому я и не хотела говорить тебе. Обещай, что ты никому не скажешь. Даже Тони.

— Конечно, не скажу. — Айрин уселась поудобнее и дождалась возвращения Фелисити. Когда та пришла, мать промолвила: — Ну, рассказывай.

— Да рассказывать особенно не о чем. Саманта беременна, но рожать не хочет. Айрин фыркнула.

— Думаю, это семя жизни посадил Пирс. — Она состроила гримасу. — Ну и имечко! Никогда такого не слышала.

Фелисити рассмеялась. Какой бы ни была ситуация, мать неизменно заставляла ее либо смеяться, либо плакать.

— Что за странное выражение?

— Именно так я выражалась, когда учила Аннабел уму-разуму.

Фелисити подняла брови.

— Ты учила Аннабел?

— Ну кто-то же должен был вправить девочке мозги после этих идиотских школьных уроков. Я не хотела, чтобы она до конца жизни оставалась мужененавистницей и противницей секса. Фелисити обдумала это, а затем сказала:

— Так вот почему Аннабел в последнее время стала более снисходительной. Честное слово, я чувствую большое облегчение из-за того, что она больше не плюется, когда проходит мимо двери нашей спальни. — Она подняла бокал. — Спасибо, мама. Ты справилась с этим лучше меня. Но я слегка удивлена. Мне всегда казалось, что ты сама склонна к мужененавистничеству.

— Ерунда. Мы с твоим отцом были очень счастливы. Но теперь, когда я сама себе хозяйка, я тоже счастлива. Но хватит об этом. Рассказывай про Саманту.

— Собственно, и рассказывать больше нечего. — Фелисити вспомнила свой обед с Самантой и то, как ее поразила беззащитность этой женщины. В Саманте было что-то незавершенное, как будто она оставалась прекрасным ребенком, которому еще только предстоит вырасти. Облик той Саманты, которую она видела, не сочетался с обликом Саманты, которую она знала. Женщины, которая бросила детей и мужа, уехала в чужую страну с другим мужчиной и готова избавиться от ребенка, потому что это неудобно. — Да, нечего, — продолжила Фелисити. — Кроме того, что она действительно беременна от Пирса. Конечно, ребенок ему не нужен. Да и ей тоже. Но…

— Но ей трудно решиться на это.

— Примерно так, — кивнула Фелисити. Несмотря на кажущуюся беззащитность, нервы у Саманты стальные. Она ведет себя как очаровательный ребенок и ради счастья с Пирсом не остановится ни перед чем. Она уже все решила, но по-прежнему нуждается в одобрении. — Думаю, ты была права насчет отпущения грехов. Именно этого она от меня и хотела. Отпущения.

— И ты дала его?

Фелисити мгновение помолчала, а потом задумчиво сказала:

— Как я могла сделать это, если считаю, что безнравственно избавляться от ребенка только потому, что он неудобен? — Она сделала паузу, а потом продолжила: — Хотя в случае Саманты это имеет смысл. Она уже бросила троих детей, едва ли стоит производить на свет младенца, которого ты рано или поздно бросишь.

— Так что же ты ей сказала?

— Сказала, что все люди разные. Что она должна сделать то, что сама считает правильным. В детали я не вдавалась, это не имело смысла. Казалось, мои слова ее удовлетворили, и завтра она пойдет в клинику. Она хочет, чтобы следующий уик-энд дети провели в Сент-Джонс-Вуде, а потом отправились в школу.

— Чтобы сказать, что она больше не собирается с ними встречаться? — пробормотала Айрин.

— Нет, — резко ответила Фелисити. — Я велела ей не говорить этого. Думаю, Тони согласится со мной, когда узнает. Не стоит взрывать эту бомбу. Дети наверняка расстроятся, так что лучше постепенно приучить их к этой мысли. Они не должны думать, что мать бросает их навсегда. Это было бы слишком жестоко.

Айрин со стуком поставила на тумбочку пустой бокал.

— Хочешь оставить себе путь к отступлению, если дело пойдет из рук вон плохо? Фелисити рассердилась, но не слишком. Она и сама думала об этом. Хотя знала, что это бессмысленно. Что бы ни случилось, Саманта никогда не заберет их. Отныне она, Фелисити, мать одного ребенка и мачеха троих.

— Дело не в этом. С твоей стороны нечестно даже предполагать такое. Просто я не хочу расстраивать детей сильнее, чем необходимо. Ужасно быть ребенком и знать, что мать тебя не любит. Честно говоря, я не думаю, что они поверят этому. Несмотря ни на что, они очень преданы Саманте.

А я ревную. Конечно, Фелисити только подумала это, но матери ничего не сказала. Она стыдилась этого чувства. Старалась вытравить его, но не могла. Иногда ей казалось, что нужно переехать в другой дом. Как и предсказывала мать, по Черри-Триз все еще бродит призрак Саманты. Фелисити до сих пор попадались старые книги с именем Саманты, аккуратно сложенные стопки белья, оставленные ею в комодах и сильно отличавшиеся от сложенных Фелисити, куда менее аккуратных; списки дел, которые надо было сделать, лежавшие в ящиках валлийского шкафа.

Находя эти списки, разгневанная Фелисити рвала их на клочки, потому что в них перечислялось именно то, что должна была сделать она, но не сделала.

— Ты сама знаешь, что Тони о ней не думает. — Айрин Хоббит насмешливо смотрела на дочь.

Фелисити допила бокал и состроила гримасу. Притворяться перед матерью не имеет смысла. Та знает все ее слабые места и непременно попадает в них.

— Иногда думает, — призналась она. — Хотя бы из-за денег. — И, не успев спохватиться, добавила: — Саманта оставила его без гроша за душой.

— Ох… — Айрин переварила эту новость, а потом сказала: — Значит, ты не слишком обеспечена.

— Мягко сказано, — ответила Фелисити. Мать фыркнула.

— Саманта из тех женщин, которые оставят без гроша любого. Но Пирс, кажется, сделан из другого теста. Похоже, она нашла себе ровню. Они прекрасно подходят друг другу. Оба холодные как рыбы. Но никто не знает, сколько продлится эта связь. Судя по тому, что я слышала от Венеции, едва ли это надолго.

Фелисити улыбнулась.

— Странно. Саманта говорила примерно то же самое.

— Но с Тони вы счастливы и без денег. Я права? Фелисити встала, взяла бокал матери и вместе со своим отнесла его на кухню.

— Да, мы действительно счастливы. Так что не волнуйся. А что касается денег… Мы справимся. На хлеб и воду хватит.

Внезапно Айрин стала серьезной.

— Но что ты будешь делать? — спросила она. — Что ты будешь делать, если забеременеешь?

Фелисити вздохнула. Она чувствовала себя измученной. День был трудный. Все утро она говорила по телефону с возбужденным автором, который сначала не мог поверить, что его труд принят, а потом не желал соглашаться, что его драгоценная рукопись нуждается в редактировании. Она готова была бросить трубку и сказать, что хоть книга неплохая, но премию Букера за нее никогда не дадут. Однако вовремя прикусила язык и попыталась говорить мягче. В конце концов это помогло. Остаток дня ушел на борьбу с другими проблемами — авралами, до которых авторам не было дела, неподходящими обложками, задержками в типографии. А затем был обед с нервной, издерганной Самантой.

Фелисити чувствовала себя выжатой как лимон. Ей хотелось спать, а не отвечать на риторические вопросы. Она громко зевнула и сказала:

— Спокойной ночи, ма. Увидимся утром.

— Не увидимся. Я уеду задолго до того, как ты проснешься. Завтра я открываю новый киоск на Брик-лейн и встану в семь часов. Поэтому отвечай сейчас. Что ты будешь делать?

Фелисити испустила тяжелый вздох и устало улыбнулась.

— Беременность в мои планы не входит, — сказала она. — И в планы Тони тоже. Мы оба считаем, что четверых детей вполне достаточно.

— Очень разумно, — сказала мать. Но Фелисити видела, что она слегка разочарована.

Венеция смотрела на детей, юная энергия которых переполняла ее маленькую гостиную, и ощущала любовь, радость, но более всего невыносимую беспомощность. Почему они так утомляют ее? Не потому ли, что она находится на противоположном от них краю жизни?

За спинами детей стояла улыбавшаяся Саманта, встревоженная, но решительная. Венеция почувствовала раздражение. Считает, я не знаю, что она хочет сплавить мне детей, сердито подумала старуха.

— Почему вы все свалились мне на голову без предупреждения? — спросила она, не желая облегчать Саманте жизнь.

— Я не сообразила, что тебе требуется предупреждение, — сказала Саманта. — Думала, ты обрадуешься.

— Людей моего возраста нужно предупреждать обо всем заранее, — бросила Венеция. — Прошли те времена, когда я могла приготовить обед за пять минут. Детям придется есть картошку из микроволновки. В холодильнике больше ничего нет.

— Мы пришли, чтобы увидеться с тобой, — широко улыбнулся Филип. Бейсболка — барометр его настроения — была надета задом наперед, и Венеция поняла, что должна благодарить небо. Прошлый опыт научил ее бояться дней, когда его шапочка была надета правильно.

— Маме нужно пройтись по магазинам, — сказала Хилари.

— Я не хотела оставлять детей в доме Пирса, чтобы они не перевернули его вверх дном. Уборщица приходит только раз в неделю.

Саманта красноречиво посмотрела на часы. К одиннадцати ей надо было успеть в парикмахерскую. Реакция Венеции удивила и обидела ее. Разве бабка не ворчала, что редко видит детей? Странно… Почему она недовольна? Почему говорит, что не справится? Раньше она справлялась. В отличие от меня, Венеция настоящий боец, думала Саманта, все еще слабая после аборта. Она хотела признаться в этом Венеции, но не смела. Саманта смотрела на бабку, но видела не старую усталую женщину, а властную, подтянутую Венецию времен своего детства. Женщину, которой она всегда немного боялась и в то же время восхищалась ее стойкостью.

— И привезла их сюда, чтобы они перевернули мой дом, — проворчала Венеция. — А уборщиц у меня нет вообще, — помедлив, сказалаона.

— Ох, бабушка, не сердись, — сказал Питер. — В последнее время мы редко тебя видим.

Венеция смягчилась. Питер был ее любимцем. Ей показалось, что мальчик слегка осунулся. И недавно плакал. Она взяла его за руку и пристально осмотрела всех троих. Выглядели они неплохо, утратили прежнюю одутловатость и загорели дочерна. Возвращение в Черри-Триз явно пошло им на пользу. Но тут было что-то другое. Вежливая отчужденность, за которой скрывались тоска и одиночество. Она присмотрелась как следует и поняла, что плакал не только Питер. Одежда на них была поношенная, а юбка, из которой Хилари за лето выросла, прикрывала так мало, что Венеция не могла этого одобрить.

— Извини, — сказала она. — Когда человеку восемьдесят семь лет, ему иногда можно сердиться. Сегодня у меня как раз такой день.

Питер грустно улыбнулся.

— А нельзя перенести его на тот день, когда нас здесь не будет? — серьезно спросил он. Венеция пообещала себе, что постарается.

— Я думала, что ты будешь им рада, — повторила Саманта, пятясь к двери. — В последнее время они редко бывают в Лондоне.

— Потому что ты в Америке, — резко ответила Венеция.

Внезапно Филип перевернул бейсболку козырьком вперед, и Саманта с Венецией вздрогнули.

— Именно там она теперь будет жить всегда, — громко сказал он. — Правда, мама?

Венеция быстро повернулась к Саманте, которая почувствовала себя очень неуютно. Она не последовала совету Фелисити и решила все рассказать детям.

— Не всегда, — пробормотала она и попятилась еще дальше, не желая смотреть Венеции в глаза. — Но я уже объяснила им, что не вернусь в Англию насовсем и что мы с Пирсом не сможем забрать их в Штаты.

— Она бросает нас, — сказала Хилари.

— Нет-нет, неправда! Венеция, я уже объяснила. Я буду часто прилетать и видеться с ними. Но забрать их всех невозможно.

— Все было бы возможно, если бы ты хотела этого, — сказала Венеция. Саманта обернулась к ней.

— Как ты можешь так говорить? Ты знаешь, что это неправда. Кроме того, ты сама говорила мне, что им лучше вернуться в Черри-Триз, к Тони и Фелисити. Что эта связь будет более крепкой.

— Да, — бросила Венеция. — Но это не давало тебе права поднять белый флаг.

— Я… ох, ты невыносима. — Саманта устремилась к двери. — Я заберу их после ужина.

Венеция и трое детей следили за тем, как она идет по длинному узкому коридору к узкой входной двери. Она не слышит то, чего не хочет слышать. Как всегда, подумала Венеция. Она знала, что удивляться и огорчаться нет смысла, но ничего не могла с собой поделать. Фиаско Саманты в роли матери было фиаско и самой Венеции. — К чему такая спешка? — крикнула она вслед. — К одиннадцати мне нужно быть у парикмахера, а потом я должна съездить на Бонд-стрит. Там открылся новый бутик, о котором мне предстоит написать статью. Вся одежда только от лучших дизайнеров. Может быть, я кое-что там куплю.

— Твоим детям нужна новая одежда. — Венеция пошла за ней.

— Венеция! Одежда от дизайнеров — это совсем другое дело, — с досадой сказала Саманта. Торопясь выйти в дверь, она чуть не опрокинула горшок с сухой геранью, стоявший на лестничной площадке. — Почему ты не уберешь его?

— Потому что я старая, усталая и не могу позволить себе нанять помощницу по хозяйству.

Саманта умолкла, почувствовав угрызения совести. Она никогда не спрашивала, есть ли у Венеции деньги. Во-первых, потому, что не хотела волноваться, а во-вторых, потому, что была уверена: бабка никогда ей этого не скажет. Саманта попыталась отогнать чувство вины и неприятные мысли, которые могли бы заставить ее что-то сделать. Венеция справится. Так было всегда. И все же она была вынуждена сделать предложение:

— Может быть, обратиться в службу социального обеспечения? Думаю, они оказывают помощь в уходе за домом по разумной цене.

— Как ты смеешь предлагать мне такое? — величественно выпрямившись, возмутилась Венеция. — Я сама занимаюсь благотворительностью, а не принимаю ее!

— Я не хотела… я только подумала… — Гневный взгляд Венеции заставил Саманту окаменеть.

— Вернемся к одежде, — бросила Венеция. — Ты собираешься покупать что-то от дизайнера, в то время как твои дети нуждаются в новой одежде. Почему бы тебе не потратить эти деньги на них?

— Потому что эти деньги мне дал Пирс, — ответила Саманта, довольная сменой темы. — Ему не понравится, если я потрачу их на детей. В конце концов, он не несет за них ответственности.

— Зато ее несешь ты. — Внезапно гнев Венеции иссяк. Ей хотелось встряхнуть Саманту, заставить понять, в чем заключаются ее обязанности, но старуха с огорчением признала, что это надо было сделать намного раньше, когда та была девочкой. А сейчас слишком поздно. Ей бы не хватило на это сил.

— Потом у меня будет ранний обед с новым редактором журнала, который Пирс редактировал в Лондоне. Но насчет ужина можешь не волноваться, — сказала Саманта. — Я дала Филипу немного денег. Можешь послать их в магазин, торгующий навынос. У метро я видела вывеску «Жареные цыплята по-кентукски», а дальше на улице есть «Макдональдс».

— Тьфу! — сказал вышедший за ними Филип. — Почему ты всегда кормишь нас всякой дрянью?

— Но тебе же нравились цыплята, чипсы и гамбургеры. — Саманта удивилась, что он не запрыгал от радости при мысли о жареном цыпленке.

— Только потому, что ты всегда нас ими пичкала! — Его голос прозвучал громко, пронзительно, и Саманта почувствовала себя очень неуютно. — Пичкала нас пищей, от которой толстеют, потому что так было проще, а сама уезжала с Пирсом и ела в шикарных ресторанах! Саманта попятилась и снова чуть не опрокинула горшок с геранью. Она открыла рот, но тут же закрыла его, потому что сказать было нечего, и уставилась на Филипа. Иметь дело с трудными детьми — это одно, а выслушивать от них правду — совсем другое. Ей это не понравилось.

Венеция невесело улыбнулась.

— «Устами младенца глаголет истина», — процитировала она.

Терпение Саманты лопнуло. Ей хотелось поскорее уйти. Уйти от этих вредных, слишком понятливых детей и от Венеции, которая сегодня казалась ей враждебной, как никогда.

— Пусть едят все, что им хочется, — сказала она, мысленно сбросив с себя огромную тяжесть, и быстро пошла по цементной дорожке, которая пересекала маленький цветник и тянулась к калитке. — У меня нет времени на споры.

На парапете перед своим домом сидел Лерой, голову которого украшала неизменная вязаная шапочка из разноцветной шерсти.

— Эй, старушка! — окликнул он Саманту, торопившуюся к станции метро. — Куда спешишь? От жизни все равно не убежать. Так что торопиться некуда, старушка. Совершенно некуда.

Саманта не ответила. Лерой только усиливал ее раздражение, к тому же он напоминал ей о не таком уж далеком прошлом, которое она всеми силами старалась забыть. Там, где теперь жили они с Пирсом, не было ни одного черного лица, если не считать горничных и шофера. Но те были слугами, а не соседями. Она решила, что ненавидит Ноттинг-Хилл, и желала бы, чтобы Венеция не жила рядом со всяким сбродом. Привести сюда Пирса было бы невозможно. Пирс не любит чернокожих, называет их черномазыми, не желая смягчать выражения, и гордится своей «политической некорректностью». Саманта знала, что он сказал бы о доме Венеции, расположенном в зоне, которую лондонская мэрия официально называла «зоной смешанных культур». Он воспользовался бы термином, который на сленге владельцев персональных компьютеров означает свалку. И был бы прав.

Филип пробежал по дорожке и сел рядом с Лероем. Он начал болтать ногами и не помахал рукой Саманте, оглянувшейся, перед тем как свернуть за угол. Как только она скрылась из виду, мальчик тяжело вздохнул и повернул бейсболку козырьком назад.

— Я нагрубил маме, — сказал он Лерою.

— Старик! — Лерой замотал головой так, что его косички вихрем закружились вокруг вязаной шапочки. — Так нельзя. Мать — это женщина, которую нужно лелеять. Да, сэр, лелеять!

— Только не мою, — сказал Филип. Он снова вздохнул, чиркнул каблуком по парапету, лениво проследил за струйкой осыпавшегося старого цемента, а потом сгреб его ногой в кучку. — Видишь ли… — начал он.

— Что, старик?

— Иногда, — очень медленно сказал Филип, — я думаю, что мачеха нравится мне больше, чем настоящая мать. По-твоему, это плохо?

Лерой хрипло расхохотался.

— Ах вот оно что! Значит, у тебя есть женщина, которую можно лелеять. Мать, мачеха, какая разница? Лишь бы она тебе нравилась и была к тебе добра. Это главное. Филип сгорбился и задумчиво посмотрел на Лероя.

— Почему не все такие, как ты? — спросил он. — Ты всегда счастлив. И ни о чем не тревожишься.

На дорожке показался Питер, подошел к ним и стал ждать, когда Лерой подвинется и освободит ему место. Лерой нагнулся и торжественно погрозил им пальцем.

— Старик, дело в том, что они не знают секрета.

— Какого секрета? — спросил Питер.

— Секрета жизни, старик, — ответил Лерой и взял щепотку мелко нарезанного табака. — Секрета жизни.

— Какого секрета? — спросил Филип.

— Не брать в голову. Принимать все так, как оно есть, и пользоваться этим. И тогда жизнь не обманет твоих надежд.

Разочарованный Питер посмотрел на Филипа. Он надеялся услышать настоящее откровение, которым можно было бы воспользоваться на практике.

— Это значит, что ты ни к чему не стремишься, — сказал он.

— Стремишься! — Лерой снова хрипло засмеялся и зажег самокрутку. Мальчики подождали, пока он не затянулся и не выдохнул дым. — Старик, — наконец сказал он, — тот, кто к чему-то стремится, наживает язву. У меня нет никаких стремлений, и я совершенно здоров. Никогда в жизни не обращался к врачу. И никогда не обращусь. Я люблю всех, и все любят меня.

Питер сомневался, что все так просто. У него были стремления, и он был уверен, что станет счастливым, когда добьется своей цели. Филип тоже слегка сомневался в правоте Лероя.

— Лерой, едва ли жизнь так проста, — сказал он.

— Для меня она проста, — улыбнулся Лерой.

— Лерой! — окликнула его стоявшая на пороге Венеция. — Не забудь выкатить на улицу мой мусорный ящик. Сегодня за ним приедут. — Лерой спрыгнул с парапета, повернулся к Венеции, поклонился ей и прикоснулся к своим длинным черным волосам, заплетенным в косички, отдавая ей насмешливый салют.

— Леди Англия, — спросил он, — разве я когда-нибудь забывал про ваш ящик?

— Да. На прошлой неделе. Пришла Вероника и сделала это за тебя.

Лерой бесстыдно хихикнул и толкнул Филипа локтем в бок.

— Она говорит правду. Но на прошлой неделе я был пьян. А когда я пьян, то забываю обо всем. Сегодня я трезв, так что схожу за ящиком.

Он перешагнул через стену, окружавшую участок Венеции, и пошел к хозяйке. Филип и Питер последовали за ним.

— Они останутся ужинать, — устало сказала Венеция, когда Лерой поравнялся с ней.

Куда девалась моя гордость и независимость? — подумала она. Почему в последнее время все требует от меня таких усилий? Что бы я делала, если бы не Лерой и его подруга Вероника? Даже Портобелло-роуд и киоск Айрин потеряли для нее свою прежнюю притягательность. На этой неделе она не пошла туда, осталась в кресле и ничего не делала. Ровным счетом ничего. Венеция смотрела на двух мальчиков, шедших за Лероем к заднему двору и проклятому ящику на колесиках. Я люблю их, думала она, но не хочу, чтобы меня тревожили. Смешно. Пишу им письма каждую неделю, переживаю из-за того, что редко их вижу, а когда они здесь, чувствую себя настолько усталой, что не в состоянии ударить для них палец о палец.

— Леди, вы устали? — спросил Лерой, кативший ящик к палисаднику. Он на мгновение остановился и обнял длинной рукой ее сутулые плечи.

— Да, — призналась Венеция. — О Господи, я не знаю, что им приготовить на ужин.

Лерой улыбнулся от уха до уха и тут же ответил:

— Нет проблем, леди. Состряпайте им мое любимое блюдо.

— Какое? — К Венеции присоединилась Хилари. Она всегда слегка побаивалась Лероя, его ярких шерстяных шапочек, черных косичек и странных ужимок. Но в момент прозрения, которое иногда бывает у подростков, она внезапно поняла, что Венеция зависит от Лероя куда сильнее, чем хочет признать. Кроме того, она поняла, что Лерой искренне любит старуху, которую насмешливо называет леди Англией.

— Оно называется джамбалайя из сосисок, старушка, — сказал Лерой, улыбаясь девочке.

— Понятия не имею, что это такое, — проворчала Венеция. — Это для меня слишком сложно.

— Мы справимся, — сказал Филип. — Я люблю готовить что-нибудь новенькое.

— Когда Филип закончит школу, он станет поваром, — сказала Хилари Венеции.

— Может быть. Но у меня нет сосисок для блюда, о котором говорит Лерой.

Венеция посмотрела на застывших в ожидании детей и на мгновение ощутила печаль. Она хотела, чтобы правнуки были здесь, и в то же время не хотела этого. Детям не хватает любви, но она ничего не может с этим поделать. Она слишком слаба. И вдруг несмотря на слабость в ней вскипел гнев. Гнев на старость, которая сделала ее ни на что не годной, и на жизнь вообще. Ни минуты покоя, вечная борьба и, если не считать собственного детства, которое тоже было не слишком приятным, всегдашние дети. Сначала дочь, потом внучка, а теперь правнуки. Все дети чего-то требуют, а ей больше нечего им дать. За долгие годы Венеция совершенно высохла, и теперь от нее осталась одна пустая раковина. Сегодня ей хотелось только одного: сидеть неподвижно и отдыхать.

Голос Лероя вернул ее к действительности. Она стояла в узком дверном проеме.

— Не бойтесь, леди, — сказал он.

— Я ничего не боюсь. Но у меня есть только то, что мне нужно. Печеные бобы, помидоры, хлеб и сыр. Мне много не нужно. И у меня наверняка нет того, что нужно для…

— Джамбалайи? — подсказал Лерой.

— Мы сходим в магазин, — сказал Филип, беря на себя инициативу. Он вынул из кармана бумажку в двадцать фунтов. — Мама дала мне это на еду. — Мальчик помахал купюрой перед носом Лероя. — Этого хватит?

Лерой так и подпрыгнул от радости.

— Я схожу с тобой в минимаркет мистера Пателя. У него есть все необходимое. А потом мы вернемся и приготовим лучшую джамбалайю по эту сторону Атлантики. Фирменное блюдо Лероя! — В подтверждение своих слов он взмахнул шерстяной шапочкой.

Венеция сидела в кресле у окна и смотрела вслед процессии, шедшей по улице. Три светлые головы рядом с радужной шапочкой Лероя. Они шли мимо домиков старожилов с висячими корзинами и стоявшими у входных дверей деревянными корытами с тщательно выращиваемыми красными и голубыми цветами. Мимо домов, принадлежавших семьям из Вест-Индии и Азии, которые было легко отличить по ярко раскрашенным дверям и окнам, в основном розовым и желтым. Остальные дома принадлежали таким же старикам, как она сама. Большинство этих домов нуждалось в ремонте; краска на них облупилась, рамы покоробились, пропуская лондонские смог и пыль. По крайней мере, мои рамы не перекошены, думала она, глядя на свои окна. Конечно, не мешало бы их покрасить, но она не могла себе этого позволить. Она делала намеки Саманте перед Рождеством, но внучка дарила ей дорогие духи, которыми Венеция почти не пользовалась. Старуха вздохнула. Она предпочла бы получить банку краски с маляром в придачу. Но надеяться на внимание Саманты не приходилось. Та никогда не обращала внимания на потребности других; для нее существуют только собственные нужды. Это моя вина, подумала Венеция. Я заставляла ее думать о материальном — деньгах, карьере. А когда Саманта вышла замуж, я не поощряла ее усилий стать хорошей женой и матерью. Впрочем, сначала она очень старалась. Нужно было учить ее любить мужа и детей и получать от этого удовлетворение. Учить, что главное в жизни — люди, а не вещи. Но я этого не делала. Я высмеивала ее усилия, потому что они не соответствовали моим идеалам. Я думала, она поймет, что именно я имела в виду, но она не поняла. Никогда не понимала и не поймет. Моя вина. В какой-то момент мы потеряли связь друг с другом и с того дня не могли найти общего языка.

Венеция откинулась на спинку кресла и прикрыла колени вязаным покрывалом. День был солнечный и для осени довольно теплый, но ей было холодно. Этот пронизывающий холод медленно поднимался к сердцу, отчего Венеция уставала еще сильнее.

Я так устала… Мысли в голове роились как пчелы. Прошлое и настоящее окончательно перепутались. Не хочется думать о грустном. Слишком поздно. Уже ничего не изменишь. Она закрыла глаза. Сквозь веки пробивайся солнечный свет. Сначала он был розовым, а потом потемнел. Слишком поздно, прозвучало где-то далеко-далеко. Слишком поздно.

ГЛАВА 15

День похорон Венеции выдался пасмурным и дождливым. Фелисити долго лежала без сна и видела, как рассвет неохотно боролся с ночными тенями. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь шторы и заполнявший спальню, был под стать ее настроению. Венеция не была ее родственницей, но Фелисити, знавшая, что больше никогда ее не увидит, вновь ощущала пустоту. Более того, теперь она поняла, что ее мать тоже смертна. Мысль о том, какой станет ее жизнь без матери, была нестерпимой. С кем она будет ссориться, кому жаловаться?

Лежавший рядом Тони крепко спал. Фелисити беззвучно выбралась из постели, не желая будить мужа. Он всю ночь дежурил, то и дело ездил на вызовы и совершенно выбился из сил. Фелисити бережно прикрыла одеялом его голое плечо. Жаль, что ему пришлось дежурить именно в эту ночь, но только так он мог выкроить время для похорон Венеции.

Выйдя из спальни, она босиком спустилась по лестнице. Пруденс несколько раз стукнула хозяйку хвостом в знак приветствия, а потом потребовала, чтобы ее выпустили в сад. Затем к Фелисити подбежали Афродита и котята. Они суетились, мяукали и просили, чтобы завтрак был подан немедленно. Фелисити сунула им несколько сухих бисквитов, шуганула на улицу, впустила Пруденс и поставила на плиту кофейник. Потом она села за стол, сделала несколько осторожных глотков (желудок все еще бунтовал и мог не удержать съеденного) и подумала о Венеции.

Ей хотелось, чтобы старуха приезжала в Черри-Триз почаще. Она говорила об этом Тони, но муж отвечал, что ей не в чем себя упрекать. В конце концов, Венеция не была ей родственницей. Но Фелисити продолжала мучить совесть. Венеция была старая и больная. В последний визит Фелисити заметила, что она плоха, но забыла об этом, когда Венеция уехала в Лондон. Ей нужно было понять — да и всем остальным тоже, — что дни восьмидесятисемилетней Венеции сочтены. Но все ее внимание было отдано детям, которых нужно было подготовить к школе. Сделать это могла только она, хотя и приходилась им мачехой. Честно говоря, это была обязанность Саманты, но Саманты не было в Англии. Мать, мачеха… Какая разница? В наше время мать — это та, кто заботится о детях. Саманта не хотела делать этого. Интересно, что она думает теперь. Заговорила ли в ней совесть?

Фелисити помимо своей воли вспомнила события недельной давности, когда дети, уехавшие на уик-энд в Лондон, вернулись из магазина и застали Венецию мертвой. Конечно, Саманта с этим справиться не смогла. Всем пришлось заниматься Фелисити. Получив страшное известие, она тут же приехала в Лондон и сделала все, что было в ее силах. Аннабел поехала с ней. Сначала Фелисити не хотела ее брать, но девочка настояла на своем. Когда они добрались до ломика в Ноттинг-Хилле, Фелисити была рада, что дочь оказалась рядом. Аннабел ничего не усложняла и смотрела на происходящее как подруга, а не родственница. Она не вешала носа, не испытывала чувства вины, не расстраивалась и жалела лишь о том, что симпатичной старой леди больше нет на свете.

— Почему она не могла умереть в больнице, как все остальные? — рыдала Хилари.

— Не все умирают в больнице. Твой отец посещает множество людей, которые умирают в собственной постели. — Аннабел сочувствовала ей, но говорила деловито. Ее зрелость удивила Фелисити. — А Венеция была очень старая, — добавила девочка.

Филип и Питер не плакали, но были чрезвычайно подавлены. Саманта была подавлена еще сильнее и, как казалось Фелисити, выглядела совершенно больной. Хотя Саманта, как всегда, была одета элегантно и макияж ее был безупречен, он не мог скрыть ее нездоровую бледность. Фелисити спросила, как она себя чувствует.

— Нормально, — сказала Саманта и добавила так тихо, что ее услышала только Фелисити: — Просто очень устала. Наверно, потому что еще не оправилась после выскабливания.

— Наверно, — ответила Фелисити, которая и сама чувствовала себя уставшей. Желудок был пуст, и ее слегка подташнивало. В последние дни ей приходилось есть часто, но понемногу. — Пойду делать сандвичи. Я умираю с голоду. Похоже, вам тоже не мешало бы что-нибудь съесть.

Сандвичи с сыром и томатом — единственное, что нашлось в холодильнике, — они ели на кухне. Фелисити сразу почувствовала себя лучше и встрепенулась, но Саманта, с внезапно прорезавшимся аппетитом съевшая три солидных сандвича и выпившая две чашки кофе, по окончании трапезы выглядела так же скверно, как и до ее начала. Это шок, решила Фелисити. Шок, чувство вины и угрызения совести.

— Послезавтра я собиралась вернуться в Штаты, — дрогнувшим голосом сказала Саманта. — Но теперь мне придется остаться на похороны. Я позвонила Пирсу и предупредила его. Он не слишком обрадовался.

— Можешь не оставаться, если не хочешь, — гневно и враждебно сказал Филип.

— Филип! — прикрикнула на него Фелисити. Она обернулась к Саманте, но та оставалась безмятежной, как будто ничего не слышала. — Делать здесь больше нечего, — сказала она. — Думаю, будет лучше, если я увезу всех в Гемпшир. Чтобы они не путались у вас под ногами.

— Да.

Фелисити обвела взглядом крошечную кухню, все еще заполненную вещами Венеции. Казалось, хозяйка вышла на минутку и скоро вернется. На крючке шкафа висели бумажки с напоминаниями, что нужно сделать. На полке лежал пакетик с печеньем и запечатанные конверты из коричневой бумаги с надписями: «Молочнику», «Почтальону», «Электричество» и «Газ». Венеция была педантична, как большинство стариков, и прекрасно знала, кому и сколько она должна. Это отличалось от ее собственного метода ведения домашнего хозяйства как небо от земли. Фелисити снова посмотрела на Саманту. — Вы уверены, что все будет в порядке?

— Надеюсь.

Саманта была такой странной, что Фелисити почувствовала неловкость. Можно ли оставить ее одну? Она отправила детей собирать вещи и велела им все нести в «лендровер».

— Ты будешь старшей, — сказала она Аннабел. — Проследи, чтобы они ничего не забыли.

— Не волнуйся, ма. Все будет в порядке, — сказала довольная Аннабел.

Фелисити вернулась к Саманте.

— Как быть с похоронами? Может быть, я смогу чем-нибудь помочь?

Саманта покачала головой и вынула из сумочки длинный и тонкий коричневый конверт.

— Все здесь, — сказала она. — Янашла его в комоде. В верхнем ящике. Тут все расписано до мелочей. Даже то, у кого заказать продукты для поминок. Венеция ничего не упустила. — Последовала пауза, а затем Саманта горько сказала: — Кажется, она не верила, что я все сделаю правильно, или сомневалась, что я вообще буду заниматься этим. Наверно, поэтому она поставила условие, чтобы меня к похоронам не привлекали. Все указания по их организации она оставила своим поверенным.

Фелисити инстинктивно протянула Саманте руку. Та была в отчаянии. Хотелось утешить ее и найти нужные слова.

— Я уверена, что она сделала это, зная, как вы заняты, — наконец сказала она. — Хотела облегчить вам бремя.

— Я никогда ей не нравилась, — пробормотала Саманта. — Мы никогда не говорили с ней честно и откровенно. И дети тоже меня не любят. Я не умею разговаривать с ними, не могу до них достучаться. А иногда я думаю, что Пирс тоже устал от меня. Я уверена, что он с кем-то встречается. — Она спохватилась и зажала ладонью рот. — О Боже, я не собиралась этого говорить! Наверно, это все мое воображение.

— Вы просто переволновались, — быстро сказала Фелисити, встревоженная тем направлением, которое приняла их беседа, и по горло сытая трудностями Саманты. — Возвращайтесь в Сент-Джонс-Вуд и примите таблетку снотворного. Выспитесь как следует. Утром вам станет легче. — Это было не слишком утешительно, но ничего другого она придумать не могла.

Вечером, когда Тони и Фелисити остались наедине, она передала ему слова Саманты, касавшиеся Венеции и детей, умолчав лишь о реальной или мнимой неверности Пирса.

— Возможно, она впервые в жизни была честна с самой собой, — задумчиво сказал Тони. — Честно говоря, теперь я понимаю, что и сам ни разу не поговорил с нею по душам. И жалею об этом. — Он быстро покосился на Фелисити. — Ты не обиделась, нет? Не станешь ревновать?

Фелисити подумала о припадках ревности, которые часто омрачали ее жизнь с Тони, и внезапно поняла, что это больше не имеет значения.

— Кажется, я тоже ее жалею, — сказала Фелисити. Эта мысль доставила ей глубокое удовлетворение. Я не хвастаюсь, сказала себе она. Хвастаться тут нечем. Но я довольна тем, что есть. Даже если я всего лишь вторая жена. Как ни странно, это все еще угнетало ее. Впрочем, наверно, так будет всегда.

Теперь, в день похорон Венеции, она услышала, что кошки дружно скребутся в дверь кухни. Карие глаза стоявшей рядом Пруденс умоляли: завтрак, завтрак, завтрак! Она допила кофе и посмотрела на часы. Пора кормить животных, а потом будить всю семью.

Наверху зазвонил мобильный телефон. Тони проснулся, спустился по лестнице и сонным голосом сказал:

— Да, няня Хендерсон. Да, я приеду и осмотрю ее. Да, сейчас. Да, я все знаю о проблемах миссис Мерриуэзер. Не волнуйтесь, я буду через двадцать минут. Нет, нетрудно.

Фелисити снова посмотрела на часы.

— Что ты говоришь? Как нетрудно? А если ты опоздаешь? Не забудь, тебе придется вести микроавтобус! — Они решили в день похорон взять напрокат микроавтобус, чтобы было легче отвезти туда и обратно всю семью, включая Айрин. — Неужели ты не мог отправить эту больную к кому-нибудь другому?

Тони вылил себе в чашку остатки кофе.

— Нет, — сказал он. — Миссис Мерриуэзер — моя пациентка. И я должен ее осмотреть. Но не волнуйся. Я не опоздаю и ничего не забуду.

Фелисити приступила к ритуалу открывания банок с собачьей и кошачьей едой и раскладывания ее по мискам.

— Кстати, что там с этой миссис Мерриуэзер?

— Возраст, — сказал Тони, поискав в холодильнике то, что можно съесть на скорую руку, и обнаружив сыр. Он сунул сыр в рот и шепеляво пробормотал: — Вылечить ее я не могу. Думаю, она устала жить на этом свете и хочет уйти. Поэтому мне лучше быть там, на всякий случай. — Он поцеловал Фелисити. — Не беспокойся, я буду вовремя. Проследи, чтобы дети были готовы и соответственно одеты. Мы должны устроить Венеции хорошие проводы.

Звери были накормлены. Тони уехал к миссис Мерриуэзер. Пора будить остальных. Фелисити постучала в двери спален, выслушала сонные ответы и прошла в ванную, пока не началась суматоха. Тут она снова почувствовала тошноту, села на край ванны и задумалась. Месячные месячными, но вдруг она действительно беременна? Или нет? Необходимо считаться с такой возможностью, мрачно сказала себе Фелисити. Любая определенность лучше неопределенности. Следовательно, нужно пройти тест. А что потом? Конечно, придется обо всем сказать Тони. Но что сказать? Либо это беременность, либо что-то куда менее приятное. Ни то ни другое радости не внушало. Ее вырвало в раковину. Конечно, надо было встать и подойти к унитазу, но она слишком скверно себя чувствовала.

Она наконец вышла из ванной и у двери обнаружила дожидавшегося своей очереди Питера.

— Как ты думаешь, Венеция умерла счастливой? — небрежно спросил он. — Думаешь, она хотела умереть? — А потом вдруг стал очень серьезным. — Ты знаешь, что такое смерть?

Фелисити оперлась о косяк, втянула в себя воздух и часто заморгала. Только в таком состоянии и отвечать на философские вопросы. Почему ни в одной книге нет ответов, как быть в таких случаях? Тот, кто бродит в тумане и не понимает смысла жизни, рано или поздно неизбежно попадает впросак. Ей доводилось читать книги о сексе и наркотиках. Как правило, они были совершенно бесполезны. Но ей никогда не попадалось книг, которые говорили бы об общих проблемах бытия. Тут могла бы помочь религия, но в ней Фелисити тоже не разбиралась. За неделю, прошедшую после смерти Венеции, она не раз жалела об этом. Но теперь уже поздно. Тони изучал психологию, однако обращаться к нему не имело смысла. Если кто-то задавал ему трудный вопрос, он обычно говорил: «Спроси у Фелисити. Она много читает». Как будто это делало ее кладезем премудрости. Судя по выражению лица Питера, мальчик именно так и думал. Фелисити решила, что мнение Тони все же лучше, чем ничего.

— Папа вернулся? — с надеждой спросила она. Питер покачал головой.

— Он позвонил, когда ты была в ванной. К брату присоединился Филип.

— Он сказал: «Уходящим требуется много внимания. Скажи маме, что мне понадобится время».

— О Боже… — пробормотала Фелисити. В коридор вышла Хилари, завернутая в махровое полотенце.

— Уйдите с дороги, — надменно сказала она. — Мне нужно принять ванну и вымыть голову.

— Кто про что, а она про свою дурацкую голову, — сказал Филип и дернул за край полотенца.

— Уйди, противный мальчишка! — взвизгнула Хилари. — Я не хочу, чтобы ты смотрел на мою грудь!

— Ничего у тебя нет, — насмешливо ответил Филип. — Поэтому ты и прикрываешься.

— Нет, есть. Но ты ее не увидишь! — Изловчившись, Хилари пнула Филипа в лодыжку, и он взвыл от боли.

— Замолчи и перестань драться. — Фелисити попыталась говорить властно, но вновь почувствовала приступ тошноты.

— Да. Что бы сказала Венеция? Мы должны вести себя прилично, — сказал Питер. Спасибо тебе, Питер, ты умница, подумала Фелисити. — Что имел в виду папа, когда говорил про уходящих?

— Думаю, он хотел сказать, что старая леди, к которой его вызвали, умирает, — ответила Фелисити.

Хилари издала пронзительный крик, залилась слезами и нырнула в ванную.

— Не говорите о смерти! — громко запричитала она. — Разве мало того, что мы едем на похороны Венеции? Зачем кому-то еще понадобилось умирать?

— Я думаю, кто-то где-то умирает каждую секунду, — задумчиво сказал Питер. — Но люди не думают об этом, пока смерть не касается их близких.

— Едва ли Венеция думала о смерти, — ответил Филип. — Особенно в тот момент, когда сидела в кресле. Наверно, она думала об ужине, который я хотел приготовить. На самом деле она не собиралась умирать.

— Никто не собирается умирать, — сказала Фелисити.

— Кроме самоубийц! — крикнула плачущая Хилари из-за запертой двери. — Может быть, Венеция покончила с собой. Это случилось совершенно внезапно! — Глупости, — решительно ответила Фелисити. — Ее смерть была вызвана естественными причинами. Старостью. Просто у нее перестало биться сердце. Вот и все.

Они пришли к тому, с чего начали.

— Именно это я и хочу знать, — серьезно сказал Питер. — Ты думаешь, она была счастлива? И хотела умереть именно так?

Фелисити вспомнила слова Тони о том, что миссис Мерриуэзер устала от жизни, и сказала:

— Едва ли она думала об этом. Ей было восемьдесят семь лет, и она была стара. Вы сами говорили мне, что она очень устала. Думаю, так оно и было. Она устала, была рада уснуть и проснуться в каком-нибудь другом месте.

— В каком другом? — спросил Филип. — Почему об этом никто никогда не говорит?

— Говорит. — Фелисити поняла, что в существовании загробной жизни Питер не сомневается. Его интересует лишь то, добровольно ли Венеция покинула этот свет. — Мы отправляемся на небеса.

— Не верю я в небеса! — фыркнул Филип. — Все это выдумки. Никто там не был, а если был, то не вернулся.

— Потому что небо — это место пребывания бессмертных душ, — серьезно ответил Питер. — Если не веришь мне, загляни в словарь. Как только люди достигают его, они не хотят возвращаться.

— Откуда ты знаешь, если никто из живых там не был?

— Брат Том говорит, что мы всегда должны совершать важные путешествия сами. Каждый прибывает в этот мир один и покидает его тоже один. Но и тут и там тебя всегда кто-то ждет.

— Кто? — спросил Филип.

— Когда ты приходишь, тебя ждет мать, — осенило Фелисити. Она надеялась лишь на то, что диспут закончится прежде, чем все безнадежно запутается. — А Бог ждет тебя, когда ты уходишь.

— Все мы бессмертны, — сказал Питер. — Не забывай об этом.

— Можешь верить в это, если тебе нравится, — повернулся к брату Филип. — Но тогда небеса должны быть здорово переполнены. — Фелисити уже не раз замечала, что Филип изрядный циник.

— Я не сомневаюсь, что Венеция верила в загробную жизнь и что теперь она счастлива и спокойна, — решительно сказала она, сделав вид, что знает, о чем говорит. Ее собственные верования находились где-то между полным отрицанием Филипа и непоколебимой верой Питера. В зоне здравого смысла, где люди считали, что если ты не сделал ничего особенно плохого, значит, все будет в порядке. Но она никогда толком не знала, что означает это «в порядке». Вопросы Питера обнажили этот недостаток и заставили ее почувствовать себя весьма неуютно.

— Значит, она отправилась на небеса и сейчас сидит там? — отозвалась Хилари из ванной. Судя по всему, она уже перестала плакать. Из-за двери слышалось журчание воды.

— Да, — сказал Питер.

— Чушь зеленая! — воскликнул Филип.

— И она счастлива, — громко сказала Фелисити, жестом попросив Филипа помолчать. Детям не следует знать о ее сомнениях. Они решат этот вопрос сами, когда подрастут. Как делают все остальные. — А теперь поторопитесь, — сказала она мальчикам. — Пока Хилари в ванной, ступайте вниз и завтракайте. Потом умоетесь и начнете собираться. Пока один будет в ванной, второй спустится в раздевалку. У нас мало времени. До кладбища далеко.

— Она была счастлива, потому что ждала своей порции джамбалайи из сосисок, — пробормотал Филип, когда они спускались на кухню. — Но так и не дождалась ее. Держу пари, что она разозлилась. Потому что сосиски и все остальные продукты, которые я купил, остались у Лероя.

— Еда не имеет никакого значения, жадный ублюдок! — сказал Питер. — Ты всегда думаешь только о своем желудке и деньгах.

— Сам ты жадный ублюдок!

Филип замахнулся на брата, но Фелисити перегнулась через перила и крикнула «немедленно прекрати!», после чего мальчик виновато опустил кулак, посмотрел наверх и улыбнулся как серафим.

Тошнота вернулась, и Фелисити с тоской подумала о том, что все из рук вон плохо.

Хилари вышла из ванной, завернувшись в полотенце. Второе полотенце было у нее на голове. Гора грязного белья растет, устало подумала Фелисити. Она посмотрела на падчерицу. За несколько недель Хилари превратилась из увальня-подростка в длинноногую девушку, удручающе взрослую. Но еще больше Фелисити удручало сходство Хилари со своей матерью.

— Противные мальчишки, правда? — спросила Хилари с таким видом, словно хотела сказать: «Мы, женщины, понимаем друг друга, но вынуждены терпеть». — Ничего удивительного, что моя мать убежала от них куда глаза глядят.

— Она убежала не куда глаза глядят. Она улетела в Калифорнию, — не успев подумать, выпалила Фелисити. И бросила всех детей на меня, едва не добавила она, но удержалась. Хилари не виновата, никто из них не виноват, и она должна помнить об этом, когда дела идут скверно. Как сейчас. Впрочем, нет. Сейчас не так скверно. Просто она отвратительно себя чувствует.

— Ну, отправилась на Запад. Это то же самое, — с несокрушимой логикой ответила Хилари. Потом она поплотнее завернулась в полотенце и пошла по коридору, сексуально покачивая бедрами.

Фелисити была слишком слаба, чтобы спорить. Она стояла и смотрела вслед Хилари. Девочка действительно очень быстро похудела, и Фелисити встревожилась. Не морит ли Хилари себя голодом? Кажется, нет. Если память ее не подводит, девочка ест нормально. Так же как Аннабел и мальчики. И все же что-то случилось, потому что теперь фигура у Хилари лучше и стройнее, чем у Аннабел. Может быть, мне следует у нее поучиться? — подумала Фелисити. Несмотря на тошноту, она не теряет веса. Фелисити вернулась в ванную, тщательно осмотрела свое отражение в зеркале и с испугом увидела, что слегка располнела.

— Господи, — громко взмолилась она безымянному и непостижимому божеству, в существовании которого сомневалась, — только не это! Беременность будет для меня катастрофой. Я не справлюсь. Мы не можем позволить себе ребенка! — Но времени на раздумья о том, что Хилари похудела, а она сама поправилась, не было. Ее снова сильно затошнило и вырвало. — Фелисити, я вернулся! — крикнул с лестницы Тони. — Слава Богу, миссис Мерриуэзер стало полегче, и я оставил ее на попечение няни Хендерсон!

— Бедная старушка, — пробормотала Фелисити, держась за живот и закрыв глаза. Она несколько раз встречалась с местной сиделкой, хотя хватило бы и одного. Няня Хендерсон — властная, крупная, крепко сбитая седая женщина говорила Фелисити, что никаких препятствий для нее не существует. Фелисити нисколько в этом не сомневалась. Если няня Хендерсон решила, что миссис Мерриуэзер не умрет, то даже всемогущий Господь Бог не смел прикоснуться к ее подопечной. — Бедная старушка, — повторила она.

— Я умираю с голоду! — крикнул Тони. — Завтрак готов?

— Нет. Я принимаю ванну, — солгала Фелисити и пустила воду. Нужно действительно принять ванну. Может быть, после этого ей полегчает. — Возьми что-нибудь сам. Времени мало.

Пять секунд спустя снизу донеслось:

— Милая, я не могу найти ни джема, ни масла!

— Все на месте, — стиснув зубы, ответила Фелисити и вспомнила слова матери: «Мужчины устроены природой так, что никогда не знают, где что лежит».

После девяти месяцев жизни с Тони она начала верить в это. Как жаль, что Трейси не пришла сегодня пораньше! Однако она тут же опомнилась. Бедная Трейси не могла сделать это: у нее ребенок. А теперь, если верить слухам, что Сэм переехал к ней и Джейкобу, работы у Трейси стало выше головы. Мужчина в доме — это всегда дополнительное бремя. Впрочем, Трейси была тут ни при чем. Все обитатели Черри-Триз вполне могли позаботиться о себе сами. По крайней мере, теоретически.

— И хлеб тоже только тонко нарезанный! О Господи, какая разница? Хлеб есть хлеб, как бы он ни был нарезан.

— Сложи два куска вместе и сунь их в тостер одновременно!

Тони добродушно рассмеялся.

— За это я тебя и люблю, милая! Ты всегда придумываешь что-то новенькое!

Дверь хлопнула, и Фелисити поняла, что Тони ушел на кухню экспериментировать. Вылив в воду изрядное количество ароматического масла, Фелисити села, вытянула ноги, пошевелила пальцами с розовыми ноготками и почувствовала, что ей полегчало. Нет, она не беременна. Глупо даже думать об этом. Конечно нет. Желудочной инфекцией можно страдать неделями. Нужно будет сходить к врачу. Давно пора. Но Тони говорить об этом не следует. Зачем тревожить его попусту?

Тони постучал в дверь, прервав ее размышления, и вошел.

— Хотел проверить, не утонула ли ты, — сказал он, — а заодно напомнить, что пора ехать в Лондон на похороны.

Фелисити села.

— Раз уж ты здесь, потри мне спину. — Тони послушно взял мочалку. — Я пытаюсь представить себе, какими мы будем в старости, — сказала она, думая об умершей Венеции и бедной миссис Мерриуэзер.

— Ну, во-первых, мы потеряем гибкость. Так что едва ли ты сможешь сама залезать в ванну, — ответил Тони. — Разве что с помощью лебедки. Фелисити бросила в него губку.

— Убирайся! Я не хочу думать о негнущихся конечностях и всех остальных ужасных вещах!

— Все мы когда-нибудь состаримся.

— Знаю. Но я хочу достойной старости. Хочу быть довольной собой, а потом сгореть как свеча. Как Венеция. Кстати, почему ты не сделал благое дело и не дал старушке уйти с миром?

— Яне Господь Бог. Не мне решать. Кроме того, ее внучка постаралась не меньше, чем няня Хендерсон, и совместными усилиями они вдохнули в нее новую жизнь.

— Бедная старушка, — повторила Фелисити, думая о няне Хендерсон, которая сражалась с потусторонними силами.

Тони помедлил на пороге.

— Знаешь, мне показалось, что эта старая курица сейчас куда счастливее, чем раньше. Когда я уходил, она попросила няню Хендерсон принести ей вязанье. Если я правильно расслышал, белое и пушистое. — Фелисити посмотрела на него с недоумением, и Тони радостно улыбнулся. — У миссис Мерриуэзер должен родиться еще один правнук, и она решила его дождаться. Ничто так не укрепляет семьи, как новый малыш.

Заупокойная служба прошла в уродливой часовне из серого камня, стоявшей рядом с крематорием. Чтобы добраться до нее, нужно было ехать через кладбище. Место было угнетающее: сомкнутые ряды угрюмых серых плит, увенчанных вертикальными черными памятниками, узкие гудронные дорожки между памятниками и ни одного дерева вокруг. Даже цветы выглядели здесь испуганными, словно чувствовали неуместность своего вторжения в это одноцветное царство мертвых. Кладбище от крематория — мрачного сооружения из серого и черного мрамора позади часовни — отделяла огромная серо-оливковая стена. На этой стене за плату высекались имена кремированных, пепел которых развеивали над розарием. «Сад памяти» — значилось на стрелке, устремленной к месту, которое ничуть не напоминало сад. Казалось, у роз больше нет сил бороться с загрязненным воздухом, отсутствием ухода и нашествием гудрона. Все здесь было так запущено, словно садовника тоже кремировали, а местное начальство дожидается лишь того момента, когда опадет последний лепесток, чтобы заасфальтировать сад.

— Этим розам скверно живется, — заметила Айрин, выглядывая из окна машины. — О Господи, что заставило Венецию выбрать это место для собственных похорон?

— Наверно, потому, что это рядом, — сказал Тони. — Венеция не была религиозна. Насколько я знаю, она никогда не ходила в церковь.

— И была совершенно права, — ответила Айрин.

Но Фелисити показалось, что мать не так уверена в себе, как обычно. Может быть, ей хотелось, чтобы Венеция получила благословение Господа и упокоилась с миром.

У входа на часть кладбища, принадлежавшую крематорию, они вышли, оставили машины на автостоянке рядом с Садом памяти и пошли за катафалком к часовне. Усыпанные цветами смертные останки Венеции лежали в сверкающем гробу из красного дерева. Первыми шли Саманта и трое детей; за ними следовали Тони, Фелисити, Аннабел и Айрин.

— Насколько я понимаю, это фанеровка, — авторитетно сказала Айрин, кивком указав на гроб. — Тут нет ничего твердого. Держу пари, что Венеция заплатила за доброе дерево.

— Думаю, теперь ей все равно, — сказала Фелисити. Она была огорчена и в то же время удивлена реакцией матери. Кажется, Айрин оскорбляет, что Венецию могли надуть.

Катафалк остановился у входа в крематорий.

— Похоже на газовую камеру в концентрационном лагере, — пробормотала Айрин.

— Ба! — прошипела Аннабел, выглядевшая соответственно случаю. На ней было очень длинное черное платье и черная бархатная шляпа с опушенными полями, наверняка приобретенная в одном из киосков, торговавших подержанной одеждой.

— Да, помолчи, — сказала Фелисити. Но мать была права. Все было именно таким. Серым, запущенным и грязным. Даже погода. Внезапно она вспомнила оукфордский погост и захотела, чтобы Венеция была похоронена там. Там был бы цвет. Даже в такое туманное утро, как сегодня. Покрытые старым лишайником памятники, покосившиеся, как безумные ангелы, мягкая трава, на которой пасутся две козы священника. Никакого гудрона или асфальта; лишь одна поросшая мхом гравийная дорожка среди древних тисов, величественно опускающих ветки с таким видом, словно они принимают вассальную клятву. Там совсем другая атмосфера. Покой, тишина, сон, а не смерть. Ничего общего с этим упорядоченным, стерильным, бездушным местом.

Носильщики подняли гроб, и все медленно пошли за ним в часовню. Первым они увидели Лероя в неизменной разноцветной шапочке. Он сидел на передней скамье рядом со своей подругой Вероникой. На той было шелковое платье с яркими пурпурными цветами и огромная черная шляпа, напоминавшая мусорное ведро.

Саманта вздохнула. Конечно, она знала, что Лерой и Вероника непременно придут. Венеция хотела этого. Но Саманта предпочла бы, чтобы они сели сзади и оделись не так ярко. Стоявшая рядом Хилари шмыгнула носом и начала тщетно искать носовой платок. Не глядя на дочь, Саманта сунула ей свой. Она и сама едва не плакала, но совсем по другой причине. Теперь было слишком поздно искать взаимопонимание с Венецией. Возможность найти общий язык, которой она так и не сумела воспользоваться, исчезла навсегда. На мгновение Саманте представилось, что они с Венецией стоят в клетках собственного изготовления. И она укрепляет прутья клетки, отделявшей ее от детей. Почему? Неужели она боится, что окружающие догадаются, как она тоскует по любви? Или всему виной ее стремление остаться той самой личностью, которой она стала вопреки всему? Этого Саманта не знала. Она знала только одно: нужно как можно скорее избавиться от окружавшей ее горестной атмосферы. Это чувство было сродни клаустрофобии. Оно грозило разрушить ее психику и проникнуть в глубины души, которые она хотела сохранить нетронутыми. Она с тоской думала о Пирсе, о его аристократичной, хладнокровной, ухоженной внешности. Об их спокойном светлом доме с кондиционером и видом на Тихий океан. Скорее бы оказаться в Малибу, где так мирно и уютно. Их отношения с Пирсом потеряли прелесть новизны и стали более прохладными, но это ее вполне устраивало. Они по-прежнему занимались любовью, хотя и не так часто. Иногда Саманте казалось, что у Пирса кто-то есть, но это не имело особого значения. Она решила, что может быть счастливой и без страсти. Они сами избрали такой образ жизни. В их мир нет доступа любви, ненависти и осуждению.

Фелисити следила за Самантой и пыталась понять, о чем она думает. Та все еще выглядела больной, но сегодня ее бледность искусно скрывал грим. Саманта и трое детей стояли у гроба, который опустили на сверкающую плиту в конце часовни.

— Одно нажатие на кнопку, и занавес опустится, — непочтительно прошептала Айрин.

— Ма!

— Смех сквозь слезы. Когда будешь в моем возрасте, поймешь, что такое ждать, когда тебя с помощью электроники отправят в неизвестность.

Фелисити обернулась к Айрин, собираясь одернуть ее, и увидела, что, хотя подбородок матери вызывающе вздернут, ее глаза полны слез. Аннабел обняла ее за плечи и слегка прижала к себе. И тут до Фелисити дошло: с ее дочерью тоже произошла метаморфоза. Аннабел стала внимательной и заботливой юной женщиной. Фелисити была довольна этим, но невольно почувствовала себя старой и никому не нужной.

Священник — пожилой человек в белоснежном одеянии, хорошо сочетавшемся с его седой гривой, — поднялся на маленькую деревянную кафедру, открыл молитвенник и громко откашлялся. Орган сыграл еще несколько нот и умолк.

— Слава Богу, наконец-то, — сказала Айрин.

Священник бросил на нее суровый взгляд, и последнее путешествие Венеции началось.

ГЛАВА 16

Выбранные Венецией поверенные Пейрис, Смит и Паф после похорон устроили небольшие поминки, состоявшиеся в ноттинг-хиллском доме покойной. Всем заправляла их представительница, грозная молодая женщина, требовавшая, чтобы ее называли мисс — непременно мисс — Уайли. Она была одета с головы до ног в черное. Зато ее лицо было белым, глаза черными, а тонкие губы — ярко-алыми. Она была уверена в себе, холодна как лед и явно старалась как можно скорее покончить с порученным делом.

— По-моему, спешить некуда, — сердито пробормотала Айрин, когда ей сунули в руку бокал, но не предложили сесть. Мисс Уайли убрала все стулья, рассудив, что, если людям негде сидеть, они надолго не задержатся. — Думаю, Венеция хотела бы, чтобы нам здесь было уютно.

Питер и Филип посмотрели на нее с сомнением, а Хилари спросила:

— Вы так думаете? По-моему, это было бы неправильно. В конце концов, мы только что с похорон.

— Конечно. Она хотела бы, чтобы мы получили удовольствие. Иначе зачем она все устроила еще до того, как умерла? Это был ее способ попрощаться с нами. Устроить вечеринку перед тем, как каждый пойдет своим путем.

Саманта слышала слова Айрин и молча злилась. Она предпочла бы, чтобы никаких поминок не проводили вообще, и была полностью согласна с мисс Уайли, что все должно завершиться в минимально допустимый приличиями срок.

— Мама, а ты как думаешь? — спросил Питер.

— Венеция была старомодна, — пришлось признаться Саманте. — И устроила поминки, потому что так было принято в ее время. Думаю, она хотела, чтобы все было так, как она привыкла.

— Вот именно, — сказала Айрин. — Она хотела устроить пирушку.

— Вовсе нет, — огрызнулась Саманта. — Думаю, она хотела достойных и коротких проводов.

— Ерунда! — решительно возразила Айрин. — Если бы Венеция хотела коротких проводов, она не стала бы тратить на них все свои деньги.

Филип поймал взгляд Айрин и вдруг улыбнулся.

— Все верно, — сказал мальчик. — Она действительно хотела, чтобы мы устроили пирушку. — Он осмотрел устроенный в гостиной фуршет с любопытством и профессиональным интересом будущего повара, не упустив ничего. Тут были булочки с копченой лососиной и спаржей, канапе всех сортов, видов и размеров, сандвичи, меренги, эклеры и птифуры. Стол ломился от яств. — Выглядит замечательно, — сказал он. — Так и хочется попробовать.

— Все от Фортнэма и Мейсона, — резко сказала мисс Уайли, — так что должно быть вкусно. — Лично она считала, что это верх расточительности, однако была вынуждена подчиняться недвусмысленным указаниям клиента. — Но это не пирушка. — Она пронзительно посмотрела на Айрин, однако та, понимавшая, что выиграла сражение, только безмятежно улыбнулась в ответ. — Это маленькие поминки.

Саманта бросила на нее благодарный взгляд, надеясь на то, что мисс Уайли сумеет поддержать порядок. На улице со скрежетом остановилась машина Лероя. Сегодня он воспользовался ярко-желтым «шевроле», облупившиеся хромированные крылья которого заняли чуть ли не всю улицу. Она слегка вздрогнула от этой вызывающей вульгарности.

— Я не сомневалась, что он придет, — пробормотала она мисс Уайли. — И приведет с собой эту женщину, которая ему даже не жена.

— А ты не жена Пирсу! — громко сказал Филип.

Питер покраснел от смущения. Ему не хотелось даже думать об этом, не то что говорить. Но Филипа ничто не могло остановить.

— Как бы там ни было, его пригласили, — сказала Хилари. — И он пришел.

Фелисити заметила, что Саманта вспыхнула от досады. Фелисити, Тони и Аннабел с бокалами вина и тарелками, наполненными сандвичами, стояли в стороне. Поскольку поминки устраивали Саманта и дети, все трое, не бывшие родственниками усопшей, чувствовали себя скованно. В отличие от Айрин, которая решила получить удовольствие в полном соответствии с намерением Венеции и вела себя так, как считала нужным, шокируя мисс Уайли. Она допивала уже третий бокал.

— Я постараюсь, чтобы он не пробыл здесь слишком долго, — сказала Саманта, беря булочку с копченой лососиной и спаржей.

— Мама, ты ведь не станешь обижать Лероя? — с тревогой спросил Питер. — Венеция любила его, а он заботился о ней. И Вероника тоже. Она часто готовила Венеции обед, когда та слишком уставала. — Его голос дрогнул от обиды, когда Саманта ушла в другой конец комнаты, чтобы поговорить со старыми друзьями Венеции, приехавшими из далекого Йоркшира. Почему мать не хочет понять, как важны были для Венеции Лерой и Вероника?

Но Саманта, с виду элегантная и собранная, просто не слышала его слов. На самом деле она кипела от гнева. Ядовитая реплика Филипа насчет ее самой и Пирса попала в цель. Она напомнила Саманте, что ее положение не из лучших. Пирс мог насмехаться над браком сколько ему угодно, говорить, что стремление к семейной жизни — пережиток, простительный только крестьянам, но на нее это не действовало. Она по-прежнему хотела быть замужем, иметь гарантию в виде листа бумаги, заверяющего, что они принадлежат друг другу, хотя и знала, что эта гарантия не слишком надежна. Но брак был той формой отношений, по которой она тосковала, не признаваясь в этом даже себе самой. Я счастлива, я счастлива, начала про себя твердить она и тут же затосковала по Пирсу и Калифорнии. Она обвела взглядом крошечную комнату лондонского дома Венеции, забитую фарфором и серебром, унаследованным или собранным Венецией за долгие годы. От этих вещей и воспоминаний ей стало душно. Да, ей здесь делать больше нечего. Она здесь чужая. Она не хочет быть привязанной к этому тесному мирку людей и вещей. Внезапный страх потерять Пирса и обретенную благодаря ему новую жизнь показался ей чепухой. Как только Лондон и дети останутся позади, все будет в порядке. Особенно дети, которые всегда выбивали ее из колеи. К ней подошла мисс Уайли.

— Прибыли новые гости, — очень неодобрительно сказала она.

Саманта обернулась и посмотрела на Лероя. Казалось, его вязаная шапочка жила своей жизнью. Она неистово подпрыгивала, когда тот жал людям руки и представлял им Веронику.

— До чего я рад оказаться здесь! — широко улыбаясь, сказал он. — Дядя Игнациус будет с минуты на минуту. Он пошел к себе за банджо и барабанами.

Мисс Уайли выглядела так, словно нуждалась в нюхательной соли. При словах «банджо» и «барабаны» ее бледное лицо стало пепельным, а у Саманты упало сердце. Она смутно помнила дядю Игнациуса и молилась, чтобы это оказался не он. Но тут она напомнила себе, что Лерой действительно был добр к Венеции. Нельзя забывать об этом. Поэтому она решительно и с чувством собственного достоинства сказала ему:

— Мы будем рады дяде Игнациусу.

— Но не барабанам и банджо, — пробормотала мисс Уайли.

Однако Лерой ее не слушал. Он и Вероника уже с удовольствием уплетали канапе.

— Эти поминки не превратятся в пирушку, — сказала мисс Уайли, но ее голосу не хватаю убежденности.

— Хорошие были поминки, — сказал Тони, ведя переполненный микроавтобус в Примроуз-Хилл, чтобы завезти Айрин.

— Замечательные, — подхватил Филип. — Венеция была бы довольна.

— Ты выпил слишком много хереса, — хихикнула сидевшая сзади Аннабел.

— Если я не ошибаюсь, ты тоже не отставала. — Фелисити массировала живот. Ее снова подташнивало. Она попыталась вспомнить, как чувствовала себя, когда была беременна Аннабел, но отогнала от себя эту мысль. Она не беременна. Глупо продолжать думать об этом. Но как бы она ни упрямилась, факт оставался фактом: ее сомнения крепли.

— Я рад, что Венеция умерла до нашего возвращения в школу, — сказал Питер. — Если бы мы уехали, нас могли бы не отпустить на похороны.

— Конечно, отпустили бы, милый, — ответила ему Айрин. — Ты же в закрытой школе, а не в тюрьме.

— Иногда она бывает похожей на тюрьму, — сказал Филип. — Не делай того, не делай этого. Одни приказы, и больше ничего.

Сидевшая впереди Фелисити посмотрела на Тони. Его лицо выражало досаду и желание, чтобы Филип замолчал. Впрочем, откуда мальчику знать, что отец едва не обанкротился, чтобы послать Филипа в школу, которая тому не нравится?

— Там дают прекрасное образование, — сказал Тони. — Поэтому ты в ней и учишься.

— В прошлом семестре мы начали изучать древнегреческий, — сказал Филип Айрин. — Но я так и не выучил алфавит. Там все задом наперед. — Ну и что? — поддразнила его Хилари. — Ты сам задом наперед. Ты и английского-то алфавита не знаешь. — Филип повернулся, попытался ткнуть сестру кулаком, и она пригнулась.

— Конечно, без брата Тома школа уже не будет прежней, — печально сказал Питер. — Теперь, когда он вышел в отставку, я буду скучать по нему.

— В отставку? И куда же он отправился?

Любопытство Аннабел заставило Фелисити почувствовать себя неуютно. Она вспомнила, что абсолютно не интересовалась отношением дочери к религии. Разговора о вере не было ни дома, ни в школе. Впрочем, Фелисити не знала, почему это встревожило ее именно сейчас. Может быть, потому что она возвращается с похорон, а это обязательно настраивает людей на философский лад и заставляет думать, что и почему. Но Фелисити знала по собственному опыту, что такое настроение долгим не бывает.

— Он отправился молиться, — ответил Питер.

— Можешь не строить из себя святошу, — сказала Хилари, почти всю жизнь ходившая в государственную школу и не имевшая никакого представления о религии, если не считать отрывочных сведений об индуизме и буддизме. — За тебя он молиться не будет.

— Будет. Он обещал! — крикнул Питер. Ничто не возмущало мальчика так, как критика в адрес его любимого брата Тома.

— Не кричи, — сказала Фелисити. — Это отвлекает водителя. — Она посмотрела на Тони и поняла, что муж думает о проклятой плате за обучение. Она сбросила тесные черные туфли и опустила глаза. О Боже, да у нее распухли ступни! Может быть, это признак беременности? Ее охватил страх. Если она беременна, позволит ли Оливер ей работать на дому за то же жалованье? Без ее жалованья им не обойтись; в конце концов она сама обещала Тони помочь платить за обучение мальчиков. Без ее денег они не смогут учиться в школе святого Бонифация. Нужно будет убедить Оливера. Потом она подумала о Саманте. Можно последовать ее примеру и сделать аборт. Тихо и незаметно. И никто ничего не будет знать. Но от этой мысли Фелисити бросило в дрожь. Какими бы ни были последствия, она знала: если внутри нее начала зреть новая жизнь, она не сможет ее уничтожить. Это решение не опирается на логику, совесть, религиозные соображения и ни на что, чему она может найти название. Это неодолимый внутренний инстинкт.

— Бабушка, жаль, что у тебя нет таких интересных друзей, как у Венеции.

Голос Аннабел заставил Фелисити вернуться к действительности. В машине продолжалась суета.

— Венеция была намного старше меня. У нее было больше времени для того, чтобы обзавестись друзьями, — ответила Айрин. — Но я работаю над этим. Кроме того, я и сама по-своему интересная.

— Да, но у тебя нет знакомого человека-оркестра из Вест-Индии.

— Если бы у меня был такой знакомый, он не играл бы одну и ту же мелодию, — желчно ответила Айрин. — Когда он закончил свою бесконечную «Желтую птичку на банановом дереве», я готова была повеситься!

Тони засмеялся.

— Лерой и его родственники явно добавили вкуса этому мероприятию!

— Но не того вкуса, о котором думали Саманта и эта надутая мисс Уайли, — сказала Айрин. Тем временем дети нестройно запели «Желтую птичку».

— Замолчите! — хором сказали Тони и Фелисити.

— Да, проводы были хорошие, — задумчиво продолжил Тони, преодолев пробку на Риджентс-парк и свернув к Примроуз-Хилл. — При всей своей эксцентричности Венеция была очень методична. Оставила конверты молочнику, мусорщикам и даже мистеру Пателю из минимаркета. Бьюсь об заклад, они удивятся.

На мгновение наступило молчание, прерывавшееся только шумом встречных машин. Все задумались, а потом Айрин сказала:

— Может быть, и нет. Век благородства еще не прошел. Он будет длиться, пока такие люди живут в городах и в деревне. Проявление благодарности для них кое-что значит.

— Вы думаете, она именно поэтому сказала, что нам можно взять что-нибудь на память? — спросила Хилари. — Потому что была нам благодарна?

— Да, но не только. Главным образом потому, что она вас любила, — сказала Фелисити, думая, почему Венеция не завещала свой домик правнукам. Эти деньги, положенные в банк, могли бы очень пригодиться им в будущем. Но оказалось не так: дом со всем содержимым достался Саманте, а детям было позволено взять из него все, что им захочется.

Но дети еще не достигли того возраста, когда ценят материальное, и не взяли ничего дорогого. Мальчики выбрали альбом со старыми марками, Хилари взяла фарфоровую фигурку лошади, а вдохновленная ее примером Аннабел взяла парную к ней. Фелисити же, смущенная лицезрением пожитков Венеции, которые выносили из другой комнаты Саманта и мисс Уайли, не захотела брать ничего. Это зрелище напомнило ей распродажу с молотка. Но Саманта настояла на том, чтобы она взяла пару старинных серебряных серег с аметистами в виде капелек.

— Возьмите, — сказала она. — Иначе я продам их вместе со всем остальным. Они не для меня. Я никогда не буду их носить.

— Но я не могу, — сказала Фелисити. — Венеция не была мне родней.

— Не будь дурой, — прошипела ей на ухо Айрин. — Они очень красивые и стоят целое состояние.

— Пожалуйста, — повторила Саманта. — Венеция хотела бы, чтобы вы взяли что-нибудь. Вы всегда ей нравились. — Она посмотрела Фелисити в глаза, и ту снова поразила ее пепельно-серая бледность. Ей показалось, что Саманта серьезно больна. — Я думаю, — сказала Саманта, — что к вам она относилась гораздо теплее, чем ко мне. Чувствую, что в последнее время она желала, чтобы я была такой, как вы.

— Ерунда, — сказала Фелисити. — Венеция любила вас.

— Да, любила. Но на самом деле я ей не нравилась. Это большая разница. Примерно так же я отношусь к собственным детям. Любовь и одобрение не всегда идут рука об руку, хотя все думают, что это так. Фелисити скрепя сердце взяла серьги, но радости не ощутила. Ей казалось, что Саманта не слишком нравится и самой себе. Но тут она ничего не могла поделать. Каждый рождается тем, кто он есть. Таинственная жизненная сила прорывается наружу и принимает ту или иную форму. Но ее внутреннюю сущность не может изменить ничто на свете. Эта мысль угнетала ее.

Тони выбрал старинное бритвенное зеркальце в рамке из красного дерева и такой же маленький поднос с чашечкой «Ройял Далтон» и помазком.

— Надеюсь, он не станет им пользоваться, — сказала Айрин Фелисити. — Эти старые барсучьи помазки ужасно воняют. — А затем, когда Саманта предложила что-нибудь взять и ей, накинулась на то, о чем мечтала со времени знакомства с Венецией: ящик для рукоделия на длинных веретенообразных ножках, со стегаными гнездами для ткани, иголок, ножниц и прочего.

— Мама! — Фелисити была шокирована. Она видела такие ящики на аукционах и знала, что они стоят тысячу фунтов, а то и больше. — Это слишком ценная вещь!

— Саманта сказала: берите что хотите, — упрямо ответила Айрин.

— Венеция была бы рада, если бы знала, что ящик попадет к вам, — сказала Саманта. Потом она подошла к Лерою и попросила его тоже взять что-нибудь на память. Счастливый Лерой унес с собой патефон и пачку пластинок на семьдесят восемь оборотов.

— А что будет с домиком? — спросил Филип, когда они наконец уехали, положив сокровища Венеции на заднее сиденье, между девочками и Айрин. С ящиком для рукоделия возникли сложности, и в конце концов Фелисити поставила его к себе на колени.

— Думаю, твоя мать продаст его, — со вздохом ответил Тони.

— Да, и на эти деньги купит нам билеты в Америку, — подхватила Хилари.

— Не слишком рассчитывай на это, — сказал ей Тони.

— Но она обещала! — заупрямилась девочка. — Она сама сказала: «Когда я получу деньги Венеции, вы сможете прилететь ко мне в Америку. Мы увидимся на Рождество».

— Гм! — только и ответил Тони.

Фелисити снова невольно подумала о деньгах и о том, как было бы хорошо, если бы Венеция оставила детям хотя бы часть наследства. Тогда Фелисити не пришлось бы ломать себе голову, как совместить работу с заботой об унаследованном ею семействе и возможном будущем ребенке. Ей уже сейчас было трудно платить Трейси, а если придется нанять няню. Нет, она будет вынуждена работать на дому. Фелисити выпрямилась, насколько позволял стоявший на коленях ящик, и запретила себе даже думать об этом. Она не уверена, что беременна. У страха глаза велики.

— Эти деньги нам очень пригодились бы, — пробормотал Тони себе под нос, вторя ее мыслям. Внезапно муж повернулся к ней и блеснул зубами. — Ладно… Нам поможет прибавка, которую месяц назад дал тебе старый Оливер Дикенс. А если возникнут непредвиденные расходы, я всегда смогу получить пару дополнительных дежурств в больнице. — Значит, у нас туго с деньгами? — спросил Филип, наклонившись вперед.

— Нет, — сказал Тони.

— Да, — одновременно ответила Фелисити. Пусть дети знают, что деньги с неба не падают, а зарабатываются в поте лица.

Айрин, не любившая публичного обсуждения финансовых вопросов, резко сказала:

— Филип, сядь, пристегнись как следует и не слушай чужие разговоры. Это невежливо.

— Ба, но ты только это и делаешь, — вставила Аннабел.

— Потому что я старше. — Странная логика матери заставила Фелисити улыбнуться. — А вы там сидите тихо, если не хотите вывалиться наружу.

— Не понимаю, — шепнул Питер Филипу. — Почему детям слушать чужие разговоры нельзя, а взрослым можно? — Он увидел, что глаза Айрин блеснули, и умолк.

Но Филип молчать не собирался.

— Вот что я тебе скажу, — громко провозгласил он. — Мне все равно, туго нам или нет. Мы свой альбом с марками не продадим!

— Никто и не собирается вас просить об этом, — резко ответила Фелисити. Почему Тони так неосторожен? Зачем он заговорил о деньгах?

Тони припарковался в нескольких метрах от дома Айрин.

— Зайдете на чашку чая? — спросила она, с трудом выбираясь наружу. — И вы, дети, тоже. Понесете мой ящик.

— Да! — Мальчики вскочили с мест и понеслись к дому, прежде чем Тони и Фелисити успели открыть рот. Они любили маленький домик, забитый старинными вещами, и обожали «чердак древностей», куда устремлялись сразу же, как только приезжали в гости.

— Только ничего не трогать! — крикнула вслед Айрин, когда они затопали по ступенькам.

— Ладно! — хором ответили близнецы.

— Тронут. Они всегда это делают, — сказала Хилари.

— Конечно, тронут. Они же мальчишки. — Айрин подняла с коврика вечернюю газету и прошла на кухню. — Мальчишки лазают всюду, но когда превращаются в мужчин, обо всем забывают, становятся однодумами и лежебоками.

— Вы не любите мужчин? — с любопытством спросила Хилари.

— Конечно, люблю, милая. — Она бросила газету на буфет. — Но в малых дозах.

— А как же ваш муж? Тот, который умер. Это была малая доза?

Айрин улыбнулась Хилари и слегка задумалась, наливая чайник.

— Да, — наконец решительно подтвердила она. — Достаточно малая.

— А разве ты не рада, что я у тебя единственная внучка? — спросила Аннабел, не слишком довольная приятельскими отношениями, возникавшими между Хилари и Айрин. До смерти Венеции девочка делила семью на две части. У Хилари и мальчиков была Венеция, а у нее — Айрин. Но сейчас все выглядит так, словно Хилари покушается на ее собственность.

Айрин улыбнулась и ответила:

— Принеси-ка праздничный сервиз. Тот, который с розами. — Она смотрела вслед Аннабел, которая была такой же высокой и худенькой, как Хилари, но почему-то казалась более плотной. Как она похожа на мать, с любовью подумала Айрин. И обе одинаково взволнованы. Она подумала, что знает причину тревоги Аннабел. Ревность, простая и незамысловатая, так что особенно беспокоиться не о чем. Вот Фелисити — другое дело. Чем она так озабочена?

— Ба, ты мне не ответила, — мрачно напомнила Аннабел, ставя сервиз на поднос.

— Нет, — ответила Айрин. Она пыталась что-то придумать, но в конце концов решила, что лучшая политика — это честность. — Потому что ты и сама знаешь ответ. Теперь ты не только моя. Раз уж ты вошла в семью Тони, у меня тоже появилось право стать ее небольшой частью.

— Но ты моя бабушка, а не их.

— Мы ее не украдем, — сказала Хилари. — Просто хотим, чтобы ты немножко поделилась с нами.

— Очень разумно, юная леди. — Похвала заставила Хилари вспыхнуть от гордости, а Аннабел — помрачнеть еще сильнее. Айрин кивнула внучке. — Иди сюда. — Аннабел поставила поднос на стол и подошла к бабушке. — Аннабел, — мягко сказала Айрин, — запомни и никогда не забывай: у любви и привязанности предела нет. Это единственная вещь в мире, которая никогда не кончается. Ее можно растягивать сколько угодно, а останется столько же.

— Едва ли так думают все, — засомневалась Аннабел.

Хилари согласилась с ней.

— Может быть, вы умеете растягивать свою любовь, но остальные нет, — сказала она. — Взять хоть мою мать. Как только появился Пирс, ее любви на нас не хватило.

Проблема была серьезная. Айрин немного помолчала, а потом ответила:

— Может быть, некоторые люди просто не умеют выражать свою любовь. Так же, как некоторые не могут пользоваться своим телом. Тут уж ничего не поделаешь. Я не думаю, что мать вас не любит. Любит, но немного по-своему. — Она сомневалась, что Тони одобрит ее слова о том, что его бывшая жена и мать его детей эмоционально неполноценна, но не могла придумать ничего менее болезненного. Она надеялась, что этого объяснения будет достаточно. Хилари посмотрела на нее скептически, но спорить не стала.

Тут Аннабел рассмеялась и обвила руками шею бабушки.

— Бабуля, ты прелесть! — заявила она. Ну, вот и все.

— Я знаю, — чуть самодовольно ответила Айрин. — А сейчас, если ты перестанешь меня душить, я пойду заваривать чай. Хилари, будь добра, достань из коробки фруктовый торт. Да, он в буфете. Дверца под газетой. Думаю, в желудках Филипа и Питера осталось место для еще одного кусочка.

Едва на кухню прошли Фелисити и Тони, как зазвонил телефон. Это был Оливер Дикенс.

— Моя дорогая, — сказал он Фелисити. — извини, что тревожу тебя в такой день, но я хотел сообщить тебе новость еще до того, как ты прочтешь ее в газете.

— О Боже, как интересно! Что же это? — Она жестом попросила Тони подать газету, лежавшую на буфете.

— Увы, ничего интересного. Наше издательство сливается с «Уорблер Интернэшнл», — очень устало сказал Оливер. Фелисити рухнула на стул.

— «Уорблер интернэшнл»? Но ведь они печатают порнографию или что-то в этом роде!

— Знаю. Но тут ничего не поделаешь. Они решили освоить другой рынок и проглотили нас. Не могу выразить, как я расстроен. Я не хотел, чтобы это случилось.

— Тогда почему ты это позволил? — воскликнула Фелисити. — Это твоя фирма. Ты не обязан ее продавать.

— Фелисити, именно это я и пытаюсь тебе объяснить, — сказал Оливер. — К сожалению, ты, Джоан и почти все остальные сотрудники остаетесь без работы. В том числе и я сам. Конечно, ты получишь выходное пособие, но «Уорблер» не отличается щедростью.

Однако Фелисити не воспринимала слов Оливера. Без работы? Немыслимо! Что она будет делать? Куда пойдет?

— Не понимаю, — сказала она. — Это ты так хочешь?

— Нет. Но ничего не могу сделать. Это не в моей компетенции.

— Почему? — Фелисити окончательно запуталась. — Оливер, это твоя компания. Ты можешь делать с ней все, что сочтешь нужным.

Оливер тяжело вздохнул.

— В том-то все и дело, дорогая. Это не моя компания. Она принадлежит моему старшему брату. Так было всегда. Я только управлял ею. Мне принадлежит четверть акций, а ему — три четверти. Он говорит, что не может отвергнуть такое предложение, и продает свой пай. По закону он имеет на это полное право.

У Фелисити забрезжила надежда.

— Но разве ты не можешь оставить за собой четверть? Ты не обязан продавать свои акции. Ты можешь бороться. Сунуть ногу в дверь.

— Эти парни оторвут ее в две секунды. — Голос Оливера звучал прерывисто, как будто старик был готов заплакать. Впрочем, наверно, так оно и было. — Дорогая, ты знаешь, что я им не чета. Никогда не был, а переучиваться слишком поздно. Да я и не хочу. Нет, уйду в отставку. Джоан Шримптон будут платить пенсию за выслугу лет. А в будущем году ей исполнится шестьдесят, и она получит вдобавок пенсию от государства, так что бедствовать не будет. Но я боюсь, что из моих сотрудников тебе будет труднее всего. Приходи завтра, и мы постараемся уладить наши финансовые дела. — Оливер испустил еще один вздох, достойный Гаргантюа, и остатки надежды, которую еще питала Фелисити, рассыпались в прах. Но тут голос Оливера зазвучал немного веселее. — Меня утешает только одно. Ты снова замужем и, слава Богу, материально обеспечена.

— Да, Оливер, — еле слышно сказала Фелисити. Говорить больше не о чем. У Оливера и без того хватает проблем. Финансовое положение семьи Хьюзов не имеет к нему никакого отношения.

— Так ты придешь завтра? Мы постараемся сделать все, что можно.

— Да. Приду. — Фелисити положила трубку.

— Он говорил об этом? — Тони положил на стол «Ивнинг стандард» и показал на заголовок: «Кит проглотил кильку».

Фелисити подняла глаза.

— Да, — сказала она, — и я осталась без работы.

— Не обращай внимания, дорогая, — бодро сказала Айрин. — Как говорится, одна дверь закрывается, другая открывается, или что-то в этом роде. — Она начала разливать чай. — Хилари, пожалуйста, достань из холодильника молоко. — Она протянула чашку Фелисити. — Не отчаивайся. Теперь ты сможешь перейти в фирму с лучшими перспективами. Тебя ждет новое будущее.

— Нет, не ждет, — сказала Фелисити и ударилась в слезы. — Я не могу уйти в другую фирму. Никто меня не возьмет. Потому что я, кажется, беременна.

— Милая! — завопил Тони.

— Ах! — дружно сказали Айрин и Аннабел.

— Что? — воскликнула Хилари.

— Это значит… — Питер залился румянцем.

— Да, дурень. Это значит, что у нее будет ребенок, — пробормотал Филип. Тут Питер подпрыгнул на месте.

— Значит, у нас будет брат! — выкрикнул он.

— Или сестра, — ответил Филип.

— Я не уверена, — сказала Фелисити. — Только подозреваю. Подтверждения еще нет.

— То-то в последнее время мне стало казаться, что ты слегка поправилась, — сказал Тони, улыбаясь от уха до уха.

Фелисити пошарила в сумочке, вынула платок и вытерла глаза.

— Ради Бога, о чем ты плачешь? — спросила Айрин, отрезая большой кусок фруктового торта и передавая его дочери. — Держи. Теперь тебе нужно есть за двоих.

— Но мы с Тони не можем позволить себе ребенка. — Вот и все. Она сказала правду. Их денег не хватит на еще одного младенца.

— Конечно, можем! — Тони обнял ее и так стиснул, что едва не задушил. — Можем позволить себе что угодно, если очень захотим этого.

— Придется позволить, — сказал Филип, — раз уж он есть.

— Это будет нелегко. — Фелисити шмыгала носом и продолжала утирать слезы.

— Как все, что чего-то стоит, — ответила Айрин. — Было бы желание, а остальное приложится.

— Мама, не говори банальностей. На самом деле я только думаю, что беременна. Я могу ошибиться, — с надеждой сказала Фелисити. И заметила на лицах окружающих горькое разочарование.

Они хотят этого, с удивлением поняла Фелисити. Действительно хотят.

ГЛАВА 17

Наследующий день после похорон Венеции Фелисити в последний раз поехала в «Дикенс букс». Путешествие в Лондон на поезде было обычным и в то же время нереальным. Было трудно свыкнуться с мыслью, что этот день действительно последний. Она ощущала себя человеком, потерявшим цель в жизни. Фелисити обвела взглядом пассажиров. Большинство лиц было знакомо, но толком она никого не знала. Тут не было человека, которому она могла бы рассказать о своих чувствах. Она присмотрелась более пристально, пытаясь что-то понять по лицам своих собратьев. Одни читали, другие разгадывали кроссворды в утренней газете, а некоторые — главным образом, молодые люди в роговых очках — что-то быстро набирали на клавиатуре портативных компьютеров. В их поведении не было ничего особенного. Но все они будут работать и сегодня, и завтра. Этот день для них не последний. Что бы они чувствовали на ее месте? Что бы они сказали, если бы их уволили?

— Милая, лучше говорить, что тебя сократили, — посоветовала ей мать. — Это звучит не так обидно.

Уволили, сократили, какая разница? Результат один: ты без работы. Сегодня все было настолько нереальным, что Фелисити не ощущала ни малейших признаков беременности. Уж не приснилось ли ей все, включая вчерашние похороны Венеции?

Когда она прибыла в «Дикенс букс», ощущение нереальности усилилось и дошло до абсурда. Джоан Шримптон попрощалась с ней со слезами на глазах. Переполненная эмоциями, она горячо расцеловала Фелисити, чего до сих пор никогда не делала. Потом совершенно смутилась и вспыхнула как маков цвет.

— Ох, моя дорогая, — чуть не плача, сказала она. — Я никогда не думала, что доживу до такого дня. Не могу найти подходящих слов, чтобы выразить свои чувства.

Фелисити и сама ощущала то же самое. Привычный мир рушился, и это приводило ее в оцепенение. Но Джоан Шримптон было еще тяжелее. Она лишалась не просто работы. Для нее это был конец света. Вся ее жизнь после окончания курсов секретарш вращалась вокруг «Дикенс букс». Фелисити хотела посочувствовать ей, но не решилась ни на что, кроме ответного поцелуя и нескольких неразборчивых слов типа «да, ужасно». Она боялась пробить брешь в броне неистовой гордости, которой окружила себя мисс Шримптон. Фелисити просто не выдержала бы, если бы Джоан расплакалась. Одна слезинка и в самом деле скатилась по ее тщательно напудренной щеке. Но, как ни странно, горе Джоан Шримптон помогло ей собраться с силами.

Верхняя губа Оливера Дикенса была напряжена, и Фелисити поняла: достаточно одного слова, чтобы он не справился с собой. Поэтому она была очень осторожна. Если для нее случившееся было потерей работы, то он и Джоан Шримптон теряли дело, которым занимались всю жизнь.

В здании царила меланхолия. Кое-кто из служащих уже ушел, другие, как Фелисити, разбирали свои столы. Тот, кто еще оставался на работе, выглядел подавленным. Страх перед новым руководством был почти осязаемым, и Фелисити была рада унести отсюда ноги. Скорее в поезд и домой, в Гемпшир! Домой! Фелисити поняла, что впервые за время замужества подумала о Черри-Триз как о доме. Не как о доме Тони, не как о бывшем доме Саманты, но как о своем собственном.

Смешавшись с толпой пассажиров, делавших пересадку с линии Бейкерлоо на Ватерлоо, Фелисити поняла, что она улыбается. Кажется, ей все же удалось изгнать призрак Саманты. Черри-Триз принадлежит ей. Ей, ее странной семье и ребенку, в существовании которого она теперь была уверена. Фелисити уже забыла, что еще утром беременность казалась ей сюрреалистическим сном. И хотя это было нелогично (поскольку медицинское свидетельство должно было ожидать ее только по прибытии; сегодня утром Тони взял у нее образец мочи и отнес в лабораторию, не доверяя покупным наборам, с помощью которых можно было провести тест самостоятельно), Фелисити была уверена не только в своей беременности, но и в том, что родится мальчик, которому она уже придумала имя: Джонатан.

На вокзале Ватерлоо гулял враждебный ветер, трепал полы пальто ее попутчиков, напоминая о том, что зима уже не за горами. Зябко подняв воротник, Фелисити поспешила занять место в поезде, заполненном теми, кто стремился пораньше покинуть Лондон. У всех была работа, а у нее нет. На мгновение она снова ощутила злобу. В ней заговорила гордость, раненная известием о сокращении. Фелисити отвергла предложение матери пообедать.

— Чтобы отпраздновать новое направление, которое приняла твоя жизнь, — сказала утром Айрин.

Но в то время у Фелисити было только одно направление, а именно вниз, так что праздновать было нечего. Теперь же все по-другому. Унывать не следует. Сокращение, ну и что? Не она первая, не она последняя. Газеты пестрят статьями о том, что в современном мире права на труд не существует, что большие компании поглощают малые, а затем уменьшаются сами, проводя сокращение штатов и урезая расходы на зарплату. Иными словами, каждый за себя.

— Смотри на это как на желанную перемену, — говорила мать. Она тоже читала газеты. — Теперь ты сможешь работать на дому. Быть самой себе хозяйкой. Тебе следует сделать то, что советует Оливер: стать литературным агентом. Ты достаточно разбираешься в издательском деле, знаешь, что хорошо, а что нет. Кроме того, у тебя есть нужные связи. Ты справишься.

Конечно, все это верно. Но, когда Фелисити уходила от Дикенса на все четыре стороны, она не чувствовала ни малейшей склонности к книгоизданию. Работать на дому Фелисити не нравилось даже тогда, когда у нее был выбор. Теперь же эта перспектива и подавно не казалась ей привлекательной. Кроме того, она сомневалась, что хочет и может иметь дело с десятками нервных авторов, обладавших непомерным самолюбием и все как один убежденных, что они написали величайшую книгу со времен «Унесенных ветром». Будучи редактором, она могла отстраниться от настырных графоманов, но литературному агенту отступать некуда. Эта работа требует постоянных контактов с людьми, что ее совсем не радовало. Фелисити понимала, что, если она хочет зарабатывать деньги, ей придется расширить сферу деятельности и выйти за рамки издательского дела. Все это было очень утомительно и действовало на нее угнетающе.

Однако в поезде усталость и депрессия прошли, и Фелисити невольно задумалась о будущем. Подумать действительно было о чем. Жизнь снова меняется. Нужно найти место для новых частей головоломки.

Каких сюрпризов мне ждать на этот раз? — думала она. Как ни странно, Фелисити не сомневалась, что они будут счастливы, но знала, что этому счастью всегда будет мешать недостаток денег. Особенно теперь, когда семья скоро пополнится еще одним членом. А потом она подумала о Саманте. Что ждет эту женщину? Сейчас она летит обратно в Америку, к новой жизни с Пирсом. Куда более простой, чем жизнь в Черри-Триз, без запутанных семейных и материальных проблем. Пирс достаточно богат, а Саманта имеет свою ежемесячную колонку в престижном журнале, а также появляющуюся одновременно в нескольких изданиях колонку в «Английском сельском доме и саде». Все сулит Саманте безоблачную жизнь, и на мгновение Фелисити ощутила укол зависти. У Саманты все ясно и спланировано до мелочей. В то время как у Фелисити ясно только одно: ей каждый день придется гадать, как свести концы с концами. Без ежемесячного жалованья не разбежишься; когда внезапно кончатся продукты, не поедешь в ближайший супермаркет и не станешь за бешеные деньги покупать пакет еды быстрого приготовления. Эта мысль была настолько угнетающей, что Фелисити перестала мечтать, откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза. Завтра, завтра, не сегодня. Поезд вырвался из предместий Лондона на равнину, и довольная Фелисити задремала.

Прибыв в Черри-Триз, она увидела веселую суету, которая показалась ей совершенно неуместной. Она приехала из Лондона, став одной из миллиона безработных. Неужели они этого не понимают? И почему не торопятся утешать?

Она увидела в паддоке Хилари и Аннабел, которые без особого успеха пытались заставить Белые Носочки брать препятствия. Толстый пони не хотел этого. Фелисити проследила за Хилари, которая галопом подскакала к первому барьеру — длинному шесту, положенному на две круглые банки из-под масла. Белые Носочки весело поскакал вперед, но в полуметре от препятствия резко свернул направо, промчался в дальний конец паддока и начал щипать живую изгородь, не обращая внимания на попытки Хилари заставить его двигаться.

Рев, доносившийся из старой конюшни, говорил, что мальчики возятся со своими мотоциклами. Тони, энергично сгребавший листья, весело помахал ей рукой, но не поспешил навстречу. Обиженная Фелисити прошла на кухню, и обнаружила там Трейси.

— Ты должна была уйти еще несколько часов назад, — сказала Фелисити, считая в уме, сколько придется заплатить ей за переработку.

— Знаю. — Ярко раскрашенный петушиный гребень Трейси, не вязавшийся с оформлением уютной английской кухни, опустился и вновь поднялся. — Но Тони попросил меня остаться.

— Серьезно? — удивилась Фелисити. Неужели Тони забыл, что она платит Трейси из своих денег, а этот источник иссяк?

— Тут был семейный совет, — вполголоса сказала Трейси и довольно добавила: — На который пригласили и меня.

— Замечательно. — Фелисити сбросила туфли. Ноги ныли. Лондонская брусчатка и беременность плохо сочетались друг с другом.

— Садитесь и поднимите ноги повыше, — тоном властной матери сказала Трейси, — а я тем временем заварю чай. Вы ведь не хотите довести себя до изнеможения, правда?

Фелисити заставили сесть в старое кресло у окна кухни. Котенок номер два, так и оставшийся безымянным, увидев незанятые колени, тут же прыгнул на них, заурчал, как маленький паровой двигатель, и начал мять юбку Фелисити, устраивая себе постель.

— Трейси, — сказала Фелисити, считавшая ее материнскую опеку смешной и совершенно не нужной, — я беременна — да и то предположительно, — а не инвалид. — Она хотела добавить, что не имеет смысла суетиться вокруг человека, который собирается тебя рассчитать, но промолчала.

Фелисити не хотелось причинять Трейси боль и обиду. Может быть, завтра она придумает, как это сделать. Сегодня она по горло сыта расставанием с Оливером и людьми, которые много лет были ее коллегами. Разлуку с Трейси придется перенести на завтра.

— Конечно, вы беременны, — сказала Трейси, широко улыбаясь, положила в чайник пакетики и залила их кипятком. — Это ясно как дважды два. Тони уже всем сказал. Результат положительный.

— Он мог бы сначала сказать мне, — недовольно заметила Фелисити. — Но тут и понятия не имеют о праве на личные тайны.

— Ни малейшего! — весело согласилась Трейси. Она разместила на подносе чайник, чашки, блюдца, добавила к ним тарелку с золотистыми ячменными лепешками и поставила его на кухонный стол. — Я приготовила на ланч лепешки с сыром. Их все любят.

Лепешки явились последней каплей. Фелисити расплакалась.

— Трейси, — сказала она, шмыгая носом и разыскивая платок, — знаешь, я не смогу держать тебя. Я больше не могу себе этого позволить, потому что осталась без работы.

К ее удивлению, Трейси рассмеялась.

— А для чего, по-вашему, был созван семейный совет? — Она намазала лепешки маслом и налила чай. Потом открыла окно и крикнула: — Тони! Чай готов! — После чего закрыла окно и протянула Фелисити чашку.

Фелисити пила чай и лениво чесала котенка за крошечным круглым ушком. Котенку это нравилось: он перевернулся на спину и подставил ей толстое круглое брюшко. — На семейном шабаше денег не печатают, — сказала она.

Задняя дверь открылась, и Тони вошел как раз вовремя, чтобы услышать ее мрачную фразу.

— Нет, — сказал он, — но можно перераспределить ресурсы. Кажется, так это называется на жаргоне современных менеджеров. — Он взял чашку, две лепешки, придвинул стул и сел рядом с Фелисити.

— Я оставлю вас, — сказала Трейси. — Мелани с Джейкобом уже заждались. — Она весело выпорхнула из кухни. Через несколько секунд ее древний автомобиль ожил и с ревом покатился по аллее.

Фелисити посмотрела на Тони.

— Ради Бога, как ты собираешься перераспределять ресурсы? — спросила она. — Мы уже сосчитали все до последнего пенни.

— Так было, — ответил Тони. — Но теперь все по-другому. — Он протянул Фелисити лепешку, увидел, что жена готова возразить, и сказал: — Молчи и слушай. Мальчики сами предложили забрать их из школы святого Бонифация и отдать в уэстгэмптонскую среднюю. Это позволит значительно пополнить семейный бюджет. Если мальчики будут ходить в государственную школу, наши финансовые проблемы будут решены и мы сможем позволить себе держать Трейси.

— Но теперь я не буду ездить в Лондон и смогу сама заниматься домашней работой, — возразила Фелисити. — Так что она мне не нужна. Во всяком случае, постоянно.

— А это уже второй вопрос, — с улыбкой ответил Тони. — Который очень волнует Трейси. Она не знала, как тебе сказать.

Фелисити нахмурилась. В чем дело?

— Сказать мне? Она что, недовольна? Я мало ей плачу?

Тони покачал головой.

— Ты не единственная, у которой меняется жизнь. Трейси тоже решила сменить курс. — Он взял еще одну лепешку и намазан ее маслом. — Наверно, ты уже слышала, — сказал он с полным ртом, — что Сэм Эпплби переехал к Трейси.

Фелисити кивнула.

— Да, но…

— Слушай дальше. Сэм нашел себе работу в садоводческом центре «Холлиерс». Позже он хочет основать собственный бизнес, а пока поучится делу. Он сообразителен и любит садоводство. Я думаю, у него получится.

— Но какое это имеет отношение к работе Трейси? — Фелисити вспомнила о том, как страстно эта молодая женщина отстаивала собственную независимость. — Не могу представить себе, чтобы она согласилась жить на иждивении Сэма.

— Она и не соглашается, — кивнул Тони. — Должен сознаться, что я приложил к этому руку. Я убедил Трейси, что их связь будет прочной только в том случае, если Сэм будет чувствовать себя главным добытчиком. Что его работа должна быть основным источником дохода для всех троих. Поэтому она согласилась приходить сюда дважды в неделю. Все остальное время она будет сидеть дома, заботиться о семье и налаживать собственный кулинарный бизнес.

— Какой еще кулинарный бизнес? — Фелисити ничего об этом не слышала и почувствовала, что события вновь выходят из-под ее контроля.

Тони объяснил идею и то, как Трейси собирается ее осуществлять. — Теперь ты сама понимаешь, — закончил он, — что все сложилось к лучшему. Сэм взял на себя заботу о семье как раз тогда, когда ты потеряла работу.

Фелисити немного помолчала, обдумывая услышанное, а потом сказала:

— Но ведь Трейси понадобятся деньги. Как она начнет свой бизнес без посуды и промышленного холодильника, не говоря уж о предоплате за продукты?

Тони густо покраснел и смущенно кашлянул.

— Ты?! — показала на него пальнем Фелисити.

— Да, — признайся Тони. — Я дал ей четыреста фунтов, чтобы было с чего начать, не волнуясь из-за отсутствия наличных.

— Ты сентиментальный балбес, — улыбаясь сказала Фелисити.

— Знаю. Но мне хотелось, чтобы они поладили. Хотя бы ради Джейкоба. Началась эта история не лучшим образом, а теперь у них появится возможность взять новый старт.

Фелисити откинулась на спинку уютного старого кресла.

— Думаешь, у них получится? Смогут они ужиться?

— Кто знает? — Тони красноречиво пожал плечами. — Все зависит от них самих. А мы можем только надеяться и слегка подталкивать их в нужном направлении.

Фелисити засмеялась.

— Слегка? По-моему, ты дал им изрядного пинка!

Тони улыбнулся и сказал:

— Вернемся к тебе. Как только пройдет шок от сокращения, ты сможешь заняться тем, что советуют Оливер и Айрин: работать на дому по договору.

— Не знаю, смогу ли я работать. Мне нужно будет приглядывать за ребенком, — сказала Фелисити, снова впадая в мрачность. Ей вспомнились пеленки, бессонные ночи и гора приспособлений для стерилизации и наполнения бутылочек. — Кстати, ты мог бы подождать и сначала сказать о результатах анализа мне.

— Извини, но мне показалось, что ты хочешь, чтобы об этом знали все. — Ничуть не пристыженный, Тони продолжил: — Как бы там ни было, ребенок тебе не помешает. Весь вопрос в том, сколько времени ты сможешь этому уделять. Решай сама. — Он посмотрел на хмурое лицо Фелисити и подмигнул. — Милая, я тебя хорошо изучил. Ты взбесишься, если останешься без умственной работы.

Внезапно Фелисити представилась восхитительная картина: она целыми днями сидит и ничего не делает. Ни о чем не думает, не ударяет палец о палец и не только не бесится, но купается в блаженном забвении. Однако после того, как Тони с энтузиазмом описал ожидающую ее карьеру, говорить о своих мечтах не имеет смысла.

Тони продолжил:

— Но важно помнить, что тебе не придется работать как сумасшедшей ради денег. Ты можешь делать то, что тебе нравится, а заработанные деньги станут твоей премией. Свое выходное пособие можешь положить в банк или сделать с ним все, что тебе хочется. Например, приберечь на черный день.

Фелисити помолчала, а потом ответила:

— Несправедливо, что ради меня мальчики должны принести такую жертву. — Это была правда. Она давно волновалась за Филипа и Питера. Переход из школы в школу мог свести на нет все, чего она добилась, пытаясь найти общий язык с пасынками. А вдруг они возненавидят ее за то, что их жизнь в очередной раз полетела кувырком и им пришлось бросить привычную школу? — Ты уверен, что они действительно этого хотят? — с сомнением спросила Фелисити.

— Абсолютно. Это ничуть не изменит ваши отношения, — мягко ответил Тони, словно подслушав ее мысли. — Наоборот, укрепит семью, потому что они будут здесь каждый день, вместо того чтобы приезжать только на уик-энды.

Фелисити подумала, что, если они действительно будут здесь каждый день, хлопот у нее сильно прибавится, но промолчала. Сказать это вслух было бы черной неблагодарностью. Перед ней опять простиралось будущее, и оно опять было не таким, каким ей представлялось.

Хилари и Аннабел сидели на кровати в спальне Хилари и жевали яблоки. Мальчишки валялись на полу и соревновались, кто из них дальше щелчком отшвырнет зернышко: свои яблоки они уже съели. Дисковый проигрыватель был включен на полную громкость: известный рок-певец пел о том, что не следует вырубать деревья, а нужно беречь мир для всех бедных людей.

— Ему легко спасать мир, — хмуро сказал Филип. — Он миллионер.

— Наверно, он забыл, что значит быть бедным, и даже не помнит, как выглядит дерево, — свысока сказала Аннабел. — Что с него взять, он всего лишь рок-певец. — В последнее время она открыла для себя классическую музыку и полюбила Малера.

— Я думаю, что он хочет добра, — сказал Питер, как обычно пытавшийся во всем видеть положительную сторону.

— Ага! Так же, как и ты. Не понимаю, почему ты согласился уйти из школы святого Бонифация. — Филип перевернулся на спину и выплюнул семечко, вложив в это дело все свои силы.

— Ты сам сказал, что хочешь уйти.

— Знаю. Но я не думал, что ты меня поддержишь. Я сказал папе, что мы можем подумать об уходе, а тебя дернуло за язык. И вот теперь мы здесь, бывшие клевые ребята от святого Бонифация, а в будущем простые уэстгэмптонские парни.

— Ученики уэстгэмптонской школы, — поправила его Хилари. — Ты забыл, что эта школа совместная?

— Мало нам местных болванов, так еще придется сидеть вместе с девчонками.

— Сам ты болван! — Хилари швырнула в него огрызком яблока и спрыгнула с кровати. — Я пойду читать.

— А разве ты умеешь? — съязвил Филип. Хилари разозлилась.

— Умею! — крикнула она и хлопнула дверью так, что затряслись стены.

— Эй, что у вас там? — громко спросил Тони, поднимавшийся по лестнице.

— Ничего! — быстро ответил Питер, знаком прося Филипа помолчать.

— Ваше «ничего» очень шумное.

Приход Тони заставил мальчишек утихнуть, но Аннабел чувствовала, что атмосфера начинает накаляться.

Хилари вернулась в спальню веселая, как будто ничего не случилось, и принесла с собой журнал, посвященный путешествиям.

— В конце года нас кое-что ждет, — сказала она.

— Что именно? — спросила Аннабел.

— Неужели ты забыла? Мы проведем в Америке рождественские каникулы. Мама пообещала это на похоронах Венеции и пригласила тебя тоже. На это пойдет часть денег от продажи домика Венеции. Мы совершим путешествие, и Пирс тут будет ни при чем. Потому что это будут ее деньги, а не его.

Уголок рта Питера приподнялся, и даже Филип немного повеселел.

— Это будут наши последние большие каникулы перед подготовкой к экзаменам, — сказал он. Внезапно Филип решил, что ему и в самом деле следует радоваться. — Гей-гей! — крикнул он. — Слава Богу, мы улетим и не будем слышать разговоров об этом новом отродье!

— Ты мерзкий тип, — упрямо возразил Питер. — Какое же это отродье? Это будет симпатичный малыш.

— Тьфу! — одновременно сказали Аннабел и Хилари, а потом расхохотались.

— Мы шутим, — сказала Аннабел. — Конечно, он будет таким же славным, как все маленькие. Но Америка — это действительно интересно.

— Да, — задумчиво кивнул Филип. — Мама просила, чтобы мы сами составили маршрут. Можно взяться за это прямо сейчас. В Уэстгэмптоне открылось киберкафе. Можно съездить туда, выйти в Интернет и найти интересные места, куда мы хотели бы попасть. — Он сел и прижал колени к груди. — Будет здорово увидеть маму без этого противного Пирса.

— Интересно, какая она, Америка… — сказала Хилари.

— Точнее, Калифорния, ~ поправил ее Питер, который любил, чтобы все было правильно.

Девочек идея насчет Интернета не вдохновила, и они нашли старый атлас, стоявший на полке между школьными учебниками Хилари. Его достали, и остаток дня все четверо провели за спорами о том, какое место в Калифорнии самое интересное.

Саманта взяла тележку. Толкая ее перед собой, она подошла к карусели и попыталась снять с нее тяжелый чемодан. Перед вылетом из Англии она не звонила Пирсу, но была уверена, что он встретит ее в зале ожидания лос-анджелесского аэропорта. Во всяком случае, надеялась на это, потому что усталость, одолевавшая ее после аборта, стала непреодолимой. Саманта с трудом переставляла ноги, и мысль одной ехать в Малибу угнетала ее.

Пройдя таможенный и иммиграционный контроль, она стала искать глазами Пирса и тут же увидела его. Знакомая стройная, элегантная фигура в светлом летнем костюме. Он разговаривал со смуглым молодым человеком испанского типа, очень… Саманта поискала подходящее слово, но нашла только одно — смазливый. Да, именно так. Молодой человек был смазливым и, судя по его виду, богатым. С первого взгляда было видно, что его одежда от модного дизайнера и стоит целое состояние.

Она помахала рукой. Пирс лениво поднял руку, показывая, что видит ее, сказал еще несколько слов смазливому юноше, а потом подошел и помог Саманте толкать тележку.

— Познакомься с Риком, — сказал он, представляя ей смуглого молодого человека.

Рик улыбнулся. Эта преувеличенно широкая самоуверенная улыбка почему-то заставила Саманту занервничать.

— Счастлив познакомиться с вами, — сказал он. — Судя по тому, что я слышал о вас от Пирса, мы поладим.

Саманта не могла понять, зачем им ладить. Неужели Пирс не мог встретить ее один? Ей хотелось остаться с ним вдвоем.

— Я ужасно устала, — сказала она Пирсу, намеренно игнорируя Рика и надеясь, что тот поймет намек и уйдет. — Наверно, из-за разницы во времени. Скорее бы оказаться дома и поспать!

— Никогда не видел человека, который бы прилетел из Англии и страдал от разницы во времени. Что это с вами? — неучтиво спросил Рик. — И на сон можете не рассчитывать: сегодня у нас вечеринка.

— Суаре, — поправил Пирс, оборачиваясь к нему со снисходительной улыбкой. — Приятный вечер с культурной программой.

— Вечно вы, европейцы, придумываете хитрые слова. Вечеринка и есть вечеринка.

В зале стоял такой шум, что у Саманты звенело в ушах. Она испытывала странное чувство, как будто стоит в стороне и наблюдает за женщиной, которой является она сама, разговаривающей с двумя совершенно незнакомыми мужчинами.

Пирс взял ее сумку и стал пробиваться сквозь разношерстную толпу отпускников — толстых женщин в бермудах, пожилых мужчин в шортах и панамах — и иностранных гостей, к которым принадлежала и Саманта. Ей хотелось спросить, кто такой Рик и что он имел в виду, когда сказал: «У нас вечеринка». Но Пирс шагал впереди, так что сделать это она не могла. Выйдя в раздвижную стеклянную дверь зала ожидания, Пирс подошел к длинному белому лимузину. Оттуда выскочил шофер в форме и открыл им дверь.

— Это машина Рика, — сказал Пирс и отдал багаж шоферу. Тот положил вещи Саманты в багажник.

— Ничего тачка, правда? — улыбнулся Рик и нажал на кнопку встроенного бара. — Что будем пить? «Манхэттен», мартини или старое доброе шотландское?

— Ничего, — сказала Саманта. Она чувствовала себя больной, усталой, но больше всего сбитой с толку. — Пирс, я хочу только одного: поскорее оказаться дома. Как ни крути, а полет был долгим и утомительным. — Она посмотрела на него, ожидая любви, сочувствия и понимания.

Неужели Пирс забыл про аборт, единственную причину ее путешествия в Лондон, и про внезапную смерть Венеции, из-за которой она задержалась? Саманта слегка наклонилась и заглянула ему в лицо. Их взгляды встретились, а затем Пирс быстро отвернулся. Все молчали, и тревога Саманты усилилась. Шофер вывел машину с территории аэропорта и свернул на шоссе. День был жаркий. Лос-Анджелес, как обычно, окутывал смог, и закатное солнце, напоминавшее глаз с бельмом, заливало небо красноватым сиянием. Саманта опустила веки. В Малибу воздух чистый, и ветер с моря долетает до самых гор Санта-Моники. Там ей будет лучше. Когда они приедут, можно будет поговорить с Пирсом и избавиться от этого Рика. Впрочем, судя по его словам, придется ждать окончания заранее созванной дурацкой вечеринки. Наверняка это имеет отношение к журналу Пирса.

Сквозь ресницы Саманта следила за тем, как Рик наливает себе виски. Его огромные золотые часы отбрасывали отблески во все стороны. Странно… Этот юноша ничем не напоминал людей, с которыми Пирс обычно водил дружбу. В стакане звякал лед. Динь-динь. Динь-динь. Наконец Рик пробормотал:

— Слушай, Пирс, хватит тянуть волынку. Черт побери, ты должен ей сказать.

Саманта широко открыла глаза. Слова Рика прозвучали как гром среди ясного неба, но она ничего не поняла.

— Что сказать? — спокойно спросила она. Пирс впервые посмотрел ей прямо в глаза и после короткой заминки произнес:

— Что мы с Риком любим друг друга, что теперь живем вместе и что с тобой я расстаюсь.

— Но вы можете жить с нами, пока мы не найдем что-нибудь другое. — Рик наклонился вперед и чарующе улыбнулся ей. — Если бы вы были сделаны из другого теста, я предложил бы вам жить втроем. Это могло бы быть забавно. Но я вижу, что вы из другой оперы.

— Да, из другой, — ледяным тоном ответила Саманта.

Рик подлил себе виски и добавил льда.

— Мы скоро уедем из дома в Малибу. Я положил глаз на особнячок в Беверли-Хиллс, принадлежащий одной старой кинозвезде. Он битком набит штучками в стиле «арт нуво», привезенными из Парижа. Пирс будет прыгать от радости.

Наступило новое молчание. Долгое молчание, во время которого Саманта пыталась придумать, что делать, и справиться с отвращением, которое становилось все сильнее. Она посмотрела на Пирса. Этот мужчина занимался с ней любовью, заставил ее испытать счастье и почувствовать себя женщиной. Ради этого мужчины она бросила мужа и детей и собиралась прожить с ним до конца жизни. Этот мужчина заставил ее ожить и помог стать самой собой. А теперь выясняется, что он не тот человек, за которого она его принимала. Он не любит ее. Теперь он занимается любовью с другим. Причем не с другой женщиной — это бы еще куда ни шло, — а с мужчиной. С мужчиной! С мужчиной!

Она почувствовала приступ тошноты и вдруг разозлилась. Так разозлилась, что чуть не лопнула. Пирс втоптал их отношения в грязь, и Саманта возненавидела его. Почему он не мог полюбить другую женщину? По крайней мере, это было бы нормально. Она с этим справилась бы. Но соперничать со злобным смазливым мальчишкой, сидящим напротив? Она наклонилась и ударила кулаком по затененному стеклу, отделявшему их от шофера. Удары становились все сильнее, чаще, и Саманта поняла, что у нее началась истерика. — Ради Бога! Что ты делаешь? — воскликнул Пирс. — Держи себя в руках. Вспомни о достоинстве!

Гнев Саманты вырвался наружу, как лава из вулкана. Справиться с ним было невозможно.

— Достоинстве? — Она слышала свой голос словно издалека. — Не говори мне о достоинстве! По-твоему, спать с мужчиной достойно? Мне противно думать об этом! Думать о том, что я позволяла тебе прикасаться ко мне. Ты отвратителен. Отвратителен! — Она шарахнулась от Пирса как от жабы или паука.

— Да вы гомофоб, дорогая леди, — протянул Рик. — Вы нуждаетесь в образовании.

— Не смейте говорить мне, в чем я нуждаюсь! — крикнула Саманта. — Я могу думать все, что мне нравится! И думаю, что это противоестественно и омерзительно. Совершенно омерзительно!

— Ну что ж, — холодно сказал Пирс. — Из твоих слов следует, что ты не хочешь жить с нами. Даже временно.

— Верно, черт возьми! — ответила Саманта. — Поэтому немедленно выпусти меня из этой машины.

Рик взял трубку интеркома и протянул ее Саманте. Та вырвала у него трубку и нажала на кнопку.

— Да, сэр. — Голос шофера, тихий и невозмутимый, помог Саманте успокоиться.

— Пожалуйста, когда доедете до Малибу, остановитесь у первой же приличной гостиницы, — сказала она, пытаясь справиться с дрожью в голосе.

— Я оплачу счет за отель, — сказал Пирс. — За первый месяц, пока ты не снимешь себе что-нибудь подходящее.

— Пошел вон! — прошипела Саманта со злобой, поразившей ее саму. — Я скорее умру, чем возьму от тебя хотя бы пенни!

— Ты можешь пожалеть о том, что отвергла мое предложение. — Холодный, бесстрастный голос, который она когда-то так любила, теперь заставлял Саманту корчиться от отвращения. — Америка очень дорогая страна. А Калифорния в особенности.

— Есть вещи и подороже, — ответила Саманта. — Например, мое достоинство.

Будь Венеция жива, она бы гордилась ею.

ГЛАВА 18

Конец ноября выдался морозным. Фелисити стояла в очереди к кассе и улыбалась малышу, сидевшему перед ней в тележке. Он улыбнулся в ответ влажной слюнявой улыбкой и уставился на нее любопытными светлыми глазками-бусинками. Малыш был очень круглый. У него все было круглое. Круглая голова, пухлые круглые ручки с ямочками, маленькое круглое тельце, закутанное от холода как кокон. Он сбросил с себя ботинок и, уверенный во внимании публики, с видимым усилием снял носок и просунул пальчики в решетку тележки. Затем носок был торжественно преподнесен Фелисити. Та взяла его, улыбнулась и передала благодарной матери малыша.

— Спасибо. — Женщина сунула носок в карман и выудила ботинок со дна тележки. — Он всегда это делает. Всего одиннадцать месяцев, а уже чистое наказание.

Мать отвернулась; подошла ее очередь. Девушка у сканера работала как безмозглый автомат: она бросила на хлеб картошку и консервные банки. Свежий хлеб превратился в плоскую лепешку, а картошка высыпалась из пластикового мешка. Молодой матери пришлось поспешить к другому концу конвейера, чтобы рассовать по сумкам быстро росшую гору банок, бутылок и пакетов.

Фелисити снова переключилась на малыша, сосредоточенно трудившегося над вторым ботинком, и подумала, будет ли ее ребенок «чистым наказанием», когда дорастет до одиннадцати месяцев. Ответом ей стал легкий трепет в животе; это задвигался Джонатан. Она обвела взглядом кричащее красно-золотое рождественское убранство, украшавшее проходы, и прислушалась к звучавшим по радио рождественским гимнам. Прежде она ненавидела эту суету, но теперь, стоя в магазине, битком набитом людьми, покупавшими продукты к Рождеству, чувствовала себя спокойной и удивительно счастливой. С тех пор, как она ушла из «Дикенс букс» и превратилась только в жену и мать, прошел целый месяц, но она еще не скучала ни дня.

— Это ненадолго, — мрачно сказала ее мать, которая провела в Черри-Триз прошлый уик-энд. — Когда я была беременна, мне было очень скучно. Я ходила на все лондонские спектакли и выставки. И даже по несколько раз.

Фелисити рассмеялась.

— Я не ты, — напомнила она. — Во-первых, я живу не в Лондоне; во-вторых, у меня есть семья, о которой нужно заботиться. У тебя такого не было. Ты только ждала моего появления на свет.

— Да, но эти дети не твоя семья, — бестактно и еще более мрачно ответила Айрин. Она хандрила, потому что сильно тосковала по Венеции, но не признавалась в этом ни себе, ни кому-нибудь другому. Истина заключалась в том, что смерть Венеции напоминала Айрин о том, что и она не вечна. Но об этом она думать не желала. — Это семья Саманты, а вовсе не твоя, — решительно добавила она.

В этот момент Фелисити захотелось задушить мать. Однако она частично догадывалась о причинах необычно подавленного и угрюмого настроения Айрин, а потому сдержалась.

— Мама, ты опять ошиблась, — мягко ответила она. — Они мои. Я собрала эту семью по кусочкам, как могла. Саманта дала мне добро.

И только теперь Фелисити, стоявшая в супермаркете и собиравшая продукты в конце конвейера, спохватилась, что Саманта не пишет. Рождество приближается, а о билетах на самолет для детей ни слова. Может быть, письмо затерялось на почте? Нужно будет позвонить Саманте сразу по возвращении домой.

Но звонка не потребовалось. В Черри-Триз лежал на столе длинный белый конверт с голубыми наклейками авиапочты и марками США, доставленный вечерней почтой.

— Можно взять эти марки для нашего альбома? — спросил Питер. — Конечно, когда ты закончишь читать письмо, — вежливо добавил он. Фелисити улыбнулась ему. Этого мальчика было легко любить. Питер не был подлизой, как часто называл брата Филип, и он не старался нравиться. Просто ему были свойственны врожденные доброта и учтивость. Фелисити часто думала, что если бы он пошел по стопам отца, то стал бы очень хорошим врачом.

— Не нужны они нам, — небрежно сказал Филип. — Когда мы улетим отсюда, то сможем накупить кучу таких марок. Я думаю, это мама прислала нам билеты. — Хотя общаться с Филипом в последнее время стало значительно легче, временами он был очень колючим и даже враждебным. Фелисити, понимавшая, что он все еще чувствует себя очень неуверенно, старалась делать на это скидку. Правда, иногда это удавалось ей с большим трудом.

— Думаю, так оно и есть. — Фелисити взяла письмо, положила его на валлийский шкафчик и поставила на пол покупки. — Я прочитаю его, как только разгружу сумки. А вам советую заняться уроками. Постарайтесь закончить их к ужину.

— Я думал, что почтовые марки более ценные, — сказал Питер Филипу, когда они поднимались по лестнице.

— Только не американские. Это барахло.

Фелисити рассмотрела конверт, решила, что ничего неожиданного там нет, и занялась покупками. Она начала раскладывать продукты. Недавно выяснилось, что эта работа доставляет ей удовольствие. Фелисити гордилась тем, что кладовка стала выглядеть намного аккуратнее. Трейси в шутливом ужасе разводила руками, но Фелисити действительно начала находить вещи, которые искала. Более того, теперь она не сталкивалась с присутствием полудюжины пакетов чего-то одного и полным отсутствием другого, как правило нужного в данный момент. Например, несколько месяцев назад, заправляя салат, она нашла семь бутылок уксуса и ни одной бутылки масла.

Когда все банки и пакеты были разложены по полкам и дверь кладовки закрылась, Фелисити заварила чай и села в удобное кресло у окна, чтобы на досуге прочитать письмо Саманты.

Фелисити прочитала его дважды, потом сняла очки, сложила письмо и уронила его себе на колени. Она сидела, покачивая очками, и смотрела в пространство. Письмо Саманты было коротким, но в нем содержалась настоящая бомба. Фелисити ощущала досаду. На ее плечи снова ложились чужие проблемы. Но письмо было адресовано ей. Не Тони. Не детям. Саманта ждала, что Фелисити все расскажет детям сама. Трудность заключалась в том, как и когда это сделать.

Впрочем, все решилось само собой, когда на кухню ворвались Питер и Филип.

— Мы умираем с голоду! — заявил Филип. — Правда, Питер? — Стоявший позади брат кивнул. — Можно взять что-нибудь, чтобы дожить до ужина? — Не ожидая ответа Фелисити, он открыл холодильник и заглянул внутрь. — Ура! От ланча остались лишние жареные куриные ножки!

— Они не лишние, — возразила Фелисити. — Я собиралась пустить их в дело.

Филип придирчиво осмотрел тарелку и даже заглянул под пленку, прикрывавшую ножки.

— Только шесть. Недостаточно, чтобы сделать что-нибудь стоящее, — сказал он. — Но достаточно для нас. Нам с Питером по две, а девочкам по одной.

Фелисити сдалась. Не следует всегда быть строгой. Особенно когда предстоит сообщить плохую новость.

— Ладно. Позови девочек. Мне нужно кое-что сказать вам всем.

Питер посмотрел на письмо, лежавшее у Фелисити на коленях.

— Это про наше путешествие в Америку, да? — радостно спросил он.

— Да, — промолвила Фелисити. Где взять смелость, чтобы сказать им? Но дело было не в смелости, а в необходимости. На содержание письма она повлиять не могла, оставалась только форма. Она решила, что с ними нужно говорить бережно и участливо, как бы трудно это ни было.

На кухню пришли девочки, и Филип сунул им по ножке и булочке. Все дружно накинулись на еду, и воцарилось молчание.

— Ты хочешь рассказать, что написала мама? — спросила Хилари.

— Да, — ответила Фелисити, разворачивая письмо и надевая очки. — Я вам его прочитаю. — Она начала читать, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. Каждое слово произносилось четко, чтобы не возникло непонимания.

«Дорогая Фелисити! Пишу вам, поскольку то, что я хочу сказать, очень трудно и написать об этом детям я не могу. Дело в том, что я не в состоянии принять их на Рождество, как обещала. Причин много, но главная состоит в том, что Пирс ушел от меня и я теперь одна. Мне пришлось переехать в квартиру поменьше. Сейчас у меня все вверх дном, нужно уладить финансовые дела и все остальное. Я знаю, что дети будут очень разочарованы, и прошу у них прощения. Но случившееся не в моей власти. Я ничего не могу сделать. Пожалуйста, передайте детям, что я их люблю и что они скоро обо

мне услышат.

Ваша Саманта».

Фелисити сложила письмо, сняла очки и стала ждать бури. Но она так и не наступила. Последовало молчание, а потом Филип проворчат:

— Эту хваленую Америку сильно переоценивают. Мы так и думали.

— По крайней мере, рядом с ней уже нет этого противного Пирса. — В голосе Питера звучали слезы. — Надеюсь, у нее все в порядке. Трудно оказаться одному в чужой стране.

— Я уверена, что у нее все в порядке, — сказала Фелисити. — Просто ей нужно во всем разобраться и уладить свои дела.

— Она могла бы вернуться в Англию, — сказала Хилари. — Но держу пари, что она этого не сделает.

— Пока рано, — ответила Фелисити. — Наверно, она еще сама не решила, что делать. Может быть, она думает, что вы прилетите позже и это только отсрочка. Нужно будет связаться с ней.

— Мы никогда не полетим в Америку, — равнодушно сказал Филип. — Пойдем, Питер. Повозимся полчасика с мотоциклами. — Мальчики поднялись и вышли из кухни.

— Я еще не доделала уроки, — дрогнувшим голосом произнесла Хилари. — Пойду наверх. Фелисити не ответила. Что она могла сказать? Аннабел задержалась.

— Думаешь, она просто отложила наш визит? — спросила дочь.

Фелисити снова посмотрела на письмо и тяжело вздохнула.

— Не знаю, Аннабел. Просто не знаю. Аннабел встала со стула.

— Они ужасно расстроились, — сказала она. — Но пытаются не показать виду.

— Я понимаю. — Фелисити покачала головой, сердясь на Саманту и на ее непостоянство. — Прекрасно понимаю.

Аннабел наклонилась и робко положила руку на плечо матери.

— Я рада, что ты моя мама, — тихо сказала она, быстро ретировалась из кухни и вслед за Хилари ушла наверх.

Во время ужина царившая на кухне атмосфера подавленности была такой густой и плотной, что ее можно было мешать ложкой. Молчание, продолжавшееся не менее десяти минут, нарушалось лишь репликами типа «пожалуйста, передай соль» или «можно взять еще один кусок хлеба?». Хилари и Аннабел только ковырялись в тарелках и почти ничего не ели. Аппетит мальчиков не изменился. Как обычно, они сосредоточенно уминали все, что было на столе. Разница заключалась лишь в том, что не было оживленной перепалки, обычно сопровождающей каждую трапезу. Иногда от шума у Фелисити начиналась головная боль, но тишина, стоявшая за столом сегодня вечером, была во сто крат хуже.

Как только ужин закончился, дети молча вышли. Тони поднял брови, прося Фелисити ничего не говорить, пока кухня не опустеет, а потом выпалил:

— Она могла бы ради приличия предупредить нас заранее! Отменять визит детей за несколько дней до его начала — это настоящее свинство!

Фелисити подошла к валлийскому шкафчику и достала письмо Саманты.

— Не стоит так осуждать ее, — сказала она. — Человеку, которого бросили, приходится нелегко.

— Это ты говоришь мне? Человеку, которого она бросила?

Фелисити подняла глаза и нахмурилась.

— Ты все еще горюешь из-за этого? Если так, то мои попытки утешить тебя оказались не слишком удачными.

Тони немного помолчал, а потом смущенно улыбнулся.

— Я не горевал об этом с того дня, как встретил тебя, — сказал он. — Честно говоря, Саманта оказала мне большую услугу, что ушла. Но мне трудно жалеть ее за то, что Пирс нашел кого-то другого. Поделом ей. И я действительно думаю, что она могла бы известить нас раньше.

— Она находится в другой стране, со всеми вытекающими отсюда последствиями, — напомнила ему Фелисити. — Ничего удивительного, что она не написала раньше. Нелегко разобраться с домом, работой, а самое главное — с деньгами.

— Но она могла позвонить и предупредить детей, что ее планы изменились.

— Могла, — согласилась Фелисити и призадумалась. Почему Саманта этого не сделала?

Она перечитала письмо, но не нашла и намека на то, почему Саманта так долго молчала. Просто сухое напоминание о том, что Пирс ушел от нее к кому-то другому, без упоминания имени женщины. Впрочем, если подумать, это вполне понятно. Фелисити и сама не стала бы называть имя своей соперницы. Но в письме не упоминалось и о новой работе Саманты, хотя она нуждалась в ней, если осталась без помощи Пирса. По-настоящему важна была лишь туманная фраза о необходимости уладить свои финансовые дела. Фелисити еще раз прочитала письмо и убедилась, что о новой работе там не было ни слова. Единственной достоверной информацией, не считая упоминания о том, что Пирс ее бросил и что дети приехать не могут, был только новый адрес в верхней части конверта.

На следующее утро Трейси прибыла в Черри-Триз на велосипеде. Это значило, что Сэм дома и, наверно, поехал с Джейкобом в магазин. Когда он делал это, Трейси садилась на велосипед. Фелисити улыбалась. Тони совершил лучшее доброе дело года. Казалось, у Трейси и Сэма все хорошо. Конечно, судить рано, еще успеют поссориться. Но можно надеяться, что к тому времени они достаточно привыкнут друг к другу и сумеют разобраться сами. Точнее, что это сумеет Трейси. Фелисити и Тони заметили, что после переезда Сэма она стала намного более властной и обрела уверенность в себе. А Сэм, надо отдать ему должное, ничуть не возражал против ее лидерства.

— Потому что им всю жизнь командовала мать, — сказал Тони. — Трейси просто заменила ему миссис Эпплби.

— Убирайся вместе со своей дешевой психологией! — засмеялась Фелисити.

— Об этом говорится во всех научных трудах, — серьезно ответил Тони.

Только теперь Фелисити поняла, что муж, скорее всего, прав. Она следила за Трейси. Та поправилась, выцветшие розово-зеленые волосы выбивались из гребня, а кольцо в носу исчезло. Иными словами — хотя Фелисити не осмелилась бы сказать их вслух, чтобы не вызвать обратной реакции, — Трейси начала походить на обычную молодую мать. И теперь, когда Фелисити перестала ездить в Лондон и все время была дома, они могли вволю посплетничать.

— Конечно, — сказала Трейси, услышав новости. — Видала я таких типов. Держу пари, я знаю, к кому он ушел. Я всегда подозревала, что этот болван педик.

— Педик? Трейси! Что за старомодное выражение? — Однако слова Трейси навели Фелисити на новую мысль.

— Да, в таких делах я старомодна, — сказала Трейси. Ее чопорный тон разительно не соответствовал разноцветному петушиному гребню.

При виде ее возмущения Фелисити невольно улыбнулась, а потом медленно сказала:

— Знаешь, это не приходило мне в голову. И Тони тоже. — Но она тут же засомневалась. — Не могу поверить, что он ушел к…

— Другому мужчине? Поверьте мне, я знаю. Я с первого взгляда поняла, что он бисексуал. Когда этот тип приезжал сюда снимать фильм, он ухлестывал не только за Самантой. Видели бы вы, как он по вечерам в пивной строил глазки своему оператору! Тогда я работала там барменшей несколько часов в неделю. Когда находишься за стойкой, видишь многое.

Фелисити покачала головой.

— Наверно… И все же трудно свыкнуться с этой мыслью. Это так неестественно.

— Держу пари, что я права. А почему бы вам не позвонить Саманте? Там еще вечер, правда? Наверно, она дома.

Соблазн был велик. Трейси, изо всех сил драившая плиту, не отставала, и в конце концов любопытство пересилило.

— Ладно. Но ведь я не смогу спросить ее прямо…

— Почему?

— А как я это сделаю? Вещь деликатная.

— Тогда это сделаю я, — сказала Трейси, и Фелисити тут же вспомнила свою мать. Иногда Трейси казалась копией Айрин Хоббит, только моложе и стройнее.

— Нет, невозможно. Но я спрошу, как у нее дела, и узнаю, отменяется ли поездка или только откладывается. Мне действительно нужно это знать, потому что она ничего конкретного не сообщила. Может быть, она примет их на Пасху.

— А может быть, и нет, — загадочно ответила Трейси, обильно оросив плиту аэрозолем.

Измученная Саманта сидела в снятой ею просторной квартире на окраине Малибу. Кондиционер был отключен, и в комнате стояла удушливая жара. Честно говоря, сегодня здесь было только одно хорошее: видный из окна столовой Тихий океан, омывавший песчаный берег. Обычно океан был голубым, но сегодня на пляж накатывали серые волны, покрытые белыми барашками. Они напомнили Саманте Англию и заставили ощутить тоску по родине. Такое в последнее время случалось с ней часто. Это чувство всегда приходило внезапно, надрывало душу и причиняло едва ли не физическую боль. Ей отчаянно хотелось вернуться. А сегодня это чувство было еще сильнее, поскольку она знала: возврата нет. Во всяком случае, сейчас. Она уже приняла решение остаться и не изменит его, пока все не кончится. После продажи домика Венеции все ее связи с Англией прервались. Дети, от которых она когда-то не чаяла избавиться, ушли. Она сбыла их с рук без сожалений; по крайней мере ей так казалось. Конечно, в то время она думала, что сможет пригласить их к себе на каникулы, однако в глубине души знала, что такие отношения подходят ей куда больше, чем им. Но жизнь иногда зло шутит. Теперь стали невозможны даже встречи от случая к случаю. Саманта вздохнула и невидящим взглядом уставилась на раскинувшийся за окном океан. Похоже, у нее были свои планы, а у жизни свои.

Саманта откинула голову на спинку просторного дивана и перестала бороться с усталостью, одолевавшей ее в последние дни. Ее несильные, но чувствительные удары отбирали у Саманты последние силы. Странно, подумала она, когда-то мне хотелось остаться совершенно одной. Я этого добилась, но зачем? Все, чего я добилась, оказалось ненужным.

Она чувствовала тоску, отчаяние и одиночество. Круг замкнулся.

На столе лежал чек. Саманта взяла его и поднесла к глазам. Она продала домик Венеции за восемьдесят тысяч фунтов. Для Англии сумма приличная, но для Америки почти ничто. Приблизительно сто двадцать тысяч долларов. Достаточно, чтобы оплатить счет за лечение и снять квартиру на шесть месяцев. Вот и ладно. После этого платить ни за что не придется.

Интересно, получили ли ее письмо в Черри-Триз? Она с горечью подумала о том, как будут разочарованы дети. Я обещала, подумала Саманта, но снова, как обычно, не выполнила обещание. Саманта закрыла глаза и увидела знакомые очертания дома, окруженного зеленым газоном, за которым всегда было так трудно ухаживать. Увидела высокие, раскидистые деревья Нью-Фореста и солнечный свет, пробивающийся сквозь пышные кроны. И вспомнила, что сейчас там холодно. В конце ноября часто бывают заморозки, от которых осыпаются последние листья, покрывая собой землю.

Когда зазвонил телефон и прозвучал голос Фелисити, Саманта ничуть не удивилась. Потому что в эту минуту она сама думала о Черри-Триз.

— Вы получили мое письмо? — спросила она.

— Да, — ответила Фелисити. В трубке звучало странное эхо, отчего голос Саманты казался нереальным. Может быть, ее собственный голос кажется Саманте таким же? — Я хотела сказать, что понимаю вас. Конечно, дети очень огорчены, но они это переживут. Может быть, мы сумеем что-нибудь придумать на Пасху. К тому времени вы успеете обжиться.

— Нет, — сказала Саманта.

— Ох…

Из окна кухни в Черри-Триз были видны две сороки. Птицы вырывали друг у друга лежавший в кормушке кусочек бекона. Под кормушкой сидел котенок. Надеясь схватить либо птицу, либо бекон, он начал с трудом карабкаться по столбу. Фелисити рассеянно следила за птицами и котом, пытаясь придумать, что ответить на короткую, но категоричную реплику Саманты.

Саманта поняла, что ее односложный ответ смутил Фелисити. — На Пасху меня здесь не будет, — сказала она. — На такой срок у меня просто не хватит крови.

Фелисити, по-прежнему не знавшая, что сказать, выдавила какой-то звук, но умолкла, услышав тяжелый вздох.

— Могу сообщить вам, а потом вы с Тони решите, как сказать детям, — промолвила Саманта с решимостью, удивившей ее саму. — У меня острая миелоидная лейкемия. Я прошла курс химиотерапии, однако это не помогло. Сейчас наступила ремиссия, но врачи говорят, что она долго не протянется. Если бы я могла, то ненадолго приняла бы детей, но сейчас у меня не хватит на это ни сил, ни денег. Почти все ушло на лечение, поскольку моей страховкой оно не предусмотрено. А сил у меня нет из-за болезни.

Ошеломленная Фелисити молчала. Что она могла сказать? Наконец она пробормотала то, что говорит каждый, когда ничего не может придумать:

— Мне очень жаль.

— Не стоит, — спокойно ответила Саманта. — Я уже привыкла к этой мысли. Более или менее. Как делают все, у кого нет выбора. Кроме того, я слишком устала бороться.

— Но как вы справляетесь?

— Справляюсь. — Саманта обвела взглядом свои роскошные апартаменты и утешилась тем, что уйдет из жизни достойно. — Конечно, почти все, что у меня было, ушло на лечение и плату за квартиру. Даже деньги от продажи дома Венеции кончились или кончатся, как только я оплачу последний счет.

Хотя Фелисити сидела на теплой, удобной кухне Черри-Триз, ее бил озноб. Ничего хуже она не могла себе представить. Больная, одинокая и без гроша в кармане. Но найти слова утешения было трудно, да и какой от них прок? Поэтому она неуклюже выдавила:

— Мне жаль, что Пирс оставил вас именно в такое время.

Саманта рассмеялась низким грудным смехом, которому Фелисити завидовала, потому что считала его сексуальным.

— Хотя времени прошло немного, мне кажется, что это было целую вечность назад. Впрочем, сейчас это совершенно неважно. Кстати, он бросил меня ради мужчины. Скажите Тони, что он может смеяться последним.

Фелисити ахнула. Значит, Трейси права!

— Знаете, он не будет смеяться, — медленно произнесла она. — Он не идеал, но умеет сочувствовать.

— Верно. У Тони есть свои недостатки, но человек он хороший, — согласилась Саманта.

— Неважно, ради кого вас оставил Пирс, — продолжила Фелисити. — Важно то, что он оставил вас одну в такой момент. Это отвратительно.

— Он не знал о моей болезни, — ответила Саманта. — Тогда я не понимала, что со мной, а потом не сказала, потому что это ничего не изменило бы. Меньше всего на свете я нуждаюсь в благотворительности.

Фелисити мгновение помолчала, забыв даже о деньгах, которых стоит такой долгий межконтинентальный разговор. Это была другая Саманта. Не элегантная вешалка для платьев, которой она всегда казалась, не холодная светская женщина, жившая легко и бездумно, а одинокое существо, готовое встретить смерть. Требовалось большое мужество, чтобы нести это знание в одиночку. Фелисити преклонялась перед ее стойкостью.

— Саманта, вы сказали, что в благотворительности не нуждаетесь, — нерешительно произнесла она, толком не зная, что скажет дальше. — Но, наверно, есть то, что вам действительно нужно. Чем мы могли бы вам помочь? Чего вам хотелось бы на самом деле?

Саманта улыбнулась. Странно, как развилась их связь за последние восемь месяцев. Во время первой встречи она смотрела на Фелисити с благоговейным страхом и завистью, потом готова была возненавидеть ее как врага, а теперь эта женщина стала единственным человеком в мире, которому она может поведать свои тайные мысли, хотя и сама не знает почему. Что ж, ладно. Терять ей нечего.

— Да, — сказала она, — есть то, чего мне хотелось бы. Но прежде чем я попрошу вас об этом, должна сказать, что не обижусь, если вы скажете «нет». Если вы действительно скажете «нет», я пойму. Потому что на вашем месте я скорее всего ответила бы так же.

— Говорите, — сказала Фелисити. Саманта сделала глубокий вдох.

— Мне хотелось бы приехать на Рождество в Черри-Триз. И в последний раз увидеть детей.

— Должно быть, вы здесь очень страдаете от солнца, — сказала Айрин Хоббит, стоявшая на кухне Черри-Триз, расставив ноги и подбоченившись.

— Согласна, — ответила Трейси. — Несмотря на то что сейчас декабрь и солнца не было уже несколько недель.

— Наверно, я сошла с ума. — Фелисити размешивала рождественский пудинг. Она не могла сказать матери, сколько передумала после импульсивно принятого ею решения. Фелисити протянула Айрин ложку с густой, липкой коричневой смесью. — Помешай и загадай желание.

Айрин взяла ложку и начала энергично мешать пудинг.

— Желаю, чтобы Саманта не приехала сюда на Рождество, — сказала она.

Фелисити забрала ложку и начала мешать снова.

— Это желание не считается, потому что Саманта приедет и мы с Тони примем ее. А если возникнут трудности, то уехать придется тебе.

У Айрин был недовольный вид.

— Я не буду создавать трудности, — пробормотала она. — Но я тебя не понимаю.

Фелисити перестала мешать пудинг и оперлась на ложку, ощутив, как внутри разлилось тепло. Джонатан сильно лягнул ее пяткой, словно говоря: «Давай, ма. Скажи ей!»

— Так будет только на это Рождество, — произнесла она. — Она больше не приедет. — Тони и Фелисити условились никому не говорить о болезни Саманты. Они обсудят эту тему с Самантой после ее приезда, когда поймут, как она себя чувствует.

— Ты не сможешь избавиться от нее, — сказала Айрин. — Теперь, когда у нее никого нет, она захочет остаться здесь.

— Вздор! — Трейси перегнулась через кухонный стол, забыв про уборку и полировку мебели наверху. — Вы ведь не думаете, что она останется, — правда? Просто разыгрываете спектакль для Тони.

— Такой исход вполне возможен, — предупредила Айрин.

— То-то разговоров будет в Оукфорде! Доктор Хьюз живет в Черри-Триз с двумя женами! — Трейси прижала к груди баллончик с жидкостью для полировки, радостно предвкушая сплетню.

Фелисити улыбнулась матери и Трейси, которая явно насмотрелась телесериалов.

— Этого не случится, — спокойно сказала она. — Поживем — увидим. Только помните, пожалуйста, что Рождество — время мира и радости, и не забывайте делать людям добро. А мы, — строго посмотрела она на обеих, — постараемся сделать так, чтобы у Саманты было счастливое Рождество. — И тут Фелисити подумала о будущем. Может быть, их следует предупредить. И детей тоже. — А о том, что случится позже, будем думать после праздника. — Большего она сказать не могла. Во всяком случае, сейчас.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — пробормотала мать.

— Знаю, мама. Поверь мне, знаю.

Внезапно все сомнения Фелисити исчезли. Она действительно знает. Она правильно сделала, убедив не желавшего этого Тони принять Саманту на Рождество. И теперь была уверена в этом. Мысль о Саманте больше не тревожила ее: эта женщина перестала представлять для нее угрозу. Теперь жена Тони — она, Фелисити, и за все, что случится с семьей, отвечает она, а не беспомощная зрительница. Вместе с Тони они справятся. Справятся со всеми будущими трудностями, какими бы те ни были. Справятся с болезнью Саманты и сделают для нее все, что можно, если Саманта сама этого захочет. Все это лишь мелкие препятствия, которые они должны преодолеть вместе. Лишь часть их совместной жизни, в которой есть и добро и зло. И Саманта — неотъемлемая часть этой жизни. Теперь это стало непреложным фактом. Только теперь, почти через год после свадьбы, Фелисити по-настоящему поняла, что второй брак не в состоянии уничтожить остатки первого. Но это ее больше не страшило. Страшно бывает только тогда, когда позволяешь этим остаткам нервировать и провоцировать тебя, позволяешь им закладывать мину в фундамент новой семьи. Физическое присутствие Саманты ничего изменить не может. Во всяком случае, теперь. Да, верно, в прошлом ее воображаемое присутствие причиняло вред, но теперь — Фелисити была уверена — она полностью и окончательно изгнала этот призрак. Теперь Саманта была женщиной, нуждавшейся в приюте, и Фелисити могла дать ей этот приют.

Фелисити не могла объяснить другим столь сложные вещи. Но она была твердо уверена: приезд Саманты — это правильно. Пусть другие считают ее наивной дурочкой, но она знает, что поступила верно.

Иногда следует плыть по течению, а не против. И это как раз такой случай, думала Фелисити.

Иногда поступки бывают намного важнее, чем понимание причин, которые заставляют тебя поступать именно так, а не иначе.

Content

Анджела Арни
Вторая жена

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18