С букварем у гиляков. Сахалинские дневники ликвидатора неграмотности

Несколько слов о том, как делалась эта книга

Недавно ко мне пришел незнакомый товарищ и спросил:

— Вами написана книжка о советском Сахалине?

Я ответил утвердительно[1].

— Мне надо с вами потолковать, — сказал незнакомый товарищ. — Несколько дней назад я приехал оттуда в Москву. Моя фамилия — Быков. Работал на острове Сахалине. Заведывал отделом здравоохранения...

Через несколько минут выяснилась цель прихода ко мне товарища Быкова.

Проживая на Сахалине, он по поручению партии поехал к сахалинским гилякам с азбукой: Быкову дали трудное задание — ликвидировать неграмотность среди туземцев, живущих чуть ли не первобытной жизнью, не имеющих своей письменности, никогда не выезжавших за пределы острова.

Тов. Быков поехал в стойбища гиляков, жил там, вносил в отдаленные уголки зачатки культуры, наблюдал за бытом и обычаями народа, заносил свои впечатления в дневник.

— Вот он, виновник моего прихода к вам.

Быков вытащил из портфеля толстую, до конца исписанную тетрадь, положил на стол и начал объяснять, почему он вел дневник.

— С одной стороны — интересные наблюдения. Если их не записывать, со временем улетучатся из памяти. С другой — одиночество. Не с кем было делиться впечатлениями. Пришлось прибегнуть к записям. Образовался дневник. Как во всяком дневнике, в нем много личного, ненужного, но есть немало моментов, представляющих общественный интерес. Прочитайте, тов. Поляновский. Быть может, вам, побывавшему на Сахалине, видевшему жизнь гиляков, удастся соединить свои впечатления с моими записками и сделать книгу о том, как гиляки приобщаются к советской культуре.

Дневники Быкова давали отрывочные сведения о его поездке, его работе с гиляками и о наблюдениях над ними. В дневниках не было цельности, было много недоговоренности. Чтоб восполнить пробел, мы посвятили несколько вечеров разговорам.

Я тщательно расспрашивал, Быков подробно отвечал на все вопросы. Записи пополнились. Не было, кажется, ни одной детали, которую он мог бы добавить к материалу, накопленному для будущей книги.

— Теперь мне в Москве делать нечего. Надо снова ехать на окраину, — заявил мне Быков.

И укатил с путевкой Комитета Севера куда-то в Туруханск работать среди туземцев, оставив на мое попечение свои записки.

Присоединив к ним свои сахалинские блокноты, я принялся за книгу, которая начинается на следующей странице.

Макс Поляновский

«Кругом вода, в середине беда»

Из географии известно: часть суши, омываемая со всех сторон водой, называется островом.

Сахалин признали островом не сразу. Карты XVIII века изображали его в виде полуострова, соединяли узким перешейком с материком, и ошибка эта длилась столетие. Лишь в середине XIX столетия адмирал Невельской на своих судах проехал в том месте, где на картах изображали сушу перешейка. Ошибка стала очевидной. Установили, что Сахалин не полуостров, а остров.

Русские впервые посетили Сахалин в 1742 году, когда вдоль восточного берега проплыл один из участников знаменитой экспедиции Беринга. После исследований Невельского остров в 1849 году был занят Россией; через несколько лет на нем основали два военных поста. Правительство российской империи превратило Сахалин в место каторги и ссылки. Нетронутые богатства острова мало интересовали тогдашних правителей. Главная ценность Сахалина по их мнению заключалась в его отдаленности и оторванности от материка.

Бежать отсюда немыслимо: со всех сторон море, и потому сосланные на Сахалин дали справедливую кличку острову, где мучились. Его называли не иначе, как «кругом вода, в середине беда», или «вокруг море, а внутри горе».

Изнемогая от усталости и побоев, закованные в кандалы или прикованные к тачкам, каторжники добывали уголь, который нередко бросали здесь же никому не нужный.

Мимо ужасов царской каторги не мог спокойно пройти известный дореволюционный буржуазно-либеральный журналист Дорошевич, который, посетив остров, писал: «Не придумано еще такое преступление, какое заслуживало бы столь жуткого наказания, как сахалинская каторга». Чтобы получить яркое представление, во что превратил царизм остров Сахалин, надо прочитать о нем также очерки, написанные сорок лет назад А. П. Чеховым.

Из двух постов, основанных на острове, первую роль играл пост Александровский. В нем находился «централ» — главная каторжная тюрьма, где была сосредоточена «самая головка каторги».

Конец сахалинской каторге положила революция 1905 г.

Когда Сахалин перестал быть каторгой, царское правительство махнуло на него рукой. Даже разработка угля каким-то частным обществом прекратилась, потому что для работы в рудниках по договору с властями ему должны были доставлять ежедневно не менее 400 каторжников.

Позже выяснилось, что сюда на каторгу ссылали политических деятелей, которые в книгах и ведомостях числились уголовными, даже жили и работали наравне с теми. Найденные в архивах каторги тайные списки говорят о том, что здесь томились революционеры, но правительство, боясь, чтобы не узнали об этом массы, держало в тайне их пребывание на Сахалине.

Не стало каторги — замер Сахалин.

Население острова значительно сократилось, потому что из тридцати трех с лишним тысяч жителей двадцать тысяч приходилось на долю ссыльных, уехавших после разгрома каторги на материк. И вновь основными жителями Сахалина остались наиболее древние народы, населявшие его еще в XVIII веке: гиляки, айны и орочены.

Присоединение острова к империи принесло им мало радости.

Царские чиновники относились к «инородцам» не лучше, чем к грязной скотине, обирали их, угрозами заставляли принимать православие и без конца поили спиртом.

Царской власти выгодно было иметь таких первобытных подданных, пуще смерти боявшихся гнева начальства, безропотно исполнявших все его требования и отдававших за бутылку водки самые дорогие меха и породы рыб.

В феврале 1920 года Япония во время гражданской войны на материке завладела северной частью острова[2].

Японская оккупация длилась свыше пяти лет. Иностранцы, вторгшись на чужую землю, стали полными хозяевами богатств острова. Они хищнически выкачивали запасы нефти, угля, рыбы, леса, захватили всю торговлю, объявили все казенные здания и земли собственностью японской казны.

Это продолжалось до 1925 года, когда советское правительство заключило с Японией соглашение, и оккупанты вывели свои войска из северной половины Сахалина.

15 мая 1925 года над островом впервые был поднят красный флаг. Октябрьская революция пришла сюда с восьмилетним опозданием. Одна из самых далеких окраин советской республики — северный Сахалин — стала советской.

Александровск Сахалинский

Всего двадцать пять лет назад Александровск был столицей русской каторги. Самым главным зданием в нем считалась тюрьма, а затем уже дом сахалинского губернатора.

В те времена назывался он не город, а пост.

Дорошевич о нем писал: «Александровский пост — «столица» острова, где находится самая большая тюрьма. Сюда два раза в год пристает „Ярославль“[3] с урожаем порока и преступления».

Выглядел пост Александровский неказисто. Большинство построек деревянные. Неуклюжий бревенчатый порт, бараки строились руками каторжан, и никто, кажется, ни начальство каторги, ни сами заключенные, не был заинтересован в том, чтобы придать строившемуся центру подлинно городской, уютный облик.

Александровск на Сахалине. Общий вид города.

Всего двадцать пять лет прошло с тех пор, как не стало каторги, как сожжена была самая большая островная тюрьма.

Много воды утекло с тех пор, многое изменилось в облике Сахалина, особенно за последние пять-шесть лет, с того дня, когда советский флаг взвился над островом. На площади, где находился каторжный централ (кстати, назвали ее «площадью 15 мая 1925 года» — день советизации Сахалина), сейчас стоит скромная красная трибуна, откуда в дни советских торжеств говорят ораторы.

В будни площадь служит спортивным стадионом для местной молодежи.

На этой площади стоит дом, принадлежавший Сахалинскому губернатору, царскому чиновнику, управляющему островом. В доме этом ныне работают люди, руководящие перестройкой острова на советский лад.

Рассказывают, что местные туземцы даже мимо его дома проходили с опаской, чаще вовсе обходили, чтобы не навлечь гнева какого-нибудь чиновника. Как волки огня боялись гиляки или айны «самого большого начальства».

Так было.

Теперь же те, кого презрительно называли «инородцами», стали частыми гостями в бывшем губернаторском доме, иные работают в нем постоянно, став частицей советской власти.

Под крышей этого дома вы найдете и здравотдел, и переселенческое управление, и островной наробраз, и комитеты партии и комсомола, и бюро юных пионеров, — словом, Сахалин быстрыми шагами идет вперед, переделывает свое отсталое хозяйство, применяя при этом последние достижения науки и техники.

Из этого дома в отдаленные уголки острова выезжают экспедиции врачей. Они несут помощь туземному населению, до сих пор знавшему лишь шаманов. Шаманы «лечат» тем, что колотят в бубен, пляшут, и этим «изгоняют злого духа», вселившегося в заболевшего человека или животного. Отряды Красного креста, передвигающиеся по острову, имеют в своем составе врачей разных специальностей, в том числе и ветеринаров; постепенно они вытесняют шаманов, подрывают к ним доверие, потому что несут туземцу настоящую помощь.

До последнего времени никогда никто не учил туземцев грамоте.

При царизме не только туземцев, но и русских, держали подальше от «образованности». Прежний строй знал: чем культурнее станут массы, тем скорее положат они конец монархии.

На Сахалине школы появились в конце прошлого столетия, когда ссыльным и каторжанам разрешили выписывать к себе семьи. Преподавали в этих школах ссыльные поселенцы, несколько каторжников и главным образом духовенство.

Конечно, туземцы попасть даже в эти первичные школы и мечтать не смели.

Сейчас в наробразе, который под крышей бывшего губернаторского дома, вам расскажут поразительные вещи о том, как поставлено ныне дело учебы: сахалинские ребята охвачены школами почти полностью, в том числе и ребята туземцев.

Заведующий наробразом не жалуется на отсутствие учебников и письменных принадлежностей, гораздо труднее найти на далеком острове хороших советских работников просвещения.

Школ на советском Сахалине становится с каждым годом больше. Они появляются на богатой нефтью Охе, в заливе Чайво, в селах и в плотно населенных туземных стойбищах. Маленькие тунгусы, гиляки, якуты, айны и нигидальцы получают во многих пунктах острова начальное образование в школах-общежитиях, где им дают не только знания, но питание и одежду. Школы-пансионы завоевывают популярность среди стариков-туземцев, и гиляки, например, все охотнее посылают своих детей учиться в советскую школу.

Между тем первые шаги в этом направлении были далеко не легкими. Заведующий сахалинским отделом народного образования не забыл еще случая с гиляком Чуркой из стойбища Виски, которого он с большим трудом уговорил поехать учиться в ленинградский институт северных народностей.

— Пришлось мне переговоры начать со стариком, отцом Чурки. Ни сам Чурка и никто из его предков никогда за пределы Сахалина не выезжали и города больше, чем Александровск, в глаза не видели. Однако удалось кое-как уговорить старого гиляка. Но не даром. Свое согласие он дал лишь с условием, что за отъезд сына наробраз купит ему новое охотничье ружье.

— И купили?

— Пришлось. Конечно не за счет наробраза, — там по смете такие расходы не предусмотрены, — купил на свои средства. Однако не в том суть. Пример оказался заразительным. Молодой Чурка из стойбища Виски очутился в центре, и вскоре от него стали прибывать письма на родину. Интереснейшие письма. Вначале они были посвящены описанию впервые виденного поезда, затем цирка, которым островитянин увлекался, да так основательно, что сам задумал было сделаться циркачом. Но вскоре началась учеба, и письма Чурки стали еще интереснее. Он писал, что вместе с ленинградским профессором Штейнбергом изобретает гиляцкую азбуку.

— Чурка и сейчас пишет письма сюда, на Сахалин?

— Обязательно. И к каждому письму делает непременную приписку «Всем гилякам слушать», и гиляки честно выслушивают все его вести издалека. Прошлым летом он приехал сюда на каникулы и, представьте, назад вернулся не один. Вместе с ним в институт поехал еще один гиляцкий паренек, сагитированный рассказами Чурки. Заметьте, на сей раз дело обошлось без ружья...

В стойбище, где обитает семья Чурки, ныне работает школа-интернат; молодых гиляков учат здесь грамоте и умению культурно вести свое хозяйство. При этой школе открыта первая на Сахалине изба-читальня для туземцев.

На западном побережье Рыбновского района, в одном из гиляцких стойбищ, с первых же лет советизации организовали в жалкой хибарке школу, собравшую с самого начала существования около тридцати учеников. Прибывший с материка преподаватель первое время ютился здесь же, в хибарке, настолько тесной, что лежать в ней можно было лишь наискосок.

Есть в сахалинской тайге места, где легче встретиться с медведем, нежели с путником.

Помимо школ в самом Александровске, в районах, на нефтяных промыслах и угольных рудниках, в туземных стойбищах работает сеть пунктов, ликвидирующих неграмотность среди многообразного островного населения. Но есть в сахалинской тайге такие заброшенные и отрезанные бездорожьем стойбища, куда даже местная газета, издающаяся в Александровске, попадает при хорошей оказии через месяц.

Здесь нет ни школ, ни ликпунктов, ни кооперативные лавок, ни факторий, здесь легче встретиться с медведем, нежели с путником; на квадратный километр этих пространств иной раз не приходится и одного человека.

Прокладка железной дороги внутри острова, начатая летом 1930 года, — первый шаг к победе над бескультурьем глухой тайги. Поезд свяжет все концы большого острова с окружным центром — городом Александровском, и тогда будет сдан в архив непременный пока «собачий экспресс» — нарты, запряженные собаками, единственный способ передвижения по острову в зимнее время.

В глухие места сахалинской тайги летом не пробраться вовсе: дорог нет, лошади не пройти сквозь заросли густого леса, разве лишь упорному и выносливому человеку, умеющему лазать по деревьям и прорубать себе путь там, где лес стоит плотной стеною, под силу преодолеть почти непроходимые пространства.

Но нельзя ждать, пока поезд пройдет сквозь раскорчеванную тайгу и сразу принесет ее обитателям все блага цивилизации.

Это будет не скоро, а жизнь не ждет. И в окружном центре Сахалина островной комитет партии учел это.

— Надо послать по стойбищам, где ничего пока нет, отдельных товарищей, чтоб объясняли гилякам задачи советской власти, помогали им дельными советами вести свое хозяйство, по мере возможности объединяли их в коллективы и в первую голову чтоб ликвидировали среди них неграмотность, — так постановил сахалинский окружком.

И вскоре целый ряд советских работников острова выехал в разные концы его. Среди них находился командированный в стойбище Чирево организовать школу и ликвидировать неграмотность среди гиляков товарищ Быков, заведующий сахалинским здравотделом.

Захватив буквари, тетради, карандаши, различные подарки для туземцев — своих будущих учеников, он в феврале 1930 года выехал на оленях из Александровска к месту своей будущей работы — в гиляцкое стойбище Чирево.

Путь на оленях и собаках

Молодой орочон гнал своих рогатых животных, нарты неслись с чудовищной быстротой, и у человека, сидевшего на них и ехавшего на оленях впервые в жизни, с непривычки даже дух захватывало. Ему мерещилось, что нарты со всего разбега непременно налетят на дерево, и удар будет настолько силен, что и люди и олени разобьются вдребезги. Ничего однако не случилось. Орочон оказался прекрасным каюром, правил ловко и благополучно привез путника в Нутово.

Дав передышку оленям и напившись чаю, путник и его каюр решили ехать дальше, чтоб поспеть до ночи к сторожке, где останавливаются все едущие от Нутово до Хандузе. Олени вновь понесли по снежному раздолью с быстротой хорошего автомобиля, и не успела еще полностью показаться луна, как нарты подъехали к японской сторожке.

Подле нее стояли перевернутые нарты, возле них сладко спали, уткнув в пушистые животы свои морды, распряженные собаки, бродило, разрывая снег в поисках корма, несколько оленей, и молодой орочон по этим признакам сразу определил, что в сторожке «разный гости много приехали». Он не ошибся: в сторожке сидели уже остановившиеся на ночлег приказчик хандузской фактории и гиляк из стойбища Чирево, доставлявший на запряженных собаками нартах почту в район Охи, и кореец с женой, ехавший работать на промыслы.

Сторожка не отапливалась, ночлежникам предстояло померзнуть, холод давал себя знать, да так основательно, что у всех прибыших в сторожку появилось одинаковое желание выпить чаю. Сторож-японец не заставил долго ждать: он быстро развел огонь и над ним повесил котелок с чистым снегом, затем поставил на стол чашки и банку с консервированным молоком.

Быкова мучил голод, у сторожа не оказалось ничего съестного. Поэтому пришлось сделать вылазку в стойбище орочон, расположенное на расстоянии полукилометра от сторожки.

Вернулся Быков не с пустыми руками: орочоны продали ему лепешку и рыбу.

Гиляк-почтарь из Чирево, увидав рыбу, обрадовался и попросил Быкова подарить ее ему. Путнику пришлось расстаться с форелью, потому что он хорошо знал обычаи тайги. У гиляков не принято отказывать просящему; как бы дорога ни была вещь, они отдают ее тому, кто просит. Не дать — значит, прослыть навсегда злым человеком. И путник, ехавший в Чирево работать среди гиляков, многим рисковал бы, отказав чиревскому гиляку в первой же его просьбе.

Тов. Быков (в белой шапке) среди гиляков, своих учеников.

Получив рыбу, гиляк не стал ее ни варить, ни жарить. Мелко нарезав, он принялся уплетать ломтики сырьем, всякий раз запивая чаем и заявляя, что очень вкусно. Так за несколькими чашками чая сырая рыба была им съедена пешком.

После чаепития стали укладываться. Приказчик из Хандузе, сторож и Быков устроились на японском помосте, покрытом цыновками, гиляк-почтарь улегся на полу, пожилой кореец с женой на возвышении, напоминающем полати.

Спать никому не хотелось, и люди разных наций и культур, прибывшие на остров с разных концов земли и неожиданно столкнувшиеся в тесной сторожке, попробовали затеять между собой беседу.

Вначале рассказывали друг другу, кто на чем приехал. Затем языки развязались, люди стали говорить о самих себе. Приказчик из фактории поведал свою биографию: он родился на Сахалине в семье каторжника, хорошо помнит каторгу и рассказывает о жутких днях, когда люди, чтоб избежать непосильной каторжной работы, рубили себе руки, добровольно подвергались порке, убегали, зная, что податься с острова все равно некуда.

Приказчик из Хандузе в те времена был мальчиком, но в детской памяти хорошо запечатлелись имена каторжных палачей, тюремных надзирателей и стражников, отличавшихся особой жестокостью. Он не забыл о существовавшей тогда кучке гиляков, которых начальство каторги приспособило для поимки беглых и за эту работу платило по установленной «таксе» за голову убитого беглого каторжника 1 руб. 50 коп., за доставленного «живьем» три целковых.

— Многие из этих ловцов умерли, а иные до сих пор живут здесь, на острове. Из уцелевших мне лично известны гиляки по имени: Ворон, Катька, Нырен и Верка, — сказал приказчик и после некоторой паузы добавил: — Нырен здесь, между нами.

Все недоверчиво поглядели на рассказчика, но никто не произнес ни слова.

— Верно я говорю, Нырен? — спросил приказчик человека, лежавшего внизу.

— Однако правильно. Нырен — это я, — равнодушно ответил гиляк, ехавший с женой на работу в Катангли.

И он ни на минуту не вздумал отпираться или скрывать этот факт. Даже сейчас, по прошествии 25 лет, ему непонятно, какую позорную работу заставляло его делать начальство.

Нырен добавил, что каторга окрестила его кличкой «Ванька Крученый», но почему дали ему это прозвище — не знает. Он охотно подтвердил все рассказанное приказчиком, даже добавил, что ему памятно людоедство среди ссыльных, когда каторжники прокладывали Тымовскую дорогу и голодали.

Ночь в сторожке прошла быстро. Утром в ней было еще холоднее, но никого это не тревожило так, как Быкова. Гиляк-почтарь, едва рассвело, запряг своих собак в нарты и пустился в дальний путь; другой гиляк, с женой, тоже готовился к отъезду; приказчик уехал несколько минут назад; не мог уехать лишь Быков, чей каюр, орочон Володя, вчера уехал к себе в стойбище и обещал вернуться сегодня утром.

Было уже не рано, но Володя не возвращался.

Быков знает: туземцы никогда не нарушают данного ими слова и обещания выполняют в точности. Вероятно, что-нибудь задержало Володю.

Жаль было уходящего дня. Здесь, на севере, дорожат каждым светлым часом короткого зимнего дня, выезжают пораньше, чтоб побольше проехать, между тем молодой орочон безжалостно расточал дорогое время.

Быков, потеряв терпение, пошел в стойбище орочон искать своего загулявшего каюра. В стойбище Володи не оказалось. Орочоны сказали, что пошел в тайгу искать своих оленей, отпущенных для подыскания себе корма.

От скуки Быков стал осматривать стойбище из семи палаток, в которых обитали шесть орочонских и одна тунгусская семья.

Палатки были из тонкой бязи, в каждой стояла железная печка с трубой, выходящей на улицу. Пол в палатках сделан из веток лиственницы, настланных тонким слоем. В каждой палатке, против входа, на стене висит карман и на нем крест, нашитый из красной материи. Вокруг стен лежат свернутые оленьи шкуры, одежда. Кое-где видны швейные машины.

Все остальное имущество туземцев находилось во дворе, в корзинах из березовой коры, обтянутых оленьей кожей.

Быков стал спрашивать, что означает нашитые кресты, но ответить никто не мог. На вопрос, веруют ли орочоны, последовал ответ:

— У нас бог нет, наша бога не знает.

Между тем орочонские дети носят на шеях различные амулеты — куски дерева, звериной кожи, иногда это бывают зубы оленей или небольшие оленьи челюсти.

Вскоре приехал каюр Володя, запряг оленей и, желая повидимому наверстать время, погнал животных. Через два часа примчал в Хандузе, откуда назавтра предстояло выехать в Ноглике. Расстояние в 75 километров на этот раз предстояло покрыть на собаках.

На «собачьем экспрессе» Быков никогда еще не ездил. Он с опаской впервые уселся на нарту, запряженную десятью собаками, и все осведомлялся у своего нового каюра, молодого гиляка по имени Онюнь, из стойбища Чайво, не очень ли тяжело «лающим коням» тащить двух человек с некоторым багажом. Онюнь доказывал, что мог бы захватить еще двоих пассажиров — для собак это не представило бы большого труда.

«Собачий экспресс» оправдал свое название. Нарты летели по снежному пустырю с быстротою стрелы, пущенной из лука. В пять часов вечера Быков сидел уже в культбазе, недавно выстроенной в Ноглике, и расспрашивал о работе медицинской части базы.

Здесь было о чем потолковать.

Благодаря тому, что работа медицинской части базы оказалась на должной высоте, шаманы в этом районе получают полную отставку. Когда кто-то из русских задал заболевшему гиляку вопрос, почему он не приглашает шамана, последовал ответ:

— А дохдор сачем?

О том, как велико становится в этой глуши влияние врачей, можно судить по нескольким запискам, присланным начальнику экспедиции врачей доктору Я. Р. Рабину ликвидировавшими неграмотность гиляками.

К примеру записка гиляка Мылкина, переданная через земляков, гласит дословно следующее:

«Пиритай дохдору таварус дохдор бырхачи (приходи) я очин былной бырхачи и ликарства собой хачи (бери)».

Другой гиляк прислал записку, в которой не только приглашает врача, но разъясняет, какие надо принести ему лекарства. Оказывается, с собою нужно взять иод, потому что это «очин хоросу охт», т. е. очень хорошее лекарство.

Узнав на базе, что недалеко от Ноглике, на промысле Катангли, не ладится дело с постройкой больницы, Быков немедленно выехал туда, добился отвода места для постройки промысловой больницы, обследовал санитарное состояние промысла и урегулировал вопрос о помещении фельдшера. Закончив медицинские дела, он собрался в дальнейший путь, который на этот раз предстояло проделать по замерзшей реке Тымь. До стойбища Чирево — конечного пункта поездки Быкова — ехать предстояло двое суток.

В Ноглике ему рекомендовали столковаться с каюром Ифтом, гиляком, чьи ездовые собаки славились в этих местах. Быков последовал совету и, едва кончилась длинная зимняя ночь, выехал на нартах, управляемых Ифтом.

Был последний день февраля, нарты мчались десять часов по льду замерзшей Тыми.

Останавливались лишь за тем, чтобы подкормить собак юколой и китовым салом. В этот день прошли девяносто километров. На одной из остановок Быкову удалось подстрелить рябчика, он пошел взять свою добычу, но провалился в снег выше пояса, так что едва выполз. Гиляк объяснил ему, что в тайгу зимой ходить без лыж нельзя.

На пути из Ноглике в Иркир Быкову пришлось познакомиться с неизвестной ему особенностью гиляцких собак, заключающейся в том, что они набрасываются на все, встреченное ими на пути, и рвут на части. Если торчащий вдали пень они примут за живое существо, немедля помчатся к нему во весь дух, но по мере приближения уменьшат свой пыл, поняв ошибку.

В дороге встретили нарты какого-то военного отряда. Впряженные в них собаки были измазаны кровью: выяснилось, что они разорвали встреченную на пути свинью.

1 марта прибыли в Иркир. Здесь у Быкова оказался знакомый крестьянин, у которого он остался на ночевку. Крестьянин предложил Быкову отпустить каюра Ифту обратно, пообещав отвезти его в Адатымово, откуда совсем близко к стойбищу Чирево. Ифту распрощался с Быковым и уехал к себе в стойбище.

На утро следующего дня, когда покидали Иркир, стоял сильнейший мороз. В Адатымово оба — Быков и его знакомый — приехали обледенелыми, но Быков забыл об усталости и холоде. Отсюда до стойбища Чирево, где ему предстояло начать трудную просвещенческую работу, осталось всего тридцать километров.

На тысячекилометровых пространствах Дальнего Востока такое расстояние рассматривают как небольшую прогулку.

Стойбище Чирево

Быков приехал к месту своего назначения — в стойбище Чирево — и через несколько дней после приезда, освоившись с новой обстановкой и людьми, начал писать дневник, точнее — записывать свои впечатления о делах и днях, проведенных в сахалинской глуши.

5 марта, в половине одиннадцатого ночи, в его тетради появились первые строки о пребывании в Чирево.

«Мы, то есть я и знакомый крестьянин, прибыли в Адатымово 2 марта. С помощью одного из местных комсомольцев мне удалось в тот же день попасть в Чирево, где обитают будущие мои ученики.

Как все гиляцкие стойбища, расположенные на берегу Тыми, Чирево отличается своей разбросанностью.

Первые же впечатления подтверждают, что некоторые гиляки занимаются сельским хозяйством: кое-где встречаются возле юрт лошади и коровы, обычно редкие на Сахалине, но есть среди гиляков бедняки, имущество которых заключается в одной собаке.

Председатель чиревского туземного совета гиляк Пимка в момент нашего прибытия в стойбище находился на реке. Он стоял на льду и энергично молотил на нем овес. Узнав о моем приезде, он немедленно пригласил меня с комсомольцем к себе в юрту и там стал подробно расспрашивать о причине моего появления.

Я сказал, что приехал обучать гиляков грамоте и политграмоте, но тут же заметил, что слово политграмота ему непонятна.

Стал расшифровывать, что вот буду учить людей читать, писать и рассказывать им подробно про советскую власть. Пимка меня повидимому понял. Он тотчас же взял ключ и повел нас к игрушечно-маленькой юрте, построенной на опушке тайги.

Когда вошли внутрь, он стал говорить, и из слов его было понятно, что эта юрта предназначена под школу и жилище учителя.

Юрта состояла из одной комнаты, грязной и пустой. Осмотрев ее, мы втроем, адатымовский комсомолец, Пимка и я, решили, не теряя времени, обойти юрты обитателей Чирево и других стойбищ, чтобы произвести запись желающих заниматься в школе!

Ходили, объясняли, рассказывали и в первый же день навербовали девятнадцать человек.

В тот же день вернулся в Адатымово: оставаться в холодной, грязной, нетопленной юрте не хотелось, к тому же надо было кое с кем потолковать. В Адатымове вечером собрались партийцы и комсомольцы, выслушали план моей работы по ликвидации неграмотности среди чиревских туземцев, дали ряд советов и постановили:

— Адатымовские комсомольцы должны побелить и вымыть юрту-школу, перевезти в нее столы и скамьи, придать ей соответствующий вид.

Не откладывая дела в долгий ящик, комсомольцы выполнили обязательство, и на другой же день мне удалось начать занятия со своими учениками.

Должен заметить, что для гиляков мой приезд — явное событие. Редко, все же появляется здесь новый человек. Они ни на минуту не оставляют в юрте меня одного. Ребята и взрослые приходят запросто, как к себе домой, долго сидят, внимательно ко всему приглядываются, особенно к развешанным по стенам плакатам. Председатель тузсовета Пимка, увидав на одном из плакатов паровоз, торжественно заявил гилякам, что на таком самом он ездил из Владивостока в Хабаровск на туземный съезд. Это было сказано с гордостью: остальные гиляки никуда за пределы острова не выезжали и паровоз даже на картинке увидели впервые.

Занятия начались в день моего переезда из Адатымово в стойбище и, против ожидания, успешно. На занятия явились тринадцать учеников из ближайших стойбищ, и среди них была одна мамка (так гиляки называют женщин). Азбуку и счет все они усваивают довольно быстро, но основы политграмоты растолковать им оказалось не легко. Как объяснить им, что означает слово «рабочий», если они отроду не видели в своей глуши ни одного рабочего. Приходилось подыскивать наиболее простые слова и примеры, которые были бы понятны для всех.

Метод, по которому я начал заниматься с гиляками, вероятно отсутствует в системе преподавания. Занимаемся так: показываю им две-три буквы, затем предлагаю повторить. После этого вручаю им ножницы и азбуку, чтоб, глядя в нее, вырезывали буквы. Вырезывают гиляки хорошо, и то, что ими было вырезано, они могут уже начертить на бумаге. Бумажные буквы их собственного производства я смешиваю, достаю одну из усвоенных уже ими, предлагаю назвать ее, после этого учу писать.

Кстати, одно из впечатлений первого дня занятий: двое моих учеников не умывались повидимому с самого рождения. Выдав каждому из них по куску мыла «Пионер», предложил им основательно помыться, затем прийти на занятия. Оба ушли и вскоре вернулись умытые, но не очень-то добросовестно. Пришлось домывать их самому.

Что еще можно сказать о первом дне занятий нашей стойбищной школы? Уже поздно, скоро одиннадцать часов ночи, но один из моих учеников сидит и старательно рисует праздник медведя.

Сторож школы — молодой гиляк — вступил в состав учеников. Он пришел из стойбища, расположенного в 15 километрах отсюда, и поселился вместе со мною в юрте. Грязен он, как и все почти гиляки. Завтра придется его основательно вымыть. Имя его я разобрал не сразу, хотя оно коротко. Зовут его — Офть.

Стойбище спит. Протяжно воют гиляцкие собаки. Ученик, рисовавший медвежий праздник, ушел, пообещав закончить свою работу завтра.

На этом пока закончу запись о первом дне в Чирево.

6 Марта

Второй день моего пребывания в Чирево начался незаурядно.

Рано утром в юрту-школу вошла молодая гилячка, молчаливо уселась на одну из скамей и опустила голову. Она не произносила ни одного слова, не смутило ее то, что я был полуодет, меня же поразило украшение на ее ушах: две серьги, сделанные из серебряной проволоки, каждая весом примерно в сто граммов. Эти серьги так оттягивали ей мочки, что они доходили до половины щеки.

По ее виду можно было предположить, что пришла она к нам в юрту не из простого любопытства, а по какому-то делу. На вопрос о цели прихода, возможном ее желании заниматься и тому подобном последовало молчание.

Офть пояснил, что по-русски она ничего не понимает. Женщина продолжала сидеть, не меняя положения, напоминая восковую фигуру в музее.

С трудом я догадался, чем вызван был ее визит. Дело в том, что, записывая желающих заниматься в школе гиляков, я старался навербовать женщин, и для этого некоторым гилячкам мною были розданы привезенные с собою стеклянные бусы.

Не иначе, как за ними явилась и эта модница. Порывшись в вещах, достал и подал ей бусы.

Схватив их, она, не проронив ни звука, стремительно выбежала из юрты.

Сахалинская гилячка с ребенком.

Я подумал: из этих вот дикарок надо вербовать учениц в нашу школу. Учить их труднее, чем заведывать учреждением, как было со мною до сих пор.

Между прочим среди моих учеников преобладают парни. На занятия является всего одна девушка. Даже бусы не помогли привлечь гиляцких женщин к учебе. Причина здесь кроется в том, что туземцы считают женщину существом нечистым, относятся к ней немногим лучше, чем к животному, и не считают нужным ее обучать.

Морской зверь — нерпа. Мясо его гиляки едят, из шкуры шьют теплые вещи.

Даже к маленькому ребенку, если это мальчик, гиляки относятся с большим почтением, чем к женщине, пусть хоть и пожилой. Это я проверил на факте: вчера в юрту одного гиляка приехал из соседнего стойбища гилячонок лет двенадцати. Гиляцкая «мамка» тотчас же стала готовить гостю угощение — чай, рыбу, нерпий жир и соленую воду: Все это она поставила на маленький столик рядом с нартой прибывшего.

Мальчик сидел со старшими, курил табак и беседовал с с ними как равный. К детям мужского пола гиляки относятся как ко взрослым, между тем женщина не имеет права сидеть за одним столом с мужчинами. Она должна есть отдельно то, что остается после мужчин.

Кое-что узнал о своих нынешних учениках. Записываю, потому что это касается гиляцкого быта и нравов.

Четырнадцатилетний Типан, сын председателя тузсовета Пимки, не может пожаловаться на одиночество: отец еще два года назад купил ему жену. Другому ученику — Чхаурну, едва насчитывающему семнадцать лет, родные тоже купили «мамку». Покупка и продажа детей — среди гиляков нередкое явление.

Недавно в Чирево произошел интересный случай: один гиляк, разошелся с женой и взял к себе дочь, девочку пятнадцати лет, которую немедленно продал другому гиляку, очевидно в качестве жены для сына.

«Покупатель» немедленно увез свою «покупку» в далекое стойбище, на западный берег Сахалина. Мать проданной девочки обиделась, но лишь по той причине, что муж не поделился с нею деньгами, вырученными за продажу девочки. Она даже ходила к председателю Пимке жаловаться, и тот сообщил о происшедшем в Ноглики.

Чем вся эта история окончится, пока неизвестно, но факты, подобные этому, здесь, к сожалению, пока еще часты. Правда, советские законы ведут борьбу с продажей детей, но Сахалин стал нашим всего пять лет назад. Здесь нужно еще много и долго работать.

Занятия в школе постепенно развертываются. Уже составились две группы — дневная и вечерняя. Трудно заниматься с первобытными учениками, но делаю это охотнее, чем обычную работу в учреждении. Гиляцкая молодежь очень способная и быстро усваивает все, о чем мы говорим на уроках. Поэтому не жаль энергии, затрачиваемой на уроки.

Сегодня, во время занятий, пришел ко мне ближайший мой сосед, гиляк Локзаин, попросил оказать медицинскую помощь его ребенку.

Освободившись, пошел к нему в юрту, очень большую, составленную из кольев, покрытых соломой, поверху засыпанную землей. Посредине в потолке отверстие: в него проникает свет, из него же выходит по трубе дым от железной печки, установленной в юрте.

Жилище моего соседа на метр врыто в землю. Вокруг стен устроены широкие нары, под ними сладко спят собаки. Грязь в юрте неимоверная.

Осмотрев ребенка, вступил с Локзаином в беседу: толковали о гиляцкой нищете. Главная причина по его мнению кроется в том, что «юколы мало, дом построить не могу, заработку нету, охота плохой, казна не помогает, потому гиляки бедный».

Гиляки узнают азбучные истины

Идут дни, подвигаются вперед занятия, и гиляки относятся к ним очень хорошо, исправно посещают школу, прекрасно усваивают уроки, — словом, ребята способные, такие могут выйти в люди, если ими хорошо руководить.

Лучший показатель внимательного отношения туземцев к школе — то пополнение, которое прибыло. Прибавилось немного, всего три ученика, но нельзя ни на минуту забывать, что это всего лишь гиляцкое стойбище, заброшенное в дебри глухой сахалинской тайги. Здесь вообще-то каждый обитатель на счету.

Двадцать с лишним человек из народа, не имеющего своей письменности, никогда не бывавшего за пределами острова, учатся у меня азбуке, чтению, письму и еще кое-чему такому, что трудно объяснить в нескольких словах.

На каждом уроке рассказываю своим ученикам о переменах, происшедших в огромной стране со времени Октябрьской революции, о том, как видоизменяется жизнь и взаимоотношения людей, как переделывается труд, какие формы он принимает и должен иметь.

Ученики внимательно и с любопытством слушают политграмоту в самой примитивной моей передаче, когда я замечаю, что то или иное место моего рассказа им недостаточно понятно, начинаю говорить об этом же снова, еще проще, еще популярнее.

Гиляки мне определенно нравятся. У них есть своя культура, первобытная, но заслуживающая поощрения. Гиляки не знают воровства, обмана, никогда не совершают преступлений из корысти, не убивают людей. Пускающийся на обман или кражу гиляк редок, как белая ворона.

Царское правительство, чтобы держать «инородцев» в полном себе подчинении, спаивало их водкой и спиртом. А пьянство, как известно, порождает и другие пороки. Такова была культура, насаждавшаяся в прежние годы царизма в сахалинской тайге.

Не желая организовать гиляков, не принимая никаких мер для их просвещения, старый строй делал все возможное, чтобы туземцы пребывали в постоянной нищете. Организованный гиляк был страшен правительству каторги так же, как сознательный рабочий.

Не получая никакой поддержки и помощи, гиляки жили древними таежными способами, которые иначе, как первобытными, не назовешь.

Поймал рыбу, наелся — сыт.

Подстрелил зверя, сменял ценную шкуру на водку — пьян.

Не удалось раздобыть того и другого — значит, голод. Гиляки, предоставленные в своем промысле воле стихии, знают, что если нет юколы, — значит, беда. А в чем кроется причина недостатка юколы? В недолове рыбы. Отчего происходит недолов? Оттого, что отстающий от жизни не меньше чем на век туземец вынужден ловить рыбу древними способами. У него нет современного снаряжения, он даже не знает толком о его существовании.

Почему же казна не помогает? Разве советская казна не поддерживает в первую голову бедняков? Конечно поддерживает, отвечал я сам себе на вопрос, но для этого им надо соорганизоваться в коллектив и всем вместе заявить ходатайство о поддержке со стороны государства.

«Коллектив» — это слово по-иному звучит в дьявольски далекой глуши, где люди живут первобытным укладом. Но почему бы гилякам не организоваться в коллектив? У них достаточно много для этого предпосылок. Не они ли делятся друг с другом всем, что имеется у них в юрте? Не у них ли крепок обычай ни в чем не отказывать человеку, который просит?

Наконец, не у гиляков ли чрезвычайно развита взаимопомощь решительно во всем? Разве не заслуживает внимания их способ преодоления беспризорности? Здесь, в тайге, не знают этого слова. Если дети лишаются родителей, они ни на минуту не остаются сирыми. Их немедленно распределяют по юртам, и ни один самый бедный гиляк не откажется взять к себе ребенка покойного соседа. Больше того: относятся к чужим детям ничуть не хуже, чем к собственным, это я сам могу засвидетельствовать.

Обсудив все это, еще больше пришлось мне призадуматься над словом «коллектив». У нас, в Советском союзе, трижды доказано, что коллектив — единственный выход из нужды, что он переиначивает и труд и жизнь. Но как объяснить это туземцам, отстоящим так далеко даже от островного центра?

Уже давно доказано, что на Сахалине возможно земледелие. Здесь, в Чирево, им занимаются, но такими способами, какие применялись тому назад несколько столетий. Лучшим примером может быть случай с картофелем. Русские крестьяне, живущие в недалеких от стойбища деревнях, предложили гилякам научиться выращивать картофель, и дали им некоторое количество этого овоща для посадки.

Гиляки вняли совету: взяли картофель, засадили в землю и назавтра же явились к месту посева, чтобы снять урожай. Выкопали засаженную накануне картошку и были немало удивлены тому, что ее не прибавилось. Никак не могли понять, почему русские получают от каждой засаженной картофелины много, а у них ничего не уродилось.

Итак, меня одолевает мысль о необходимости создать в Чирево туземный сельскохозяйственный коллектив. Чтобы поскорее претворить ее в жизнь, я написал подробное письмо в районный исполнительный комитет, запросил разрешения совета и инструкций.

Позавчера оттуда прибыл ответ.

Разрешили, одобрили, прислали все необходимые сведения и инструкции для организации гиляцкого колхоза.

Теперь надо созвать на собрание всех обитателей стойбища Чирево и хорошенько потолковать с ними. Поехал за подкреплением в Адатымово, получил в подмогу трех тамошних комсомольцев, и все вместе двинулись в Чирево.

Мои дневные ученики дожидались в школе возвращения своего учителя. Они были в полном сборе, и на этот раз занимался с ними не я один; трое адатымовских комсомольцев, не теряя времени, занялись преподаванием. Урок получился насыщенным и очень содержательным. Один преподаватель хорошо, а четверо лучше.

Вечером созвали чиревских гиляков в школу на собрание по вопросу об организации сельскохозяйственного коллектива.

Никто из них не понимал толком, для какой цели созывается собрание, но явились все.

Комсомольцы и я очень подробно и просто объясняли цель, для которой созваны нами чиревцы. Были прочитаны и детально разъяснены инструкции, рассказано о превосходстве коллектива над слабым нищенским хозяйством отдельных гиляков.

Туземцы единогласно выбрали меня секретарем собрания. Не теряя времени, я начал проводить с ними беседу том, что будет сделано для улучшения жизни коренных жителей Сахалина — туземцев.

Я рассказал им о возможностях, которые открывает острову наш пятилетний план строительства, объяснил, что пятилетка покажет подлинное лицо Сахалина.

Мне кажется (комсомольцы это подтверждают), чиревские гиляки были заинтересованы тем, что я им сообщил. Моя беседа имела целью показать Сахалин недалекого будущего тем, кто живет в нем и меньше всего об этом знает.

Когда я толковал о перспективах рыбного дела на острове, как оно представлено в пятилетке, гиляки слушали, точно интересную сказку. Они, не знающие другого лова, кроме берегового, услыхали о том, что теперь специальные суда будут выходить навстречу рыбе, что на смену жалким юкольникам идет высококачественный засол, строятся консервные заводы, рефрижераторы (долго приходилось пояснять им, что это за штуки), что рыбы будет выловлено в двадцать раз больше, чем сейчас ее добывают на Сахалине, и для этого государство (гиляки имеют об этом слове самое отдаленное понятие, им больше говорит слове «казна») вкладывает в рыбную промышленность острова около 38 миллионов рублей.

Рассказал им, как будет в пятилетке развернута добыча леса, угля и нефти, сколько комбинатов, заводов, фабрик, рудников и вышек прибавится за эти несколько лет. Говорили о сельскохозяйственных и рыбацких коллективах на Сахалине, об их достижениях, о том, как много выиграли люди променявшие свое единоличное хозяйство на колхозное, потому что казна советская пошла им навстречу, дала и машины, и семена, и снасти, и наживу, и людей, которые обучают работать по-новому.

Гиляки слушали внимательно, но когда я предложил им создать у себя в Чирево такой же вот коллектив, большинство ответило вежливым молчанием. Гиляки привыкли работать бессистемно или вообще не работать, их не пугает даже нищета, и тот факт, что в коллективе надо работать не покладая рук, просто пугает их, привыкших удовлетворяться куском юколы, а затем лежать весь день брюхом вверх.

Но адатымовских комсомольцев, также и меня, не смутило молчание гиляков. Ответили мы тем, что стали еще упорнее агитировать, на этот раз не безуспешно. Пятеро гиляков изъявили желание вступить в коллектив.

Может быть где-нибудь в центре нашей страны такой результат сочли бы ничтожным, но здесь, в глухом стойбище, и это было большим достижением. Мы решили для начала организовать коллектив из пятерых записавшихся, будучи уверены, что впоследствии найдутся желающие пополнить колхоз.

Важно было другое: одновременно с азбукой туземцы узнавали азбучные истины. Мои ученики уже начинали читать по складам. Спустя несколько недель они будут читать свободно. Так и в этом деле, с коллективом: на собрании гилякам была преподана азбука, появление колхоза можно будет приравнять к чтению по складам, а затем, если он привьется и притянет еще и других, о, тогда можно будет смело сказать, что гиляки научились при советской власти читать свободно.

Пусть не покажется смешным тем, кто будет читать впоследствии мой дневник, тот факт, что наше серьезное собрание закончилось несколько легкомысленно: когда закрылось собрание и в моей юрте, то есть в школе, остались ученики, все они пристали с просьбой научить их танцовать по-русски. Мы не отказали им в этой просьбе.

Вместе с комсомольцами, как умели, показывали танцевальные приемы, затем учили петь «Интернационал». Так вот, между пляской и песней, мы научим туземцев кое-чему другому: научим их перестроить на новый лад свой труд, быт, всю свою жизнь.

Рисунки моих учеников

Первые двенадцать дней моего проживания в Чирево заслуживают того, чтобы сделать некоторые выводы.

Учениками я доволен. Они уже усвоили азбуку, понемногу разбираются в складах, скоро будут недурно читать и лучше усваивать беседы по политграмоте.

Два ученика — Офть и Неоргун — никак не могут заучить пять букв — Б, В, Д, Т и П. Все время они их путают и никакими силами не могут их приучить к этим согласным Но удивительное дело: читая по складам, они все эти не дающиеся им буквы произносят совершенно правильно.

Дни сейчас переуплотнены еще больше, чем в первое время. Вначале приходилось вербовать гиляков лишь в школу, а сейчас прибавился еще и коллектив. Вопрос об его организации отнимает у меня очень много времени. Несколько раз ездил в Адатымово толковать с ячейкой о делах будущего колхоза, звонил оттуда по телефону в окрисполком, столковывался о некоторых деталях, просил прислать будущему колхозу сельскохозяйственные орудия. Обещали помочь.

Адатымовская ячейка выделила одного опытного крестьянина, чтобы инструктировал вступивших в коллектив чиревских гиляков в вопросах сельского хозяйства. Кроме того столковались с иркирским колхозом, пообещавшим запахать и засеять землю нашему нарождающемуся коллективу.

Этот колхоз находится в дюжине километров от Чирево, и мы решили устроить экскурсию вошедших в чиревский коллектив гиляков в село Иркир, на реке Тыми. Пусть на опыте иркирского колхоза убедятся в преимуществах коллективного труда перед единоличным да еще первобытным.

Мне удалось завербовать еще одну гиляцкую семью, две другие попросили о принятии их сами. Таким образом в «Первый сахалинский туземный колхоз» вошло восемь гиляцких хозяйств.

Колхозу решено придать огородно-полевой уклон, но будут сеять и хлеб — овес, пшеницу.

Адатымовские комсомольцы в связи с созданием гиляцкого колхоза частые гости в Чирево. Они — верные помощники во всем; помогают и мне в школьных делах.

На-днях комсомольцы принесли моим ученикам приглашение адатымовской школы посетить ее спектакль. Они отправились очень охотно, и лишь позже мне удалось узнать, что их не столько интересовал спектакль, сколько гармошка, на которой играл после спектакля тамошний гармонист.

В Адатымове издавна принято, что после спектакля непременно играет слепой гармонист, а собравшиеся пляшут под его музыку. Комсомольцы использовали приподнятое гармонией настроение, затеяли игры и умудрились втянуть в них моих учеников, которые вскоре так разошлись, что даже в пляс пустились. И, надо сознаться, это было уморительно. Русские танцы в исполнении гиляков получаются занятной карикатурой.

Веселье в адатымовской школе длилось до четырех часов утра.

Возвращались назад в стойбище пешком.

___

Сегодня устроил соревнование между двумя учениками: кто больше и лучше перепишет из книги, кто сделает больше примеров по арифметике и кто лучше будет читать. Ребята из кожи лезут, стараются превзойти друг друга.

Никогда еще переписка не делалась так чисто, как сегодня.

Писать стали недавно. До сих пор вырезывали буквы ножницами из бумаги. Это получалось у гиляков очень неплохо. Вырезывать они большие мастера. У меня скопилась целая коллекция разных рисунков, вырезанных ими.

На рисунках они изображают все то, что видят вокруг. Рисунки поэтому так же однообразны, как все окружающее их. Из куска бумаги гиляк без всякой предварительной наметки быстро вырежет оленя или оленя вместе с всадником, нарты, запряженные собаками, медведя, иной раз еще и дерево или юрту.

Достаточно было мне дать кому-нибудь из моих учеников ножницы и бумагу, чтобы через несколько минут получить ряд прекрасных рисунков-апликаций. И никогда бы я не поверил, что так быстро и точно делают эти художественные произведения не специалисты-художники, а молодые сахалинские туземцы.

Едва ли самый опытный художник может так быстро и правильно рисовать карандашом, как гиляки ножницами. Взяв их в руки, они начинают резать бумагу с неуловимой быстротой и не отнимают от нее ножниц до тех пор, пока не закончат свою работу.

На этих страницах вы увидите работы моих учеников.

Знайте, что каждый рисунок из помещенных здесь делался без всякой подготовки. Карандаш в этом деле не участвовал. Только ножницы.

Помимо рисунков-апликаций я вывез на память о своих учениках их рисунки и письменные работы, сделанные карандашом, но они резко отличаются от рисунков, сделанных ножницами. Люди, впервые взявшие в руки карандаш, не умеют владеть им с такой же уверенностью, как давно знакомыми им ножницами. Карандашные рисунки молодых туземцев много слабее, но несомненно представляют интерес.

У меня есть зарисовка всего процесса медвежьего праздника, сделанная учеником Чхаурном из стойбища Чирево. Он подробно изобразил все моменты, из которых состоит этот весьма почитаемый гиляками праздник.

Мне пришлось однажды, еще до приезда в Чирево, присутствовать на таком торжестве, и о нем я могу рассказать подробно.

В один из январских дней 1930 года в Александровске, на Сахалине, возле клуба и на базаре появилась афиша, сообщавшая, что в стойбище Арково (находящемся поблизости от города) состоится медвежий праздник, на который приглашаются все граждане.

Всякий побывавший на Дальнем Востоке слышал о празднике медведя. Кое-что знал о нем и я. Поэтому в назначенный день вместе со многими жителями Александровска поехал в Арково, чтобы лично увидеть гиляцкое торжество.

В этот день по направлению к Арково ехало множество людей. Гиляки из самых отдаленных стойбищ, нисколько не считаясь с расстоянием, целыми семьями ехали полакомиться медвежатиной.

Но и помимо туземцев нашлись сотни любопытных, подобно мне стремившихся попасть на праздник.

Верхом на олене. Вырезано из бумаги гиляцким мальчиком.

Первое, что бросилось в глаза по приезде в Арково, — обилие зелени. По случаю праздника все стойбище было украшено елками. Возле юрты, где проживал хозяин медведя — виновника сегодняшнего торжества, стояли елки: три с одной стороны двери и три с другой. Против дверей в наклонном положении стояли еще две ели, украшенные деревянной стружкой. К этим двум елям подвесили очищенное бревно, толстый конец которого заострили и перевязали такими же стружками.

Гиляцкие мамки, выстроившись в ряд, били по этому бревну, каждая двумя палками. Делали они это очень старательно и выбивали такт.

От сруба, в котором помешался медведь, шла дорожка к месту его казни. С обеих сторон дорожки обсадили елками. Плетень из елок длиною около двух метров был поставлен на том месте, где предстояло убить медведя. На плетень натянули кусок китайского шелка, а вокруг него прямо в снег натыкали рыбу разных сортов — горбушу, навагу, кету, форель.

Елки были и здесь. Они стояли по бокам плетня, украшенные лентами из стружки, и вокруг двух заостренных столбов, к которым должны были привязать медведя. На него был надет ремень, проходивший через спину; от ремня шли две цепи, к концу каждой привязали по веревке.

Когда стойбище наполнилось народом, к клетке подошли две группы гиляков, человек по пятнадцати в каждой и взялись за концы этих веревок. Двое из группы разобрали крышу клетки, другие двое, взяв колья, стали толкать ими медведя в живот, чтобы он выкарабкался из клерки. Медведь стал вылезать. Вылезть — вылез, но пойти не мог ни вправо ни влево — только вперед. Веревки, за которые держали его гиляки, не давали ему возможности свернуть в сторону.

Медведя водили по стойбищу, дразнили, потом стали опутывать петлями, затем свалили с ног, закрутили морду, надели на него круг из соломы и прошили уши соломенными сережками.

Потом развязали и водили косолапого шесть раз вокруг юрты хозяина, который стоял у входа, держал в руках елку и ломал кончик ее о тушу медведя. Мамки во время этой церемонии оглушительно стучали по бревну, а старики сидели в юрте и готовили стрелы.

Когда гилякам наконец надоело водить зверя по стойбищу, они погнали его к месту расстрела и привязали накрепко к столбам. Хозяин и два близких родственника подвезли к медведю на нартах всю пищу, заготовленную для празднества, и с ложки, к которой приделали длинную ручку, стали кормить его.

Предварительно гиляки отогнали подальше от медведя всю публику. Во время кормления зверя его хозяин все время стоял на коленях.

Вдоволь накормив медведя, родственники отправились разбирать стенку в юрте хозяина. Эта нелепость вызвана тем, что закон запрещает мужчинам выходить через дверь перед убоем медведя.

Наконец разобрали стенку, и в отверстие вышли сопровождаемые хозяином стрелки. В руках каждого был лук и стрелы.

Между стрелками началось состязание: у кого рука сильнее, чья стрела попадет дальше, тот удостоится чести убить медведя. Молодой, здоровый, коренастый гиляк оказался победителем в состязаниях.

Он спокойно и хладнокровно стал подготовлять свое первобытное оружие, внимательно осматривал стрелы; видно было, что для него убить медведя не диковина, а самое заурядное дело, тем более привязанного медведя.

Толпа собравшихся напряженно ожидала момента казни.

Неожиданно перед публикой выступил сам хозяин, снял с головы шапку и обратился к зрителям с коротенькой речью:

— Граздане. Нас гиляк — бедный циливек истратиль на медведь праздник все. Помогите кто цем мозет. Кто мозет дай двадцать копеек, а кто мозет и больсе...

Монеты тотчас обильно посыпались в шапку гиляка. Сбор денег окончился, публика хлынула ближе к медведю, хозяин стал дразнить его, чтоб зверь повернулся боком к стрелку.

Медведь повернулся, и стрелок, натянув тетиву, пустил первую стрелу с наконечником. Стрела вонзилась в ремень которым был перевязан медведь, не причинив ему никакого вреда. Второй выстрел оказался более метким: стрела попала медведю прямо в сердце; он заревел, поднялся на дыбы, стал испражняться и тут же свалился замертво.

Не прошло и пяти минут, как тушу зверя окружили гиляки, начали свежевать его, снимать шкуру и резать на части медвежье мясо, которое теперь предстояло съесть. Медвежатину поставили варить.

Но у гиляков принято во время медвежьего праздника заедать мясо убитого зверя мясом собаки. Поэтому, прикончив медведя, гиляки придушили пару собак, освежевали их и сварили собачье мясо.

Гиляки стойбища Арково и наехавшие из других стойбищ с огромным аппетитом уплели медведя и обеих собак при чем всю эту закуску они обильно запивали чистым спиртом.

Когда все было съедено, закончился праздник медведя, и приехавшие за 300—500 километров гиляки запрягли собак , и отправились обратно в свои стойбища.

Сейчас, просматривая рисунки Чхаурна, которые здесь помещены, мне еще легче восстановить весь процесс медвежьего праздника. То, что другому в этих рисунках непонятно, для меня четко и ясно. Я гляжу на квадрат с двумя ветками (см. рис. на стр. 38) и знаю, что это изображена Чхаурном будка, в которой содержится медведь; ветки — это елки, прибитые для украшения и перевязанные деревянными стружками.

На втором рисунке (стр. 40—41) Чхаурн показал гиляцкую юрту, в которой живет хозяин медведя. На третьем (стр. 42) — гиляцких мамок, отбивающих в честь праздника такт по бревну. Несложный четвертый рисунок (стр. 43) изображает украшенную елками дорожку, по которой поведут медведя на убой. Последний рисунок (стр. 44) мой неопытный художник Чхаурн нарисовал несколько своебразно: здесь изображен медведь, привязанный цепями и веревками к двум столбам. Хозяин дразнит его елками с таким расчетом, чтобы он повернулся боком к стрелку и тот мог попасть ему прямо в сердце. Стрелок у Чхаурна почему-то изображен вниз головой.

Всю эту серию рисунков Медвежьего праздника мой ликвидировавший неграмотность ученик собственноручно подписал:

«Гиляк ришуит Чхаурн».

В переводе это значит: рисовал гиляк Чхаурн.

Пересматривая вывезенные с Сахалина рисунки учеников, я часто поглядываю на один из них, где изображена гиляцкая юрта и кормление собак сушеной рыбой. С этим я хорошо познакомился за время, проведенное в стойбище. Мой ученик очень удачно изобразил в своем рисунке рвущихся с цепи голодных собак, увидевших наконец своего хозяина с кормом.

Подпись под рисунком гласит: «Гиляк чирсил он хочит собак кармич».

Эта подпись напоминает мне о том, что сделавший ее парень еще три недели назад не знал ни одной буквы, а сейчас сам, без всякой помощи, написал несколько слов, и и можно без особого труда прочитать и понять:

«Гиляк Чирсил хочет кормить собак».

Еще. месяц, и мои ученики будут сносно читать и писать по-русски. Эта мысль радует. Не зря значит приехал я сюда, в глухой угол острова, с советским букварем.

Двадцать человек самой заброшенной народности будут грамотными.

Записи о гиляцком быте и нравах

Март подходил к концу. Около месяца живу в гиляцком стойбище, много работаю, и потому тоска, одолевавшая меня в первые дни, сейчас как-то притупилась. Дни заполнены до отказа, некогда скучать.

В школе обитаю не один. Со мною вместе живут еще двое молодых гиляков: сторож Офть, о котором я прежде упоминал, и новый ученик, пришедший заниматься из далекого стойбища. Мы составляем небольшую коммуну, сообща питаемся и, кажется, перенимаем друг у друга некоторые привычки.

Вечно грязный и замурованный до знакомства со мною, Офть научился исправно умываться и понял назначение мыла.

Второй ученик постепенно привыкает к ежедневной повинности — умыванию. Иногда я согреваю воду и устраиваю для нас троих основательную баню. Мои юнцы первое время не желали подвергаться такой головомойке. Никогда в жизни ничего подобного они не знали. Теперь попривыкли малость. Когда я начинаю говорить о бане, Офть улыбается, затем берет ведра и уходит, а через несколько минут приносит их назад наполненными снегом.

Это они переняли у меня, помимо умения читать, писать и считать. А вот уплетать сырую соленую рыбу с чаем — этому уж я научился у них.

Казалось бы, в глуши все должно быть однообразно, дни похожи один на другой, и ни один из них не приносит ничего нового. К счастью это не так. В самой заброшенной глуши можно при желании найти себе интересную работу.

Ежедневно после занятий я нахожу ее. Оттого, что гиляки плохо говорят по-русски, мне пришлось заинтересоваться их родным языком, и вот составляю для себя гиляцкий словарь, кропотливо записываю отдельные гиляцкие слова и впоследствии пользуюсь ими на уроках, когда надо давать ученикам всякие пояснения. Чтобы объяснить гилякам самую простую вещь, приходится подбирать слова, заменять одно другим десятки раз. Эту сложную работу иной раз мне помогает упростить затеянный мною гиляцкий словарь.

У меня возникла мысль во-первых перевести на гиляцкий язык «Интернационал», во-вторых создать пьесу на тему о быте гиляков на их родном языке и поставить ее на сцене силами моих учеников. Не знаю удастся ли это, но уверен, что удалось бы, найдись здесь, под рукой, хоть один грамотный и мало-мальски культурный гиляк. А где взять такого? Через несколько лет таких ребят будет немало, пока же передо мною полудикари. Я уже привык к тому, что мои ученики во время занятий, не стесняясь ничуть, портят воздух, наконец дважды мне пришлось быть свидетелем отвратительного явления: гиляки зубами бьют вшей, ползущих по шву их платья. Для этого они снимают с себя платье и давят шов, на котором держатся вши, от начала до конца. Паразиты трещат как пулеметная лента, глядеть на эту картину омерзительно, но гиляки вовсе не уединяются, когда проделывают такую операцию.

По их мнению это нормально. Они ходят друг к другу чесать головы, а одиноким мужчинам по неписанному правилу должны вычесывать голову женщины-соседки.

Гостеприимство у гиляков очень развито: едут в гости к знакомым за 500—600 километров, чтобы выпить там чай или спирт с соленой или сырой рыбой.

Надо отметить, что о времени, расстоянии, возрасте и денежном расчете гиляки знают очень немного. В этом я убедился на многих фактах.

Иной раз заинтересует стоимость какого-нибудь предмета. Задаешь вопрос:

— Сколько стоит?

— А чорт его знат. Ни знай, — отвечает гиляк.

На вопрос о том, много ли осталось ехать, получаешь в большинстве случаев точно такой же ответ.

— Ну, а все же, как думаешь, верст пятьдесят будет?

— Однако, будет! — невозмутимо ответит гиляк, хотя до конца поездки осталось, быть может, всего лишь пять верст, а может статься и все пятьсот.

— Сколько тебе лет? — неоднократно спрашивал я у гиляков и получал такие ответы:

— Однако, нас гиляк лет не сцитает...

Или:

— Однако, сорок будет, — говорил 16-летний мальчишка.

Зато убеленный сединами семидесятилетний старик может объявить себя двадцатилетним.

Поэтому возраст своих учеников я определял по наружному виду.

Слово «однако» гиляки пускают в оборот, когда нужно и не нужно. Они переняли его у русских, и оно видимо пришлось всем по вкусу.

Вообще же понравившиеся слова гиляки лепят, где только могут, не желая считаться со здравым смыслом. Один гиляк, например, назвал свою дочь «Ванька». Когда русские стали ему разъяснять, что это имя мужское, гиляк ответил:

— Мой такой имя шибко да любит.

Мне рассказывали, что в Уангах гиляки на могилах ставят иногда кресты (в этой местности гиляки хоронят покойников, севернее же сжигают). Когда русские крестьяне спрашивают их, к чему они это делают, следует обычный ответ:

— Чорт знат. Ни знай.

О взаимоотношениях гиляков между собой я кое-что писал уже в дневнике. Когда гиляку нужен какой-нибудь предмет, он просит у другого, и тот отдает ему свою вещь безвозмездно. Если у одного из гиляков появляются деньги, он собирает знакомых, все вместе отправляются в лавку, находящуюся в ближайшем от стойбища селе, и все покупают то, что им нужно, платит же за всех один. Зато, когда у него появляется в чем-нибудь нужда, соседи дают ему все нужное немедленно.

Сегодня мой сторож Офть принес из своего амбара кусок материи. Я спросил его:

— Что, Офть, собираешься сшить себе что-нибудь?

— Нет, — ответил он. — Один гиляк просил дать; ему на рубашку нужно, так надо дать ему.

— А ты сам почему не пошьешь для себя рубаху? — вновь спросил я.

— Нельзя. Раз просил, значит, надо отдать.

— Он тебе за материю деньги дает?

— Зачем деньги? — удивился Офть. — Когда мне что нужно будет, я у него попрошу. Он мне тоже даст.

И на ряду с этими замечательными взаимоотношениями, так напоминающими первобытный коммунизм, у гиляков, оказывается, существует родовая месть.

На-днях зашла ко мне в гости гилячка с двумя дочерьми. Она сносно говорила по-русски, и в разговоре с нею выяснилось, что муж ее был убит в силу так называемой родовой мести.

Она, не волнуясь, не переживая, словно речь шла о постороннем предмете, сказала мне:

— Мой музик (мужик) убил один гиляк. Брат этого гиляка убил мой музик, а брат мой музик долзен убить тот гиляк который убил мой музик...

Я расспрашивал своих учеников, и они подтвердили, что родовая месть и впрямь существует, но потому, что советские законы строго преследуют ее, случаи убийства становятся все реже; если же и бывают они, то все проделывается очень осторожно, так, чтобы не могли обнаружить следов убийцы.

Кормят ездовых собак.

У гиляков, как у многих восточных народов, существует до сих пор калым, то есть выкуп за невесту, уплачиваемый женихом ее родным. Здесь калым называется юскинд.

Платят его обычно ружьем, мануфактурой и деньгами.

Отец не интересуется, желает ли его дочь выйти замуж или нет. Он продает ее, не спрашивая. Если же дочь уходит от первого мужа обратно домой, отец продает ее другому мужу и вновь получает за это юскинд.

Многое из гиляцкого быта и нравов стало мне известно за первый же проведенный здесь месяц. Несколько дней назад я был свидетелем гиляцких похорон. Для этого пришлось пойти в недалекое отсюда стойбище Потово. Туда накануне привезли местного гиляка Чугуна, скончавшегося в ногликской больнице.

Покойника положили в амбар и послали в Арково за отцом, ловившим там навагу. Когда отец приехал, все потовские жители и обитатели ближайших стойбищ сошлись на похороны. Чугуна должны были сжечь, и каждый, пришедший на похороны, принес с собою по одному полену. Из принесенных дров сложили большой костер и принялись а покойника.

Его облачили в новую одежду, на ноги натянули чулки из материи, потом связали веревкой и сделали три петли (если умирает женщина, делают четыре петли), в эти петли продели длинную палку. Два человека взяли ее за концы и понесли покойника на костер. Возле него покойника развязали и положили в центр костра, сложенного четырехугольником. Каждый угол костра украшен поленом, поставленным наподобие свечи.

Углы эти тотчас же подожгли, дрова были сухие, воспламенились моментально, и через несколько минут труп был охвачен огнем.

Многие гиляки стали расходиться, их присутствие не обязательно. Только родители умершего остаются у пепла до вечера.

Тем, кто остается до конца сожжения, приносят из дому пищу, которая уничтожается здесь же поблизости. На другой день после похорон весь пепел, остающийся от костра и покойника, забрасывают бревнами и уходят в юрту покойника пить чай.

Поминки длятся несколько часов. Гиляки выпивают огромное количество чая и заедают его рыбой.

Мне гиляки объяснили, что летом недалеко от места сожжения будет построена небольшая будочка, в виде домика, и туда положат ружье, которое предварительно сломают, патроны, кусок материи, спички, трубку, курительную бумагу, лепешку, рис, чай, сахар, ложку и вилку, два ножа — прямой и кривой, да еще маленькие, игрушечные лыжи. Все это предназначено для «того света». Гиляки верят в загробную жизнь и убеждены, что покойник станет там заниматься земными делами, будет охотиться, питаться и т. п.

Еще большее впечатление произвел на меня гиляцкий суд. Дело, разобранное им, началось на восточном берегу Сахалина, где жили в своих юртах рядом два соседа со своими женами. У одного кроме жены был ребенок.

Гиляк, имевший жену и ребенка, полюбил жену своего соседа, и когда тот уходил на охоту, встречался с ней. Сосед знал об этом, но молчал. Однажды, возвратившись с охоты, он застал в своей юрте соперника; жена угощала его.

— Когда ты перестанешь ходить к моей жене? — спросил соседа недовольный охотник.

— Не перестану, — ответил сосед.

Между обоими гиляками началась ссора. Жена охотника в это время покинула свой дом и ушла в юрту соседа, которого любила. Жена этого соседа оказала ей гостеприимство и позволила поселиться в своей семье. С того дня жена охотника так и осталась жить в юрте своего возлюбленного. Женщины не ссорились между собой, гиляк мирно жил с обеими, и это двоеженство утвердилось бы, не вмешайся охотник, от которого ушла жена.

Всякий раз при встрече с соседом он требовал вернуть ему его «мамку». Гиляку не хотелось расставаться с новой женой; та, в свою очередь, не желала возвращаться к мужу. Чтобы избавиться от преследований охотника, его сосед придумал план: решил подстрелить себя, затем поднять крик, что ранил его охотник в отместку за жену. Так он и сделал, но не все вышло, как ему хотелось.

Гиляки узнали, как было дело, и решили созвать суд, поручить ему разобраться в этой истории и положить ей конец.

В состав суда избрали нескольких наиболее почтенных гиляков. Одним из членов суда оказался отец женщины, которая была женой охотника.

Члены суда заседали два дня, ели юколу, в безграничном количестве пили чай с нерпьим жиром и наконец объявили свое решение:

— Жена охотника должна разойтись с соседом и вернуться к своему мужу.

Гиляк, живший с двумя женщинами, и жена охотника заявили, что приговору не подчинятся. Он сказал, что не отпустит ее назад к нелюбимому. Она же, не задумываясь, ответила суду, что всадит себе нож в сердце, но к мужу не вернется.

Судьи знали, что женщина поступит, как говорит. Гиляки не знают шуток, не бросают слов на ветер. От сказанного они немедленно переходят к делу.

Суд возобновил совещание и вскоре огласил новый приговор:

— Чтобы избежать двоеженства, гиляк должен разойтись со своей первой женой и остаться с женой своего соседа-охотника.

Для этого гиляк обязан поделить с первой женой все свое имущество, состоящее из шести собак, ружья, сети, лодки и юрты.

Обвиняемый не согласился и со вторым приговором. Он сказал, что одинаково любит обеих жен и не намерен расходиться с первой, у которой от него есть ребенок.

Суду пришлось внять его доводам и вновь начать совещание.

Третий приговор считался окончательным, ему должны были подчиниться безоговорочно. Третье решение суда гласило:

В состав суда избрали наиболее почтенных гиляков. Второй слева — отец женщины, которая была женой охотника.

— Гиляк с первой женой и ребенком должны уехать другое стойбище. Жена охотника, не желающая возвратиться к мужу, должна вернуться к своему отцу.

Все трое подчинились приказу наиболее почтенных гиляков, из которых был составлен суд. Молодой гиляк с женой и ребенком уехали на своих собаках в далекое стойбище, жена охотника возвратилась в отчий дом.

___

Перелистывая страницы своего дневника, обнаружил, что увлекся описанием гиляцкого быта и нравов и перестал отмечать ход занятий с учениками. Кроме того спутал числа, все время выставлял неправильные даты.

Путаница эта произошла не случайно. Сейчас конец марта, между тем самые свежие газеты, полученные на-днях в Адатымове, были помечены декабрем прошлого года. Таким образом, о том, что происходит во всем мире, заброшенные в сахалинскую глушь люди узнают с опозданием на четыре месяца.

Отрывного календаря у меня с собой не показалось. В карманном забывал отмечать прошедшие дни. Гиляки же днями и числами ни с какой стороны не интересуются. Не будь под боком Адатымова, едва ли удалось бы мне теперь установить точно число и даже месяц. В работе время бежит со скоростью поезда, дни сливаются в один большой день. Не уследишь.

Моя затея — перевести на гиляцкий язык «Интернационал» и составить пьесу — не удалось, оттого что под рукой нет ни одного хорошего переводчика.

Гиляки слабо знают русский язык, я же при помощи заведенного мною словаря едва усвоил несколько десятков самых необходимых в обиходе гиляцких слов.

Приходится искать других культурных развлечений для моих учеников, вернее, для всех обитателей стойбища Чирево, где проходит нынешняя моя работа.

Охотник.

Вырезано из бумаги гиляцким мальчиком.

После занятий разучиваю с учениками «Интернационал» на русском языке. Гиляки жутко коверкают слова, значение которых я им день за днем растолковываю. Мелодия дается им тоже не легко. Поют все больше на свой лад, и получается у них на редкость заунывно.

Вчера пришла весть из Адатымова: приехала туда кинопередвижка с несколькими фильмами.

Со всех окрестных стойбищ потянулись туда, в село, гиляки. Кто на собаках, кто пешком, но народу наехало великое множество. Ехали и шли целыми семьями.

Занятия были конечно сорваны. Пришлось и мне с учениками податься в Адатымово, где демонстрировали картину «Сплетня». Содержания картины туземцы не поняли, но все единодушно ею восторгались. Все на экране ошеломляло их: и невиданные никогда в жизни городские улицы, и поезда, и автомобили, и трамваи, и «чудовищно» наряженные люди.

Нескольким наиболее развитым ученикам я задавал вопросы, что они поняли из виденного. И все они, довольно улыбаясь, отвечали:

— Оцин холосо...

Или:

— Циловек идет...

Менее развитые ничего вообще не могли ответить на мой вопрос.

Окончился киносеанс, но зачарованные редким зрелищем гиляки не расходились. Мои ученики с огромным почтением взирали на киномеханика, который по их мнению был в этот момент «самым большим шаманом». Это он показал чудо на полотне, принес с собою в круглых жестяных коробках невиданные дома, моря, пароходы и людей.

Другие обхаживали слепого гармониста, ощупывали его гармонику, из которой он извлекал столько чудесных звуков. Гармонист собирался уходить к заметному сожалению моих учеников. Я уплатил ему и попросил остаться еще на часок. Трудно передать, сколько радости доставило это гилякам. Они плясали, веселились, затевали игры.

Две мамки, захваченные общим весельем, уселись на полу друг против друга и стали одновременно извлекать звуки, стуча руками, зубами, ногами, — словом, всеми возможными способами отбивали такт. И эта первобытная музыка получалась у них удивительно интересно.

Мне кажется, если бы этих мамок показывали в цирке, успех им был бы обеспечен.

С механиком кинопередвижки мне удалось столковаться, чтоб приехал завтра к нам в Чирево, показал новую картину. Сеанс решили устроить в комнате, которая является школой и моим жильем, насчитывающей ровно десять шагов в длину.

Сегодня узнаю у механика содержание картины и постараюсь перед сеансом возможно популярнее объяснить его гилякам. Пущу в ход все известные мне гиляцкие слова. Авось поймут.

Таежная новь

Гиляки очень часто говорят, что при советской власти стало лучше, чем было раньше, но когда просишь кого-нибудь из них объяснить, в чем заключается это улучшение, следует избитый ответ:

— Чертие знат почему, а только лучше.

То, чего не могли мне объяснить гиляки, я понял сам. Ну вот хотя бы медицинская помощь. Давно ли еще гиляки при всяких заболеваниях обращались к своим чамынам (шаманам) за помощью, отдавали им все лучшее за то, что те бесцельно плясали вокруг больного и нещадно колотили в бубен.

Теперь дела чамынов приходят в упадок. Медицинские отряды Наркомздрава все гуще охватывают все уголки острова и не только бесплатно лечат, но предупреждают и изучают существующие среди туземцев болезни.

В стойбищах работают фельдшерские медицинские отряды, при культбазах открываются больницы на шесть-восемь коек, и если еще до 1929 года трудно было уговорить гиляка обратиться за помощью в медицинский пункт, то сейчас недостатка в туземных пациентах советские врачи и фельдшера не испытывают.

Года два тому назад ни одна роженица не соглашалась рожать в больнице, в чистоте, тепле и в окружении специалистов-врачей. Даже приданое для ребенка, состоявшее из мануфактуры, муки, сахара и одежды, не могло сделать своего дела: гилячки, соблазненные подарком, обещали рожать в больнице, но на деле выходило иначе. Они являлись в больницу после родов с ребенком на руках и говорили врачам и акушеркам:

— Однако, давай мануфактура, сахар и мука. Моя узе родиль...

По старому таежному закону женщина, которая должна родить, считается нечистой и не имеет права рожать в юрте, где живет. Роды происходят в специально построенных шалашах, при чем никто не имеет права присутствовать при них.

Сдвиг произошел неожиданно.

У нескольких женщин приключились тяжелые, ненормальные роды, и всякими путями узнававшие об этом медицинские работники направлялись к ним и оказывали необходимую помощь.

Эти случаи получили широкую известность среди гиляков, и борьба веков закончилась победой советской нови над седыми законами тайги.

Гилячки не очень-то часто, но все же обращаются в больницы с просьбой принять их на роды.

О том, что советские врачи сумели войти в доверие отсталых туземцев, говорят факты. В Хандузе существует при фактории гиляцкая ячейка Красного креста, насчитывающая около восьмидесяти членов. Председатель ячейки, местный гиляк, честно ведет среди них разъяснительную работу и взимает членские взносы.

Цветные плакаты с рисунками о необходимости содержать жилище в чистоте, об элементарных правилах гигиены через посредство ячейки попадают в отдельные юрты и там водворяются на стенах.

Целыми стойбищами и районами гиляков постепенно объединяют в рыболовецкие артели, кооперируют, затем госучреждения принимают добычу и продукты их производства по тем же ценам, что и у русских, выбивая этим последнюю почву из-под ног оставшегося кое-где кулачества, привыкшего за ниточку бус или бутылку спирта выманивать у гиляков все ценное.

Экономическое благосостояние туземцев мероприятиями советского строя значительно улучшается. Отсюда и идет это самое «однако, при советской власти стало лучше», которое так часто повторяют гиляки, не умеющие подробно объяснить, почему жить им стало лучше.

Впрочем гиляки постепенно научаются высказывать свои мысли, даже сравнительно сложные. В избе-читальне одного стойбища я прочитал несколько заметок на эту тему. Писали их ликвидировавшие неграмотность пожилые гиляки.

Парочку этих заметок с большой охотой я списал в свой блокнот и привожу их здесь, не изменяя в них ни одной буквы.

Обе эти заметки по содержанию односложны: они рассказывают о том, как изменилась к лучшему жизнь гиляков по сравнению с прежними временами.

Первая заметка:

«Ранса гиляк народа очин плоха ачасда (теперь) нерпа, скура. Пинзака и бруги (брюки) сиють наченают. Абутк (обувь) носиют нагох.

Жорзик».

Вторая заметка:

«Ранса гиляаки эстарая пре царства очин плоха. Ничего не витал (видал). Русая напротов (русские напротив) кнам прихотил кубит рыба, кубит угастит будылка, рыба запрал мы не знал почом прал (брали).

Вана».

Гиляки начинают понимать, что советская власть выводит туземцев из нищеты, бесправия и некультурности; поэтому растет их доверие к представителям власти, все чаще они обращаются за помощью и советом к советскому суду. Заметно растет влияние культуры в самых глухих стойбищах.

Все охотнее посылают гиляки своих ребят учиться в школу и нередко являются ликвидировать неграмотность сами старики. Даже среди моих учеников наибольшую часть составляют пожилые, в возрасте от тридцати до сорока лет. Известны случаи, когда отцы требуют вознаграждения за то, что отпускают своих детей учиться в школы-интернаты. В стойбище Нейво старый гиляк, когда ему предложили отдать сына в такую школу, выставил условия:

— Вместе с сыном в школу поедет его тринадцатилетняя жена и три собаки. Школа обязана всех их кормить, кроме того, платить отцу за то, что отпустил сына учиться.

Старый гиляк.

Иногда приходится принимать такие условия (кроме платы старику). Принадлежащих ученику собак берут на культбазу, где обычно помещаются школы-интернаты, их кормят все время, пока молодой гиляк не пройдет школьный курс.

Зато грамотность среди не имевшего представления о букваре народа заметно повышается, ее осиливают гиляки и гилячки в возрасте от восьми до сорока пяти лет.

Не даром, когда зимою 1930 года при сахалинской культбазе был созван первый туземный съезд советов, о котором я сейчас расскажу, старый гиляк Сурн, недавно окончивший ликбез, написал в стенгазету такую заметку:

«Советск власт смотрит гиляки. Тебереч (теперь) наша дедей (детей) учич школу. Дохтор лечеч нас. Для гиляку избу-читална для гиляку ранса это никто не желала. Пре саветску власть очен хорошо. Много показала. Очен плагодарна (благодарим).

Сурн».

Грамотный гиляк перестает быть редкостью. И в этом сказывается влияние советизации. На съезде советов председатель одного из тузсоветов, гиляк Пакин, при мне бойко написал в Собес заявление от имени одного старика, проживавшего в его стойбище и просившего о пособии по случаю старости и нетрудоспособности.

На белом квадратике бумаги Пакин старательно вывел карандашом:

«Заявленка от стари гиляк Воронка в собесу.

Родиль 1684 году, зиль тымовский округ патом перекоцеваль западный берег лавиль рыба охотилься на белка на соболь и лиса. Теперь стал старий циловекь никому ни нузин.

Табаку спинцька нету просю сывецкую властью цем мозет помоць мине дать мине табаку и спицка.

За гиляк Воронка — Пакин».

Трудно читать это заявление без улыбки, в Собесе вероятно не мало смеялись над не по форме составленной бумажкой, но по-моему такие прошения — наша гордость. Во-первых, потому, что вчерашние полудикари пишут их сами, собственной рукой, во-вторых, потому, что подвергавшиеся лишениям и притеснениям туземцы теперь твердо знают, что от начальства надо ждать не зла, а помощи.

Не беда, что написавший бумажку председатель тузсовета Пакин утверждал, будто старик Воронка родился в 1684 году, то есть больше двухсот лет тому назад. Это результат слабого знакомства гиляков с арифметикой, которую они постигнут, если уже поняли сейчас разницу между прежним и нынешним советским строем.

Мои наблюдения над таежной новью будут неполными, если не рассказать о первом туземном съезде островных советов.

Со всех концов Сахалина съехались в культбазу, где происходил съезд, гиляки, тунгусы, орочоны, айны и якуты, Как и следовало ожидать, большинство составляли гиляки, которых на острове больше, чем всяких других народностей. Многие делегаты прибыли с семьями.

Десятки, сотни собраний, съездов, конференций, на которых мне приходилось присутствовать в течение ряда лет на материке, не оставили того следа, тех воспоминаний, как этот замечательный съезд, с исключительным интересом прослушавший все восемь вопросов повестки дня и горячо откликавшийся на каждый из них. Иначе и не могло быть.

Разве до сих пор история знала случай, когда бы начальство отчитывалось перед туземцами? Разве станет какой-нибудь орган власти, хотя бы в Англии, давать отчет о своей работе закабаленным империей индусам или арабам? То, чего не бывает в странах, называющих себя культурными, мне пришлось увидеть на далеком, еще не вышедшем местами из полосы одичания Сахалине.

Окружной исполнительный комитет послал из Александровска своих представителей отчитаться перед первым туземным съездом советов. Это был главный вопрос в повестке дня.

По вечерам делегаты с’езда отправлялись ужинать.

Потом рассказывала о своей работе культбаза; отчитывалась ее медицинская и педагогическая часть, с большим отчетным докладом о своей работе выступил уполномоченный по работе среди туземцев, и еще был доклад о создании туземной кооперации.

Затем шли выборы.

Выбирали туземных народных заседателей и туземный районный исполком.

Когда представители Окрисполкома рассказали делегатам съезда о предстоящем развитии сахалинской промышленности по пятилетнему плану, несколько туземцев потребовали слова. Они говорили, что железная дорога, которую начнут прокладывать нынешним летом внутри острова, уничтожит леса, распугает зверей и туземцу-охотнику нечего будет делать.

Другие пугались механизации рыбного промысла и высказывались в таком же роде: на рыбалках, мол, сразу выловят всю рыбу, нечем будет впоследствии питаться бедным гилякам, тунгусам, орочонам.

Кто-то из представителей Окрисполкома намеревался сказать несколько успокоительных слов тревожившимся о своей дальнейшей судьбе туземцам. Но разговор оказался ненужным.

Своим косным собратьям ответили более передовые туземцы. Вышли представители стойбищ Чайво, Нейво, Виски, Москальво и стали толковать о том, что во всех этих стойбищах организованы рыболовные артели из гиляков, что артели снабжены хорошими снастями и инструкторами что улов теперь хороший и всю рыбу забирает Госторг по договорам. И все довольны, потому что получают больше, чем имели, промышляя в одиночку.

Другой, попросивший слова туземец сказал примерно вот что:

— Если советская власть могла в таком месте, как Ноглики, построить обширную культбазу, стоившую очень много денег, значит она не ухудшит положение туземцев, развертывая промышленность Сахалина. Гиляки, тунгусы, орочоны и все остальные народности, населяющие остров будут работать на производствах, которые создадутся в течение пятилетки.

Когда толковали о создании кооператива, гиляки указывали, что у них в стойбищах нет лавок, в факторию ж ехать далеко, поэтому кооперация должна подобраться поближе к стойбищам.

По вечерам прерывалась деловая работа съезда, делегаты отправлялись ужинать, затем возвращались в зал заседаний, где их ждали всякие развлечения: борьба, кино, танцы. Однажды вечером, из смежной с залом комнаты вышли бороться между собой два низкорослых гиляка. Оба они тесно прижались друг к другу и так плотно обхватывали один другого, что трудно было разглядеть их лица, на которые спадали туго надвинутые шапки.

На каждом из них надета была юбка из меха морского зверя — нерпы.

Борьба с первого же момента велась очень азартно. Видно было, насколько сильно стремление каждого выйти победителем. Борцы подставляли один другому подножки, поочередно валили друг друга на пол, вскакивали и снова падали.

Фигуры маленьких человечков были вообще смешны. Всего курьезнее оказался результат долгой и упорной борьбы, оборвавшейся как-то неожиданно, сразу. Одна из нерпьих юбочек вдруг поднялась вверх, и из-под нее просунулось взлохмаченное красное лицо гиляка, который держал всех в сильном напряжении, когда чуть ли ни четверть часа боролся сам с собой...

Для этого он надел на руки торбазы (меховые сапоги), и создалось впечатление, что у него четыре ноги. Вторую нерпью юбку он надел под мышки, так что она закрыла его лицо, а на спину ему из одежды и шапок навязали два туловища, которые обхватывали друг друга руками. Получилось полное впечатление, будто борются два человека.

Окончание съезда ознаменовали состязаниями на замерзшей реке Тыми, на берегу которой находится культбаза, где происходил туземный съезд советов. В этот день я видел много интересного. Скачки и гонки на оленях сменились собачьими гонками, затем устроили бег на лыжах и наконец стрельбу в цель.

Молодые тунгусы и орочоны — специалисты управлять оленями — показали высокое мастерство в этом виде спорта. На полном ходу они прыгали вместе с седлами со спины бешено мчавшихся оленей в снег, но мгновенно вскакивали и одним ловким прыжком возвращались на прежнее место.

В оленьих скачках вышел победителем молодой орочон, называвший себя Степаном.

Первый приз за оленьи бега достался тунгусу, имени которого я так и, не узнал.

На туземный съезд делегаты приехали вместе с семьями.

В собачьих гонках участвовали три упряжки, по тринадцати собак в каждой. Когда они мчались по льду реки, издали казалось, будто на огромном белом пространстве извиваются три черные змейки. Победителем на этот раз оказался наш чиревский гиляк. Ему присудили первый приз. При огромной массе собравшихся победителю вручили столярный инструмент, новенький, отливавший золотом примус, кастрюли и прочие принадлежности хозяйственного обихода.

После лыжного состязания на короткую дистанцию, в котором участвовали два орочона и два тунгуса, спортивный праздник, данный в честь съезда, закончился.

Представитель культбазы сказал несколько напутственных слов отъезжающим делегатам, те быстро простились со всеми и стали седлать и запрягать своих оленей и собак, усаживать семьи, и через несколько минут берег подле культбазы, несколько минут назад кишевший людьми, опустел.

Часть тунгусов и орочонов, повидимому кочевых, запрягли своих оленей и выехали на противоположный берег Тыми, расположили там свои палатки, затопили железные печки, и вскоре в их жилище стало так тепло, что малыши-тунгусята ползали совершенно голыми, точно дело происходило в квартире с паровым отоплением.

У тунгусов я оказался случайно. Завезли меня к ним чиревские делегаты на туземный съезд, когда мы возвращались назад к своему стойбищу. Пробыли мы у них недолго, и единственное, что я запомнил, об этом народе, — их несомненная чистоплотность (по сравнению с гиляками) и гостеприимство.

Тунгуска, увидав на мне рваные торбазы, предложила снять их и тотчас же починила.

Сегодня выезжаем в Чирево, с которым я за это время сжился и скучаю по этому глухому, нигде на картах не отмеченному стойбищу и по двум десяткам моих славных учеников.

День моего возвращения в Чирево был днем обоюдной радости — моих учеников и моей. Во время моего отсутствия несколько раз наезжали адатымовские комсомольцы и проводили уроки с учениками, успевшими привыкнуть к школе и тяготившимися вынужденным бездельем.

Офть — мой ученик и одновременно верный помощник во всех житейских делах, он же сторож школы — был особенно доволен моим возвращением и в тот же вечер по-своему ознаменовал мой приезд.

Он отщепил от полена тонкую дощечку, придал ей форму продолговатой лопатки, проделал дырочки, через них протянул нитки и, приткнув это сооружение к губам, стал извлекать звуки. Ручка лопатки находилась против полураскрытых губ, он дергал нитку, регулировал ее губами, и получались какие-то звуки, очевидно составляющие гиляцкую мелодию.

Как называется у туземцев такого рода музыкальный инструмент, узнать мне не удалось, но благодаря Офтю отныне знаю, что какой-то инструмент у гиляков все же существует.

Свою игру на дощечке с ниткой Офть прерывает песнопением. Только что он спел несколько японских песен, выученных им в те годы, когда японцы, захватив Сахалин, хозяйничали на нем. Я спросил его, не знает ли он гиляцкой песни. Офть в ответ на мою просьбу немедленно спел гиляцкую песенку, но перевести ее не мог. Песенка короче воробьиного носа, я записал ее, как мог, но ни одного слова ни общего содержания ее не знаю.

Вот моя запись:

Ы — ын га — а — ай, ы — ын — гы — фо — о — ой

Тэ — эвхи я лунд а мехланг я лунд

Тим тирих ягненд хем

Неть каашкай ягненд.

Мелодия несложной этой песенки запомнилась мне так хорошо, что пройдут года, а я сумею спеть ее вероятно безошибочно.

На другой день после приезда занятия возобновились и пошли бесперебойно, так что через день всем показалось, будто перерыва не было. Азбуку знали хорошо, даже по складам гиляки начинали читать достаточно быстро и свободно.

Преподавать политграмоту, вернее читать популярные лекции о том, что представляет собою советский строй и каковы его задачи, теперь было значительно легче, чем в первые дни моего пребывания в Чирево.

Прошло с тех пор всего около двух месяцев, но работа над сырым материалом, каким были мои нынешние ученики, дала чудесные результаты. Они узнали много такого, о чем не имели недавно ни малейшего представления, узнали о жизни, существующей за пределами острова, где обитают они, где прожили свой век их отцы и деды, и у многих из этих ребят появилась затаенная, но вполне осуществимая мечта — поехать туда, где живет и учится теперь гиляк Чурка, на далекий, неведомый, необыкновенно интересный материк. Кроме того за полсотни дней они научились читать, писать и считать. Это немалое для гиляков достижение. Но сейчас над занятиями нависла угроза.

Зима приближается к концу. Дает себя знать апрель. Лед на реках начинает сдавать, ходить и ездить но нему становится с каждым днем опасней. Между тем значительное большинство моих учеников приходят из соседних с Чирево стойбищ — Плюво, Потово и других. Оттого, что лед стал сдавать, сегодня на вечерних занятиях учеников было немного. Мне сказали, что через несколько щей занятия станут по этой же причине невозможными и надолго.

Старая гилячка

При таком положении вещей мне придется много времени сидеть в Чирево сложа руки. И вот возникла мысль об отъезде. Скучно и незачем зря сидеть в стойбище, а тут еще каждый день уменьшает количество занимающихся, каждый день приносит вести о том, что лед становится ненадежным и вскоре начнется разлив Тыми.

Я решил уехать в Александровск.

Сегодня столковался с адатымовскими комсомольцами, чтоб продолжили начатое мной дело, занимались с чиревскими гиляками. Среди моих учеников есть удивительно способные люди. Один из них, например, за восемь дней занятий научился писать и не только усвоил азбуку, но еще научился читать по складам.

Весть о моем отъезде облетела все стойбище. Я ходил из юрты в юрту, прощался с туземцами и всюду встречал на редкость радушный прием. Некоторые пытались даже выражать нечто в роде сожаления по поводу моего отъезда, и все стремились получше меня угостить.

На низкие кругленькие столики, с которых обычно едят гиляки, мамки ставили все лучшие блюда, имевшиеся в юрте. Мучные лепешки, вареная и сырая рыба, вяленая юкола, нерпий жир, собачье мясо, чай и кое-где картошка предлагались мне в каждой семье, и приходилось поневоле, чтобы не нарушить законов гостеприимства, всюду чего-нибудь отведать и выпить, так что вскоре живот мой натянулся словно барабан.

В одной из юрт моего хорошего знакомого, гиляка Кимчика, никого не оказалось. Юрта пустовала, ветер разгуливал по ней. Соседи сообщили мне, что Кимчик вместе с семьей поселился в юрте своего знакомого, находящейся неподалеку. Позже выяснилась причина этого переселения.

Несколько времени тому назад Кимчик с семьей поехал на собаках в гости, куда-то далеко от Чирево, и пробыл в чужом стойбище несколько дней. Возвратившись назад, он переехал на жительство к одному из соседей, объявив, что у себя в юрте он поселиться не может. Причина, которую выдвинул Кимчик, подействовала на некоторых гиляков ошеломляюще. Он сказал:

— Моей юрте жить не могу. Моей юрте, однако, чорт живет.

Чертей гиляки боятся, и соседу, в жилище которого вторгся чорт, они всегда охотно дадут убежище.

Я хорошо знал, что Кимчик — хитрый гиляк, и сразу понял, для чего ему понадобился чорт. Вернувшись из гостей домой, ему просто не хотелось возвращаться в холодную юрту; ехать же в тайгу, рубить деревья и везти их в стойбище ему просто не хотелось. Кимчик очень ленив для этого, особенно после нескольких дней безделья, проведенных в гостях.

Другие гиляки, которым я высказал свое соображение по поводу кимчиковской хитрости, смеясь, подтвердили мое предположение.

Кстати насчет чорта.

У гиляков существует сказка, в которой он, чорт, является главным действующим лицом. Эту сказку рассказал мне один из пожилых моих учеников. Сказка несложная, передаю ее, как слышал и записал.

ГИЛЯЦКАЯ СКАЗКА

На берегу реки, в тайге, стоял летник[4]. В летнике на нарах сидели старик и старуха. У обоих было очень плохое зрение, — совсем слабо видели старики.

Старуха проголодалась, слезла с нар, чтоб достать себе юколу, да, слезая, загремела печной дверцей и с перепугу подумала, что это вошел в юрту чорт. От ужаса старуха стукнулась головой о печку и замертво упала на пол.

Старик, услыхав шум, задал ей несколько вопросов, но ему никто не ответил. Решив, что в юрту пробрался чорт, старик надумал сойти с нар и выбросить его вон из юрты. Ощупью он сошел на пол и направился к тому месту, откуда слышался шум и стук. По дороге наткнулся на мертвую старуху, но оттого, что в юрте был полумрак и к тому же старик плохо видел, он решил, что старуха и есть не кто иной, как сам чорт.

Он изо всех сил стал бить свою старуху и потащил к дверям, чтоб выбросить мнимого чорта вон из летника. Выйдя на свет, старый гиляк обнаружил, что на руках у него не чорт, а мертвая жена...

Не долго думая, он приставил старуху к стенке юрты, забрал все свое имущество и пошел искать новую жену. Пройдя несколько шагов, старик упал и заснул. Спал он три дня и три ночи, а проснувшись ушел в лес и ходил так долго, пока не встретил в нем чорта. Долго водил его чорт, но старику удалось прогнать лукавого, и через несколько дней он встретил в тайге женщину, которую взял себе в жены.

Вместе с ней поселился старик на берегу реки, выбрал хорошее место для новой юрты, ловил рыбу, охотился на лису и соболя, имел много рыбы, много шкур, сытно питался и прожил так со своей женой до глубокой старости, а потом стал богатым, счастливым и умер.

___

На этом, как говорится, и сказке конец.

Сказка очень несложная, как несложна вся вообще жизнь гиляков. Немало в этой сказке есть нелепостей. Впрочем гиляки этим мало смущаются и охотно слушают и рассказывают эту сказку такой, какая она есть.

Вернусь однако к действительности.

Сегодня последняя ночь моего пребывания в Чирево.

В последний раз слушаю я остервенелый вой гиляцких собак, усилившийся с того момента, когда в воздухе повеяло приближением весны. Завтра утром собаки унесут меня отсюда, из Чирево, где мною положено немало энергии, сил и труда.

Хочется сделать некоторые выводы о том, что проделано за два месяца. Начинаю вспоминать и записывать. Выходит вот что:

Обучены мною грамоте двадцать гиляков. Из них семеро ребят, двенадцать взрослых, насчитывающих по сорока и больше лет, и одна женщина по имени Задук.

Организован в Чирево колхоз, для которого прибыли уже сельскохозяйственные орудия, так что весну новые сельские хозяева встретят во всеоружии. На далеком Сахалине, в заброшенном стойбище, по-настоящему будет встречена первая большевистская весна 1930 года.

Алатымовские комсомольцы и крестьянин, которого выделили инструктором гиляцкого колхоза, обещают сделать все необходимое, чтобы первые шаги нового колхоза были правильными. Сейчас ночь. Воют псы, но сегодня они не тревожат моего сна, потому что не спится. На рассвете уезжаю.

Мысли роятся в голове, и думаю все больше о будущем. Мне хочется представить себе это самое захолустное Чирево через два-три года или через пять лет, как будет оно выглядеть спустя несколько лет, как преобразится к концу пятилетки весь Сахалин, где начнут работать сотни новых нефтяных вышек, угольных рудников, консервных заводов, изыскательных партий, лесозаводов, фабрик и комбинатов.

Тов. Быков во время пребывания на Сахалине.

Нынешним летом на острове начинается прокладка железной дороги, уже установлено воздушное сообщение по линии Москва — Хабаровск — Сахалин. Путь от Москвы до Александровска-Сахалинского займет не больше, чем моя поездка на собаках и оленях отсюда, из Чирево, в тот же Александровск.

Еще несколько лет, и здесь, в Чирево, на месте жалких юрт будут стоять настоящие дома, быть может, стойбище Чирево превратится в станцию Чирево, к которой люди будут подъезжать в поезде. Собачий экспресс к тому времени сдадут вероятно в архив.

И те двадцать гиляков, которые с моей помощью ликвидировали свою неграмотность, будут в первой шеренге самых активных работников будущего Сахалина. Не знаю, вспомнят ли они через несколько лет своего первого учителя, но я-то никогда не забуду своих учеников и стойбище Чирево, где прошли пятьдесят замечательных дней моей жизни.

1

М. Поляновский, «Сахалин после Чехова и Дорошевича». Изд. «Молодая гвардия», 1929, цена 50 коп.

2

Южная часть Сахалина была отдана царским правительством Японии в 1905 г., после неудачной для России войны с нею.

3

«Ярославль» — название парохода, привозившего на Сахалин осужденных на каторжные работы.

4

Летник — гиляцкая летняя юрта.

Content

С букварем у гиляков. Сахалинские дневники ликвидатора неграмотности

Несколько слов о том, как делалась эта книга

«Кругом вода, в середине беда»

Александровск Сахалинский

Путь на оленях и собаках

Стойбище Чирево

Гиляки узнают азбучные истины

Рисунки моих учеников

Записи о гиляцком быте и нравах

Таежная новь