Глеб Булатов

Степь в крови

Пролог

Туча снега и угольной пыли с узловой станции взмыла над калмыцкой степью и внезапно рухнула на затерянный в утренней мгле хутор. Две-три мазаные хаты и длинный приземистый амбар точно осели под ударом стихии. Человек на крыльце накинул капюшон шинели и пронзительно, по-степняцки, свистнул. Хутор закружило вьюжной пляской, но на востоке уже зарделись алые лучи, и буря стихала.

В прижатом к земле, прикрытом забралом палисадника оконце горел свет. В комнате были двое. Один, высокий, худой, с желтыми блестящими глазами, сидел в кресле у стола. Против него стоял коренастый мужчина в военной форме без знаков отличия.

– Мы должны подчиниться приказу. Соединение белых фронтов поставит крест на республике. И ты, Аваддон, это понимаешь. Я вижу, ты что-то задумал, но… но я в твоих играх участвовать не стану, – мужчина в военной форме говорил нервно и сбивчиво.

– Никанор, мы с тобой вместе много лет. Стал бы я лгать тебе? Ты же знаешь – у нас своя игра. И большевики в ней – отыгранная карта. Я удивляюсь тебе.

– И ты, положивший столько сил, чтобы привести их к власти, теперь готов переметнуться к врагам?!

– Воссоединение белых фронтов неизбежно приведет к падению большевиков. Это к лучшему. Они стали слишком самостоятельны, их планы противоречат нашим. Нам не нужна мировая революция и мировая власть Ленина. Мы ждем другого.

– Все это я уже слышал. Отвечай прямо, – мышцы на лице Никанора напряглись, он подался всем телом вперед и навис над Аваддоном, – отвечай! Ты подчинишься приказу или нет?

– Нет, – Аваддон скривил губы и отвернулся.

– В таком случае, – Никанор вынул из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист, развернул его и положил на стол перед Аваддоном, – это приказ Троцкого, передающий мне руководство над твоей группой.

– Вы и это предусмотрели… – Аваддон презрительно усмехнулся.

– Ты сам поставил вопрос ребром. Я этого не хотел…

С улицы донесся топот копыт, конское ржание, чьи-то голоса, и наконец в дверь постучали.

– Войди, – прохрипел Никанор.

На пороге возник матрос с винтовкой за спиной.

– Он прибыл. Ждет.

– Все, – Никанор повернулся к Аваддону. – Я не допущу соединения фронтов.

В смежной комнате на табурете сидел юноша в тулупе. Оледеневшими руками он держал чашку с бледной маслянистой жидкостью и с наслаждением прикасался к ней лопнувшими на морозе губами.

– Рад тебя видеть, Степан. Я надеюсь, ты с добрыми вестями.

– А как же! – Степан пригладил ус и поставил чашку. – Я с худыми не езжу, Никанор Иванович.

– Ну, не тяни. Выкладывай.

– Корреспонденцию везет генерал Гришин-Алмазов, с ним пять офицеров сопровождения. Три дня назад они выехали из Новочеркасска и направляются в Петровск, там хотят сесть на корабль и по Каспию добраться до Гурьева. В Гурьеве их будет ждать отряд Колчака, и они станут недосягаемы. Потому, я думаю, лучше всего перехватить их в степи…

– Постой. Это мы уж сами решим. Ты расскажи, что именно они везут.

– Доподлинно неизвестно. Корреспонденция большая, но в ней есть письмо Деникина с планом воссоединения армий Юга и Востока на Волге.

– Что ж, наш полковник славно сработал…

Дверь в хату с шумом распахнулась, и внутрь ворвался ледяной мартовский буран. Туча снежной пыли вновь взмыла над хутором и, провожаемая конским ржанием, устремилась на юг, к Каспию.

Часть 1

Граф Гутарев

Глава первая, в которой описывается разбой средь бела дня

Человек едва брел. Он был гол по пояс и бос. Его ступни были разорваны и источали кровавый след, налитые безумием глаза безнадежно вперились в иссушенную землю. Черные, сбившиеся в клочья волосы покрывали рассеченную сабельным ударом голову.

Солнце близилось к зениту, и измученная ранней жаркой весной калмыцкая степь была безлюдна. Человек, должно быть, шел не первый день. Галифе с лампасами выдавали в нем донского казака, китель и сапоги он снял день назад, когда ему казалось, что спасение близко. Но вовремя заметив красный флаг над хутором, он свернул в сторону и окончательно сбился с пути.

Путник усилием воли поднял голову, но, болезненно сморщившись, подкошенный этим невыносимым движением, упал на колени и так застыл. Внезапно степь обратилась в движение. Первое время путник различал лишь далекий скрежет и гул, но вот ему уже казалось, что на него с грохотом и свистом несется чудовищная лавина. Не найдя сил поднять головы, он съежился и приник к земле. Шум лавины нарастал, достиг апогея, и вдруг все смолкло. Путник открыл глаза. Перед собой он увидел потную лошадиную голову.

* * *

Солнце село, и в степняцкий хутор пришла прохлада. На небрежно расстеленной кушетке лежал путник. Лоб его покрывала повязка. Он очнулся несколько минут назад и теперь с удивлением осознавал себя живым. Ломота во всем теле и жажда нисколько не огорчали его, но лишь добавляли уверенности в ощущение бытия.

– Очнулся, – над ним склонился казак в войлочной шапке и приказал кому-то: – Сходи за ротмистром. Он хотел допросить гостя. Авось чего нового скажет.

Дверь захлопнулась, и путник потерял сознание.

– Эй, поднимайся. К тебе ротмистр пришел. Еще выспишься. Вставай!

В комнате горели свечи. За низким овальным столом на ковре сидели двое. Первый был широкоплечий есаул с круглым скуластым лицом и лихо закрученным чубом. По правую руку от него, потягивая чай из пиалы, расположилась фигура необыкновенная. На богатырского размаха плечах высилась аристократическая голова с мощным подбородком, бодрыми смеющимися глазами и беспорядочной копной русых волос.

– Буди его. Потом выспится, – богатырь оказался обладателем приятного баритона. – Эй, друг, вставай. Говорить надо.

Путник, превозмогая боль, встал с кушетки и отдал честь.

– Свои?! – по-видимому, он сам испугался своего голоса и отказался от мысли говорить еще что-то.

– Садись. В ногах правды нет. Микола, дай ему молока.

Есаул усадил путника на ковер и подал ему чашку с желтым, дымящимся и пахнувшим травой молоком. Путник сделал несколько глотков, вытер губы, оглядел комнату и заговорил:

– Я поручик Глебов. Бежал от большевиков. Иду от Александровска…

– Александровска?! – есаул окинул гостя недоверчивым взглядом. – Это невозможно!

– Сколько ж ты идешь? – вмешался богатырского сложения ротмистр.

– Сколько помню, пять дней. Вчера был шестой. Я набрел на большевистский курень, стал обходить его и сбился с пути.

– То есть семь?

– Выходит, да.

– Что ж, рассказывай, что ты делал в Александровске, как попал к большевикам и зачем идешь на юг, а не в Сибирь. Ты не обессудь – время лихое. Если не объяснишь, расстреляем как большевистского шпиона.

– Все объясню. Но для начала хотел бы знать, кого имею честь благодарить за спасенную жизнь.

– Дельный малый! – богатырь улыбнулся. – Я ротмистр Александр Минин, командир казачьего разъезда Кубанского корпуса генерала Улагая. Документ предъявить?

– Не нужно. Я должен говорить с вами наедине, – серьезно ответил поручик.

– Выйдите, – приказал Минин.

Есаул и казак вышли.

– Что же привело вас в Александровск?

– Наш отряд вышел из Новочеркасска в конце марта. В нем было пять офицеров и генерал Гришин-Алмазов. Мы шли с корреспонденцией в Омск. Петровска мы достигли с первой оттепелью, но долго не было подходящего судна до Гурьева. Наконец в середине апреля нам удалось подрядить шхуну, но пришлось еще ждать английский миноносец охраны. В последних числах месяца мы отплыли. К вечеру второго дня на горизонте показался берег, и миноносец ушел. Я спустился в каюту генерала…

* * *

Алмазов сидел на пуфе и читал. Поручик Глебов доложил:

– Господин генерал, на горизонте берег. Англичане ушли.

– Прекрасно. Вечер отдыха, и завтра же отправимся.

– Есть одна сложность. Капитан утверждает, что это не Гурьев, а форт Александровск. Причину же нашего местонахождения здесь он отказывается объяснять.

Генерал исподлобья взглянул на Глебова, отложил бумагу на стол и двинулся к лестнице.

– Пойдем разберемся. Это неожиданная новость.

Капитан шхуны был престранный тип. Он был высок, худ и ехиден. Его желтое лицо издалека могло показаться благородным и одухотворенным, но вблизи собеседника поражали странные, неестественные гримасы, которые выступали на плотно обтянутых тонкой кожей скулах.

– Капитан, в чем дело? Мне доложили, что мы на подходе к Александровску, хотя договаривались относительно Гурьева.

– У нас поломка в машинном отделе, – гнусаво и обидчиво ответил капитан. – Нам нужно зайти в порт.

– И как много времени понадобится для ремонта?

– Должно, два дня, хотя, может, и три.

– Никанор Иванович, – генерал доверительно положил руку на жилистое плечо капитана, – нельзя ли как-нибудь обойтись? Быть может, мы дотянем до Гурьева? Власть в Александровске часто меняется, и неизвестно, кто там сейчас. Если красные, то дело закончится катастрофой, и не только для нас, но для всей команды. Вы должны это ясно осознавать.

– Власть в Александровске у красных. Мой брат там комендантом.

Алмазов изумленно отшатнулся.

– Генерал, я обещал вас доставить в целости и сохранности. Я свое слово держу. Вам же при заходе в порт нужно будет одеться попроще и носу на берег не казать. Команда у меня надежная – не выдаст, – капитан скорчил очередную гримасу, откашлялся и всем своим видом дал понять, что разговор окончен.

– Но в таком случае зачем вы отпустили английский миноносец? Мы могли бы перейти на его борт…

– А затем, что если вы внимательно взглянете туда, – капитан ткнул пальцем в линию горизонта по правому борту, – то увидите две черных точки – это корабли береговой охраны красных. Еще три идут к нам по левому борту.

– Что это значит? Ловушка?! – генерал отпрянул и беспомощно провел рукой по поясу, но понял, что опрометчиво оставил браунинг в каюте. – Глебов! В ружье! Господа офицеры, это западня.

Маленький отряд из пяти человек встал в круг на палубе и приготовился к отражению нападения.

– Что вы делаете? – капитан откашлялся и плюнул за борт. – Вас может спасти только сдержанность. Что ваши браунинги против их пушек? Делайте, что я говорю, иного выхода у вас нет!

Генерал бросил на капитана презрительный взгляд, горделиво мотнул головой и, обернувшись к офицерам, приказал:

– Спуститесь в каюту и ждите. А вы, мессир! – он обернулся к капитану. – На вас будет наша кровь.

Большевистские миноносцы стремительно приближались. Уже были различимы красные флаги и угрюмые лица матросов на палубах. Четыре сторожевых корабля окружили шхуну, а с одного, подошедшего вплотную, перебросили трап. По нему на палубу шхуны тотчас же сбежало полтора десятка матросов во главе с комиссаром.

Комиссар был одет в военную форму без знаков отличия. Напомаженный, точно столичный франт, он имел вид необыкновенный для этих диких мест.

– Брат! – воскликнул комиссар.

– Брат! – откликнулся капитан.

Они обнялись.

– Я слышал, будто у тебя почтенный груз, – комиссар в упор уставился на Алмазова. – Его высокопревосходительство генерал Гришин-Алмазов. Собственной персоной! Бывший военный министр Сибирского правительства! Бывший комендант Одессы! Проездом из Новочеркасска в Омск! Прошу заметить, – он отвесил генералу низкий поклон и, не выпрямляясь, продолжил: – С экстренной корреспонденцией!

Матросы с миноносца, окружившие генерала, взорвались дружным хохотом.

– Сдавайте корреспонденцию, генерал!

Алмазов беспомощно оглянулся и вздрогнул, осознав бессилие предотвратить неизбежность. У входа в кубрик, за спиной матросов, стояли офицеры охраны. Алмазов отпрянул в сторону, и в тот же миг прогремел первый залп. Началась беспорядочная пальба. Через минуту все было кончено. Залитая кровью жертв перестрелки палуба стала багряной.

Комиссар стоял против Алмазова и сверлил его налитыми кровью сузившимися глазами.

– Давай корреспонденцию, генерал! А не то мы тебя живо на рею…

Он не договорил. Алмазов порывистым движением оттолкнул стоявшего сбоку матроса и сбежал в кубрик. Он проклинал себя за беспечность и доверие капитану. Единственной его мыслью было уничтожить, любой ценой уничтожить письмо Деникина…

* * *

– Когда началась стрельба, я стоял чуть поодаль, за рубкой. К несчастью, механизм браунинга заело и мне пришлось стать беспомощным свидетелем гибели товарищей. Выйдя из оцепенения, я прыгнул за борт. В воде я слышал несколько выстрелов за спиной. Но пули меня не задели, и, выждав, я всплыл под кормой одного из миноносцев. Там я скрывался, время от времени набирая воздух, до тех пор, пока флотилия не пошла к Александровску. Я же затемно достиг берега, переночевал у рыбака-казаха, разжился у него провизией и на следующее же утро тронулся в путь.

– Ясно. Но не все. Что вез ваш отряд Колчаку? Вы обмолвились о некой корреспонденции. Что в ней содержалось?

– Это секретная информация. Об этом знал только генерал Алмазов, царствие ему небесное.

– Значит вы полагаете, что генерал мертв?

– Думаю, да. Ведь иначе б… кто его знает. Во всяком случае, несравненно предпочтительнее умереть, чем оказаться в большевистском плену. Такому, господин ротмистр, не позавидуешь.

– Э, нет, господин почтмейстер, не спешите. Вы не ответили на мой вопрос. А без исчерпывающего ответа наше сотрудничество представляется невероятным. Подозревать вас в измене у меня нет оснований, но как мы вас подобрали в поле, так и отпустим. До ближайших разъездов генерала Улагая верст сто.

Минин встал и направился к выходу.

– Постойте. Вы понимаете, что это тайна, что на карте судьба всего Белого движения?

– Понимаю, – парировал Минин.

– Мы везли Колчаку письмо генерала Деникина с планом на летнюю кампанию. По нему Добровольческая армия и войска верховного правителя должны соединиться на Волге между Царицыном и Саратовом, а затем двинуться на Москву. Этот план согласован с Юденичем, Миллером и союзниками. Подробностей я не знаю, – Глебов беспомощно развел руками и откинулся на спинку кушетки.

– То есть речь шла об объединении усилий всех белых армий и союзных войск?

– Да.

– И этот план в руках большевиков?! Грандиозно! Глебов! – Минин ухватил поручика за ворот и поднял над кушеткой. – Зачем ты выжил?! Кому теперь нужна твоя жизнь?! Почему ты не уничтожил это письмо? Я спрашиваю! – Минин тряхнул поручика в воздухе и бросил на кушетку, отчего несчастный Глебов жалостливо застонал. – Так… так… идти на Александровск бессмысленно… семь дней да три… нет. Поздно.

Размашистым шагом Минин вышел на крыльцо, впустив в душную хату свежесть степной ночи.

– Микола! Казаки! По коням! Идем в Новочеркасск. Иван, возьми с собой двух братов, заночуйте здесь с поручиком, а поутру за нами. Да поживей! И с поручика этого глаз не спускать, да чтоб живым доставили. Головой отвечать будете. Все. По коням!

Глава вторая, в которой происходит явление героя

Нет, не пала Русь в 1917 году. Прибитая и изнасилованная, она, ворча и обливаясь кровью, поднималась. Пожары бунтов на окраинах империи к весне 1919 года зарделись призывным знаменем борьбы. Из руин над Россией поднимался Белый архипелаг.

С первых дней 1919 года большевистский Реввоенсовет и командование красных армий на юге страны сосредоточили главный удар на донецком направлении. Бронштейн-Троцкий взывал с трибуны: «Пролетарьят, вперед, – на борьбу за советский уголь! В Донецком бассейне зарыт великий клад, от которого зависит наше процветание!» Обладая десятикратным численным перевесом, большевистское командование к концу марта потеснило обескровленные добровольческие части. Но в начале апреля с Кубани прибыли первые эшелоны конницы…

Во втором этаже особняка дирекции шахтерского городка горел океан свечей. Наполненная офицерами зала гудела сотнями голосов. Официанты разносили пенящееся шампанское в звонком горном хрустале. Грянул оркестр. В залу, держась под руки с кавалерами, входили барышни. Дворец залило волной ночной весенней прохлады и легкого дурмана светской беспечности.

Генерал Шкуро с помпой праздновал возвращение своей дивизии из рейда по тылам 13-й советской армии. Во внутреннем дворе особняка бесформенной громадой высились трофеи удачного похода. В вестибюле гостей встречали раздосадованные, озлобленные лица пленников-коммунистов. Публика была в восторге. Юные девушки, чистые создания, били беспомощных комиссаров шашками, услужливо поднесенными отважными кавалерами. С приходом сумерек во внутренний двор толпой, с гиканьем и неистовым воем, ринулись казаки дивизии Шкуро и принялись растаскивать добро, хватая кто что может и спеша убраться подальше от своих сотоварищей. Русь зверела.

Генерал Май-Маевский произнес тост в честь победителя. Шкуро величаво качнул гривой русых волос и опрокинул чарку. Казаки крикнули «Любо!», и вечер начался.

В небольшой комнате, в третьем этаже, служившей некогда местом расположения заводской канцелярии и потому обильно заставленной письменными столами и табуретами, укрылись трое.

Пожилой капитан с редкой серебряной проседью на широких скулах разлил водку в чашки, торжественно вытянулся во фронт и произнес:

– Господа, выпьем за Добровольческую армию, борющуюся за счастье народа, пускай даже сам народ не понимает своего счастья!

Они выпили. Капитан сел, пригладил бороду и начал одну из тех бесед, что так часто ведутся на привале после тяжелого, но успешного боя. Они принялись обсуждать трофеи, подвиги товарищей, подняли тост за не вернувшихся из лихого налета и наконец добрались до политики, до отношения с союзниками и обсуждения достоинств девочек из заведения Шмуля Осадчего.

Собеседники капитана были офицерами-кубанцами. Молодцеватые и горячие, они гордились своим бравым вождем генералом Шкуро и красочно расписывали его подвиги на Тереке и во время последнего рейда.

– А вы знаете, господа, – после очередного тоста начал капитан, – преинтересную историю должен я вам рассказать. В группу генерала Мая входит Самурский полк, он занимает позиции недалеко отсюда, на правом берегу Донца. Так командир этого полка, его фамилия Зетлинг, но мы промеж себя зовем его Шрам, дал бы вашему Шкуро табака понюхать. Вот герой! Помнится, в марте, когда вас здесь еще и близко не было, а в полку под ружьем стояло две сотни человек, к станции подошел большевистский бронепоезд и давай расстреливать казармы в упор. Ну, все в панике. Я сам залег за насыпью и ни гу-гу. Пулеметы строчат, ядра рвутся! Хуже, чем в пятнадцатом году, а отвечать нечем. Так наш Шрам с двумя юнкерами выкатил пушку и давай гасить по поезду прямой наводкой. Так его, разэтак! Сперва подбил паровоз и сбил артиллерию. Тут наши оживились и в штыки пошли, а большевики, ясное дело, наутек. Вот так, братцы! Будь у нашего Шрама конная дивизия, он бы до Москвы в два счета! Надо думать, Петра и Павла уже б в Первопрестольной встречали.

– А почему его Шрамом зовут? – поинтересовался есаул.

– О, это темная история. Говорят, будто в Питере в семнадцатом ему рассекли лицо. По слухам, – капитан понизил голос и наклонился к своим собеседникам, – он там был посланником Корнилова и готовил восстание. Но Третий конный до города не дошел, и все дело провалилось. Теперь вот воюем. Ну, давай, братцы, за Шрама!

– Любо!

– Казакам любы герои!

Тем временем, пока особняк заводоуправления утопал в благоухании вина и духов, пока звенела мазурка и шептал вальс, пока с внутреннего двора растаскивали последнее добро, на крутой берег Донца поднималась печальная процессия. Во главе ее шел казачий офицер, за ним следовали пленные комиссары и коммунисты с заломленными за спиной руками, и замыкал шествие взвод пехоты. Пленников вывели к обрыву, построили в шеренгу, зажгли факелы и закрепили их на кольях. Вперед выступил офицер. Он зачитал приговор, развернулся лицом к фронту, вскинул руку и одновременно с командой «Пли!» опустил ее.

Прогремел залп. На другом берегу Донца в стойле беспокойно заржали лошади и звонко задрожали стекла в прижавшихся к земле окнах.

– Расстреливают? – Зетлинг поднял голову и взглянул на сидевшего против него полковника.

– Расстреливают, Дмитрий Родионович. Сейчас еще выпьют по случаю победы и начнут колобродить. От этого Шкуро одни проблемы. Партизанщина.

– Не будьте суровы, Степан Иннокентьевич, все же они нас выручили. А гражданских войн без партизан и расстрелов не бывает. Нам же с вами не нужно было допускать такого, но, коли допустили, придется смиряться, – Зетлинг сложил карту и убрал ее в ящик стола. – Доброй ночи, завтра на рассвете я уезжаю, так что теперь не скоро свидимся. С вами было приятно служить.

Они обнялись, и полковник вышел из комнаты.

Зетлинг остался один. Он постарел. Алый шрам разрезал его лицо глубокой бороздой. Но глаза Дмитрия Родионовича, несмотря на все испытания, выпавшие на долю нашего героя за два года разлуки, сохранили необыкновенный, располагающий к себе добрый и веселый блеск.

Дмитрий Родионович был в рядах Белого движения с первых дней его существования. Он шел защищать Новочеркасск среди первых двухсот. Он шел по ледяной степи на Екатеринодар, он штурмовал предместья кубанской столицы и хоронил генерала Корнилова. Восемнадцатый год Зетлинг провел между окопами и больничной койкой. Трижды он был ранен. Но каждый раз возвращался в строй. В декабре он получил в командование вновь сформированный Самурский полк и сейчас же оказался в самом горниле боев за Донецкий район. За три месяца боев полк потерял три четверти личного состава, но позиций не оставил.

Сегодня же днем генерал Май-Маевский прислал Зетлингу замену и дал ему отпуск. В Новочеркасске его ждала Петлицкая. Не выдержав разлуки, очаровательная Мария Александровна оставила свое тихое парижское пристанище и устремилась в бурные волны русской революции.

Зетлинг вынул из нагрудного кармана записку от Маши и погрузился в набросанные вольным и размашистым почерком строки.

«Дорогой Дима, наконец час встречи близок. Я почти уже чувствую тебя, твои глаза, твое дыхание. Боже, как я измучилась в сырости и одиночестве Парижа, за время пути. Если бы ты знал, как опостылела мне за последние недели вся эта никчемная морская романтика: грязные порты, ржавые корабли, грубые люди. Но вот я уже в России, снова в России! Но и здесь дожидаюсь больше месяца!

Вчера я имела разговор с Деникиным. Он обещал освободить тебя на время. К тому же, ты знаешь, Антон Иванович не так прост, как кажется многим. Он мне лукаво подмигнул и сказал, что у него для тебя найдется некое особое поручение. Я испугалась, но он обнадежил меня и заверил, что тебе, быть может, даже не придется покидать Новочеркасск. Это было бы чудесно!

Но не стану больше отвлекать от твоих ратных занятий. Жду с нетерпением. Твоя Маша».

– Что, Антон Иванович, никак, не случайно меня отстранили от командования? – Зетлинг по своему обыкновению принялся размышлять вслух. – Неужели опять мчаться в Петроград, или еще что похуже? Неспроста все это. Ну да ладно…

Зетлинг вышел из хаты, и в лицо ему пахнуло такой необыкновенной прохладой и свежестью, которую только и можно было ощутить донскою весной в стародавние, дедовские времена. Он расправил плечи и вдохнул всей грудью.

– Нет! Нечего ждать! Сейчас же, по коням!

Зетлинг вбежал в комнату, сорвал со спинки стула китель, сунул сверток с бумагами за пазуху, торопливо перекрестился и выбежал вон.

– Седлай! Живо! – приказал он казаку. – Передай, что я уехал в распоряжение штаба войск.

Ошарашенный казак очнулся от дремоты и взнуздал пегого жеребца.

– Ну, бывай, брат, – Зетлинг обнял казака, – бейтесь крепко. Бог в помощь!

Глава третья, в которой речь пойдет об особом поручении

По залитой солнцем мостовой проскакал офицер, и, размахивая шашкой над головой, крича «Посторонись! Прочь!», рассек праздную толпу зевак, и исчез за поворотом. За ним, подпрыгивая на старинной мостовой и неуклюже раскачиваясь из стороны в сторону, пронеслась коляска. Сидевшие в ней благообразные мужи в штатском приветствовали собравшуюся публику взмахами рук и также исчезли в раскаленном пыльном мареве. За пролеткой скорой рысью проехало еще несколько казачьих офицеров, и наконец в дальней оконечности бульвара показался виновник столь многолюдного собрания. Генерал Деникин был задумчив. Злоключения последних лет легли хмурой тенью горьких раздумий на его широкое, скуластое лицо. Он скакал, не поднимая головы, в надвинутой на брови фуражке. Его сопровождали два офицера на гнедых жеребцах с шашками наголо.

Внезапно монотонный гул вокруг вспорол отчаянный вопль: «Куда?! Стой!» – и свист городового. Деникин инстинктивно поднял голову и увидел, что навстречу ему из толпы рвется человек. Удерживаемый за левую руку казаком из оцепления, в правой он сжимал сверток, перевязанный голубой лентой.

– Стой! – перекрывая всеобщий гвалт, заревел городовой и направил на бьющегося в объятиях казаков человека пистолет.

Деникин остановился и с недоумением разглядывал разворачивающуюся сцену.

Придавленный к земле нарушитель спокойствия оказался юношей, хилым, но с поразительной силы, необычайной глубины ненавистью во взгляде. Он лишь хрипел, с заломленными руками, прижатый к брусчатке головой, и исподлобья, одним глазом, сверлил Деникина. Но вдруг, решительным усилием, он вывернулся, освободил руку, схватил лежавший на мостовой сверток и с силой ударил его о брусчатку.

Прогремел взрыв.

В небо взлетели обрывки одежды, брызги расколотого камня, пыль, тела казаков и террориста. На мгновение это месиво застыло, но тотчас же рухнуло оземь. Деникин тронул поводья и галопом поскакал прочь. Вслед ему неслись свист околоточного, крики, стон и отвратительный гвалт.

Тем временем, пока к месту невообразимого по своей бессмысленности события собирались дворники, пока разбирали мусор и складывали в наскоро сколоченные гробы останки жертв, в Новочеркасск с востока и запада въехали два всадника. С запада в город влетел отважный Дмитрий Родионович Зетлинг, не дождавшийся попутного эшелона и загнавший в пути двух коней. С востока в Новочеркасск въехал неустрашимый Александр Минин, который никогда не ждал попутных эшелонов и в то же время не находил нужным жертвовать ради сиюминутных устремлений здоровьем своего великолепного гнедого скакуна.

Зетлинг проскакал по окраинам города, мимо него промелькнули заводские трубы и нескончаемые улочки старинных палисадников и цветников. Он помчался по брызжущей майским солнцем мостовой и наконец оказался у цели. Отдав измученного коня на поруки швейцарам, Зетлинг вбежал в фойе огромной желтой гостиницы с красочной вывеской «Европа».

– Где остановилась Мария Александровна Петлицкая?

Барышня за столиком окинула нашего героя, забрызганного дорожной грязью, недоверчивым взглядом. Нехотя раскрыла журнал и, полистав для позы страницы, жеманно изрекла:

– Седьмой номер. На втором этаже направо.

Зетлинг мигом оказался наверху и уж было намеревался войти, но дверь оказалась заперта. Он постучал, но, окончательно потеряв душевное равновесие, принялся неистово тарабанить по содрогающейся двери. В коридоре показалась горничная, вслед за ней появились пожилая дама и офицер.

Вдруг дверь открылась. На пороге стояла румяная, очаровательная Мария Александровна. Для читателей, не знакомых с первой частью сей правдивой повести, представим нашу героиню. Марии Александровне, должно, не минуло и двадцати девяти лет, она была стройна, бела и хороша собою. Но более всяких форм и шелковых кудрей она пленяла окружающих своею улыбчивостью, весельем и непринужденностью. И сейчас, забросив окончательно балет и предвкушая встречу с любимым, она была особенно хороша.

Прошу заметить, что столь пространное отступление было сделано отнюдь не только для восхваления достоинств нашей героини, но и с целью дать влюбленным возможность наедине насладиться первыми минутами радости после долгой разлуки.

– Ты стал таким суровым, – млея в объятиях Зетлинга, Мария Александровна провела ладонью по шраму на его щеке, – ты изменился. Все война. Зачем так много воевать? Ведь ты не вылезаешь из окопов аж с самого четырнадцатого года?! Пять лет! Это целая жизнь. Это твоя молодость.

– Что же ты предлагаешь? Поедем в Париж?

– А ты бы поехал?

– Конечно, нет, – Зетлинг улыбнулся и коснулся губами ее лба. – Не думай об этом. Так нужно. И мне тягостно говорить с тобою так, и без того мука на сердце.

– Но я неспроста это говорю. Я знаю, что ты не уедешь. Но, – она перешла на шепот, – я ходила к Деникину, он меня выслушал и обещал помочь. Он велел передать тебе, чтоб в тот же день, как приедешь, ты шел к нему. У него для тебя поручение. Но ты не представляешь, как я напугалась. Ведь буквально минуту назад ко мне зашла горничная и сказала, что на Деникина совершено покушение, но, к счастью, все обошлось.

– Что же это будет за поручение? Ты ведь знаешь?

– Нет, Дима, честно. Но он сказал, что тебе не придется уезжать из Новочеркасска.

– Будем надеяться, что не в штаб. Маша, я фронтовой офицер, я служака. Мое место с солдатами в окопах. Там я в своей шкуре, а здесь, среди всей этой тыловой… – он скривил лицо и пренебрежительно махнул рукой. – Что там… ладно. Лучше расскажи про Париж. Где твоя подруга Скаут?

– Инна в Петрограде. Она теперь идейная большевичка, по слухам. Намедни получила от нее письмо. Она полна энтузиазма перевоспитать нашего русского мужика. Да что там, пускай… мне безразлично. Знай только, что единственное мое желание, чтобы все это как-нибудь закончилось и мы с тобой уехали далеко-далеко, чтобы жить там, где бы никто нас не знал и знать не хотел. Я устала без тебя, Дима…

Она прижалась к нему ближе, в глазах ее утихла тоска, они снова, спустя годы разлуки, были вместе.

Тем часом, пока Зетлинг познавал прелести любви и нежности, Александр Минин был занят неизмеримо менее приятными делами. Он прорывался сквозь кордоны штабных чинов всех мастей. Целью его был Деникин. И когда солнце уже клонилось к закату, а Зетлинг надевал мундир и собирался в штаб, Минину-таки удалось добиться своего.

– Присаживайтесь. Прошу прощения за вынужденную задержку. Сегодня был жаркий день, – Деникин указал Минину на стул и сгреб в сторону ворох бумаг. – Я вас слушаю. Постарайтесь быть лаконичным, но не упускайте подробностей.

И в то время, когда Зетлинг добирался до штаба войск и преодолевал кордоны из штабных чинов всех мастей, Минин пересказывал главнокомандующему историю поручика Глебова.

В дверь постучали, и на пороге показался адъютант.

– Антон Иванович, прошу прощения, но к вам некто капитан Зетлинг. Сколько помню, вы приказывали немедленно доложить при его появлении.

– Да, конечно, пусть войдет, – Деникин оживился и вышел из-за стола. – Рад приветствовать, Дмитрий Родионович. Сердечно рад! Но! Без церемоний. Прошу, заходите. Знакомьтесь, ротмистр Александр Минин, прибыл к нам с чрезвычайной важности сведениями. К нему в руки волею случая попал единственный выживший член экспедиции генерала Гришина-Алмазова. Из его слов мы и знаем о происшедшей трагедии. Вы в курсе дела?

Зетлинг сел на указанное генералом место и внимательно, с заметным восхищением оглядел богатырскую фигуру Минина.

– Да, я слышал, что посольство было задержано, а генерал погиб. Печальное известие, однако и немудрено. На Каспии господствуют большевики, и связь с восточными армиями, полагаю, легче поддерживать через Нью-Йорк.

– В действительности до сих пор так и приходилось поступать. Мы могли бы решить эту проблему, соединившись с Колчаком на Волге. Именно об этом я и писал в Омск, предлагая определенный план на летнюю кампанию. Но теперь, очевидно, мое письмо в руках у большевиков, и они не преминут им воспользоваться.

– Именно, – Минин встал и подошел к висевшей на стене карте. – Все происшедшее я доложил вам со слов чудом спасшегося поручика Глебова.

– А где он сейчас? – поинтересовался Зетлинг.

– В Новочеркасске. Мы приехали вместе, и сейчас поручик дает показания следователям. Я же остановлюсь на тех сомнениях, которые родились у меня за время общения с этим Глебовым. Дело в следующем. Он обмолвился, что генерал Гришин-Алмазов погиб. Но сам этого он не мог знать достоверно, потому как прыгнул за борт раньше гибели генерала. На мое удивление, он ответил не вполне вразумительно, сказав что-то про свои личные предположения. Это первая странность. Есть и вторая. Здесь порт Александровск, – Минин показал точку на восточном побережье Каспия, – а здесь наш отряд подобрал изможденного Глебова. Он преодолел это расстояние за неделю, причем лишь однажды наткнувшись на большевиков. Ни дивно ли? То есть в теории, конечно, такое возможно. Но на деле… парадокс. Он утверждает, будто перед отправлением в путь провел несколько дней у рыбака-казаха, разжился у него провизией и благодаря этому быстро шел вперед. Но в этом объяснении мы опять находим несоответствие. Зачем казаху помогать беглому офицеру? Ведь это огромный риск! К тому же, сдай он Глебова большевикам, получил бы вознаграждение. Но даже если предположить, что рыбак оказался человеком недалеким или порядочным, то он был обязан отправить Глебова на восток. Путь от Александровска до Оренбурга несравненно короче и безопаснее, чем до Новочеркасска. Это очевидно всякому, в том числе и самому Глебову.

– Вы спрашивали его, отчего он выбрал дорогу на запад? – Деникин нахмурился, он был крайне раздосадован выводами Минина.

– Да. Но Глебов лишь развел руками и сказал, что ему было естественно возвращаться на Дон, что здесь его близкие, а в армии Колчака он никого не знает и вряд ли бы нашел там достойное себя место. И в этих словах вновь скрывается ложь, уже третья по счету. Уже на подъезде к Новочеркасску Глебов случайно обмолвился, что семья его находится вовсе не на Дону, а в Ярославле. И это принципиально, так как большевики без зазрения совести берут в заложники семьи офицеров. Вполне вероятно, что Глебов мог пасть жертвой любви к своим близким.

– Я не совсем понимаю, – в разговор вмешался Зетлинг. – Вы подозреваете этого несчастного, Глебова, в измене? В том, что он был осведомителем большевиков и выдал тайну посольства? Но в таком случае к чему ему было возвращаться, терпеть все лишения и рисковать жизнью? Сослужив столь добрую службу большевикам, он должен был быть ими вознагражден и мог бы отправиться к своей семье или куда душе угодно. Ваша версия кажется странной еще и потому, что остается недоказанным факт самого предательства. Быть может, и нет нужды искать изменника?

– Все верно, Дмитрий Родионович, я бы и сам рассуждал подобным образом, если бы не это донесение, – Деникин вынул из папки лист бумаги и подал его Зетлингу.

– Главнокомандующему ВСЮР… так… агентурные данные подтверждают поступление в большевистский ЧК сведений о посольстве генерала Гришина-Алмазова к адмиралу Колчаку. Возможность утечки указанных сведений от лица, хорошо осведомленного о маршруте посольства и его целях, приходится признать вероятной… То есть, – Зетлинг поднял глаза от бумаги и вопросительно взглянул на генерала, – вы знали об утечке данных? Почему же не был изменен маршрут посольства?

– Эту бумагу я получил через трое суток после гибели генерала Алмазова, почти одновременно со статьями в большевистских газетах. К несчастью, разведывательная служба у нас поставлена из рук вон плохо. Сегодняшнее покушение на меня – тому очередное свидетельство, – генерал тяжело вздохнул. – Господин ротмистр, благодарю вас за проделанный путь и за то, что доставили Глебова в сохранности. Ваши соображения будут приняты к сведению. Сейчас же прошу вас дождаться Дмитрия Родионовича. Я полагаю, у него будет что вам сказать, – генерал бросил многозначительный взгляд на недоумевающего Зетлинга. – Мы не заставим вас долго ждать.

Минин браво отдал честь, тряхнув копной русых волос, и вышел.

– Дмитрий Родионович, вы осознаете, насколько щекотливо это дело? Я прошу вас разобраться в нем. Особенно важно, чтобы вы не останавливались исключительно на вероятной измене Глебова. Возможны и другие, не известные нам подробности этого дела. Вашу задачу облегчит тот факт, что посольство готовилось в строжайшей секретности. Подготовку возглавлял полковник Вершинский, и в курсе дела, помимо него, был очень узкий круг лиц. Полковник уже предупрежден о вашей задаче, потому от него вы получите необходимое содействие, в том числе и финансовое. Я совершенно развязываю вам руки, но все ж не действуйте опрометчиво, взвешивайте свои шаги.

Зетлинг покраснел.

– Антон Иванович, я не следователь. Я полагаю, что есть люди, которые справились бы с вашим поручением несравненно лучше меня… Я…

– Не стоит. Я принял решение. Это приказ. Дело настолько щепетильное, что мы не можем рисковать. Разведка наша крайне слаба и, насколько мне известно, переполнена доносчиками и агентами всех мастей. Мне же нужен быстрый и верный результат. Нельзя позволить, чтобы измена жила в самом сердце армии. Я должен быть уверен в своих подчиненных, я обязан доверять им. Но после происшедшего я себе этого позволить не могу, потому вы должны скорейшим образом взяться за дело. К тому же вы обладаете опытом вращения в обществе. Я признателен за вашу работу в Петрограде и именно на основании тех достижений доверяю вам столь ответственное предприятие. Так что прошу сосредоточиться на расследовании. Располагайте всеми имеющимися средствами и докладывайте мне о результатах.

Прощаясь, Зетлинг в двух словах доложил Деникину о боях в Донецком бассейне и был отблагодарен крепким рукопожатием. В коридоре его дожидался Минин. Ротмистр выглядел раздраженным и обеспокоенным.

– Благодарю, что дождались, – Зетлинг взял Минина под руку. – Предлагаю прогуляться. В здании душно, а весна в этом году выдалась на славу. Дело, с которым вы прибыли, имеет огромное значение. Речь идет уже не о погибшем посольстве или письме Деникина, но о возможной измене в самом сердце Добровольческой армии. Расследованием займусь я и прошу вас оказать мне в этом посильную помощь. Я полагаю, вы смогли бы задержаться в Новочеркасске на несколько дней?

– Для этого необходимо уладить формальности.

– Это нетрудно. Ваши соображения относительно Глебова мне показались весомыми. Но вот вопрос: как у вас, человека, не замешанного в интригах штабной жизни, могли родиться подобные подозрения? Вы что-то недоговариваете…

– Я, по-видимому, произвожу на вас впечатление безудержного рубаки с тяжелой рукой и пустой головой? – Минин усмехнулся и сжал локоть Зетлинга так, что тот чуть было не вскрикнул от боли. – Впрочем, возможно, мы познакомимся ближе, со временем. Мое мнение таково, что Глебов причастен к измене. Он вызывает у меня отторжение, в нем, наконец, есть что-то неприятное и отталкивающее. Когда встретитесь с ним, поймете. Но коли уж вы назначены следователем по этому делу, то вам виднее… О, трактир! Не желаете отобедать?

– Нет, благодарю. У меня еще дела. Вы знаете гостиницу «Европа»?

Минин отрицательно покачал головой.

– Спросите у любого кучера, он покажет. Я буду ждать вас в фойе через два часа, в половине восьмого. Не опаздывайте.

Минин поклонился и скрылся за резной дубовой дверью трактира. Зетлинг же в задумчивости постоял на тротуаре некоторое время и бодрым шагом направился обратно, в здание штаба войск.

На улицах Новочеркасска бурлила весна. Дух воли и победы над ужасами большевизма витал в пахнущем конским потом воздухе донской столицы. Улицы были запружены казаками и офицерами. Здание штаба войск было подобно улью, в котором собрались тысячи беженцев и просителей со всей России. Бесконечные совещания всевозможных центров и союзов гремели овациями в предвкушении грядущего спасения родины. Гул от кабинетных дрязг и фронтовых баталий изливался на Новочеркасск потоками раненых и тифозных калек, волнами лодырей и барских сынков, проходимцев, пропойц и шулеров всех мастей. Тыл креп и развращался, а зажатые в тисках большевизма и обозной гнили Цветные полки Добровольческой армии гибли.

Зетлинг поднялся на второй этаж штаба войск и оказался у кабинета помощника генерал-квартирмейстера полковника Вершинского.

– Войдите! – полковник поднялся из-за стола навстречу Зетлингу и протянул ему руку. – Невероятно. С нашей последней встречи минуло три года. Но так мало изменилось… Тогда я был неучтив с вами, но не обессудьте. Генерал Деникин сообщил мне о сути вашей миссии. Присаживайтесь, – Вершинский указал на кресло в углу кабинета. – Я рад, что этим делом займетесь именно вы. Мне слишком хорошо известна наша контрразведка и моральные качества виднейших ее деятелей. Видите ли, лучшие царские жандармы и полицейские агенты или погибли еще в семнадцатом году, или настолько разочаровались в своем деле, что положительно ни к чему не пригодны. А те люди, которые попадают в наши разведывательные службы, выделяются лишь своей беспринципностью и нежеланием идти на фронт. Наш тыл разложен, а специальные службы не могут сравниться с большевистским ЧК. К тому же нельзя забывать о возможности предательства… Одним словом, не удивляйтесь, что выбор пал на вас. Если вы и не справитесь, то, на крайний случай, не нанесете много вреда. Хотя Антон Иванович в вас верит. Вы давно прибыли? – закончил свою тираду полковник.

– Сегодня утром.

– А где остановились?

– В «Европе».

– Хороший выбор, лучшая гостиница в городе. Но думаю, от определенной финансовой помощи вы не откажетесь. Здесь, – полковник протянул Зетлингу конверт, – некоторая сумма. Располагайте ею без ограничений.

– Благодарю. Но у меня к вам одна просьба. Мне понадобится помещение, желательно на окраине города, лучше всего подойдет здание на отшибе.

– Хм, – полковник задумался. – Есть два варианта. Вы можете снять комнаты за деньги или занять брошенное здание. Мы же можем предоставить в ваше распоряжение вот тот флигель.

Зетлинг поднялся, подошел к окну и посмотрел в направлении, которое указывал полковник. К желтому трехэтажному зданию штаба войск примыкал одноэтажный флигель с тремя, в ряд, низкими решетчатыми окнами и забитой досками дверью.

– Эта сторожка свободна. Занимайте ее, тем более что вокруг патрули и здесь несравненно безопаснее, чем на окраине города.

– Неплохой выход. Я так и поступлю. Лишь прошу вас оставить это в тайне, как и весь разговор между нами.

– Само собой разумеется. Я прекрасно осознаю ответственность. Вы хотите спросить меня еще о чем-то?

– Да. Генерал Деникин упомянул, что организацией отправления посольства руководили вы?

– Это так.

– Постарайтесь как можно вернее вспомнить, кто еще мог знать о посольстве.

– Я думал об этом и составил список, – он подал Зетлингу лист бумаги. – Во-первых, генерал Романовский, но он вне подозрений. Корреспонденцию готовил глава канцелярии штаба статский советник Михнов. Он мог читать письма, но о времени отправления посольства и его маршруте не догадывался. Как известно, генерала Алмазова сопровождало пять офицеров, однако в группе охраны должен был быть еще один человек – есаул Куцеба. Он с посольством не отправился и был найден лишь на третий день в одном из кабаков, после чего был арестован и препровожден на гауптвахту. Сейчас есаул состоит в караульной службе при штабе. Вот и все.

– А кто подбирал офицеров для охраны посольства? Сам генерал Алмазов?

– Нет. Генерал Алмазов прибыл из Екатеринодара буквально за несколько дней до отправления. Офицеров подбирал полковник Тишевский, начальник караульной службы штаба войск.

– Так. То есть трое: Михнов, Куцеба и Тишевский? – Зетлинг в задумчивости забарабанил пальцами по подоконнику. – И все они должны сейчас быть в Новочеркасске?

– Думаю, даже в этом здании.

– Что ж, в таком случае у меня к вам еще одна просьба. Могли бы вы собрать всех этих господ в своем кабинете сегодня в десять вечера под каким-нибудь благовидным предлогом? А когда увидите свет в окнах флигеля, то направляйте их ко мне по одному.

– Это не составит труда.

– И еще. Пошлите кого-нибудь во флигель сейчас же, с тем чтобы там навели порядок и привели все в надлежащий вид.

– Будет исполнено, – Вершинский улыбнулся.

– Полковник Тишевский?… Что за тип? Вы его хорошо знаете?

– Нет, он мне не подчинен. Но по-моему, характер его соответствует фамилии.

– Ясно. Мне пора. Буду ждать от вас гостей.

Глава четвертая, в которой Зетлинг принимается за дело

В фойе гостиницы «Европа» зажглись свечи. Два огромных бронзовых канделябра под потолком, взбудораженные огненным треском, мерно качнулись и осветили залу мутноватым серебристым блеском. За открытой двустворчатой дверью бушевал свежий майский вечер. Центральные улицы, скверы и площади Новочеркасска наводнила шумная и суетливая публика. Здесь смешались раненые добровольцы с фронта, напомаженные и высокомерные господа, пожилые дамы под руку с застенчивыми внучками, юные казачки с круглыми румяными лицами, дети, сироты, нищие, животные, конные и пешие. Город бурлил, вдыхая чистый майский воздух, дребезжал стуком копыт и повозок. Вслед уходящему закату вздымалось алое зарево столицы Белого движения.

Ротмистр Минин вошел в фойе гостиницы «Европа» без четверти восемь. Распорядитель вежливо осведомился о цели его визита и, узнав, что он явился к Дмитрию Родионовичу Зетлингу, указал ему подняться на второй этаж. Взбежав по лестнице, Минин по своему обыкновению тряхнул головой, отбрасывая густые русые волосы с высокого лба, и постучал в дверь. Через минуту ему отворили.

– Проходите, – на пороге стояла румяная Мария Александровна и приветливо улыбалась гостю, – Дима вас дожидается.

Минин прошел в гостиную.

– А, ротмистр, я заждался, – Зетлинг жестом пригласил гостя сесть. – Знакомьтесь, спутница моей ветреной жизни Мария Александровна Петлицкая.

– Можете звать меня Машей.

– Рад знакомству. Ротмистр Александр Минин, – он браво стукнул пятками об пол и рассмеялся, – для вас, и только, Саша. Но не пугайтесь моих фронтовых замашек, под лучами вашего очарования мои манеры неизбежно приобретут былые салонные формы.

– Дима, а наш гость хорош! Вы присаживайтесь. А я покамест принесу вам вино и сыр. Не обессудьте за скромность стола, но живем мы, как древние лакедемоняне, без излишеств.

Петлицкая вышла в смежную комнату, а Минин, проводив хозяйку внимательным взглядом больших бирюзовых глаз, сел в кресло против Зетлинга.

– Как провели время? С пользой?

– Да, – Минин утвердительно кивнул головой. – Здесь хорошие трактиры, однако чрезвычайно много пройдох и хамов. Вот, – он стыдливо потупился, – пришлось одного проучить.

Минин вытянул руку, демонстрируя разбитый кулак. Но Зетлинга заинтересовали не следы удара, наверняка опрокинувшего незадачливого противника, а огромный золотой перстень на среднем пальце. Бриллиантовой россыпью на нем был изображен двуглавый орел с величаво раскинутыми крыльями. Минин поймал взгляд Зетлинга, снял перстень и, положив его на ладонь, протянул штабс-капитану.

– Это наследство от прадеда. Перстень ему подарил государь император Александр I за отвагу в одном деле… Славное было время.

– Я слышала, вы изволили рассказывать о хамах, – в комнату вошла Петлицкая с подносом, – это правда. Новочеркасск ужасен. Его наводнило все отребье, что только было в империи. Шулера и авантюристы наживаются на подвиге белых полков. Это мерзко.

– Но, Мария Александровна, ничего не поделаешь. Тыл был во все времена, он неизбежен. Но его ужасы не должны пугать вас в обществе Дмитрия Родионовича.

Петлицкая разлила вино в бокалы, Зетлинг поднял тост за Добровольческую армию, и тепло доброго крымского вина побежало по телам наших героев, окутало своим беспечным духом их, утомленных и настороженных. Мария Александровна принялась что-то сбивчиво рассказывать о своей жизни в Париже, Минин прерывал ее рассказ колкостями, а Зетлинг, сосредоточенный и задумчивый, размышлял о предстоящем деле и поглядывал на часы.

Пробило девять. Зетлинг поднялся с кресла и надел фуражку.

– Маша, нам пора.

– Так рано? – Петлицкая потупилась и почти простонала: – Ну ладно… Будьте осторожны. Это ведь лучше, чем идти на фронт? Правда? Саша, прошу вас, позаботьтесь о Диме, он очень горячий и всегда забывается, ему нужна поддержка. Ведь вы поможете нам? – она молитвенно сложила руки на груди и с тоской во взоре проводила вышедших мужчин. – Опять одна. Опять кругом война и вечно нужно куда-то идти. Отчего ж нельзя просто остаться и быть вдвоем целый день, целую жизнь? Боже!

Она упала на колени, рыдая и молясь.

Зетлинг и Минин вышли из гостиницы и быстрым шагом направились к штабу войск.

– Мне действительно будет нужна ваша помощь. Я переговорил с полковником Вершинским, руководившим организацией посольства. Он назвал трех лиц, знавших о миссии генерала Алмазова. Кроме этих троих, есть еще Глебов, но его оставим покуда. Вершинский выделил нам помещение во флигеле, примыкающем к штабу, там мы и проведем дознание.

– То есть вы, господин штабс-капитан, берете меня в помощники следователя? – Минин усмехнулся. – Право, я бы отказался, но фронтовая жизнь меня порядком измотала. Потому я принимаю ваше предложение, но лишь в качестве заслуженного долгими трудами отпуска.

– Скажите, – Зетлинг остановился и в упор посмотрел в глаза Минину, – вы хоть когда-нибудь говорите, что думаете?

– Хм… Очень редко. К чему это? Зачем людям знать, что я думаю?

– Чтобы они были вашими друзьями.

– К чему мне друзья? Они были у меня, и, поверьте, их было много. Были и подруги, милые и страстные. Но все в прошлом. Не нужно, чтобы кто-то забирался в мою душу. Прослыть же невеждой и нелюдимым я не хочу, оттого и несу всякую околесицу. Вы уж привыкайте, коли хотите опереться на мое плечо.

– Мы не такие уж и разные, как вы, видимо, думаете. Я до некоторых пор рассуждал так же.

– Если б мы были разными, я бы не сказал вам этого. Впрочем, такая женщина, как Мария Александровна, может вернуть к жизни всякого, даже самого законченного циника. Верно?

– Думаю, да. Но это к делу не относится.

– Разумеется. Вы лучше расскажите мне, с кем нам сегодня предстоит иметь дело. Я надеюсь, мне не придется их бить? Моя хрупкая душа противится применению грубой силы!

Первым из тех троих господ, с коими в эту майскую донскую ночь пришлось иметь дело нашим героям, был статский советник Петр Иванович Михнов. Это был полный господин пятидесяти двух лет, добрый семьянин, почитающий умеренность и определенность во всем. Оттого нам, добрый читатель, трудно будет на плоской бумаге изобразить всю глубину его недоумения от совершенно возмутительного и парадоксального приказа полковника Вершинского идти в какой-то флигель бог весть зачем, да еще в неурочное время. Но, преисполненный уважения к полковнику, Михнов все же преодолел врожденную брезгливость и постучал в дверь флигеля.

Навстречу ему вышел огромный в коридорной полутьме Минин, без промедления и всякого смущения ухватил гостя за шиворот, оторвал от пола и внес в комнату. Михнов обомлел. Голова его закружилась, скромная обстановка комнаты и наглые смеющиеся лица Минина и Зетлинга заплясали перед глазами. Он чуть было не упал в обморок, но тотчас был приведен в чувство болезненным ударом под лопатку.

– Но! Сохранять хладнокровие!

Михнова передернуло, он открыл глаза и испуганно осмотрелся.

– Саша, принеси гостю воды, – Зетлинг поднялся со своего места, подошел к Михнову и доверительно положил руку на его плечо. – Не беспокойтесь. Мы всего лишь имеем к вам несколько вопросов. А когда вы со всей искренностью, столь присущей вам, ответите на них, мы вас отпустим. И этот неприятный вечер останется в прошлом. Но для этого, – Зетлинг склонился над дрожащим Михновым и заглянул в его глаза, – для этого вы должны взять себя в руки. Договорились?

– Дима! – в комнату, сотрясая дверной косяк, ворвался Минин. – Нет там воды! Зато есть добрый колун! – Минин со свистом рассек воздух огромным топором и вонзил его острие в пол. – Может, прямо так кончим гада?!

– Нет, что ты! Ведь Петр Иванович наш друг, он готов поведать нам преинтересную историю о том, как продал посольство генерала Алмазова? Разве ж можно расставаться с таким человеком?

Минин стоял у входа, грозно скрестив руки на могучей груди и едва сдерживая смех. Зетлинг склонился над несчастной жертвой и сдавливал его плечо. Михнова била дрожь, его глаза бегали по пыльным стенам слабо освещенной комнаты в отчаянном поиске спасения. Ему было больно и страшно.

– Что? Будешь отвечать на вопросы?

– Д-да. Буду, – простонал Михнов.

– Тогда расскажи-ка нам, как ты собирал корреспонденцию для посольства и кто об этом знал.

– Письма… Там были письма, – Михнов вздохнул и пытался взять себя в руки. – Они собирались в штабах воинских подразделений и поступали ко мне. Я их должен был хранить и отправить в Сибирь, в армию Колчака.

– Что это были за письма?

– Я не читал их. Но в основном письма офицеров семьям, или наоборот. Дружеская переписка…

– Много их было?

– Несколько сотен.

– И каким же путем вы намеревались доставить их в Сибирь?

– Обыкновенно их перевозили английские суда через Атлантику, Тихий океан на Дальний Восток. Так делалось всегда. Но… – Михнов обреченно поник головой, – в конце марта, я не помню точной даты, ко мне пришел полковник Вершинский и забрал всю корреспонденцию. Он сказал, что отправит ее сам, с посольством через Каспий. Я… я отдал ему…

– И письмо Деникина тоже?

– Какого Деникина?

– Генерала Деникина! – рявкнул Минин, так что Михнов подскочил на стуле. – Генерала Антона Ивановича Деникина, командующего Вооруженными силами Юга России!

– Я ничего про… это не знаю…

– Не лгать! – Минин наотмашь ударил кулаком по стене.

– То есть… – Михнов осекся. – Я, конечно, слышал про письмо генерала. Теперь все об этом говорят. Но я его не держал в руках. Я думаю, генерал отдал письмо полковнику Вершинскому или самому Алмазову…

– Логично, – Зетлинг подошел к окну и оперся кулаками о подоконник. – Полковнику Вершинскому… Михнов!

– Да.

– Что вы знали о маршруте посольства, его составе и времени отправления?

– Ничего.

– Так, – Зетлинг в задумчивости провел ладонью по подбородку. – Михнов, у вас есть дети?

– Да, две дочери, шестнадцати и тринадцати лет, Люба и Аня.

– А жена?

– И жена, мы двадцать лет вместе.

– А где вы служили до революции?

– В министерстве юстиции, в канцелярии, потом и у Керенского, потом ушел, меня выгнали из квартиры в Петербурге, в Петрограде, и мы бежали сюда.

– Ваша семья в Новочеркасске?

– Да, мы снимаем комнаты у купца Никишина… небольшие, но уютные… мы никого не трогаем, живем своей жизнью… я ничего дурного не делал… правда! – он обернулся и заискивающе заглянул в глаза Минину.

– Ладно, Михнов, идите. Но о нашем разговоре никому ни слова. Ясно?

– Конечно! Как прикажете-с!

Михнов неуклюже поднялся, боязливо прошмыгнул рядом с Мининым и скрылся за захлопнувшейся дверью.

– Нет, Саша, не он. Нет смысла. Он глуп и труслив, но не он. Хотя Вершинский неспроста прислал его первым. Господин полковник подозревает именно Михнова.

– Хотя должен знать, что Михнов не держал в руках письмо Деникина и ничего не знал о маршруте посольства. Предатель должен был идти с посольством.

– Предатель должен был внедриться в посольство.

– Тишевский?

– Скоро узнаем. Комедия только начинается.

Пользуясь заминкой, во время которой храбрый есаул Куцеба пробирался по внутреннему двору штаба войск к слабо освещенным окнам флигеля, а Зетлинг лелеял надежду вскоре разрешить загадку, мы с вами, любезный читатель, перенесемся в дальний конец города. Здесь, на размытой обильным половодьем улочке, в ближайшей к железнодорожному разъезду хате было тепло и накурено.

В низкой и тщательно прибранной горнице горели свечи и был накрыт стол. С ленивыми варениками, галушками и сметаной на столе соседствовала большая пузатая бутыль мутного самогона. Дверь в комнату отворилась, и из сеней вошел мужчина. Он был молод, одет просто и имел вид интеллигента. Русые волосы были тщательно уложены, рыжеватая борода острижена и вычесана. Ему, должно быть, не минуло еще и тридцати, но избороздившие лоб морщины и особенная сдержанность в движениях выдавали нелегкий груз прожитого за спиной. Он сел за стол, движением опытного человека выпил стакан самогону, крякнул и закурил. Так прошло несколько минут. Но вскоре дверь открылась вновь, и в комнату вошли юноша и барышня. Юноша был худ, почти мальчик, потрепанный сюртук, сбитые штиблеты – все выдавало в нем бедного казеннокоштного студента. Барышня была некрасива. Черты ее были серы и невзрачны. Впрочем, не имея видимых изъянов, она, при благоприятных обстоятельствах, могла иметь успех.

– Алексей Алексеевич, – с порога начал юноша, – Митя погиб…

– Митя погиб как герой! – отрезал мужчина за столом. Он оказался обладателем низкого грудного баритона, но, видимо, не довольствуясь тембром своего голоса, старательно переходил на звонкий фальцет. – Он наш герой и наше знамя.

– Да, – в разговор вмешалась барышня, – я все видела. Когда его схватили и стали связывать, он усилием вырвался и взорвал бомбу в своих руках, без всякой надежды, что взрыв достигнет тирана, но лишь движимый чувством долга! – карие глаза ее блеснули слезой.

– Все так, но и не так вовсе, – задумчиво возразил Алексей Алексеевич. – Тиран до сих пор жив и строит свои козни. Теперь мы открыты и под угрозой, но я не отступлюсь. Вы со мной?

– Да! – воскликнул юноша.

– И я с вами! – барышня протянула Алексею Алексеевичу маленькую руку в надежде, что он коснется ее своими белыми пальцами. Но Алексей Алексеевич остался холоден, он не любил ее.

– Мы обязаны продолжить борьбу с тираном, помня о жертвах наших отцов и дедов, эсеров и народовольцев. Но они боролись со злом в тысячу раз менее коварным! Перед нами же гниющая пасть военной диктатуры! Но! Клянусь! Она будет повержена! – Алексей Алексеевич в волнении встал и затушил папиросу. – Но сейчас, как мне сообщили, возникла и другая угроза. Наши доброхоты в беде, и виной всему некий поручик Глебов. Этот офицер недавно бежал из большевистского плена, где видел и слышал слишком многое. С ним необходимо переговорить, а при неблагоприятном исходе беседы устранить его. Мы вынуждены поступиться этой жертвой ради идеи.

– Приказывайте! Что нам делать! – юноша прижал ладонь Алексея Алексеевича к своей груди. – Здесь бьется сердце, которое принадлежит вам!

– Мое также, – простонала девушка.

– Он живет на Малой Атаманской улице, у своей любовницы вдовы Лешковской. Завтра с рассветом вы должны быть здесь. Позаботьтесь об оружии – нужно быть готовыми ко всему.

Алексей Алексеевич снова закурил и принялся расхаживать по комнате.

– О! Чуть было не забыл вам сказать, – юноша прервал молчание, – как-то в разговоре вы обмолвились, что еще в Петрограде имели честь познакомиться с балериной Петлицкой.

– Да, и что? – Алексей Алексеевич насторожился.

– Намедни я видел ее в гостинице «Европа», она была там с каким-то офицером…

– Офицером? Опиши мне его.

– Он среднего роста, крепкого сложения, у него красивое лицо с тонким орлиным носом…

– Зетлинг?! И он… что ж, это неспроста…

* * *

В дверь флигеля постучали, и внутрь вошел есаул Куцеба. Никого не застав в первой комнате, он прошел во вторую и здесь в дальнем конце за столом увидел двух офицеров.

– Присаживайтесь, – Минин указал на стоящий посреди комнаты табурет.

Есаул Всевеликого войска Донского Иван Куцеба был человеком не робкого десятка и в кругу друзей слыл отчаянным рубакой и забулдыгой. Но на фронт он не шел, а, пользуясь некими связями в Новочеркасске, был прикомандирован к караульной службе штаба войск и большую часть времени проводил в городских кабаках.

Таинственность поручения полковника Вершинского и атмосфера, царящая во флигеле, топор, вонзенный в пол, непроницаемые лица офицеров за столом – все посеяло в сердце есаула страх. Несколько поколебавшись, он все же прошел сквозь дверной проем и сел на табурет.

– Представьтесь.

– Есаул Куцеба. Командующий пластунской полуротой при штабе войск.

– Под чьим командованием вы состоите?

– Полковника Тишевского, командующего караульной службой штаба.

– Где вы были в ночь с Рождества на Сретение? – в допрос вмешался Минин.

– Не знаю… не помню, – Куцеба в нерешительности пожал плечами.

– Не знаешь! – проревел Минин и, опрокинув стул, вскочил на ноги. – Не помнишь!..

Кипя от бешенства, Минин ухватил стул за ножку и с силой отшвырнул его к стене. В два молниеносных прыжка он оказался в противоположном углу комнаты, вырвал из пола топор и наотмашь, со свистом, рассек воздух над головой Куцебы. Есаул опешил и тупо уставился на Минина. Но ротмистр при виде оцепенения врага разошелся без меры. Ударом ноги он выбил из-под есаула табурет, поставил ступню на грудь упавшего противника, взмахнул топором и вонзил острие у самого затылка лежащего навзничь Куцебы. Есаул застонал и попытался подняться. Но придавленный страхом, ногой Минина, а ко всему прочему и топором, приковавшим его пышную шевелюру к полу, он лишь захрипел, неуклюже перевалился на бок и затих.

– Есаул, вам был задан вопрос! Почему вы не отправились в Сибирь вместе с посольством генерала Алмазова? Отвечайте, – Зетлинг говорил холодно и равнодушно.

Куцеба скорчил болезненную гримасу и вновь попытался подняться.

– Отвечать! Сука! – проревел Минин. – А не то!..

– Дайте встать же… я объясню, – загнанно промямлил Куцеба.

– Ротмистр, поднимите его, – приказал Зетлинг.

Ротмистр вырвал топор из пола и, ухватив есаула за шиворот, поднял в воздух, тряхнул и отбросил в угол комнаты. Куцеба поднялся, но, опасаясь встать в полный рост, съежился, прижавшись к стене.

– Мы вас слушаем.

– Мне было приказано, – начал Куцеба, – отправиться с посольством генерала Алмазова к Колчаку. Но я все уже объяснил следователю…

– Молчать, скотина! – Минин грозно двинулся к несчастному есаулу. – Отвечать только на вопросы!

– Хорошо… да… у меня здесь жена, то есть любовница, друзья… Я донской казак. Я живу здесь, и предки мои здесь жили, и со своей родины я ни ногой.

– Мразь ты подколодная!

Минин преодолел расстояние, отделявшее его от Куцебы, и сокрушительным ударом опрокинул есаула. Заливаясь кровью, тот рухнул на пол и застонал.

– Нет, не он… – задумчиво проронил Зетлинг.

– Вы что здесь устроили?! – раздался голос с порога.

Минин и Зетлинг обернулись и увидели офицера, стоящего в полутьме сеней. Они узнали в нем начальника караульной службы штаба войск. Тот был низок, худощав и понур. Его не любили, но уважали за неизменную исполнительность и выдержку.

– Господа офицеры, – прервал водворившуюся на мгновение тишину Тишевский, – это возмутительно! Сколько я знаю, вы проводите следствие по распоряжению генерала Деникина. Но неужто он дал вам право пытать и бить подозреваемых, к коим, судя по всему, отношусь и я? Так что ж вы, и со мной поступите так же? – Тишевский для большей назидательности своего возмущения кивнул в сторону стонущего на полу Куцебы.

– Стул господину полковнику! – рявкнул опомнившийся Зетлинг. – Вызвать караул. Есаула Куцебу отправить в госпиталь на перевязку, а после – в гарнизонную гауптвахту за нарушение воинской дисциплины.

Минин вытянулся во фронт, отдал честь, выбежал на улицу и пронзительно свистнул. Через минуту на зов пришли юнкера из ночной стражи. С трудом подняв грузное тело есаула, они вынесли его наружу. Тем временем, пока происходили все эти перестановки, Тишевский и Зетлинг молча и напряженно смотрели друг другу в глаза.

«Да, – думал Зетлинг, – этот орех будет покрепче. Его с наскоку не возьмешь. Но вся беда в том, что он один-то и остался. Единственная зацепка. Если предположить, что предатель действительно существует, то кто подошел бы на это место лучше полковника? Он только с виду серенький, но взгляд – цепкий, острый, пронзительный. А, памятуя о совете моего друга Аваддона, что, как не глаза, выдает истину в человеке, его чувства и мысли?»

– Исполнено, господин штабс-капитан, – нарочито рьяно отрапортовал Минин и занял свое прежнее место подле Зетлинга.

– Итак, господин полковник, – начал Зетлинг, – отвлечемся от предыдущей нелицеприятной сцены и попытаемся найти общий язык. Мы хотели бы знать ваше имя, звание, должность и то, какую роль вы играли в подготовке посольства генерала Алмазова.

– Меня зовут Андрей Петрович Тишевский, я полковник, занимаю должность начальника караульной службы штаба войск. У меня в подчинении находится рота юнкеров и казачья сотня. Что касается посольства, – Тишевский сделал характерный жест, говорящий о его недоумении и безразличии к предмету разговора, – то с генералом Алмазовым я знаком не был. Но в конце марта ко мне обратился полковник Вершинский с просьбой подобрать пять или шесть офицеров для трудной экспедиции. Я исполнил это поручение.

– Вы знали о том, какая именно задача будет поставлена перед отобранными вами офицерами?

– В самых общих чертах. Я знал, что им предстоит путь в Сибирь, но ничего более конкретного мне не сообщалось.

– Но теперь вы, конечно, знаете о происшедшем с посольством, о судьбе офицеров и генерала Алмазова?

– Теперь об этом все знают.

«Нет, – подумал Зетлинг, – этак мы ничего не добьемся. Нужно что-то неординарное, какая-то уловка. Необходимо его зацепить».

– А что вы можете сказать о поручике Глебове? – спросил до сих пор молчавший Минин.

– Боевой офицер. Исполнительный, вдумчивый и прямой. Для посольства я подбирал лучших людей. Ничего негативного про него я сказать не могу.

– В таком случае знаете ли вы, что он бежал от большевиков и сейчас находится в Новочеркасске?

– Да? Это новость… – Тишевский заметно взволновался.

– Более того, сей господин дает показания, которые проливают некоторый свет на события тех дней. Вы совершенно верно подметили, что Глебов человек вдумчивый и внимательный.

– Что же, – Тишевский запнулся, – что он говорит? Вы должны понять мой интерес, ведь именно на мне лежит значительная доля ответственности за трагический исход предприятия.

– Неужто? Но до сих пор, сколько я заметил, вы проявляли безразличие к предмету разговора, – Минин лукаво подмигнул Тишевскому.

«Умница!» – подумал Зетлинг.

– Пока еще рано делать какие бы то ни было выводы, – нарочито вальяжно продолжил Минин, – впрочем, у вас, господин полковник, пока есть время. Поразмыслите – быть может, что и всплывет, какие-нибудь детали или что-то существенное, – Минин ухмыльнулся и, поднявшись со своего места, протянул полковнику руку, – пойдемте же, я вас провожу, а то в сенях темно – можно ушибиться.

Тишевский попрощался с Зетлингом, и они вышли на улицу.

– Вам действительно стоит подумать. Глебов говорит интересные вещи, но мой компаньон, господин Зетлинг, пока не вполне им доверяет. И главное – помнить: покуда ничего не решено, и судьба всякого человека в его руках.

Полковник Тишевский уходил из флигеля, пожалуй, еще более обескураженным, чем два его предшественника. Но в голове его уже зрел план, и руки дрожали от нетерпения.

– Саша, ты умница! – Зетлинг порывисто сжал руку Минина. – Я уже был в тупике.

– Это пустяки. Сейчас главное – не упустить самого Глебова. Хотя его хата и стоит с краю, но отныне все дороги ведут к ней.

Глава пятая, в которой поручик Глебов бежит из-под молота с наковальни, но погибает от укуса змеи

Хата, которую облюбовал поручик Глебов, находилась у самых истоков Малой Атаманской улицы. Улочка эта была примечательна тем, что брала свое начало у городского рынка и ползла витиеватой лентой, запруженной благоуханием цветников и палисадников, аж до самых кожевенных мастерских. Эта часть города, и особенно Малая Атаманская, славилась своим всегдашним шумным столпотворением, сутолокою, карманными кражами и семейными скандалами. Жили здесь преуспевающие рыночные воротилы, богатые ремесленники да томные вдовы павших за Отчизну казачьих офицеров.

Ульяна Сергеевна Лешковская была именно такой вдовой. Она потеряла мужа в шестнадцатом году на Юго-Западном фронте и с тех пор поникла большими карими глазами и до поры надела траур. Как рассуждала Ульяна Сергеевна, павший в бою муж ее был единственным и незабвенным и жил в душе ее вечно. Поручик Глебов же был в роли стража души, он должен был оберегать этот оплот неги и памяти и за это получать свою долю любви. Поручик Глебов не вдавался в подробности витиеватых умозаключений осчастливленной им вдовушки, но с охотою принимал и ночные ласки, и кров своей возлюбленной.

В это утро поручик Глебов проснулся с дурным предчувствием. Что-то отчетливо трепетало у него под лопаткой, а перед взором еще мелькали обрывки забытого сна. Поручиком овладело нехорошее чувство разочарования.

«Нет, – подумал он, натягивая галифе и стоптанные сапоги, – нужно больше отдыхать. А лучше всего исчезнуть куда-нибудь на месячишко и переждать, а там видно будет».

Ульяны Сергеевны дома не было. Она еще спозаранку ушла на рынок и, как обычно в таких случаях, оставила дремлющему возлюбленному коротенькую записку на серванте. Глебов быстро пробежал по исписанной мелким старательным почерком открытке, но остановился на последнем предложении:

«Утром к тебе приходили юнкер и какой-то мужчина в штатском. Принесенные ими письма на журнальном столике. Будь осторожен, дорогой».

Тщетно пытаясь сбросить утренний туман, Глебов протер глаза, перечитал последние слова записки, и вдруг что-то кольнуло его в сердце. Он отдышался, для верности облокотившись на большой черный сервант, но подумал, что это нервы, и нарочито бодрым шагом направился в гостиную. На журнальном столике он действительно нашел два письма. Одно было в конверте белом без всяких указаний на отправителя и получателя, а второе – в бледно-голубом, и на нем значилось:

«Малая Атаманская улица. Дом Лешковской. Поручику Глебову».

Было ясно, что почтовая служба к доставке обоих конвертов не имела никакого отношения.

«Так, – Глебов задумался, – так… – и вынужден был признаться самому себе, что не может справиться с волнением. – Какой открыть первым?»

Подрагивающими руками он разорвал белый конверт и вынул записку. Небольшой, сложенный вдвое, лист писчей бумаги был испещрен размашистыми буквами. В записке было всего несколько фраз:

«Сейчас же по получении письма уйдите из дома. Проведите день в надежном месте, где вас никто не знает и никто не станет искать. В четверть одиннадцатого я буду ждать вас в трактире “Соловей-разбойник” на Северной заставе. Речь идет о вашей жизни. Доброхот».

И сейчас же Глебов вспомнил ошеломивший его сон. В нем он был прикован ко дну реки и всеми силами пытался выплыть, но берегов не было, а кругом расстилались камыш и вязкая трясина. Боясь выйти на берег, он увидел, что вода вокруг него красная. Он ощутил вкус крови и понял, что камыш обвивает его тело и режет вены. В этот-то миг он и очнулся.

«Ну и утро. Где же Ульяна?»

Глебов перечитал письмо во второй раз и задумался.

«Нужно собраться с мыслями. Если верить письму, то меня ищут и хотят убить, и я должен скрываться. Но в чем дело? Глупый вопрос, конечно, все это треклятое посольство. Все началось с него…»

И в самом деле, злоключения поручика Глебова начались со злосчастного посольства. Ведь не хотел же он ехать, но полковник Тишевский настоял, угрожая и взывая к совести. Ах, если б тогда был поручик хоть немного тверже, ведь и сейчас вел бы он свою прежнюю приятную жизнь, нес службу при штабе да безмятежно отдыхал в кругу друзей и в объятиях ненаглядной Ульяны Сергеевны. Но нет. Пришлось ехать. Путь до Петровска был утомителен, но кто мог знать тогда, что это только прелюдия несчастья? Сидение в Петровске не прошло для Глебова впустую – он проиграл все свои деньги и нашел возлюбленную, жену какого-то инженера-путейца, попавшего в плен к большевикам. Проклятая распутность! Она-то и сгубила Глебова.

* * *

Очнувшись после исполненной любовных утех ночи, Глебов осознал, что лежит в месте, вовсе не похожем на ложе жены инженера. Даже более того, он ощутил некую скованность членов и, наконец открыв глаза, понял – это конец. Он был связан и лежал на грязном холодном полу. Прямо перед своим лицом он увидел выжженный носок офицерского сапога. В душе поручика на миг вспыхнула искра надежды, но мгновенно эта робкая радость померкла. Глебов поднял голову и увидел заинтересованные лица матросов. Он понял, что пропал.

Его подняли с пола и бросили на кушетку.

– Развяжите ему руки, – приказал мужчина в офицерских сапогах. Его внешний вид удивил Глебова, в глаза поручику бросились необычайная белизна лица, холеность и манерность этого субъекта. – Ты понимаешь, что жизнь твоя сейчас не стоит гроша? И что нам, чтобы прикончить тебя, скотина, не потребуется разрешения реввоентрибунала?

Матросы злорадно рассмеялись.

Глебов утвердительно кивнул головой.

– Так вот, буду говорить прямо. У тебя, поручик, два пути. Первый – в могилу. Второй – делать то, что мы скажем. Ясно?

Глебов вновь закивал.

– Что же ты выбираешь?

Глебов выбрал жизнь, пошлую и изменчивую, исполненную омерзения к себе, тошнотворного чувства неизгладимой вины и гадливости, но все-таки жизнь. Комиссар отпустил Глебова, но лишь с тем, чтобы он отправился к генералу Алмазову и убедил его принять услуги капитана рыболовецкой шхуны. За несколько дней до того капитан произвел на генерала неблагоприятное впечатление, и было решено искать более надежный способ добраться до Гурьева. Но Глебов обладал даром убеждения, и решение было изменено.

В последних числах апреля посольство взошло на борт шхуны и, ведомое ехидным долговязым капитаном, отправилось в путь.

Все те дни, что Глебов провел в Петровске после освобождения из плена, он чувствовал за своей спиной присутствие людей комиссара. Он не решился выдать свою тайну генералу и, полагаясь на волю судьбы, предоставил себя и своих товарищей в руки неизбежности. И все же один раз Глебов нарушил данное слово. Несмотря на строжайший запрет комиссара, он приблизился к дому жены инженера и обомлел, увидев свою вчерашнюю возлюбленную в объятиях чудом вырвавшегося из плена мужа. Глебов был в бешенстве и уже готов был покарать коварную фурию, но ощутил на своем плече тяжесть чьей-то могучей руки. Он обернулся и встретился с полными неодобрения глазами матроса. Этого было довольно. Поручик навсегда оставил семью инженера.

* * *

Глебов очнулся от воспоминаний и решительно разорвал второй конверт. Внутри была записка следующего, скажем прямо, возмутительного содержания:

«Поручик Глебов! Настоятельно рекомендую Вам в целях сохранности Вашей драгоценной жизни не покидать сегодня дом госпожи Лешковской. Всех вероятных гостей рекомендую встречать доброжелательно, на каверзные вопросы давать уклончивые ответы и дожидаться меня. На кону ваша жизнь. Ротмистр Минин».

Поручик Глебов любил жизнь. Нет, он не был возвышенным романтиком и не ощущал радости бытия во всем ее многогранном неисчерпаемом блеске. Глебов любил маленькие радости этой жизни, и он вовсе не собирался расставаться с ними так внезапно. Письма не обещали ему ничего доброго, и он был возмущен. Возмутительными ему казались угрозы, сама их форма, его раздражали эти советы, это покровительственное «Доброхот». Глебов был раздосадован и растерян.

И, возможно, поручик провел бы в таком состоянии много времени, но из оцепенения его вывели часы, пробившие полдень, и сейчас же последовавший нетерпеливый стук в дверь. Глебов в нерешительности остановился посреди комнаты. Стук повторился. Поручик осторожно, стараясь не производить шума, вышел в сени и выглянул в окно. На крыльце стоял полковник Тишевский.

– Андрей Петрович, – не скрывая изумления, Глебов встретил неожиданного гостя.

– Войдемте, поручик. Дело спешное, – Тишевский боязливо оглянулся и вошел в сени.

– Здесь не прибрано… После дороги еще не успел явиться к вам с докладом…

– И не нужно. Я сам пришел. Садитесь. Без церемоний, поручик. Мы с вами в одинаково трудном положении. Вы знакомы с некими Мининым и Зетлингом?

– Да, с Мининым, а второго не имею чести знать, – поручик развел руками и присел на край расстеленной кровати.

– Они назначены следователями по делу о гибели посольства. И мы с вами под подозрением. Мне они сказали, что вы начали давать показания. Это верно?

– Я рассказал им, что произошло. Но ротмистр Минин мне не доверяет. А сегодня я получил от него это письмо, – Глебов протянул Тишевскому голубой конверт.

Полковник пробежал записку глазами и в волнении встал.

– Нужно спешить. Прошу вас, будьте до конца откровенны со мной. Я читал ваши показания следователю. Вы не могли бежать со шхуны так, как сказали. Вас неизбежно должны были обнаружить и убить. Я разделяю вашу настороженность, и это благоразумно. Но наши жизни висят на одном волоске, потому прошу рассказать без утайки все, что вы видели.

Глебов задумался. Быть может, в другом положении он никогда бы не доверился Тишевскому, но, как всякому загнанному в угол человеку, ему требовалась опора. Глебов заискивающе заглянул в глаза полковнику и увидел в них страх. Общность чувств сближает людей, и Глебов решился.

– Когда на палубе началась стрельба, я был в каюте. Тотчас же в нее опрометью вбежал генерал Алмазов. Я стоял в углу и видел, как он пытался уничтожить письмо Деникина и как матросы били его прикладами, а он сумел достать браунинг и застрелиться. Все это время я стоял в темной нише каюты и оставался незамеченным. Когда прозвучал выстрел и звуки схватки затихли, в каюту спустился комиссар…

* * *

Никанор Иванович брезгливо ткнул тело генерала в бок и отвернулся.

– Мертв. Глупец. Подай мне тот конверт, – он указал лежавший на полу голубой конверт с сургучной печатью.

– А что с этим? – спросил матрос и ткнул корявым узловатым пальцем в ворох писем и открыток.

– Перебери. Может, еще что-то интересное будет, а остальное сожги и… Ба! – воскликнул Никанор Иванович. – Да здесь нежданный гость! Я, право, опасался, что вас застрелили. Но поручик Глебов не так прост! Выходите же, милый человек. Ваши страхи излишни. Вы в кругу друзей и можете нам доверять.

Бледный, судорожно сжимающий пистолет Глебов вышел в середину каюты. Вдруг по телу его пробежал электрический ток, и он, теряя сознание, повалился на пол. Для верности матрос нанес второй удар прикладом и вопросительно взглянул на комиссара.

– Нет, он нам еще понадобится. Свяжи его и доставь на берег, вечером я буду с ним говорить.

Глебов очнулся с ломотой в голове и гнетущим чувством безысходности. Окна комнаты, в которой он лежал, связанный по рукам и ногам, были заколочены досками. Через щели внутрь пробивался слабый сумеречный свет. На Александровск надвигалась ночь. Так прошло, должно быть, не меньше часа. Наконец за дверью послышались шаги, и в комнату вошли люди. Первым шел комиссар, за ним, освещая путь факелами, следовали двое матросов.

– Зажгите свечи и останьтесь за дверью, – приказал Никанор Иванович.

Матросы, послушные воле комиссара, зажгли четыре свечи в разных концах комнаты и вышли наружу.

– Что, господин поручик, вот мы и встретились вновь? Не отрицайте того, что встреча наша не случайна. Я должен выразить вам свою признательность, вы досконально выполнили условия договора. Именно потому вы живы. Но отпустить вас на свободу, не обессудьте, мы не можем. Так что придется вам какое-то время делить наше общество. По крайней мере до тех пор, пока разыгранная нами партия не принесет желаемых результатов. Кстати, – Никанор Иванович брезгливо стряхнул пыль с грубо сколоченного табурета и сел против Глебова, – вы ведь не читали письма Деникина? Забавные вещи пишет генерал: сетует на союзников, особенно на французов. Господину президенту Клемансо будет небезынтересно узнать о таком настрое генерала. Но мы уже выслали копию во французское представительство, вас это не должно тревожить.

– Отпустите меня. Я вас не выдам, – Глебов прервал рассуждения Никанора Ивановича хриплым стоном.

– А как вы можете выдать нас? Вы знаете, кто мы? А если б знали, милейший, – Никанор Иванович наклонился к самому уху бездвижного Глебова и прошипел: – так ни за что бы не захотели жить после такого знакомства. Ладно, – он поднялся, – отдыхайте и размышляйте. Время расставит все по своим местам.

Глебов остался один. Над Каспием раскинулась бурлящая звуками и запахами южная ночь. Но в сердце Глебова уже отчаянно клокотала надежда. Все то время, что он лежал, приходя в себя и выслушивая странные речи комиссара, он инстинктивно тер связанными запястьями о выступ в стене. И наконец бечева поддалась. Глебов рывком освободил руки. Подкравшись к двери и опасливо выглянув наружу, он увидел перед собой совершенно пустой, слабо освещенный фонарем двор и расстилающуюся за ним тьму калмыцкой степи…

* * *

– И после долгого пути вы оказались в руках Минина? – поинтересовался Тишевский.

– Именно так, отряд ротмистра подобрал меня, когда я был уже на грани смерти. Но Минин сразу же отнесся ко мне с подозрением. Собственно, у него на то были основания. Ведь не мог же я первому встречному рассказать, что был в плену у большевиков и что вообще имел знакомство с этим комиссаром. А так как я был тогда не в лучшем состоянии, то и не смог придумать более убедительного, чем историю с заевшим механизмом пистолета и прыжком за борт.

– Я вас понимаю. Разоблачить вас они не смогут, да и не в чем, видимо, разоблачать? – Тишевский вопрошающе взглянул на Глебова. – Но все же вам действительно лучше держать язык за зубами. По крайней мере, теперь я спокоен. Но предпочтительнее нам скорее расквитаться с этой грязной историей. Я уже приложил усилия, чтобы господ следователей возвратили на полагающиеся им места в строевых частях. Ведь должен же кто-то кормить вшей в окопах…

– А нам с вами желательно избежать этой неприглядной участи, – Глебов приободрился.

Тишевский многозначительно пожал Глебову руку и, провожаемый поручиком до сеней, вышел на улицу. Глебов запер дверь и в задумчивости прислонился к дверному косяку. Через узкое оконце ему открывался вид на Малую Атаманскую вплоть до лотков городского рынка. Но то, что произошло в следующее мгновение, было поистине кошмаром для уже было нашедшего душевное равновесие поручика. Из крытого возка с решетчатым окном, в каких часто рыночные торговцы возят товар и из которых так удобно торговать разнообразной громоздкой снедью и скотом, – так вот, из такого фургона, приютившегося на обочине дороги, навстречу полковнику Тишевскому вышли два офицера. В одном из них Глебов с легкостью признал ротмистра Минина. А при виде второго, обладателя коренастой фигуры и красивого лица с орлиным носом и алой лентой шрама, в уме поручика сама собой возникла фамилия Зетлинг.

Столь же внезапно, как и появились, офицеры подошли вплотную к полковнику. Тишевский казался ошеломленным. Он неуклюже оттолкнул обхватившего его за локоть Зетлинга, но сейчас же оказался на коленях с заломленною за спиной рукой. Не успел Глебов толком осознать, что же происходит, как незадачливый полковник оказался в возке, а следом за ним там же пропали Минин с Зетлингом.

Глебов ощутил холодную испарину на лбу. Сердце бешено рванулось в груди, и поручику почудилось, будто он теряет сознание. Издав слабый стон, Глебов ухватился за дверной косяк. В его уме пронеслась судорожная мысль: «Бежать! Все, как в письме. Срочно бежать, иначе конец…»

А в пресловутом возке, до поры укрывавшем наших героев от посторонних глаз, происходила полная драматизма сцена. Ошеломленный и совершенно потерявший душевное равновесие полковник Тишевский метал громы и молнии на стоявших перед ним и закрывавших выход Минина и Зетлинга:

– Как вы смеете! Это форменное безобразие! Разбой средь бела дня! Я, – он ударил кулаком себе в грудь, – полковник Добровольческой армии. Вы не смеете…

– Э, господин полковник, – Минин злорадно ухмыльнулся, – как видите, смеем. А вот вы зря так волнуетесь – все одно ваша песенка спета.

– Где вы были в ночь с Рождества на Сретение? – прохрипел Зетлинг. – Отвечайте, иначе мы будем вынуждены признать вас виновным в падении Верховной рады!

– Что за бред?! – Тишевский беспомощно развел руками. – Отпустите меня. Я все вам рассказал, мне нужно идти в штаб.

– Ну нет! – Минин вплотную подошел к полковнику. – О чем вы говорили с Глебовым?

– Ни о чем особенном.

– Зачем вы к нему ходили?

– Как зачем?! Он мой подчиненный. Мне доложили, что ему удалось спастись и вернуться в город. Я просто обязан был его проведать. По-моему, это естественно и ничуть не предосудительно.

– О чем же вы говорили с Глебовым? – настаивал Минин.

– Собственно, он пересказал мне историю своих злоключений и попросил отдыха. Я согласился и пожелал ему скорейшей поправки здоровья и возвращения в строй.

– Что же, он болен? – с нескрываемой иронией поинтересовался Зетлинг.

Зетлинг ясно понимал, что от Тишевского не добиться ничего путного. В конце концов, полковник имел все основания, чтобы посетить Глебова. Его нельзя было уличить ни в чем предосудительном. Но реакция Тишевского, страх в его глазах – все лишь подтверждало справедливость подозрений.

– Нервы, кажется. Так вы меня отпустите, или я могу считать себя арестованным?

Минин отступил от прижатого к стене полковника, обернулся и вопросительно взглянул на Зетлинга.

– Что же, – Зетлинг вырвал из блокнота лист, достал из нагрудного кармана химический карандаш и торопливо набросал несколько фраз. – Вы, как я вижу, честный офицер, но меры предосторожности неизбежны. Я прошу вас передать эту записку полковнику Вершинскому и в дальнейшем следовать его указаниям. Прошу, – Зетлинг сложил записку вчетверо и протянул ее Тишевскому.

– Конечно, я сделаю, как вы просите. Но учтите, что я не оставлю сегодняшний инцидент без последствий. И я рассчитываю, что командование сделает соответствующие выводы.

– Бесспорно, – Зетлинг распахнул дверь повозки и жестом пригласил полковника выйти наружу. – Но в свою очередь прошу вас без промедления явиться к Вершинскому с моей запиской. Не стану скрывать, что ее содержание напрямую касается вас.

– О чем же она, если не секрет?

– Записка содержит мою просьбу к полковнику временно отстранить вас от командования караульной службой и дать вам двухнедельный отпуск. Я же рассчитываю, что отведенное для отпуска время вы проведете безвыездно в Новочеркасске и всегда будете доступны для беседы. В противном случае, вы понимаете, мы будем вынуждены заподозрить вас в злом умысле.

Тишевский побелел от гнева, но, сдерживаясь, выпрыгнул из возка и дерганым шагом пошел прочь.

– А если сбежит? – равнодушно спросил Минин, словно интересуясь только для формы, сам прекрасно понимая задумку Зетлинга.

– Не сбежит. Он же видит, что у нас против него ничего нет. К тому же это не он, – Зетлинг покачал головой. – Слишком осторожен. Здесь гораздо более сложная игра, и дело не в том, кто знал о посольстве, но в том, кому была выгодна его гибель.

– Я того же мнения. Но все ж пойдем, проведаем нашего друга поручика.

Минин выпрыгнул из повозки и направился в сторону резного палисадника дома вдовы Лешковской. Но неожиданно остановился, увлекаемый Зетлингом в сторону.

– Гляди, – прошептал Зетлинг, – к Глебову новые гости.

К дому подошли двое. Это была барышня в поношенном платье цвета беж и фетровой шляпке и юноша в мышином сюртуке. У обоих были сконфуженные и сосредоточенные лица, причем юноша боязливо озирался; отворяя калитку, он кивнул головой кому-то в дальнем конце улицы. Зетлинг выглянул из-за повозки и в сотне шагов, под низкими ветвями старой ивы увидел мужчину, увлеченного разглядыванием дома вдовы Лешковской. Этот субъект имел вид необыкновенный для рыночной площади Новочеркасска. Он был высок, сутул и узок в плечах. Выражение благородного отчуждения лежало на его белом лице. В руке он держал трость и нервно переминался с ноги на ногу.

– Ба! – восторженно воскликнул Зетлинг. – Завязывается знатная интрижка!

– Что за шпак? – спросил Минин.

– Это мой старый знакомый, граф Алексей Алексеевич Гутарев. Большой друг Марии Александровны, московский барчук и белоручка. Но что он делает здесь и какое у него дело до поручика Глебова? Престранно.

Размышление Зетлинга прервало появление на крыльце дома вдовы Лешковской юноши и девушки. Юноша, обратившись лицом к графу Гутареву, эмоциональным жестом показал свое недоумение и растерянность. Девушка робко повторила его жест, и оба поспешно направились к иве.

– Гляди, – Минин указал на юношу, – а ведь у этого мальчика в рукаве пистолет.

– Да, – Зетлинг задумчиво покачал головой.

– Будем брать?

– Нет, здесь что-то новое. Нужно выждать. А графа Гутарева мы, полагаю, еще повстречаем.

Тем временем юноша и девушка перекинулись с графом Гутаревым несколькими фразами, после чего все трое, раздосадованные и недоумевающие, вышли на рыночную площадь и исчезли в толпе.

– Теперь наш черед, – сказал Зетлинг.

В сенях и трех комнатах дома вдовы Лешковской никого не было. Кровать была расстелена, вещи в комоде перевернуты, обеденный стол опрокинут. На всей внутренней обстановке дома лежал легкий отпечаток погрома.

– Смотри-ка, он получил письмо, – Минин взял с тумбочки разорванный голубой конверт. – Однако не преминул убежать.

– Здесь никого нет, но появление графа Гутарева может многое изменить в положении вещей. Мы подняли волну в этом болоте – теперь нужно ждать и не упустить всплывшее на поверхность.

– А вы, Дмитрий Родионович, поэт и обладатель чудного аллегорического мышления! – Минин панибратски хлопнул Зетлинга по плечу и расхохотался. – Будем надеяться, что после всех наших фокусов с допросами Деникин примет единственно верное решение и отправит нас с вами на фронт. В противном случае ваши бретерские замашки, милый Зетлинг, не доведут до добра этот город. Он неизбежно опустеет! Жители покинут его в страхе перед ночными допросами и хитросплетениями безумных комбинаций двух агентов по особому поручению!

Пока Минин оглашал Малую Атаманскую хохотом, а Зетлинг, едва удерживаясь от смеха, смотрел на своего товарища, пока наши герои покидали рыночную площадь и удалялись от дома вдовы Лешковской, рассчитывая разделить ужин с очаровательной Марией Александровной, пока несчастная вдова Лешковская причитала над разгромленным своим домом и пропавшим возлюбленным, над поручиком Глебовым нависла беда.

Став случайным свидетелем жалкой участи захваченного врасплох полковника Тишевского, поручик решил не медлить и, прихватив с собой письмо «Доброхота», кольт и деньги, почел за лучшее оставить кров печальной вдовы. Скитаниям и треволнениям, постигшим Глебова в этот невероятно длинный день, не было предела. Потому, дабы не утруждать читателя, возвратимся в пышущий весенней радостью Новочеркасск лишь с последними лучами догорающего заката.

В трактире «Соловей-разбойник» решалась судьба монархии. Разгоряченные и не в меру пылкие казаки-кубанцы сошлись на смерть с терским есаулом и вставшими на его защиту донцами. Пивные кружки и одутловатые бутылки из-под вина уже были разбиты, в дело пошли кулаки и попавшиеся под руку предметы здешнего интерьера. Изумленный Глебов в нерешительности застыл у входа. Но подошедший половой в забрызганном фартуке сказал, что поручика дожидаются, и указал на узкую дверь в дальнем конце общей залы.

Огибая осколки кабацкого кораблекрушения, Глебов добрался до указанной половым двери и поспешно скрылся за ней. В комнате царил мрак. Единственным источником света здесь был огонек тлеющей сигары.

– Присаживайтесь, господин поручик. Скамья перед вами.

Глебов нащупал скамью и послушно сел на нее. Признаться, попади он в такую переделку, ну хоть два дня тому назад, его возмущению не было бы предела. Но все переменчиво в подлунном мире. И Глебов, к собственному удивлению, вполне равнодушно воспринял загадочную атмосферу, окружавшую «Доброхота».

– Вы виделись сегодня с господами следователями?

– Нет, то есть я их видел, когда они схватили полковника Тишевского, выходившего от меня. После этого я почел за благо последовать вашему совету и исчезнуть, – Глебов инстинктивно пришел к выводу, что всякие пререкательства в его положении бессмысленны. Он с облегчением покорился чужой воле.

– У вашего дома была организована засада?

– Так точно. Когда полковник вышел, они набросились на него и силой увели.

– Браво! Они сами роют себе могилу! Но дело гораздо серьезнее, господин поручик. Вы должны понимать, что, побывав в плену у большевиков, чудом освободившись, вы являете собой персону, опасную для многих.

– Вы знаете?… Но я до сих пор не говорил о том, что произошло в действительности. Это в моих интересах…

– Как знать. До сих пор ваши поступки трудно было назвать осторожными и продуманными. Хотя бы эта история с женой инженера?! Так опрометчиво!

– Вы и это знаете?

– Конечно. Мне известно все, за исключением одного – знаете ли вы, кто я?

– Нет, – едва слышно прошептал Глебов. Сердце его в очередной раз за день кольнуло, и жгучее онемение расползлось по всему телу.

– Верно. Вам лучше и не знать. Умрете со спокойной душой.

– Умру? – прошептал Глебов и попытался встать, но не устоял на ногах и рухнул на пол.

– Умрете. Ведь вы отравлены. Вспомните, вчера вечером после допроса у следователя вас угостили чаем…

Глебов издал надрывный хрип.

– Вспомнили? Время действия яда пришло. Умирайте спокойно. Ваша память будет чиста, мы похороним вас с почестями и оркестром. Спите, Глебов, и не желаю вам встречи на том свете с генералом Алмазовым. Думается, он на вас серчает, – незнакомец рассмеялся.

– Вы… – из последних сил Глебов поднялся на локтях и протянул руку к незнакомцу, – вы…

Вдруг все оборвалось. Глебов повалился на пол. Незнакомец затушил сигару, взял тело поручика под руки и вытолкнул его в окно. Потом и сам последовал за своей жертвой, взгромоздил тело Глебова на стоящую подле стены арбу, тут же тронувшуюся с места.

Глава шестая, в которой на авансцену повествования опрометчиво выступает граф Гутарев

Утро следующего дня в гостинице «Европа» началось со страшного переполоха. Дворник, первым заступивший на свой пост, подле самого крыльца гостиницы обнаружил сухощавого поручика. Несчастный лежал на брусчатке тротуара, вольно раскинув руки и уткнувшись лицом в пыль. Сначала дворник хотел проучить нашкодившего пропойцу офицера, но понял, что человек этот спит вечным сном.

Через четверть часа у гостиницы уже стояли пролетки. Тело опознанного здесь же поручика Глебова погрузили на одну из них и увезли прочь от любопытных глаз зевак. Толпа, собравшаяся у дверей «Европы» по случаю необыкновенного происшествия, еще волновалась и галдела, но близился полдень, и постепенно все возвращалось в привычное русло новочеркасской сутолоки.

Во втором этаже, в номере Марии Александровны Петлицкой, звучала музыка. Хозяйка сидела за фортепьяно и исполняла «Лунную сонату». Но в силу ли безалаберности этого утра или своего обычного настроения, классическая мелодия под быстрыми и вольными движениями белых рук Марии Александровны преображалась во что-то новое и взбудораженное. Соната набирала скорость и мощь, и вот уже горной лавиной катилась музыка, уже стонало фортепьяно и звенел хрусталь в серванте! Мария Александровна, пунцовая, с подрагивающими губами, вырывала из недр инструмента свою душу. Ах, любезный читатель, наша очаровательная героиня определенно опередила свой педантичный век. Если б и Шостакович, и Бернстайн, и Шнитке слышали ее вариации! Так неужели б не признали они в ней талант, равный себе?! Но Мария Александровна не нуждалась в признаниях общества, в ее жизни восторгов и оваций было вдоволь, и теперь она желала лишь тишины. И – парадокс! В желании тишины ее душа гремела тысячеголосой какофонией. Странная особенность человеческой личности, вы не задумывались, почтенный читатель? Что есть счастье? Покой и тишина, наслаждение и нега. Что же должно делать, чтобы быть счастливым? О, нет. Нужно не наслаждаться покоем, тишиной да негой. Но нужно усердно работать, стремиться, рваться к ним! Парадокс… Будто для того, чтобы стоять, нужно сперва бежать, а чтобы любить, необходимо сперва возненавидеть весь мир. Но так устроен человек, и так рассуждала Мария Александровна.

Нашей героине в те ясные майские дни минуло двадцать девять лет. Она уже оставила лавры балерины, в надежде на счастье откололась от айсберга русской эмиграции и добралась до Новочеркасска. Она была красива, но видавшийся с ней впервые уходил ослепленный и зачарованный отнюдь не правильностью форм и статностью фигуры. В этих достижениях, добрый читатель, уж верьте на слово, нет ничего по-настоящему достойного. Всякий, впервые видевший Марию Александровну, уходил ослепленный ее обаянием, которое без сдержанности и жеманства изливалось на добрых людей. Мария Александровна была отзывчива и больше всего в людях ценила именно дар самоотвержения ради ближнего. Она была христианкой и правоверной еретичкой, прихожанкой и паломницей, ее теснили рамки Синода и канонизаций, она ничто не отвергала, но верила лишь Богу.

Счастливцам, добившимся большего расположения Марии Александровны, через время открывалась совершенно иная Петлицкая. Духовный мир ее мог часто казаться противоречивым и лишенным разумного устройства. Мария Александровна действовала импульсивно, нервно и с пугающим отчаянием. «Истеричка», – говаривали про нее. Мария Александровна не находила в себе сил и не чувствовала нужды скрывать слезы. Она рыдала без стыда и без стыда подавала руку всякому просителю и страждущему. В бытность своей жизни в Петрограде Петлицкая слыла «чистой душой», к ней всегда можно было обратиться с просьбой и не получить отказ.

Но время шло, и день за днем вокруг Петлицкой оказывалось все меньше людей. Наконец остался один Зетлинг. Пожалуй, лишь ему, суровому и непреклонному, она открыла просторы безмятежного спокойствия своей души, стремление к тишине и счастью. Мария Александровна почувствовала, что она не одна.

– А вы знаете, дамы и господа, вот я сижу и совсем явственно ощущаю себя оплеванным. Это какое-то необычайное физиологическое чувство! – Минин горько усмехнулся. – Нас с вами, дорогой Зетлинг, облапошили как мальчиков. Это ж надо! Подбросить тело к нашим дверям! Я понимаю, если б просто убили да спрятали где-нибудь, так нет же! Какое хамство!

Зетлинг безразлично пожал плечами, налил в бокал вина и отпил.

– Я с тобой не согласен. Все идет как должно. Мы пустили волну, и вот уже выброшены обломки первого кораблекрушения. Худо лишь то, что мы так и не сумели узнать правду от Глебова. Ну и жаль, конечно, несчастного. Но заметь! На теле нет ни единого повреждения или следа насилия.

– Выходит, что его отравили?

– И это придает делу еще больше туманности.

– И что же прикажете делать с этой туманностью? – Минин раздраженно повысил голос.

– Рыскать в ней, широко расставив руки, и хватать все, что попадется. Вполне возможно, подвернется что-нибудь занимательное.

– Но ситуация тупиковая, и ты должен признать это! – Минин начал горячиться.

– Твое суждение близко к истине. Но чувства говорят мне, что тело Глебова – далеко не последний сюрприз. Думаю, в ближайшее же время судьба предоставит нам и новые поводы для размышлений, – Зетлинг говорил с ироничной улыбкой, медленно и внятно произнося слова.

– Ха! Самый вожделенный подарок сейчас, чтобы нас взяли за шкирман и отправили туда, откуда мы пришли, то есть на фронт! А после наших проделок это весьма возможно! Мария Александровна, вообразите, – Минин захохотал, – я этого полковника прямо посреди улицы заломал – и в телегу, а там ну его пытать! Аж кулаки все рассадил! А есаул!

– Да, – весело вставил Зетлинг, – топором ты заправски машешь!

– Смейтесь, смейтесь, – Петлицкая улыбнулась, – а мне потом приходится выслушивать… Вчера был банкет по случаю приезда английского представительства. Ко мне подошел Деникин и сказал, что вы, господа, конечно же, свободны в выборе методов работы, но он просит вас поумерить пыл, не то всего его влияния не хватит, чтоб вас отстоять.

– То есть нас еще не прогнали?! – воскликнул Минин. – Тогда мы еще вволю позабавимся!

Петлицкая рассмеялась. И ее озорной смех, разливаясь под сводчатым потолком гостиной, рассеял напряжение и злость. Минин выхватил из камина кочергу и, размахивая ей над головой, кричал: «Где ты был в ночь с Рождества на Сретение?!» В гостиной воцарился хаос.

– А между прочим, – приняв серьезный вид, начал Минин, – имеется еще одно обстоятельство. Сегодня утром я оказался у тела поручика почти одновременно с сыщиками и, представившись другом покойного, склонился над ним. Я пытался понять, как он был убит. И вот что интересно, – Минин вынул из кармана измятый лист бумаги и подал его Зетлингу. – Это я обнаружил у Глебова за подкладкой. Прочитайте.

«Сейчас же по получении письма уйдите из дома. Проведите день в надежном месте, где вас никто не знает и никто не станет искать. В четверть одиннадцатого я буду ждать вас в трактире “Соловей-разбойник” на Северной заставе. Речь идет о вашей жизни. Доброхот».

– Его предупредили! – воскликнула Петлицкая.

– Именно! Но еще важнее – Глебов получил это письмо одновременно с моим, то есть вчера утром. И, как видите, обе записки содержали в себе совершенно противоречивые указания. И как же он поступил?

– Он последовал твоему совету. Но, очевидно, заметив, как мы расправились с полковником Тишевским, решил бежать.

– Кто же этот доброхот? – в словах Минина звучало недоверие к недоговаривающему Зетлингу.

– Боюсь, несчастный Глебов сам этого не знал, по крайней мере пока не пришел в этот трактир.

– Так что же?! – воскликнула Петлицкая. – Нужно спешно идти в трактир и все узнать о вчерашнем вечере и собеседнике Глебова. Прислуга должна была запомнить!

Минин и Зетлинг с умилением посмотрели на Марию Александровну и переглянулись.

– Милая, тебе бы в сыщики податься!

– А что?! – Петлицкая изобразила на румяном лице выражение детской обиды. – Разве я не права?

– Почтеннейшая Мария Александровна, вы правы всегда. Но неужто вы думаете, что убийца стал бы приглашать свою жертву в первый попавшийся трактир и вершить расправу у всех на виду за барной стойкой? В трактир, само собой разумеется, сходить нужно, но, чует мое сердце, это ничего не даст, – Минин откинулся на спинку кресла и многозначительно замолчал. – Есть другое обстоятельство, и если Дмитрий Родионович снимет с него покров таинственности, то многое станет ясно.

Петлицкая пронзительно взглянула на Минина, перевела глаза на Зетлинга и обидчиво скривила губы.

– У вас, я вижу, какие-то секреты. Я, наверное, лишняя?

– Нет, Маша, постой, – Зетлинг жестом остановил собравшуюся уйти Петлицкую. – Я тебе не говорил, но вчера у дома Глебова я имел счастье наблюдать твоего давнего друга. Ты должна вспомнить, его зовут граф Гутарев.

– Алексей Алексеевич?! – Мария Александровна вспыхнула. – Не может быть! Но что ему здесь делать?

– Право, не знаю, – желая выказать полное недоумение, Зетлинг развел руками и сквозь едва сдерживаемый смех произнес: – Я думал, он в Одессе…

– Так, я вижу, от меня что-то скрывают! – Минин передразнил Петлицкую. – Так не тяните же!

– Это довольно странная история, – переглянувшись с Петлицкой, начал Зетлинг, – и вы, господин ротмистр, вряд ли оцените проделанную мною шутку, если лично не познакомитесь с графом Гутаревым. Дело было в августе 1917 года, в Петрограде. В разгар беспорядков и погромов, вызванных Корниловским выступлением. В особняк Марии Александровны явился этот господин. Он выглядел как московский барчук, собравшийся поохотиться на дупелей. Он заявил мне, что готов отдать жизнь свою во имя свободы, и предложил свои услуги в деле подавления большевиков, – Минин, все время смотревший на Зетлинга с гримасой недоумения, вдруг расхохотался. – Я, естественно, питая непреодолимую любовь к юношеству, сделал все возможное, дабы спасти его жизнь. А так как времени не было совершенно, то и решение было принято спонтанно.

– Дело в том, – вмешалась Мария Александровна, – что мой кузен, Николай Николаевич Гольц, убитый в том же семнадцатом году солдатами взбунтовавшегося полка, как-то раз подарил мне шкатулку с картинками… – она запнулась.

– С эротическими картинками, – помог Зетлинг. – Он был юноша с юмором, что, однако, не уберегло его от расправы. И эта самая шкатулка неизвестно для чего стояла в буфете в гостиной. Решив действовать на широкую руку, я вручил эту шкатулку графу и велел тотчас ехать с ней в Одессу и вручить ее контрабандисту Гришке Чумному.

– Кому?! – сквозь смех простонал Минин.

– Естественно, что вовсе такого контрабандиста и не существует. Но, сами понимаете, нужно было спровадить этого субчика из Питера, иначе б его запросто укокошили. Так вот, представь себе мое изумление, когда вчера я увидел Гутарева у дома Глебова.

– Да, – Минин откашлялся и принял подобающий серьезный вид, – думаю, это неспроста. Тем паче, что он, по-видимому, личность пылкая и восторженная…

Рассуждение Минина прервал стук в дверь. Петлицкая пошла открывать. Минин и Зетлинг остались в гостиной, но отчетливо расслышали слова, сказанные горничной:

– В фойе вас дожидается некий господин. Он просит доложить, что желает быть принятым, он представился графом Алексеем Алексеевичем Гутаревым.

Все смешалось в гостиной Петлицкой. Мария Александровна, раскрасневшись, старалась принять торжественный вид. Зетлинг встал с кресла и, обогнув гостиную по широкой дуге, остановился у книжного шкапа, боком ко входу. Лишь Минин сохранил видимость хладнокровия и, подперев голову тяжелым кулаком, приготовился встретить гостя.

Наконец дверь отворилась, и на пороге появился граф Гутарев. Перемены, происшедшие в Алексее Алексеевиче, были разительны. Два года скитаний сделали из рафинированного, восторженного юноши мужчину. Высокий лоб графа рассекала глубокая морщина, густые брови тяжело нависали над прежними зеленоватыми наивными глазами. Граф Гутарев остепенился, с его внешнего облика спала фальшивая маска безалаберности. Но даже самые тяжкие испытания не вынудили его отказаться от манеры держаться франтом. Он был одет в пепельного цвета сюртук, фисташковые брюки и апельсиновые штиблеты. Сей туалет, приличествующий беззаботному курортнику, дополняли фетровая шляпа и трость.

Нужно признаться, добрый читатель, что наш граф был отнюдь не в восторге от поручения Зетлинга ехать в Одессу, тем паче, что путь пролегал через иллюминации крестьянских бунтов в Центральной России и самостийную Украину. Но путь графа освещала счастливая звезда. Ему без труда удалось добраться до Киева, и даже опрометчивые увлечения юного посланца кипучей жизнью киевской богемы не помешали ему в середине сентября оказаться в Одессе. И здесь произошло возмутительное. До сих пор граф, следуя исключительно собственным непоколебимым представлениям о чести и долге, не заглядывал в шкатулку Зетлинга. Но так случилось, что, раскладывая вещи в гостинице, граф по неосторожности выронил шкатулку, и из нее на пол высыпались картинки, скажем прямо, возмутительного содержания. Но не пугайтесь, мой нравственный читатель, нам, современникам века свободы и народовластия, эти фотокарточки показались бы милым шаржем, доброй шуткой, тем более не слишком интересной, даже банальной, ибо подобное нынче встречается на каждом углу.

Это был первый удар по убеждениям графа. Но, посчитав дело излишне таинственным, он почел за лучшее со всей энергией взяться за поиски Гришки-контрабандиста, с тем чтобы тот разрешил загадку Зетлинга. Какова же была радость достопочтенного графа и каково должно было бы быть изумление Зетлинга, когда в одной из портовых таверн старый прожженный биндюжник с продувной физиономией указал на своего соседа по столику. Господин этот обладал яркой еврейской внешностью и выделялся на фоне прочих посетителей таверны увесистостью кулаков и наганом, заткнутым за малиновый турецкий пояс. Восхищенный успехом граф без промедления отрекомендовался и поставил на стол перед недоумевающим прародителем отечественной cosa nostra шкатулку Зетлинга. И каково же было негодование графа Гутарева, когда после выразительной, воистину мхатовской паузы и последовавшего вслед за нею взрыва хохота, его, графа Гутарева, в четыре руки вышвырнули вон. Бегство было не в почете у патриархальной московской аристократии, но на этот раз сей незавидный способ спасения собственной жизни пришелся нашему графу как нельзя кстати.

С тех пор для Алексея Алексеевича начались трудные времена. Последние деньги граф прогулял еще в Киеве, а связь с блюющей большевистским триумфом Москвой была невозможна. Он оказался на краю гибели. Но в этот грозный час что-то вдруг переменилось в графе Гутареве; в нем проснулись инстинкты. Он съехал с гостиницы и отправился на постоялый двор, без особых хлопот продал свой изрядно потрепанный дорогой, но все ж добротный наряд и приобрел хохляцкие шаровары, дубленую куртку с подбоем и сапоги. Он устроился в биндюг и занялся извозом. А время шло, и в Одессу пришли большевики. Но занятые на первых порах птицей покрупнее, они не уделяли личности графа должного внимания. Власть менялась. В город приходили французы, белые, но жизнь оторванной от внешнего мира Одессы оставалась прежней. Граф черствел, сбрасывал жирок, накопленный в московских ресторанах. Однако произошло неизбежное. После очередной смены власти в самом начале девятнадцатого года Алексея Алексеевича взяли. Но и здесь от него не отвернулась счастливая звезда – он попал не в ЧК, а лично к красному командиру Григорьеву. Тот с нескрываемым недоумением оглядел фигуру графа и приказал отправить его на работы по расчистке дорог от снежных заносов. Когда же Григорьев сделался из красного зеленым и предпочел званию командарма титул атамана, то о несчастном, умирающем от голода и отчаяния графе Гутареве вспомнили. Новоявленному атаману понадобился посол для переговоров с киевским бомондом. Графа согрели, накормили, сыскали где-то довольно сносную одежду, выдали деньги, поддельные паспорта и отправили в Киев…

– Мария Александровна! – воскликнул граф и приложился к ручке Петлицкой. – Какое счастье встретить в таком захолустье приличного человека! Когда я узнал, что вы в городе, то радости моей не было предела! До такой степени я истосковался по душе живой! О! Что я вижу?! У вас здесь общество. Представьте же! – Гутарев опрометчиво заглянул в глаза Зетлингу и увидел в них грусть и сострадание. – Дмитрий Родионович… Вы тоже здесь? Признаться, неожиданная встреча…

– А вы рассчитывали застать Марию Александровну в одиночестве? – с усмешкой ответил Зетлинг. – Так мы можем уйти.

– Нет, оставайтесь. Вас я также рад видеть. Должен лишь сказать, что ваше поручение мною выполнено в точности. Однако ваш друг Григорий из Одессы не понял вашего тонкого юмора, и мне пришлось собственной шкурой расплачиваться за это недоразумение.

– Живы остались, и ладно, – Зетлинг сделал пренебрежительный жест рукой. – В Питере много таких, как вы, субчиков постреляли в те дни.

– Благодарю за заботу…

Гутарев покраснел и хотел сказать еще что-то и тем самым выразить свою безмерную обиду. Но был предупрежден Марией Александровной:

– Граф, это бестактно! Я вас еще не познакомила со своим другом. Ротмистр Александр Евгеньевич Минин, – Минин приподнялся с кресла и поклонился. Петлицкая, желая восстановить атмосферу радушия, продолжила: – Ротмистр – герой корпуса генерала Улагая, он сражается с большевиками в калмыцких степях. Теперь же волею случая оказался в Новочеркасске и позволил себе небольшой отдых.

Гутарев почтительно осмотрел выдающуюся мускулатуру Минина, широкие плечи и бледное, пышущее благородством и силой лицо.

– Да, очень лестно, – тихо сказал граф и смущенно потупился.

Зетлинг по-прежнему стоял в дальнем конце гостиной у окна, выходящего на внутренний двор и конюшни. Он осознавал, что именно сейчас, столь нежданно, наступил момент, который и должен во многом определить верность выбранного пути. Гутарев и цель его появления в доме Глебова могли пролить свет на тайну убийства поручика и на гибель посольства. Зетлинг видел, что граф переменился, возмужал и, очевидно, избавился от прежнего легкомыслия. Штабс-капитан не мог решиться ни на один из тех шагов, что предлагало его воображение, и уж было оставил сомнения, предпочитая выждать и, быть может, с течением времени прояснить положение вещей… Но в разговор неожиданно дерзко вмешался Минин:

– А что это, милейший граф, правду говорят о ваших похождениях? Будто видели вас на Малой Атаманской в обществе покойного поручика Глебова?

– Покойного? – Гутарев заметно смутился и покраснел.

«Нет, – подумал Зетлинг, – все так же наивен. Нужно брать на абордаж».

– Я не знал, – точно в забытьи прошептал Гутарев. – Но о каких похождениях вы изволили говорить? Я в стороне от дел. Вы имеете в виду совещание? Так мы переругались с кадетами и трудовиками, и меня изгнали из президиума, – Гутарев развел руками, стараясь изобразить на побледневшем лице невинную гримасу. – Впрочем, ничего нового. В Новочеркасске, как и на всем Белом юге, командование жестоко подавляет всякое свободомыслие, душит основы демократии.

– Вот как! – возмутился Зетлинг. – Кто же виновник этого безобразия?!

– Я полагаю, всем очевидно, что генерал Деникин. По его личному распоряжению подавляются казачьи вольности, закрываются совещания и газеты, неугодные лица лишены всякой возможности действовать.

– Ай-яй-яй, – Минин неодобрительно покачал головой. – И вы попали в черный список? Это возмутительно! Но для вас, любезный граф, я готов порадеть и добиться вашего возвращения к активной общественной деятельности. Как вы смотрите?

Гутарев насторожился и исподлобья взглянул на Минина. Месяцы скитаний и тяжелого труда научили его быть недоверчивым, сторониться людского радушия. Однажды став посмешищем, поддавшись издевке Зетлинга, он больше не намеревался попадать впросак.

– Благодарю, я подумаю. Но, право, нет желания марать руки и связывать свою честь с преступной диктатурой.

Восторженный ответ графа вызвал улыбки на лицах Минина и Зетлинга, но Мария Александровна с грациозностью бывшей светской львицы перевела разговор на незначительные предметы. Гутарев пил вино, ежился в мягком кресле, смеялся и демонстрировал полнейшую беззаботность. Наконец пробило четверть третьего. Петлицкая пригласила к столу, но граф решительно откланялся. Провожаемый хозяйкой в фойе, он запечатлел на ручке Марии Александровны прощальный поцелуй и ушел.

Когда Петлицкая поднялась наверх, в гостиной по-прежнему царила тишина.

– Почему же вы не расспросили его о знакомстве с Глебовым? – с порога поинтересовалась Петлицкая.

Мария Александровна была заинтригована поведением Гутарева, но сама, памятуя строгий наказ Зетлинга, не решалась вмешаться в разговор.

Зетлинг безразлично пожал плечами.

– Маша, я думаю, не по-христиански вынуждать человека лгать. К тому же то самое чувство говорит мне, что далеко не в последний раз столкнулись мы с обломками кораблекрушения. Спешка излишня. Наше оружие – время, и мы будем ждать… Новых сюрпризов.

Глава седьмая, в которой ревность затмевает разум

В Новочеркасск пришел жаркий майский полдень. Раскаленный, пыльный воздух, взбаламученный рыночной сутолокой и нескончаемым движением строевых частей, укрыл город сизой, мерно колыхающейся тучей. Над степью и широким разливом Дона чистым сводом голубела небесная синь. Центр Новочеркасска от Полтавского бульвара до Атаманского сада был запружен публикой. К зданию Войскового госпиталя спешили посетители, легкораненые казаки и добровольцы отдыхали в тени кафе и раскидистых тополей.

Город этот, как и все города, вот-вот освободившиеся от войны и тягот блокады, расцвел буйным и ярким цветом. Площадь перед штабом войск с раннего утра оказалась запружена разношерстной толпой. Здесь были одинокие просители, юнкера гарнизона, казаки, взбалмошные казачки и лотошники.

Толпа гудела спорами и новостями с фронта, здесь пересказывались чудовищные подробности зверств большевиков в Верхне-Донском округе, победные реляции из-под Царицына и Екатеринославля. Зетлинг с трудом преодолел крыльцо и фойе, заполненные штабными коридоры и, наконец, пыльный и утомленный суматохой, очутился перед дверью полковника Вершинского. Наш герой не питал иллюзий относительно содержания предстоящего разговора. Но, пользуясь покровительством Деникина, он рассчитывал невозмутимо снести гневные излияния полковника и сохранить за собой исключительное право на ведение следствия. Зетлинг не сомневался, что однажды наступит момент, когда ему придется отступиться и передать дело в ведение войсковой контрразведки. Но к тому времени он рассчитывал добиться всех выгод, которые ему могло бы принести нынешнее исключительное положение, и больше не нуждаться в нем.

Полковник Вершинский встретил Зетлинга циничным взглядом, брошенным поверх надвинутого на кончик носа пенсне. Не произнеся ни слова, он жестом предложил Зетлингу сесть, а сам предпочел не отвлекаться от документов. Четверть часа прошла в молчании. Наконец Вершинский отложил бумаги, протер очки и обратился к Зетлингу:

– Вы знаете, зачем я вас пригласил к себе?

Зетлинг отрицательно покачал головой, безразлично встретив колкий взгляд полковника.

– Ваши действия нарушают все мыслимые правила, субординацию и по своей сути аморальны. Приказом главнокомандующего в тылу строжайше запрещено всякое применение пыток, даже к большевикам-комиссарам. А вы осмеливаетесь избивать высокопоставленных чинов штаба, хватать людей посреди бела дня и буквально под пыткой добиваться от них признаний. Это возмутительно!

Полковник кипел от негодования. Но Зетлинг едва улавливал смысл его слов. Он размышлял и чувствовал сейчас невыносимую тяжесть. Последние пять лет его жизни прошли в непрерывных мытарствах. Попав в ноябре четырнадцатого года на Западный фронт, Зетлинг прошел всю войну, был трижды ранен… Но долгожданная и уже близкая победа обернулась катастрофой семнадцатого года. Ему чуть не каждую ночь чудился сырой и холодный Петроград, скулящий пес и огромная черная карета, летящая навстречу. И каждый раз он вздрагивал и просыпался от хлесткого удара плети по лицу…

Зетлинг машинально провел рукой по шраму на щеке.

– Вы слушаете меня?! – раздраженно спросил Вершинский. – Знаете, я вижу… – полковник, очевидно, ожидал встретить в Зетлинге страх, но, столкнувшись с оскорбительным невниманием, окончательно забыл о сдержанности. – Я найду на вас управу! Вы поплатитесь! Здесь вам не партизанская шайка, здесь штаб регулярной армии! А ваши методы извольте оставить для Махно!

Зетлинг отдал честь и вышел. Действительно, за те полтора года, что прошли с нашего расставания в Бердичеве, Дмитрию Родионовичу пришлось вынести слишком многое. Тогда, промозглой осенью семнадцатого, он лишь чудом добрался до Киева. Поддавшись первому порыву, собрался было на юг, в Крым, откуда надеялся навсегда покинуть ошалевшую Россию. Но в Киеве была неразбериха. Город переходил из рук Рады к большевикам, а те, в свою очередь, отступали под ударами петлюровцев, махновцев, немцев и еще невесть кого.

Путь на юг был отрезан, а закончить свою жизнь в подвале ЧК Зетлинг не мог. Бегство на Дон, Ледовый поход, гибель Корнилова, холод, голод и отступление, гноящиеся раны и измождение – все было в жизни Дмитрия Родионовича в эти полтора года. Он стал суров и молчалив, но выстоял. В этой войне для него было все понятно – где враги и где друзья. Он знал, что делать, и знал, как. И делал.

Сегодня же утром произошло событие, которое выбило Зетлинга из привычного образа мысли и чувства…

Выйдя из гостиницы, Зетлинг пересек Александровскую улицу и пошел вниз по Платовскому бульвару. По левую руку от него высилась громада здания Войскового круга и бронзовый памятник Платову. Зетлинг с интересом рассмотрел монумент, тем паче, что вовсе не спешил на неприятную беседу с Вершинским, заговорил с молодой казачкой, торговавшей пряниками, и уже было собрался с духом и направил свои стопы к штабу войск… но вдруг, случайно обернувшись, в полусотне шагов за спиной, в пролетке с откинутым верхом увидел человека. О! Если это был он?! Эти черты, клянусь, не забыл ни один из тех, кто имел несчастье узнать их обладателя. В пролетке сидел мужчина в черном сюртуке с непокрытой головой, в правой руке он держал трость, а левой закрывал глаза от слепящего солнца. Лоб его был высок, а черты грубы. Серое лицо и желтые глаза по-звериному ухмылялись. Это был Аваддон…

«Неужели же и он здесь? – размышлял Зетлинг, протискиваясь в городской сутолоке. – Это почти невозможно. Он, и в самом сердце Белого движения. И если так…»

Но Зетлинг не был склонен предаваться иллюзиям.

«В конце концов, – думал он, – я видел его какие-то мгновения. Потом пролетка тронулась, а он закрывал лицо ладонью, и наверняка различить черты было невозможно. Скорее всего воображение, нездоровая психика, усталость, наконец. Но нельзя исключать самого страшного. Действительно, где ему быть, если не здесь? Это его стихия. Проникнуть в самое сердце, в душу, растревожить, смутить и столкнуть, а после бесследно исчезнуть. Если это был он, то неслучайно».

Из общения с Аваддоном Зетлинг, безусловно, извлек один урок. Он убедился, что побеждает тот, кто умеет ждать, а время, данное ожиданием, не тратит попусту, но собирает силы для решающего удара.

Тем временем, пока Зетлинг предавался размышлениям и был принужден выслушивать гневные речи полковника Вершинского, ротмистр Минин погрузился в обыденность новочеркасских окраин. Северная застава бурлила. Пыльный большак, ведущий к городу и простирающийся тонкой лентой до самого горизонта, был запружен телегами, пешими путниками и одинокими всадниками. В город тянулась нескончаемая вереница повозок с зерном, румяные развеселые казачки гнали скот. Вся эта шумная и беспокойная людская масса едва втискивалась в узкое пространство городских улочек и устремлялась к рынку.

Минин расспросил встречного казака о трактире «Соловей-разбойник» и, узнав, что место это лихое, что собираются там охочие до приключений казаки из близлежащих станиц да городские забулдыги, решительно пошел ко входу. Над грубо сколоченной деревянной дверью висело кошмарного вида, посеревшее от времени, пугало, видимо изображавшее легендарного былинного злодея. Над пугалом красовалась медная вывеска, на которой два несуразных большеголовых петуха сцепились в яростной схватке над кряжистыми кособокими буквами.

Минин укоризненно покачал головой и вошел внутрь. Обстановка заведения, несомненно, была приличнее, нежели его внешний облик. Ротмистр сел за один из свободных столиков и заказал квас с ржаным хлебом. Пожилая официантка с развязной улыбкой услужливо поклонилась и исчезла на кухне.

Минин огляделся. Несмотря на ранний час, в трактире практически не было свободных мест. Разношерстная публика с беззаботностью вкушала незамысловатую пищу и утоляла жажду, вызванную небывалой жарой и напряжением Гражданской войны. Кое-кто уже был пьян… Вдруг Минин, к своему изумлению, увидел знакомое лицо. Это был не кто иной, как есаул Куцеба собственной персоной!

Этим утром храбрый есаул был отпущен с гауптвахты по распоряжению полковника Тишевского. И сейчас, превозмогая естественную тягу к службе Отечеству, он поедал окорок, запивал его пивом и изливал на своих сотоварищей негодование от несправедливости власть имущих. В самый разгар пылкой речи, когда проклятия уже перестали перемежаться с аргументами, есаул ощутил на своем плече чью-то тяжелую руку. Он обернулся. За спиной, улыбаясь, стоял ротмистр Минин. Как писали в таких случаях классики, над столом повисло тягостное молчание. Куцеба и трое его товарищей, напуганные нежданным поворотом событий, молчали в страхе перед неизбежностью ареста и суда, а Минин смотрел на них необычайно добрыми и большими глазами. Наконец один из казаков опомнился и встал, уступая место ротмистру. Минин сел. С жалостью и любовью он заглянул в глаза каждого из застанных врасплох смутьянов и повелительно кивнул головой. Трое казаков сейчас же исчезли.

Ротмистр Минин обладал редким талантом – он умел повелевать людьми. Секрет этой способности был в том, что человек, выполнявший его волю, не чувствовал себя униженным, но ощущал себя избранным и воспринимал приказ как особое благоволение.

– Меня выпустили с гауптвахты и сегодня дали выходной, – оправдываясь и робея, Куцеба замолчал.

– Есаул, – начал Минин, – простите, не знаю, как вас по батюшке?

– Иван Исаевич.

– Так вот, любезный Иван Исаевич, я должен принести вам свои извинения. Видите ли… Вы должны понять. Посольство генерала Алмазова было захвачено врасплох в пути, сам генерал и его спутники погибли от рук большевиков. Я уверен, что это не случайность. А значит, в штабе войск есть предатель, который и стал виновником гибели посольства. Вы как военный человек должны понимать, что такому нельзя попустительствовать. И представьте, что должен был я подумать, узнав, будто вы без всякой причины не явились в положенный час к месту сбора, а потому не отправились вместе с посольством?! Конечно, вы первым делом попали под подозрение! Да, – Минин покаянно склонил голову, – мы были с вами несправедливы и жестоки. Я прошу у вас прощения.

Несчастный есаул наконец осознал, что его не будут карать за те опрометчиво высказанные претензии и проклятия, которыми он только что заклеймил чуть не все руководство Белого движения. Он недоумевающе смотрел на Минина и не знал, что отвечать.

– Так вы принимаете мои извинения?

– Да… то есть конечно. Я все понимаю. Это была вынужденная мера.

– Вот и ладно! – воскликнул Минин и потрепал Куцебу по плечу. – Я с самого первого взгляда понял, что вы невиновны. Но мой напарник, Зетлинг, изверг и формалист. Немецкая кровь.

– Да, он мне с самого начала не понравился!

– Но ничего, его мы тоже в бараний рог свернем, и не таких заламывали! – Минин скривил садистскую гримасу. – Однако придется постараться.

– Я к вашим услугам! – казалось, есаул был вне себя от счастья неожиданного избавления, а тем паче возможности попасть в доверие к внушающей уважение фигуре Минина.

– С вами одно удовольствие работать. Ведь, вы понимаете, ваша жизнь в Новочеркасске разительно отличается от окопного существования на фронте. Вы должны это ценить, – Минин многозначительно взглянул на есаула и осушил чарку пенящегося кваса. – У меня к вам совсем небольшая просьба. Вы хорошо знаете это заведение?

– Неплохо. Мы с товарищами любим скоротать здесь часок после службы.

– Прекрасно. Буду предельно откровенен. Два дня назад здесь был убит поручик Глебов. Вам что-нибудь говорит это имя?

Куцеба вздрогнул.

– Да, мы вместе служили.

– Тем более, вы согласитесь, не производя лишнего шума, провести некоторые расспросы обслуги и здешних завсегдатаев? Спросите их также, не видели ли они здесь в тот вечер полковника Тишевского.

– Полковника? – Куцеба был удивлен. – Вы думаете, это он?

– Я искренно надеюсь, что нет. Но все может случиться. Сами видите, время нынче лихое. Люди, точно былинки в вихре, бросаются из стороны в сторону…

Минин пригласил к столу казаков, заказал еще кваса и вина, а в три часа пополудни бодрым шагом довольного собой человека вышел на улицу. И сразу его поразила какая-то перемена в окружающем мире. В первое мгновение он не осознал происшедшего, но внимательно оглядевшись, с изумлением отметил пустынность дороги, площади перед заставой и близлежащих переулков. Кругом не было ни души.

– Котят не хотите взять?

Минин опустил глаза и увидел у своих ног, на нижней ступени дощатого крыльца, девочку. Она была в чепчике и ситцевом платьице.

– Черный и трехцветный, – сказала девочка и улыбнулась.

Минин растерялся.

– Нет, спасибо, у нас уже был один…

Он спустился по ступеням и уже направился к центру города, как услышал за своей спиной тонкий и насмешливый голосок девочки:

– Ревность – страшное чувство. Она убивает.

Да, любезный читатель, девочка была права. Не станем опрометчиво утверждать, будто кто-то надоумил ее с детской беззастенчивостью выразить эту мысль. Быть может, она родилась невзначай. Важно другое. Умение верить людям – счастье; человек, которому верят, защищен от каверз и превратностей жизни. Внушающий доверие отважен и искренен, ему ни к чему таить себя от других.

Совсем иное – двуличность. Граф Гутарев с раннего детства болезненно ощущал недоверие к себе. Его воспитывали женщины, и он принял от них худшее, что может составлять жизнь одинокой и преданной женской натуры. Он был мелочным и подозрительным, и, по велению инстинкта судя всех людей по себе, он не верил близким. А что может пробудить в человеке, пусть даже самом порочном, любовь? Лишь благородство. Ни один договор, ни один юридический акт никогда не обеспечит человека большей уверенностью, чем самая безыскусная искренность.

Граф Гутарев был чужд подобных рассуждений. Он не верил людям и оттого не внушал им доверия. А как сказала девочка у входа в «Соловей-разбойник», ревность убивает.

Зетлинг вошел в фойе гостиницы «Европа», поднялся по широкой мраморной лестнице, приветливо кивнул господам, расписывавшим банчишку в овальном холле, и вошел в номер. В гостиной его ждала Мария Александровна. Лицо ее было необыкновенно румяным, а глаза красными от слез.

– Что-то случилось?

Зетлинг заметил нервозность Петлицкой и заботливым движением поправил ее растрепанные волосы. Не ответив, Мария Александровна обняла Зетлинга и прошептала ему на ухо:

– Дима, видишь ли, когда ты ушел… произошло неожиданное…

Спустя четверть часа после того, как Зетлинг покинул утром гостиницу «Европа» и в предвкушении неприятного разговора направился к штабу войск, в дверь номера Петлицкой постучали. Мария Александровна оторвалась от чтения утренних газет и, ничего не подозревая, открыла. На пороге стояла барышня. На вид ей можно было дать не больше тридцати лет, она была худа и невзрачна.

– Можно? – боязливо проронила девушка.

– Пожалуйста, – Мария Александровна впустила гостью и предложила ей сесть.

Барышня безропотно последовала жесту Петлицкой, и в гостиной наступило молчание.

– Чем обязана? – Петлицкая прервала возникшую неловкость. – Если не ошибаюсь, мы с вами не знакомы?

– Да, – барышня покраснела, и Петлицкой показалось, что она хороша собой, – это правда. Мы не знакомы. Я к вам с просьбой… Оставьте его! Ведь вы такая красивая, – барышня испуганно заглянула в глаза Петлицкой, – у вас ведь все есть. Оставьте его, он мой. Я его люблю.

Опешившая Мария Александровна не нашла ничего лучше, как бессмысленно улыбнуться. И сейчас же поплатилась за этот опрометчивый поступок. Барышня, до сих пор напуганная собственной отвагой, взорвалась. Отчаяние и горечь неразделенной любви вырвались из-под покрывала застенчивости и страха. Она вскочила с кресла и, заломив руки, бросилась к окну, неуклюже дернула за ручку, распахнула форточку, сама не понимая, для чего сделала это, столь же стремительно захлопнула ее и, рыдая, упала на софу.

– Что с вами?! Объясните же толком, – Мария Александровна была раздражена странным поведением гостьи и, казалось, больше не намеревалась церемониться с ней.

– Я вас прошу, оставьте его! – умоляюще простонала девушка.

– Кого?

– Лешу.

– Лешу? – Петлицкая окончательно растерялась. – О ком вы говорите? Я не понимаю…

– Не лгите! Вы все знаете. Моего Лешу, графа Алексея Алексеевича Гутарева!

Петлицкая была озадачена. В первое мгновение она хотела рассмеяться, но, взяв себя в руки, села на ковер рядом с лежащей на софе девушкой, взяла ее ладонь и ласково заговорила:

– Не огорчайтесь, милая. Поверьте мне, положение далеко не безвыходное. Мы все уладим. А сейчас немедленно возьмите себя в руки и подробно расскажите, что вы знаете. Кстати, как вас зовут?

– Вера, – прошептала присмиревшая и оправившаяся от истерического припадка девица. – Я люблю его, вы понимаете? Но он такой холодный со мной. Я думала, что дело в том, что я некрасивая и небогатая. Это было бы не так страшно, ведь я со всем согласна и готова быть с ним так… Но вчера он показался мне особенно странным, и я решилась, – девушка стыдливо покраснела и потупила глаза, – проследить за ним. Он был у вас. Я ждала внизу, в фойе, и видела, как вы вместе спускались и как на прощание он поцеловал вам руку. Я терзалась всю ночь, не находя себе места, а утром решилась идти к вам и умолять оставить его. Ведь вы его не любите? Я вижу, что не любите!

Мария Александровна, как могла, успокоила расстроенную барышню, напоила чаем и, усадив в кресло, доверительно поведала ей историю своей жизни. Она рассказала о Петербурге, о Зетлинге, о кратких и незначительных встречах с графом Гутаревым. Вера не знала, как ей вести себя. Она порывалась плакать от радости, просить прощения и клясться Петлицкой в своей дружбе. Наконец, покоренная добротой Марии Александровны, Вера отдалась течению судьбы и поведала своей новой подруге то, о чем говорить не должна была…

Мария Александровна ввела Зетлинга в спальню, где дожидалась Вера. Зетлинг учтиво поклонился барышне, рассказал анекдот из бурлящей происшествиями жизни Новочеркасска и приготовился слушать. Вера не знала, хорошо она делает или плохо, но желание излить душу и выказать доверие к Марии Александровне взяло верх над сомнениями. Робея, она начала свой рассказ:

– С Алексеем Алексеевичем я познакомилась осенью. Он только приехал из Киева и оказался в одном из левоцентристских союзов. Мы встретились на собрании. Тогда, полгода назад, все мы верили в победу Белого движения и в грядущее освобождение. Но постепенно, шаг за шагом, мы поняли, что Деникин ничуть не лучше большевиков. Его диктатура еще страшнее и коварнее, а методы гораздо опаснее. И тогда граф нашел в моем лице единомышленника и друга. К нам присоединились еще два юноши, Гриша и Митя. Оба бывшие студенты, до революции состоявшие в социалистических кружках и ведшие борьбу против царизма. Я не знаю точно… – смутившись, Варя посмотрела на открывшуюся дверь.

В комнату вошел Минин. Он внимательно оглядел участников происходящей сцены, прикрыл дверь и встал у стены, скрестив на груди руки.

Мария Александровна сделала Вере успокаивающий жест, и та, поколебавшись, продолжила:

– Я не знаю точно, но граф однажды обмолвился, что у него есть покровитель, который координирует действия групп, подобных нашей. Граф как-то показал мне письмо от этого человека, внизу стояла подпись «Доброхот». И вот две недели назад Алексей Алексеевич собрал нас и сказал, что настал решающий час, что диктатура должна быть уничтожена, – Вера тяжело вздохнула. – Мы стали готовиться к акции. Целью ее был Деникин. Митя должен был подстеречь генерала на улице и кинуть в него бомбу. Но так случилось, что Митя не справился… его схватили, и он вынужден был взорвать себя.

Зетлинг и Минин многозначительно переглянулись.

– Продолжайте, – сказала Петлицкая. – Ничего не бойтесь. Вы должны нам довериться, ради графа.

– Да, – прошептала Вера, – он в опасности. Позднее мы получили новое письмо, где было указание убить поручика Глебова. Мы искали его, но он исчез, а на следующее утро, как сказал граф, его нашли мертвым на улице. Вы должны понять, – Вера встрепенулась и подалась вперед, – я люблю Алексея Алексеевича, он добрый и никому не желает зла. Я думаю, его обманули. Ведь это грешно? Ведь убивать грешно, и он не должен делать этого. Я боюсь за него. Вы поможете ему? Мария Александровна сказала, что поможете, – она умоляюще посмотрела на Зетлинга и в нерешительности замолчала.

– Вам знаком этот почерк? – Минин вынул из кармана записку, обнаруженную у Глебова, и подал ее испуганной девушке. – Здесь также подпись «Доброхот». То письмо, что показывал вам граф, было написано этой рукой?

Вера осторожно приняла записку из рук Минина и бегло пробежала ее глазами.

– Нет, – она отрицательно покачала головой, – то письмо было написано мелким каллиграфическим почерком. А здесь большие печатные буквы, и слово «Доброхот» написано иначе. Мне кажется, это писал другой человек. Но тогда я не обратила внимания на почерк, я могу ошибиться, я не думала, что все так получится, – она возвратила записку Минину. – Вы поможете графу? Ведь я была с вами искренна, не подведите меня. Я очень боюсь.

Зетлинг и Минин вышли в гостиную, оставив расстроенную девушку на попечение Марии Александровне. Минин был полон решимости действовать:

– Мы сегодня еще можем успеть наведаться к графу.

– Думаешь? – Зетлинг устало покачал головой. – Шторм разыгрался нешуточный. Как бы нашей лодчонке не разбиться в этих водах. Я предлагаю подождать до завтра. Как говаривал мой давний наставник, умение ждать – великий дар. И время дает нам такую блестящую возможность. За вечер многое может перемениться. А завтра поутру мы стремглав отправимся к нашему дорогому графу и попытаемся объясниться…

– Если он доживет до завтра, – недовольно буркнул Минин.

– Ну а коли не доживет, так тем более будет дополнительный повод к размышлениям. Знаешь, – Зетлинг доверительно положил ладонь на могучее плечо Минина и, подойдя к нему вплотную, сказал сдавленным голосом: – Я чувствую, здесь дело не в забавах графа Гутарева, не в злосчастной судьбе поручика Глебова и даже не в истории с посольством. Здесь скрыто что-то иное, глубокое и решающее. А то, что мы видим, – лишь далекое и глухое эхо происходящих событий. И нам нужно ждать и постепенно, шаг за шагом, подбираться к сокровенному, чтобы в решающий момент нанести неожиданный и неотразимый удар.

Глава восьмая, в которой пойдет речь о запоздалом душевном порыве

Оставленный Мининым посреди кабацкого разгула есаул Куцеба загрустил. Его угнетало предчувствие недоброго. До сих пор, с самого того дня, когда вместе со станичниками поднялся против большевистской власти, он ощущал на себе благоволение судьбы. Жизнь офицера гарнизона была неутомительной и несла в себе опасность лишь чрезмерным увлечением вином, женщинами и хмельными драками.

Но есаул был человеком вдумчивым и во всем ценил меру и достоинство. А потому худшие и непредсказуемые последствия кабацкой доблести миновали его.

И все это благополучие вдруг, в одночасье рухнуло. Куцебу избрали для участия в злополучном посольстве в Сибирь. Дальнейшее уже известно. Есаул принужден был скрываться, оправдываться, на его долю выпало испытание яростным дознанием, учиненным нашими героями, и вот наконец он оказался в роли доносчика. Есаулу это претило. Но запах жизни, бьющейся в напряженных висках, соблазн удержать беспечность любой ценой давно уже притупили голос совести в неукротимой душе есаула. Куцеба решился с достоинством нести павший на его плечи крест.

Поднявшись из-за стола, есаул пошел на кухню. Он хорошо знал обслугу и, перекинувшись скабрезной шуткой со скуластой и дородной поварихой, взял под руку управляющего и повел его в кладовку.

Пантелеймон Алексеевич служил в должности управляющего «Соловья-разбойника» с незапамятных времен. Завсегдатаи сего почтенного заведения в глаза именовали этого сухого невысокого старика Заправилой и сердечно жаловали его за щедрость и забывчивость. В действительности почтенный управляющий, конечно же, не был столь безнадежно беспамятен, как желал казаться. Его принципом было видеть лишь то, что непосредственно касалось его, а запоминать – тем паче уж самое необходимое. По-видимому, именно такая редкая в наш век принципиальность и сослужила Пантелеймону Алексеевичу добрую службу, содеяв его всеми любимым и чистым сердцем долгожителем.

Распознав суть вопросов есаула, Пантелеймон Алексеевич увлеченно развел руками, крякнул и пустился в нескончаемые россказни о последней драке между слободским казаком и двумя чернорабочими с арсенала. Неизвестно к чему он приплел вдохновенные тирады относительно недавних успехов белых армий, язвительно прошелся по большевикам, закончил припевом царского гимна и выскочил вон на зов властной поварихи.

Первое очарование есаула масштабом личности управляющего рассеялось, и ему стало совсем не по себе. Однако он еще с четверть часа прохаживался по кухне и кладовым, заигрывал с прислугой и даже попытался что-то выведать у вулканоподобной поварихи. Но все напрасно.

Наконец терпение Куцебы иссякло, и он размашистым шагом, скрежеща зубами, вышел вон. Площадь перед Северной заставой встретила его обыкновенным гамом и толкотней. Куцеба протиснулся меж нагромождений телег и всякого скарба и переулками отправился к своей квартире. Это жилье состояло из двух мазаных комнат, пристроенных к каменному дому купца средней руки. Есаул пользовался в доме уважением и особенной любовью младшей сестры хозяина, к обеду его приглашали за общий стол, а после – пить кофей да расписывать банчишку в мужском обществе.

Войдя в дом, Куцеба поклонился хозяйке и, будучи не в духе, пошел в свои комнаты. Настороженный суматохой последних дней, Куцеба отметил, что дверь была полуотворена. В кресле у окна сидел незнакомый есаулу мужчина в защитной форме, а подле него стоял еще один. Куцеба в нерешительности остановился у порога и хотел уже сказать банальное «Чем обязан?», но был предварен сидевшим в кресле:

– Прошу вас, не пугайтесь. Меня зовут Никанор Иванович, а это, – гость кивнул головой на своего подручного, – Степан. Мы не знакомы, но дело спешное, а потому ограничимся минимумом формальностей.

Никанор Иванович благодушно улыбнулся и взглядом пригласил есаула пройти.

Первым порывом Куцебы было возмутиться неприкрытым хамством незнакомца. Но неудачи последних дней несколько утихомирили пыл есаула, и он покорно сел на кушетку.

– Дабы между нами не было недоразумений, – продолжил Никанор Иванович, – я должен сразу предупредить вас, что нам известно многое, пожалуй, даже все. Потому юлить и искать лазейки не в ваших интересах. Несравненно благоразумнее было бы найти общий язык.

– Как прикажете, – отрешенно сказал Куцеба.

– Вот и ладно. Мы рады, что вас отпустили с гауптвахты. Преступно держать в подобном месте честных слуг отечества! Однако вам не стоит обольщаться – ваша свобода по-прежнему под угрозой. И вы знаете, кто грозит ей, ведь так? Ротмистр Минин ненавидит вас и сделает все, чтобы искалечить вашу жизнь.

– Но в чем я провинился?…

– Он считает, будто вы предали посольство. Но мы-то знаем, что это не так, – Никанор Иванович бросил многозначительный взгляд на ухмыльнувшегося Степана. – Мы-то знаем… Но Минин фанатик, и он любой ценой добьется своего. А власти и влияния у него вдоволь, и, пока раскроется его лживость, вас, боюсь, уже не будет на этом свете.

– Что же делать? – угрюмо спросил Куцеба.

– А вы, я вижу, человек волевой. Это хорошо. Это дает вам шанс. Но он всего один. Ведь рассудите сами, если все беды происходят от одного человека, то достаточно убрать эту зловредную личность, и все наладится. Не так ли?

– Да, но как быть с Мининым?

– Все мы смертны.

– Вы предлагаете мне убить ротмистра? – с недоверием в голосе произнес Куцеба.

– Послушай, друг, – в разговор вмешался до сих пор молчавший Степан, – я скажу тебе как простой казак простому казаку. Бить надо эту буржуйскую сволочь. Всех этих генералов и ротмистров! И чем больше убьем – тем жить будет проще. Дышать будем, брат, полной грудью! Всей нашей широкой казацкой грудью будем вдыхать вольный донской воздух! Ну? Прав я?

– Так вроде, но боязно…

– А ты не бойся! – воскликнул Степан. – Раз его! И все!

– Ты подумай хорошенько, – прервал разгоряченного друга Никанор Иванович. – Давить мы не хотим. Но ты должен знать, что Минин наш общий враг. И мы поможем тебе расправиться с ним. Здесь наш адрес, – он протянул Куцебе блокнотный лист, – ты подумай, а завтра вечерком заходи. Мы все обсудим да и кончим дело в ту же ночь.

* * *

Никанор Иванович и Степан поднялись. Есаул проводил гостей до двери, закрыл ее на засов, лег на кровать и забылся.

Нет, любезный читатель, есаул Куцеба был вовсе не так прост, как мог показаться прежде. После ухода гостей он решил повременить и лишний раз взвесить принятое решение. Ни франтоватый Никанор Иванович, ни Степан со своими панибратскими замашками не внушили ему доверия. К тому же убийство, а тем более «проклятого буржуя»! Уж больно все смахивало на большевистскую риторику. А большевизм Куцеба не выносил патологически.

Итак, покушаться на Минина он, конечно, не собирался, но и идти прямиком к ротмистру также не хотел. Оставался лишь один и, как мыслилось есаулу, самый осторожный шаг – отправиться к полковнику Тишевскому и без обиняков рассказать ему обо всем происшедшем.

Известие об утреннем разговоре Минина и Куцебы обеспокоило Тишевского. Он явственно ощущал постоянное присутствие где-то совсем рядом посторонних глаз. От этого чувства ему становилось не по себе. Тишевский вознамерился было прервать рассказ своего подчиненного и приказать ему больше ни при каких условиях не говорить с Мининым и Зетлингом, но есаул уверенно продолжил:

– Вернувшись домой, я застал в своей квартире двух раньше не знакомых мне людей. Один представился Никанором Ивановичем, а второй Степаном. Первый почти сразу заявил, что знает о моих обидах на Минина и о том, что ротмистр преследует меня. Он предложил легко устранить это затруднение. Он дал мне это, – Куцеба протянул полковнику блокнотный лист с адресом, – и сказал, чтобы я пришел завтра вечером… – есаул заколебался. – Он обещал помочь мне убить Минина.

– Убить Минина? – изумился полковник.

– Именно.

– Здесь что-то… ты когда-нибудь встречал этих людей раньше?

– Нет. Никогда. Это точно.

– И что ты думаешь делать?

– Я пришел за указаниями к вам. Сделаю, как вы прикажете.

– Это очень верно. Отныне ты должен немедленно докладывать мне обо всем и делать только то, что я тебе скажу. В конце концов, твоя жизнь висит на волоске…

– Как и ваша…

Тишевский удивленно поднял глаза на есаула, но, встретив твердый взгляд, принужден был опустить голову.

– Ты прав. И моя.

– Мы должны выяснить, кто такой этот Никанор Иванович и зачем ему нужна смерть Минина. Мне кажется, что он имеет какое-то отношение к гибели посольства, он как-то особенно говорил об этом.

– Вполне возможно. Если так, то у него есть все основания для мести. А у нас – для того, чтобы разоблачить его, потому что таким образом мы снимем с себя подозрения.

– Или, наоборот, навлечем их?

– Все слишком запутанно, – Тишевский поднялся из-за стола и, подойдя к зеркалу, оправил смявшийся воротник. – Необходимо обдумать это. Обдумать… Решим так. Завтра утром я буду ждать тебя, и мы окончательно определимся с диспозицией. А сейчас, – он зевнул, – утро вечера мудренее.

Тишевский остался один. За окном загорелся закат, неуклюжие серые тени заползли в кабинет полковника и расплылись по стенам и обстановке. Здание штаба затихало и серело в душной майской мгле.

Первой мыслью, охватившей полковника, было осознание чего-то зловещего и неотвратимого. Покойная жизнь начальника штабного караула отныне была разрушена чьей-то невидимой, но слишком явственно ощущаемой рукой. Тишевский не был трусом и потому не был мстителен, но его рациональный ум требовал возмездия за унижение. Не видя до сих пор способа расправиться с Мининым (а именно со зверским оскалом ротмистра у него ассоциировалось перенесенное оскорбление), Тишевский до сих пор ограничивался жалобами и кляузами Вершинскому, начальнику штаба генералу Романовскому и самому Деникину. Однако ж – безрезультатно.

Но теперь! Теперь в руках полковника неожиданно оказалось орудие вожделенной расправы.

Полковник Тишевский был личностью, бесспорно, высоко взошедшей по ступеням эволюции. Он был одним из тех людей, которых без доли сомнения возможно причислить к пресловутому и столь редко встречаемому на этом свете виду Homo Sapiens Sapientis. А оттого, как и всякий разумный, мыслящий человек, Тишевский сейчас же подавил в себе вспышку страсти – реликт древности – и задумался.

«Убийство Минина, конечно же, желанно и во многом необходимо. Но что в действительности оно переменит? В живых останется Зетлинг, который доведет дело до конца. К тому же если убийцей станет Куцеба, а это будет несложно выяснить, то, естественно, в организации преступления обвинят не мифического Никанора Ивановича, а меня. А вслед за тем и обвинение в измене ляжет… – Тишевский на мгновение приостановил ход мыслей и, издав стон, тяжело вздохнул. – Возможно, даже скорее всего, именно такого поворота событий и добивается этот таинственный Никанор Иванович. Небось, чувствует, шельма, что Минин сел ему на хвост, и хочет одним выстрелом обернуть дело вспять. Но коли так, что делать? Ведь после убийства Глебова… Глебова! Конечно! – воскликнул Тишевский. – Это он! Тот самый…»

Осененный внезапной догадкой, Тишевский надел китель, фуражку и, захлопнув за спиной дверь, поспешно вышел в коридор. Здание штаба было безжизненно. Тишевский сбежал по лестнице, отдал честь караульному на входе и быстрым дерганым шагом устремился к гостинице «Европа».

Солнце пропало за серыми кубами работных домов новочеркасских окраин, уже багряная корона раскинулась над кронами аллей и парков, полуденный зной сменила гнетущая духота, а город зажил обыкновенной своей южной разухабистой жизнью. Полковник Тишевский спешил. Мысли и догадки, одна чудовищнее другой, теснились в его голове, вырываясь наружу в неловких торопливых движениях. Преодолев Крещенский спуск, Тишевский вышел на Александровский, уже виднелся вдали бронзовый Платов с блестящей на солнце шашкой.

Позади себя полковник услышал конское ржание. Он обернулся и увидел шарабан. Это была одна из тех повозок, на которой с полусотню лет тому назад малороссийские помещики возили дочек на балы в губернский город. Краска на дощатых стенках шарабана облупилась. Дверца и овальное окошко накренились. Но упряжка из трех гнедых, молодой кучер с лихо закрученным усом придавали престарелой колымаге бодрости и ходу.

Тишевский насторожился. Он замедлил шаг и, поглядывая через плечо, наблюдал за неотступно следующей позади повозкой. Дурное чувство овладело полковником. Набравшись решимости, он обернулся и встретил насмешливый взгляд кучера.

«Бежать!» – промелькнуло в голове. Кругом было полно народу, и опрометчивость пугала Тишевского падением в глазах общества.

Полковник прибавил шаг, но повозка не отставала, хотя и не обгоняла его. Впереди, в полсотни шагов, показались блестящие витрины винной лавки, а за ними и двери гостиницы «Европа». Тишевский почувствовал облегчение.

Но в тот самый момент кучер странной колымаги прибавил ходу. Из распахнутой на ходу дверцы выглянуло круглое хамское лицо и, торжественно улыбаясь, воскликнуло:

– Дражайший полковник! Вы спешите? Но, право, это лишнее. Спешащий полковник в наши дни рождает панику… вы, я понимаю, не уполномочены…

Человек в шарабане говорил еще какие-то несуразицы, но Тишевский ничего ровным счетом не понимал. Он остановился в оцепенении и широко открытыми глазами неотрывно смотрел в мрачную бездну, распахнувшуюся за дверцей кареты.

– Но не стойте же, ласкаво просимо! – из шарабана выпрыгнул обладатель хамской внешности, подхватил ошарашенного полковника под руки и толкнул внутрь.

Кучер залихватски свистнул, и повозка, дребезжа и разрываясь стонами, покатилась по мостовой.

Смеркалось. Колымага выкатила за душный и смрадный город и, вольно переваливаясь с боку на бок, взбиралась на пологий холм. Грунтовая дорога пылила под конскими копытами, и серая дымка разлеталась по степи.

За все время пути ни полковник, ни его спутник не проронили ни слова. Оба вели себя так, будто все происходящее было самым обыденным делом, не стоящим слов. Но в висках полковника набатным боем билась тревога. Члены его обессилели, а мысль рождала лишь одну глупую фразу: «Что-то должно быть…» Тишевский уже забыл о своих недавних страхах, о порыве открыться Зетлингу, даже о бессмысленном теперь раскаянии. Все то, что стало известно ему от Глебова и Куцебы, казалось ничтожным. Незначительность вообще всего открылась полковнику.

Наконец колымага встала. Дверца распахнулась, и Тишевский вышел. В трех шагах он увидел широкую коренастую спину и бритый затылок. Полковник подошел к стоящему человеку и остановился по правую руку от него. Это был Никанор Иванович.

– Вы знаете обо мне? – спросил комиссар.

– Из слов друзей.

– Теперь свиделись… – Никанор Иванович хотел сказать еще что-то, но не стал.

Они стояли над оврагом. За ним в красном зареве иллюминации горел Новочеркасск. Из города доносился нестройный рокот ночного торжества. Слева простирался тихий и широкий разлив Дона. Степь вокруг была прекрасна и чиста.

– Вы понимаете, что совершили глупость? – Никанор Иванович прервал молчание.

– Я белый офицер, я верю в наше дело и на сговор с вами, кто бы вы ни были, не пойду. Я жалею лишь об одном – что слишком промедлил – не успел все им рассказать.

– Это вторая глупость, совершенная вами. Бойтесь третьей – она станет для вас последней.

Кровь ударила в голову полковнику. Инстинктивный ужас и обычная сдержанность, осторожность Тишевского – все оказалось ничтожным перед волей человека.

– На все воля Божья, – тихо и отчетливо сказал полковник.

Прошло мгновение, и прогремел выстрел. Тело полковника, неуклюже опрокинувшись наземь, скользнуло вниз, перевернулось, ударившись об уступ овражной кручи, и исчезло во тьме.

Глава девятая, в которой граф Гутарев всем уловкам предпочитает искренность

Полковник Тишевский напрасно спешил в гостиницу «Европа». Номер Марии Александровны Петлицкой был пуст. Зетлинг, все прошедшие дни таившийся для решающего прыжка, нанес удар. Мария Александровна уехала на несколько дней отдохнуть от городской суеты на загородную дачу генерала Романовского. Провожавший ее до Платовского бульвара Минин не вернулся в гостиницу, но купил стакан персиковой воды и добрых два часа провел в тени аллеи, разглядывая праздную публику и размышляя о своем. После ухода Петлицкой Зетлинг провел в номере с четверть часа, спустился в фойе, заказал ужин на десять вечера, бодрым шагом вышел наружу, взял пролетку и растворился среди городской суматохи.

Одним словом, номер Марии Александровны оказался пуст. И напрасно половой стучал в дверь, когда подоспел запоздалый ужин. Окна во втором этаже гостиницы «Европа» черными глазницами взирали сквозь пришедший сумрак на дальнюю северную окраину Новочеркасска…

Граф Алексей Алексеевич Гутарев проживал в половине дома преуспевающего купеческого приказчика средней руки. Здесь граф пользовался всеобщей любовью. Хозяйка заблаговременно приглашала Алексея Алексеевича к обеду и с застенчивой восхищенностью выслушивала его витиеватые и противоречивые суждения о сущности политического момента. В этом доме граф слыл интеллигентом. Дочки приказчика, две из которых уже достигли совершеннолетия, а третья была бойкой и смышленой девочкой, любили непосредственность Алексея Алексеевича и меж собой звали его «наш художник».

Алексей Алексеевич дорожил семейностью, домовитостью своего нынешнего бытия. Он относился к домочадцам приказчика снисходительно, хозяина за глаза считал человеком недалеким, но милым, и с охотою, как нечто должное, принимал все услуги хозяев.

После обеда Алексей Алексеевич по своему обыкновению отер пышные усы, эспаньолку, пожелал всем доброго дня и распрощался до позднего ужина. Довольный собой, весь в мыслях и надеждах, граф направился в свою половину. Гутарев занимал три комнаты и имел собственный выход в старый и ухоженный яблоневый сад.

Алексей Алексеевич вошел в кабинет, вынул с полки первую попавшуюся на глаза книгу, раскрыл ее наугад и погрузился в размышления. Так прошло, должно, около получаса. Часы пробили четверть пятого, и в окно сквозь кроны ветхих деревьев проникли горячие золотые лучи. Гутарева клонило в сон. Он устало потянулся, закрыл книгу и сейчас собирался пойти прилечь, как, к своей полной неожиданности, увидел улыбающееся лицо, заглядывающее через открытую форточку.

Графа передернуло.

– Не пугайтесь, Алексей Алексеевич, – радушно воскликнул Минин и, бесцеремонно просунув руку, дернул за шпингалет и открыл окно. В комнату ворвалась прохлада. – У вас здесь пыльно, – Минин брезгливо отряхнулся и вскарабкался на подоконник.

– А, вот вы где!

Гутарев обернулся и увидел стоящего на пороге и восторженно улыбающегося Зетлинга.

– Право, Алексей Алексеевич, вы славно устроились. Но мы не решились обеспокоить патриархальное семейство, приютившее вас, потому пришлось… как видите… – Зетлинг деланно покраснел и смутился.

– Но мы непременно! Непременно должны были увидеть вас, тем более что проходили совсем рядом! – задорно подхватил Минин.

– А что хозяева не узнают о нашем визите – так то к лучшему, – Зетлинг стыдливо кашлянул и развел руками. – Ведь как было бы нехорошо, если б эти прекрасные люди узнали, что их дорогой гость вовсе не русский интеллигент благородных кровей…

– А самый настоящий мародер и террорист! – воскликнул Минин.

– Что? Что вы? Хватит!

– Присядьте, Алексей Алексеевич, – Зетлинг придвинул стул и силой усадил на него Гутарева. – Мы пришли к вам не для допроса. Мы ни в чем не собираемся обличать вас. Нам все известно. Вы виновны слишком во многом, чтобы оправдаться. Но наш вердикт, его жестокость или милосердие, напрямую лишь зависит только от одной вещи – от глубины вашего раскаяния. Лишь искреннее покаяние способно изменить вашу участь.

– Попытайтесь понять, – Минин наклонился над графом и доверительно заглянул в его большие испуганные глаза. – Вы нас интересуете мало. Нам нужно знать о тех, кто стал зачинщиком кровавых преступлений. Исповедуйтесь перед нами, и закон вас простит.

В комнате наступила тишина. Гутарев сидел неподвижно, обхватив голову руками и издавая тихие стоны. Так продолжалось слишком долго. Минин закрыл окно, притворил дверь, предварительно выглянув наружу и осмотрев пустующую гостиную с огромными черными напольными часами. Зетлинг придвинул кресло к столу и занялся беззастенчивым изучением бумаг графа.

– Дайте воды, – наконец простонал Гутарев.

Минин налил из графина сок и подал его.

– Так вы намерены говорить с нами, или нам лучше уйти? – деликатно поинтересовался Зетлинг. – Хочу лишь предупредить вас, что с нашим уходом сюда явятся совсем другие люди, и у них с вами будет совсем другой разговор.

– Я буду, – выдавил Гутарев, – но откуда вам стало известно о…

– Так ведь вы сами нам рассказали! – отрезал Минин и, казалось, полностью удовлетворил интерес Гутарева.

Граф обреченно облокотился на стол, покрутил ус и начал свой рассказ:

– Выбравшись из одесского плена, я был отправлен мятежным атаманом Григорьевым в Киев. Он поручил мне найти контакты с кружками и обществами в городе, по возможности опереться на противобольшевистскую вооруженную силу и подготовить захват города. Григорьев обеспечил меня рекомендательным письмом, некоторой суммой и полезными адресами. Моя миссия была несложной, тем более что в Киеве в те дни царила анархия, власти не было и каждый творил во что был горазд… И все могло бы закончиться блестяще, если б Григорьев взял город. Но его отряды были остановлены подоспевшими большевистскими подкреплениями, отброшены и рассеяны. Сам атаман пропал без вести.

Мои сообщники по заговору сейчас же переменили свое настроение и выдали меня большевикам. В подвале Киевской ЧК я провел две недели. По странной случайности меня не расстреляли, хотя так долго там обыкновенно не задерживаются. С этим делом комиссары не медлят. Часто расстреливают спустя час или два после допроса, но могут и прямо в камере, без всяких обвинений. Просто за контрреволюционность. Многого я там насмотрелся и уже попрощался с жизнью, когда однажды ночью меня разбудили и повели…

* * *

Коридор Киевской ЧК освещался тусклым стеариновым огарком, привязанным бечевой к выступу неоштукатуренной кирпичной стены. Графа Гутарева с заломленными за спину руками провели вдоль решетчатых дверей и мрачных боковых ответвлений, завели в открытую комнату и усадили на скамью. Со сводчатого каменного потолка лилась грязная вода, воздух пах сажей и копотью. Так прошло с четверть часа. Алексей Алексеевич не вполне понимал, что будет дальше, но однозначно для себя решил совершенно подчиниться воле судьбы, со всем соглашаться и если поведут расстреливать, то идти покорно и встретить смерть с достоинством русского интеллигента. Но в висках его беспорядочно колотило, губы и веки вздрагивали от тяжелого гулкого звука падающих капель, а мысль, не в силах собраться, рассыпалась на мириады мыслишек и подлых движений изможденной души.

Наконец мука окончилась. Графа взяли под руки и повели. Коридор за железной дверью оказался ухоженным. На полу лежала линялая дорожка, а с потолка свисали электрические лампочки. Графа повернули лицом к сырой и плесневелой стене, грубо обшарили и ввели в кабинет.

За небольшим квадратным решетчатым оконцем стояли сумерки. В мире людей было раннее утро. В этот час рыбаки забрасывают снасть и затягиваются самокруткой, пахнущей терпким табаком и слабым привкусом жженой бумаги…

Графа усадили на табурет и позволили сложить руки на коленях.

За окном, во дворе, тишину вспорол звонкий крик, а за ним последовал залп…

В сладкий сон клонит скучающего рыбака свежий туман, рябь на стремнине да покойное колыхание поплавков. В уголках его глаз появляются морщинки, веки опускаются, и он погружается в дрему…

– Не спать! – проревел зычный голос.

Гутарев встрепенулся и примирительным движением показал, что и не спит вовсе.

– Выйди, – приказал охраннику комиссар, сидевший за столом. – Граф Гутарев, Алексей Алексеевич… так… так… Прибыл в Киев с поручением от атамана Григорьева… шпионить.

За спиной Гутарева скрипнула и хлопнула дверь. Комиссар почтительно встал.

– Чаю будете?

Гутарев поднял глаза и увидел против себя доброжелательное, лукавое лицо.

– Мы не знакомы, но я вас хорошо знаю, еще по Петрограду. Ведь я и сам вашего круга. Разрешите отрекомендоваться, потомственный дворянин Никанор Иванович Шестаков, – он подал Гутареву фаянсовую чашку. – Ох уж мне эти вешатели! Ведь вчера еще ходили на еврейские погромы с черной сотней, а сегодня вот переквалифицировались в примерные коммунисты. Сброд. Но вы не волнуйтесь, наступит и их черед. Как пить дать, наступит.

Никанор Иванович отхлебнул чаю и, заложив ладони за голову, вытянув ноги, продолжил:

– Доверьтесь мне, и лгать вам не советую. Сами понимаете, что в противном случае путь ваш будет недолгим – во двор да в канаву…

Гутарев принял предложение Никанора Ивановича. Он был освобожден, обеспечен деньгами и документами и через неделю-другую заседал во всех возможных новочеркасских советах и союзах, требовал свобод и самоотверженной борьбы с большевизмом.

* * *

– Но для чего было пытаться убить Деникина? – Минин прервал рассказ графа. – Никанор Иванович объяснил вам истинные причины такого решения – быть может, что-то дало толчок, мог быть особенный повод?

– Точно не знаю, – граф растерянно развел руками. – Он лишь сказал, что мы должны убить тирана и что это решение ЦК партии социалистов-революционеров. Меня это удовлетворило.

– Но почему вам не пришла в голову мысль имитировать убийство? – Минин был возмущен и едва сдерживал эмоции.

– Потому что я считал Деникина диктатором, достойным смерти.

– Идиот! Наше общество свихнулось! Проклятые интеллигентишки!

Минин притянул к себе большую, несуразную голову Гутарева, но Зетлинг остановил его:

– Постой. Он нам открылся, и теперь бесчестно…

– Расстрелять, и все. Такой мрази только туда и дорога!

– Неужели ты не понимаешь, что он просто кукла?!

– Эти куклы уже довольно начудачили в моей России… довольно ждать! – Минин взялся за браунинг.

– Нет. Я приказываю! – скулы на лице Зетлинга выступили, глаза сузились. – В его бедах моя вина. Он ничего не сделал и больше не сделает.

– Как прикажете, – Минин манерно сунул пистолет в кобуру и отошел в угол комнаты.

– Граф, вы виновны, но вина ваша может быть искуплена, – Зетлинг старательно подбирал слова и каждый слог произносил с ударением. – Нам нужен Никанор Иванович, тот комиссар, что приказал вам совершить преступление. Скажите нам, как найти его, и мы забудем о самом факте вашего существования.

– Я могу вам верить? – Гутарев оправился от испуга и принял свой обычный восторженный вид.

– Можете.

– В таком случае я вам доверюсь…

– Как будто у тебя есть выбор!

– Саша, молчи!

– Да, господа, я вам доверюсь. С моей помощью вы найдете этого человека. Сейчас он в Новочеркасске. И сегодня в шесть пополудни мы должны встретиться в пятом номере гостиницы «Дон».

– Вот и чудно, Алексей Алексеевич! А теперь пообещайте нам, дайте слово дворянина, что не станете предостерегать комиссара и не выйдете из дома до вечера, а завтра же уедете из Новочеркасска в любой другой, но не прифронтовой, город.

– Я понимаю, что это не просьба, а приказ и единственная возможность для меня сохранить жизнь.

– Верно.

– Что ж, я обещаю вам, что поступлю так. Но о большем меня не просите, своих подчиненных я вам не выдам.

– О! Верьте, в этом нет нужды. В добрый путь!

Зетлинг и Минин вышли в сад и, пройдя через калитку, направились к центру города.

– Ты знаешь, кто этот Никанор Иванович? – длинными сильными пальцами Минин снимал и снова надевал золотой перстень с орлом. Он одолел приступ бешенства и шел, еще нервно подрагивая, но все более приходя в душевное равновесие.

– Да, это мой старый знакомый. Я давно подозреваю здесь след его хозяина, но теперь все определилось слишком однозначно, чтобы сомневаться.

– Кто же он?

– По убеждениям большевик или, по крайней мере, служит большевикам. Человек он состоятельный, если не сказать богатый, франт, был вхож в высший свет Петрограда. Много я не знаю. Но, к нашему несчастью, угроза не в нем, а в его хозяине.

– Хозяине?

– Именно. Это странный человек, я знаю его под именем Аваддон. Это дьявол из преисподней, коварный, жестокий и благородный одновременно. Тип парадоксальный и опасный для всего Белого движения. На его совести кровавая развязка семнадцатого года, Корниловское выступление и тысячи ужасных расправ тех дней. Вчера мне показалось, что я видел его, но теперь в этом нет сомнений. Аваддон здесь, в Новочеркасске.

– В таком случае, он, безусловно, знает о нашей роли в следствии и, конечно же, сам причастен к гибели посольства, – в словах Зетлинга Минин ощутил страх и хотел его приободрить: – До сих пор они преобладали преимуществом перед нами, но теперь мы сможем переломить ситуацию и обезвредить их.

– Вряд ли, – Зетлинг безнадежно махнул рукой, – я уверен, что Аваддон уже знает о нашем визите к графу и, несомненно, догадывается о его результатах. Самое верное сейчас – действовать молниеносно и неожиданно.

– Но как? Ты сам намедни настаивал на необходимости ждать, не так ли? Кто знает, что еще вынесут волны разыгравшегося шторма? – Минин был удивлен переменой, происшедшей во взглядах друга. Он не собирался всерьез оспаривать решение Зетлинга, но хотел удостовериться в обдуманности и серьезности новых планов.

– Я боюсь одного. Что завтра на рассвете на мостовой под окнами Маши найдут нас с тобой. Тогда уже некому будет разыгрывать комбинации и резвиться в кровавых волнах Гражданской войны. Настал час действовать, и я жду от тебя решительности. До сих пор я видел в тебе смелого человека, офицера!

– Ты не столь далек от истины, – усмехнулся Минин, – я произвожу впечатление шального рубаки. Хотя в армию я попал лишь в пятнадцатом году, вольноопределяющимся в драгунский полк. Род Мининых древний, наш пращур получил дворянство в числе первых от Ивана III вместе с наделом в Новгородской земле. С тех пор все Минины посвящали свою жизнь войне. Но мой прадед прервал эту традицию. В 1825 году он, старый кавалергард, был вынужден идти на Сенатскую площадь и ходить в атаки на декабристов. Он был силен, горяч, да к тому же сам участвовал в кружках… При первой возможности он ушел со службы и завещал всем Мининым сторониться военной стези. Его завет строго блюли, – Минин замолчал, ладонью оправил сбившиеся на лбу волосы и, глядя себе под ноги, продолжил: – Я поступил в Московский университет, на историко-филологический факультет. Окончив курс, остался на соискание профессуры, защитил диссертацию. Я похож на ученого? Но представь, что сейчас беседуешь со специалистом по раннему христианству и мистическим течениям первых веков новой эры.

– Тогда, быть может, ты знаешь профессора Знаменского?

– Ису Викентьича?! – Минин оживился. – Как не знать! Вы знакомы? – Минин заметил пренебрежительное выражение на лице Зетлинга и понимающе усмехнулся. – Да, вам было бы трудно сойтись характерами. Он недолюбливает людей в форме, от меня отрекся, когда я ушел на фронт… После революции и первых беспорядков в армии я ушел из полка. Но в Москве шли митинги, кого-то непрестанно убивали, умер отец, и я уехал к тетке в Екатеринодар, дав слово больше не брать в руки оружие. Мы жили на северной окраине города, и ваши отряды, когда еще был жив Корнилов, доходили чуть не до нашего двора. Но я держал слово и не принимал в этом участие. Потом вас разбили, вы ушли на Дон, а осмелевшие большевики устроили в городе резню. Но я по-прежнему жил по-старому и не вмешивался… Пока одним вечером к нам не прибежала соседка, Алина Петровна, вдова купца второй гильдии, добрая приятельница моей тетки. Она была вся растрепана и в слезах, ничего не могла говорить и только умоляла пойти за нею. Я подумал, что грабители. Пришли к ней в дом, а там шесть или семь красноармейцев и еще какой-то хлыщ-недоучка. А дочка Алины Петровны, Леночка, моя ровесница, милая девушка, стоит вся красная и онемелая. Я спрашиваю этого хлыща, в чем дело, по какому праву он обижает женщин. А он, подлец, с наглой рожей сует мне помятую бумажку. Вот она, – Минин вынул из нагрудного кармана желтый листок и подал Зетлингу.

На листке машинописью значилось следующее:

«Мондатъ. Предявителью сего товарищу карасееву представляется право социализировать въгороде екатерин одаре пять душ девицъ возрастомъ отъ 1бти летъ на кого укажетъ товарищъ карасеев. Главком Иванцев».

– Вот… и этот хлыщ заявил, что социализирует Леночку по законному праву, то есть забирает и насилует… Я сперва опешил, а потом, когда спохватился, то ружье у меня уже выбили… Леночка вернулась через два дня. Тогда я еще был без сознания, и она ухаживала за мной, пока я не пошел на поправку. А потом исчезла. Ее искали и нашли на чердаке, там, где в детстве мы вместе мастерили голубятню. Повесилась. Вот так. Я нашел Карасеева, раскроил ему череп и бежал, добрался до партизан и с тех пор в Белом движении. А тетку мою и Алину Петровну большевики расстреляли перед самым падением Екатеринодара… Так что я в самом деле шпак, гражданский олух, интеллигент, и сколько людей из-за моей интеллигентности погибло! Потому так и набросился на несчастного Гутарева, расстрелять хотел, что сам был таким же, но себя ведь не расстреляешь…

Глава десятая, в которой на всякого хитреца находится довольно простоты

Дмитрий Родионович Зетлинг имел основания вполне довериться словам графа Гутарева, наконец выйти из тени и принять брошенный вызов. С его прибытия в Новочеркасск прошло довольно времени, чтобы найти ответы на многие вопросы. Зетлинг не бездействовал. Но, продвигаясь вперед наощупь, впотьмах, ведомый тонкой нитью отголосков фактов и неверных умозаключений, Зетлинг всякий раз сталкивался с непреодолимым препятствием. Он начинал сызнова, но заканчивал тем же. Зетлинг понимал, почти ощущал что-то важное, центр событий, очаг разгорающегося пожара… Но был бессилен доискаться истины.

Зетлингу было жутко от того, что уже сейчас придется вновь столкнуться с Аваддоном. В глубине души штабс-капитан хотел отсрочить этот момент. Но как бы заманчивы ни были увещевания Минина, он принял решение. Зетлинг плохо знал вес участия Никанора Ивановича в делах Аваддона, но их близкая связь была несомненной. И только молниеносность, как думал Зетлинг, могла принести успех предприятию. Впрочем, выбора не было. Ведь на карте стояла честь всего Белого дела, целесообразность самой Гражданской войны и всех кровавых жертв на бесчисленных ее фронтах.

Въехав в Новочеркасск почти одновременно с неудавшимся покушением на генерала Деникина, Зетлинг в первые дни расследования не обратил должного внимания на это происшествие. Он был слишком занят Машей и новизной своей роли. Безрезультатные допросы Михнова, Куцебы и Тишевского, гибель Глебова – все невольно столкнуло Зетлинга с мыслью о совсем других, могущественных силах, виновных в гибели посольства.

Зетлинг разыскал сослуживцев генерала Алмазова по боям в Одессе. Он расспрашивал о личных врагах покойного, возможных столкновениях или интригах против него. Но открытых недоброжелателей Алмазов, кажется, не имел, а интриги против него были столь успешны (сам он никак не противодействовал им), что в убийстве не было смысла. В результате этих интриг последние месяцы перед отправлением посольства генерал провел в бездействии, лишенный всякого достойного своего звания дела. Он отправлялся в Сибирь, рассчитывая занять видное место при Колчаке. Но, как говорили близко знавшие суть дела, и в Омске у Алмазова были расторопные недруги. Генерал был обречен на судьбу вечного посыльного между югом и востоком Белого архипелага.

Зетлинг пришел к выводу, что Алмазов не был опасен и гибель его, таким образом, не могла быть следствием вражды, тем более что при желании осуществить подобную задумку можно было действовать несравненно проще и тише. Зетлинг оставил версию о подоплеке гибели посольства и со всей энергией обратился к личности покойного Глебова. Он имел длительный и не лишенный взаимной приятности разговор с вдовой Лешковской. После этого Ульяна Сергеевна была снабжена достаточной суммой денег и покинула город, а Зетлинг прояснил для себя многое в разнузданной жизни поручика. Конечно же, Глебов не рассказывал своей возлюбленной всего, что произошло с ним в злосчастное путешествие на Каспий. Но глаз женщины внимателен, а ум способен улавливать и воссоздавать картину из отдельных разрозненных ее осколков. После беседы с Лешковской Зетлинг знал, что Глебов был в плену у большевиков и сыграл свою, пускай неясную, роль в гибели посольства.

Пожалуй, любой порядочный следователь Департамента полиции, следуя выработанному за годы чутью, ухватился бы за это открытие, развернул бы все в необразимых масштабах и обвинил в измене мертвого и бессловесного Глебова. На том бы и закончилось дело. Но Зетлинг был человек военный, исполнительный и совестливый. Не имея твердых оснований, он не мог себе вообразить, чтобы офицера могли взять в плен и выпытать у него сведения. А если б Глебов не пошел на уступки, но предпочел смерть? Исчезновение поручика неизбежно насторожило бы Алмазова, и захват посольства врасплох стал бы невозможен. А значит, кто-то отрекомендовал Глебова с той стороны его слабого характера, о которой знали лишь близкие ему люди, Лешковская и Тишевский.

Но полковник Тишевский был слишком неуязвим для Зетлинга и слишком походил всем своим образом и характером на предателя, чтобы действительно быть таковым. Было и другое опровержение возможной измены Тишевского. Он не пользовался расположением полковника Вершинского и оттого не должен был и не мог знать о целях предстоящей экспедиции. Его задача была проста – подобрать надежных людей и передать их в распоряжение генерала Алмазова.

Полковник Тишевский обладал могущественными покровителями в штабе, и запугивать его дальше было невозможно. Зетлинг вновь зашел в тупик.

Но штабс-капитан не отчаивался. Он знал, любое преступление оставляет след. Записка, обнаруженная в подкладке на теле поручика Глебова, открыла перед следствием новые горизонты. Но Зетлинг не спешил в «Соловей-разбойник», да и не было ему нужды ходить в этот отвратительный притон. Всеми темными делами в нем, как выяснил Зетлинг, заправлял помощник управляющего, в прошлом воронежский анархист Иван Степцов. Это был широкоплечий, долговязый, рыжий детинушка сорока лет, холостой и вороватый. Он приторговывал кокаином, во втором этаже трактира держал дом терпимости, а при нужде самолично развозил мамзелек по квартирам заказчиков. Прислуга и управляющий побаивались Степцова и ни за что не выдали б его.

Степцов был человек самоуверенный, во всем он чувствовал за собой твердую поддержку. Да и старый опыт революционной борьбы – эксы, убийства и налеты – не прошел для него даром. Это был человек отчаянный, и запугать такого, даже свирепостью Минина, было немыслимо. Купить Степцова было невозможно, убивать – бессмысленно, забыть о нем – опасно. Зетлинг оказался в тупике.

Над входом в здание бывшего жандармского управления на ярком утреннем солнце блестела медная табличка: «Государственная стража». Зетлинг поднялся на широкое и покатое каменное крыльцо и, отдав честь караульному, прошел внутрь. В центре овальной залы располагался стол и две кособокие тумбы. За столом сидел офицер в походной форме. Он имел вид невыспавшегося человека и грустно взирал на входную дверь.

– Вы к кому? – спросил он Зетлинга.

– У меня заявление по уголовному преступлению.

– М-м, – промычал дежурный, – ну, проходите в комнату для посетителей. Первый раз здесь? Анна Михайловна, проводите господина штабс-капитана.

На зов дежурного вышла румяная и улыбчивая женщина.

– В комнату для посетителей? – спросила она у дежурного и, получив утвердительный ответ, обернулась к Зетлингу: – Идемте. Но вам придется немного подождать, покуда я схожу за следователем. У вас заявление по уголовному делу? Хорошо. Проходите, – она открыла перед Зетлингом дверь, указала на пуф перед журнальным столиком и писчие принадлежности. – Покамест напишите заявление. По обычной форме, но возможно короче, только суть происшествия.

Она вышла, и оставшийся в одиночестве Зетлинг взялся за бумагу и ручку. Через несколько времени дверь в комнату отворилась. Внутрь вошел полный, с проплешиной и угрюмым лицом, следователь. Он был облачен в жандармский мундир без погон.

– У вас заявление? – глухим баритоном спросил следователь. – Моя фамилия Игнатьев, Пал Саныч. Игнатьев, да-а. Прошу, излагайте по сути, а если возникнут вопросы, я вас прерву. О, вы уже написали заявление, хорошо.

Следователь Игнатьев был человеком уставшим. Он утомился от вечных неурядиц, неразберих и суеты. С благодарностью вспоминал он былые годы своей службы, когда порядок и субординация были превыше всего. Теперь же все рухнуло, смешалось и больно кололо Пал Саныча своею несуразностью и бездарностью.

– Да, у меня заявление по уголовному делу…

– Уголовное или нет, это уж мы сами разберемся. Вы излагайте.

– Моя фамилия, – Зетлинг назвал первую фамилию, пришедшую в голову, – Голицын…

– Князь? – Игнатьев оживился. Он чтил старую имперскую аристократию, испытывая трепет перед древностью неизменных традиций.

– Нет. Дальний родственник. Впрочем, дворянин. Я служу в Самурском полку, сейчас в отпуске по ранению, прибыл в Новочеркасск… Дело, собственно, вот в чем. Мне стало известно, что служащий трактира «Соловей-разбойник» Иван Степцов, в прошлом анархист и экспроприатор, занимается незаконными делами. Из-под полы он торгует кокаином, во втором этаже упомянутого трактира содержит притон…

– Притон? – с драгунским прононсом переспросил Игнатьев.

– Именно. Дом терпимости. В самом трактире нередки случаи ограблений, убийств и пьяных драк. Все это происходит под покровительством Степцова.

– Но он, вероятно, действует не в одиночку?

– Этого я не знаю, но, должно быть, так.

– То есть налицо бандитская шайка… Я слышал об этом трактире, – Игнатьев грузно поменял позу, облокотившись на стол. – Но тоже все недоброе… У вас есть еще что добавить?

– Думаю, нет. Конкретные факты мне неизвестны, но я надеюсь, что вы сами проясните действительное положение вещей.

– Бесспорно. Благодарю за информацию. Ваше заявление мы подошьем к делу и примем должные меры.

Зетлинг выразил свою признательность.

– Вот и ладно, – Игнатьев пробежал глазами написанную Зетлингом бумагу. – Только подпишитесь здесь, внизу.

Зетлинг взял лист и аккуратно вывел: «Капитан Голицын».

– Благодарю, – следователь протянул Зетлингу руку, – найдете выход из здания? Вот и ладно, всего доброго.

Эта беседа произошла точь-в-точь за сутки до памятного читателю разговора ротмистра Минина с есаулом Куцебой в трактире «Соловей-разбойник». Прошедшие после этого встречи Куцебы с Никанором Ивановичем, его же с Тишевским и, наконец, Никанора Ивановича и Тишевского возымели итогом гибель несчастного полковника. Но за день до того, когда полковник, вовсе не ведая о неотвратимо подступающем конце, трудился в своем кабинете, когда есаул Куцеба нес караульную службу на подступах к штабу войск, а Никанор Иванович пропадал невесть где, Государственная стража отреагировала на заявление Зетлинга.

Через час после ухода штабс-капитана отряд из трех юнкеров во главе со следователем Игнатьевым на двух пролетках подъехал к трактиру «Соловей-разбойник». Тут же, застигнутый врасплох, Иван Степцов был схвачен. При нем, к удовольствию следователя, обнаружили кинжал и пакетик с кокаином, а во втором этаже трактира – несколько томных барышень вполне определенной профессии. После чего все задержанные были доставлены в участок, а вещественные доказательства систематизированы и приложены к делу. Начались допросы. Служащие трактира, как Игнатьев ни ухищрялся, ничего не показали против Степцова. Но барышни из заведения оказались более пугливыми, и к шести часам вечера Иван Степцов был разоблачен совершенно и заперт в камере без надежды на оправдательный вердикт назначенного на следующий день военного суда.

Довольный собой, следователь Игнатьев собирался уже отправиться в кабачок и пропустить стакан-другой вина, как произошло неожиданное…

На другое утро Зетлинг вошел в помещение Государственной стражи, решительным жестом приветствовал дежурного и, не оборачиваясь, направился в глубь здания. У встречного служащего в бежевом сюртуке и позолоченных очках он осведомился о следователе Игнатьеве, узнал, что тот должен быть в следственной части, и поднялся на второй этаж. Пространства второго этажа занимали кабинеты следователей, вытянутые вдоль длинного и мрачного коридора. Холл был освещен тремя высокими и узкими окнами с отворенными форточками. Здесь курили, пили сельтерскую и беседовали чины Государственной стражи. Зетлинг прошел по коридору и на одной из табличек увидел желанное: «Следователь П.А. Игнатьев».

Зетлинг вошел без стука. Пал Саныч сидел на высоком стуле с точеными тонкими ножками и овальной, обитой бархатом спинкой. Он опирался локтем на подоконник и глядел в окно.

– Рад приветствовать, – Зетлинг фамильярно улыбнулся и, подойдя к Игнатьеву, сжал его теплую ладонь двумя руками, – вы меня помните? Вчера мы имели беседу о Степцове, Иване Степцове, служащем трактира…

– Помню, – сухо ответил Игнатьев.

– Это хорошо. Я, собственно, выкроил минутку и зашел узнать, как продвигается дело. Вы уже приняли меры?

– Принял.

– Что-то не так? – Зетлинг деланно насторожился. Он уже успел заглянуть в «Соловей-разбойник» и знал, что вчера Степцова арестовали и что он был уличен, но вдруг, по странной и необъяснимой перемене, был отпущен на свободу.

– Мы приняли надлежащие меры, но были вынуждены отпустить Степцова за недостатком улик, – Игнатьев говорил неохотно и тщетно пытался взять в толк, что именно нужно этому странному посетителю.

– Как?! По моим сведениям, улик было достаточно, но вы его отпустили! Я все-таки хочу знать, что произошло! – Зетлинг возвысил голос и требовательно напирал на Игнатьева.

Пал Саныч сам был далеко не в восторге от происшедшего, но менее всего ему хотелось теперь оправдываться в том, что от него вовсе и не зависело. К тому же он таил обиду на Зетлинга, который своим несвоевременным и опрометчивым заявлением поставил его, Игнатьева, в глупое положение.

– Степцов был отпущен по особому распоряжению. Это все, что я могу сказать. Было особое распоряжение, и я его исполнил. Прошу меня извинить, но я занят.

Игнатьев встал, желая показать посетителю, что не может более говорить и что всякому хамству есть предел. Но Зетлинг схватил Игнатьева за ворот рубахи и прижал к стене:

– Чье распоряжение?…

Игнатьев ошалело выпучил глаза и беззвучно зашевелил губами.

– Я тебя спрашиваю?! – Зетлинг сильнее сдавил горло следователю, давя кулаком на кадык и неотрывно сверля его глазами. – Отвечать!

– По особому распоряжению, – прохрипел Игнатьев, – по распоряжению полковника Вершинского…

Глава одиннадцатая, в которой происходит расправа

Зетлинг знал довольно, чтобы решиться на действие. Он не испытывал страха, но нахлынувшее безразличие и вдруг, невесть с чего, проникнувшая в сердце ностальгия парализовали его волю. Чувства его притупились, и он безропотно шел к неизбежному. Будь наш штабс-капитан человеком суеверным, он бы подумал, что это не к добру и, быть может, даже последовал совету Минина и отложил бы дело. Но он был верен себе и почитал долг превыше страха.

Зетлинг был человеком циничным. Мир вокруг него был циничен, и, чтобы не пропасть в нем, ему приходилось сохранять себя за ширмой презрения к смерти, жизни и слабостям других людей. Это была маска. Пускай его истинное лицо, образ его души, выцвело и стало серым, но это была единственная возможность сохранить хоть что-то. Зетлинг не презирал людей. Он относился к ним с иронией, но всегда держался чуть поодаль. Люди воспринимали это превратно, они слишком тяготились своими слабостями, чтобы открыто признать порок в себе. А те, что признавали, были худшими из лицемеров, потому что не верили себе, но делали это единственно из внешней подражательности Христу, из единого желания показать всем свое смирение. Подобный тип Зетлинг недолюбливал. Он не терпел святош и тихонь, потому что сам таким не был. В глазах штабс-капитана люди этих двух типов были самыми коварными и злыми. В них были скрытность и страх, такие били в спину и тотчас же принимали прежний благообразный вид, молитвенно складывая руки. Эту породу Зетлинг боялся.

В глазах штабс-капитана последний хам и подонок, но открытый, был чище и честнее благолепного морализатора с прыщавой совестью. Зетлинг любил открытых и ярких людей. Ему по душе был Минин, с его залихватской удалью и скорбью в глубоких глазах. Зетлинг давно отрекся от прежних идеалов дружбы, но этот человек был ему другом.

Время близилось к шести часам пополудни. Зетлинг и Минин благополучно дошли до Крещенского спуска, пересекли его и переулками вышли на дальние оконечности Платовского бульвара. Через дорогу стояло громоздкое серое пятиэтажное здание. Это была гостиница «Дон». У дверей и во внутреннем дворе коптили автомобили, шоферы и кучера курили поодаль, а у самого входа седой генерал назидательно беседовал с несколькими штаб-офицерами.

Зетлинг и Минин вошли. В фойе их встретил щеголеватый распорядитель и осведомился:

– Что господам угодно?

Зетлинг ответил, что их ждут в пятом номере и что он хочет заказать бутылку вина. Распорядитель учтиво наклонил голову и предложил господам офицерам подняться в пятый этаж, а что до вина, обещал сей же час все исполнить. На удивление Зетлинга распорядитель с неизменной учтивостью пояснил, что в их гостинице нумерация апартаментов начинается с верхнего, пятого, этажа. За этим он откланялся, что-то приказал горничной и занялся новыми посетителями.

– Я думаю, тебе лучше идти одному. Будет вернее, если я останусь здесь. В конечном итоге это твое дело и тебе нужно разрешить его самому.

– Да, верно, – Зетлинг утвердительно кивнул головой, – мне есть о чем потолковать с этим господином. У нас с ним старые счеты.

– Если возникнут затруднения, стреляй, я сейчас же поднимусь к тебе.

Зетлинг поднялся на пятый этаж и, осведомившись у горничной о расположении номеров, оказался перед дверью с медной цифрой «5». Зетлинг надавил на бронзовую выскобленную ручку и отворил дверь. Из номера доносились звуки «Ноября» Чайковского. Фортепьяно было не хорошо, но игравший бил по клавишам с такой силой и энергией, что переливы острого холодного дождя и промозглый ветер носились по комнате. Зетлинг бесшумно закрыл дверь и вошел в гостиную. Здесь за фортепьяно, стоявшим подле распахнутого настежь окна, спиной ко входу сидел мужчина. Он был одет по-домашнему, в тапочках, в гимнастерке с широко расправленным воротом и открытой мускулистой грудью без креста. Это был Никанор Иванович.

Зетлинг остановился у порога и, скрестив руки на груди, в задумчивости заслушался музыкой. Закончив играть, Никанор Иванович положил ладони на клавиши фортепьяно и с силой надавил на них. Инструмент издал несуразный скрипучий стон.

– Вам нужно быть аккуратнее, дорогой друг, иначе даже самая радостная встреча будет омрачена вследствие ее неожиданности.

Никанор Иванович быстро обернулся на слова Зетлинга, вздрогнул и сейчас же взял себя в руки.

– А, это вы, – сквозь зубы, со злобой проговорил он. – Не скажу, что рад. Но вынужден признать, что встреча эта была неизбежна. Но не стойте же на пороге, – Никанор Иванович указал на огромный черный с позолотой диван.

– Неужто? А я, право, совсем не рассчитывал вас видеть больше. Но, должно быть, судьба, или рок? Вы верите во что-нибудь такое, вроде предопределения или чьей-нибудь высшей воли?

Зетлинг не обратил внимания на приглашение Никанора Ивановича, но решительно прошел в другой конец комнаты, где на журнальном столике лежали маузер, кобура и нагайка. Зетлинг взял за спинку черный с темно-зеленой обивкой стул, поставил его перед столиком и сел так, чтобы отделить собою пространство между Никанором Ивановичем и его оружием.

– Боитесь? – Никанор Иванович скривил презрительную гримасу. – Не нужно было тянуть, а расправиться с вами сразу. А лучше еще в Питере. Но тогда ваш доброхот и благожелатель сорвал все дело… Но что там говорить? Верю ли я в высшие силы, спрашиваете вы? Раньше верил. А сейчас – к чему! Существуй они, никогда бы не могло произойти того, что происходит на наших глазах. Вы были в застенках ЧК? Вам посчастливилось. А я был. Даже более – именно я создал их. И если я смог сделать это, то ничего нет. Все выдумки. Нас никто не любит и никто не предостерегает от ненужного шага. А это означает лишь одно – что ничего нет. Мы просто эффект эволюции, мы паразиты, а коли так, то нужно быть достойными своего звания. Вы не согласны?

Никанор Иванович скрестил руки на груди, хотя внешний вид его мало выдавал кипучую работу мысли. За время своего монолога он успел перебрать все возможные варианты спасения, и все они казались ему безнадежными. Он чувствовал, что единственный выход состоит в том, чтобы открыто бросить вызов Зетлингу. Никанор Иванович был сильным человеком, он был храбр, и он знал, что Зетлинг не станет стрелять, сочтя это подлым. Но эту-то возможность Никанор Иванович отверг первой и бесповоротно. В его сердце был страх, и более всего от осознания своей неправоты. Он не чувствовал за собой правды и в этой схватке был заранее ущербен.

– Странно рассуждать так. Мне грустно от ваших слов, – Зетлинг огорченно скривил губы. – Ваш господин, Аваддон, столько поведал мне о высшей миссии и о вашей избранности, что я уповал услышать другое.

– Наши пути разошлись.

– Тем более странно, ведь есть такие места, откуда невозможно уйти, – Зетлинг вопросительно взглянул на Никанора Ивановича. – Действительно странно то, что вы еще живы.

– Вы мало знаете, но судите умело. Жизнь сложнее, чем представлял ее себе мой бывший товарищ.

– Господин, – поправил Зетлинг.

– Пускай господин, бывший господин. Будь все дело в борьбе добра и зла, давно бы зло победило. Но есть нечто чуждое этим крайностям. Я сторонник умеренности во всем.

Нагловатый, хамский тон Никанора Ивановича раздражал Зетлинга, рождая у него омерзение к собеседнику. Зетлингу казалось, что достойный человек в таких крайних обстоятельствах должен вести себя иначе.

– К чему эта ложь? Вы жалкий тип, понабравшийся апломба у своего хозяина, предавший его и возомнивший себя величиной. В вас и во всем, что вы делаете, есть что-то гнилое.

– Вы нравоучать сюда явились! – Никанор Иванович в гневе вскочил, но, встретив взгляд Зетлинга, вынужден был сесть на прежнее место. – Вы можете меня обвинять и судить, но не имеете права оскорблять.

– Помилуйте, неужто вы полагаете, что я буду мараться такой грязью? Такой мерзостью? В специальных службах найдутся костоломы старой закалки, которые очень скоро вернут вас к реальности.

– Живым я вам не дамся.

– Безнадежно. На это у вас не хватит духу, – Зетлинг презрительно ухмыльнулся. – Впрочем, коли желаете – прыгайте в окно. Высоты довольно, чтобы все закончилось мгновенно.

Никанор Иванович исподлобья посмотрел на Зетлинга, на раскрытое окно, прикусил нижнюю губу и, посомневавшись, спросил:

– Что же вы мне предлагаете?

– Ничего.

– Но зачем вы пришли?

– Побеседовать. Поймите, дражайший Никанор Иванович, вы мне не нужны ни в коем разе. Ничего нового вы сказать не можете, вы жалкая тень своего хозяина и не интересны мне. Что до гибели посольства генерала Алмазова, то я знаю достаточно и в вас не нуждаюсь. Наш общий друг полковник Вершинский получит по заслугам, а с вашим исчезновением угроза измены исчезнет сама собой. Потому мы с вами можем расстаться без обиняков и сожалений. Правда?

Зетлинг устал от разговора. Он ощущал тошнотворную гадливость к этому холеному, самоуверенному, наглому, беспомощному человеку. Никанор Иванович был виновником гибели посольства и в нем сосредоточивалась угроза Белому движению; он, наконец, своим тлетворным влиянием развращал людей, вынуждал их совершать то, о чем раньше они бы и не помыслили.

– У меня к вам лишь один вопрос, – Зетлинг словно вспомнил о чем-то важном. – Какую роль во всей этой истории играл Глебов? Я бы не стал просить вас, но все прочие участники тех событий канули, надо полагать, в небытие и, кроме вас, никто не разрешит моего любопытства.

– Глебов мертв, а я обречен, так что скрывать нечего. Мы взяли его в плен в Петровске и вынудили оказать нам небольшую услугу. Он убедил генерала Алмазова, наивной души был человек, воспользоваться услугами одного капитана… Но вы с ним знакомы, конечно. Когда-то он сыграл слишком огромную роль в вашей судьбе и судьбе очаровательной Марии Александровны.

– Ваш брат.

– Точно так. Собственно, и все. После захвата посольства Глебов был пленен нами, но бежал.

– И вы убили его, чтобы он вас не выдал?

– Конечно, нет. Он не мог выдать меня, ведь тогда б ему пришлось рассказать и о своей неприглядной роли во всей этой истории. Но убили его действительно потому, что он много знал. Это сделал хорошо вам известный господин. Будучи в плену, Глебов стал свидетелем одной сцены… и узнал о роли этого господина в гибели посольства.

– Полковник Вершинский?

– Как вы догадались? – Никанор Иванович рассмеялся сухим карканьем, но вдруг принял надменный вид и, проницательно заглядывая в глаза Зетлингу, заговорил тихо и медленно: – Капитан, отпусти меня. Я больше не вернусь в Новочеркасск и больше не стану работать на большевиков. Вспомни, как мы с братом спасли жизнь тебе и Петлицкой. Ты должен быть благодарен нам.

– Ты говоришь глупые вещи. Ты, жаждущий крови, тогда не испил ее, потому что тебе помешал твой хозяин. Теперь ты ждешь от меня благородства? И я явлю его. Ты обречен провести остаток своих дней в гнилой каменной яме в пытках и постоянном ожидании казни. Но я даю тебе шанс достойно закончить свои дни. Это единственная возможность для тебя. За дверью ждут и скоро войдут сюда. Но видишь окно? Я не стану тебе мешать.

Никанор Иванович встал, подошел вплотную к окну и, опершись на подоконник белыми дрожащими ладонями, выглянул наружу. Окно выходило на мостовую в нескольких шагах от парадного входа в гостиницу. Внизу, чуть поодаль, стояла коляска, в которой сидела женщина в розовой фетровой шляпе. Кучер вполголоса покрикивал на лошадей, затеявших игру и кусавших друг друга в шею. Прямо под самым окном стоял казак и, весело смеясь над неловким кучером и беспокойными лошадьми, своими колкими замечаниями старался привлечь внимание женщины в коляске.

Никанор Иванович отстранился от окна, обернулся к Зетлингу, неподвижно сидящему со скрещенными и вытянутыми ногами.

– Вы твердо решили арестовать меня в противном случае?

– Да. И я бессилен изменить это решение.

– Что же вы… – Никанор Иванович хотел еще о чем-то спросить, но передумал и повернулся к окну.

В коляску сел мужчина в штатском, обнял дожидавшуюся его женщину и приказал кучеру трогать. Коляска покатила по мостовой, выехала на бульвар и смешалась с веселым потоком пеших и конных.

Неуклюже подгибая колени, Никанор Иванович вскарабкался на подоконник, правой рукой взялся за раскрытую раму и подался вперед. Он стоял в самом оконном проеме, бледный, с дрожащими руками.

Никанор Иванович лгал Зетлингу. Он верил в Бога, но был слишком обижен на Творца, чтобы признать это и тем более чтобы любить Его. Но что Никанор Иванович не мог побороть в себе и что рождало в нем еще большую, бессильную и загнанную злобу, то был страх. И сейчас, когда он стоял в окне, два эти чувства боролись в нем, сцепившись намертво.

Позади, за спиной, Никанор Иванович ощущал холодные глаза Зетлинга, пытки и позорную смерть. Впереди, под ногами, лежала встреча с неизвестным, но уже явственным. Впереди ждала расплата.

Он колебался, качаясь грудью вперед, опуская взгляд на мостовую, отстраняясь, даже отступая назад, на снежно-белый и широкий подоконник. Вдруг он повернулся лицом в комнату, оскалился и, бросив: «Будь ты проклят!» – не оборачиваясь, упал вниз.

В комнату дошел глухой звук удара тела о камни и последовавшие тотчас испуганный женский крик и свист городового. Зетлинг энергично встал, подошел к фортепиано, ударил ладонями о клавиши, родив ржавый утробный стон, и вышел.

Глава двенадцатая, в которой граф Гутарев сталкивается с неизбежным

На другое утро граф Гутарев проснулся с гнетущим чувством тяжести на сердце. Он не думал о вине перед Никанором Ивановичем, да и свои попытки убить Деникина воображал проявлениями народного гнева. Несмотря на всю свою выдающуюся легкомысленность, Алексей Алексеевич не мог не понимать, что невольно, по своей опрометчивости и опытности врагов, он оказался между молотом и наковальней. Зная нрав Зетлинга и твердость Никанора Ивановича, Гутарев предвкушал столкновение с непредсказуемым исходом.

– Если в схватке победит Зетлинг, – размышлял граф, – мне будет предъявлено обвинение в покушении на убийство Деникина, и я закончу свои дни опозоренным в застенках. Если же верх возьмет комиссар, то неизбежно отмстит за измену.

Гутарев оделся, вышел в сад и умылся холодной водой из деревянной кадки у крыльца. Ему стало легче и, завидев младшую дочь хозяина, прогуливавшуюся среди деревьев, он даже выдавил улыбку на своем утонченном и подернутом усталостью лице. Девочка рассмеялась и пригласила Алексея Алексеевича к завтраку.

– Мама уже накрыла. Пойдемте, сегодня к нам гости, папин младший брат, офицер. Он такой смелый! И все знает. Идемте же!

Девочка кокетливо поправила платье и убежала в дом. Граф, несколько посомневавшись – обыкновенно он предпочитал завтракать в одиночестве, – все же пошел в столовую. Высокий овальный стол темного дуба уже был заставлен стряпней. Хозяйка и три ее дочери лишь ждали прихода мужа, чтобы приступить к трапезе.

– Алексей Алексеевич, с добрым утром! – обрадованно воскликнула Аня, старшая дочь. – Как хорошо, что вы пришли к нам. Мы с сестрами заметили, что последние дни вы сторонитесь нашего общества. Мы вам наскучили? Признайтесь же.

– Аня, что ты такое говоришь?! – сердито сказала Елена Николаевна, румяная, пышная хозяйка дома. Она происходила из старого купеческого рода и неукоснительно чтила патриархальные обычаи предков. В ее доме царили порядок и умеренность. – Присаживайтесь, Алексей Алексеевич, и не слушайте этих девчонок. Они слишком юны и плохо воспитаны, чтобы обращать на них внимание.

– Как же, – насмешливо проронила Юля, младшая дочь, несказанно любившая графа и выражавшая свои чувства трепетной заботой о нем и иронией, – вот к Ане вчера, я видела, приходил молодой офицер, статный такой, румяный. Все о фронте разговаривал, а сам…

Старшие сестры укоризненно взглянули на девочку, но она и без их жестов смешалась, густо покраснела.

В столовую вошел хозяин. Это был худощавый высокий блондин. Его живое интересное лицо украшали эспаньолка и круглые очки. Николай Иванович Парамонов был выходцем из зажиточного казачьего рода. Родители дали ему хорошее образование и хватку для ведения дел, отчего Николай Иванович удачно переехал в город и обзавелся состоянием. За хозяином следовал есаул, с рыжими баками и угрюмым лицом.

– Граф, рад видеть, знакомьтесь, пожалуйста, – мой брат.

– Рад знакомству, – по-военному отчеканил есаул и протянул Гутареву руку, – Платон Иванович.

Гутарев приподнялся со стула и едва тронул своими короткими влажными пальцами ладонь офицера.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, господа, – Елена Николаевна укоризненно посмотрела на своего мужа, – вы о нас вовсе, кажется, и не думаете. А ваши дела всегда подождут. Нужно же и меру знать, господа.

До сознания Гутарева доходили лишь обрывки разговора. Он был целиком поглощен простой и наваристой едой и своими раздумьями. Как бы ни был легкомыслен граф, он слишком близко столкнулся со смертельной опасностью, чтобы не замечать ее. Ему было страшно и стыдно.

«Паскудство сплошное, – думал Гутарев, – пустота и неизбежность, и так с самого начала этой революции. Ведь раньше…»

Граф был готов предаться воспоминаниям о приятных днях московской юности, но течение его мысли прервал обиженный голос Ани:

– Алексей Алексеевич, вы совсем нас не любите, да? Почему вы не слушаете нас? А между прочим, Платон Иванович для вас рассказывает.

– Да, да, конечно, Аня… я лишь задумался. Но продолжайте, Платон Иванович, я вас внимательно слушаю.

Офицер удивленно поднял брови, встречаясь со странными манерами графа впервые, довольно ухмыльнулся в рыжие усы и продолжил свой рассказ:

– Так я говорю, что в городе снова странные вещи будто бы начали твориться. Так вчера вот что и случилось, – в отличие от своего старшего брата, Платон Иванович так и не получил достойного образования. Он говорил сипло, с расстановкой и по-крестьянски коряво строил мысль. – Вечером, часов около восьми, какой-то гражданин совершил самоубийство. Он выпрыгнул из окна гостиницы «Дон» на мостовую и разбился…

Гутарев густо покраснел и издал глухой стон, своим испугом прервав рассказ Платона Ивановича.

– Что с вами? Вам нехорошо?

– Граф, что случилось?

– Нет… так, – Алексей Алексеевич взял себя в руки и жестом постарался успокоить взволновавшихся дам. – А как выглядел этот самоубийца, это был офицер? – Гутареву стало нехорошо от мысли, что Зетлинг мог погибнуть.

– Нет, его личность неизвестна. Я слышал, будто он был в военной форме, но без погон и документов. Его номер обыскали, но ровным счетом ничего не нашли. Мне сам помощник следователя давеча рассказывал. Теперь следствие в тупике.

У графа отлегло от сердца. Завтрак завершался. Платон Иванович уехал по службе, а хозяева, видя недоброе расположение духа своего постояльца, отпустили его, позволив не дожидаться чая. Граф откланялся и ушел в свою половину. Окно в его кабинете было раскрыто, а на письменном столе лежал конверт нежно-голубого цвета. Граф больно прикусил губу и остановился в задумчивости. Ему было страшно читать письмо. Сейчас он предпочитал просто исчезнуть, ничего не зная больше и не оставляя за собой следов. Он уже хотел выйти вон, но все же собрался с духом и разорвал конверт. Внутри была пасхальная открытка, на обратной стороне которой под надписью «Христос воскресе!» знакомым графу почерком Зетлинга было написано:

«Милейший граф, Ваше дело решено и, к счастью, в Вашу пользу. Но оставаться в городе Вам и Вашим друзьям более нельзя. Я не осмеливаюсь рекомендовать Вам ехать в Одессу, но рассчитываю, что Вы покинете Новочеркасск, а лучше Россию. Обезопасьте своих друзей от дальнейших попыток вершить правый суд, в другой раз последствия для них будут плачевными. Низкий поклон. Всегда ваш Дмитрий Родионович».

Ниже женским почерком была сделана приписка:

«Добрый граф! Прошу Вас послушаться совета моего супруга и оставить эти опасные и вредные забавы. По моему мнению, которое, разумеется, Вас ни к чему не обязывает, Вам предпочтительнее отправиться за границу. Такое решение предполагает существенные затраты, и если Вы не в состоянии нести их, то обращайтесь ко мне. Буду рада повидаться с Вами перед отъездом. Ваша Мария Александровна».

Граф Алексей Алексеевич Гутарев обладал очень ценной в крайних ситуациях чертой характера – он умел смирять себя и подчиняться. Прочитав письмо, граф ни на секунду не усомнился в необходимости досконально исполнить содержащиеся в нем указания. Да и, признаться, Париж, с его исполненными светского веселья вечерами и тихими летними ночами, был графу несравненно милее затхлого мещанского духа Новочеркасска. Граф мнил себя патриотом, но и с этой, таящей, на первый взгляд, опасности, точки зрения все было сообразно приличиям. Он полагал, что сделал для России все, что было в его скромных силах, и отныне за ненадобностью мог быть свободен от тяжких обязанностей. Денег у графа было довольно, Никанор Иванович никогда не скупился на помощь делу освобождения от узурпаторов…

Граф глубоко и облегченно вздохнул, сложил руки за голову и откинулся на спинку коренастого пружинистого дивана. Отдохновение его прервал стук в дверь. В комнату, не дожидаясь позволения, вошла Аня. Она была румяна от стыда и собственной, кажущейся ей нескромной, отваги.

– Алексей Алексеевич, я прошу прощения, что отрываю вас от занятий, – она заглянула в глаза Гутареву, точно пытаясь распознать, поймет он ее или же разгневается, пристыдит и выгонит. Но больше всего она боялась позора и того, что он выдаст ее намерения родителям. И тогда она, ей так казалось, окончательно погибнет. – Я пришла к вам говорить начистоту и не таясь. Я уже хорошо вас знаю и вижу, когда что-то происходит. Сегодня так и случилось. Не оправдывайтесь, вы знаете, что я права. Я пришла просить вас взять меня с собой, ведь вы уезжаете? – она говорила так, будто пыталась вкрадчивостью тона убедить саму себя. – Я пойду с вами, как вы скажете. Я оставлю все, мне это безразлично! – выпалила она и, вся красная, замолчала.

Для Гутарева не были тайной симпатии этой милой улыбчивой девицы. Но сейчас в его слишком занятой и от того слепой ум пришло понимание очень важного – его любили. И самым главным, шокирующим была не Аня, она была ему безразлична. Графа удивила мысль, что его вообще можно было любить. В его жизни такое произошло впервые. И тотчас исчезли его давние и ущербные грезы о Марии Александровне, которую он втайне боготворил и ненавидел одновременно, пропала его брезгливость к Зетлингу. Гутарев мгновенно и совершенно покорился нахлынувшему чувству, смеси гордости за себя, похоти и очарования этой юной и отчаянной девушкой.

На лице графа слишком ярко отразилась вся происшедшая духовная работа, и, испуганная этой тенью перемен, Аня почти разочаровалась в своем поступке. Она давно подозревала графа в чем-то таинственном, благородном и противозаконном. Ее молодой и порывистой душе претило общество до пошлости прозаичных офицеров, купцов, подрядчиков и чиновников. Аня жаждала любви настоящего человека. А потому как она никогда в своей жизни не видела смерти, то и героизм ее был уродлив и бессмысленно жесток.

– Прочитай, – Гутарев подал Ане записку, полученную от Зетлинга.

Аня дрожащей рукой взяла бумагу и села на край стула. Она быстро пробежала глазами по строкам, не поняв вполне, перечитала и подняла на графа испуганные глаза.

– Вам нужно бежать, немедленно! Я не оставлю вас, клянусь! Что бы ни было… Боже, это так опасно!

– Я полагал, стоит обождать, осмотреться…

– О чем вы?! Ваша жизнь… – она запнулась, подбирая нужное слово, – ей грозит опасность. А вы так благородны и даже не помышляете о бегстве! Но поймите, что это бесстыдно с вашей стороны, ведь ради меня и всего вашего дела…

– Ах, Аня, мое дело пустое, я проиграл. И теперь единственное, что могу сделать доброго, – бежать, бежать без оглядки!

Граф Гутарев был мягкой, доверчивой натурой. Испытания покрыли нежную субстанцию его души грубой коркой, наростами цинизма и жестокости. Но в остальном он оставался доверчивым и падким до лести.

– Как вы наивны, и как вы рискуете собой! Подумайте о людях, любящих вас.

– Верно, я обязан предупредить своих друзей. Глядите, уже близится к часу. В половине второго у меня назначена встреча с юношей и девушкой, моими товарищами. Не рассчитывал я, что приду к ним с такими вестями. Но, видно, так должно.

Граф в волнении встал и, скрестив руки на груди, подошел к окну.

Увиденное им сковало движения и отозвалось болезненным ударом в груди. В тот самый момент, когда граф в душевном порыве подошел к окну, в сад через калитку с переулка входил мужчина. Алексей Алексеевич узнал в нем помощника Никанора Ивановича, Степана. Гость, несмотря на теплую солнечную погоду, был в шинели с поднятым воротником и низко надвинутой фуражке. Проникнув за ограду, Степан огляделся и, раздвигая рукой ветви яблонь, нависшие над вымощенною речными камнями тропинкою, направился ко входу в половину графа.

Алексей Алексеевич оглянулся и, не то желая успокоить подошедшую к окну и взволнованную появлением незнакомца Аню, не то инстинктивно защищаясь от надвигающейся угрозы, неловко взмахнул рукой и опрометью бросился в спальню. Алексей Алексеевич вспомнил, что дверь во флигель предусмотрительно заперта изнутри и Степану понадобится некоторое время, чтобы попасть в дом. Граф накинул пиджак, выдвинул верхний ящик стола и, роняя бумаги и деньги, сгреб паспорта, наган и вообще что попалось под руку и вместилось в легкий саквояж. Собрав рассыпавшееся по полу, он встал с корточек и увидел в дверном проеме Аню с большими и полными отчаяния глазами. Она стояла, держась тонкими руками за стену, и решалась что-то сказать.

– Я с тобой, – наконец, теряясь от испуга, проронила она. – Я с тобой, – уже уверенно повторила Аня, взяла графа за руку и повлекла вон. – Нужно бежать, оставь это, мама все передаст.

Степан узнал о гибели хозяина слишком поздно. Он жил за городом, в одной из близлежащих слобод. И когда Никанор Иванович не вернулся вечером прошедшего дня, Степан обеспокоился, но, зная гордый нрав своего хозяина, не подумал дурного. Утром пришла весть. Рассыльный мальчишка, которого содержал Никанор Иванович, прибежал на хутор с рассветом, ошалелый, трясясь от холода, сырости и страха.

Степан равнодушно выслушал мальчика, но понял, что в это утро его судьба определилась окончательно и без его участия. Степан был знаком с Аваддоном с семнадцатого года и ни на мгновение не усомнился в бессмысленности сопротивления. Он уже чувствовал колючие глаза за спиной и холодное прикосновение стали… Но последнее, что он мог и, как полагал, был обязан сделать, – отмстить. Степан знал, что в тот вечер хозяин намеревался встретиться с графом Гутаревым, и так же верно он знал, что никогда бы хозяин не окончил жизнь самоубийством.

За местью Степан и пришел в дом графа. Но промедление и нерешительность в действиях спасли несчастного Алексея Алексеевича. Когда, открыв окно, Степан оказался внутри, флигель был пуст. Войдя в спальню и увидев разбросанные по полу вещи и смятые бумаги, Степан понял, что опоздал. Он опрометью бросился вон, обежал дом по переулку и быстрым шагом пошел к центру города. В тот час от соседнего двора отъехало крытое ландо. Через две сотни шагов коляска нагнала запыхавшегося и окончательно потерявшего надежду Степана. Поравнявшись с ним, кучер гикнул, а из открывшейся дверцы выглянул человек, безусловно, знакомый и ужаснувший незадачливого мстителя. Степан оторопел и остановился. Но прозвучал ружейный выстрел, еще один… Напуганные голуби с шумом поднялись в воздух. Обмякшее тело Степана повалилось в пыль кювета, а ландо покатило дальше.

Еще один счет был сведен.

Бежав из дома, граф Гутарев и Аня, вопреки предположениям Степана, направились прочь от центра Новочеркасска. Графа ждала встреча с боевыми товарищами. Когда они почувствовали себя в безопасности, граф обнял Аню и, примирительно улыбнувшись, попросил дать ему время, а покуда дождаться его на вокзале. Аня с сомнением покачала головой, но, не в силах бороться и веря доброте графа, подчинилась.

Попрощавшись с Аней, граф решительным шагом направился к мазаной хате, скрытой за неухоженным и оттого буйно разросшимся палисадником. Алексей Алексеевич был человеком порывистым и в глубине души тянулся к добру, однако не умел отличать добро от зла. Но бывали в его жизни порывы, когда тяга к благому возобладала. Тогда граф ощущал себя превосходно. Он знал, для чего живет и что ему делать. Аня всколыхнула в нем именно эти чувства, и граф без оглядки увлекся ими.

Он распахнул дверь на обвисших петлях и вошел в хату. В сенях его встретил Гриша. Юноша поразился перемене в своем учителе, но не подал виду и лишь тихо сказал:

– Прошу, Алексей Алексеевич. Вера ждет в комнате.

Гутарев одобрительно кивнул головой и вошел в горницу. Вера, стоявшая у окна, при звуке шагов обернулась и побелела. Таким она его еще никогда не видела. Ей стало страшно.

– Я пришел, – хрипло сказал Гутарев, – дабы попрощаться с вами, товарищи. Наше дело проиграно, мой покровитель вчера был убит. Отныне мы совершенно безоружны. К несчастью, другого пути нет – нам нужно расстаться и впредь, до особого случая, не поддерживать друг с другом связи. Все.

В комнате повисла тишина. Гриша, стоявший за спиной Гутарева, и Вера, опершаяся на облупившийся подоконник, были ошеломлены.

– Все, – повторил Гутарев и попытался уйти.

– Нет! – опомнившись, простонала Вера. – Вы не должны, мы без вас…

– Вы без меня спасетесь, – из сеней бросил Гутарев и поспешно вышел вон.

Глава тринадцатая, в которой сон оказывается явью

После гибели Никанора Ивановича для завершения дела оставалось сделать только один шаг. Но Зетлинг медлил. Выйдя из гостиницы «Дон», сопровождаемый угрюмым Мининым, он пошел к бульварам. Позади раздавался свист городового и плакала навзрыд какая-то женщина, невесть отчего сжалившаяся над покойником-самоубийцей. Все это должно было казаться важным, если б не пьянящая пустота в душе. Такая апатия должна охватывать каждого, кто сопровождает физические усилия душевной работой. И как всякое напряжение мускулов приводит к утомлению, точно так томится и душа, сталкиваясь с бессмысленностью содеянного.

Зетлинг и Минин молча дошли до растворенных двустворчатых дверей гостиницы «Европа» и здесь остановились. Минин тяжело вздохнул, убирая со лба русые волосы, и с ухмылкой посмотрел на Зетлинга.

– Отныне, господин хороший, вы герой. Никак расправились с большевистской гадиной?

– Да, положение действительно благоприятное. Впервые за многие годы успехи на фронтах, в тылу кипит работа, – Зетлинг говорил безразлично и устало. – Конечно, осталось нанести последний удар, ведь посольство все-таки предали.

– Но предатель тебе, конечно, известен?

– Полковник Вершинский.

– Он?! – Минин искренне удивился. – Но для чего?

– Пока неясно. Думаю, он сам расскажет, или это выяснится с помощью Антона Ивановича. Неважно, в конце концов.

– Но у тебя хватит доказательств? Полковник, сколько я заметил, имеет вес. И устранить его без убедительных улик просто немыслимо.

– Кое-что имеется. Но я больше полагаюсь на логику и на его слабодушие. Мне кажется, он сознается.

– Боюсь, ты заблуждаешься, – Минин пожал плечами. – А ты не спрашивал об этом Никанора Ивановича?

– Неужели ты думаешь, что этот человек ответил бы хоть на один мой вопрос? Он предпочел смерть аресту, и как бы мы его ни ненавидели, это был человек твердой закалки.

– Ты хочешь сказать, что он прыгнул из окна сам?

– Неужто ты полагал, что я стал бы выбрасывать его из окна, когда мог просто пристрелить? – Зетлинг раздраженно сжал губы, но, встретив восхищенный взгляд Минина, улыбнулся. – Да, он выпрыгнул, чтобы избежать ареста.

Минин и Зетлинг стояли у распахнутых дверей гостиницы «Европа», но, будучи увлечены разговором, не замечали движения, происходившего внутри. Заметив наших героев, распорядитель оставил свой пост и исчез в левом крыле фойе за аркой. Но задержался он там недолго и скоро вернулся в сопровождении юнкера. Юноша этот имел застенчивый вид, был невысок ростом и подслеповато щурил глаза. Подойдя вплотную к беседующим офицерам, он отдал честь и отрекомендовался:

– Юнкер Гаврилов! Штабс-капитан Зетлинг? – спросил юноша, получив ответ на приветствие.

– Да, это я, – в предчувствии недоброго тихо сказал Зетлинг.

– Я к вам направлен из штаба войск с донесением. Полковник Тишевский, начальник караульной службы… убит.

Над Доном зарделся закат. Облака на краю сизого неба, над стремительно откатывающимися к Москве фронтами, налились кровью. По степи гулял влажный и приятный ветер. Было свежо и красиво. Широкий разлив Дона, зажатый пологими сопками и отвесными кручами оврагов, мерно перекатывался слабой зыбью. Над всей равниной стояли тишина и лень. Дорога была пуста, лишь кое-где, у ближних к городу хуторов, вздымались облачка пыли от лихой казачьей джигитовки.

Зетлинг, Минин, несколько казаков и офицеров стояли на вершине холма. Вниз, к Дону, он срывался каменистым обрывом и плавно переходил в поросшие ивняком болотистые заводи. Солнце светило еще ярко. На земле лежало укутанное в мешковину тело человека. Край ткани был убран так, что запрокинутое набок лицо оставалось открытым. Это был полковник Тишевский.

– Должно, дня два пролежал, – со знанием дела сказал казак с рыжей бородой.

– Да, не больше, – подтвердил другой, старше возрастом, с седеющей головой.

Зетлинг и Минин молчали. Минин неотрывно, без мысли в глазах смотрел на тело полковника. Ротмистра утомили убийства и интриги. Он почти слышал ружейные выстрелы и залпы орудий с фронта. Его тянуло вскочить на коня и во главе эскадрона ринуться в безнадежную атаку, забыться в риске и запахе крови. В тылу ему было неуютно и противно.

Зетлинг глядел вдаль, через реку, где уже смеркалось.

– Как ты думаешь, – не отводя взгляда, произнес Зетлинг, – это дело рук Никанора Ивановича, или же здесь что-то другое?

– Что? – раздраженно бросил Минин. – Думаю, Никанор Иванович, больше некому. Тишевский виделся с Глебовым, нам вставлял палки в колеса, так что вполне возможно, что и дело с посольством не обошлось без его участия. В конце концов, доказательств против Вершинского ровным счетом нет, а здесь все ясно. Что было делать командиру караульной службы штаба в этом месте? Дело здесь нечистое, но уже разрешенное. Все участники этой интрижки: Глебов, комиссар, Тишевский – мертвы. И на наши вопросы никто не даст ответа.

– Так не бывает, чтобы все участники были мертвы. Кто-то обязан победить и выжить, – Зетлинг обернулся к Минину. – Жив полковник Вершинский. И я уверен, что это убийство не обошлось без его деятельного участия. И расправа с Глебовым была неслучайна. Поручик что-то знал, что-то такое, что нам знать не положено. И убил его Вершинский, в этом нет никаких сомнений! Но Тишевский был командиром Глебова и, очевидно, проник в то, что стало для поручика приговором. Заметь еще, – Зетлинг возбужденно указал на изуродованное лицо полковника, – стиль убийства один. Во всем этом есть особая таинственность или претензии на нее.

– Вспомни, ты что-то говорил о некоем Аваддоне, будто бы он был склонен к эдаким приемам?

– Нет, будь здесь Аваддон, – Зетлинг задумался, – если бы это было дело рук Аваддона, то наверняка и мы бы лежали вот так, как покойный полковник, царствие ему небесное, – Зетлинг перекрестился. – Аваддон не допускал таких вопиющих промахов. Из разговора с Никанором Ивановичем я понял, что их пути разошлись, так что вряд ли…

– Ты не вполне уверен?

– Не вполне, это верно. Последние дни я вновь ощущаю то странное, даже пугающее чувство, которое сопутствовало моему столкновению с Аваддоном несколько лет назад. Будто за спиной постоянно есть чужие пристальные глаза, неотрывно следящие за каждым шагом. Думаю, это нервы.

– В таком случае у нас схожее заболевание.

Зетлинг поднял удивленные глаза на Минина и вынужден был признать, что тот говорит серьезно.

– Оставим это пока. Однажды мне показалось, будто я видел его на улице в проезжающей коляске. Но скорее всего я ошибся. Если Аваддон в Новочеркасске и до сих пор не дал о себе знать, значит, я повторяю свою старую ошибку.

– Какую?

– Мы действуем в его интересах.

– Но ведь он большевик, а Никанор Иванович был его другом?

– У Аваддона нет друзей и политических убеждений. Он не принадлежит партиям и никому не служит по зову души, практически никому. В его глазах все мы и они, – Зетлинг кивнул на север, желая показать, что имеет в виду большевиков, – всего-навсего орудия, которые куют сталь и выбивают искру для грядущих перемен.

– Слишком много мистики.

– Тебе как специалисту по раннему христианству это не должно претить. Аваддон идеалист, в том научном смысле этого слова, что он верит в господство духа над телом, а разума над инстинктами. А когда человеческие дух и разум берут верх над плотью, на свет является мистика, особый мир, вмещающий в себя заплутавшего духовного человека.

Минин проницательно посмотрел на Зетлинга, перевел взгляд на тело Тишевского и задумчиво провел ладонью по подбородку.

– Я слишком очерствел за годы бегства и войны. Но ты прав. Человек, сумевший в одиночку во имя гордыни подавить плоть, – опаснейший враг.

– Если он здесь, нам с ним не тягаться.

– Разве что просто убить?

– Даже этого нельзя сделать без особых оснований. Я обязан ему жизнью, и не только своей, но жизнью Маши… Но будем верить, что все обойдется.

Минин приказал казакам убрать покойника. Тело погрузили в разбитый тарантас. Кучер присвистнул, приободрил кобылу плетью и поспешил к городу, рассчитывая поспеть до темноты. Казаки повскакивали на лошадей и, опередив медлительную повозку, ускакали вперед.

Минин подошел к краю обрыва и носком сапога толкнул камень. Булыжник покатился вниз, увлекая за собой тучу песка и пыли.

– Дурное место, – сказал Минин и поспешно направился к лошадям. – Мы едем?

– Езжай. Но не в Новочеркасск, а к Маше. Завтра утром проводи ее до гостиницы и оставайся с ней, покуда я не приду. Будь внимателен. Она очень уязвима.

– Думаю, что самое уязвимое место для нее – это ты. Потому лучше поедем вместе. Выпьем винца, забудемся. Мария Александровна нам споет…

– Слышишь ветер? – прервал его Зетлинг. – Он мчится этой дорогой и вот-вот настигнет нас.

– Оставь эти глупости! – Минин вскочил в седло. – Едем!

– Нет, к тому же… – Зетлинг прищурил правый глаз, – к нам гости.

Минин посмотрел в сторону тонущего в ночных сумерках Новочеркасска и едва разглядел черную точку, уже приближающуюся к кавалькаде казаков, сопровождающих тело полковника.

– Это шарабан, и он, судя по всему, едет именно сюда, хотя можно предположить, что и на хутор.

Большак, ведущий из города, перед подъемом на холм делал развилку. Одна его ветвь огибала возвышенность и, петляя среди сопок, вела к хуторам вдоль берега Дона. Другое ответвление дороги, поросшее травой, с глубокими колеями от нагруженных повозок, взбиралось выше в гору, достигая почти места, где стояли наши герои. Затем дорога огибала овраг и уходила вниз, к паромной переправе через Дон.

Черная точка приближалась. Она поравнялась с телегой, на которой везли тело полковника и, съехав на обочину и приостановившись, продолжила движение. Уже было видно, что замеченная нашими героями карета была крытым черным ландо.

– Что делать ландо в такой глуши? – Зетлинг потрепал за гриву своего жеребца и приказал: – Забирай Серого и выполняй, что я тебе сказал. Позаботься о Маше.

– Постой, но что ты будешь делать без коня?

– За мной едут, – сухо ответил Зетлинг.

– За тобой? Но кто? Ты уверен?

– Аваддон.

– Ты… – Минин увидел в глазах друга обреченность. – Я пойду с тобой.

– Не нужно. Тебе будет мало удовольствия знакомиться с этим человеком. Он, бесспорно, интересен как личность, но скорее для психиатра и предпочтительнее в смирительной рубашке. Сам факт знакомства с ним будет представлять для твоей жизни огромную опасность. В этом нет нужды.

– Ты меня плохо знаешь, если думаешь, что я уйду.

Ландо подъехало к развилке дорог у подножия сопки. Кучер свистнул и щелкнул плетью, подгоняя лошадей вверх.

Минин спешился, но остался возле коня, держа его за узду. Коляска взобралась на холм и остановилась. Кучер на дрожках, коренастый смуглый казак, достал из-под подкладки цигарку и затянулся. Зетлинг напряженно смотрел на дверцу, гадая, кого увидит за ней.

Дверца отворилась. Из ландо, осторожно ступая на поросшую молодой травой землю, вышла девочка. Чепчик частью скрывал ее круглое белое лицо. Девочка была одета в ситцевое платьице с голубыми и желтыми цветами. Она не закрыла дверь за собой, и было видно, что в ландо больше никого не было. Минин с Зетлингом удивленно переглянулись.

Девочка сделала несколько шагов, осторожно ступая по изрытой телегами и конскими копытами земле. Она подняла глаза на Зетлинга и, сдвинув чепчик со лба, улыбнулась.

– Вы поедете с нами? – спросила девочка, все так же улыбаясь сомкнутыми губами и большими карими глазами.

Зетлинг промедлил секунду, сделал шаг навстречу к девочке и сказал:

– С удовольствием, юная леди. Но куда?

– Папа сказал, что вы с радостью поедете. Он сказал, что вы его не должны были забыть и что с радостью навестите его.

– Но кто ваш папа? Вы не ошибаетесь?

– Нет, что вы! – девочка широко улыбнулась. – Ах, извините, я не представилась! Меня зовут Тася, Таисия. С вашим другом я уже знакома, – девочка перевела взгляд на Минина и поклонилась, – вы тогда не взяли котят, и я отдала их в трактир. Хозяин обещал присмотреть.

Зетлинг повернулся к Минину. Ротмистр стоял нахмурившись, с недоверием смотря на довольного собой и жизнью, глубоко вдыхающего табачный дым кучера.

– Так вы едете? – спросила девочка.

– Да, наверное. Но вы не ответили, кто ваш папа. У меня много знакомых, и я не могу припомнить, кого вы имеете в виду.

– Вы боитесь? – спросила девочка. – Напрасно. Папа сказал, что если бы хотел вам зла, то отправил бы к вам не меня, а кого пострашнее. К тому же мы все очень любим Марию Александровну, и вам не причинят зла. Поедемте. Лучше вернуться в город до темноты.

– Да, поспешайте, барин! – трескучим смешливым голосом отозвался кучер. – Время лихое, а болтаться здесь ночью у меня нет желания. Седайте и поедем.

Вершину холма еще освещало закатывающееся на западе солнце, а снизу наползали сумерки. Ротмистр держал в поводу двух коней, нетерпеливо роющих землю копытами.

– Я поеду, – сказал Зетлинг.

– Мы подозреваем одно? – спросил Минин.

– Да. Видимо, сон оказывается явью.

– Так едемте же! – воскликнула девочка, оказалась у подножки ландо и ловко взобралась наверх. – Едемте!

Зетлинг кивнул головой Минину:

– Позаботься о Маше.

– Э, нет, брат! – громко ответил Минин. – Ты как знаешь, а я с тобой.

Минин вскочил в седло и, накинув на луку узду коня Зетлинга, поехал к коляске.

– А вот этого не положено! – грозно окликнул кучер. – Хозяин не велел!

– Да, вам нельзя с нами, к сожалению. Папа сказал взять с собой только Дмитрия Родионовича, – улыбка исчезла с лица девочки.

– Поезжай к Маше, – сказал Зетлинг и сел в ландо. – Я должен ехать один.

Минин скривил недовольную гримасу, но не ответил. Кучер, понукая лошадей, с трудом развернул коляску на разбитой узкой дороге и покатил под гору. Лошади набрали ход и помчали к городу.

Минин стоял на вершине холма. Он чувствовал утомление и стыд за то, что отправил друга одного, и, в конечном счете, безразличие от всеобщей мировой пустоты и неотвратимости. Александр Минин начинал свою взрослую жизнь счастливым человеком. Он гордился благородством своей крови и заслугами предков. Он с гордостью носил огромный золотой перстень с двуглавым орлом. Решив посвятить жизнь науке, не отказывал себе в радостях. Юность прошла для него в пирушках и кулачных боях, в пылкой любви барышень московского света, в изучении мистических течений раннего христианства. Он был счастлив в этом противоречивом круговороте. Но время шло. Прежние друзья уходили, любовь теряла свою притягательность и чистоту. Минин хотел бросить все и бежать от всех на Байкал или еще дальше. Жить тихо и одиноко, в кругу жены и детей. Ему не верили. Минину было одиноко и тоскливо.

Пришла мировая война. Фронтовой быт и отчаянные конные атаки увлекли вольноопределяющегося Минина. Благодаря отваге он быстро дослужился до ротмистра, но грянула революция. Униженный в своих лучших патриотических чувствах, причем униженный не сильным врагом, а подлым соотечественником, Минин бросил армию и бежал. Но бегство его закончилось еще большим позором и унижением. И теперь, будучи совсем одиноким и больше не веря ни в себя, ни в Россию, презирая ее народ, Минин жаждал одной лишь войны. Он желал рубить и быть разрубленным. Его тяготили Новочеркасск, следствие и вся закулисная мерзость, вскрывшаяся из-под савана лживых лозунгов. Минин не верил в победу Белого дела, он верил в возможность достойно умереть.

Опомнившись от раздумий, ротмистр с трудом различил вдалеке серую тень ландо. Он тронул коня и стал спускаться с сопки…

Ландо спустилось под гору и, замедлив ход, покачиваясь на рытвинах, покатилось к городу.

– Так кто ваш папа? Аваддон?

Зетлинг заглянул в глаза девочки и увидел в них грусть и раздражение.

– Не называйте его так. Я этого не люблю. Он хороший человек, а это дурное имя.

Зетлинг подумал, что быть дочерью такого человека – это огромная тоска и боль. Внешность девочки, одежда, рост, черты лица выдавали в ней совсем ребенка, может быть десяти или двенадцати лет. Но большие круглые глаза, смотрящие пристально, с грустью и улыбкой, словно говорили: «Нет, я не ребенок. К сожалению, я не ребенок».

– Нам далеко ехать? – спросил Зетлинг.

– Не беспокойтесь, мы остановились в одном доме на окраине. Там тихо и мило. Сейчас темно, но вот взойдут звезды и луна, и мы уже будем на месте.

«Похожа, – подумал Зетлинг. – Слог девочки и таинственность в глубоком грудном голосе – все от отца. И так же загадочна, чужда миру, но не враждебна ему. Она будто знает все и про всех, но не злится, не обижается, а лишь снисходительно улыбается чужой слабости».

– Вы мной интересуетесь? Думаете, что я похожа на папу? Верно, похожа. А разве должно быть иначе? – она оторвала взгляд от чернеющих пейзажей за овальным оконцем кареты и в упор посмотрела на Зетлинга.

Зетлинг отвел глаза.

– Так и должно быть. Но я не думал, что у вашего папы есть дети. Вы одна?

– Мы вдвоем с папой, больше у нас никого нет.

– А ваша мать? Вы знали ее?

– Нет. Она была скверной женщиной, и папа забрал меня еще в младенчестве. Я жила с воспитательницей, но несколько лет назад, после революции, папа взял меня. С тех пор мы неразлучны.

– Да, вы похожи, – задумчиво произнес Зетлинг.

– А вы не боитесь моего папу? Признайтесь, что чуточку боитесь.

– Если вам это доставит удовольствие, то признаюсь. Но вам, юная леди, мало знаком страх. Думаю, вашего отца боятся многие, но больше всех боится он сам.

– Почему?! – девочка возмутилась.

– Потому что он одинок. А все вокруг враждебны ему, а если служат, то из страха. Страх недолговечное чувство – когда он уходит, возникают ненависть и презрение. Это неизбежно.

– Да, вы правы, – девочка понурила голову. – Вы ему поможете, если он попросит? Папа говорил, что вы его враг, – она подняла глаза и испытующе посмотрела на Зетлинга, – но что вы хороший и благородный человек.

– Никто не может сказать о человеке вернее его врага, – Зетлинг улыбнулся. – Не берите в голову, юная леди. И не выдавайте мне тайн вашего батюшки, он сделает это хитрее вас.

Девочка замолчала и, загрустив, увлеклась мрачной степью за окном и яркими пятнами огней Новочеркасска. Свет ночного города отделял серую равнину от совершенно черного, начавшего накрапывать холодными каплями неба. Луна и звезды не загорелись. В Новочеркасск вслед за сумраком пришли порывистый ветер и непогода.

Ландо проехало по неосвещенным пригородам, причем кучер то и дело громко окликал кого-то, требовал уступить дорогу и разойтись. Из окна не было видно, с кем именно пререкается кучер и кто отвечает ему из темноты, но общая серость тротуаров, шум голосов и повозок выдавали оживленное движение кругом. Не въезжая в освещенный фонарями центр города, экипаж свернул у подножия Крещенского спуска, и Зетлинг через оконце увидел освещенную газовыми фонарями, укрытую кронами тополей и вымощенную камнем улочку. Дома здесь были не велики и не малы, они стояли поодаль, не теснясь. Со дворов экипаж встречал заливистый лай собак.

– Здесь тихо и прилично, – сказала девочка. – Мы живем в том доме справа.

Кучер остановил. Зетлинг вопросительно взглянул на девочку и, увидев в ее глазах подтверждение, вышел из ландо. Тася последовала за ним.

У калитки с фонарем в руке стоял высокий мужчина.

– Хозяин ждет.

Зетлинг и неотступно следующая за ним девочка прошли по двору, обогнули дом и через черный вход, сени и овальную прихожую вошли в гостиную. Внутри был тяжелый и душный воздух.

– Я не люблю этот дом и живу во флигеле, – из-за спины прошептала Тася.

Зетлинг подумал, что девочка от своего отца унаследовала интуитивное понимание мыслей и чувств собеседника. Угадывая их, она с детской непосредственностью отвечала собственным сомнениям.

Мужчина поставил фонарь на комод и отворил дверь в гостиную. В дальнем углу комнаты горел камин, а перед огнем лежала большая собака с широко раскрытой пастью. Зетлинг прошел внутрь, не замечая хозяина дома.

– Вы скоро управились, – раздался низкий голос из дальней неосвещенной части комнаты.

Зетлинг обернулся и в полутьме увидел поднимающегося с кресла человека. Он встал в полный рост, чуть ссутулив широкие и худые плечи, и подошел к гостям. Это был Аваддон.

– Рад видеть, дорогой Дмитрий Родионович. Ведь тогда, в Бердичеве, я не ошибся, предрекая нам новую встречу.

– Вы редко ошибаетесь, – Зетлинг ответил на рукопожатие и учтиво склонил голову.

Аваддон постарел. Зетлинг заметил морщины у губ и в уголках узких косящих глаз. Но его рукопожатие было по-прежнему костлявым и сильным.

– Проходите же. Вы уже познакомились с моей дочерью? Тася, ты, должно, устала, иди спать.

Девочка недовольно насупилась, но послушалась.

– Я боюсь за нее. Уж слишком неприглядные вещи она наблюдает с ранних дней своей жизни. Конечно, это воспитывает в ней стойкость, но на своем веку я повидал много стальных людей, и ни один из них не был мне приятен.

– Женщины обыкновенно фанатичнее и тверже мужчин в своих убеждениях.

– Женщины обыкновенно глупее мужчин и потому возводят эти так называемые убеждения, – Аваддон с брезгливостью произнес последнее слово, – в абсолют. И от того самонадеянно полагают, что могут безнаказанно вершить судьбы, взрывать царей и министров, и все для утоления гордыни.

– Да, вы правы, в какой-то мере. Но век бомбисток минул, мы живем в дни палачей.

– Чай будете? Можно вина.

– Пожалуй, чаю. Только горячего.

– Андрей, – Аваддон окликнул слугу, – принеси нам чаю.

Слуга на мгновение появился в дверном проеме и исчез.

– Я вижу, мы гораздо более согласны друг с другом, нежели в прошлую нашу встречу, – продолжил Аваддон. – Я рассчитываю, что и в практических делах нам удастся найти общий интерес.

– Помнится, вы уже делали мне сходное предложение. И тогда я ответил однозначно. Я христианин и с вами, милостивый государь, не желаю иметь ничего общего. Если вы привезли меня сюда только для этого, то извольте, – Зетлинг встал с кресла с очевидным намерением уйти.

– Постойте, – устало проговорил Аваддон. – Вы меня достаточно хорошо знаете и неужели полагаете, что я унижусь до повторения уже однажды отвергнутого предложения. Я так же, как и вы, остался верен своим прежним взглядам, но это отнюдь не препятствует некоторому нашему сближению. Сядьте же. Сядьте. Вы не доверяете мне и имеете на то все основания…

В комнату вошел Андрей с подносом и поставил его на журнальный столик. Аваддон дождался, пока слуга выйдет, и продолжил:

– Я в городе всего несколько дней, еще мало знаю. Но вы меня порадовали.

– Чем же?

– Никанор в последнее время стал себя странно вести, зазнался. Представьте, хотел занять мое место. Даже эту бумагу состряпал, – Аваддон подал Зетлингу лист.

Зетлинг в тусклом свете не смог вполне разглядеть написанное на бумаге, но отчетливо увидел внизу размашистую подпись Троцкого.

– Это приказ о передаче командования моей группой Никанору за подписью Бронштейна, – пояснил Аваддон. – А все это, прошу заметить, из-за того самого посольства, судьбой которого вы столь увлеченно занимались последнее время. – Да, – после некоторой паузы продолжил Аваддон, – всему виной это злосчастное посольство. Видите ли, соединись армии Деникина и Колчака в районе Саратова или Царицына, и песенка большевиков была бы спета. Две белые армии по сути своей есть лезвие и рукоять меча. Объединившись, они бы мгновенно рассекли большевистскую гидру. Взгляните сами, вы же разумный человек! – Аваддон встал и, заложив руки за спину, обошел вокруг Зетлинга. – У Колчака семьсот тысяч человек, но ни одного толкового генерала! У него нет офицеров, нет кадров, он вынужден обходиться второсортным офицерством запасных сибирских батальонов. Там сплошь пройдохи и трусы. А у Деникина? У Деникина двести тысяч, добрую половину которых составляют казаки. Но собственно Добровольческая армия сплошь состоит из офицеров! Это безумие. Если бы удалось объединить две белые армии, провести переукомплектование, то в ваших руках была бы миллионная регулярная армия. Через месяц вы были бы в Москве! Но Никанор! – Аваддон рассек воздух взмахом ладони. – Лишенный власти над своей группой, я был бессилен. И как следствие, посольство перехватили.

– Быть может, еще не поздно?

– Нет. Время ушло. Колчак совершил стратегическую ошибку. Вместо наступления на Среднюю Волгу, он нанес главный свой удар по северному пути, на Вятку и Ярославль. По последним сведениям, армии Колчака откатываются все дальше на восток, чехи не хотят драться, и вся ситуация грозит катастрофой для сибирского правительства.

Аваддон говорил увлеченно и взволнованно. Зетлинг пригубил терпкого чаю и задумался.

– Вы молчите? – спросил Аваддон. – Думаете, что во мне произошла разительная перемена? Верно, так и есть. И на то две причины. Первая состоит в том, что я никогда не был большевиком по убеждению, но всегда пользовался большевиками в своих целях. А вторая заключается в том, что в итоге они попользовались мной. И я отмщу. Никанор уже поплатился.

– Тогда ясно. Вы намерены мстить чужими руками. И для этого я здесь?

– Разве вам это не доставит удовольствие и разве это не есть ваша цель и, в конечном счете, цель всего Белого движения?

– Если судить цинично, то это так.

– Судить всегда цинично.

– Я готов согласиться с вашими рассуждениями, – Зетлинг поставил чашку на журнальный столик и откинулся на спинку кресла, – но в Новочеркасске меня держат дела. Как вам известно, я обязан закончить расследование гибели посольства.

– Но вы вполне расквитались с Никанором.

– Есть еще один человек, высокопоставленное лицо…

– Вы и до этого дошли? – Аваддон был удивлен. – Но ведь не Никанор же рассказал вам о нем? Вы становитесь опасны.

– Нет, я обнаружил его участие в этом деле сам. Полковник Вершинский совершил измену и ответит за нее.

– Боюсь, на сей раз вы бессильны.

– Отчего же?

– Полковник отбыл из Новочеркасска в неизвестном направлении. Бесспорно, появление его в обществе можно предугадать, но произойдет это нескоро и очень далеко от пределов нашей несчастной родины.

– Вы знакомы с ним?

– Больше, – Аваддон самодовольно улыбнулся. – Именно я вовлек полковника в это грязное дельце. Позднее я в этом раскаялся, но сделал это слишком открыто и опрометчиво. Не доверяйте людям, милейший Дмитрий Родионович, особенно друзьям, их предательство самое болезненное.

– В таком случае, быть может, вы ответите мне на вопрос, который категорически отказался обсуждать ваш ныне покойный друг?

– Пожалуйста.

– Для чего высокопоставленному офицеру, ближайшему сотруднику Корнилова и Деникина, не испытывающему денежных затруднений, не склонному к большевизму, участвовать в этой грязной истории? Для чего обрекать на гибель своих товарищей и рисковать всем своим благополучием?

– Э, мой идеалистический друг, – Аваддон злорадно оскалился, – предатели – это самые успешные люди. Человеку всегда мало! А когда он достигает своего предела, то видит корни неудач не в собственной ограниченности, но в злой воле недоброжелателей. Так мыслил и Вершинский. Он затеял собственную игру, рассчитывая маневрировать и сталкивать лбами врагов. Но игра эта оказалась ему не по силам. Вершинский противостоял влиянию генерала Врангеля. Врангель настаивал на выборе Царицынского направления и соединения с Колчаком в качестве стратегической первостепенной задачи. Вершинский же с группой генералов выдвигал идею движения напрямую к Москве. В конечном итоге спор этот перешел в плоскость личного противостояния в борьбе за власть над армией. Врангель человек спесивый и честолюбец. В определенный момент ему удалось склонить чашу весов на свою сторону, и Деникин написал пресловутое письмо Колчаку со стратегическим планом военных действий на весенне-летнюю кампанию девятнадцатого года. Но вмешательство полковника Вершинского и нашего общего бывшего друга Никанора спутало все карты.

– Как примитивно…

– Зло всегда примитивно, но оттого и эффективно, – порадовавшись каламбуру, Аваддон улыбнулся. Но застывшая на его губах улыбка превратилась в мертвый звериный оскал. – Теперь наступать на Волгу бессмысленно. Колчак отброшен к Уфе. Если Сибирь падет, Белое движение будет обречено. Большевики, надо отдать должное Троцкому, умело приспосабливаются к условиям Гражданской войны. Они отказались от партизанщины и принципа революционной войны. Красная армия становится все более дисциплинированной и боеспособной. Дело портят выскочки-командармы из бывших дворников и слесарей. Но за каждым таким крикливым и пьяным пройдохой стоит военспец. Парадокс, но большевистскую армию создают бывшие царские офицеры. Смелое решение большевиков. Оно несет сколько выгод, столько и угроз. Офицеры попадают в Красную армию отнюдь не добровольно. Они вынуждены служить по мобилизации под угрозой голода и расправы над близкими. Страх – ненадежный инструмент управления. Всегда найдется кто-то, кто сумеет перешагнуть через инстинкт.

– Нет сомнений, что среди офицеров, пошедших на службу к большевикам, мало истинных коммунистов. Они действуют под страхом и безынициативно. Но над каждым из них висит угроза ареста и чрезвычайки. Большевики умело пользуются живым материалом.

– Все верно, – Аваддон долил в свою чашку кипяток из кофейника, – но я хочу рассказать вам о другом. В современных условиях у Деникина не остается альтернативы. Он вынужден сосредоточить все свои силы на одном направлении. Только быстрое и решительное наступление на Москву способно остановить продвижение большевиков в Сибирь и переломить ход войны. Путь на Москву заслоняет 8-я армия красных. Это, пожалуй, их самое боеспособное, блестяще укомплектованное, великолепно оснащенное соединение. А учитывая колоссальные резервы и мобилизационные возможности центральных регионов страны, 8-я армия практически непобедима. Практически.

Аваддон встал, подбросил дров в затухающий камин и потрепал собаку за ухо.

– Непобедимых нет.

– Вы правы. И нет более уязвимых, чем те, которые мнят себя непобедимыми. Большевистское командование уверено в 8-й армии и смело перебрасывает резервы на восток, стремясь быстрее покончить с Колчаком, – Аваддон оперся кулаками на стол, подавшись вперед и в упор смотря на Зетлинга. – После отстранения от командования группой я должен был поехать на встречу с Троцким. Мы виделись в Коломне. На обратном пути я был проездом в Воронеже, где размещается штаб 8-й армии. Здесь я узнал, что ее командующий тяжело болен и находится при смерти и что всем руководит некий капитан Самсонов, в прошлом офицер Генерального штаба. Я с ним не знаком. Но часто бывает, что пустяковое известие из прошлого с течением времени приобретает огромное значение, – Аваддон выпрямился в полный рост и расправил сутулые плечи. – Сейчас я расскажу вам то, ради чего позвал сюда. А после вы сами решите, как относиться к сказанному мной и перспективе нашего сотрудничества.

– Я вас внимательно слушаю.

– Через три дня пути, когда мой отряд благополучно преодолел фронт и находился в ближайших тылах белых, мы зашли на ночлег в одну деревню…

* * *

Смеркалось. Снег сошел с дорог и полей, но еще лежал грязными серыми шапками в ложбинах и перелесках. Отряд из пяти человек въехал на край деревни. Из-за низкого забора первой к дороге избы путников встретил заливистый лай собаки. По жесту Аваддона отряд остановился, один из всадников спешился и вошел в калитку. Навстречу ему из избы вышла баба с дитем на руках, за ней в дверном проеме показался хозяин двора.

– Чаго? – послышался раздраженный мужской голос. – В деревне-то? А черт его знат! Днем еще беляки стояли, а сейчас кто его знат-то? Никакого порядку!

Аваддон спешился и, знаком приказав отряду сойти с дороги, вошел во двор. Стоявший на крыльце крестьянин был невысок и сутул, с растрепанной бородой, в рубахе и солдатских сапогах.

– Что, говоришь, в деревне белые? – повелительно спросил Аваддон.

– Говорю, что не знаю, барин, – поклонившись, ответил мужчина. – Вчерась были. А сегодня баба моя поутру хаживала-то к земскому дохтуру и видала одного вроде. Да все ж баба, чаго ей верить-то.

– А зачем к доктору? – спросил Аваддон и, обойдя крестьянина, поднялся на крыльцо.

– Так дочка захворала… А вам, барин, лучше к Фокину, это каменный дом, туда, – мужик забеспокоился и попытался преградить Аваддону дорогу в избу.

– Так там белые, а нам на ночлег только, – сказал Аваддон, отстраняя ставшего на пути хозяина.

– Тесно у меня, барин, больно тесно. Детей невпроворот нажили, галдят все, шумно и грязно. Поезжай, барин, к Фокиным, сделай милость.

– Э! Ты! Пошел прочь! – окликнул упрямого мужика до сих пор почтительно стоявший в стороне слуга Аваддона.

Он выхватил наган и пригрозил им мужику.

– Сюда иди! – рявкнул слуга и, ухватив опешившего крестьянина за ворот, стащил с крыльца и бросил на землю.

– Не ходи, барин! Богом прошу, не ходи! – закричал мужик.

Оставив младенца девочке с большими испуганными глазами, на выручку мужу ринулась крестьянка.

– Стой, окаянный! – заголосила она. – Лиходей проклятый! Чтоб тебе!

Баба толкнула слугу кулаками в грудь и загородила мужа своей широкой вялой грудью.

– Кормильца разбойники лишают!

– Замолчи ты, – прорычал слуга.

Испугавшись животной злобы на его лице, баба замолчала.

– Проверь, – приказал Аваддон.

– Петруха, со мной.

Двое вошли в избу. Тотчас за дверью прогремел ружейный выстрел и раздался грохот падающей мебели. На крыльцо выбежал Петруха, ладонью зажимая простреленную руку.

– Там, черт, притаился!

– Один? – спросил Аваддон.

– Вроде…

В дом ворвались остальные спутники Аваддона и выволокли наружу связанного бледного человека.

– За комодом, сучий потрох, прятался с обрезом, но мы его ловко… гад, – слуга пнул связанного в бок.

– Но! Хватит! Проверьте избу, детей и этих, – Аваддон указал на хозяев дома, – в хлев и сторожить – чтоб звуку не подали. Лошадей убрать, ужинать и выставить караул. А этого господина привести в чувство. Лично буду допрашивать.

В горницу, отодвинув тряпичную занавесь, выглядывал мальчик. Казалось, он был восхищен мужеством пришельцев и совсем не боялся. Аваддон прошел в глубь комнаты и, скрестив руки на груди, остановился у узкого окна. В горницу ввели связанного человека и усадили на лавку. На вид ему было немногим за тридцать, он был худощав и высок. Правильные черты лица и надменность во взгляде и движениях говорили о его благородном происхождении. Он был бос, в нательной рубахе и шинели.

– Предлагаю вам, милостивый государь, побеседовать с нами. Молчание, к несчастью, обрекает вас на незавидный удел, – Аваддон оглянулся и внимательно осмотрел пленника. – Вы ранены?

Действительно, мужчина прижимал локоть к боку, а бледность лица и судорожное подергивание тонких губ выдавали его муки.

– Осмотри, – приказал Аваддон.

Слуга, стоявший за спиной пленника, распахнул полы шинели и приподнял залитую кровью рубаху.

– Огнестрельная, – сказал слуга, – много крови… помрет, поди.

Раненый качнулся и, теряя сознание, повалился с лавки. Но его подхватили под руки и привели в чувство.

– Вы кто? – спросил Аваддон. – Почему скрываетесь от белых? Мы свои, большевики, вы можете говорить.

Но пленник или не понимал слов Аваддона, или за нестерпимой мукой не имел сил отвечать. Он бродил пустым взглядом по пыльным, заросшим паутиною стенам избы и молчал.

– Хозяин, – в горницу вошел один из спутников Аваддона, – я обыскал чулан. Все залито кровью. Но вот что я нашел под тюфяком.

Аваддон взял из его рук запачканный кровью конверт и приказал:

– Унесите этого и перевяжите. Если придет в чувство и сможет говорить, дайте мне знать.

Слуги подняли пленника с лавки и, поддерживая за плечи, повели в чулан.

Аваддон разорвал конверт. Внутри была четвертина листа писчей бумаги, испещренная ровными печатными буквами:

«Начальнику штаба Донской армии генералу Кельчевскому. Ваше превосходительство! Пусть эта записка родит у вас сомнения. Вы лично сможете разрешить их, проверив факты. Моя фамилия Самсонов, я капитан Генерального штаба Императорской России. На данный момент я занимаю должность начальника штаба 8-й армии красных, стоящей против Вас.

Сущность моего обращения состоит в следующем. Я служу в Красной армии по принуждению, под угрозой расстрела моей семьи. Командующий 8-й армией Фомин тяжело болен, вследствие чего в моих руках сосредоточены все нити управления войсками. Я нахожусь под пристальным контролем органов ЧК, но обладаю должным авторитетом и опытом штабной работы, в связи с чем имею большую долю самостоятельности в принятии тактических решений. Всецело ратуя за победу Белого движения и желая помочь освобождению России от большевиков, я посылаю к Вам гвардии подполковника князя Всеволода Мещерского для координации наших усилий…»

В комнату вошел слуга.

– Он умер.

– Несчастный князь, – задумчиво проронил Аваддон, – но дело его живет.

* * *

– Теперь вы понимаете, о чем идет речь и что стоит на кону?

Зетлинг встал с кресла и взял из рук Аваддона письмо капитана Самсонова.

– Вы его никому не показывали?

– Обижаете.

– Если Самсонов сумеет так расположить войска, чтобы сделать их предельно уязвимыми…

– Проигрывать битвы несравненно проще, нежели выигрывать их.

Часть 2

Капитан Самсонов

Глава первая, в которой Воронеж согревается от зимней стужи

Капитан Сергей Ильич Самсонов был человеком глубочайшей внутренней решимости. Он верил в честь, доблесть и милосердие. Вера эта была религиозной и непоколебимой. Всякое противоречие, встречаемое на пути, отвергалось тотчас как злое искушение недостойных людей. Капитан был горд своей верой, граничащей с фанатизмом, и почитал ее исключительным достоинством немногочисленной когорты избранных.

Но жизнь была далеко не так категорична, как воображал себе Самсонов. Обыденность ее угнетала его юношеские мечтания о ярком и смелом подвиге. Армейская рутина, неудачи войны, наконец, несложившаяся семейная жизнь притупили остроту чувств капитана. Он смирился и лишь втайне лелеял надежду на возвращение азарта своей юности.

Капитан Самсонов был мужчина среднего роста, чернявый, с невыдающейся внешностью. Закончив училище и отслужив положенное в действующей армии, он поступил в Академию Генерального штаба, но окончить ее не успел из-за разразившейся революции. Капитан разделил учесть академии, чуть не в полном составе попавшей в руки большевиков. Зима семнадцатого-восемнадцатого годов была жуткой. Неприкаянные и умирающие от голода офицеры и их семьи вынуждены были перебиваться в Петрограде случайной работой. Капитан Самсонов колол дрова, сбывал мешочникам краденые из дворянских усадеб вещи, устроился в бригаду водопроводчиков, но сумел выжить и прокормить жену и двух дочерей.

Время шло. В стране разгоралась Гражданская война. И к капитану одним утром пришла мобилизационная команда. Самсонова увели, а его жену, дочерей и весь их нехитрый скарб переписали. В ЧК капитану объяснили, что у него есть два пути. Первый заключается в поступлении на службу в Красную рабоче-крестьянскую армию, и этот путь гарантирует пропитание его семье и защиту от карательных органов. С другой стороны, капитан мог отказаться. Но тогда его б расстреляли, жену отправили в лагерь на принудительные работы, а дочерей в приют на перевоспитание. Капитан выбрал жизнь.

Служба в Красной армии на первых порах была скучна и гадка Самсонову. За ним, как и за другими военспецами, шпионили красные командиры, чекисты и солдаты. Им не доверяли, их боялись, но обойтись без них не могли. Самсонова раздражала непроходимая тупость командного состава, всех этих выскочек из батраков в командармы. Его возмущало, что победы, являвшиеся исключительной заслугой военных специалистов, приписывались комиссарам с пышными усами и свинячьими глазками.

Самсонов почитал себя обиженным. И немалую долю вины он возлагал на старую власть, на царя, на Временное правительство, на Корнилова, бросивших его так легкомысленно в лапы большевизма. Потому Самсонов не был сторонником Белого дела. Он даже испытывал некоторую ревность к своим бывшим соратникам, оказавшимся по ту сторону фронта. Но процесс духовного возрождения был неумолим, и с каждым днем Самсонов все явственнее осознавал совершенную им измену. Ненависть к большевизму и страх перед разнузданной толпой росли. И в один момент капитан переломил себя…

В волнении встав из-за стола, Самсонов подошел к окну, выходящему на задворки воронежских переулков. Верхняя губа его тряслась от возбуждения и острой внутренней борьбы. Лоб покрылся испариной. Самсонов резко повернулся на каблуках и смял лист бумаги. Он принял решение.

В Воронеже стоял пасмурный вьюжный февраль. Капитан Самсонов за без малого год своей службы у большевиков достиг карьерных высот. Он занимал пост начальника штаба 8-й армии. Идейный большевик командарм Фомин чрезвычайно бурно воспринял успехи революции и вследствие подрыва душевных и физических сил организма к началу девятнадцатого года самоустранился от командования. В органах ЧК Самсонов слыл благонадежным, вполне перевоспитанным военспецом, не нуждающимся в излишне назойливой опеке. К тому же капитан не единожды докладывал лично Троцкому и вознаграждался высокими оценками Реввоенсовета. Все это, а также положение 8-й армии, служащей основным заслоном Москвы с юга, было предметом размышлений капитана.

Ремесленные кварталы Воронежа, открывавшиеся из окон кабинета Самсонова, были занесены снегом, тяжелыми шапками нависавшим на крышах и заборах. Бескрайность серых домиков и белых линий укатанных улиц перемежалась чуть не до линии горизонта и разрывалась вздыбленными к затянутому тучами небу заводскими трубами за черными бараками вдоль железнодорожных путей.

Улицы были пусты. Город изнывал от лютой зимы, от голода и необустроенности. Жители частью бежали, частью перемерли, были забраны в солдаты или сгинули в подвалах ЧК. На заднем дворе штаба армии коптил броневик. Подле него переминались с ноги на ногу, курили и невесть с чего начинали вдруг хохотать матросы в черных бушлатах. Их прислали из Петрограда для поддержки дисциплины и воодушевления несознательных товарищей. Днем матросы слонялись по штабу и его окрестностям, грозно зыркали на военспецов да перешучивались с машинистками. Предметом их особой заботы были броневики. Эти машины до Октября находились в составе английского дивизиона на Северном фронте. В августе Корнилов безуспешно просил Керенского ввести их в столицу. После прихода к власти большевики конфисковали машины. Механики и офицеры сгинули, и теперь матросы должны были наладить броневики и бросить их против Донской армии, наступающей на Тамбов.

По ночам матросы устраивали оргии. За полуночь пьяной озверелой толпой вываливались из отведенной им казармы и шли громить и насиловать. Они заранее выбирали дом, в темноте окружали его и устраивали свои потешные игры. Бывало, поджигали дом с четырех сторон, а всех выбегающих в ужасе жителей хватали, бросали в снег и забивали прикладами. Или еще хуже, отгоняли кричащих, взывающих о милости женщин прочь от мужей и детей, лежащих на пушистом, искрящемся в зареве пожара снегу с размозженными головами, и насиловали… А утром они ходили понурые, еще не отрезвевшие и злые.

Самсонову было грустно. Нет, капитан не боялся сделанного выбора. Он ясно понимал, что любая ошибка, и он погибнет, а вместе с ним погибнут его чахоточная, истощенная жена и дочки. Но капитан думал, что раз гибнут все эти люди за окном, то почему он должен выживать за их счет. Это было бы бессовестно.

Самсонов уложил разбросанные по столу бумаги в папку, спрятал ее в ящик, погасил керосиновую лампу и вышел, заперев за собой дверь. Коридор штаба тускнел в ранних зимних сумерках. Бледно-желтые стены стали серы, часовой у лестницы дремал. Самсонов спустился вниз и, не обращая внимания на взгляды матросов за спиной и злой смех, вышел в город.

Под ногами хрустел снег. Укатанные переулки с отвалами сугробов у черных кривых заборов разбегались в стороны, петляли, опоясывая без разбору нагроможденные серые кирпичные домики, сараи и дровяники. Самсонову было зябко и неприятно. Холодные сумерки наводили на него тоску. Безлюдье города угнетало капитана. Однажды ему показалось, что он заблудился. Но внимательно осмотревшись, Самсонов пробрался между повалившимися набок и нашедшими опору друг в друге амбарами и оказался на широкой прямой улице. На другом ее конце в снежном плену, с одной узкой тропинкой, ведущей к выметенному крыльцу, стоял одноэтажный каменный дом с застекленной мансардой. Самсонов пробрался ко входу по тропе и постучал в дверь.

На стук вышел хозяин, пропустил Самсонова внутрь и, оглядев пустую сумеречную улицу, вошел следом. Внутри пахло горелой едой, черемухой и сырой хвоей. Обстановка была простая, без изысков. Было холодно.

– Дрова сырые, да и те насилу выменял, – пожаловался хозяин. – Но проходите, не раздевайтесь, в комнате у меня керосинка и чай.

Хозяин был высок ростом, худощав, с предостерегающей надменностью в манерах и речи. На плечи поверх летней походной формы была накинута шинель с вырванными клочьями погонами.

В комнате было теплее. Самсонов погрел руки над примусом, растер щеки и сел в кресло с бежевой облупившейся обивкой. Хозяин налил в чашку чего-то блеклого и мутного и протянул гостю.

– Не чай, конечно, но согревает.

Самсонов сделал глоток, обжегся и поставил чашку на пол.

– Всеволод, я думал о нашем плане. Он небезупречен и предполагает огромный риск для нас с вами. Вы знаете, что в Петрограде у меня семья, что за мной ведется пристальное наблюдение. Я здесь враг и пленник, поставленный у руля корабля. Но стоит мне совершить неосторожное движение, стоит кораблю дать крен, как моя судьба будет решена.

– Риск велик. Но рискуете не только вы. Я также здесь, и я хочу драться, – Всеволод говорил зло, сжав тонкие губы. – Драться в честном бою бесполезно. Эту гидру нужно задушить, но сделать это можно только сев ей на шею. Если мы сейчас испугаемся, промедлим, нам это никогда не простится!

– Вы молодец, – грустно сказал Самсонов. – Но, как видите, и я не отказываюсь от задумки. Хочу лишь взвесить обстоятельства и действовать не опрометью, но ясно представляя себе последствия. Осторожность и трусость – разные вещи. Не будьте слепы и не путайте их.

– Вы заботитесь о семье? – нетерпеливо перебил Всеволод. – Я понимаю это. Но поймите и вы! Ваша семья находится в Петрограде. Чтобы вызволить ее, необходимы мужество и немалая доля везения. Положим, я бы сумел сделать это. Но что дальше? Кто тогда донесет до белых наше предложение?

– Мы можем привлечь еще кого-нибудь, – с обреченностью в голосе сказал Самсонов.

– Вы хорошо знаете, что это невозможно. Лично я никому не могу доверять в городе. Малейшая оплошность, и мы погубим себя, вашу семью и вообще все дело!

– Не горячитесь так. Вы знаете, что я разделяю вашу точку зрения. Но поймите чувства отца. Я не могу представить, чтобы по моей вине расстреляли моих дочерей. Это слишком больно.

Всеволод встал, набросил на плечи шинель и вплотную подошел к Самсонову.

– Вы можете отказаться, – в упор, смотря сверху вниз, стальным голосом произнес Всеволод. – Я вас не виню.

– Нет, я не откажусь. Я все для себя решил, – Самсонов вынул из-за подкладки конверт и протянул его Всеволоду. – Вот, прочитайте.

Поднеся бумагу ближе к огню, Всеволод стал читать:

«Начальнику штаба Донской армии генералу Кельчевскому. Ваше превосходительство! Пусть эта записка родит у вас сомнения. Вы лично сможете разрешить их, проверив факты. Моя фамилия Самсонов, я капитан Генерального штаба Императорской России. На данный момент я занимаю должность начальника штаба 8-й армии красных, стоящей против Вас.

Сущность моего обращения состоит в следующем. Я служу в Красной армии по принуждению, под угрозой расстрела моей семьи. Командующий 8-й армией Фомин тяжело болен, вследствие чего в моих руках сосредоточены все нити управления войсками. Я нахожусь под пристальным контролем органов ЧК, но обладаю должным авторитетом и опытом штабной работы, в связи с чем имею большую долю самостоятельности в принятии тактических решений. Всецело ратуя за победу Белого движения и желая помочь освобождению России от большевиков, я посылаю к Вам гвардии подполковника князя Всеволода Мещерского для координации наших усилий…»

– Донская армия перешла границу бывшей Воронежской губернии и медленно продвигается на север.

– То есть части донцов находятся в непосредственном соприкосновении с вашей 8-й армией?

– Да.

– И как они? Боеспособные? – с надеждой в голосе спросил Мещерский.

– По данным ЧК, донцы отказываются идти на север, есть признаки разложения. Командование ждет подкрепления добровольцев и кубанцев, а также восстания крестьян в Тамбовской и Воронежской губерниях.

– Есть надежда на такие восстания?

– Мне доносили, что крестьяне боятся возвращения помещиков и скептически относятся к белым. Скорее всего население будет нейтральным. На поддержку белые могут рассчитывать лишь в крупных городах…

– Все то же… Плохо… плохо! Но мы сломаем им хребет, сломаем! – сжав кулаки, Мещерский большими шагами дошел до стены. – Сломаем! Вы уверены, что сможете так организовать действия своей армии, чтобы привести ее к скорейшему разгрому?

– Поверьте, это нетрудно. Боевой дух наших частей не на высоте, вооружение плохое. Приказом Троцкого оружие и обмундирование со складов выдается лишь кавалерии, отрядам курсантов и коммунистам. Основная часть личного состава – это силою мобилизованные крестьяне из близлежащих областей. Они вооружены чем попало и при первой возможности готовы бежать домой делить барскую землю. У меня нет данных о дезертирах, но масштабы этого явления огромны. Так что стоит мне выдвинуть несколько частей вперед, а донцам отрезать их, как фронт будет разорван и побежит сам собой. Только поспевай гнать.

– Но тогда к вам должны будут подойти подкрепления.

– Вряд ли. Основная часть наших сил задействована против Колчака. Седьмая армия на Украине ведет тяжелые бои за Донецкий бассейн, в тылу у нее Махно и Петлюра. А на севере, до самой Коломны, крупных соединений нет.

– Но в Москве довольно промышленных предприятий и в случае приближения белых будет проведена мобилизация.

– На это потребуется время. В Москве голод, и реакция пролетариата непредсказуема. А вот те тысячи офицеров, юнкеров, студентов, служащих, что сейчас как в капкане, совершенно точно поднимутся.

– Вы правы, – Мещерский сел на диван и залпом допил холодный чай. – Вы понимаете, что сейчас здесь решается судьба всей нашей страны? Здесь и нами двумя, а не тысячами этих бестолковых генералов и политиков! Блестяще!

Князь Всеволод Мещерский был отпрыском древнего знатного рода. Он был беден и горд и, вполне естественно, чувствовал себя обиженным. Будучи человеком отважным и авантюристом, князь жил мечтою о подвиге, открывающем путь к признанию. Огромные карточные долги, загубленная репутация, изгнание из Конногвардейского полка, казалось, поставили крест на тщеславных устремлениях князя. Но грянула революция, за нею Гражданская война, и князь решил, что пробил его час.

Самсонов не увлекался доверием к Мещерскому. Капитан был человеком сдержанным и осмотрительным. Ему импонировали удаль и доблесть бряцающего своими достоинствами князя. Но Самсонов имел мало надежд на него. Посылая Мещерского к белым, капитан рассчитывал не столько координировать действия, полагая такую связь через линию фронта чрезмерно опасной, сколько предупредить и воодушевить командование белых. А там, думал Самсонов, как Бог даст.

С огромными трудностями князю в конце марта удалось покинуть Воронеж. Долгий его путь короткими переходами, с многодневными сидениями в лесных землянках, закончился плачевно. Случайно наткнувшись на конный разъезд, князь сумел бежать, но был ранен. Его приютил сердобольный крестьянин и ухаживал за больным, пока не нагрянул отряд Аваддона.

Самсонов не знал о судьбе Мещерского. Время шло. Донская армия, разлагаясь изнутри, вместо решительного наступления на приготовленные к разгрому части большевиков, откатывалась на юг, в глубь степей. Самсоновым овладел страх. Он клял себя за мальчишество, за то, что опрометчиво дал Мещерскому письмо и тем самым обрек себя на гибель.

«Бежать?!» – временами восклицал внутренний голос капитана.

Но вспоминалась семья. Младшая дочь, надрывно кашляющая и жалостливо смотрящая на измученного отца голодными глазами. Жена, пусть не любящая. Самсонов знал, что ему изменяют. Знал, с кем. Но ни разу не сказал слова упрека.

«Пусть, – думал он. – Коли не любит, какой смысл душу рвать? За дочками смотрит, и ладно. А мне все одно, что так, что иначе. Если б любила – другое дело – было бы счастье. Но нет счастья, и боли нет, и радости. Только мука и бесполезность».

Время тянулось медленно. Воронеж оттаял и расплылся вязкой жижей. За зиму съели всю живность, которая была в городе. Редкие бродячие собаки, должно привлеченные запахом жизни из пожженных войной деревень, поодиночке бродили в поисках пропитания. Многие дома так и остались стоять с заколоченными ставнями. Людей стало меньше, а те, что встречались на улицах, были серые и злые. В их глазах Самсонов читал ненависть. Но чувство это было не тем, что бросает в бой и разжигает страсти. Нет. Это были страх или обреченность.

Матросы освоились в городе, обжились. Они теперь вели себя тише, целиком поглощенные устройством оборонительных линий да забавами со своими игрушками – броневиками. В конце марта в Воронеже был Троцкий и, заметив в рядах гарнизона разложение, приказал занять людей сооружением оборонительных укреплений. Первое время матросы и курсанты были озадачены, но скоро сообразили и согнали на работы крестьян из окрестных деревень да городских забулдыг. Дело пошло споро.

Временами капитан думал, что жизнь налаживается, и даже забывал о войне, о своем неосторожном письме и князе Мещерском. Но, выглядывая в окно своего кабинета, всматриваясь в черные проваленные крыши и редкие фигуры на опустевших дворах и улицах, понимал, что налаживается, но на какой-то свой, злой и голодный, лад. Самсонов писал приказы, неохотно повинуясь необъяснимому отступлению донцов, передвигал части на юг к казачьим станицам. На совещаниях с Троцким и в Реввоенсовете он настаивал на сугубо оборонительном предназначении 8-й армии и невозможности немедленного наступления на Новочеркасск. Самсонова слушали.

Весна девятнадцатого года принесла первые серьезные успехи добровольцам. Белый юг вырвался за пределы казачьих областей. Пали большевистские Харьков, Полтава, Екатеринославль и Царицын. Донская армия вновь подошла вплотную к Воронежским пределам.

При каждом известии о поражениях на фронтах матросы озлоблялись и подозрительно зыркали на военспецов. Ночью они напивались, горлопанили песни и устраивали митинги, на которых требовали начисто вырезать всю белогвардейскую сволочь. Капитан их не боялся. Он знал: кто громко грозит, никогда не ударит. Самсонов боялся других людей. Они ходили в черных кожаных куртках, со сжатыми, подрагивающими от напряжения губами. Эти люди обыкновенно молчали, прохаживаясь по коридорам штаба. Им было дозволено заходить во все кабинеты и читать все бумаги. Их боялись даже матросы. Однажды, после падения Харькова, один из матросов в разгуле залез на броневик и матерно, спьяну коверкая слова, обругал Ленина и Троцкого. На другое утро его взяли, а к вечеру расстреляли.

Но Самсонову доверяли или нарочно выказывали расположение для усыпления бдительности. В сущности, ему было все равно. Встав на путь измены, капитан смирился с мыслью, что однажды в его дверь постучат и без лишних слов уведут под руки.

В дверь постучали.

– Войдите.

– Товарищ начштаба! – звонко воскликнул ординарец.

Это был юноша с веснушчатым лицом и большой круглой головой. Его фамилия была Петревский. Самсонов познакомился с ним на допросе в Петрограде. Петревский был юнкером Михайловского артиллерийского училища, и ему грозил расстрел за участие в вооруженном нападении на хлебные склады. Самсонов уже был принят на службу и сумел выгородить Петревского.

– Для вас телеграммы.

– Садитесь, юнкер.

– Первая от Троцкого с требованием активизировать действия против Донской армии.

– Непременно, – Самсонов злорадно усмехнулся. Пользуясь заслуженным авторитетом и непререкаемой репутацией, капитан нарочито пренебрежительно относился ко всякого рода указаниям сверху. Он даже не удосуживался сам читать их, вполне доверяясь Петревскому. – Что еще?

– Еще от начальника гарнизона Тамбова Шубина.

Самсонов скривил надменную гримасу. Он знал Шубина по Александровскому училищу в Москве. Этот лоснящийся тип рождал в душе капитана отвращение.

– Что ему?

– Жалуется на крестьянские восстания в Борисоглебском уезде. Некоторые отряды повстанцев были замечены в окрестностях Тамбова. Просит помощь.

– Славно. Коли просит, нужно дать. Распорядитесь, чтобы командир14-го полка Симонов перебросил в район Тамбова два батальона с батареей.

– Но, господин капитан! – Петревский покраснел. – В распоряжении Симонова всего два батальона! Если он перебросит их под Тамбов, то останется один со своим штабом на важнейшем участке фронта против целой Донской армии!

– Юнкер! Выполнять приказ, – Самсонов встал и, заложив руки за спину, нервно подошел к серванту, открыл стеклянную дверцу и наполнил бокал белым вином. – Что еще?

– Еще приказ от Кастырченко, письменный. Требует явиться сегодня к нему.

Самсонов вопросительно взглянул на Петревского. Кастырченко был, пожалуй, единственным человеком, внушавшим капитану страх. Ходили слухи, что до того, как возглавить Воронежскую ЧК, Кастырченко был мясником в лавке зажиточного еврея. В октябре семнадцатого, с приходом большевиков и началом беспорядков в городе, хозяин лавки пропал, а его жена, переписав все имущество на Кастырченко, с сыновьями перебралась на Западную Украину. В зиму 1918 года Кастырченко был единственным преуспевающим дельцом во всей округе. Он кутил и распутничал, носясь в лихой тройке по улицам, на обочинах которых лежали обмороженные трупы.

Но в марте Кастырченко взяли. Прошло время, о буйном временщике уже стали забывать, почитая его давно расстрелянным. Но произошло неожиданное. Главу чрезвычайки вызвали в Москву, а на освободившееся место назначили Кастырченко.

– Да, буду, – сказал Самсонов. – Телефонируй, что не позже трех. Еще что-нибудь?

– Так точно, – нерешительно ответил Петревский. – Сегодня утром пришло это. Конверт был голубой и без обратного адреса, – Петревский протянул Самсонову блокнотный лист.

Самсонов прищурился и поднял удивленные глаза на Петревского:

– Здесь, должно быть, ошибка. Откуда это?

– Не могу знать.

– Кто-нибудь видел?

– Кроме меня, нет.

– Ладно, идите, юнкер. Я только соберу документы и отправляюсь в ЧК.

– Так точно, – Петревский отдал честь, но в дверном проеме обернулся и, как показалось Самсонову, подмигнул. – Капитан, если понадобится моя помощь в случае особенных обстоятельств, можете рассчитывать.

Самсонов остался один. Перед ним на столе лежал клетчатый блокнотный лист с пятью печатными буквами: «Кн. Вс. М.»

Глава вторая, в которой перед читателем предстают люди с холодными сердцами и чистыми руками

Иван Ефремович Кастырченко был из породы людей, неукоснительно блюдущих принцип «После нас хоть потоп!». Неожиданно для многих став главой чрезвычайки, он положил предел былой расхлябанности и произволу. Террор был возведен в систему, конвейер арестов, допросов, пыток, расстрелов заработал без сбоев.

Кастырченко не был садистом. В отличие от своих коллег из Харькова, Евпатории или Ставрополя, он не получал чувственного удовольствия от угнетения или убийства других людей. Нет. Вернее было бы сказать, что он был крайне требователен к упорядочиванию жизни, окрашиванию ее в единый цвет по однажды установленной и неизменной норме.

Своей способностью подчиняться и неукоснительно выполнять все требуемое Кастырченко снискал доверие московских начальников.

Помимо уже сказанного, личность главы воронежской чрезвычайки характеризовали еще две черты: глупость и ненависть. Кастырченко не был полным идиотом или неучем. Он владел грамотой, умел коротко изъясняться, но, в общем и целом, был глуп в той мере, в которой обыкновенно бывают все хорошие исполнители. Что до ненависти, то это чувство жило в сердце Ивана Ефремовича издавна. Родившись одновременно со страхом за свою обреченную жизнь, оно было полновесным недугом его души, то есть из рода тех недугов, что не лечатся и не удаляются, но служат основанием самой жизни и потому оставляют этот свет с самим человеком.

Здание ЧК занимало бывший продовольственный склад на окраине города. В верхних помещениях, обставленных с безвкусной роскошью награбленным добром, размещались кабинеты следователей и апартаменты самого Кастырченко. Последние месяцы Иван Ефремович без крайней надобности не покидал своего места. К кабинету примыкали еще две комнаты. Одна из них была спальней, а вторая столовой и одновременно гостиной. Комендант Воронежской ЧК любил комфорт. Дородная мебель, элитарные напитки в серванте, бронзовые статуэтки, даже книги в позолоченных переплетах – все было кошмарным смешением стилей и совершенной, но безумно дорогой безвкусицей.

В кабинете Кастырченко стояла полутьма. В дорогом кожаном кресле, укрытом леопардовой шкурой, сидел сухой юноша с бегающими глазками и жидкими усами.

– Так что? Вы открыли подвал? Он заговорил? – нервно и властно спросил стоящий у окна Кастырченко.

– Иван Ефремович, я подумал, что лучше будет, если вы сами пойдете, – следователь особого отдела Гранкин, сидевший в кабинете коменданта ЧК, был человеком трусливым и обиженным жизнью. Обиду свою он вымещал сполна.

– Вы без меня хоть на что-нибудь способны?

Руководящая роль Кастырченко с формальной точки зрения была более чем спорна. Но благодаря природным талантам и благорасположению московских начальников ему удалось в считанные дни привести к беспрекословному подчинению все городские судебные, следственные и советские органы. Перед Кастырченко трепетали.

– Иван Ефремович, дело крайне ответственное.

– Ладно, идем.

Кастырченко набросил на плечи шинель и, пропуская следователя вперед, закрыл за собой дверь кабинета на ключ.

Прямой и длинный коридор с блекло-лиловыми стенами свернул влево, в прямоугольную комнату с решетчатыми окнами во двор. Гулкая железная лестница вела вниз. Подвалы бывших продовольственных складов были огромны и витиеваты. Изгибающаяся лента тусклого света с капающих водой и нарастающих студнем стен терялась за поворотом.

Часовой у железной двери выпрямился и ударил прикладом о бетонный пол, от чего в потолке что-то вздрогнуло и захохотало. Гранкин со скрипом сдвинул стальную задвижку замка и заглянул внутрь.

– Жив? – равнодушно спросил Кастырченко.

– Вроде бы. Открывай, – приказал Гранкин.

Часовой снял с пояса связку ключей, поколебался и, выбрав в полутьме один, отворил дверь. Гранкин сделал шаг внутрь и остановился на пороге.

– Зажги свет.

Щелкнул переключатель. Высоко в стрельчатом потолке камеры загорелась лампочка, над дверью еще одна. Гранкин стоял на каменном уступе у порога, а по полу камеры высотой, должно, с локоть, разливалась вода, частью стекавшая по желобу во двор. В камере стоял обжигающий лицо холод.

– Встать! – заорал часовой.

Посередине камеры с корточек с огромным усилием поднялся человек.

– Фамилия! Звание!

Человек поднял на дверной проем разбухшие, налившиеся одутловатостью и синевой веки и едва выговорил:

– Барон Таубе. Гвардии полковник.

– Барон Таубе! – с задором воскликнул Гранкин. – Вы обвиняетесь в организации контрреволюционного заговора, борьбе с народной советской властью и отказе служить в Красной армии. Вы и ваша жена приговорены к расстрелу. Приговор будет приведен в исполнение немедленно!

Эхо ударилось о своды потолка и откатилось вниз, потонув в заливавшей пол камеры ледяной воде.

– Люба? – прошептал барон. – Ее за что?

– Выведи его, – приказал Гранкин.

Часовой бодро хлюпнул сапогами в воду, взял арестанта под локоть и вывел в коридор. Проходя мимо Кастырченко, барон поднял глаза, и впервые в них родилось ясное живое чувство. Эта была ненависть.

– Во двор, – приказал Гранкин.

Барон, часовой с занесенным для удара прикладом винтовки, важный Гранкин и безразличный Кастырченко прошли по коридору, свернули в боковое ответвление и по железной лестнице поднялись наружу. Стоявший у выхода часовой понимающе посмотрел на барона и ударил его прикладом в грудь. Барон упал со стоном. Его подняли и за руки поволокли по щебню двора.

Расположенное покоем здание бывших складов в дальней своей части было наглухо перекрыто каменной стеной высотой в два человеческих роста. За нею росли тополя и стояли нищие хибары городских окраин, а у самого подножия была черная окаменелая земля. Барона поволокли к стене и бросили.

– Распнем?

Кастырченко удивленно посмотрел на Гранкина и пожал плечами.

– Он все ж не священномученик. Так, я думаю, в расход.

– Как прикажете. О жене я уже распорядился.

– Вы ее обработали?

– Как водится-с, – злорадно заржал Гранкин. – Чуть не всем отделом уговаривали, а она все ж в никакую. Стерва попалась изрядная, до последнего упрямилась. Но потом, конечно, обмякла.

Гранкин открыл рот с червленными гноем зубами и оскалился.

– Но будет. Ваши подвиги мне неинтересны, – Кастырченко озабоченно оглянулся. – Вы ее одели хоть?

– Так, во что пришлось. Старое-то изорвалось все.

Клепаная железная дверь в подвал распахнулась, неприятно и громко ударила по стене. На землю ступила белая в серых струпьях и кровоподтеках женская нога. Тело женщины покрывала ночная рубаха, разорванная на спине и едва закрывавшая грудь. Женщина была растрепана, с порванным ртом и запекшейся кровью на губах и подбородке. Она смотрела в землю и шла, подталкиваемая сзади прикладами двух сторожей.

Кастырченко закурил. Женщину довели до стены. Таубе с усилием повернул голову и встретился с ней глазами. Это была его жена.

– Гражданин и гражданка Таубе! Именем революционной рабоче-крестьянской власти объявляем, что вы приговорены к смертной казни через расстрел за контрреволюционную деятельность и отказ подчиниться декретам Советской республики. Приговор будет приведен в исполнение немедленно! Вам есть что сказать?

Таубе, смотревший все время в глаза жены, плакал. Сдавленные челюсти и желваки на ввалившихся щеках затряслись от нервного напряжения. Глаза блеснули злобой и отчаянием. Сделав над собой усилие, он протянул жене руку. Она взяла его ладонь, но, не в силах смотреть ему в глаза, опустила голову.

– Ты не виновата, прости меня, – прошептал барон.

– Вам есть что сказать?! – прокричал Гранкин. – Учтите, что чистосердечное признание облегчит вашу участь. Если вы выдадите ваших сообщников, то приговор в отношении вашей жены будет изменен!

– Прошу, не надо, – она подняла на него глаза. – Я не хочу жить.

– Так вам есть что сказать?! Нет? В таком случае!.. Пли!

В приговоренных выстрелили из четырех винтовок. Пули пролетели выше голов, кроша кирпич. Баронесса охнула и упала на колени.

– Встать! – заревел Гранкин и, выхватив шашку, замахнулся на женщину.

– Следователь! – вмешался Кастырченко. – Кончайте этот фарс. Его пристрелите, а ей дайте лопату, пускай выкопает могилу и похоронит. Сама. Потом заберите у нее одежду и выкиньте ее на улицу. В ней больше нет нужды.

– Так точно. Она больше ни на что не годна.

– Со своей стороны добавлю, что вы очень неаккуратно расходуете животный материал. Но, впрочем, это ваша прерогатива, лично я в таких сомнительных удовольствиях не нуждаюсь. Сегодня еще есть мероприятия?

– На очереди двое доходяг из четвертой камеры. Если не расстрелять, сами помрут.

– Кто такие?

– Учитель гимназии и писарь из канцелярии губернатора.

– Ладно. Еще?

– Еще женщина, жена рабочего, замешанного в заговоре анархистов, и трое кулаков за сопротивление разверстке.

– Не густо. Но хорошо. Действуйте.

Кастырченко бросил на черную, окаменевшую от крови землю недокуренную папиросу и пошел к себе. За спиной грохнул залп и раздались женский крик и перекрывающие его ругательства Гранкина.

С женой барона Таубе поступили точь-в-точь по указанию коменданта. Она вырыла могилу для мужа, столкнула его тело с простреленной кровоточащей грудью и раздробленным лицом в яму, закидала землей и легла, бессильная, на надгробном холме. Ее подняли, выволокли на улицу, сорвали с избитого, изнасилованного тела рубаху и бросили в пыль.

В Воронеж пришла гнетущая полуденная духота. По пустой пыльной дороге мимо здания ЧК проехала телега с хромоногой кобылой в упряжи. Косой рыжий крестьянин ослабил вожжи, удивленно взглянув на распластанную в грязи женщину. Но боязливо покосившись на решетчатые окна одноэтажного барака и часового на входе, покатил дальше.

Любовь Серапионовна Таубе была ни жива ни мертва. После четырех мучительных дней в камере, по щиколотку в ледяной воде, без одежды и еды, она рассчитывала на милость и скорую смерть. Она не помнила, что произошло с ее мужем и как она оказалась на дороге, но боялась поднять глаза и дышала через набившиеся в рот грязным комом волосы.

– Тпру! Стой, окаянная, – услышала она над собой.

Против входа в здание ЧК остановилась коляска. Из нее вышли двое: капитан Самсонов и его рябой ординарец. Самсонов остановился над обнаженной, со следами побоев и насилия женщиной, помедлил, переведя взгляд на часового у двери, и обратился к Петревскому:

– Посади ее в коляску и отвези ко мне домой. Вымой, одень и накорми. Дождешься меня и будешь свободен.

Самсонов еще раз взглянул на баронессу и, сжав дрогнувшие губы, поднялся на крыльцо.

– Вы рискуете быть замеченным в порочащих связях, – Кастырченко встретил вошедшего в кабинет Самсонова издевательским тоном. – Муж баронессы Таубе расстрелян, а с нее покуда никто не снимал обвинений.

– Я в ответе за свои действия.

– Глядите, капитан, как бы ваша жена не очутилась в подобном, прямо скажем, компрометирующем положении. Рыть могилу собственному мужу и отдаваться солдатне в подвале, скажу я вам, не самое благородное занятие.

– Никто не дал вам право говорить подобные вещи!

– А здесь вы заблуждаетесь. Советская рабоче-крестьянская власть дала мне право не только говорить, но и действовать. Но не огорчайтесь так, – Кастырченко усмехнулся, заметив бледность капитана, – вы знаете, что я к вам хорошо отношусь и всецело доверяю.

– Вы, товарищ комендант, переступаете грань дозволенного, – собрав волю, холодно заговорил Самсонов. – Наша рабоче-крестьянская власть дала вам право карать, и карать жестоко, врагов революции и нового порядка. Но никто не давал вам право компрометировать достижения освободившегося от пут народа, никто не дал вам право насиловать женщин и издеваться над людьми.

– О! Вы же солдат! Должны понимать, что на дворе война. И, как на всякой войне, даже в нашей армии возможны издержки и просчеты. Но мы, будьте так уверены, найдем виновных и поквитаемся с ними. Уж будьте уверены.

Кастырченко закурил и жестом пригласил капитана сесть.

– И все равно вы не имеете полномочий творить расправы над невинными. Ваша совесть…

– Что наша? Ты о чем, капитан? Нашу совесть могильные черви сожрали, пока мы вот этими руками, – Кастырченко ткнул в лицо капитану круглыми красными ладонями, – по пояс в нищете над землицей корячились. Совесть! А право нам дали наши отцы и деды, наши братья, которых вы, чертово племя, гноили столетиями в окопах и на рудниках! Я вас ненавижу! Мы вас ненавидим! И ненавидим люто! А ты, капитан, благодари, что жив и что жена и дети твои живы и сыты. И только потому, что мы милосердны, потому что мы покуда не всех вас еще перебили…

На внутреннем дворе прогремел залп.

– И вы, гады, будете служить нам и пресмыкаться перед нами до окончания века.

Побелевший Самсонов сидел неподвижно, сложив руки на столе, стараясь смотреть в глаза коменданту, но был не в силах и отводил взгляд.

– То-то же, – потушив окурок, примирительно сказал Кастырченко, – не бери в голову, капитан, у меня тоже нервы есть. Будешь верно служить, еще и наградят. Сейчас, только дай беляков разобьем, и закончим все это, – он махнул на распахнутую форточку, через которую доносились глухие удары штыков и стоны добиваемых приговоренных. – Заживем, капитан! Мир во всем мире будет! Ты, главное, верь.

– Да уж…

– А то мы ж не звери, сами все понимаем. Тяжело вам, буржуям, сразу на новый лад перестроиться, дело-то нелегкое. Но и среди вас есть честные люди, сам Владимир Ильич в вас, неблагодарных, верит. А вы вот заговоры плетете, Гражданскую войну развязали. Ну чего вам в Советской России не живется? На фабрики пошли бы работать, с простым народом, а? Но ты, капитан, я знаю, другой. Ты честный и хочешь исправиться, ведь так?

– Иначе не служил бы.

– Дело говоришь. Иначе не служил бы. Но земля, сам знаешь, горит под ногами у большевиков. Кругом враги. Белые в Сибири и на Кавказе, в Эстонии и Архангельске, зеленые, бандиты, Петлюра и Махно, Пилсудский, Маннергейм – все шавки с окраин империи лезут к Москве. Как быть, капитан?

– Наше дело не так безнадежно. Колчак отброшен, Юденич и Миллер на севере слабы, интервенция Антанты, сейчас уже очевидно, не состоится. Перед нами остается важнейшее испытание – отбить Деникина…

– А у него английские танки, добровольческие полки и казачья конница. Выстоим, капитан?

– Должны выстоять. Но армия слаба, полки деградируют, нужны подкрепления. Если бы вы поставили вопрос ребром перед Дзержинским и Троцким, то наверняка к нам бы прислушались.

– Ставлю. Каждый раз ставлю. И помощь будет, но пока нужно обходиться своими силами.

Кастырченко поднялся из-за стола и, обойдя кабинет по дуге, остановился за спиной Самсонова.

– Ты знай, капитан, что я верю тебе, иначе бы давно в расход пустил. Но тут, видишь, совсем другое дело. Мы взяли бывшего командира пятого пехотного полка.

– Игнатова? Дезертира?

– Именно. Сперва хотели расстрелять без лишней проволочки, но он, стерва, интересные вещи нам стал рассказывать. Будто ты, капитан, специально его полк подвел под донцов, а соседние части ночью снял с позиций. Он говорит, что его штаб окружили, а ему пришлось бежать. Такие вот интересные сведения.

– Ложь. Я уже писал рапорт в связи с гибелью полка. К Игнатову своевременно был направлен ординарец с приказом о тактическом отступлении. Он приказ не выполнил, а когда попал в окружение, бросил полк и скрылся. Из-за этого случая произошел провал фронта, и мы вынуждены были отступить из Верхне-Донского округа.

– Складно говоришь, капитан. Складно, не придерешься. Но и он не лыком шит. Так что теперь учти – либо ты, либо он. Другого не будет.

– Я от своих слов не отступлюсь.

– Ну тогда поднимайся. Идем в камеру. Но только гляди, будь убедителен, а не то он выйдет, а ты так там и останешься.

Самсонов понимал, что если бы против него действительно были улики, то комендант не стал бы устраивать нравоучительных бесед.

«Запугать хочет. Думает, мол, в случае чего побоюсь неосторожный шаг сделать. И правда, теперь побоюсь. А если… – Самсонов вспомнил о блокнотном листе с пятью буквами: “Кн. Вс. М.”. – А если жив и если ему удалось-таки пробиться к белым? И если Кастырченко о чем-то догадывается?»

Они спустились в подвал и, пройдя по коридору, остановились у одной из дверей в боковом ответвлении. Над дверью белой краской была выведена надпись: «Входящий сюда, оставь надежды». Кастырченко выбрал нужный ключ и отдернул щеколду.

– Вперед, мой капитан!

Самсонов ступил на земляной, окаменелый пол камеры. Внутри было душно. Прямоугольное окно у основания сводчатого потолка снаружи было завалено хламом и пропускало лишь редкие лучи света. Самсонова охватил страх, он протянул руку в темноту и, нащупав шероховатую, со стекающими струйками ледяной воды, стену, застыл.

Кастырченко щелкнул выключателем, и в камере зажегся электрический свет. Трехъярусные грубые нары по боковым стенам были пусты. В дальнем конце камеры со скрещенными на груди руками и внимательным испуганным взглядом стоял мужчина. Он был одет в лохмотья военной формы и бос.

– Юрий Петрович! – голос Кастырченко прозвучал необыкновенно глухо. – Как и обещал, привел к вам капитана Самсонова. В его присутствии вы ручались рассказать о неких новых обстоятельствах. Я готов слушать вас. Хочу сразу предупредить, что от результатов нашей беседы напрямую зависит то, кто останется в этом чудном приюте, а кто, – Кастырченко указал на окно, – выйдет на белый свет.

Юрий Петрович Игнатов был выходцем из среды мелких купеческих приказчиков. Поднявшись на волне хаоса, он достиг командных высот в Красной армии, но вследствие своей незадачливости или, как знать, чьей-то злой воли, пал до подвалов ЧК.

Арестант сделал два шага вперед, щурясь от непривычного света на вошедших. Он был худ и страшен, с широко открытым ртом, с черными впадинами вокруг суетливых глаз.

– Вот ваш бывший командир, – Кастырченко обратился к Игнатову, – говорите, что имеете.

Самсонов и Игнатов встретились взглядами. Капитану было жутко и не по себе от этой жизненной трагедии жалкого человека.

– Это он приказал отступать дивизии, а нашему полку сдерживать донцов. Мы сдерживали, пока могли, а потом попали в окружение, и я приказал прорываться поодиночке и мелкими группами. Я все уже говорил на допросе, – Игнатов набрал в грудь воздуху и вдруг сорвался на крик: – Это он, он нас там оставил! Пусть он здесь гниет! Буржуйское отродье! Все они, офицерье, падаль и изменники!

Самсонов сжал зубы и молчал.

– Что скажете? – дав Игнатову знак замолчать, Кастырченко ласково похлопал Самсонова по плечу.

– Это ложь. Командиру полка Игнатову был отдан приказ отступать вместе с другими частями в Верхне-Донском округе. И если командир полка решил явить миру свое геройство, то Красная армия поплатилась за это прорывом фронта и громадными потерями.

– Да, Юрий Петрович, нечего сказать, обвинение серьезное. Но мы, – Кастырченко махнул перед лицом Игнатова кулаком, – рабоче-крестьянская власть, и мы не можем поверить, что выходец из нашей среды, простой человек, способен предать нас в руки кровопийц-буржуев. Если б не это обстоятельство…

– Я не предавал! – истерично закричал Игнатов.

– Мы вам верим. И именно на этой вере зиждется ваша жизнь и ваша надежда на освобождение. Я обещаю вам, что мы проведем расследование и виновных в вашем несчастье покараем со всею строгостью революционного времени.

Кастырченко пропустил Самсонова вперед и, выйдя вслед, отдал ключи от камеры часовому. Они молча поднялись и вышли на парадное крыльцо здания бывших продовольственных складов. Ворота во внутренний двор были открыты, и на улицу, грузно покачивая боками, выкатывалась телега. Над низкими бортами поднимался груз, прикрытый мешковиной. Кобыла в упряжи фыркнула, вытянула колесо из промоины и потянула телегу вниз к оврагу. Задний борт телеги был откинут, и из-под мешков к земле свешивалась одутловатая женская рука.

– Вы меня ясно поняли? – спросил Кастырченко.

– Думаю, да.

– Будьте осторожны, следите за своими поступками и за поступками своих подчиненных. Вам доверяют в Реввоенсовете, но это не исключает опеки со стороны карательных органов. Я внимательно наблюдаю за вами и хочу видеть успехи на фронтах.

– Вы не должны верить словам Игнатова, он дезертир…

– Это мне виднее. Позаботьтесь о себе.

Глава третья, в которой течением времени смываются самые твердые принципы

Капитан Самсонов был не из тех людей, которых можно запугать. Испытывая тайный и старательно подавляемый страх перед грубой силой ЧК, он все же умел владеть своими чувствами. Самсонов полагал, что коли уж он безнаказанно вышел на свет и что Кастырченко пока лишь грозит, то ничего страшного в ближайшие дни не приключится. А дальше ближайших дней капитан отвык заглядывать.

«Лающая собака никогда не укусит, а грозящий человек не нанесет удар первым», – размышлял Самсонов, минуя городские окраины.

Капитан жил во втором этаже небольшого особняка. Первый этаж занимали семьи военных спецов штаба армии, и близлежащие дома также были населены бывшими офицерами бывшей русской армии. Здесь, в окружении себе подобных, они обладали хотя бы воображаемым спокойствием. Впрочем, действенность этого воображения непосредственно зависела лишь от одного человека, им был комендант Воронежской ЧК бывший мясник Иван Кастырченко.

Об этом человеке и думал Самсонов по пути домой. Воодушевление первых шагов к задуманному разгрому Красной армии ушло. Князь Мещерский канул в неизвестность, страхи оживали в душе капитана. Его снедал не ужас расстрела или заключения, но оторванность от мира, абсурдность, фантастичность происходящего. Будучи плотью от плоти русского офицерства, он не мог смириться с подчинением Льву Бронштейну или Ивану Кастырченко.

Именно будничное, постылое влекло его на подвиг и на предательство. И капитану суждено было жить во времена, когда грань между первым и вторым стерлась совершенно.

– Сергей Ильич! Беда! – Петревский сбежал навстречу капитану с парадного крыльца. – Она, то бишь женщина эта, которую вы приказали взять с собой, баронесса Таубе, застрелилась! – выпалил Петревский и опрометью с полотенцем через плечо бросился за угол.

Самсонов проводил взглядом ординарца, постоял в задумчивости и, тяжело вздохнув, пошел следом. За углом дома на квадратной, посыпанной гравием площадке толпились люди. Здесь были почти все обитатели близлежащих домов. Дети стояли поодаль, девочки плакали, а мальчики, насупленные и деловитые, радостными возгласами встретили капитана. Перед Самсоновым расступились, и он увидел баронессу. Несчастная лежала на спине, скрестив руки на груди, зажимая пальцами кровоточащую рану. Глаза ее были открыты и неподвижны. Над баронессой склонились дворник Булат и Петревский. В то время как дворник приподнимал баронессу за плечи, Петревский, морща лоб, неуклюже стягивал полотенце на ее груди.

– Юнкер, оставьте, – приказал Самсонов. – Не видите, что она мертва?

Петревский поднял голову и зло посмотрел на Самсонова.

– Но как?!

– Я вам приказал позаботиться об этой женщине. Где она достала оружие? Почему вы позволили ей уйти из дома?

– Я отлучился, – рябое лицо Петревского передернула гримаса обиды и недоумения. – Она застрелилась.

– Я вижу. Булат, а вы что? У юноши припадок, отведите его в дворницкую и приведите в чувство. Она мертва. Позаботьтесь о похоронах.

– Слушаю, барин, – пробасил Булат.

– Расходитесь, господа. Расходитесь. И уведите детей, и без того много крови льется у них на глазах.

Самсонова послушали. Женщины стали расходиться первыми, забирая с собой детей. Вслед направились и офицеры, группами, куря и перебрасываясь редкими фразами.

– Я знал ее мужа, – сказал пожилой, крепко сложенный, с окладистой бородой и усами артиллерист, – барона Таубе. Стойкий был человек. Вам известна его судьба?

– Расстреляли, – сухо ответил Самсонов.

– Пожалуй… – артиллерист хотел еще что-то добавить, но не решился и, перекрестившись, пошел прочь.

Самсонов проследил за тем, как Петревский и Булат подняли тело с земли и отнесли на квартиру Губиных. Анна Семеновна Губина со своей взрослой дочерью Леночкой вызвались омыть тело покойницы и позаботиться о похоронах.

Докурив, капитан сделал выговор пришедшему в себя и стыдливо краснеющему Петревскому, на том удовлетворился и поднялся к себе. В прихожей его встретила экономка Наталья Леонидовна, с белым в лиловых пятнах лицом. Это была женщина пятидесяти с лишком лет. Ее муж, полковник, погиб в мировую войну, и Самсонов приютил вдову с ее семнадцатилетней дочерью Аней.

– Наталья Леонидовна, вы же такого на своем веку повидали, как можно было допустить? – с упреком в голосе начал с порога капитан. – Я понимаю Петревского, взбалмошный мальчишка, все мысли о подвигах да о девичьих кудрях!

И Самсонов, и Наталья Леонидовна знали, что Петревский втайне влюблен в Аню, а Аня втайне влюблена в юнкера, но об этом отчего-то было стыдно говорить обоим.

Наталья Леонидовна все так же мрачно и молча стояла в коридоре, держась ладонью за стену. Самсонов подумал, что упреки излишни, и хотел пройти в комнаты.

– Сергей Ильич, – хриплым шепотом произнесла вдова, когда капитан уже открывал дверь в гостиную, – не вините Петревского. Он ни при чем. Это я дала покойнице пистолет.

– Зачем?

– А вы бы смогли жить после такого? – женщина всхлипнула и, не сдержавшись, зарыдала.

Самсонов помедлил мгновение.

– Вы бы смогли?! – истерично воскликнула Наталья Леонидовна.

– Нет, я бы не смог.

– Вот и я… – она глубоко вздохнула, глотая катящиеся по щекам слезы и, прижав ладонь к губам, замолчала.

– Я думал помочь ей.

– А помогла я.

– Должно, верно. Ее все одно нашли бы и расстреляли. А так мука одна.

Самсонов повернулся и вошел в гостиную.

– Еще, Сергей Ильич, постойте. Я совсем запамятовала, к вам посетитель.

– Посетитель?

Самсонов привык к паломничеству всяческого рода просителей и жалобщиков. Он по мере сил помогал им, но с самых первых дней своей службы в Воронеже строжайше запретил пускать кого-либо постороннего в свою квартиру.

– Да, – Наталья Леонидовна стыдливо покраснела, – я помню ваше указание ограждать… но он очень необычный и настойчив…

– Они все необычные, – раздраженно ответил Самсонов. – Где он?

– Дожидается в кабинете…

– Вы в своем уме?! Вы пустили постороннего человека в мой кабинет?

Самсонов быстро прошел через гостиную и спальню в кабинет.

– Любезный капитан! Милейший! Дражайший! Сергей Ильич! Сколько лет!

Самсонов оказался заключенным в сильные объятия и с трудом набрал воздуху в грудь, чтобы не застонать.

– Рад! Рад! Сердечно счастлив лицезреть ваше появление! – не умолкал гость. – Право, восхищению моему не было б предела, но поймите правильно, – незнакомец вдруг понурил голову, – такое событие… такое несчастье омрачило нашу встречу. Ну да ладно, не будем о грустном. Царствие небесное душе покойницы. Вечная память. Но что я вас держу на пороге?! – незнакомец как ни в чем не бывало оживился и, радушно улыбаясь во все красивое белое лицо с орлиным носом, ничуть не смущаясь, жестом пригласил капитана в его собственный кабинет. – Проходите, проходите. Садитесь. Чаю? Кофе? Может быть, коньяк? Что прикажете? Наталья Леонидовна!

– Да! – с придыханием и волнением в голосе отозвалась из гостиной экономка.

– Чаю с ромом! И прикажите никого не пускать. Нас ни для кого нет.

– Как скажете. Сейчас будет сделано, – залепетала Наталья Леонидовна, закрыла дверь и, шурша юбками, поспешила на кухню.

– Ай-яй, у вас был неприятный день, я вижу, особенно вторая его половина. Да? – незнакомец нагнулся над усаженным в кресло капитаном и в упор заглянул ему в глаза.

– Вы кто? – сухо, удерживаясь от гнева и растерянности, спросил Самсонов.

– Я не представился? Простите, забегался, – незнакомец вытянулся во фронт и почти прокричал: – Штабс-капитан Дмитрий Родионович Зетлинг! – и для чего-то, переходя на загадочный шепот, добавил: – Собственной персоной.

– По какому вы вопросу? – Самсонов потерянно оглядел комнату, словно желая удостовериться, нет ли в ней еще кого.

– По какому вопросу? А, собственно, по очень простому, по бескорыстному вопросу. А именно: с какой целью вы давеча отдали приказ перебросить с фронта в глубокий тыл два батальона 14-го полка. Хотя, смею быть в этом уверенным, ясно понимаете, что этот ваш тактический маневр приведет к образованию бреши на одном из самых опасных участков фронта. Смею также спросить, для чего вы это сделали и как намерены отвечать? Товарищ Ленин вас за это по головке не погладит!

– Что? – Самсонов задохся от возмущения и не смог продолжить.

– Я говорю, кому служим, товарищ капитан? Кому служим-то?

– Вон! Вон отсюда! – Самсонов грозно взмахнул ладонью и указал на дверь. – Проходимец. Хам! Наталья Леонидовна! Выставьте его вон, будьте любезны.

В гостиной зашуршали юбки экономки, но, судя по затихшему шелесту и захлопнувшейся двери на кухню, Наталья Леонидовна предпочла предаться благоразумному бегству.

В кабинете наступила тишина. Зетлинг стоял посреди комнаты, важно подбоченясь и широко и приветливо улыбаясь. Самсонов встал с кресла и в растерянности поглядывал на выход, ожидая подмоги.

– Не кипятитесь вы так, капитан. Помилосердствуйте. И без того день трудный выдался, а вы еще в истерику впадаете, – миролюбиво заговорил Зетлинг. – Я же так, без претензий, спросил вас. Думал, вы раскроете свой хитрый тактический замысел или еще что… в общем, суть, конечно же, не в этом.

– А в чем же?

– Суть моего визита к вам очень проста, и ее можно изложить всего в каких-нибудь пяти буквах.

– Что за околесица!

– Обождите. Обождите вы. Посмотрите лучше сюда, а после, если прикажете, я уйду.

– Да уж, будьте любезны.

Самсонов самоуверенно взял из рук Зетлинга блокнотный лист, но, развернув его, побелел, скомкал и спрятал в карман. На листе печатными буквами была выведена следующая надпись: «Кн. Вс. М.».

– Вы от него? – с деловым и нервозным видом спросил Самсонов.

– То-то же, так с вами приятно вести беседу, – Зетлинг улыбнулся. – Нет.

– Но откуда вам известно…

– О! Лишь благодаря вашей неосмотрительности, дорогой Сергей Ильич, лишь благодаря вашей отваге и неизменно сопутствующей ей наивности. Вот, – Зетлинг вынул из кармана лист и подал его капитану. – Ваше письмецо?

Самсонов взял бумагу, но читать не стал. Он признал свое опрометчивое письмо в штаб Донской армии, переданное князю Мещерскому.

– Ну признайтесь!

– Шантажировать меня пришли?

– Глупости какие. Впрочем, если письмо вам еще нужно, забирайте. Мне лично оно без надобности, – Зетлинг состроил презрительную гримасу и отвернулся к окну. – Говоря без обиняков…

– Да уж, пожалуйте.

– Я явился к вам узнать, не передумали ли вы.

– Помилуйте, любезнейший. По-вашему, я идиот? И вы пришли сюда и смеете рассчитывать, что я так вот, сперва прижатый к стенке, а после отпущенный на волю через ваше благородство, разомлею от благодарности и выложу все карты? Вы в своем уме?!

– А вы мне нравитесь.

– А вы мне нет.

– Это только пока.

В кабинете повисла тишина. Зетлинг что-то разглядывал в окне, Самсонов подошел к столу и бегло осмотрел содержимое выдвижных ящиков.

– Вы полагаете, я вор?

– Я полагаю, что вы очень смахиваете на него.

– Вы дерзкий.

– А вы наглый.

– Но довольно! – Зетлинг повернулся лицом к Самсонову. – Не желаете вы говорить, начну я. Князь Мещерский погиб, пробираясь через линию фронта. Умирающим он случайно попал в руки одного моего знакомого, который также шел на юг.

– Офицера?

– Берите выше. Этот человек передал мне ваше письмо, ненужное ему, но столь ценное для всего Белого дела. На тот момент я командовал одним из полков Добровольческой армии…

– В чине штабс-капитана?

– Вас это смущает? А в каком чине, позвольте осведомиться, вы командуете армией? Гражданская война смешала все прежние звания и регалии. Но это не имеет отношения к делу. Командуя полком и имея давние дружеские связи с генералом Деникиным, я обратился напрямую к нему, и он дал согласие на мою поездку сюда для переговоров с вами.

– Кто еще знает о моем письме?

– Никто, кроме меня, Деникина и моего приятеля, ставшего свидетелем гибели Мещерского. Можете быть покойны.

– Что ж, это обнадеживает.

– Я рад, что сумел обрадовать вас.

– Но садитесь, вижу, нам предстоит обстоятельный разговор.

Самсонов предложил Зетлингу кресло и направился к серванту за черной пузатой бутылкой рома.

Солнце садилось. Зетлинг вышел из коляски, расплатился с кучером и поднялся к себе во второй этаж. Он жил в гостинице «Любляна» – быть может, последнем осколке былого воронежского полусвета. Это было опрятное здание в три этажа, расположенное покоем на одной из центральных улочек города. До революции – оплот буржуазного ханжества, после прихода к власти большевиков гостиница стала центром притяжения новых власть имущих. На первом этаже расположился ресторан с духовым оркестром, танцевальной труппой и летней верандой. Старый владелец гостиницы, выходец из горной Словении, был расстрелян, а его место занял расторопный товарищ с лоснящейся физиономией купеческого приказчика.

Зетлинг занимал номер из двух комнат. По соседству были пустующие номера членов Реввоенсовета, а дверь напротив вела в комнаты председателя областного совета. Жизнь Дмитрия Родионовича, несомненно, изменилась. Зетлинг стал циничнее, суровее и значительнее. Он получил власть и полную свободу действия по обе стороны фронта.

Зетлинг расстегнул пуговицы на гимнастерке, поправил крест на груди и, умывшись ледяной водой из бронзового крана, расположился на диване с бокалом белого вина. Он думал, и мысли его были черны и угнетающи. Согласившись на сделку с Аваддоном, пойдя на нее не для утоления корыстолюбия, а исключительно в надежде на победу Белого движения и очищения России, он попал в сети. Сделав первый шаг, он не мог уже сойти с пути, полного неумолимости и лжи. Зетлинг теперь часто вспоминал встречу с Аваддоном в Бердичеве осенью 1917 года. Тогда, в разливе кровавых волн революции, Аваддон сделал предложение, показавшееся Зетлингу абсурдным и странным. Штабс-капитан без тени сомнения отверг сотрудничество с этим человеком и его пугающим мрачным миром. Но прошло время, и все переменилось.

«В конце концов, – думал Зетлинг, – мой долг пожертвовать собой для дела. И я не отрекусь от него. Пускай я затянут в пучину, пусть, и Маша права – я дурно переменился, стал говорить, думать и делать, как он. Что ж… Что моя жизнь? Пустота и безысходность. Я в тисках долга и трагедии моей страны. Единственное, что у меня есть, – это Маша. Но и ее, конечно же, не было бы, будь все тихо и по-прежнему. Жил бы я сейчас в гарнизоне, ходил на службу и прозябал без цели. А так у моей жизни появляется реальный, весомый, ощутимый смысл. Я могу что-то сделать, хотя и пожертвовав своими убеждениями, любовью и даже верой».

Зетлинг допил вино и поставил бокал на этажерку. Он встал, открыл шкатулку и, достав оттуда фотокарточку улыбающейся и блестящей Петлицкой, сел в кресло и ушел в себя.

В действительности Зетлинг мало знал о подлинных планах Аваддона. Он столкнулся с обычной скрытностью этого человека. Перед Зетлингом стояла цель, она вдохновляла его, и он, страшась разочарования, не заглядывал излишне далеко. В этот день после долгого разговора с Самсоновым Зетлинг окончательно прояснил для себя черты личности капитана и остался доволен. Им удалось найти общий язык и предварительно условиться о планах на ближайшие месяцы…

В дверь номера постучали. Зетлинг положил фотокарточку обратно в шкатулку и, оправив гимнастерку, пошел открывать. На пороге стоял долговязый мужчина в котелке и плаще.

– Позволите?

– Да, прошу. Я заждался.

– Задержали обстоятельства. Что передать хозяину?

– Передайте, что я остался вполне удовлетворен разговором с капитаном Самсоновым и что капитан полон решимости идти по пути сотрудничества с нами.

– Вы уже определились с конкретными действиями?

– Да, но лишь предварительно. Все будет зависеть от решений командования белых. Подробнее об этом я бы хотел говорить лично с вашим хозяином.

– Не доверяете? – гость злорадно ухмыльнулся. – Впрочем, я полагаю, с некоторых пор он наш общий хозяин.

– Это заблуждение.

– Воля ваша.

– Всего доброго.

Гость поклонился, обнажив проплешину. Зетлинг закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

– Все. Уже произвели в его слуги. Правду говорила Маша. Но что делать? Пока это того стоит, а там видно будет. Придет время – вырвусь, а если не удастся – убьют, и делу конец.

Глава четвертая, в которой Минин окунается в родную стихию

По высотам ударила шрапнель, и полк цепями, вперебежку, пошел в атаку. Но с той стороны реки забили пулеметы, и цепи легли.

Был полдень. Бой разворачивался по обоим берегам реки и выше по течению, на поросших ольховыми перелесками холмах. Батареи корпуса Шкуро били по позициям красных из-за села. Конные группы терских казаков и драгун мелькали среди изб, до времени не переходя в наступление.

На правом фланге снаряды обрушили каменный мост, и на всем протяжении реки до излучины у густого леса осталась одна деревянная переправа. По обе стороны от нее в двух-трех сотнях шагов залегли цепи. Но всякая попытка, будь то красных или белых, приблизиться к мосту оканчивалась большими потерями и бегством.

Так прошел час. Внезапно из-за холмов в тылу красных в реку и на передовые позиции корпуса Шкуро посыпались снаряды. Под перекрестным огнем цепи белых начали откатываться за село. Из леса, с позиций красных, к мосту поскакали трое всадников с факелами. Один из них на полном скаку откинулся на луку, выронив факел, и конь, замедляя бег, понес его прочь от реки. Двое других достигли моста и, осаживая разгоряченных коней, под ураганным огнем бросили факелы на деревянный настил и умчались прочь.

– Господин ротмистр! Цепи отступают! Мост подожгли! – на одном дыхании выпалил вбежавший в избу ординарец.

Минин встал из-за стола, опрокинул стакан водки и, обращаясь к офицерам, сказал:

– Что ж, господа, наш черед. С Богом!

– С Богом! – дружно подхватили офицеры.

Минин вскочил на своего гнедого жеребца и поскакал к реке. За ним из дворов и проулков потянулись цепи казаков и драгун. Минин, с непокрытой головой и развевающейся по ветру копной русых волос, вытянув в могучей правой руке шашку, в расшитом позолотой мундире конногвардейского полка, вылетел в поле и, увлекая за собой рассыпавшуюся конную лаву, помчался вперед. Отступавшая пехота развернулась и бегом, с винтовками наперевес, перешла в наступление.

– Ура! – прокатилось по фронту.

На том берегу появились конные тачанки, и по наступающим ударили пулеметы. Хрипя и зарываясь в землю, кругом падали люди и кони. Мост полыхал. Казачьи фланги конной лавы бросились вброд, взрезая брызгами размеренное течение реки. Минин и его драгуны через огненные ворота, преодолевая завесу дыма и рушащегося под обожженными копытами коней моста, ворвались на позиции красных. Началась резня. Истребив пулеметные расчеты и отдельных сопротивляющихся большевиков, белая конница с Мининым во главе ушла в тыл.

Вслед за драгунами реку преодолели казаки, а за ними пехотный полк. На захваченных позициях красных разворачивали пулеметы, приспосабливая траншеи для обороны от возможной контратаки. Пленных большевиков тут же разделили на две группы. Рядовых разоружали и отводили на тот берег, в село. Комиссаров и коммунистов расстреляли, а тела столкнули в воду.

После передышки казаки рысью поскакали вниз по течению, вдоль пологого берега реки, в обход тех холмов, за которыми располагалась большевистская артиллерия и к которым напрямик устремился Минин со своими драгунами.

В село, с которого ушли в атаку кавалерия Минина и казаки, въехала кавалькада всадников. Во главе ее, рысью, на пегом жеребце, прямо держа плечи, ехал генерал Шкуро. Короткую мускулистую шею его туго обвязывала нить с крестом. Глубоко посаженные пронзительные и по-бычьи непроницаемые глаза его глядели упрямо и зло. Шкуро со своей свитой достиг площади перед церковью, когда навстречу ему на взмыленном жеребце вылетел есаул.

– Господин генерал! Из тылов красных выдвинулась конница Думенко. Казаки не выдержали натиска и отступают.

– Где Минин?

– Неизвестно. После занятия большевистских позиций его драгунский полк и два эскадрона кубанцев пошли к станции через холмы!

– В каком направлении выступает Думенко?

– Вдоль берега реки, заходя во фланг нашей пехоте и отрезая Минина.

– Григорий, – Шкуро обернулся к седому атаману, – возьми терскую пластунскую бригаду и окопайся на обоих берегах реки и у брода. Приготовьтесь к отражению конной атаки.

Атаман козырнул, поднял коня на дыбы и скрылся в облаке пыли.

Конница Думенко вышла навстречу обескровленным тяжелым боем казакам с той самой станции за холмами, где и располагалась большевистская артиллерия и к которой по оврагам и засекам вел свой отряд Минин. Выйдя на берег реки, красная конница рассыпалась лавой и, без труда сбивая и обращая в бегство малочисленные и разрозненные группы казаков, устремилась к бродам. Прорвавшись сквозь пулеметный огонь, красная кавалерия ворвалась в окопы. Из села Шкуро бросил на подмогу последние резервы. Часть красных во главе с самим Думенко вброд преодолела реку и схлестнулась с резервами Шкуро. Поле битвы объял хаос. Рубились группами и поодиночке, не щадя раненых и не беря пленных.

Под первым и самым страшным натиском красных удалось выстоять, но, сбитые с позиций, потерянные и разрозненные белые отряды все дальше оттягивались к берегу реки и гибли или наудачу бросались в воду и становились легкой добычей. Красные были близки к победе. Стоявший на окраине села Шкуро уже готов был отдать приказ к отступлению. Хотя этот приказ не имел никакого смысла. Отступать было некуда, и зажатые в тисках реки и отчаянно напирающих красных казаки были обречены на гибель или пленение.

Шкуро обернулся к свите и сказал с усмешкой:

– Все. Славный корпус генерала Шкуро погиб. Командуйте отступление. Отведите остатки войск за железную дорогу и займите оборону.

Шкуро пришпорил коня и поскакал прочь.

После взятия позиций красных Минин во главе пяти сотен всадников, драгун и кубанцев, устремился за холмы, к железнодорожной станции. Он знал, что там находятся большевистская артиллерия и резервы. Это был отчаянный шаг. Путь, выбранный Мининым, был изрезан оврагами и перелесками. Но Минин знал: захвати он станцию, и дорога на Лиски и дальше на Воронеж будет свободна.

Когда отряд Минина преодолел большую часть пути и вошел в ложбину, за которой виднелись насыпь и трубы станционных строений, со стороны реки донеслись выстрелы и шум битвы. Минин насторожился и, по удаляющемуся звуку определив большое сражение и отступление казаков, повернул свой отряд. Выйдя на луг, широкой дугой опоясывавший реку, Минин увидел картину военной катастрофы. Все окрест было усеяно телами. Кони бродили без цели в поисках хозяев. Вдалеке, на другом берегу, скрывался отряд казаков, уходящий от преследования.

К Минину привели раненого подъесаула.

– Большевики…конница… – с трудом выговорил раненый, зажимая пальцами кровоточащий бок. – Две, а то и три тысячи сабель.

– Куда пошли? – нетерпеливо спросил Минин.

– По берегу. К бродам.

– Думенко… – в задумчивости произнес Минин. – За мной! По коням!

Минин повел отряд вверх по течению. Время близилось к семи часам пополудни. На всем пути прибрежные луга были усеяны ранеными и убитыми. Увидев вдали занятые красными траншеи и прижатые к реке, сопротивляющиеся из последних сил остатки корпуса Шкуро, Минин вскинул шашку и повел отряд в атаку.

Издали было видно, как комиссары отчаянно разворачивали и строили ряды кавалерии, как на другом берегу Шкуро во главе своего штаба и всех сохранивших дух для борьбы ринулся к реке. Настал решительный момент.

Красным командирам удалось развернуть ряды для отражения атаки Минина, но кони не успели разбежаться, и драгуны разорвали строй красных надвое. Ударившие с тыла казаки и пехота довершили дело. Разрубленная на части, измотанная после долгой битвы красная конница была разгромлена.

Тем временем на другом берегу реки схлестнулись отряды во главе с самими Думенко и Шкуро. Бой был равный и жестокий. Но лишь преодолевшие реку вброд драгуны Минина ударили в тыл, как дело было решено.

Солнце клонилось к закату. Разрозненные группы большевиков спасались от преследования, уходя к станции под прикрытием бронепоезда. Казаки Шкуро спешно занимали отвоеванные позиции по обоим берегам реки. Предстояло похоронить убитых и отправить в тыл раненых.

Стоял конец июля 1919 года. С мая белые армии Юга России развернули широкое наступление. Добровольческая армия отбросила большевиков за Северный Донец. Опрокидывая противника и не давая ему опомниться, добровольцы с боями прошли за месяц триста верст. 10 июня пал Белгород, 11-го после кровавого уличного боя был взят Харьков, а 16-го Шкуро триумфально вступил в Екатеринославль. Разгром врага был полным. В приказе Председателя Реввоенсовета Троцкий писал: «Позорное разложение и состояние полного упадка частей дошли до последней степени. Случаи бессмысленной паники наблюдаются на каждом шагу. Шкурничество процветает!»

В середине мая началось наступление Донской армии. Прорвав фронт 8-й и 9-й армий красных, казаки вышли к Балашову и Лискам. 16 июня в Новочеркасске торжественно провозгласили весть об освобождении Донской земли.

17 июня кавалерия Кавказской армии генерала Врангеля ворвалась в Царицын и после тяжелых боев выбила большевиков из города. К концу июня белые армии Юга России вышли на фронт Царицын – Белгород – Екатеринославль. 20 июня 1919 года генерал Деникин отдал армиям директиву:

«Имея конечной целью захват сердца России – Москвы, приказываю: Кавказской армии генерала Врангеля выйти на фронт Саратов – Ртищев – Балашов и продолжать наступление на Нижний Новгород, Владимир, Москву. Донской армии генерала Сидорина развивать удар на Москву в направлениях: а) Воронеж, Козлов, Рязань и б) Новый Оскол, Елец, Кашира. Добровольческой армии генерала Май-Маевского наступать на Москву в направлении Курск, Орел, Тула. Для обеспечения с запада выдвинуться на линию Днепра и Десны, заняв Киев».

Большевистское командование предприняло чрезвычайные усилия для восстановления разгромленного Южного фронта. Главнокомандующего Вацетиса сменил полковник Каменев, командующего Южным фронтом Гиттиса – генерал Егорьев. Революционные трибуналы, заградительные и карательные отряды восстанавливали дисциплину террором. Все силы пропагандистской машины были брошены на возрождение боевого духа. Троцкий писал: «Вся страна теперь заботится о Южном фронте».

После занятия Екатеринославля корпус Шкуро был переброшен на правый фланг Добровольческой армии. Войско Шкуро было типичным явлением для Гражданской войны. Символизируя собой смешение всего и вся, оно состояло из кубанских и терских казаков, добровольно пошедших на службу к лихому атаману. Исключение составлял лишь отряд драгун Минина, когда-то раньше из тактических соображений переведенный под командование Шкуро.

– Ваше превосходительство! Противный берег реки занят нами окончательно. Отдельные красные отряды прорвались к нам в тыл, но уже послана погоня. Разрозненные группы большевиков отступают к станции!

– Остыньте, ротмистр. Садитесь. Мы же тут не в Генштабе. Будем проще. Чаю желаете?

– Благодарю.

– Нет, это я должен вас благодарить, – Шкуро взял руку Минина двумя ладонями, крепко сжал ее. – Мы вам обязаны! Сегодня вы спасли мою честь.

Они обнялись.

– Знайте, что я услуг не забываю и умею быть благодарным. Но довольно. Лучше взглянем, что нас ждет впереди.

Шкуро, Минин и дюжина штабных и казачьих атаманов, присутствовавших в комнате, окружили овальный стол с картой. Отряд Шкуро находился на берегу Оскола, невдалеке от станции Валуйки. К ней-то и рвался так отчаянно и безуспешно Минин в своей давешней атаке. Валуйки были ключевым пунктом в обороне красных. Здесь стояли бронепоезда, сюда перебрасывались эшелоны с подкреплением для готовящегося контрнаступления на юг. Валуйки были узловой станцией, где смыкались железные дороги, ведущие из Воронежа, Тамбова и всей Средней Волги и из Курска, Орла и всей Центральной России. Овладев Валуйками, Шкуро рассчитывал разорвать коммуникации красных и получить в свое распоряжение железную дорогу для скорейшего наступления на Лиски и Воронеж.

– План ясен. Завтра вы, – Шкуро исподлобья, с бычьей прямотой взглянул на Минина, – возьмете своих драгун и всю казачью конницу и лихой атакой, без артиллерии, без пехоты, займете станцию.

– Это практически невозможно. Части обескровлены, кони утомлены. Несравненно разумнее дождаться донской конницы и танков, генерал Май-Маевский обещал…

– Я не намерен обсуждать с вами, что разумнее! Я намерен отдать вам приказ, а уж вы, будьте любезны, исполняйте! – Шкуро сжал губы и со злобой смял карту в руках.

– Как прикажете.

Минин был в неладах со Шкуро. Ротмистр сам был не чужд авантюризма и бесшабашности. Но он полагал, что во всем нужно знать меру, тем более в играх на чужие жизни.

– Все. Вы свободны, ротмистр.

– Мне вести конницу по берегу реки или напрямик?

– По берегу. Выступите с рассветом.

Минин козырнул и вышел.

– Ну а мы, Григорий, – Шкуро хитро улыбнулся, – пока отважный ротмистр будет отвлекать на себя бронепоезда и артиллерию, обойдем станцию здесь, через овраги, и победоносно ворвемся в расположение красных с тыла. И пускай потом все эти умники генералы ломают головы, как это Шкуро громит всех и вся на своем пути. Так я говорю?

– Как прикажешь, батька!

– Тогда оставь у бродов слабые заслоны и раненых, а своих пластунов подними в полночь, и двинем.

– Добро.

Минин прошел темными, размякшими от моросящего дождя улицами села. Он остановился в избе, ближней к обрыву над рекой. В сенях ротмистра встретили детский плач и спертый, тяжелый воздух. В большой комнате было накурено. Офицеры, лежа на циновке, играли в карты и перебрасывались шутками.

– О! Минин! Ну-ка давайте-ка за общий стол!

– Что там? Какие вести с полей? Что еще выдумал наш бесстрашный генерал?

– Неустрашимостью Богом меченный!

Последовал дружный взрыв смеха.

Минин укоризненно покачал головой:

– Вы бы не горлопанили, дети все же…

– Ничаго, барин. Ничаго. Пущай побалакают вволю, – услужливо вступился хозяин с узкими глазками и клочьями висящей седой бородой. – Сами ж тоже служивыми были. Понимаем.

– Кстати, ротмистр, а вы ничего нового не замечаете? В обстановке-с?

Офицеры захохотали.

– К вам гость! Но крайне молчаливый!

Со скамьи из неосвещенного угла избы поднялся юноша в сером плаще. У него было рябое лицо и большие добрые глаза. Читатель легко узнает в ночном гостье Петревского, в прошлом юнкера Михайловского училища, а в настоящем – ординарца начальника штаба 8-й армии красных капитана Самсонова.

– Господин ротмистр, – визгливым, срывающимся от волнения голосом заговорил Петревский, – прежде всего считаю своим долгом заявить, что господа офицеры ведут себя безобразно и преступно. В селе творится анархия: грабежи, насилие, издевательства над жителями. Это позор Белого дела!

– А это не мы!

– Это казачки!

Офицеры взорвались оглушительным хохотом.

– Мы его хотели сразу прибить, но он сказал, что к тебе с особым поручением, и мы подумали, что ты сам его…

– Что сам? – перебил Минин.

– Сам прибьешь.

– Встать!

Вахмистр вскочил на ноги.

– Еще я стану свидетелем подобной сцены, и вы, господин вахмистр, будете разжалованы в мои денщики. И потом пеняйте на себя.

Минина боялись, хотя никогда до сих пор не видели его в гневе.

– Прошу простить. Бой, водка, расслабились…

– Понимаю. Всем спать. А вас, – Минин обратился к Петревскому, – сердобольный юноша, прошу за мной.

Они вышли. В лицо им ударили порывистый ветер и холодный дождь.

– Идемте на сеновал, – предложил Минин.

– Я два дня в расположении белых. И увиденное ужасает. Если там, – Петревский махнул рукой за реку, – все ясно. Там террор и узаконенные грабежи во имя грядущего процветания. Здесь же хаос. Кругом мародерство. Казаки грабят церкви. Офицеры насилуют учительниц. Для чего столько крови? К чему призывы спасать Святую Русь? Ведь ложь?

– Не знаю. Просто бойня без всякого смысла и оправдания.

– Но для чего?

– Для чего льется этот дождь? И свищет ветер? Нам не знать. Я давно со всем смирился и ощущаю себя обыкновенной мельчайшей частицей в огромном водовороте. И не стоит ломать голову. Есть приказ – его нужно выполнить. А кем он дан, и для чего, и какое во всем этом высшее нравственное оправдание, нам не знать. Но верьте, пройдет какой-нибудь десяток лет, и о нас будут слагать легенды.

– Или пугать нами детей перед сном.

– Все зависит от того, кто кого побьет. Но да ладно. Что там у вас? Выкладывайте.

Это была не первая встреча Петревского и Минина. Самсонов возложил на своего ординарца опасное задание – он должен был обеспечивать связь с командованием белых. Петревского перевели в штаб одного из полков, командир которого, бывший гвардеец, также был посвящен в тайну заговора. Петревский не раз с огромным риском переходил фронт, ведя переговоры в штабах Донской и Добровольческой армий. По пути он заезжал к Минину.

– План ясен. В нем все, как никогда, выверено, просто и надежно. Что самое важное, никто никогда не догадается о нем.

– Радужная картина, – Минин скептически ухмыльнулся.

Ротмистр сидел рядом с Петревским на копне сена, поджав ноги и набирая в ладонь стекающую с крыши холодную дождевую воду.

– Самсонов легко нашел общий язык с новым командующим Егорьевым. После июньских поражений Троцкий настаивает на скорейшем триумфальном контрнаступлении. Для этого стянуты огромные силы. Но вот в чем загвоздка: основные резервы, в том числе и конница Буденного, сосредоточены под Саратовом, и главный удар красные нанесут по армии Врангеля под Царицыном. А вот наша 8-я армия как была, так и осталась оборванной.

– Не скажи…

– И даже так разбить ее было бы не под силу. Но Самсонов настоял на выделении второго направления для контрудара. И придется он в то самое место, где мы, дорогой ротмистр, так беззаботно беседуем!

Петревский был в восторге. Он значительно поднялся в собственных глазах и был горд рискованной миссией, выпавшей на его долю.

– Не вижу повода для радости.

– Как?! Все боеспособные части 8-й армии будут брошены на Валуйки в прорыв между Донской и Добровольческой армиями. Красные рассчитывают снять корпус Шкуро, вклиниться верст на двести, вернуть Харьков и с запада выйти к Дону.

– Блестящая перспектива, ничего не скажешь. Впрочем, корпус Шкуро – это вы громко сказали. Теперь у нас бригада, а то и полк.

– Все пустяки. Вы, Александр Евгеньевич, ничего не смыслите в большой политике.

– Куда уж мне.

– Ведь я тоже не даром свой хлеб ем. Как вы находите? Покуда я вам рассказал, что собираются предпринять красные. Но самое интересное впереди. Слушайте.

– С предельным вниманием.

– Пускай Врангель обороняется у себя на Волге. Его, конечно, потеснят, но авось выдержит. Да это и неважно!

– Не кричите же так.

– Важно другое. Вместе со мной к Шкуро пришли две казачьи бригады.

– Это уже нечто.

– Так что у вас снова корпус. Но, разумеется, вам все одно не сдержать наступление, да и не нужно этого делать.

– А что нужно?

– Завтра на рассвете Шкуро во главе всей своей кавалерии двинется вверх по Осколу и, обходя крупные населенные пункты и железные дороги, выйдет во фланг Воронежу. Тем временем 8-я армия красных сомнет оставшиеся здесь слабые заслоны и совершит свой прорыв. Он-то и станет для нее последним. Донцы и добровольцы, дав большевикам увязнуть поглубже, перейдут в наступление и сомкнут клещи где-нибудь здесь, под Валуйками. И все! 8-я армия перестанет существовать, Шкуро неожиданно для всех возьмет Воронеж, а до Москвы останется пятьсот верст прогулки в мягком вагоне!

– Задумано действительно неплохо. Но уж не вы ли, господин бывший юнкер, столь филигранно рассчитали комбинацию?

– Моя заслуга в этом тоже есть. Если без хвастовства…

– Если без хвастовства, то нам пора заканчивать.

Прискакавший от Шкуро казак спрашивал на дворе Минина.

– Мне все ясно. План неплохой. Теперь дело за нами, простыми вояками. Мы с вами увидимся нескоро, а потому передайте нашему общему другу Зетлингу мое рукопожатие и скажите, что надеюсь увидеть его в Воронеже.

– С удовольствием.

– Вот и ладно. Прощайте.

Минин пожал руку Петревскому, спрыгнул с сеновала и, кутаясь от дождя, поспешил в избу.

– Чертовы генералишки! Ничего не разберешь! Вырывают победу из рук! Минин, вы слышали?! – Шкуро негодовал.

– Что произошло?

– Нам приказывают оставить позиции и правым берегом Оскола идти на север… – попытался объяснить штабной офицер.

– Задумали авантюру, а я расхлебывай! – перебил Шкуро. – Думают, что если дали мне пару сотен шашек, то я хоть до Москвы дойду. Пройдохи!

– Глядите, – штабной показал Минину на карту, – нам приказано продвигаться на север сколько будет возможно, избегая поселений, уничтожая коммуникации и предельно незаметно! А после с запада выйти к Дону и к Воронежу.

– Масштабно. Но удастся ли? – Минин с сомнением покачал головой.

– Начисто на убой посылают! Что им казацкая кровь?!

Атаманы из окружения Шкуро были недовольны. Шкуро негодовал. План Зетлинга действительно таил в себе огромный риск, но в случае успеха обещал лавры.

– Помилуйте, генерал! – воскликнул Минин. – Чего же вы еще желаете? На нашем пути не будет крупных большевистских соединений. Нам предстоит не поход, а прогулка по богатым фуражом деревням. Пока большевики спохватятся, мы уже будем любоваться Воронежем с берегов Дона. Все трофеи, вся слава будут наши! Путь на Москву закрывает сильная 8-я армия; если же все удастся, мы обойдем ее с тыла, захватим штаб в Воронеже и немедля двинемся на север. А там уже и золотые купола Первопрестольной!

Шкуро неодобрительно и с сомнением слушал Минина.

– Вы, ротмистр, авантюрист и прощелыга.

– А вы, мой генерал, герой и спаситель отчизны.

– Добро! – Шкуро выпрямился и расправил плечи. Обращаясь к вестовому, он зычно сказал: – Передай в ставку, что через месяц будем в Воронеже. Все, хлопцы! Была не была! Пойдем на север за зипунами. Готовьтесь к походу. Выступаем на рассвете.

Казаки, наполнявшие избу, грохнули: «Любо атаману!» – и стали расходиться по своим отрядам.

– А ты, ротмистр, не промах, – Шкуро похлопал Минина по плечу. – Наверняка знал все заранее и вовремя словечко вставил. Удалец!

Глава пятая, в которой жонглируют чужими жизнями

Время близилось к пяти часам пополудни. В Петрограде было серо и безлюдно. Инна Петровна Скаут, драматическая актриса, светская львица, подруга Петлицкой, заговорщица и интриганка, женщина умная, распутная и бесхитростная, спешила по набережной Грибоедовского канала. За два года, протекшие с нашего расставания, жизнь Инны Петровны круто переменилась. Вернее было бы сказать, что переменилась вся жизнь вокруг. Скаут потеряла самых дорогих людей. Погиб Коля Гольц, Петлицкая бежала за границу, Аваддон бывал в городе лишь наездами, да и не было между ними прежней близости. Скаут винила Аваддона в гибели Гольца, Аваддон был холоден. Театр, салоны, вечера и вообще вся манящая жизнь петроградского света потускнела, обмещанилась и наконец совсем рухнула после Октября. Большевики принесли террор, голод и бандитизм.

Скаут пила. Это была сильная, но излишне открытая и честолюбивая натура. Она могла с достоинством выдержать прямой и честный удар, но от скрытной работы времени хирела и угасала вместе со своим городом.

Когда несколько дней тому назад в дверь дома Скаут постучали, она была нетрезва, однако же еще не успела опьянеть. Первой мыслью ее было, что пришли из ЧК. Увидев же на пороге долговязую и мрачную фигуру Аваддона, она подумала, что лучше бы действительно из ЧК.

– Пьем-с, – укоризненно и гнусаво выдавил Аваддон, оглядевшись в гостиной. – И верно делаем. Жизнь нынче пошла – не порадуешься. Да, Инна? Дрянь, а не жизнь. Нарубили мы дров с этой революцией, не думаешь? Нет? А я вот думаю. Боролись бы сейчас с царским режимом и лиха бы не знали. Так нет же…

В обществе Скаут Аваддон преображался. Он становился улыбчив, открыт и обыкновенно выговаривал себе и Скаут за пустоту прожитой жизни.

– Чай будешь?

– Изволь.

Скаут накинула на плечи шаль и пошла на кухню.

– Я к тебе по делу. Видишь ли, в городе живет семья одного офицера. Отец семейства служит в доблестной Красной армии, но что-то все неудачно – терпит, знаешь ли, поражение за поражением. Здесь-то мы и подумали, а не обезопасить ли нам его семью на случай непредвиденного исхода. Ты как считаешь?

– Не ждала от тебя такого… Все, значит, крышка большевикам, отыграли вы их? Теперь кто в фаворе? Деникин? Чай, будет президентом Российской республики?

– Неясно пока, Инна. Дело нелегкое. Большевики крепко держатся, и не я один все решаю.

– Да ну? А я-то, грешным делом, думала, что ты вообще ничего не решаешь, а так только, на посылках!

Скаут знала, как задеть Аваддона.

– Ты исполнишь мою просьбу?

– Разумеется.

Скаут спешила. Она хотела быстрее покончить с неприятной обязанностью и вернуться к прежнему своему покойному и мечтательному бытию. Она вошла во двор пятиэтажного здания с аркой и сорванными с петель чугунными воротами. Двор, как и подъезд, был неубран и разорен. Скаут безвыездно жила в собственном уютном домике с яблоневым садом и цветником и никак не могла свыкнуться с новыми реалиями. Она брезгливо перешагнула через кучу тряпья на площадке и постучала. Дверь открылась. Навстречу Скаут пахнуло уютом, блинами и дешевым одеколоном. На пороге стояла бледная женщина лет тридцати с большими голубыми глазами и черными впадинами под ними.

– Вам кого? – тихо спросила женщина.

– Жену офицера Самсонова. По безотлагательному делу.

Женщина удивленно пожала плечами и пропустила гостью внутрь. Скаут уверенно, не раздеваясь, прошла в гостиную и расположилась на диване. Хозяйка вошла следом и только теперь, при ярком дневном свете из распахнутых настежь окон, Скаут разглядела всю бледность и изможденность ее лица.

Юлия Сергеевна Самсонова была женщина печальная, влюбчивая и добрая от своей слабохарактерности. Она вышла замуж за капитана в девятнадцать, родила двух дочерей и настолько исстрадалась от родов и тягот гарнизонной жизни, что совершенно растеряла все свои добрые чувства к мужу, стала безразлична и брезглива к нему. Оказавшись в Петербурге, Юлия Сергеевна безоглядно влюбилась в одного скрипача, уже немолодого, радушного и развратного. Не желая знать ничего, кроме своего чувства, она хотела уйти к возлюбленному, но капитан пригрозил, что не отдаст ей дочерей. Впрочем, и сам Шклявский (так звали скрипача) был не в восторге от обременительных радостей семейной жизни. Юлия Сергеевна осталась жить с капитаном, но между ними больше ничего не было. Она перенесла вещи в отдельную комнату, раньше пустовавшую, повесила на стену портрет Шклявского с раскосыми глазами и надутыми щеками и все дни проводила в мечтаниях. Она редко ночевала дома, а чаще возвращалась под утро, курила опий (об этом капитан мог только догадываться) и вскоре наскучила Шклявскому и пошла по рукам столичной богемы.

Но она восхищалась своим новым обществом, всеми этими музыкантами, писателями, поэтами и юными дарованиями от всех прочих жанров искусств. Шклявского она именовала «папочкой», Самсонова ненавидела, а дочерям посвящала час, от силы два, в день. Революция, разруха и голод не изменили образа ее мыслей и манеры поведения. Она лишь исхудала, стала голодать, все чаще ей приходилось страдать от неразделенных чувств и пренебрежения, и, наконец, она заболела чахоткой.

Скаут знала историю последних лет жизни Юлии Сергеевны и испытывала отвращение к ней и ко всему кругу людей, что составляли и ее собственный круг общения на протяжении долгих и скучных лет.

– Я к вам по делу, – зычно начала Скаут. – Болеете, голубушка? И по делам! По делам, милочка, – Скаут состроила страшную гримасу. – Но не таковские мы, чтоб тебе мораль читать. По делу я! Садись и слушай, что скажу.

Юлия Сергеевна послушно села, а девочки, с интересом разглядывавшие строгую гостью через полуотворенную дверь, испугались и спрятались в спальне.

– Вы кто?

Капитан Самсонов часто думал, отчего он, человек суровый и военный, так мягок, и незаслуженно великодушен, и в конечном счете безоружен перед своей неверной женой. Ответ он находил в выражении ее лица, в ее взгляде и пухлых пунцовых губах. Юлия Сергеевна имела внешность чудной беззаботной девочки. Миниатюрная, наивная; всякий раз, как чувствовала зло или обиду, она невольно становилась так беззащитна и сиротлива, что капитан бывал обескуражен. Всякий раз он безнадежно опускал руки, тяжело вздыхал и уходил.

Но Скаут была чужда нежных чувств к Самсоновой. Не обратив внимания на жалостливое выражение лица хозяйки, Скаут еще грознее нахмурилась и заговорила тяжелым грудным басом:

– Мне, милочка, отнюдь не в радость с вами общаться, не обольщайтесь. Я вашего брата много на своем веку повидала, и всегда один конец. Так что сразу к делу.

– Да уж, пожалуйте.

– Я от вашего мужа…

– От Сережи?! Как он?

– Ничего. Но шибко беспокоится за вас и велел мне позаботиться кое о чем. Время лихое. Не ровен час, как в город или белые войдут, или матросы взбунтуются, впереди зима, голод, холод… Одним словом, вам нужно уехать, а если точнее, то бежать, и сегодня же.

– Как?

– У вас, душечка, час, чтобы собрать вещи. В шесть к вам придет человек и повезет вас на финскую границу.

– Там бои…

– Ничего, прорветесь с боями. Когда перейдете границу, сядете на поезд до Хельсинки. Ну а дальше решайте сами, но в Россию не возвращайтесь и мужа не ищите. Да он вам и ни к чему, в Европе много скрипачей.

Скаут встала.

– Постойте! Прошу. Это так неожиданно. Но я должна предупредить Володю…

– Кого?

– Шклявского, Владимира Ивановича, он мой наставник и главный защитник здесь.

– Вот дрянь-то, а?! – Скаут взорвалась. – Живет за счет мужа! Только им и жива, а вместо благодарности, вместо того, чтобы Бога благодарить да в ногах у мужа валяться, шляется где ни попадя! Бери детей и езжай, пока выпускают. А что до Шклявского твоего, так его еще утром расстреляли. Все. Разговор окончен. И смотри, душечка, чтобы к шести была готова. Ждать и размусоливать с тобой никто не станет.

Скаут вышла на лестничную площадку, громко хлопнув дверью за спиной, с отвращением выбралась из грязного подъезда и с чувством выполненного долга зашагала к себе в яблоневый сад.

Все произошло, как и сказала Скаут. В шесть часов в квартиру Самсоновых постучали. Двое мужчин вынесли приготовленные Юлией Сергеевной чемоданы, уложили их в экипаж, усадили внутрь жену капитана и двух плачущих дочек, задернули черные шторы, и карета тронулась. Неведомыми путями пройдя за ночь финскую границу, семью капитана Самсонова с новыми паспортами и значительной суммой денег оставили на одном из полустанков Страны тысячи озер.

* * *

Расстрел Шклявского был инициативой Аваддона. Он полагал себя обязанным перед капитаном Самсоновым и почитал своим долгом платить сполна.

Аваддон давно не был в Петрограде и хотел бывать здесь как можно реже. Печать запустения и разрухи, лежавшая на всей стране, была особенно заметна на золоченом фасаде павшей империи. Аваддон не стыдился своего участия в окружающем разложении, но и гордости за величие произведенных перемен не испытывал. Ему было грустно и неприятно.

Успешно разрешив дело с семьей капитана Самсонова, Аваддон оказался лицом к лицу с событием долго откладываемым, нежелательным, непредсказуемым и неизбежным.

Аваддон поднялся в третий этаж отеля на Большой Морской, вальяжно прошел по длинному коридору и, остановившись у одной из белых с позолотой дверей, поправил галстук и постучал.

– Открыто, – донеслось из номера.

Аваддон вошел. Навстречу ему из гостиной появился мужчина крепкого телосложения, блондин с орлиным носом и окладистой бородой.

– Здравствуй, Янек! – хозяин широко улыбнулся и заключил Аваддона в объятия.

– Здравствуй, Мирослав. Сколько лет?

– Да, времечко бежит. Но заходи, раздевайся. Ты исхудал, постарел.

– А ты все добреешь.

– Ну уж ладно. Никак, в старушке Европе живу, словно настоящий бюргер.

– Я же все скитаюсь, как печенег.

– Не огорчайся – может, и недолго осталось. Не век же на Руси воевать будут.

Хозяин номера был одет в просторные шелковые шаровары и сорочку, расстегнутую на груди. Мирослав Хмельский был по матери поляк, а по отцу украинец. Его семья происходила из Львова, где Мирослав окончил гимназию и откуда отправился в большое плавание русской революции. Мирослав знал Аваддона еще по студенческим кружкам Киева и один из немногих оставшихся в живых по-прежнему именовал своего старого закадычного приятеля Янеком.

– Захирел наш городишко, – Мирослав налил Аваддону кофе, – совсем облупился. Даже грустно как-то, жаль ушедшего.

– Но мы же сами этого добивались.

– И то верно. А может, и не совсем того…

– Теперь уже не переменишь, – Аваддон отпил горячего кофе и безразлично пожал плечами.

– А ты хитрец. Вот говоришь, что не переменишь, а сам семьи офицеров через границу переправляешь.

– Хорошим людям надо помогать.

– А Шклявского расстрелять?

– Ты хочешь поразить меня своей осведомленностью?

– Просто интересуюсь.

Аваддон промолчал, наслаждаясь горячим и терпким кофе.

– Нужно учиться быть счастливым. Это главнейшая наука в жизни. Нужно получать радость от всего, что у нас есть.

– Вот как! Наш старый друг неукротимый Аваддон стал минималистом? Чудно.

– Старею, – Аваддон тоскливо улыбнулся.

– Стареешь, а не глупеешь.

Наступила тишина. Аваддон допил кофе и поставил пустую чашку на столик. Мирослав сидел напротив, подперев голову рукой, и безучастно, не отрываясь, смотрел за спину Аваддону.

– Тобой недовольны. Ты слишком много берешь на себя, слишком подолгу пропадаешь, избегаешь рекомендаций ордена…

– Ты должен понять, в каких условиях я работаю, – Аваддон покраснел. – Идет Гражданская война, и я не могу переходить чертову уйму фронтов каждый раз, когда этим господам вздумается поучить меня уму-разуму!

– Я не хочу, чтобы ты оправдывался. Я хочу, чтобы ты принял к сведению. Тобой недовольны. Но тебя ценят, и справедливо ценят очень высоко. Тебе доверяют покуда.

– И на том спасибо.

– Это то, что я должен был тебе передать. Что до моего мнения…

– Оно всегда славилось своей весомостью, – Аваддон не сдержал усмешки.

– Оно всегда было прагматичным. Я полагаю, что ты совершаешь ошибку. Ты обладаешь редкими качествами, но ты всегда противопоставляешь себя другим, всегда ищешь собственного пути, и, как правило, он заводит тебя в буераки. Мы вместе с тобой начинали в Киеве, но я на три года раньше тебя вошел в орден, и я рекомендовал тебя, и я езжу к тебе сюда, и я оцениваю тебя. А все оттого, что ты вечно упрямишься, всегда взваливаешь на себя больше, чем можешь снести!

– И поэтому я делал русскую революцию! И я создал все, что ты видишь вокруг! И поэтому ты ездишь ко мне и ждешь, что я, – Аваддон с особенным усилием произнес это «я», – скажу тебе.

– Ты создаешь, но мы пользуемся плодами.

– И пожалуйста. Истинная радость в творчестве.

– Пустые отговорки, которыми ты пытаешься прикрыть своеволие и гордыню.

– Ба! Передо мной смиренный подвижник благочестия!

– Нужно уметь подчиняться.

– Нужно хранить себя от порабощения.

– Все. Это бесполезный разговор. Воля твоя, поступай, как знаешь. Мне тебя не переубедить. Но помни, что придет час, когда нужно будет ответить за все.

– Ты говоришь как добрый христианин, – Аваддон ослабил сжатые кулаки и откинулся на спинку дивана. – Хотя я и сам последнее время становлюсь все ближе к апокалипсическому духу. Ты слышишь трубы ангелов? – Аваддон поднял указательный палец. – Вот и топот коней…

– Оставь, прошу. Давай о деле.

– Что ж, дела наши пребывают в наилучшем виде. Никанор, как мы и ожидали, вышел из игры.

– Мы слышали. И, признаться, удивились, что ты так грубо сработал. Он мог просто исчезнуть или случайно попасть под обстрел.

– Тут дело сложнее. Никанор действительно сам прыгнул из окна, но я к этому не имею прямого отношения.

Мирослав изумленно поднял брови.

– Ты помнишь историю с посольством? – продолжил Аваддон. – Так вот, для расследования его гибели был назначен один офицер, мой старый знакомый и недоброжелатель.

– Ты мог не уточнять. Среди твоих знакомых трудно найти доброжелателей. Но продолжай. Это интересно.

– Этот офицер талантлив, и позднее я расскажу о нем подробнее. Он вышел на след Никанора и весьма умело разрешил всю запутанную ситуацию.

– А ты?

– Я успел понаблюдать за финалом этой истории, но вмешиваться, естественно, не стал.

– Это меняет дело в твою пользу. Я передам.

– Передай, – Аваддон скривил губы. – Я хочу донести до тебя, что действую в точности с инструкциями. Когда вы посчитали, что ставка на большевиков будет предпочтительна всем прочим вариантам, – Аваддон налил себе кофе из кофейника и сделал глоток, – я делал все возможное. Теперь вы посчитали большевиков слишком укрепившимися в Кремле и оттого опасными. Я с этим согласен. Вы задаете общее направление, но вы слабо и несвоевременно знакомитесь с обстановкой здесь, а она меняется каждодневно. Мне же приходится лавировать, лгать и кривляться. Я не имею возможности идти напролом! Я не могу прийти к Троцкому и сказать, что он нам больше не нужен. Пойми.

– Я понимаю.

– Отсюда все мои маневры.

– Часто рискованные.

– Пусть. Но важен итог.

– Каков же он?

– Ты хорошо знаком с расположением красных армий против Деникина?

– В общих чертах.

– Буду краток. Прямой путь от Новочеркасска до Москвы пролегает через Воронеж и расположение 8-й армии Советов. Это мощное соединение, но с одним существенным изъяном – в тылу 8-й армии нет крупных резервов. В случае ее разгрома путь к Москве будет расчищен на сотни верст. И белые успеют дойти до Тулы, даже до Коломны, пока Троцкому удастся перебросить свежие части. И вообрази себе картину, когда Деникин стоит в ста верстах от Москвы и на фронте хрупкое равновесие. Большевики мечутся, готовят бегство, белые уже празднуют триумф. Это решающий момент. И мы, подведя к нему обе воюющие стороны, становимся истинными хозяевами положения. От нас будет зависеть будущее страны, от нас и сговорчивости большевиков. Понимаешь?

– Все так. Но не переоцениваешь ли ты возможности Деникина? В мае-июне ему действительно удалось достичь больших успехов, но его силы на исходе, наступление остановилось, а красные готовят контрудар.

– Ты видишь факт, но не видишь его последствий.

– Последствия здесь ясные. Красные перейдут в наступление, разгромят растянутые на сотни верст малочисленные отряды добровольцев, и Гражданская война закончится.

– А вот этого нельзя допустить.

– Есть вещи неизбежные, с которыми необходимо смириться, – Мирослав утомленно зевнул и с выражением обреченности на лице продолжил: – Меня радует твой задор и вера в победу, но пойми…

– Вы уже начали переговоры с большевиками? – Аваддон напряг мускулы на лице и проницательно смотрел в глаза Мирославу.

– Нет еще. Мы решили переговорить с тобой…

– Хоть здесь вы проявили благоразумие. Начать с ними переговоры сейчас означало бы признать свое поражение.

– Они готовы предложить нам достойные условия.

– Все чепуха! Мы должны предлагать им условия. Мы! – Аваддон вскочил на ноги, но мгновенно остыл и сел. – Выслушай меня, а после решай. Как ты знаешь, большевики на днях перейдут в контрнаступление в двух направлениях. Главнейшим выбран удар на Царицын. Ты знаешь генерала Врангеля? – Мирослав утвердительно кивнул головой. – Он положит всю свою Кавказскую армию, но город не отдаст, и никакая конница Буденного большевикам не поможет. Второй удар придется в разрез между Донской и Добровольческой армиями в район станции Валуйки. Здесь наступать будут исключительно части 8-й армии…

– И?

– Специальных резервов для наступления не предусмотрено. А вот белые уже отвели корпус Шкуро, стоявший под Валуйками, и вся 8-я армия хлынет на юг в победоносном прорыве. А этого более чем достаточно, чтобы окружить и уничтожить ее совершенно.

– Деникин знает об этом?

– Разумеется. Но это не все. Для полного успеха необходима стремительность. В то время, когда белые армии будут окружать большевиков под Валуйками, корпус Шкуро уже займет беззащитный Воронеж! – Аваддон волновался и говорил необычно громко и возбужденно. – Шкуро со своей конницей уже поднялся вверх по Осколу и сейчас, оставаясь незамеченным, находится в глубоком тылу у красных.

– Ты не перестаешь меня удивлять. Но весь вопрос упирается в боеспособность 8-й армии.

– Это самая надежная часть моего плана. Восьмая армия будет уничтожена без труда.

– Может быть, поведаешь, откуда у тебя такая уверенность?

– Могу я сохранить кое-что в тайне?

– Пожалуй. Можешь.

– Благодарю.

– Твои слова крайне важны и во многом меняют дело. Но я хочу сказать тебе, что приход Деникина в Москву нежелателен. И я не советую тебе увлекаться. Ты должен понимать, что наше сотрудничество с большевиками неизбежно. Вопрос лишь во времени и в условиях.

– Я на этот счет имею собственное мнение. Но если вы решили, пусть будет так.

– Ты меня обрадовал. У нас была приятная беседа, – Мирослав поднялся с намерением проводить Аваддона.

– Не нальешь мне еще кофе?

– Пожалуй, – Мирослав насторожился и, не исполняя просьбы Аваддона, вернулся на прежнее место.

– Я уже упоминал об офицере, который вел следствие по делу о гибели посольства. Его фамилия Зетлинг. Он происходит из рода остзейских баронов, но род его обрусел и разорился. Это талантливый человек. Он честен, отважен и благороден.

Мирослав, до сих пор сосредоточенно глядевший на Аваддона, улыбнулся.

– Благороден? Это пугает, если, конечно, благородство его сродни твоему.

– Нет. В отличие от меня, он еще и великодушен. Я с ним знаком с семнадцатого года. В августе он был в центре интриги против Корнилова, но, конечно, не имел успеха.

– А! Кажется, припоминаю. Не тот ли это офицер, что как-то чудно спас тебе жизнь, еще не зная, кто ты, а после метался по всему Петрограду, чтобы исправить свою оплошность? Да, именно так ведь и было? Мы тогда удивлялись, отчего ты не покончишь с ним.

– Он мне нравится.

– Ну раз так, то пущай живет, – Мирослав встал.

– Я хочу, чтобы он занял место Никанора.

Вопреки ожидаемой реакции, Мирослав остался невозмутим.

– Он знает, чем это грозит?

– Не вполне. Впрочем, в его положении нет альтернативы. Я уверен, что он согласится.

– У нас добровольный союз. Многие знатные и талантливые люди стремятся вступить в него долгими годами. Ты же чуть ни силой вовлекаешь в него какого-то штабс-капитана с улицы…

– Я не говорил тебе его звание!

– Ты думаешь, будто мы слепые котята? Мы достаточно хорошо осведомлены о твоих намерениях и поступках. И твое желание привлечь к работе людей, преданных исключительно тебе, не остается тайной. Учитывай это. Что до Зетлинга, то в принципе мы не против, но он не должен быть посвящен в тайны ордена. Используй его до поры, а дальше – как карта ляжет.

– Это благоразумно. И все же я хочу, чтобы вы учитывали его кандидатуру.

– Мы все тщательно изучили и пришли к выводу, что он никогда добровольно не согласится изменить своим убеждениям. А если и пойдет на уступки, то лишь из хитрости, и станет вдвойне опасен. Поэтому и тебя прошу не увлекаться доверием к нему.

– Это приказ?

– Можешь понимать так.

Аваддон прикусил нижнюю губу, как он всегда делал в минуты сомнения и разочарования, встал и, протянув Мирославу руку, вышел из номера.

Глава шестая, в которой рушатся воздушные замки

Мирослав Хмельский не любил и опасался Аваддона. К этим чувствам примешивалась толика зависти и раздражения против своего более удачливого однокашника. Хмельский признавал за Аваддоном большую принципиальность, хладнокровность и загадочность. И с этим он готов был примириться. Но с второстепенностью собственной персоны, с пренебрежительным отношением к себе он впитал болезненное славолюбие. В революции Хмельский искал людского признания, и это видели и сторонились его.

Была в жизни Хмельского и совсем мрачная оборотная сторона. Он точно уже не помнил сам тех доводов и страхов, что побудили его к измене. Как бы то ни было, уже перед мировой войной он состоял агентом охранки. Соратники по революционному лагерю его не подозревали. И все бы наверняка обошлось, кабы не революция и вскрытие архивов тайной полиции…

После ухода Аваддона Хмельский оделся, внимательно и долго разглядывал свое лицо в зеркале, теребя щеки, и наконец с чувством удовлетворения откашлялся и вышел из номера.

На подъезде к Смольному было множество караулов. Красные курсанты бодро чеканили шаг на площади перед дворцом. На двух концах мраморного крыльца стояли пулеметы и рядом с ними навытяжку матросы. Смольный имел вид готовящейся к осаде крепости. Хмельский, за два дня в городе свыкшийся с большевистским обычаем подтверждать власть демонстрацией силы, поспешно вошел внутрь.

– Вас дожидаются, – служащий указал Хмельскому на лестницу. – Направо по коридору, четвертая дверь.

Хмельский поднялся. Сопровождаемый пустыми взглядами часовых, прошел по коридору и остановился против четвертой двери. С виду она была ничем не примечательна, но Хмельский знал, что именно за нею решались многие вопросы жизни страны и мировой революции.

Не стуча, Хмельский вошел. Он оказался в квадратной комнате с блекло-желтыми стенами и портретом Маркса над столом секретаря. В углу на табурете сидел матрос, поодаль стояла прислоненная к стене винтовка. Секретарь, юноша с жидкими тонкими усиками и в очках, поднялся навстречу Хмельскому и учтиво приветствовал его:

– Присядьте, пожалуйста, я доложу. Лев Давидович дожидается вас.

Секретарь исчез за дверью в смежную комнату, но скоро вышел и жестом пригласил Хмельского внутрь. Кабинет был длинный и прямоугольный. Стены украшали охотничьи пейзажи хорошей фламандской школы. В дальнем конце за столом черного дуба сидел глава Реввоенсовета республики Лев Троцкий. Он читал газету.

– Садитесь, садитесь, милостивый государь. Без церемоний. Будем запросто.

Хмельский повиновался.

– Как прикажете понимать ваше поведение? Третий день в городе, а нас все сторонитесь. Руководство страны беспокоится, уж не случилось ли чего? – Троцкий был раздражен и не желал скрывать своих чувств.

«И верно, – подумал Хмельский, – теперь я начинаю понимать Янека. Ведь он с этим хамским отребьем уже третий год возится. А они, вместо благодарности, величиной себя возомнили».

– Я перед вами, любезнейший Лев Давидович, отчитываться не уполномочен. Отнюдь, имею своей целью отчитать вас!

– Вы забываетесь! Вы забываете, в чьих руках находятся документы, так ясно изобличающие вас в пособничестве царской полиции.

– Нет, вашу услугу я хорошо помню и храню в своем сердце благодарность. Но если вы вознамеритесь шантажировать меня, то я скорее сам публично откроюсь перед товарищами, нежели позволю вам…

– Довольно. Вы правы, – Троцкий понял, что позволил себе лишнее, и в мгновение переменился. – Простите. Весь на нервах, кругом все чего-то просят, требуют, а я один. И вот стал терять самообладание и срываться на людях. Еще раз прошу простить меня и предлагаю начать наш разговор сначала.

– Охотно.

– Тогда сидите, а я распоряжусь насчет чая.

– Если можно, с ромом.

– О! Вы приобрели привычки европейских аристократов? Уж не измените ли идеалам пролетарской революции?

– Право, будто я говорю с аскетом!

Оба улыбнулись. Троцкий позвонил и приказал вошедшему секретарю принести чай, ром и пирожные.

– Что интересного расскажете? – спросил Троцкий, после того как секретарь вышел.

– Увы, меня не уполномочили откровенничать, но кое-что… кое-какие соображения, – поправился Хмельский, – высказать можно.

– Так. Очень интересно! – Троцкий закинул ногу на ногу и откинулся на спинку стула.

– Для переговоров о заключении нового соглашения между вами и орденом в свое время прибудет другой человек. Я, собственно, в Петрограде по нашим внутренним делам.

– Виделись с Аваддоном?

– Буквально час назад. Оттого и не заходил, что не располагал информацией. И не зря. Аваддон поведал мне много занимательных вещей, – Хмельский оживился и возвысил голос. – Говорят, будто ваше положение против Деникина стало совсем худо.

– Ну, это преувеличение. Со дня на день начнется контрнаступление. Мы подготовили значительные силы и рассчитываем на успех.

– Что ж, отрадно видеть ваш оптимизм. Но по-моему, по-моему, – подчеркнул Хмельский, – ваша идея с наступлением 8-й армии не совсем удачна. А вдруг, представьте, ее заманят вглубь, окружат, уничтожат, и что после? Ведь на всем пространстве от Воронежа до Москвы вы и полка не соберете! Так-то.

Троцкий поглаживал бороду и сосредоточенно слушал Хмельского.

– Восьмую армию еще нужно уничтожить, это боеспособное соединение, – внушительно возразил он.

– Так-то оно так, конечно, но уверены ли вы, что все там на чистую руку? Что-то наш общий друг Аваддон зачастил в Воронеж, живет там подолгу, не к добру это. А ведь армией командуют люди, всего лишь обыкновенные люди, пусть и бывшие царские офицеры, – Хмельский отпил чаю и с блаженной улыбкой замолчал.

– Не думал я, что Аваддон пойдет против нас с вами.

– Против вас, – Хмельский назидательно возвысил голос. – Нас он полностью устраивает, и его положение, его привилегии должны оставаться прежними.

– Это само собой разумеется…

– Утомили вы его, да и вообще многих утомили. Спесивы больно, горды, старых друзей забываете, – Хмельский говорил радушно. – Добрее нужно быть, отзывчивее.

Троцкий подался вперед и, взявшись рукой за край стола, в упор заглянул в бегающие глаза Хмельского.

– Сдали вы нас уже? Променяли?

– Коли сдали б, так не сиживали бы здесь. Хотя сомнения есть.

– Ясно, – Троцкий встал и, обойдя стол, остановился за спиной Хмельского. – Что до Воронежа и 8-й армии, то наступление отменять поздно, а к Москве я подтяну резервы с Восточного фронта. Неделя у нас есть?

– Больше.

– Тогда успеем. И передайте, что на переговорах мы склонны искать компромисс.

– Вот и отлично.

Хмельский поднялся, заключил Троцкого с объятия и, сопровождаемый добрыми напутствиями, вышел. Его миссия в России была выполнена. Можно было со спокойной душой ехать в Европу и хоть на время забыть об этой грязной и несуразной стране.

Распрощавшись с Хмельским, Троцкий вызвал в кабинет секретаря.

– Кто у нас в Воронеже?

– В Воронеже штаб 8-й армии, капитан Самсонов… – секретарь знал Троцкого в гневе и отвечал дрожащим голосом.

– Нет, кто возглавляет ЧК?

– А, это к Дзержинскому нужно…

– Без него обойдемся. Узнай, кто, и дай на его имя следующую телеграмму:

«Немедленно и предельно обстоятельно проверить весь командный состав 8-й армии на предмет верности советской власти и возможных изменнических сношений с командованием белых. О результатах проверки доложить в течение 24 часов. Председатель Реввоенсовета Лев Троцкий».

Секретарь что-то черкнул в блокноте и козырнул.

– Будет исполнено!

– Дальше. Распорядись снять конницу Буденного с наступления на Царицын и незамедлительно перебросить ее к северо-востоку от Воронежа.

– Но тогда наступление на Царицын будет провалено…

– Снявши голову, по волосам не плачут. Других резервов нет, а защитить Москву нужно.

– Положение так тяжело?

– Видимо, да. Ожидается решительное наступление белых на Москву.

После разговора с Хмельским Троцкий остался задумчив и подавлен. Его тяготило общение с Аваддоном, Хмельским и другими членами ордена. Лев Давидович мало интересовался проблемами потустороннего бытия, загробного мира и прочих мистических шалостей этих серьезных людей. Ему была чужда их напускная таинственность, на поверку оказывавшаяся прикрытием малочисленности и зависимости от объективных обстоятельств.

Троцкий верил в массы, верил в открытую войну бедных с богатыми и в свое верховенство в этой войне. Но, как он ни возмущал свой дух митинговщиной, все одно должен был признать, что оказался на гребне революции, а не в ее пучине именно благодаря счастливому выбору Аваддона и его хозяев. Он не был марионеткой, он самостоятельно мыслил и самостоятельно действовал, но лишь настолько, насколько шестерни в отлаженном механизме самостоятельно крутятся. Ему было душно. Но природный ум (или инстинкт?) подсказывал, что стоит выбиться из общего ряда, стоит возомнить о себе слишком много, как механизм будет разрушен и дни его будут сочтены. Да, Троцкий боялся смерти. И в этом естественном страхе он был не грозным председателем Реввоенсовета республики, но студентом-недоучкой Левой Бронштейном, робеющим за свою нескладную внешность, слишком еврейские черты лица, хилость и обиду перед всем миром. Об этом страхе знали и использовали его, дергая за ниточки человеческого самолюбия.

«Снять конницу Буденного, – думал Троцкий, – и дело можно поправить. Пускай не возьмем Царицын – и не нужно. Главное – не пропустить белых дальше Воронежа. В Москве уже неспокойно. Доблестные комиссары вовсю пакуют чемоданы и готовятся отчалить за море. Но мы их еще попридержим малость. Авось образумятся. А если белые возьмут Воронеж? А если возьмут, ну, хоть Тулу? Тогда все рухнет само собой просто от нервного перенапряжения. Все разбежится, и следа не останется. А они толкуют про Царицын… а впереди зима… Если белые будут в Туле, а в Москве голод, и террор, и вообще бардак, разложение и бегство… Нет. Решено. Снять Буденного и бросить все последние резервы на прикрытие южного направления. Решено».

Душою Троцкий, как и многие большевики – не из числа оголтелых бандерлогов, сбежавшихся до легкой наживы, – сознавал авантюрность, пагубность и шаткость всех своих начинаний. Но голос совести и страха душило особенное сильное и отчаянное влечение.

«Возможно, влечение в пропасть, – размышлял Троцкий, расхаживая по длинному и мрачному кабинету. – Но тут уж пан или пропал. Так еще долго держаться, топя соратников в этой трясине, топя тысячи людей и тем держась на поверхности. Ну а что делать? Ступив в эту топь, уже не выберешься. Так же хоть протянуть подольше да побольше врагов подмять под себя».

В этот момент Троцкому исступленно захотелось разрубить узел одним ударом – сейчас же арестовать Хмельского и Аваддона и обоих расстрелять.

– А там будь что будет! – воскликнул он.

Но собрал волю в кулак, остыл и решил выждать.

Глава седьмая, в которой распахивается дверь

Стояла солнечная теплая сентябрьская пора. Воронеж окутывал аромат яблок. Самсонов спешил в штаб войск.

– Э-ге-гей! Капитан! Чай, спешите?!

Самсонов оглянулся на окрик и увидел на другой стороне улицы выпрыгивающего из пролетки следователя Гранкина. Капитан пошел навстречу.

– Ну здравствуйте! Здравствуйте!

Самсонов брезгливо одернул руку от показавшегося ему холодным и липким рукопожатия.

– Что? Какими судьбами? В штаб? – Гранкин с растянутой по худому желтому лицу улыбкой продолжал безостановочно сыпать словами: – Так садитесь, подвезем! Правда? – он оглянулся к двум своим товарищам, до сих пор стоявшим в отдалении.

– Как же не подвезти-с?! Барин все ж! Мы их сколько лет на горбу возили, что ж теперь-то?

– А-га-га! – неприятно рассмеялся беззубым ртом второй сподручный Гранкина.

– Вы это бросьте! – строго одернул Гранкин. – Не тот нынче порядок, чтоб над людьми издеваться. Тем более он наш, советский. Правда, Сергей Ильич?

– Правда.

– Так вот что я говорю…

– Но я лучше пойду, в штабе дела, а здесь всего ничего – пара кварталов. Рад был повидаться.

Самсонов повернулся спиной, сделал несколько шагов и уже успел подумать, что стоило бы пожаловаться в Реввоенсовет на участившиеся случаи издевательств над бывшими офицерами, как ощутил на своем плече цепкую ладонь Гранкина.

– Вы не поняли.

Самсонов обернулся.

– Мы ведь тут вас поджидаем. Так что садитесь по-хорошему в коляску и поедемте.

– Куда? – неизвестно к чему и очень глупо спросил побледневший Самсонов.

– Известно куда, в склады, – каркающим голосом ответил один из помощников Гранкина и, взяв Самсонова под локоть, повел к коляске.

Складами в Воронеже, обыкновенно с фамильярной и гадливой улыбкой, именовали чрезвычайку. Самсонов сел в пролетку, и кучер тронул.

«Все, – подумал Самсонов, – вот так оно всегда и происходит. А ведь еще можно было спастись, отбиться, – он нащупал кобуру на поясе. – Но почему не забрали пистолет, слишком самоуверены или забывчивы? Да и что там, все одно бежать некуда… Нет, – вдруг промелькнуло у него в голове, – вздор, не могут они сейчас, сейчас они никак не могут».

В самом разгаре было наступление 8-й армии на Валуйки. Передовые части уже углубились на сто верст в тылы белых, и в образовавшуюся брешь втягивались все новые полки.

«Или узнали?! – Самсонов вздрогнул. – Тогда конец».

– Долой тревоги, капитан. Побеседуют с вами и отпустят, на совещание! – найдя свою реплику колкостью, Гранкин рассмеялся. – Вы ведь честный человек?

«Именно, честный, а вращаюсь в обществе таких, как ты. Но погоди… Уж про корпус Шкуро вы знать не можете».

Разведка красных доносила, что конный корпус Шкуро не был разбит под Валуйками, как то предполагал план кампании, но углубился в тылы и затерялся на просторе между Курском и Воронежем. Но все предположения большевистских стратегов сводились к тому, что Шкуро, без сомнений, повернет на запад, на соединение с добровольцами генерала Кутепова. И Самсонов уповал, что только он один знает истину…

– Что за бардак! Где все?! Почему нет доклада?! Я вас спрашиваю?… Отвечать! – из-за двери в кабинет Кастырченко доносились истеричные крики.

Из кабинета выглянула лысеющая голова Гранкина и утвердительно кивнула охранникам. Самсонова подтолкнули вперед. Войдя внутрь, капитан увидел возбужденного Кастырченко, с расстегнутым воротом на жилистой шее. Следом капитан отметил испуг на лице Рузанова, огромного роста величавого командира матросов. Гранкин почтительно стоял в углу у двери и для чего-то взял Самсонова за рукав и улыбнулся ему, точно желая сказать: «Ты пойми, капитан, я тут ничего, тут все он».

– А! Голубчик! – Кастырченко отмахнулся от матроса и в упор пристально и долго смотрел на Самсонова, пока Рузанов выходил и закрывал за собой дверь. – Что, падаль, изловчился? – наконец сипло и скрежеща зубами издал Кастырченко.

– Я решительно отказываюсь понимать вас…

– Молчать! Понять меня стоило бы раньше, но ты не удосужился. Величиной себя возомнил? Ну!

– Я повторяю, что не понимаю, о чем вы изволите говорить.

– Тогда я разъясню, но потом пеняй на себя, – Кастырченко подошел вплотную к Самсонову, так, что капитан чувствовал идущий от него дух водки и чеснока. – Где твоя семья, милок?

– В Петрограде, под особым надзором, – Самсонов насторожился, еще не вполне понимая суть вопроса.

– Как бы не так! Пропала твоя семья, без вести.

– Куда пропала?

– Хватит дурочку валять! Пятого дня пропала, а вот третьего уже в Хельсинки видели драгоценную жену капитана Самсонова. Что?! Думаешь, всех обманул?

Самсонов, ровным счетом ничего не знавший о судьбе своей семьи, почувствовал облегчение. Заметив эту перемену в капитане и, видимо, ожидая другой реакции, Кастырченко сжал кулаки и, театрально прохаживаясь по кабинету, пустился в рассуждения:

– Вот каков оказался. Хитрец. Старой закалки пройдоха. Но ничего. Ничего. А что, какие вести с фронтов?

– Самые благоприятные. Фронт белых прорван более чем на сто верст, и наши полки продолжают наступать. Я спешил в штаб на совещание, необходимо принять меры, чтобы не упустить инициативу и развить успех.

– Не стоит беспокоиться. Меры будут приняты самые что ни на есть надлежащие. Только вот знаешь, капитан, что сегодня утром белые взяли Валуйки?

– Как? – Самсонов был искренно удивлен. – Валуйки остались в глубоком тылу нашей армии.

– В том-то и загвоздка, что нашей армии больше нет.

– Это невозможно.

– Молчи, падаль! Молчи! – Кастырченко подался вперед, но вернул самообладание и невозмутимо продолжил: – Именно, сегодня утром Добровольческая и Донская армии соединились в нашем глубоком тылу. Твоя армия, твоя, капитан, оказалась в окружении. Да, точно так, – Кастырченко грустно покачал головой, но вдруг взорвался новой бранью: – И ты, падаль, мне за это сполна ответишь! Сполна!

Самсонов хотел возразить, но, переведя взгляд с мечущегося по комнате Кастырченко на белого, вытянувшегося по струнке Гранкина, здраво предпочел молчать.

– Где корпус Шкуро?! Сначала ты докладывал, что разгромил его под Валуйками. Потом выяснилось, что ему удалось прорваться в наш тыл и что он движется на север по Осколу. Тогда ты доложил, будто окружил его и ему не вырваться. Но выяснилось, что он вырвался и дошел аж до Старого Оскола. И тогда ты выдал умопомрачительный трюк, убедив всех, что Шкуро повернул на запад, к Курску. И ведь верили же! Ведь верили! Но вот незадача, вчера вечером конница Шкуро была замечена в пятидесяти верстах от Воронежа.

– Два перехода, – прошептал Самсонов.

– Что? Не расслышал!

– Я говорю, что всего в двух переходах. У вас еще довольно времени, чтобы застрелиться.

Кастырченко застыл посреди кабинета в нелепой позе с полуоткрытым ртом. Прошло мгновение. Кастырченко медленно повернулся к Гранкину и, указав пальцем на Самсонова, выговорил хриплым, прерывающимся голосом:

– Что он сказал?

– Я сказал, что у вас еще есть достаточно времени, чтобы свести счеты с жизнью. Вы ведь знаете, что казаки без разбору вешают всех чекистов на суках, но к вам-то у них будет особое, исполненное сердечной теплоты, отношение.

Самсонов улыбался, уверенный, что и в этот последний миг своей жизни он сохранил мужское достоинство. Гранкин отшатнулся от него с искаженным лицом и закричал в коридор:

– Взять! Взять его!

В кабинет ворвались те самые двое, что задержали Самсонова на улице, и, заломив капитану руки, поставили его на колени. Кастырченко замахнулся наганом и дважды ударил капитана рукояткой. Самсонов лишился чувств.

Он очнулся от колотящейся рези в голове и показавшегося ему в первые мгновения странного онемения рук и ног. Он пошевелился, перекатился на бок и ощутил, как его тело погрузилось в ледяную воду. Он попытался встать, но ноги его свело судорогой, а руки были связаны в запястьях. Поднявшись на колени и локти, подбородком оставаясь в воде и с трудом дыша, он стал перегрызать веревку. Руки стягивала полоса мешковины, дважды обернутая вокруг запястий. С тупым болезненным остервенением Самсонов стал зубами рвать ткань на нити, отделяя волокна. В голове у него стучало, и какое-то необычное чувство, что-то новое и странное пугало и заставляло сильнее сжимать челюсти. Наконец веревка ослабла, и, вывернув руки, он освободился.

От горла отступили болезненные спазмы удушья, и капитан поднялся во весь рост. Но вдруг осознал то, что казалось ему необычным в минуты прошедшего беспамятства. Он провел рукой перед лицом, взмахнул ею, пытаясь найти опору, но от неосторожного движения потерял равновесие и с шумом упал в ледяную воду. Он ничего не видел.

Прошло много времени или мало, капитан не знал, но стук в голове и висках прекратился. Его сменила монотонная, кажущаяся будничной боль. Вокруг по-прежнему была совершенная тьма. Капитан потер глаза, удостоверившись в их сохранности, ощупал раны на темени и сел.

Пол в камере по щиколотку заливала жгучая холодная вода. Было тихо. Самсонов начал вспоминать. Он не раз бывал в ЧК и помнил устройство его подвалов. Подземная часть бывших складов представляла собой два параллельных коридора с тремя рядами каменных камер. Стены здесь были толсты, окон и вентиляции не было, а единственным проходом в камеру служила стальная дверь.

Самсонов сбросил оцепенение и пополз. Он передвигался на четвереньках, водя перед собой рукой. Через несколько шагов наткнулся на стену, стал в полный рост и пошел вдоль нее. Так обойдя камеру, он удостоверился, что она была квадратной формы и что внутрь можно было попасть через единственную дверь. Капитан тщательно обследовал ее, но не обнаружил ни ручки, ни изъянов в косяке. Дверь была надежно закрыта снаружи. Изучив положение, Самсонов смирился и отполз в дальний конец камеры.

Одежда его совсем вымокла. Капитана стала бить дрожь. Он разделся. Тщательно обследовав стены, обнаружил несколько выбоин в кладке, на которые ему удалось повесить брюки и гимнастерку. Остальные вещи он сложил на пол у стены, решив использовать их как подстилку.

Первое время Самсонов сидел на корточках. Но вскоре началась невыносимая боль в ногах, и он с огромным трудом, упираясь непослушными руками в пол, поменял позу и встал на колени. Упершись плечом в стену, почувствовал облегчение.

«А что дальше?! – мелькнула в голове капитана страшная мысль. – Бежать!»

Он вскочил на ноги, но тотчас опомнился и упал на колени. Он не знал, сколько времени лежал избитым на полу, и мог лишь догадываться, как долго ползал вокруг камеры и обшаривал стены. Все это время капитан ощущал прерывистость своей мысли. Самсонов попытался восстановить в памяти, что было в последние часы, и должен был признать: он не знает, сколько времени находится в камере, не знает, ослеп он или же кругом абсолютная тьма.

Потом в его голове была пустота, которую сменили вспышки воспоминаний. Вот он на учениях, а вот гладит по русой головке младшую дочь и плачет, что на дворе зима, а он не может найти дров и согреть дом. А вот – сердце его больно кольнуло – колядки, и он всю ночь один, а под утро возвращается с гуляний румяная душистая жена и с кем-то весело прощается в прихожей.

Капитан забылся, а когда сознание вернулось к нему, ум приобрел необыкновенные остроту и ясность. Капитану было удивительно это, но он обрадовался и принялся лихорадочно искать путь к спасению. Он вспомнил о Кастырченко, о Гранкине, о наступающем на город корпусе Шкуро. Но между этими фактами не хватало логической связи. Самсонов долго перебирал в памяти события последних дней, пока перед его взором не предстало угрюмое лицо Зетлинга. Он вспомнил все.

Но этот успех не принес капитану облегчения. С возвращением сознания вернулась и острая боль в ногах, онемение и страх за жизнь. Самсонов не видел воду, заливавшую пол камеры, уже не чувствовал ее обжигающего холода, он лишь мог слышать ее журчание. Это был единственный доходивший до него звук и единственное свидетельство того, что он еще жив. Это было жутко.

Восстановив в памяти события, приведшие его к столь плачевному финалу, Самсонов пытался найти спасение. Но после долгих раздумий должен был признать бесполезность всяких попыток. Он видел лишь одну возможность: постучать в дверь, вызвать следователя, во всем покаяться и в награду получить легкую смерть. Но эта мысль была им отметена и больше не возвращалась.

«А что семья? Кастырченко что-то говорил… Ах, да! В Финляндии, бежали, это Зетлинг, как обещал…» – и он забылся.

В очередной раз капитан очнулся от скрежета. Он быстро встал и приготовился. В двери открылась задвижка. В камеру проник луч света. Потом что-то задребезжало, упало в воду, и задвижка закрылась. Самсонов подошел к дверному проему и нащупал миску. Зачерпнув ладонью вязкую кашу, он стал есть. Задвижка больше не открывалась. Снаружи не доходило никаких звуков. Капитан отставил пустую миску и вернулся в свой угол.

Шло время. Самсонов терял сознание, приходил в себя. Он пытался согреться, ходя по камере, потом беспомощно и, как ему казалось, подолгу лежал на полу. Он не чувствовал ног и рук, а те части тела, что еще были послушны, доставляли лишь тупую постоянную боль. Постепенно ум его стал тускнеть. Капитан замечал это, но был бессилен. Он все больше времени проводил в забытьи, видя беспорядочные и быстро сменяющие друг друга эпизоды из прежней жизни.

Иногда ему казалось, что он слышит стук, а однажды Самсонов очнулся будто бы от сильного толчка. Но больше этого не повторялось. Капитан не знал, сколько времени он находится в камере и сколько еще пробудет в ней. Но в одном он был уверен. Он знал, что его расстреляют.

Однажды он попробовал молиться. Но делать это по-настоящему не умел, сбился, потерял сознание, а очнувшись, забыл о молитве. Самсонов пытался считать секунды, даже складывал их в минуты, но забывал счет и опять погружался в бессознательное состояние. Время, как и солнечный свет, стали для него нереалистичным воспоминанием из прошлой жизни. Мысли разбегались, терялись и путались, и в конце концов он приходил в себя с осознанием того, что долго и упорно пытается распознать смысл пульсации в висках. В одно из последних своих пробуждений капитан подумал, что сходит с ума.

Он очнулся от скрежета в двери. С усилием поднялся на колени, запрокинул голову и стал ждать, что будет. Сняв засов, в скважине повернули ключ, и в камере зажегся свет.

Глава восьмая, в которой Аваддон оказывает радушный прием

В дверь постучали. Зетлинг повернулся спиной к окну, из которого долго рассматривал улицу и толпящихся у входа извозчиков и солдат, помедлил и неохотно пошел открывать. На пороге стоял долговязый слуга Аваддона со шляпой в руке, в плаще и пенсне. В таком виде посыльный представал неизменно и неизменно же заранее предупреждал Зетлинга запиской. Сегодня записки не было.

Зетлинг молча пропустил гостя в номер и закрыл дверь.

– Я без предупреждения. Прошу извинить.

– Что-то произошло?

– Сегодня утром арестовали капитана Самсонова.

Зетлинг бросил взгляд на настенные часы. Было три пополудни.

– Его обвинили в провале наступления, в саботаже и дезорганизации армии, – гость говорил сухим трескучим голосом. – Это обвинение согласовано с Реввоенсоветом.

Зетлинг предвидел провал, но сейчас…

– Хозяин просит вас не вмешиваться и ни о чем не беспокоиться. Все идет своим чередом, и он делает что может. В любом случае пока капитана не расстреляют.

– Кастырченко знает о моем существовании?

– Маловероятно. На допросе капитан молчал и дерзил, за что и был избит. Вас могли бы взять по недоразумению, но ваш мандат устраняет эту опасность. К тому же, и это слова хозяина, – гость возвысил голос, в нем зазвучало напряженное дрожание, – маховик запущенного механизма уже нельзя остановить. Восьмая армия почти окружена. Шкуро в двух переходах от Воронежа. На время нам лучше отступить в тень.

– Это все?

– Все.

– Благодарю за ценный совет.

Зетлинг опасался ареста Самсонова и находил такое развитие событий самым уязвимым местом во всей комбинации. Но убежденность Аваддона в нерасторопности местной ЧК и глупости Кастырченко успокаивали.

Минуло два месяца с первой встречи Зетлинга и Самсонова. Аваддон дал тогда Зетлингу полную свободу действий и мандат, защищающий от любых неожиданностей на советской территории. Но памятуя о своем горьком опыте в дни Корниловского выступления, Зетлинг предпочел ограничить дело узким кругом лиц. О заговоре знали Самсонов, его ординарец Петревский и командир одного из полков, лично преданный Самсонову. Прошедшие месяцы Петревский колесил между штабами белых армий, Самсонов для повышения доверия к себе добивался мелких успехов на фронте. Зетлинг же безвыездно жил в «Любляне». Он держал нити заговора в своих руках и полагал, что может себе позволить отдых после непрерывных испытаний революции, мировой и Гражданской войн. Он раздобрел и помолодел.

Петлицкая уехала в Европу. Она не могла смириться со вторжением Аваддона в свою жизнь, была утомлена, раздражительна и желала покоя. Изредка Зетлинг чувствовал раскаяние за дурное обращение с ней, но ничего изменить не мог и предпочитал оставаться равнодушным.

Так протекли два месяца. Наступил сентябрь. Усилиями Самсонова 8-я армия оказалась на грани катастрофы, корпус Шкуро незаметно подошел к Воронежу. Зетлинг готов был праздновать триумф, как вдруг с приходом слуги Аваддона все рухнуло.

Зетлинг еще с полчаса ходил по номеру с заложенными за спиной руками и пытался обдумать ситуацию. Он не виделся с капитаном Самсоновым пять дней и оттого был плохо осведомлен.

«Что-то должно было послужить поводом для ареста, – размышлял Зетлинг. – Быть может, изменения на фронте, разгром 8-й армии? Или выяснилось истинное положение отряда Шкуро?»

С твердой решимостью все разузнать Зетлинг надел фуражку и пошел к штабу 8-й армии. Не проделав и половины пути, он встретил спешащего Петревского. Юнкер тяжело дышал и имел взбудораженный вид.

– Капитана арестовали. Сейчас в ЧК. На допросе не сознался, а они его в подвал, – выпалил Петревский, но, заметив внимательные взгляды прохожих, взял Зетлинга под руку и свернул с ним в переулок.

– Вы, юнкер, слишком шумите и наводите панику. Нужно быть уравновешенней.

– Простите, Дмитрий Родионович, но новость…

– Это уже не новость. И даже больше, скажу я вам, это уже и неважно совсем.

– Почему?

– Потому что капитан знал, на что шел, и произошло то, чего и следовало ожидать. Совсем другое дело, насколько приключившаяся неприятность может повредить нашему делу.

Петревский отнял руку и удивленно и зло посмотрел на Зетлинга.

– Вы кипятитесь, юноша, – назидательно продолжил Зетлинг, – я вас не осуждаю. Но речь в нашем случае идет не о жизни капитана, а об исходе Гражданской войны. Так что вы должны определиться: или мы спасаем капитана, или же займемся судьбой Южного фронта.

– Вы правы, но неужели мы ничего не можем сделать?

– Я плохо знаю обстановку, но думаю, что самое надежное – как можно скорее сдать город белым.

– Вы правы, – вынужден был признать Петревский.

– Вот и ладно. А между прочим, я рад встретить вас. Об аресте капитана я узнал лишь час назад и шел в штаб расспросить о положении войск. Сейчас от этого зависит слишком многое. Вы в курсе дел?

– Сообщения противоречивые, но общая картина уже проясняется, – Петревский загадочно улыбнулся.

– Так что же?

– Наступление под Валуйками, как мы и рассчитывали, провалилось. Не сегодня завтра Донская и Добровольческая армии сомкнут кольцо. Здесь все как по маслу.

– Белые уже взяли Валуйки?

– Еще нет. Но на станции есть только одно боеспособное соединение – это наш полк, – так Петревский именовал тот полк, при штабе которого состоял ординарцем и командир которого участвовал в заговоре.

– В таком случае сложностей быть не должно.

– Конечно! Я же сказал, здесь все как по маслу, – Петревский был человеком порывистым, максималистом и не вполне военным. Сам не замечая, он заносился, хамил и имел обыкновение говорить и вести себя развязно. – Но есть и трудности. Прямой путь на Воронеж для белых будет пролегать через Лиски. Эту станцию никак не обойти стороной.

– Я слышал, под Лисками собраны отряды матросов?

– Именно. Они не подчинены Самсонову и штабу армии и потому не были брошены в наступление. До Лисок белым не составит труда дойти в два-три дня, но дальше… дальше начнется кровавая баня.

– И сколько, по-вашему, понадобится времени – при успешном исходе, конечно, – чтобы донцы дошли до Воронежа?

– В лучшем случае десять-двенадцать дней. Все в штабе сходятся на этом мнении.

– Плохо.

– Без загвоздок не бывает, хотя это пустяк. Имеются другие неприятности, – рябое лицо юнкера выражало бесстыдное самодовольство. Он был горд своей осведомленностью и той значимой ролью, которую играл во всем деле. – Подлинно не известно, отчего так, но решением Реввоенсовета конная армия Буденного перебрасывается с Волги в район севернее Воронежа и…

– Это невозможно!

– К несчастью, это так. Наступление на Царицын остановлено, и, очевидно, воронежское направление станет приоритетным.

– Но в таком случае… – Зетлинг запнулся, с трудом подбирая слова и осмысливая новость. – Тогда наш план оказывается на грани провала. Ведь мы рассчитывали, что после разгрома 8-й армии путь от Воронежа до Москвы будет свободен. Белые армии истощены, нас ждет военная катастрофа.

– Я верю в победу! Добровольцы взяли Белгород и движутся к Орлу! И даже в случае неудачи на нашем направлении у Деникина останутся другие возможности для взятия Москвы.

– Вы, юнкер, я вижу, стали стратегом. А когда полковые ординарцы достигают таких высот военной мысли, добром это не заканчивается, – Зетлинг добродушно улыбнулся. – Еще что-нибудь?

– Да, напоследок приберег добрые вести.

Они вышли из беспорядочно плутающих переулков. Каменная кладка обрывалась в сотне шагов впереди, за ней начинался пыльный большак. По обе стороны от него еще некоторое расстояние тянулись домики – с одними и теми же скворечниками, резными перилами, с палисадниками, цветниками и садами. А дальше черной лентой пролегала линия железной дороги. Город обрывался, и начинались склады, казармы и брошенные вагоны.

Зетлинг и Петревский достигли западной окраины города. На станции стоял бронепоезд. Два броневика, коптя и дребезжа моторами, маневрировали за мастерскими. На платформе виднелись черные фигуры матросов и серые согнанных с деревень крестьян. Все оживленное движение вокруг говорило о рьяной подготовке к обороне.

– Сегодня утром матросов перебросили сюда, хотя раньше они укрепляли город с юга.

Зетлинг остановил Петревского, намеревавшегося идти на саму станцию.

– Я думаю, не стоит привлекать к себе внимание. Здесь все ясно, – они развернулись и не спеша пошли обратно. – И о чем, по-вашему, это должно свидетельствовать?

– Вполне ясно. Большевики наконец узнали о приближении корпуса Шкуро и готовятся к встрече.

– Корпуса?! – Зетлинга вывела из терпения нахальная манера Петревского. – Всего тысяча сабель! – он прикусил губу и замолчал. – И далеко, по-вашему, от города отряд Шкуро?

– Сегодня я слышал, будто в двадцати верстах. Другие говорят, что уже в пригородах бои… Но сами видите…

– Покуда все спокойно.

Они прошли обратной дорогой до «Любляны». Петревский рассказывал что-то из штабных сплетен, Зетлинг молчал и не слушал его. У дверей гостиницы они распрощались. Раздражение Зетлинга ушло, и он даже испытал любовь к этому мальчишке, так безоглядно рисковавшему жизнью ради туманных идеалов. Оставшись один, Зетлинг ощутил тоску и усталость. Он поднялся к себе в номер, лег и мгновенно уснул.

За окном был ясный и душный закат. Зетлинг проснулся с головной болью и чувством неудовлетворенности и страха. Умывшись и растерев грудь и руки холодной водой, он вспомнил о давешних встречах со слугой Аваддона и Петревским. Зетлинг стал равнодушнее. Он с улыбкой вспоминал себя в семнадцатом году, свои порывы, приступы отчаяния и надежды. Это были смешные и болезненные метания. Теперь ему было легче. Он стал больше заботиться о сиюминутном и своем. Мысль его стала прагматичнее, а сознание холоднее. Так на него повлияли годы, проведенные в окопах, лишения и знакомство с Аваддоном.

Он съел ломоть холодной телятины со ржаным хлебом, выпил бокал белого вина и намеревался провести вечер с сигарой и газетой, но в дверь постучали. На пороге стоял швейцар с письмом. Зетлинг поблагодарил и, закрыв дверь, распечатал конверт. Внутри лежала пасхальная открытка, на оборотной стороне которой корявым размашистым почерком Аваддона было выведено: «Будьте любезны собрать документы и деньги и спуститься вниз».

Зетлинг в задумчивости повертел открытку в руках и убрал ее в карман. Выдвинув ящик стола, он отобрал паспорт, несколько пропусков, деньги и прощальное письмо Петлицкой, завернув все в лист писчей бумаги, сунул за пазуху, надел фуражку и вышел.

В фойе в кожаном кресле с газетой сидел слуга Аваддона. Они встретились взглядами, но слуга не подал виду. Кроме обыкновенных для «Любляны» швейцаров, носильщиков и мающихся от безделья постояльцев, в фойе были два или три лица внимательных и настороженных. Зетлинг подошел к администратору и, не замечая его подозрительных ужимок, заказал ужин и попросил убрать номер.

Чуть поодаль от парадного подъезда стояло знакомое Зетлингу черное ландо. Кучер, трепавший коней за гривы, при появлении Зетлинга приосанился и открыл дверцу. Зетлинг шагнул внутрь. Карета покатила по мостовой. Окна были занавешены. Спустя несколько минут езды кучер приостановил карету, дверца на ходу открылась, и внутрь сел человек. Это был Аваддон.

– Трогай. Покатай нас, братец.

Кучер свистнул, залихватски щелкнул плетью, и карета понеслась вперед.

– Вы слышали о Самсонове?

– Слышал, – Аваддон поморщился и расправил ворот рубахи, обнажив худую жилистую шею, – хотя это по меньшей мере странный вопрос. Ведь вы сами узнали о случившемся от моего посыльного.

– И правда.

– Нас подвела поспешность. Так случилось, что об исчезновении семьи капитана узнали, и это дало повод к новым подозрениям. О причинах случившегося у меня есть свои соображения… Но оставим это до времени, – Аваддон положил локоть на спинку сидения и в упор, поверх пенсне, стал разглядывать Зетлинга. – Вы хорошо осведомлены о положении на фронте?

– В общих чертах. Кое-что знаю из газет, что-то мне рассказал Петревский…

– А! Наш отважный юнкер?

– Именно.

– Вы давно имели с ним встречу?

– Сегодня. Около полудня.

– Ясно. И вы, должно, не знаете, – Аваддон сморщил тонкую кожу на лбу, – что это была ваша последняя встреча?

– Почему?

– Тотчас после вашего расставания у «Любляны», после того как вы отправились почивать, Петревского арестовали и увезли на склады. Подробностей я не знаю, но допрос был коротким. Юнкер молчал. Ну а потом, как водится с мелкой сошкой, – лицо Аваддона брезгливо передернулось, – его вывели во двор и расстреляли.

– Расстреляли? – глупо переспросил Зетлинг.

– По-вашему, если я говорю «расстреляли», то имею в виду какое-то другое значение этого слова, кроме общепринятого? – Аваддон был раздосадован и говорил и вел себя вызывающе.

Наступило молчание. Зетлинг пытался осознать происшедшее. Он закрыл лицо ладонями, стараясь вспомнить хоть что-то о погибшем Петревском.

– У него была невеста…

– Но! Только не впадайте в уныние. Лес рубят – щепки летят, – Аваддон оскалился и с силой сжал трость. – А вы что хотели? Вы как хотели?

– Я предполагал, – медленно и отчетливо выговаривая буквы, начал Зетлинг, – что наши отношения будут носить иной характер.

– Вы, я вижу, предполагали моими руками загребать жар, а самому стоять в сторонке и самодовольно воображать себя спасителем отчизны. Иль вы не знали меня до сих пор и не понимали, с кем имеете дело? По меньшей мере, наивно.

– Нет, так мы ничего не достигнем.

– Чтобы хоть чего-то достичь, нужно, в крайнем случае, в общих чертах представлять себе желаемый результат.

– Это вопрос решенный. Белые войска должны войти в Москву. После меня мало что сможет увлечь в этой стране, и я с облегчением на сердце навсегда оставлю ее.

– Ба! Вы разочарованы в русском народе?! Вы его презираете?

– Я не считаю его народом.

– Что же в таком случае держит вас здесь? Ехали бы к почтенной Марии Александровне, да и делу конец.

– Долг.

– Я так и думал! Память предков, вид родных могил…

– Замолчите.

До сих пор говорившие не глядя друг на друга, Зетлинг и Аваддон встретились глазами. Лицо Зетлинга было напряженным, усталым и злым. Аваддон натянуто улыбался.

– Собственно, вы правы, наш совместный путь заканчивается у стен Кремля. Мои надежды на ваше полновесное участие в дальнейших преобразованиях были напрасны, – Аваддон скривил губы и отвернулся.

– Это было очевидно с самого начала. Мне известно немного, но даже этого с лихвой хватит, чтобы сказать твердое нет.

– Как будет угодно. Но прошу не забывать, что все-таки мы вместе, и судьба каждый раз сталкивает нас вновь.

Карета выехала за пределы города и понеслась по пыльному большаку, с обеих сторон окруженному дубовыми рощами. Аваддон раздвинул шторы и затянулся сигарным дымом.

– Если вы беседовали с Петревским, то должны знать о некоторых сложностях. Путь к Москве закрывает конница Буденного.

Зетлинг равнодушно пожал плечами.

– Это дальняя перспектива. Сперва нужно взять Воронеж. Тем более, меня сейчас больше волнует судьба Самсонова.

– Больше судьбы России?

– Этот человек доверился нам, и мы не вправе забыть о нем!

Видя равнодушие Аваддона, Зетлинг стал горячиться. Он считал себя обязанным перед людьми, самоотверженно поставившими свою жизнь на карту чужой игры. Зетлинг готов был пуститься в долгие рассуждения о принципах и чести, но был прерван Аваддоном:

– Я свои долги возвращаю сторицей.

Зетлинг хотел возразить, но карета неожиданно свернула на проселок. Промчавшись через лес, они въехали на внутренний двор большой рубленой усадьбы, окруженной частоколом. Гостей встретили бодрый и многоголосый собачий лай и сердитые окрики сторожей.

– Что за место?

– Скоро узнаете.

Дверцу кареты открыл слуга. Аваддон и следом Зетлинг вышли на мощенный камнем двор. Псов отогнали прочь, а с крыльца навстречу Аваддону спустился коренастый мужчина с открытым лицом.

– Добрая встреча, хозяин. Мы опасались посторонних, в город перебрасываются большевистские отряды. Все могло случиться.

То место, в котором неожиданно для себя оказался Зетлинг, больше всего напоминало средневековый купеческий форпост в сибирской тайге, с частоколом, сторожевыми башнями и рубленым домом с узкими и высокими окнами. Коренастый держал себя сдержанно и почтительно. Выслушав его, Аваддон удовлетворенно покачал головой и пошел в дом.

– Наш гость прибыл?

– Утром. На него было жалко смотреть, но мы накормили его, истопили баньку, так что сейчас он в наилучшем виде.

– Вот и ладно. Идемте, – Аваддон пригласил Зетлинга следовать за собой.

Почитая неуместным вдаваться в расспросы, Зетлинг молча наблюдал за происходящим вокруг.

– Не удивляйтесь, благородный штабс-капитан, это мой дом. Ведь и такой закоренелый бродяга, как я, должен где-то находить тепло семейного очага. Идемте, вас ждут две не лишенные приятности встречи.

Опираясь на трость и хромая, Аваддон заковылял к высокому крыльцу с резными поручнями. Зетлинг пошел следом.

– Я бы мог выбрать себе более неприметное пристанище, но к этому дому меня тянет душа. До революции здесь жил купец-старообрядец, большой любитель старины. Здесь отовсюду веет патриархальным семнадцатым веком, Стенькой Разиным, Ермаком и домостроем. Этим исключительным русским сочетанием раболепия и бунта. Вы вряд ли поймете, но в этих стенах я словно первооткрыватель Сибири, поставивший свой острог среди бушующей стихии варварства. А ведь парадокс, но так и есть. Но прошу, прошу…

Аваддон услужливо открыл перед Зетлингом дверь и пропустил в просторные, с острым запахом смолы сени. Навстречу вышла барышня, должно горничная, удивленно и испуганно посмотрела через плечо Зетлинга на черную голову Аваддона и, приподняв подол и робея, прижалась к стене. Зетлинг подал ей фуражку и приветливо улыбнулся. Ему показались забавными ее детский испуг и наивные черты румяного лица.

– Что там такое?! Неужто прибыли?! – из внутренних комнат донесся сильный мужской голос.

– Нас ждут?

– Еще бы, – Аваддон усмехнулся.

Зетлинг протянул руку к дверной ручке, но дверь распахнулась от сильного толчка, и перед нашим изумленным героем предстала могучая фигура Минина. На мгновение Зетлинг опешил от неожиданности, но сейчас же должен был прийти в себя, попав в объятия друга.

– Ха-ха! Наш отважный штабс-капитан! Наш заговорщик! Интриган!

Минин был в восторге от встречи и держал Зетлинга за плечи, заглядывая ему в глаза и без разбору сыпля во весь голос всеми приходящими на ум комплиментами и ругательствами.

– Стервец! Пока мы по буеракам лазали, он здесь в самом лучшем заведении забавлялся! Пройдоха!

Они еще раз обнялись, и Минин, не умолкая, повел друга внутрь.

– А я тут с самого утра дожидаюсь. Вообрази, приехал, а здесь, батюшки светы, все абреки, да все с винтовками! Псы злющие! Думал, прирежут! Но ничего, накормили, напоили, приодели. А то старое мое тряпье за поход вошь насквозь изгрызла, точно решето! Ха-ха! Хотели побрить, но я не дался. Буду бриться на Большой Никитской в Москве, и нигде в другом месте.

Все так же громко, безостановочно, не обращая внимания ни на Аваддона, ни на прислугу, испуганно столпившуюся в сенях, Минин продолжал свой монолог. Он усадил Зетлинга на скамью и налил квасу из глиняного горшка.

– Вы, мессир, шумны непомерно, – стальным голосом Аваддон прервал тираду разбушевавшегося Минина.

– А вы, господин, злы и коварны. Так что ж? Нечто я вас попрекаю?

– Вы напрасно дерзите мне в моем собственном доме. Это опасно.

– Перед дерзкими отверзаются небеса.

Зетлинг перевел взгляд с Минина на Аваддона. Он увидел негодование своего друга и упрямое раздражение Черного человека. Это были два типа, принципиальные и благородные с излишком и никогда не смирившиеся бы с рознью в мнениях.

– Довольно, господа. Довольно. Папа, за что ты упрекаешь ротмистра, он всего-навсего рад видеть друга. И я тоже рада видеть Дмитрия Родионовича.

Зетлинг обернулся на голос. У распахнутой двери из смежной комнаты стояла Тася. Она повзрослела и выглядела задумчивой и грустной.

– Дмитрий Родионович, вообразите, они в таком тоне беседуют с самого утра. Я не стерпела и ушла. Это невозможно слушать. Папа, как глупо!

– Глупость, доброе дитя, есть порождение человеческих страстей. А мы с вашим отцом люди отчаянные, – с назидательной усмешкой сказал Минин. – Дима, я говорил тебе, что меня едва не зарезали. Так вот этого не произошло только лишь благодаря этому чудному ребенку. Если, конечно же, дозволительно называть ребенком самого умного человека во всем доме.

– Вы не ожидали встретить нас здесь, ведь правда, Дмитрий Родионович? – девочка улыбнулась.

– Действительно, не ждал.

– Папа хотел обрадовать вас. Но радости не вышло. Вы ведь уже слышали о Петревском. Несчастный юноша, я видела его всего раз, но он показался мне искренним и храбрым, – Тася говорила медленно, плавно растягивая гласные. Это были слова не ребенка, но умной и тоскующей женщины. – И капитана жаль. Но папа говорит, что он жив и мы сможем спасти его. Ведь это такая незаслуженная мука.

Девочка замолчала, и никто не знал, что ответить ей. Аваддон расположился в кресле, закинув ногу на ногу и закурив сигару. Зетлинг, не отрываясь, разглядывал Минина. Ротмистр стал худощав и жилист. В глубоко запавших глазах его была печаль.

– Я лишь отрывочно слышал о вашем походе, – Зетлинг обратился к Минину. – Даже не верится, что все прошло так удачно. Сегодня утром я виделся с Петревским, он сказал, будто ваш отряд уже за Доном.

Минин с деланным безразличием пожал плечами.

– Петревский плохо владел ситуацией. Это его и сгубило. Через Дон мы переправились прошлой ночью. А в эти минуты корпус Шкуро занимает пригороды. Завтра будет бой.

Глава девятая, в которой полыхают деревни

Петревский оставил расположение корпуса Шкуро на рассвете. Чуть позже подошла Донская конница. Кавалерия во главе со Шкуро снялась с биваков и ушла за Оскол. А ближе к вечеру со стороны Валуек ударили красные. Слабые заслоны на бродах были смяты, и красные, преодолев реку, заняли село. Блестяще началось контрнаступление 8-й армии. В первые же дни красные прошли с боями до ста верст, беря в плен тыловые команды и обозы, громя коммуникации. В Москву и Воронеж полетели победные реляции. Большевистская печать разразилась бурными овациями по случаю полного разгрома корпуса грозного белого партизана и бандита Шкуро.

Пропустив части 8-й армии, все глубже врезающиеся в тылы белых, конница Шкуро в две тысячи шашек двинулась на север по берегу Оскола. Места эти, пролегающие в пограничье воронежских и белгородских земель, как нельзя лучше подходили для задуманного похода. Это была тихая, сытная черноземная провинция, застывшая в быте и миропонимании допетровской Руси. Здесь не было железных дорог и фабрик, не было пролетариата, матросов, а о революции, республике и советах знали ровно столько, сколько и о раскатах далекого грома. Как в случае нежданной стихии здесь крестились и говаривали «авось пронесет», так и в эти мрачные годы ставили в церквях свечки за Ленина и за здравие цесаревича.

Это был край бородатых, прижимистых и вороватых кулаков, край частью пожженных, частью брошенных усадеб. Церквей здесь еще не грабили, а советы по старинке назывались сходами. Редкие и слабые отряды красноармейцев со всеобщего согласия занимались узаконенным и умеренным грабежом. Малограмотные попы, путаясь в стремительных течениях духовной жизни, разговлялись на Пасху с комиссарами из продотрядов, добиваясь льгот и поблажек. И в это болото вихрем ворвался корпус Шкуро.

Шкуро вел свой отряд вверх по обоим берегам Оскола короткими переходами. Рассыпавшись, конница занимала хутора и села. Захваченных врасплох комиссаров и коммунистов расстреливали, а рядовых красноармейцев распускали по домам. Главным залогом успеха всего предприятия были неожиданность и решительное подавление большевистского сопротивления.

Крестьяне встречали казаков доброжелательно, давали постой и провиант, а чуть корпус уходил дальше на север, возвращались к прежней вольной жизни.

Первым и единственным большим поселением на пути корпуса был Старый Оскол. Вблизи города Шкуро провел блестящий маневр, показав ложное движение на запад, к Белгороду и Орлу, а сам в ночь ворвался в город и вырезал всех без разбора. Благодаря Самсонову об исходе битвы за Оскол стало известно слишком поздно, и командование большевистского Южного фронта до последних дней ждало Шкуро на подступах к Белгороду.

Повернув у Старого Оскола на восток, отряд драгун Минина, шедший в левом крыле корпуса, оказался в роли заслона от разрозненных и суетливых атак красных. Пройдя с боями пятьдесят верст, изрядно потрепанные и уставшие драгуны под вечер четвертого дня приблизились к большому селу с высящимся пятикупольным храмом. Дул холодный ветер, несший пыль и колючий дождь. Минин вел отряд по большаку растянутой цепью. Выслав вперед и на фланги разъезды, он был расслаблен и мечтал о горячем ужине и сне. Отряд въехал в село. По одной стороне улицы стояли дома, по другой – амбары и хозяйственные постройки. Минин ехал во главе отряда и дремал.

– Пятикупольный, – сказал кто-то за его спиной. – В моем селе такой же…

Минин приказал разойтись на ночлег. Вахмистр приглушенными окриками стал распределять драгун по группам и распределять в караул. Минин спрыгнул с коня у первой избы, привязал повод к околице и грузным шагом усталого человека вошел внутрь. В горнице горела свеча. У нее, прижавшись к груди древней, шамкающей беззубым ртом бабки, сгрудились дети. Минин оглядел комнату и приказал:

– Дай молока.

Кряхтя и шамкая, бабка поднесла Минину крынку.

– Коню овса и воды, – приказал Минин, сделал два больших глотка и лег на скамью.

Он закрыл глаза и забылся. Казалось, прошло немного времени, как далекий ружейный треск разбудил его. Минин вскочил со скамьи и выхватил шашку. Комната была темна. Где-то в углу бормотала бабка и плакал ребенок. Выстрелы повторились. Минин опрометью выбежал в сени. Навстречу ему с улицы ворвался ошарашенный, с пьяными и исступленными глазами вахмистр.

– Что?! – схватив его за ворот, проревел Минин.

– Засада! Стреляют! Уходим! – выпалил вахмистр и бросился вон.

Минин вышел следом. По улице проскакали всадники. На другом конце села, у церкви, продолжалась перестрелка. Ночь была темна. Ни в одном из окон не было огня. Минин вышел на дорогу и преградил путь скачущим из села всадникам.

– Господин ротмистр! – натягивая поводья, воскликнул один из них. – Засада! У церкви бой.

– Сколько их?

– Неизвестно!

– Ладно, по коням! Сбор в пяти верстах по большаку!

Всадники поскакали дальше. Минин же вскочил на коня и рысью поехал к церкви, на выстрелы. В левой руке он сжимал узду, а в правой обрез. Прижимаясь к гриве коня и держась околицы, он минул несколько десятков изб. Тем временем выстрелы смолкли. Минин оказался на окраине площади перед церковью и спешился. Некоторое время все было тихо, и ротмистр уже собирался объехать церковь по кругу и убедиться, что не осталось раненых, как издалека, с церковной паперти, раздался крик:

– Никола!

– Че! – ответил хриплый голос из-за спины Минина.

– Чего там наши?

– Да распугали этих чертей – они и утекли!

Никола вышел на площадь по той самой улице, которую пересек Минин и в десятке шагов от которой теперь жался к плетню.

– Надо ж было караулы для начала вырезать, а потом уж и их, чертяк окаянных, бить!

Вслед за Николой на площадь вышли еще пять или шесть мужиков. Все они без опаски направились к церкви. С других концов площади стали собираться и остальные участники засады. Это все сплошь были низкорослые коренастые фигуры, бородатые, в нательных рубахах и с обрезами.

У паперти начался сход. Зажгли факелы. До Минина доходили лишь обрывки фраз и отдельные возгласы. Но из всего ротмистр понял, что у мужиков идет спор о том, вернутся ли белые в село, как быть обществу дальше и чью сторону держать в войне. Спор был горячим и обещал стать долгим, а Минин не имел больше желания рисковать своей жизнью. Не таясь, он поднял коня, вскочил в седло и галопом, для острастки через плечо выстрелив в мужиков, поскакал прочь из села.

Тучи рассеялись. Небо стало звездным. Минин проскакал несколько верст по большаку, пока не услышал предостерегающий окрик. Подъехав ближе, он был встречен караулом. Зажгли факел.

– Господин ротмистр! – радостно воскликнул драгун.

– Господин ротмистр! – подхватили приглушенные ветром голоса.

– Александр Евгеньевич! – из темноты возник вахмистр. – Мы уже надежду потеряли. Были уверены, что вы за нами едете, а вы исчезли! Мы уже и разведчиков посылали в село, а вас все нет.

– У меня было небольшое приключение. Но все обошлось. Рассказывайте.

– Едемте за мной, здесь съезд. Лешка, посвети!

Драгун с факелом поскакал вперед, и всадники оказались на разбитом съезде с большака. По обе стороны от дороги высились ревущие на ветру кроны тополей.

– Мы расположились на ночлег, – начал свой рассказ вахмистр, – как вы и приказали, группами по нескольку человек в каждую избу. Я лично распорядился о караулах. Но из-за усталости и из-за того, что мы слишком скоро разбрелись, не заметили, что, на удивление, в домах и вообще нигде в селе почти не было людей. Я с тремя офицерами расположился в ближней к церкви избе. Ну, пропустили мы по стопочке и только отправились на боковую, как вдруг на тебе! Бах! Бах! – вахмистр замахал руками. – Как мы теперь поняли, о нашем приходе знали заранее и, видимо, устроили засаду в церкви. А как только узнали, что мы спим, так повылезали и хотели сонными всех перерезать. Но, благо, Божьей милостью, я додумался поставить караул на площади. Наши молодцы не уснули и, как только большевики показались, начали стрельбу. Ну а дальше, сами видите, господин ротмистр, оставаться в селе не было никакой возможности. Ночь. Неразбериха. Паника. Я отдал приказ отступать, хотя, собственно, и без приказа все сами сообразили…

– Ясно, – Минин положил руку на плечо вахмистра, – вы поступили верно. Во всем происшедшем исключительно моя вина. Все из-за беспечности и усталости. Но ничего. Потери велики?

– Это невозможно установить. Мне удалось собрать около пятидесяти человек.

– Четверть отряда?

– Остальные не должны были погибнуть. Скорее всего ускакали в разные стороны. Завтра поутру соберемся, не беда. Если, конечно, поблизости нет крупных сил красных.

– Когда вы ускакали, я пробрался к церкви. Засаду устроили местные мужики. Регулярных войск здесь нет.

– Отлично! Завтра сочтемся, – вахмистр самодовольно крякнул.

– А что это за место? Куда мы едем?

– Скоро уже будем. Вы приятно порадуетесь.

Дорога сделала крутой поворот, и за ним началась парковая аллея. Из-за деревьев навстречу всадникам вышел караульный.

– Господин ротмистр! Живой. Слава Богу! Проезжайте.

В парке горели костры. Вокруг них вповалку лежали изможденные люди и кони.

– Я отдал приказ отдыхать. А ночь холодная, так что костры не помешают…

– Оставьте. Нам ничто не грозит.

Минин пришпорил коня и, вырвавшись вперед, выехал на мощенный брусчаткой парадный двор дворянского имения. Черная громада с колоннами и двумя раскинувшимися крыльями флигелей стояла в тишине на ночном ветру, брошенная, освещенная огнями костров. Пошел дождь.

– Почему не размещаете людей в здании?

Лицо вахмистра расплылось в усмешке:

– Так крыши нету. Содрали всю.

– Дай факел, – приказал Минин и, взяв из рук драгуна почти прогоревшую палку с ошметками тряпья и смолы, тронул коня.

Поднявшись на крыльцо, он проскакал меж колонн по разбитому полу и с шумом ворвался в огромный овальный зал. Крыши не было. Через руины перекрытий дворец освещала луна. Пол был усеян обломками черепицы, мрамора и мебели, обрывками портьер и картин. Направив коня шагом, Минин обогнул залу и в дальнем конце ее в огне факела в большом разбитом зеркале увидел страшное лицо Гражданской войны. Он сидел на черном коне посреди огромной залы, некогда видевшей блестящие балы, любовь, отважных офицеров и очаровательных женщин…

Пришло утро. Минин вывел отряд на большак. По пути к нему присоединилось еще несколько групп, ночью скрывшихся в лесу. Рысью подойдя к селу, Минин вскинул шашку и перешел на галоп. В тишине, разрываемой лишь гулким топотом копыт, отряд ворвался в село. Резали всех мужчин и юношей, способных нести оружие. Резали молча. А после свезли тела в одну избу и подожгли ее. Дом сгорел, а на пепелище так и остались лежать обугленные люди. Баб с детьми согнали в церковь, а весь скарб Минин отдал на разграбление.

Затем отряд снялся и к вечеру был в близлежащей деревне. Здесь уже знали о происшедшем и встречали драгун с хлебом и солью. Девушки брали под уздцы коней уставших воинов и вели их по хатам. Вся округа была замирена.

Но Минину понадобилось еще три дня, чтобы собрать прячущихся по лесам драгун. До сих пор его отряд шел в авангарде корпуса Шкуро, но вынужденная задержка позволила казакам вырваться вперед и первыми достичь Дона.

Последние переходы до Дона драгуны Минина шли по стопам ушедших вперед кубанцев. Попадавшиеся на пути усадьбы были сожжены, церкви и богатые крестьянские дворы разграблены. В деревнях драгун встречали запуганные и озлобленные люди. Девки при появлении драгун убегали в лес и прятались, покуда отряд не уходил. Мужики смотрели косо и зло.

– Как отступать будем? – задумчиво говорил вахмистр. – Ведь в случае чего они нас на ремешки порежут. – И сам отвечал себе: – А нечего было большевичков прикармливать. Око за око.

Настигая ушедший вперед корпус Шкуро, Минин все чаще встречал обозы с награбленным добром. На повозках сидели казаки, гулящие женщины, раненые. Обозы все разрастались и отягощали армию.

Однажды Минин видел, как седой в орденах кубанец с бранью вырывал из рук молодого испуганного попа икону в дорогом окладе. Кругом собралась толпа. Галдели, хохотали.

– Так когда-то половцы на Русь ходили, – драгуны брезгливо жались к обочине, сторонясь нарастающего кругом хаоса.

– Неужели ж на Руси никого, кроме большевичков да этих кочевников, не осталось? – вахмистр и сам был не прочь поживиться добычей, но всегда блюл этикет, подчеркивая, что берет только у побежденного врага, и берет свое, заслуженное.

На одном из переходов отряд подошел к сгоревшей деревне. В ней не уцелело ни одного дома. К небу вздымались печные трубы и черные венцы срубов. Зрелище было ужасным.

Минин повел отряд дальше и в семи верстах на холме между двух перелесков заметил хутор из нескольких изб и большого амбара. На хуторе стояла казачья сотня. Драгуны разбили бивак, а Минин и вахмистр отправились на хутор за провиантом.

Распоряжавшийся в амбаре подъесаул хмуро выслушал просьбу Минина, но приказал выдать овса.

– Ночлега здесь нет. Все хаты битком набиты казаками.

– Нам и не требуется. Дотемна мы далеко уйдем. Нам бы только коней накормить.

– Это пожалуйста. Амбар полон. Здесь большевики создавали коммуну и собрали все отобранное у кулаков зерно. Бери – не хочу.

– А что с коммуной? – спросил Минин и жестом приказал вахмистру пойти за драгунами.

– С коммуной-то? Так порубили комиссаров, да и всех прочих. Но и у нас потери большие.

– А что так?

– Вот видите, – подъесаул был молодцеватый блондин с чубом и усами, – в деревне, в той, что вы проезжали…

– В сгоревшей?

– Так точно. В этой деревне стоял красный отряд, да еще и мужичков мобилизовали. А мы-то привыкли идти как по маслу, без рекогносцировки то есть, – подъесаул блеснул своим знанием военной науки. – И в деревню эту, уж и забыл, как звали ее, вошли походным маршем. А тут на тебе! Засада! Но мы отступили и залегли. А в том месте к самой деревне примыкал луг с копнами неубранного сена. Думали, отлежимся и возьмем-таки деревню. Ан нет. Перестреливались мы с ними полдни. А тут как кавалерия их вдарит! И бог весть откуда взялась, больше ее и не видели. Мы, значит, наутек, а раненых с собой унести не можем, вот и попрятали их в стогах, человек двадцать было, не меньше. Отступили мы верст на пять, окопались. А к ночи и подкрепление подошло. Думали, поутру вдарим. Я аж от усталости заснул. И вдруг будят меня. Я протираю глаза и вижу, что-то творится. Точно вся деревня полыхает. Ночь, ни зги не видать, а там пожарище, и будто крики доносятся. Ну, мы диву, однако ж скоро прогорело…

– И что?

– Так когда на другой день мы большевиков из деревни выбили, то все и прояснилось. Они раненых наших в стогах заприметили и, как были, так и сожгли в соломе. У меня три станичника заживо сгорели… Вошли мы в деревню. Наперво всех комиссаров и тех, кого с оружием застали, порешили. А после и всех остальных, от мала до велика. Злые были как черти. Остервенели от злобы, значит. И как сейчас перед глазами бабы с дитями на руках мечутся, а мы догоняем и шашками… – подъесаул скривился. – А потом и деревню подожгли с четырех концов, и все дотла, чтобы и памяти не осталось.

Минин молчал и внимательно слушал подъесаула.

– Ну, добро, – сказал казак, – кормите лошадей и в путь. До Дона рукой подать.

Обойдя скопление войск 8-й армии, конница Шкуро в середине сентября подступила к Воронежу с запада. От города ее отделял Дон. Большевистское командование, наконец оценившее масштаб угрозы, сосредоточило на противном берегу реки большие силы. Но, прислушиваясь к мнению военспецов и неукоснительному закону военной науки, большевики ожидали, что отряд Шкуро погрязнет в мародерстве и мелких диверсиях, а потому с течением времени разложится и разбежится сам собой. Главную угрозу Воронежу новое командование 8-й армии видело в наступлении донской кавалерии с юга на Лиски.

И все было верно задумано, все в соответствии с наукой и элементарной логикой, кроме того, что личность Шкуро стояла вне этого. Это был человек жестокий, тщеславный и удачливый. Он отчаянно верил в свою счастливую звезду, и судьба воздавала ему за веру.

Неожиданно для красных корпус Шкуро перешел Дон, и передовые казачьи разъезды заняли пригороды Воронежа.

* * *

Минин закончил свой рассказ о походе и встал.

– Пойти, что ли, воздухом подышать перед сном? Дима, как ты смотришь?

– Пойдем.

Стояла холодная, сухая и темная сентябрьская ночь. Огромная луна нависла над дубовым лесом. Частокол и постройки с островерхими крышами мрачными тенями стояли высоко и грозно. Двор был пуст. Зетлинг и Минин вышли на крыльцо. Зетлинг закурил.

– Странное место. Кругом буря, Гражданская война, а здесь патриархальная тишина. Время застыло.

– Под стать хозяину.

– Не слишком ли ты сблизился с ним? – Минин приложил руку к сердцу и замолчал, не находя нужных слов.

– Ты боишься?

– Мне неприятно.

– Маша так же говорила. Но без него мы бы не справились.

– А с ним? То, что я пережил в этом походе, все эти ужасы, сожженные деревни, голодные люди, беспринципность, отупелость – это все цена победы. Но эта мера пересиливает, уничтожает все наши благие надежды! Мы чужие в этой стране, мы не любим ее народ. Мы – эгоисты, воюющие за свое потерянное добро, за разоренные имения, за то, что нам принадлежало лишь условно, ибо было создано трудом рабов. Именно рабов, отцов и дедов тех самых мужичков, что встречают нас выстрелами, и делают это справедливо, по делам нашим.

– Все так, – Зетлинг отбросил недокуренную папиросу, – но каков выход? Что нам делать завтра? Бежать? Или оставить все как есть?

– Нет.

– Вот именно. И если нет в нас ничего настоящего и доброго, так по крайней мере отдадим наши жизни и тем искореним зло.

– Месть? – Минин злорадно усмехнулся.

– Я помню, тебе есть за что мстить. Но ведь есть еще и надежда. Мы поколение, искалеченное войной, революцией и нескончаемыми лишениями. Но есть будущее, есть дети, чьи глаза не запомнят пожарищ. Мы потеряны, потрудимся ради них! Быть может, они, наученные нашим печальным опытом, не станут взрывать царей и министров, а тепло и покой предпочтут неведомой правде. Мы вкушаем плоды наших исканий, оставим же им чистую Россию!

Минин скептически покачал головой.

– У нас с тобой нет детей и не будет. Но ты верно говоришь, что иначе нельзя. Наш путь легок, потому что у нас нет выбора, он покат и гладок, как то поле, по которому мы завтра поскачем в атаку.

– Штурм будет завтра?

– На рассвете. Шкуро спешит. Ровно два месяца назад он так же, с наскока, неожиданно для всех взял Елизаветград.

– Авантюрист…

– А мы? Время диктует свои законы. Кто в мирное время был бы простым свинопасом, в наши страдные годы – кумир. Кровавая волна подняла со дна всю собравшуюся там муть, все самое жестокое и циничное.

– Не удивительно ли, что и мы оказались на гребне этой войны?

– С нами другое, – Минин сошел с крыльца. – Прогуляемся? Мы здесь случайные гости. Для них – для Ленина, для Шкуро – это родная стихия, а для нас – кошмарный сон, вынуждающий напрягать последние силы и выживать. Что будет завтра? Ты думал о смерти? Я часто думал. Представлял, как меня будут отпевать, как будут плакать, как над моей головой поставят крест… Уже почти рассвет. И с первым лучом солнца мы пойдем в обреченную атаку на матросские редуты, на пулеметы и броневики. У нас нет артиллерии, у нас едва полторы тысячи шашек, полторы тысячи израненных, изможденных людей. А против – огромный, вооруженный до зубов город. И наша сила, и наша слабость в том, что бежать некуда. Если мы не победим сегодня, то попытаем счастье еще раз, возможно еще. Но на этом все. После нас разобьют и будут поодиночке вылавливать в лесах и резать кожу на постромки. И кто тогда станет отпевать тебя, кто поставит крест? Разденут, ограбят, бросят в канаву… – Минин оборвал себя на полуслове и замолчал.

Ветер рвал кроны дубов. Лес стонал. За частоколом лаяла, надрывно срываясь на хрип, собака. Кто-то окликал ее, но крик и лай относило ветром в сторону.

– Дима, ты умный человек, умный и отважный. Я не хочу огорчать тебя, не хочу лишать уверенности в том, что мы делаем благо. Отнюдь. Я верю в благородство твоих мыслей, – Минин с силой сжал плечо Зетлинга. – Но этот мир пропал. Уже никогда не будет нашей старой России, нам не вернуть того, за что мы бьемся. Всей нашей крови не хватит искупить ее грехи. Уже нет тех людей и тех убеждений. Мы зажились в старом добром веке балов, офицерских собраний, дуэлей и анархических кружков. Но этого больше никогда не будет. Вокруг нас что-то кошмарно, вдруг, переменилось. Словно бурей смело отжившую свое листву. И мы стоим голые, холодные. Мы спасаем народ, сжигая дотла деревни. Борясь со злом, мы несем лицемерие. Вокруг нас пустота, степь, пожухлая, выгоревшая степь, без людей и зверья, без корма, открытая всем ветрам и лютому холоду. Эта степь сожрет нас, впитает наши кости и будет стоять многие столетия, глухая и самодовольная!

Лай раздался совсем близко. Из-за ограды появился человек с винтовкой и факелом.

– Эй, кто там?!

– Свои. Вышли погулять, – ответил Зетлинг.

– И чего неймется? Шли бы в дом. Буря.

Ударил сильный порыв ветра, и землю осыпало градом. Льдинки зацокали о брусчатку. Калитка в ограде захлопнулась, и лай стал удаляться.

– Степь, говоришь, – Зетлинг надвинул фуражку ниже на лоб и скрестил руки на груди, ежась от холода и ветра, – в таком случае ледяная степь. Хоть я здесь изрядно привык к комфорту, живу в гостинице для комиссаров, хожу с мандатом Реввоенсовета. Чем не жизнь?

– Расслабился? Вот и арестовали Самсонова, и Петревского расстреляли, – Минин скривил губы. В глубине души он винил Зетлинга в гибели Петревского. – Но не век же пропадать почем зря в тепле и роскоши?! Уж скоро рассвет, так может, тряхнем стариной?

– В смысле?

– С шашкой на буланом коне да на пулеметы, как смотришь? Или остыл, боишься?

– Конечно, нет. С радостью!

– Вот так! Узнаю старого боевого штабс-капитана! Полковник Шрам? Ведь так тебя добровольцы прозвали?

– Да, было дело…

– В таком случае завтра наш полковник ворвется в Воронеж и учинит добрую расправу!

Глава десятая, в которой сбрасываются путы

Буря прошла. Через разорванную завесу туч солнце осветило землю яркими и холодными лучами. Ветер ослаб. Но изредка порывы его поднимали пыль на дорогах и кружили высокую неубранную рожь. Конный корпус Шкуро, совершив обходной маневр по тылам красных, вышел на подступы к Воронежу. Город был укреплен несколькими ярусами окопов. На путях дымил бронепоезд. Четыре броневика затаились среди железнодорожных мастерских. Город охранял гарнизон из частей 8-й армии, отрядов матросов, курсантов, мобилизованных горожан, около пяти тысяч прекрасно вооруженных, сытых, распропагандированных людей. Против них в пригородах, перелесках и ложбинах укрывалась измотанная долгими переходами и боями казачья конница генерала Шкуро.

Штурм Воронежа был авантюрой, и это понимали все. Но также все должны были признавать, что отступать некуда и что Шкуро не отступит.

Гражданская война в России была явлением особенным в своей трагичности и жестокости, быть может, не повторенным. Это была война всех против всех. Бедные воевали с богатыми, солдаты с офицерами, крестьяне с помещиками, пролетарии с буржуазией. Воевали социалисты, державники, интернационалисты, пройдохи и рыцари. Армии возникали мгновенно, покоряли огромные территории и сейчас же исчезали, оставляя после себя гниющие трупы по обочинам разбитых дорог. Линии фронтов передвигались со скоростью невообразимой. Но бунты, перевороты, интриги – все казалось ничтожным в сравнении с гигантской черной тучей голода и тифа, нависшей над Россией. Миллионы безвестных несчастных умирали, не оставляя следа. Люди тупели. Смотреть вдаль стало порочно, думать о завтрашнем дне – глупо.

Это было время, когда все зло и все добро русского народа перемешалось, вскипело и столкнулось. Это было время парадоксов и несообразностей. Храбрость была сродни подлости, и монументом той эпохи должен служить только крест.

И нет ничего удивительного в том, любезный читатель, что оборванный малочисленный отряд мог штурмовать большой укрепленный город. Решимость преобладала над числом. История Гражданской войны полна примеров, когда горстка храбрых гнала толпы потерянных. В смешении людей и идей вера в непобедимость действовала магически, ей покорялись слепо. Но, прозрев, были неумолимы к вчерашним кумирам.

Было 16 сентября 1919 года. Солнце преодолело зенит. Корпус Шкуро занял дальние пригороды Воронежа. Впереди были линии окопов, железнодорожные пути, броневики и разводящий пары бронепоезд. Кавалерия Шкуро сосредоточилась за мастерскими тремя неравными группами. С левого фланга шли донцы, в центре стоял наибольший отряд кубанцев во главе с самим Шкуро. Чуть поодаль, в ложбине, укрылись драгуны Минина, их приберегли на случай отступления или решительного удара.

Рассыпаясь аллюром по пустырям, первыми в атаку пошли донцы. Следом, сливаясь с ними в огромную конную лаву, в бой ринулись кубанцы. Затрещали пулеметы, на бронепоезде дрогнули пушки. Врезаясь грудью в землю, в лаве падали кони, вырываемые залпами, всадники опрокидывались под копыта. Рождая тревожный гул и вздымая огромную тучу пыли, кавалерия преодолела открытое пространство и почти достигла линии окопов. Ружейные залпы перешли в беспорядочную стрельбу. Некоторые солдаты в панике бежали из окопов, но тут же падали замертво, сраженные пулями комиссаров.

Налетев на проволочные заграждения, казаки не растерялись и стали наотмашь рубить их шашками. Первые ряды смешались под градом пуль, но продолжили растаскивать проволоку в стороны, расчищая путь для второй волны.

Почти сплошь сгинув под ураганным огнем красных, донцы расчистили путь к окопам. Началась рукопашная. Из укрытия за насыпью с винтовками наперевес бежали большевистские резервы. Вырывая из строя своих и чужих, по толпе в упор били броневики. И в этот момент величайшего ожесточения в схватку ворвались кубанцы во главе со Шкуро. Не рубя, не коля и не стреляя, конная лава одной могучей энергией своего движения смела все бьющееся и суетящееся в окопах и откатила бой до самой насыпи. Вокруг брошенных броневиков началась резня. Бросая оружие, рядовые красноармейцы бежали в тыл, их настигали и на скаку снимали головы с плеч. Боеспособные части красных, матросы и курсанты, отступали за реку.

Минин повел свой отряд в бой. Почти не встречая сопротивления, он прорвался к мостам, но прогремел взрыв, содрогнувший землю, а за ним еще три или четыре подряд. Слившись в могучий гул, взрывы разрушили мосты через Воронеж и опрокинули надежды на быстрый успех. Ценой огромных потерь в руках Шкуро оказалась лишь малая часть города по правому берегу реки. Черные и рваные остовы мостов высились над рекой в наступающей темноте.

Ночь отряд Шкуро провел в трудах. Часть казаков хоронила убитых и перевязывала раненых, другая под покровом тьмы наводила мост. Отдыхали только драгуны Минина.

С первыми лучами рассвета, в тот час, когда сон особенно сладок, а за окном сырость и холод, драгуны бешеным галопом под перекрестным пулеметным огнем, заваливая телами реку, перешли на другую сторону. Началась бойня. Отряд матросов взяли в кольцо и в тишине, без единого выстрела изрубили. Мобилизованные горожане и красноармейцы почти не сопротивлялись, бросали оружие и в панике бежали. Но ворвавшиеся следом за драгунами казаки не знали пощады. Рубили всех бегущих и беспомощных, рубили красиво, напоказ, получая чувственное удовольствие.

Город просыпался. Плетни бедных домиков были укрыты увядающим цветением георгинов и роз. На улицах хватали мужчин, коротко допрашивали и тут же без обиняков расстреливали. Все смешалось. Зетлинг и Минин отстали от драгун, наскоро собрали с полсотни казаков и устремились к бывшим продовольственным складам. По ним не стреляли, а мелькавшие на соседних улочках люди спешили скрыться. Шум боя затихал и распылялся по городу. Выстрелы и крики слышались с разных концов. Где-то занялся пожар.

Зетлинг и Минин галопом промчались по гибнущему городу и осадили своих коней в сотне шагов от облупившейся стены заднего двора бывших продовольственных складов. Окружая здание, казаки рассыпались по дворам и проулкам. Приблизившись к стене, шедшие во главе отряда Зетлинг и Минин уловили оживление за стеной. Слышались крики, брань, плач. Внезапно прогремел ружейный залп. Истошно завыл женский голос. Последовали еще выстрелы, и все смолкло.

– Эй, выводи следующих! – донеслось из-за стены. Это был голос Кастырченко.

Минин и Зетлинг переглянулись.

– Они расстреливают заключенных. Нужно спешить.

На парадном крыльце здания ЧК стоял пулемет. Подступы охраняли матросы и красноармейцы. Но неожиданность появления казаков и особое остервенение, с которым они ринулись на врага, не оставили обороняющимся шансов. Порубив караул, казаки ворвались в здание. Внутри они учинили погром. Все оказавшиеся в кабинетах, коридорах и внутреннем дворе были изрублены.

Но победа была далеко не полной. Кастырченко, несколько следователей и охранников, услышав шум боя на крыльце, успели скрыться в подвалах. Они забаррикадировали дверь и, не чая пощады, решили биться до конца. Казаки попытались взорвать проход, но стальная дверь не подалась. Минин распорядился послать в город за взрывчаткой. Но Зетлинг, внимательно осматривавший кабинет Кастырченко, нашел выход. В спешке отступления охранники забыли закрыть запасную дверь в подвал. Ворвавшись к укрывшимся внизу чекистам, казаки нещадно порубили последних защитников бывших продовольственных складов.

Зетлинг не однажды видел Кастырченко в Воронеже. Комендант ЧК обыкновенно держал себя высокомерно, всем своим видом, дорогой одеждой, охранниками за спиной, раболепными взглядами соратников подчеркивая силу и нерушимость советской власти. Его тело лежало в углу одного из боковых ответвлений подземного лабиринта. Рассеченная надвое голова, сжатые в ужасе кулаки, искривленное, запачканное кровью лицо – советская власть пала.

Это был последний день воронежской ЧК.

Зетлинг поднял факел и, с усилием оторвав взгляд от мертвого оскала Кастырченко, приказал:

– Ищите капитана! Открывайте все камеры! Выпускайте людей!

Гулкие своды подвала наполнил скрежет отпираемых дверей. Оставшихся в живых, измученных, потерявших надежду людей выводили под руки на свет. Они слепли от солнца, не могли стоять и ложились на землю рядом с расстрелянными и изрубленными. Почти все были избиты, в гноящихся ранах и язвах. Безумными глазами они смотрели на казаков, не понимали, что происходит. Многие молились, думая, что их ведут на расстрел, и просили сжалиться.

– Здесь все пустые, господин штабс-капитан, – доложил казак.

– Не должны они были его расстрелять, – сказал подошедший с факелом Минин. – Все камеры осмотрели?

– Так точно.

– Господин ротмистр! Здесь еще одна заперта!

Коридор делал изгиб и, казалось, обрывался. Но в сторону вел едва заметный в темноте низкий проход. В арке горел огонь.

– Господин ротмистр! Здесь другие камеры. Три пустые, а крайняя заперта.

– Подбери ключи, – приказал Минин.

Наступила долгая минута ожидания. Казак испробовал несколько связок, но ни один ключ не подходил.

– А этот? – Зетлинг протянул ключ, найденный им на шнурке на шее Кастырченко.

Казак повернул ключ в скважине. Замок подался. Сняв засов, Минин с факелом в руке шагнул в камеру. Пол был залит водой. В дальнем конце у стены, хватаясь руками за стены, с колен поднимался человек. Он был худ, одет в свисающую лохмотьями гимнастерку и галифе. Заключенный закрыл лицо ладонью, спасаясь от слепящего глаза огня. Это был капитан Самсонов.

* * *

С взятия Воронежа прошло двадцать дней. Добровольческая армия овладела Орлом и продолжила наступление на Тулу. Пали Лиски, Новгород-Северский, были захвачены огромные территории, трофеи, тысячи красноармейцев. Красная армия в панике отступала.

Но разложение белых армий достигло апогея. Многие сотни казаков из конных корпусов Мамонтова и Шкуро, из Донской армии, отягощенные награбленным добром, возвращались домой. В Новочеркасск и Екатеринодар летели победные реляции, донские церкви украшались иконами, сорванными с храмов в Тамбове, Воронеже, Курске…

Анархия и мародерство процветали. Крестьянские восстания полыхали на всем пространстве южнее Москвы, по обе стороны фронта, без различия к красным и белым. А с востока на поредевшие, разложившиеся казачьи части надвигалась Первая конная армия Буденного. Состоявшая из тех же казаков и иногородних, она отчаянно рвалась на Дон вершить расправу.

Бои шли в предместьях Воронежа. Над городом гремела артиллерийская канонада. По вымершим улицам носились пролетки с ранеными, скакали вестовые, и последние резервы метались, заваливая своими телами бреши в обороне.

Три всадника на гнедых конях вырвались из грязного, запруженного беженцами города. Они проскакали галопом мимо последней казачьей заставы и по широкому покатому большаку помчались в лес. Был вечер. Дул ветер. По сторонам от дороги шла перестрелка. Временами она замолкала, но вдруг разгоралась с новой силой. У одного из съездов скакавший впереди Зетлинг натянул поводья и рысью направил коня в глубь леса. Через сотню шагов тропа сделала крутой поворот и вывела на большую, ярко освещенную заходящим солнцем поляну. Всадники остановились.

– Здесь стоит подождать, – шепотом сказал Зетлинг. – Они где-то рядом, и наша поспешность может дурно…

Он не договорил. На опушке появился человек. Он был одет в охотничий костюм, в правой руке держал винтовку, а в левой рог. Человек на опушке внимательно оглядел всадников, обернулся к лесу и подал какой-то знак.

– Вперед, – сказал Зетлинг.

Всадники тронули коней. Но, подскакав к опушке, они уже никого не застали. В глубь леса вела тропа.

– Я словно в сказке про Аленушку. Уж не в логово Кощея мы едем?! – воскликнул капитан Самсонов.

За прошедшие дни Сергей Ильич как будто поправился и вновь стал бодр. В наружности его больше ничего не напоминало о пережитом. Но видимость была обманчива. В душе капитана, в его сердце, разрослась огромная серая безразличность. Капитан бодрился, еще надеялся возродить прежнюю веру и забытые принципы. Но время шло, и он почти смирился со скукой и равнодушием.

Третьим всадником был Минин. При штурме Воронежа ротмистр получил легкое ранение и долгие две недели вынужден был провести в бездействии. Это прискорбное обстоятельство, вероятно, и спасло нашего отважного героя. В одно из первых столкновений с конницей Буденного эскадрон драгун, которым командовал Минин, слишком увлекся атакой, попал в окружение и, брошенный бежавшими казаками, почти весь был изрублен. Спаслись только вахмистр да несколько рядовых. Получив эту весть, Минин не проронил ни слова. Он замкнулся в себе, стал груб и нелюдим. Зетлинг не знал точно – он не имел обыкновения задавать лишние вопросы, но от одного казака слышал, будто между Мининым и Шкуро произошло столкновение. Казак взахлеб рассказывал, как Минин ворвался в штаб корпуса, проскакал на коне по коридорам с шашкой наголо, подняв коня на дыбы, и выбил дверь в кабинет Шкуро. Но сбежались штабные чины, стащили Минина с коня, скрутили и увели. Шкуро не дал делу ход, но вывел ротмистра из состава корпуса.

Тропа сделала широкую дугу вокруг частокола и привела к воротам. На страже стояли двое матросов огромного роста со скрещенными на груди пулеметными лентами. Один из них дважды ударил молотом о стальную пластину. Внутри сняли засов, и ворота со скрипом открылись. Всадники въехали на мощеный двор крепости Аваддона.

На высоком резном крыльце стояла Тася. Она была одета в летнее ситцевое платьице, и ветер трепал его полы и распущенные волосы девочки. Она улыбалась и приветливо махала рукой. Минин первым вбежал на крыльцо и сердечно подал девочке руку:

– Добрые ли вести, моя госпожа?

– Папа дожидается вас. Стол накрыт. Это, пожалуй, все доброе, что ждет вас.

– И этого довольно!

– Здравствуйте, – Тася поклонилась Самсонову. Она видела капитана впервые и внимательно рассматривала его лицо и глубокие пустующие глаза. – Я много слышала о вас, и все мы очень болели за вашу судьбу. Но теперь, к счастью, все благополучно. Я должна передать вам эту записку. Надеюсь, вы порадуетесь.

Девочка протянула Самсонову конверт и вошла в дом.

Самсонов слышал о дочери Аваддона от Зетлинга и был приготовлен к встрече. Но он был поражен. Загадочность, пугающий и манящий дух витали над этим местом и его обитателями. Обыкновенно сдержанный капитан растерялся и, уступив нетерпеливому порыву, разорвал конверт. Внутри был лист финской гербовой бумаги. Одна его сторона была испещрена мелкими ровными буквами с жеманными завитками. Самсонов узнал почерк жены. В письме было всего несколько фраз:

«Любимый, мне очень трудно писать. Я согрешила перед тобой. Я грешила не раз, и с чудовищным цинизмом. Я проучена жизнью. Прости, если можешь. Я восхищаюсь тобой, люблю тебя и мечтаю только о том, чтобы быть достойной твоих высоких идеалов.

Жду тебя с надеждой. Твоя Юлия».

Сердце Самсонова кольнуло от радости. Он прижал бумагу к губам и, раскрасневшись, поспешил за ушедшими вперед друзьями. Мрак, властвовавший в душе капитана, расступился от яркой вспышки. На мгновение ему почудилось счастье, молнией сверкнули давно забытые мечты… Капитан поразительно быстро поверил маленьким вычурным буквам жены. Одно ее слово затмило многие дела многих лет. Капитана не смутила сухость, неуверенность, жеманство, сквозящие сквозь строки. Желание верить заменило ему саму веру.

Дом Аваддона был мрачен. Стены украшали охотничьи трофеи, ружья, сабли. Свечи в громоздких бронзовых люстрах наполняли душный воздух гарью и треском. В холле горел камин. Перед ним на коленях стоял сам Аваддон и зло и быстро кидал в топку дрова. Огонь ревел в трубе, вырывался снопами искр и всполохами в комнату.

– Хозяин! Гости! – доложил лакей.

Аваддон медленно повернул голову и встал, опираясь на трость. Его лицо горело от жара, но глаза, глубоко посаженные на худом лице с ввалившимися щеками и по-старчески острым носом, были холодны. Верхняя губа Аваддона подрагивала от припадка злобы. Но встретившись глазами с Тасей, вошедшей в комнату последней, Аваддон как будто смягчился.

– Прошу, коли не шутите. Присаживайтесь. Захар! – окликнул он слугу. – Принеси выпить и накрой на стол.

Гости расположились в громоздких дубовых кожаных креслах. Аваддон разлил виски из принесенного Захаром графина и подал гостям. Все совершаемое хозяином дома было чинно, степенно и происходило в тишине. Канонада эхом проникала в дом через толстые стены и закрытые ставни. Огонь в камине поутих, и пес осмелился лечь на свое привычное место у ног хозяина. Аваддон с наслаждением сделал первый глоток и, смакуя обжигающую свежесть, блаженно улыбнулся.

– Мы с вами, господа, видимся сегодня в последний раз, – Аваддон помрачнел и со звоном поставил стакан на мраморный стол. – Я оставляю дела в России и уезжаю за границу. Потому считаю долгом разрешить сегодня все противоречия, чтобы каждый из нас с чистым сердцем вышел отсюда в новую жизнь. Мне есть что сказать вам. И предвкушая ваши вопросы, я выскажу, что именно. А после вы поступите по своему усмотрению.

Все молчали. Самсонов напряженно и с интересом разглядывал залу и ее хозяина. Минин вальяжно закинул ногу на ногу, подпер голову кулаком, зевал и всем своим видом желал показать, что на него чары Аваддона не действуют и ему скучно и тошно. Зетлинг неотрывно смотрел в глаза Аваддона. Он пытался сосредоточиться на его словах, но мысль металась.

Тася печально сидела в углу на табурете и, казалось, плакала. Лишь лакей, застывший у входа, являл собой ту трепетность, к которой привык Аваддон.

– Капитан Самсонов, ваше дело разрешено. Я вижу, вы победили темницу. Ваша семья до недавнего времени находилась в Финляндии. Но Юлия Сергеевна говорила, что ей неуютно жить так близко от советской границы. Она собиралась перебраться в Лейпциг к кому-то из своих друзей. Вероятно, вы без труда разыщете ее там?

– Конечно! Мне уже передали письмо, – Самсонов был растерян и дрожащим голосом выразил свою признательность.

Но его не слушали. Аваддон в задумчивости смотрел за спины гостей. Глаза его сузились и блестели желтыми кошачьими зрачками. Вдруг он встрепенулся и обратился к Зетлингу:

– Что до вас, то мне остается лишь спасовать перед обстоятельствами. Ваше нежелание идти по предложенному мной пути мне понятно. Воля ваша. Живите, как сочтете нужным. Но знайте, что другого предложения вы не получите. И выйдя отсюда, вы станете чужим, много знающим и чрезвычайно опасным врагом. Я не стану наносить удар первым. Но малейшая ваша оплошность, любая опрометчивость может поставить точку в вашей жизни. Если желаете знать мое мнение, то лучшее для вас исчезнуть, заставить забыть о себе и больше никогда не попадаться на моем пути. Я знаю вас как благоразумного человека. Вы знаете меня как человека, имеющего обыкновение держать слово. Но в вашем случае дело гораздо глубже и серьезнее. Я поступил опрометчиво, излишне отдернув завесу тайны, отделяющую наш союз от стороннего мира. Я отдернул завесу для вас, но вы не пожелали ступить за нее. Отныне будьте осмотрительны.

– Не утомляйте меня угрозами. Я вас понял и не нуждаюсь в пояснениях. Скажу больше, я жажду лишь одного – исчезнуть, забыть этот мир и построить другой, свой, маленький и защищенный. И с вами, милостивый государь, мне не по пути.

– Будем считать, что мы сговорились, – Аваддон подался вперед и, кряхтя, налил себе виски. – Будем считать, что сговорились, – повторил он, осушил стакан и довольно крякнул. – Двоих из вас я удовлетворил. Остается третий и самый взыскательный. Так, Александр Евгеньевич? – Аваддон с насмешкой взглянул на Минина. – Что я вижу? Вы обладатель чудного перстня! Разрешите взглянуть.

Аваддон увидел кольцо Минина, и лицо его вдруг переменилось. Минин неохотно снял перстень и протянул Аваддону.

– Перстень достался мне от деда. Он участвовал в знаменитой атаке кавалергардов под Аустерлицем и в числе немногих остался жив.

– Это дар императора? – Аваддон положил на ладонь огромный золотой перстень с выложенным бриллиантами двуглавым орлом. – Великолепная работа. Храните его.

Минин взял перстень с худой и белой руки Аваддона. В желтых глазах Черного человека ротмистру почудилась злорадная насмешка.

– Вы меня не любите, я знаю, – произнес Аваддон, – и правильно делаете. И еще правильнее, что не доверяете мне своей жизни. Не скрою, я сумел бы оказать услугу всякому, в ком нуждаюсь, но со временем за мои труды пришлось бы расплачиваться. И цена обыкновенно несоизмеримо выше человеческой жизни. Вы верно поступали, что ничего не требовали с меня, и мне нечего с вас потребовать.

– Я, господин вершитель судеб, в ваших услугах не нуждаюсь!

– Жаль…

Аваддона прервал вошедший в залу матрос. Лицо его было рассечено и кровоточило.

– Господин! Они приближаются. Мы столкнулись у заставы. Часть их отступила, а другие обошли нас и рассыпались по лесу.

– Хорошо. Продержитесь до темноты?

– Должны.

– Ночью уйдем.

Матрос в знак согласия наклонил голову и вышел.

– Неразбериха. И даже я бессилен. Слишком часто приходится смиряться с обстоятельствами.

– С кем было столкновение? С казаками? – спросил Зетлинг.

– О, нет! С ними я бы давно сговорился. Перестрелка была с наступающим авангардом Первой конной.

– Это невозможно! – Зетлинг в волнении поднялся.

– Отчего же? Разве на пути сюда вы не видели бегущих казаков? Не слышали перестрелку? Корпус Шкуро сдал оборону и в панике откатывается к городу.

– Будут уличные бои, – стальным голосом произнес Минин.

– Не думаю. Шкуро подвела самонадеянность. Он был уверен, что разгромит Буденного в чистом поле. Ему это не удалось, но город не был подготовлен к обороне. И казаки больше не станут драться. Это очевидно. Троцкий сумел собрать в кулак резервы и теперь, сколь стремительно ваша армия наступала на север, столь же безостановочно она будет откатываться на юг. В тылу восстания. Казачество истощено. Все устали от бойни. Этой ночью с падением Воронежа будет вбита веха, после которой пути назад уже не будет!

Аваддон встал. В мечущихся по стенам языках пламени чернела его высокая, худая фигура. Его хриплый глухой голос надрывался. А за частоколом, уже близко, нарастала ружейная стрельба.

– Тася! – будто только сейчас вспомнив о присутствии дочери, воскликнул Аваддон. – Попрощайся с господами и иди собираться. Мы отправляемся.

Тася встала, поклонилась гостям и выбежала вон, не в силах сдерживать рыдания.

– Было время строить воздушные замки. Пришел час взрывать мосты. Капитан! – Аваддон возвысил голос. – Без сомнения, ваш подвиг не останется безвестным. И не ваша вина в том, что все рухнуло. В этом нет ничьей вины. Здесь действуют силы, находящиеся вне нашего разумения и власти. Прощайте же.

Аваддон вышел. Следом исчез слуга. Три наших героя остались одни в огромной зале. Камин догорал. Стрельба и артиллерийская канонада нарастали и оглушительным ревом врывались внутрь.

– Нам пора, – сказал Зетлинг.

По пустому дому они вышли на крыльцо. Двор был безлюден. Солнце село, но тьма еще не спустилась на землю. Моросил дождь. Туман и сырость расползались по земле, взбирались на холмы и дорожные насыпи. Три гнедых жеребца рвали удила у коновязи.

Пушки на другом конце леса заливались раскатистым грохотом. Из города доносилось эхо от взрывов и бурчание пулеметов. Внезапно во всеобщий гвалт вторглось нечто новое, накатистое и могучее. Собрав в решающем ударе все силы, Шкуро повел кавалерию в атаку. Рассыпавшись лавой и сметая передовые разъезды красных, казаки опрометью, на плечах бегущих, ворвались в лес. Началось беспощадное истребление. Рубились все со всеми. Без выстрелов, в надвигающейся тьме, среди исполинских дубов, потеряв строй, казаки бились за мертвый город за своей спиной.

Наводненный большевиками лес встретил степную лаву стойко. Заваливая овраги телами, две стремнины рассыпались на мелкие, беспорядочно мечущиеся группы. Спешившись, казаки врукопашную остервенело пробивались вперед. Битва достигла стен покинутой усадьбы Аваддона.

Вдруг, на миг, все смолкло.

– Что-то будет, – веско пояснил Минин, с напряженным лицом вслушиваясь в шум боя.

Выждав, когда иссякнет наступательный порыв последней атаки Шкуро, большевики бросили в бой резервы. Конница красных ворвалась в город.

– Нам пора, – с сожалением в дрогнувшем голосе сказал Зетлинг. – Лес, должно быть, чист.

– Тогда по коням! – воскликнул Минин.

– По коням! – подхватил Самсонов.

В воротах Минин поднял коня на дыбы, пронзительно по-степняцки свистнул и поскакал вслед за друзьями.

Эпилог

I

В Новочеркасск вернулась война. Звуки и запахи жизни заглушил грохот пушек. Размазанная по огромному снежному блюдцу степи, белая армия откатывалась на юг, к городу. Под руку с ледяным ветром в дома врывалось отчаяние.

Шли двадцатые числа декабря 1919 года. На подъездах и в пригородах скапливались шумные обозы с ранеными и беженцами. Тиф косил тысячи людей. Обмороженные тела сталкивали в кювет, и обозы ползли дальше. Но страшнее канонады и ночных зарниц над горящими станицами, страшнее мора, голода и всех зримых бедствий этой грозной зимы было отчаяние. Безнадежность обосновалась в глазах людей, молодых и доживающих свой век, еще бьющихся и уже оставивших надежду.

Но паники не было. Для нее не оставалось сил. Было вязкое, липкое, холодное безразличие. Люди не хотели драться, не могли бежать и не умели достойно погибать. Они равнодушно отдавались року. И он не заставлял напоминать о себе. Воодушевленная легкими победами Красная армия сжимала кольцо вокруг донских столиц…

– Господин штабс-капитан!

Зетлинг натянул поводья и обернулся. Расталкивая локтями зевак, из толпы навстречу ему пробивался есаул Куцеба.

– Господин штабс-капитан!

Левая рука есаула висела на перевязи, но по выражению лица и энергичным движениям можно было заключить, что этот факт нисколько не омрачает его приподнятого настроения.

– А! Господин есаул! – Зетлинг нагнулся над лукой и подал руку. – А это что? В кабацкой драке?

– Как можно! – желая опровергнуть подозрение Зетлинга, Куцеба попытался снять бинт.

– Не нужно, – остановил его Зетлинг. – Тогда где же?

– В бою под Егорлыцкой! – гордо ответил есаул.

– Неужто? Сколько я вас помню, вы были не охотник до чужих свар.

– До чужих я и сейчас не охотник. Но коли большевички на наш Дон пришли, так самое время грудью встать.

– И что теперь? В госпиталь?

– Только оттуда. Забит до отказа, не продохнуть. Но вы меня не списывайте. Есть еще порох! – есаул выпятил грудь и самодовольно сообщил: – Я назначен командовать ротой ополченцев.

– Что за ополченцы?

– Так, собрались городские субчики, купеческие сынки да прочие. А я над ними. Уму-разуму буду учить!

– Что ж, успехов. Только знайте, раз уж от вас зависят чужие жизни, что город нам не удержать, и армия начала переправу через Дон. Так что и вам мой совет здесь не задерживаться.

– Не может такого быть, чтобы сдали столицу! – Куцеба болезненно воспринял известие. – Это добровольцы могут сбежать, а казаки никогда такого не допустят.

– Дело ваше. Удачи!

Зетлинг пришпорил коня и оставил обескураженного есаула в снежной пыли. Пронизывающий ветер резвился в белой и ледяной степи. Ослепительная чистота раскинулась окрест на десятки видимых глазу верст. И только одна черная от людского и животного потока утоптанная полоса дороги вела прочь от города.

Зетлинг скакал рысью, пробираясь сквозь плотную массу беженцев. В толпе шли дети и женщины, телеги с ранеными, но больше всех в ней было бесстыдных, отъевшихся харь. На дезертиров смотрели как на обыденное, такое же, как и все прочее, естественное и потому ищущее спасения в бегстве.

Зетлинг прошел с армией весь путь поражений от падения Воронежа до битвы под Егорлыцкой. Он был ранен и изможден. По иронии судьбы, попав в город вместе с отступающими тылами, он не нашел другого места для жилья, кроме как достопамятного номера в пятом этаже гостиницы «Дон», из окна которого шагнул в вечность Никанор Иванович.

Зетлинг по достоинству оценил насмешку судьбы. Но вкусить благ городского комфорта не успел. Этим утром, когда штабс-капитан разложил скудные пожитки и намеревался позавтракать, в дверь номера постучали. На пороге стоял коридорный. Он сообщил, что внизу дожидается юноша и желает видеть господина штабс-капитана. Чувствуя беду, Зетлинг спустился в фойе. Навстречу ему вышел почти мальчик, вчерашний гимназист, с рассеченным лицом и висящей левой рукой. Он был одет по форме драгунского полка Минина.

– Рядовой Черкасов! – представился юноша. – Имею честь служить добровольцем драгунского полка и…

– Я вижу, – прервал Зетлинг и, взяв юношу под локоть, отвел в сторону. – Не привлекайте лишнего внимания. Вы от Минина?

– Так точно. Я в городе по ранению, и господин ротмистр просил разыскать вас.

– Я слушаю.

Черкасов набрал в грудь воздуху и одним дыханием выпалил:

– Он ранен в грудь осколком снаряда. Фельдшер утверждает, что пробито легкое. У него горячка… – Черкасов запнулся. – Он бредит и повторяет ваше имя. Вот, собственно, все.

– Где ваш полк?

– На позициях. Но вчера вечером вахмистр раздобыл подводу, и сегодня утром господина ротмистра хотели отправить в город.

– Ясно, – Зетлинг в раздумье провел ладонью по заросшему щетиной подбородку. – Что с рукой?

– Отморозил, – Черкасов виновато улыбнулся.

– И?

– Два дня не чувствую. Сейчас в госпиталь. Пускай режут, все одно пропадать.

Зетлинг объехал затор, возникший от столкновения двух кибиток, и в нескольких десятках шагов впереди увидел телегу с копной сена и снежной шапкой, а рядом с ней двух драгун.

– Кого везете? – окликнул драгун Зетлинг.

– Раненого, – сухо ответил вахмистр.

Зетлинг спрыгнул с коня и подошел к телеге. На ней, укутанный одеялами и накрытый соломой, лежал Минин.

– Саша, – Зетлинг коснулся его плеча, – Саша.

– Господин, вы кто?! – раздраженно вмешался вахмистр.

Штабс-капитан повернулся к нему злым, напряженным лицом и ответил:

– Моя фамилия Зетлинг.

– Так это вы! – обрадовался вахмистр. – Знать, Черкасов разыскал вас?

Не отвечая, Зетлинг приподнял одеяло на груди Минина. Ротмистр лежал неподвижно.

– Перевязали?

– Так точно. Сделали, что смогли. Но на фронте паника, части бегут, лазареты и вовсе пропали.

– Как он был ранен?

– Давненько мы вместе воюем, так ничего подобного и не приключалось. А ведь в какие атаки ходили! – рябое скуластое лицо вахмистра расплылось в горделивой ухмылке. – А тут на тебе. Стояли мы биваком под сопкой рядом с нашей батареей. Вечер был, смеркалось. Мы с ротмистром по чарочке выпили, ну, я на боковую, а Александр Евгеньевич пошел караулы проверить. И вдруг! – вахмистр всплеснул руками. – Как вдарили по нам большевички! Снаряды так прямо градом и посыпались. Наши ответили, значит. И все стихло. А время идет. Я забеспокоился и пошел, думаю, погляжу, где ротмистр. Вижу, несут родимого. Когда стрельба началась, он… тут его… – вахмистр не нашел слов и замолчал, покручивая ус.

– Вам в город надо?

– В общем, нет. Так только, ротмистра хотели в госпиталь устроить.

– Но тогда поезжайте, я сам все сделаю, – Зетлинг вскочил в седло. – Примите командование и сохраните отряд, покуда ротмистр не поправится. И учтите, мы сдадим город. Так что постарайтесь как можно скорее перейти через Дон. Прощайте!

Зетлинг пришпорил коня.

Новочеркасска удалось достичь лишь затемно. К Минину не возвращалось сознание, и Зетлинг ехал перед телегой наедине с гнетущими мыслями.

Застава на въезде в город не пропускала беженцев. Бранью и нагайками казаки заставляли их освобождать дорогу. Снег перестал, и окреп мороз. Отогнанные беглецы съезжали с дороги, еще надеясь пробраться в город окольными путями. Поутру многих из них нашли обмороженными среди степи.

Телегу с Мининым пропустили. Площадь перед войсковым госпиталем была запружена кибитками и колясками. Сестры и доктора тщетно пытались привести в успокоение мечущихся людей. В госпитале было смятение. Душный, пропитанный кровью и печной копотью воздух висел под потолком. Коридоры наполняли стоны. Все койки были заняты, и людей складывали рядами вдоль стен. Санитаров не хватало. Многие умершие подолгу лежали с искривленными лицами. Легкораненные сновали по зданию, суетились, курили и помогали товарищам.

Зетлинг растерялся. От вида гниющих, рваных ран, изуродованных тел и лиц его стало знобить. Он пробовал обратиться к кому-то из докторов, но его не замечали. За окнами наступила ночь, но госпиталь, плохо освещенный, грязный и зловонный, продолжал бурлить. Зетлинг в недоумении застыл посреди фойе, провожая глазами всякого человека в белом халате и не зная, как быть.

Он уже было отчаялся найти приют для Минина в госпитале и решился везти раненого друга к себе в номер, а утром разыскать врача и, быть может, предпринять еще что-то, как внезапно обратил внимание на пристально наблюдающую за собой сестру. Это была совсем юная барышня с пепельными кудрями и большими напуганными глазами. В белом халате и чепце с красным крестом она выглядела строго и вместе с тем наивно. Зетлинг улыбнулся ей. Ее внешность показалась ему знакомой.

Заметив доброжелательность Зетлинга, сестра преодолела робость и подошла. Она держала ладони сложенными на фартуке, и от волнения снимала и вновь надевала серебряное кольцо на безымянном пальце.

– Дмитрий Родионович, – чуть заикаясь, заговорила сестра тонким детским голосом, – вы меня не узнаете? И верно, не узнаете, – повторила она и потупилась.

– Нет, признаться.

Мимо пронесли кричащего от боли раненого. У него не было руки, а лицо было обожжено и изуродовано.

– Бедный, – жалостливо сказала сестра, проводив взглядом раненого, – а ведь здесь весь госпиталь полон таких несчастных. Да что там, весь город, вся страна… Вспомните, пожалуйста, Дмитрий Родионович, мы с вами виделись всего однажды. Это было в мае. Тогда вы пришли к Марии Александровне и застали меня…Вы должны вспомнить.

Зетлинг напряженно сморщил лоб, но ничего не приходило на ум. Признаться, его сейчас несравненно больше воспоминаний о подругах Петлицкой заботила судьба Минина.

– Не помните? Меня зовут Вера. Я была вместе, – она устыдилась этого «вместе» и покраснела, – с графом Алексеем Алексеевичем Гутаревым.

– А! – Зетлинг живо представил себе цветущую физиономию Гутарева и заплаканные глаза его подруги, приревновавшей графа к Петлицкой. – Так это вы? Вы изменились. Похорошели.

– Какой там… Просто теперь у меня есть настоящее дело, доброе и важное. Это меня бодрит.

– А что граф? Пропал?

– Без следа, – Вера грустно улыбнулась. – Сказал, что дело проиграно и что теперь каждый сам за себя. Но я его не виню. Он слабый человек, и всего. Жаль его.

– Что ж, радостно за вас. Но простите, пора. У меня ранен друг, и нужно его устроить.

– Ох! Постойте. Как ранен? Тяжело?

– В грудь, осколком. Мы только привезли его с фронта.

– Печально. Но простите, что отвлекла вас, удачи, – она протянула ему руку.

Зетлинг коснулся ее холодной ладони и пошел к выходу.

– Ох! Погодите! Еще один вопрос, как там ваш друг, ротмистр Минин?

Зетлинг обернулся к ней.

– Он и ранен.

– Он?! Какая беда! И что, вы отыскали место?

– Нет, думаю отвезти его в гостиницу, а там видно будет. Быть может, устроится…

– Как так?! – возмутилась Вера. – Разве можно?! Где он? Ждите здесь, я схожу за доктором, вернусь, и мы вместе отнесем его в палату.

Она исчезла в сутолоке. А через несколько минут возникла вновь, но уже в сопровождении старенького доктора и санитара.

– Нужно перенести раненого. Колясок нет. Так что на руках. Ротмистр большой, нужно еще кого-нибудь попросить, – бойко распоряжалась Варя.

Минина сняли с телеги и переложили на носилки. Санитар и трое казаков из охранения с усилием подняли могучего ротмистра и понесли в госпиталь. Зетлинг шел рядом. Варя нежно взяла правую ладонь Минина.

– Пульс слабый, но ровный. Вы не беспокойтесь, Дмитрий Родионович, мы его поставим на ноги. Какие у него сильные, красивые руки! Наш богатырь! – тараторила она, пробираясь по заполненному людьми коридору. – О, что это? Какое красивое кольцо! Дмитрий Родионович, возьмите его себе, а то, знаете ли, у нас в госпитале всякое бывает, могут и украсть.

– Нет, – Зетлинг отрицательно покачал головой. – Это его талисман, его не украдут. Вы только будьте рядом.

– Конечно, не тревожьтесь, я позабочусь об Александре Евгеньевиче. Непременно!

Минина занесли в палату и уложили на заранее убранную койку. Доктор, щурясь и что-то бормоча под нос, занялся раной. Зетлинг попрощался с Верой, пообещал зайти на другой день и ушел.

II

Прошло три дня. В Новочеркасске стояло морозное солнечное утро 25 декабря 1919 года. Улицы были пустынны. Под ногами редких прохожих звонко хрустел снег. В городе царила невиданная тишина. Ослепительный блеск солнца и искрящаяся белизна степи манили выйти во двор и на санях понестись по чистой и морозной дороге.

Догорели станицы, и грохот канонады больше не тревожил слух. Толпы беженцев прошли сквозь город и пропали. Войсковые команды собрали обмороженные тела и свезли прочь от людских глаз. Безлюдные бульвары завалило сугробами. И только бронзовый Платов, с облепленной вороньем шашкой, невпопад напоминал о войне.

Большевики окружили Новочеркасск тесным кольцом. Остатки Донской армии, обмороженные в степи, без оружия и командиров, прижались к пригородам и ютились на полустанках да ближних хуторах. Два дня на фронте было затишье. Словно напуганные грандиозностью своих успехов, красные остановились, а казаки не смели бежать. В истории Гражданской войны наступил психологический перелом. Преодолев его, белые были обречены на продолжение изматывающей борьбы, а уступив – на скорую гибель.

В девятом часу утра Зетлинг спустился из своего номера в фойе гостиницы «Дон» и отдал ключ администратору.

– Съезжаете? – с лакейской подобострастной ухмылкой поинтересовался тот.

– Да, – бросил Зетлинг.

– Что ж, в добрый путь!

С приближением большевиков слуги, извозчики и лавочники распоясались до безобразия. На улицах нередки были случаи драк и нападений. Усиленные воинские команды патрулировали город по ночам, но число разбоев и краж от того не уменьшалось.

Выйдя из гостиницы, Зетлинг поспешно направился к госпиталю. За прошедшие дни штабс-капитан произвел финансовые операции, которые всякому стороннему зрителю должны были бы показаться несуразными. Он продал своего коня и на вырученные деньги приобрел телегу, ломовую кобылу, ворох старых шуб и солидный запас консервов, водки и соли. Все это добро он укрыл в конюшне армейского госпиталя.

Благодаря строгой заботе Веры здоровье Минина пошло на поправку. К ротмистру вернулось сознание, горячка спала, и рана стала затягиваться. Он бодрился и рвался в бой. Но после долгих споров вынужден был признать правоту Зетлинга и согласиться на бегство. Зетлинг настаивал, чтобы Вера также оставила госпиталь и они втроем попытались добраться до Екатеринодара, а возможно, и до Новороссийска. И в случае поражения белых могли покинуть Россию. Но храбрая девушка со слезами на глазах наотрез отказалась. В госпитале не хватало рук, и ей было совестно бросать раненых на произвол судьбы. Она верила, что, одержав победу, большевики прекратят зверства и не тронут больных и побежденных людей.

Зетлинг спешил. Еще вчера он надеялся, что город продержится хотя бы несколько лишних дней. Из-под Ростова, где сражались Добровольческие части, приходили вести об успехах. По слухам, Ставка собиралась удержать донские столицы и даже перейти в наступление.

Но этим утром бодрый настрой нашего героя рухнул в мгновение ока. Зетлинга разбудил робкий стук в дверь. Он накинул халат и открыл. На пороге стояла горничная. Эта была молодая румяная казачка, с которой Зетлинг частенько заигрывал и шутил.

– Господин офицер, – полным таинственности голосом, боязливо оглядываясь по сторонам, заговорила она с порога, – я пришла вам сказать, что сегодня ночью армия, защищавшая город, бросила нас и ушла за Дон. Вам нужно срочно бежать, а не то большевики с минуты на минуту будут здесь…

Зетлинг спешил. Внезапно безлюдье и тишина вокруг, царившие, как казалось, во всем утреннем солнечном городе, рухнули. Выйдя на перекресток двух не запомнившихся ему улиц, Зетлинг словно бы оказался в другом, потустороннем, мире. Из двора навстречу ему, припадая на правую ногу, путаясь в юбках и снеге, выбежала баба с вытаращенными глазами и широко распахнутым ртом. Подбежав к Зетлингу, баба схватила его за рукав шинели, потянула к себе, но вдруг обмякла и упала. Ошеломленный Зетлинг поднял глаза и увидел в том дворе, из которого выбежала баба, двух мужиков в одинаковых тулупах и войлочных шапках. Один из них еще не успел опустить громоздкий кольт. Зетлинг перевел взгляд на лежащую у своих ног женщину и увидел растекающееся по ее спине багровое пятно. Он оторвал мертвую, вцепившуюся в шинель руку и потянулся к кобуре. Но убийц уже не было.

Зетлинг еще сомневался, как ему быть и стоит ли пуститься в погоню, как над его головой звякнуло. Он оглянулся и увидел пробитую и болтающуюся от удара медную вывеску «Цирюльня. Махеевъ» и обсыпавшуюся со стен штукатурку. Вдруг что-то сильно ударило Зетлинга в плечо, развернуло и опрокинуло оземь. Он упал в сугроб и на локтях, неуклюже толкаясь коленями через мешающие длинные полы шинели, отполз на тротуар. На другом конце улицы показались люди, не таясь перезарядили винтовки и куда-то исчезли. Зетлинг ощупал плечо. Пуля разорвала шинель и чиркнула по коже.

«Что же это? Опоздал?» – пронеслось в голове Зетлинга.

Оглядевшись, он встал и забежал во дворы. Пробравшись через несколько скверных загаженных тупиков с сараями и дровяниками, оказался на другой улице. В дальнем ее конце мельтешили какие-то люди. Завидев Зетлинга с браунингом в руке, они поспешили скрыться. Зетлинг развернулся и побежал в обратную сторону. Тут только барабанный бой в его висках прекратился, и он понял, что на самом деле по всему городу идет стрельба. Невозможно было определить, где именно шел бой. Стреляли беспорядочно и со всех концов.

– Опоздал! Опоздал! Бежать в госпиталь! Еще успею! Мандат!

Зетлинг помчался изо всех сил. Вдруг, едва не сбив его с ног, из переулка вылетел казачий полковник. Он был ранен в голову и обливался кровью. Отскочив от Зетлинга и бешено водя глазами, он бросился прочь, скинув шинель и на ходу срывая погоны с гимнастерки.

«Погоны! – мелькнуло в голове Зетлинга. – Погоны!»

Он судорожно рванул зеленые лоскутки на плечах и выдрал их с корнем.

«Черт! Следы! А! Теперь неважно! Бежать!»

Стрельба нарастала. Зетлинг опрометью выбежал на Платовский, рассчитывая, что в центре города продолжается сопротивление. Аллеи с покатыми отвалами сугробов на удивление были многолюдны. Зетлинга поразило царящее здесь веселье. Совсем рядом, в десятке шагов, какой-то казак в нахлобученной папахе залихватски отплясывал вприсядку. Кругом него толпились зеваки и ободряли ловкача свистом и несвязными окриками. Чуть в стороне Зетлинг приметил нескольких конных казаков и уже направился к ним, желая узнать обстановку, как вдруг на папахе одного увидел красную полосу.

«Не может быть! Здесь!»

Зетлинга кто-то толкнул. Обернувшись, он встретился глазами с тупым уродливым лицом какого-то гадкого типа. Зетлинг оттолкнул его и пошел прочь.

– Эй, товарищ! – кто-то окликнул его сзади.

Но Зетлинг прибавил шагу и затерялся в толпе. Чем дальше он шел, тем сильнее нарастало веселье. Бульвар запрудили темные личности всех мастей, вчерашние лакеи, трактирные половые, жулики и гулящие женщины. И все в необразимом восторге хохотали, галдели, бесновались. У бронзового Платова Зетлинг встретил большую шумную толпу. Все чего-то ждали.

Зетлинг протиснулся вперед и добрался почти до самого основания монумента. Здесь человек двадцать красноармейцев приноравливались к длинному, толстому, суковатому бревну. Подняв его и удало гикнув, они с силой ударили в грудь Платову. Памятник дрогнул, но устоял. Для второго удара они отошли дальше и с размаху вдарили по вытянутой руке бронзового генерала. Рука вместе с шашкой треснула и отломилась. А красноармейцы потеряли равновесие, бросили бревно и разбежались врассыпную. Толпа захохотала. Но бревно, скатившись с постамента, обрушилось на зевак. Кого-то придавило. Хохот перекрыли жуткие вопли.

«Упрямый русский народ, ты победил. И даже Аваддон не помог, ты все равно победил!»

Зетлинг с отвращением выбрался из людской массы. Тут только он увидел караулы у всех подъездов, рыскающих в толпе красноармейцев и понял, в какой опасности находится.

Опомнившись, Зетлинг шагом озабоченного, деловитого человека, стараясь смотреть в землю, прошел в проулок мимо совсем молодого красноармейца. На внутреннем дворе старинного трехэтажного особняка шел погром. Из окон на снег летели вещи и мебель, а собравшиеся внизу охотники с руганью бились за добычу. Зетлинг вспомнил виденные им два года назад, в августе семнадцатого, картины разорения Петрограда.

«Этот народ безнадежен. Он ничему не научился. Все впустую. Но скорее же! К госпиталю!»

Дорога плутала по дворам и улочкам. Раз или два, завидев красноармейцев, Зетлинг был вынужден прятаться. Время близилось к полудню, и стрельба в городе почти стихла. Из степи принесло тучи, пошел снег. Зетлинг вышел за угол двухэтажного доходного дома и вдоль стены направился к виднеющейся в пятистах шагах площади перед Войсковым госпиталем. На площади он заметил людей и сваленные в кучу перевернутые кибитки. Он прибавил шагу, но вдруг услышал возглас:

– Эй! Товарищ!

Зетлинг обернулся. По правую руку от него в арке стояли три красноармейца. Двое курили, а третий вскинул винтовку.

– Постой-ка! Куда спешишь?

Зетлинг вытащил руки из карманов шинели, желая показать, что безоружен.

– Паспорт есть?

– Есть, – сдавленным голосом ответил Зетлинг и протянул документ.

– Немец? – спросил солдат.

– Русский.

– Офицер?

– Нет, гражданский.

– Какой профессии?

– Доктор. Иду в госпиталь.

– Зачем?

– Раненых много. Нужно помочь.

– Значит, буржуев лечишь? Офицерье? – солдат тряхнул винтовкой и нацелил дуло Зетлингу в грудь.

– Я лечу всех, кто нуждается в помощи…

– Не ври! Мы вас знаем, золотопогонников! – перебил его стоявший под аркой красноармеец. – Гришка, обыщи его. Чую я, никакой он не дохтур.

Солдат с винтовкой протянул руку, чтобы ощупать карманы Зетлинга.

– Руки прочь! У меня мандат.

– Какой такой мандат? Покажи! – заинтересовался стоящий под аркой и до сих пор молчавший плюгавый красноармеец с нечистой кожей на лице. Видимо, он был главным в карауле.

Зетлинг вынул из подкладки сложенный вчетверо лист и подал его красноармейцу. Это был мандат, полученный от Аваддона и гласящий, что его предъявитель имеет право беспрепятственно перемещаться по всей территории Советской республики и ему не должно чинить вреда.

– Чудной какой-то, я такого раньше и не видывал, – удивился плюгавый командир.

– Ты на подпись погляди, – отрезал Зетлинг.

Мандат был подписан Дзержинским.

– Сам!.. – плюгавый показал подпись своим товарищам.

– Не может быть.

– Так что, к комиссару пойдем? – Зетлинг грозно надвинулся на солдат. – Или я могу идти?

– Но почему вы сразу не сказали? – продолжил сомневаться плюгавый.

– Я что, по-твоему, перед каждой сволочью обязан отчитываться?! – Зетлинг вырвал мандат из рук плюгавого. – Что с госпиталем? Окружили?

– Да что там окружили, уж и подожгли…

– Зачем? – вырвалось у Зетлинга.

Он невольно обернулся и увидел над крышами домов столб черного дыма. Повернувшись к солдатам, увидел злые насмешливые лица. Зарычав от негодования и бессилия, Зетлинг бросился бежать к госпиталю. На слиянии улицы с площадью стоял конный разъезд.

– Куда?

– В госпиталь!

– С ума сошел?! Сгоришь!

– К черту!

Зетлинг протиснулся между сваленных кибиток и вырвался на площадь. Его глазам предстала картина неописуемого ужаса. Госпиталь окружала цепь красноармейцев. За ней была большая часть площади, улочки и задние дворы. Перед цепью толпились люди. Их было немного, не больше ста, случайные зеваки, женщины и калеки. Вокруг госпиталя с факелами скакали черкесы в бараньих папахах. Они кричали, свистели, галопом подскакивали к зданию и бросали в выбитые окна огонь. У выхода из госпиталя и против каждого окна стояли стрелки и целились.

Госпиталь был выстроен из красного кирпича, но уже занялись перекрытия, крыльцо, ставни, дым черным смрадным облаком поднимался над городом. В толпе кто-то плакал, но большая часть безучастно смотрела и лузгала семечки. Зетлинг протолкался к оцеплению и, сдавленный напирающей людской массой, остановился.

Огонь разгорался. Доносящиеся из здания вопли стали громче и отчаяннее. На площади появилась телега с бочкой. Красноармейцы ведрами набирали из нее горючую жидкость, подбегали к госпиталю и плескали ее на огонь. Из окон пытались стрелять, но неудачно. Только одного носильщика с ведром удалось ранить. Он упал, опрокинув ведро, и тут же вспыхнул. С нечеловеческими криками он покатился по земле. Но подбежавший комиссар в кожаном плаще одним выстрелом оборвал его страдания.

Огонь поднимался выше. Уже полыхали стропила, и языки пламени вздымались над медной кровлей. От страшного жара толпа подалась назад, и Зетлинг остался один перед строем. Он пробовал объяснить солдатам, что имеет особый мандат, но те не слушали. А подошедший комиссар заявил, что эта бумага дает основания для личной неприкосновенности, но отнюдь не право изменять решения высшего командования. Рука Зетлинга потянулась за браунингом, и, зная горячность нашего героя, тут бы и произошла развязка, как вдруг случилось неожиданное.

Полыхающие двери госпиталя распахнулись от удара. Наружу через узкий проем и окна ринулись офицеры. Первые пали под выстрелами стрелков, а прочие, перепрыгивая через тела товарищей, схлестнулись с большевиками врукопашную. На сражающихся налетели черкесы и с гиканьем в мгновение ока порубили людей. Случайно выжившие прижались к стене госпиталя, но лишь для того, чтобы один за другим пасть под градом пуль.

Подобные безнадежные схватки произошли у других выходов из здания. Способные ходить и держать оружие раненые предпочитали умирать в бою.

В госпитале началась паника. Раненые прыгали из окон и разбивались. Горящие и обезумевшие, они метались по коридорам, мелькали в окнах, падали, сраженные меткими выстрелами. Госпиталь превратился в огромный жертвенный алтарь. Гигантский столп огня и копоти вздымался над городом. Не выдержав жара, красноармейцы отошли дальше. Наступала развязка трагедии.

Через огненную арку наружу вырывались последние уцелевшие в пламени. Их было два или три десятка, израненных, обожженных, ковыляющих навстречу гибели. Среди них возвышалась могучая фигура Минина. Ротмистр выбежал из огня с шашкой в левой руке и с криком, заглушаемым грохотом рухнувших перекрытий, ринулся в бой.

Зетлинг рванулся вперед, грудью расталкивая оцепление.

– Стойте! Остановитесь! – истошно кричал он.

Минина встретили ударами прикладов. Он устоял, неловко наотмашь рубанул шашкой и рассек лицо одному из нападавших. Остальные отшатнулись. Пользуясь замешательством, Минин упрямо наступал. На подмогу солдатам подскакали два черкеса с пиками и, хохоча, стали колоть Минина.

– Живым! Живым его! – заорал над ухом Зетлинга комиссар.

– Живым! – перекрывая ревущее пламя, повторили команду.

Черкес изловчился и, спрыгнув с коня, повалил Минина на землю. Но ротмистр подмял врага под себя и сдавил ему горло. Черкес забился в смертной агонии. На Минина налетели красноармейцы и стали методично бить его прикладами в спину и затылок.

– Нет! – застонал Зетлинг и рванулся вперед.

Но его удержали. С вывернутыми руками, рыча от бессильной злобы, Зетлинг смотрел, как забивали Минина, как подняли его с тела задушенного черкеса, как четверо солдат взвалили ротмистра на телегу и повезли прочь от пепелища Новочеркасского Воинского госпиталя.

Зетлинг рыдал.

– Будь проклят ты, безумный народ! Толпа убийц и насильников! Будь проклят!..

Content

Глеб Булатов
Степь в крови

Пролог

Часть 1 Граф Гутарев

Глава первая, в которой описывается разбой средь бела дня

Глава вторая, в которой происходит явление героя

Глава третья, в которой речь пойдет об особом поручении

Глава четвертая, в которой Зетлинг принимается за дело

Глава пятая, в которой поручик Глебов бежит из-под молота с наковальни, но погибает от укуса змеи

Глава шестая, в которой на авансцену повествования опрометчиво выступает граф Гутарев

Глава седьмая, в которой ревность затмевает разум

Глава восьмая, в которой пойдет речь о запоздалом душевном порыве

Глава девятая, в которой граф Гутарев всем уловкам предпочитает искренность

Глава десятая, в которой на всякого хитреца находится довольно простоты

Глава одиннадцатая, в которой происходит расправа

Глава двенадцатая, в которой граф Гутарев сталкивается с неизбежным

Глава тринадцатая, в которой сон оказывается явью

Часть 2 Капитан Самсонов

Глава первая, в которой Воронеж согревается от зимней стужи

Глава вторая, в которой перед читателем предстают люди с холодными сердцами и чистыми руками

Глава третья, в которой течением времени смываются самые твердые принципы

Глава четвертая, в которой Минин окунается в родную стихию

Глава пятая, в которой жонглируют чужими жизнями

Глава шестая, в которой рушатся воздушные замки

Глава седьмая, в которой распахивается дверь

Глава восьмая, в которой Аваддон оказывает радушный прием

Глава девятая, в которой полыхают деревни

Глава десятая, в которой сбрасываются путы

Эпилог

I

II