Борис Изюмский

Плевенские редуты

В руках читателя новый роман советского писателя Бориса Изюмского «Плевенские редуты». Еще одно произведение, посвященное братской дружбе между нашими народами, будет воспитывать наши поколения в духе братства и верности на вечные времена.

Нам, плевенцам, особенно приятно, что писатель черпал вдохновение для создания своего романа в великом подвиге наших братьев-освободителей во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг., столетнюю годовщину которой готовится торжественно отпраздновать весь болгарский народ.

В центре романа события, связанные с третьим штурмом и блокадой Плевена, города, где фактически решился исход войны, принесшей от «деда Ивана» исстрадавшемуся болгарскому народу свободу, которой он жаждал пять веков. В битве за Плевен в его эпических боях была пролита кровь 32 000 русских богатырей, но и выведена из строя отборная 70-тысячная турецкая армия Осман-паши. Здесь каждая пядь, каждый холм, каждая лощина покрыты бессмертием и славой. Маленький, неизвестный дотоле в Европе городок стал популярен среди военных стратегов, политиков, дипломатов. Превратился в миг истории. Поэтому в его окрестностях признательные поколения воздвигли более ста памятников, чтобы увековечить силу и славу русского духа и русского оружия.

Мы радуемся тому, что роман «Плевенские редуты» родился на донской земле, с которой нас связывают не только пролитая кровь ее богатырей во время военных действий сто лет назад, не только победный марш советских воинов Третьего Украинского фронта, в частях которого служили и сыновья тихого Дона, но и многолетняя мирная братская дружба, сотрудничество и взаимопомощь в строительстве социализма и коммунизма.

Роман «Плевенские редуты» вышел из печати непосредственно после, исторического XXV съезда КПСС и XI съезда БКП, которые вновь продемонстрировали большую верность между нашими партиями и народами, их решимость всегда идти вместе под знаменем марксизма-ленинизма.

Книга Б. В. Изюмского вышла в то время, когда трудящиеся Плевена готовятся ознаменовать 100-летнюю годовщину освобождения города от османского рабства. И оттого ее выход еще своевременнее, актуальнее и полезнее для расширения и дальнейшего укрепления дружбы между болгарским и советским народами, между трудящимися Плевенского округа и Ростовской области.

Книга является выражением того большого дела, которое вот уже 13 лет владеет умами и сердцами, волей и энергией жителей Плевена и Плевенского округа, Ростова-на-Дону и Ростовской области, которые дружат, соревнуются, обмениваются опытом во всех областях нашей жизни и практики, в борьбе за выполнение решений КПСС и БКП, за подъем болгаро-советской дружбы на новый, еще более высокий этап.

За это мы горячо признательны автору романа. Мы верим, что его произведение «Плевенские редуты», начинающее свой путь к сердцам читателей, найдет теплый прием и будет еще одним вкладом в исследование корней дружбы между двумя народами и краями-побратимами, источником вдохновения и пролетарского интернационализма.

Пенко Герганов,

первый секретарь

Плевенского окружкома БКП

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Июнь выдался необыкновенно жарким. Дунай надолго затопил золотистые журжевские пляжи, луговины с розовыми мальвами, подступил к роще и полотну железной дороги. Говорили, что этот повторный разлив — от снегов, растаявших на Балканах.

Турки из Рущука, с другого берега Дуная, вяло, словно примеряясь, обстреливали Журжево — румынский городок, где стояли русские войска.

Одна артиллерийская граната разорвалась в шатре бродячего цирка, поранив старую зеленовато-рыжую лошадь Земфиру, другая упала возле кафе Титулеску, меж пустующих мраморных столиков на тротуаре. Остальные легли у красной кирпичной стены хлебных складов болгарина Евлогия Георгиева.

Сам банкир Георгиев жил в Бухаресте, но, как доподлинно известно было журжевцам, завещал свои миллионы на учреждение университета в Болгарии. Придет же человеку в голову такая блажь!

…Румынские мальчишки влезли на белую башню — остатки мечети в центре города — и оттуда, из-под ладони, смотрели на Рущук. Виднелись его белоснежные минареты, выглядывающие из-за зеленых кущ продолговатого острова посреди Дуная, слышался собачий лай. Временами синеву самой высокой горы позади Рущука словно пронизывала молния, возникал белый клубок дыма, он окатывался с горы, и вскоре в Журжево, шипя, падала граната, разрываясь с треском, будто чьи-то сильные руки встряхивали тонкий лист железа.

…Ровно в двенадцать часов дня из околотка на улице Кирлициана вышел и направился к Главной улице Журжево тощий, седенький префект. Он шествовал, почти не сгибая коленей, посреди пыльной мостовой, мимо отелей «Париж» и «Санкт — Петербург».

Впереди префекта шли три полицейских офицера и что есть силы дули в свистки. Куры ошалело шарахались в подворотни.

…Генерал Скобелев с ожесточением отбросил ручку — писать матери было не о чем. С тоской посмотрел через открытое окно помещичьей усадьбы на унылую улицу и нелепого префекта. Низкие дома с захлопнутыми ставнями, просторные сады, пустынный бульвар.

Занес дьявол его в этот паршивый городишко, где приходится прокисать в странной и унизительной роли начальника штаба бездействующего отряда, где командиром, к тому же, его собственный отец — старик славный, но, да простит господь бог, пустяшно суетливый.

Скобелев зло выругался в адрес своих недоброхотов. Когда же начнется форсирование Дуная? Безобразно долго ждем, пока спадет разлив, теряем месяцы и даем возможность врагу отмобилизовать свои силы. Пустые ссылки! Вчера ночью он доказал, что Дунай можно преодолеть даже кавалерией. Подобрал с десяток донских казаков и, держась за гриву коня, в нательной рубахе, но с двумя Георгиевскими крестами на шее, сопровождаемый истошными криками отца: «Миша, вернись!», — достиг турецкого берега и возвратился назад.

Правда, шальная пуля зацепила бок, но Михаил Дмитриевич даже не сказал об этом никому. Поступок назвали мальчишеством, хотя генерал Драгомиров поглядывал сочувственно.

Долго ли еще ждать спада пресловутого разлива? Неужели и дальше придется довольствоваться оскорбительной ролью стороннего наблюдателя из второго эшелона? Скобелев-младший! И упустить свой звездный час? Тот час, после которого твоим именем называют улицы и площади?!

«Мне нужно действовать, я каждый день бессмертным сделать бы желал», — мысленно прочитал он любимые лермонтовские стихи. Каждый день!

Шпоры на безупречно сшитых сапогах звякнули с вызовом.

Конечно, род у них не бесславный. Дед — Иван Никитич — генерал, писатель, а позже комендант Петропавловской крепости, начал службу солдатом, участвовал в наполеоновских Войнах. И отец неплохо заявил о себе на Кавказе, в Крымскую войну… Все это так. Но он хочет быть Скобелевым самим по себе.

Михаил Дмитриевич встал, почти касаясь светлой, с бронзовым отливом шевелюрой высоко висящей люстры, потянулся до хруста. От шелковой, прилипшей к телу рубахи, заправленной в синие рейтузы с лампасами, отскочила перламутровая пуговица и обнажилась узкая грудь в рыжеватых закрученных волосках. Плечи, лишенные эполет, тоже казались узкими.

Скобелев подошел к столику, уставленному красивыми безделицами: грешен, любил таскать их за собой. Здесь были шкатулка орехового дерева, сафьяновый бумажник… Рядом возвышался причудливой формы жбан с содовой водой и плавающими кусочками льда. Нацедив огромную кружку, Михаил Дмитриевич стал пить, при этом большой кадык его заходил на длинной шее с золотой цепочкой креста, а немного навыкате кроткие голубые глаза сладостно зажмурились. Опорожнив кружку, Скобелев поставил ее на серебряный поднос, вытер рукавом рубахи пот с высокого чистого лба и, достав английские духи, обильно надушил усы, неподстриженную бороду, похожую на растрепанный веер. Редкие волосы на голове не душил: от парижского парикмахера слышал, что от этого они выпадают, а пуще всего боялся облысеть, как отец.

Сразу двумя щетками Михаил Дмитриевич яростно, словно желая соскрести начавшуюся седину, расчесал негустые бакенбарды. Шумно булькая и отфыркиваясь, прополоскал рот, пуская фонтаны через широкие ноздри носа, с утиной бороздкой на кончике. А затем, разинув перед зеркалом рот, осмотрел зубы — нет, все еще крепки. Удовлетворенный этим осмотром, подумал, что здесь, в Журжево, есть очаровательное созданьице — румыночка лет восемнадцати, дочь аптекаря. Осиная талия, ножки Золушки! Притаившись, стоит у занавески окна, когда он проезжает мимо на коне. Надо бы произвести разведку, заглянуть в аптеку.

Михаил Дмитриевич опять опрыскал себя духами. На миг показалось, что стало прохладнее, но только на миг, и снова охватила волна зноя.

Он поглядел в окно, выходящее в вишневый сад. Жужжали пчелы. За обрывом, внизу, шагах в ста, бликами искрился на солнце синевато-серый Дунай, катил свои широкие волны мимо зеленых островов, словно бы верхушек потопленного леса. Виднелось плетение канатов высоких мачт застывших торговых судов. А на рущукской стороне — череда удаляющихся гор с редутами.

У ворот усадьбы какой-то, похожий на турка, мужчина, лет сорока, вел тихий разговор с его помощником по штабу — майором Рядовым. Кто бы это? «Турок» передал пакет с сургучными печатями. Майор распечатал конверт и стал внимательно читать бумагу. Что-то сказав незнакомцу, пошел один к дому.

— Михаил Дмитриевич! Нам, кажется, посчастливилось, — входя в комнату, воскликнул Радов. У него добродушное широкое лицо, но глаза под бровями с тонким золотистым гребнем проницательны и цепки. — С рекомендательным письмом от полковника Артамонова прибыл Константин Николаевич Фаврикодоров, в прошлом волонтер-севастополец, кавалер Георгия 4-й степени… В совершенстве владеет турецким языком… Полковник знает Фаврикодорова по Крымской кампании и ручается. На меня он сделал отрадное впечатление… Это как раз тот, кто нам необходим.

…В Кишиневе расположилась сейчас Главная квартира, а полковник Генерального штаба Артамонов ведал сетью разведчиков-разузнавачей, подбирал переводчиков, готовил проводников, накапливал сведения о неприятеле.

Только сегодня утром Скобелев говорил майору Радову, как хорошо было бы заслать от себя толкового лазутчика на ту сторону. Донесения из Рущука и Видина, поступившие на прошлой неделе от болгарина Енчо Георгиева, оставляли неясным, что происходит именно в Систово. Правда, голубь, присланный оттуда, принес под крылом немаловажные сведения, что на линии Никополь — Систово у турок одиннадцать батальонов, но сведения требовали уточнений. У зимницких казарм в полночь зажгли солому, дали знать Енчо, что голубь благополучно долетел.

Недавно собирал руководителей разведки помощник начальника штаба Действующей армии — вздорный пустомеля генерал Левицкий. Был там и Радов. Левицкий требовал:

— Постройте по всему берегу Дуная на высоких местах вышки для наблюдений за правым берегом… И чтобы ваши лазутчики подавали с той стороны сигналы.

Ума палата!

— Зовите севастопольца! — оживленно потребовал Скобелев, и его мгновенно утратившие кротость глаза выразили нетерпение. Он быстро надел белый китель, до того висевший на спинке стула.

На пороге появился невысокий, крепкого сложения мужчина, с карими спокойными глазами на смуглом лице, старательно зачесанными назад еще темными, но уже в проседи волосами и короткой, тоже седоватой бородкой. Мужчина браво щелкнул каблуками стоптанных, запыленных туфель.

— Волонтер греческого легиона его императорского величества Николая I — Фаврикодоров! — представился он, держа левую руку как-то неловко, не выпрямляя.

— Ох, голубчик, как вы нам надобны! Вот так! — генерал ребром ладони энергично провел по своему горлу, словно перерезая его. Он не выговаривал «р» и «л», поэтому у него получалось: «гоубчик». — Будем знакомы — Скобелев.

Крепко пожав небольшую сильную руку Фаврикодорова и не выпуская ее из своей, оглушил вопросом:

— В Систово на разведку пойдете?

Фаврикодоров ошеломленно молчал.

…Он родился в небольшом македонском городке Мирмекии в состоятельной семье. Получил неплохое образование. До двадцати лет разъезжал с отцом-торговцем по Турции и безукоризненно изучил турецкий язык, нравы, обычаи.

После Крымской войны остался в России, приняв ее подданство. Двадцать два года тихо и мирно прожил в Кишиневе, занимаясь бакалейной торговлей. Здесь женился на милой женщине Ольге, родились у них сыновья Иван да Михаил.

Как только началась эта война, Иван пошел добровольцем. Константин Николаевич тоже решил стать в строй, и никакие мольбы жены не смогли изменить его решение.

«Я должен, Оля», — только и твердил Константин Николаевич, считая, что его вполне могут использовать переводчиком. Быть рекрутом — поздновато, возраст не тот, да и рука…

— Стать шпионом? — с недоумением опросил сейчас Фаврикодоров этого молодого генерала. Лицо у Скобелева гладкое, с суховатой кожей, на ней ни морщинки, губы сочные.

— Пустые слова! — вспылил генерал, поглядев недобро. — Для институток! Быть лазутчиком русской армии стоит не меньшего, чем защищать севастопольские бастионы. И для старого солдата, смею заверить, почетно.

Фаврикодоров вдруг устыдился. Собственно, почему он так шарахнулся? Скорее всего, от неожиданности и, что скрывать, от вдруг возникшего страха. Ведь знал лучше других: турки сдерут кожу с живого, попадись он им в руки. Но, в конце концов, ему ли бояться смерти? Только вопрос: сумеет ли войти в роль? Попробует, раз очень надо! В детстве он с друзьями по улице устраивал дворовый цирк, и, кажется, не плохо. Что же, придется в годы преклонные записаться в лицедеи.

Выпрямившись и словно становясь во фронт, Фаврикодоров сказал:

— Сделаю все, что в моих силах! — будто бросился на бастион, не оглядываясь.

— Другого ответа и не ждал, — с облегчением произнес Скобелев, глаза его под широкими бровями подобрели. — Что такое? — кивнул он на левую руку Фаврикодорова.

— Ранен при Черной речке штуцерной пулей, выше локтя, навылет.

— Ясно, — с удовлетворением в голосе произнес генерал, — это нам не помеха, — и обратился к майору: — Петр Семенович, устрой Константина Николаевича на короткий отдых, заготовь ему пропуск для предъявления нашим аванпостам, выдай денег, а вечером мы поговорим о деталях операции.

— Деньги у меня есть свои, — поспешно и как-то даже испуганно заверил Фаврикодоров.

…Когда часа через два Радов возвратился, то застал Скобелева в превосходном настроении. Он определил это безошибочно, потому что генерал, как обычно в таких случаях, насвистывал пустенький романс, неведомо где услышанный, а глаза его, затененные длинными ресницами, стали синими:

Мадам, я вам сказать обязан:

Я не герой, я не герой,

Притом же я любовью связан

Совсем с другой, совсем с другой.

— Ну-с, определил нашего севастопольца? — весело спросил он Радова по-французски.

— Так точно!

— Сегодня я блондин, — объявил Скобелев и с силой шлепнул кулаком правой руки левую ладонь. Это означало, что у него действительно отменное расположение духа. — Сейчас пообедаем и будем чаировать. — Вообще-то, равнодушный к чаю, Михаил Дмитриевич знал, что Радов обожает сей напиток, и захотел сделать ему приятное.

Майор с готовностью согласился — любил эти трапезы, Михаил Дмитревич был интересным собеседником и большим мастером рассказывать пикантные истории.

— Круковский! — звучным вибрирующим голосом, словно окликал за версту, позвал своего денщика Скобелев.

Маленький, широкий в бедрах солдат вытянулся у двери, помаргивая почти белыми, серебрящимися ресницами. До войны был он поваром и при генерале состоял в этой же роли.

— Щи готовы? — грозно спросил Скобелев.

— Никак нет, звестно, мъясо сыровато, — заикаясь и предчувствуя бурю, ответил денщик.

— Я тебе дам «мъясо сыровато»! Что плечи распустил, стоишь, как мешок! Небось, очи только продрал? Вот залеплю лизуна!

Круковский попятился.

— Развел кагал! — бушевал Скобелев, подступая к солдату и действительно готовый дать ему затрещину. — К какому часу я приказал готовить обед? Перец достал?

Любил, чтобы в желудке «разорвалась бомба», хотя потом страдал от изжоги и желудочных болей.

Слезы обиды выступили у Круковокого на глазах. Ведь он старался, встал чуть свет, добыл говядину, хотя и жестковатую, но лучшую, какую можно здесь достать…

Неспроста другие денщики прозвали его «ночной совой»… И вот за все это генерал только попрекает…

Скобелев при виде жалкого лица Круковокого вдруг остыл. Потрепав покатое плечо солдата, примирительно сказал:

— Ну, ладно, ваше высокообезьянство! Не из чего сердиться, прости, погорячился. Иди, иди, — добродушно подтолкнул он Круковокого в спину, — заканчивай, голубчик, свое дело.

Подумал осуждающе: «Вздорным становлюсь. Да и как не станешь, когда в Главной квартире нравы манежные и насаждают их те, кто охотился за эполетами в прихожей, а на свою шкуру скупится. Эти хромые разумом штабисты, фазаны, свободные от ума, пестуны-свистуны, кого повысят в дворецкие, а они уже и на кучера свысока смотрят, завистливо третируют меня на каждом шагу, рады ошельмовать и обойти».

Среднеазиатские награды и в награды не ставят. Словно бы ехидничают молчаливо: «Ты здесь, на европейском театре, подтверди, что получил их не зря». А сами, подлые, не пускают в дело.

Просился вместе со Сюрыдловым на его миноноске «Шутка» шестовыми минами подрывать турецкий монитор. Так только бровью повели осуждающе. А другу моему, штатскому человеку Верещагину, повезло — отправился на опасную охоту.

«Мне нужно действовать, — опять вспомнил он лермонтовскую строку, — a не прохлаждаться в вишневом садочке в румынском Журжево! Действовать!»

2

На берегу, неподалеку от караулки деревянной таможни, у некрутого обрыва Дуная, прикорнули на солнце два молодых донских казака Алексей Суходолов и Алифан Тюкин. Оба они из станицы Митякинекой, второго года службы. Сейчас, вволю нанырявшись, лежали, притихнув, на мелких теплых голышах в одних подштанниках домотканого холста. Одежду свою казаки сложили грудками рядом. Алексей положил на рубахи шашку и карабин, прикрыл их шароварами с алыми лампасами, а сверху водрузил донышком вниз синюю фуражку, тоже с алым околышем и кантом. Холщовые портянки он сунул в сапоги.

Алифан широко разложил шаровары в стороне от своей грудки: он одурика въехал одетым в реку на коне и промочил штаны. Портянки Тюкин повесил на сапоги, а фуражку сдвинул на затылок, оберегая его от солнца.

У Алексея кривоватые ноги, но, вообще-то, он строен, мускулист, светловолос, с ржаными усами, широким ноздрявым носом. Подбородок посредине словно бы малость подсечен косо саблей. Алифан приземист, плечист, у него короткая шея, красная кожа лица, волосы и усы тоже светлые, скорее, даже рыжеватые. Он на год старше Алеши, но разница кажется большей.

В полном формулярном списке «О службе и достоинстве» прыщеватый писарь Грубенников записал каллиграфическим, без нажима почерком, что Суходолову двадцать два года, что он не женат, православный, грамотный, проходил курс наук в учебной команде; в плену, штрафах по суду и без суда не был. В этих немногих строчках, собственно, уложилась вся жизнь Алексея, а графа «походы и дела противу неприятеля» осталась чистой, ждала заполнения.

Да и сам Алексей немногое смог бы добавить.

В год его рождения отца, Трофима, отправили на Крымскую войну, откуда он не вернулся. Поднимала сыновей мать, Евдокия. Мальчишки рано узнали цену хлеба. Вспахивать их надел помогал брат матери Григорий, молчаливый, но добрый человек.

Старший сын Евдокии — Степан — в детстве повредил себе руку, на службу его не взяли, оставили кормильцем.

В детстве любил Алеша скакать на неоседланном коне, взятом из табуна, прямо в степи. Лез в драки, защищая слабых, невзирая на рост и силу противника, поэтому всегда был в синяках, изодранной одежде.

Выростком ездил он как-то с дядей в Новочеркасск. Город понравился широкими улицами, строящимся собором на булыжной площади, гостиным двором, зданием гимназии.

Семнадцати лет приписали Алексея в казачьи малолетки, и на состязании в окружной станице Каменской он запросто переплыл Северский Донец в полной амуниции и с пикой, завоевал приз — седло. Коня же своего не было. Только двумя годами позже, когда принял присягу на верность службе, войсковой штаб дал ему по просьбе станичного сбора ссуду на приобретение коня. Это было унизительно, однако ничего иного придумать не смогли.

Но и полученной ссуды не хватило на покупку хорошего коня. Пришлось продать золотую наградную медаль деда, запас зерна и кусок сада соседям. Пика и шашка достались от деда Родиона, георгиевского кавалера, героя казачьих походов.

Деда Алексей помнил хорошо. Мальчишкой, затаив дыхание, слушал его рассказы о давнем и знаменитом Азовском сидении, о Карсе, казачьих подвигах. И представлял себя в этих схватках.

А в иные вечера они вместе с дедом Родионом сидели на завалинке, слушая, как где-то далеко запевают бабы. Если пели «Перепелушки, рябые перушки», дед знающе говорил:

— Скоро свадьба.

В те вечера, что оставались они в курене, дед иной раз брал скрипку — ее прадед Алеши вывез из Италии — и начинал тихо, жалостливо играть.

Мимо их мазанного глиной куреня иногда проходит мельник Тюкин, отец Алифана. Зимой он — в шубе на меху, на голове барашковая шапка, обут в сапоги с высокими негнущимися голенищами.

Услышав игру деда, Тюкин кривится:

— Музыкант без портков!

…В курене пахнет сухим чернобылом, прислонилась к углу пика-дончиха, на стене под образами висит шашка.

Мать гутарила, что в день, когда Алеша появился на свет божий, дед подарил ему эту шашку, а сосед принес патрон с порохом:

— Казаку на зубок!

Приписным казаком вызывали Алексея Суходолова в мае в персиановские лагеря на месячные сборы.

На сотенных учениях ездили они всеми аллюрами, обучались фланкировке — бою на пиках, умению на полном скаку подбирать с земли фуражку, спрыгивать на карьере, делать стойку на крупе, сигать с одного коня на другого, сдернув с с плеча карабин, стрелять вперед, назад, вниз и в сторону, притворяться убитым, — когда нога остается в стремени, а тело конь тащит по земле, — потом неожиданно вскакивать в седло и разить врага.

Сызмальства умел Алеша быстро седлать коня, пригонять стремя. Посадка его была прочной, ловкой, повороты, как говорил есаул[1], живыми.

Когда на плацу расставляли шагах в тридцати друг от друга тонкие шесты с мячами, кольцами, закрепленными прутьями, подвешенными мешочками, Алексей на полном скаку сбивал пикой мячи, снимал кольца, рубил шашкой чучела, лозу и мешочки, брал высокие препятствия. Особенно сложно было, трогаясь с места в карьер, заложить за пояс балберку пики, снять карабин и попасть на скаку в мишень. А затем, забросив карабин за плечо, вновь схватить пику и действовать ею.

…То ли прикорнул сейчас Алексей на солнечном припеке, то ли просто заклубилось в памяти недавнее, стало проплывать обрывками, утренними туманами.

Суходолов увидел белые курени своей станицы неподалеку от Северского Донца. Дремали в тени верб левады… Жировали, выплескивались из реки сазаны, ловя розовыми ртами тополиные пушинки. Грустили рощи за балкой Платова. Степные озерца белели от гусиных перьев. Ткали ковры майские тюльпаны в степи.

…Алексей с матерью жили в нижней части станицы — Сукачевке, а Тюкин наверху, на Песковатке, в одном из немногих каменных домов.

Мальчишками они вместе разгоняли свистом сайгаков, лакомились степным черным терном, а то сердцевиной молодого чакана, делали налеты на бахчу, вместе облазили курганы Барсуковый, Маячок, Старый город, окруженный озерами урочищ Зимовное, Гумны. Старики сказывали: из Старого города лет двести назад перенесли их станицу на нынешнее место. В Зимовном прежде зимовал скот станичников, а в урочище Гумны тогда же складывали запасы хлеба.

Алексей с Алифаном любили взбираться на Сторожевой курган и представлять, как не в такую и давень стоял здесь большой столб, обмотанный соломой, и, если надвигалась опасность, караульный поджигал солому, призывая станичников вооружаться.

Алексею показалось, что ветер донес до него пряное дыхание полыни в балке Малая Елань, он увидел, как серебрится озеро Митякинские Грачики, как развалилась коряга у белой песчаной каймы Донца. Вон пролетела длиннокрылая вражина цыплят — лунь; завиднелся пепельный дудак с белоснежными перьями на брюхе и крыльях…

Течет, течет Дон мимо Раздор и Старочеркасска, доверчиво тянется к нему Северский Донец…

Уезжая из Митякинской на войну, поклонились казаки станице, дали прощальный залп из ружей, выпили стремянную.

Окружной атаман прочитал им в станице Каменской царский манифест: «Божьей милостью Мы, Александр Вторый… исчерпав до конца миролюбие наше, вынуждены обратиться к силе оружия… Принять участие в судьбах угнетенного христианского населения Турции…»

А после чтения сказал:

— Храбрые донцы! Не посрамим наши знамена и подвиги предков…

Заиграли генерал-марш. Алексей, огладив коня, подумал:. «Как ты будешь служить?» Послышалась команда:

— Полк, направо, песенники, вперед!

Выслали боевые дозоры, и Алексей очутился в боковом разъезде. Шутейное дело — Войско Донское выставило пятьдесят три полка и двадцать четыре батареи!

И когда оставляли границу области, Алексей поцеловал родную землю, взял щепоть ее в тряпицу, повесил на грудь.

На первом же привале казаки гутарили меж собой:

— Нужна мне та Порта, как кобелю пятая нога, — пожилой казак Скопцов, приставив палец к широкому носу, прочистил его.

— Дак ведь над кровными, единой веры братьями изголяются, — возразил могутный, с кулачищами в мальчишескую голову, Адриан Мягков.

— Оно, конешно, — не упорствуя, согласился Скопцов, — братушек жалко. Все ж поможу я им, — решительно заключил он, — поможу на совесть.

Сейчас, вспоминая этот разговор, Суходолов подумал: «Что встретим за Дунаем? Неужто турка перед пикой не дрогнет?.. Верно ль гутарят, что болгары с нами сильно схожие?».

…И Алифан, разомлев на дунайском берегу, возмечтал: станет он из Болгарии присылать папане то добро, что под руку подвернется, все веселее будет службу ломать.

А потом, как турок потрясет, сам заявится с золотишком в станицу. Сейчас там двадцать четыре водяных мельницы. И отец Алифзна не самый богатый из мельников. «А бог даст, обскачем всех. Откроем заезжий двор с трактиром, как у Селивановых, поставим маслобойку аль овчиный завод. Ну, для начала, на худой конец, можно промыслить и питейным заведением».

Алифан увидел себя в атласной розовой рубашке, подпоясанной кушаком с махрами. На груди — Егорий. Увидел свои лампасные брюки, заправленные в хромовые сапоги, посунутые гармошкой. Станичники величают его не иначе, как Алифан Игнатьич, почтительно сгибают спины.

Ну ты скажи, что капитал делает!

* * *

Вдруг раздался нарастающий свист и где-то близко шлепнулась, но не взорвалась турецкая граната. Пугливо заржал Алексеев Быстрец, привязанный к забору у акации, завертелся, копытом задел прислоненную к стволу пику, повалил ее, замотал холщовой торбой с овсом.

Алеша приподнял голову. Чуб его уже высох, распушился и походил на спутанный клубок перекати-поля, нависший над лбом; коричневое родимое пятно под правой лопаткой сдвинулось вниз, а нательный крест на суровой нитке с узелком и прикрепленная к нему тряпица с донской землей заболтались маятником.

— Стоять! — строго прикрикнул он на Быстреца.

Тот вмиг успокоился, только покосился крупными, синеватого отлива глазами сначала на хозяина, а потом на алифановского, словно в лохматой бурке, крепкого Куманька, отбивавшегося хвостом от мух.

Алеша снова опустил голову. Любил он своего справного высокого красавца, попавшего к нему прямо из степного табуна. Был конь золотисто-рыжей масти, широкогруд, с прямой спиной, короткой, волнистой, тонковолосой гривой, белой меткой на лбу. На правой передней и левой задней сухих ногах белели «носки».

А нелегко ж ему Быстрец достался! Сначала фокусничал: то «давал козла» — выгибал горбом спину, то бочил, то шарахался от выстрелов. Почти год ушел на выездку, но зато каким поворотливым да сильной побежки оказался. Диковатость сменилась огненностью. Теперь повиновался он малейшему уклону туловища, мягкому намеку поводьев, смирно стоял на брошенном поводу. Когда хозяин стрелял, Быстрец не тянулся на чумбуре; смело шел в реку и плыл. Ложился на землю, если приходилось взваливать на него большой вьюк; покорно давал себя стреножить.

Алеша никогда не бил коня, в дождь и холод набрасывал на него попону, а то и свою одежду, ласково разговаривал перед тем, как дать корм, оглаживал за послушание, успокоительно прикасался ладонью к затылку меж ушей, знал все его повадки, настроение в любой час.

Если глаз у коня туманился — значит, устал он; если в рыси поматывал головой и настораживал уши, прядал ими — значит, идти Быстрецу легко и приятно. Не любил мундштук, он его только раздражал, портил характер, а вот уздечка утешала.

…Быстрец заржал. Алексей сел. Солнце ушло за башню, было, наверное, часа три, скоро заступать в наряд. Алифан громко икнул.

— Дома не иначе ктой-то вспоминает, — встал, пошевелил лопатками, разминая розоватое, жирное тело, вразвалку пошел за шароварами.

Что за черт — они сбились в комок, словно кто-то мимоходом поддел их сапогом и замотал. Алифан развернул шаровары и недоуменно вытаращил маленькие рачьи глаза: продрав материю, лежала граната.

— Гля, куда, подлюка турецкая, забралась! — Разглядев дыру назади, рассвирепел: — Спортила новое добро. Ну, сука залетная!

Алифан схватил гранату за хвост и остервенело швырнул ее вниз, под обрыв.

Они уже сели в седла, когда заметили вдали подводы.

Казаки подъехали ближе. На подводе лежал в забытьи очень бледный, с черной окладистой бородой, человек, вытянув забинтованную ногу. Пот крупными каплями выступил на его огромном выпуклом лбу.

— Кто такой? — спросил Алифан у пожилого санитара.

— Художник Верещагин, — тихо, словно боясь потревожить раненого, ответил санитар, — на станцию волокем. Вот те и первый ранетый на энтой войне… Отчаянной смелости, сказывают, человек, хотя и цивильный.

Казаки недоверчиво переглянулись: разве ж может цивильный быть отчаюгой?

3

Систово — город немалый, с остатками средневековой крепости «Калето», развалинами древних стен лагеря римских легионеров.

В городе одних магазинов около трехсот. Да базары: конский, винный, свинский. Да портовые причалы, бессонно шумевшие до войны. От них вверх круто взбирается небрежно мощенная крупным камнем улица, обсаженная тополями. Кроме множества небольших домов под красной черепицей, в Систово есть и постройки европейские, в несколько этажей, с балконами и венецианскими окнами. Такие, как открытое художником Николаем Павловичем рисовальное училище, приватное торговое училище Димитра Шишманова, первое у болгар читалище и австрийское пароходное агенство на пристани.

Свой дом — только на втором этаже шесть комнат — чорбаджи[2] Жечо Цолов построил на окраине Систово. Поставил очень высокие ворота — знак зажиточности, значимости.

Сразу за оградой шли земельные угодья Жечо: виноградники, огороды.

Все началось с того, что в молодости приказчик Цолов обокрал своего хозяина, владельца магазина, и открыл собственное дело. Затем по расчету женился на перезрелой дочери ростовщика Калчо Гюрова, когда же тесть умер — присвоил его сбережения, замурованные в стене. За последние годы чорбаджи удалось захватить общинные земли, лучшие пашни, а бывших владельцев перевести на испольщину. Теперь у него было сорок буйволов, шесть лошадей. Он удачно утаивал средства, собранные на содержание училища и церкви; входя в совет из чорбаджи, не брезговал пользоваться кассой городских доходов, отдавать деньги в рост, беря по триста — четыреста процентов; удачно перепродавал розовое масло.

В селе Царевец, с тридцатью избами, Цолов был властелином. Когда вначале, еще до откупа, турецкие сборщики налогов наезжали туда с жандармами, Жечо зазывал сборщиков к себе, чтобы напоить, накормить, заручиться расположением. Позже он сам, с не меньшим рвением, стал собирать налоги.

…Собственно, резкой грани, где бы кончалось Систово и начинался Царевец, не было. Ближе всех к городу стояла изба огородника Ивайло Конова, а затем шли дворы его односельчан.

Своему единственному и любимому сыну Марину Жечо Цолов постарался дать хорошее образование. Сначала нанял ему гувернера-англичанина, мистера Коллинза, но выгнал его, как только тот попросил прибавку к жалованью. Затем к ним домой стали ходить частные учителя. Позже Марин поступил в единственную в Болгарии Габровскую полную гимназию и, наконец, в стамбульское миссионерское училище «Robert Kollege».

Жечо безмерно гордился тем, что отпрыск его знал турецкий, французский, английский языки. В мечтах он видел Марина миллионером, ведущим международную торговлю.

Считая себя просвещенным человеком, Цолов даже подписался на газету «Прогресс», выходящую в Истанбуле на болгарском языке, и вполне соглашался с ее статьями, призывавшими к широкому сотрудничеству с Портой.

* * *

Марин проснулся часов в десять утра, подошел к окну, стремительно поднял жалюзи, и яркое солнце затопило просторную спальню, заиграло в зеркале, на белых дутых шарах кровати.

Из кухни доносились запахи вкусной домашней пищи. Слышал, что сегодня будут барашек с рисом, суп с клецками и слоеный пирог со сливами. Отец — любитель поесть, у него в доме самые отменные сыры, а прохладные винные погреба уставлены бочками.

Юноша вышел на балкон. Заливались щеглы и маленькие серые славки, розовели толстые стволы айвы. Внизу прогуливались зобатые индейки, виднелись хозяйственные пристройки в виноградных лозах, фонтанчик неподалеку от огромного орехового дерева, а правее — дубовые ворота под узким навесом из густо-красной черепицы.

Что ни говори, а хорошо в отчем доме!

Он развел руки, словно обнимая все это. Вяло напряглись жиденькие мускулы горожанина.

Марин только что окончил колледж, и после недолгих каникул у отца ему предстояло ехать в плевенский конак[3], на работу переводчиком: набираться жизненного опыта.

Мысль, что придется служить туркам в этом проклятом конаке, портила ему настроение. Он пытался и не мог закрыть глаза на происходящее в Болгарии. Турки установили поголовный налог с мужчин — бедели — за освобождение от воинской повинности. Его взимали даже с новорожденных и увечных. Налог с крестьян — йошур — отнимал половину урожая всех культур. Крестьянин не имел права свезти с поля хотя бы один сноп, пока сборщик налогов их не пересчитал. И потом еще всеобщий подушный налог — быдень-парис, его брали за три года вперед.

«Могучая сень», как величала себя Порта, придумывала то антихолерный карантин, то налог за ракию, соль, табак, паспорт, налог с неженатых и вступающих в брак, на пчел, очаги, починку дорог, лишь бы выколотить деньгу; дошли до того, что у святых на иконах появились… фески, а суды не принимали свидетельства христиан против турок.

Все это унижало, озлобляло жителей страны и бесконечно продолжаться не могло. Ничего подобного не было во Франции, Англии, историю которых Марин достаточно хорошо знал.

Конечно, об этих мыслях отец не должен был даже догадываться.

Турки считали его своим человеком, отдали на откуп сборы налогов, разрешили носить феску с длинной кистью — свидетельство особого доверия.

И разве не замечал Марин, сколько систовцев глядели исподлобья, с презрением и ненавистью, проходя мимо их дома. Это задевало его.

Учась в Истанбуле, Марин как-то попал в частную султанскую библиотеку. Раз в году в нее допускались все желающие, но любая запись там каралась смертной казнью; разрешалось только читать. В этой библиотеке Марин обнаружил неброскую на вид книжку в бумажном переплете. Называлась она «Коммунистический манифест». Странно подействовала на него эта книжка. Внутренне против нее все восставало, но к ней и тянуло — перечитать и запомнить, чтобы позже яростно опровергнуть.

В другой библиотеке, в городе, он как-то перечитал заграничные газеты шестилетней давности с описанием Парижской коммуны. Конечно, его симпатии целиком и полностью были на стороне версальцев, хотя коммунарам и не откажешь в смелости, решительности. Но ни в природе, ни в обществе равенство невозможно. Столяры и кузнецы не способны управлять государством, могут привнести только хаос и беспорядок, как это сделали наши доморощенные повстанцы весной прошлого года. Другое дело — английская революция! И особенно Оливер Кромвель…

Умывшись, Марин спустился вниз, позавтракать. Он прошел через комнату, где стояло пианино, угнездился камин-джамас, как называли его болгары, застыли стулья с высокими спинками, кресла в чехлах, деревянные шкафы у стен.

Марин задержался у овального зеркала в ореховой раме, подправил прическу. Сходство с покойной матерью было явным. Отец — от этого никуда не денешься — из плебеев, круглолиц, с маленькими глазами, а у матери — тонкое, интеллигентное лицо, он бы сказал, породистое.

Вот только угнетали остатки проклятых прыщей на лбу и на щеках. Что он только не делал, стараясь извести их! Держал лицо над паром, втирал миндальные отруби, по совету одной старухи вытирался после умывания нижней рубашкой, чтобы перешли прыщи на спину, — ничего не помогало!

В кабинете отца Марин, не без удивления, заметил в шкафу, наполненном по преимуществу книгами религиозного содержания, собрание сочинений Фаддея Булгарина, недавно переведенное на болгарский язык. Марин усмехнулся. Было совершенно очевидно, что эта весьма сомнительная драгоценность приобретена отцом из-за роскошного переплета.

Нет, позже Марин подберет себе настоящую библиотеку, а возможно, издаст собственную книгу стихов. О Болгарии, свободной от зеленой тряпки.

В столовой чинно выстроилась венская мебель, с потолка, спускалась люстра. «Все болгарское выветрилось из дома почти начисто, — с горечью подумал Марин, — разве что осталась вот эта медная посуда на полках у стен».

На столе Марина ждал приготовленный молодой мачехой завтрак, прикрытый белоснежной салфеткой. Мать умерла от злокачественного малокровия три года назад, отец очень скоро женился на хорошенькой бесприданнице, и теперь та заискивала перед взрослым пасынком, всего на пять лет младше ее.

Большие настенные часы пробили полтакта. За желтой тюлевой занавеской на окне виднелись черешни.

Грузно ступая и неся впереди себя огромный живот, в комнату вошел отец. Он встал рано и, конечно же, успел побывать на ковровой фабрике, в мастерской, где изготовляют котлы.

Увидев сына за столом так поздно, Жечо нахмурил белесые брови, просипел:

— Долго нежишься!

Но, решив в первый день приезда сына не докучать замечаниями, сел за стол напротив, налил себе в кружку молока с густой пенкой. Пальцы рук его обросли кустиками волос, казались измазанными кирпичной пылью. Издали донеслась канонада.

Жечо встревоженно повернул к окну плоское лицо. При этом его большие, в щетине, уши словно бы подвернулись немного вперед, а белая шишка за ушами напряглась.

— Хорошо, что ты едешь в Плевну, — сказал он и, вытащив из кармана клетчатый платок, трубно высморкался, — русские джанибеты[4] могут появиться здесь.

Жечо помолчал, снова прислушался.

— Запомни мои слова: деньги делают человека человеком, благородным челеби, эфенди. Имеешь их — тебе и почет и вожжи в руки.

Марин промолчал, но внутренне был вполне согласен: он не раз видел, как должники заискивали перед отцом, кланялись ему, называли благодетелем. Но тут же вспомнилось и другое: как плевал с презрением в сторону их дома тот крестьянин, что живет в крайней хате села.

Словно угадав его мысли, отец продолжал:

— А если какая-нибудь нищая шваль, как этот шелудивый пес Ивайло Конов из Царевца, захочет камень в руки схватить, то выложишь несколько монет перед Мехмед-пашой, и его зал тип быстро утихомирят сволочь! Ты слышал о семье джелепчиев[5] Чалыковых? Захотели — и сменили пашу. А какой дворец построили в Филиппополе!

О миллионерах Чалыковых Марин, конечно, слышал. Они прибрали к рукам почти всю торговлю скотом в стране, монопольно отправляли в Константинополь огромные партии овец, кожи, рога. Их овчары сопровождали многотысячные стада на зимовку во Фракию.

Ну, еще бы не слышать и о главном джелепчие Чалыкове, у которого в подчинении находились вооруженные охранники скота, одетые в особую форму, мясники, пастухи, счетчики.

Не понимая, для чего завел этот разговор отец, Марин сказал:

— Конечно, слышал…

— О-о-о, это ум! Ты думаешь, богатые болгары не нужны султану? — Он привычно покосился на большой портрет Гамида над камином: если, не дай бог, придут русские, его сразу же надо снять. — Еще как нужны! Мы здесь опора султанского порядка. Без нас все расползлось бы. На одном кнуте да ятагане не удержишься. А перед богатым болгарином любой турецкий чиновник на цыпочках ходит, ждет от него выгоду. И свои лебезят, выю гнут… Будь послушен, Марин, и я сделаю тебя всесильным.

Марин внутренне напрягся: «Ну, я уж как-нибудь найду применение капиталам».

— А пока я написал письмо эфенди Чиракоолу в Плевну — передашь ему… Он поможет твоему продвижению по службе… И жилье можешь там не искать. Я предупредил знакомого-негоцианта, — отец любил при случае ввернуть иностранное словечко, — господин Филиппов охотно поселит тебя в своем доме… На большее не рассчитывай. Живи на свое жалованье…

* * *

Во второй половине дня Марин решил пойти в город, пофланировать. За воротами он встретил высокую, с прекрасным цветом лица, молодую крестьянку, не однажды и прежде приносившую в соседний дом фрукты. У нее золотистые волосы ниже плеч, ломкая талия, высокие сильные ноги. Марин уже познал в Истанбуле женщину, и даже не одну. Но те были продажны — оруспу, а эта будоражила воображение своей неиспорченностью, безыскусственностью. Дитя природы. В свои прошлые приезды Марин пытался заговорить с девушкой, но она не желала знакомства и тем понравилась ему еще больше. Стороной Марин узнал, что она — дочка должника отца Конова и зовут ее Кремена.

— Здравствуйте, знакомая незнакомка, — вкрадчиво произнес Марин и приподнял светлый котелок над головой. В летнем костюме французского покроя он чувствовал себя изящным, стройным, неотразимым.

Но и на этот раз девушка прошла мимо, не ответив, и скрылась в воротах соседнего дома. «Дикарка, — сердито подумал Марин, — знала бы ты, что перед тобой завтрашний миллионер. Еще будешь гордиться, что он остановил на тебе внимание».

На главной улице оживленно. Несколько болгар сгрудились недалеко от часовни, у забора, на котором гвоздями прибиты два картонных листа.

На одном из них Марин прочитал:

«Фирман Султана Гамида к оттоманским населениям и к европейским державам, от 26 апреля 1877 г.

…Европа, которая в интересах человеколюбия… трудилась с жаром и постоянством, чтобы отвратить эту грозную случайность, без сомнения имеет право решить, на которое из двух государств должна пасть ответственность за войну и за бедствия с ней сопряженные.

…Россия, после тщетных усилий ослабить и унизить Оттоманскую империю подчинением ее чужеземной опеке, приступает ныне к удовлетворению оружием своей честолюбивой политики.

Она найдет на пути своем целый народ, вооруженный для охранения своего домашнего очага…

Нападающий на Турцию есть враг также христианских населений, как и мусульманских… Он осмеливается заявить, что вооружился для покровительства христиан. И это в ту самую минуту, когда конституция, самая полная, какую только может пожелать свободная страна, провозглашает принцип равенства…

…В век просвещения, цивилизации и справедливости великая держава внесла в соседственную империю меч и огонь… Вся нация, сомкнувшись вокруг Султана, уверенная в торжестве справедливейшего из всех дел, готова сражаться за свою независимость.

Да ниспошлет Аллах успех правому делу!»

Марин усмехнулся: «Самая полная конституция… принцип равенства…»

В прошлый приезд домой он видел собственными глазами, как начальник систовского конака Мехмед-паша приказывал болгарам целовать дуло его ружья. Мехмед пировал со своими чалмоносными дружками и, тыча ружье в губы покорно склонявших головы людей, кричал:

— Райя! Стадо!

Для «просвещения народа» они выпускали полицейскую газету «Едирне».

Нет, эта жизнь с хомутом на шее даже для него невыносима!

На втором листе, датированном 1 мая 1877 г., болгарская экзархия в Царьграде призывала болгар, находившихся под скипетром османов, молиться о даровании победы оружию султана:

«Всевышний бог, который все на свете совершенно устраивает и который мудро управляет судьбами человечества… соизволил по непостижимому своему помыслу поставить уже столько веков тому назад наш народ под могущественную власть оттоманских государей.

Апостольские заповеди предписывают иметь повиновение к установленным властям. Берегитесь, как огня, злонамеренных и зломыслящих людей, кои могут появиться среди вас, стараясь посеять смуты и раздоры.

Отечески и пастырски увещеваем… добровольно, ревностно и самоотверженно помогать Султану… молиться денно и нощно о здравии и благоденствии его…

Филиппопольский Панарет.

Доростольский и Червенский Григорий.

Самоковский Доситей».

За спиной Марина раздалось фырканье, и чей-то молодой голос насмешливо сказал:

— До чего благоразумны святые отцы экзархии!

Марин оглянулся. Перед ним стоял молодой человек приблизительно его возраста с шоколадным цветом удлиненного лица. Из-под слегка растрепанных темных бровей пытливо глядели густо-серые глаза. Черного блеска волосы круто вились. На нем аккуратный костюм человека, желающего скрыть свою бедность, но наметанный глаз модника мгновенно отметил дешевизну материала, портновскую провинциальность, неумело завязанный галстук.

— И скажем прямо — елейны, — поддержал разговор Марин, удивляясь не присущей ему откровенности, и с опаской поглядел по сторонам: в Болгарии развелось полно шпионов из своих же. Над страной нависла тень казематов Диарбекира и страшного малоазиатского города Боли, куда отвозили закованных в кандалы болгар.

— Будем знакомы, — протянул руку юноша, — Стоян Русов.

— Марин. Вы систовец?

— Нет, я приехал из Плевны в гости к тетушке и через неделю возвращаюсь домой.

— Какое совпадение! — обрадованно воскликнул Марин. — А я отправляюсь туда на службу… — Марин немного, едва заметно заикался, скорее, это даже походило на растягивание слов.

Чиркнув спичкой, он раскурил тонкую душистую папиросу, спохватившись, протянул пачку:

— Вы курите?

— Нет, спасибо…

Рядом с ними два горожанина — внешне похожие на чиновников — обсуждали воззвание экзархии.

— Между прочим, — тихо произнес один из них, — наш Мехмед-паша успел унести ноги. «Мне нужен для здоровья климат Истанбула», — объяснил эфенди, уезжая.

Артиллерийская канонада словно бы приблизилась, походила на дальние раскаты грома.

— А земли свои ага продал по дешевке Жечо Цолову, — сказал другой болгарин, и Марин порадовался, что не назвал новому знакомому своей фамилии.

Но в это время вмешался третий систовец в дорогом костюме с золотыми, от часов, брелоками на животе.

— Ждете своего Ивана? — зло спросил он. — Ждете московцев?

— Не зайти ли нам в кафе? — поспешно предложил Марин Русову.

— С удовольствием, — откликнулся Стоян, и они, оживленно разговаривая, пошли к кафе на площади.

4

Через Дунай Константин Николаевич переправился у селения Калу-Гермек с помощью рыбака. Затем путь от Видина до Никополя проделал на коне, вдоль реки. На Фаврикодорове порыжелая от солнца красная феска, турецкие шаровары, буроватый плащ, торба сбоку. Внешне всадник вполне сходил за торговца-косту, скупающего мелкий скот.

Константин Николаевич сделал крюк к селу Царевец — турки называли его Текир — мимо монастыря святой Богородицы. Въезжать в незнакомый город ночью Фаврикодоров посчитал неразумным — и громко застучал ручкой плети в дверь крайней избы. Судя по всему, здесь жил небогатый болгарин.

— Эй, гяуры, открывай! — продолжая тарабанить, кричал по-турецки Фаврикодоров.

Где-то сонно залаяла собака, всполошенно закричал петух. В окне засветилась лучина, и дверь приоткрыл немолодой болгарин в нижнем белье и с вилами в руках.

— Чего тебе? — сурово спросил он ночного пришельца.

Тот сделал вид, что не понимает по-болгарски, и потребовал.

— Коня накорми… Постели… Спать буду, спать! — совал в руки болгарина поводья, показывал, кладя голову на ладонь, как будет спать.

Хозяин хаты Ивайло Конов, тяжело вздохнув, покосился на ятаган за широким поясом у незваного гостя и повел коня под навес во дворе. Возвратившись двумя минутами позже, бросил на циновку подушку, пробормотал мрачно:

— Ложись, чтоб тебе не встать!

Фаврикодоров улегся, спрятав под подушку французский шестизарядный револьвер «Лефоше». Прикоснулся кончиками пальцев к граненому стволу, звездочкам на барабане. Вскоре стал притворно похрапывать.

В соседней комнате зашептались, молодой девичий голос успокаивал:

— Ничего, баща[6], потерпи еще… Скоро русские придут.

— Сил нет, Кремена…

Пропели вторые петухи.

Фаврикодоров проснулся рано утром, едва зарозовела заря. С порога разглядел владения Конова: изба покрыта соломой, низ выложен камнем. Небольшой сад обнесен плетнем.

Хозяин, мужчина лет сорока восьми, прибирал двор. На болгарине — куртка из домотканого сукна, широкие, подпоясанные красным кушаком шаровары; несмотря на теплынь — барашковая серая шапка, а на ногах — белые носки и опанки из полотна.

Дочь хозяина — Кремена, в грубом сукмане-сарафане поверх вышитой рубашки, с простеньким браслетом на запястье правой руки, несла на коромысле воду из колодца в избу. Была девушка светловолоса, зеленоглаза, сильна и на постояльца глядела с неприязнью. У нее лицо с тем легким загаром, что встретишь только у сельских девушек, словно бы солнце к матовости осторожно прибавило негустой коричневый тон.

Фаврикодоров решился. Когда отец и дочь вошли в комнату, он оказал на чистейшем болгарском языке:

— Русский я… Вы меня не бойтесь. — Достал нательный крест, поцеловал его: —Клянусь богом!

Ивайло оцепенел от неожиданности, вобрал голову в плечи. Кремена же поверила сразу и просияла.

— Ох, дядечко, поскорее бы подлых прогнали! На улицу выйти нельзя — турки грабят, насильничают. Да вы погодите, — спохватилась она, — я вмиг яичницу с салом приготовлю.

— Свиней-то турки не трогают, — пояснил Ивайло.

Через несколько минут они втроем сидели за столом. На нем появились брынза, пшеничный хлеб, домашняя колбаса. Фаврикодоров расспрашивал:

— Турок в Систово много?

— Не более пяти таборов[7], — охотно отвечал Конов, — у низамов[8] лагерь здесь, недалеко от нас.

— А батарей сколько?

— Одна. На скале у Дуная… «Золотой» ту батарею они прозвали. Когда ее англичанин строил, в земле нашел старую золотую монету.

— А кто здесь начальник у войск?

— Собака Халиль-паша. Целыми днями слюной брызжет, кричит: «Что за воинов мне прислали?! Ишаки неумелые!». Я от этого шелудивого Кремону прячу. Особенно разорался на той неделе, когда ему приказали один табор отправить в Никополь. «Этот никопольский дурак Адыр-бей, — кричал он, — дай ему даже десять таборов, ничего путного с ними не сделает!»

— А пекаря Ганчо Юрданова ты в городе знаешь? — спросил Фаврикодоров.

Ивайло пожал плечами, Кремена же воскликнула:

— Кто ж его в городе не знает?! Он на площади у церкви живет. В старом доме.

Она подробно описала путь туда и сам дом. Часом позже Фаврикодоров, выезжая из двора Конова, кричал на все село:

— Плохо коня кормил, гяурская свинья! Плетей тебе мало! — А тихо сказал: —Всичко най хубаво[9].

…Турецкие полицейские гнали улицей отобранный скот, щелкали бичами. Фаврикодоров затрусил по дороге к городу. В лесу подала голос кукушка, обещая долгую жизнь. У въезда в Систово Фаврикодоров обменялся салямом с тучным турком на повозке. Проехали мимо турецкие всадники с винчестерами, в папахах с полумесяцами.

Недалеко от церкви Кирилла и Мефодия, возле можжевельника, растущего здесь как дерево, разведчик привязал коня.

По сторонам булыжной площади стояли каменные склады. Возле них, на столбах, немного выше человеческого роста, насажены керосиновые фонари.

А вот и старый дом, так подробно описанный Кременой.

На его воротах висит черный креп, словно села большая бабочка, распластав крылья. Значит, в доме кто-то умер. Не сам ли Ганчо? Фаврикодорову говорили, что Юрданов пожилой человек.

Городские часы пробили девять раз. На открытой веранде старого дома появился беловолосый болгарин с бурым, словно от ожогов, румянцем на щеках.

Константин Николаевич поднялся к нему по лестнице, спросил по-турецки:

— У тебя форму для хлеба можно купить?

— Для подового?

— Нет, для сдобы. Вот я и торбу взял.

Он глазами показал на торбу, похожую на большую грушу.

— Проходи в дом, — по-болгарски предложил Ганчо.

И уже в комнате, когда они сели за стол с кувшином вина, сказал:

— Здравей! Добре дошъл?

— Благодаря!

В углу, в люльке, опал мальчишка, наверное, внук Юрданова.

Ганчо подтвердил сведения, уже полученные Фаврикодоровым в семье Коновых, но объяснил, где лучше высаживаться русским войскам, как ловчее карабкаться на кручи, где турки построили новые укрепления.

Ганчо говорил медленно — с паузами и прислушиваясь, словно переводя:

— Они думают, что если вы и рискнете, так высадитесь там, где берег пологий. И огонь «Золотой батареи» туда нацелен, и несколько скрытых ложементов там построили. А вы берите ниже, где круча. Будет труднее, да зато вернее. Только запомни, на горе маленькая мельница, в ней караулка турецких низамов. Надо ее сразу брать. Они оттуда будут вести обстрел кручи.

Поговорив еще с полчаса, Ганчо поинтересовался:

— А как ты назад к своим доберешься?

— Вплавь хотел. Коня у тебя оставлю, продай его или пусть меня дождется. Можно?

— Коня оставляй. А вот доплыть трудно, — усомнился Ганчо и задумчиво разгладил седые усы.

— Я в юности часами на воде держался… Много часов, — успокоил Фаврикодоров, хотя мелькнула опасливая мысль о левой руке — не подвела бы.

— Так то в юности, — не желая обидеть гостя, как можно мягче возразил Юрданов, — у меня брат недавно умер. Моложе меня. Казалось, износа ему не будет. А погиб от болей в сердце. — Он помолчал. — Я тебя познакомлю с одним греческим моряком, он доставит куда надо… На челноке.

— Можно сегодня же ночью? — спросил Фаврикодоров. — Дело не терпит.

— Думаю, что можно. Сейчас пойду узнаю, — сказал Ганчо, поднимаясь. — Ждем вас здесь, ох как ждем.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Сведения, доставленные Фаврикодоровым, имели чрезвычайную важность. Скобелев доложил о них командиру 14-й пехотной дивизии Драгомирову, а тот, не медля со своими соображениями, — главнокомандующему.

Против форсирования реки на Зимницком участке были: глубина ее здесь, полное отсутствие бродов, обрывистость и высота турецкого берега. Из Зимницы Систово недоступно белело среди зелени на крутой горе.

Но многое говорило и в пользу именно этого района для прыжка через Дунай. Приняв окончательное решение, ночами стали перебрасывать сюда войска, пряча их в садах.

Еще в мае русские моряки выставили на реке минные заграждения. Дунайский флот — сорок шесть мониторов и канонерок, — возглавляемый англичанином на турецкой службе Хобарт-пашой, был, таким образом, обречен на бездействие.

Теперь начали срочно готовить переправочные средства для войск. За короткий срок тайно в плавнях и протоке, южнее Зимницы, построили барки, лодки, связали плоты, чтобы затем в назначенный час все это провести водой к месту посадки войск.

Под присмотром Скобелева десять шаланд — в них прежде возили грунт — приспособили для новых целей. На шаландах нарастили саженные борта, меж рядов обшивочных досок насыпали землю, на борту сделали шестьдесят бойниц, а впереди установили орудие. Чтобы в случае пробоины судно не сразу пошло ко дну, в трюме уложили пустые закупоренные бочки.

В одном из зимницких закрытых дворов, на макете понтона, сам Драгомиров обучал фельдфебелей посадке и высадке. Затем он потребовал, чтобы в каждом полку выделили умелых гребцов — в прошлом приморских и приречных жителей — и обучили эти команды.

Береговые секреты выловили целую партию только что засланных шпионов, видно, турки прощупывали местность.

Чтобы ввести противника в заблуждение, русские начали в других местах открыто готовить ложные понтоны, устраивать обманные демонстрации, усердно бомбардировать Рущук, Видин, отдали ложный приказ о высадке войск у Никополя. Даже царь еще не знал о месте и часе переправы.

За день до форсирования Дуная в части был разослан приказ генерала Драгомирова: «Отбоя, отступления никогда не подавать, а если кто такой сигнал услышит, то пусть знает, что это обман со стороны неприятеля. У нас ни фланга, ни тыла быть не должно, всегда фронтом, откуда неприятель. Или за Дунай, или в Дунае — третьего не дано».

* * *

После очень жаркого дня ночь была свежей. Где-то далеко нервно передергивалась зарница. Из колодца меж темных туч выпала звезда, прочертила небо за Систово.

Алексей Суходолов, стоя в лодке понтона, оттолкнулся от берега. Суходолова и Тюкина отрядили из сотни как хороших гребцов. Вместе с ними в лодке были невысокий болгарин систовец Христо Брычков — за лоцмана и солдат-пехотинец Егор Епифанов — веселый малый лет двадцати шести из деревни Корчаги, Тамбовской губернии, где остались его жена Маруся и трехлетний сын Мишутка.

К счастью, облака упрятали луну. Тихо заплескались весла. Прокричала в плавнях выпь, испуганно умолкла. Растаяли в темноте береговые ивы.

Христо перекрестился, молитвенно прошептал:

— Русия иде на помощ…

Сильное течение потянуло понтон влево, но гребцы что есть мочи стали выпрямлять путь.

— Давай, казачки́, рви пупки, — тихо сказал Егор и еще крепче налег на весла.

«Ноне с вечера на том берегу духовая музыка играла, — думал Алексей, — что-то припасено для нас к зорьке?»

Рядом с Алексеем натруженно посапывал Тюкин. Ему хотелось курить, но на это был строжайший запрет, и Алифан вымещал свою злость на веслах.

В темноте показался вроде бы вражеский корабль, и сердце у Алексея замерло, а потом неистово застучало. Нет, то проплыли мимо острова.

Слева, справа продвигались плоты с артиллерией, пехотой, пластунами.

— Алифан, ты о чем возмечтал? — шепотом спросил Суходолов, томясь тишиной.

— Мне б махры да сала! — словно бы всерьез ответил Тюкин.

— Горазд! Гляди, чтоб в зад не ранило, будет тебе сало, — шуткой стараясь снять напряженность, сказал Алексей.

— Брехни. Скажу, турка со всех сторон стреляла.

И словно накликали беду. Из низко мчавшихся туч вынырнула предательница-луна, осветила реку матовым светом. Сразу сверху, спереди ударили гранатами, засвистели пули. В соседний понтон с орудиями попал снаряд, и мгновенно в волнах Дуная исчезли расчеты и пушки.

С треском лопались гранаты. Рвалась шрапнель. Пошел ко дну еще один понтон и еще. Девятифунтовая батарея из Зимницы стала бить по турецкой батарее. На систовской горе часовые зажгли сигнальные шесты, вызывая помощь.

Поглядев через плечо, Суходолов увидел, что турецкий берег уже рядом, шагах в ста, надвигается отвесной громадой. В это время шрапнель разорвалась прямо над их понтоном, несколько пуль врезалось возле уключин, а граната добила их понтон, и он беспомощно закружился, разваливаясь на куски, сбрасывая людей.

Суходолов с Тюкиным очутились в воде, рядом пофыркивал Христо Брычков. Епифанову пуля слегка задела шею возле уха, и Егор, ухватившись за проплывающую мимо доску, выгребался к берегу.

Вдруг Алифан стал судорожно ловить ртом воздух:

— Лешка, тону! Ногу… свело…

Суходолов схватил Тюкина за волосы, потянул вверх и в это время нащупал ногой дно. Вчетвером выбрались они на берег. Турки из-за камней, ложементов продолжали ружейный обстрел. Слышались предсмертные хрипы. Христо Брычков закричал во весь голос.

— Напред! За братя-та руси!

Пуля ударила его в плечо, и Христо упал. Суходолов бросился к нему.

— Иде тебя? Я зараз… — Алексей достал бинт.

— Напред… Аз сам… — тихо, настойчиво потребовал Христо.

Погасли звезды. Стало медленно рассветать. На небе проступили первые размытые полосы зари. Будто из другого мира прокричали петухи.

Пластунская сотня усатого есаула Пруста полезла по круче. На пластунах — чувяки, легкие холщовые сумки, папахи. В руках — берданки, за поясом — кинжалы. Суходолов, Тюкин, Епифанов начали тоже карабкаться вверх, становясь на плечи один другому, подсаживая, цепляясь за кусты, втыкая штык в расселины и подтягиваясь, кровавя руки о скалы, колючки терновника. Рядом с их головами цокали о камень пули.

Достигнув гребня обрыва, Суходолов, Епифанов и Тюкин вместе с другими солдатами бросились в атаку. Тюкин, падая, увлек за собой раскормленного турка, и они, яростно вцепившись друг в друга, покатились меж камней в овраг. Наконец Тюкин, изловчившись, оказался сверху и сжал горло турку.

— Так твою, сучье вымя! — сипел он, сжимая горло все сильнее. Турок, выпучив глаза, посинел и мертво выпрямился. Алифан, пошатываясь, поднялся с земли, разыскал в канаве свой карабин, в кустах — фуражку, рядом с феской задушенного турка.

— Конница! — раздался крик.

В неясном свете утра замаячили всадники. Они с гиком мчались на русскую пехоту. Но в это время артиллеристы-брянцы дотянули до верха гребня орудие и полоснули картечью. Теряя седоков, кони повернули вспять.

В некотором отдалении, сомкнув ряды, кавалерия пошла в новую атаку — на этот раз на артиллеристов. Подскакав, вырубила расчет и, захватив орудие, сбросила его в Дунай.

На гребне скалы появилась свежая волна русской пехоты.

…Третья рота рослого длиннорукого капитана Фока подкралась к закрытой двери мельницы-караулки у Текир-Дере. Из окон караулки вырывался свинец.

— На крышу! — скомандовал Фок и первым полез на нее, срывая ногти о черепицу. Там его солдаты проломили отверстие и перебили почти всех турок. Только трое продолжали еще отстреливаться из погреба.

— Поджечь караулку! — приказал Фок.

Откуда-то немедленно притащили доски, сухой бурьян, и скоро мельница, охваченная пламенем, запылала. Белая цапля на берегу, переминаясь с ноги на ногу, повернула с недоумением голову к караулке, словно вслушиваясь.

…Через сады с ветками, гнущимися от тяжести огромных абрикосов и слив, через виноградники, лощиной, обросшей лесом, то взбираясь на гору, то скатываясь в овраги, обсаженные домами, солдаты стали пробиваться к центру Систово, оставляя за собой трупы, поломанные ружья, брошенные ранцы, котелки, изорванные рубашки, кепи.

Плыли по Дунаю убитые, обломки понтонов. Подсыхали на берегу лужи крови, и над ними кружили голубые стрекозы.

* * *

Генерал Драгомиров побывал вместе со Скобелевым на южном берегу Дуная и теперь возвратился к Зимнице, чтобы поторопить строительство понтонного моста, поскорее перебросить в Систово артиллерию. Саперы Владимирского полка собирали мосты из шестидесяти пяти плотов: Северный — между румынским берегом и островом Аддой и Южный — от острова Аддой к болгарским берегам. Они связывали скобами и болтами бревна, набивали перила из досок, на каждом шестом плоту ставили фонари на столбах, готовили якоря, чтобы на них мог удержаться мост.

Дул жаркий ветер, нес песок и пыль. Но работа шла споро, любо было глядеть.

Генерал Драгомиров, сняв фуражку, вытер платком лысеющую голову и запорожские усы. Мешки усталости ясно обозначились у него под глазами.

— А ведь скоро и построят, Михаил Дмитриевич, — довольно сказал он Скобелеву. Тот перед самым форсированием напросился к Драгомирову адъютантом, собственно, на должность поручика, лишь бы оказаться в гуще боя, не сидеть в своем бездействующем отряде.

Скобелев появился в Зимнице без разрешения главнокомандующего — великого князя Николая Николаевича — и немедленно сделался необходимым Драгомирову. Вместе они на лодке пересекли Дунай среди кипящих вокруг разрывов. Вместе видели, как попала граната в понтон левее их. Артиллеристы сделали залп из орудий и скрылись в реке. Драгомиров и Скобелев, встав в своей лодке, отдали честь героям.

Выпрыгнув на том берегу, оба генерала под бешеным огнем полезли вверх, на кручу.

— Михаил Дмитриевич, — прокричал Драгомиров уже наверху, — передай мой приказ Минскому полку — сдвинуть силы к центру боя…

Скобелев мгновенно исчез. Когда капитан Фок захватили поджег караулку, Драгомиров обосновал возле нее свой командный пункт. Он глядел на поле боя сумрачно, нервно сцепив зубы.

Скобелев возвратился после рукопашной. Лицо его было покрыто густым слоем пыли, разводами пота. Белый, из рогожки, китель потемнел.

— Поздравляю с победой! — весело воскликнул Скобелев.

Драгомиров недовольно сдвинул брови.

— Все только началось, — суеверно сказал он.

— Однако исход ясен! — уверял Скобелев. — Поглядите…

Мимо проворно пробегал знакомый ему солдат Епифанов: глаза его воинственно блестели, по круглому, распаленному, в веснушках, лицу с небольшими светлыми усами струился пот, помятое кепи сдвинуто на ухо, возле него запеклась кровь.

— Дадим прикурить, ваши превосходительства! — крикнул Егор и, держа ружье со штыком наперевес, побежал туда, где раздавалась стрельба, — к плато, окруженному деревьями.

Взошло солнце. В его лучах преодоленные кручи казались еще отвеснее. По ним взбирались все новые и новые войска: корабль «Анита», захваченный у турок еще в начале войны, подбросил свежий полк волынцев. Выплеснул Дунай Подольский, Минский, Брянский полки. За пороховым дымом впереди вырисовывался город Систово, он приткнулся к подножию высокой горы, стоящей за ним, притягивал к себе.

— Скоро построят, — повторил Драгомиров, глядя на работу саперов.

Скобелев метнул на командира дивизии быстрый взгляд:

— Надо бы поскорее…

— Этому «поскорее» предела нет, — словно бы несколько охлаждая своего добровольного адъютанта, ответил Драгомиров.

Из-за рощи вдруг вывернулась кавалькада. Впереди на рослом соловом жеребце Аксу ехал подтянутый, с отменной выправкой брат царя — Николай Николаевич, сопровождаемый свитой. В ней Скобелев мгновенно заметил крашеную, синего отлива, бороду адъютанта главнокомандующего — полковника Дмитрия Антоновича Скалона. Сравнительно недавно Михаил Дмитриевич и Скалон сдружились на «ты» и частенько бывали в московском ресторане «Славянский базар» с его тусклыми зеркалами, похожими на широкие костяные гребни с ручками, с его упитанными гипсовыми амурами на перилах антресолей и, конечно же, с отдельными кабинетами.

…Драгомиров доложил главнокомандующему подробности высадки десанта, и великий князь, продолжая очень прямо сидеть на коне с красным налобником, подъехал к мосту, бодро крикнул грубым раскатистым голосом вытянувшимся строителям:

— Спасибо, саперчики! Славно поработали, молодцы!

— Рады стараться, ваше высочество! — дружно гаркнули солдаты.

Николай Николаевич, повернувшись к Драгомирову, громко приказал:

— Выдать по чарке водки, — и отъехал от саперов.

И тут вдруг обнаружил прячущегося за спину Драгомирова Скобелева. Брови над сонно-надменными глазами нахмурились. Великий князь был близорук, тщательно скрывал это, но сейчас, сощурив глаза, все же приметил ослушника.

— А вы, генерал, что здесь делаете? — грозно спросил он, и Скобелев словно бы мгновенно уменьшился в росте. Лицо его приобрело выражение растерянности, виноватости. А когда увидел иронические улыбочки свитских, злорадство в их глазах — и вовсе онемел. — Вам не было разрешено отлучаться из отряда, — все более повышая голос и накаляясь, сказал великий князь, — если все начнут своевольничать… — Николай Николаевич сердито огладил бороду, растущую ниже голого подбородка: — Отправляйтесь под арест!

— Смею заметить, ваше высочество, — деликатно произнес Драгомиров, — генерал Скобелев помогал мне, был весьма полезен…

Николай Николаевич сердито посмотрел на Драгомирова: защитник нашелся. Но ради такого дня не захотел продолжать «распеканцию», пробурчал Скобелеву:

— Отправляйтесь в мою палатку…

Скалой ободряюще подмигнул Михаилу Дмитриевичу: «Ну, это, брат, арест почетный и скорее уезжай от греха».

* * *

Систово встречало освободителей восторженно. Они шли главной улицей — опаленные боем, пропахшие пороховым дымом, поддерживая и неся раненых, счастливые от сознания, что вот уже на болгарской земле, и не остановились перед жертвами, и готовы дальше пройти через муки войны, лишь бы братушки вздохнули свободно, жили по-человечески. В глазах плескались отчаянка и хмель победы. Знакомо пахли доцветающая акация, бесчисленные сады.

Женщины, подбегая к русским, целовали их руки, одаряли со слезами на глазах букетами алых пионов, поднимали над головами своих детей:

— Глядай и запомни!

Болгары были одеты в безрукавки, праздничные белые штаны-потури. Перепоясанные широкими цветными кушаками, штаны эти книзу от коленей сужались.

Крохотная девочка с сережками-лягушками кричала, захлебываясь от радости:

— Русите идат!

Слышались возгласы: — Да живеят!

— Ура!

— Да побиете све турци!

Освободителей встречали хлебом-солью, вином в кувшинах и баклагах, протягивали фрукты, табак, кукурузные лепешки. Выносили на улицу ведра с холодной водой.

Пожилой болгарин, истово перекрестившись, бросил наземь ненавистную, измятую феску, стал остервенело топтать ее приговаривая:

— Пять веков ждали!

Попадались пустые дома бежавших турок. Около мечети мостовую усыпали клочья листов Корана; в турецких кварталах валялись обломки скарба, летал пух. На клумбе сиротливо высилось поломанное кресло. Болгары, стараясь поскорее смести с земли ненавистное, высаживали двери турецких казарм и мечетей, били стекла в богатых магазинах, ставили мелом кресты на всех «христианских» домах.

Над Свиштово, как называли его болгары, над его кривыми узкими улицами, кварталами, соединенными ярусами лестниц, взметнулся ликующий звон: вместо колоколов, запрещенных турками, били горожане в чугунные доски, возвещая новое время.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

В ожидании переброски своего полка в Систово Алексей получил разрешение у сотенного, есаула Афанасьева, побродить по городу и устроиться на постой где-нибудь на окраине, недалеко от монастыря, места предполагаемого казачьего бивака.

Суходолов шел по улице неторопливо, расправив широкие плечи, дружелюбно поглядывал по сторонам. Во всем его облике — посадке головы на крепкой шее, в том, как ставил он ноги, «по-кавалерийски», небрежно покачиваясь, — чувствовались независимость и самоуважение: «Я без нужды никого не трону, но и себя в обиду не дам».

При виде лампасов и алого околыша синей фуражки с коротким козырьком болгары знающе кивали:

— Русин, казаче!

Понимали, что конь его где-то еще на той стороне Дуная и долго — кто с любопытством, кто с надеждой, а кто и с недоверием — провожали глазами рослого парня со взбитым чубом и светлыми усами.

На базаре уже торговали фруктами. Алексей припомнил слова драгомировского приказа: «Не дозволять себе брать от края что-либо безденежно или самовольно, дабы ни малейшим действием не навлечь на себя упрека в чести русской армии».

Проходя сейчас вдоль деревянных стоек с выставленными корзинами, Алексей приценился к небольшой, доверху наполненной сливами.

— Сколько? — спросил он болгарина с лицом, изборожденным морщинами, со встрепанными седыми волосами.

Болгарин, приподняв корзину, стал совать ее в руки Алексея:

— Вземи… Не нада деньги, драги гости… Вземи!

Но Алексей все же расплатился и, миновав духан в узкой кривой улице, ряд небольших домов с навесами на тонких подпорах, сады за каменными стенами, вышел к площади. На краю ее, в запущенном сквере, поставил корзину на пожухлую траву. Сливы сизо отливали, сами просились в руки. Неведомо откуда слетелась стайка мальчишек.

Алексей жестом показал: мол, давай ближе, не робей, и те, не заставив себя долго упрашивать, с готовностью устроились кругом, кто сложив ноги калачом, кто сев на пятки. На мальчишках драная цветная одежонка, на двух — фески, из-под которых выбивались выцветшие волосы. Почти у всех сделанные из деревяшек ятаганы, засунутые за пояс.

Ближе всех сидящий к Суходолову оголец с побитыми пальцами босых ног смотрел на казака с восторженным любопытством, так, словно тот свалился с неба. Мальчишка старался притулиться плотнее, с опаской притрагивался к ложу карабина, даже к сапогу казака, будто желая убедиться, что все это не сон.

— Ну-кась, налетай, ватага! — скомандовал Алексей и, положив в рот мясистую сливу, подмигнул соседу.

Через минуту корзина была пуста. Алексей снял с себя фуражку и надел ее на голову мальчишке. Из-под козырька выглядывал только счастливо шмурыгающий облупленный нос. Мальчишка, задрав голову, торжествующе посматривал на своих друзей. К честной компании подошла девочка лет девяти с косичками, похожими на мышиные хвосты. Поднося Алексею черную шелковицу в глубокой глиняной миске, сказала:

— Черница!

Губы, пальцы девочки измазаны этой черницей и глаза похожи на нее.

— Вземи, — широко улыбаясь, настаивала девочка, — добре на здравие.

2

Алексей повернул в боковую улицу. Здесь, рядом с вывеской цирюльника, висели приметы портновского ремесла, над распятыми брюками — аршинные ножницы. Впереди Суходолов вдруг увидел Алифана Тюкина, тот, не заметив однополчанина, воровато юркнул в разбитую дверь турецкой лавки.

«На промысел пошел», — с брезгливой злостью подумал Алексей и резко свернул за угол.

Под ореховым деревом сидели пехотинцы. Егор Епифанов рассказывал им:

— Гляжу — братушка турского жителя бьет, мешок с чем-то отымает… Разнял я их, турке мешок вернул, а братушке грю: «Рази ж лежачего, грю, бьют?». А и жаль его, видно, ига допекла, отблагодарить захотелось.

Егор заметил Алексея, растянул в улыбке рот без переднего зуба:

— Ходи до нас, казачок! Окрестила нас купель дунайская.

Егор выхватил у соседа деревянную ложку из-за голенища, достал свою и ударил дробно. Со смаком шлепнув ладонью по голенищу сапога, пустился в пляс, продолжая играть на ложках и напевая:

Ай, я качу, качу, качу, да,

Я горошек молочу, да.

На сухом точку, да,

На прилипочку, да.

Веснушчатое лицо Егора задорно, хитрые глаза щурятся на Алексея, мол, слыхал, вашу казачью знаю. Маленький, юркий солдат, закинув ладонь на затылок, пошел вприсядку навстречу Егору:

И-ех, пить буду

И гулять буду,

А смерть придет —

Помирать буду!

Суходолов, сунув два пальца в рот, засвистел в лад.

Болгары вокруг стали прихлопывать в ладоши, вот-вот сами пойдут в пляс.

…На окраине Суходолов увидел ветхую, полуразрушенную церквушку без купола, казалось, вросшую в землю. Правее ее порога была вырыта свежая могила. Раскрытая дверь словно приглашала войти в церковь, и Алексей переступил порог. Пахло пылью запустения. Над гробом одиноко горела свеча желтого воска.

Суходолов подошел ближе. В гробу лежал молоденький артиллерийский офицер с пулевой раной у виска. Оказывается, вот для кого была вырыта могила.

Отпевал старый священник в темной потрепанной епитрахили, с подтянутым к пуговице подолом, в сандалиях на босу ногу. Голова его горестно тряслась, дрожащий голос тихо, скорбно произносил:

— Со святыми упокой…

Алексей вышел из церкви. Жара спала, но камни мостовой, стены домов источали тепло.

Захотелось пить, а фляга, продырявленная пулей, была пустой. Алексей огляделся. У глухих высоких ворот добротного двухэтажного дома с отчужденно закрытыми ставнями стоял не то болгарин, не то турок.

Богатый халат едва сходился на его огромном животе, а с фиолетовой фески на крупной голове свешивалась длинная кисть. Воловья шея, короткие ноги создавали впечатление еще большей толщины этого человека.

Жечо Цолов вышел постоять у ворот своего дома. Он спокойно посасывал трубку с длинным чубуком, делая вид, что ему безразлично, что происходит вокруг — на улице, в городе. Просто захотелось подышать воздухом, покурить, вот и все.

Но в маленьких, беспокойных глазах Цолова притаился страх.

Кто знает, как отнесутся эти незваные москсецы к той земле, что купил он за бесценок у сбежавшего эфенди? И не научат ли они соседа Конова и других лохмотников-ортакчий[10] не отдавать ему, Жечо, долги?

— Хозяин, — дружелюбно обратился Алексей, — будь ласка, дай испить водицы. — Он показал рукой, словно вливал себе в горло воду из кружки.

Цолов расплылся в угодливой улыбке, сказав по-болгарски:

— Сейчас принесу, — исчез за воротами. Проходивший мимо Ивайло Конов гневно сверкнул глазами в сторону дома Цолова, обнял казака за плечи.

— Ела, сынко, у нас напиисе студена вода… Остави! — махнул он рукой на двор Цолова и повлек за собой казака.

Дорогой говорил о Жечо:

— Турски пес, чорбаджи. Не надо у него. — И представился: — Конов, Ивайло.

На нем серый жилет поверх рубашки с отвернутыми рукавами, широкий матерчатый пояс.

— Алексей, — сказал Суходолов.

Пройдя с полверсты, они вошли в небольшой, опрятный двор Конова.

— Добре дошъл! — радушно развел руки Ивайло.

В углу двора, возле кустов отцветшей сирени, стояло два улья. На плетне висела рыбачья закидушка. Стрекотали кузнечики. Квохтала курица. На веревке сушились холщовые полотенца.

Изба, обмазанная глиной, покрытая соломой, все же имела привлекательный вид. На второй этаж ее вели крутые ступеньки.

Возле крохотной, под крышей, на тонких столбах-подпорах, хлебопекарни, лежал в тени тутового дерева на шинели тяжело раненный немолодой русский солдат. Обескровленное лицо его было бледно, губы запеклись.

Над раненым склонилась девушка, сильными руками разрывая простыню на полосы, смачивала их водой из таза.

На девушке — вышитая на груди и по рукавам алым крестом полотняная рубаха, поверх белой юбки — подобие фартука с поясом, на шее — ожерелье. Светлые волосы ее почти лежат на земле. Легкого загара скорбное лицо выражает решимость, густые брови сошлись на переносице.

Раненый приоткрыл глаза:

— Спасибо, сестрёна.

Она освежила водой его губы, повернув на бок, раскрыла зияющую рану и бесстрашно начала накладывать на нее куски материи, перевязывать полотенцем с вышитыми концами.

В калитке появились санитары с носилками, пришли забрать раненого в лазарет.

Девушка распрямилась. Полотно туго обтянуло ее небольшую высокую грудь, стройные длинные ноги.

— Дъщеря ми, зовут Кремена, — с гордостью в голосе сказал Ивайло.

Кремена стеснительно улыбнулась Суходолову, при этом на порозовевшей щеке ее заиграл серпик.

— Алексей, — грубовато буркнул Суходолов, не решаясь поднять глаза, и, словно спохватившись, поправился — Алеша.

Раненого унесли. Ивайло дал Алексею напиться и, показывая рукой на избу, пригласил:

— Моля, заповядай в къщу[11].

Они поднялись по ступенькам, вошли в сени.

Здесь развешаны вязанки лука, чеснока, листья табака. Вымытая кадь попахивала лавровым листом и укропом. Сушилась черешня на деревянном листе. Отдыхала коса на стене, а вилы и рогач — в углу. На скамейке стояла полая тыква с водой для питья.

В другой комнате свежевымазанный глиняный пол прикрывали домотканые чистые половики из грубой белой шерсти с оранжевым продергом. Выстроились на полках, почти у потолка, в ряд, как на смотру, ступка, сито, глиняная посуда, разрисованная желтой глазурью по зелени, с чёрными кругами цветов. В особом ящике на стене деревянные ложки. На узких лежанках — шкуры овец вверх шерстью, соломенные тюфяки, полосатые подушки.

Конов перекрестился на икону с едва тлеющей лампадой.

На стене висела одежда мальчика. Как позже узнал Алексей, младший брат Кремоны был убит несколько лет назад в поле турком за то, что недостаточно быстро поклонился. Мать умерла, не пережив гибели сына.

Пока Ивайло спускался в погребок достать вина, Алексей и Кремена разговорились, если можно назвать разговором язык жестов, глаз, мимики, придуманных слов и слов знакомых.

— Ти казак ли си? — спросила девушка, поглядев на него зеленовато-серыми глазами.

— С Дона…

— О-о-о, Дон! — понимающе сказала Кремена. — Как Дунай… А где твой конь?

— Вскоре переправят…

Появился отец, сбросив с ног постолы и оставшись в полосатых носках, он потряс над головой круглой деревянной баклагой, накрест перетянутой черными лентами из кожи:

— Хубаво сливянка!

Ивайло достал питу — круг хлеба — и, приставив его к груди, разрезал ножом. Кремена принесла свежие помидоры. «Томаты», — сказала она. Появились похлебка из рубцов, печеные яйца. Кремена слила Алексею воду на руки, сняла с гвоздя рушник, расшитый цветными петухами, цветами, и подала его гостю.

— Заповядай, — сказал Ивайло, — на нашата бедна българска софра.

Он разлил сливянку по глиняным кружкам:

— Желая вси́чко най хубаво, здраве, щастие, успех…

И Алексей, притронувшись своей кружкой к кружке Ивайло, сказал:

— Вси́чко най хубаво! — Понял, что это означает: «Всего доброго!».

У девушки сузились глаза, в них заплясали веселые огоньки.

— Разби́рате? — тихо рассмеялась она.

— Разбираю! — радостно ответил Алексей.

Только сейчас заметил он очаг и на цепи, под широким раструбом, — казан. «Видно, зимой топят», — подумал Суходолов Об очаге.

Хозяин, неторопливо расшнуровав зеленый кисет с клеточками, набил табаком маленькую, розоватую, черешневую трубку и, протянув кисет Алексею, высек огонь кресалом. Суходолов свернул цигарку, затянулся. Ничего не скажешь — хорош, не то что самосад-горлодер.

— Ну, дочка, — предложил Ивайло, — поведи гостя в сад, сейчас там добре.

…Солнце уже зашло, и повеяло прохладой. Где-то недалеко подал голос соловей.

Алексей и Кремена сели на скамейку под вишнями.

«Может, то судьба, — неожиданно для себя подумал Алексей, — приехал за тысячи верст, чтобы свидеться…»

«Да, — говорил другой голос, — но в завтре тебе сызнова спытывать судьбу, идти в бой, и ты ни в жисть ее боле не встретишь, даже ежли останешься жив».

И девушка молчала. Почему-то подумала с радостью, что исчез из города самоуверенный, противный ей сын Цолова, с бегающими, словно раздевающими глазами. Разве сравнить его с Алешей?

— Как по-вашему де́вица? — спросил Алексей. — Дивчина?

— Дево́йко, — голос у нее тихий, певучий.

— Хорошо, хубаво, — мечтательно оказал Суходолов, — ты девойко.

Он взял ее руку в свою. Ладонь у Кремены огрубелая, пальцы широкие. Она, конечно, хлеб убирает, избу мажет, стирает, в огороде без дела не остается. А лицо нежное. Но ладони шершавые и вызывают у Алексея желание ткнуться в них лицом, да знает, что не сумеет это сделать.

Он продолжал неумело держать в своей руке теплую, подрагивающую руку. Девушка не отобрала ее. У Алексея перехватило дыхание, и он, дивясь своей дерзости, приблизил губы к губам Кремены. Они были сухие, горячие, стыдливо уткнулись ему в плечо, прошептали:

— Не надо… срамно…

Волосы Кремены пахли цветущей маслиной.

Из-за леса высунулся месяц, как показалось девушке, укоризненно поглядел на них. Клочьями поплыл туман меж деревьев сада.

— Кремена! — позвал отец.

— Иду, баща.

Они вместе возвратились в дом.

— Ну, мой синче, — сказал Ивайло, — я тебе постелю в саду, приятна почивка.

А Кремена пожелала:

— Лека нощ!

Наверное, чтобы ночь была хорошей.

…Но сон не приходил к Алексею. Пахло, как на Дону, скошенной травой, и, как на Дону, неистово пел соловей, щелкал, ронял серебро… «У него язык в точь как у нашего. Скрозь одинаково плачут и смеются дети, поют птицы…»

Звезды мудро глядели с неба.

«По-болгарски тоже, как и у нас, звезда, вечер, только июнь по-ихнему — юни, ива — върба, луг — ливада, хлеб — хляб. А посев, чужбина — как и у нас. Родные мы вовсе…»

Мысли его приняли иное направление:

«Не загадывает ли обо мне дюже плохо Кремена? — Алексей тревожно заворочался. — Ухарь нашелся, зараз целоваться полез. Да ведь я николи в жисти еще не целовался. А она, верно, думает, что распутник».

Суходолову припомнилась станица Митякинская. Сейчас мальчишки в ночном. А на зорьке начинается рыбалка… Он вдруг услышал голос матери. Когда малолеткой прибегал к ней в синяках и ссадинах — играли в «казаков-разбойников», — мать причитала: «Болезный ты мой. Жалкой ты мой!».

Всегда одолевала бедность в одежде. Боязнь насмешек заставляла его чураться девчат, искать одиночества.

Но в степи он никогда не чувствовал себя одиноким, любил ее краски, знал ее язык.

Бывало, уйдет далеко, ляжет в траву и глядит, как тучи проплывают в поднебесье, как парит коршун, выглядывая сурка, как играют в пятнашки ласточки перед дождем.

Нынешнюю пору называют на Дону за хоровод цветов разноцветьем. На Дону сейчас роняет свои клейкие чешуйки тополь, румянится черешня, сладко дурманит запоздалая сирень, старательно упрятывая редкие пятизубцы. А в лесу хороводят ясень да клен, притаился в зарослях ельника хвощ и, далеко за полночь, исходит трелями малиновка, а на зорька притворно плачет иволга. Неужто спит Кремена?

Он снова ощутил запах ее волос. Или то действительно цвела где-то рядом маслина?

3

Часть казачьего полка, в котором служил Алексей, остановилась в том районе Систово, что называли Серединная махала, а остальные — биваком, в лощине между городом и монастырем, в двух верстах от избы Коновых и неподалеку от леска.

Алексей в биваке уже третьи сутки. Донимали посты, пикетирование, заставы…

Сегодня день оказался свободным, и урядник Горшколепов, тоже из Митякинской, отменный служака, отпустил Суходолова в увольнение.

Алексей проснулся рано, умылся, тщательно выбрился и пошел к Быстрецу мимо казачьего обоза. На поляне вразброс повозки провиантские — для сухарей и патронов; инструментальные — со всем необходимым для порчи вражеского телеграфа и железной дороги; динамит был прикрыт брезентом. В стороне сиротливо стояла лазаретная линейка, а возле нее, впритык, аптечная двуколка.

Замер с обнаженной шашкой часовой у денежного ящика. Ковали коней полковые кузнецы. Склонились над карабинами оружейные мастера. Похрустывали овсом кони. Кто-то бил затрепанными картами по носу проигравшего, кто-то затачивал шашку, шомполом прочищал ствол ружья.

— Здорово дневал! — крикнул Алексею издали Тюкин.

Медно-бронзовый, довольный, он картинно развалился на турецком ковре, забросив ногу на ногу, (подсунув под локоть пышную подушку. Потягивая из темной, с сумеречным глянцем, трубки египетский табак, пускал вверх кольца дыма. Лоснящееся красное лицо Алифана выражало верх удовольствия, маслянистые глазки стали еще меньше, почти исчезли, казалось, он вот-вот замурлычет.

Рядом с Тюкиным казак Ларька Гребенщиков — с вислым носом, извилистыми, недобрыми губами — кроил себе на траве исподнее из яркой «трофейной» материи в красных цветах на желтом поле. Вместо ножниц Ларька орудовал турецким кинжалом и от усердия даже немного высовывал язык.

Несколько казаков хлебали деревянными ложками… чай из котла, двое жарили шашлык.

Эскадронный писарь Родька Стрикозин — верткий, в щегольских офицерских сапогах не по чину — раздавал казакам цветные турецкие бумажные деньти-каине — крутить «козьи ножки».

— Братушки турские гроши вовзят не берут, — пояснял он, — теперя, односумы, тем деньгам одна назначения, потому как жесткие оне и для известного случа́я негожи…

Медлительный, огромного роста казак Адриан Мягков с медной серьгой в ухе направлял бритву на ремне. (Вырвав из своего чуба волос, подбросил его и на лету пересек бритвой. Ну разве ж то занятие для Адриана, с его тяжелой рукой, умевшей рубить с потягом? Глаза у Адриана еще мутны с перепоя. Вчера он с другом выкатил винную бочку из какого-то погреба, проткнул ее пикой и налакался до карачек. Едва отоспался.

— Про фальшивую тревогу слыхали? — пропитым голосом спросил Мягков, складывая бритву.

— Об чем гутаришь? — поинтересовался Тюкин и важно повернулся на бок.

— Надысь заступил я в сторожевую цепь, — неторопливо прогудел Адриан, — в буераке, возле ерика, стою на слуху… За городом… Ночь, темень, как у турка в мотне… По низах полк пехотный… И вот навроде бы кто-то возля крадется… сучок под ногой хрустнул. Ажник мураши по спине пошли.

Казаки придвинулись ближе к Адриану, стали слушать его с интересом.

— Вдруг гдей-то стрельба пошла… Чую: турки прорвались! Сполох… Навроде черти скубутся… Гляжу: полковой лекарь Руднев спросонья выскочил из своей палатки в исподнем и с хвеской турецкой на кумполе. Не иначе напялил ее на плешь от холоду. Дыхало ему сперло, зыркалы выпятил… Туточки бег мимо солдатик да и пырни: «турка» штыком у зад. Лекарь как заверещит: «Русский я!».

— Будя омманывать!

— Ну и голос! — усомнился в правдивости истории Ларька.

— Теперя лекарю верхи не седать.

— Ас чего шум-то зачался?

— Да, кубыть, буйвол ничейный к другому часовому тамотки подходил, — охотно пояснил Мягков, — часовой штык уперед: «Стой, кто идет?» А глыба преть без разбору, напрямки. Часовой пальнул. Буйвол — теку, похилил палатку лекаря, тот и в крик.

Алексей хохотал вместе со всеми, представляя панику.

Тюкин позвал его:

— Седай, Лексей, на мои роскоши, — немного сдвинулся на ковре, — глянь-кось, и мы не траву едим…

Алексей присел. Алифан извлек из-под себя коробок с ваксой, протягивая, сказал самоотверженно:

— Пользавайся!

Суходолов повертел в руках плоскую железную коробку. На ней заморская желто-черная наклейка. Что это Алифан таким добрым стал, у него зимой снега не выблазнишь.

— Бери, бери, — словно боясь раздумать, настаивал Тюкин, — не гребай, уважь. — Лицо его вдруг стало хитрым: — Небось приглядел булгарочку? — он ухмыльнулся: — Оченно даже аппетитные издеся встречаются.

Алексей метнул в сторону Тюкина презрительный взгляд:

— Ты, видать, большой руки бабник!

— Да ну, шуткую, — лениво возразил Алифан, — а нашшот бабник, — пыхнул дымом, — большой не большой, а в военное время не до этих занятиев. Вот как турку осилим — вполне разговеюсь. На каждый чугунок нужна крышка.

— Схожу Быстреца почищу, — поднялся Алексей, не желая продолжать неприятный ему разговор и оставив на ковре Тюкина его ваксу.

Алифан, пожав плечами, припрятал коробок. Он уважал Суходолова за прямоту, готовность прийти на помощь, а вот его бескорыстие считал глупостью, да и все эти фигеличмигели казаку не к лицу. Недаром в станице молодухи дразнили Суходолова «красной девицей». Чисто приблажный! Не лапал их, соленого словца чурался, все норовил один в степ податься. Али тронутый малость? Так не похоже…

К Тюкину подошел есаул Афанасьев. Щеки у сотенного впалые, тонкий хрящеватый нос с горбинкой нависает над губами.

— Встать! — приказал офицер, глядя на Тюкина суровыми желтовато-зелеными глазами.

Алифан вскочил, непонимающе замигал белыми ресницами.

Афанасьев ткнул носком сапога в ковер:

— Зараз возверни на площадь, в склад невостребованных вещей!

— Ить ничейный он… — начал было Тюкин, но есаул не дал ему договорить, отрезал:

— И не твой! Брать не моги… За такой страм, знаешь, что бывает? Шагом марш!

«Портной» Ларька торопливо спрятал за пазуху материю — от греха подальше.

Тюкин неохотно взвалил ковер на коня, зло подумал: «Праведный нашелся… Хрип гнешь ни за что».

* * *

Быстрец радостно заржал, еще издали завидев хозяина.

— Что, друг, соскучился? — ласково потрепал коня по холке Алексей. — Умоемся трошки?

Он обмыл коню надглазницы, храп, копыта, смочил гриву, обтер под брюхом и спину, проверил прочность подков: все шестнадцать гвоздей были на месте.

После скребницы и овальной дубовой щетки пустил в ход суконку, надраил Быстреца так, что его высокий круп отливал лаком — хоть глядись, как в зеркало!

— Ноне с Кременой тебя познакомлю, — шепнул Алексей коню. Тот помотал головой, словно соглашаясь. Морда у Быстреца суховатая, на ней видна каждая прожилка. Кончики ушей тянутся друг к другу.

Алексей стал седлать коня: удила должны лежать на одной десне, выше клыка пальца на два. Попробовал, проходят ли три пальца ребром ниже его подбородка, чтобы конь свободно дышал.

…Весь дом и все хозяйство Суходолова были обычно при нем, на коне. В переднем вьюке туго скатанная куртка с башлыком, фуражный аркан, сетка для сена, сплетенная из просмоленных тонких веревок. В заднем вьюке-суконные сумы-чемоданники с полной укладкой, торбой.

Приятно попахивала нагретая солнцем кожа седла.

В седельной подушке — рубаха, исподнее, портянки, запасные шаровары. В переметных сумах — котелок с ложкой, полотняный бинт, щетка, утиральник, запасные подковы, сукно для починки мундира, кусок мыла. Полный набор! А в холстяных саквах — суточная дача зерна и сухари с крупой.

У Кремены Суходолов решил появиться налегке, оставив в лагере все, без чего сейчас мог обойтись. Но к приезду в дом Коновых надо было как следует подготовиться.

Еще до седловки Алексей чистил толченым кирпичом железное стремя, пока стало оно теплым и ясным. Потом заблестел четырехгранный наконечник пики. Алексей протер древко, выкрашенное черной масляной краской, — пятиаршинный дротик теперь выглядел особенно грозно. Проверил сыромятную кожаную петлю, тоже покрытую черным глянцем. Туже затянул поясной ремень с патронной сумкой, счистил пыль с номера полка, прорезанного на алом сукне погон. Повесил через правое плечо шашку на портупее, а за спину — карабин, надел белый чехол на фуражку, одним махом, едва коснувшись носком стремени, взлетел в седло и помчался на свидание.

Шаг у Быстреца широкий, бодрый. Едва приметными изгибами тела Суходолов, направлял его ход, и конь копытами отбивал радостное и уже откуда-то ему известное: «Кре-ме-на… Кре-ме-на…» Алексей подскакал к дому Коновых и остановил коня на полном ходу. Быстрец замер как вкопанный. Алексей поглядел поверх забора.

Девушка в фартуке, шароварах выкатывала из погреба пустую бочку; напрягаясь, клонила ее к себе. Суходолов привстал в стременах, сорвал желтовато-румяную крупную сливу и запустил ее прямо внутрь бочки.

Девушка выпрямилась, лицо ее вспыхнуло от радости.

— Алъоша! — Она подбежала к калитке, вышла на улицу и, словно зачарованная, остановилась перед всадником: — Добро утро!

Сегодня Алеша был совсем другой, еще лучше прежнего. И даже не потому, что на нем синий мундир с красным кантом на воротнике, обшлагах и сидел он на коне, а просто — всем лучше.

— Здравейте, — тихо сказала она и робко погладила блестящую гриву коня. Быстрец ласково потянулся мягкими губами к руке девушки, ткнулся лбом в ее плечо, изнутри розоватые ноздри его затрепетали.

«Признал», — благодарно подумал Суходолов, соскакивая на землю.

— А и́метому? — спросила девушка, не сводя глаз с коня. Копыта его походили на высокие стаканы.

— Быстрец.

— Хубаво име. — Ее глаза озорно блеснули. — Могали? — показала Кремена на седло, прося разрешения сесть на коня.

Суходолов заколебался: как бы, с другими строптивый, Быстрец не сбросил неумелую наездницу.

Но девушка, словно прочитав его мысли, успокоила:

— Нема да падна… — мол, не упаду.

Еще в детстве любила она ездить верхом. А как-то жеребенок ударил ее копытом, оставив метку на лбу. Но и после этого она не стала бояться — пользовалась каждым случаем, чтобы оказаться верхом на коне.

— Малко… Наблизо… — умоляюще посмотрела на Алешу Кремена, и он не смог отказать ей.

Суходолов огладил Быстреца, словно прося его быть поосторожнее. Конь понимающе попрядал ушами, фыркнул протяжно.

Кремена поставила крупную ступню в стремя и легко села в седло. Сильными ногами сжала бока коня, и он покорно, красивой, осторожной рысью понес ее по дороге. Запрокинув голову с разметавшимися по широкой спине волосами цвета жнивья, мчалась Кремена пустынной дорогой. Ее крупная фигура, с будто выточенными бедрами и небольшой грудью, слилась с конем. Движения Кремены быстры, но женственны и плавны. Алексей подумал, что она очень похожа на тех казачек, которых он видел на коне, но было в Кремене и что-то очень болгарское. Может быть, в этих длинных шелковистых волосах ниже стана?

Быстрец мчался, выгнув шею колесом.

Кремена возвратилась и легко соскочила на землю. Нежно-матовое лицо ее горело от счастья, глаза сияли, раздувались ноздри тонкого носа. Она о чем-то быстро, взахлеб, заговорила, забыв, что не все Алеша может понять, отбросила прядь светлых волос, скрывавших маковую росинку, притаившуюся у маленького уха.

— Благодаря! — наконец сказала она своим певучим голосом и, от избытка чувств, поцеловала коня между глаз.

Они вошли во двор Коновых. Кремена задала коню корм, Алексей прислонил пику к вишне, снял карабин, шашку, повесил их на сук дерева, в его развилке пристроил фуражку, и они сели на ту самую скамейку, на которой сидели вместе.

Два дня разлуки показались им бесконечностью, а впереди предстояла разлука, может быть, навсегда, и невольная эта мысль придавала свиданию печальную окраску, сближала еще больше. Но они пытались уйти в разговор легкий, и Кремена, показывая на ульи, сказала: — Пчелен мед… — словно спрашивая: «А как по-вашему?»

И Алеша радостно подтвердил:

— Верно, пчелин мед!

Солнце пронизывало лучами листву деревьев, и казалось, что идет золотой дождь.

Алеша быстро взглянул на Кремону и, словно бросаясь с высокой кручи в Донец, сказал:

— Лю́ба ты мне.

Кремена сердцем поняла, о чем он говорит, лицо ее стало серьезным, даже печальным.

— Это — шутка, — Кремена сказала «щега», так по-болгарски звучит слово «шутка».

Но любовь умеет понять то, что ей необходимо понять, и Алеша воскликнул:

— Правду я гутарю!

Провел рукой по ее волосам, осторожно привлекая к себе, поцеловал в губы так, что голова кругом пошла.

Им не мешал солнечный ливень, цокот копыт, промчавшегося за околицей коня.

— И ты меня жалкуешь? — спросил Алеша. Синие глаза его глядели тревожно-радостно и с надеждой.

— Да, — сказала Кремена и покачала толовой так, будто отрицала.

Вот не мог он привыкнуть к этому движению головы невпопад, когда, желая сказать — «нет», болгары утвердительно кивают головой.

Кремена задумчиво покусала нижнюю губу. При этом на щеке ее легким следом проступил серпик, словно не смел углубиться, а только наметился.

Алеша стал целовать его, чтобы не исчез.

— Будет, Алъоша, — сказала Кремена, с нежностью отстраняя его, — будет…

Во двор вошел отец Кремены, привез на тачке дрова. Алексей помог их разгрузить, а потом Ивайло скомандовал дочке, чтобы она принесла гостю простоквашу и ржаного хлеба.

Они завтракали в саду, у вкопанного в землю одноногого стола под абрикосовым деревом. Ивайло, показывая рукой на себя, сказал:

— Човек.

И, кладя руку на колено Алеши, снова утвердил:

— Човек.

Обняв его, с гордостью произнес:

— Славянин… Работлив… А чорбаджи Цолов — не е човек… Хуже турка! Людям от него польза, что голодному от уксуса. Ишь, притаился, как сова от света. Думает, вы уйдете, тогда снова душить будет. Но ничего, в одной руке два арбуза не удержать. И не всю жизнь мою землю одеялом можно будет прикрыть… Я разве что — пусть богатеет… Но и другим жить давай…

Ивайло спохватился: наверное, этот донской казак его не понимает. Сказал то, что ему несомненно будет понятно. Положив обе руки себе на грудь, он посмотрел на Суходолова с признательностью:

— Освободили от робство.

Суходолов согласно кивнул:

— Освободили.

4

Стратегический план Балканской кампании сводился к тому, чтобы после форсирования Дуная действовать столь же стремительно, не задерживаясь у турецких крепостей.

Одной армии, перевалив через Балканы и не дав неприятелю опомниться, решительно идти на Константинополь, а другой в это время связывать вражеские войска в Придунайской Болгарии.

В ставке решено было: от Систово наступать веером, одновременно на запад, юг и восток — в сторону Рущука. Ударная сила — передовой летучий отряд генерала Гурко — двенадцать тысяч конницы и пехоты, в том числе и ополченцев, возглавляемых генералом Столетовым, тридцать восемь орудий. Отряд овладевает Тырново, горными переходами через Балканы и высылает за них кавалерию с пехотой. Рассчитывали, что к этому времени там поднимут восстание болгары.

Два донских полка — двенадцать сотен и шесть орудий — вошли в летучий отряд Гурко, составили сводную бригаду.

Сотня Афанасьева поднялась на исходе ночи по тревоге.

…Алексей ехал переменным аллюром в дозоре уже много часов. Где-то позади остались Кремена, Ивайло. До них теперь так же далеко, как до станицы Митякинской и матери, Уныло глядели неубранные поля. Стояла страшная изнуряющая жара, в точь, как на Дону в июле, когда усохшая трава сникает в балках и оврагах.

Только нет здесь белесой полыни, молочая, шалаша бахчевника. А так все то ж. Ни малейшего движения воздуха. Казалось, вымерли и птицы, и все живое на земле. Серая дорога слилась с серой луговиной. Пыльные гимнастерки прилипли к телу. Пехота брела позади, то и дело перекладывая ружья в кожаных чехлах с плеча на плечо, с трудом передвигая до крови растертые ноги, пригибаясь от тяжести трижды проклятых двухпудовых желтых горбов-ранцев из телячьей кожи шерстью наружу, патронных сумок на поясном, ремне, сухарных запасов. Горячая пыль лежала на шинельных скатках, суконных кепи, на когда-то белых холщовых брюках и рубашках, на побуревших сапогах с длинными голенищами, на медных, продолговатых, немного изогнутых котелках, нависла тучей над войском. Тащились офицерские повозки с чемоданами, окладными кроватями, самоварами, тоже покрытые горячей пылью. На коротких привалах солдаты, составив ружья в козлы, валились на спекшуюся землю.

…Проскакал к походной заставе есаул Афанасьев. Суходолов уважал этого справедливого, хотя и строгого офицера. Вчера есаул пытался заплатить болгарину за харч, а тот сказал ему с укором:

— Не обижай нас, сынко! Если хоть грош возьму — бог не простит. Вы пришли на смерть и лишения ради нас, бросили свои дома, семьи и чтобы после этого…

Афанасьев обнял болгарина:

— Не серчай, отец…

«Да, хорошие они люди, — подумал Суходолов о болгарах, — за таких погибнуть не жаль. Когдась теперя повидаю Кремену? Че это она гутарила на прощание: „Аз ще те чакам“[12] Верно, ласка́вое, потому глаза глядели… Доси замирает сердце, как глаза глядели… Надо спытать у кого из болгар — че гутарила Кремена?»

5

Фаврикодоров пришел к Ганчо Юрданову на второй день после форсирования русскими войсками Дуная.

— Дождались светла дня! — встретил его радостным восклицанием Ганчо. — А коня твоего я попридержал. Соседи расспрашивали: «Откуда конь?» Сказал: «За бесценок у бежавшего торговца купил». Поверили, нет ли, не знаю, а конь жив и тебя ждет.

Не задерживаясь в Систово, — таков был приказ майора Радова, — Фаврикодоров под утро выехал из города раньше русских войск, держа путь в сторону Плевны. На нем снова турецкий костюм, и он не очень ловко трясется на коне, как беглец от русских, османлис, желающий заняться подрядами для армии.

Путь оказался неближний — восемьдесят верст — и небезопасный. Правда, у него был паспорт-емтескереси, на имя турка Хасана-Демержи-оглы.

Фаврикодоров торопил невзрачного коня: оставались позади сухие овраги, кровли землянок, схожие с небольшими курганами безлесые холмы, редкие поместья-чифлики, пастбища с густой, но уже начинающей усыхать травой, стоячие камни мусульманских могил, кукурузные поля и виноградники, одинокая скирда с неведомо как попавшим на ее верхушку псом.

То там, то здесь встречались печные трубы сожженных башибузуками[13] сел. В их отрядах было много убийц, разбойников, выпущенных из тюрем, — отребье разного толка. Они грабили болгарские селения, и действия эти поощрялись султаном, а особенно — главарем бандитов Юз-баши Ахмед-Юнус-беем, живущим в Адрианополе. Он нанимался со своими висельниками к пашам и объявлял башибузукам, что каждое убийство гяура приближает к раю.

Утром Фаврикодоров миновал село, где все жители были зобаты, говорили оттого, что пили воду, куда падали листья волошского ореха.

В этом селе, теперь уже оставшемся за спиной, Фаврикодоров видел, как башибузуки взялись было зашивать живого грудного ребенка в труп вола, да поленились, бросили эту затею.

…Наконец Фаврикодоров сделал привал в небольшом селе, и, хотя более всего избегал этого, наткнулся на башибузуков. Они расположились на траве, между мечетью и корчмой.

Скрестив ноги, рвали зубами только что изжаренное баранье мясо, хрустко жевали чеснок. У одного на груди нашит патронташ, набитый патронами от ружья Пибоди, криво нахлобучена шапка, похожая на воронье гнездо. Другой — коренастый, с круглым лицом, в рябинках от оспы, с пятью кремневыми пистолетами за поясом, в тюрбане над маленьким лбом — говорил сотрапезникам:

— Осман-паша спешит к Плевне, его штаб в селе Горнота-Магала, а во́йска — сто таборов.

При этих словах он обнажил ятаган и стал смазывать его маслом, словно и сам уже начал готовиться к походу.

Для вида еще немного отдохнув, Фаврикодоров припустил своего иноходца — надо было успеть передать со связным — торговцем солью — все добытые сведения в штаб Скобелева.

И опять знойный путь, белесое небо, слепни, мучающие коня. Лицо Фаврикодорова опаляли волны горячего пыльного воздуха, пыль скрипела на зубах… Он нетерпеливо все подгонял и подгонял коня.

Миновав небольшую деревушку Дечиран-Киой, разведчик наконец увидел вдали Плевну. Она покойно лежала в глубоком ущелье, по дну которого протекала река Чар, приток Вита. Возвышенности в густой заросли окружали город. Над источником у дороги полустертая надпись: «Приходи — и я дам тебе живую воду».

На окраине Плевны английские инженеры в турецких мундирах сооружали редуты. Англичанин со стеком в руках командовал согнанными на рытье траншей болгарами.

— Живей работай! — покрикивал он.

Неподалеку строился взвод турецких полицейских.

— Хазырол![14] — энергично скомандовал сержант-чауш.

В городе Константин Николаевич нашел пристанище у рубщика мяса — болгарина Пенчо Маджарова. Радов говорил, что этот преданный человек имел возможность передавать наиболее ценные сведения. Сам же Фаврикодоров должен был оставаться в Плевне в доме Пенчо и отсюда посылать донесения. Вместе с Маджаровым они придумали легенду: Хасан-Демержи-оглы приехал из Софии торговать рахат-лукумом и засахаренными орехами.

…Держа лоток на всклокоченной голове, Хасан вышел из дома Маджарова на улицу. Навстречу ему двигалась крикливая толпа. Впереди — два скрипача-цыгана и барабанщик, а за ними — башибузук в белой чалме, с ногами колесом и расплющенным носом. Подняв посаженную на кол голову усатого болгарина с отрезанными ушами, кричал во все горло:

— Он посмел не подчиниться премудрому падишаху! Комит![15]

Им все еще мерещились комиты.

Из винной лавки вышел ее хозяин — болгарин с обвисшими щеками — и старательно плюнул на мертвую голову. Башибузук одобрительно закричал:

— Хороший подданный! Молодец!

На левом рукаве у башибузука вышит амулет — «от пуль».

Хозяин лавки неторопливо, с чувством исполненного долга возвратился в Винницу, начал любовно переставлять на прилавке бутылки. Здесь были белое вино — «Димят» и «Кралово», красное — «Гымза» и «Фракия», персиковый ликер, анисовая водка — мастика. Башибузук вошел в лавку, положил на прилавок голову на колу и потребовал:

— Подай Шакиру «Иджи-биджи»[16]. Комитов бей, топчи!

…Хасан отправился к месту земляных работ на окраине города. Толстый, с носом, похожим на крупную шестерку, турок-надсмотрщик шутливо крикнул ему:

— Эй, седой, давай мне твой лоток, а сам возьми лопату, готовься встретить проклятых московцев!

Хасан подбоченился:

— Я забросаю их рахат-лукумом.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Госпиталь Красного Креста, куда привезли раненого Верещагина, помещался во дворце Бибеско, на зеленой окраине Бухареста. Стены этого особняка, принадлежащего румынскому князю Бранковану, еще не успели пропитаться запахами хлороформа и гнойных бинтов, потому что на все огромное здание было сейчас только несколько раненых, в их числе Верещагин и его однокашник по Морскому корпусу Николай Скрыдлов.

Верещагин лежал в палате один и то проваливался в беспамятство, то возвращался к жизни. Ранение усугублялось приступами лихорадки, подхваченной когда-то в Закавказье и усовершенствованной в Индии, Туркестане.

Приступы обычно начинались с «тоски во всем теле», с легкого озноба, похожего на дрожь, когда холод полосами проходил по спине, леденил руки, а шум закладывал уши. Потом немилосердно трепало, только что не подбрасывало. В жару ему представлялись огненные круги на Дунае, взрывы.

Придя в себя, Верещагин старался припомнить, с чего все пошло?

Только началась война, он бросил работу над индийскими картинами, покинул свою уютную парижскую мастерскую и ринулся в армию.

В Журжево повстречал Скрыдлова. Даже не верилось, что этот лейтенант, с бородкой клинышком, в провизорском пенсне, тот самый Николя́, с которым плавал на фрегате — «Светлана» и которого, будучи фельдфебелем в гардемаринской роте, не однажды разносил за разговоры в строю и отклонения от устава. Они обнялись, долго тискали друг друга, причем худенький Скрыдлов утопал в объятиях Верещагина.

Затем вместе пошли в ресторанчик.

Удивительно устроен человек, вот ведь не было у них особой близости в Морском корпусе, а сейчас встретились, как родные братья. В их нынешнем возрасте — им было по тридцать четыре — уже трудно впускать в душу нового человека: кто-то в прошлом успел натоптать в ней грязными сапожищами, на ком-то обжегся. А идущее от юности, вероятно, доверчиво остается навсегда, Ну, нет, Скрыдлов для него никакой не Николай Илларионович, а просто однокашник Николя́, товарищ молодых годов.

— Мы решили, — тихо говорил Скрыдлов, — атаковать турецкий пароход среди белого дня шестовыми минами. Ты же знаешь их, в цилиндре, на конце шеста, — заряд фунтов в сто пороху не меньше! У меня быстроходный катер «Шутка»… Внезапно подскочу к турецкому монитору, ширну — и деру!

Пенсне Николя́ задорно блеснуло, и Верещагину так захотелось участвовать в этой бесшабашной отчаянной охоте, он так ясно представил себе, как под самым носом громадного миноносца очутится дерзкий катер, какой взрыв произойдет, что попросил:

— Возьми меня, штатскую клеенку, с собой, а?

— Ну, что ты? — удивился Скрыдлов. — Как можно…

— Значит, ты храбрее, да? — входя в задор, распаляясь, подался всем корпусом вперед Верещагин. — А меня уже на свалку?

Скрыдлов покосился на Георгиевский крест, полученный Верещагиным за храбрость в туркестанском походе. Оранжевая с черным ленточка оттеняла награду.

— Нет, — заколебался он, — зачем тебе, прекрасному художнику, так рисковать? Ну нам, «военной косточке», — положено, а тебе к чему в пекло лезть?

Большое, энергичное лицо Верещагина стало еще бледнее обычного, тонкие губы задрожали, глубоко сидящие глаза смотрели осуждающе:

— Я хочу написать о великой несправедливости, именуемой войной, о диком, безобразном избиении, — тихим, страстным шепотом сказал он. — Для этого надо увидеть все не в подзорную трубу. Не из браверства, нет! Я буду брать батареи и редуты, идти на выстрелы и в штыки, скакать с казаками в атаку, ползти по-пластунски. Хочу все прочувствовать, не жалея шкуры. Только после этого могут появиться правдивые картины. И ты не вправе мне, волонтеру и моряку, отказать. Если действительно друг — не вправе! Не делай глаза оловянными. Я прошу тебя — возьми, не будь сволочью!

Крепкие скулы Верещагина напряглись.

— Сам я, как ты понимаешь, такое решить не могу, — сдался Скрыдлов и запустил пальцы в свои вьющиеся волосы, — пойдем, познакомлю с начальником минного отряда Модестом Петровичем Новиковым. Он получил Георгия еще в Севастополе за взрыв порохового погреба. Милейший человек и, между прочим, твой почитатель.

…Верещагин и сейчас все помнил до мельчайших подробностей… Ярко светило солнце. «Шутка», выскочив из засады в камышах и, словно от нетерпения, дрожа всем корпусом, распушив седые усы бурунов, помчалась на великана. Турки с берега открыли бешеный огонь. Пули цокали о металлический борт, булькали вокруг катера. Берег скрылся в дыму. Верещагин для чего-то сбросил сапоги и, став за руль, закричал, срывая голос:

— Вперед! Рви!

Орудийные выстрелы с монитора подняли фонтаны рядом. Било не менее десяти пушек. «Шутка» подскочила к махине, возвышающейся над водой сажени на три, и концом минного шеста ширнула пониже колеса. Дьявольство! Мина не взорвалась. Пулей Скрыдлова ранило в ногу.

— Взорвать мину током! — закричал он минеру Виноградову, тот в тельняшке стоял на носу.

Но оказалось, что пуля перебила провода, и мина опять не сработала. Бесталанный час! Пуля ударила Скрыдлова в другую ногу. Он упал на дно катера. У Виноградова пуля срезала ленточку на бескозырке. Раздался сильный треск. Верещагин почувствовал боль в правом бедре.

Изрешеченный катер стал наполняться водой. Выгребая ее фуражками, они отвалили от парохода и уползли в камыши.

…Верещагин, приоткрыв глаза, уставился в высокий потолок с безвкусными лепными купидонами. Они дразнили его своими налитыми гипсовыми щечками, колбасками розовых ног, словно перетянутых шпагатом. Купидонов хотелось сбить заготовленным для ходьбы костылем.

Верещагин шевельнулся, и острая боль пронизала все тело, словно сдирали кожу. Видно, дела его швах. Если судить, как бодренько разговаривает с ним профессор Николай Васильевич Склифосовский, подбивая расщепленную, словно рыбий хвост, бороду, притворно-обнадеживающе поглядывая живыми, мудрыми глазами, с каким напускным воодушевлением восклицает: «Попались, голубчик, мне в руки!», как таинственно перешептывается с сестрой милосердия, спокойной, величавой Александрой Аполлоновной Чернявской.

Если все это собрать вместе, то дела его, очевидно, весьма плохи. Да он и сам это чувствует. Рана скверная: глубокая, из нее все время достают кусочки белья, сукна. Идет нагноение, и, кажется, начинается гангрена.

Причащайся, раб божий! А не веришь в причастие, готовься так распрощаться с земной юдолью.

…Александра Аполлоновна тихо приоткрыла дверь и бесшумно подошла к нему. На Чернявской — белоснежный фартук с красным крестом, такой же крест на головной накидке, часы на цепочке.

Она села на стул возле кровати. У сестры спокойный взгляд немного удлиненных с густыми ресницами глаз, прямой, тонкий нос с едва заметной горбинкой. Маленькие губы к уголкам неясно очерчены. В повороте головы — горделивость. Не самолюбование, не стремление отгородиться от людей, а, скорее всего, желание сдержать возможную неуважительность к ней, как к женщине. С первых же дней Василий Васильевич убедился, что Чернявская добра, отзывчива и естественна в обращении.

— Принесла вам то, о чем вы мечтали, — таинственно произнесла она, держа в руках что-то завернутое в салфетку. Темно-серые в коричневую крапинку глаза ее прищурились.

Верещагин посмотрел безразлично. Сестра развернула салфетку и приподняла стеклянную банку:

— Клюквенный сок!

Верещагин оживился, он так мечтал об этом соке! Уверил себя: стоит только выпить стакан и сразу станет легче.

— Вы меня балуете, — благодарно произнес Василий Васильевич тонким, словно бы надтреснутым голосом.

Чернявская налила холодный рубиновый сок в стакан. Верещагин с наслаждением и жадностью выпил все до дна, возвращая стакан, сказал веселее:

— Где же вы добыли эту отраду?

Ну зачем ему знать, как трудно здесь в это время достать клюкву? Она шутливо ответила:

— Пустяки — при сноровке…

Намочив полотенце холодной водой, обтерла бугроватый высокий лоб Верещагина, его густую бороду, вытерла потные руки. И снова, в какой уж раз, подивилась, видно фамильному, золотому перстню с печаткой. На щите — штурмовая башня и две руки с обнаженным мечом.

Закончив это, как говорил Василий Васильевич, «омовение младенца», Чернявская снова села на стул рядом с кроватью и, как только могла, спокойно, по-матерински сказала:

— Вот сделаем маленькую неопасную операцию и немедля начнете выздоравливать.

«Значит, действительно, гангрена. Ну, черт с ними, пусть режут. В конце концов этот госпиталь не чета Журжевскому».

Там его с Николя́ на много часов бросили одних в какой-то комнате, они не могли никого докричаться… Пришлось запустить табурет в закрытое окно, а чернильницу — в голову все же появившегося лекарского помощника…

«Пусть режут!»

2

Чернявская на войну поехала добровольно. Вскоре после — окончания гимназии она вышла замуж за прекрасного человека, одержимого врача. Они счастливо прожили десять лет, но муж — Иннокентий Петрович — три года назад погиб во время эпидемии холеры. Александра Аполлоновна окончила курсы медсестер и вот очутилась здесь, чтобы продолжить дело мужа и заглушить душевную боль. Нелегко ей было сейчас в Бухаресте. Каждый мужчина, кому не лень, считал для себя возможным ухаживать за ней. Недавно появился еще один наглец — барон Штальберг. Ему предстояла пустяковая операция — вскрыть фурункул.

В Санкт-Петербурге барон безупречно постиг науку ловкого щелканья шпорами и явно делал карьеру гибкостью спины.

Пожалуй, единственным достоинством барона была его эмалевая прическа, волосок к волоску. Штальберг, подрагивая тощей ляжкой, то и дело напевал модную мелодию «Все мы жаждем любви» и лез со своим непрошеным участием.

— Мадам, я слышал, вы из общества… Много перенесли…

— Этот крест, — Чернявская показала глазами на красный крест фартука, — всех нас равняет… Поэтому я очень прошу вас называть меня только сестрой.

Он попытался поцеловать ее ладонь. Чернявская резко отняла руку.

— Не прикидывайтесь эфемерной недотрогой, я достаточно хорошо знаю ваш сорт женщин, — высокомерно вздернул голову барон.

— Жаль, что женщины не вызывают на дуэль! — гневно бросила Александра Аполлоновна и ушла.

Все замечающий Василий Васильевич как-то, когда Чернявская везла его из перевязочной на коляске в палату, сказал металлическим голосом:

— Если вы разрешите, я этого дрыгунчика проучу так, что он запомнит на всю жизнь. — Лицо Верещагина стало жестким.

— Ну, что вы, Василий Васильевич, — запротестовала она, — ни в какой помощи я не нуждаюсь. Хватит у меня и своих сил.

На глаза у нее навернулись непрошеные слезы… Особенно тяжким испытанием для Александры Аполлоновны были стычки с начальником госпиталя Хламовым. Желчный, придирчивый, подозрительный, он изводил Чернявскую, как, впрочем, и всех своих сотрудников, мелочной опекой.

Сын богатого московского купца, Леопольд Хламов окончил военно-медицинскую академию, но пошел по линии административной. Дослужился, не без помощи папаши, до полковничьего звания и стал начальником тылового госпиталя, так как на фронт не рвался.

Леопольд Карпович упивался властью над каптенармусами, вахтерами, дежурными служителями, смотрителями, кастелянами, простыми и классными фельдшерами и, конечно же, над врачами. С особым удовольствием всегда произносил он свое имя и звание, с эдаким прононсом, из-за хронического насморка. Чернявскую он невзлюбил сразу, считая ее обузой, порождением дурного веяния, дурного времени, и, где и когда только мог, давал ей почувствовать свое отношение.

Он вдвойне был противен Александре Аполлоновне еще и потому, что она видела нечистоплотность Хламова в делах финансовых.

Все суммы, ассигнованные на госпиталь, как, впрочем, и продовольствие, шли через его руки, в значительной части прилипая к ним. Но Хламов считал это таким же естественным и закономерным, как свои узенькие белые погоны. Так положено. Хотя нет, однажды у него был приступ самобичевания.

Подвыпив, Хламов исповедовался дежурному врачу, проспиртованному старичку:

— Больше всех на свете ненавидит и презирает Леопольда Карповича Хламова за его мерзкую натуру один человек — это сам Леопольд Карпович Хламов.

Но от подобных пароксизмов искренности окружающим легче не становилось.

…Наконец наступил час операции. Это было вскоре после того, как в госпиталь хлынула волна раненых при форсировании Дуная. Операционную комнату, выкрашенную масляной краской, наполнили паром для очистки воздуха от пыли.

Чернявская давала Верещагину хлороформ, держала его руку, когда он, по просьбе Склифосовского, начал счет.

Василий Васильевич был настолько сильным человеком, что долго называл цифры, прежде чем наркоз подействовал.

Потом пошли дни тревог за его жизнь.

Чернявская отучала Василия Васильевича от морфина, хотя видела, как сильны боли, и сама страдала.

Особенно запомнила Александра Аполлоновна одну отчаянную ночь. Она дежурила у изголовья Верещагина. Подскочила температура, он бредил, кричал «Подрывай!». Часа в три ночи вдруг пришел в себя и, приподняв над подушкой голову со слипшимися волосами, спокойным голосом попросил:

— Александра Аполлоновна, запишите мое завещание.

— Ну, что вы придумали, Василий Васильевич, — стала она отговаривать, — к утру вам станет лучше, давайте выпьем жаропонижающее.

— Нет, — настаивал он, — я вам продиктую.

Тускло горела ночная керосиновая лампа. Тени притаились по углам большой палаты, страшно, было записывать его слова.

Вот когда узнала Чернявская, что жену его зовут Лизой… Элизабет… Елизаветой Кондратьевной. Захлестнутый волной бреда, он звал:

— Лиля!

Напоминал о каком-то совместном их путешествии на Гималаи… Потом снова приходил в себя.

В завещании приказывал отдать часть денег на открытие художественных общедоступных школ.

И опять начинал бредить, метаться: «Ты простишь, Лиля, что я так деньги… Нам с тобой… никогда не нужны были экипажи, лакеи… Ты простишь?»

* * *

Под утро ему привиделись огромные подземные пещеры, налитые буйным красным огнем. Постепенно огонь смягчился, спадал, Верещагин почувствовал блаженный покой и уснул. Боль исчезла, тело отдыхало.

Лишенный веса, он словно парил над землей, проплывая мимо видений детства. Все было цветным. Их небольшое поместье Пертовка на Шексне. Деревянный дом с мезонином. Платок крепостной няни Анны Ларионовны: тройку, запряженную в сани, преследует волчья стая. Сама няня — высокая, худощавая, с коричневым усохшим лицом — сидела за прялкой. В людской пахло овежевыпеченным хлебом. С детства был Вася свидетелем и насильственных свадеб, и рекрутчины, хотя отец знавал Грибоедова, владел многими языками…

А вот он мальчиком, и тоже в людской, возле свечного огарка, запойно читает в журнале «Звездочка» наивные рассказы писателя Чистякова о временах татарского ига.

Потом возникло бурачного цвета лицо пожилого учителя рисования в кадетском корпусе — господина Кокорева — лысого, с носом грушей и огромной дутой серьгой в ухе. Он оценивал рисунки Васи самой низкой оценкой, неизменно бурчал:

— Грязно!.. Карандаш не умеете держать.

И тайное чтение Герцена за вешалкой, между шинелей… И проба карандаша…

Откуда-то из темноты появился гардемарин Верещагин после окончания с отличием Морского корпуса. В блистательной форме прапорщика: треуголка, мундир с аксельбантом, сабля. Предстояла служба в гвардейском экипаже. Он проносил эту роскошь один день и подал в отставку… «по состоянию здоровья». А в действительности потому, что уверовал в себя как в художника, почувствовал: вот его призвание. Сможет стать правдописцем, показывать неприкрашенную истину!

…Василий Васильевич проснулся, словно от толчка, и сейчас лежал с открытыми глазами. Вероятно, возвратился с того света. Оглядывая свою недолгую жизнь, что может он поставить себе в вину? Вспыльчивость? Да, но чаще всего в тех случаях, когда осуждал в искусстве чины, отличия, профессорские звания, считая их вредными для художника, лишающими его независимости, попытки царских шавок указать дорогу таланту, а все заурядное ограждать и поощрять. Он был резок, когда сталкивался с несправедливостью. Хотя нет, порой и просто непростительно взрывчат, неожиданно груб. Не очень-то вежливо мог сказать даже незнакомому человеку неприятные вещи. И тщеславен… Как лихо в гранки статьи одного журналиста вписывал хвалебные эпитеты, адресованные… собственной персоне. Пошлость! Но разве не имел права радоваться, слыша о себе отзывы Стасова: «Он глаза нашего искусства» или Репина: «Свежесть взгляда… чудеса колорита… богатырь… скиф Васюта».

Верещагин усмехнулся: «Ну, скиф-то во мне наверняка сидит». И, вероятно, тот же Стасов справедливо сказал как-то: «Не сердитесь, но порой вы напоминаете мне степного конька, что задувает по полю, распустив гриву и хвост, ничего не слыша и не видя».

В чем еще грешил? Может быть, проявлял недостаточную нежность к заботливой, преданной Лиле? Но, что поделаешь, если не было к ней большой любви. Привязанность, признательность, чувство ответственности за ее судьбу. И только. Разве этого мало? А то, что он всегда стыдится проявлять нежность, можно ли поставить в вину?

Шесть лет тому назад, в Мюнхене, женился он на милой, скромной девушке — падчерице маляра Антона Рида. Шокинг! Столбовой дворянин отдал предпочтение незаконнорожденной, бесприданнице! Плевать он хотел на все пересуды!

Элизабет помогала ему, была рядом в самые трудные минуты. Такое не забывается и не предается.

Да, ему выпала нелегкая доля — никогда не принадлежать себе. Это вечное, неутолимое желание рисовать. Помимо воли рука то и дело тянется к карандашу. И потом — ученичество, всю жизнь. Поиск пластики, гармонии, красочной гаммы, неделимой композиции, ритма контрастов… И мучительный разрыв между пониманием, как надо, и тем, как можешь. Вечно ускользающий так и не состоявшийся шедевр… Нет-нет, надобна не бойкость кисти, а ее способность доставать глубину.

Порой завидовал счастливцам, умеющим прожить хотя бы несколько дней бездумно… Как хорошо было на время, вчистую отключаться и просто, наслаждаясь, впитывать синеву неба, мягкие очертания дальних гор, беседу с новым человеком. Без этого неодолимого желания снова испытать судьбу и немедля перенести на бумагу игру красок, необычность линий, неповторимость черт.

С отчаянием называл он себя волом, пожизненным каторжником, но был бы несчастнейшим человеком на свете, лиши его судьба этой сладкой каторги. Раз пишет — значит, живет. Это его дыхание. И какая радость просыпаться с мыслью, что тебя ждет незаконченный замысел. Однажды он даже для себя, написал стихотворение о том, что если бы сатана заключил с ним сделку и за каждый шедевр требовал один его палец, он бы с великой радостью согласился. Но… но… все же оставил бы себе два пальца правой руки, чтобы продолжать писать, увы, не шедевры.

* * *

Первое, что увидел Верещагин, была склоненная над ним голова Чернявской в белоснежной косынке с красным крестом. Завитки волос нежными спиралями выбивались у висков.

Так вдруг захотелось нарисовать эти завитки.

В огромное окно вливалось лето: медово пахла акация, вдали, не теряясь в шумах города, играла шарманка.

Верещагин мягко улыбнулся Чернявской и прикрыл глаза, чтобы не выдать своего счастья: как рад, что Саша — впервые* про себя назвал ее так — рядом. Все же он изрядно принимался к этой обаятельной, волей судьбы ставшей ему близкой женщине.

В Чернявской — бесстрашие и непосредственность кристальной совести. Для нее поступки и слова имеют свой истинный смысл, не исковерканный потайной игрой домысла. Пожалуй, главное в ее натуре — материнство, обращенное ко всем, кто нуждается в помощи сестры милосердия, готовность облегчить муки, не думая о себе, о своих удобствах. Во время приступов лихорадки она за ночь по десять раз меняла ему взмокшее белье.

— Ну вот мы и выздоравливаем, — сказала Чернявская Верещагину голосом, каким врачуют, убаюкивают боль, возвращают к жизни.

Он благодарно, едва заметно кивнул головой, а руку, словно невзначай, положил под подушку — на месте ли газета? Это был номер «Нового времени» со статьей Стасова о нем. В статье приводился отзыв Крамского: «Колоссальное явление». Сам же Стасов писал, что Верещагин художник последнего слова современного искусства и бесстрашный человек.

Только Чернявская обтерла полотенцем лицо Василия Васильевича и скрылась в дверях, как он достал газету и перечитал статью. Все же дьявольски приятно, когда тебя хвалит уважаемый человек.

3

Здоровье Верещагина пошло быстро на поправку. Скоро он стал ходить, опираясь на костыль, а в конце июля сделал первую вылазку в город. Выждал, пока спадет жара, и под вечер, наняв извозчика, поехал прямой широкой улицей Под-Могошой мимо фешенебельного «Hotel Boulevard» Пауля Зейделя, мимо маленьких, весело подмигивающих театров, добротных складов миллионщика Евлогия Георгиева, мимо зеленой Киселевской аллеи, редакции газеты «Ромынул».

Поло цокали копыта по булыжной мостовой. Сбоку от извозчика чернела груша, насаженная на медный рожок. На тротуарах фланировали румыны в лиловых брюках и подстреленных легких пиджаках.

Из двери с надписью «Кафе a-la turca» вырывалась игривая музыка «Корневильских колоколов». Желто-красный попугай вытаскивал клювом билетики на счастье. Многоцветная афиша извещала о гастролях Итальянской оперы. В городском саду духовой оркестр играл кадриль из «Анго». Были полны шантаны, праздные люди шли к оперетте, исчезали в таинственных отдельных кабинетах Брофта; несли себя разодетые, в высоких шнурованных сапожках, вихляющие бедрами шансонетки; цветные фонарики и гирлянды меж деревьев в увеселительных садах придавали всему легкость и праздничность.

«И это в то время, — с горечью думал Верещагин, — когда тысячи гибнут на полях сражений!»

Вчера у него в гостях был русский консул Стюарт, принес нерадостные вести с фронта.

— Послушай, — обратился Василий Васильевич к широкозадому извозчику, словно обернутому ватой, восседавшему на козлах трехместного фаэтона, — а взялся бы ты отвезти меня в Систово?

Извозчик, повернув к Верещагину безволосое, с глянцевито блестящей кожей, лицо скопца, ответил тонким голосом по-русски:

— Были б желти́цы.

Так он назвал, очевидно, червонцы.

В лазарете первая, кого Василий Васильевич встретил, была Чернявская. Узнав о его планах, она стала умолять взять ее с собой в Систово.

На следующий день Чернявская раздобыла рекомендательные письма к медицинскому начальству Действующей армии — даже от самого Склифосовского — и письмо к какому-то систовскому болгарину Жечо Цолову, чтобы он ее временно приютил в своем доме.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Шестая сотня есаула Афанасьева из Донского казачьего полка одной из первых ворвалась в древнюю столицу Болгарии — Тырново. Ворвалась так неожиданно, что губернатор Саиб-паша едва успел бежать, а защитники города оказали ничтожное сопротивление.

В захваченных окладах казаки обнаружили непонятно для чего припасенные канареечные семена и старый пушечный порох. Байковые одеяла, шерстяные английские фуфайки, теплые чулки, полушубки свидетельствовали о том, что турки готовились к зимней кампании. На мешках с мукой и пшеничными галетами стояло жирное английское клеймо. Галет было так много, что Алифан принес своему Куманьку полную торбу, легонько ткнув кулаком в бок, сказал:

— Жри, леший, диликатесу!

Все болгарское население этого города на трех холмах высыпало на улицы-террасы, поднимающиеся ярусами. Улицы соединяются каменными лестницами: короткими и длинными, прямыми и ломаными, спадающими каскадом и стелющимися спокойно.

Нижние двери домов выходят на одну улицу, а другие, противоположные, с третьего этажа, выдвинутого уступом, — ведут на улицу позади дома. Возле каждого из них стоят подставки для цветов.

Галереи, балконы под черепицей густо увиты виноградной лозой. Те из офицеров, кому доводилось бывать в Италии, невольно сравнивали Тырново с Неаполем. Вот только базар здесь совсем иной: под его полотняными шатровыми крышами возвышаются горы лиловых баклажанов, оранжевые печеные тыквы с орехами.

Отряд генерала Гурко проходил по самой широкой тырновской улице в пышной яркой зелени. Впереди на конях гарцевал «хор трубачей».

Запах нечистот, тянущийся из канав, не в силах был отравить благодатный воздух. На дне огромного котла, окруженного ярусами, утыканного белыми домиками, протекала узкая, стремительная Янтра.

Выскакивают на улицы из мастерских бондари, кожевники, тележники, гончары, медники, делающие колокольца для овец. Возле питьевого фонтанчика — чешмы — высокий мужчина в легком парусиновом плаще шепчет, стоя на коленях:

— Пали цепи… Да живет мать Ру́сия!

Распахивают свои двери булочные, цирюльни, кофейни.

— Здравейте!

— Много счастья!

Пожилой болгарин, протягивая кувшин с вином, просит:

— Отведайте! — Оставив кувшин казаку, гладит морду его усталого коня, с недоуменным восхищением говорит: — От Русия дошъл…

Раздается песня «Шумит Марица». Священник в подоткнутой за пояс рваной рясе, с ружьем на плече, патронташем браво шагает позади войска, возвышаясь своей греческой камилавкой из твердого поярка.

— Да живее Ру́сия!

Выгнутые арки из высоких жердей перевиты цветами, девушки надевают венки на шеи казаков. Из окон свешиваются флаги с крестами. Играют зурны, гитары, звенят клепала.

Город, на гербе которого написано: «Бодрость — верность — твердость — постоянство», дождался своего часа.

* * *

Казаки разбили бивак на площади, возле белых акаций толщиной в обхват, недалеко от места, откуда в старину сбрасывали предателей в пропасть.

По кругу площади теснились ресторанчики, мастерские гробовщика, фотографа, валяльщика войлочных сапог.

На почтительном расстоянии от казаков сгрудились обыватели в котелках, фесках цвета бычьей крови.

Порхали над головами женщин игривые зонтики.

На площади, раздвинув глазеющих, молодые люди в болгарской одежде закружили хоро под звуки волынки. Взявшись за руки, побежали, пританцовывая, запрокинув головы, то сужая круг, то расширяя его. Несколько казаков, разомкнув руки танцующих, тоже пошли хороводом, нет-нет да норовя пуститься вприсядку.

«Была б здеся Кремена, и я бы с ней плясал», — подумал Алексей. Почувствовал шершавую и нежную руку девойки в своей.

…К вечеру, словно сама собой, родилась болгарская милиция.

Юноши, вооруженные ятаганами, пришли к Гурко:

— Господин генерал, дай нам для обучения русского офицера.

Гурко нелюдимо поглядел из-под огненно-рыжих кустистых бровей. Был он очень высокого роста, с глазами, ушами, поставленными асимметрично, отчего на лицо генерала смотреть юнцам было страшновато: словно рыжий леший стоял перед ними.

— Идите в Систово и там записывайтесь в ополчение, — грубым, решительным голосом сказал генерал.

А на следующее утро к Гурко явились отцы этих просителей. Один из них — почтенный торговец — выступил вперед:

— Добрый генерал, — приложил он к груди руку, — не слушай наших безусых, пусть у них молоко на губах обсохнет… Не посылай их в Систово.

— Да никто и не собирается это делать, — усмехнулся Гурко, при этом рыжий ус его перекосился, — приглядывайте здесь за ними покрепче сами, чтобы лишнее не натворили.

Генерал сделал несколько шагов взад-вперед по просторной комнате, твердо ставя ноги:

— Покрепче приглядывайте.

* * *

Ночь была прохладной. Алексей продрог и сейчас, лежа на суконной попоне, втиснув голову в седельную подушку из юфтовой черной кожи, полудремно ждал, что вот-вот сигнальная труба горниста заиграет побудку.

Любил звуки трубы и с удовольствием повторял про себя слова к каждому сигналу.

С генерал-марша начинается седловка: «Всадники-други, в поход собирайтесь…» Перед атакой: «Славы звук нас зовет на врага, вперед. Ура! Стремя в бок — и марш, марш!» Или приказ спешиться: «Долой с коней, слезай скорей, пешком сразимся с нашим врагом». И коноводам: «Ну, подавайте нам коней, врага настигнуть чтоб скорей».

…Горнист протрубил подъем, и казаки повскакивали, а Суходолов начал разжигать костер под медным котлом. Вчера заработал наряд вне очереди и теперь должен был варить борщ из молодых виноградных листьев и бараньего сала.

Дело было так: Алексей малость лишнего выпил с односумом Евлампием Селивановым, и когда тот сказал, что чхать ему — ну, он покрепче ввернул, — под турками болгары или нет, Суходолов так звезданул ему в ухо, что тот с копыт долой. Началась драка, а в драке Алексей не помнит себя. Проходивший мимо есаул Афанасьев пресек ее, наказал Суходолова. И все равно он не жалеет, что заехал Селиванову.

«Кремена, верно, досматривает последние сны…»

…Стлался сиреневый туман, забивал узкие улицы, инеем оседал на скученных черепичных крышах. Возле ущелья, словно стражи, стояли два монастыря. Издали казалось, они парят в воздухе.

И вдруг трубач заиграл тревогу: «Скорее седлай коня, но без сутолоки, оружие проверь, себя осмотри, тихо на сборное место веди коня…»

— На ко-о-нь! — раздалась команда.

Бросив котел, Суходолов поспешил к Быстрецу.

* * *

Казачью полусотню вел есаул Афанасьев. Он получил приказ от генерала Гурко установить связь с Кавказской казачьей бригадой, разведать местность впереди; сейчас, сориентировавшись по компасу, держал путь на Суходол и Плевну. Всходило солнце. Длинные тени от всадников легли на дорогу.

Афанасьев молодцевато ехал на своем поджаром гнедом Турчине, таком же горбоносом, как и его хозяин. На лбу у есаула белая повязка. «Все ж позавчерась мы неплохо показались при Сельвии. Едва сотня соседа рассыпалась в наездники и завязала перестрелку с турецкой цепью, как мы, обскакав правый фланг неприятельской кавалерии, врубились в их ряды…»

При этом воспоминании настроение у есаула стало еще лучше. Андрею Яковлевичу было уже известно, что он представлен к ордену святого Владимира 3-й степени с мечами, и теперь, прикинув, как будет выглядеть этот орден на груди рядом с другим, да еще с солдатским крестом, Афанасьев приосанился. Орден давал право потомственного дворянства и немалые привилегии его детям. Сам он выслужился из урядников, не получил образования, так хоть сынки получат.

Мысль Андрея Яковлевича невольно возвратилась к дому в станице Митякинской. Там осталось у него трое сыновей от шести до семнадцати лет. Афанасьев любил их нежно, хотя и скрытно. Средненький, Митька, очень похож на Суходолова. Такой же справный, ровнехонький, как камышинка, и правдолюб — упаси бог!

«Сапоги у Алексея Суходолова прохудились, — вспомнил есаул, — надо каптенармусу гукнуть, чтобы выдал новые подметки».

Он покосился на свои хромовые: любил щегольнуть сапогами. И еще была у него слабость — хорошее седло тонкой работы. Последнее отдаст, а седло отменное раздобудет, как то, что под ним, из зеленого сафьяна.

Вообще, был Андрей Яковлевич во всем человеком обстоятельным: рубать так вырубать, отступать, так без паники, избегая пустого риска, лишних жертв, с достоинством. Дисциплину у себя в сотне держал крепкую, но и пустым придирой не слыл. Выпить был не прочь, но в меру, коня у неприятеля отбить и продать по сходной цене считал милым делом. И у начальства состоял не на плохом счету: звезд с неба, правда, не хватал, но уж если что поручали ему — прикрыть артиллерию, обозы или мост, держать летучую почту или охранять штаб — выполнял в срок, на совесть, а куда не след не встревал. И в речи, и в жестах был Афанасьев нетороплив, внешностью же походил на жилистого станичного кочета: кожа туго обтягивала кости и мышцы. «Верно говорят, — думал он, — что мы глаза и уши армии, да ведь сколько еще делов за нами. Сотню на десять частей рвут — то дай казаков дивизии, то корпусу… Что поделаешь — так наша печь печет».

…Суходолова с Тюкиным Афанасьев послал вперед, в головной дозор. Алифановский лохматый Куманек едва поспевал за Быстрецом. Тот шел плавно, настильным наметом, мягко поддаваясь на повода. В его движении чувствовались упругость, упоение бегом, он словно забирал под себя версты.

Алифан то и дело доставал из кармана сливы и ловко выплевывал косточки. Алексей зорко примечал все: пробежала красноногая куропатка, ястреб парит над холмом, на земле — сакма, лошадиный след, верхи прошло на Плевну с десяток всадников. А вот еще следы покинутого бивака: конский навоз, ямки от коновязных кольев… Верно, вчера сотня башибузуков стояла…

Проползла черепаха. Далеко в степи женщины с серпами, увидев казаков, прилегли на землю, попрятались. Все холмы, конца-краю нет… По их горбу прошел пыльный вихревой столб. «Ноне в степу за Митякинской, — думает Алексей, — полынь ноздри рвет, жнивье, как есть, подкатывает к курганам… Щурки в роще шныряют…»

Казаки остановились на поляне. Лежали погорелые от жары луга, на них больно было глядеть. Виднелись одинокие ветвистые деревья.

Алексей снял фуражку, верх ее на макушке потемнел от пота.

— Никак, справа турка замаячил? — обеспокоенно приподнялся на седле Тюкин, легонько ударил Куманька — Стоять, чертяка!..

Алексей напряг зрение.

— То кони без всадников, — определил он.

— Бают, в Плевне сил у них видимо-невидимо.

— Не боись! — коротко бросил Суходолов, надевая фуражку, и пошел на рысях. Алифан поддал каблуками своего конька:

— Давай, вражья сила!

«Конечно, приятнее двигаться сотней, скопом, когда рядом подпирает пехота, — думал Алексей. — чем вот так, того и гляди ишо нарвешься на засаду, на башибузуков». Но что поделаешь — служба, а они — гулевые и надо «освещать местность» впереди.

* * *

Комната плевенского конака, в которой сидел Марин Цолов, одним окном выходила во двор, а другим на площадь. Сегодня Марин был в наилучшем настроении: с утра эфенди объявил ему о повышении в должности, теперь Цолов становился помощником столоначальника и чиновники их отделения должны будут первыми кланяться ему. Все же приятнее восходить по служебной лестнице, чем застревать где-то в ее начале. Даже если это для тебя и не решающе важно.

Марин обвел глазами комнату, словно видел ее впервые: выбеленные известкой стены пожелтели от табачного дыма отрывной календарь возле висящих серых мешочков с архивами показывал шестое июля. Кукушка настенных часов, выскочив на полукружье подставки, хрипло прокуковала два раза и скрылась.

Напротив Марина сидел и чистил ногти его приятель — Никола, чиновник по интендантской части, от которого вечно разило луком. Матерчатая подковка-полумесяц на его груди то съеживалась, то распрямлялась при движениях пилки. «Теперь и ты будешь мне кланяться первым», — не без удовлетворения подумал Цолов и уткнулся в бумагу: следовало перевести последнюю строчку нового повеления мудрейшего султана болгарскому населению — вносить очередные налоги. Закончив работу, Марин понес ее начальнику.

Миновав комнату писарей, он почтительно приоткрыл дверь кабинета эфенди.

Посреди комнаты стоял широкий стол, заваленный курительными трубками и кисетами. Меж разбросанных бумаг возвышался кофейник. Эфенди Махмуд Чиракоолу — человек молодой и жизнелюбивый — не очень обременял себя работой. На Махмуде черный сюртук турецкого покроя, застегнутый в эту жару не на все пуговицы. Попыхивая сигаретой, вставленной в янтарный мундштук, эфенди прочитал перевод и погладил свой бритый подбородок:

— Прекрасно, Марин Жечо Цолов, прекрасно… Я доложу паше.

В коридоре раздался какой-то шум, захлопали двери. По лестнице, со второго этажа, торопливо протопали сапоги жандармов-заптиев, дверь в комнату эфенди рывком открыл тощий писарек в синем кафтане и белой чалме, вытаращив от ужаса глаза, крикнул:

— Московцы в Плевне! — и скрылся.

Махмуд Чиракоолу для чего-то застегнул сюртук на все пуговицы и выбежал из комнаты, а Марин прильнул к открытому окну, тоже выходящему на площадь.

Из-за поворота улицы на рысях выехали всадники. «Казаки!» — ахнул Марин, увидев поблескивающие пики и алые лампасы.

Он с жадностью стал всматриваться в незнакомцев. Вот казак с медной серьгой в ухе. А вон молодой, курносый, с ржаным чубом-клубком, выкатившимся из-под околыша. Суховатое лицо горбоносого казака коричнево загорело, будто солнце подсушило его. Удивительно сидели они в седлах, словно срослись с конями. В их свободной посадке, статности была степная красота своеобычного, незнакомого народа, А глаза, как у всех степняков, острые. Вот бы бравостью, мужественностью хотя бы немного походить на них. В конце концов противно быть таким городским слизняком.

Марин смотрел как зачарованный: казаки на болгарской земле! Ну что же, может быть, пики и принесут независимость. Но чего ждать от них лично ему, Марину? Вон к их начальнику, покорно скрестив руки над головой, подошел эфенди. Вон, спешившись, казаки окружили полуроту заптиев, и те, побросав оружие, поплелись в тюрьму неподалеку от конака.

Болгарин в шароварах, расшитых шнуром и заправленных в постолы, показывал на погреб, куда юркнул английский инженер, и туда отправились два казака. Выйти к русским? Нет, это было бы, пожалуй, опрометчиво: кто знает, как повернутся события через день, через час. Осман-паша со своей армией где-то совсем рядом.

* * *

На радостях, что так легко захватили город, что им досталось более ста подвод с фуражом, солью и хиной, Афанасьев решил здесь же, на майдане, пообедать.

Сбежавшиеся болгары немедля под каштанами и липами соорудили из бочек с красными обручами и досок скамейки, столы, уставили их горячим хлебом, вином, наскоро зажаренными на противнях баранами. Кто принес квашеную капусту и репу, кто вязанки сухой макрели, лук, куски сала. Алексей из любопытства заглянул в один двор, поближе к майдану. Под низкой стеной грубой каменной кладки выставлены цветы в горшках, роется в навозе петух, помидоры в огороде еще недозрели, листья грушевых деревьев садочка покрыты пылью. На веревке сушится белье. Ну, чисто как у нас…

Откуда-то выскочила орава болгарских мальчишек, умоляя Суходолова разрешить им «подержать коня». Во все глаза глядели на то, что происходит на площади: вбирали в себя звяканье удил, всхрапывание коней, вроде бы знакомую и незнакомую речь, цифры, вырезанные на алых околышах фуражек. Прикасались к стремени, пике… Точно так, как те, систовские, у корзины со сливами.

Трех казаков Афанасьев отправил «на гору», в дозор. При этом болгары просились, чтобы и их послали на сторожевые посты.

Фаврикодоров издали глядел на радостную суматоху. Как хотелось бы ему подойти сейчас к горбоносому есаулу и сказать:

— Русский я, Константин Николаевич…

Но нельзя, нельзя. Скрепя сердце, стой в стороне, ты еще понадобишься, Хасан.

Со злобой глядел сквозь щель забора на пир русских Вылко Халчев. Еще недавно занимался он портняжничеством, дружил с соседом, портным Русовым. Но ремесло плохо кормило Халчева, и он как-то за рюмкой ракии сказал Русову: «Сила берет верх, значит, надо служить силе». Русов назвал Вылко предателем. Они поссорились, а Халчев поступил в турецкую полицию, это освободило его от налогов и повинностей, дало сытую жизнь, сулило награды.

Сейчас Вылко старался запомнить, кто из болгар приносил угощение казакам, кто сидел рядом с их офицером. Вон примеряется торговец рахат-лукума Хасан.

А к молодому казаку подошел Стоян Русов — отродье гордеца, посмевшего оскорбить его, Халчева. О чем-то просит казака. О чем бы это? Такие, как этот сопляк Стоян, потом будут нас же вешать. Отцовская закваска…

* * *

Стоян Русов полтора месяца назад возвратился в Плевну вместе с Марином, в его коляске.

В дороге Стоян, по-молодому откровенный и безоглядный, не скрывал от своего нового знакомого и ненависти к турецким властителям, и ожидания русских.

Еще тогда Марин решил, что в Плевне не стоит поддерживать близких отношений с явным плебеем. Это — преждевременно. Но про себя отметил, что в неожиданных поворотах жизни, возможно, юнец когда-нибудь ему и пригодится.

С тех пор они редко встречались. Только два раза Русов видел Марина издали, когда тот входил в конак или шел рядом с эфенди: в тройке, с бабочкой на белой рубашке, с тонкой бамбуковой тростью в руках. Желания продолжить знакомство с Мариной и у Стояна не возникло, хотя, в общем, то, этот образованный юноша был симпатичен ему. Но слишком разным оказалось их положение в Плевне, и не к чему себя навязывать.

Сегодня утром за Стояном зачем-то приходили из полиции. Хорошо, что не застали дома, от них добра не жди.

Отец Стояна — Тодор — при жизни кроил безрукавки, полукафтаны, рубашки, которые мать затем расшивала. Но дела шли все хуже и хуже — мода требовала европейское платье, горожане Плевны предпочитали носить сюртуки и пиджаки. Отец влез в долги, не смог заплатить в срок ростовщические проценты чорбаджи Златану. Турецкий судья засадил Тодора Русова в долговую тюрьму. Там он и скончался. Мать ненадолго пережила отца и умерла в прошлом году. А брат Стояна — тоже Тодор — ушел на заработки в окрестности Истанбула, нанялся землекопом к турецкому паше, строящему дворец. Вот и остался Стоян в Плевне один, как перст. Окончив два класса келейной школы, содержащейся при монастыре за счет пожертвований, поступил он учеником в швейную мастерскую.

Стоян всей силой души ненавидел турок, мечтал об их изгнании, страстно хотел участвовать в этом. Но как? Уйти в леса, в горы? Там найти смелых юнаков? Кабы знать, где они?

И вот эти пришельцы — казаки. Словно посланы самим богом.

Стоян подошел к чубатому светловолосому казаку, сказал:

— Я — Русов.

Тот охотно протянул руку:

— Алексей Суходолов.

Пожатие у казака крепкое, дружелюбное. Стоян, захлебываясь и торопясь, стал умолять Алексея, чтобы он взял его с собой.

— Мой отец сказал: никогда не поднимай руку на русских, если не хочешь заслужить мое проклятие. Братушка, прошу — возьми с собой… Я умею скакать на коне… А здесь лишний час быть тошно…

Из этой сбивчивой речи Алексей все же понял, что Русов просится к ним и умеет ездить верхом.

«Дюже обрадовалась бы Кремона, — подумал Суходолов, — кабы я привадил этого хлопца. Наши все равно вскоре будут издесь. Погутарить с есаулом? Мне коновод нужон… Петька Клевцов утоп в Дунае…»

Слегка охмелевший Афанасьев сидел рядом с болгарином постарше и уверял его:

— Завтра, батя, утром наши придут…

Выслушав Суходолова, сотенный покусал кончик уса:

— Бери коноводом. А там, гляди, станет волонтером у генерала Столетова. Для такого приказа мои лампасы узковаты. — Строго посмотрел на Суходолова: — И чтоб без оплеух.

Снова, обращаясь к болгарину-собеседнику, произнес как клятву:

— Все падем, а вас под турками не оставим!

2

Николай Григорьевич Столетов действительно командовал болгарским ополчением. В него входили студенты, гимназисты, ремесленники, учителя, огородники, даже священники, сбросившие рясу.

Знаменитый на всю Болгарию Райчо Николов, что в Крымскую войну пятнадцатилетним мальчишкой переплыл Дунай, доставив русским сведения о готовящемся турецком нападении, был награжден серебряной медалью, а потом в России окончил кадетский корпус, этот Райчо Николов обратился сейчас к братьям-болгарам с воззванием: «Время! Минута нашего освобождения наступила! Соотечественники! Стекайтесь к Плоешти, берите ружья. Кто юнак, пускай теперь докажет свое юначество на бранном поле».

И вот потекли в Плоешти такие, как Райчо, добровольные участники сербско-турецкой войны, те, кто уцелел после неудачного апрельского восстания в Болгарии, батраки, работавшие по найму в Румынии. Обутые в царвули из сыромятной кожи, в обмотках, перевитых веревками, шли и шли к Плоешти.

Еще 25 апреля Столетов сформировал две болгарские дружины в Кишиневе, а затем вместе с ними отправился в Плоешти.

Здесь в мае и появилось знаменитое Самарское знамя[17]. Его привезли коренастый, неторопливый в движениях самарский городской голова Кожевников и худощавый, в пенсне гласный думы Алабин.

На площади выстроились волонтеры. На них были короткие черные куртки с медными пуговицами и отложными воротниками, красные погоны, черные широкие шаровары, заправленные в сапоги, барашковые шапки, наподобие кубанок со светло-зеленым верхом и восьмиконечным медным крестом впереди на темной шерсти и воткнутым полевым цветком. За плечи заброшены холщовые мешки.

Начал погромыхивать обнадеживающий весенний гром, словно пробовал свой голос. Воздух томился в ожидании грозы, дальние зарницы походили на отсветы беззвучных взрывов.

В два часа пополудни вынесли Самарское знамя. С малиново-бело-голубого полотнища поглядывали на застывшие ряды Кирилл и Мефодий. На трех лентах, развевающихся на ветру, золотыми нитями вышито: «Самара — болгарскому народу в 1877 году».

Русский посланец Алабин сделал несколько решительных шагов к строю:

— Соколы и сыны Болгарии! — голос у Алабина приятный, громкий. — Это знамя изготовлено русским народом… Символ нашего братства. Увенчайте его победами во славу и честь России и Болгарии.

Генерал Столетов преклонил колено перед знаменем, вбил маленький гвоздь в его древко. Этому примеру последовали и другие офицеры.

— Время действовать! — только и сказал генерал.

К знамени подошел, еще крепко ступая, болгарин Церко, в прошлом гроза Балкан. На шее старца видны следы от турецкого ошейника. Церко взял коричневыми, как виноградная лоза, пальцами край знамени, поцеловал его. Сиплым голосом произнес на всю площадь:

— Да поможет бог пройти этому знамени из конца в конец всю землю болгарскую, да утрут им наши матери, жены и дочери свои скорбные очи, да бежит перед ним все поганое, злое, нечестивое и да ляжет позади него мир, тишина и благоденствие.

Церко протянул святыню унтер-офицеру третьей дружины Антону Марченко, человеку гренадерского роста со смоляными усами:

— На добр час!

В надвинувшихся тучах блеснула молния, близко раздались раскаты грома, похожие на орудийный залп. Дружинники зашептали:

— Добр знак!

— Добро начало!

Барабаны забили «поход». Знамя поплыло над площадью и стало во фронт перед командиром роты Райчо Николовым.

— Церемониальным маршем… — послышалась протяжная команда Столетова, и строй напружинился.

…Двумя месяцами позже знамя это прошелестело над мостом через Дунай, по улицам Систово, и болгары, падая перед ним на колени, шептали:

— Кончились наши страдания.

* * *

Ополченцы боготворили своего генерала Столетова, безошибочно почувствовав в нем искреннего и большого друга болгар. Они прекрасно знали незаурядную биографию генерала. Знали, что он в совершенстве владел добрым десятком языков, в том числе и восточных, но пошел по призванию в армию. Вольноопределяющимся поступил в фейерверкеры. Начал Крымскую войну унтер-офицером, получил солдатский Георгиевский крест; уже во время войны был произведен в прапорщики за сражение под Инкерманом. А со временем, после туркестанского похода, окончив Академию Генерального штаба, увлеченно, самоотверженно взялся за подготовку болгарских волонтеров. Скоро их у него было шесть дружин, — по тысяче человек в каждой, при двадцати семи орудиях.

Ополченцам нравилась и внешность этого сорокатрехлетнего человека: густые брови, волосы, гладко зачесанные назад над широким лбом, светлые щетки усов на круглом лице, раздвоенный подбородок, широкий нос — очень русское, открытое и приветливое лицо. Они любили петь песню:

Марш, марш,

Генерал наш!

И готовы были пойти за своим генералом в огонь, воду, саму преисподнюю.

* * *

Преисподняя не заставила себя долго ждать. Внезапное появление из-за Балкан отряда Гурко вызвало поначалу панику среди турок. Но подоспел сорокатысячный корпус Сулейман-паши, и в Долине роз, у города Стара-Загора, произошел кровопролитный бой.

Отряд Гурко отозвали, он влился в восьмой корпус, а пять болгарских дружин, вместе с батальоном орловцев и казачьими сотнями, повели бои в новой преисподней — на Шипке.

Когда, наконец, там установилось относительное затишье, Столетов ненадолго спустился с Балкан и остановился во владениях сбежавшего бея, в доме, обнесенном высокой кирпичной стеной, скрывающей журчащие фонтаны, сад, деревья в лунках, выложенных разноцветными камнями, богатейшие конюшни возле чинар.

У балкона, обвитого виноградной лозой, высились каштановые и ореховые деревья.

Николай Григорьевич спустился со ступенек подъезда, когда увидел идущего ему навстречу высокого, широкоплечего, подтянутого капитана-артиллериста с небольшой, жестко курчавящейся бородкой.

Вглядевшись в его энергично очерченное, волевое лицо, Столетов без труда признал в капитане друга студенческих лет — Федора Бекасова. Федор учился в петербургской Артиллерийской академии, на вакации приезжал к родителям в Москву. Они часто встречались в хлебосольном доме стеклозаводчика Погосского и вместе ухаживали за его пухленькой дочерью Варенькой. Правда, ее прямо у них из-под носа умыкнул корнет лейб-гвардии гусарского полка.

— Федор, неужто ты? — радостно воскликнул Столетов, идя с протянутой рукой к Бекасову.

Бекасов с недоумением уставился на генерала: неужто это студент физико-математического факультета Московского университета и его, Федора, соперник в доме Вареньки?

Когда, до сегодняшней встречи, Бекасов слышал фамилию генерала Столетова, то никак не связывал ее с тем юнцом Столетовым, что так лихо отплясывал кадриль с Варенькой, к великой ревности Федора, танцевавшего много хуже.

— Я, Коля, — несколько придя в себя, оказал Бекасов, пожимая руку.

— Ну, я тебя, друг, так просто не отпущу, — весело объявил Николай Григорьевич, — идем в мой гарем.

Бекасов с недоумением поглядел на Столетова. Но когда вошел в бейские владения и увидел диваны, обитые малиновым бархатом, цветные расшитые подушки, мягкие яркие ковры, понял, что в этом доме, вероятно, действительно прежде был гарем.

— А ты знаешь, — смешливо поглядел Столетов, — у Вареньки-то четыре сына… Проморгали мы, брат…

Столетов оказался все таким же общительным, любезным человеком, только генеральские эполеты придавали ему представительность, но без всякой напускной важности.

Смеясь, стал рассказывать он Федору о случае из жизни Дратомирова, которого очень уважал.

— У архиерея, не стану называть тебе его фамилии, была бурная биография. Офицером-гвардейцем уличили его в бесчестии и выгнали из армии. Нечестивец пошел в монастырь. Затем началось его новое восхождение, так сказать, по лестнице церковной. И вот приехал он на обед к Драгомирову. Знаешь, такой холеный, темные волнистые волосы, старательно расчесанная борода… Во всем облике благолепие… Слуга подал рыбу в подогретой тарелке. Архиерей взял тарелку, но она, видно, была слишком горяча и, быстро поставив ее на стол, святой отец смачно выругался. Михаил Иванович, надо его знать, спокойно попросил своего адъютанта: «Запишите, Степан Павлович, молитву его преосвященства против ожогов».

Уже за столом Николай Григорьевич увлеченно заговорил о своих ополченцах:

— Ты даже не можешь представить, что это за люди! Как воевали они только что на моих глазах, при Эски-Загре[18], ранеными оставались в строю, как Райчо Николов. Самоотверженно прикрывали отступление кавалерии генерала Гурко. Отбивались от противника, в двадцать раз превосходящего их силой. Ходили в атаку с криком: «Юнаци, напред! На бой!» Ломались штыки, раскалялись ружейные стволы. Расстреляв все патроны, войники бросались врукопашную с песней о Болгарии. Пять ополченцев погибли, защищая Самарское знамя! Я видел своими глазами: замертво упал знаменщик Марченко. Командир 3-й дружины подполковник Калитин, соскочив с коня, подхватил знамя: «Вперед, герои!». Калитина сразило несколько пуль. Подоспел на помощь унтер-офицер Фома Тимофеев. Дружинники яростно отбили святыню. Это ли не львы? Я бы их всех до одного представил к награде. Всех до одного!

Столетов умолк, вероятно, представляя бой, когда его дружины в течение четырех часов непоколебимо держались против лучшей армии Сулейман-паши с его английским консультантом Файв-Куксоном. И упорно, блистательно спорили на кровавейшем поле битвы, будто было этой армии не три месяца от роду, а тридцать лет. И рядом — позорнейшее поведение царского племянника герцога Лейхтенбергского. Безграмотный придворный генерал в критическую минуту струсил, прислал записку, что «заболел». Столетов принял командование на себя, руководил огнем орудий десятой донской батареи и двумя сотнями спешенных казаков.

В самом городе дружинники построили баррикады из повозок, укрепились в домах, церквах… Все погибли в огне подожженной турками Эски-Загры, но не сдались.

— Они умеют умирать героями! — сказал тихо Столетов. — Даже скупой на похвалы Гурко, недоверчиво относившийся к ним, вынужден был признать, что русская армия может гордиться ими. Вот где создается ядро будущей болгарской армии!

Но вдруг глаза Столетова потухли, он словно бы сник, и Бекасов поразился этой перемене.

Нет, не мог Столетов, не хотел рассказывать своему другу студенческих лет, что многое из того, что творится вокруг болгар-ополченцев, обескураживает, а порой доводит его до бешенства.

И это нежелание штаба главнокомандующего дать щедро им в руки хорошее оружие, и боязнь свободолюбивого движения, всяческие искусственно возведенные сложности в формировании новых дружин. Даже партизанские четы предписывалось организовывать «по специальным свидетельствам, и проявлять осмотрительность в выборе начальников». Или страшил образ Петко-воеводы, что в батальоне имени Гарибальди дрался на Крите, а сейчас возглавлял отряд четников во Фракии?

Вслух Столетов только сказал:

— Войники доказали, что жертвы наши не напрасны, и многострадальный, нравственный болгарский народ достоин свободы. Но это не желает понять князь Черкасский.

Бекасов хотел возразить, что нет, князь Черкасский, который бывал в их поместье под Тулой, все прекрасно понимает, но при своем краснобайстве — ретроград, из вчерашнего дня России, и боится, упаси бог, революционных настроений здесь, в Болгарии, куда назначен уполномоченным по гражданским делам. Но Бекасов не стал распространяться об этом.

А Столетов, что-то переборов в себе, снова оживленно спросил:

— Но ты ничего не рассказывал о себе. Как у тебя сложилась жизнь?

Он открыл серебряный портсигар, протянул его Федору Ивановичу. Тот движением руки показал, что не курит, испытующе посмотрел на Столетова. Николай, вероятно, не знает, что слушателя Артиллерийской академии Бекасова, не без основания, заподозрили в распространении нелегальной литературы, которую он доставал у знакомых студентов. Тогда удалось извернуться, но это явно сказалось на продвижении по служебной лестнице. Однако стоит ли об этом говорить при такой мимолетной встрече?

Столетов раскурил папиросу, защелкнул портсигар.

— Да, вот видишь, очень отстал от тебя, — спокойно улыбнулся Бекасов, словно бы несколько даже подтрунивая над собой, что дальше капитана не продвинулся. Но вместе с тем на его лице генерал не заметил недовольства военной судьбой, обиды на нее.

…Нет, вовсе не благостно складывалась жизнь Федора Ивановича. Он происходил из старинного разорившегося дворянского рода. Его отец был артиллерийским полковником в отставке. Под влиянием француза-гувернера, настроенного очень республикански, дружбы с лесничим, оказавшимся в этих местах после отбытия политической ссылки, Федя рано стал задумываться над несправедливостями жизни, искать ответа в книгах.

Ему было лет тринадцать, когда он оказался невольным свидетелем порки крепостного крестьянина — за недоимки — в соседнем поместье Черкасских. Уже тогда Федор дал себе клятву что-то сделать для бедных людей.

В академии, в дружбе со студентами, — это желание окончательно созрело.

Женился Бекасов довольно поздно на сестре одного своего петербургского знакомого — Зиночке Звягиной, дочери преподавателя словесности в гимназии, славянофила и рьяного поклонника Аксакова. Через год после замужества Зина умерла от родов, а появившаяся на свет божий Натали воспитывалась в семье Звягиных. Федор Иванович видел ребенка редко, скучал, хотя каждый отпуск проводил с дочерью.

Да разве обо всем этом станешь рассказывать? Бекасов посмотрел на часы. Он договорился встретиться с новым другом — Цветаном Купаровым — и, пожалуй, пора было откланиваться.

— Прости, должен оставить тебя, — сказал Федор Иванович Столетову, — эта встреча была мне очень приятна… — И уже официально: — Честь имею!

«Да, жизнь нас изрядно развела», — думал Федор Иванович о Столетове, идя на свидание с Купаровым. Но Бекасов действительно не завидовал его заслуженному взлету. В конце концов, каждому свое и во многом человек сам определяет свою судьбу.

Капитан Бекасов был в военно-революционном кружке и в Кронштадте, куда приезжал Желябов, и на Кавказе, где встречался с Фигнер. Среди близких Федору Ивановичу людей оказались «каторжане», беглые из ссылки, конспираторы. Бекасов считал, что сам-то он сделал еще ничтожно мало. Ну, кое-кому открыл глаза на жизнь, кое-кого обратил в свою веру.

Был случай, когда в губернском городе, где он служил, ему приказали, еще до получения материальной части, отправиться вместе с пехотинцами к мятежному селу, а рота «заблудилась».

Или в другой раз: приказали в городе прикладами разогнать на площади бунтовщиков. Бекасов повел дело так, что его солдаты бестолково метались, кричали и растворились в толпе, не трогая ее.

Но, собственно, этим все и ограничилось. А вскоре часть, в которой служил Бекасов, срочно перебросили под Зимницу, ему же дали новую батарею.

«…Да, очень нас жизнь развела», — опять подумал Федор Иванович о Столетове, ускоряя шаг, но подумал с симпатией к этому, по всей видимости, достойному человеку.

3

На войну штабс-капитан Купаров пришел извилистой тропой. Отец его Димитр — сельский учитель, преследуемый пашой, — эмигрировал с женой и малолетним сыном в Бессарабию, где уже лет десять жил в болгарской колонии его двоюродный брат. Отец и в Бессарабии продолжал учительствовать.

Цветан плохо помнил Болгарию детства, но вот почему-то одна картина запала ему в сердце. Отец сидит за столом под зеленым абажуром высокой керосиновой лампы и читает первую газету на родном языке — «Болгарский орел».

— Ее редактор — врач Иван Богоров, — значительно говорит отец матери, — ты помнишь нашу грамматику, созданную им?..

Цветан не знал, что такое грамматика, но уверен был, что это нечто очень важное.

…Сначала Цветан учился в Николаевском славянском пансионе «для детей недостаточного сословия». Здесь усатый надзиратель Наско Минков изводил учеников придирками за «непокорство» и «неодобрительное поведение». Купарову, лишив стипендии, он пригрозил еще большими карами за «дух нигилизма и неуважение к царствующей фамилии».

В это время родители Цветана переехали в Одессу, и он год проучился там в духовной семинарии, чтобы затем перейти в предпоследний класс второй гимназии.

И в пансионе, и в семинарии Цветану настолько привили ненависть к казенным знаниям, что, открыв для себя книги Герцена, Добролюбова, Шевченко, он читал их с упоением и чем старше становился, тем больше понимал:, именно трудовые руки — главная сила на земле.

В парижское военное училище Купаров поступил с ясно осознанной целью: подготовить себя для освободительной борьбы. Служба во французской армии и даже участие в войне с пруссаками оставили свой значительный след. Но Цветан решил уйти в отставку, начались эмигрантские скитания. Купаров встречался с Василем Левским, жил в Бухаресте за северным вокзалом «Филарет», снимая крохотную комнатенку, провалялся с жестоким воспалением легких в убогой больнице «Колентина», сотрудничал в бухарестской газете «Знамя» у Христо Ботева.

Выяснилось, что Христо учился тоже во второй одесской гимназии, но раньше Купарова. Они стали вспоминать своих учителей — прекрасного историка Онискевича, культурнейшего словесника Шугурова, учителя математики Чепинокого, о ком знали, что он повстанец шестьдесят третьего года; стали вспоминать названия даже самых отдаленных одесских улиц, сады Большого фонтана, скамейку у обрыва к морю, запах жареной скумбрии… Вечерами долго бродили вместе… Дружба с Ботевым сыграла в жизни Цветана огромную, возможно, даже решающую роль. В этом внешне хрупком, но железной воли человеке, закалявшем себя, как Рахметов, Купаров нашел образец. Христо, первенец, избалованный сын учительской семьи, был аскетом. Красавец, боготворимый женщинами, ходил в обносках, питался впроголодь, спал на соломе. Одно время он ютился на заброшенной ветряной мельнице окраины Бухареста. Но никогда не унывал, не падал духом, мужественно издавал «Знамя». Свои талант, образованность, имя и связи отца не рассматривал как средства личного благополучия. Ботев был обаятельным, честным человеком.

Когда Цветан приходил в редакцию, если можно так назвать четырехаршинную комнату, Ботев неизменно читал ему свои новые, пока неопубликованные стихи, фельетоны. При этом лицо Ботева становилось еще более юным, одухотворенным.

Он послал телеграмму в Париж: «Да здравствует Коммуна!». И написал «Символ веры»: «Верую в единую общую силу рода человеческого на земном шаре — творить добро. И в единый коммунистический общественный порядок — спаситель всех народов от векового гнета и страдания через братский труд, свободу и равенство».

Купарову была близка уверенность Ботева в торжестве коммунизма через революцию, в то, что будет единое отечество всех людей и общее владение всем имуществом. «Придет время, придет час!» — пели они.

А как страстна, самобытна была речь апостола революции! Христо мечтал о золоте, превращенном в свинец, призывал сбросить турецкие цепи, ржавые от крови и слез, вонзить нож в грудь мучителей.

— Свобода покупается дорогой ценой! — восклицал он, призывая отказаться от политической апатии. — Болгария будет спасена только после того, как турок, чорбаджи и архиерей повиснут на одном суку.

Цветан восхищался сочностью ботевского языка: «За ложь не взимают пошлин, — говорил Христо. — Босфорский истукан рухнет». «Турецкая книга наших нечеловеческих страданий заполнена до отказа, но еще пытаются забрать у босого обувь, у голого одежду». Он писал о «заячьих петлях Румынии», о маленькой Черногории, что «кидала камни на бритую голову своего тирана», о тех, у кого «тело крещено, а душа обрезана», о «чужеземной саранче над болгарской землей». Мечтал поджечь Константинополь «в сорока местах» и предрекал, что лев затмит полумесяц.

Христо Ботев погиб в двадцать семь лет.

Весной прошлого года, в надежде на всенародное восстание в Болгарии, он поспешил ему на помощь.

Под видом огородников ввел свой отряд в двести человек на австрийский пассажирский пароход «Радецкий», пересек Дунай и, высадившись на турецком берегу, выдал до полусмерти перепуганному капитану оправдательное удостоверение: «Мы, повстанцы Болгарии, силой заставили капитана высадить нас в непредусмотренном месте».

Там же, на пароходе, написал Христо письмо друзьям: «Через несколько часов мы поцелуем священную землю Болгарии». И послал записку жене — Венете Петровой, только что родившей ему дочь Иваику: «Если я умру, то знай, что я после Родины больше всего любил тебя».

Вместе с высоким светлоглазым четником[19], прозванным Латышом, Цветан вынес на берег знамя с гордой надписью: «Свобода или смерть».

— На помощь повстанцам! — воскликнул Ботев. Они двинулись через горы, к Врацу.

Казалось бы, так безупречно был разработан план, а на деле все пошло вкривь и вкось.

Во Враце повстанцы упустили момент, не захватили город, не выслали к Ботеву своего связного. Были неразбериха, разобщенность, нерешительность.

Воевода Ботев вынужден был принять бой в очень невыгодной для своего отряда обстановке, и на горе Вол, во Врачанских Балканах, пуля нашла его. Раненный южнее Враца, Купаров прибился к кочующим цыганам. Рана его — на подъеме ноги — была неглубокой, однако ходить Цветан не мог. Цыгане лечили его, прикладывали к ране сочные листья столетника. Когда Купаров стал передвигаться, опираясь на палку, он решил отправиться в горы к хайдукам[20]. Но никаких хайдуков не нашел, прятался в хижинах пастухов, на кошарах, мок в горах под ливнями, питался щавелем, ягодами и кореньями. Наконец решился спуститься к железной дороге, соединяющей Рущук с Варной. На станции Нови Пазар его три дня прятал железнодорожник Атанас Веснов держал под замком в пустом товарном вагоне, на запасном пути, по ночам приносил лепешки и воду, выпускал на прогулку. Но путевой обходчик Дичо Станчав — добровольный и ревностный турецкий соглядатай — что-то унюхал. Надо было уходить, пока не поздно.

Атанас достал Цветану удостоверение на имя служащего Гиршовой железной дороги, принес ему форму, фуражку железнодорожника. Только обувь раздобыть не смог, и на ногах у Цветана так и остались в лепешку разбитые башмаки.

И снова степная дорога. На ней повстречался он с молоденькой чорбаджийкой, едущей в фаэтоне. У нее пухлые губки, пухлые щечки, налитое молодостью пышное тело. Лале Карагезовой было восемнадцать лет. Она возвращалась в Рущук из Тырново от дяди Стефана — владельца шелкоткацкой фабрики и паровых мельниц. Как, опасливо кося на спину кучера, немедленно призналась Лала: она сразу догадалась, кто это идет, прихрамывая, по дороге. Но ей было интересно посидеть рядом с вот таким… Она замялась и не оказала «бандитом»— так называл повстанцев ее дядюшка. Через полчаса совместной езды их остановил отряд башибузуков, все еще вылавливающий рассеявшихся четников. Большеголовый, волосатый предводитель башибузуков, приподнявшись на широких, во всю ступню, стременах, впился глазами убийцы в лицо Цветана:

— Мал-мал хайдук?

— Нет, — ответил Купаров, пряча ноги.

— Капасыз (разбойник)? — допытывался башибузук и долго рассматривал протянутое ему удостоверение, переворачивая его то так, то этак. — Комит?

Лала бесстрашно и с интересом смотрела на башибузуков, которых до этого никогда не видела.

— Меймур (чиновник), — сказала она о Цветане.

— Не суйся, а то прирежу, — освирепел башибузук и выхватил из ее рук сумочку.

Лала взвизгнула:

— Как ты смеешь?! Моего дядю знает сам визирь!

Дядя Стефан действительно часто ездил в Истанбул и у себя принимал турецких гостей.

Разбойник, ухмыльнувшись, выгреб из сумочки все, что там было:

— Славь аллаха, что брюхо тебе не вспорол.

Отряд пошел своей дорогой, а Лала забилась в истерике, повернув к Цветану словно бы сразу расквасившееся лицо в слезах, закричала:

— Оставь меня в покое! Иди своей дорогой! — и, увидев, что он медлит, крикнула еще пронзительнее: —Ты что, глухой?! Иди!

…Только месяца через два удалось Купарову пересечь румынскую границу. В Сербии, в городе Зайчаре, сформировал он болгарский отряд для борьбы с турками, а затем с остатками этого отряда пришел в Плоешти к Столетову. Генерал добился назначения Купарова командиром роты ополчения.

* * *

Сидя в палатке, штабс-капитан Купаров просматривал списки своей роты и делал пометки против некоторых фамилий:

Антон Болев — убит.

Киро Былков — ранен.

Петко Атанасов — представлен к награде (посмертно).

На этой фамилии Купаров задержался дольше. Как живой, стоял у него перед глазами слабенький, с продолговатой спиной, как у судака, неуклюжий Атанасов. Он ходил, смешно перекатываясь с каблуков на носки, словно бы промокая подметками землю. Припомнилась первая встреча с Петко еще в Плоешти, когда ополченцев обучали военному делу.

Петко был в роте поручика Живарева и, на свою беду, попал в руки свирепого, бездушного фельдфебеля Драченко, истязавшего ополченцев грубостью, придирками, унижениями.

Еще издали Купаров услышал крик Драченко:

— Шкуру сдеру! А ну давай снова: на пле-чо!

И опять у Атанасова получилось не так, как хотелось фельдфебелю. Тогда Драченко, схватив Петко за нижнюю губу, стал водить его вокруг себя, злобно приговаривая:

— Я тебя научу, сивряга! Баран! Узнаешь у меня! Видно, он разорвал губу ополченцу, потому что меж пальцев фельдфебеля потекла кровь.

— Прекратить! — подходя ближе, яростным шепотом потребовал Купаров.

Разыскав поручика Живарева, он рассказал ему о безобразной сцене, свидетелем которой оказался, и попросил наказать Драченко.

Живарев — хлыщеватый юнец с породистыми родинками на щеке и нагловатыми глазами — выслушал Купарова со скучающим выражением холеного лица.

— Во всяком случае, — сказал он надменно, — унижать своего фельдфебеля из-за какого-то булгарца я не стану… Значит, заслужил…

— Своим ответом вы оскорбляете и меня, болгарского офицера.

— Вы — русский офицер. Но, помяните мое слово, ваши храбрецы разбегутся при первом же выстреле.

Сегодня Купаров напомнил Живареву эту фразу. Поручик, нисколько не смутился.

— Стоит ли вспоминать? — скривил он губы. — И потом, вы уверены, что уроки фельдфебеля не пошли впрок?

В такие минуты жалеешь, что нельзя всадить наглецу пулю в лоб. Будто в дерьмо наступил!

Купаров нервно передвинул портупею на узком плече.

Еще в Систово Цветан взял Атанасова в свою роту, а в Стара-Загоре этот юноша проявил себя как герой, и сам Столетов представил его к награде. Посмертно.

На пороге палатки появился капитан Бекасов. Цветан обрадовался приходу Федора Ивановича. Они познакомились в Систово, быстро и легко сошлись, безошибочно почувствовав общность взглядов.

Бекасову сразу понравился этот худощавый, быстрый в движениях болгарин. У него были темные бакенбарды и усы, ровный пробор каштановых волос, великоватые уши и какая-то особенная манера говорить — страстно, убежденно, вовсе не навязывая свое мнение, а лишь отстаивая его.

— Ты чем-то расстроен? — спросил сейчас Бекасов. — Неприятности?

— А! — безнадежно махнул рукой Цветан.

— Я помочь не могу?

— Не можешь…

Он рассказал историю Атанасова, с болью спросил:

— Почему так цепко зло? Лицо Бекасова словно окаменело:

— Потому что поощряется. Узнаю матушку цареву армию! Но эти господа забывают, что в один счастливый час «нижние чины» могут прийти к откровению: офицерские физиономии сделаны из той же глины.

Они помолчали.

— Да, вот принес тебе, — словно желал отвлечь Купарова от мрачных мыслей, сказал Бекасов, доставая из полевой сумки томик Дарвина и «Начало цивилизации» Леббока.

— О! — радостно, воскликнул Цветан. Его темные глубокие глаза разгорелись: — Мечтал прочитать эти книги!

Он нетерпеливо полистал их, потом, словно спохватившись, что недостаточно внимателен как хозяин, спросил:

— Как ты насчет стаканчика лафита?

— Поддержу компанию, — не желая обидеть Купарова, оказал Бекасов.

— Как ты думаешь, — напористо допытывался получасом позже Цветан, — почему европейские социалисты, и даже Маркс, желают в этой войне поражения России?

Выразительные глаза Цветана смотрят с тревогой и недоумением.

— Думаю, потому, — задумчиво и, словно взвешивая каждое слово, ответил Бекасов, — что поражение могло бы привести к падению царизма. А ему необходима легкая и непременно победоносная война. Доказать, что у колосса ноги бронзовые, а не глиняные.

— Да, но Болгария? Наш трезвый и скромный народ?! — возбужденно отбрасывая темную прядку, порывисто воскликнул Цветан. — Разве смогли бы мы сами изгнать кирджалиев?[21]

— Для преобразований в стране должны, как я понимаю, созреть внутренние силы. Согласись, что прошлогоднее апрельское восстание было подготовлено не наилучшим образом. Ты понимаешь, что говорю я об этом с болью…

«Да, Федор прав, конечно, прав. У нас были только кремневые да охотничьи ружья… Один бедолага вооружился… тертым красным перцем — слепить врата».

Бекасов смотрел на друга сочувственно, боясь разбередить, своими словами рану.

— Турки вырезали тогда пятнадцать тысяч мирных болгар! — с ненавистью воскликнул Цветан. — Посол Англии в Константинополе — сэр Генри Эллиот дал совет Порте расправиться с нами, «не разбирая средств». И они вняли совету! Что же, повторений ждать?! — Купаров вскочил, забегал по палатке: — Нет-нет, дорогой Федор, эта война должна принести нам национальное освобождение, а мы уже сами позаботимся о народовластии, о том, чтобы сбросить в помойную яму вслед за янычарами и чорбаджи. Молодая Болгария будет самостоятельно решать свою внутреннюю жизнь. Турция — один из последних оплотов рушащейся феодальной системы! И до сих пор держалась только на трудолюбии нашего народа.

Бекасов, с внимательным сочувствием продолжая смотреть на Цветана, неторопливым жестом поглаживал жесткую бородку.

Три дня назад, когда овладели они городом с мудреным названием, Бекасов распорядился передать освобожденным болгарам для самообороны, в случае отступления русских войск, семьсот трофейных винтовок, захваченных на турецком складе. И получил выговор от начальства «за превышение власти». Да и Столетов что-то важное недоговаривал о своем ополчении.

— Что происходит?! — с болью, страстно продолжал Цветан. — Царские высокие начальники стремятся превратить болгарское ополчение в подсобные войска. Хотят, чтобы мы только несли службу охраны и конвоя, выделяли проводников. И все! Нас вооружают французскими ружьями системы Шаспо. Патронов к ним почти нет, русские не подходят — и получается, что вооружены мы палками. Даже без штыков, а с тесаками, которыми только лягушек пороть. Я точно знаю, как противился главнокомандующий формированию нашей артиллерии, участию в больших, открытых сражениях. Боятся рождения самостоятельной революционной армии! — проницательно заключил он. — Чего стоит один ваш князь Черкасский? Ты знаешь, что он позволил себе с преосвященным Нафанаилом?

Всеми уважаемый благородный старец Нафанаил, когда русская армия была еще на румынском берегу Дуная, обратился к Черкасскому с предложением распространить среди болгар, томящихся под турецким игом, воззвание церкви: всеми силами помогать русским в их освободительной миссии. Сиятельный князь, приняв представителя преосвященного, надменно процедил сквозь зубы:

— Двести пятьдесят тысяч русских штыков не нуждаются ни в чьих воззваниях….

Посланец вышел от Черкасского со слезами на глазах и вскоре надолго слег.

…Нет, этой истории Бекасов не знал и, когда услышал ее от Цветана, подумал: «Вот что недоговорил мне генерал Столетов».

Возле палатки ротного раздались голоса. Вестовой разыскал капитана Бекасова и передал ему записку. Его батарее приказывали немедля идти под Плевну.

Купаров, оставшись один, продолжал думать о разговоре с Федором Ивановичем. Потом мысль его перешла к другому: «А где сейчас моя Гергана?».

Два года назад женился Цветан в Румынии на вдове — Гергане Велевой, пианистке, окончившей консерваторию, удочерил ее девочку Бистру. Гергана пышноволоса, ясноглаза, всегда весела. Собирала в Бухаресте на своей квартире революционеров, вышивала знамя четы, уходящей в горы. Когда началась война, стала работать сестрой милосердия в госпитале, оставив дочку у родителей.

Цветану припомнилось, как через месяц после женитьбы, в январский морозный и хмурый день, пошел он с Герганой в лес, далеко за городом. Тихо, печально шумели верхушки деревьев, накликая разлуку. Но вот луч солнца, неожиданно пробившись сквозь тучу, упал сверху на заснеженную поляну перед ними, и поляна вдруг поплыла неведомо куда: вместе с кустами, синицами, старым дубом на опушке… Маленькая рука Герганы лежала в его руке, он чувствовал у щеки ее дыхание… А белоснежный ковер все удалялся…

«Ничего, Гергана, — пообещал Цветан сейчас, — будут у нас с тобой еще радости».

* * *

Осман-паша опешил из Видина на помощь защитникам Никополя, но не успел: издали увидел горящий город, разрывы картечных гранат. Разведчики донесли: русский отряд из двух пехотных и кавалерийской дивизий взял эту крепость после ожесточенного боя, захватив при этом много пленных и сто тринадцать орудий.

Тогда, круто повернув, Осман без воды, дневок, по бездорожью, строя мосты через Искер, вытаскивая орудия на руках, совершил сташестидесятиверстный марш-бросок. И на рассвете — после того дня, когда там побывали казаки есаула Афанасьева, вступил в Плевну со своим войском.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Передовые войска ушли из Систово, а в городе, в лучшем его особняке, поселился князь Владимир Александрович Черкасский.

Ему немногим более пятидесяти лет, он худощав, подвижен. Перед отъездом из Петербурга царь милостиво напутствовал Черкасского:

— Делай все так же, как делал в Польше, и я буду доволен.

Владимир Александрович чувствовал себя счастливым: он, продолжатель старинного дворянского рода, необходим самодержцу и, конечно же, оправдает доверие, с честью выполнит свое предназначение. В Царстве Польском Черкасский был главным директором правительственной комиссии внутренних и духовных дел и проявил известную гибкость.

Однако на первых же шагах здесь, в армии, Черкасский столкнулся с недостаточным, по его мнению, уважением к себе: его не приглашали на военные советы, ему дали мало чиновников, начальник штаба главнокомандующего Непокойчицкий долго не отвечал на его письма. Все это раздражало, уязвляло его. Черкасский решил сейчас написать письмо благоволящему к нему военному министру Дмитрию Алексеевичу Милютину. Их сближение началось с той поры, когда они вместе разрабатывали закон об устройстве польских крестьян.

Вообще, Владимир Александрович не прочь был состоять и состоял в либеральствующих комиссиях, не прочь был прослыть прогрессистом, как и обожаемый Освободитель. Было время, Черкасский славянофильствовал, сотрудничал в «Русской беседе», как юрист по образованию, знал цену красному словцу, пышной фразе.

Но в самом существе своем — и чем дальше, тем больше — оставался он человеком, ненавидящим все, что хотя бы намекало на радикальную ломку.

А либеральные экивоки? Скорее всего, это тонкая политика, умение маневрировать. Ведь даже граф Аракчеев, которого Владимир Александрович весьма почитал, участвовал в разработке проекта освобождения крестьян и куценькой конституции «на самый крайний случай».

Даже Милютин счел возможным, в прямом смысле, ухаживать за Чернышевским.

Владимир Александрович помнит, как однажды, было это лет пятнадцать тому назад, он вместе с Милютиным пошел в дом Панаевых, на кружок литераторов. Было любопытно приглядеться к нигилистам, набирающим скверную силу. Причастность к ним, по тем временам, прибавляла популярности, да и хотелось разобраться в их вере и безверии. Тогда-то, на литературных посиделках, Дмитрий Алексеевич во время ужина старательно услужал Чернышевскому, передавал ему блюда, вел беседы о реформах в России, о том, что в армии «все прекрасно для парадов и негодно для войны».

А позже, умница, в секретном циркуляре приказал «сделать строгий осмотр библиотек военного ведомства», изъять «книги предосудительного содержания» и запретил выписывать «Современник».

В конце концов, никогда не поздно упрятать высунутый пряник.

Князь утомленно откинул на высокую спинку кресла маленькую птичью голову с седым хохолком и седыми висками. Его гладко выбритое лицо — сильно изогнутый нос, казалось бы, тянущийся к приподнятому подбородку, тонкие, язвительные губы, светлые, холодные глаза под очками без оправы — было сосредоточенно-замкнуто. Письмо Милютину следует тщательно обдумать.

Сообщить о сложностях здешней ситуации. Нельзя без учета имущественного положения и политической благонадежности включать болгарских волонтеров в русские войска. И при создании партизанских чет не допускать в них неимущих, эмигрантов, всех этих подозрительных, смахивающих на санкюлотов!

Надобно не обольщать болгар надеждой, что после победы русского оружия смогут они скоро приобрести полную и, по его твердому убеждению, опасную независимость. Наша обязанность предотвратить малейшую возможность для бунтарских элементов поднять голову, пресечь в зародыше бредни о конституции. Дай конституцию им — ее захотят и в России.

В Болгарии не надо даже играть в либерализм.

Князь извлек из ящика стола записную книжку в тисненом кожаном переплете с золотым обрезом и перелистал ее. В книжке этой собрал он образцы окончаний писем, адресованных лицам подчиненным, равным, высшим, высочайшим особам. Окончания имели оттенки строгости, любезности, почтительности, заискивания.

О последней фразе он так заботился потому, что ее-то каждый непременно читает.

Подобрав для военного министра приличествующее окончание письма, Черкасский составил и само письмо, перечитал его, тщательно промокнул и, законвертовав, надписал адрес почеркам ясным, но с росчерками, словно заимствованными у виньеток.

Теперь можно и отдохнуть. Любимым занятием князя в такие минуты расслабленности было воспоминание о славных кавалерах России.

Владимир Александрович точно знал, сколько в империи андреевских, а сколько александровских кавалеров, отдельно — военных, штатских, духовных, за что и когда каждый получил Георгия.

Князь придавал особое значение аристократичности и собственное генеалогическое древо прослеживал до самого корня.

Так, приятно отдохнув, Черкасский вызвал своего помощника Дмитрия Гавриловича Анучкина, человека, по мнению князя, полезного своей исполнительностью и порядочностью, но несколько вольно мыслящего.

…Мите Анучкину было восемь лет, когда родители уехали с ним в Одессу, где мальчик окончил Ришельевский лицей. Мать у Анучкина была болгаркой. В годы зрелые он стал русским вице-консулом в Филиппополе.

— Вызвали Жечо Цолова? — недобро глядя из-под очков цепкими глазами на Дмитрия Гавриловича, спросил Черкасский.

— Да, он ждет в приемной. Но, смею заметить, ваше сиятельство, его здесь недолюбливают, — круглое, доброе лицо Анучкина выражало озабоченность.

— А я повторяю то, что уже говорил вам: именно такие состоятельные люди — наша опора. Мне надобны не граждане, а надежные обыватели. Я отдам сто болгарских голодранцев за одного чорбаджи. Они сменят курс, когда все придет в правильный порядок, именно их будем вводить в управительные советы.

Князь пришепетывал, и у него получился «курш».

Маленький, худощавый, он поднялся с кресла, глаза его метали молнии. Сильно прихрамывая — упал из экипажа в Москве, — прошелся по комнате.

У педантичного, тишайшего Анучкина уже были столкновения с начальником. Еще по дороге сюда, в поезде, они заговорили о войне.

Князь, туговатый на ухо, громким голосом, словно с трибуны, возглашал чуть ли не на весь вагон:

— Турки и англичане хотят откинуть Россию в край озер, запереть ее в Черном море, лишить свободного сообщения со Средиземным, поставить судьбу нашей торговли в зависимость от Порты. Это ли не глумление над великой державой? Нет, коварный Альбион должен отступить от морского рукава.

— Господи, да при чем же тут «рукава» и торговля? Народ идем освобождать, — деликатно возразил Анучкин.

Глаза князя насмешливо блеснули:

— Я полагал, вы не столь наивны, чтобы принимать всерьез бредни либерального толка… Российские интересы для нас дороже славянских…

А на прошлой неделе, уже здесь, Дмитрий Гаврилович подвергся новому испытанию.

Князь совершенно убежденно заявил ему:

— Розги необходимы России, где территория велика, население редко и надо быстро восстанавливать порядок. Солдат да и болгарин должны видеть палку.

Тогда Анучкин не выдержал, повернулся и молча вышел, чтобы не наговорить лишнего.

— Да, так зовите сюда чорбаджи Цолова. И запомните, я подписываюсь под кредо князя Горчакова: «Только богатые люди — люди». Однако добавлю: и породистые. Нам не нужен le muflе[22]

Это было уже пощечиной Анучкину, выходцу из разночинцев. Но что поделаешь, он должен терпеть, потому что подать рапорт об отставке сейчас, в разгар войны, не позволяла совесть.

* * *

Верещагин и Чернявская ехали до Систово в фаэтоне с откидным парусиновым верхом. Справа от себя Александра Аполлоновна пристроила ящичек со шприцами, лекарствами, в ногах поставила клетчатый саквояж с теплыми вещами.

На привалах Чернявская делала Василию Васильевичу перевязки. Рана еще немного кровоточила, но Верещагин и слышать не хотел о длительных задержках в пути.

Из Зимницы они по наведенному мосту вслед за обозами перебрались на болгарский берег и крутым подъемом достигли центра города.

Еще издали Верещагин приметил тонкую юношескую фигуру князя Черкасского в форменном сюртуке. Прихрамывая, князь выходил из подъезда особняка, опираясь на палку. Фуражка с красным околышем была глубоко надвинута на лоб. Московский голова здесь!

Верещагину доводилось в Москве, у общих знакомых, встречаться с князем, и Василий Васильевич вынес о нем самое неблагоприятное впечатление. Особенно, услышав как-то дикую тираду:

— Я противник правильного судопроизводства и либеральных законов. Они полезны для страны, где от густоты населения думают об эмиграции. А нам не подходят…

Верещагин еще подумал тогда об омерзительности подобной сентенции.

В госпитале Василию Васильевичу рассказывали, как принял князь крупного болгарского ученого Верона. Ученый предложил свои деньги для устройства болгарских школ, но услышал в ответ:

— Милостивый государь! Мы не нуждаемся в подаяниях. Да турки и достаточно понастроили школ. Если же мы решим увеличить их количество, то, уверяю, обойдемся без вашей благотворительности.

Сейчас Верещагин сделал вид, что не узнал князя, проехал мимо, чтобы не пожимать его руку. «Бедные, бедные братушки, какой попечитель им достался».

Расспросив прохожих, где дом Жечо Цолова, они доехали до окраины города и, расплатившись с возчиком по три золотых за день, отпустили его.

Цолов встретил не очень радушно, но, прочитав письмо своего бухарестского влиятельного знакомого, смягчился: кто знает, может быть, это полезно для будущего — прослыть другом русских? Ведь разговаривал же с ним весьма любезно новый хромоногий губернатор. Возможно, при оборотистости с московцами тоже можно сварить кашу.

— Муж и жена? — бесцеремонно спросил Жечо у приехавших.

Глаза его, казалось, ощупывали, обыскивали. Чернявская, покраснев до слез, быстро сказала:

— Нет-нет, я сопровождаю…

— Тогда вам будут две комнаты рядом, наверху.

— А нельзя ли внизу? — робко попросила Чернявская. — Василий Васильевич ранен, ему трудно подниматься по лестнице.

«А, черт, еще выбирают», — выругался про себя Жечо, но вслух сказал:

— Можно…

…Прежде всего Василий Васильевич проверил свое хозяйство: открыл этюдник из березовой фанеры. Под овальной палитрой в ряд лежали крупные тюбы масляных красок: золотистой охры, берлинской лазури, фиолетового кобальта и тюбики поменьше — с желто-коричневой сиеной, пурпурным кадмием.

Верещагин любил даже просто глядеть на эти карнавальные шеренги: желтой неаполитанской, красной венецианской, английской, индийской красок…

Он приподнял крышку черной железной коробки с кастетами красок акварельных… Они нежились в лунках в ожидании своего часа.

Верещагин удобнее уложил скипидар, лак, масленку с льняным маслом, уголь и губку. Перебрал кисти: плоские, щетинные, с длинным волосом, мягкие, колонковые и отдельно — из перьев вальдшнепа. Василий Васильевич нередко делал кисти сам, а в детстве даже сурово за это поплатился, когда остриг мех с хорьковой шубы гостя — помещика Брянцева.

Сейчас ему припомнился заветный магазинчик на парижской улице Руаяль, где можно достать и наилучшие кисти, и дрезденский холст, и акварель, и гуашь, и темперу…

Василий Васильевич тщательно осмотрел подрамник с натянутым грунтованным холстом, картон, проклеенный раствором рыбьего клея, бесчисленные альбомы, записные книжки. Кажется, все в порядке, он готов.

Только теперь Верещагин внимательно оглядел комнату: прижалось к стене темно-желтое пианино, над ним висел большой портрет Александра II. Интересно, где хозяин так скоро его добыл?

* * *

Немного отдохнув, они решили пойти в город. Александра Аполлоновна надела светло-сиреневую шляпу с широкими полями. Воздушное длинное платье облегало ее стройную фигуру. Белые туфли словно подчеркивали высокий подъем маленьких ножек. Она была красива, но не вызывала вожделения, скорее даже боялась вызвать его.

Василий Васильевич по натуре своей не был ни дамским угодником, ни любителем гусарских приключений. Но, как художник, внутренне восхищался молодой женщиной, полной какого-то непередаваемого обаяния. Так хотелось бы запечатлеть ее вот такую: в воздушном платье, белых туфельках, изящную и женственную.

Медленно, потому что Верещагин опирался на палку с костяным набалдашником, пошли они к центру города. Мимо, в сторону Плевны, протащила орудия батарея и тонко продребезжали стекла в окнах домов. Процокали, пофыркивая, кони казачьей сотни: шли на рысях, роняя на мостовую рыхлые зеленовато-болотные яблоки; поблескивали пики над околышами и лампасами, подрагивали пышные казачьи чубы.

Бойко шла торговля в лавчонках и у маркитантов, взвинтивших цены. Из открытых дверей ресторанов «Конкордия», «Румелия» медлительно вытекали негромкие звуки. Музыканты небольших румынских оркестров играли с душой, и в самой приглушенности чувствовались и вкус, и тонкость исполнения.

Стучали шары в бильярдной. Фортуна лотереи крутила стеклянные ящички с билетами, зазывала к себе.

По всей видимости, город заполонили шулера, сутенеры, спекулянты, проститутки — обычная накипь войны.

Жара несколько спала, и завиднелись цилиндры, котелки, приоткрылись ставни домов, в магазинчиках начали обливать полы водой… Болгарский юноша, с крестом, нашитым на шапку, гордо нес ее, как корону. Надпись на дверях игорного дома предостерегала: «Вход неиграющим не дозволяется».

Верещагин не выдержал, достал альбом, набросал и этот вход в игорный дом, и рядом с ним угол болгарского жилья с верандой, увитой виноградом, и почтамтскую лавку, и армейскую кухню на улице.

Возле цветочного магазина они остановились.

В небольшой солнечной комнате — чудо! — выставка роз. «Цыган», «Алая слава», «Морской разбойник» — прочитали они на карточках.

Розы в эту пору!

Хмурились черные, грустным пламенем восковой свечи теплились желтые.

Верещагин купил и преподнес Чернявской «Лунный луч». Она благодарно улыбнулась, при этом впадинка посредине полной нижней губы обозначилась яснее.

Но все это — и музыка под сурдинку, и обещания лотереи, и розы — не могло заглушить тревог войны, идущей рядом, и город, хотел он того или нет, был в ее власти. Толпились люди у госпиталей, расположившихся в училищах, мечетях, сараях, гостиницах, частных домах. Только и говорили о двух кровавых неудачах русских под Плевной, где засел Осман-паша, о том, что передовой отряд генерала Гурко вынужден был возвратиться из-за Балкан, оставив небольшие силы на Шипке.

В городе было много беженцев из Долины роз, ушедших оттуда вместе с войсками Гурко еще до кровавого побоища, когда башибузуки вырезали более пятидесяти тысяч болгар. Вид у «бегунцов», как их окрестили, изможденный, одежда жалкая, оборванная. Женщины с детьми на руках либо сидели на скарбе и печально, отрешенно глядели перед собой, либо стояли в очереди к солдатской кухне за похлебкой.

Русские военные проходили мимо них, виновато опуская глаза. Лишь многочисленные интенданты сновали с озабоченными лицами, никого не замечая. «На каждый казенный ремешок по пять интендантов», — с неприязнью подумал Верещагин.

На центральной улице появился в своей повозке корреспондент английской газеты. У него на трехцветной нарукавной повязке вышиты серебром двуглавый орел, корреспондентский номер и поставлена фиолетовая печать.

— Скоропадент, — объяснил какой-то солдат другому, — строчила.

Англичанин в белой полотняной каске, узких желто-серых бриджах, ботфортах со шпорами. Из-под пиджака виднеется синее синьки расписной галстук, к уголку мясистых губ прилипла красновато-коричневая трубка. В сопровождении прислуги, повара, верховых лошадей, прицепной кладовой со съестными припасами этот рыцарь пера выглядел героем оперетты.

— Далеко ли держите путь, сэр? — вежливо опросил у него Василий Васильевич по-английски.

— О-о-о, Плавна!.. Фредерик Бойль, газета «Standart», — англичанин важно протянул руку Верещагину, не вынимая изо рта трубку.

— Черт возьми, — пробормотал Верещагин, отходя от Бойля, — а я не тороплюсь. Завтра же надо выезжать!

Чернявская посмотрела умоляюще. Взгляд ее говорил: «Но вы еще не поправились! Что изменят несколько дней?».

— Нет-нет, завтра же отправлюсь, — резко сказал Верещагин.

«Я должен все увидеть вблизи, — думал он, — все пережить, а не отсиживаться в тылу».

Для обеда они выбрали маленький ресторанчик господина Жуяра, в саду, под открытым небом. За соседним столиком сидел, по всей видимости, штабной офицер, во франтоватом кителе, белой фуражке, лакированных сапогах. С руки он небрежно стянул белую перчатку. Хорошо бы сделать набросок с этого вахтпарадчика.

Чуть подальше пировали трое румынских офицеров, хлопали пробки от шампанского. Один из офицеров, словно бы в корсете, посылал Чернявской призывные страстные взгляды. Она сердито пересела спиной к нему.

Верещагин спросил Чернявскую, можно ли заказать каворна-кебаб?

— А что это такое?

— «Блюдо в огне» — турецкое лакомство, только не знаю, как с ним справится мсье Жуяр. Я лично когда-то недурно приготовлял…

— Ну, в огне так в огне, — покорно согласилась Александра Аполлоновна, снимая шляпу и кладя ее на стул рядом. Пепельные косы ее были собраны на затылке.

— Я ведь, Александра Аполлоновна, любитель-кулинар и, бог даст, когда-нибудь приготовлю вам рагу из черепахи. Пальчики оближите! Или королевскую селедку с горчицей. А то — гречневую кашу с белыми грибами.

Она печально усмехнулась: «Блажен, кто верует». Завиток волос на виске колыхнулся, словно от дуновения ветра.

Верещагин опять подумал: «Какие у нее красивые волосы. Глаз чувствует их шелковистость. Надо позже нарисовать».

В дом Цолова они возвратились под вечер и сразу разошлись по своим комнатам.

Полистав переводной роман, Василий Васильевич отложил его в сторону. Не читалось и не спалось. Если он что-то понимает в женщинах, то Саша (он разрешил себе так назвать ее про себя) относится к нему лучше, чем просто к раненому. Но ответного чувства у него она не рождала. И вводить в заблуждение такую прекрасную женщину было бы, по меньшей мере, непорядочно.

…Долго не могла заснуть и Чернявская.

«Не странно ли, что я так привязалась к этому человеку?» — опрашивала себя Александра Аполлоновна. Все нравилось ей в Василии Васильевиче: его одержимость художника, стремление поскорее снова разделить с другими опасности и тяготы войны, его внимательность, рыцарство, неумело прикрываемое внешней грубоватостью. Его мужество, гордая осанка, одухотворенное лицо цвета белой свечи с желтизной. Было в нем что-то орлиное, может быть в проницательности зорких глаз?

Ей хотелось бы погладить его длинную бороду. Взбредет же такое на ум! А как он бывает мил в шутках… Александра Аполлоновна заметила, что, слушая, Верещагин любит на листе бумаги рисовать верблюдов.

— Почему именно верблюды? — спросила она как-то. Василий Васильевич смешливо прищурил глаза:

— Моя бабушка из рода воинственных татарских князей на Кавказе в приданое получила верблюдов.

…Что, если бы сейчас пришел Василий Васильевич? Это было бы счастьем… Александра Аполлоновна отпрянула от подобной мысли, осуждая себя. «Нет-нет, глупая женщина. Он просто хорошо к тебе относится, как к своей спасительнице. Хотя, что особенного она сделала? Только выполняла свой долг. Но сказали бы: „Отдай ему свою кровь, свою жизнь“, ни секунды не задумываясь, отдала бы… Надо расстаться, и чем скорее, тем лучше».

С этой мыслью Чернявская, наконец, уснула.

* * *

Утром, позавтракав, Александра Аполлоновна отправилась в госпиталь, пообещав Верещагину к двенадцати часам возвратиться — попрощаться.

Оставшись один, Василий Васильевич вышел на порог дома. В ближайшей деревне осатанело перекликались петухи. В соседнем дворе висели на стене сургучно-красные стручки перца, стояли кадки с кактусами, растопырившими свои колючие пальцы.

Возле дома с навесом на тонких гладких опорах сидела немолодая женщина и что-то вязала.

В ворота этого дома вошла высокая девушка-болгарка с корзиной, доверху наполненной сияющими помидорами, и очень скоро вышла с пустой корзиной.

— Здравейте, — приветливо сказал ей Верещагин.

Девушка безбоязненно улыбнулась, сверкнув жемчужной подковой зубов:

— Здравейте… Добър ден!

Этот бородатый человек почему-то сразу расположил Кремону к себе. На груди у него белый, с золотым ободком, крестик, на нем — скачущий конь. Алеша говорил, такой выдают на войне за храбрость. Глаза у человека пытливые, глядят серьезно, но и отечески-ласково.

Верещагин невольно залюбовался девушкой. Удивительное сочетание силы и нежности. Рослая, грубоватые руки, сильные стройные ноги, широкие плечи. И вместе с тем — нежная кожа лица, красивая шея, золотистый каскад волос, женственность улыбки. Алым расшиты по краям рукава белоснежной блузы, на ногах в постолах алые чулки, в крохотных ушах полукруглые бирюзовые висюльки.

— Как името, красавица? — мягко спросил Верещагин.

Она подняла на него зеленовато-серые глаза, цвета грецкого ореха в пору его дозревания:

— Кремена…

— Добре. Казвам се Василий Васильевич, — представился он и хитровато сузил глаза — Жениха на фронте нет?.. Другар… Войник?

— Другар… Казак Алъоша. Дон… — покраснев до слез, призналась Кремена и еще больше похорошела.

— Вот как? — удивился Верещагин. — Передам поздрав. На войне всяко бывает, — серьезно добавил он.

Кремена встрепенулась от радости, наивно и немедля поверив, что этот добрый богатырь передаст привет Алеше.

Весь путь до дома Кремена промечтала. Ей представилось: Алеша вернется и будет их свадьба. Начнут ее, как у всех людей, в среду. Заиграют на улице свирели и волынки. Взявшись за руки, будут вести девушки и юноши хоро, то и дело вскрикивая «их-у-у-у!».

Потом отец раздаст всем ломти от аршинного каравая, намазанного медом, и разольет вино.

Через два дня подружки Кремены станут в их избе сеять над корытом муку, пропуская ее через три сита и напевая:

— Где увидела молодца, Кремена?

— Увидела возле Дуная:

Я одежду стирала, он коня поил!

Он мне понравился, и я его полюбила.

Обсыплют Кремену мукой.

И вот примчится на коне ее донской казак, остановит взмыленного Быстреца у калитки, соскочит наземь. Крестный отец Кремены введет Алешу в дом, и они возьмут друг друга за мизинцы, Алеша — правой руки, а она — левой.

У Кремены даже сердце зашлось от счастья, так ясно представила она эту минуту. Но здесь же возникла мысль об отце: «Как же я оставлю его? А может быть, Алеша у нас поселится? Или мы с отцом на Дон поедем? Нет-нет, это все я придумала…».

Вдруг пошел летучий дождь, прямой, как натянутые струны. И сразу все вокруг оживилось, посветлело. Одежда прилипла к телу Кремены, приятно холодила его. Дождь тоже был к счастью, обещал его…

… Верещагин, войдя в дом, достал альбом и набросал портрет Кремены. Она — сама юная, новая Болгария. Сильная и нежная. Чистая и доверчивая.

* * *

Узкие улицы на подступах к госпиталю заставлены обозами. Тяжелораненые обмотаны окровавленным тряпьем, покорно лежат на соломе, ожидая, когда их внесут в палаты. Не в пример бухарестскому госпиталю, здесь стоит устойчивый запах лекарств, пота, гниющего мяса, грязного белья, брандахлыста, как назвали раненые бурду, выдаваемую им в обед на первое, тот удручающий тяжелый запах, что сам по себе вызывает у страдальца, попадающего сюда, подавленность, мысль о своей обреченности.

А бесчисленные лубки на руках, ногах, вид искалеченных тел, хрипы пробитых легких придают мыслям еще большую мрачность.

Чернявская разыскала начальника госпиталя, представилась ему и подала письмо Склифосовского.

Начальник — седой подполковник с невыспавшимися глазами, — прочитав письмо, сказал:

— Мы вскоре ждем сюда и самого профессора. Считайте, что вы приняты.

— Можно сегодня же приступить?

— Даже сейчас… Комнату мы вам выделим в этом же здании.

— Если разрешите, после двенадцати я перевезу свои вещи.

— Отлично.

Она постояла у двери палаты, куда доставили молодого солдата после резекции костей голени. Действие хлороформа, видно, уже прошло. Солдат, придя в себя, пытался шутить, спросил у хирурга:

— Ножку-то мою изволили скушать?

Хирург улыбнулся:

— Нет, брат, нога при тебе.

Солдат пошевелил пальцами ноги в гипсе, весело воскликнул:

— И впрямь! Нота цела, да, может, еще и Егория дадут?

* * *

Прощание с Верещагиным было печальным.

— Не поминайте лихом, Александра Аполлоновна, — тихо произнес Василий Васильевич, целуя руку Чернявской. Ей захотелось припасть к широкой груди, но она не позволила себе сделать это, сдержанно сказала:

— Ну, что вы, Василий Васильевич, я сохраню о вас самые светлые воспоминания… И, надеюсь, скоро тоже буду там, где всего нужнее.

— Очень хочу вам счастья, какого вы достойны, как никто другой…

— Прощайте, Василий Васильевич.

— До свидания.

Чем ближе к Плевне, тем чаще встречались Верещагину буйволы, натруженно тянущие осадную артиллерию, платформы с домкратами, снарядами, обозы с тяжелоранеными, плетущиеся на Систово, какие-то грузы, отправляемые оттуда. Выйдя из своей повозки — на передке ее сидел немолодой донской казак Иван, выделенный Скобелевым-отцом в Систово, — Василий Васильевич подошел к двум солдатам-возчикам:

— Что везете, братцы?

— Концерты, ваше скородие! — охотно ответил маленький, до глаз заросший рыжеватой щетиной солдат с кнутом за одним голенищем и деревянной ложкой за другим.

Верещагин увидел на повозке жестянки, вывалившиеся из разбитого продолговатого ящика с надписью: «Пищевые консервы для войск».

Василий Васильевич взял в руки жестянку, почти горячую от солнца… Цветная этикетка поясняла, что это пареная гречневая каша, сделанная по рецепту вдовы Богдановой. Судя по вздутым бокам, консервы были уже испорчены.

— На кой черт вы их везете? — удивился Василий Васильевич.

— А как же — харч. Знатная добавка! — хитро поглядел на Верещагина возчик.

— Ваш благородие, дозвольте узнать? — обратился другой солдат, пяля светлые, словно размытые, глаза на эмалевый Георгиевский крест Верещагина: — Верно грят, что англичанка нам войну объявила?

— Вранье!

— И то понять! — удовлетворенно мотнул головой солдат. — Нам англичанку таперича бояться нечего. Она только на море сильна. Ейное дело подойтить к Одессте и стоять на приколе. А мериканец, тот вроде б за нас. Он, сказать, тоже на море могет.

Вы куда же путь держите? — поинтересовался Верещагин.

— Да на храбрость, — как о деле известном, сказал рыжеватый, — редута, чай, ждет.

…Осман-паше удалось за короткий срок создать под Плевной — где стекались дороги из Систово, Рущука, Софии — две линии редутов с высокими брустверами, крутыми эскарпами, глубокими крытыми траншеями, укрепленными батареями. Высоты выбрал Осман командные, рвы сделал широкие и глубокие. Из редутов вели выходы к городу — по балкам и оврагам, — а в самих редутах были блиндажи, склады с продуктами, пороховые и патронные погреба, амбразуры, из которых местность впереди, освобожденная от рощи, простреливалась на две версты огнем фронтальным и перекрестным. Перед основными укреплениями Осман приказал отрыть несколько линий окопов, из которых турки, под прикрытием своего огня, могли свободно отступать в редуты. А резервы оказались и вовсе недосягаемы для русского оружия и, в случае необходимости, тоже оврагами и балками перебрасывались куда потребуется.

На ночь Верещагин остановился в небольшом болгарском селении, верстах в тридцати от Плевны. Болела нога, хотелось полежать, отдохнуть. Но избы оказались переполненными войсками, и приют Василий Васильевич нашел у едущего зачем-то в Систово пехотного капитана, в его походной, с двух сторон открытой палатке. Этот капитан — с редкими усами и бородкой, с воспаленными от пыли глазами — откуда-то знал Верещагина и сейчас проникся к нему большим доверием.

Судя по наградам, в том числе и солдатскому кресту, капитан не был трусом, но то, что он рассказал, потрясло Верещагина и, конечно же, шло не от паники.

Оказывается, 8 июля, без разведки, не зная силы противника, с ходу атаковали мы Плевну семитысячным отрядом и более трети его потеряли; через десять дней — новое безумие: пошли на сближение в лоб густым строем, и снова — на этот раз семь тысяч убитых.

Верещагин и капитан лежали в палатке, в темноте, и капитан говорил немного сиплым, прокуренным голосом, нервно попыхивая трубкой:

— Крымская война не доучила нас. Думаем, как всегда, взять на уру. Представляете, в нашем полку ни у одного из офицеров нет топографической карты, бинокля. На двадцать солдат одна саперная лопата. Дороги не ремонтируем. Ночью обозы валят хлипкие вешки связи. Вместо сухарей и чая пехоте прислали ячмень. Сенокосные луга высыхают на корню, а фураж не заготавливаем. У турок крупповские орудия, много ружей от американцев и бельгийцев. Пибоди прицельно стреляют в два с половиной раза дальше наших крынок и втрое чаще. Пробивают металлический щиток с трехсот шагов, а наши со ста не берут. Как подобное назвать? Говорят, дело в порохе. А солдату до этого что? Дырявят-то его, армейскую кирилку! И разве достоин чести командовать тот, кто не бережет солдата?

«Э, братец мой, — с горечью думал Верещагин, — поведал бы я тебе байку, как кабардинцы послали депутацию к Александру I и седовласый глава депутации обратился к нему со словами: „Мы знаем, государь, ты великодушен и милостив, желаешь нам только счастья. Но мы слышали, что около тебя есть дурной человек по имени Правительство, от которого мы страдаем, — прогони его, молим тебя!“.

Поведал бы тебе, да стоит ли на твою рану соль сыпать? Может быть, ты из тех, кто порох и не выдумает, но, видно, честный человек, и у тебя не менее моего болит сердце при виде того, что творится, вот и захотелось сейчас выполоскать свои печали».

Мимо палатки прошли два солдата. Ёрный голос произнес восхищенно:

— Вино-то знатное! Впрысни каплю полудохлому лошаку — самого губернатора лягнет!

Где-то рядом хрустели кони. Звякал цепью буйвол. Пахло скошенным сеном. Завели свою музыку кузнечики.

— Да простят меня законы устава и чинопочитания, — продолжал капитан, — но это, наверное, о нашем корпусном генерале сказано: когда господь бог решал, кому дать ум, генерал был на маневрах. Иначе, как объяснить, что мы, не рекогносцировав местность, полезли в лоб на самые укрепленные редуты, абсолютно не зная системы огня?! Ведь если говорить без драпировок, происходит бессмысленное перетирание жизней в пыль. Странная, невежественная кампания! Хаос неподготовленности… И с кого спрос? Ну что мы за народ? Платим огромную цену за ошибки, прозреваем, чтобы вскоре все начисто забыть!

«Нам вскружила голову удача форсирования Дуная, — думал Верещагин, — и мы недооценили врага, потому что до этого долго кричали, что он разлагающийся труп. А теперь впечатление такое, будто темной ночью налетели на стену, а стена эта — войска Османа».

— В первую Плевну мы прорвали линии окопов и отхлынули — кончились патроны. Во вторую — наступление начал на правом фланге Пензенский полк… На открытом месте, без артиллерийской подготовки, без конницы. Почти весь полк полег! А?! — выкрикнул капитан и хрипло закашлял, в груди у него заклокотало. — Мой полк… Пересилив кашель, закончил:

— Скобелевская казачья бригада геройски себя показала в бою… А когда пришлось отступать, всех до одного своих раненых унесли… Под Скобелевым убило два коня… Он водил и пехоту в штыки.

Капитан долго выбивал трубку о какую-то деревяшку, сказал виновато, устало:

— Ну, заговорил я вас, спать будем…

* * *

Не просто складывалось отношение Верещагина к Скобелеву. Ему отвратительна была жестокость Скобелева в Средней Азии, его кровожадное: «Пленных не брать!», отдача города солдатам «на поток». Верещагин с брезгливостью держал в руках карту туркестанских походов, подаренную ему этим конкистадором XIX столетия с надписью: «Надо кровью нагнать страх».

Но и восхищался его храбростью под пулями — гулял в огне, как на бульваре, — тем, что ненавидел Скобелев льстецов, «лезущих без мыла», и затевал с ними «рогатые отношения».

Верещагин прекрасно видел его недостатки, порой отталкивающие свойства натуры невоздержанной, честолюбивой, низко скатывающейся в нравственной иерархии, и все же тянулся к нему, находил в себе силы для снисходительности.

Часто Василий Васильевич задавал себе вопрос: «А мог бы я вот как он?». И с негодованием отбрасывал подобную мысль: «Не мог бы, а главное — не хотел!». Потому что это было чуждо его натуре, его взглядам на жизнь. Но в чем-то он и завидовал Скобелеву: его необузданности, способности безоглядно идти на поводу у своих чувств, его безупречной храбрости и какой-то, как это ни странно звучит, детски первобытной, что ли, непосредственности в восприятии сложного мира и человеческих отношений, лихому мальчишеству в зрелые годы…

Временами Верещагин готов был отказаться даже от знакомства со Скобелевым, когда узнавал о его безобразных выходках. Двадцатичетырехлетним гусарским штаб-офицером сочинил тот ложные реляции из бухарских земель, и два офицера вызвали его на дуэль «за вранье». Одного из них Михаил Дмитриевич ранил.

Через десять лет, уже генералом, зная, что Хива несет к главным воротам в знак сдачи и покорности хлеб-соль командующему, штурмовал город у других ворот, лишь бы доложить именно о штурме.

… И все же в (конце концов верх у Верещагина брал интерес художника к подобной человеческой неповторимости, и он способен был увидеть в Скобелеве и бесшабашную удаль, и взрыв запоздалого раскаяния, и стремление быть лучше, чем он есть, а узнав все это, искал какие-то оправдания или смягчающие обстоятельства.

Забывал возвращать долги? Но ведь и сам безудержно щедр, готов отдать все, что есть. Циник? А может быть, это бравада, камуфляж после неудачной женитьбы, мучительного бракоразводного процесса, когда всю вину принял на себя? Желание даже преувеличить свои пороки?

Однажды в ответ на его фразу:

— Мы еще доживем до маленьких Михайловичей. Представляете? Папин вздернутый нос?

Михаил Дмитриевич сказал неуверенно-задумчиво:

— Ну, такое выдумали…

— Нисколько. Но жена должна быть умницей и держать вас в руках.

— Это, пожалуй, верно, — серьезно согласился Скобелев и уже совсем тихо добавил: — Хорошо, если бы она была из бедной семьи… И образованна.

А что касается самохвальных реляций, то военные всех времен и народов были падки на них, любили подвирать.

В крупном человеке и недостатки крупные. Значительность личности, ее масштабность, вероятно, определяются тем главным, что есть в человеке и что он в жизни делает. Наносное в таком случае отступает на задний план. Остается сердцевина. Хотя, конечно, и это наносное раздражает, отталкивает, возмущает.

Будучи по природе человеком беспредельно требовательным к себе, Верещагин неодобрительно и даже брезгливо смотрел на неуемное стремление Скобелева ухватить фортуну за развевающийся шлейф. Это было недостойно и дрянно.

Верещагин не терпел в разговорах о женщине, в отношении к ней цинизма, пошлости, неблагородства, хотя не признавал и сантиментов института благородных девиц. Слова Стендаля «любовь — это тайна двух» были как нельзя более близки ему. Скобелев же мог весело и цинично расписывать свои похождения в венских борделях, проезжая верхом по городу, показать язык красотке, похвастать своей козлиной победой.

В таких случаях Верещагин мрачнел, отстранялся, и Михаил Дмитриевич, чувствуя это, просительно говорил:

— Ну, не буду, не буду…

Скобелев искренне считал, что ему дозволено делать то, чего другим делать нельзя. Собственно, он даже не думал об этом, а поступал так, как хотел, не принимая в расчет осуждение и недовольство людей, неукоснительно следующих правилам благовоспитанности, только бы эти люди не были его начальниками. Он до смешного терялся и робел в присутствии царя, царствующих особ, командующего…

Но зато, вырываясь на свободу, давал себе волю. И реже, чем этого хотелось бы, испытывал нравственную изжогу.

«Вероятно, есть люди, предназначенные судьбой для войны, ею рожденные. Как личности, — думал Верещагин, — в жизни мирной, обычной, размеренной они малоинтересны, незаметны, плохо приспособлены к житейским передрягам, но попадая в пучину войны, ее кровь, хаос, смерчи, проявляют и цепкость, и бесстрашие, и удаль, граничащую с безумием, превращаются в героев, в легенду, чтобы опять сникнуть, когда война кончится…»

Может быть, и со смертью Скобелев вечно играл в чехарду из-за неудовлетворенности собой, предпочитая яркую вспышку самосожжения житейской копоти. В эти минуты, вероятно, чувствовал себя тем, кем мог бы быть всегда, кем хотел быть. Природа одарила Скобелева огромным внутренним зарядом энергии, которым он не всегда наилучшим образом распоряжался.

Но разве большего стоит человек размеренный, тошнотворно-благодетельный, педантично перелистывающий календарь своей жизни?

А Скобелев кидался всюду, где предполагалась схватка, где пахло порохом, в этом испытании судьбы доходя до авантюризма. Спешил в объятую гражданской войной Испанию, на помощь реакционерам-карлистам, не вдумываясь в то, что делает. В Средней Азии, переодевшись в туркменское платье, отправлялся с двумя джигитами в опасную и дальнюю разведку.

В дни мирные брал на коне сумасшедшие барьеры высотой почти в три аршина, с толстым брусом наверху, вместо подвижного и обмотанного соломой. Верхом на коне переплывал Вислу во время ледохода. С бешеным азартом играл на бильярде.

Его едва не исключили из Академии Генерального штаба за нежелание готовить неинтересные, по его мнению, задания, за пропуск лекций, которым он предпочитал ресторан «Париж» на Малой Морской и фешенебельные публичные дома.

Да, он любил играть со смертью в прятки, бросать ей вызов. Правда, как-то признался Верещагину, что перед началом боя его пронизывает внутренняя дрожь невольного страха, приходит мысль: «На этот раз — конец», он весь сжимается. Но стоило баталии развернуться, засвистеть пулям, как решительное нежелание предстать неприглядно перед солдатами снимало страх без остатка.

Скобелев знал путь к сердцу солдата, шел на душевное сближение с ним, умел получить от него все, привить стойкость. Любил повторять драгомировское: «Не надо деревянно поклоняться уставам, не мы для них, а они для нас», «В бою на одной казенщине далеко не уедешь».

Любил размышлять о главном боевом качестве — нравственной упругости, понимая под ней и упорство, и решимость, и выручку в бою.

Скобелев был интересен для Верещагина и вне войны — как талантливая личность. Он не был пресен, а пресных людей Василий Васильевич терпеть не мог, как суп без соли.

Скобелев мог цитировать на английском, французском, немецком, языках огромные отрывки из Байрона, Мольера, Гёте. Полон неожиданностей…

Это была натура самобытная, неуемная, щедро одаренная природой и плохо отшлифованная воспитанием, с ералашем политических взглядов. И не только военачальник «божьей милостью» — удачливый, рисковый, хитрый, расчетливый-интересный человек.

В чем-то — в презрении к смерти, готовности лезть на рожон, в том, что и сам был далеко не ангелом, легко взрывался — Василий Васильевич походил на Скобелева, он это чувствовал, и такое сходство тоже притягивало Верещагина к генералу.

* * *

Проделав на следующий день в повозке верст двадцать пять, Верещагин часам к трем оказался в деревушке, где, по его сведениям, располагался полевой штаб Скобелева.

Отсюда ясно слышалась канонада. Пушки били редко, лениво, словно устав от многодневной изнурительной работы. Мимо провезли в тыл разбитое орудие.

Повозка Верещагина свернула в проулок, и Василий Васильевич оказался свидетелем неожиданной сцены. Донской казак с притороченным к седлу молодым барашком стоял против Скобелева.

— Кто такой?

— Рядовой Донского казачьего полка Тюкин, ваше првеходетво… — приложил тот к виску дрогнувшую руку с висящей на ней плеткой. Лицо его стало кирпичного цвета.

— Где взял хурду-мурду? — грозно спросил генерал, кивнув на барашка.

Тюкин заюлил:

— По степу, глупой, мотался, ваше првеходетво, ажник одичал. А тылы наши иде-то…

Подбежал запыхавшийся тонконогий болгарин, воздев руки, закричал:

— Мой!..

У Скобелева от гнева перекосилось лицо. Он плетью со всего размаха огрел казака по плечам раз и другой:

— За брёх… Вор!

Болгарин опешил, кинулся к Скобелеву:

— Не надо, я подарил.

— Верни! — свирепо приказал Скобелев казаку и поскакал прочь.

Тюкин протянул болгарину барашка, но тот не пожелал взять, показывая казаку на плечи, выражая жестами огорчение, что вот из-за него досталось братушке. Тюкин не осмелился ослушаться приказа, отпустил барашка, небрежно сказал:

— Эка невидаль. Брань да огрев на вороту не висят.

…Скобелев соскочил с коня у крыльца белой избы, бросил поводья широколицему, с недобрыми глазами, ординарцу. Увидев приближающегося Верещагина, пошел ему навстречу, радостно улыбаясь и распахнув руки. Василий Васильевич вышел из повозки, опираясь на палку, сделал несколько шагов к Михаилу Дмитриевичу. Они троекратно облобызались.

— Дорогой Вэвэвэ! Ночуете у меня, — решительно объявил Скобелев и кликнул своего денщика: — Круковский, внести чемодан гостя в комнату!

Верещагин был одним из немногих, кого Скобелев называл на «вы».

За время, что Василий Васильевич не видел Михаила Дмитриевича, тот осунулся. Лицо его было утомлено, в уголках губ словно бы запекся белый комок. Скобелеву можно было сейчас дать много больше его тридцати четырех.

Они вошли в небольшую, опрятную, с низким потолком комнату. На мешке с кукурузой стоял сундучок, обтянутый кожей, а на нем, в стакане, свечной огарок. В углу валялся барабан, на столе лежала наградная золотая сабля с надписью: «За геройское, достойное русского имени поведение в боях», рядом с ней — бритва в черенках.

Странно выглядел в этой избе нарядный шемаханский ковер, наброшенный на какое-то подобие тахты.

— Располагайтесь, — предложил Скобелев, а сам вышел в соседнюю комнату.

Василий Васильевич раскрыл чемодан, чтобы достать домашнюю обувь, и поразился: пыль толстым слоем лежала даже внутри чемодана.

— Ваше высокообезьянство! — закричал Скобелев своему денщику. — Давай закусывать!

Ох, и доставалось же бедняге Круковскому на орехи. Каким только испытаниям не подвергал его генерал. Скобелев любил по утрам обмываться до пояса на виду у противника. А денщика заставлял при этом лить воду ему на спину. Лить-то Круковский лил, да поеживался при каждой пролетающей мимо пуле. Генерал же хохотал и кричал:

— Что кувыркаешься? Гляди, сам себя разжалуешь! Вот прикажу ночью с охотниками на вылазку идти.

И все же не отказывался от денщика, ценя верность заботливого Круковского, прекрасно понимая, что не каждому дано не кланяться пулям.

Скобелев возвратился в комнату, Верещагин уже переоделся. Пошарив рукой… под ковром, извлек оттуда погребец, обитый тюленьей кожей, а из него. — бутылку вина с нарядной этикеткой.

— Заветная! — воскликнул Скобелев, поднимая над головой. — Для самых дорогих гостей. Пиклиндольское.

Верещагин был равнодушен к винам, как, впрочем, и сам Скобелев, но собирал в Париже коллекцию заморских марок и особенно ценил красивые этикетки.

«Аристократическое» пиклиндольское было хмельным, приятным на вкус и коварного свойства: «отнимало ноги», сохраняя ясной голову.

Они просидели вместе часа три, и Скобелев с болью рассказывал о неудачных штурмах редутов, о гибели людей. При этом Михаил Дмитриевич пытался вскакивать, срывал салфетку, подоткнутую под бакенбарды, но его уже не слушались ноги.

— Сердцем вздыхаю, — как-то жалко произнес Скобелев. «Нет, он сегодня брюнет», — сочувственно подумал Верещагин.

— Перед боем я обратился к солдатам с приказом, — явно желая стряхнуть с себя печаль, продолжал Скобелев, — задача нелегкая, но достойна вашего мужества. Наша пехота всегда умела работать штыком и до сих пор не сверкала пятками… Я говорил им: не бойтесь гибели и наверняка побьете. Никогда не унывайте. Только дерзость и упорство! Везде вперед, хотя бы передних били.

Верещагин слушал. Скобелева, и ему по душе были и эти наставления, и этот искренне страдающий сейчас человек.

— Солдат не дурак! — говорил он громко. — Увлечь его можно, показавши пример, привести в совесть… И потом их надо беречь. На Руси мужиков много, но зачем ими плотину прудить?! Пусть обо мне говорят что угодно — «выскочка», «авантюрист». Пусть. Может, вне войны я ничто. А на войне — бог. Больше бога. И, возможно., природа меня именно таким задумала.

Он с силой и нервно лепил хлебные шарики худыми пальцами с длинными ногтями.

Верещагин достал итальянский карандаш, альбом и начал делать набросок портрета Скобелева. Большие, глубоко сидящие глаза художника приобрели какую-то особую строгость, губы спрятались в слегка курчавящихся усах.

В дверях появился ладно скроенный, весь налитый силой молодой казачий офицер.

— Разрешите войти? — Ярко-синие глаза дерзко глядели на мир из-под каштанового чуба. Такого же цвета усы узили губы. Фуражка как-то по-особому лихо была заломлена набекрень.

— Что такое, Петр Архипович? — странно-уважительно в обращении к такому молодому человеку спросил Скобелев. Представил Верещагину — Мой ординарец, хорунжий[23] Войска Донского — Дукмасов.

Офицер замедленно приставил правую ногу к левой, браво щелкнул каблуками. Даже в его манере подносить руку к козырьку так, будто на руке висел огромный груз, чувствовался щеголь.

— Летучая почта, — доложил он.

— Давай сюда, — приказал Скобелев.

В комнату вошел юный донской казак. Доложив о прибытии и назвав себя вестовым Алексеем Суходоловым, казак протянул пакет генералу.

«Странное совпадение, — подумал Верещагин, — донской казак… Алексей». Но расспрашивать сейчас не стал, это было бы неуместно.

Отпустив казаков, Скобелев сказал:

— Люблю этого хорунжего — отчаянная голова.,

* * *

Дукмасов рос мальчишкой отпетым. За озорство, леность к наукам, драчливость его исключили из кадетского корпуса, и отец записал Петьку в безнадежные. Но с возрастом дурости поубавилось, а склонности к делу военному определились яснее, хотя необузданность натуры все еще изрядно сказывалась. Здесь, на войне, богом Дукмасова был Скобелев. По одному его взгляду хорунжий готов был в одиночку полезть на любой редут.

В жизни мужской Дукмасов не признавал нежностей, деликатного обхождения, хотя гусарства у него хватало, и по женской части был он редкостный мастак. Но все сводил и в этом к ухарству, кавалерийским налетам, а добившись своего, сразу утрачивал интерес к взятой крепости, потому что нисколько не тратил на это сердца.

К чести Дукмасова будет сказано, хвастаться подобными победами, как, впрочем, и иными, он не любил, считая это немужским занятием и нарушением какого-то неписаного кодекса. Если же в офицерском кругу и начинались разговоры о женщинах, женитьбах, Дукмасов обычно помалкивал, хотя как-то проговорился, что «ни в жисть прочно с бабой не спутается, потому что это ни к чему».

Краем уха слышал однажды Дукмасов, как его генерал говорил генералу другому: «Или служба, или жена. Нельзя служить двум богам». Справедливые слова! Для услады всегда найдутся охотницы. И неспроста в песне про Разина поется, что ночку с бабой провозился, сам наутро бабой стал. Нет уж, отслонись! Это нам что в лужу стрелять! Пуще всего хорунжий боялся хотя бы в чем-то показаться бабой. Может быть, поэтому известен был как любитель крепкого словца, выпивоха, что любого перепьет, а голову не уронит, как рисковый, даже отчаянный картежник.

Дукмасов словно бы выставлял напоказ свою невоспитанность: цвыркал слюной, сморкался двумя пальцами, сосредоточенно ковырял спичкой в раззеванном рту, норовя достать дальний зуб. Но зато никто не умел лучше Дукмасова вспрыгнуть, словно подброшенный пружиной, в седло, отчаянно промчаться, пригибаясь к гриве коня, через огненный смерч, рубить упоенно и лихо.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Считалось, что Верещагин причислен к составу адъютантов главнокомандующего «без права на казенное содержание», но с правом носить штатский костюм. Сам же себя Василий Васильевич причислил к скобелевцам и у Плевны появился — припадая на палочку, держа в руке складной стул и этюдник, — именно в расположении 14-й дивизии.

Город, с трех сторон окруженный извилистыми холмами, котлованами, скатами в кустах, зловеще лежал в лощине у Гривицкого ручья, впадающего верстах в семи от Плевны в реку Вит — приток Дуная, выдвинув перед собой грозные редуты, а тыл обеспечив крутыми берегами реки. Русские войска охватили его дугой верст в двадцать.

Стоя на Зеленогорском гребне, Верещагин разглядывал в полевой бинокль земляные глыбы. Превосходно сделанный оборонительный лагерь! Турки возвели его с учетом холмов, оврагов, спусков. Гребни, поднятые руками, легли черной сетью. А венчали эти гребни — редуты. Вчера Скобелев рисовал ему на бумаге редуты: под их скатами — ямы-западни, укрытые хворостом, присыпанные землей, в ямах — турки в засаде. За ямами — ровики с невысокими насыпями — ложементы. Похоже, что фасы редутов трех- или даже четырехъярусные, укрепления взаимно фланкируются, связаны между собой траншеями, что из редута стрелять можно и с бруствера, и с флангов, где стоят орудия, а ложементы и флеши тоже мечут огонь. Казалось, холмы пылают.

Турки закрепились на высотах севернее и восточнее города, и тактика их была совершенно очевидна: вызывать на штурм и перемалывать русские войска.

То там, то здесь в бурую выгоревшую траву падали, разрываясь с сухим треском, турецкие артиллерийские гранаты, поднимая султаны земли, окаймленные облачками. Ревели орудия дальнего боя. Дымы ст ружейных выстрелов застилали все впереди. Иногда красным пунктиром обозначалась линия стрелков.

На военном совете у главнокомандующего было решено: в день тезоименитства государя пойти атакой на редуты и тем преподнести Александру II именинный пирог. Конечно, так прямо об этом не говорилось, но подразумевалось достаточно ясно.

Вчера в зеленой палатке на холме — царской походной церкви — отслужили молебен с водосвятием. Стоя на коленях, царь, свитские офицеры Главной квартиры вслушивались в сочный голос протоиерея собора Зимнего дворца Никольского.

— Господи, сохрани воинство твое… Многая ле́та…

Верещагин еще тогда подумал: «Какие яркие цвета для картины: зеленая палатка, темные облака, фиолетовая риза…».

После молебна офицеры пили шампанское. Царь, подняв бокал, сказал с дрожью в голосе:

— За здоровье тех, кто отправится на штурм…

И вот теперь они «отправились»…

* * *

Шел нудный, осенний, затяжной дождь. Клейкая грязь пудами налипала на сапоги. Штурм назначен был на три часа дня, но уже с утра заклубился густой, непроницаемый туман, приближая сумерки. Отряду скобелевцев, находящемуся на левом фланге, предстояло захватить третий гребень Зеленой горы, господствовавшей над южной стороной плевенского лагеря, оттуда через лесок и виноградники спуститься в лощину, преодолеть глубокий ручей, текущий в крутых берегах, пересечь открытую, простреливаемую местность, взять окопы впереди редута, саженей двести карабкаться на крутую, скользкую, голую высоту, на вершине которой стояло два турецких редута Исса-ага и Кованлык, соединенных глубокими траншеями.

Надо было во что бы то ни стало взять эти редуты, застрявшие костью поперек горла всей армии, прервать тыловые связи турок, их единственный путь отхода к Софии, открыть дорогу через Балканы на Константинополь.

Но пока впереди зловеще высились земляные насыпи, издали похожие на замершие перед прыжком доисторические чудовища с горбами, насыпи, изрыгающие огонь, прикрывающие собой вход в город, армия топталась на месте, неся трудно восполнимые потери. Особенно важно было взять эти, как их называли, Зеленогорские редуты, почти завалившие своими тушами кратчайший путь к Плевне. Почти, потому что все же между редутами был изрядный «зазор», они не сомкнулись, и этим надо было воспользоваться.

Нетерпение все более овладевало Скобелевым. Нельзя было ждать трех часов и затем, в ранней темноте, идти на редуты. В начале одиннадцатого Скобелев приказал выдвинуть вперед свой простреленный в боях желто-красный квадрат шелкового стяга, прикрепленного к казачьей пике. На штандарте с одной стороны нарисован голубой Георгиевский крест, на другой — буквы «М. С», вышитые матерью Михаила Дмитриевича. Стяг держал скуластый, с монгольским разрезом янтарных глаз, Нурбайка, вывезенный Скобелевым из Хивы. На Нурбайке среднеазиатский костюм, мягкая обувь.

Забили барабаны, заиграл оркестр, развернулись знамена, смачно зачавкала грязь. Пехотинцы стали проходить быстрым шагом, держа ружья наперевес, с карманами, набитыми пачками патронов, приветливо поглядывая на генерала. Белый конь его нетерпеливо перебирал ногами.

— Епифанов! — крикнул генерал. — У тебя сапоги как у испанского дона! Шире шаг! Выше голову! Ты тамбовский?

— Так точно, вашество… с-под Липецка! — браво ответил Епифанов.

— Как редут захватишь, дальше не суйся — жди меня! А до редута патроны попусту не трать! Понял?

— Понял, вашество, — глаза у Егора сверкнули озорно, рот растянулся от уха до уха, — трохи придержусь.

— Голенов! Чтоб завтра я тебя без Георгия не видел!

— Слушаюсь!

— В огне встретимся!

Скобелев примечает немолодого вояку:

— А ты, кавалер, за что награжден?

— За Малахов, ваше превосходительство.

Скобелев снимает фуражку:

— Низко кланяюсь тебе, покажи, ветеран, молодым, как русский солдат дерется, расчеши турок и набальзамируй! Боренко, — это он обращается к юному музыканту с конопатым лицом и мясистой нижней оттопыренной губой, отчего казалось, что мальчишка высовывает язык, — на захваченном редуте вальс сыграешь.

Солдаты улыбаются:

— Ён нас дотла знает…

— С таким аниралом и помирать не страх, — ускоряют шаг, уходят в смерть. Кажется, что темно-серый туман заглатывает батальон за батальоном.

Разгорается артиллерийская дуэль. Услышав голос своих орудий, солдаты приободряются: — Бона пошла в ответ!

Пехота, преодолев ручей, выбивает турок из ложементов — собственно, из ям с грязью по колено. Редуты полыхнули огнем, окутались пороховым дымом. Взбираясь на Зеленую гору, пехота побросала даже те немногие лопаты, что были у нее, и теперь, накрытая огнем, вгрызалась в землю штыками, пальцами. Егор, кое-как упрятав себя, перевел дух. Над головой его, скрежетнув, лопнула граната, обдала осколками.

— Поперхнулась, стерва… — побледнев, процедил Епифанов, — харчеваться схотела…

Пролетел с индюшиным клекотом снаряд дальнобойного орудия, разорвался далеко позади. Свист пуль, режущих воздух, слился в одну зловещую ноту. Егор, преодолев страх, шутливо сказал пожилому соседу:

— Не гнись! Раз свистнула — мимо пролетела.

— Эт я знаю. А знает ли она, дура?

— Вишь заплакала, птаха залетная…

Пули звенели, пели свое «фтюи», чмокали, выстрелы походили на частые щелчки бича. Вот с давящим свистом легла совсем близко еще одна граната.

— Цельно. Тетерьки пошли. В главный резерв, подлюги, целят, — насмешливо сказал Епифанов. — Что ни говори, а драться они способные.

— Хорошо, я чистую рубаху надел… — раздумчиво произнес пожилой солдат.

— Ниче. Были в аду, полезем в пекло. Ишь, звенит. Руки раззявь да лови!

Одна из гранат не разорвалась.

— Прилегла трошки отдохнуть. Харч слабый, — продолжал шутить Егор.

Другая врылась в землю поближе.

— Пошла подружку шукать… Заплямкала!

…Скобелев обычно каждым нервом чувствовал пульс боя, слышал его дыхание — то прерывистое, то взволнованное, — точно знал, когда надо помочь резервом, а когда повременить с ним. Он умел различать на слух спад или напряженность ружейного огня, интенсивность и направление огня артиллерийского.

И сейчас… Громкое, вперебой рукоплескание скорострельных пушек-картечниц… Дымы… Суета связных… Донесения офицеров… Оттенки «ура!» — то вымученного, неохотного, то бодрого, воинственного. Все это создавало кровавую симфонию боя. Он научился обуздывать себя, когда хотелось ринуться в гущу рукопашной на каком-то участке; научился скручивать себя ради цели большей — влияния на весь ход боя. Легче всего бросать только себя в огненный смерч. Но надо выждать ту главную минуту, когда твой рывок решающе склонит чашу весов к победе.

А наступление развивалось скверно. Атакующих встретили убийственным фланговым огнем из западных редутов, о существовании которых он не знал, хотя позавчера сам с тремя сотнями казаков проводил рекогносцировку.

Кажется, время бросить в бой себя, вот сейчас — время! Несколько утих пачечный огонь. До редута осталось совсем немного, а суздальцы и владимирцы залегли. К Скобелеву подскакал на вороном коне пожилой капитан, докладывая, саблей взял под высь. В эту минуту между белым конем генерала и вороным разорвалась граната, густой дым окутал их. Когда дым рассеялся, капитан, не торопясь, закончил салют, опустил саблю.

Скобелев приказал Либавскому полку и двум последним своим стрелковым батальонам идти на штурм, сам, выхватив клинок, пришпорил коня. Дукмасов поскакал за генералом на своем сером в яблоках Дончаке.

— Гля, братцы, наш скачет.

— Ну, он черту сват, супротив пули заговоренный, она его завсегда обходить…

— И резерва идет!

— Теперя будем посылать турка в рай, спробовать каленый орешек, — уверенно говорит Егор Епифанов.

В сопровождении штандарта мчится генерал на белом, прижавшем уши коне, в белом кителе, заляпанном грязью, в белой фуражке. Мчится мимо укрытых передков, лазаретных фургонов. Врывается в разрывы, дым, перескакивает через станину перевернутого, поклеванного шрапнелью орудия. Мимо брошенных ранцев, убитого молоденького пехотинца: тот поджал колени к подбородку, будто спит на боку, подложив ладонь под щеку. Убитые похожи на поваленные кое-как копенки.

Скорее! Чтобы не дрогнули, не побежали назад, скорее! Зачем залегли себе на погибель?

Шрапнель — словно пузырь лопнул — застучала о стволы одиноких деревьев. Следы от копыт мгновенно заполняет вода. Пуля скользнула по лакированному козырьку фуражки Скобелева, другая задела кончик уха коня, опалила его пятно на лбу, похожее на отпечаток ладони. Скорее! К редуту! Конь косит покрасневшими белками, несет своего хозяина к редуту.

— В штыки, за мной! — кричит Скобелев. — Кто отстанет — стыд!

Губы его подергиваются. Конь неудачно перепрыгнул через канаву, сломал ногу и упал. Скобелев успевает соскочить, измазанный глиной и грязью, перехватывает коня у подвернувшегося поручика:

— Вперед!

Из канавы поднимается весь в грязи Егор Епифанов, с отчаянной удалью орет:

— Пропадать, так под присягу!

С трудом отрывая сапоги от вязкой, присасывающей земли, немного нагнув голову, словно боясь удариться обо что-то, бежит за генералом, машет остальным. Огненный дождь хлещет им в лицо.

— Вперед! Енерал себя не жалеет, чего нам себя жалеть! Вперед!

И еще, еще поднимаются, бегут. Ревельцы, воронежцы, шуйцы, вологодцы… Синие, красные околыши кепи. Бьет барабан. Полощется изрешеченный генеральский значок.

— Вперед, ребята! Я вас поведу!

Штыковой бой захлестывает ложементы; идет под стеной редута. Скользя, падая, теряя убитых и раненых, лезут на проклятый редут, срываясь с него и снова взбираясь. По штурмовым лестницам, плечам — на огонь.

Егор опамятовался уже в самом редуте. Скобелев на коне проскакал левее насыпи. Осколком перебило пополам его саблю.

Конь упал на колени. Скобелев мгновенно освободил ноги от стремян и, огромным прыжком преодолев ров, очутился в редуте. Нурбайке пуля попала в висок. Такая же участь постигла и неведомо как очутившегося здесь лысого, немолодого фотографа из газеты «Новое время», со своим ящиком старательно сопровождавшего Скобелева.

Раненый турецкий офицер застрелил из револьвера четверых, прежде чем его заколол Дукмасов. Красные струи змеились по стокам клинка хорунжего.

Внутри редута — густые лужи крови, голенища пропитались ею. Отяжелел от крови туман.

— Знамена на бруствер! — кричит Скобелев и сам лезет наверх.

Епифанов мягко, но решительно удерживает генерала и несколько виноватым голосом, словно увещевая, говорит:

— Не серчай, вашство. Вас не сымешь — будете лезом лезть…

* * *

Ротный командир 61-го батальона Владимирского полка Федор Матвеевич Горталов служил в этом полку еще с Севастопольской кампании, когда прапорщиком прославился в смелых вылазках.

Сегодня утром командир полка, вызвав его к себе, вручил майорские погоны и поздравил с присвоением нового звания. Горталов поблагодарил, при этом его простоватое лицо бесхитростного человека продолжало оставаться озабоченным.

— Разрешите повести свою роту в бой, — попросил он, глядя большими темными глазами так, словно речь шла о личном одолжении.

Получив разрешение, Федор Матвеевич быстро вышел из палатки. На нем коричневое кепи с алым околышем и лакированным потрескавшимся козырьком, полевой китель, старательно очищенные от грязи сапоги с высокими голенищами. Сунув новенькие майорские погоны в карман и решив при первой же возможности надеть их, Горталов с головой ушел в заботы ротного накануне боя. К нему пришло новое пополнение — совсем молоденькие, необстрелянные солдаты, и надо было позаботиться, чтобы свой первый бой они провели как следует.

Федор Матвеевич распорядился выдать им побольше патронов, посытнее накормить, раздать лопаты, рассказать славную историю их полка, показать, как готовить штурмовые лестницы и фашины. Когда началось наступление и рота Горталова залегла под невысоким холмом, прижатая к земле турецким огнем, Федор Матвеевич стал в полный рост неторопливо ходить вдоль цепи от солдата к солдату и спокойно объяснять, как лучше стрелять.

Обучать молодых пришлось здесь же, в бою, и он всем своим видом — тем, что не обращал ровно никакого внимания на пули, казалось, огибающие его, не спеша оглаживал начинающие седеть усы — давал такой необходимый им сейчас урок.

Молодые должны были усвоить, что турки не так-то и страшны, как это может показаться на первый взгляд, что не всякая их пуля непременно твоя, а лучший способ уцелеть — расчетливый и отчаянный бросок в атаке.

И молодые солдаты, глядя на круглое, спокойное лицо ротного, на его коренастую фигуру, успокаивались. А Горталов подмечал, кто как окопался, кто как обращается с ружьем и не робеет ли, упаси бог.

Но робеть в присутствии такого ротного было неловко, и солдаты сами бодрились, а услышав: «Приготовиться к штурму!» — сделали последний смотр своего хозяйства и своей решимости.

* * *

В начале боя Алексей Суходолов, несший службу летучей почты, был послан Скобелевым с запиской к князю Имеретинскому.

Суходолов удачно промчался под градом пуль, только одна попала в переднюю луку седла, отщепив кусок вязового дерева, и щепка тесанула по лбу. Да еще Быстрец вовремя остановился как вкопанный перед разорвавшейся впереди гранатой, обдавшей жаром.

Уже на обратном пути, у холма, поросшего травой, Алексей вдруг различил позади себя конский топот и, оглянувшись, увидел двух всадников на маленьких крепких конях. По их шапкам с полумесяцами Суходолов безошибочно определил, что это неприятели догоняли его.

Приостановив коня, Алексей поднял его на дыбы, снял пику со стремени и, взяв ее на бедро, сам ринулся в атаку, прижимая локтем древко. Он сбил с коня всадника, и тот побежал, обхватив ладонями бритую, похожую на кавун голову. Суходолов рубанул, когда беглец обернулся. В глазах того были отчаяние и мольба. Но руку уже не остановить, она снесла голову наискось. Другой всадник торопливо выстрелил и, промахнувшись, погнал коня назад.

…Из зарослей кукурузы генерал Столетов, находясь при 3-й дружине, руководил огнем двух орудий 10-й донской батареи.

Недалеко от Столетова командовал пехотинцами штабс-капитан Купаров. «Талантливый офицер», — подумал о нем Столетов.

В это время осколок гранаты, пробив предплечье, повалил Купарова на землю.

Цветан пришел в себя от того, что кто-то приподнимал его.

Молодой казак с лицом, измазанным кровью, спрашивал:

— В седле усидишь?

Цветан движением ресниц ответил, что усидит.

Суходолов посадил его на Быстреца впереди себя и, держа пику так, что штабс-капитан мог на нее опереться, пустил коня тихой рысью.

Довезя офицера до перевязочного пункта и осторожно положив на землю у палатки, Суходолов почувствовал, что лицо у него в чем-то липком, и достал зеркальце.

Оказывается, щепка стесала кожу на лбу, и кровь запеклась на лице, испятнила рубаху. Суходолов промыл ссадину, перевязал ее запасным бинтом и помчался разыскивать Скобелева, чтобы доложить о выполненном приказании.

* * *

Конная батарея капитана Бекасова — медные, устарелые, четырехфунтового калибра орудия — к утру успела укрыться в люнете, стать на барбетах, замаскироваться кустарником, а передки с лошадьми отправить в резервную лощину.

За полдень явился Дукмасов, привез приказание Скобелева вынести батарею вперед, стрелять с открытых позиций косым огнем по траншеям турок. Бекасов немедля вызвал из лощины передки с лошадьми. Придерживая саблю на длиннополой шинели, протяжно скомандовал:

— Прислуга, на орудие садись! Справа — в одно орудие! Ящики — за орудием! Марш, марш! На рысях!

Развернув на полном скаку посреди поля фронт батареи, артиллеристы левее себя увидели залегшую русскую пехоту и, помогая ей, дали залп из всех пушек картечной гранатой.

Поле впереди покрыто кустарником немного ниже человеческого роста, и это затрудняет пристрелку. Наводчик, прильнув к целику, движением пальцев показывает дистанцию: «Вправо… левее…».

Орудие гулко откатывается.

И снова:

— Заряд!

— Пли!

На короткое время рассеялся туман, его вытеснил пороховой дым, стелющийся по земле. До наступающего противника оставалось шагов двести, и картечь легко валила его. Но в это время разорвавшаяся турецкая граната подожгла зарядный ящик. Стоян Русов — он был на подноске снарядов, — увидев, что бледный огонь охватывает ящик, подбежал к нему и вместе с молоденьким фейерверкером Лопунцом свез с батареи, успел вытащить снаряды.

Заиграли рожки турецкой пехоты, она ринулась в атаку на батарею. Свинцовая буря разразилась над ней, неся вихри пуль.

Опять прозвучала властная команда Бекасова: — Прибавить по кругу сто саженей… Картечной гранатой! Пли!

Отхлынула красная волна фесок; улеглась в высокой кукурузе, мгновенно проросшей цветами мака, упряталась справа в винограднике и среди старых абрикосовых деревьев.

У расшатанных лафетов дымились гильзы от снарядов, туман и дождь охлаждали раскалившиеся стволы, пахло порохом и горелой краской.

Теперь три турецкие батареи сосредоточили огонь на позиции Бекасова. Вот прямым попаданием снаряд искорежил станину, другой — перевернул орудие вверх колесами, третий — ударил в срез дула и словно откусил от него кусок. Убило ездовых канониров, ящичного, вожатого.

Пошла в атаку отборная турецкая кавалерия. Батарея, видно, очень мешала.

Бекасов стал у единственного, оставшегося целым орудия за бомбардира-наводчика. Русов подносил ему снаряды. После каждого выстрела Бекасов, прильнув глазом к трубке, наблюдал за разрывом.

…Солдаты любили своего капитана за то, что в походах шел он чаще всего рядом с ними, хотя мог бы и ехать верхом, за то, что на привалах делил голод и жажду. Сдержанный, немногословный, справедливый, он как нельзя больше пришелся по душе и Огояну. Сейчас, в минуту смертельной опасности, Русов счастлив был, что стоит рядом с капитаном, посылает снаряд за снарядом в сторону ненавистных убийц своего отца. Русов оглох от грохота, губы его потрескались от жажды, почернели. Черный от пороховых клубов пот застилал лицо, черная от дыма рубашка взмокла. В ушах щемило и гудело. А Русов все подавал и подавал снаряды.

Конница повернула назад, но один, самый отчаянный всадник доскакал до бекасовской батареи и рубанул капитана саблей по левому плечу.

Стоян схватил ружье убитого фейерверкера и размозжил голову турка. Тот дико вскрикнув, свалился на землю; на всякий случай Русов ударил врага еще банником по голове. Сняв с него американский пятнадцатизарядный винчестер, Стоян привязал трофейного коня к станине и, подбежав к Бекасову, припал ухом к груди. Сердце не билось. Стоян, всхлипнув, стянул с головы фуражку с надписью на околыше: «Вторая батарея», перекрестился и помчался в гущу боя — отомстить за капитана, за Болгарию, за всех погибших…

… Еще в детстве Стояна тянуло к лошадям. Это, пожалуй, началось в деревне под Систово, куда на лето приезжал он гостить к тетушке. В тех местах разводил коней турецкий помещик Мустафа-ага. Мальчик часами мог издали наблюдать за чисткой в конюшне, смотреть на полюбившегося Идриса, был счастлив, если его допускали помыть коня, и — вдвойне, если разрешали проехаться верхом.

Сейчас, несмотря на потрясения, перенесенные за несколько последних часов, он упоенно мчался карьером, и ощущение неуязвимости наполняло его до предела. Фуражка слетела с головы, ветер до боли свистел в ушах, где-то рядом обрушивался шрапнельный дождь, а Русов скакал к редуту, туда, где он был всего нужнее.

* * *

Стоян рано похоронил капитана. Наверное, треск разрывающихся гранат, грохот орудий заложили уши, и это помешало ему услышать биение сердца Бекасова.

Через полчаса Федор Иванович пришел в себя, приподнялся. Картина страшного разгрома батареи безжалостно предстала перед ним. Лежал в яме от снаряда, наполненной водой, маленький фейерверкер с оторванной головой; были перебиты все расчеты, все номера. Валялись окровавленные тряпки, сломанный приклад, разорванная сумка с боевыми зарядами.

Особенно жаль было Федору Ивановичу озорного фейерверкера, почти мальчишку, Гришу Лопунца. На прежней позиции Лопунец без оружия отправился наломать кукурузы — впереди батареи — и так увлекся, что наткнулся на пожилого низама, тоже ломавшего кукурузу и тоже без оружия. С минуту они стояли друг против друга, выпучив глаза, не зная, что делать. Наконец турок с криком о помощи побежал к своим. Гриша догнал его и, вскочив на плечи, направил, дергая за уши, турка в сторону батареи. Так и приехали. Турка препроводили в штаб полка.

Капитан с горечью поглядел на обезглавленного Лопунца: «В день ангела… дому Романовых…».

Мундир Бекасова был в крови, из-под разрубленного погона продолжала вытекать кровь.

… Скобелев, разглядев в бинокль, что происходит истребление батареи Бекасова и видя ее полную незащищенность, остановил какого-то подпоручика.

— Скачите к батарее капитана Бекасова, — он рукой указал куда, — передайте приказ отступить на прежние позиции, укрыть за бруствером то, что осталось.

Подпоручик в щегольской форме, густо измазанной грязью, козырнул и поскакал к батарее, вздрагивая от каждой близко пролетающей пули, припадая к гриве каракового коня.

Не доскакав до батареи шагов двадцать, он выкрикнул приказ Скобелева и, всадив шпоры в бока коня, умчался.

Бекасов напряг последние силы, поддерживая правой рукой левую, ставшую свинцовой, пошел прочь от огневых позиций, скрылся в зарослях кукурузы. Ее пожухлые листья, жестяно, мертво шелестя, неохотно расступились.

* * *

В полдень Верещагин, взяв с собой дорожную сумку, складной стул о трех ногах, этюдник, флягу с водой, набив карманы галетами, стал спускаться поближе к редутам. Издали они выделялись сильными пятнами в огневых белесых прочерках.

Он шел долго, опираясь на палку, прихрамывая. Дьявольски ныла рана. Наконец расставил стул из бука с брезентовым сиденьем, воткнул железным острием в землю парусиновый зонт, установил мольберт с холстом, натянутым на подрамник. Но раздумал начать работу с холста, извлек из кармана плаща железную коробку с акварельными красками, походный альбом и стал делать беглые наброски панорамы. Кисть казалась маленькой в его пальцах. Затем карандашными штрихами старался передать вид редута издали — в тот момент, когда там пробегали строчки огня одна над другой. Вероятно, иной редут укрывал батальон, а иной и несколько.

Верещагин оставил на листе несколько мазков акварелью, желая закрепить в памяти цвет этой огневой, в синеве, строки. Память несовершенна и многое не удерживает, а материал надо копить. Он словами записал, какая здесь еще понадобится гамма красок, какой цвет позже придать.

Неподалеку разорвалась граната, осколок ее пробил зонт, и палитру засыпало землей. Василий Васильевич, спокойно стряхнув ее, продолжал работать. Но сердце тревожно сжалось: «Да не трус ли я?».

Этим вопросом он задавался не однажды, искал отчаянные минуты и, чтобы ответить на него, ходил недавно вместе с казачьей сотней Афанасьева в разведку боем: вызвать на себя огонь турок. Может быть, и в подобном вечном самоиспытании он родственен Михаилу Дмитриевичу? И сейчас кругом жужжат, шлепаются пули. В их «пении» он научился различать разные мотивы. Пуля на излете имеет свой голос. Перевертыши и рикошетированные — совсем другой. Есть посланные навесно и прицельно.

Рой пчел и одна пчела. Цок при ударе о камень. Змеиное шуршание, если зарывается в сухую землю, и ехидное чавканье, если попадает в лужу. А в тело рядом стоящего входит, словно призывая сохранить тайну: тсс! Поют, стонут, посвистывают, шипят, как раскаленное железо, опущенное в воду. Даже воют и мяукают. И каждая ищет тебя.

Нет, этот зонт на поле боя смешон. Верещагин выдернул его из земли, сложил и теперь сидел в парусиновом плаще, нахохлившийся, древний. Струилась борода, глубокие морщины пролегли на переносице, мудрый взгляд был печален.

Началась атака: люди падали, совершали подвиги, трусливо пытались перехитрить смерть, гибли… Зачем так устроен мир?

Но следовало запомнить все: взрывы гранат, похожие на кочаны капусты из дыма и земли; вон того убитого солдата, что лежит с оторванной челюстью в канаве, бережно прижимая к груди манерку с недоеденной кашей. Даже звуки: шрапнель стлалась с шумом веника в бане…

…Шагах в ста от Верещагина вышел из зарослей кукурузы русский офицер и упал. Неужели убит?

Верещагин, прихрамывая, поспешил к нему. У офицера промок от крови мундир, но он еще дышал. Василий Васильевич поднял капитана-артиллериста, снял со своего пояса флягу с водой, поднес к губам офицера. Тот сделал несколько жадных глотков, приоткрыл глаза, тихо сказал:

— Спасибо…

— Давайте, капитан, я помогу вам дойти до госпиталя, — решительно предложил Верещагин. Обхватив раненого под мышками, довел до стульчика и этюдника. Продолжая поддерживать офицера, Василий Васильевич собрал левой рукой свое добро и медленно повел раненого к палаткам за дальним бугром.

Здесь уже лежали, сидели сотни раненых. Верещагин окликнул женщину, идущую впереди него:

— Сестра!

Она обернулась, и у Василия Васильевича чуть было не вырвалось: «Сашенька, вы здесь?» Но он вовремя спохватился:

— Александра Аполлоновна!

Чернявская вскинула полыхнувшие радостью глаза, нижняя полная губа ее, с впадинкой посредине, слегка оттопырилась.

— Василий Васильевич, как хорошо, что я вас встретила! — но смутилась и добавила, словно оправдываясь: — Вот настояла, чтобы сюда послали… А кого это вы ведете?

Голова Бекасова бессильно клонилась к груди, он близок был к тому, чтобы снова потерять сознание.

— Дела у нас не красны… — сказал Верещагин. — Передаю капитана в ваши добрые, верные руки…

* * *

Как только рукопашная утихла, Скобелев заметил рядом с собой Горталова.

— Капитан, ты комендант этого редута! — объявил Скобелев, и Горталов, так и не успевший надеть новые погоны, весь в грязи, с обожженными волосами, выпрямляясь, спокойно ответил:

— Слушаюсь!

— Знамя турок где?

— Да вот, — Горталов указал глазами на зеленое полотнище у солдата Епифанова. На полотнище турецкая вязь: «С помощью Аллаха скоро будет провозглашена победа полка».

— Сколько орудий взяли?

— Три.

Скобелев одним взглядом окинул редут. В нем и в траншеях — груды убитых: русских, турок. Молодой русский солдат стоймя торчал над бруствером, прижатый до пояса штабелями трупов. Его тонкое, словно живое, лицо, без шапки, с открытыми глазами, обращено было к Плевне. Хотелось крикнуть парню, чтобы убрался в безопасное место.

Стонали тяжелораненые, привалившись к земляным стенам. Фланкирующим огнем вдоль траншеи турки из другого редута продолжали сеять смерть, выкашивая ряды. Многие солдаты пытались заснуть. У остальных были отупевшие лица людей обессиленных, сделавших больше, чем могли.

— Здорово, молодцы-герои! — громко крикнул Скобелев.

Жиденький, вразнобой, вялый ответ убедил его: все они на грани изнеможения.

— Неужто под огнем отвечать разучились? — все так же бодро спросил Скобелев. — Не верю! Здорово, ребята! Дорогие всей русской земле! Спасибо, что захватили орудия и знамя!

Ответ был бодрее, дружнее, словно пробуждались от апатии, глаза немного оживились.

— Надо держаться, ребятушки, скоро будет подмога. Верьте мне, как я вам верю!

Генерал вскочил на бруствер и вгляделся в город, виднеющийся совсем рядом.

От него отделяет только небольшое свободное поле впереди с несколькими одинокими деревьями. Никаких укреплений! Собственно, ключ от города уже в его руках. Ворваться в Плевну — и тогда Осману останется только отступить.

Скобелев стоял на бруствере, чтобы по линии огня определить силу неприятеля. Пули засвистели возле уха, вероятно, турецкий стрелок с дерева охотился за «белым генералом».

Хорунжий Дукмасов решительно встал на бруствере рядом, подставляя и себя под расстрел.

— Что ты здесь торчишь? Сойди вниз! — грозно закричал Скобелев.

— Беру пример с начальства, — твердо ответил ординарец, и желваки упрямо забегали у него на молодых, крепких скулах.

Скобелев, в сердцах сплюнув, соскочил в ров.

— Вот что, ангел-хранитель… — сердито сказал он.

В это время в редуте появился Суходолов, доложил о выполнении приказа. Он отвозил записку Скобелева в казачий полк. Не знал, конечно, что в записке была лишь одна строчка: «Исполать вам, добры молодцы!».

— Хорошо, — кивнул Скобелев и, снова обращаясь к хорунжему, закончил фразу — поедешь сейчас к главнокомандующему, доложишь обстановку. Попросишь помощи. Немедля.

Дукмасов коротко звякнул шпорами, взял под козырек. Генерал посмотрел на Суходолова:

— И его с собой прихвати.

2

Осман-паша собрал военный совет — орду-Меджлис — на первом этаже своей штаб-квартиры, в большой комнате.

Окно на улицу открыто. Дождь прошел, и теперь только редкие капли падали на узкий, железный лист подоконника, да тянуло сыростью.

На мушире[24] серый, верблюжьего сукна, однобортный походный сюртук, отороченный галунами по воротнику и обшлагам. Маршальские погоны — их получил в прошлом году, за войну с Сербией — тускло поблескивают при свете керосиновых, с жестяными абажурами, ламп на стене. На груди никаких орденов и знаков отличия.

Адъютант — бимбаши[25] Ариф — подошел к одной из ламп и, чтобы не коптила, прикрутил фитиль. Осман с удовольствием посмотрел на статного, гибкого Арифа, даже в этот день не утратившего присущей ему щеголеватости: безупречно лежал на груди аксельбант, феска оттеняла решительные глаза. Во всем облике — диковатость натуры, сильной и необузданной.

Осман отвел глаза от Арифа.

Тревоги последних месяцев наложили свой отпечаток на лицо мушира: оливковая кожа побледнела, приняв алебастровый оттенок, в короткой черной бороде появились серебристые нити.

Сегодня, как и вчера и позавчера, он верхом проделал большой путь, шесть раз сменив лошадей, побывал на всех редутах, и утомление сказывалось. Все же сорок пять лет. А каким крепким был, когда, почти четверть века назад, заканчивал Истанбульскую военную академию.

— Обрисуй обстановку на твоих редутах, — обратился командующий к полному, с отечным лицом Рифаат-паше в длиннополом мундире, — в каком числе и как расположены против тебя русские войска в сей час и как располагаешься ты?

В стороне, у окна, молодой бимбаши Таль-ат, покусывая ногти, склонился над полевой книжкой и что-то старательно вписывал в нее. Этот майор в очках с золотой оправой тоже был адъютантом Османа, тоже отличался храбростью, но по складу характера совершенно не походил на Арифа.

Таль-ат изысканно деликатен, сдержан. Про себя Осман называл его летописцем, потому что майор все время вел какие-то записи, вероятно, думал после окончания войны опубликовать мемуары. По тому, с каким восхищением смотрел он всегда на мушира, как самоотверженно выполнял любое его приказание, можно полагать, что в своих мемуарах Таль-ат отдаст должное командующему.

…Осман внимательно выслушал начальника своего штаба — Тахир-пашу, начальника артиллерии — полковника Ахмед-бея. Временами он сдержанно, тактично задавал уточняющие вопросы.

С болью свел на переносице брови, узнав, что два часа назад его испытанный в боях любимый табор «Ниш» истреблен белым шайтаном Скобелевым.

Собственно, генералов можно было бы и не вызывать, довольствуясь личными дневными впечатлениями, спросить обо всем по телеграфу. Но, помимо того, что Осману хотелось в деталях знать обстановку к ночи, он собрал подчиненных и для того, чтобы сообщить о своем новом решении.

— Ситуация чрезвычайно опасная, — выделяя каждое слово, негромко произнес он и, встав, подошел к карте плевенских укреплений, висящей на стене.

Мушир коренаст, в высоких сапогах с зубчатыми шпорами, у него правильные черты лица, взгляд карих умных глаз внимателен и углублен.

— Как видите, русские, взяв восемнадцатый и девятнадцатый редуты[26], оказались почти в Плевне, вбили клин в наши войска, приставили острие клинка к сердцу нашей армии. Если Скобелев получит в ближайшие часы резервы, нам придется покинуть город. Значит, вопрос жизни — возвратить редуты. Любой ценой. Я сосредоточу против Скобелева тридцать пять таборов, сняв их с других участков, уменьшив плевенский гарнизон. — Осман перечислил, откуда и какие таборы снимает. — Иного выхода не вижу. Надо создать тройное, четверное превосходство в силах[27]. Охватить врага с обоих флангов.

Мушир помолчал, явно разрешая высказаться.

— Мне кажется чрезмерно рискованным такое обнажение других участков, — почтительно, но твердо возразил самый молодой из генералов Адыль-паша. Он круглолиц, белокур, с небольшими рыжеватыми усами.

Осман остро поглядел на генерала. Да, очень рискованно. Он оставлял на восточном участке только двенадцать таборов. Шел ва-банк, хотя не был азартным игроком.

— И тем не менее, — сказал мушир, — на этот риск надо идти. Иначе нас расколят надвое и уничтожат частями. Приказываю войскам правого фланга упорно держаться на занимаемых местах, уповая на святые молитвы пророка.

Он медленно потер ладонью висок:

— В городе на всех выходах обеспечьте охранные колонны, чтобы русские не просочились… Завтра, — лицо Османа стало жестким, — позади наших атакующих ты, генерал Тахир, и ты, полковник Реуш, выставите два кавалерийских полка и батарею. Всех дезертиров расстреливать в упор картечью и рубить.

Он снова сделал паузу.

— Вы свободны… Машалла![28]

Осман остался один. Поднялся на второй этаж в свою спальню, вышел на балкон. Долго стоял, вглядываясь в темноту.

Горели в стороне хлебные скирды. «Наверное, болгары подожгли, чтобы русские увидели передвижение наших войск мимо Молитвенного холма», — подумал он. Вспомнил возражения Адыль-паши. «Это — храбрейший человек, наиболее трезвый и ясный ум. Но все же последнюю священную попытку отстоять город следует сделать. А там — воля Аллаха».

В Крымскую войну, командуя ротой, Осман штурмовал Малахов курган и был тяжело ранен.

«В те времена, — подумал он сейчас, — царь Николай считал мою страну смертельно больным человеком, но мы вышли победителями. Может быть, и ныне случится чудо?… Во всяком случае, Плевну мы уже превратили в турецкий Севастополь».

Совершив вечерний намаз, Осман снова отправился на редуты, а возвратившись оттуда, приказал отбить телеграмму в Истанбул:

«В ответ на Вашу высокую депешу.

Сражения идут непрерывно — днем и ночью. Уповая на помощь Пророка, стараемся сопротивляться и побеждать неприятеля. Потери сильно ослабили нас… Но позиции следует удержать… Да одарит Всевышний тело его величества здоровьем, да сокрушит его врагов».

Солнце встало высоко, когда пришла еще одна депеша от султана:

«Его величество приветствует Вас и осведомляется о Вашем здоровье. Ваши великие победы достойны почитания. Ваше решение удержать позиции очень уместно. Услуги и победы, которыми мы обязаны Вашей смелости и помощи Всевышнего, увенчали нашу высокую славу. Все сердца пребывают в спокойной уверенности…»

Далее следовало обещание прислать провиант на шесть месяцев и зимние полушубки-ягмурлуки.

Значит, предстоит в Плевне зимовать. Только бы удержаться в эти решающие часы.

3

Была какая-то двусмысленность и большое неудобство для русской армии от существования в Болгарии двух Главных квартир: царя и его брата — главнокомандующего. Чувствовал себя скованным, опекаемым и болезненно переживал это главнокомандующий Николай Николаевич. Дублировались, обретая невнятность, распоряжения, шла неразбериха согласований, борьба самолюбий, все уклонялись от решений самостоятельных.

Странная, парадоксальная ситуация сложилась и с военным министром Милютиным. Он неотлучно состоял при царской Главной квартире, но участия в руководстве боевыми действиями не принимал. Только «сопровождал», был свидетелем того, как государь вносил бестолковщину, вмешиваясь в распоряжения главнокомандующего, вместе с ними, в свите, ежедневно отправлялся на позиции к закусочному редуту, где все завтракали и откуда возвращались с чувством исполненного долга.

Жизнь у царя в Горном Студне текла по такому размеренному, невозмутимому распорядку, словно он продолжал пребывать в Красном Селе.

Шли обедни, молебствия, лейб-медик Сергей Петрович Боткин осматривал царя, страдавшего катаром желудка. Потом следовали утренний кофе, прогулка, выезд-пикник «на позиции», не отменявшийся даже в самый сильный туман, когда и в десяти шагах не было ничего видно, не то что позиции. Эти завтраки на «императорском редуте», между Тучинским оврагом и деревней Радищеве, или же на «царском валике», тоже были частью ритуала.

Перед приездом царя и его свиты на «валик», здесь — во главе огромных фургонов с посудой, ледником с замороженными фазанами, омарами, живой форелью, шампанским и белым кюрасо — появлялся юркий розовощекий генерал, заведовавший кухней. Повара срочно готовили «пожарские» котлеты.

Царь садился за столик, накрытый на пять кувертов. Остальным стелили скатерть на земле.

После завтрака государь ставил раскладной стульчик на горке и долго разглядывал в подзорную трубу очертания Плевны. Затем он отправлял курьеров в Санкт-Петербург. И снова прогулка, на этот раз в коляске, в лейб-казачьем мундире, по лагерю, с заездом в лазарет, где государь раздавал кисеты, книги духовного содержания.

— Императрица прислала вам гостинцев, — говорил он, входя в палату. И тусклым голосом заученно спрашивал, не ожидая ответа: — Как рана? Где получил?

Равнодушно желал:

— Ну, выздоравливай.

В 9.30 вечера Александр, вместе с самыми приближенными, пил неизменный чай с лимоном. Ему вслух читали статьи из журналов, газет. Далее игралось «три робера в ералаш».

Перед тем как отойти ко сну, монарх обычно подавал шутливую команду:

— Вынимай па…

Все присутствующие, зная, что речь идет о папиросах, заканчивали громко:

— …троны, — и начинали курить.

С собой «на фронт» царь взял камердинеров, гардероб-мейстеров, лакеев, истопников, метрдотеля с официантами, французского повара Вавасера и парикмахера Жермо, дворцовую челядь разного назначения. Каждый его переезд требовал до пятисот подвод, одних только конюхов да денщиков было почти сто двадцать человек.

В ставке царя вечно толкалось множество залетного народа, лиц без определенных занятий, праздношатающихся, сиятельств, которые числились «состоящими для поручений», «находящимися в распоряжении». Приезжали в Главную квартиру, как на Невский променад, чтобы просто и родственно повидаться.

В свите можно было встретить четырех царских сыновей, графов Адлерберга, Бенкендорфа, князей Воронцова, Шереметева, Шаховского, баварского принца Арнульфа — племянника короля, румынского генерала князя Гика.

Во время посиделок у высочайшего стола собиралось до ста человек — изощрялся в остроумии краснобай князь Эмиль Витгенштейн-Зайн-Берлебург; развлекал царя маленький, кругленький, с острыми глазками и всегдашней улыбочкой шталмейстер генерал Стюрлер; любуясь собой, восседал красавец герцог Лейхтенбергский; циник и выпивоха, весь ушедший в брюхо генерал Зарубин отдавал должное закускам; читал отрывки из «Походного дневника» сочинитель граф Соллогуб, щеголявший в полувоенном костюме и хвастливо заявлявший, что записи ведет «не тацитовским способом» — без гнева и пристрастия. То одному, то другому Соллогуб намекал, что от степени его благорасположенности зависит, попадет ли он в «Историю войны».

В самом дальнем от царя конце стола, стараясь казаться как можно незаметнее, жался художник Павел Осипович Ковалевский, состоявший официальным баталистом при штабе Действующей армии.

Человек по природе совершенно мирный, ненавидящий военные походы и сопряженные с ними трудности и опасности, Ковалевский лишь по какому-то недоразумению занимал свою должность и в обществе августейших особ чувствовал себя крайне неуютно.

В свитских адъютантах ходили сынки знати, прибывшие ненадолго и за крестами. Такие адъютанты, получив задание «ознакомиться с обстановкой», обычно не доезжали до позиций, отсиживались где-нибудь в кустах, за камнями и потому их прозвали «закаменскими».

Все это пило, завистничало, интриговало, состояло, путалось в ногах людей деловых, наушничало, проедало казну, жадно глядело в руки царя — не перепадет ли награда? И, действительно, награды раздавались клевретам щедро: получил ее в день рождения цесаревны ее супруг, командир корпуса, подоспевший на поле боя к концу сражения; получили любимцы по поводу рождения у царя внука.

На площади Горного Студня возникли целые улицы из палаток сиятельных особ, выстроились обозы, неподалеку паслись конские табуны. Во всем этом было что-то от ярмарочного балагана.

Войну полагали вести по образцу красносельских маневров. Трудно было уяснить, кто же здесь главнокомандующий.

* * *

Царю расставили стульчик на «императорском валике», в безопасном расстоянии от турецких редутов. Александр, сев поудобнее, положив ногу на ногу, вялым движением руки поднес к глазам длинную подзорную трубу. При этом худое лицо его приобрело выражение обеспокоенной: утомленности. Позади царя почтительно сгрудились генеральские лампасы, аксельбанты, вензельные эполеты, сине-зеленые отглаженные мундиры, лакированные штиблеты, белые перчатки.

Милютин устроился на траве, под деревом, подальше от царских глаз. Что ему — военному министру, по существу отстраненному от руководства операциями, — оставалось делать, как не подчеркивать свою непричастность к событиям в присутствии истинных вершителей войны? Что делать, если ему отведена монархом роль почти стороннего человека?

Одному богу ведомо, чего стоило Дмитрию Алексеевичу вот так лежать под деревом, надвинув фуражку на глаза!

Внутренне Милютин был напряжен до предела. Сейчас сдавала новый экзамен — первый она сдала блистательно при форсировании Дуная — его армия. Да-да, его, им перестроенная и выпестованная, с преобразованным офицерским корпусом. Но, господи боже мой, наши доморощенные стратеги хотят лбами, только лбами, протаранить редуты, идут в бой вслепую, не имея общего плана действий, подчас зарываясь.

Вот взять хотя бы рейд несомненно способного и достаточно бравого генерала Ромейко-Гурко. Молод, энергичен. И план был смел — прорваться за Стару Планину, вызвать там панику, двигаться на Константинополь… Но… не подумали как следует о резервах, растянутых коммуникациях, малых силах своих… И откатились.

Правда, заняв Казанлык, Гурко оказался в тылу у пятитысячного отряда турок, засевших на Шипкинском перевале. Вместе с частями подоспевшего 8-го корпуса Радецкого он штурмовал Шипку и закрепился там малыми силами.

Как теперь повернется дело? Мы увязли здесь, под Плевной, выросшей в опасную силу: от нее два перехода до Систово, она в тылу Шипки, связана шоссейной дорогой с Софией, сковала нас. Что изменилось после второй Плевны, когда писал он докладную государю, сетуя на разбросанность войск, обнаженность флангов…

Неужто повторится трагедия Крымской кампании?! И будут сведены на нет реформаторские усилия в армии, давшиеся огромной ценой изнурительной борьбы и нервного напряжения. Чего стоило только ввести всеобщую воинскую повинность!

Конечно, многое еще не успели сделать. Надобен авторитетный Генеральный штаб для наведения высшего стратегического порядка. Надо научиться сочетать огонь и движение. Вот формула в условиях дальнобойного турецкого оружия! И проводить тактику разжиженных атакующих стрелковых цепей с вливающимися в них резервами. Окапывание, перебежки… Огневая подготовка атаки. А до врага добираться перекатами. Не шагать плац-парадно, отбивая такт. Именно перекатывающиеся цепи, рассыпной строй. Поиски «мертвого пространства» возле бруствера, во рву. Это солдатская, но мудрая тактика. Они дошли до нее ценой большой крови…

Увы, армия еще не окончена исполнением. Неужели опять провал? Милютин вскочил, заметался у дерева.

Царь все продолжал глядеть в подзорную трубу.

Вдали виднелись серовато-желтые дымки от выстрелов, зловеще клубился огнем адский котел. Внизу, под холмом, дым опускался на осеннюю траву. Низко нависло серое дождливое небо.

Сначала, и довольно долго, никаких сведений с места боя не поступало. И хотя адъютанты сновали челноками, картина представала какая-то противоречивая: докладывали то о потерях огромных, то о ничтожно малых. То будто Зеленогорские редуты прочно взяты Скобелевым, то что они отбиты турками. Адъютант главнокомандующего, князь Оболенский, посланный узнать, в чьих руках все же Кованлык и Исса-апа, отсидевшись в овраге, принес ложную весть, что турки снова отобрали укрепления.

Уныние и тревога охватили царя и всех, кто был рядом с ним.

В это время и появились хорунжий Дукмасов с Суходоловым.

* * *

С молодым казачьим офицером разговаривал сначала царь, потом главнокомандующий. Царь, расспрашивая о подробностях боя, сокрушенно качал головой, сочувственно похмыкивал.

Услышав просьбу Скобелева прислать подкрепление, неопределенно сказал: «Надо подумать. Время еще есть… Разберусь». И почему-то вяло похлопал хорунжего по руке, выше локтя. Почувствовав под пальцами сильные мускулы, с завистью подумал: «Как молод. Если уцелеет, ему еще жить и жить».

Великий князь Николай Николаевич громыхнул:

— А где подкрепление взять?

Хотя прекрасно знал, что недалеко от Скобелева стоят на-изготовке сорок два батальона. Просто ему в это время припомнилось: однажды, на отдыхе войск, когда среди них появился Скобелев, его приветствовали криками «ура!», как царственную особу. При этом воспоминании Николая Николаевича передернуло:

«Шарлатан… Ему бы ротой командовать. То ли дело генерал Гурко».

Среди свитских шли пересуды и шепоты о Скобелеве: «опять авантюра», «хочет выманить подкрепление, чтобы лично прославиться», «выдает желаемое за сущее», «отдать резерв, чтобы остаться ни с чем», «Главная квартира может оказаться в опасности».

К ночи генерал Зотов — с круглым, бабьим лицом в темных очках, отчего походил на сову — передал Дукмасову записку для Скобелева: «Укрепитесь на занятой позиции. Держитесь до невозможности. Подкреплений не ждать, их у меня нет».

Он писал так, хотя тоже знал о резерве в сорок два батальона. Считал пустым посылку поддержки, полагая, что у Османа, в общем, войск в два с половиной раза больше, чем было в действительности.

Хорунжий, получая пакет, пытался по лицу генерала угадать: когда будет помощь? Но лицо Зотова словно укрылось за темными стеклами очков. Ох, не к добру это все. Да и чего ждать от квашни?

Дукмасов, спрятал на груди пакет, отдал честь, повернувшись кругом, поспешил к своему коню.

— Подметнут? — не выдержал Суходолов, нарушая субординацию.

— Поехали назад, — ответил хорунжий, садясь в седло, и повел коня крупной рысью.

Всю дорогу он молчал. Только у казачьей заставы на требование назвать пропуск бросил:

— Картечь.

И молча продолжил путь.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

С темнотой бой не прекратился, а лишь утих. Правда, после дневной канонады, когда только с русской стороны било не менее четырехсот орудий, теперь казалось, что наступила тишина, хотя ружейная стрельба продолжалась.

Присланные князем Имеретинским, по просьбе Скобелева, две сотни Владикавказского полка подоспели как нельзя вовремя. Стройные, ловкие, в черных коротких папахах, осетины словно соскользнули с высоких седел, отважно ринулись в бой, на ходу извлекая винтовки из мохнатых чехлов, подтыкая под ремни для кинжалов длинные полы серых походных черкесок с костяными газырями.

Внутри редута, очистив его от трупов, поставили меж жестяных патронных ящиков два орудия.

Чтобы как-то упрятаться от огня — в сторону неприятеля редуты были кое-где открыты, — солдаты складывали впереди себя хворост, дерн, трупы убитых товарищей, выгребали землю манерками, поломанными ружьями, пальцами.

Небольшую команду Горталов отправил за водой. Смельчаки с манерками в руках сбегали с редута к Зеленогорскому ручью, набирали воду и под бешеным — к счастью, слепым — обстрелом приносили ее товарищам. Другую команду Горталов послал за ящиками с патронами. Один из них сломался на гребне, и солдаты набили патронами подсумки, остальные ящики втащили в редут. Гибли от пуль и те, кто носил воду, и подносчики патронов.

Все валились с ног от усталости, и, чтобы не уснули, Горталов то и дело поднимал остатки роты, равнял, пересчитывал. Полусонные, они толклись на липкой земле, но при первой же возможности опять опускались на нее и погружались в беспамятство.

Скобелев со штабом своего отряда расположился в логу, у подножия Зеленых гор, между редутами и гребнем, где стояла русская артиллерия. Михаил Дмитриевич не смыкал глаз третью ночь. Он знал, что и сейчас не заснет — это было просто невозможно, но захотелось хотя бы полежать, расслабить тело.

Опять заморосил дождь. Волнами шел туман.

Справа, шагах в трехстах от взятого редута, то вспыхивала, то замирала ружейная перестрелка, словно пыталась тоже уснуть накоротке, но, спохватившись, встряхивалась.

Скобелев расстелил бурку на влажной земле у основания дерева, подложил под голову ящик от патронов и с наслаждением вытянулся.

Пахло размокшей корой, влажным порохом. Недалеко, за перелеском, натужно ухал сыч.

Почему-то захотелось курить, хотя вообще-то не курил.

— Дай, Алексей Николаевич, папиросу, — попросил своего начальника штаба майора Куропаткина, сидящего неподалеку на земле.

Куропаткин молча протянул папиросу, спичка отсырела, не сразу зажглась. Ее огонь на мгновение выхватил из темноты грязное лицо Скобелева со слипшимися бакенбардами, прожженный ворот шинели, смуглое широкое лицо майора.

Спичка, прочертив дугу, упала в лужу.

Скобелев жадно, так, что закружилась голова, втянул дым. Подумал о Куропаткине: «Прекрасный исполнитель, разумен, хладнокровен, лично храбр, а… душа штабного писаря. Боится взять на себя ответственность, а тем более рискованное решение. И все же я этого офицера люблю. Могу с ним откровенно говорить обо всем… Как красиво под ним сегодня убили коня».

Пуля попала кабардинцу в лоб. Конь медленно подогнул передние ноги, словно давая возможность хозяину стать на землю, а затем рухнул.

«Ни разу, — с завистью подумал Скобелев, — подо мной так красиво не убивали коня».

Послышался странный шум: кто-то, тяжело дыша и постанывая, полз на них. Неизвестный человек вплотную приблизился, сел рядом со Скобелевым, сказал простуженным, прерывистым голосом, видно, приняв его за своего брата рядового:

— Вот так, бедолага, и жисть нам кончать: травой в поле брошенной… Искромсали — и подыхай!

От солдата пахло кровью, сырой землей, нечистой одеждой. Не спрашивая разрешения, он вытащил из пальцев Скобелева папиросу:

— Дай-ка курну, третьи сутки без курева. — Затянулся глубоко, закашлялся. — Духовитый табак, не мужичий, — подивился он, — где достал?

Не получив ответа, сам высказал догадку:

— Не иначе от начальства перепало, мать его… Когда надоть редут грызть, дак «вперед, соколики, вперед, родимые». И мы безотказные: ногтями окапываемся, на свинец лезем. А в резерв отведут — начальство все в морду хлобыстнуть норовит…

«Но ведь иногда и надо стукнуть», — нахмурился Скобелев, ища оправдание себе, своим, порой диким, выходкам.

— Патронов дали мало, враз порасстрилювали, — хрипел солдат, — сухари гнилые, подметки отвалились, а крынками теми, — приподнял ружье, — только горшки бить. Вот покалечило тебя — и на помойку. Ни бинта, ни лекаря, ни воды… Готовили именинный пирог из солдатского мяса, да не выпекся тот пирог.

Он застонал. Толкнул Скобелева в бок:

— Сдвинься, горемычный.

Скобелев виновато молчал. Поднялся, взял свой ящик-подюловник, отошел в сторону. Здесь, завернувшись в плащ, кажется, спал Верещагин.

Раненый затих на бурке.

— Не трогай его, — попросил Михаил Дмитриевич Куропаткина, ложась на свой плащ.

Уж теперь-то и вовсе не уснуть. «В чем же причина неудач всех наших штурмов здесь? — горестно думал Скобелев. — Может быть, я виноват в больших потерях? И почему я сам не убит? Этот солдат сказал много правды о харче и неразберихе. Но главная причина в том, что колонны наши, разделенные большими расстояниями, вводились в бой мизерными частями, штурм превратился в разрозненные атаки полков и отрядов, никудышной была артподготовка… В одном решительном сражении потерь всегда меньше, чем в нескольких нерешительных. Мы вообще торопились с подарочным штурмом и, принося бесполезную жертву, не все продумали. Зачем приказали мне бить в лоб? Ну, взял. А дальше? Почему не идет помощь? Где проклятый Дукмасов? Почему тупицы-пестуны, точно знающие, в какую сторону им хромать, эти прилепившиеся к штабу ненужности, не шлют помощь? Или все сводится к подлым соображениям, как бы Скобелев их не обскакал? За ревностями, интригами кровь вот таких, как этот, солдат ни во что ставят. А она святая, бесценная! Тысячу раз прав Драгомирсв, говоря: „Не думай о себе, думай о сотоварищах“».

Дождь прекратился, и выглянул рожок луны.

У турок началась нервная пальба: не в атаку ли пошли?

— Что это они за пиф-пафы затеяли? — встревоженно спросил Скобелев Куропаткина, приподнимаясь.

— Сегодня затмение луны, вот и садят но злому дракону. Он, видите ли, пытается погасить небесную лампаду, освещавшую путь пророка при бегстве его из Мекки в пустыню… — спокойно объяснил майор.

— Значит, много у них патронов, — с завистью отметил Скобелев. — Дукмасову пора бы и возвратиться. Болтается, как дерьмо в проруби…

…Верещагин не спал, думал об этом приползшем солдате, о Скобелеве. Василий Васильевич не однажды про себя отмечал, что глаза Михаила Дмитриевича часто меняют оттенки: они желтеют — в настороженности; словно бы разбрасывают зеленые «тигровые искры» — в ярости; голубеют — в игривости; становятся теплыми, темно-серыми — в благодушии, будто падает на них тень от длинных ресниц. А во время болезни, в унынии, смятении духа застывают безжизненно, глядя в одну точку, обретая мертвую глубину.

Сейчас Скобелев, лежа на земле, наверное, вперил остекленевшие глаза в безрадостное, низкое, набухшее дождем и пороховым дымом небо.

— Михаил Дмитриевич! — тихо окликнул Верещагин. Но Скобелев не ответил, вероятно, не мог заставить себя ответить.

Хорунжий появился на рассвете. Соскочив с тяжело дышащего коня, подал пакет. Скобелев, прочитав записку Зотова, молча передал ее Куропаткину. Плечи его задергались. В кровь куснув губу, бешено крикнул начальнику штаба:

— Мы с тобой все резервы!

Вскочив на коня, вонзил шпоры ему в бока, секанул плетью по крупу, погнал к угрюмому редуту, обезумело рвя мундштук.

* * *

Турки повели генеральное, священное, как они его назвали, наступление часа через два. Вынесли зеленое знамя, поставили его рядом с муширом. Первый табор, переодетый в русскую форму, повел офицер во всем белом, «под Скобелева», фигурой похожий на него. Русские в недоумении прекратили стрельбу. Табор, подернутый туманом, оказался в двухстах шагах от редута, когда здесь появился, генерал Скобелев. «Открыть огонь!» — закричал он. Турки, понеся потери, отхлынули, но вскоре, обманно протрубив в рожок отступление, новой волной бросились в ятаганы.

Их отбивали, они снова, с криками «ал-ла!», «ура!», ожесточенно рвались вперед, держа ятаганы в зубах. Позади наступающей цепи мотались турецкие всадники, подбадривая атакующих нагайками. В резервных таборах муллы распевали молитвы, готовя новую волну.

В редуте взорвался поставленный между траверсом и правым фасом зарядный ящик, Куропаткина отбросило шагов на семь, опалило волосы, руки и контузило.

Рукопашная шла уже четвертый час. На Скобелева страшно было глядеть: черный от порохового дыма, в разорванном мундире, он яростно отбивался от наседающих турок.

«Бросили нас, бросили, — не оставляла мысль, — солдат бросили. А я говорил им — верьте мне».

Пена выступила у него в уголках губ, расширенные с сумасшедшинкой глаза не видели ничего, кроме турецких голов, которые надо было рубить.

Турки наконец отступили. Скобелев пришел в себя.

Защищать дальше редут было некому и нечем. После тридцатичасового боя укрепления следовало оставить, отойти к деревне Тученице. Об этом и сказал Горталову. Всхлипнув, виновато добавил:

— Не корю… Честно дрались.

Не вкладывая саблю в ножны, Скобелев приказал:

— Всех раненых, кто идти не может, — уносить.

Пошел с редута, не оглядываясь, сгибаясь под тяжестью плевенского камня на душе, невыносимой мысли, что без пользы потерял столько солдат… Слезы туманили ему глаза. Хотелось упасть на землю и грызть ее, чтобы приняла она его, не сумевшего устоять.

Если бы он оглянулся, то, возможно, увидел бы «коменданта редута» Горталова, стоящего на бруствере в глубоко надвинутом на лоб кепи.

Первый и единственный раз в жизни не подчинился Горталов приказу начальника и вместе с горсткой оставшихся в живых солдат не покинул редут.

Сколько здесь полегло! Нет, не сдаст он добровольно редут, доставшийся такой кровью. Ни за что!

Горталов прислушался. Приближался нарастающий крик: «Ал-аллах, ал-аллах!»— волчья стая нагоняла жертву.

В револьвере на желтом витом шнуре патронов не осталось. По-пехотински неумело держа саблю в руке, Горталов продолжал стоять на бруствере. Вот прямо у его ног появилась голова в феске, и еще, и еще. Горталова окружили десятки турок. Они поддели майора штыками под ребра, под соски. Один штык проткнул ладанку с льняными волосами двухлетнего сына. Поддели и подняли, как сноп, над бруствером.

* * *

Весть о том, что убит его родной младший брат Сережа, оглушила Верещагина.

Был честолюбивый мальчишка, начиненный романтическими бреднями, художник не без задатков. Приезжал к нему в бухарестский госпиталь, и Василий Васильевич сам послал его в Действующую армию «вдоволь наслушаться свиста пуль». Подарил брату свою острую, щегольскую кавказскую шашку, коня, палатку, даже сапоги. Написал записку управляющему канцелярией главнокомандующего — Скалону.

Был честолюбивый, великодушный мальчишка… А он разрешал себе с ним резкости и несправедливости, обращался, как с кутенком.

Последний раз видел братишку в ситцевой, крапинками рубашке под черкеской внаброс. Отчитывал за пустяки. А этот храбрец, получив пять ран, не пожелал отправиться на перевязочный пункт. Мчался в атаку с одной нагайкой в руках… Под ним — связным Скобелева — убило несколько коней.

И вот пал при штурме Плевны…

Отец, с его больным сердцем, не перенесет потерю. Как ему о ней сообщить?

За день до гибели наградили Сережу Георгиевским крестом. Но не успел получить награду. Даже узнать о ней. Третий брат — Александр — в госпитале. А Сережа лежит мертвый на болгарской земле.

Офицер, рассказавший Василию Васильевичу о гибели брата, толком не мог ответить, где именно это произошло. Под Плевной — и все.

Верещагин верхом отправился разыскивать останки брата.

Но где искать? Где? На этом бесконечном кладбище?

Под пасмурным осенним небом раскинулась равнина в сухой высокой траве. Взлетало и вновь садилось воронье. Тоска и тревога разлились вокруг по мертвому полю. Надвигались темно-синие облака на горизонте, словно предвещая новые жертвы.

Полковой священник в лиловой выцветшей ризе, с непокрытой головой, скорбно бубнил: «Вечная память… вечная память…».

Синий дым кадила стлался над плохо присыпанными землей трупами, пропитывался их сладковатым запахом. Виднелись то высунутая из земли рука, то нога. А вот труп на поверхности. Не Сережа ли?

Василий Васильевич подошел ближе. Вырезан крест на спине. Верещагин повернул труп лицом вверх. Нет, другой молодой. Лет двадцати… С отрезанными ушами. На груди, наверное, разжигали костер. Лицо фиолетово-зеленое. На некоторых убитых турках — русские мундиры. Снимали с убитых и натягивали на себя. Вот, без головы, труп санитара с повязкой красного креста на рукаве.

Давил на плечи свинец неба.

Где же останки Сережи?

Меж кустов, на пожухлой траве, трупы, трупы… До горизонта. Словно порубленный лес. Молодой, рослый. И нет братишки. Василия Васильевича затрясло от рыданий.

«Проклятие войне, отнимающей жизнь у таких, как Сережа. Я покажу ее звериный лик. Без ужасов и тем ужаснее, без прикрас и румян. Всеми силами души ненавижу завоевателей прошлого, настоящего и будущего».

Рядом одичалая собака, похожая на волка, остервенело грызла кость. Может быть, Сережину?

Был Сережа — и нет его… Только это мертвое поле, пропитанное русской кровью, и потому вечное.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В Горном Студне царь жил в доме купца Хаджи Никули. Со двора дом был одноэтажным, а на улицу выходил двумя этажами и открытой верандой. Царь сидел сейчас на этой веранде в подавленном состоянии, глядел перед собой, ничего не видя.

Его лицо было еще невыразительнее обычного.

Внизу и напротив стояли карета с телеграфом, палатка с типографией «Военного летучего листка». Заходили и выходили офицеры из ресторана под навесом. Дымила императорская кухня. Музыкальный батальон неуверенно разучивал новый марш, и звуки то взлетали, то падали, как лодки неторопливых, пустых качелей.

Царь нервно, по одному, похрустывал тонкими пальцами, будто хотел вырвать их из ладони. На нем казачья форма из тонкого английского сукна, обтягивающего худую фигуру. Он любил подписываться: «Атаман всех казачьих войск». Эполеты скрадывали вялость плеч, но лежали тоже поникло, и даже Георгий не прибавлял бравости.

Все Александру представлялось мрачным и безысходным, рок неотвратимым. После удачливого форсирования Дуная пришло тяжкое плевенское похмелье.

«Неужели я умру во время этой войны, как умер мой отец на войне Крымской? — с отчаянием подумал он, и его глаза подернулись слезой жалости к себе. — Кто виноват в том, что не взяли Плевну и в третий раз? Неужели предстоит зимовать здесь? Но это ужасно!» Он приложил платок к глазам.

Оркестр, раздражая, заиграл громче.

«Может быть, призвать в помощь либерализм? Дважды Освободитель может позволить себе подобное», — эта мысль показалась ему спасительной, и он оживился. Забрезжил какой-то выход, отодвинулась тень крушения. «А войска до весны можно возвратить на тот берег Дуная, в Румынию, набраться сил и снова пойти походом. Ничего особенного. Еще есть время подумать».

Царь перестал ломать пальцы, приободрился. На веранду вышел его брат, молча сел рядом, скрипнув стулом. Сидел ровно, выпрямив длинную спину, как в седле.

Слуга поставил перед ними на чайный стол самовар и исчез.

Николай Николаевич гладко причесан, подтянут, видно, тоже очень расстроен. Царь с неприязнью посмотрел на его эполеты, длинный унылый нос. Собственно, что умел «великий стратег» Низи, как называли они его в семье? Весь его боевой опыт вмещался в два часа вдали от Инкерманского сражения, за что этот балбес получил Георгия 4-й степени. Упрям, легко падает духом и так же легко воспламеняется. Нечист на руку, трусоват, но любит разыгрывать героя. Еще с детства непроходимо глуп и психически неустойчив. А назначил его главнокомандующим потому, что полагал, война будет легкой и утвердит реноме царской фамилии. Но ведь этому Низи надо бы чувствовать большую ответственность, получая в месяц сто тысяч рублей, не считая фуражных на тридцать лошадей…

— Войска не способны продолжать бой, — с усталой обреченностью сказал царь брату, когда в дверях появился Милютин.

У военного министра седые волосы, дряблая шея.

Двойственно было отношение царя к Милютину. С одной стороны, ему непрестанно нашептывали, что этот генерал-адъютант либерал, демократ, красный и потому стремится к реформам в армии, не достоин доверия.

Но с другой, Александр чувствовал в нем человека ума независимого, человека, кажется, чуждого карьеризму, не расположенного угождать и заискивать. Все это привлекало к нему. К тому же приятно было иметь рядом энциклопедиста, писавшего статьи по механике, астрономии, геодезии, физике, многотомную монографию «История войны России с Францией в царствование императора Павла I в 1799 г».. Граф Дмитрий Алексеевич Милютин много путешествовал, вел курс военной истории в академии, был член-корреспондентом Академии наук и при своем верноподданничестве, конечно же, в якобинцы не выходил. Правда, он как-то сказал царю:

— Надо внушить начальникам войск бережливость на русскую кровь.

На что присутствовавший при этом брат Николай отрезал, по своему обыкновению, довольно грубо:

— С такими взглядами надо сидеть дома у деревенского очага!

…Царь разрешал Милютину заходить к нему без доклада, и сейчас Дмитрий Алексеевич, войдя и услышав: «Войска неспособны продолжать бой», замер в ожидании продолжения фразы, вглядываясь в лицо царя.

Оно потускнело, бакенбарды, особенно там, где они срастались с усами, сильно поседели.

— Надобно признать, что кампания не удалась нам. Приходится отказаться от Плевны, — вполголоса, удрученно сказал царь, — надо отступать за Дунай.

— Ни в коем случае, государь! — остерегающе воскликнул Милютин. — Ни в коем случае! Отходить отсюда — это значит утратить политический и военный престиж в Европе, расписаться в слабости, а ею не преминут воспользоваться наши заклятые враги. Это вызовет, упаси бог, бурю и в России. За зиму болезни скосят наших солдат больше, чем пули… Вмешается Австрия… Турки разграбят Северную Болгарию. Нет, ваше величество, отступать невозможно! Такое решение гибельно!

Во время этой страстной филиппики Николай Николаевич смотрел на Милютина с острой неприязнью, и его тяжелый взгляд словно бы хотел раздавить этого либеральствующего министра.

— Что же делать? — печально покачал головой царь. — Надобно признать, что нынешняя кампания не удалась нам, — по-прежнему обреченно повторил он, и глаза его снова подернулись слезой.

— Но ведь вот-вот подойдут подкрепления, — умоляюще поглядел Милютин.

— Пока эти подкрепления не прибыли, — густым голосом мрачно сказал Николай Николаевич, сидя все так же напряженно-прямо, — я не вижу возможности удержаться под Плевной.

Он потискал пальцы, унизанные кольцами и перстнями. Челюсть у него задрожала. Глядя в упор на военного министра, поднимая себя на дыбы, свирепо прокричал:

— Если вы считаете это возможным, то и принимайте команду, а я, — он посмотрел на царя, — раз я не способен быть воеводой — стану коней разводить!

— Ну, полно тебе, полно, — кротко стал увещевать брата Александр, — разбушевался…

Он неуверенно постукал коленкой о ножны сабли, словно подыскивая, что же сказать еще.

— Мы ведь не ведаем, — пришел на помощь Милютин, будто и не к нему был обращен яростный поток слов главнокомандующего, — в каком положении сами турки. Может быть, они считают для себя невозможным держаться далее?

— Ну, хорошо, — сразу успокаиваясь и уверовав в своего военного министра, мягко произнес Александр, — хорошо, пусть все остается на своих местах. Но все же давайте подумаем… Не будем торопиться… — Он повернулся к брату: — Соберем военный совет.

* * *

Совет собрался часам к семи. Горели свечи в массивных шандалах, зыбкое пламя играло на голенищах зеркально блестящих генеральских сапог. В комнате с низким потолком пахло сухой горячей глиной от натопленных печей.

Царь обрисовал сложившуюся обстановку и почти шепотом — у него на простывшем горле был согревающий компресс — закончил:

— По традициям подобных советов трудной минуты первым будет говорить самый младший среди присутствующих.

Он кивнул помощнику начальника штаба Дунайской армии редковолосому, с вдавленными кругами под глазами, генералу Казимиру Васильевичу Левицкому.

Глядя на суетливо привставшего Левицкого, Милютин с отвращением подумал, что, пожалуй, в русской армии нет фигуры более одиозной, чем это ничтожество с хорошо поставленным голосом. Все знали, что Левицкий пронырливый льстец, готовый ради карьеры шагать по трупам, что он подобострастен к начальству и надменен с младшими. Презирали за чудовищную необразованность, за то, что не было у него ни убеждений, ни принципов, ни войскового опыта.

Милютин обвел главами остальных, сидящих в этой комнате.

А чем лучше непосредственный начальник Левицкого — Артур Адамович Непокойчицкий, крупный казнокрад, прозванный офицерами «Гипсовой маской» за умение многозначительным невозмутимым молчанием прикрывать свою полнейшую бесталанность? Безразличие этой мумии ко всему, кроме личных денежных интересов, было поразительным.

Вон привалился густым эполетом к стене печки командир 14-го корпуса — бурбон Циммерман, ненавидящий все русское, злорадствующий при каждой нашей неудаче. Рядом — командир кавалерийской бригады, племянник царя, женоподобный герцог Николай Максимилианович Лейхтенбергский, никогда не служивший в строю и последние двенадцать лет проживший за границей в увлечении балетом. Да и сам малопочтенный Николай Николаевич не более чем «лихой начальник авангарда». Ни глубокой мысли, ни способности обдумать обстановку, рассчитать наперед. Его решения внезапны, отрывочны, чаще всего истеричны.

Какими посредственностями окружен злосчастный наш государь!

Будь воля моя, военного министра, я бы опирался на таких дельных и знающих генералов, как Столетов, Драгомиров, Скобелев, и — видит бог! — не прогадал бы.

…Казимир Васильевич еще сегодня утром краем уха прослышал о позиции Милютина — не отступать, позиции, кажется, разделяемой царем, и сейчас решил сделать ставку на предложение военного министра, тем более что все знали, он почему-то имел влияние на царя, а предстояло утверждение министром очередного звания ему, Левицкому, и следовало предусмотрительно заручиться поддержкой.

Легким прикосновением пухлой ладони Казимир Васильевич подправил свой едва заметный пробор и сказал сочным баритоном:

— Плевна стратегически слишком важна. Отступать невозможно.

— Абсолютно согласен, — не выдержал Милютин, — надо укрепиться, подождать свежие войска и перейти к блокаде. Хорошо бы вызвать Тотлебена. Шипка стоит достаточно прочно…

— Да-да, укрепиться, — закивал головой царь.

После этого сторонники иного мнения — Зотов, начальник артиллерии князь Массальский — выступали вяло, неубедительно, и царь, подводя итоги, сказал:

— Надо удержаться, господа. Вызовем, пожалуй, Эдуарда Ивановича Тотлебена. Пусть посмотрит, что делать. Решит.

Повернулся к генералу Зотову:

— Вы, кажется, заготовили приказ демонтировать осадные батареи и отправить орудия в Систово?

— Так точно! — встал Зотов;, срывая с переносицы темные очки, которые в последнее время носил постоянно.

— Повремените. Это мы успеем, а сейчас — повремените.

Нераскуренная папироса выпала из его пальцев. Левицкий стремительно кинулся поднимать ее. Царь зашарил рукой по ковру:

— Спасибо, спасибо, я сам…

За утренним чаем Александр и вовсе успокоился, спрашивал у Милютина не без самодовольства:

— Ты видишь, я умею не терять голову?

А сам прикидывал, кого можно будет сегодня же представить к награде. Ну, например, князю Оболенскому следует дать золотую саблю «За храбрость» и повысить в звании. Он так старался, доскакал до самых редутов. Приятно делать — людям приятное.

Надо найти приличный повод и выдать Георгия сыновьям. Мальчики стараются, в лишениях. Пора. И сыну Милютина, и племяннику Циммермана…

Николай Николаевич в этот час обдумывал, когда лучше навестить любовницу. Балерина петербургских императорских театров, неутомимая, огненная Катюша Числова, гастролировала, по его настоянию, в Бухаресте, и следовало сообщить ей о дне своего приезда.

Вспомнив, что и у брата царя — любовница тридцатилетняя княгиня Екатерина Долгорукова, усмехнулся: «Тянет наш род к Екатеринам».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Сестра милосердия, которую художник, притащивший Федора Ивановича, назвал Александрой Аполлоновной, осторожно посадила Бекасова на землю, прислонив его спиной к бочке с гипсом, а сама ушла, сказав, что скоро вернется.

Федор Иванович с трудом приоткрыл глаза. В Радищевской котловине, окруженной невысокими холмами, разбито было несколько больших шатров для солдат и маленьких киргизских кибиток — для офицеров. Шатры, видно, переполнены до отказа, потому что всюду стояли, опершись на ружья, лежали в жидкой грязи, сидели на мокрой земле сотни и сотни раненых. Запах хлороформа, человеческих испражнений, гноя, карболки кружил голову. Рябило в глазах от кровоточащих бинтов, пестроты рубах и мундиров, кепи с белыми, синими, алыми околышами. Бекасов то словно проваливался в забытьи, то сознание снова возвращалось к нему.

Рядом с капитаном лежал на земле в белых, измазанных грязью штанах юный солдат с восковым лицом. Из сабельной раны на голове торчала кость. Глаза юноши уже замутила смерть, но он лежал тихо, покорно ожидая кончины.

У другого солдата, вероятно, осколком гранаты распороло живот. Он тихо, жалобно стонал: «Воды, воды».

Подошел милосердный брат — сутуловатый, очень высокий, в белом с кровавыми пятнами фартуке, смочил губы раненого водой.

Тот вдруг попросил:

— Брат… Нарви цветы…

— Позже нарву, — пообещал милосердный брат.

— Нагнись, — попросил тогда умирающий и, пошарив у себя за пазухой, достал мешочек. Протягивая его, тихо сказал — Рупь… пошли… как кончусь… в Таракановку… Псковской губернии, Торопецкого уезда. Мамане… Аграфене… Наумовой.

Милосердный брат спрятал деньги, подозвал помощника:

— Давай его перенесем вон туда…

Они положили солдата рядом с мертвецами. Пояснили Бекасову, почувствовав на себе его взгляд:

— Все едино дойдет. Нечего им доктора занимать. Недалеко корчился на траве, возле набухшей от дождя палатки, артиллерист с перебитыми руками, в бреду выкрикивал:

— Заряжай!

Потом просил тихо, умоляюще: — Добейте… И опять кричал:

— Заряжай!

Совсем еще мальчишка, с пулей, застрявшей в горле, сидя, качался от боли. Со зловещим свистом пузырилась кровь.

Бекасов издали, словно сквозь мутную сетку, видел, как под открытым небом делал операцию кряжистый мужчина с короткой густой бородой и в пенсне.

— Кто это? — тихо спросил Федор Иванович у санитара, показывая глазами на мужчину в пенсне.

— Профессор Эрнст фон Бергман, — не без гордости ответил санитар и побежал к операционному столу, обитому из грубых досок.

…Хирург, с засученными рукавами, в черном клеенчатом переднике, залитом кровью, отбросил в кучу отрезанных пальцев, рук, ног еще одну багряно-фиолетовую руку. В изнеможении присев на солдатский ранец, отер полотенцем пот с шеи, закурил небольшую трубку.

Жирные зеленые мухи летали над грудой обрубков, садились на кисею, прикрывающую лица мертвых.

Санитар принес хирургу таз с теплой водой, марлю, и он, через силу поднявшись, снова подошел к операционному столу, где уже лежал солдат с почерневшей и только что обмытой ступней. Бергман насупился, коротко приказал:

— Хлороформ!

Солдата усыпили, и хирург, удалив ступню, бросил ее в общую кучу, а санитар вылил в яму неподалеку кровь из таза.

Мимо дивизионного госпиталя прошла на передовую штурмовая колонна под знаменем. Офицеры ее саблями отсалютовали раненым. Солдаты из колонны кричали:

— Выздоравливайте, братцы!

— Мы за вас расквитаемся!

Какой-то раненый попытался подняться, отдать честь знамени, но в изнеможении упал на землю.

Притащил на спине изувеченного русского солдата пожилой болгарский крестьянин.

Возле кухни пилили дрова. Пронесли мимо Бекасова в шалаш-мертвецкую очередного умершего. Неподалеку забивали быка для госпитального довольствия. Все было обыденно, шло по своему адову кругу.

Фельдшер, с ножницами на шнуре через шею, крикнул человеку, стоящему у аптечной юрты:

— Як тебе, рецептариус…

Этот крик словно ударил по нервам Бекасова, и он снова потерял сознание.

* * *

Чернявская подошла к профессору, когда он закончил операцию. Лицо у Бергмана землистое, глаза — смертельно усталого человека.

Профессор приехал сюда добровольцем вместе со своими студентами-медиками из Дерптского университета.

Первое крещение они получили после Зимницкой переправы, но там была благодать сравнительно с тем, что приходилось испытывать здесь. Несмотря на свою молодость — Бергману менее сорока лет, — в мире медицины он был уже хорошо известен печатными работами по хирургии черепа и головного мозга, тем, что предложил асептические методы предупреждения раневой инфекции.

— Что еще? — раздраженно спросил хирург, с неприязнью поглядев на Чернявскую.

Да и как не раздражаться, когда не было даже сулемы, на исходе карболовый раствор, гипс прислали отсыревший, негодный к употреблению, кончился хлороформ! Вот и оперируй. Последнего оперируемого солдата оглушили водкой. Впору писать рапорт князю Голицыну, ведающему санитарной частью Действующей армии. Да вряд ли что изменится.

— Поступил капитан, сабельное ранение в плечо… Рука плохая… — сказала Чернявская.

— Покажите его мне, — сердито приказал профессор, но Чернявская уже знала, что эта сердитость от изнеможения, от недовольства беспорядками и к ней, как и неприязнь, отношения не имеет.

…Александре Аполлоновне нелегко было попасть в полевой госпиталь, несмотря на то, что профессор Склифосовский писал в своем рекомендательном письме еще в систовский госпиталь: «Не гнушается никакой работой, самоотверженна в уходе за ранеными».

Но военно-медицинское начальство не хотело брать ее из Красного Креста в Действующую армию. Прямо не говорили почему, придумывали разные благовидные предлоги. А подтекстом шло: «Слишком смазлива. Наверное, изнежена, избалована, хлопот с ней не оберешься. Разве для такой лишения фронтовой жизни?».

Но Чернявская переборола все препятствия. В Систово встретила она дальнюю родственницу своего покойного мужа, ставшую графиней Коновницыной и приехавшую сюда по делам благотворительности. Графиня все сделала быстро, и Чернявская оказалась у Бергмана в полевом госпитале одной из немногих сестер милосердия.

Первое время при виде отрезанных рук, ног Александру Аполлоновну мутило. Она пробовала курить, чтобы перебить запах гноя. Но от дыма ее выворачивало до рвоты, и Чернявская оставила эту затею. Все же со временем она привыкла к виду человеческих мук, страшным ранам, к смерти настолько, насколько можно ко всему этому привыкнуть.

Вот к чему она привыкнуть не могла и не хотела, так это к бесчестности. Интендант-ворюга Павлоцкий — с глазами филина и желтыми, младенческими волосами — пытался подсунуть ей фиктивные ведомости для подписи. После отказа Павлоцкий стал ей мстить мелкими притеснениями: то не выдавал вовремя перевязочный материал, то пытался поместить в сырой барак…

Только заступничество Бергмана утихомирило ретивого интенданта.

Но что это все в сравнении с главным, с ощущением твоей необходимости!

Какое огромное удовлетворение почувствовала Чернявская, вытащив из смертной ямы двадцатилетнего ясноглазого солдата Иванцова. Ему гранатой оторвало ступню. Ногу отрезали по щиколотку. Начался антонов огонь. Ноту отрезали выше колена. Парень погибал. Ночи просиживала сестра возле Иванцова, поила с ложечки, меняла компрессы, поворачивала с боку на бок, укутывала, если говорил: «Сестричка, нога холонит». И выходила! Но пришла в отчаяние, когда понадобилось эвакуировать его. Кроме тряских, ветхих телег, ничего не оказалось. Чернявская набила мешки соломой и на них положила Иванцова. Толчки на рытвинах были для раненого мучительны. На первом же подъеме сломалась ось, отвалилось колесо. Пока с возчиком починяли, пошел дождь. Чернявская пыталась накрыть Иванцова своим клеенчатым плащом, но он ни за что не соглашался на это, возмущенно бормотал:

— Ну что вы, сестрица… Да не быть такому, — и отчаянно совал Чернявской ее плащ: — Спасибо за попечение.

Когда они уже прощались, Иванцов, зардевшись, как красна девица, сказал:

— Век вас не забуду….

* * *

Да, Александре Аполлоновне было действительно трудно здесь.

Она росла в петербургской чиновничьей семье среднего достатка, с боннами, гувернантками. Позже муж очень оберегал ее и заботился о ней. А сейчас жила в бараке, не зная ни дня ни ночи: меняла солдатам белье, носила воду, промывала раны.

На три-четыре часа в сутки забывалась тяжелым сном, в одежде, и опять: кровь, гной, насекомые, неустройство. И все же, несмотря ни на что, мечтала: кончится война, она выучится на врача и докажет, что женщина может быть им нисколько не хуже, чем мужчина. Чернявская неизменно возила с собой книгу Дыбковского по фармакологии, лекции профессора Сущинского. Своей работой здесь, безропотностью при всех испытаниях фронтовой жизни ей хотелось утвердить право русской женщины на равенство. «Можно перенести и грязь, и червей, которых ты вытаскиваешь пинцетом у раненых из глаза, и гангренозный запах, и холод, и чудовищную усталость, лишь бы знать, что это будет замечено обществом. Не именно тобой сделанное, а всеми сестрами, что сейчас в армии».

В госпитале были не только русские раненые, но и болгары, румыны, даже турки, приползшие неведомо откуда. Не говоря уже об осетинах, латышах, молдаванах и многих других, кого буря войны забросила сюда. Все они сливались в одну мученическую массу, требовали терпения, ухода, внимания.

Встреча в госпитале с Верещагиным оказалась для Чернявской светлым лучом в этом мраке. Ощущение, что она рядом с Василием Васильевичем, как и он, терпит тяготы войны и, значит, сопричастна к его делам, наполнило ее стойкой радостью.

Чернявской на мгновение привиделся Василий Васильевич: развевается по ветру вьющаяся борода, глаза смотрят проницательно и ласково.

Сердце затопило тепло. То, что Верещагин сам дотащил капитана-артиллериста, сразу сделало Бекасова для Чернявской особым человеком, за жизнь которого она теперь в двойном ответе, как если бы этот Бекасов был братом Василия Васильевича или его другом.

Сейчас Александра Аполлоновна поторопилась возвратиться к Бекасову, чтобы показать его профессору.

* * *

Бергман, осмотрев рану Федора Ивановича — она была рваной, загрязненной, — мрачно, решительно сказал:

— Надо делать операцию. И немедленно.

— Надо так надо, — словно в бреду согласился Бекасов, хотя, собственно, его никто и не спрашивал.

Быстро смеркалось, пошел дождь.

— Приготовьте все в хирургической палатке, — приказал профессор Чернявской.

Это только громкое название — хирургическая палатка, а в действительности она была такая же мокрая, дырявая, как и остальные, только на вбитых столбах висели керосиновые фонари.

Профессор заколебался: может быть, отложить операцию до завтра и попытаться раздобыть хотя бы хлороформ? Нет, откладывать нельзя. Хирург бросил быстрый взгляд: кажется, этот офицер с жестко курчавящейся бородкой сможет выдержать и без наркоза.

— Приступим, — сказал Бергман.

Мокрой губкой обтер рану и начал ее расчищать: снимал кожу полосами, как кору с березы.

Чернявская побледнела. «Видно, переживает за меня», — подумал Бекасов. Именно страшная боль вывела его из прострации.

Нет, он не разрешит и стона, чтобы эта обаятельная женщина не переживала еще больше. Перенесет любую боль молча.

Здоровой рукой Бекасов достал из кармана брюк носовой платок и взял его в зубы.

Боль стала чудовищной, казалось, все тело раздирают на куски. Федор Иванович стиснул зубы еще крепче. Боль вдруг утихла, но… соскочила челюсть. Бергман, сразу поняв, что произошло, быстрым движением руки вправил челюсть. Наложив карболовую повязку, приказал белокурому, болезненного вида, санитару-студенту:

— Викторов! Отведите больного в четвертую юрту.

«Анатолий здесь!» — удивился Федор Иванович. С Анатолием Викторовым он познакомился еще в Систово, и вскоре этот юноша стал его помощником в распространении нелегальной литературы. «Хорошо, что он сейчас со мной», — подумал Бекасов.

Бережно поддерживая капитана, санитар и Чернявская довели Федора Ивановича до круглой палатки. В ней тускло горела коптилка. На соломе лежало несколько оперированных. Кто-то стонал во сне. Викторов осторожно уложил Бекасова.

— Все будет хорошо, — сказал Анатолий и вышел из палатки.

Чернявская, стоя на коленях, провела легкой ладонью по его лбу, словно удостоверяясь, нет ли температуры, по-матерински подтвердила.

— Я тоже уверена, что все будет хорошо, — и добавила тихо, с огромным уважением в голосе: — Вы волевой человек.

Бекасову хотелось признаться, что он вел себя так, щадя ее, но это было бы мальчишеством, и он смолчал. Только спросил почему-то именно сейчас:

— Александра Аполлоновна, кто тот человек, который дотащил меня сюда?

— Художник Верещагин, — вспыхнув от неожиданного вопроса, ответила Чернявская, радуясь, что в палатке почти темно и Бекасов не сможет заметить ее смущения.

— Как художника я, конечно, его знаю, — едва слышно произнес Федор Иванович, — но он, видно, и человек прекрасный.

— Редкой души! — горячо подтвердила Александра Аполлоновна.

* * *

Верещагин, безуспешно проискав тело брата, приехал в госпиталь на четвертый день после операции Бекасова.

Во время блужданий у Василия Васильевича просочилась кровь через бинты, и он решил сделать перевязку.

Чернявская уже знала о горе Василия Васильевича, но, боясь притронуться к этой свежей ране, только сочувственно пожала его руку.

Лицо Верещагина словно покрылось пеплом, в глазах застыла боль.

— Ну, как мой капитан? — опросил он, стараясь не поддаваться своему состоянию и не выказывать его Чернявской.

— Операция была удачной, — живо откликнулась Александра Аполлоновна. — Завтра или послезавтра отправим в Систово.

— Мне с капитаном повидаться можно?

— Его палатка третья справа.

— Вы меня простите, если я начну с него, а потом обращусь за помощью к вашей милости?

— Вы ранены? — встревоженно спросила Чернявская.

— Нет, старая история.

— Приходите скорее. А вон ваш Федор Иванович на солнышке греется, — успокаиваясь, показала глазами Александра Аполлоновна.

После долгих дождливых дней и легких ночных заморозков выдался на редкость теплый солнечный час, и Бекасов, сидя на камне возле своей палатки, блаженно щурился на солнце. Собственно, слабость еще была, но самое тяжелое осталось, вероятно, позади.

Увидев приближавшегося Верещагина, Федор Иванович встал, при этом невольно поморщился от сильной боли в плече. Протягивая Верещагину здоровую руку, сказал:

— Я даже не поблагодарил вас за то, что вы для меня сделали.

— Полноте. И вы бы на моем месте поступили точно так же.

Они сели на камни у палатки. Верещагин поудобнее вытянул ногу.

— Ну, как с вами здесь обращается Александра Аполлоновна? — шутливо спросил он.

— Замечательная женщина! — горячо воскликнул Бекасов.

Верещагин внимательно посмотрел на капитана:

— Несомненно.

Они заговорили о третьей Плевне.

— А все же, — мрачно сказал Верещагин, — если первая Плевна была неосторожностью, вторая — ошибкой, то третья — преступлением.

Бекасов метнул быстрый взгляд в сторону Верещагина:

— Абсолютно согласен с вами.

— Не странно ли, — задумчиво произнес Василий Васильевич, — мечтал всю жизнь писать солнце, а пишу войну.

Он почувствовал такое расположение к этому капитану с мужественным и бесхитростным лицом, что мог говорить с ним, как с самим собой.

Опять нахлынули мысли о Сергее.

— Но пишу, чтобы вызвать ненависть к войне! Красками распространить идею мира. И пишу не традиционно-парадно, а так, как оно есть, неподдельно. Поэтому не боюсь жертвовать своим мясом. Иначе все будет не то!

— Понимаю вас, — серьезно сказал Бекасов, и широкие скулы его отвердели. — Понимаю и взгляды ваши разделяю. Пусть не покажется вам это святотатством, но победа наша в этой войне укрепит не самые лучшие из общественных устоев…

Он сказал несколько туманно, не разрешив себе в первые же минуты раскрыться яснее, хотя сам художник давал для этого достаточно оснований. Но не скажешь же ему, что победа России в этой войне может укрепить царизм и отсрочить революцию у нас.

— Кто знает, — задумчиво произнес Верещагин. — Может, мы напрасно кроем чужую крышу, когда течет собственная?

* * *

Шагах в пятидесяти, тоже на солнечном пригреве, вели свои разговоры раненые солдаты.

Сомы в Дунае человечиной откормились, — задумчиво произнес пожилой пехотинец с загипсованной ногой.

Его сосед — Егор Епифанов — не принял мрачного тона, желая развеселить честную компанию, сказал:

— Спросили мула, хто твой папаша? А он грит: «Мне жеребец — дядя по матери».

Переждав смех, озорно сверкнул хитрющими глазами, повел, будто принюхиваясь, широким носом.

— Железяку теще везу, — поднял над головой темный небольшой осколок гранаты, недавно извлеченный у него из бедра. — Скажу: «Глядить! Турка не додырявил, вам и в жисть не допилить».

— Кость-то цела? — поинтересовался пожилой пехотинец, в точности такой, как тот, что лежал под обстрелом, рядом с Егором.

— Цела-а-а… Кость мужичью запросто не перебьешь… Так говорил его дед, не однажды поротый на барской конюшне.

— Меня турка тесануть нацелился, а я штык ему в бок — из другого конец вылез, да сломался… — сказал пожилой; его широко расставленные глаза поглядели словно бы виновато.

— Казне убыток, — усмехнулся Егор — А мне в бою страсть пить захотелось. Запихал в рот листья кукурузы — навроде полегчало.

— Так вот, знатца, — рассказывал нараспев рябой казак с ястребиным носом, — только я шашку над туркой занес, а он взмолился: «Аман!». Руки над головой скрестил. Ну, я, знатца, отвернулся, а энтот аман мне пулю в спину всадил.

— Они такие…

— Оммануть им запросто, имперья-то Оманская. Белый флаг, к примеру, выбросят, а сами в послов стреляют.

— А ранетых своих беспременно выручают, — сказал рябой. — Издаля на него аркан набрасывают и тащат к себе. Или сосед того ранетого надевает на него петлю, а турка из второй линии тянет…

— Это точно, поучиться ранетых спасать!

— Сколько нашего брата турке на добивку осталось!

— Не скажи, енерал Скобелев ни в жисть не оставит, — заступился словоохотливый рябой, — а ведь и здеся, в лазарете, есть турки ранетые, вон их юрта, — кивнул он в сторону палатки, где действительно после операции лежало несколько низамов.

— Я бы их добивал, как они наших, — стиснул зубы молодой, весь перебинтованный солдат, и белки его глаз зверовато сверкнули.

— Это нам не к образу! — возразил рябой.

— А вот я вам сказ дам про свово енерала Драгомира. В Тырново то было, — оживился сосед рябого, невидный мужичишка, с редкой, словно повыдерганной бороденкой и младенчески удивленными глазами, — приказал мне, тоись Драгомир, взять под стражу солдатика и вести за им. Куда деться — веду… Идеть этот горе-горький богоотступник, голову свесил. А за что веду человека — не ведаю. И енерал здесь жа, рядом вышагивает. Приходим, стал быть, в часть, за городом. Драгомир какому-то офицеру приказ дает: «Вызовить командира 11-й роты поручика Клычкова и его роту».

Ну, собралась рота, кругом стала, потому команды строем стоять не последувало. «Поручик Клычков, это ваш солдат?» — спрашивает енерал и на мово арестанта указует… «Так точно, ваше превосходительство, мой».

«Знаете, братцы, — это енерал уже к солдатам обратился, — что он хотел исделать?» Все молчат, ждут, как представление дале пойдет. «Хотел ограбить лавку болгарина! Вот что! — резанул Драгомир очами, навроде молней полыхнул. — Что за это полагается? Расстрел!» Молчат солдаты, поглядают на богоотступника, жалеють. «Но мы исделаем по-семейному, — грит Драгомир, — дайте каждый ему пощечину».

Солдатики повеселели, все лучше по морде огреть, чем в свово пулю пущать. После двадцатой оплеухи заплакал солдат. Верно, от обиды. Били-то его не дюже сильно. А Драгомир грит: «Ну, будя. Поучили и будя. Теперя, грит, самый раз и простить… Нехай, грит, теперь, кто бил, поцалуют его».

— Ну, а он как?

— Отвергался.

В отдалении послышалась дробь конских копыт, и в расположение госпиталя влетел Скобелев на чистокровном белом арабе в розовую крапинку. Бросил повода казаку-ординарцу, быстрым шагом пошел к солдатам. Они все сразу оживились, задвигались:

— Наш-то кочет.

— Эт точно: ране всех встает, где опасно, голос подает.

Скобелев остановился возле пожилого солдата с загипсованной ногой:

— Здорово, Васильчиков!

— Здравия желаю, ваше превосходительство, — браво гаркнул солдат, в приветливой улыбке открывая ярко-красные десны и очень крупные, похожие на желтоватые зерна початка зубы.

— Как рана?

Солдат поднял бесхитростные, широко расставленные глаза:

— Господин дохтор семь косточек вымали… Они там вередили…

— Ну, гляди, выздоравливай да обратно в батальон!

— Покорно благодарю за ваше неоставление, — искренне сказал Васильчиков, но горестно подумал: «Эх-хе… Обратно в батальон! Калекой останусь. За сохой на одной ноге не поскачешь… Теперя только на паперть итить…».

Возле дерева лежал весь обинтованный солдат, у него извлекли две пули из правой руки, четыре — из правой ноги, и три — из плеча.

— Жив, Проскурин? — спросил Скобелев, видевший в бою, как геройски дрался этот солдат.

— Ничего. Жив, — слабым голосом ответил Проскурин. — Как ампературу померили да порошки дали — полегчало, и вздох опять идеть. Очень порошки пользительные.

— Э, да здесь и Епифанов! Поздравляю тебя с присвоением за храбрость звания младшего унтер-офицера.

Егор приподнялся на локте, радостно воскликнул:

— Рад стараться, вашество!

Скобелев сдернул с головы фуражку. Два Георгия на его груди приподнялись и снова легли. Обращаясь ко всем, сказал:

— Вы храбры, но это не заслуга, а черта русского человека. Вы бесстрашны. Хотя плюньте тому в глаза, кто будет уверять, что в бою не знает страха. И все же вы прославили себя на весь мир. Счастлив, что служу с вами.

Он постоял, склонив голову, словно перед знаменем. Про себя дал обет: «Жив останусь — в селе Спасском устрою инвалидский дом для ветеранов». Надев фуражку, весело крикнул ординарцу:

— Суходолов! Давай сюда гостинец.

Казак на плече притащил огромный мешок с грецкими орехами. Подмигнув, Егору, бросил мешок на землю возле него так, что орехи дробно простучали.

Скобелев весело посоветовал:

— Рукам силу нагуливайте, дробя орешки-то. Да выздоравливайте поскорее. А я еще к офицерам загляну…

* * *

Фельдшер провел Скобелева к круглой палатке Бекасова. Михаил Дмитриевич несказанно обрадовался, увидев здесь и Верещагина. Они обнялись.

— Здравствуйте, Базилий Базильевич! Капитан! — обратился Скобелев к Федору Ивановичу. — Вы представлены к ордену Станислава, о чем я с удовольствием и сообщаю.

— Служу славе русской армии, — спокойно ответил Бекасов, и этот ответ понравился генералу.

— И правильно делаешь! — довольно сказал он, переходя на «ты». — Не ошибешься.

Верещагин внимательно вгляделся в лицо Скобелева. Похудел. Один мясистый нос торчит. Пролегла новая складка меж бровей, морщины на лбу. Волосы приобрели еще яснее выраженный бронзовый оттенок, а немного навыкате глаза — желтизну. Не от лихорадки ли, что вместе подхватили в Средней Азии? Кожа у виска и выше правой брови синевато-порохового цвета, наверное, опалена. Он пропитался пороховым дымом, и этот запах не могли перебить даже дорогие духи.

— Правильно делаешь, — повторил Скобелев. — Между прочим, мне ваш брат Сергей, — неожиданно и без всякой связи с ходом разговора обратился он к Верещагину, — объяснял как-то, кто такие социалисты. Получается, что при их власти я — генерал — никому не понадоблюсь. Тогда они мои враги!

Заметив, как побледнел Верещагин при упоминании имени брата, Скобелев понял, что допустил бестактность.

— А где погиб Сережа? — сдавленным голосом спросил Верещагин.

Скобелев мог бы и не передавать подробности этой гибели, но как солдат считал себя не вправе утаивать или обходить правду. На его глаза словно бы наплыло темное облако.

— Сергей под пулями делал карандашные наброски турецких позиций. Выскочили конные, изрубили его в куски… Возле редута…

Василий Васильевич прикусил губу. С неприязнью поглядел на генерала: «Реже бы посылал мальчика в огонь».

Скобелев молча потерся щекой о его щеку.

Немного позже они вместе шли в перевязочную палатку. Повсюду раздавался треск — то раненые раскалывали ореховую скорлупу.

— Упражняются! — усмехнулся Скобелев. Увидев вдали Чернявскую, подмигнул Верещагину: — Однако какая красотка! Жаль, что мне не надо делать перевязку! Обцеловал бы ее ручки со всех сторон…

Он громко, хрипловато рассмеялся, самодовольно запрокинув голову.

Верещагин посмотрел сердито: «Чертов павиан в генеральских погонах».

— Да, между прочим, — сообщил Скобелев, — доктор Боткин дает мне на поправку здоровья — хотя, убей бог, не понимаю, какая поправка надобна, — дает три недели и отправляет в Бухарест. Вот где порезвлюсь!

Михаил Дмитриевич прекрасно понимал, какая поправка ему требуется. Нервы-то не молчат! Надо хотя бы отоспаться. Под Плевной он был дважды контужен, пуля царапнула спину против сердца, Круковский старательно заштопал мундир. Да и вообще он не отличался крепким здоровьем, хотя изо всех сил скрывал это от всех и годами не показывался никаким врачам. Страдал частыми желудочными резями, нередко побаливало сердце. Но внешне никогда не подавал вида, что ему плохо, умел держаться в узде и, проехав верхом сто двадцать — сто сорок верст, бодро говорил, что чувствует себя превосходно, всем поведением словно бы утверждая твердое свое убеждение, что на войне элемент нравственный относится к физическому, как три к одному.

Оставив Василия Васильевича в, перевязочной, Скобелев, посасывая мятную лепешку, отправился к хирургу Бергману спросить у него, где оформляется медицинский отпуск. Да и хотелось уединиться, написать письма матери и милому престарелому воспитателю детства — Жирарди, что обещал в письмах к своему Мишелю приехать из Парижа в Болгарию.

* * *

Еще два дня тому назад Бекасов обнаружил Купарова в соседней палатке. Ранение у Цветана было тяжелее, чем у Федора Ивановича, и он лежал.

Верещагин со Скобелевым ушли, а Бекасов отправился навестить друга, рассказать ему о приятных визитерах. Купаров с трудом улыбнулся, услышав отзыв Скобелева о социалистах.

Из-под подушки Цветана выглядывал бордовый томик Тургеневского «Накануне».

— Вы читали об этом романе статью Добролюбова в «Современнике» «Когда же придет настоящий день?»? — спросил Бекасов.

— Читал, — беря в руки книгу, тихо сказал Цветан. — В старых сшивах… Особенно царапнули слова, что русские Инсаровы должны бороться с внутренними турками.

В Одессе, на квартире, где жил Федор Иванович, он оставил небольшую библиотеку. В ней были Лассаль и Прудон, Герцен и Фейербах, Луи Блан и «Коммунистический манифест». Как сейчас не хватало этих книг!

Подошел чем-то очень встревоженный санитар Викторов. Ему немногим более двадцати лет, но Бекасов знал, что Анатолий уже успел немало пережить. Студентом медико-хирургической академии состоял в революционном кружке, бывал на сходках, устанавливал связь со студентами университета. «За вредное направление мыслей» Анатолия исключили из академии, хотели посадить в смирительный дом, но ограничились негласным полицейским надзором по месту жительства в Вятской губернии. Когда началась война, его отправили рядовым на фронт.

Федор Иванович, достав в Бухаресте популярные книжки для солдат, и посложнее — для младших офицеров из интеллигенции и вольноопределяющихся, попросил Анатолия помочь ему. Вскоре Бергман взял Викторова в госпиталь — санитаром. Чаще всего Анатолий был при профессоре во время операций. А вчера Бекасов представил Анатолия Цветану. Сейчас и без того малокровное лицо Викторова было совсем бледным, но глава горели воинственно.

— Полевой жандарм в госпитале шарит, — тихо сказал он Бекасову и пригладил ладонью светлый вихорок на макушке головы дынькой, — списки просматривал, Бергмана спрашивал. — Викторов пренебрежительно скривился — Как я веду себя?

— Ну, так ведите себя поосторожнее, — посоветовал Бекасов, — а что ответил Бергман?

— Дал весьма лестный отзыв.

— Видно, порядочный человек.

— Но в политику лезть не желает — так сказал недавно.

* * *

Стоян Русов верхом заскочил в полевой госпиталь — навестить раненых земляков — и уже подтянул подпругу, собираясь уезжать, когда узнал у коновязи Быстреца. Значит, где-то здесь и Алеша.

Разыскав его, Стоян, захлебываясь и сияя глазами, стал рассказывать своему русскому другу, как добыл себе коня, оружие и что теперь будет создана болгарская кавалерийская сотня, куда зачислили и его.

— Поможем дядо Ивану! — восторженно воскликнул Стоян, имея в виду, что теперь-то болгары и на коне помогут России. И, стянув с головы новую фуражку, запустил пальцы в густые вьющиеся волосы цвета вороньего крыла.

Алексей удивился тем изменениям, что произошли даже во внешности Стояна. В Плевне, когда они взяли юнца с собой, глаза Русова глядели на мир недоверчиво, словно ожидая пинка или взмаха плети. Сейчас, будто подменили парня, совсем другой человек, настоящий войник.

Алексей улыбнулся ему, притянул за пояс к себе, стал рассказывать и о своих делах. Собственно, всего и не расскажешь — не поймет. Но вот как один против двух принял бой…

— Тебе награда! — убежденно сказал Русов, выслушав этот рассказ и положив руку на грудь Суходолова, словно показывая, где должна висеть эта награда.

— Не досталась, — с сожалением цокнул языком Алексей. Им на сотню прислали четыре не именных, а голосовых Георгия. Сначала казаки выкрикивали достойных. Их оказалось семь. Тогда эту семерку поставили в ряд, а сотня пошла позади достойных, справа по одному. Каждый бросал свою фуражку перед тем, кого выбирал для награды. Когда сосчитали фуражки, Суходолов недобрал две. Есаул Афанасьев, подбодряя, сказал:

— Ничего, молодой еще, заслужишь.

Да он особенно и не огорчался, но все-таки жаль, что не дотянул. Вот бы Кремена гордилась!

Потом горнист сыграл «честь», сотенный раздал награды, счастливчиков качали, подбрасывали вверх, и Алексей вовсю старался.

Только плохо, что все эти дни его преследовали глаза турка, убитого в бою. Тот бежал, обхватив руками бритую голову, оглядываясь. «Дак ведь не я его, он бы меня», — говорил себе Алексей. Но глаза все смотрели с ужасом и мольбой.

— Погодь, — оказал Суходолов и, подойдя к Быстрецу, достал из сумки небольшой арбуз. Возвратившись к другу, хрястнул арбуз о колено, протянул половину:

— Поснедай кавунчик.

Стоян с наслаждением впился в яркую мякоть, сок потек по его подбородку.

Показался Скобелев.

— Ну, прощевай, — кивнул Суходолов, отбрасывая остатки арбуза, подвел коня генералу, сам вскочил в седло, и они мгновенно исчезли.

Стоян только успел крикнуть вслед:

— Довиджане, Алъоша!

Верещагин после перевязки вышел из палатки и стал делать наброски и этих палаток, и лежащих на земле раненых. Его приметливые глаза сразу увидели неподалеку, у коновязи, двух юношей. Один был, наверное, болгарин: смуглый, узкоплечий, с одухотворенным продолговатым лицом. Но почему держит коня? Другой — рослый, плечистый, с русым золотистым чубом, взбитым над смелыми синими глазами, со светлыми усами, обрамляющими сочные губы, с ноздреватым носом. У казачка кривоватые ноги наездника, он ставит их носками внутрь, широкая грудь, широкие ладони и, видно, веселый, улыбчивый нрав! Хорош донской казачок! А может быть, это другар Кремены?

Верещагин усмехнулся: «Донских казаков здесь тысяч пятьдесят — пойди разберись».

Молодой болгарин крикнул вслед казаку:

— Довиджане, Алъоша!

Верещагин подумал: кто знает, может быть, действительно; это и есть тот самый Алеша, и жаль, что не успел показать казаку портрет Кремены.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Почему к ночи рана болит сильнее? Почему так ноет сердце? Ну, сердце ноет потому, что завтра утром увезут отсюда. И он, скорее всего, больше никогда не увидит Александру Аполлоновну, своего друга Цветана, Анатолия. Все же как несправедлива к нему жизнь: загубила Зину, оторвала его от дочери… И вот теперь…

Бекасов вышел из палатки, сел на остывший камень. Ночь придвинулась вплотную. В очень темном небе теплились звезды. Проступила бледная долька месяца. Одиноко ухнула гаубица и, словно смутившись никчемностью выстрела, умолкла. В осенней траве по-русски стрекотали кузнечики. Пахло* повялой травой, мятой, молодым виноградом, остывшей пылью. Ломаной параболой пролетел светляк, то включая, то выключая свой фонарик. И еще один, и еще. Словно искры.

Бекасов вырвал травинку, покусал ее. Возвратится ли он в артиллерию, с которой породнился кровью?

Он вспомнил своих артиллеристов. Вот они тащат на руках, багровея, орудия на позиции. Приметили под высоким ветвистым ильмом двух убитых пехотинцев, подошли. У одного из мертвецов на месте мизинца правый сапог лопнул и виднеется портянка. Артиллеристы сняли фуражки, закрестились. Могучий, высокий заряжающий Веднюк сказал:

— Спасибо, братки, что за нас вчера постояли. Кабы турок прорвался — и нас порешил бы, и пушки забрал.

— Известно, леворвертом не отобьешься, — подтвердил рассудительный, хозяйственный Тимохин.

— Эй, эй, — крикнул фейерверкер, — в орудия впрягайсь!

…Всех их нет: и маленького фейерверкера, и Тимохина, и Веднюка. Заглотнула война. Ради чего? Ради того, что наши внутренние турки, носящие шапки, объявили войну туркам внешним, носящим чалму? Да, это так, и все же освобождение соотечественникам Цветана мы несем. И кровь, пролитая за свободу, — святая кровь.

В поднебесье пролетели дикие гуси. Опять ухнула глупая гаубица.

Завтра, нет, это уже сегодня, его отправят отсюда. И он будет продолжать вековать вдовцом, одиноким перекати-полем.

Жизнь у него сложилась так, что не мог быть часто с дочкой, заботиться о ней, как хотел бы. Долг призывал к другому.

Когда в комитете «Общества народников»[29] Бекасов сказал, что, может быть, лучше ему снять форму и уйти в подполье, то услышал: «Нет, вы принесете больше пользы делу в вашем чине. Привлекайте офицеров, солдат, политически образовывайте их. Готовьте к действиям».

Так очутился он со своей частью в провинциальном гарнизоне, создал здесь офицерский кружок.

До новой ли семьи было?

Увы, никакая женщина сейчас не мечтает его видеть, не ждет его. Нет такой на свете!

Все эти дни издали, незаметно наблюдая за Чернявской, Бекасов проникался к ней все большей коленопреклоненностью, если можно так назвать то чувство удивления, нежности, что вызывала в нем Чернявская.

Однажды он невольно подглядел, что, закипятив воду, сестра стирала гнойные, окровавленные бинты. Ее маленькие сильные руки энергично мелькали, пепельный локон плясал на щеке.

Федор Иванович не искал встреч, разговоров с Чернявской, но был счастлив от одного сознания, что есть на свете эта самоотверженная врачевательница бед.

Если утро начиналось с того, что Бекасов видел Александру Аполлоновну, у него светлело на душе, весь день озарялся по-особому. Он уверен был, что такая женщина без колебаний отправится, подобно декабристкам, за своим избранником на край света, сохранит верность на всю жизнь. Но Чернявская была и воплощением женственности: ее походка — словно плыла, неся корону волос; голос, проникающий в глубину души, лечащий лучше бальзама; маленькие ладони, такие крохотные, что могли бы уместиться в его одной… Именно о подобной женщине думал Бекасов, рисуя свой идеал в редкие часы мечтаний.

«Кончится война, — думал он сейчас, притаившись в ночной тишине, — отдам все силы нашему делу… И как бы удесятирились они, окажись рядом со мной Александра Аполлоновна. Какой бы прекрасной матерью была она для Натали».

Пустые мечтания! Мало на ее попечении здесь раненых офицеров! И ко всем она относится одинаково ровно, заботливо. Хотя нет, к нему Чернявская проявляла особое внимание, не по сестринскому долгу. Расспрашивала о его жизни, требовала подробностей, как тащил его с поля боя Верещагин. Даже воскликнула: «Хорошо, что он увидел вас и помог!».

Позавчерашней ночью Бекасову было совсем скверно. Александра Аполлоновна принесла скамеечку, села рядом, взяла его здоровую руку в свою, успокаивающе сказала:

— Ничего, милый Федор Иванович! Зарубцуется ваша рана.

Добавила печально:

— Плохо, когда рубцы на сердце…

* * *

Верхом на высоком буром текинце Верещагин держал путь к Главной квартире. «Прикомандированному адъютанту» надо было, как это ни противно, временами появляться и там.

Конь шел неторопко, не мешая думать.

«Милая Сашенька, вся в ожидании несбыточного. Когда они сидели в ее барачной клетушке и, гурманствуя, пили чай, так хотелось сказать ей, как другу… Нет, ничего говорить не следовало, и она так и проводила его печальными, самоотрешенными глазами душевно раненного человека. Кто-то будет счастлив с ней. Очень. Может быть, тот же капитан Бекасов.

В нем чувствуются и порядочность, и внутренняя сила, и — пусть это выражение покажется старомодным — святой огонь.

Но почему старомодно? Разве именно святой огонь — не главное в человеке? Сашенька достойна самого большого и настоящего счастья».

Верещагин ехал мимо вытоптанных виноградников, выжженных селений.

Позавчера разнесся слух, позже подтвердившийся, что Сулейман-паша сделал еще одну попытку прорваться сквозь Шипку сюда. К счастью, эту атаку тоже отбили.

…Мысль потекла неторопливо, словно всматривался он вглубь себя, делая решающий смотр.

«Главное, — думал Василий Васильевич, — честный взгляд на жизнь. А вожделение о званиях, орденах, лавровых венках — тлен и от духа холопства. К лицу ли художнику лезть в ливрею? И разве его картина — это не его ордена, не его венки, чаще всего терновые?

Надо ли приходить в уныние от бельмастой цензуры придворных критиканов? В России, где невозможно свободно дышать, где народ называют населением, самый строгий критик для тебя — ты сам. Твоя цензура — совесть. Живи, как пишешь, и пиши, как живешь, коли тебе чужда фальшь. Царствующие особы называют его картины „пошлыми изображениями спекулятора для своей известности“, военные сцены — „революционно направленными“, а его — нигилистом, колебателем устоев. Называйте как хотите, это не трогает! Реальность требует от художника смелости, горячей крови».

Но был и у него один спад…

Царю не понравилась туркестанская серия. В кругу приближенных он сказал, что, по крайней мере, три картины надо казнить. И тогда на квартиру художника один за другим явились генералы Скалон, Кауфман. Горячо убеждали, что злополучные картины «пагубно подействуют на молодежь», «непатриотичны», могут вызвать мысль, что автор не любит Россию, армию, ее воинов, намекали, что это мнение царя.

И довели до такого состояния, что в припадке бессильного бешенства он порезал картины, плача, стал бросать их останки в горящий камин[30].

…Надо ли удивляться, что когда царь привез в бухарестский госпиталь Георгиевский крест Скрыдлову, то прошел мимо койки, бросив: «Тебе не надо, у тебя уже есть!». Не хотел забыть «еретические рисунки» и отказ продать коллекцию во дворец.

«Да, все есть! Мои богатства — внутри меня, и никакие одобрения или неодобрения, императорские благоволения или осуждения не заставят изменить главному — суровой правде. Она — учитель. А правда о войне не в гарцующих на конях, победительных генералах, не в академических бутафорских триумфах и праздных красивостях.

Художник — не мебельщик модельный, а философ, и правда о войне — это, прежде всего, солдат. Неприхотливый, выносливый, удивительно героический. Без него нет ни Скобелева, ни Драгомирова, не говоря уже об остальном генералитете. Русский солдат не имеет себе равных. И он возьмет все редуты, какие ему положено взять. Любые!»

…Но ведь и у художника, и у каждого честного человека есть свои внутренние редуты — высота духа. И эти редуты: призывают: не унывай ни при каких обстоятельствах. Сжав; зубы, иди на штурм и побеждай, удерживай свою Шипку.

Стоило ему отказаться от профессорского звания в Академии художеств, как его обвинили в корыстолюбии, саморекламе, профессиональной неграмотности. Бездарный академик: живописи Тютрюмов в злобе своей дошел до того, что объявил в газете «Русский мир»: «Верещагин работает компанейским способом. За него рисуют художники в Мюнхене». Что же — опускать крылья? Нет, ничтожные инсинуаторы этого от него не дождутся. Пыль, поднятая их затрепанными метелками, на него не подействовала. Он не сдал свои внутренние редуты, как солдат, стоял и будет стоять на своем посту. И напрасно сжег те картины в час непростительной слабости.

В трудные военные минуты на поле боя раздается команда: «Георгиевские кавалеры, вперед!». Но ведь и в повседневной жизни как можно чаще должно звучать: «Честные люди, вперед!».

«А „фронтовой редут“ царской свиты? Для завтраков, пикников? Здесь не найдешь человеческих костей, осколков чугуна. Изобразить бы курган в окружении пробок от шампанского. Вот визг пошел бы!»

…Почти за три месяца войны он увидел, перечувствовал бесконечно много. И сгусток мук — перевязочный пункт, и зверства турок над убитыми, ранеными, и смерть брата, покрывшая сердце трауром.

За эти месяцы прожито, по крайней мере, три жизни. «Когда возвращусь в Париж, в свою мастерскую в Мезон-Лаффит, стану работать не покладая кисти, будя людскую мысль. Пусть боль и горечь владеют моей кистью. Стану бить войну сколько у меня есть сил — с размаху и без пощады. В этом вижу новое слово. Но сейчас время для России тяжелое, и я должен быть там, где всего труднее… Раз уж приходится воевать, то надо драться, не жалея себя и не уподобляться тем художникам, что муслякают здесь хатенки, осчастливленные пребыванием в них великих князей. Идиллическая дребедень!».

Несмотря на гибель Сережи, Василий Васильевич был тверд в требованиях и ко второму своему брату — Александру. Перед зачислением того командиром казачьей сотни настаивал:

— Дай мне слово, что ты будешь самым бравым казаком!

А позже, после ранения Александра и госпиталя, когда брат засобирался в Россию, Верещагин писал ему: «Ты не калека, твой долг оставаться в Болгарии. Не малодушничай».

И здесь нельзя было сдавать редуты.

Верещагин остановил коня, достал записную книжку. У него их было множество: одна — для стихов, другая — с заготовками для будущей повести «Литератор», третья — с афоризмами, философическими набросками. Сейчас душа просила стихов о внутренних редутах человека, о его неподкупной крепости, о твердости на добро.

Конь заржал. «Пить захотел, дружище? Напою-напою, не сердись. Вот только запишу несколько строк — и напою…».

Навстречу Верещагину ехала кавалькада. Великий князь и генерал Непокойчицкий сидели в просторной коляске, запряженной четверкой холеных, сытых вороных коней. Крылья коляски отливали черным лаком. Поблескивали отделанные серебром уздечки.

Позади следовало с десяток адъютантов, один из них — на арабском скакуне алеппской породы: белом, с сухощавыми ногами («Скобелев глаз не оторвал бы»), другой — на шоколадного цвета жеребце, скорее всего, из Неджда.

За адъютантами полусотня казаков в синих черкесках теснилась вкруг знамени. На белом шелковом полотнище — голубой крест и надпись: «С нами бог».

Верещагин, сдержанно кивнув головой, проследовал своей дорогой.

— Не удостаивает чести даже снять шапку, — гневно процедил великий князь, выпрямляя торс.

Непокойчицкий презрительно скривил губы:

— Всесилие гения, ваше высочество…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Лейб-медик генерал Боткин, внимательно осмотрев Скобелева, сказал, близоруко щуря глаза:

— Вам необходим хотя бы недолгий отдых. Переключение, милостивый государь. Иначе недалеко и до самого донышка дойти. До полного нервного истощения.

Скобелев, находясь еще во власти недавнего боя и желая немедленного реванша, возразил:

— Ну что вы, Сергей Петрович…

Грузная фигура доктора выпрямилась;

— Редуты бесследно не проходят, — сердито сказал он, — поезжайте, отвлекитесь… Даже металл устает.

Скобелев решил взять с собой в Бухарест, кроме Круковского, Суходолова. Был бы жив Нурбайка — взял бы его. А теперь прихватил Алексея в казачьей форме — показать Европам, какие у него молодцы, пусть Бухаресту посветит лампасами, пронесет чуб по его улицам.

Суходолов, узнав о привалившем счастье, первое о чем подумал: «Не иначе как через Систово ехать. Кремену повидаю!». Его даже в жар бросило, боялся поверить, что там будет.

Полночи чистил генеральского белого коня и Быстреца, надраивал пуговицы на своем мундире, ловчее приторачивал переметные сумы и все представлял, как поразится Кремена, вдруг увидев его, как зальется румянцем, вскинет руки ему на плечи.

…Выехали они на зорьке. Туман еще стлался по низинам, всходило нежное, ласковое солнце, обещая погожий день бабьего лета.

Круковский трясся на коне, как мешок с овсом. Генерал был хмур, всю дорогу молчал. Только на привале стал расспрашивать Алексея, из какой станицы, кто дома остался, поделился с ним харчем, хотя были у Суходолова и свои запасы.

Алексей изнемогал от сомнений: «Признаться про Кремену?». Но что-то запрещало делать это. На сердце становилось все тревожнее: «А вдруг не отпустит даже на момент?»

В Систово они въехали под вечер. Генерал решил остановиться на ночь в небольшой гостинице на высоких тонких подпорах.

Алексей задал корм коням и вошел в залец, где неразговорчивый, костлявый хозяин-болгарин, под неусыпным взглядом Круковекого, расставлял перед Скобелевым на длинном, грубо сколоченном столе тарелки с колбасой-луканкой, ломтями белого хлеба, вино в пузатых баклагах.

— Салат червени домити есть? — спросил Скобелев.

— Есть, есть, — отрицательно замотал головой хозяин и через минуту принес салат.

Скобелев усадил напротив себя Суходолова, налил ему в чарку зеленоватое вино, пояснил:

— Ментовка. Не хуже нашего спотыкача.

И себе налил слабенький черпанекий димиат. Они выпили.

— Ваше пр-ство, — наконец осмелился Суходолов, — явите милость, отпустить на малость… знакомые здеея…

Скобелев посмотрел понимающими, смеющимися глазами:

— Ночи, казак, хватит?

— Да я…

Но генерал перебил:

— Чтоб в шесть утра был при мне.

Алексея как ветром сдуло.

Скобелев подумал с завистью: «Молодость». И вдруг почувствовал себя пожилым, очень одиноким человеком.

* * *

Алексей подходил к знакомой калитке. «Навроде бы опустелый дом, никого не видно. Иль беда какая?» — окатила сердце тревога.

Он взбежал по ступенькам и открыл дверь в комнату. У окна, на лавке, склонив голову над вязаньем, сидела Кремена. Светильник освещал ее русую голову, проворно бегающие пальцы.

Кремена подняла глаза, вскрикнула, бросилась ему навстречу:

— Алъоша!

Он целовал ее губы, шею, руки, глаза. Кремена отдавалась ласке. Возвратился с того света ее желанный. Не было за эти месяцы разлуки такого дня и часа, чтобы не думала она о своем казаке. Ночью просыпалась в жару, шептала: «Жив ли ты, Алъоша? Только прилети, прискачи, занежу тебя». И вот он здесь: сильный, с руками ласковыми и жадными…

Кто-то вроде бы стукнул во дворе. Алексей с трудом оторвался от нее:

— Отец?

— Нет, татко на два ден уехал на поминки к родственник… ближне село…

Алексей проснулся, когда во дворе было еще темно. В открытом окне виднелось небо без звезд. На руке его спала усталая, счастливая Кремена. Алексей уткнулся губами в ее волосы, пахнущие маслиной, прогретой солнцем. Еще продолжая спать, она прошептала:

— Мой Алъоша…

Он разбудил Кремену поцелуями:

— Кременушка… Мне итить пора… Только ты твердо знай: возвернусь с войны, поженимся… Ты знай…

— Аз ще те чакам, — тихо сказала Кремена.

Горласто запели где-то рядом петухи, проскрипела на улице повозка, развиднялось небо, процеживая в окно неясный свет.

До гостиницы бега было еще несколько минут, когда городские часы пробили шесть раз.

Скобелев, стоял внизу, у входа в гостиницу, поджидая нарушителя. Ноздри его яростно раздувались:

— Почему опоздал?

Суходолов молчал, не говорить же генералу, что нет часов, да и какое значение теперь имело оправдание.

— Я спрашиваю, сукин сын, каналья, приказ слышал? Если каждый будет так службу нести, бардак всесветский получится из армии! Ночи мало — утро прихватил?

Он потряс над головой кулаком, достав записную книжку в сафьяновом переплете, что-то написал на листке, вырвал его, складывая вдвое, протянул Суходолову:

— В Бухарест разгильдяя не возьму! Отправляйся назад, в части тебя накажут. Это передашь командиру своего полка.

Представил, как полковник поглядит, испепеляя провинившегося казачка, не даст ему спуску. Но сказал себе: «Такое прощать нельзя».

— Иди!

* * *

Во «второй Париж», как любили называть свою столицу румыны, Михаил Дмитриевич прибыл в середине сентября.

Немного отдохнув с дороги, вышел на широкую центральную улицу с роскошными магазинами, особняками, ресторанами «Гранд-отель», «Метрополь». Город действительно был европейским.

Бульвары заполнили молодые матери с прическами а-ля Екатерина II. Детские коляски, словно устроили их вернисаж, состязались в инкрустациях, особых ручках и колесах. Мимо Скобелева прошел молодой человек в соломенной шляпе-канотье, в гамашах с перламутровыми пуговицами.

Оказывается, — Михаил Дмитриевич успел забыть об атом, — на свете есть, кроме окопов, заливаемых жидкой грязью, кроме развороченных животов, оторванных рук и ног, на свете есть и хорошенькие женщины, и бродячие музыканты, пиликающие: «Мэ юбешть? Спуне-да!»[31], и шарманщик с обезьянкой, и вертепы, куда слетелись со всего света девицы легкого чтения. И просто пронизанный солнцем сентябрьский воздух, не прошиваемый пулями.

Достав длинный шелковый кошелек с колечками, Михаил Дмитриевич купил у смуглой девчонки букетик гвоздик, заплатив по-царски целый золотой. Черт возьми, как приятно транжирить деньги!

…Звенела конка. Окна домов были приветливо открыты и не боялись, что в них влетит граната. Начинающая желтеть зелень увивала террасы и балконы. Где-то играла модную арию из «Дочери полка» гитара. Важно проехали верхом на жирных конях жандармы с карабинами и в металлических шишаках. «Их бы отправить в атаку на редут, — беззлобно усмехнулся Скобелев, — быстро б растеряли свои шишаки».

Кувыркался гибкий уличный гимнаст, а его жена, тоненькая, как тростиночка, с грудью подростка, собирала в шляпы галаганы[32].

Броская афиша на круглой тумбе возле киоска с сельтерской водой извещала о выступлении известной певицы графини Садовской. С афиши на Скобелева задорно глядела красавица со вздернутым носиком. «Непременно пойду, — пообещал себе Михаил Дмитриевич, — может быть, даже удастся приволочиться… Сегодня я блондин».

У дворца князя Кароля застыли итальянские берсальеры: лоскутные, как у шутов, штаны, белые чулки, береты с помпонами, средневековые алебарды в руках.

Над городом летали красные, желтые, синие — цвета национального флага — бумажные змеи, стоял шум от трещоток, глиняных свистулек, криков продавцов:

— Дульчац! Дульчац![33].

На площади виртуозно ловили кегли жонглеры, кружилась карусель, взвивались качели и женские юбки колоколами падали вниз.

Модник с эспаньолкой, в вельветовом пиджаке, штанах в крупную клетку игриво улыбался катальщицам.

Возле газетного киоска дородный господин в пальмерстоне покупал английскую газету «Standart». Скобелев, кроме нее, купил немецкую «Kölnische Zeitung», австрийскую «Neue Freie», местную и русские. С жадностью полистал страницы, пахнущие типографской краской. То и дело попадались его портреты, крикливые заголовки: «Мученики редута», «Белый шайтан». Михаил Дмитриевич довольно улыбнулся: «Ну что же, шайтан так шайтан».

Рядом остановилась пухленькая гимназисточка. Сверив лицо молодого генерала с портретом в той газете, что он держал в руках, гимназисточка, покраснев до слез, произнесла:

— Мсье Скобелев?!

— Он самый, — галантно протянул ей букет Михаил Дмитриевич, — примите, душенька, у меня сегодня день рождения.

Она подняла восторженные, в стрелках ресниц, глаза. Словно измазанные вишневым соком, губы заулыбались, открыли ослепительную полоску мелких зубов. Она пахла духами «Пармская фиалка», а может быть, просто юностью.

— Ох, мсье Скобелев!

У гимназисточки лаковые туфельки на французском каблуке, кудряшки, она такая экзальтированная, вызывала невольную нежность.

Вдруг раздались звуки духового оркестра. Он играл румынский победный марш. Из-за угла появилась процессия. Впереди музыканты. На меди их бравых труб ярко играло солнце. За оркестром везли плененные у турок под Плевной пушки, а позади их, по-голубиному выгнув грудь, выступал маленький чернявый майор Попеску с русским Георгием на блестящем мундире. Его шпоры особого звона вплетали свою трель в, это шествие. Из верхних окон домов летели на мостовую, фуражку и плечи майора цветы. Улица приветствовала своего героя овациями.

Гимназисточка, отвернувшись от Скобелева, открыла алые губки навстречу майору Попеску. Михаил Дмитриевич ревниво сдвинул брови и сделал шаг в сторону майора.

— Генерал Скобелев, — представился он по-французски.

Кортеж остановился, музыка умолкла. Жадная на сенсацию толпа, затаив дыхание, смотрела на встречу двух прославленных героев — командира батальона и генерала.

Скобелев скосил глаза в сторону гимназисточки в каштановых кудряшках.

— Прошу сделать мне честь поменяться крестами, — громко предложил он.

Попеску покраснел от гордости и удовольствия: кто же не знает бесстрашного Скобелева? Носить его крест — великая слава! Они обменялись Георгиями. Вездесущие фотокорреспонденты успели запечатлеть эту историческую сцену и уже придумывали трогательные подписи для снимков.

Скобелев краем глаза посмотрел на гимназисточку. Благоговейно приложив маленькие кулачки с зажатым букетом к горлу, она обожающе смотрела на генерала.

* * *

В отель Broff Михаил Дмитриевич возвратился в, превосходном настроении.

Хотелось прочитать военные журналы, которыми он запасся, но все время кто-то мешал.

Сначала явился в гости сосед по гостиничному номеру, обсыпанный по плечам перхотью, генерал Самбуев, и, тряся старческой головой, начал развлекать нуднейшими воспоминаниями из времен Севастопольской кампании. По этим воспоминаниям выходило, что он, Самбуев, был главным лицом при Нахимове, и адмирал целиком обязан ему своими решениями и своими успехами.

Потом слуга — бессарабец, бесцеремонная каналья, лезущая в доверенные, — принес записку и, передавая ее, со значительностью в голосе сказал:

— Вашество! От дамы-с…

При этом он понимающе улыбнулся краешками толстых белых губ и приподнял подбритые брови сутенера.

— От какой дамы?

— Интересной-с… Порядочной-с…

Небось, получил, шельма, мзду, что так старается.

— Гм… Гм… Бойтесь порядочных дам! — предостерегающе произнес Скобелев, распечатывая конверт.

Писала валашка из Крайовы, восторгалась молодым генералом, просила принять ее, чтобы лично выразить свое восхищение и преклонение.

Черт возьми! Какая-нибудь экзальтирования сумасбродка с прыщиками воздержания на щеках. Как избавиться от всех этих генералов и дам и прочитать любопытную статью по фортификации? Он приметил ее в английском журнале, а журнал лежал на столе.

Вдруг великолепная идея осенила Скобелева. Да-да, одним махом можно двух побивахом.

— Генерал, — вкрадчиво обратился Михаил Дмитриевич к гостю, — вы, я чувствую, знаток прелестных женщин?

Самбуев горделиво пошевелил обмякшими плечами, щелчком подбил редкие бакенбарды.

— Э-э-э… Без ложной скромности признаюсь, — начал он, жмурясь, но Скобелев не дал ему договорить:

— Очень прошу вас, выручите меня…

И, передав содержание записки, посмотрел на гостя с надеждой и лаской:

— Если вас это не шокирует, выйдите к незнакомке… Представьтесь ей как Скобелев… И займите… Я буду весьма признателен…

Самбуев прошелся по комнате, вскинув голову с седым коком, заложив ладонь за борт сюртука, приволакивая подагрические ноги.

«Ну соглашайся же, болван», — мысленно приказал Скобелев.

— Пожалуй, если это вам надо… — хитро поглядев на Скобелева маленькими замаслившимися глазками, самодовольно произнес генерал. — Может быть, валашка-канашка не пожалеет. Оч-чень может быть! Мне только захотеть. Старый конь борозды не испортит.

И вышел из номера, при каждом шаге подрагивая всем телом.

— Ф-у-у, — с облегчением вздохнул Скобелев и углубился в чтение заинтересовавшей его статьи.

…Уже вечером, собираясь в театр и за кулисы, стоя перед зеркалом, спросил у слуги:

— Ну, что там получилось у его превосходительства с валашкой?

Слуга прыснул в кулак.

— Что такое? — строго посмотрел на него Скобелев.

— Да как оне вышли-с и представились заместо вас, дама откинули-с вуаль и стали хохотать-с и сказали по-своему, а их прство не понимают по-ихнему, а они сказали: «Если это молодой генерал, то кого называть старой образиной с облезлой шерстью?». И ушли-с.

Слуга опасливо поглядел на Скобелева — не слишком ли много разрешил? Но генерал весело подмигнул своему отражению, мол, знатно я все это придумал. Спросил:

— А их превосходительство?

— Страсть рассердились. Как ушла — ножкой затопали, дура, говорят, мне только за хотеть-с… У меня в сорок девятом, году в Венгрии разве ж такая была-с?! Спрашивают меня: «Что валашка-сорока наболтала?» Да разве скажешь…

«Шельма, шельма и есть, — подумал Скобелев о слуге, — однако в доверительность драпируется».

* * *

На третий день Скобелев решил заглянуть в русское посольство, к своему давнему приятелю, а ныне генеральному консулу в Бухаресте барону Дмитрию Федоровичу Стюарту.

Посольство располагалось в одноэтажном красивом особняке, с флигелями по бокам, в глубине двора, отгороженного от улицы чугунной решетчатой оградой с бронзовыми пиками по верху.

Вышедший на звонок важный, осанистый слуга открыл парадную застекленную дверь и, узнав, кто перед ним, величественно выступая, провел Михаила Дмитриевича через сводчатую переднюю в, кабинет Стюарта, сияющий паркетным полом.

Барон расцвел в улыбке:

— Несказанно рад этому визиту!

На консуле фрак — кого-то ждал или куда-то собирался… Кабинет отделан и обставлен со вкусом: коричневые обои, мягкая темно-серая мебель. На стене — исполненный маслом келеровский портрет канцлера Горчакова: князь глядит с насмешливым прищуром. Едва уловимо пахнет кипарисом.

После первых рукопожатий и расспросов Стюарт, сбросив; с переносицы золотую омегу пенсне, шутливо обнял гостя:

— Надо полагать, Марс, как всегда, непостоянен?

— Ты и на этот раз прав, bel esprit[34], — довольно подмигнул Скобелев, вспомнив, что сегодня ему предстоит снова пойти на представление мадам Садовской, с которой так недурно наладилась интрижка.

— Ничего не Скажешь — светский леф-ф, — умышленно напирая на букву «ф», иронически прищурился Стюарт.

Барону принесли почту. Он прочитал какую-то депешу, задумчиво потрепав светлую бородку — при этом сверкнули крупные, но изящные запонки, — произнес непонятное:

— Среди слепых — и одноглазый царь, — вероятно, имел в виду себя.

Снова оживился, очевидно, желая сбросить груз консульских забот, спросил:

— Надеюсь, ты пообедаешь со мной? С минуты на минуту должен быть Эдуард Иванович Тотлебен.

— Он уже здесь?! — встрепенулся Скобелев.

Со смешанным чувством нетерпения и опасливости ждал Михаил Дмитриевич приезда в армию друга Нахимова, крупнейшего инженера-фортификатора, полного генерала.

— «Правда, — думал Скобелев, — Тотлебен в военном искусстве фабианец, кунктатор, сторонник блокад и методических удушений, что противно моей натуре. Но важно, чтобы в армии появились, наконец, непререкаемый авторитет и мудрость».

Слуга с повадками мажордома доложил:

— Их сиятельство граф Тотлебен.

В комнату вошел массивный, представительный человек, с очень белой кожей широкого лица, с вислыми усами и зоркими, словно вглядывающимися, глазами. Гладкие седые волосы зачесаны слева направо над просторным лбом. Вся мощная фигура вызывает мысль о властности и несгибаемой воле.

— Разрешите, ваше сиятельство, представить — генерал Скобелев.

Михаил Дмитриевич сразу как-то стушевался, вроде бы даже ростом меньше стал, а Тотлебен, пожимая его руку, сказал с подкупающей искренностью:

— Рад видеть героя Зеленогорских редутов!

Скобелев, затрудняясь ответом, сконфуженно молчал.

За обедом Эдуард Иванович доверительно пошутил:

— Не знаю, что лично я принесу Плевне, но пока со мной прибыл гвардейский императорский корпус и новый полевой телеграфный аппарат.

Тотлебен расположил к себе Скобелева простотой, уважительностью обращения, и Михаил Дмитриевич сердито подумал, что вот там, под Плевной, начнутся новые решающие дела, а он будет терять время в танцующем Бухаресте, утешать свои нервы.

Почему-то вспомнилась последняя проделка хорунжего Дукмасова.

Вместе с донским казачком Суходоловым он заплутался в тумане — вероятно, перебрал горячительного — и очутился у самого турецкого редута. Сообразил это, когда турки окружили их. Не растерявшись, Дукмасов вытащил из кармана белый платок и стал неторопливо помахивать им: мол, парламентер, у нас полковой праздник, и мы хотели бы, чтобы вы часа на три приостановили стрельбу.

Связались с Османом, он согласился сделать паузу.

Дукмасова и Суходолова отпустили.

Скобелев, услышав доклад хорунжего о происшествии, спросил:

— Небось, душа в пятки упала?

Дукмасов усмехнулся, только что не закрутил кольцом кончик холеного уса:

— Посередь пути остановилась. А к чему казаку смекалка?

«Ушлый, стервец!»

Надо поскорее выбираться из этого славного града Бухареста. Как ни старается он отвлечься, но все здесь для него отравлено памятью о третьем штурме. Ночью снились редуты, сапоги в брызгах крови и мозга, Горталов на штыках и тот раненый, что приполз на Зеленую гору.

Просыпался от запаха пороха, от частого громкого рукоплескания картечниц, от ощущения, что выпал иней. И удивлялся, что тишина, чист воздух.

Нет, под пулями будет легче, чем здесь, надо уезжать.

* * *

Тотлебен возвратился с рекогносцировки в свою землянку в селе Сгаловец поздно вечером.

Утром выпал снег, лживо прикрыв уродство войны, задул пронизывающий октябрьский ветер, и этот день в седле, как, впрочем, и другие дни, дался Эдуарду Ивановичу нелегко. Но поездкой он был доволен, день не прошел песком между пальцами, картина вырисовывалась достаточно ясная, для додумывания плана оставались детали.

Тотлебен вошел в комнату, если можно так назвать это прикрытое соломой обиталище, что аршина на два ушло в землю и на аршин возвышалось над ней. Стены внутри вымазаны глиной с известью, но все же попахивают плесенью, а на потолке, над постелью, натянуто полотно, чтобы клопы не падали вниз.

Единственное крохотное окно, да и то без стекла, забитое досками, — почти на уровне земли.

Вся болгарская семья — старик, его невестка, двое внучат, облепленных чирьями, — жила в соседней комнате, где у них, кажется, был склад кукурузы и льна. Сейчас в землянке пахло поджаренной на углях кукурузой, мерцала свечка на треножнике.

«По вчерашнему покойнику», — догадался Эдуард Иванович.

Умер старик хозяин. Пока лежал в землянке, пришел, видно, его друг, тоже старый, мрачноватый человек, в шароварах и куртке. Выправил покойнику усы, закрыв ему веки, раскурил трубку. Хозяйка напекла лепешек с рыбой, наварила супу с перцем, бобами и луком.

Покойника, в его лучшем костюме, вынесли во двор. Собрались соседи: оплакивали, причитали, крестились.

Мрачноватый друг умершего смастерил из досок гроб и памятник — на небольшой доске вырубил круг, а в нем выдолбил крест.

После того как священник отпел покойника, каждый из присутствующих, по очереди, опахивал гроб ладаном в особом глиняном горшочке с цепью. Отмахав горшочком, кланялся покойнику, брал с его груди деревянный крест и целовал. Затем усопшего повезли на телеге на кладбище в сопровождении только троих мужчин. А остальные дома дожидались их возвращения для печальной трапезы.

* * *

Вспоминая сейчас весь этот обряд, Тотлебен подумал: «А как будут хоронить меня самого? И многие ли искренне станут оплакивать?».

Эта семья, похоронив старика, словно бы ожила: им оставалось больше места, больше пищи.

Неужели люди и его, Тотлебена, смерти ждут? Впрочем, что за вздорные мысли!

…Эдуард Иванович снял шинель с бобровым воротником, галоши с медными инициалами на красной внутренней обивке, драповый сюртук, сапоги, надел длиннополый халат из мерлушек, домашние туфли и, пододвинув табурет к очагу, протянул руки к огню.

Все же пятьдесят девять лет давали себя знать. Старость отвратительна. Она лезет седыми волосами из ноздрей, ушей, мучает бессонницей, одолевает хворями.

Справедлива ли природа? Только-только входишь если не в мудрость, то в умудренность, и здесь «властелина природы» подстерегает конец.

Эдуарда Ивановича радовало рано приходящее к человеку заслуженное признание: молодой ученый, молодой генерал… У них есть время вкусить славу, плоды возвышения и ума. Тотлебен шел к своей вершине трудно, через обиды, испытания самолюбия, когда сановные ничтожества пытались замолчать его заслуги даже в Крымскую кампанию, сами ничего не имея за душой, кроме родовитости.

Хотя он и сам был достаточно родовит.

Эдуард Иванович несколько раз сжал и разжал отогревшиеся пальцы рук. Нет, старость все же препаршивая штука. Но ему столько же, сколько царю, ровно столько. А государь сохранил ясность ума и несет на себе груз империи. Если быть до конца правдивым с самим собой, то, по складу своего характера, он предпочел бы ломящую силу государя Николая Павловича некоторой нынешней аморфности… Нет-нет, упаси бог, он не осуждает. Как может осуждать человек, о котором говорят, что он монархист больший, чем сам монарх!

Когда государь вызвал его к себе и попросил — именно попросил — о помощи, Эдуард Иванович немедленно согласился стать начальником отряда обложения Плевны. Правда, осмелился почтительно оговорить за собой полноту власти на этом участке Западного отряда. Все должно идти от него и через него. Никаких личных экспериментов, не согласованных с ним.

Тотлебен позвал денщика, приказал ему принести еще две свечи.

Поднявшись, Эдуард Иванович расстелил на столе план местности вокруг Плевны, по краям плана поставил массивные шандалы с горящими свечами, достал коробку с цветными карандашами.

Наконец-то добился, и ему нанесли на карту точную обстановку.

«Как же одолеть Османа? Он, несомненно, незаурядный военачальник, знаток ведения боя. Пожалуй, самая видная фигура на нынешнем небосклоне Блистательной Порты. У мушира талантливые фортификаторы. Чем он брал до сих пор?»

Тотлебен медленно, старательно начал затачивать карандаши, собирая на клочок бумаги цветную пыльцу.

«Великолепно продуманной системой всех тридцати шести редутов, преимуществом в, оружии, тем, что наши слепо лезли напролом… на авось да как-нибудь.

Нет, тактику надо круто менять: сначала точно оценивать, обстановку, а потом осмысленно действовать. Штурмов и четвертой Плевны не будет. Стискивать обруч… Методично, неотступно…».

Ветер яростно выл в трубе. Несладко сейчас солдатикам в открытом поле, в землянках, а то и вовсе без них. Но не дело военачальника жалеть. Расслабься немного — и нет дисциплины. Во всем должна быть жесткая рука. Вчера он имел беседу с жандармским полковником бароном Газельдорфом. Барон считает, что даже здесь, под Плевной, в армии ткут свою сеть враги монархии, распространяют противоправительственные сочинения. Он сказал Газельдорфу: «Если вы назовете хотя бы одного — я предам его полевому суду и расстреляю перед строем».

Барон ответил неопределенно и многозначительно: «Повременим».

Тотлебен снял нагар со свечи, снова склонился над картой: «Плевну надо взять голодом. Завершить окружение города».

Педантичным движением черного карандаша он пометил, где именно следует перерезать софийскую вену, питающую войска Османа.

«А затем на протяжении семидесяти верст создать единую систему укреплений — три линии с редутами, люнетами толщиной стен в пять-шесть аршин, ходами сообщений. Шагах в десяти от ложементов построить землянки… перед редутами выставить проволочные сети, волчьи ямы, фугасы… Редуты замаскировать стеблями кукурузы… Войска обложения прочно соединить телеграфом… И высылать объездные посты казаков для охраны линии».

Тотлебен провел на карте эту красную линию.

«Ничего случайного, ничего поспешного — вот девиз. Приказания должны быть деловиты, тверды, ясны. Надо продумать расстановку орудий, батареи соединить траншеями, привести к одному знаменателю действия всей артиллерии. Установить четыре наблюдательные вышки. На Великокняжеской горе поместить штаб начальника всей артиллерийской линии. И никаких выстрелов по наитию, одиночных разбрасываний снарядов! Только определенные и необходимые цели. Общие залпы по одному пункту, по площадям в назначенные минуты. Налеты эти должны психологически потрясать неожиданностью. Батареям же надо выслать планы, номера турецких редутов и наставление, как действовать. Больше того: требовать сведения о числе и роде выстрелов…

Продовольствия у турок месяца на два. Надо остановить все плевенские мельницы…»

Тотлебен синим карандашом сделал пометки у Гривицкого и Тученицкого ручьев.

«Построим здесь плотины. Затем сразу пустим воду и разрушим семь мельниц, вода унесет все запасы зерна в них.

И еще следует точно рассчитать время, необходимое для переброски наших на любой участок при попытке Османа прорваться. Предусмотрительность — мать мудрости. Поэтому будем проводить маневры по переброске войск. Скажем, в понедельник — гвардейские дивизии, во вторник и среду — гренадерский корпус. Надо добиться быстрого сосредоточения шестидесяти батальонов и артиллерии в любом месте возможного прорыва».

Тотлебен прислушался к вою ветра. Не реквием ли Осману поет?

Потрескивают в очаге дрова, пляшет огонь на стене.

«Но победу надо ковать терпеливо, не покладая рук. Исправить мосты, спуски, капитально отремонтировать дорогу на Систово. Срыть тыльную часть ложементов, дабы облегчить подход резервов, переделать все траншеи. Даже создать две линии их. Отработать занятие солдатами траншей по тревоге. И поскорее защелкнуть капкан у Горного Дубняка. Кто сделает это? Гурко? У Иосифа Владимировича есть военный глазомер и напористость вепря. Пожалуй, ему и брать.

Конечно, рвется Скобелев. Пусть сердится, но время его еще впереди, он будет кончать войну, незаменим в делах, выходящих из рутинного круга. А сейчас неплохо окопался, хотя лопаты гнулись в трубки о мерзлую почву. Гребни редутов короновал мешками с песком, а между ними устроил подобие амбразур, установил ружья с выверенным прицелом».

Эдуард Иванович слышал, как Скобелев вчера говорил солдату: «Стреляй реже, но метче».

У этих амбразур он меняет дежурных. В главной траншее солдаты шутливо написали на дощечке: «Невский прошпект».

«Хотя, правду сказать, этот живчик-генерал со своей независимостью и, вероятно, без веры и закона становится мне все неприятнее. Сует нос куда не следует, зарывается, много на себя берет… Но ничего не скажешь — талант. Герой, какого редко встретишь…».

Особенно же раздражали попытки мелочной опеки и вмешательство со стороны главнокомандующего. Тот хотел перебросить часть войск из-под Плевны в Тырново. Пришлось категорически воспротивиться. Вряд ли такое простят… Но думать надо прежде всего о деле.

Тотлебен прошелся по землянке, от окна к очагу и обратно.

«Да, — вспомнил Эдуард Иванович, — Скобелев передал любопытное донесение какого-то лазутчика из Плевны, кажется, его фамилия Фаврикодоров!».

Тотлебен еще утром пробежал глазами это донесение, а сейчас, достав его, перечитал внимательно: разведчик через знакомого верного человека Шикаржи сообщал, что турки прислали в Плевну новых солдат, снаряды, зимнюю одежду, медикаменты, продовольствие. Все прошло по софийскому тракту. Отряд вспомогательных войск в пятнадцать таборов привел Шефкет-паша, произведенный за это Османом в ферики — дивизионные генералы. Там же, на тракте, Осман расположил небольшие заслоны, чтобы они охраняли шоссе и конвоируемые транспорты. Снаряды у турок на исходе.

Вместе с Шефкетом прибыл адъютант султана, вручил Осману золотую саблю в драгоценных камнях и фирман о присвоении ему почетного титула Гази — победоносного. По этому поводу в Плевне был парад свободных войск, палили холостыми из орудий, играл духовой оркестр, а Осман произнес речь: мол, он до тех пор не возложит на себя награду, пока гяуры не будут опрокинуты в Дунай.

Тотлебен задумчиво свернул донесение и спрятал его в папку: «Будем надеяться, что Осман-паша никогда не возложит на себя награду».

Денщик внес небольшой мельхиоровый самовар, поставил его на стол. Самовар весело запел свою зимнюю песенку.

* * *

Горный Дубняк — в двадцати верстах от Плевны. Взять его было необходимо, чтобы, выйдя на софийское шоссе, завершить блокаду. По сведениям ополченца Ивана Дадова — сильного, проворного — крепыша, ходившего в разведку, — турки построили на господствующей высоте два вместительных редута с высокими кавальерами для обстрела лощины, с рядами ложементов, выдвинутых далеко вперед.

Для этой операции генералу Гурко выделили двадцать батальонов, шесть эскадронов и сорок восемь орудий. В частях прочитали обращение Гурко: «Докажите на целый свет, что дух суворовских и румянцевских войск в вас не умер…».

Решено было турок окружить и вести атаку одновременно тремя колоннами. За несколько часов до передвижения сил к Горному Дубняку была предпринята отвлекающая бомбардировка Плевны всеми осадными батареями.

К ночи казаки стали подтягиваться к Дубняку, разведя на месте прежнего бивака множество ложных костров. Конские копыта и колеса орудий обмотали тряпьем, медные котелки приладили так, чтобы они не ударялись о тесаки, запрещено было курить, громко подавать команду.

Когда есаул Афанасьев приглушенно скомандовал: «Справа — по три…», командир полка, налетев на него коршуном, зашипел:

— Что вы поете?! Ну что вы поете?! Думаете, на параде?

В конце эскадрона шли кони светлой масти, чтобы пехота видела их ночью. Она проходила где-то рядом, шелестела команда:

— Третья рота, не оттягивай…

Издали доносился волчий вой. Выползла окровавленная луна, осветила дорогу с шевелящейся темной массой людей, густой лес вдали, холмы с пологими скатами. В этом лесу казаки и спешились.

После бесславного возвращения с полдороги на Бухарест Суходолов обнаружил свой полк в резерве и был посажен на губу. Обидно, конечно, но что заслужил, то заслужил. Сейчас Суходолов прислушался: рядом раздавалась тихая болгарская речь. Как понял Алексей, то была конная сотня болгар, о которой рассказывал ему Стоян Русов в полевом госпитале.

Стоян подбежал к Алексею неведомо откуда.

— Алъоша, брат, — стеснительно обнял.

Из того, о чем говорил Русов, Суходолов уловил слова: «гняв», «настопление», «освобождение».

— Слухай, — тихо, почти на ухо, спросил Алексей, вдруг вспомнив непонятную фразу Кремены, которую она повторила при расставании, — что это: «Аз ще те чакам»?

Стоян улыбнулся в темноте. Похоже, его друг влюбился в болгарку:

— О-о-о… Хорошо… хубаво… Ждать… Будет ждать.

В небе набухал рассвет. Вдали неясными громадами проступали турецкие укрепления.

* * *

Неприятельская конница — сотни две — вывернула из-за редутов. Прозвучал казачий сигнал «рассыпка» — приказ строить лаву.

Есаул Афанасьев, выхватив шашку, подал условный сигнал своим крайним и самым пылким взводам — разом ударить по флангам турецкой конницы.

«В карьер! — прокричала труба. — Скачи, лети, стреляй!»

— Со-о-тня! Пики к бою! Шашки вон! В атаку — марш!

Пехота приободрилась:

— Ну, донилычи выручат!

Так называли они донских казаков. Знали: есть у донцов неписаное правило — сам погибай, а пехоту выручай. Из уст в уста передавали рассказ, как два казака спасли раненного в плечо солдата: подставили по стремени, и так он мчался меж двух коней. А другой казак, охраняя денежный мешок батальона, не шелохнувшись, продолжал стоять под артиллерийским обстрелом. Снаряды рвались вокруг него, а он только надвинул папаху ниже на лоб.

…Сотня с гиком стремительно вынеслась на врага вогнутой подковой, с пиками наперевес.

Быстрец не боялся свиста пуль, звуков трубы, грохота артиллерии. Барабанный бой только взбудораживал его, он стлался над землей. Алексей, почти не отделяясь от седла, наклонил туловище вперед. Губы его сузились, ноздри раздулись, глаза приобрели стальной оттенок.

Перед глубокой рытвиной Быстрец весь поджался, словно собрал спину, уши прижал и — одним скоком перемахнул через рытвину.

Сшиблись две волны. Хряст, конское ржание, удары шашек о кость, натужный хрип — пика пробила грудь.

Суходолов клинком рубанул слева. Турок клюнул шею своего коня и повалился наземь. Метался по вязкому полю каурый конь без всадника. Алифан Тюкин погнался за трофеем.

Снова раздается звук трубы: «Соберитесь, сомкнитесь, всадники ратные…». Лава, разорвавшись, поворачивает назад, повинуясь сигналу «сбор к маяку», подскакивает к цветному значку есаула Афанасьева. Санитары на носилках из пик несут с поля тяжелораненых казаков.

Суходолов взмок, тяжело дышит, но невредим. Только завязла пуля в черной смушке папахи, возле алого выкида, царапнула у плеча куртку турецкая сабля, чиркнув по коже портупеи, да едва держался на нитке погон. Вот и всех делов.

Но беда подкралась иная — на крупе Быстреца обнаружил Алексей рубленую рану. Суходолов сдвинул с затылка коня оголовье узды, провел рукой по легкой шерсти за ушами.

Есаул, увидев эту рану, приказал Суходолову вести коня в конский лазарет, а остальным протрубили: «Построить лаву уступами!». Казаки снова поскакали в атаку. Уже издали видел Суходолов, как вскоре они спешились, отдали пики и поводья коноводам, залегли с ружьями на гребне, ожидая приближения низамов. Коноводы упрятали коней в роще, а пики положили шагах в десяти впереди собственных коней, острием вперед.

…Быстрец медленно, через силу шел рядом. Алексею было нестерпимо жаль его. «Лучше б меня маненько зацепило, — думал он, — разве ж другого такого найдешь?»

Конь был на редкость самоотвержен, не щадил себя, если требовалось взять ров, насыпь, проскакать бешеным галопом. До последнего выкладывался, на совесть. Теперь, если издохнет, выдадут свидетельство на сорок один рубль — и покупай одра.

В конском лазарете было десятка три коней с рваными, резаными, колотыми ранами, остро пахло конским потом, мочой и карболкой. Быстрецу обмыли водой с уксусом рану, удалили из нее куски шерсти от потника, перевязали. Конь терпеливо разрешал все это делать, только страдальчески поглядывал на хозяина да нервная дрожь перекатывалась под кожей на крупе.

Алексею на время пришлось оставить Быстреца в лазарете, а себе присмотреть нового в полковом конном запасе. Он сначала хотел было взять вороную кобылу-трехлетку, но в конце концов выбрал резвого мохнатого жеребчика, очень похожего на алифановского Куманька, только крапчатого.

* * *

Гвардейцы-измайловцы идут в атаку на редут стройными колоннами. Впереди роты офицер с саблей наголо командует:

— Равнение на пра-во! В ногу! Левой! Левой!

До редута версты две беззащитности: ни единого куста, ни единой складки местности.

Падают скошенные шеренги.

— Левой! Левой!

Взяты первые ложементы. Вот глубокий ров, вал. Молодой генерал Василий Николаевич Лавров — широколицый, широкогрудый — с клинком в руках бросается вперед:

— Ура!

Солдаты бегут за ним.

Пуля ранит генерала в левую руку. Он остается в строю, кричит:

— Приготовить лестницы!

Вторая пуля — в грудь — валит его наземь.

Маленький лопоухий барабанщик Колпаков, подползая к Лаврову, шепчет, глядя на него круглыми испуганными глазами:

— Вас ранило?

Лавров молчит. На шинель барабанщика падает на излете горячий осколок гранаты. Он стряхивает осколок, как жука, снимает шинель, кладет на нее генерала и, выбиваясь из сил, оттаскивает в безопасное место.

Здесь к барабанщику ящеркой подползает мальчишка-болгарин, тоже лопоухий, года на три младше его. Протягивая Колпакову флягу с водой, говорит:

— Пей!

Неподалеку стало валиться из рук убитого Самарское знамя. Подскакавший Стоян Русов на ходу подхватил его, передал ополченцу с перевязанной головой, а сам помчался в гущу боя. Не успел достичь свалки, как под ним пал конь.

Прежде видя, как это делают казаки, Стоян залег за труп коня, продолжал стрельбу.

В это время командир 23-го Донского казачьего полка отправил коноводов с лошадьми на выручку пехоты.

Головная рота 4-й стрелковой бригады села на этих коней позади казаков, под убийственным огнем достигла ложементов и, «свалившись» наземь, в рукопашной схватке овладела редутом.

Внутри редута начался пожар.

…Генерал Лавров очнулся. Сделав над собой страшное усилие, приоткрыл глаза, попросил Колпакова и лежащего рядом с ним солдата:

— Поднимите носилки! Я хочу видеть… своих детей… победителями… Отнесите… меня туда.

Его, уже мертвого, внесли на редут.

На десятый час боя начальник Горно-Дубнякского гарнизона мужественный Ахмед-Хивзи-паша, унимая кровь из раны в боку, приказал своему санитару сделать из нижней рубашки белый флаг и выставить его.

…Гурко сидел на высоком, с могучей грудью, буланом коне. Огненная борода генерала словно светилась, стекала пламенеющими струями, грубо высеченное лицо застыло. У ног коня положили плененное, в лохмотьях, знамя. Провели мимо человек пятьдесят турецких офицеров, среди них было много раненых.

— Раненых — на перевязочный, — приказал Гурко конвойным густым, осевшим голосом, — вещей не трогать.

Дал шпоры коню.

…Часом позже было занято Плевно-Ловченское шоссе. Придавленный семичасовым артиллерийским огнем, пал Телиш.

Тотлебенский капкан с лязгом наглухо защелкнулся.

Посланные к Осману с предложением о сдаче парламентеры Тотлебена принесли ответ: «Я еще не выполнил всех условий, требуемых военной честью, и не могу покрыть позором имя оттоманского народа».

«Тем хуже для тебя, тем хуже», — пробормотал Тотлебен, и лицо его стало беспощадным.

* * *

В конце октября обрушились дожди, заливая окопы. Дизентерия сотнями уносила людей. В лазаретах все больше умирало от гангрены. Резкие переходы от дождя к морозу, от снега к оттепели были губительны.

Но Егор Епифанов поддел телогрейку под шинель, навернул теплые портянки и чувствовал себя неплохо. Вот только с табаком хреново: скручивал «козьи ножки» из сушеной травы и чая.

В их 3-й роте скобелевской 16-й пехотной дивизии все были заняты устройством землянок: выкладывали камины с глиняными трубами наружу, покрывали жилье хворостом и землей, натаскивали внутрь солому.

Уже в ноябре, когда наступили устойчивые прохладные дни, в роте случилось происшествие, внесшее развлечение в однообразное течение жизни.

Егор как раз драил матушку-манерку. Любил ее, безотказную: в ней и чаю закипятишь, и баланду сваришь, и водицы притащишь. Вот в это время, когда начищал Епифанов бока манерки, сидя возле длинного костра из усохших виноградных корней, пошел по роте странный шумок.

Оказывается, какой-то турок в тумане заблудился вместе со своей кухней и привез к ним вареную фасоль.

До полусмерти напуганный повар Аббаз Мустафа, толстый, с глазами величиной в розетки для варенья, лишился языка и только в ужасе поглядывал, как быстро исчезало в солдатских котелках его добро. Вдруг в один из котелков попала пуля. Солдат, выловив ее пальцами, сказал что-то своим товарищам, и те расхохотались. Может быть, предложил за эту пулю послать пулю в большой живот Аббаза?

В действительности же Егор Епифанов, подоспевший к разбору трофея и выловивший пулю, сказал:

— Гля! Турка еще и соль прислала!

…Под вечер засел в окопах роты духовой оркестр, заиграл «Плевенский марш». Турки, недоуменно оцепенев, прекратили стрельбу, вероятно, спрашивали друг друга: чему это русские так радуются?

Когда совсем стемнело, на позициях 3-й роты — а она была ближе других к туркам — появился Скобелев. За ним казаки тащили какое-то странное сооружение: несколько сшитых вместе попон были натянуты на шесты. На материи вырезаны турецкие буквы. Транспарант этот подняли над окопом, сзади подсветили его факелом, и на темном небе ясно проступили слова: «Каре взят!».

Музыка продолжала играть. Епифанов растянул щербатый рот в довольной улыбке:

— Османа позабавим, да и нам помирать веселей!

Турки открыли бешеную стрельбу фитильными ракетами, оставляющими за собой чадный след. Но свалила транспарант прилетевшая со стоном граната.

Вслед за этим Скобелев приказал отпустить восвояси пленного турка вместе с его кухней при единственном условии: Аббаз передаст Осману в собственные руки пачку газет «Times» и «Dayly News».

В газетах этих, с подробным описанием недавних русских побед на Кавказском фронте, Скобелев синим карандашом очертил заголовки: «Поражение армии Мухтара-паши», «20 000 взятых в плен, при 30 орудиях».

Повар Аббаз Мустафа, прижав локтем пачку газет, нахлестывал коня, впряженного в кухню, все еще не веря, что ему удалось вырваться от гяуров.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Водрузив на голову лоток с рахат-лукумом, Хасан-Демержи-отлы шел главной улицей Плевны, а за ним плелся прирученный осленок Керимка. Хасан шел не торопясь, балагуря с прохожими, показывая им, как Керимка, садясь, словно собака, на задние ноги, курит сигареты; останавливал знакомых, но все время помнил, что полицейский Вылко Халчев откуда-то наблюдает за ним. Вот привязался, шайтан одноглазый с волчьей шеей! И все вопросы задает, словно карманы твои обшаривает.

Фаврикодоров поставил свой лоток на скамейку у ворот торговки Ханум и сделал вид, что пересчитывает деньги, сам же незаметно поглядел, не отцепился ли проклятый Вылко? Хасан медленно присоединял бумажные деньги — кайме к бумажным, разменную монету — махмудии, бешлыки, пари — ссыпал в мешочек и привязал его к поясу. Кажется, отцепился, соглядатай.

Осленок потерся сухоньким носом о его плечо, прося сладость, а получив ее, замер, словно сделал стойку. Керимка обладал еще одним великолепным и не свойственным его собратьям достоинством: он был молчалив.

Напротив — дом полковника Гамди-эфенди. К нему Хасан заносит иногда свой товар.

А вот из ворот вышла сама Ханум в чадре, держа на руках внучку, крохотную Фатиму.

— Ягненочек ты мой, — нежно воркует Ханум, гладя темные кудряшки девочки. — Мерхаба, — вежливо здоровается она с Хасаном.

Рядом останавливаются два турка, один — в алом ватном халате, другой — в белом шерстяном, но оба в остроконечных шапках.

Тот, что в алом халате, говорит:

— О, великолепный сосуд, наполненный доверху сладчайшим медом! Золотое дно учености и благородства!

Белый халат принимает похвалы как должное, кивками головы словно бы подтверждая справедливость сказанного.

Навстречу им едет на коне турецкий генерал, судя по заляпанным сапогам, — из редута прибыл. На паше — однобортный, на крючках, короткий казакин густо-серого цвета. На голове — малиновая феска с медной бляхой впереди. Интересно, что означает эта бляха? Из-под нее спускается к уху длинная шелковая синяя кисть. Важная персона!

— Рахат-лукум, рахат-лукум! — кричит Хасан-Демержи-оглы.

Он наклоняется, делая вид, что завязывает шнурки. Одноглазого поблизости нет.

Однажды, когда Фаврикодоров вышел за город под вечер и начал разглядывать укрепления, одноглазый, налетев на него, прошипел уличающе:

— Ты что здесь делаешь?

Хасан достал из кармана уздечку:

— Проклятые низамы украли у меня кобылу. Пожалуюсь муширу Осману… Уже и правоверных мусульман грабят!

Самое скверное в этой подозрительности Вылко было то, что Фаврикодоров теперь не мог сам выбраться даже на несколько часов из Плевны к своим, как делал это уже пять раз, а должен надеяться на передатчика сведений — Радова. Константин Николаевич составлял чертежи траншей и батарей; рисовал расположение плевенских площадей, улиц, обозначая места штаба, складов, боеприпасов. Отмечал, сколько здесь орудий горных, новых и старых. Где самые уязвимые места в обороне турок. Последняя вылазка едва не оказалась для разведчика гибельной. Он заблудился в сильном тумане около Биволяра. Шел снег вперемежку с дождем, ноги вязли в липкой грязи, болото засасывало. Константин Николаевич сорвался с кручи и, сильно ударившись затылком, потерял сознание. Пришел в себя только на рассвете и все же дополз до села Рыбина.

Но испытывать судьбу больше не следовало, требовался связной оттуда, от русской армии, об этом Фаврикодоров просил и через своего лазутчика македонца Николу Стерия, и через плевенцев Сарыгеоргиева, Макова. Илия Перванов и Некулай Петраки, кажется, на подозрении у Халчева.

«Насколько все же легче мне было волонтером на бастионах Севастополя, чем сейчас здесь… — невесело думал Константин Николаевич, шагая с Керимкой. — Нельзя оставаться самим собой даже во сне. Не дай бог, заговоришь по-русски».

Да, он безупречно знал молитвы, приемы омовений… Но ошибись в чем-то на йоту, и они изрежут на куски.

Фаврикодоров тяжело вздохнул, ему так ясно представился их домик в Кишиневе, на улице в каштанах. Сидят на скамеечках женщины у калиток… Тротуары, в вечер жаркого дня, облиты водой из ведер… А сам он безмятежно стоит на пороге своей лавчонки с окном, укрытым полосатым тентом. Не странно ли — за все время, что он здесь разузнавачом, — ни Артамонов, ни Радов не предложили ему и копейки. Он, конечно, о деньгах напоминать не станет, но обидно, что уплывают собственные последние сбережения… Хотя, есть о чем тужить! Целым бы остался…

* * *

Жизнь Плевны с каждым месяцем все более мертвела. Если после первого и второго штурмов еще были оживленные базары, ночные шантаны, слышалась в городе зурна, попивали шербет турки и устраивали скачки — кушию, то после третьей Плевны город превратился в огромный лазарет. Когда же к русским перешел Горный Дубняк, Плевна стала походить на умирающего от голода и стужи. Черты обреченности, отчаянной безнадежности выступали все явственнее.

Умерли фонтаны и сады. Город рано погружался во мрак, потому что не было фитилей, масла. Оцепенели, обезлюдели улицы, не слышался смех, окоченело стыли дома с выбитыми стеклами, с трупами на подворье.

Еще четыре месяца тому назад, когда заскочили сюда ненадолго казаки Афанасьева, в Плевне было тысяч восемнадцать жителей, причем более половины из них — болгары. А теперь, в этом граде на мертвецах, едва ли наберется тысяча болгар. За счастье считали, если доставали кукурузные кочерыжки, чтобы разварить их в воде. По утрам низамы плетками гнали болгар на земляные работы, рубку деревьев для укреплений и оттуда многие не возвращались: попадали под обстрел, сваливались от истощения.

На прошлой неделе Фаврикодоров и сам пережил страшную ночь, после которой совсем поседел. Высмотрев, где поставлены орудия у Витовского моста, он, уже в темноте, верстах в трех от города, свалился в какую-то яму. Не сразу понял, что это за жидкая масса, словно болото, у него под ногами. Зажег спичку и едва не лишился сознания: глубокая яма с отвесными, скользкими стенами была набита трупами. Миллионы червей копошились на них и уже взбирались на Фаврикодорова. В нос ударил тошнотворный гниющий запах. «Спокойно, севастополец», — приказал он себе. Чтобы привести в порядок нервы, закурил, но трупный газ, смешавшись с табачным дымом, стал душить. Тогда, набрав сырую землю в платок, Константин Николаевич стал дышать через нее. Он простоял в яме до утра, пока подводчики, привезшие новые трупы, не вытянули его оттуда. Увидев лоток, один из могильщиков загоготал:

— Ты, наверное, жалел свой товар и мертвые тебя позвали.

Теперь в городе эту яму называют «Хасанова могила», а полицейский Вылко все допытывается, как он там очутился.

* * *

За то время, что Константин Николаевич был в Плевне, он трижды видел Османа собственными глазами. Первый раз — 25 сентября, когда в городе выпал ранний, недолгий снег. Продавец рахат-лукума со своим неизменным лотком на голове и в сопровождении Керимки плелся под вечер мимо дома, где, говорят, был у Османа гарем. И как раз в эту минуту из подъезда вышел командующий, стал прогуливаться возле дома. Осман среднего роста, плотен, на нем свободно сидел синий суконный плащ. Фаврикодорову запомнились круглая, коричневого отлива борода, едва заметная горбинка носа, карие глаза на смуглом, словно припудренном лице. В отдалении следовал за пашой высокий красивый бимбаши, как позже узнал Фаврикодоров, любимый адъютант Османа — Ариф.

Второй раз Константин Николаевич увидел мушира в болгарской корчме. Там было полным-полно народа, и командующий, войдя опять-таки в сопровождении Арифа, непринужденно заговорил с владельцем питейного заведения.

Затем он обратился к присутствующим, называя их то досталаръм (мои приятели), то шехирдашларъм (мои сограждане) и даже севчели аркадашларъм (мои любимые друзья).

На следующий день по городу только и разговоров было, что о посещении командующим корчмы, о том, как прост он в обращении с народом.

И, наконец, недавно Фаврикодоров снова увидел этого человека на площади в трагические часы, когда в городе назревала резня болгар.

Еще во время третьей Плевны шесть болгарских патриотов подожгли турецкие фуражные склады, но были схвачены и повешены.

Турки, живущие в Плевне, начали говорить, что все болгары только и ждут прихода русских гяуров и надо, пока не поздно, вырезать их. «Стоит счастью изменить нам хотя бы на минуту, если на то будет воля Аллаха, как подлые рабы поднимут руку на законных господ и благодетелей!»— так кричали муфтии.

Очень обеспокоенные, болгары послали к Осману в его лагерь депутацию во главе с белобородым чорбаджи Златаном — стариком хитрым и льстивым. Златан пустил слезу, призвал в заступники «его светлость, отца и благодетеля». Осман-паша немедля приехал в Плевну и велел собрать на площади турецких жителей города.

Командующий был хмур и недоволен. Протянув руку в сторону русских батарей, он сказал тихо, но так отчетливо, что все услышали:

— Вот вам враг, если хотите крови. Получайте оружие и ступайте драться на позиции. Если же кто посмеет тронуть хотя бы пальцем болгар — клянусь Аллахом, он будет строго наказан.

Осман сделал паузу и закончил:

— Не забывайте, что они такие же подданные нашего великого падишаха, как и вы.

Про себя же подумал: «Хороший пастух стрижет овец, а не сдирает с них шкуры».

* * *

Крайнюю необходимость немедленно послать связного к Фаврикодорову почувствовали и начальник лазутчиков полковник Артамонов из штаба армии, и Скобелев, и его помощник Радов. Решительно настаивал на этом и Тотлебен. Он вообще считал, и не без оснований, что разведка работает кустарно, сведения добывает весьма приблизительные, и не однажды выражал недовольство этим.

Артамонов пытался оправдываться, говорил, что нескольких его лучших лазутчиков Осману удалось выловить, что не так просто подготовить новых и меры принимаются, что важные сведения получает от болгар: они организовали от селения к селению устную почту, и она доходит до русского командования. Две болгарские крестьянки попали к туркам на допрос. Они притворились, что не понимают турецкого языка, слышали разговор офицеров, мол, готовится прорыв, и дали знать об этом русским. Осман щедро одарил одного плевенца, заслал на русские позиции, а тот пришел, выложил деньги мушира…

— Мне сейчас беллетристика не нужна, — решительно оборвал Тотлебен Артамонова, — мне в самые ближайшие дни надо точно знать: каковы продовольственные ресурсы блокированного города, когда и где думает осуществить Осман прорыв? Срок вам для этих выяснений даю три дня.

Начались лихорадочные поиски болгарина, который прежде жил в Плевне и смог бы теперь туда проникнуть. Расспрашивали Столетова, Цветана, и, в конце концов, выбор пал на Стояна Русова.

Ею вызвал к себе подполковник Радов, поддерживавший все эти месяцы связь с Фаврикодоровым.

С помощью переводчика Скобелева, болгарина Александра Людсканова, Радов стал расспрашивать Стояна о жизни его в Плевне, о родителях, о том, как попал он в ополченцы.

Затем Русову было дано задание — пробраться в Плевну, найти жилье рубщика мяса Пенчо Маджарова, у которого живет Фаврикодоров, и принести от него сведения, интересующие Тотлебена.

При этом Стояну запретили появляться в своем прежнем доме, даже на своей улице, и вообще дали совет, насколько это возможно, не встречаться со знакомыми. Если все же избежать встреч не удастся и начнутся расспросы: где был? что делал? — сказать, что был в деревне, недалеко от Горного Дубняка, пересиживал голод и обстрелы, а когда начались бои за Горный Дубняк, подался в город.

* * *

Русов двинулся в путь к ночи. Ему пришлось пробираться под навесными скалами, прижимаясь спиной к выемкам. Сверху по хребту, вдоль Вита, расположены были турецкие секреты, и временами слышались оклики:

— Дур! Ким дыро?![35]

И протяжная перекличка часовых;

— Ба-ак![36]

Местами река вплотную подступала к отвесным, крутым берегам, и тогда Стоян брел по грудь в жгуче-холодной воде. Кое-где турецкие пикеты были расположены близко к берегу, навесы кончались, и Русов полз по земле мимо часовых. Он даже услышал, как один из них сказал другому:

— Скоро вырвемся из этой, Аллахом проклятой, мышеловки.

Через несколько часов Стоян добрался до того места, где ручеек Вер впадал в реку Вит, и очутился возле мельницы. Из нее, он знал это еще мальчишкой, тайный лаз вел наверх, к Плевне. Сквозь щели мельничной двери светился огонек плошки. «Не турки ли?» — с тревогой подумал Русов и прильнул глазами к щели. Нет, то белый как лунь дидо Васил понуро сидел и чинил сеть. Детей его убили турки, а сам он доживал свой затянувшийся век.

— Дидо Васил, — тихо окликнул Стоян.

Старик встрепенулся, поднял голову. Тонкая шея его обмотана шарфом.

— Или кто спрашивает?

Русов открыл дверь, скрипнули ржавые петли. Он вошел в мельницу. Валялся в углу на соломе кожух. Потрескивал сальный огарок. Пахло мышиным пометом и лежалой прелью. Догорали ветки в очаге.

— Это я, дидо, может, помни? Мальчишкой прибегал рыбу ловить!

Васил вгляделся в лицо Стояна водянистыми глазами:

— Да разве упомнишь… Сколько вас, сорванцов, ко мне прибегало… Еще сыночки живы были… — Глаза у деда затуманились. — А что ты здесь делаешь? — спросил он у Стояна.

Тот заколебался. Но потом решил, нет, дидо Василу довериться можно, и рассказал ему о намерении проникнуть в Плевну.

— Момче[37] мой! — с тревогой воскликнул Васил. — Как же ты оттуда вырвешься? Турски, собаки, изведут тебя.

— Ничего, дидо, доберусь…

Старик обнял его, перекрестил::

— Ну, помогай тебе бог…

Стоян когда-то хорошо знал этот узкий лаз, ведущий прямо из мельницы, лаз, по которому с большим трудом, но можно было пробраться к центру города, ободрав в кровь колени и локти.

И хотя за последние годы Стоян не очень-то прибавил в весе и был по-прежнему узкоплеч, хрупок, путь по лазу достался еще труднее прежнего.

Только к рассвету, задыхаясь от усталости, выполз Русов недалеко от пустыря к развалинам мечети и пошел разыскивать дом Пенчо. Где-то прокричал недорезанный петух и пугливо умолк.

В парке, на старой дикой груше, висели два болгарина с дощечками на груди: «Отказался идти на окопные работы». Муэдзин с вершины минарета позвал к утренней молитве:

— Ля-хи-ля-лах! Псюрула! Аллах игбар!

На стенах домов мокли оповещения за подписью Османа: о крупной награде тому, кто доставит шпионов, о смерти за их укрывательство.

Городской голова Златан в своем объявлении призывал всех болгар выходить на земляные работы.

На здании госпиталя поник белый флаг с красным полумесяцем.

В центре города возвышались строения европейские, а на окраине сутулились болгарские землянки, покрытые соломой.

В одной из таких землянок и обнаружил Русов Фаврикодорова. Сразу узнал его по тому описанию, что получил от Радова.

— Людсканов шлет сыновний привет, — сказал Стоян.

— Давно ждем, — ответил Фаврикодоров, — проходи, сизокрылый.

— Ну, тогда я дома.

— Дома, дома, и Пенчо не бойся, он свой.

Они повели разговор открыто.

Юноша понравился Константину Николаевичу.

Был он, видно, натурой цельной, страстной, но с трудом сдерживал свои чувства. И тем большую цену приобретала такая сдержанность.

Рассказывая об увиденном в городе, с горечью воскликнул:

— Долго им здесь лютовать?!

— Думаю, недолго, — вмешался в разговор Пенчо Маджаросв — крупный, гривастый болгарин с мускулистыми руками, — а сколько их здесь, это я точно подсчитал.

Пенчо посмотрел на Фаврикодорова с хитрецой:

— Для войска вчера доставили восемь тысяч триста сорок пять окко[38] мяса. Сказали: «Больше не будет — на день». На день низамам выдают восемьдесят драм[39]. Значит, — Пенчо повернул лицо к Русову, — считай, грамотей, сколько солдат?

Стоян собрал складки на лбу, пошевелил губами:

— Почти сорок две тысячи.

— Ну вот, — удовлетворенно кивнул большой головой Пенчо, и его блестящие глаза сузились: — Однако я пойду, мне мясо рубить.

Он оделся и вышел.

Константин Николаевич разогрел чай, пригласил Русова к столу, на скудный завтрак.

— Ты нашим передай, — тихо говорил Фаврикодоров, — снарядов у турок совсем мало. Мы их таскали из церкви на позиции. У моста сложили. Наверное, там Осман будет прорываться к софийской дороге. Турки в городе говорят: «Пробьемся после праздника курбан-байрама…».

Фаврикодоров отпил чаю, помолчал.

— А пока они отняли у населения всю теплую одежду… В городе тиф… С провиантом затруднения. Скажи: низамы получили добавочную порцию сухарей на шесть дней, тоже для прорыва. Склад у них был в церкви святой Параскевы. А теперь по ранцам те сухари рассовали. Табака и вовсе нет. Маются. Крошево из виноградных листьев смолят. От него морды раздувает и припадки случаются.

Он снова отхлебнул чаю из кружки:

— Недавно подслушал я разговор офицеров: на военном совете, мол, решили все годные орудия, снаряды, знамена вывозить к Сыр-Базару — ближе к месту прорыва. Орудия из Упанца и Бали-Баира тоже срочно поставили у моста через Вит и ночами через реку еще мосты из телег строят. Там и повозки с боеприпасами. Патронов раздали по сто семьдесят тысяч на батальон. А вот, гляди, схема: окопы орудий крупного калибра, пороховые склады, минированные подступы. Будешь уходить — отдам. В случае чего — записку глотай.

— Не беспокойся, Константин Николаевич.

— Вчера ко мне турок подошел, взял с лотка горсть сладостей, пообещал: «Расплачусь в Софии, там встретимся». Значит, верят, что прорвутся. А извозчик Гоцо Мичев жаловался: фуража у турок нет, кони дохнут. Даже мой ослик Керимка сдох.

За окном, неподалеку, что-то с грохотом разорвалось, задребезжали стекла, обложенные подушками.

— Наши обстрел начали, — кратко пояснил Фаврикодоров, — двухпудовыми.

Русову на мгновение стало страшно: вдруг погибнет от своего же снаряда.

Снова раздался взрыв, и по крыше затарахтели осколки. После третьего и самого оглушительного взрыва к зимнему небу взметнулись огненные языки.

— В склад патронов попали, — удовлетворенно отметил Фаврикодоров, — значит, пригодились мои донесения.

Стоян не без гордости подумал: «Не иначе капитан Бекасов гостинец послал».

Как обрадовался Русов, повстречав недавно своего капитана, оказывается, воскресшего из мертвых.

Обстрел прекратился так же мгновенно, решительно, как и начался.

— Чудеса иногда бывают с этими гранатами, — спокойно сказал Фаврикодоров. — Позавчера во дворе Илия Червенкова одна пробила стену и шлепнулась рядом со спящим ребенком, не причинив ему никакого вреда. А другая, проломив крышу, упала на обеденный стол и разорвала на куски всех четырех членов семьи. Ну, ты сегодня вечером и назад? — спросил он Стояна.

— Да, хочу по городу еще пройтись, посмотреть.

— А может, не надо?

— Я не надолго. Ты же ходишь.

— Сравнил! — Константин Николаевич посмотрел на Русова смеющимися глазами. — Хасан-Демержи-оглы здесь свой человек во всех лагерях. Даже ординарец Османа покупает у него рахат-лукум. А с камердинером мушира он лучший друг, чаевничает, хлеб выменивает за лакомства. Да, чтоб не забыть! У ставки Османа в Дюлюм-сусе я часто вижу под вечер высокого цыгана с дутой серьгой в ухе. Как бы не доставлял он сведения о наших войсках. Передай Радову. Но, признаюсь, все время хожу как над пропастью. За мной следит здесь одна бестия одноглазая — Вылко Халчев. В полиции служит.

— Я его знаю, он по соседству портняжил! — удивленно воскликнул Русов. — У отца бывал…

— Все же не ходил бы ты по городу, — снова посоветовал Фаврикодоров, — а я буду съезжать от Пенчо. Завтра же. Может, даже сегодня вечером. Есть здесь еще один верный человек. Иначе одноглазый получит награду за мою голову, мне же хочется дожить до победы.

…Русов прошел сначала по главной широкой улице, держась ближе к домам, а потом свернул на улочку, петляющую в гору.

Так захотелось войти в свой двор. Ну хотя бы на минутку. Посмотреть, стоит ли их дом? Разве это опасно? Он повзрослел, у него даже усы пробиваются, никто его не узнает, тем более в этой одежде. Вот нахлобучит шапку на глаза.

Осатанелым от голода волком завывал ветер, мел по улицам снег. Чернели на деревьях покинутые гнезда.

А вот и двор их. Стоян вошел в него. Где-то знакомо ворковала сизокрылая гугутка, не боящаяся снега и мороза.

Двор замощен битым кирпичом, обнесен низкой оградой, сложенной из песчаника. Это все сделал своими руками покойный отец. Плоская крыша покрыта потрепанными циновками, стены обмазаны глиной, стекла двух небольших окон выбиты, двери крест-накрест забиты досками.

Он только оторвет эти доски, зайдет в отчий дом, постоит, помянет родителей, свое детство и уйдет. И тогда возьмет схему у Константина Николаевича…

* * *

На втором этаже конака, в длинной, кишкой вытянутой комнате, пропахшей ружейной смазкой и старыми портянками, обычно сменялись после дежурства полицейские — чауши. В углу комнаты стояли прислоненные к давно не беленной стене ружья Снайдера. В шкафу, с дверцей на одной петле, внавал брошены патронташи, ремни, одежда, отобранная у населения, котелки и бутыли.

Сейчас в эту комнату возвратились с поста Вылко Халчев, сержант лет сорока Кимон Клисуров и турецкий полицейский Селим, с черным кустиком волос, фитилем, вылезающим из правой ноздри его широкого носа. Они сидели на скамейке возле дощатого стола с остатками люля-кебаб в глубокой миске и наполовину опорожненной бутылью мутной ракии.

Вылко, наполняя комнату запахом давно не мытых ног, перематывал портянку; похожий на засушенный темный стручок, Кимон отхлебнул из бутыли зелье и довольно крякнул; Селим старательно счищал ножом грязь с сапог. Вылко Халчев с завистью поглядел на ярко-красные сержантские нашивки на рукаве у Клисурова. Везет же человеку. Раньше просто называл его по имени, а теперь — поди ж ты! — должен величать «господин сержант»! Хотя Клисуров не любил говорить об этом, но Халчев-то знал: Осман-паша выдал ему нашивки за то, что выследил Кимон тех шестерых, что подожгли фуражные склады на окраине Плевны.

Вылко тоже не хотел даром есть хлеб полицейского и теперь подозревал почти каждого болгарина, живущего в Плевне, в том, что тот ждет московцев. Вот, например, Илия Перванов или Некулай Петраки, может, ожидальщики, а может, и шпионы.

Халчев ненавидел ожидальщиков, как своих личных врагов, и охотился за ними, получая от этого особое удовольствие.

Из болгар он почитал лишь богатых, именно их считая людьми достойными. Ведь они могут вести себя независимо даже с турками!

— За мушира надо держаться, как за отца родного, — сказал Вылко, втискивая ногу в сапог и натужливо натягивая его за ушки, — похоже, днями прорыв Осман готовит, значит, надо уходить с ним.

— Да, уж ты-то крепко с нами спелся, — усмехнулся Селим.

Кимон тоже поддакнул, а сам подумал о Вылко: «Дурак ты, дурак и есть. Не видишь, что песенка Османа спета. А я до времени укроюсь в подполе у Златана. Не выгонит он своего племяша… Потом и новой власти пригожусь…».

Халчев заторопился:

— Ну, я пойду домой. Отдохну.

Приладил кобуру с револьвером и вышел на улицу.

Когда русские взяли ненадолго Зеленогорские редуты, Вылко ходил мрачный, как на похоронах, — не ждал для себя добра. Но только выбили русских из редутов, как Халчев повеселел, пошел хозяином по улицам Плевны.

Теперь он шагал, настороженно поглядывая по сторонам, словно высматривая дичь. Сегодня на рассвете заметил Вылко, что в дверь к рубщику мяса Маджарову вроде бы метнулась какая-то тень. Что-то в ней померещилось ему даже знакомое. Может быть, зайти туда?

Роста Халчев небольшого, но сам себя приподнимает. Икры ног у него полные, грудь колесом, а единственный глаз (второй в детстве выбил, напоровшись на сук) сверлил каждого, на кого глядел. Нет, к Пенчо и его квартиранту он зайдет чуток позже.

Эх, поймать бы русского шпиона и получить обещанную за это денежную награду, а то и орден Меджидие. Вылко представил, как пересчитывает он заработанные деньги, да все со счета сбивается, так их много, как ловко прицепляет к груди орден…

…В каждом новом человеке, появляющемся в Плевне, Вылко предполагал шпиона. Вот и этот продавец рахат-лукума. Где повредил он себе левую руку? Когда Халчев увидел его возле редута и Хасан сказал, что ищет кобылу, Вылко сделал вид, что отправился в город, а сам спрятался за камнями. Хасан же пошел дальше к редуту, и тут путь ему преградил низам:

— Ты кто? Чего здесь шляешься?

— Вас, ворюг, ищу! — стал хватать за грудки солдата этот лоточник. — Вы меня ограбили, жеребца украли, а он три тысячи пиастров стоит!

Вылко ахнул: ему Хасан говорил, что кобылу украли, а низаму — что жеребца.

А подозрительный Хасан продолжал разоряться:

— Ты у меня попляшешь, как потяну тебя к самому Осману-паше, — вцепился в его рукав, — пойдем к нему сейчас! Я тебя не выпущу, пойдем!

Этот олух-низам струсил. Наверное, рыло в пуху, стал ублажать:

— Ну что ты! Какой масти-то жеребец? Я тебе сам поищу.

— Поищу! Искальщики! — смягчился Хасан, выпуская рукав. — Смотри! — И повернул в город.

…Халчев поднялся на веранду своего дома и ошеломленно выпучил единственный глаз. В соседнем дворе появился Стоян Русов, проклятый Русов, что сбежал из города с казаками за несколько часов до прихода Османа! Да, это он — сомнений быть не может. Походка его, плечи и подбородок.

Это он сегодня утром шмыгнул к рубщику мяса. Оказывается, хотя и один у него, Халчева, глаз, да наметан, не проведешь напяленной шапкой.

Стоян пересек двор, поднялся по ступенькам своего дома. Оглядевшись по сторонам, отодрал доску от двери и скрылся за ней. Первой мыслью Халчева было побежать в полицию, ведь Русов, возможно, вооружен и не один. Но верх взяло желание самому отличиться.

«Считай, награда у меня в кармане», — ликуя, подумал Вылко. Одним прыжком соскочил он с лестницы на землю, пригнувшись, пересек двор, перемахнул через забор, неслышно ступая, вошел в дом Русова.

Здесь было холодно, полутемно, толстым слоем лежала пыль, а на подоконнике — снег.

Русов стоял спиной к Халчеву. Вылко вскинул перед собой револьвер и крикнул: — Давранма![40]

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Станицу Митякинскую завалил сугробами ранний снег. Над соломенными крышами куреней с разрисованными белой глиной — крейдой ставнями высятся недвижные дымные столбы. Дед Митроха в валенках и телогрейке широкой деревянной лопатой прорывает в снегу ход от крыльца к воротам. Завел свою службу сиплый пес. Воронье на деревьях скликает родичей. Казачата на салазках лихо съезжают с высокого бугра от каменной двухпрестольной церкви на крепкий лед Подпесочного озера, минуя застывших, нахохлившихся рыбаков у пробитых лунок.

В курене вдовы Евдокии Суходоловой сегодня праздник — пришло письмо от сына с войны. Эх, жаль, Степан в Ростове — на заработках, он бы тоже порадовался.

Евдокия зазвала к себе соседского мальца — грамотея Ерошку Луганцева, и тот, вот уже в третий раз, перечитывает ей письмо. Голос у мальчишки громкий, распевный, читать он старается с выражением:

— «Лети с приветом, возвертайся с ответом. Шлет вам низкий поклон до земли, Евдокия Платоновна, ваш сын Алексей Петрович Суходолов.

Во первых строках…»

Евдокии немногим более сорока лет. Труд, заботы, безмужье рано состарили ее. Но остались живость глаз под бровями вразлет, стройность крепкого тела.

Сейчас, подперев рукой щеку, вбирает Евдокия каждое слово бесценного письма, боится пропустить и то, что может притаиться между строк.

Они сидят в стряпной на лавке, под стенной полкой с посудой.

Дверь в горницу открыта, и виднеются угол стола, холщовая скатерть, сшитое из лоскутков одеяло, сундук-скрыня, окованный железом. Потикивают простенькие часы на стене. Из прихожей вышел, словно бы тоже послушать, любимец Алеши — огненно-рыжий, с покорябанным в драке носом кот Мордас. Сел у печи-отрубки, возле веника из сибирька, Прижмурил зеленоватые бандючьи глаза, замурлыкал. Из трубки, где потрескивал чернобыл, на железный лист упал вишневый сучок и сразу посизел, затуманился. Любил Алеша в поддувале, в золе, печь картошку в мундире, до красной корочки поджаривать ей бока.

А Ерошкин голос выпевал:

— «Передайте поклон братцу Степе, соседу Ивану Ильичу Сапрыке и тетке Глаше, дяде Григорию и деду Митрохе, и всей вулице, всем станишникам, кого встрените.

Я здоров, чего и вам желаю. Стоим мы под городом болгарским — Плевной, на реке Вит».

Евдокия пытается представить себе и этот город, и эту реку, но у нее ничего не получается. Все выплывают Новочеркасск и река Тузловка. А может, и схожи они? Ну как там ее кровинка службу нелегкую несет, под пулями стоит? «Небось, если ранетый, ни в жисть не напишет, чтоб мать не тревожить».

«А народ здесь подельчивый, к труду привычный, с нами нравом схожий. И слова, как наши: пшеница, добро, приятелство, бабичка (энто бабушка), хилый (слабак).

Команда у нас — „шагом марш“, а по-ихнему — „ходом марш“. Виноград — гроздья. И байки схожие. Один мой знакомец — болгарин Ивайло Конов — грит: „Груша падает недалече от корня“. Единокровные мы братья, и рад я дюже, что пошел их освобождать. Друг у меня издесь есть — Стоян Русов, хошь в казаки примай.

А что, маманя, как привезу я вам сноху с Болгарии? Приютите нас, приветите али со двора сгоните?»

Евдокия закусила губу, чуть не разрыдалась: «Да лишь бы ты, Алешенька, возвернулся цел и невредим, а там вези, коли по сердцу. Разве же мало казаков с дальних стран жен привозили?»

«А что касаемо чести казачьей, рода суходоловского, так сын ваш их не унизит, завсегда отстоит. Генерал наш Скобелев верно байт: „Врагов не считают, а бьют“».

О своей провинке перед генералом решил умолчать: зачем мать расстраивать? А вину свою он загладит. Главное, чтоб в бою не осрамиться.

«Ноне обложили волка в Плевне, зараз брать его надо, а он чисто гад бешеный… И Быстрец службу справно несет. Ранетый был, но ничего — теперя излечили. А давеча остудился, кашлять стал, так я ему тихо песню сыграл, помнишь, ты гутарила, отец ее спевал?»

«Как же не помнить, любил ее Петя выводить. Бывалча, как начнет:

Ой, да уж ты, конь, ты, мой конь,

Добрай конь, ты мой това…

А дед поддерживает:

Конь, товарищ мой,

Добрый коник, ты товарищ мой!

Петя выше берет:

Ой, да ну иде жа мы с тобой,

Коник, с тобой ноче…

А дед опять протягивает:

Ночевать будем…

Иде, коник, ночевать будем?

Да что же это за волк бешеный, и как его брать будут?»

— «И вот спеваю я, а у самого сердце навроде холонит, к дому рвется, — звенит голос Ерошки, — так бы и полетел на Быстреце к порогу отчему… Размечтался я, память разбередил, а сотенный, есаул Афанасьев, подслухал да испытует: „Что, Лексей, небось, Митякинская наша привиделась?“. А как ей не привидеться? Стоит ли, маманя, дуб старый по-над яром? В леваде у нас гуркотит ручей али притих на зимовье?»

«Притих, притих, куда же при таком морозе гуркотеть? А возвернешься — напеку я тебе канышков[41] знатных…»

Евдокия поглядела меж ситцевых занавесок на двор. Словно бы вот он, сынок, соскочил с коня, затонотил на крыльце.

Посередь улицы важно вышагивает мельник Тюкин — кирпичная морда, шуба на лисьем меху. Покосился на ее курень. «Кобель бесхвостый, век бы тебя не видела с твоими приставаниями. Ну да на той неделе, как была у него на мельнице, полез, шелудивый, лапами своими, так саданула в зенки бесстыжие, что доси ходит с синяком.

Вот возвернетея сыночек, заступа будет, вязы он тебе, блудливому, свернет».

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

День у Осман-паши выдался тяжелым..

С утра он присутствовал при расстреле трех низамов, пытавшихся позорно уйти от войны, — стреляли сами в себя. Их выдал пороховой нагар у ран, и, для устрашения других, Осман приказал казнить самострельщиков.

Их вывели в поле, заставили стать на колени на некотором расстоянии друг от друга. Разрешили помолиться. Ариф, медленно застегнув пуговицы на лайковой перчатке, взмахнул саблей. Раздалось три залпа. Трусы повалились замертво. Но расстреливающие не знали, у кого в ружье были боевые патроны, а у кого — холостые. Зачем совести по-пустому мучиться?

Потом появились новые парламентеры от великого князя во главе с его драгоманом, действительным статским советником Макеевым, при адъютанте графе Татищеве.

В прошлом Макеев был русским консулом в Смирне, встречался однажды в Истанбуле с Осман-пашой и решил, что этого достаточно, чтобы считать себя его близким знакомым. Переговоры хотели вести якобы об уборке разложившихся трупов, а в действительности, вероятно, полагали предложить ему, Осману, отступной куш, как у них это называется. Разнюхали, наверное, что у мушира долгов два миллиона франков.

Сам мушир на свидание с Макеевым и Татищевым не поехал, сказался больным, прислал записку с изъявлением чувства благоговейного высокопочитания к великому князю. Отправил начальника своего штаба Тахирнпашу и Арифа.

В парламентерской палатке, поставленной за аванпостами, прямо на Гривицком шоссе, и шли переговоры. Артиллерийская канонада умолкла на два часа.

Пили кофе. Курили наилучший табак. Договорились об уборке убитых. И ни о чем более.

Ариф, позже рассказывая Осману об этих переговорах, клокотал от ненависти: «Мне хотелось вспороть животы этим гяурам».

Ну, бимбаши может допустить роскошь таких высказываний, а его, командующего, — «ноблесс оближ» (положение обязывает), как говаривал профессор в академии. Обязывает искать выход, казалось бы, и в безвыходной ситуации.

В прошлом месяце в Плевну пытался пробиться из-за Балкан на линии деревни Мечки-Пиргос — село Третеник Орханийский корпус Мехмед-Али-паши. Но не сумел. Посылали воздушный шар из Софии, он потерпел аварию, не долетев до Плевны. Да и к чему здесь этот шар? Разве только для связи…

Не торопился с выручкой Сулейман-паша. Или не в силах? Значит, надо самим вырваться из кольца блокады. Тотлебен мудр и беспощаден. Но следует испробовать последний шанс. Для этого и вызвал сегодня своих помощников.

Великий Аллах, как расползся коротконогий Тахир-паша! Голубые глаза, седая бородка и бурдюк вместо живота. Только сейчас разглядел все это, как в сильный бинокль.

Четырнадцать столетий назад Хлодвиг Меровинг на смотрах своего войска приказывал бить палками пузатых франков. Вероятно, мера не излишняя.

А чего стоит велеречивость любителя подрать горло Тахир-паши! Все эти «опрокинем мечами храбрости, штыками могущества», «повергнем в прах гибели», «налетим, как молния с громом»… Словесная завеса растерянности! Надо всех и все собрать в кулак. И этим кулаком проломить кольцо западни.

* * *

Осман еще утрам съел несколько ложек варенья из розовых лепестков, запив холодной водой, но сейчас есть не хотелось.

Сгущались сумерки — время между собакой и волком, — вероятно, следует пойти прогуляться.

Набросив короткую бурку, он вышел из штабного дома в Дюлюм-сусе и стал прохаживаться по тротуару. Привычная тень Арифа не раздражала. По другой стороне улицы прошел продавец рахат-лукума с лотком на голове.

Был вечер пятницы. Обычно в такой вечер зажигались огни на всех семи минаретах, но теперь нельзя было этого делать — зачем давать врагу ориентиры? Притаилась даже главная мечеть Гази-Джами. Час молитвы возвещала пушка «Езана».

В последнее время Осман часто менял свое местонахождение. На этом настаивал Ариф, боясь покушения. Наверное, пустые опасения.

Снег сочно хрустел под ногами. Обступили тяжкие думы: положение было очень серьезным. За день в войсках умирает от ран и болезней не менее ста пятидесяти человек.

Странный и жуткий сон видит он из ночи в ночь. Будто ранен в ногу. Рана длинная, сухая, с подсохшими краями, и в ней плотно лежит бурый червь, скорее, похожий на змею. Осман пытается ногтями поддеть его, но понимает, что только раздавит гигантского червя и он останется в ране. Надо подождать, чтобы сам выполз, и невыносимо гадливо ждать.

Вот уже несколько ночей он просыпается с этим чувством.

— Un degoutant souvenier![42],—бормочет мушир. Лучше думать о чем-нибудь приятном: о детстве, об Истанбуле.

* * *

Он родился в Амасье, захолустном городке, стоящем на довольно бурной и мутной реке Ешиль-Ирман. Родители — небогатые люди — скоро переехали в Истанбул. Осман навсегда полюбил этот город, величием равный Риму и Афинам… Отсюда правили ста народами… Здесь билось сердце исламизма.

Мальчишками прятались они на ипподроме, в сочной траве, под полуразрушенными трибунами времен византийских императоров. Хоронились в яме Змеиной колонны, ныряли в Босфоре, у Галатского моста ели рыбу прямо с жаровни и спускались к Золотому рогу. Ступени неутомительной галатской лестницы пропитаны запахом кофе: так много здесь в пролетах кофеен.

Истанбул входил в Османа и тогда, когда в мечети Эйюба смотрел он коронацию султана, и когда слушал чтение Корана у гроба Эйюба, и когда, замирая, глядел на гвардию султана во время его приезда: голубые, расшитые золотом куртки с откидными рукавами, страусовые перья на тарбушах, белые накрахмаленные фустанеллы албанцев… Истанбул — это Голубая мечеть, Семибашенный замок, Розовый обелиск, что нежно светится при закате солнца. Истанбул — это разноцветные деревянные дома, величественный аист у дворца, огромные купола мечети Баязида с двумя минаретами, мечеть султана Селима на вершине пятого холма. Надпись на портале, напоминающая, что построена мечеть по приказанию «владыки земель и морей, служителя Мекки и Медины. Да хранит бог его страну, его трон». Это входило в кровь, делалось неотъемлемой частью его самого, Османа. Разве не уничтожал он честно, как полагается солдату, повстанцев на Крите лет десять назад? Плохо воевал в Йемене, Герцеговине?

Да, надо хранить и страну и трон. И поэтому надо вырваться из Плевны.

На дверях мечети написано: «Здесь покоится… гроза живых и мертвых, но гроб содержит только прах его, душа же витает на поле брани».

Осман горько усмехнулся: «Душе витать на поле брани легче, чем телу». И сам испугался богохульных мыслей.

Да, страну и трон надо сохранить. И выполнить свой долг…. Султан Баязид пять столетий назад завоевал Болгарию, неужто он, Осман, — участник последнего действия этого владычества?

Ему так захотелось хотя бы на день, хотя бы на мгновение побывать еще в Истанбуле.

Сейчас там тепло. Все улицы великого города нежатся на виду у Мраморного моря. Шумит крытый рынок — Капалы-черши — с его пятью тысячами магазинчиков, струится марево над сотнями бань. И кипарисы, кипарисы, кипарисы: в узких улицах, у глухих стен, на лестницах семи холмов.

Во время бурного таяния снегов в Дунайской долине в Босфоре возникают водовороты шайтан-акынтысы — чертовы течения. Похоже, что и его, Османа, захлестнул здесь, в Плевне, «шайтан-акынтыс». Надо выгребаться. Спасти хотя бы часть армии, но из водоворота этого выплыть. Истанбульский двор, Дари-Шур[43] приказывают держаться.

Он на мгновение увидел маленького, тщедушного, с бриллиантовой звездой на груди султана Абдул-Гамида.

Снова горько усмехнулся: «Разве нуждается Осман Нури-гази в приказах „держаться“? Разве не все что в силах сделал и делает он? Даже пророк не требует от человека свыше его сил».

После третьей Плевны султан присвоил ему титул Гази, наградил орденом Османлия 1-й степени, двумя биноклями и двумя револьверами. Англичане прислали поздравительную телеграмму, устроили в Лондоне фейерверк, а турецкий посол в Англии болтун Музурус-паша щедро давал интервью о победах.

Но возможно ли в нынешней ситуации вдохнуть в каждого солдата победоносность и непоколебимость?

«Держаться»! Требование это опирается не на понимание обстановки, а на слепой фанатизм, он же — дурной советчик. Они не знают, что такое Скобелев и вообще русская армия! Одни казаки чего стоят! Их безупречная сторожевая служба от фланга до фланга, невидимые посты, подвижные разъезды. Это — выше похвалы.

Конечно, в Истанбуле вынашивают планы опасения Османа, вызволения «льва из клетки». То Сулейман-паше советуют энергичным наступлением оттянуть часть неприятельских войск. То обещают усилить корпус храброго Шефкет-паши, дабы пришел он на выручку не только с обозом. То говорят, что надо у Софии собрать шестидесятитысячное войско и бросить его на Плевну. Но дальше благих намерений дело пока не идет.

На этом месте тягостных размышлений Осман приказал себе: «Прекрати! Только расслабишься — и зайдешь в тупик!».

В последнее время он все чаще говорил себе: «Об этом нельзя думать!». Нельзя думать о бездарности султана и прежнего главнокомандующего, престарелого сераскира Сердар-Экрема-Абдуль Керима, в начале войны пассивно чего-то выжидавшего в стратегическом параличе. Нельзя думать о султанском дворе, погрязшем в безумной роскоши; о том, что у султана мания преследования, и в мечеть он посылает загримированного двойника, постоянно носит под одеждой панцирь; что в роскошном дворцовом парке с ливанскими кедрами и мадагаскарскими пальмами недавно застрелил безобидного садовника только потому, что тот «подозрительно держал руки под фартуком». Что при дворе только поваров — восемьсот, и сделай Аллах Балканы из чистого золота, его все равно не хватило бы на прихоти халифа. Что мать султана — распутная Валидэ, в темпераменте равная русской императрице Екатерине II, — «за особые заслуги» одаривала своих конюхов табакерками, осыпанными драгоценными камнями, и делала малознатных холуев правителями провинций.

«Об этом всем думать нельзя», — всякий раз говорил себе Осман, по привычке военного человека не смеющего осуждать начальство, по привычке мусульманина чтящего султана и повелителя-эфендимиза. Он резко сворачивал в таких случаях в сторону, обходя опасный для мысли внутренний редут.

И сейчас, приказав себе: «Нельзя», Осман быстро пошел к подъезду дома.

2

Прямая лестница вела на второй этаж, в пустынную комнату, с голыми, чисто выбеленными стенами.

Осман сбросил бурку и остался в синем форменном платье. В комнате зябко, хотя топили с самого утра. Черная колонна голландской печки так и не нагрелась — рука не почувствовала тепла. В окно заглядывал медно-красный диск луны. Осман позвал вестового, снял сапоги и надел домашние туфли с загнутыми носками — подарок самой любимой жены — Пембы. Угольки ее глаз глядели издали с лаской.

Вестовой поставил перед муширом кофейник и фарфоровую, с золотым ободком, чашку на небольшом подносе.

Бимбаши Ариф зажег еще две свечи, угнездил их на столе между Кораном и томиком французского романа, прикрытого старым номером турецкой газеты «Bassiret».

Видно, Ариф давно хотел что-то сказать. Наконец, мрачно выпалил:

— Поймали гяура, русский лазутчик!

У Арифа вьющиеся каштановые волосы, небольшие усики, в плотно сжатых губах, тонких ноздрях — диковатость и злость. Выражение рысьих глаз угрюмо, а во всем облике — готовность к действию: резать, сокрушать, идти напролом.

— Приведи шпиона вместе с переводчиком, — приказал Осман-паша и долгим взглядом посмотрел ему вслед.

При всем безупречном несении службы Ариф тяготился обязанностями адъютанта, рвался в бой, не упускал ни одной возможности участвовать в нем.

Осман знал личную трагедию Арифа и сочувствовал ему.

Юнцом женили его родители на девушке, лицо которой он увидел впервые после женитьбы.

Ариф невзлюбил ее. Потом были годы учения в Парижском военном училище, и возвращение в Истанбул, и любовь, вспыхнувшая к Марии — племяннице русского консула. Ариф пытается развестись с нелюбимой женой, но отец непреклонен, и он делает вид, что смиряется. Умоляет Марию бежать с ним в Черногорию. Девушка, устрашенная фанатизмом Арифа, мрачностью и необузданностью чувства, вспышками ревности — он не в силах был сдержать себя, если она танцевала с кем-то другим, — отказалась бежать. Тогда Ариф возненавидел русских, отправился на войну мстить им за то, что отвергла его Мария.

…Осман снова вспомнил свою маленькую, пышнотелую Пембу. Она осталась с детьми в. Истанбуле. Пемба любила в бане — на вернисаже драгоценностей — прикреплять к атласной шапочке-тепелик над косами хотя бы одну из наград мужа. О Аллах, как давно все это было! И было ли вообще?

Совершенно очевидно, что война проиграна. Министры Асеим-паша, Савфет-паша открыто подали голоса за мир. Гражданская гвардия отказалась отправиться в Болгарию. Обесценены деньги. Пуста казна. А во дворце по-прежнему — толкователь снов, шеф молитвенного коврика, шеф тюфяка — будущие губернаторы.

Но о чем это он? Редут. Нельзя. Да, для него, Османа, существует еще престиж Порты, долг военного человека выстоять до конца, с достоинством. До того предела, после которого начинается самоубийство, ненужная гибель армии. Но пока есть хотя бы один шанс…

Поэтому на предложение русских сдаться он ответил: «Удивляюсь, что, отдавая полную справедливость достоинствам турецких войск, вы делаете такое предложение…». Иначе ответить не мог.

* * *

Ариф быстро спустился вниз, пересек двор. Бимбаши и сейчас неотступно думал о Марии. Он говорил ей в те благословенные дни: «Мы подошли, северная роза, к воротам рая с разных полюсов земли. Значит, так написано в книге судеб. И мы должны взять свое счастье!».

«Но я не хочу быть одной из жен твоего гарема, у тебя есть наложницы», — твердила эта глупая упрямица.

«Свет утренней зари! Удовольствие моего сердца! Клянусь пророком и честью мусульманина, что ты будешь у меня единственной, гурия моя! Мы тайно уедем!..»

Не поехала, не захотела, неблагодарная, стать его собственностью, безоглядно раствориться в нем — и будь трижды проклята!

По широкой, в наледи, лестнице Ариф сбежал к двери в подвал, приказал сержанту отпустить с ним захваченного гяура.

3

После кромешной тьмы подвала, наполненного крысами и мокрицами, комната, куда привели Русова, показалась ему освещенной нестерпимо ярко.

За столом сидел турок с небольшой темной бородкой и внимательными, словно бы даже сочувственно глядящими глазами.

«Осман-паша!» — догадался Русов, и у него перехватило дыхание.

«Ни о чем я им не расскажу, никого не выдам, даже если будут резать на куски, — твердо решил он. — Хорошо, что не успел получить записку у Константина Николаевича».

Возле тахты стояли сапоги, словно по команде свернув голенища в одну сторону. Их обыденный вид, как и вид кофейника на столе, почему-то успокоил Русова. Здесь его пытать, не будут.

Осман неторопливо рассматривал худенького юнца. На ногах у него поршни из сыромятной кожи, куртка из козьей, шерсти перепоясана бечевкой, под глазом огромный синяк, нос распух, как от сильного удара кулаком.

«Разукрасили, — нахмурился Осман, — лицо довольно интеллигентное. Явно не из крестьян и тем хуже для него».

В комнату вошел еще кто-то. Стоян поднял глаза. Марин из Систово! На нем пиджак с бархатной накладкой на воротнике, галстук вишневого цвета. Стоян безразлично отвел глаза. И Марин сделал вид, что перед ним совершенно незнакомый человек, про себя же подумал, что вот еще одна жертва этих проклятых турок.

Движением руки Осман удалил из комнаты конвой.

— Ты лазутчик? — пристально глядя Русову в глаза, спросил он по-турецки, и Марин стал переводить. — Говори правду, и я пощажу тебя.

«Можно даже перевербовать его и отправить к Тотлебену с фальшивыми сведениями», — промелькнула мысль.

Стоян начал рассказывать свою придуманную вместе с Радовым историю о жизни в деревне и возвращении оттуда в Плевну.

При этом Марин увидел, что передние зубы Стояна выбиты. «Бедный малый, — подумал он, — если его не повесят, то наверняка замучат».

Перед глазами Цолова встала не такая уж и давняя картина: казаки на площади Плевны, возбужденный разговор Русова с молодым казачком. «Да, он несомненно от русских, — твердо решил Марин про себя, — он тогда ушел с ними».

— Ты шпион, — уверенно сказал Осман, — есть свидетели. Какие данные ты должен принести? Как обстоит у нас с провиантом и боеприпасами? Когда и где будем прорываться?

Стоян молчал.

— Кто твои помощники здесь, в Плевне? Назови их, и я пощажу тебя.

На мгновение Стоян увидел лица Фаврикодорова, Пенчо. Ни за что! Потом перед глазами возникли повешенные в парке на старой груше.

И его повесят. Но он не жалеет о том, что делал. И пусть скорее кончают.

Русов гордо вскинул голову и, бесстрашно глядя на Османа, сказал мальчишески срывающимся голосом:

— Мы ненавидим вас, убийцы!

Марин помедлил с переводом. Этот безумец сам лезет в петлю.

— Мы не видим от вас никакого добра, — по-своему и, как только мог, мягче перевел Цолов, растягивая слова.

Осман нахмурился, с подозрением поглядел на Марина:

— Ты неточно переводишь.

Марин покраснел.

— Переведи дословно, — сурово потребовал мушир.

— Он не думает, что говорит, — пробормотал Марин.

— Переводи! — с угрозой в голосе повторил Осман.

Цолову стало страшно за себя, и он точно перевел фразу.

В черных глазах Арифа заплясала бешеная ненависть. Ноздри раздулись. Он сжал ручку ятагана так, что пальцы побелели, готов был сейчас же, немедля, перерезать горло этой болгарской твари.

Грозно поднялся мушир. Гнев охватил и его. Даже тля разрешает себе поднимать голос против Порты. Нет, жив Аллах и жива Турция!

Осман недавно засылал к русским лжеперебежчиков, чтобы они передали преувеличенные цифры плевенских запасов. Но теперь нечего скрывать правду от этого приговоренного.

— Ну, что же, — медленно, сквозь зубы произнес мушир, — я дам тебе исчерпывающие сведения из первых уст. Провиант и боеприпасы на исходе. Пробиваться станем послезавтра утром, когда ты будешь болтаться на виселице. Все. Узнал?

Мушир говорил правду: вчера на военном совете он дал подписать всем присутствующим решение о прорыве, Адыль-пашу назначил начальником штаба.

Осман взял себя в руки, сел в кресло, не глядя на разведчика, приказал Арифу:

— Пусть введут свидетеля.

— Эвет![44] — недовольный этими ненужными выяснениями, вяло сказал бимбаши.

…Халчев осторожно переступил порог комнаты. С преданностью, выжидательно уставился на мушира.

— Ты знаешь этого человека? — спросил его Осман.

Халчев всем корпусом повернулся в сторону Русова, злобно сверкнул единственным глазом:

— Да. Он с нашей улицы, ага. Ушел с казаками перед вашим приходом. Я сам видел, шакал ему брат.

— А где он жил в Плевне перед тем, как ты его поймал?

— У рубщика мяса Пенчо Маджарова. Там живет и торговец рахат-лукумом Хасан. Очень подозрительный. Высматривал что-то на редутах. Я сам видел. Я ваш верный глаз, ага.

Русов похолодел: «Продажная шкура! Хоть бы Константин Николаевич успел уже переехать от Пенчо». Осман показал Арифу глазами на Русова:

— Утром повесить! На площади…

Ариф натянул на руку лайковую перчатку горчичного цвета:

— Эвет!

Осман поглядел на тонкую шею Стояна, которого уводили конвойные. Подумал с сожалением: «Вот и вся твоя жизнь, птенец».

Чем-то напомнил этот мальчишка его собственного сына:, твердостью характера при внешней хрупкости? Но если бы и сын поднял руку на честь Блистательной Порты, он, не дрогнув, приговорил бы его к смерти. Голова выше сердца. Наши судьбы записаны в священной книге Аллаха, и не нам зачеркивать ее строки или разрешать нечестивцам делать это.

Словно оправдываясь перед собой, мысленно сказал: «На войне как на войне, и моих лазутчиков в стане русских не щадят».

Вылко, подобострастно кланяясь, спросил:

— А как, великий мушир, извините, с вознаграждением? Видит Аллах, я старался.

— Получишь, — брезгливо бросил Осман. Он презирал таких, как этот Вылко, но, что поделаешь, халчевы бывают полезны на войне.

— Ты свободен, — обратился Осман к Марину, — но будь точнее в переводах, если желаешь сохранить свою голову.

Отпустив всех, начал совершать вечерний намаз.

* * *

Конвойные вывели Русова во двор. В темноте медленно падал большими хлопьями снег. «Последний раз в моей жизни, — подумал Стоян, — завтра буду висеть на дереве. Я боролся, как мог. Мне не в чем себя упрекнуть».

Вдруг тугая волна повалила Русова на землю. Где-то совсем рядом разорвалось два снаряда. «Мой капитан послал», — опять мелькнула мысль о Бекасове. Потом еще снаряд, ударившись о мерзлую землю, рикошетом пошел низко над землей, сердито ворча. Закричали турецкие конвоиры. Один из них, наверное, был ранен, а другой вжал голову в землю. Стоян пополз в темноту. Кто-то схватил его за руку. Голос Марина зашептал:

— Ты можешь идти? Здесь, за углом, проходной двор.

Они рывком влетели в подворотню, упали на землю, поползли и опять рывком вскочили в соседний двор.

— Тебе есть, где спрятаться? — спросил Марин, заикаясь больше обычного.

— Есть, — тяжело дыша и еще не веря, что ему удалось убежать от смерти, прошептал Стоян, решив немедля, сейчас же, отправиться в обратный путь.

Раздались запоздалая стрельба, крики, ругань. Голос Арифа проревел:

— Упустили, негодяи! Хайваны![45]

И снова выстрелы. Русов пожал руку Марину:

— Спасибо тебе.

Они расстались. Марин шел быстро, почти бежал — скорее уйти от опасного места. Клеенчатое пальто не грело, а зимнее, с бобровым воротником, он вечером не решался надевать: башибузук стянет, потом ищи его.

«Кто знает, придут русские, может быть, и зачтут мне помощь», — подумал он, чувствуя себя героем.

Но тут же возникла опасливая мысль: «Как бы Осман и Ариф не заподозрили меня в соучастии. Лучше не возвращаться к своему негоцианту Филиппову, переночевать у Николы, а то спохватятся и пристрелят». У Николы вообще можно было пересидеть события. Правда, его комната пропитана запахом чеснока, но придется потерпеть.

Вдали огненные шары бомб прочерчивали небо светящимися дугами, и, казалось, дуги эти наступают на город.

* * *

Терять нельзя было и минуты. Русов миновал парк с повешенными, проник в развалины мечети и разыскал лаз. Путь обратно показался почему-то короче, может быть, потому, что уходил от смерти?

Дидо Васил встретил радостным восклицанием:

— Жив, внучек?

— Жив, жив.

Дидо накормил его горбушкой хлеба с луком, и Стоян отправился дальше. Река уже замерзла. Держась поближе к круче, где припадая ко льду, где проползая, проваливаясь по грудь в ледяную воду, Русов миновал турецкие аванпосты и вышел к своим.

Утром он стоял перед Радовым, а часа через три, в присутствии Артамонова, его слушал сумрачно, недоверчиво уставившись, Тотлебен.

— Значит, Осман-паша сам выдал тебе планы? — насмешливо спросил он, только умолк переводчик.

— Так, — покрутил головой из стороны в сторону Русов.

«Школа Артамонова, — с неприязнью подумал Эдуард Иванович, — на копейку сделают, на червонец фантазируют».

— Говори честно: Фаврикодоров тебе какие-нибудь схемы, чертежи передавал?

— Должен был… Но я не успел взять…

— Хорош разузнавай, ничего не скажешь! И сам мушир, дабы ты особо не утруждал себя, выложил все сведения?! И снаряд вовремя разорвался, и твой знакомец рядом очутился!. Не слишком ли напридумывал, рассчитывая на легкую награду?

Русов оскорбленно молчал. Что мог сказать он в свое оправдание, когда все действительно представлялось неправдоподобным. Но почему ему надо не верить?

— Похоже, что тебя следует посадить под арест, пока все не прояснится.

— Разрешите, ваше высокопревосходительство, — попросил Артамонов, — я возьму его пока к себе.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

В плевенской мечети-джамияте мулла исступленно взывал к верующим:

— Аллах разгневался на вас за то, что вы дружили с христианами, а некоторые имели даже христианских любовниц. Готовьтесь, не отчаиваясь и уповая на помощь пророка, испить чашу турецкого Севастополя…

Молчаливая, подавленная толпа притаилась в полумраке. Турки сидели на корточках, слушали, затаив дыхание. Да, надо идти вслед за войсками, вместе с ними вырваться из этого мертвого города. Такова воля Аллаха.

…Своих тяжелораненых турки оставляли в Плевне. Под вечер Осман приехал на болгарскую улицу. Подойдя к одной из клетушек, передал через переводчика изможденному болгарину:

— Не творите зло над ранеными, пусть умрут спокойно.

— Пусть, — пробурчал болгарин, сурово поглядев на пашу. Именно его сына повесил в парке этот человек.

Потом мушир вызвал к себе священника и городского голову чорбаджи Златана. Чорбаджи был растерян. Глаза из-под седой львиной гривы глядели жалко.

— Скажите своим, чтобы не трогали обитателей больниц.

— Их никто и не тронет, — скупо заверил священник, а Златан, подтверждая, поспешно закивал головой.

…Ночь на воскресенье выдалась студеной. К середине ее сотни повозок с турецкими жителями потянулись к реке, собираясь в лощине. Турки, попрощавшись с жильем, тащили за собой скарб, укутанных детей.

Вылко Халчев решил отступать вместе с Османом. Конечно, можно было отсидеться в подвале дядьки Клисурова — Златана, тот не возражал, но в Плевне оставаться было опасно, даже невозможно, придут войники и спросят за все. Да, может, Осман еще отдаст деньги, когда вырвутся из кольца. Вылко положил в сумку галеты — их выдали в полиции, кусок сала, сделал несколько крупных глотков из бутылки с мастикой, сунул в карман револьвер. С жалостью посмотрел на свою комнату, забитую отобранными при обысках коврами, и побежал догонять обоз беженцев.

* * *

Осман разделил сорокапятитысячное войско на две колонны. Каждому ив восьмидесяти орудий выдал по триста снарядов. Головную колонну, призванную нанести первый удар прорыва, вел сам Осман, поручив Арифу таранный отряд, как бы острие колонны. Каждый из десяти пашей, двух тысяч офицеров знал свое место.

Начался поздний зимний рассвет. Вьюжило. Турецкие войска двинулись к мостам через Вит.

На востоке зарумянилось небо. Таранный отряд Арифа в полной тишине и порядке миновал только вчера построенный мост в сто пятьдесят шагов — в неглубоких местах реки погрузили на дно арбы, а сверху сделали настил.

Турецкая артиллерия с возвышенности за мостом открыла огонь по русской оборонительной линии. Там сразу взвилась в небо белая сигнальная ракета, зарокотали тревожно барабаны.

Ариф ехал с саблей наголо впереди турецкой цепи. Лайковая перчатка облегала его ладонь.

Турки продвигались со склоненными штыками, без единого выстрела, все убыстряя шаг. Пули и шрапнель вырывали из их рядов сотни солдат, но они, смыкая строй, продолжали наступление. Казалось, полз, оставляя позади себя кровавый след, зловещий удав.

Сидя на подаренном султаном рыжем жеребце, Осман пропускал войска перед своим знаменем: тонкий месяц, обнадеживая, плыл в зеленом небе над строчкой из Корана: «Во имя Аллаха, милостивого и щедрого».

За цепями солдат следовали орудия. Они останавливались через каждые сто шагов, чтобы сделать лишь один выстрел и немедля догнать пехоту. Это стремительное движение вперед продолжалось не менее часа.

Ворвавшись с криком «алла!» в ложементы Симбирского гренадерского полка, низамы Арифа изрубили, закололи артиллеристов, захватив восемь девятифунтовых орудий, тут же начали из них стрельбу и кинулись ломать вторую линию, в тысяче шагов от первой. За несколько минут здесь погибло три русских батальона, остальные начали отходить к Копанной могиле. Теперь оставалось протаранить третью линию и — вырвались из капкана!

…В помощь генералу Ганецкому Тотлебен перебросил войска Скобелева, предпринявшие контратаку. Врукопашную ринулись и спешившиеся казаки Афанасьева. Суходолов, хищно оскалив зубы, то пускал в ход приклад, то рубил шашкой. Казалось, рука слилась с клинком, была его продолжением. Дукмасов обезоружил и пленил майора в лайковых перчатках.

После легкого ранения возвратившийся в строй Егор Епифанов вместе с другими выковыривал турок из траншей штыком. Скоро пехотинцы отбили орудия и на штыках вынесли неприятеля из люнетов — длинных канав, загнутых с двух концов.

Не выдержав напора, низамы отхлынули к Плевне. Их начала расстреливать батарея Бекасова. По флангам турок ударили Астраханский и Фанагорийский полки.

Возле Витовского моста возникла страшная давка и паника. Две тысячи беженцев, уже переправившиеся на другой берег Вита, теперь в этой сутолоке были прижаты к реке. Чей-то конь, свалившись с моста, барахтался на крепких артиллерийских выносах. Люди и обозы подрывались на минах, тонули. Сливались крики, стоны, проклятия, рыдания. Со страшным грохотом рвались боеприпасы в турецком обозе.

Халчев пытался выбраться из свалки, но в обезумевшей толпе разорвался снаряд, осколок проломил Вылко висок, а воздушная волна бросила его труп к самому берегу Вита.

…Сраженный пулей, пал жеребец Османа, другая пуля угодила муширу в левую икру.

— Мушир убит! — обезумелый вой пронесся по рядам турок.

— Мушир убит!

На мосту и правее его паника все возрастала. Переплелись оглобли, оси обозов, перевернутые арбы загромождали путь отхода. Отчаянно ржали кони с перебитыми ногами. У каменного моста обломились перила, и вниз полетели орудия, пробивая лед, исчезали под ним. Снова и снова оглушительно рвались снаряды в обозе, падая в реку, шипели.

* * *

Раненый Осман полулежал на деревянной скамейке в шоссейной караулке — белой мазанке под черепичной крышей. Понуро толпилось в маленькой комнатке несколько его генералов и адъютантов. Молча плакал белокурый Адыль-паша. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, мрачно глядя перед собой невидящими глазами, и слезы текли по его грязноватым, в светлом пушку, щекам. Вероятно, оплакивал и свою судьбу.

Сизый табачный дым клубился под самым потолком. На полу валялись рассыпанные патроны, измятая музыкальная труба.

Темный сюртук с расшитыми галуном рукавами, фетровая феска цвета сургуча подчеркивали бледность спокойного лица Османа. Губы его плотно сжаты. На плечи наброшено пальто-сак. Изогнутая наградная сабля прислонена к скамье.

Личный врач мушира, пожилой Хасиб-бей, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, осторожно сняв сапог с ноги Османа, озабоченно осмотрел рану, стоя на колене.

Вылив из высокого кувшина воду в медный таз, Хасиб-бей достал из белого металлического ящичка ланцет и бинты.

— Возможна ампутация, — мрачно пробормотал он.

— Если это произойдет, — тихо, но твердо сказал Осман, — я покончу с собой. Только воров лишают рук и ног.

Миновав переднюю комнату с лежащими на полу ранеными, в караулку вошел седовласый генерал Ганецкий, в темной зимней шинели и папахе с алым верхом. Представился и пожал руку Осману:

— Вы блестяще атаковали! Но дальнейшее сопротивление бессмысленно… Наши войска вошли в город с востока… Прикажите сложить оружие.

Осман ответил не сразу, лицо его под пропитавшейся порохом феской было печально.

— Дни не одинаковы. Один солнечен, другой черен, — наконец произнес он по-французски и тяжко вздохнул: — Так хочет Аллах… Кизмет…[46]

Мушир задумался, словно забыв, что рядом с ним генерал-победитель. Тиски сжались. И уйти некуда. Что предопределено — не переделаешь.

Ганецкий сел на широкую скамью рядом с маршалом, терпеливо ждал, понимая состояние командующего.

Осман очнулся, с трудом поднял руку, подзывая круглолицего молодого генерала, совсем не похожего на турка, что-то кратко, повелительно приказал ему:

— Иди, Адыль…

Паша почтительно и скорбно поклонился, прикоснувшись пальцами к своим губам, лбу и груди, вышел из караулки.

Осман резким движением протянул руку к золотой сабле с ножнами, усеянными драгоценными камнями, поглядел на нее задумчиво, словно прощаясь. Передавая оружие Ганецкому, сказал:

— Мне кажется, я сделал все, что мог…

— Я не вправе принять у вас оружие… Вы отдадите его государю….

Маршал помолчал. Тихо попросил:

— Прошу оставить моим офицерам имущество и коней.

— Это будет сделано в уважение их мужества и храбрости, — ответил Ганецкий и вышел.

В дверях он повстречал Скобелева. Михаил Дмитриевич подошел к Осману и назвал себя. В глазах мушира вспыхнул огонек любопытства. Так вот каков этот «белый шайтан»! Он представлял его много старше.

— Как военный я завидую вам, — серьезно сказал Скобелев, — вы имели случай оказать своему отечеству важную услугу, задержав нас на пять месяцев под Плевной.

Осману подали его коляску, запряженную парой бледно-буланых лошадей. На кучерском месте сидел турок с короткой красной шеей. Ординарцы на руках перенесли мушира в коляску, рядом устроился врач, и они двинулись к Плевне. Впереди покачивались папахи с красным верхом — ехал Афанасьев с десятком казаков, позади — корнет князь Дадешкелиани из лейб-гвардейского полка. Русские офицеры, встречавшие коляску на Гривицком шоссе, брали под козырек.

…Адыль-паша взошел на пригорок у моста. Холодное, багровое солнце отражалось в Вите. Адыль через силу закричал сдавленным тоскливым голосом:

— Мушир приказал сложить оружие! Атеш-кес![47]

И первым бросил на мерзлую землю ятаган с рукояткой из слоновой кости, револьвер с золотой насечкой. Турки начали снимать оружие и с силой, ожесточением, будто проклиная и эту минуту, и себя, бросать его на землю. Остервенело выковыривали патроны из нагрудных патронташей.

Всюду возникали горы ружей — длинноствольных и короткоствольных, с ореховыми ложами, прикладами, изукрашенными перламутром, кораллами, бирюзой.

Неразряженные ружья от ударов о землю стреляли. Слышался бессильный лязг падающего железа.

Сквозь сизый пороховой дым Алексей Суходолов увидел белый флаг над курганом у моста.

И еще другой — с красным полумесяцем: его нес через мост огромный турок, кричал: «Яваш, яваш!». Умолкли пушки и ружья. Затрубили отбой. Значит, пала Плевна, наконец-то пала!

* * *

В тот день, когда Халчев вел Русова улицей, держа его на мушке револьвера, Фаврикодоров успел уйти из дома Пенчо, незадолго до прихода солдат Османа. Пенчо потащили неведомо куда, и он исчез, наверное, убили. А Константин Николаевич поселился в подвале у знакомого и проверенного болгарина Киркова. Фаврикодоров старался на улице не показываться, чувствуя, что с часу на час в Плевну войдут свои.

И вот — свершилось!

Счастливый, помолодевший, шел Константин Николаевич главной улицей Плевны, все еще неся на голове лоток с рахат-лукумом. Глаза его лучились от радости, губы сами расплывались в улыбке.

Навстречу ему то и дело попадались русские солдаты, слышалась русская речь, по которой Фаврикодоров так истосковался.

Провезли в коляске плененного Османа, и во всаднике, едущем впереди коляски, Фаврикодоров узнал того казачьего есаула, что летом ворвался ненадолго в город, до вступления в него Осман-паши.

А это кто? Подполковник Петр Семенович Радов! Его добродушное лицо, выспрашивающие глаза под бровями с золотистым гребнем, длинные руки. «Спокойно, разузнавач, спокойно, не выдавай себя и сейчас! Рано».

Они встретились глазами, и глаза Радова сказали: «Следуйте за мной».

А почему бы Хасану не продать свой товар русскому офицеру? Пожалуйста!

Вошли в пустой дом, покинутый турецкой семьей.

— Ну, здравствуйте, Константин Николаевич! Спасибо за верную службу.

Они обнялись.

— Вы награждены серебряной медалью за храбрость. Поздравляю!

Радов не сказал, да и не мог сказать, что Непокойчицкий был против даже подобного награждения «частного лица». И только упорные настояния Скобелева, который представил Фаврикодорова к ордену Святого Владимира, закончились тем, что разведчик получил хотя бы эту медаль.

Фаврикодоров поставил на подоконник лоток, распрямив плечи, ответил по-солдатски:

— Рад стараться!

«Ох, дружище Хасан, нелегко, видно, дались тебе эти месяцы», — добро посмотрел Петр Семенович. Врезались морщины в щеки, клочковатые волосы совсем поседели. Но война идет, война еще идет, Артамонов требует усилить разведку. Конечно, немаловажны были сведения и о запасах оружия у населения, и о жандармах, и о полиции, даже о такой детали, что артиллерией у них командовал немец Штрекер-паша. Но, пожалуй, не это было главное.

Радова поражали широта и независимость взглядов Фаврикодорова, его стремление добросовестно, не предвзято разобраться во всем, что он узнавал «на той стороне». При личных встречах и беседах Константин Николаевич, не отрицая жестокости, а порой и зверств турок, тем не менее отметал газетные преувеличения, обвинения в исключительной кровожадности, обращал внимание Радова на такие стороны турецкого характера, как самонадеянность, склонность к похвальбе, удивительную беспечность, доверчивость и отходчивость. «Низам храбр, — говорил он, — терпелив, осторожен и дремуче невежествен. Лучше всего чувствует он себя за земляным укрытием. В траншее все делает тщательно, по-хозяйски: углубления для воды, сухарей, патронов, сооружает даже печку для варки кофе, стреляет, не высовываясь из окопа…

Неверно воинственность турок сводить только к фанатизму. Нет, у многих из них развито чувство долга, чести, хотя все это порой подстегивается фанатическими взрывами, жестким обращением турецких офицеров со своими солдатами».

А как метки оказались наблюдения Константина Николаевича над турецкими офицерами: чванливыми, но сохраняющими изысканную вежливость в обращении друг с другом.

Нет, разузнавай, твои глаза и ум еще очень надобны нам.

— Сегодня же, дорогой Константин Николаевич, — сказал Радов, словно извиняясь, но твердо, — придется отправляться вам в Адрианополь.

— Адрианополь?! — почти испуганно переспросил Фаврикодоров. Лицо его стало растерянным.

— Да. Буду ждать вестей оттуда. Теперь ваши сведения приобретают еще большую ценность. — Радов мягко улыбнулся — Глядите, и до Истанбула докатитесь, господин Хасан…

Фаврикодоров угнетенно молчал. А он-то мечтал хотя бы о кратком отдыхе, о поездке на побывку к Ольге. Но, что поделаешь, если действительно он сейчас снова необходим.

— Слушаюсь, — сказал Фаврикодоров, справившись с минутной слабостью. — Вы могли бы передать письмо моей жене в Кишинев?

— С превеликим удовольствием. Садитесь, пишите.

Радов достал из полевой сумки бумагу, карандаш.

— Отправлю без промедления, — пообещал он.

Черт возьми! На той неделе он говорил Артамонову, что надо бы Фаврикодорову выдать денег, что тот все свои собственные истратил… Но полковник поспешно ответил: «Теперь не до этого… Мы вполне рассчитаемся, дайте успокоиться… Внушите ему мысль, что в случае чего семью его мы обеспечим пенсионом».

Странный разговор! От чего надо успокаиваться? И зачем идущему на рискованное дело напоминать о смерти?

* * *

Марин Цолов снова, как когда-то, поглядывал на улицу из окна, но теперь своей комнаты, в изрядно разрушенном домике Филиппова. Продырявило крышу, снесло веранду. Сам хозяин зачем-то побежал вместе с войсками Османа и неведомо где был теперь. Вероятно, убоялся ответа за «сотрудничество с турками», а сотрудничества, собственно, никакого не было. Делал, что приказывали. Вот бы увидеть сейчас Русова. Тогда смело выходи на улицу. А так непременно нарвешься на кого-нибудь, кто прошипит: «Османовский прихвостень». И нечего будет ответить.

Вероятно, теперь самое разумное — уехать к отцу в Систово. Переждать войну там. Что она идет к завершению, Марин не сомневался. А новой Болгарии понадобятся образованные люди, и он найдет применение своим знаниям и… своим капиталам.

Прошла рота румынских солдат, что-то радостно крича, кажется: «Мы взяли Плевну!». Особенно старался маленький солдат в длинной шинели, туфлях на босу ногу и с голубиным пером на шапке. Да, определенно они кричали: «Мы взяли Плевну!»…

Готовя прорыв, Осман снял ночью с румынского участка свои войска. Перед рассветом румыны это обнаружили и беспрепятственно вступили в Плевну «через заднюю дверь». Поэтому и кричали они сейчас хмельно и радостно, чувствуя, что испытание для них кончилось, ощущая себя победителями — осада им тоже не легко далась.

Участие в войне румынских войск князя Кароля Гогенцоллерна вряд ли решающим образом влияло на ход событий, хотя, конечно, вносило свою лепту в освобождение Болгарии. Правда, румынское правительство не торопилось с вводом в войну сорокатысячной армии даже тогда, когда Дунай был уже форсирован. Князь, «боявшийся Австрии, смущавшийся Берлина», оговорил за собой «право на индивидуальность», разумея под этим неподчинение русскому командованию, придерживался «осмотрительной осторожности».

Румынские офицеры, если на их участок попадали русские солдаты, старались поставить тех на самые убойные места, в самые мелкие траншеи, как это было на Гривицком редуте.

Румынское интендантство исхитрялось, чтобы война кормила войну, и поэтому нередко войска князя Кароля держали себя в Болгарии, как в стране завоеванной, отбирая у населения продукты и фураж безвозмездно, выдавая при этом никчемные расписки.

Но справедливость требует сказать, что были на счету у румынских солдат и героические штурмы Гривицкого редута, когда вместе с русскими солдатами овладели они твердыней, были такие бесстрашные офицеры, как капитан Марычиняну, майоры Штонцу, Мирджеску, чьи имена с восхищением произносили болгары; было семь с половиной тысяч румынских воинов, нашедших гибель под Плевной. Может быть, поэтому уже через пять дней после падения Плевны в Бухаресте, на стене железнодорожного вокзала, румыны повесили лубок: Осман-паша стоит на коленях перед князем Каролем и покорно передает ему свою саблю. Надпись гласила: «Победитель Плевны».

* * *

За городом десятки тысяч турок, сдавшихся в плен, грудились в таборы, разогреваясь, били себя как питерские извозчики зимой — руками по бокам, вожделенно поглядывали на русские котлы с пахучей кашей, затягивались раздобытой махрой. Большинство из них было радо, что мучения кончились, многие дружелюбно улыбались русским, неумело отдавали им честь, повернув ладонь вперед, жестами, лицом заискивающе показывали, что, мол, конец, все. Они уже перестраивались на иной лад жизни: отбирали из своего добра то, что крайне необходимо в дальнем пути, прилаживали котомки, осматривали обувь, кое-кто торопливо жевал сухари, словно стараясь сделать запасы в ожидании голода. Раненые в окровавленных бинтах беспомощно сидели на мерзлой земле. Иные из них, пробив кромку льда у берега, пытались обмыть раны. У спуска к реке Егор Епифанов увидел молодого умирающего турка.

Он лежал меж двух трупов, в луже дымящейся на снегу крови, и, показывая на рот, просил, как понял Епифанов, пить: «Су!».

Егор протянул флягу. Умирающий сделал несколько жадных глотков;. Рука его бессильно упала, кровавая пена выступила на губах.

— Помер, — сказал Суходолов, оказавшийся рядом.

Егор обрадовался встрече:

— Здорово, казак, жив еще?

— Бог миловал.

— Все же встретились. Ну скажи ты! В Дунае не утопли, на редуте не сгорели, знатца, судьба-планида…

Егор в улыбке растянул рот без переднего зуба. Только сейчас Алексей разглядел, что конопушки сидят и на веках, и на ушах Епифанова, но потемнели, стали коричневыми.

— Ниче, Егор, мы ишо повоюем… — Он пожал его руку: — Извиняй, надо коня напоить.

Повоевать-то повоюем, этого Егор не боялся, да вот все чаще к нему приходили мысли о его доле горемычной. Жена из дому писала, что нужда вконец одолевает…

…Алексей подъехал к реке. Здесь — нагромождение сломанных фургонов, арб, лафетов, зарядных ящиков, сцепившихся колесами, телеграфных аппаратов, кирок. Горами возвышались убитые буйволы. Из-под снега виднелась, словно меловая, рука со скрюченными пальцами. Земля походила на ковер из гильз.

Чей-то заунывный голос пел турецкую песню, в ней слышались обреченность, покорность судьбе, тоска по семье.

И уже шнырял среди пленных Тюкин, выменивал у турка с сабельным шрамом на правой щеке перстень с драгоценным камнем за пару запасных сапог, а буханку хлеба продавал за червонец. «Ну и жох! Он даже у Плевны собирал под пулями виноград и продавал его офицерам по тридцать копеек за сито, — подивился Алексей постоянной алифановской озабоченности. — И здесь деньгу сколачивает».

Суходолов обратил внимание на одного турецкого офицера, сидевшего в стороне на земле. Офицер низко опустил перевязанную голову, словно не желая глядеть на то, что происходит вокруг.

Это Ариф терзал себя думами о горьком поражении, о постыдном плене. Когда на Арифа налетел казачий офицер, они скрестили клинки. Ему удалось лишь проткнуть саблей папаху этого казака, но в следующее мгновение хорунжий, кажется такое звание у них есть, сделал метину у него на лбу, выбил из рук саблю и приставил к груди острие клинка.

И он, Ариф, гордый Ариф, безвольно поднял руки над головой. Воспоминание об этом было невыносимо. Что угодно: смерть, тяжелое ранение, только не позор сдачи на милость победителя. Какое право имел он остаться в живых? Как сами собой потянулись к небу Аллахом проклятые руки? Почему не смог найти смерть? Теперь его поведут, как раба, [48], в страну Марии. И вдруг она увидит его вот такого, поверженного, побежденного, жалкого!

Ариф поднял голову, в глазах его сверкнуло безумие. В гибком прыжке оказался он у кучи с револьверами, схватил один из них, проверив, есть ли в нем заряд, сунул дуло себе в рот и нажал курок.

Выстрела Суходолов не расслышал из-за трескотни, поднятой тянущимися мимо русскими орудиями: они колесами давили патроны на земле, переезжали через трупы.

Алексей тронул Быстреца. Страшная смерть, не дай бог испытать такую. Надо поспешить в город, Афанасьев приказал быть там в комендатуре.

…В Плевне, у костров на улицах, греются солдаты — мороз становится все крепче. Тянется за город обоз с трупами — их будут хоронить в траншеях. От одной повозки остаются на снегу следы крови.

Кто-то, видно фельдшер, стоя на деревянном пороге дома под высоким кипарисом, кричит:

— Местов в лазарете нет!

Рыдает над мертвым на снегу болгарка, а рядом с ней аппетитно хрустит бог весть где добытым яблоком маленький мальчишка, держась за ее подол. Снятые с дерева казненные еще лежат возле церкви с куполом из белой жести — ждут захоронения.

На воротах болгарских домов — миртовые венки, нарисованные мелом кресты. Волны гари и трупного смрада затопляют город.

Вылезли из ям, подвалов оставшиеся в живых болгары. Опираясь на костыль, стоит у ворот старуха с вытекшим глазом, шепчет:

— Помогаете! Умираеме от глад…

Епифанов дал ей сухарь, утаенный даже от себя, потому что в войсках уже неделю не было хлеба: ледоходом снесло мосты на Дунае.

Понуро, опасливо поглядывая на русских, возвращаются беженцы-турки. Из-за угла кто-то выстрелил в Суходолова, он поскакал на выстрел — убегал турецкий мальчишка. Алексей не стал его догонять.

На той площади, где они обедали летом, лежали горы трупов. Была открыта дверь в раненую мечеть — верхушку минарета срезал снаряд. Соскочив, с коня, Суходолов, не переступая порога, заглянул внутрь. В дальнем углу сидел на корточках немолодой, изможденный турок и, раскачиваясь, что-то быстро молитвенно бормотал, не замечая ни холода, ни опустения.

…Алексей доложил Афанасьеву о своем прибытии.

— Пойдем на прочес, — глухо сказал есаул и, взяв, кроме Суходолова, еще двух казаков, отправился к дому чорбаджи Златана: болгары говорили, что там прячутся турки, а в яме зарыто зерно.

Действительно, в подвале у Златана нашли пятерых турок, какого-то болгарского полицейского, запасы продуктов и оружия.

К вечеру Афанасьев поставил Суходолова дежурить у двери военного губернатора Плевны — Скобелева, а сам, проверив, все ли в порядке у коновязей, пошел отдохнуть.

Суходолов застыл на посту. Мимо прошел Скобелев. Прищурив левый глаз, незло спросил:

— Будешь, казак, зоревать без меры?

Скрылся за дверью, покрытой белой мясляной краской. Вскоре там раздались громкие голоса. Скобелевский произнес:

— Государь возвратил маршалу Осману его саблю, разрешил носить ее и в России…

— Вы, кажется, в своей квартире поместили «личного противника»— Эмин-пашу? — спросил кто-то. — Это ведь он был начальником зеленогорской позиции?

— Да, стар, но мужествен. Ранен пулей в грудь. «Я знаю вас давно, — сказал мне Эмин, — видел не раз в траншеях».

— Оригинальное знакомство.

— А, вот еще пикантное положение! — продолжал голос Скобелева. — Что сделают с гаремом Османа? Его здесь охраняли, как военный объект особой важности…

Старческий голос предположил:

— Очевидно, интернируют до конца войны в Бухарест.

Скобелев насмешливо фыркнул:

— Интересно бы знать, где эти душеньки будут там находиться?

— Разы́щите, — саркастически ответил старческий голос. «Господа шуткуют, — снисходительно подумал Суходолов. — Что сейчас робит моя Кременушка?»

Он представил их двор заснеженным. Кремена в зимнем кожушке несет откуда-то с улицы воду на коромысле. Щеки ее разрумянились, густые брови сизы от инея. Алексей подходит, пьет воду прямо из ведра, а Кремена улыбается: «Добро, мой казаци». — «Цвет ты лазорев, — отвечает ей Суходолов, — дождись только. Никто, окромя тебя, не нужен мне…»

* * *

Князь Черкасский принимал посетителей. В кабинет вошел благообразный старик с седой бородой почти до пояса. Сняв шапку, с достоинством поклонился. На старике добротные сапоги, суконная черная длиннополая шуба с каракулевым воротником. Взгляд старика не выражал страха, но был покорен.

Старик еще раз слегка поклонился и заговорил на довольно правильном русском языке:

— Я — Златан… Был городским головой в осажденной Плевне. Спас жителей от турецкой резни, ходил на поклон к Осману… Спас…

— Откуда знаешь русский язык? — строго спросил князь.

— До войны торговал с русскими купцами, ездил к вам…

— Чем торговал?

— Вином. У меня были… — он запнулся, — есть винный завод и склады с вином…

— Турки не отняли?

— Да ведь не пьют они.

— Так уж и не пьют… Зачем ко мне пришел? — теперь помягче спросил Черкасский.

Златан нервно помял шапку:

— Осмелюсь просить за племянника Кимона Клисурова. Был он, по принуждению, сержантом в полиции… Людям зла не творил… С турками на прорыв не побежал… Остался у меня. А ко мне в подвал забились турки с оружием… Мне грозили… Когда русские вошли, я только собрался в комендатуру об этих турках донести, да ваши с обыском нагрянули. И племяша тоже увели. Прошу отпустить его на поруки. У него жена, трое детей…

Черкасский посмотрел на Златана испытующе. Уж больно гладко у него все получалось. Ну да черт с ним, пользу от этого чорбаджи извлечь, кажется, можно. Князь затянул паузу. Покосился на лужу у сапог Златана: стаявший снег стек на пол. Спросил неожиданно:

— Сто пятьдесят бочек вина и десять спирта для армии поставишь?

Златан растерянно молчал.

— Мы заплатим, — сказал Черкасский.

— Сто двадцать могу, — наконец выдавил из себя чорбаджи, — и спирт…

— По скольку за бочку?

Златан назвал цифру. Черкасский прикинул: «С интендантства можно будет взять и больше, а разницу — в возмещение моих трат».

— Договорились. Племянника твоего сегодня же освободят, — сказал князь и что-то написал на листе бумаги. — Вот, передашь губернатору, генералу Скобелеву.

«Белому шайтану?» — невольно отпрянул Златан, но справился с собой, взял бумагу.

— Завтра купчую оформим, — сказал Черкасский, — и подводы за вином и спиртом приедут.

Чорбаджи, поклонившись, ушел, а князь, поглядев снисходительно на Анучкина, присутствовавшего при разговоре, сказал поучающим тоном:

— Вот от кого польза идет, дорогой мой помощничек, а не от ваших голодранцев.

* * *

Царь щедро раздавал приближенным награды за Плевну. Вручая Георгиевский крест 4-й степени ошеломленному генералу Левицкому, сказал мягко:

— Думаешь, я забыл военный совет и твое мнение младшего?

Надел золотой крест на ленте из черно-желтых полос ему на шею.

Милютина царь наградил Георгием 2-й степени. Военный министр неловко замялся:

— Но каковы же, государь, мои боевые заслуги? Что скажут другие?

— Э-э, нет, мы тебе обязаны, что не бросили Плевну в сентябре, ты спас нашу честь…

Александр поднял на Милютина водянистые глаза и, словно тоже чувствуя неловкость, но соблюдая видимость военной субординации, спросил:

— Не возражает ли военный министр против георгиевского темляка и мне на шпагу?

…Артиллеристам приказано было по случаю падения Плевны дать салют — сто один выстрел тремя залпами.

Бекасов повернул теперь свою батарею фронтом на Софию и на другой день после салюта решил отправиться в Плевну, разыскать Чернявскую. По его предположениям, она, скорее всего, была с госпиталем именно там.

Все эти месяцы Бекасов очень часто думал о ней, и чем больше думал, тем яснее для него становилось, что именно Александра Аполлоновна та женщина, что может сделать его счастливым.

Если сказать самому себе правду, он и не вылечился как следует, чтобы скорее попасть под Плевну и снова увидеть Чернявскую.

В полдень Бекасов на коне, в полушубке, недавно купленном у маркитанта, въехал в этот загадочный, желанный, кровавый город и отправился в комендатуру узнать, здесь ли госпиталь Бергмана.

Комендатура расположилась в центре города, в одноэтажном доме купца Ивана Вацова.

При артиллерийском обстреле осколками повредило несколько черепиц крыши да разбило фонарь на стене.

Бекасов неторопливо поднялся по деревянным ступенькам, миновал узкую прихожую и очутился в гостиной с диваном, венскими стульями, круглым столом посредине, покрытым скатертью с вышитыми розами.

Горели дрова в камине, сиял вытисненными медалями самовар на столике у окна, матово мерцало прямоугольное зеркало в углу на подставке.

И все это — расписной потолок, занавески на четырех маленьких окнах, ковер на полу, люстра с керосиновой лампой — никак не совмещалось со словом «комендатура».

Дежурил есаул Афанасьев. Он терпеливо полистал списки и объяснил, где находится госпиталь Бергмана.

Поставив коня у казачьих коновязей, Бекасов вошел в помещение, похожее на длинный сарай.

На каждом столике, отделяющем одну кровать от другой, виднелись жестяная кружка, тарелка с хлебом, покрытая полотенцем. Солдат, вероятно выздоравливающий, разливал из большого зеленого чайника воду по кружкам. Другой солдат убирал палату.

Александра Аполлоновна стояла спиной к двери, не видя вошедшего, и энергичным движением руки встряхивала термометр.

Сердце у Федора Ивановича бешено заколотилось.

— Ну вот, Греков, — сказала Чернявская молодому солдату без правой ноги, и ее грудной голос успокаивал, обнадеживал, — температура у тебя нормальная. Совсем молодец! Сейчас сделаем перевязку.

Она повернулась к двери и, увидев Бекасова, сразу узнала его.

— Федор Иванович! — воскликнула обрадованно. — Вы здоровы? Очень рада вашему приходу.

Они договорились, что после перевязки пройдутся по городу.

* * *

Опять замела метелица, закружили снежные смерчи. И черную шубку, и черную шапочку Александры Аполлоновны, видневшуюся из-под пухового платка, снег сразу сделал белыми.

— Вы не видели с тех пор Верещагина? — чтобы как-то начать разговор, спросил Бекасов.

— Нет, — почему-то очень печально ответила Чернявская.

И тогда Бекасов, не умеющий притворяться, хитрить, сказал о том главном, ради чего пришел.

Они остановились под высоким заснеженным тополем, Федор Иванович взял ее руку в варежке в свою.

— Скорее всего, я самонадеянный глупец… Но хочу, чтобы вы знали: я люблю вас.

Она не удивилась, не рассердилась, а, щадя самолюбие этого славного человека, который, наверное, завтра, или послезавтра, или через неделю пойдет в новый бой, сказала мягко и необидно:

— Милый Федор Иванович! Я ценю ваше чувство, ваше отношение ко мне. Но сейчас, не сердитесь на меня, не время для таких разговоров… Благослови вас господь…

Она сняла варежку, положив теплую ладонь ему на шею, приподнялась на носках и поцеловала в мокрый от снега лоб.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1

Те шестнадцать суток передышки, что подарила в Плевне война Скобелеву и его солдатам, употреблены были Михаилом Дмитриевичем на тщательную подготовку к броску через Балканы — на нем настаивал Милютин.

Скобелев послал интендантов в Ловчу и Габрово закупить шерстяные чулки, сукно для портянок, фуфайки, рукавицы. Солдатам сшили теплые набрюшники, портянки пропитали бараньим салом, всем подбили новые подметки, положили стельки, сделали особые, вместительные, мягкие патронташи. Реквизировали в округе волов, лопаты, топоры, веревки и лямки; неприкосновенный запас пополнили чаем, сухарями, сушеной говядиной и спиртом. Каждый солдат должен был нести сухое полешко.

Еще во время блокады Скобелев заказал специальные вьючные седла, а теперь приказал солдатам оставить ранцы в Плевне, заменив их холщовыми мешками. Лошадей перековали на зимние подковы.

Себе он добыл у драгун, как всегда, белого коня, с самым серьезным видом пояснив при этом Дукмасову, что пока под ним конь именно такой масти — пуля его не тронет. Он вообще был суеверен: огорчался, если просыпал в застолье соль, зажигал непременно три свечи, боялся понедельника.

Вместе с Куропаткиным, теперь уже полковником, отправился Скобелев в рекогносцировку на Шипку, был там у корпусного командира Федора Федоровича Радецкого, и тот при них послал записочку начальнику позиции: «Плевна в наших руках. Объявите об этом войскам, но без криков „ура“».

Возвратившись с Шипки, Скобелев написал обращение к солдатам: «Нам предстоит трудный подвиг, достойный испытанной славы русских знамен… Переход через Балканы с артиллерией, без дорог… на виду неприятеля, через глубокие снеговые сугробы. Не забывайте, братцы, что нам вверена честь Отечества… Наше дело святое…

Болгарские дружинники! В сражениях в июле и в августе вы заслужили любовь и доверие ваших ратных товарищей — русских солдат. Пусть будет так же и в предстоящих боях. Вы сражаетесь за освобождение вашего отечества, за неприкосновенность вашего очага, за честь и жизнь ваших матерей, сестер, жен — словом, за все, что на земле есть ценного, святого. Вам бог велит быть героями».

* * *

Пленение корпуса Осман-паши развязало русским войскам руки, высвободило стотысячную армию, и она теперь, в большей своей части, устремилась через Балканы, в обход армии Вессель-паши, чтобы соединиться за Шипкой, окружить турок, атаковать в низине их лагерь.

Первый отряд-поток, возглавляемый Скобелевым и состоящий из 16-й пехотной дивизии, четырнадцати орудий, семи болгарских дружин и казачьего полка, двинулся из деревни Зелено Древо на юг по горной тропинке Имитлийского перевала, чтобы напасть на турок с запада. Левый отряд-потопу шедший из Трявны на Гузово, вел князь Святополк-Мирский.

Следовало спешить, пока турки не пришли в себя от поражения и не создали новые Плевны; пока не вмешались европейские державы; положить предел «шипкинскому сидению».

Фаврикодоров прислал чертеж двадцати семи мощных редутов, расположенных вокруг Адрианополя и еще пустовавших. Эти овальные, волнистые, четырехугольные редуты возвышались на расстоянии ружейного выстрела друг от друга, имели каменные траверсы и удлиненные амбразуры… Надо спешить, очень надо спешить!

Отряд Гурко, еще десять дней назад преодолев Балканы через Чурьякский перевал, с боем уже взял Софию. Теперь должен был двинуться новый вал на Весселя…

…Забелел впереди горный надменный кряж. Война втягивала в преддверие Балкан и орудия Бекасова, и Алексея на Быстреце, и, тоже верхом на коне, Верещагина с его этюдником, и Стояна с дружиной, вползала в длинное ущелье, ведущее ввысь.

Вздымались по сторонам громады утесов, теряясь в небе, обрывались кручи, тянули к себе пропасти, свирепый ветер гулял по снежному коридору, валил с ног, угрожал.

* * *

Когда еще в июле батальоны Гурко и отряды ополченцев Столетова за три дня одолели хребет Хаинкиойского перевала и очутились в цветущей Казанлыкской долине, многие рассчитывали на всеобщее восстание болгар, но ошиблись в своих, ожиданиях. Да и как могло произойти восстание, если осторожный Гурко побоялся раздать местному населению оружие, не решался поощрять партизанские отряды, видя во всем этом опасность. К тому же кровавый призрак прошлогодней апрельской резни все еще стоял перед глазами болгар, а оттоманских войск было за Балканами неизмеримо больше, чем русских.

…Гурко с боями вынужден был отступить, оставив в горах отряд человек в семьдесят во главе с полковником Струковым, пять дружин болгарских ополченцев, присоединившихся к 36-му Орловскому полку, ранее занявшему перевал. Тогда же, в июле, сюда перебросили большую часть Донского казачьего полка.

Меньше чем через месяц пришел целый корпус Сулейман-паши. Его надо было задержать, не пустить через перевал в Северную Болгарию, на помощь Осману.

Завязались шестидневные кровопролитные бои. Четыре тысячи русских солдат и болгарских войников отбивались от армии, в семь раз превосходящей их числом. Только 11 августа было отбито девятнадцать турецких атак. Именно в этих боях был ранен в колено Драгомиров и появился непобедимый «пик Столетова», где русские и болгары отражали бессчетные атаки, следующие с трех сторон, когда в ход шли камни, ножи и штыки, когда стреляли в упор, когда, сжав неразорвавшуюся турецкую гранату, бросались на врагов.

Верещагин в те дни был у русской батареи на горе Святого Николая, бешено обстреливаемой турками с Лысой горы, Вороньего гнезда, тоже отбивал атаки, успевал сделать наброски.

Турки бесстрашно, настойчиво лезли на скалы, срывались в пропасть и снова продолжали лезть.

…Сулейман-паша, выстроив свою армию, отобрал две тысячи добровольцев. Мулла обратился к ним со страстной проповедью:

— Счастье — умереть в бою и попасть в рай! Захватить перевал или не возвратиться!

Вся армия Сулеймана взяла на караул, провожая добровольцев на штурм. Но им тоже оказалось не под силу захватить перевал.

А вскоре на Шипке закрепились две русские дивизии в ожидании нового подкрепления из-под Плевны, мучительно долго защищая позиции. Были буранные ночи — такие, как десять дней назад, когда на Бабе-горе погибло, обморозилось почти девятьсот человек.

И все же шипкинцы стояли, вырубив окопы в камне. Болгарские жители окрестных деревень доставляли им пищу и воду, уносили раненых с поля боя в свои селения.

Русские продолжали «шипкинское сидение».

* * *

Луна, словно турецкий соглядатай, высвечивала горы.

В авангарде шли саперы-болгары Столетова, две его дружины, батальон пехотного Казанского полка, казачья сотня пробивали траншеи в заносах саженной высоты, рубили мешающие продвижению деревья, сбрасывали в пропасть камни осыпей.

Саперов возглавлял семидесятилетний воевода Церко Петков, участник Крымской и турецко-сербской войн, «балканский орел», как почтительно называли болгары этого высокого, с лицом, словно высеченным из бука, старика. К подошвам его привязаны железные крестовины, на случай гололеда. Сразу за Церко шагал, по пояс в снегу, с несколькими спешенными казаками есаул Афанасьев. Он то и дело останавливался, чутко вслушивался в малейший лесной шорох, высылал вперед разведку. Где-то, ближе чем на ружейный выстрел, притаились турки. Сзади сверкнул огонек — кто-то задымил «козьей ножкой».

— Курево бросить! — свирепо прошипел Афанасьев…

Скобелев приказал Бекасову протащить через перевал «хоть зубами» три орудия. Буйволы в бессилии падали. Тогда к каждому орудию прикрепили по тридцать человек и по пятьдесят — к зарядному ящику.

Здесь-то и повстречался опять Алексей Суходолов со Стояном, сумевшим попасть в батарею своего капитана. Юноши успели только толкнуться плечом друг о друга, переброситься несколькими словами и впряглись в орудие.

— Разом взяли! Еще раз — взяли! — командовал унтер Егор Епифанов, налегая на постромки. Шапка то и дело сползала ему на смешливые глаза. От них веером шли конопушки.

Наконец, досадливо подтолкнув шапку ладонью вверх, он предложил:.

— Ну-ка, братаны, давай тихонько «Дубинушку»!

Надувая жилы, повел, с трудом раскрывая рот, обросший сосульками:

— Эх, дубинушка, ухнем, эх, зеленая, сама пойдет… Нет, само ничто не шло.

Впряглись в постромки тамбовцы, пензенцы, уральцы, тянут-потянут и все же вытягивают орудие, облепленное мокрым снегом. Хорошо, что оставили в Плевне ротные котлы и обозы, без них куда легче.

На завороте — скользком карнизе шага в два шириной — солдаты продели канаты меж спиц колес, обвили вокруг дерева и так подтаскивали пушку.

Слышалась солдатская команда:

— Легше! Помалу!

— Держи левей…

— Еще малость поддай.

— Стой! Стой!

Несмотря на сильный мороз, обильный пот выступил на лбу Алексея, он обтер его рукавом полушубка. От нечеловеческого напряжения шумело в ушах, шли перед глазами красные круги, подкашивались растертые ноги.

При спуске орудий колеса опасно скользили, Егор Епифанов подкладывал под них ветки и камни. Они вместе удерживали орудия — теперь уже сзади, канатами. К концу каната Русов привязал охапку веток, сел на нее, пытаясь тормозить, предупредить раскат. Ружье он закинул за спину, для упора вырубил палку.

Впереди раздался страшный крик: то насмерть раздавил ездового зарядный ящик. Отмаялся солдат.

Потом опять пошел подъем. Снежные вершины кое-где проходили сквозь облака, и, казалось, горные пики висят в воздухе. Упал рядом с Суходоловым пожилой пехотинец. К нему подошел Епифанов, стал поднимать:

— Ну, че ты?.. Слышь?

Солдат прохрипел:

— Дыхало иззякло… в грудях… — и умолк — не выдержало, верно, разорвалось сердце. Не дошел до неба в клубящихся тучах.

Снег мгновенно занес умершего.

— Вот так, братеня, — с горечью сказал Егор, и Русов смахнул с головы шапку.

Перед новым подъемом к Русову, Суходолову и Епифанову подошел Верещагин, весь залепленный снегом, как дед-мороз.

— Устали, ребята?

Епифанов, крепясь, ответил:

— Не жалуемся, Василь Василия…

Верещагин удивился: незнакомому унтеру известны его имя и отчество. «Наверное, слышал в разговоре офицеров», — подумал он. Но Верещагину было и приятно, что назвал не «степенством», не «благородием», а как близкого человека. Он не знал, что во всей скобелевской дивизии солдаты уже давно между собой величают его именно так.

А этот казачок в Балканах? Пожалуй, старый знакомый. Ему припомнилась стыдливая просьба Кремены. И, в какой уже раз, подумал: «Не Алеша ли ее?» Но было бы нелепо сейчас «дознавать личность». Про себя же отметил: «Что-то в выражении его лица есть и не типичное для молодого казака. Может быть, мечтательность? Мягкость? Хотя это впечатление, возможно, обманчиво. Глаза смотрят достаточно независимо».

И Суходолов узнал в подъехавшем того художника, которого увидели они с Алифаном в Журжево, на подводе, в первые дни войны. Это о нем санитар сказал: «Отчаянной смелости человек».

Подошел генерал Столетов.

— Соберите силы, юнаки, еще малость — и наверху отдохнем, — подбодрил он.

В кровь исцарапываясь о скалы, обледенелые камни, раздирая одежду, полезли в самые тучи. Там, наверху, Стоян Русов, присев на снег, снял правый сапог, перемотал портянку:

— Ознобился…

Но распухшая нога не полезла в сапог. Стоян разрезал его на подъеме и сверху обернул сухарным мешком.

— А у меня, вишь, ноги вовсе прибились… — словно подбадривая друга, сказал Суходолов. — Аккурат до неба добрались, теперя легше станет шлях держать…

Но легче не становилось. Готовый каждую секунду упасть в изнеможении, нес на руках снаряд Егор Епифанов. Кругом стояла белесая мгла, волнами шла снежная пыль.

Тащить орудия дальше оказалось невозможно, и лафеты, стволы, колеса солдаты отдельно положили на салазки из дубовых лубков, обвязали веревками.

За час одолевали не более ста пятидесяти шагов. Кое-где приходилось вырубать во льду ступеньки, карабкаться на подъемы, хватаясь за сучья и корни.

Быстрец держал себя молодцом: другие кони ломали ноги, а он нигде не завалился. Вот только кормить беднягу было нечем, и конь, где только мог, жадно сдирал кору с деревьев. Да разве ж ею сыт будешь?

…Выглянуло солнце, и снег засверкал до ломоты в глазах, заискрились вершины, ледяные громады.

Стоян, увидев, что правая щека у Алексея обморожена, схватил горсть снега, начал тереть ее. Алексей, не сразу поняв, в чем дело, отбивался, бросал снег в лицо Стояну.

…Неожиданно пошел дождь. Все сразу покрылось ледяной коркой, начали ломаться полы шинелей, стоящих колом, башлыки отваливались кусками.

А к ночи, уже возле Ветрополя, разыгрался буран, закрутили снежные смерчи, снег забивал рот, грудь раздирало — нечем было дышать. Ледяные иглы впивались в лицо.

Сигналист, пытаясь известить о привале, дул в рожок, бил в барабан, но звук исчез, словно тоже замерз.

Разжигать костры было запрещено. Алексей и Стоян вырыли себе в снегу яму, на дно ее положили дубовые жерди и ветки, под голову — холщовые мешки и улеглись, плотнее прижавшись друг к другу. Скоро над брезентом, которым они укрылись, возник сугроб. Они прорыли отверстие для воздуха. Алексей вспомнил, что у него в кармане сухарь, достал его, сунул в зубы Стояну. Но устали они до того, что есть не хотелось, поэтому грызли сухарь вяло. «Кашу рисовую поел бы», — подумал Русов о любимом блюде. Он начал рассказывать Суходолову о своих злоключениях в Плевне. Алексей, выслушав, признался неожиданно для себя:

— А меня полонила девойко… Понимаешь, любов… Болгарка Кремена… Систово. Ждать обещала.

«Вот почему спрашивал он тогда, что означает „аз ще те чакам“…» — улыбнулся Русов.

— Замиримся, — продолжал. Алексей, — увезу Кремену на Дон. И ты до нас в гости приедешь… В станицу Митякинскую… Нет ее красивше… Сына, коли поп позволит, Стояном назову…

Сказал так и только сердце разбередил: где-то за перевалом, за Балканами, тот конец войны, дотянешь ли до него?

Ветер вовсе освирепел: ревел, гудел меж дубовых стволов в пять обхватов, выворачивал с корнем деревья. Тяжело стонали могучие дубы; приниженно гнулись буки, пытаясь остановить кочующие сугробы; скрежетали ветви; с грохотом падали камни. То пела свою зимнюю песню Стара Планина.

Заснуть Суходолов и Русов боялись — можно и не проснуться. Теперь говорил Русов:

— Война кончится — пойду в военное училище. Офицером стану свободной Болгарии. Артиллеристом… Как капитан Бекасов.

Они все же решили по очереди спать. Один прикорнет с полчаса, другой его растолкает и сам ненадолго забудется. Первым вздремнул Алексей, на этом настоял Русов. Суходолову привиделся дворик Коновых, их сад и Кремена под вишней… После замирения остались казаки его полка служить здесь еще, чтоб турки не беспокоили. И вот приехал он на свидание с Кременой и говорит ей: «Собирайся на Дон». А она: «Как же я башу одного оставлю?». И Суходолов не знает, что ответить.

Стоян лежал и думал свое: «Ничего, мы все осилим. И перевал этот одолеем. Русские гибнут, терпят для, нас, а мы-то сами для себя!». Ему захотелось сочинить песню про Балканы. «Матушка Стара Планина! Краса и гордость стороны нашей! — складывались слова. — Сколь перевидала ты на своем веку: и радость свободной Болгарии, и кручину ее подневольную. Дремучи леса твои, мрачны ущелья и бездны, чисты родники, настоенные на буковых листьях, тянутся к небу зубчатые снежные вершины, пики — море гор и лесов. И только орлы реют над хребтами да ревет златогривый лев, когда повстанцы ведут бой.

Боится болгарин твоей чащобы, в зарослях папоротника, дикой росистой герани — от ее запаха кругом идет голова; любит твои горные поляны в розах, твоих притаившихся оленей, горделивых серн… И особенно — твоих четников, смелых юнаков».

Где-то в горах ухал сыч — значит, изменится погода к лучшему. Кричала неведомая птица. Выли шакалы и волки.

«Какой верный, надежный Алъоша, — думал теперь Стоян о своем друге. — Вчера, когда ехал верхом на Быстреце, научил меня продеть руку по локоть сквозь стремя и так идти. Только на самом крутом спаде Быстрец упал на колени, но вмиг поднялся». Конь шел с трудам, старательно мотая головой, точно замешивая ногами снег. Пробивался через сугробы, оставляя позади себя глубокий след. Снег облепил луку седла, лег белыми погонами на плечи Алеши, прикрыл белой попоной круп Быстреца. Он выбивался из последних сил, всхрапывал, ронял пену, и она казалась тоже снегом. Отощалые бока коня ходили, как мехи. Алеша слез с него, повел под узду…

Суходолов вздрогнул, проснулся. Сказал сердито:

— Долго ты мне зоревать дал…

…Сигналист, прополоскав трубу спиртом, сыграл подъем.

Суходолов и Русов сбросили с себя сугроб и вылезли из ямы. Буран утих. Вставало солнце, окрашивая снег в багряный цвет. Тучи повторяли линии гор, казалось, горы отражались в небе.

Турки постреливали откуда-то слева и сверху. Суходолов вытащил из ямы, в которой они ночевали, свой карабин. Курок не спускался. Он стал отогревать затвор в кармане. Уходящие в разведку болгары надели поверх полушубков белые рубахи, на головы натянули белые чехлы и сразу слились со снегом.

Тяжко всхрапывали кони. На их исхудалых боках лежал, не растаивая, снег.

— В орудия впрягайсь! — раздалась команда, и солдаты влезли в лямки.

Позади послышались крики. Суходолов и Русов оглянулись. В пропасть полетело орудие, исчезло в страшной глубине. Потом покатилась на дно пропасти лошадь с патронными вьюками. Мрачно глядели на происходящее косматые ели, нахохлившиеся орлы с соседних скал. Турки из ложементов, пробитых в горе, посылали гранаты и пули.

Батальон быстро составил ружья в козлы, все солдаты начали лихорадочно расчищать тропинку, бросая снег в сторону турок и словно бы отгораживаясь от них стеной, потом разобрали ружья и перешли на следующий участок.

* * *

После освобождения Плевны Верещагин жил в одном доме со Скобелевым. Правда, он почти не бывал на квартире: делал в альбоме зарисовки турецких пленных, улиц Плевны, вечерней реки во льду, дороги на Софию, усеянной трупами, занесенной снегом.

Теперь, на перевале, он тоже беспрерывно рисовал. По памяти нарисовал того донского казачка. Рисунок получился удивительно удачным: чубатый паренек глядел мечтательно и бесстрашно… И другого солдата нарисовал, который так запросто назвал его Василь Василичем.

На Верещагине белый полушубок на бараньем меху, под ним газеты, перевязанные веревками, — так утеплил себя, — темно-серого недорогого каракуля казачья папаха, на боку — шашка с костяным эфесом.

Где-то в Обозе заплутались вещи. Он имел неосторожность в Габрово ненадолго отпустить своего денщика, кубанского казака Курбатова, а этот изверг рода человеческого, видно, загулял и так и не явился, хотя клятвенно обещал, что «беспременно справится».

Сейчас Василий Васильевич вынужден был делать наброски снежного тоннеля на дощечке от сигарного ящика. Снег похож на легкий фиолетовый флёр, но как передать его холод? Эти как обступают высокой оградой. Как, например, дать ощущение глубины? Краской «черная кость» в сочетании с робертсон медиум? Должен ли холст «просвечивать» или приобретать плотность?

Но вот его заняли другие мысли.

Кого только не втянула в свои жернова эта война! На одном из ее привалов встретил Василий Васильевич юного, но подающего надежды писателя — Всеволода Гаршина, вольноопределяющегося 138-го Волховского пехотного полка. Он недавно опубликовал в «Отечественных записках» рассказ «Четыре дня». Внимание Верещагина привлекли глаза Гаршина: большие, светло-карие, глядящие с кроткой грустью. Его офицер отозвался о юноше очень лестно, как о человеке, стойко переносящем солдатские тяготы и даже представленном к Георгию.

Художник познакомился с Гаршиным и был тронут, когда тот вдруг прочитал свое стихотворение, посвященное выставке верещагинских картин в Петербурге:

И как хорошо сказал этот молодой человек: «Художник должен ставить значительные социальные проблемы, писать о драматических моментах жизни, а не быть фабрикантом украшений».

А в освобожденной Плевне судьба свела Василия Васильевича с командиром 1-го Нарвского гусарского полка — Александром Александровичем Пушкиным, внешне совсем не похожим на отца. Старший сын поэта высок, с куценькой светлой бородкой. После ранения не ушел с поля боя, получил за храбрость золотую саблю и Владимира 4-й степени с мечами и бантами…

…Кружились жернова войны, подгребали все новых и новых людей. Счет шел уже на сотни тысяч, а сколько еще втянут? Только слышался на весь мир хруст костей, да земля жадно впитывала кровь.

Пена, как обычно, оставалась на поверхности, а полные сил юные жизни гибли и гибли. Да еще немолодые, совестливые люди сами жертвенно бросались в пучину.

…Начался турецкий обстрел.

Верещагин огляделся. Скобелев продолжал сидеть на своем белом арабе Плевне, глубоко засунув руки в карманы шинели, словно ничего и не происходило. Потом, соскочив с коня и бросив поводья ординарцу, неторопливо, с развальцей, пошел навстречу пулям, немного склонив голову в белой папахе набок, высматривая что-то, видимое лишь ему одному, и умышленно замедляя шаг.

Вершины гор заволокло туманом. Пади забило темными тучами. Турки стреляли явно со скал.

— Дукмасов, — позвал Скобелев, и хорунжий словно вырос из-под земли, — возьми взвод пластунов, вышиби турок из засады.

Он показал на скалы справа, ни на мгновение не сомневаясь, что приказание его будет выполнено. Скобелев уверен был, что для истинно военного, а именно к таким он причислял хорунжего, ратное дело — желанный праздник.

Дукмасов с пластунами полез в обход.

— К финишу подступили, — сказал Скобелев Василию Васильевичу, возвращаясь.

Верещагин, оторвавшись от эскиза, вопросительно поглядел на Михаила Дмитриевича.

— Сквозь строй прошли мы с вами, Базиль Базильевич. — Скобелев искоса с удовольствием оглядел крепкую осанистую фигуру художника. Любил его по-своему: терпеть не мог «пацифистские картинки» среднеазиатской поры, но ждал новых, как он мысленно говорил, настоящих, и где-то в тайниках тщеславной души видел и себя на этих картинах. А еще любил способность Верещагина искать пекло, любил его вспыльчивость самолюбивого человека, нелицеприятную жестковатость в отстаивании правды.

В художнике была какая-то величественность, что ли в гордо поднятой голове, в уверенном взгляде. Он ведь коренаст, а вот казался высоким. Несмотря на ранение, ловко держался на коне… Михаил Дмитриевич от кого-то слышал, что, когда выставку Верещагина посетил царь и его сын попытался пройти за веревку, отделявшую от зрителей картины, художник решительно запретил: «Близко смотреть не разрешаю!».

Характер!

— Сквозь строй… — повторил Скобелев и подумал о недавно раненном пулей в лопатку навылет Куропаткине и об отце, что остался в Плевне. Жаль, что они на прощание рассорились. Отец загорелся желанием выведать у Османа, где именно в городе их скрывальницы с зарытыми знаменами.

— Разве ты на его месте сказал бы? — возмутился сын и едва уговорил старика не разрешать себе бестактности.

«И все же, — незаметно посмотрел Верещагин на Скобелева, — в нем несомненен военный талант, он суворовской школы. Отношение же к нему власть предержащих — ревниво-подлое. Не могут отказать себе в удовольствии ошельмовать преуспевающего генерала. И напрасно-де атаковал на Зеленых горах: обреченный на неудачу, он, мол, тем „возвышал дух турок“ и пулям не кланяется „из кокетства“. Разговоры его с солдатами называют „демагогической болтовней с нижними чинами ради рекламы“, а заботу об их пище и удобствах расценивают, как желание „вселить к себе преданность солдат, чтобы легче было посылать их на убой, а самому получше обрисоваться перед начальством“. Мерзко!».

Генерал Зотов, не зная отношения Верещагина к Скобелеву, пытался при Василии Васильевиче возводить на собрата напраслину: «Не отрицаю — распорядителен, энергичен, смел. Зато ни за понюшку табаку обманет, продаст, оклевещет. И общая слабость односторонних „гениев“ — считать себя всесторонними».

Видно, не мог простить Скобелеву отзыв о нем, Зотове, — «увядший лист», — кем-то услужливо переданный.

— Вы при мне так дурно и несправедливо о Михаиле Дмитриевиче не говорите, — резко потребовал Верещагин, — он мой друг, и, смею вас уверить, вы ошибаетесь.

— Умолкаю, — неловко замялся Зотов. — Но, ей-богу, противна его манера со всеми обниматься, лобызаться. Недоверие это к человеку вызывает.

— Ну, этот лобызательный грех я за ним еще признать могу, — сказал Василий Васильевич, вспомнив, как однажды Скобелев полез с объятиями даже к генералу Левицкому. А как только тот ушел, состроил гримасу отвращения: «Принес черт этого болвана».

… Через час возвратился Дукмасов. Одежда его была изорвана, глаза горели от неостывшего возбуждения, короткий нос расцарапан.

— Перекололи, — только и доложил, тяжело переводя дыхание.

Скобелев кивнул одобрительно, словно иного ответа и не ждал, сказал озабоченно:

— Скоро будем переваливать орудия через горы.

Это предстояло сделать на виду и под обстрелом турок, засевших на Молуше — Лысой горе.

* * *

…Верещагин, увидев, как, надрывая жилы, тянут солдаты пушки, начал вместе с ними толкать вверх сани со стволом. «Поразительные люди, — в какой уже раз думал он о солдатах, — терпят свою тяжкую долю без скулежа и способны на чудо».

Когда сани втащили наверх, Верещагин достал кусок картона и сделал зарисовку этого пути на Голгофу в горах.

«А господин Радецкий винтит далеко от траншей, в которых сроду не был, шлет да шлет начальству рапорты: „На Шипке все спокойно“!

Все! Летят в пропасть люди. Рвутся бомбы-вороны. Вымерзает в худой одежде и обуви голодная дивизия, потому что непокойчицкие наживаются на картонных подметках сапог, на провианте… Гибнут под пулями. Заедает вошь. Все совершенно спокойно!

И надо ли удивляться, что под Плевной в снегу мы оставили десятки тысяч отменных турецких ружей Пибоди, а крынковские никудышки-дубинки притащили сюда, с собой?!».

Он увидел у саней облепленного снегом капитана Бекасова в белой бурке и тонким голосом радостно закричал ему:

— Дорогой Федор Иванович! Так вы здесь?

Бекасов подошел, пожал руку:

— А где же нам быть?

И правда, где в этот трудный час им быть?

2

Но главное испытание подстерегало обходную колонну Скобелева в конце пути, длившегося сто сорок шесть часов. За двугорбым Чуфуком начали в полной тьме спуск в пропасть, чтобы на рассвете свалиться, как с неба, на турецкий лагерь в Долине роз.

…Стоян, проехав по снегу шагов сто на боку, еще столько преодолел, хватаясь за корни, обледенелые колючки, ползя на четвереньках. Егор съезжал, как на салазках, на венике из веток.

Части орудий опускали на веревках. Жеребец Скобелева сломал ногу, и Михаил Дмитриевич взял нового, светло-голубого, с золотинкой.

Шипка, с ее турецкими батареями «Воронье гнездо», «Сахарная голова», «Девятиглазка», теперь оставалась слева.

…Суходолов вел Быстреца в поводу, конь то увязал в снегу по шею, то съезжал с кручи, приседая на зад, тормозя хвостом и ногами. Густая пена падала с губ и паха, словно проскакал Быстрец версты и версты.

С вершины Марковых столбов открылась на рассвете Казанлыкская долина. «Земен рай», — сказал Русов.

…Бой завязался на окраине деревни Иметли, русские войска вышли к тутовым плантациям реки Тунджи, к Долине роз. Передвигались редкой цепью, окапываясь, используя каждую складку земли.

Деревня была превращена турками в укрепленный лагерь: плетни, заваленные землей, стали брустверами траншей, в домах сделали амбразуры. Стреляли окна и двери.

Возле другой деревни — Шейново — высилось десять редутов с орудиями. Появление русских не было полной неожиданностью, но их рывок оказался настолько мощным, протяжный гром орудий, усиленный эхом в горах, настолько устрашил, что турецкие войска в первые мгновения объяла паника. Однако вскоре они пришли в себя, и завязалась отчаянная рукопашная схватка.

Гибкий, как пантера, турок набросился на русского пехотинца и ногтями вырвал ему глаз. Суходолов ударом приклада расколол турку череп.

Оркестр играл бравурные марши. Капельмейстер Максантош — обрусевший венгр, похожий на длинный вопросительный знак, — расположив своих музыкантов в какой-то канаве, затоплял долину медью труб.

Скобелев нервничал — казаки запаздывали с наступлением. Вон вздумали джигитовать на виду у неприятеля. Сейчас бы им в самый раз сделать налет левее редута, а они нашли занятие!

— Сволочное казачье! — выругался генерал. — Фокусы показывают. Дукмасов! Скачи передай приказ этому отродью — перестать кувыркаться, немедля атаковать! Двумя сотнями!

Дукмасов не двинулся с места.

Генерал с недоумением поглядел на офицера:

— Чего стоишь?

Лицо, хорунжего побледнело, крылья ноздрей оскорбленно раздулись.

— Если ваше превосходительство так ругают нас, казаков, — твердо сказал он, — я не могу выполнить ваше приказание.

Скобелев бешено зыркнул глазами:

— Да я прикажу тебя сейчас же расстрелять!

Верещагин с опаской поглядел на казака.

Дукмасов сдвинул брови, лицо его выражало мрачную решимость:

— Как угодно будет вашему превосходительству, конечно, лучше погибнуть от турецкой пули, но раз мы сволочные… и отродье…

Во всем облике хорунжего была такая готовность погибнуть, но не дать в обиду казаков, что Скобелев, вдруг поняв его, махнул рукой:

— Ну ладно, ладно! Скачи, заступник! Передай приказ…

Дукмасов, вздохнув с облегчением, поглядел на генерала признательно, поднял коня на дыбы и помчался навстречу пулям.

— Однако распустил я их, — пробурчал Скобелев и виновато покосился на Верещагина, но злости в его голосе уже не было.

А Василий Васильевич с тревогой думал: «Где же мой ящик с набросками?»

Еще до перевала попросил он знакомого доктора Стуковенко передать небольшой, но драгоценный ящик Чернявской, а она обещала доставить его в Петербург, в верные руки. Передала ли?

Он продолжал рисовать обтрепанного, обросшего щетиной молодого унтера с неунывающими глазами на лице в конопушках. Правда должна быть во всем. Нет реализма без идеи, обобщения. Можно обмануть жену, любовницу, но не искусство. Зритель сразу почувствует фальшь, пустоту, твое равнодушие. Этого не скроешь никакими фокусами. Он благодарен автору «Бурлаков», который сказал знакомому художнику, что другим живописцам так же далеко до верещагинской живописи, как подносу до настоящей картины.

И что он натурой сродни Ге — тоже не способен и трех мазков сделать для чистого искусства.

Воистину так! Какая великолепная картина «Петр I и царевич Алексей»! В ней даже фигуры говорят, не только лица и руки. Это тебе не римский недоносок, что памятником стоит на Марсовом поле, изображая Суворова.

Репин назвал его, Верещагина, Петром Великим в живописи! Сказал, что до него не было солнца, а он первый стал передавать ослепительный свет… Что он колосс, отбросивший рутину… Даже страшно отвечать за такую оценку.

* * *

…Русов, бок о бок с Епифановым, выбивал турок из ложементов в ореховом лесу. Шел штыковой бой, особенно страшный из-за своей молчаливости. Только временами слышались предсмертные хрипы.

Вот из-за бруствера показался турецкий офицер. Русов приставил штык к его груди.

— Яваш! — скрестил руки над головой турок.

Стоян повел своего пленного вниз, к палатке Столетова. Генерал, увидев этого офицера с револьвером, шашкой, спросил недоуменно:

— Как могли вы попасть в руки мальчишке?

Офицер покраснел, смутился:

— Он ошеломил меня…

…Пробились навстречу друг другу 9-й и 23-й Донские казачьи полки. Пришла в движение кавалерия Дохтурова, ринулась в обход левого крыла неприятеля; начали рубку гусары; уланы и драгуны атаковали справа. То там, то здесь раздавался сухой, отрывистый ружейный треск, словно замыкающий кольцо.

Оркестр продолжал играть марши. Было почти тепло. Снежок едва присыпал прошлогоднюю пожелтевшую траву и кусты роз.

Скобелев, в шинели нараспашку, с саблей, отброшенной «на отмах», прильнул к биноклю. Вокруг рвались гранаты. Синела впереди дубовая роща у Шейново, левее виднелась Шипка в белых тучах. Верещагин пристроился на своем стульце неподалеку от Скобелева, делал зарисовки в альбом. Возле ног Василия Васильевича вонзился в землю осколок гранаты. «Вот сейчас, брат, — невольно подумал Верещагин, — тебя прихлопнут и откроют секрет, что такое война. А незаконченные картины твои осиротеют. — И опять ворохнулась мысль о рисунках, переданных с доктором: — Где эти утерянные дети?».

Так захотелось ему сейчас же, мгновенно, очутиться в своей парижской мастерской, среди ее шкур, перьев, чучел! Забрать шимпанзе, которую оставил соседям. До ухода на войну он очень дружил с обезьяной, они обедали вдвоем, за одним столом. Обезьяна проказничала: отнимала салфетку, высыпала перец в его тарелку. Иногда сбегала через форточку и, нашкодив на стороне, возвращалась этим же путем, старательно прикрыв форточку.

…Вдруг Скобелев, вскочив на коня, поскакал в Шейново. Верещагин, с шашкой через плечо, едва поспевал за ним на своем маштаке. Траншеи забиты турецкими и русскими трупами с колотыми ранами.

Сколько и здесь погибло жизней!

* * *

У палатки с красным полумесяцем на белом полотнище Дукмасов увидел молодого турка со свежим румянцем во всю щеку и черными усиками. Турок этот, судя по нашивкам на шинели, — врач, вцепившись в узду коня, выпряженного из санитарной повозки, тянул его к себе. А казак, с хищно изогнутым клювастым носом и бесноватым взглядом светлых глаз, вырывал узду:

— А ну, брось, гад! Брось, кумпол разнесу!

Врач, выхватив из внутреннего кармана шинели большой лист с надписью: «Женевское свидетельство», поднял его над непокрытой темноволосой головой, словно ища в нем защиту.

— Гербом прикрываешься! — еще более распаляясь, закричал казак и, выхватив шашку, со свистом занес ее над головой турка.

— Стой! Не тронь! — властно гаркнул Дукмасов, наезжая на рубаку. — Очумел, что ли? Не видишь — врач это, а не пленный.

Казак, остывая, вбросил клинок в ножны, зло процедил:

— Он бы меня, господин хорунжий, ранетого дюже вылечил!

И ускакал.

…Из-за оголенной рощи выскочили на конях Скобелев и Верещагин.

Им сказали, что командующий Шипкинской армией Вессель-паша выбросил на кургане белый флаг, и они мчались к кургану. Увидев Дукмасова возле какого-то турка, Скобелев придержал коня и, обратив к хорунжему распаленное лицо, спросил:

— Чего ты тут?

Дукмасов объяснил.

— За мной, к Весселю! — Скобелев сделал рукой такое движение, словно звал за собой не только хорунжего, но и турка.

— Ак-паша![49]—восхищенно ахнул врач. Ни на мгновение не задумываясь, неуклюже вскарабкался на коня и, ударяя каблуками в его бока, нелепо взмахивая руками, словно птица крыльями, затрусил за знаменитым генералом.

Так, вчетвером, они и доскакали до деревянного барака Весселя у подножия холма.

Паша — с ожиревшим лицом, насупленными густыми бровями, сильной проседью в темных волосах — шагнул им навстречу.

Глаза у Скобелева возбужденно блестели, нервный тик подергивал правую щеку. «Легко же ты, Вессель-паша, сдал сорок один свой батальон! — с невольным презрением подумал он. — Не сумел достойно драться и умереть. Непорядочен».

Суровый Вессель сразу узнал Ак-пашу, подошел к коню Скобелева, в знак покорности притронулся к его стремени и протянул победителю свою тонкую, в золотых ножнах, саблю.

Генерал небрежным кивком приказал Дукмасову взять у паши саблю. На Шипкинском перевале продолжалась перестрелка. Скобелев сдвинул брови.

— Пошлите приказ своим войскам на Шипку, чтобы сложили оружие, — сказал он по-турецки паше. — Зачем впустую проливать кровь…

Было известно, что там засело двадцать два табора.

— Если через два часа не сдадутся, — безжалостно закончил Скобелев, — будет штурм и — никакой пощады.

Четыре паши и турецкие офицеры стояли понуро.

Вессель покорно подозвал высокого, с тяжелой челюстью, миралая[50] — начальника своего штаба, отдал требуемое распоряжение.

Скобелев снова обратился к Весселю, уже несколько мягче:

— Надеюсь, вы не будете возражать, если с вашим гонцом поедет мой заслуженный офицер, — он глазами указал на грудь Дукмасова, разукрашенную множеством орденов, — покажет на Шипке вашу саблю… Это подтвердит приказ о сдаче…

Вессель мрачно нахмурился, но тихо, обреченно сказал:

— Не возражаю.

— Можно, и я поеду? — умоляюще посмотрел на Скобелева Верещагин.

— Нельзя! — категорически отрезал генерал.

Миралай сел на коня. Турецкий врач, стоявший за Скобелевым, весело подмигнул Дукмасову, мол, если паши сдаются, то мне сам аллах велел, как и тем, к кому ты едешь. Дукмасов поскакал за миралаем в горы, к вершине Шипки, задернутой белесоватыми тучами.

Хорунжий за последние шестнадцать часов уже дважды перемахивал через Балканы, поднимаясь к Радецкому и спускаясь оттуда. Но сейчас мчался, будто и не было этих утомительных переходов.

Верещагин с завистью проводил глазами всадников.

Скобелев резко повернул коня, взял в карьер. Несколькими минутами позже соскочил на землю, вместе с Верещагиным стал взбираться на курган. Здесь трепетало два белых, сделанных из простыней флага, стояло крупповское орудие, тупо уставив бессильный ствол на горы, откуда продолжали спускаться русские войска.

Впереди открывалась дорога на Адрианополь, «турецкую Москву». Если не сделать туда рывок, выигрывая время, немедля возникнут новые редуты. И новые упущенные Плевны нависнут мрачной тенью.

— Теперь, Василь Васильевич, бросок на Адрианополь, — говорит он Верещагину, и тот кивает, соглашаясь.

* * *

В одиннадцать утра на вытоптанной копытами и солдатскими сапогами поляне выстроились длинной шеренгой войска: левым флангом — к горе Святого Николая, фронтом — к Шейново.

На небе недвижны, словно приклеенные, облака.

— Смир-р-но! — раздалась раскатистая команда. — Глаза нале-во!

Из-за бесславного кургана с белым флатом выскочил на коне Скобелев, промчался вдоль строя с высоко поднятой над головой фуражкой:

— Спасибо, орлы, за службу и храбрость!

Позади Скобелева скакал на маштаке Верещагин, жадно вбирал глазами солдатские ряды, шапки, галочьей стаей взлетающие в воздух, тела убитых на талой земле, горные вершины, вознесшиеся к небу.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

В Эдирне, как называли турки Адрианополь, Фаврикодоров сначала выдавал себя за брадобрея, но брил так неумело, что вызывал недовольство у турок, и решил снова торговать рахат-лукумом. Целыми днями с лотком на седой всклокоченной голове бродил по городу, присматриваясь к его жизни и обитателям.

Встречались такие узкие улицы, что можно было пожать из окна руку жильца в доме напротив. А в иной — фонари домов, увитых плющом и лозой, почти сходились, образуя галерею. Улицы, кое-где крытые крупным булыжником, то и дело упирались в тупики.

В старой части города у большинства домов окна выходят во двор, высокие каменные заборы. Из двора во двор устроены проходы так, что можно миновать целый квартал, не появляясь на улице, похожей на узкую щель меж двух стен, забросанную падалью и мусором.

Ближе к центру, рядом с роскошным английским магазином «Дамские моды», Фаврикодоров увидел приютившуюся в темной нише у платана с голым, словно из коричнево-серой лавы стволом жалкую лавчонку. В ней висели по соседству шелковый халат и баранья нога, а в углу прятался, прикрытый от мух дорогим ковром, бочонок с красной тараньей икрой — любимым лакомством адрианопольцев. Здесь же, на улице, под могучим кедром, работали черный, как головешка, цирюльник и полный, с приплюснутым носом, зубодер.

Зеваки не скупились на советы:

— Мало сбрил…

— Вон еще волоски торчат…

— Упрись коленом ему в живот, зуб сам пойдет…

— Тяни сильней!

Громко кричали, навьюченные мешками, ослики из каравана.

Играли мальчишки на бульваре, обсаженном высокими, похожими на диковинных зверей, кактусами и кипарисами. Припекало солнце. В греческом ресторанчике готовили кебаб, предлагали каймак толщиной в три пальца.

На железнодорожном вокзале Константин Николаевич увидел стоящий под парами поезд, забитый ранеными турецкими солдатами. Но когда появилась толпа беженцев, низамы уступили им почти все вагоны.

Фаврикодоров возвратился в город.

По-утиному, переваливаясь, прошла мимо турчанка в широком фередже-бурнусе с прорезями для рук, прикрыв лицо почти прозрачной белой кисеей. Просеменила другая турчанка в очень ярком плаще, шелковых туфлях, вышитых золотом… У нее насурмленные брови и красные волосы.

Притворно потупив очи, пересекли улицу воспитанники иезуитского училища в серых халатах.

— Варда![51] — кричит, восседая в фаэтоне, босой извозчик с: засученными по локоть рукавами. Жирная грудь его открыта, широкий пояс щедро намотан вокруг огромного живота.

Словно циркач, балансируя, несет на концах коромысла бычьи внутренности мясник в жилете, с бритой шеей.

Дымит жаровня под ореховым деревом, и запах шашлыка дразнит ноздри.

— Портогалло! — зазывает продавец апельсинов, маленький, рыжий, круглый, сам похожий на апельсин.

И Хасан старался, во всю силу легких кричал:

— Рахат-лукум! Лучший на свете рахат-лукум!

Торговля шла бойко — и здесь любили сладости.

Кого только не встретишь на адрианопольских улицах: стройного албанца в алой, простеганной золотом куртке, дервиша в сером войлочном колпаке, смуглого левантинца. Красные фески, обмотанные куском зеленой материи, английские цилиндры, кепи…

— Рахат-лукум! Пальцы оближешь!

Стайкой идут зейбеки в шапках, похожих на сахарные головки. За ними важно вышагивает капуцин с тонзурой, в верблюжьей рясе, подпоясанной бечевкой; выклянчивают монеты цыганки, в лохмотьях юбок, с маленькими детьми на руках.

— Кому рахат-лукум? Добирайте последний!

И каких только разговоров не услышишь в этой разноплеменной толпе! Только держи ухо востро: в кофейне ли, в гостином ли дворе.

А вот шумит многоголосый базар: лавчонки евреев, армян, персов — цветная карусель.

Турок с потным лоснящимся лицом, поджаривая колбасу-суджук, кричит, заглушая Хасана:

— Пиястр![52] Пиястр! Подходи! Сытый будешь, счастливый будешь! — он причмокивает, и на лице его написана готовность продать за пиястр счастье.

Послышался барабанный бой: важно вышагивая, вел несостоятельного должника чиновник. Должник плелся, понурив голову. Вслед за ним тащили на поводу лошадь — продавать за долги.

Вдруг прокатилась волна возбуждения:

— Комитов вешать будут… В цыганском квартале Ченгенэ-маголеси. Комитов!

— Прятали дома барашковые шапки с крестом…

— Значит, ждали московцев.

— Чтоб комитам черви мозги выели!

— Чтоб у них кишки изо рта повылезли!

— Чтоб провалилась могила их родителей!

Толпы валили на площадь возле цыганского квартала, как на представление. Шли по сложенным из могучих древних камней мостам через Арду и Марицу, мимо мечети султана Селима, переделанной из церкви святой Феодоры, мимо мрачного здания тюрьмы, где сидели болгарские учителя и священники. На узкой улице, ведущей к реке, полно вертепов, кабаков, публичных домов. Отсюда тоже двинулось немало народу. Болгар сгоняли силой — для назидания, турки охотно шли сами.

Над площадью возвышалась виселица с четырьмя петлями на просмоленных перекладинах. Под виселицами стояли, дном вверх, пустые бочки от дегтя.

Появились приговоренные к казни четыре брата в окружении турецких полицейских. Братья совсем молоды, но очень изнурены.

Жандармы бьют их прикладами, турчанка в широких шароварах под коротенькой юбкой, в зеленом покрывале, скрывающем лицо до глаз, кричит истязателям:

— Молодцы! Бейте их покрепче!

— Головы оторвать! — выпучив глаза, орет черная феска.

— Рассечь на куски! — исходит криком феска синяя.

Трое братьев, казалось, не слышат этих криков, глядят куда-то вдаль, поверх толпы, четвертый почти потерял сознание, и они ведут его под руки. Палачи поставили их на бочки, накинули намыленные петли на шеи.

Самый молодой стоит с гордо поднятой кудрявой головой. Он походит, скорее, на девушку: нежной кожей лица с бархатными глазами. От внутреннего жара губы стали белыми. Успел крикнуть в толпу:

— Скоро русские освободят нас!

Палач дернул веревку, его помощник выбил из-под ног юноши бочку.

— Гяуры снимут тебя с виселицы, чтоб им камни жрать! Юноша мертво повис. Лицо его сразу почернело… Заголосили, рыдая, болгарские женщины. Турок, выбивший из-под ног юноши бочку, стянул с повешенного куртку.

Из толпы кричали:

— Надень, Ахмед! Надень! Тебе к лицу!

Турок напялил куртку, осклабился:

— Мала!

— Ничего, Ахмед, ты в ней красавец!

* * *

Подполковник Радов, получив в деревне Шейново донесение Фаврикодорова, переданное с болгарином Николой Буяджи, немедленно отправился к Артамонову.

Константин Николаевич писал, что близ Адрианополя в селениях Карагаче и Демирдечи возводят мощные земляные укрепления. Начальник участка здесь — совсем молодой Фуад-паша, прозванный «турецким Скобелевым».

Михаил Дмитриевич, прочитав это место в донесении, усмехнулся, подумал не без тщеславия: «Неплохо назвали».

Затем Фаврикодоров сообщал, что султан собирается вооружить всех мусульман, перебросить к Адрианополю двести таборов с северной и южной сторон Балкан, из гарнизонов фортов.

* * *

Рванулся вперед, расчищая путь, крылатый отряд генерала Струкова: три полка и батарея Бекасова. За ними двинулись дивизия Дохтурова, 9-й Донской казачий полк и 16-я пехотная дивизия Скобелева. Пехота в сутки делала по восемь-десять верст. В долине Марины казаки настигли огромный, в несколько тысяч подвод, обоз турецких беженцев. Увидев казаков, беженцы с криком «Всех перережут!» метнулись с дороги в поле.

Есаул Афанасьев приказал казакам собрать разбежавшихся, возвратить их к брошенным повозкам-каруцам на высоких колесах.

Суходолов, увидев маленького, лет трех, мальчишку, мерзнущего на руках у матери, укутал его своим башлыком и взял в седло.

Турчанка зашагала рядом, в глазах ее испуг, недоумение, неожиданная радость. Ее маленький Фуад на коне у казака. А что только о них не говорили! Что людоеды, разбивают о камни головы младенцев, насильники. Она даже, чтобы ее не тронули, хотела надеть болгарскую одежду, да не успела.

Фуад сверху торжествующе поглядывает на мать круглыми и, как это ни странно, синими глазами, да и кудряшки у него льняные. Вот и верь после этого, что все турки черноглазы и темноволосы.

Чем ближе к Адрианополю, тем все чаще попадаются трупы беженцев, брошенные турками обозы, павшие буйволы, разбитые каруцы.

Шел дождь вперемешку со снегом. Кое-где грязь достигала конских коленей. Путь преградила река Марица. Уже вторые сутки не размундштучивали коней.

Дул пронизывающий северный ветер, быстро неслись синеватые льдины. Суходолов, ширяя пикой, нашел брод, где глубина была Быстрецу по горло, крикнул:

— Здеся!

Держа карабины над головой, а патронташи на кончиках пик, казаки форсировали реку и заночевали на снегу, укрывшись кто попоной, кто курткой или мокрым полушубком. В десять утра на рысях влетели они в Адрианополь, заняв его без единого выстрела.

Турки успели взорвать лишь арсенал в загородном дворце, а могучие форты поспешно бросили, сняв замки с орудий крупного калибра.

Генерал Струков — фигурой похожий на подростка, с непомерно большими, на концах распушенными усами — ехал посреди главной улицы второй столицы Порты. Детское, пепельно-серое от усталости, личико его сохраняло непроницаемость. Бурка прикрывала круп поджарого английского коня. Справа от генерала сидел на своем иноходце Верещагин, слева и несколько позади держал штандарт Суходолов.

Болгары, стоявшие по краям мостовой, бросались целовать следы конских копыт. Притворно-радостно бросали вверх свои фески турки.

…Навстречу казакам вышло духовенство с хоругвями, крестами: сморщенный, как печеное яблоко, греческий митрополит Дионисий; величественный армянский архиепископ. Семенил очень скромно одетый болгарский священник; суетился раввин; прятал глаза мулла.

На балконах своих резиденций стояли консулы иностранных держав, наводили бинокли и лорнеты.

Придворные фотографы султана, братья-близнецы Абдуллы — толстенькие, краснощекие, говорливые, — забегая вперед, припадая к своим ящикам, снимали победителей.

Городская депутация торжественно поднесла на блюде Струкову огромный ржавый ключ от города. Его с трудом разыскали у старьевщика на базаре и даже не успели почистить.

Вперед выступил тучный грек со звездой Меджидие на груди. Сняв котелок, произнес с пафосом:

— Вас, дорогие, высокочтимые освободители, приветствует новый губернатор Эдирне…

У маленького Струкова приподнялось правое плечо. Он немного склонил к нему вареником скрученное ухо, резко оказал:

— Губернатора назначу я… — и поехал дальше.

* * *

Самое удивительное в этом броске было то, что скобелевская пехота почти не отставала от кавалерии, то и дело догоняла Струкова. А где-то в середине похода умудрилась даже захватить огромные обозы и сто верблюдов союзника турок — египетского принца Кель-Гассана.

Солдаты изнемогали от усталости и засыпали на час-другой, чтобы снова подстегнуть себя, пока таборы не засели в адрианопольских фортах.

Вот потому-то пехотинцы и появились в Адрианополе через несколько часов; после вступления туда кавалерии.

Стоял теплый, солнечный день. Запах ранних цветов предвещал весну. Голубело небо.

Обросшая, в прожженных, оборванных шинелях, в поршнях-шкурах, навернутых вместо сапог на опухшие ноги, вроде лаптей, шерстью внутрь, в потертых шапках с поломанными козырьками, шла пехота по мостовой. На одежде метины от острых скал, колючек, ночевок у костров, стремительных переходов: мундиры без фалд, но с красными нагрудниками, рукава, почти оторвавшиеся у плеча, отрезанные от старых сапог голенища над самодельными коланками. У многих чернели обмороженные щеки и уши.

Позади трофейные верблюды, меланхолично выбрасывая мохнатые ноги, тащили пушки Бекасова.

На одном верблюде, между горбами, угнездился солдат с дудкой, он дудел во всю мочь, кричал чистой публике на тротуарах:

— Ей-ей, посторонись! А то мой Гасанка оплюеть и фамилиё не опросить.

К дударю подошел Бекасов, тихо, строго приказал:

— Хватит цирка!

Сконфуженный солдат слез с верблюда, пробормотал:

— Для-ради духа…

Подскакал Суходолов, передал капитану Бекасову приказание расположиться на плоской горе и взять город на прицел.

…Полный, с сонными глазами турок, в зеленых шароварах, сидя у своего дома, медлительно посасывал трубку с длинным чубуком. Глядя с недоумением на московцев, он с горестным презрением думал: «Как же могли они дойти до Эдирне? Почему бежит от них смелая армия султана?». Это было не объяснимо, неправдоподобно, уму непостижимо.

…В поезд, отобранный у неприятеля, Скобелев посадил батальон пехоты, и солдаты забили состав до отказа. Свесив ноги с крыши первого вагона, играл гармонист. Возле него приплясывал Епифанов, азартно шлепая ладонями по остаткам сапог.

Над окном этого же вагона развевался на казачьей пике значок Скобелева.

Поезд двигался валко, наклоняя свое старое грязное туловище то вправо, то влево, неохотно подбирая под себя гнилые шпалы, заросшие травой. Деревянные мосты покряхтывали и стонали, готовые вот-вот рухнуть.

Скобелев ехал впереди поезда на дрезине, здесь же, рядом, — белый конь Шейново.

Как всегда, боясь раннего облысения, Михаил Дмитриевич до синевы и ссадин выбрил себе голову, и теперь фуражка с высокой тульей налезала ему на оттопыренные уши. «Небось, турки подумают, — усмехнулся он, — что белый шайтан так изуродовал себя, чтя их обычаи». Шинель Скобелев сбросил и остался в белом сюртуке на меху. Приподняв лицо с мясистым, немного вздернутым носом, то и дело теребил бакенбарды, надвое расчесанную бороду, нетерпеливо спрашивал Дукмасова:

— Ну, Петро, скоро Адрианополь?

Хорунжий улыбался снисходительно, крутил ус в колечко, достал часы на цепочке, недавно подаренные ему Скобелевым:

— До вечерних кочетов достигнем. Наши уже там…

Скобелев грозно нахмурил брови:

— Однако, развеселился!

Он не мог себе простить, что не возглавил авангард, а плетется в этом черепашьем поезде.

* * *

Верещагин на постое оказался во дворце бея на улице Хаджи-Шериф, обсаженной платанами.

Владелец дворца Юз-баши Ахмед-Юнус-бей — главарь всех башибузуков — разбогател на грабежах и не поскупился при строительстве своего палаццо. Мраморные фонтаны, зеркальные стены, витые лестницы, тропические растения в зимнем саду, двор, выложенный плиткой, должны были свидетельствовать о могуществе бея. Рабочая сила ему ничего не стоила. Только в августе из Долины роз пригнали ему несколько сотен болгар.

В огромном зале, отведенном Верещагину, стояли европейский диван и кресла, стены обтянуты розовым бархатом, с потолка свисали хрустальные шары, на полу лежал роскошный смирненский ковер, а в искусной резьбы шкафу из розового дерева грудилась посуда в драгоценных камнях.

Восток давал о себе знать разбросанными узорчатыми подушками, столиками для курения наргиле, мангалом с углем, устоявшимся запахом канелы — корицы.

Василий Васильевич предпочел поселиться в соседней, сравнительно небольшой комнате, задрапированной дорогими персидскими коврами, шалями, со стенами, украшенными дамасскими клинками. В шкафу висел атласный халат на лисьем меху.

…Какое это блаженство — снять с себя все сукно, сапоги, выкупаться в бассейне, развалиться на пружинной кровати, на белоснежном белье.

Немного отдохнув, Василий Васильевич решил осмотреть город обстоятельнее. Сначала он отправился на Ковровый рынок, где были выставлены изделия гаремных обитательниц Шираза, Багдада, Истанбула.

Продавец ковров — турок с лицом кофейного цвета, проседью в усах и бороде, — почтительно кланяясь и прикладывая четки к губам, лбу и сердцу, сладкоречиво приветствовал его:

— Освети лучом своего благородства наше бедное существование. Пусть тень твоих великих достоинств ляжет на эти лавки.

Ну, пусть ляжет.

На улице Василию Васильевичу повстречался патруль: уже знакомый ему унтер-офицер с веселыми плутоватыми глазами, выщербленным зубом, и двое рядовых. На левых рукавах у них белеют повязки с зеленым крестом. «Это небесполезно», — подумал Верещагин.

Еще идя на Ковровый рынок, он заметил русский караул у мечети: жаждущие мести болгары могли учинить разгром. Что касается русских солдат, то после того случая, когда один ухарь «для-ради антиреса» вытащил в турецком погребе затычки из бочек с уксусом и, скалясь, стоял в нем по щиколотку, Скобелев издал приказ по дивизии о сохранности в чистоте русского имени и достоинства.

…Егор Епифанов шел дозором по чужому и чуждому городу. Сияли окнами магазины, мелькали люди в богатой одежде: И опять горечь проникала в сердце, как тогда, при чтении письма жены. «Возвернемся победителями к своим хибарам и своей бедности».

…Василий Васильевич повернул к Рыбьему рынку. Здесь, на деревянных длинных столах, лежали, словно вцепившись в доски клешнями, медные крабы, извивались угри, судорожно дышала, запутавшись в морской траве, камбала. И все это большое: не краб — крабище, не омар — омарище; угри, похожие на змей; плавники морского петуха, словно крылья. Поражало многоцветье, игра красок: перламутровой — у морского петуха и раковин, оранжевой — у султанок, серебра — у лаураки.

Василий Васильевич попросил приготовить ему устриц. Грек в желтой куртке с алыми разводами, приоткрыв створки раковины, вяло извлек оттуда жирную устрицу, облил ее соком лимона и подал Верещагину. При этом он глядел на покупателя с тоскливым выражением, словно завидовал выпавшему тому счастью и сам предвкушал удовольствие, и огорчался, что отдал свое добро.

После Рыбного рынка Верещагин поднялся на усеченный сверху курган, чтобы оттуда разглядеть город, и здесь, на площадке, увидел капитана Бекасова.

Федор Иванович — уже отглаженный, вычищенный — стоял перед строем батарейцев, его мужественное, обветренное лицо просилось в картину.

— Стоян Русов! — вызвал капитан, и тоненький, подтянутый болгарин, тот самый, которого Верещагин когда-то приметил рядом с донским казачком у полевого госпиталя, а позже — на перевале, подошел к капитану. — Стоян Русов, — громко, так, чтобы слышали все батарейцы, сказал Бекасов, — за мужество и бесстрашие, проявленные в боях с турками и при разведке в Плевне, вы награждаетесь серебряной медалью для ношения на шее на Александровской ленте.

С этими словами капитан передал Русову синюю коробочку с медалью.

У молодого болгарина радостью засветились темные глаза на удлиненном лице. Прижимая награду к груди, он сказал:

— Служу отчине!

— Вольно, разойтись, — скомандовал Бекасов и подошел к Верещагину. Они встретились, как старые, добрые друзья, и до вечера проговорили в палатке Федора Ивановича.

Между прочим, Верещагин поинтересовался, как Русов оказался в батарее Бекасова.

— Под Плавной была такая убыль в людях, что мне его прислали подсобником. Отменный юнак! На перевале я его выпросил у Столетова снова… Болгарское ополчение дальше Шейново не пошло, конвоировало войска Весселя в Северную Болгарию. А Русов так и прижился. Награду ему прислал из штаба полковник Артамонов.

— Чего только не придумает война! — задумчиво сказал Верещагин.

* * *

Стояну Русову не терпелось рассказать Алеше о награде. На следующее утро, получив разрешение унтера, Стоян отправился в афанасьевскую сотню, расположившуюся на окраине города у финиковой рощи. Еще издали Русов услышал громкий казачий гогот и выкрики:

— Откель, станишники, вонь пошла?

— Ажнико дух спирает!

Тюкин купил за бесценок бутыль с розовым маслом, опрокинув флягу с остатком спирта себе в рот, Алифан наполнил ее до краев маслом, а то, что не вошло, вылил на свои порыжелые сапоги.

…На казачьем биваке готовили чай: котелки нанизали на шомполы, а концы их положили на рогатки, воткнутые в землю. Струился пар над котелками, шел дым от цигарок из духовитой махорки.

Суходолов у коновязи пытался накормить Быстреца фуражными консервами, только что прибывшими из России.

Письменная инструкция утверждала, что эти лепешки из гороховой муки и льняного масла сделал какой-то господин Варнеке и они вполне заменяют свежее сено. Но Быстрец упорно отказывался признавать выдумку господина Варнеке, воротил морду от лепешек, покрытых плесенью. Алексей в сердцах бросил «консервы» наземь и стал давить их каблуком, приговаривая:

— Придумал ить чем коня омманывать! Наварнакал! Сам бы жрал!

Он обрадовался, увидев Русова, да еще с медалью.

— Добрый казак! — похвалил Суходолов и шлепнул Русова ладонью между лопатками так, что тот зашатался. Хотел было оказать, что и его представили, да что раньше срока пылить.

— Казаци, казаци! — подтвердил Стоян и теперь шлепнул по спине Алешу. Ну, его не пошатнешь! — Как ты!

— Девяносто шестой пробы, — отшутился Суходолов.

— Может, тебя отпустят града да погледаш? — спросил Русов, пришепетывая, потому что передних зубов у него не было.

Есаул Афанасьев, выслушав просьбу Суходолова, согласился отпустить его пешим и ненадолго:

— Погляди, митякинец, какая тут жисть…

Алифан подмигнул вслед: мол, давай, казак, на своих двоих, да не вертайся, дурень, с пустыми руками…

Город готовился к приезду главнокомандующего: строили триумфальную арку, увитую листьями лавра и мирты, из окон свешивались цветные шали, ковры.

— Теперя скоро будем домом жалованы, — уверенно произнес Алексей, поудобнее сдвигая карабин на спине, — навоевались досыто!

Стоян не понял фразу о скором возвращении домой, но сказал о войне:

— Малко остана, — потому что уверен был: действительно, до конца немного осталось.

Потом Русов, вспомнив об Алешиной Кремене, начал оживленно, помогая жестами, рассказывать другу о болгарском обычае: если девойка идет с ведрами на коромысле, а парень напьется у нее воды — значит, избрал ту девойку.

«Вот чудо, я, когда стоял на часах в Плавне у губернатора, привидел, что воду ту пил, — подумал Алексей, — вернусь, беспременно скажу: „Пора, любима, на Дон“. Как по-ихнему „пора“?».

Вдруг до Русова и Суходолова донеслись громкий плач и крики. Навстречу бежала немолодая турчанка с растрепанными волосами, расширенными от ужаса глазами. Из ее слов можно было понять, что башибузуки порезали беженцев, возвратившихся сюда.

Суходолов и Русов кинулись на помощь.

Издали им показалось, что много мужчин и женщин неподвижно сидят, прислонившись спиной к ограде мечети.

Но, приблизившись, Алексей и Стоян увидели, что это зарезанные прислонены спинами к ограде.

В обозе беженцев на одной страшной ноте тянулся не то стон, не то вой. Башибузуки напали на них при въезде в город возле каменных торговых складов и у этой мечети.

Алексей стал поднимать с земли девушку, раненную кинжалом в грудь. В это время из-за угла склада раздался одинокий выстрел. И он упал.

* * *

Первым порывом Стояна, когда он увидел упавшего Суходолова, было догнать стрелявшего. Выхватив тесак — карабина у него с собой не было, — он бросился к складам, но только увидел, уже очень далеко, убегавшего башибузука.

Русов поспешно возвратился к Алеше.

На груди Суходолова растекалось кровавое пятно. Глаза были плотно закрыты.

— Алъоша, Алъоша! — с отчаянием закричал Русов и стал расстегивать его мундир, чтобы сделать перевязку.

Лицо Суходолова стало меловым, мертвая синь проступила на висках. Русов обнажил рану под левым соском, лихорадочно разорвал свою нижнюю рубашку, смочил кусок ее водой из фляги, стал обмывать рану. Руки его тряслись, не могли остановить кровотечения.

Кто-то рядам склонился над Суходоловым. Невидящими глазами Стоян посмотрел на человека, но черты его расплывались. Только смутно проступала борода лопатой.

Верещагин сразу узнал в лежащем на земле донского казака, еще ниже склонился над ним, приложил ухо к груди, поискал пульс.

— Алеша? — спросил он у молодого болгарина.

— Да, — нисколько не удивляясь, что этот человек знает имя Суходолова, ответил Стоян. — Он жив? — с надеждой, умоляя глазами, чтобы этот человек ответил «жив», посмотрел Русов.

— Убит… Смърт…

Верещагин выпрямился, властным движением руки приказал турку, проезжавшему мимо с повозкой, остановиться.

Вместе со Стояном Василий Васильевич положил на повозку Суходолова лицом вверх.

Удивительно быстро накладывает свой отпечаток смерть: уже заострился нос, истончились губы.

— Ты знаешь, где его сотня? — спросил Верещагин.

— У финиковой рощи, — с трудом выдавил Русов, он не мог говорить, едва сдерживал рыдания.

Повозка тронулась, сопровождаемая толпой беженцев. — Молоденький-то какой, — слышались сочувственные голоса, — где смерть нашел…

Потом толпа отстала, рассеялась. Верещагин спросил:

— Кто убил?

Выслушав несвязный ответ Стояна, помрачнел еще больше…

— У него невеста Кремена в Систово есть?

Русов не удивился и этому вопросу, потряс головой:

— Так.

Худые плечи его задергались.

— Пошевеливайся! — грозно прикрикнул на возницу Верещагин. — К финиковой роще… — и взмахнул рукой, показывая куда ехать.

Вот и еще один россиянин добыл себе червивую каморку.

…Есаул Афанасьев, узнав о том, что произошло, скрипнул зубами, желваки мучительно напряглись на его впалых щеках:

— Эх, казак, казак… Не уберег себя…

Тело Суходолова — в новом мундире и новых брюках — положили на бурку, наброшенную на невысокую, с урезанной вершиной насыпь, формой похожую на редут. Рядом водрузили видавший виды значок сотни.

Алеша лежал, словно подставив лицо весеннему солнцу, вслушиваясь в звуки чужого города: гортанно кричал с минарета муэдзин, чиликала заморская птаха, где-то далеко болгары пели «Шумит Марица окровавленная…»

Русов плакал, не стыдясь слез.

Стали в почетный караул, обнажив сабли, одностаничники Суходолова.

Нежно пахли камелии, теплый морской ветер обвевал огрубелые суровые лица казаков, перебирал на лбу Суходолова золотистый чуб, играл его ресницами, и временами казалось, что они вздрагивают, вот-вот приоткроются.

Полковой священник отец Анатолий отпел покойника.

Афанасьев, подойдя к «редуту», расстегнул пуговицы на мундире Суходолова, достал ладанку с щепотью донской земли.

«Вот и вся награда, что дождался… пролитой воды не подымешь… — вздохнул он. — Даже гроба — домовины нет».

Алифан Тюкин не выдержал: рот его скривила судорога, маленькие глаза часто замигали. «Как же мы, Алеха, без тебя теперя возвернемся в станицу?..»

Тело Суходолова осторожно опустили в могилу, вырытую на опушке рощи, укрыли попоной. Полетели в яму горсти земли. Траурно сникли пики. Зарокотал тревожно барабан. На вбитый могильный крест казаки повесили суходоловскую фуражку с алым околышем.

Быстрец неподалеку, у коновязи, заржал, словно жалуясь на одиночество, забил копытом о землю.

…К вечеру Афанасьев поехал на полевую почту — отправить письмо матери Алексея. Почта занимала большую комнату в нижнем этаже дома, брошенного хозяином-турком. В углах внавал валялись письма. Пожилой почтмейстер с капитанскими погонами, не сразу заметив есаула, продолжал: уничтожать конверты. Он вскрывал их, извлекал оттуда бумажные рубли, присланные из дому, клал себе в карман, а письма разрывал. Под рукой у него выросла целая горка клочьев.

Лицо Афанасьева стало меловым.

Ты! — прошипел он, сжимая деревянную рукоятку нагайки. — Вот это… сей минут…

Он протянул конверт. Почтмейстер, со страхом поглядев, на казачьего офицера, дрожащими руками взял письмо, поставил штемпель.

— Попробуй уничтожить, гнида! А до тебя я еще доберусь! — с ненавистью произнес есаул и вышел из комнаты.

* * *

Скрестив руки на груди, Скобелев стоит у огромного открытого венецианского окна дома армянина Дадияна в Сан-Стефано. В соседней комнате идут переговоры о мире.

Рассветало. Широкие мощеные мостовые пахли морем. Первые лучи солнца высветили в морской лазури зеленые водоросли, похожие на прожилки мрамора, скользнули по многоэтажным домам вдоль набережной, лодкам продавцов устриц и омаров, покачивающимся у пристани, листьям инжира и лавра, словно выкрашенным свежей краской, по зданию ресторана Елисеева и, немного дальше, — трактиру итальянца Болларо с «Марсалой» и предварительным заказом блюд.

На горизонте в синеватой дымке проступали Принцевы острова, снежно белела патриаршая голова Олимпа, виднелись стройные тонкие тела минаретов Константинополя. Со стороны Мраморного моря доносились звуки орудийной стрельбы. То у Мудании проводили «учения» английские мониторы.

«Пугают, все пугают! — зло думает Михаил Дмитриевич.. — Нервы испытывают…»

* * *

В коридорах дома Дадияна раздается шум. Внизу, на гнедом коне, показался граф Игнатьев, он потрясал над головой листом бумаги:

— Мир!

Улица подхватила это слово с удесятеренной силой:

— Мир! Ур-р-ра! Мир!

Скобелев видел, как внизу возникали бурливые коловерти, как, то сужаясь, то расширяясь, людские воронки слились наконец в поток, затопивший всю площадь.

Солдаты насадили шапки на штыки, а казаки — на пики. Пытались качать Игнатьева. Уж не унтер ли Епифанов там заправилой? Кажется, он! Так ему солдатского Георгия и не вручили. Полевая жандармерия дала плохую аттестацию. И напрасно! Отменный унтер!

Солнце зажигало в небе дневной свет, и на дома, лица людей легли веселые лучи.

— Мир! — только и слышалось кругом. — Мир!

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Батарея капитана Бекасова окопалась в полуверсте от Адрианополя, на плацу перед сгоревшими казармами, сразу же у Ямбольского шоссе. Весь день капитан проводил на батарее, а к вечеру шел на городскую квартиру.

В опрятном домике, сложенном из плитняка, жила небогатая болгарская семья, и здесь комендатура определила, жилье Бекасову. И на этот раз Федор Иванович оказался у себя в сумерках. Пахло розами, их засушенные пучки висели на окрашенных в желтый цвет стенах коридора.

Бекасов положил кобуру с револьвером на круглый стол у зеркала, умылся, лег на тахту. Через час должен был прийти Викторов, взять литературу. Здесь Анатолий работает в дивизионном лазарете.

Во время последней поездки в Бухарест Федор Иванович встретился на явочной квартире с Николае Кодряну, медиком лет двадцати семи, обучавшемся в петербургском университете.

Николае организовал социалистические кружки в Бухаресте, Яссах, выпускал первую румынскую социалистическую газету и через своего помощника передал Бекасову листовки.

«Но как туго солдаты поддаются пропаганде! Даже в своей батарее не могу быть полностью откровенен. Иногда чувствую страшное одиночество в борьбе…».

В открытое окно врываются звуки города, обрывки греческих, турецких, армянских, болгарских фраз, запах фиалок — словно бы рядом — свежий снег. Зажглись уличные фонари. Бекасову припомнилась одна недавняя встреча. Федор Иванович возвращался из Кишинева, вез в чемодане с двойным дном прокламации.

В Бурзуле поезд долго стоял. В сумерках рабочие развешивали на платформе какие-то тонкие веревки.

— Что это вы делаете? — поинтересовался Бекасов.

— Новое освещение показывать будем, — ответил высокий молодой человек в легком пальто и представился: — Инженер Яблочков.

Через несколько минут на платформе зажглись яркие огни. Их было много, этих раскаленных дуг. Стало светло, как днем.

— А кому вы предлагали свое изобретение? — разволновавшись, спросил Бекасов.

Молодой инженер безнадежно махнул рукой:

— Счет потерял кому! Все открещиваются… Поеду в Париж.

Вспоминая этот разговор, Федор Иванович сейчас по мрачнел: «Доколе же Русь будет отвергать новизну и пребывать в темноте? Ну, что же, станем, в меру сил, освещать нашу разнесчастную жизнь».

Он с тревогой подумал о прокламациях, что лежали в чемодане в лагерной палатке, не попались бы на глаза полевой жандармерии. Федор Иванович должен был передать часть прокламаций Викторову.

Как не хватает ему сейчас Цветана. Он получил от Купарова письмо из госпиталя. Выздоровление затягивалось, Цветан горевал по поводу недавней смерти Некрасова, но все же письмо было оптимистичное.

…Открыться до конца Верещагину Бекасов не решился, хотя вчера у них и состоялся очень хороший и важный разговор.

По существу, он изложил в этом разговоре содержание последней прокламации. О воровстве в штабах русской армии, под крылом у непокойчицких: там спекулировали фуражом, грели руки, продавая медикаменты, права на подряды. О холуях, лизоблюдах, получавших награды ни за что.

— Лежа на печи, едят калачи, — мрачно произнес Василий Васильевич, выслушав его, и заговорил о нравственной силе искусства, о стремлении в нем к простоте и правде. — Почему, ненавидя войну, мы здесь? — он словно бы продолжал какой-то спор, видно, с самим собой, но и объединяя себя с Бекасовым. — Потому что в дни страданий народа надо быть только с ним, не щадить живота, как говорится в присяге.

Удивительно, но именно так думал и Федор Иванович.

Бекасов поднялся с тахты, подошел к распахнутому окну. Две проходившие мимо по-европейски одетые красивые женщины игриво улыбнулись ему из-под вуалеток.

«Что сейчас делает Александра Аполлоновна, — подумал Федор Иванович, — вспоминает ли меня?» Нахлынули тоска и чувство одиночества.

У дверей его дома остановились три конных жандарма. Один из них стал под окном, положив руку на кобуру, двое других — поручик и майор — вошли в дом. Рывком открыв тонкую дверь в комнату Бекасова, тот, что постарше, рослый, с глазами, настороженно глядящими из-под набрякших мешочков, произнес негромко:

— Вы арестованы, — и протянул Бекасову «высочайшее повеление».

Федор Иванович скользнул глазами мимо бумаги — по своему оружию, лежащему на столе: убить себя? оказать сопротивление?

Но поручик, словно прочитав его мысли, хищным, молниеносным движением схватил кобуру и, достав револьвер, щелкнул предохранителем. Сразу почувствовалась выучка жандармского Наблюдательного корпуса.

* * *

Полковник барон Газельдорф, приказавший арестовать капитана Бекасова, пружинистой походкой ходил по комнате большого двухэтажного дома, где совсем еще недавно был турецкий конак. Во дворе этого дома обнаружили даже пристройку для пыток, кандалы и кольца, вбитые в стены. «Недурной набор, — иронически усмехнулся Газельдорф, — у нашего департамента на Фонтанке[53], пожалуй, такого нет».

Барон моложав, сухопар, выправкой, скорее, похож на строевого офицера, склонного к фатовству. Оно проступало в крашеных волосах, холеной эспаньолке, в дорогом материале мундира, серебряном звоне шпор. У полковника тонкий, с трепещущими ноздрями нос, красиво очерченные губы и неожиданно жесткий взгляд светлых глаз.

Люди барона уже давно присматривались и прислушивались к этому Бекасову. Письма его перлюстрировались. Еще до войны Газельдорфу показалось достойным внимания, что рота Бекасова, посланная против бунтовщиков, заблудилась. Странно исполнял капитан и приказ о разгоне толпы прикладами.

Судя по той внутренней и совершенно конфиденциальной информации, что они получают, в стране политически неспокойно. Особенно после смерти, с позволения сказать поэта, Некрасова. За один только февраль нигилисты убили осведомителя Никонова в Ростове-на-Дону; покушались на прокурора Котляревского в Киеве; шли рабочие стачки в Петербурге; харьковский генерал-губернатор в секретном докладе заявил, что не может больше отвечать за верность рабочих престолу. Черт знает, куда катимся!

Социалисты угнездились и в армии, это несомненно. Революционные организации народников обнаружены в военных училищах и академиях Петербурга, в Гельсингфорсе и на Волге. Они пустили корни глубже, чем многие предполагают. По всей империи. Даже на Дону прошлым летом какой-то Плеханов, написав воззвание к войску, завербовал десяток молодых казаков.

Один из агентов в казачьем полку уже здесь передал жандармскому офицеру обнаруженную в казарме запретную брошюру. Под внешне невинной обложкой с грифом «Дозволено цензурой» за первой невинной страницей скрывалось возмутительное содержание.

Барон вспомнил, как румынские солдаты под Плевной отказались идти на штурм редута, подняли на штыки своего офицера, угрожавшего им револьвером. Дожили! Да что вспоминать о румынах, разве нет примеров среди наших милых солдатиков?

Там же, под Плевной, осведомитель жандармского корпуса докладывал, что младший унтер-офицер Епифанов говорил болгарскому ополченцу: «Мы-то вас освободим, а кто освободит нас?». Весьма симптоматичное заявление… Надо после окончания войны дать знать по месту жительства этого Епифанова.

Нет, неспроста получена инструкция тщательно подбирать болгарских старшин, отнимать оружие не только у турецких жителей, но и у болгарских, усилить секретный полицейский надзор в армии. Право же, все это имеет свой резон. Теперь полевым жандармам не до набегов на виноградники и ореховые деревья, как это было осенью.

Между прочим, прокламации появились и среди нижних чинов в Адрианополе. Военная экспертиза установила, что они напечатаны в Бухаресте. Но кем? И как пересланы сюда?

Себе-то можно признаться, что в этих прокламациях немало правды. Устои действительно изрядно подгнили. Это он видит абсолютно ясно. И все же будет вылавливать и уничтожать ниспровергателей, защищать существующий порядок с оружием в руках. Даже, если понадобится, погибнет сам. Здесь для него выбора нет и быть не может.

Хотя к чему такие мрачные мысли. Не следует преувеличивать опасность. Когда ходоки в народ сунулись к мужикам, те сдавали их нам, а из прокламаций крутили цигарки. И здесь, в армии, Бекасовы не так уж опасны. Он только пугает себя. Переловим голубчиков, шейки свернем, на том и успокоитесь.

А сейчас Бекасова придется этапом отправить в Одессу — там попались его дружки. Хотя барон с большим удовольствием передал бы этого капитана полевому суду.

…Два часа назад был сделан тайный обыск в палатке Бекасова, и в его чемодане с двойным дном нашли тонкую рукопись — обращение к офицерам: «Разве вы не гордитесь декабристами? Отчего же не идете их следом? Вправе ли молчать, видя, как одряхлевший деспотизм грабит народ? Для чего существуете вы на свете? Чему служите? — вот вопросы, которые каждый честный человек должен задать себе».

Далее жандармы обнаружили свежую пачку прокламаций, тетрадь с надписью: «Диалектика и ее применение в науке», брошюру «Интернационал и революция», переведенную с французского и, года два назад, изданную в Женеве.

Барон Газельдорф решил доложить о своих действиях Артуру Адамовичу Непокойчицкому, задержавшемуся в Адрианополе, хотя Главная квартира уже переехала в Сан-Стефано.

Газельдорф знал Непокойчицкого еще по сорок девятому году, когда они вместе и достаточно успешно расправлялись с венгерскими мятежниками. Знал непримиримость генерала к таким типам, как Бекасов. Сколько Артуру Адамовичу сейчас? Кажется, года шестьдесят четыре.

Полковник вызвал денщика, приказал бархоткой пройтись по лаку сапог, нафиксатуарил усы, два-три раза натренированным жестом вбросил в глазницу монокль и отправился к Непокойчицкому.

* * *

Князь Черкасский вышел от Непокойчицкого в страшном гневе. Он услышал от генерала об аресте Бекасова, его тлетворной деятельности и, — разъяренный, больше обычного припадая на правую ногу, шел длинным коридором штаба к выходу на улицу.

Все клокотало в Черкасском.

Он хорошо помнил отца этого преступника, вполне порядочного, хотя и разорившегося дворянина, соседа по тульскому имению, бывал в доме Бекасовых, где воспитанный мальчик Федя почтительно кланялся ему. Теперь то, что услышал Черкасский от Артура Адамовича, вызвало в князе прилив буйного возмущения. Нигилисты добрались и до армии! Это их Чернышевский звал к топору. Это наверняка они подожгли недавно в Адрианополе деревянные казармы, где расположился лейб-гвардии Московский полк, и при этом погибли знамя и с десяток солдат… Поджигатели и убийцы!

Если так пойдет дальше, жди гильотину для государя и аристократов. Только что порядочные люди были возбуждены процессом 193-х[54], прошедшем в особом присутствии правительствующего сената. Преступное сообщество хотело перерезать всех чиновников и зажиточных людей, низринуть существующий порядок. Приговор же вынесен безобразно мягкий. Не думаем, что Истанбул и Лондон воспримут его как нашу шаткость. Только двадцать восемь человек послали на каторгу. Хорошо еще, что государь проявил достаточно твердости, показал, что есть у нас сила, санкционировал административную высылку восьмидесяти, оправданных судом.

А результат дряблости, неуместного либерализма: через день после приговора подлая стриженая нигилистка, девка с жидовской фамилией, стреляла на Гороховой в генерала Трепова[55]. Это выстрел в империю!

На повороте коридора князь Черкасский почти столкнулся лицом к лицу с арестованным Бекасовым. По бокам его шли два жандарма.

Черкасский побледнел, острые зрачки с ненавистью пробуравили еретика.

— Захотели, Робеспьер, Парижской коммуны? — прошипел он уже вслед Бекасову. — Не выйдет!

* * *

Федора Ивановича ввели в кабинет начальника штаба армии. Рядом с расплывшимся Непокойчицким сидели поджарый, молодящийся жандармский полковник, которого Бекасов видел впервые, и совсем юный офицерик. Лицо Непокойчицкого, как всегда, — гипсовая маска. Высокий лоб, переходящий в лысину, гладок. Генерал неторопливо перелистывал лежащее перед ним «Дело бывшего артиллерийского капитана императорской армии…» и посасывал сигару.

Дойдя до прокламации, дважды перечитал то место, где речь шла о процветании воровства и взяточничесва в интендантстве, о коррупции среди высшего начальствующего состава, которое наживается на недобросовестных подрядах, оставляя армию босой, голодной, а раненых без лекарств и транспорта.

Генерал ожесточенно вдавил сигару в пепельницу.

«Пся крев! Это камень в меня. Неужели они могли что-то пронюхать о проданном праве на поставки?» — подумал Непокойчицкий.

Гипсовая маска сползла с его лица. Артур Адамович, мысленно выругавшись еще круче, поднял на Бекасова глаза: они прижимали к стене, уничтожали.

«Правильно сделали, что недавно удвоили жандармские эскадроны в армии и прибавили им денежное довольствие. Надо-бы втрое увеличить».

— Изволите распространять развратный катехизис анархии? Проповедовать пагубную вольность? Растравлять язвы моральные? — Непокойчицкий говорит тихо, задыхаясь от злобы. — И это есть патриот?

— Я кавалер двух орденов, полагаю, полученных недаром, — посмотрел прямо в глаза генералу Бекасов.

— Считайте, что орденов у вас уже нет, — зловеще произнес Непокойчицкий, — ваше счастье, что заключен мир. А то бы, по законам военного времени, вас предали суду и немедленно расстреляли за разложение императорской армии. Сегодня же!

— Я действую согласно своей совести. О патриотизме у нас разное представление.

— Вы смутьян и враг отечества!

Жандармский полковник внимательно разглядывал Бекасова в монокль.

«Хорошо, что они, видно, не знают об Анатолии Викторове, а письмо Цветана я уничтожил», — с облегчением подумал Федор Иванович и гордо выпрямился, когда молоденький жандармский офицер в синем мундире начал срывать с него погоны, ордена и даже белый академический значок.

* * *

Князь возвратился совершенно разбитым на свою квартиру в Сан-Стефано, в дом богатого грека со странной фамилией — Алмаз. Надел домашний бархатный пиджак и, чтобы отвлечься от нервных, беспокойных мыслей, навеянных встречей с капитаном-бунтарем, стал просматривать свой «Проект учреждения управления княжества болгарского». Он хотел долгой и достаточно жесткой оккупации Болгарии, с сильной и решающей властью императорского комиссара. Создание национального правительства ему виделось где-то в весьма далекой перспективе.

Князя опять стала мучить мысль, что его не жалует главнокомандующий, поэтому не пригласил на встречу Нового года в Казанлыке, хотя многих пригласил; не допустил к мирным переговорам с турками. Не иначе в Петербурге прочат кого-то другого в верховные комиссары Болгарии.

И действительно: там подыскивали для Болгарии императорского верховного комиссара не столь прямолинейно-резкого, каким проявил себя Черкасский, а службиста погибче, потоньше и в конце концов остановили выбор на генерал-адъютанте Дондукове-Корсакове.

…Князь прилег. Из-за кипариса в окно заглянуло лицо Бекасова. Сгинь! Смутьяны хотят овладеть и Болгарией, но он не позволит, не позволит! Здесь будет протекторат! И никаких ополченцев. Эта дрянь уже теперь сочиняет конституции. Я их вымету всех до единого!

…Начинался разлив желчи. Анучкин, зайдя проведать своего шефа, нашел его плохим: лицо пожелтело и осунулось, беззубый рот ввалился, желтые глаза под очками светились сухим, лихорадочным, тревожным светом, дико и пугливо. Никогда не скажешь, что ему немногим более пятидесяти. Старчески всклокоченные бакенбарды, встрепанные седые волосы делали Черкасского похожим на нездоровую нахохлившуюся птицу.

— Ваше сиятельство…

Князь не отвечал.

Анучкин бросился за врачами.

Слуга хозяина квартиры — молчаливый грек — принес таз с рыбой.

— Смотри на нее, и болезнь пройдет, — сказал он князю.

Черкасский презрительно рассмеялся, но рыбу потребовал оставить.

…Врачи, собравшиеся на консилиум в соседней комнате, тихо спорили.

Дородный, с тремя подбородками, лейб-медик Обермиллер — определил у Черкасского злокачественную лихорадку. Главный медицинский инспектор Действующей армии Присёлков и адрианопольский доктор француз Жупан — быстрый в речи и жестикуляции — были иного мнения.

— Желчь разлилась, и отравленная кровь бросилась в голову, — убежденно говорил Присёлков, поводя плечом с серебряным погоном.

— Можно ожидать апоплексического удара, — скороговоркой поддержал его Жупан.

Обермиллер возвратился в комнату, где лежал князь, ободряюще сжал его потную руку выше запястья:

— Бог даст, все кончится благополучно.

Черкасский приоткрыл глаза.

— Нет, не выберусь я, — сказал он спокойно.

А минутой позже стал буйствовать:

— Оставьте меня в покое! Все вон отсюда!

Присланную медицинскую сестру — рослую молодую Глыбину — князь тоже пытался прогнать. Сбросив одеяло, столкнул на пол бутылки с горячей водой, обогревающие ноги.

Сильная, спокойная Глыбина убеждала его, как младенца:

— Ну нельзя же так, Владимир Александрович, нельзя!

Черкасский неожиданно утихомирился, сказал капризно, но уже вяло:

— Что вы со мной делаете, не хочу…

И, помолчав, торжественно, почти шепотом произнес:

— Они не понимают, что от меня зависит участь Болгарии. Под «ними» князь подразумевал и главнокомандующего, и военного министра Милютина, и даже грудастую, отвратительную госпожу Глыбину, что обращается с ним так непочтительно.

Но Глыбина бесстрастно поставила ему горчичники, а затем, услышав, что у него боли в желудке, начала втирать сильными, толстыми пальцами какую-то мазь с хлороформом и прикладывать теплые салфетки.

…Ночью разразилась гроза. Одна за другой следовали вспышки молний. Гром, казалось, сотрясал дом.

Черкасский лежал, повернув лицо к высокому окну. Порывы ветра бросали в стекло водяные струи. Князю мерещилось: то будто в Адрианополь хлынули турки и начали резню, то болгары подняли восстание против его «Проекта…», то капитан Бекасов, держа высоко над собой отрубленную голову государя, кричал: «Смерть тиранам!».

И сам князь закричал на весь дом, забился в судорогах, а когда прибежал доктор Делоне, спавший в соседней комнате с дверью, приоткрытой к больному, то застал Черкасского уже мертвым.

* * *

Полковник Газельдорф заготовил сопроводительное письмо, где были его излюбленные: «имею честь доложить вашему превосходительству», «по вышеизложенным причинам», «присовокупляю дело», «попытки к совращению нижних чинов с пути верности, к потрясению существующего порядка».

Это письмо, вместе с досье, барон передал вахмистру Быхотько, которому вменялось конвоировать Бекасова в Одессу. Там сейчас находился начальник штаба корпуса жандармов генерал Селиверстов, личность, по мнению барона, весьма посредственная и к нему, Газельдорфу, относящаяся предвзято. Жаль было переправлять ему такой козырь: пожнет, ничтожество, плоды чужого труда.

…До Филиппополя Бекасов ехал железной дорогой в арестантском вагоне. Здесь снова на Федора Ивановича нахлынуло горе. Он еще в Адрианополе слышал о смерти глубоко чтимого им поэта Некрасова. Но сейчас из обрывка «Русских ведомостей», найденного под нарами, узнал некоторые подробности похорон.

«Впереди гроба, — писала газета, — несли венки с девизами из стихов покойного… На венке из живых цветов надпись: „Слава печальнику дела народного“. Мыслящая Россия в трауре… Об этом говорят больше, чем о пленении Османа…».

Сердце сдавило со страшной силой, как и тогда, когда услышал первый раз о смерти поэта. Одиночество сгустилось до непроницаемой черноты. В виски били слова: «Кнутом иссеченная муза… кнутом иссеченная…».

…Из Филиппополя они тряслись в повозке еще пятеро суток, пока доплелись до Плевны. В полдень остановились у здания плевенской комендатуры.

По главной улице города везли на дрогах медный котел, ведер на шестьдесят, с крышкой из белой жести, наверное, для этапного пункта — варить пищу пленным туркам и переходящим командам. Вслед за дрогами растянулась колонна пленных, взятых на Шипке и за ней. Турки, изможденные, обтрепанные, едва передвигали ноги, шли, пошатываясь, засунув рукав в рукав. Покорность судьбе застыла в их голодных глазах. За плечами тощие мешки.

Маленький, высохший турок с рукой на перевязи бредет, тупо уставившись в землю, скулы его обморожены, обтянуты сизой кожей, брови облеплены вшами. Под накидкой — грязно-голубая куртка, шаровары заправлены в развалившиеся штиблеты.

Неожиданно закружила запоздалая метель, но вскоре улеглась, а выпавший снег превратился в грязь.

Пока пожилой и довольно добродушный вахмистр Быхотько — с могучими усами и сапожищами не менее сорок шестого размера — отмечал маршрутный лист, Федору Ивановичу удалось поговорить с проходившим мимо комендатуры хирургом Бергманом.

На Бергмане — серый пирожок каракулевой шапки, серое драповое пальто, глубокие галоши. Хирург не узнал капитана в человеке без погон.

— Простите, доктор, — тихо обратился к нему Бекасов, увидев, что долговязый мурловатый конвойный повернулся спиной, раскуривая цигарку, — вы оперировали меня после третьей Плевны…

Профессор снял очки, протер их платком и снова надел.

— Смутно припоминаю, — сказал он, вглядываясь в обросшее волевое лицо и уже о чем-то догадываясь, — да-да, ранение в плечо…

— Совершенно верно, — Бекасов замялся, не зная, как продолжить, и решил спросить прямо: — Не могли бы вы сказать, где сейчас сестра Чернявская?

Федор Иванович весь напрягся, в голосе его и в глазах появилась тревога.

— Лежит в женском тифозном бараке возле вон той церкви, — едва слышно ответил профессор, поворачивая голову в сторону церкви. Но, увидев спускающегося по ступенькам комендатуры жандармского вахмистра, Бергман торопливо поднял воротник и пошел своей дорогой.

Жандарм остановился у повозки, а конвойный побежал по нужде.

— Милейший Савва Саввич! — обратился к вахмистру Бекасов. — Здесь недалеко, в бараке, лежит моя больная сестра. Разрешите навестить ее… Это займет несколько минут. И примите от меня скромный презент… — Бекасов протянул серебряные часы швейцарской марки.

Жандарму и самому хотелось задержаться в Плевне, сбегать к знакомой семье. Поэтому, ловко спрятав богатый подарок, он сказал:

— Благодарствую, ваше… — и запнулся, не зная: «благородие» он или теперь только арестант? Наконец, словно еще колеблясь, произнес, проводя пальцем по усам так, словно выжимал из них воду: —Ну, ежели родная сестра… Губин! — позвал он конвойного. — Сопроводишь и у барака подождешь.

Плевна еще грязна и забита ранеными. Опираясь на костыли, они ходят по улицам, сидят на поваленных деревьях возле лазаретов. Город трудно приходит в себя, но уже торгуют лавки, корчма, почти не видно забитых дверей и окон.

…У входа в тифозный барак выжидательно стынут прислоненные к стене просмоленные гробы. В самом бараке бессильно светят коптилки, стоялый воздух пропитан карболкой; в полутьму уходит кладбищенский ряд деревянных коек, с вытянувшимися, словно бы уже отпетыми, телами. У аптечного ящика, сидя, спит сестра в сером платье, грязновато-белом чепце и такой же пелерине.

Александру Аполлоновну Бекасов нашел в сыром углу барака. Чернявская в беспамятстве лежала под серым байковым одеялом на тощей подушке, и поэтому голова ее казалась запрокинутой На остриженной голове какая-то приютская косынка, у койки дремали возле мягких туфель огромные сапоги.

— Александра Аполлоновна, — на что-то надеясь, окликнул Федор Иванович, остановившись у койки.

Чернявская с трудом, словно приходя в себя, приоткрыла мутные глаза:

— Я знала, Василий Васильевич, что вы придете, — принимая его за Верещагина, сказала она едва слышно. — Милый… Вы ведь догадываетесь, как я вас люблю… Но я понимаю, все понимаю… Уберите угли со лба! — вдруг с силой вскрикнула она. — Жжет, жжет, уберите!

* * *

«Ну что же, не судьба, — с горечью думал получасом позже Федор Иванович, ссутулясь в тряской повозке, — но только бы осталась в живых… И была бы счастлива…»

Повозку подбрасывало на рытвинах, заносило. Отощалые кони, екая селезенкой, с трудом одолевали заснеженные холмы, натужно трусили по вконец разбитой дороге.

Бекасов вспомнил, как прошлой осенью отправляла его Александра Аполлоновна за Систово, в деревню Франешты, где был сортировочный пункт. Подложила в повозку, под плечо ему, подушку, набитую соломой, еще раз заботливо поправила бинт. Федор Иванович глазами молча прощался, а она, когда повозка сдвинулась, крикнула:

— Выздоравливайте, — и помахала вслед рукой.

Анатолий стоял в стороне, тоже прощался…

А потом короткое свидание с Чернявской в освобожденной Плевне… Как это было бесконечно давно…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Пока шла дипломатическая возня, тайные и явные торгашеские переговоры в Лондоне, Вене, Берлине, пока снова перекраивали Европу, выхватывая друг у друга куски пожирнее, пока решался вопрос, собирать или не собирать для обсуждения всех этих проблем конгресс, быть или не быть войне России с Англией, как дать Болгарии свободы поурезаннее, а Турции оставить армию и военный флот, русские войска стояли под Константинополем, погибая от брюшного, сыпного, пятнистого тифа, дизентерии и лихорадки.

За это время турки успели увезти из Петербурга в Истанбул Осман-пашу, Александр II присвоил себе звание фельдмаршала и спешно приказал наложить на свои погоны и эполеты знаки фельдмаршальского жезла, в разгар весны пришли валенки и полушубки, собранные сострадательными россиянами.

А Николай Николаевич получил в Константинополе от султана презент — семь знаменитых арабских скакунов. Самого же Абдул-Гамида его подданные пытались свергнуть, но безуспешно.

Бывший секретарь министерства иностранных дел Турции — Рефет-бей, перед войной обвиненный Лейардом в шпионаже в пользу русских, лишенный орденов и должностей, — теперь возродился из пепла. Султан в столичной газете напечатал извинения перед ним и указ, объявляющий, что прошлые неприятности «созданы клеветой», а ныне Рефет-бей восстановлен «во всех достоинствах».

* * *

И, наконец, войска стали возвращаться под развернутыми простреленными знаменами домой.

Это потом, позже, у донских полков появятся георгиевские штандарты, серебряные георгиевские трубы, знамена с надписью: «За Шипку, Ловчу, двукратный переход через Балканы», зазмеятся на папахах надписи: «За отличие в турецкой войне».

А сейчас играют оркестры, поют с посвистом «Пчелушку» казаки афанасьевской сотни. Цветы виднеются на кончиках пик, в конских гривах. Артиллеристы, прощаясь, обнимают стволы своих орудий: «Спасибо, голубушка, поработала». Слышится веселая солдатская перекличка:

Егор Епифанов доел крутую горячую кашу, перебрасывая ее из ладони в ладонь. Вытер руки, старательно подвязал шпагатом подметки сапог: все ж таки своим ходом надо протопать две тысячи верст. Да разве то расстояние, когда идешь до дому, до Маруси и Мишутки?!

Глаза на круглом веснушчатом, тронутом загаром лице Егора светятся радостно и тревожно. Он достал из зеленого мешочка, привешенного за петлю к пуговице мундира, табак, закурил. Ниче. Продымит пол-Европы, а дотянет до хаты.

Казачий запевала начинает новую песню:

За курганом блещут пики,

пыль несется, кони ржут,

отовсюду слышны клики:

«Вон полки домой идут!»

Как-то по-особому, поджав нижнюю губу, не чинясь, старательно высвистывает Дукмасов. Поводит плечами Афанасьев.

…Главной улицей Систово идут войники. Впереди победно полощется на ветру Самарское знамя, отныне ставшее знаменем Болгарии.

Приложив ладонь к виску, пропускает мимо себя, прощаясь и благословляя вчерашних ополченцев, Столетов… Вот Райчо Николов, возвратившийся из госпиталя Цветан Купаров, Стоян Русов. Что это они поют?

Марш, марш,

Генерал наш!

Светлые щетки усов на круглом лице Столетова растроганно топорщатся. Что ни говорите, славных войников оставляет он здесь.

А чубатый донской соловей выводит песню дальше:

Подошли… уж близко-близко,

Всколыхнулся ратный строй,

Поклонились Дону низко:

Здравствуй, наш отец родной!

…На балконе отцовского дома стоит Марин Цолов, щурясь на солнце, жадно вбирает свежий воздух весеннего Дуная.

Уже выставлены зимние рамы, вынесены в сад горшки с цветами и кадки с померанцевыми деревьями. На зеленой траве, за воротами, играют дети. Им предстоит жить в XX столетии. Что ждет их? Что ждет нас?

Марин глядит, как тянутся по Систово, к мосту через Дунай, обозы, артупряжки, казачьи полки, напряженно прикидывает: куда повернется его судьба теперь? Учитывая заслуги отца — тот получил медаль «За усердие» и отменную бумагу, что истинный патриот, помогал армии поставками, — Марину уже предлагали место секретаря в губернаторстве. Но не надо торопиться, выбор следует сделать точный и наверняка. До сих пор осмотрительность его не подводила. Одно ему ясно сейчас, когда прошли времена зеленой тряпки, заняться политикой выгоднее, чем торговлей скотом.

…В этот час взял курс на Одессу пароход «Юнона». В трюме вез в свинцовом гробу тело Черкасского его шурин — князь Васильчиков, человек неопределенного возраста, в безупречно сшитом костюме и ботинках на очень высоком каблуке.

На носу парохода, не зная друг друга, стоят рядом Фаврикодоров и Викторов. «Юнона» плывет Босфором, мимо мраморных колонн Чараганского дворца, мимо роскошной лестницы Долма-Балчи, тополиных зарослей, береговых батарей на валу, часовых у орудий. При выходе в Черное море остался справа стопушечный турецкий деревянный фрегат.

И наконец — море!

Играют дельфины в пятнашки с бликами солнца на воде, беспечно синеет небесная лазурь.

На Фаврикодорове европейский костюм, матовые волосы аккуратно причесаны. Он думает сейчас о мертвых и живых, оставленных в Болгарии: о Ганчо Юрданове из Систово, о, вероятно, погибшем Пенчо, о Стояне Русове. И, конечно же, о тех, кто ждет его в Одессе…

А Викторов размышляет о том, как лучше в России продолжить дело Бекасова — слух о его аресте все же просочился в войска. С кем надо будет связаться, возвратись на родину. Анатолию посчастливилось свидеться с выздоравливающей Чернявской, с женщиной, о которой он всегда будет вспоминать с величайшим уважением.

Воздух становится прохладнее. Босфор, окаймленный горами в лаврах и миртах, задумчиво глядит вслед удаляющемуся пароходу.

Нагруженный халатами, фесками, турецким оружием, трофеями, нужными ему для будущей работы, приехал Верещагин в Париж, в свою долгожданную мастерскую в Мезон-Лаффите. Он наотрез отказался от «Золотой шпаги», милостиво пожалованной ему главнокомандующим — слишком нагляделся на фазанов-царедворцев, не хотел приобщаться к их лику.

Прошло менее года со времени охоты за монитором. Василий Васильевич мог честно сказать себе, что полностью испил горькую чашу войны, вправе теперь писать, выстрадав каждую картину.

В углу мастерской поставил Верещагин боевой значок, подаренный ему Скобелевым. К изрешеченному полотнищу пришпилил листок. На нем, рукой Михаила Дмитриевича, был составлен список тех двадцати двух сражений, в которых участвовал стяг. На круглом столе разложил Василий Васильевич трофейное оружие и «ключ от Адрианополя», которым научился ловко раскалывать миндальные орехи.

Все эти дни Верещагина не покидали тягостные мысли о судьбе его многочисленных этюдов. Доктор Стуковенко наврал, что передал драгоценный ящик коменданту Систово. Сам доктор заболел и сгинул неведомо куда. Ящик же словно в воду канул. Скобелев поручил Дукмасову и еще нескольким офицерам разыскать его, но все усилия ни к чему не привели. «Лучше бы меня еще раз тяжело ранили, — с горечью думал художник, — чем такая потеря. Теперь вся надежда на память. Больше ничего не остается. И, как говаривали римляне, — лаборемус! За дело!»

Он достал из полевой сумки письмо, написанное Стасову еще в Адрианополе: «Трудно передать Вам все ужасы, на которые мы тут насмотрелись. Но вот трагикомедия окончилась, публика аплодирует, актеры вызваны… скоро будут потушены лампы и люстры, и декорации, такие красивые и такие натуральные, выкажут свою подделку и картон».

…Да, все это так. А удел живописца — в картинах выплакать горе каждого раненого и убитого: Сережи, казака Алеши, Горталова, тех двухсот тысяч русских, что пали в Болгарии.

* * *

Болгарская весна, начавшись робко, с утренних заморозков, холодных зорь, все больше набирала силу: розово цвел миндаль, желтели цветы кизилового дерева, взламывал Дунай лед, нежно дышала Долина роз, и соловьи в ее садах пробовали голоса.

Высоко в горах еще лежал снег, но кое-где солнечные лучи слегка почернили верхушки скал.

На пороге избы все стояла Кремена, ждала и ждала Алешу, вглядываясь в дорогу на Плевну.

А весенний разлив, огибая могилы, редуты, траншеи, ширился неодолимо.

Ростов-на-Дону — Плевен.

Примечания

1

Капитан.

2

Так болгары называли своих богачей, прислужников турок.

3

Турецкая городская администрация.

4

Мерзавцы (тур.).

5

Торговцы скотом — прасолы (тур.).

6

Отец (болг.).

7

Батальонов (тур.).

8

Солдат (тур.).

9

Всего доброго (болг.).

10

Издольщиков (тур.).

11

Пожалуйста, заходи в избу (болг.).

12

«Я буду ждать» (болг.).

13

«Сорвиголовы» — иррегулярные турецкие войска. Каждый отряд создавался из жителей одного села со своим вожаком и знаменосцем.

14

Смирно! (тур.).

15

Мятежник! (тур.).

16

Напиток «Кружись веселее» (тур.).

17

Оно сейчас хранится в Военно-историческом музее в Софии. Молодые офицеры — выпускники Софийского училища им. В. Левского приносят присягу верности республике перед этим развернутым знаменем в пятнах крови, изрешеченным пулями, с древком, стесанным осколком.

18

Эски-Загра (Стара-Загора) — подступы к Балканам.

19

Повстанцем (болг.).

20

Партизанам (болг.).

21

Турецких разбойников (болг.).

22

Хам (франц.).

23

Подпоручик.

24

Маршале (тур.).

25

Майор (тур.).

26

Так обозначались у турок редуты Кованлык и Исса-ага.

27

Против шести тысячи скобелевских солдат было выставлено восемнадцать тысяч турок.

28

Да благословит бог! (тур.).

29

С 1878 г. стало называться «Земля и воля».

30

Верещагин сжег картины «Забытый», «Окружили», «Вошли», но рамы с «крамольными» надписями все же оставил висеть на выставке.

31

«Ты меня любишь? Скажи — да!» (рум.).

32

Мелкая румынская монета.

33

Сладости! Сладости! (рум.).

34

Остроумец (франц.).

35

Стой! Кто идет?! (тур.).

36

Слу-шай! (тур.).

37

Мальчик (болг.).

38

3 фунта.

39

1400 окко.

40

Руки вверх! (тур).

41

Пирожков (местн.).

42

Отвратительное воспоминание! (франц.).

43

Верховный военный совет Турции.

44

Слушаюсь! (тур.).

45

Скоты! (тур.).

46

Судьба… (тур.).

47

Прекратить огонь! (тур.).

48

Дурную овцу (тур.).

49

Белый генерал (тур.).

50

Полковника (тур.).

51

Берегись! (тур.).

52

Пять копеек! (тур.).

53

Место расположения тайной полиции в Петербурге, возле Цепного моста.

54

Процесс длился с 18 октября 1877 г. по 23 января 1878 г.

55

24 января 1878 г. Вера Ивановна Засулич совершила покушение на петербургского градоначальника Трепова, по приказу которого был подвергнут экзекуции заключенный революционер Богомолов.

Content

Борис Изюмский
Плевенские редуты

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Примечания