Марина Дробкова, Юлия Гавриленко

Неверное движение

Бело-лунный светильник на стене горит пронзительно и ярко, словно глаз софита. Декорации привычны до отвращения: широкая, как поле боя, кровать с атласными простынями, светлого дерева комод, на котором выстроена армия банок с кремами и пудрой, флаконов с вульгарно-дорогим парфюмом. Сегодня в ход пошло всё: чёрная тушь для ресниц, тени, кроваво-красная помада и такой же лак для ногтей. Ей не идёт этот цвет: она далеко не брюнетка.

Подхожу к кровати и медленно начинаю раздеваться. Она лежит и смотрит на меня, часто дышит, приоткрыв тёмно-красный рот, и грудь её поднимается-опускается, сдавленная тонким, слишком тесным бюстгальтером. Сквозь прозрачную ткань топорщатся соски. Она ждёт.

Чувствую, как кровь приливает к паху, наполняя пещеристые тела. Да, я знаю, что они там есть. Как знаю и то, чем через пятнадцать минут наполню эту женщину. Нелли. Шатенку тридцати лет.

Скидываю рубашку, расстёгиваю брюки. Нелли стонет и слегка дрожит.

Не торопись. Успеешь.

Стягиваю брюки и аккуратно вешаю их на спинку стула. Туда же укладываю носки и трусы. Нелли закрывает глаза. Ложусь рядом, атлас неприятно холодит. Застёжка на лифчике спереди. Грудь упругая и тёплая, в руке почти не помещается. Нелли стонет громче, не открывая глаз, выгибается мне навстречу. Сдёргиваю бельё, пальцами раздвигаю мягкую плоть. Снова стон. Её рука находит моё тело.

Однако до чего резкий свет! Но она хочет, чтобы я любил её при зажжённой лампе.

Глажу её бёдра. Так надо.

Она чуть расставляет ноги, развожу их коленом.

Я готов.

Чуть задерживаю дыхание и вхожу в неё.

Стон.

Мой выдох.

Отсчёт пошёл.

На стене пляшут уродливые тени. Бело-лунный глаз, не мигая, наблюдает за мной. Тикают часы. Я двигаюсь. Бегу за временем. Я успею.

Пластик окон не пропускает звуки большого города. Нелли стонет всё чаще, моё дыхание всё тяжелее.

Финал. Она кричит, впиваясь ногтями в кожу на моей спине. Потом, обмякнув, затихает.

Кончаю.

Всё, Нелли. Всё.

Поднимаюсь, иду в душ.

Струи стекают вдоль тела, будто извивающиеся змеи. Холодно. Поворачиваю кран, напор усиливается, от воды валит густой пар. Ещё жару. Больше. Больше. Кожа краснеет и будто раскаляется, но внутри — жестокий мороз. Наверное, даже адово пламя не в силах меня согреть.

Вновь открываю холодную воду, пытаясь смыть ощущение неизбежности.

Заворачиваю кран, вытираюсь и выхожу из ванной.

Нелли лежит с закрытыми глазами, разметав каштановые пряди по подушке. Помада на губах совсем не стёрлась.

Отвратительная лампа всё так же пялит свой единственный глаз — шпионит.

Подхожу ближе, наклоняюсь над женщиной. А ведь она могла бы быть красивой, даже несмотря на бледность, тонкие капризные губы и узкие бёдра. Но этот слишком выпуклый живот! Нет, она не беременна. Она просто не следит за собой.

Не слышу её дыхания. Наклоняюсь ниже, прикасаюсь пальцами к шее. Правее, вот так. Ничего.

Приподнимаю ей веко. Глаз Нелли тоже бело-лунный, зрачок неподвижен.

Рука безжизненно свисает с кровати.

Наконец выключаю надоевший до остервенения светильник. Действие окончено.

Прощай, Нелли.

Быстро одеваюсь и ухожу.

* * *

Проход между двумя небоскребами заканчивается тупиком. Раньше здесь стояли мусорные контейнеры, но служба уборки давно уже отказывается посещать подобные места.

Распотрошенная женская сумка, использованные презервативы, лежбище бездомного, старый велосипед.

Вильям, конечно же, струсил и пришел не один. Охранник тоже боится, но я вижу в нем не только животный ужас перед неведомым, но и страх разоблачения. Этот красавчик с рыбьими глазами и буйволовой шеей скорее всего спал с Нелли.

Вильям шарит правой рукой за спиной, и охранник подает ему кейс. Сам при этом поддерживает обмякшую тушу хозяина.

Улыбаюсь самой искренней улыбкой.

— Не бойся, Вилли. Я не смогу применить к тебе мое оружие. Не прячься.

Демонстрирую пустые руки и даже поворачиваюсь к нему спиной. Нет у меня никакого оружия. Брюки, рубашка и темный плащ, сейчас перекинутый через локоть. Разве может так выглядеть парень, представляющий опасность?

Не верьте слухам, друзья, положитесь на интуицию. Она не подводит никогда.

Напротив вас стоит старый приятель, с которым вы не виделись много лет. Вообще не виделись? Ай-ай, как вы могли его забыть. Вот же он — старина Дик. Или Джеймс? А впрочем, неважно.

Почему же вы задерживаете его в столь неприличном месте? Запахи рыбы, мочи, вшивой одежонки и мокрого картона. Шорох рваных целлофановых пакетов и крысиная возня.

Это все не очень приятно, окажите ему поскорей маленькую любезность.

Вилли протягивает мне кейс. Храбрец, даже не отдергивает руку, нечаянно коснувшись моей кожи.

Кажется, в прошлый раз я переборщил с таинственностью. Черные очки и отказ выходить на свет, просьба не курить при мне, переговоры возле кладбищенской ограды… Забавно было бы узнать, что он обо мне подумал.

— Там код на замке, 15-L.

Какой он смешной. Мне даже его немного жаль. Та породистая, но глупая самка не годилась ему в жены. Подобным типам нужна мягонькая пухленькая курочка с пусть и редкими, но ухоженными перышками. Которая вместе с ним заготавливала бы рождественские подарки, принимала гостей и упаковывала дань рэкетирам в пакеты из гипермаркета.

Сейчас он похож на большого ребенка, который ждет, чтобы я проверил коробочку и умилился сюрпризу.

В тени знаки на поворотных колесиках замка различаются плохо. Я достаю любимую зажигалку и щелкаю ногтем по хвостику мышонка. Набираю нужную комбинацию и приоткрываю кейс.

— О да! — восхищенно говорю я, пытаясь угадать цвет банковских резиночек, которыми перетянуты пачки. У меня в коллекции не хватает фиолетовой. — Уложено хорошо.

Чуть не забыл.

Запускаю внутрь руку и ворошу пачки, наугад вытащив одну из нижних.

— Все настоящее! — притворно обижается Вилли.

Охранник немного напрягается. Наверное, помнит, что любой широкий предмет можно использовать для прикрытия подготовки к неожиданному выстрелу.

Расслабься, парень. Ты же не забыл, что я пришел с пустыми руками?

Захлопываю кейс и приподнимаю руку в прощальном жесте. Сейчас, если душонка Вилли еще не совсем иссохла, должны последовать трогательные слова.

— Скажите… А она не очень мучилась? — с надеждой спрашивает Вилли.

— Уверяю вас, нет. Ей было хорошо.

На миг его лицо мрачнеет. Он уже не смотрит по-щенячьи мне в рот, а опускает взгляд ниже и ниже, останавливаясь в районе ширинки.

Не стоит гадать о размере, Вилли.

Лучше поищи себе менее блудливую жену, надеюсь, тебе повезет.

Я резко разворачиваюсь и ухожу. Если задержаться еще ненамного, то он придет в себя и начнёт канючить, выпытывая детали: «А что говорить полиции? А у нее шея сломана, да? Или она задушена? О, наверное, новый яд, который нельзя идентифицировать через полчаса после приема внутрь? Они точно ничего не заподозрят?».

Не стоит волноваться. Я хорошо выполняю заказы, и мой рекламодатель, вдовец твоей мачехи, может подтвердить: дело закроют быстро. Если вообще откроют.

Да, посиди с папой в баре, Вилли. А потом махните вдвоем в круиз или на старую ферму. Где-нибудь да найдете хороших женщин.

Я немного зазевался, мысленно устраивая судьбу моих клиентов, и не заметил, что выход из переулка перегородили несколько бродячих псов.

Выругавшись, быстро натянул плащ. Кейс шлепнулся в вонючую лужу глянцевым боком. Спасибо, Вилли, за кодовый замок. Хоть не придется собирать бумажки из грязи.

Застегнулся почти мгновенно. Что смотришь, рыжая тварь? Ничего не углядишь. И можешь не водить носом. Неинтересно. Иди дальше.

Плащ прикрывает меня до колен. Все закрыто. Главное, не нагибаться.

Собаки не уходят. Вожак в недоумении, остальные смотрят с любопытством.

Ненавижу.

Я осторожно приседаю, не сводя с них глаз. Нашариваю кейс.

Есть.

— Пропустите!

Собаки проходят вперед. Вожак еще раз оборачивается, пытаясь разобраться. Хитрая тварь.

Но я быстро выхожу на оживленную улицу и удаляюсь.

Со спины ты точно ничего не разберешь, животное.

* * *

Посетителей в баре не много. Кейс заброшен под стул. Кто позарится на его скучные внутренности?

Пью коктейль за коктейлем. Не берет. Ничего не берет. Еще немного, и бармен будет поглядывать на меня с подозрением. Второй час без видимых признаков опьянения.

Знал бы он, почему сегодня я выбрал именно их заведение!

Выцветшая тряпичная роза над дверью, аляповатые розы на стенах, светильники в виде этих же цветов и одинокие красные розы в высоких стеклянных вазах.

Дурацкое и пошлое украшение. Вон та наивная девица полагает, что предложение потрахаться, сделанное в подобном интерьере, свидетельствует о глубоком и вечном чувстве.

Престарелая красотка напротив, бросающая на меня томные взгляды, ощущает себя на тридцать лет моложе, сидя вся в цветах.

Мне же розы напоминают о далёкой планете, шестизначный индекс которой я и сейчас могу произнести по памяти.

Гигантские поля, полные похожих на розы растений. Подстриженные ряды природного яда. Очень полезного в медицине и незаменимого в промышленности.

Привели меня туда погоня за лёгким заработком и желание побыстрее накопить на нашу с Мэри свадьбу.

Величайшая моя ошибка.

Билет и налоги, неурожай и моя первоначальная нерасторопность, местные интриги и недоброжелательность со стороны начальника колонии отдаляли желанный миг возвращения.

И когда почта с Земли доставила розовую открытку с бантиками и лебедями, я почти не удивился, обнаружив внутри сообщение о свадьбе Мэри со скромным киноактёром.

Милая, добрая Мэри с её мягкими руками, светлым взглядом и нежным телом. Не красавица, не роковая женщина, обычная домашняя девочка, всегда преданно смотрящая мне в глаза.

Ребята на станции налили мне выпить и рассказали свои истории: время тянется, бабы не ждут, вся жизнь — обман.

Самые верные девушки только и дожидаются случая, чтобы отказаться от слова.

Самые наивные верят первому же сообщению, что после работы с розами люди становятся инвалидами.

Самые страшненькие понимают, что шансы на замужество падают с каждым часом, потому и не щёлкают клювом.

Мэри не давала мне клятву на крови, не была ни наивной, ни страшной. Наверное, ей просто надоело ждать.

Тогда я глушил рюмку за рюмкой, уже не осознавая, что со мной и где я нахожусь. Месяцы без женщины.

Без единой.

Ядовитые розовые испарения так своеобразно действуют на женскую функцию, что ни одна дамская особь не может там выжить.

Мне рассказывали, что первые проститутки, привезённые в бордель с суперзащитой, умерли в страшных муках. Они катались по полу, раздирая одежду, царапая себя в кровь и умоляя «потушить внутри огонь».

Ни одной девки, ни парикмахерши, ни горничной. Лишь роботы — холодная издёвка — и магазин с секс-игрушками, столь же слабое утешение, как и розовая жвачка вместо сигарет.

И домой возвращаться не к кому — в мире закончились честные женщины.

Более того, меня убедили, что их никогда и не существовало.

Рюмка за бокалом и стопка за стопкой.

В голове — туман и невнятное предложение «проводить до номера, а то спецзащиту на сегодня уже сдали, вдруг зазеваешься…».

Что ж я — не мужик? Сам не дойду?

От бара до спального комплекса всего три корпуса, соединённых туннелями.

Можно сократить и пробежать напрямик.

В обеденный перерыв, если надо было что-то захватить из номера, мы так и поступали. В защитном скафандре с пластинами проход через розовый кустарник совершенно безопасен.

Можно и без скафандра — только не попадать под шипы, особенно одним местом.

Так как работать в постоянном напряжении невозможно — техникой безопасности никто не пренебрегает, своё здоровье дороже.

В тот вечер мне было очень тошно. Три корпуса с лестницами вверх и вниз, коридоры и переходы, узкие двери и лифт перед спальней… Проще вывалиться на свежий воздух, пройти поверх колумбария, все ячейки покрыты плитами — роз можно не бояться, по тропинке перед оранжереей — и сразу на пожарную лестницу моего пятого спального корпуса. Дежурил тогда Стив, я знал, что он — свой парень, циник, как и все медики, откроет и нотацию читать не будет.

Но путь я не помню.

Шёл по миниатюрному станционному кладбищу, пытаясь прочитать имена и фамилии, смеялся над какой-то бородатой рожей на фотографии, пару раз споткнулся, упал…

…Пьянящий, дурманящий запах роз, колючки, впившиеся в самое болезненное место, чей-то громкий крик, наверное, мой…

Много боли. Бред. Забытьё.

Стив со шприцем в руках и его озабоченное лицо.

— Жить будешь, но с тобой происходит что-то странное, я даже никак не могу разобраться, что именно. Тут тебе больше оставаться нельзя. И… извини, я должен сообщить начальству, что ты не годен для дальнейшей работы.

— А для опытов годен? — спросил я, скривившись от очередного приступа.

Стив посмотрел в монитор, покачал головой и отцепил от меня последний датчик.

— Ты мой друг, мы провели вместе много времени. Я хочу, чтобы ты нормально жил, а не посвятил весь остаток дней лечению подорванного здоровья. И эксперименты я над тобой не дам ставить. Лучше просто покинь планету. Ну и…

Он замялся, а потом быстро застучал по клавишам, удаляя какие-то файлы.

— На Земле загляни к врачам. Хотя бы к иммунологу и андрологу.

Я невольно посмотрел вниз и сжался от нехорошего предчувствия.

— Какого хрена? Что со мной?

— Не знаю. Но здесь привлекать внимание к тебе не хочу.

Я и в самом деле совсем поправился. Даже стал здоровее, чем был. Зрение восстановилось, от близорукости не осталось и следа, нервы успокоились, головные боли прошли навсегда.

Подозреваю, что и продолжительность жизни у меня увеличилась: за десяток лет не прибавилось ни одной морщины, да и других видимых изменений нет. Появился слабый дар внушения, пропала необходимость в длительном сне, исчезли опьянение и похмелье…

Много всего полезного дали мне розы.

А минусов всего два.

Собаки меня не любят, сразу норовят впиться зубами в гениталии. Пришлось заказать плащи с защитными пластинами, без них я из дома не выхожу, легкую накидку цвета хаки захватываю с собой даже на пляж.

И женщины от меня умирают. Сразу же после эякуляции. Не помогает ничего: ни обезвреживающие смазки, ни свечи, ни барьерные средства.

Казалось, я вижу страшный сон, когда впервые разглядывал ажурный, как вязаная салфетка, презерватив. Как будто его погружали в кислоту. Я убедил себя, что попалось бракованное изделие, успокоился и выкинул его в мусорку.

А когда вернулся — моя случайная девушка была уже мертва.

Доктор из «Скорой помощи» сказал: «Сердце».

Второй раз я уже не остался ждать приезда реанимобиля, начал понимать, что это бесполезно.

Хотел сдать анализы в закрытой частной клинике, но в последний момент остановился.

Что с того, что я узнаю диагноз? Я — убийца.

Не помню, как провёл тот день. Кажется, бродил по городу, ненавидя себя, отравившую меня планету и женщину, которую некогда любил. Когда-то я верил в Бога. Но Бог не смог защитить меня.

Я стоял на мосту над мутным городским каналом, когда ко мне подошёл тот человек. Оказалось, он следил за мной ещё там, на Планете. Он знал обо мне всё. И вот теперь предложил сделку.

Я должен был переспать с одной женщиной. Для того чтобы убить.

Мир раскололся надвое. По одну сторону был я прежний, моя прошлая жизнь и Мэри. По другую — оставалось лишь кладбище.

Не знаю, что было бы, откажись я от этого предложения. Возможно, тот человек выдал бы меня властям — я не стал интересоваться. Просто взял и согласился.

Я согласился.

Зачем? Не могу этого объяснить. Не из страха. Не из-за денег. Просто я понял, что обречён.

После первого сознательного преступления — я убил жену банкира, молодую и развращённую, как и большинство моих жертв, — я был словно в бреду. Получив деньги, купил у цыган дурь, чтобы забыться.

Напрасно.

Люди принимают наркотики, чтобы испытать эйфорию. Я же провалился в кошмарный бред. Я шёл по городу, накрытому рваным, серым, как использованная ветошь, небом. Стаи чёрных ворон с криками проносились в вышине, то и дело закрывая диск бледного солнца. А над моей головой безмолвно кружила огромная желтоглазая сова. Она преследовала меня. Я пытался уйти, но двигался медленно, как во сне. Внезапно прямо передо мной из-под земли высунулись две жуткие руки с длинными когтями на крючковатых пальцах. И я почувствовал, что ещё шаг — и монстр схватит меня. И не было сил двинуться ни вперёд, ни назад…

Когда я наконец очнулся, то понял, что участь моя предрешена. И я смирился.

Постепенно стал относиться к своему занятию как к ремеслу. К высокооплачиваемой работе. И к женщинам не испытывал никакого сострадания. Я получал деньги и складывал их на полках книжного шкафа. Или распихивал по ящикам с бельем. Иногда вспоминал, что с деньгами надо что-то делать, и относил их в банк.

* * *

Снова комната в кремовых тонах. Хорошо, что не в розовых. Непросто увидеть притягательную женщину в том чудовище, которое способно жить среди вещей этого цвета.

На этот раз мне везёт.

Комната похожа на пирожное, а хозяйка — на кувшин со сливками.

Нежная гладкая кожа, шёлковая пижама.

Я развязываю тесёмки и любуюсь плоским животиком. Вот уж не думал, что существо женского пола способно вызвать у меня восхищение.

Пижамная рубашка летит в угол.

Для того чтобы стащить с женщины брюки, мне приходится прижаться к маленьким острым грудям.

Она обхватывает меня руками, я стаскиваю брюки с упругой попки, задерживаясь ладонями на округлостях. Поглаживаю её и спереди, по аккуратной стрижке, опускаю руку ей между ног.

Острые зубки кусают меня за шею:

— Переберёмся на кровать?

Я уже обнажён, девушка не бездействовала, ухитрившись почти незаметно раздеть меня.

Очень красивая девушка, даже немного жаль.

Тем более что заказчик на ней официально не женат, лишь собирается сделать Мэри Фишер предложение.

Её тоже зовут Мэри…

— А тебя не смущает твоя измена? — вырывается у меня.

Девушка принимает игривый вид и отставляет назад свою зашибенную попку.

— Какая измена? Я не замужем.

— Но жених…

Девушка хмурится.

— У меня нет жениха, о чём ты? Да, как у любой актрисы, полно поклонников, многие из них на что-то надеются, шлют огромные корзины цветов…

— Роз.

— Не обязательно, но и розы тоже. И что мне теперь? Запереться в монастыре, чтобы не лишать их надежды?

Я ложусь рядом с ней и провожу рукой по пышному букету в изголовье кровати. Белая карточка.

Протягиваю ей находку.

— Знакомое имя?

Женщина хмурится, разбирая буквы. Похоже, фамилия моего заказчика, «обманутого несчастного жениха», ей мало о чём говорит.

— Кажется, один раз его приводили к нам в театр. В VIP-ложу. Он аплодировал стоя. Но больше не приходил. Это же крупный политический деятель, да? Таким некогда ходить по развлечениям, только если во время пиар-акции…

Неловкая пауза. Девушка обижена и начинает мёрзнуть.

А я безумно хочу её. Именно эту девушку и именно сейчас.

Эти глубокие страстные глаза, эта фантастическая гибкость, это идеальное тело…

Она видит моё желание, поворачивается и откидывается на спину.

Но прикоснуться к ней — всё равно что обрушить кувалду на мраморную вазу.

Потрогать её сейчас за плечо — значит убить. Потому что остановиться я уже не смогу.

Усилием воли поднимаюсь и иду собирать одежду.

Стук в дверь.

Я резко останавливаюсь. Время вдруг замедляет темп. Неужели?..

— Откройте, полиция!

Голос, будто набат, звучит в моей голове. Действительность становится вязкой и удушливой, как мазут.

— Что вам нужно? — кричит моя девушка, обращаясь к людям за дверью. К людям без тела, без лица. У них есть только голос. И полицейское удостоверение. Они пришли за мной.

— Откройте немедленно! — вновь раздаётся приказание. Женщина начинает быстро одеваться, я не трогаюсь с места. Зачем?..

Раздаётся несколько глухих ударов, затем с грохотом падает дверь. В комнату врываются копы.

— К стене! Руки за голову!

Это они мне.

Делаю, что говорят.

Моя несостоявшаяся жертва возмущённо кричит, требует объяснений, пытается даже угрожать. Полицейский что-то возбуждённо доказывает ей. Не слушаю. Мне всё равно. Я думаю про Мэри.

Тогда я хотел убить её. Приехал…

Она не оправдывалась. Не просила прощения. «Я полюбила другого», — сказала она. Больше ничего.

Тогда я рассказал ей всё.

Она вскрикнула, закрыв рот рукой, глядя на меня полными ужаса глазами. А я ушёл, чтобы никогда больше не вспоминать о ней.

— Одевайся! Мразь…

На меня направлен пистолет. Механически натягиваю одежду. Из кармана брюк вываливается зажигалка с мышонком. Я так и не выбросил её. Это подарок невесты.

Один из полицейских продолжает держать меня под прицелом. Другой приближается, чтобы надеть наручники. Мысли мелькают с быстротой молний.

Сейчас мы спустимся в машину и поедем в участок. Потом будет камера. Суд. Громкий процесс — ещё бы! Небывалый способ убийства. Все буду охать и ахать. Мужчины станут пристальнее следить за жёнами и подругами, женщины…

А что женщины? Их не изменишь. Поохают и забудут. Только семерым уже не придётся мучиться проблемой выбора — изменить или хранить верность.

Меня ждёт электрический стул. Это старомодно, но действует. Если только во время процесса не объявят мораторий. Об этом сейчас так много говорят… Тогда — пожизненное заключение.

Я делаю быстрое движение. Убежать не успею, да и куда?

Только движение.

Одно движение.

Пока не пристёгнут браслетом к полицейскому.

Пока могу ещё что-то изменить. Не для мира. Для себя.

Одно движение.

— Стой! Стрелять буду!

Срываюсь с места.

Впереди окно, но я не успею.

— Сто-о-о-о-о-ой!!!!!!!!!!!!!!!!

Выстрел.

Прощай, Мэри…

© Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.

Content

Марина Дробкова, Юлия Гавриленко
Неверное движение