Виталий Дмитриевич Гладкий

Кишиневское направление

Глава 1

Южный фронт

«Мерседес» тряхнуло на выбоине, и командующий группой армий «Южная Украина» генерал-оберст[1] Фердинанд Шёрнер недовольно поморщился. Водитель, увидев в зеркале заднего вида гримасу генерала, выехал на широкую обочину, где вдоль разбитого гусеницами танков тракта виднелась поросшая травой грунтовая дорога, по которой обычно ездили крестьянские повозки, доставляя фураж и провиант частям вермахта.

Машина пошла ровнее.

Генерал, заметив вопрошающий взгляд адъютанта, прикрыл глаза; даже здесь, в этой железной коробке, нужно скрывать свои мысли и чувства – эти свиньи из СД[2] вездесущи. Адъютант, майор Вальтер, сидел на переднем сидении с прямой спиной и непроницаемо-спокойным выражением лица. Интересно, узнать бы, о чем он думает.

А что если?…

Нет-нет, этот длинноногий щеголь, пожалуй, не относится к тайным осведомителям службы безопасности – чересчур многим обязан своему шефу. Не будь генерал-оберста, гнить бы теперь косточкам Вальтера в степях Украины, где майор служил в 40-м танковом корпусе, которым до начала 1944 года командовал Шёрнер.

Впрочем, в этом проклятом мире нельзя доверять никому, даже себе…

К железнодорожной станции они добрались уже в сумерках. Долгожданный эшелон с танками нового типа, которые их создатель назвал «королевскими тиграми»[3], прибыл совсем недавно.

Конечно же Шёрнер ни в коей мере не обязан был лично присутствовать при выгрузке «королевских тигров», хотя они и являлись секретным оружием рейха, но он не смог сдержать в себе благоговейное желание насладиться совершенными формами тяжелых боевых машин, почуять запахи свежеокрашенной брони, разогретой смазки и бензина.

Завидев «мерседес» командующего в сопровождении двух бронетранспортеров, командир батальона быстро пошел навстречу машине.

– Господин генерал! Отдельный 503-й тяжелый танковый батальон прибыл в ваше распоряжение! Докладывает командир батальона оберст Ротенбургер!

– Отлично!

Шёрнер прошелся вдоль состава, разминая затекшие ноги. Оберст Ротенбургер почтительно сопровождал его.

– Надеюсь, в предстоящих боях вы оправдаете доверие фюрера. Хайль! – Шёрнер небрежно вскинул правую руку в нацистском приветствии.

– Хайль Гитлер! – рявкнул командир батальона.

– Не буду вам мешать. Командуйте…

Шёрнер медленно пошел дальше мимо платформ, на которых высились прикрытые брезентом громады «королевских тигров».

– Приступить к разгрузке! – приказал оберст, и рокот танковых двигателей наполнил станцию.

«Королевские тигры»… Шёрнер лучше, чем кто-либо, был осведомлен об истинной боевой мощи этих великанов.

Его приятель Фердинанд Порше как-то в порыве откровенности назвал их «мертворожденными»: двигатель для такой махины слаб, а толщина бортовой брони, как у обычного «тигра». При сравнительно небольшой скорости, плохой маневренности и проходимости – отличная мишень для русской артиллерии. Уж кто-кто, а в этих вопросах Порше, конструкторское бюро которого участвовало в проектировании «королевского тигра», был осведомлен, пожалуй, лучше других.

Впрочем, возможно, Фердинанд просто брюзжал. После Сталинграда он вообще стал законченным брюзгой и нытиком. И у него мало что начало получаться. Но будем надеяться на лучшее.

«Gott mit uns…»[4] – прошептал Шёрнер и заторопился к машине.

После ужина Шёрнер некоторое время музицировал – Вагнер, Бах, Бетховен… Рояль был старенький, плохо настроенный, но тем не менее генерал играл с воодушевлением, что раньше случалось довольно редко; пожалуй, лишь в благословенные времена победоносного похода на Францию.

А еще этот рояль чертовски напоминал ему другой, который стоял в гостиной фамильного особняка.

Ах, как давно это было…

Командующий группой армий «Южная Украина» решительно захлопнул крышку рояля, поднялся и подошел к портрету Гитлера в полный рост. Шёрнер попытался поймать ускользающий взгляд фюрера Великой Германии. Не получилось.

Тяжело вздохнул: неужели все нужно будет опять начинать сначала?! Но как бы там ни было, он будет драться за фатерлянд и фюрера до конца. До конца! С этой мыслью генерал-оберст и направился в свою спальню.

Утром он проснулся с тяжелой головой. «Только мигрени мне сейчас и не хватало!» – подумал в раздражении Шёрнер.

Генерал-оберст помассировал затылок, потер виски какой-то патентованной шведской жидкостью с преотвратным запахом, потянулся к буфету, где стояла бутылка отличного французского коньяка из старых запасов, но передумал – начинать день со спиртного было не в привычках генерала.

В штабе его уже ждали с нетерпением. Майор Вальтер, как всегда подтянутый и чересчур официальный в присутствии подчиненных генерала, протянул Шёрнеру пакет, весь оклеенный сургучными печатями.

На ходу вскрыв его, генерал пробежал первые строки бумаги с грифом «Совершенно секретно». И остановился, словно наткнулся на непреодолимую преграду возле входа в свой кабинет.

– Почему… почему меня не разбудили?! – с глухой яростью воскликнул Шёрнер, посмотрев на сопроводительный лист с грифом ОКХ[5]. – Почему, я вас спрашиваю?! – неожиданно подскочил он к первому заместителю начальника штаба полковнику фон Трота.

Он временно исполнял обязанности начальника штаба до прибытия своего нового шефа, генерал-майора фон Грольмана, который вскоре должен был появиться в расположении группы армий «Южная Украина». Прежний его начальник, генерал-майор Венк, был отозван в распоряжение Генерального штаба сухопутных войск, где ему предстояло занять должность начальника оперативного отдела.

Шёрнер считал, что такую замену начальника штаба группы армий нельзя было назвать удачным решением. Венк был гораздо опытней фон Грольмана и хорошо знал обстановку на фронтах. Но приказ есть приказ, и Венка пришлось отпустить.

Фон Трота побледнел, метнул уничтожающий взгляд в сторону адъютанта командующего, но так ничего и не ответил, лишь виновато потупился. Его поразило выражение лица Шёрнера.

Не ожидая объяснений, генерал-оберст круто развернулся и исчез за дверью кабинета.

Примерно через полчаса Шёрнер вызвал к себе заместителя начальника штаба. Когда фон Трота вошел в кабинет, генерал с совершенно разбитым видом сидел в кресле, уставившись в окно, где за чисто отмытыми стеклами ярко голубело июльское небо.

Некоторое время Шёрнер молчал; затем, не глядя на начальника штаба, едва слышно произнес:

– Дайте… закурить.

Фон Трота опешил – командующий не курил; по крайней мере он никогда его не видел с сигаретой в руках. Сдерживая невольную дрожь в руках, заместитель начальника штаба щелкнул зажигалкой.

Шёрнер затянулся несколько раз, затем фыркнул словно рассерженный кот и выбросил сигарету через открытую форточку наружу.

– Вы только посмотрите…

Он вяло кивнул в сторону пакета, который почему-то лежал на полу.

– Нет, вы только посмотрите, что они делают! – вскричал генерал-оберст с трагическими нотками в голосе.

Фон Трота внимательно изучил содержимое пакета.

– Ну что вы на это скажете? – спросил Шёрнер.

Он вскочил, пнул кресло и забегал по кабинету.

– Я так не могу! У нас забирают двенадцать дивизий! Вы представляете, что это значит? Из них шесть танковых и одну моторизованную! – Генерал-оберст трясся от злости. – Шесть танковых дивизий! Им, видите ли, нужно залатать дыры на центральном участке фронта. А то, что русские готовят здесь наступление в ближайшие недели, может быть, дни, это Генеральный штаб не волнует.

Шёрнер подскочил к стене и в сердцах рванул серые матерчатые шторки, прикрывающие карту района боевых действий.

– Вот!

Он с такой силой ткнул пальцем в испещренную условными обозначениями бумагу, что едва не порвал карту.

– Плоешти! Если русские прорвут фронт, удар по Плоешти само собой разумеющееся дело. Что мы там сможем им противопоставить?

Шёрнер сжал правую руку в кулак, а затем распрямил три пальца.

– Вот! Всего лишь несколько гарнизонов на нефтеочистительных заводах, которые с большой натяжкой можно принять за одну боевую единицу, да в общей сложности пару пехотных дивизий в ключевых пунктах нефтяного района. Все! Один удар – и русские перережут фактически последнюю нефтеносную артерию рейха. А это катастрофа! Полная и безоговорочная.

Шёрнер медленно отошел к столу, сел. Фон Трота по-прежнему стоял перед ним навытяжку.

– Да вы садитесь, – устало махнул рукой генерал-оберст. – Садитесь, – повторил он и надолго задумался.

– Простите, господин генерал… – немного помявшись, заместитель начальника штаба решился прервал затянувшуюся паузу. – Готовить приказ?… – Он показал на пакет.

– Нет! – Шёрнер прихлопнул для большей убедительности ладонью по столу. – Я буду звонить… буду звонить фельдмаршалу Кейтелю! Я обязан доложить ему свои соображения на этот счет. Если уж и Кейтель меня не поймет…

Генерал некоторое время колебался и уже не таким уверенным тоном закончил:

– Если не поймет или не захочет понять, я вынужден буду обратиться к фюреру.

– Господин генерал! Я думаю, есть более подходящий вариант. И более действенный.

– Что вы предлагаете?

– Переговорить с маршалом Антонеску[6]. Объяснить ему ситуацию. Я думаю, что он очень даже заинтересован в присутствии этих двенадцати дивизий на оборонительных рубежах группы армий «Южная Украина».

– Вполне логично…

Шёрнер с неожиданно проснувшимся интересом посмотрел в сторону заместителя начальника штаба, который впервые проявил такие незаурядные дипломатические способности.

Впрочем, в этом не было ничего удивительного: после весьма хитроумных комбинаций фон Трота наконец удалось вырвать своего сына, капитана вермахта, из группы армий «Центр», где шли тяжелейшие сражения, и пристроить его в штабе восьмой немецкой армии, которая входила в армейскую группу «Вёлер».

– Майор Вальтер! – позвал Шёрнер своего адъютанта. – Соедините меня с Антонеску.

Адъютант отсутствовал довольно длительное время. Когда он появился в кабинете командующего, его лицо было немного виноватым.

– Господин генерал! Маршал Антонеску в данный момент у короля Михая[7].

– Schaise!..[8] – Генерал выругался. – Звоните королю!

– Но, господин генерал, как мне объяснили, король сейчас в своей загородной резиденции…

– И чем они там занимаются эти… мамалыжники, черт бы их побрал?!

– Охотятся.

– Охотятся?! – переспросил Шёрнер. – В такое время?! Когда на карту поставлены корона короля Михая и маршальский жезл Антонеску с его головой впридачу?! Нет, я отказываюсь понимать этих, с позволения сказать, союзников…

Шёрнер с возмущением смотрел на майора Вальтера, словно тот был инициатором охотничьих забав Антонеску.

– Позвоните в нашу военно-воздушную миссию в Бухаресте, – приказал он резким тоном.

– Генерал Герстенберг на проводе, – спустя три минуты доложил майор Вальтер.

– Алло! Господин генерал, требуется ваша помощь. Да-да! Мне нужен Антонеску. Срочно! Да… Он в загородной резиденции короля…

Шёрнер в двух словах объяснил суть дела.

– Достаньте его хоть из-под земли, пусть даже из преисподней! Я на вас надеюсь, господин генерал, очень надеюсь. Хайль Гитлер!

Ближе к вечеру Шёрнера начали одолевать совсем уж мрачные мысли. В отличие от фюрера и его ближайшего окружения он никогда не был мистиком и не верил в разную чертовщину и приметы, но старый ворон, который добрых полчаса настойчиво каркал за окном кабинета, сидя на сухом дереве, привел душу генерал-оберста в сильное смятение.

У Шёрнера снова появились опасения (даже не опасения, а страх), что фюрер когда-нибудь ему напомнит о его участии в подавлении «Пивного путча»[9]. Уже в то время Шёрнер симпатизировал националистическому движению, но разве он, участник Первой мировой войны, боевой офицер, награжденный медалью «За доблесть», мог позволить себе ослушаться приказов вышестоящего начальства?

Это был большой грех генерал-оберста перед фюрером. Он старался искупить его не только верной службой на разных армейских должностях, но и поистине фанатичной преданностью Гитлеру. Для Шёрнера бывший ефрейтор Адольф Шикльгрубер был всем: и семьей, и отчизной, и Богом.

Он действительно был готов идти вместе с обожаемым фюрером до конца – каким бы он ни был…

Увы, плохие предчувствия реализовались гораздо быстрее, чем мог предположить Шёрнер. Около одиннадцати вечера позвонил новый начальник штаба ОКХ генерал-оберст Гудериан, который заменил на этом посту генерала Цейтлера, доброго приятеля командующего группы армий «Южная Украина»:

– Генерал-оберст Шёрнер!

Глуховатый голос Гудериана, которого Шёрнер считал выскочкой и чистоплюем, неприятно царапал слух командующего.

– Почему до сих пор вы не приступили к исполнению приказа о переброске дивизий на центральный участок фронта?!

– Господин генерал…

Стараясь справиться с волнением, Шёрнер крепко сжал в кулаке карандаш; он тихо хрустнул и сломался.

– Господин генерал, трудности с железнодорожным транспортом. И… и обеспечением танковых дивизий необходимым запасом горючего.

– Это отговорки!

«Неужели Антонеску не удалось убедить фюрера?!» Шёрнер лихорадочно соображал, что ответить начальнику штаба ОКХ.

– Господин генерал, я докладывал вашему предшественнику всю сложность положения группы армий «Южная Украина»…

– Я не слышал вашего доклада! – прервал его Гудериан. – И слышать не хочу! Надо же – у вас сложности. А у других командующих их нет. Это приказ фюрера! Проследите лично за своевременной отправкой эшелонов с указанными дивизиями. До тех пор, – голос Гудериана стал неожиданно жестким, – пока не прибудет новый главнокомандующий группой армий «Южная Украина». Хайль Гитлер!

– Хайль… – пробормотал ошеломленный услышанным Шёрнер.

25 июля 1944 года самолет с новым командующим генерал-оберстом Йоханнесом Фриснером приземлился в Румынии на небольшом аэродроме 4-го воздушного флота Тыргул-Окиа в восточных отрогах Карпат.

25 июля 1944 года. Из сообщений Совинформбюро. «Наши войска юго-западнее города Псков заняли с боями более 40 населенных пунктов, среди которых Лакамцево, Белохвостово, Самохвалова, Качанава, Аксенава, Тэпеница, Мейрова, Вилака, Свильпова и железнодорожная станция Жигури.

На Двинском направлении наши войска заняли более 20 населенных пунктов, в том числе Гутени, Кальки, Василево, Рубенишки, Орбидани и железнодорожные станции Медупе, Ваболе. Наши войска перерезали железную дорогу Двинск – Рига.

На Белостокском направлении наши войска заняли более 60 населенных пунктов, в том числе районный центр Белостокской области Заблудов, крупные населенные пункты Лмпск, Хильмоны, Новый Двор, Супрасль, Каракулье, Совляны (4 километра северо-восточнее Белостока), Протасы и железнодорожные станции Беланы, Сапоцковцы.

К северу и западу от города Люблин наши войска с боями заняли более 200 населенных пунктов, среди которых крупные населенные пункты Ломазы, Шустка, Крынка, Чемерники, Таркавица, Фирлей, Любартув, Курув, Каленчув и железнодорожные станции Безволя, Мотыч, Садурки.

Западнее и юго-западнее города Хелм (Холм) наши войска вели успешные наступательные бои, в ходе которых овладели городом Красностав, городом Замостье, а также с боями заняли более 100 других населенных пунктов, среди которых крупные населенные пункты Травники, Юзефув, Крупье, Заставе, Удрыче, Ситно, Бяловоля, Шевня, Кособуды, Рудка, Липовец и железнодорожные станции Рейовец, Кане, Травники, Бзите, Красностав, Звежинец, Буковница.

На Львовском направлении наши войска овладели районными центрами Львовской области городом Янов, городом Городок, Сокольники, районным центром Дрогобычской области городом Рудки, а также с боями заняли более 150 других населенных пунктов, среди которых крупные населенные пункты Ярычев Новый, Барщовицы, Романов, Водники, Давидов, Сихув, Кожельники, Зубжа, Солонка, Толщув и железнодорожные станции Давидов, Сихув, Оброшин, Городок.

Наши войска завершили окружение войск противника в районе города Львов и завязали бои на окраинах города. Нашим войскам сдался в плен вместе со своим штабом серьезно раненный командир 13-го немецкого армейского корпуса генерал от инфантерии Гауффе.

На Станиславском направлении наши войска овладели районными центрами Станиславской области Большовцы, Жовтень, Отыня, а также заняли более 80 других населенных пунктов, среди которых крупные населенные пункты Комарув, Селец, Добровляны (6 километров северо-восточнее города Станислав), Ольшаница, Олешув, Окняны, Олеша, Тарновица Польна, Гостув, Гаврыловка, Париши, Майдан-Горишний и железнодорожные станции Большовцы, Дубовцы, Жовтень, Олешув, Голоскув, Отыня, Товмачик.

На других участках фронта – без существенных изменений».

Глава 2

Задание

В конце жаркого июля 1944 года на Молдавию неожиданно обрушились ливневые дожди. Шли они выборочно, местами, по непонятному капризу природы. Сначала в чистом, безоблачном небе, полыхающем летним зноем, невесть откуда появлялась сизая дымка, затем небольшие кучевые облака, словно разрывы зенитных снарядов, потом резко потускневшее солнце окуналось в грязно-бурую тучу, которая спускалась едва не из космических глубин, и, вместе с раскатами грома, сотрясающими землю на много километров вокруг, на землю начинали падать не отдельные дождинки, а целые потоки воды.

Смывая на своем пути виноградные лозы, обламывая ветки с дозревающими плодами, ливневые струи собирались в ручьи, речушки и реки и с гулом катили по долинам к морю, разрушая на своем пути мазанки, курени и небольшие мосты.

И в то же самое время, верстах в тридцати от эпицентра стихии, сухая земля покрывалась трещинами, пруды и озера пересыхали, а некогда полноводные речки даже овцы переходили вброд.

Старики сокрушенно качали головами: «Ох, не к добру все это, не к добру…» Прислушивались к орудийной канонаде, особенно хорошо слышной по ночам, впопыхах обменивались новостями, и торопились по своим хатам, чтобы спрятать тревожное предчувствие неотвратимой беды за хлипкими деревянными засовами.

Фронт был еще далеко от этих сел и хуторов, но никто из крестьян, особенно тех, кому довелось пережить Первую мировую войну, не сомневался, что вскоре железный молох прокатится и по их головам.

На южном фронте протяженностью около шестисот километров воцарилось временное затишье…

Разведчики одного из подразделений 5-й ударной армии 3-го Украинского фронта впервые за полгода получили передышку: почти неделю отсыпались, долечивали легкие ранения и приводили обмундирование в порядок. И это июльское утро не предвещало для разведгруппы особых изменений.

Сержант Степан Кучмин мастерил скамейку. Он был русоволос, невысок ростом, но крепко сбит. Его истосковавшиеся по работе руки бережно сжимали старый рубанок, будто он был сделан из стекла.

Древесная стружка вилась кудряшками и, падая вниз, образовала вокруг сержанта маленький сугроб, благодаря чему Кучмин казался ожившей фигуркой оловянного солдатика, которая может лишь качаться туда-сюда на своей подставке, но ходить все же не в состоянии.

Ефрейтор Николай Ласкин чистил оружие. Кудрявая голова ефрейтора и его смешливое лицо проказливого херувима выдавали в нем веселую и бесшабашную натуру. Он принадлежал к тому сорту людей, которым и сам черт не брат.

Ласкин очень любил разные железки. Ну а трофейный немецкий автомат, с которым он сейчас возился, был для ефрейтора словно соска для капризного малыша. Он почти никогда не выпускал его из рук. И на то имелись веские причины.

Это был пистолет-пулемет МП-40[10]. Он достался Ласкину вместе со штабным офицером, который был выловлен ефрейтором из болота, куда фриц спрятался от разведчиков, когда они расстреляли его машину с охраной. Если бы не потрясающее чутье Ласкина, так и остался бы фриц сидеть под корягой, никем не замеченный.

Высокий штабной чин оказался очень полезным «языком», за что Ласкина наградили не только медалью, но и автоматом немецкого офицера, который был изготовлен по спецзаказу. Ласкин считал МП-40 чем-то вроде счастливого талисмана.

Старший сержант Петр Пригода рубил на дрова выкорчеванные пни. Это был, несмотря на молодость, настоящий богатырь с ручищами-лопатами и плечами размером с сажень. Его использовали в основном как тягловую силу.

Даже толстый боров весом за сто килограммов – немецкий майор интендантской службы, которого они взяли в плен два месяца назад, – казался на литых плечах Пригоды всего лишь обычным мешком с картошкой.

Дело в том, что при захвате майор получил ранение в бедро, и дальнейший путь через заграждения и минные поля преодолел сидя на закорках Пригоды. Однако, нужно заметить, и в бою сержант не пас задних.

Его храбрость не была истеричной, а тем более – напускной, подогретой внушениями командиров или пропагандой политрука. Она произрастала из его упрямой, неуступчивой хохлацкой натуры и уходила корнями в Запорожскую Сечь, к дедам-прадедам, считавшим бой с врагами отчизны делом само собой разумеющимся, обыденным, – как пахота или летняя страда.

Что касается старшины Ивана Татарчука и командира разведгруппы старшего лейтенанта Маркелова, то они писали письма.

Симпатяга Татарчук, смуглый, как цыган, имел зазноб почти в каждом городке, который с боем проходила их воинская часть. Поэтому почтальон носил ему письма едва не мешками. После выполнения очередного задания Татарчук надолго уединялся в каком-нибудь укромном уголке и занимался эпистолярным жанром.

Нужно отметить, что его ответные письма не отличались разнообразием. Написав одно в качестве болванки, Татарчук остальные множил, как на копировальной машине, меняя в тексте лишь девичьи имена.

Старший лейтенант писал маме. Казалось, что его юного румяного лица еще не касалась бритва. Тем не менее крепкий торс выказывал в Маркелове совсем не юношескую силу. Обмундирование сидело на нем как влитое, он всегда был опрятен и подтянут. Даже во время поиска по болотистой местности Маркелов умудрялся замараться меньше всех.

Как-то так получилось, что до войны у него было много знакомых девчонок, но ни одна из них не тронула душу молодого спортсмена-разрядника. Все его помыслы были направлены на совершенствование спортивного мастерства и на учебу, а на личную жизнь времени практически не оставалось.

– Завтракать! – Во двор вышла хозяйка, дородная женщина в цветастом платке, с закопченным чугунком в руках. – Панове офицеры, мамалыга готова.

Мамалыга была восхитительна – пышная, ароматная, цвета топленого масла. Разведчики не заставили себя долго упрашивать, и вскоре чугунок показал дно.

Во двор заглянул вестовой штаба огненно-рыжий ефрейтор Валиков. Форма на нем сидела мешковато, словно была с чужого плеча, а на круглом, как блин, лице в веснушках всегда царило спокойное, безмятежно-глуповатое выражение; даже во время бомбежек и артналетов.

В общем, Валиков был вылитый солдат Швейк, только родившийся не в Праге, а в русской глубинке, в какой-нибудь Богом забытой деревеньке типа Зюзюкино или Подмышкино. К тому же он довольно сильно «окал», поэтому часто служил мишенью для зубоскалов, особенно бывших городских жителей из центральной части России.

Увидев Маркелова, он зашагал к нему гусиным шагом, пытаясь чеканить шаг.

При виде начальства у ефрейтора начинала кружиться голова по причине чрезмерного чинопочитания. Ему казалось, что все командиры рангом выше старшины – заоблачные жители; что-то вроде греческих богов, проживавших на горе Олимп. Впрочем, преклонение перед начальством не мешало ефрейтору делать все по-своему, то есть как Бог на душу положит. Его крестьянская упертость была сродни фатализму.

Наверное, именно за эту страсть к чинопочитанию Валикова и держали при штабе, потому что более бестолкового солдата трудно было придумать. Но нужно отдать ему должное: уж что-что, а труса он никогда не праздновал.

Однажды во время артналета Валиков прикрыл своим телом какого-то заезжего штабного генерала, за что получил медаль и чин ефрейтора.

После этого подвига он какое-то время посматривал на разведчиков свысока, но Татарчук очень быстро опустил его на грешную землю. Какую шутку он сыграл с Валиковым, уже забылось, но с той поры ефрейтор старался обходить старшину десятой дорогой.

Вот и сейчас, увидев Татарчука, вестовой индифферентно вздрогнул и замедлил шаг; но потом все же собрался и сделал вид, что на подворье нет никого, кроме старшего лейтенанта.

– Позвольте обратиться, товарищ старшой лейтенант! – Валиков вытянулся во фрунт, выпучив от усердия глаза.

При этом его нескладная фигура стала еще смешней: одно плечо оказалось гораздо выше другого, сдвинутые вместе ноги начали выглядеть более кривыми, чем на самом дела, а вместо выпяченной груди через ремень вывалился живот. (Нужно сказать, что Валиков был не дурак поесть, и его лучшим другом был повар части).

– Обращайтесь, – с напускной строгостью разрешил Маркелов, хотя его так и подмывало расхохотаться.

– Бягите срочно в штаб. Это, зовут вас…

Маркелов сразу посуровел. Похоже, беззаботная и безопасная жизнь на пленере закончилась. Он подпоясался, навел глянец на сапогах и одним махом перескочил через плетень.

Глядя вслед командиру, Татарчук с удовлетворением хмыкнул и пробурчал:

– Орел… Нет, для орла шибко молод. Сокол…

Он знал, что в рукопашной схватке быстрее Маркелова только Ласкин. Но старлей был опасней. Он всегда жалил неожиданно и смертоносно – как самая ядовитая змея. Что вовсе не характеризовало его в глазах разведчиков с плохой стороны. Скорее наоборот. Они гордились своим молодым командиром.

Одобрительно крякнув, Татарчук перевел свой взор на Валикова, который принюхивался к аппетитному запаху мамалыги, который все еще витал над подворьем.

– Ефрейтор Валиков! Ко мне, шаго-ом марш! – скомандовал он, грозно сдвинув густые черные брови.

– Чаво надобно? – с подозрением спросил Валиков.

– Нет, вы только посмотрите на него… Как стоите перед старшим по званию, ефрейтор! – рявкнул Татарчук. – Сми-и-рно!

Валиков вытянул руки по швам.

– Как разговариваете с вышестоящим начальством?! – расходился Татарчук пуще прежнего.

Это он заметил на улице, возле колодца с «журавлем», восхитительно длинную косу с ярким красным бантом – юная прелестная молдаванка смотрела на статного, подтянутого старшину восхищенными глазами.

– «Чаво надобно…», – перекривил он Валикова. – «Разрешите доложить», «Слушаюсь», «Так точно», «Разрешите выполнять» – вот так нужно разговаривать с командиром. Вам понятно, Валиков?

– Чавой тут не понять…

– Да не «чавой», а «так точно, товарищ гвардии старшина». Повторите!

– Так точно, товарищ гвардии старшина! – постарался Валиков.

И только услышав хохот разведчиков, он наконец понял, что его в очередной раз разыгрывают.

– Смяетесь… – проворчал обиженно Валиков и поплелся обратно в штаб, шлепая по лужам своими растоптанными сапожищами.

В штабе кроме подполковника Бережного и майора Горина находился незнакомый Маркелову полковник.

– А, вот и наш курортник, – увидев Маркелова, добродушно улыбнулся подполковник Бережной. – Присаживайся. Отдыхать не надоело?

– Если честно, то пока нет, не надоело, – сдержанно ответил старший лейтенант.

– Придется тебя разочаровать, – посерьезнел Бережной. – Для твоей группы есть новое задание.

– Нам к заданиям не привыкать, товарищ подполковник, – по-мальчишески задорно ответил ему Маркелов. – Мы всегда готовы.

– Знаю. С этого дня разведгруппа поступает в распоряжение штаба фронта… – Бережной встал. – Разрешите идти? – с подчеркнутой официальностью обратился он к полковнику.

Маркелов знал, откуда происходит эта официальность. Подполковник Бережной терпеть не мог, когда его разведчиков забирали из части для работы на «соседей». И это притом, что специальная разведгруппа Маркелова в основном работала по заданию штаба армии.

– Идите… – ответил полковник густым баритоном.

Он подождал, пока Бережной и Горин выйдут из комнаты, и плотно прикрыл за ними дверь.

– Вот так… – сказал он, будто поставил точку в рапорте, и возвратился к столу.

Достав трофейный немецкий портсигар с вмонтированной зажигалкой, полковник присел рядом с Маркеловым.

– Куришь? – спросил он старшего лейтенанта.

– Да.

– Угощайся.

– Спасибо… – Старший лейтенант взял папиросу, но раскуривать не спешил, ждал, пока это сделает полковник.

Тот закрыл портсигар, раздался щелчок, и в уголке плоской металлической коробки с вензелями поднялся язычок пламени. Прикурили.

– Ну что же, старший лейтенант, будем знакомы, – сказал полковник, пыхнув пару раз папиросным дымом. – Северилов.

Маркелов даже вздрогнул от неожиданности – о легендарном фронтовом разведчике Северилове он был наслышан немало. Полковник ходил по вражеским тылам еще в Финскую кампанию. Говорили, у Северилова столько орденов и медалей, что на кителе не помещаются.

– Так это… вы? – глупо спросил пораженный Маркелов.

– Я, лейтенант, я, – скупо улыбнулся полковник. – Собственной персоной. А теперь – к делу…

Он развернул на столе карту.

– Смотри сюда… – Северилов подвинул карту поближе к Маркелову и взял в руки карандаш вместо указки. – Здесь занимает оборону группа армий «Южная Украина». В нее входят, во-первых, две очень мощные армейские группы – «Вёлер» и «Думитреску». (Собственно говоря, это 8-я немецкая армия под командованием генерала от инфантерии Вёлера и 3-я румынская армия под командованием генерал-полковника Думитреску. «Вёлер» и «Думитреску» их назвали для простоты обозначения). Во-вторых, центр – кишиневское направление – прикрывает очень сильная и хорошо укомплектованная 6-я немецкая армия. Командующий – генерал артиллерии Фреттер-Пико. (6-я и 3-я армии составляют группу «Думитреску».) В-третьих, возле Ясс держит оборону 4-я румынская армия под командованием генерала от кавалерии Раковицы. (Она входит в группу «Вёлер».) Плюс к этому еще десять армейских корпусов, и один из них – танковый. Воздушная поддержка: часть сил 4-го воздушного флота Германии и румынский авиационный корпус. Точная численность войск нам пока неизвестна. Предположительно около миллиона. Этот вопрос уточняется. Но и это немало. Оборона сильная, с хорошо развитой системой инженерных заграждений. По данным воздушной разведки, заграждения местами тянутся в глубину до восьмидесяти километров. Возникает вопрос: где, в каком месте можно прорвать вражескую оборону с наименьшими для нас потерями? Это и будет вашей главной задачей.

Полковник прошелся по комнате.

– Мы уже шесть групп потеряли… – глухо, как бы про себя, обронил он на ходу. – А ведь это были лучшие из лучших.

– Похоже, товарищ полковник, нам пора собираться… – то ли просто сказал, то ли спросил Маркелов.

– Да. Пора. В твоей группе кто-нибудь умеет обращаться с рацией?

Вопрос был отнюдь не праздным. Северилову хорошо была известна проблема, про которую он спросил.

Обычно в ближний поиск радиста с рацией не брали. И не потому, что он считался обузой, а по той причине, что радистов-профессионалов катастрофически не хватало. Над ними висел какой-то рок. Как только очередной поиск, так после него радист обязательно попадал в лазарет. Это в лучшем случае. А в худшем…

– Я и сержант Кучмин, – ответил Маркелов. – Я – не так, чтобы очень, а сержант работает на рации вполне прилично.

– Значит, вам радист не нужен, – облегченно вздохнул Северилов. – Это упрощает задачу. Хуже всего, когда за линию фронта идет слабо подготовленный человек.

– Это точно, товарищ полковник, – нахмурился Маркелов.

Год назад, когда Кучмин лежал в госпитале после ранения, ему на замену прислали юного радиста, совсем молокососа, который еще не нюхал пороху. И в первом же поиске парнишка подкачал. «Сошел с дистанции», как говорят спортсмены. Мало того, что радист натер ноги до крови, так он, вдобавок ко всему, умудрился и руку сломать.

Пришлось нести мальчишку на плечах вместе с рацией, а кроме того, еще и «языка», очень шустрого и сильного офицера СС, который все норовил сбежать. Правда, его все равно «догнал» нож Ласкина. Догнал и остановил. А толку-то?

Несмотря на то, что Ласкин попал точно в мягкое место офицера, фриц идти не мог; а может, притворялся. Гад…

– Маршрут и детали задания мы сейчас не будем уточнять… – Полковник на некоторое время задумался. – Вот что, Маркелов. Мне кажется, что все эти исчезновения разведгрупп как-то связаны с деятельностью моего старого знакомого, полковника абвера[11] Дитриха, который по данным СМЕРШа[12] недавно появился в расположении группы армий «Южная Украина». Это очень опасный противник. Правда, неизвестно, чем Дитрих занимается в данный момент и что его привело в эти края, но к блокированию наших разведгрупп он точно руку приложил. В этом практически нет сомнений…

Северилов нервным движением достал из портсигара еще одну папиросу, закурил и подошел к окну.

– Особо обрати внимание на то, что Дитрих часто использует для таких целей большое количество служебно-розыскных собак, – продолжил он, выпустив облако табачного дыма в форточку. – В сороковом году по его инициативе при школе абвера в Шарлоттенбурге было создано специальное кинологическое подразделение. Собак натаскивали именно на поиск разведывательных и диверсионных групп.

– Нам не раз приходилось сталкиваться с немецкими псами. У нас старший сержант Пригода по ним спец… – Маркелов весело улыбнулся – видимо, вспомнив какую-то смешную историю.

– Это не шутки, Маркелов, – строго сказал полковник. – Повторяю – псы подготовлены по специальной программе. Почуяв противника, они не лают, а безмолвно идут по следу. И ведут за собой группу захвата. Эти собаки даже перед нападением не подают голос. Они приучены не останавливать, а убивать. Обычно эти псы сразу рвут горло. Поскольку спецподразделение малочисленно, Дитрих использует его только в особых случаях.

Полковник потушил папиросу в пепельнице, изготовленной из снарядной гильзы, немного помолчал, затем тихо сказал едва не с мольбой в голосе:

– Задание сложное и опасное, но я очень на тебя надеюсь, сынок…

Глава 3

Старые приятели

Фриснера встретил оберст фон Трота. Они не были знакомы, поэтому заместитель начальника штаба группы армий «Южная Украина» держался несколько скованно. До штаба они добирались на машине. Штаб находился в горном курорте Слэник в Восточных Карпатах, расположенном в очень красивом месте.

Генерал-оберст был неприятно поражен и удивлен, увидев мирный ландшафт и маленькие деревушки, по которым еще не прошлась война. Все выглядело на удивление мирно, почти сказочно, словно на сусальной картинке.

В парках курорта прогуливались румынские офицеры со своими дамами, где-то играл аккордеон, на зеркальной поверхности маленького пруда плавали белоснежные лебеди…

Это непривычное зрелище вызвало у Фриснера горькое чувство. Огненный ад под названием группа армий «Север», где практически непрерывно шли дожди из стальных осколков и свинцовый град, откуда он вырвался лишь несколько дней назад, никак не вписывался в идиллические румынские пейзажи, казавшиеся другой планетой.

Дорога была длинной, и пока ехали, фон Трота обрисовал Фриснеру ситуацию в группе армий, которой генерал-оберсту предстояло командовать, не преминув немного добавить исторического экскурса.

– …Группа армий «Южная Украина» создана из бывшей группы армий «Юг» фельдмаршала Манштейна и группы армий «А» фельдмаршала фон Клейста. После тяжелых боев зимой 1943–1944 годов и весной 1944 года, в ходе которых мы понесли большие потери, 6-я армия, заново сформированная после разгрома под Сталинградом, была вторично разбита, на сей раз на южном крыле Восточного фронта… – Голос фон Трота предательски дрогнул; генерал-оберст с сочувствием кивнул.

Ему ли не знать, как тяжелы подобные воспоминания…

– В апреле нам удалось наконец стабилизировать фронт на рубеже Днестра и далее по линии Кишинев, Яссы, северо-восточные склоны Карпат, – продолжал фон Трота. – Это обстоятельство имеет для нас очень серьезное значение, если учесть неустойчивость румын и их нежелание продолжать войну. Думаю, не стоит много говорить о том, настолько важны для нас позиции Румынии и Венгрии, которые находятся в тылу южного крыла фронта. Через эти страны проходят все наши коммуникации, кроме того, мы делаем на них большую ставку как на наших активных союзников. К сожалению, правительства обеих стран до сих пор находятся почти в открытой вражде друг с другом по причине старого спора из-за Трансильвании… Простите, вы не возражаете? – Немного осмелевший фон Трота достал портсигар.

– Курите, – великодушно разрешил генерал-оберст.

Закурив и сделав несколько глубоких затяжек, заместитель начальника штаба группы армий «Южная Украина» продолжил свой импровизированный доклад:

– В течение весны и двух летних месяцев мы предпринимали все возможное, чтобы улучшить подготовку и вооружение румын. Был обеспечен немецкий инструкторский состав, поставлено немецкое оружие, румынская танковая дивизия «Великая Румыния» получила новые немецкие танки. Созданы новые оборонительные рубежи. На северном крыле группы армий закончено начатое еще до войны строительство оборонительной позиции «Траян», пересекающей местность в самых высоких точках. На эту позицию мы ввели свежие румынские дивизии. В связи с этим была найдена возможность постепенно отвести с фронта шесть наших танковых дивизий, чтобы они отдохнули. Эти дивизии пока оставлены в резерве в качестве ударных частей в тылу у ненадежных румынских войск. Ко всему прочему, к нам прибыло пополнение за счет хорошо обученных и обстрелянных подразделений, высвободившихся после эвакуации Крыма…

«Черт побери! – раздраженно подумал Фриснер. – Мои опасения подтверждаются!»

Фон Трота как раз говорил о том, что серьезным изъяном всей системы обороны группы армий «Южная Украина» было то, что весь ее фронт являлся большим выступом по сравнению с фронтом левого соседа – группой армий «Северная Украина»; передний край ее обороны уже проходил по Карпатам. Пока у группы армий «Южная Украина» есть достаточно армейских и особенно танковых резервов, с таким выступом еще можно мириться.

Ну а вдруг резервов не останется? Что тогда?

«Линия фронта проходит неверно! Вот и фон Трота на это намекает. Это бросается в глаза сразу, стоит только посмотреть на карту укрепрайона; можно даже не производить рекогносцировку местности. – Перед приемом у Гитлера, генерал-оберст, уже зная о своем новом назначении, битый час с большим прилежанием изучал карту боевых действий группы армий «Южная Украина», чтобы не попасть впросак и не выглядеть в глазах обожаемого фюрера дилетантом. – Линию фронта нужно выравнивать. Иначе при ударе русских армий по флангам наши части окажутся в “котле”. Понимает ли это фон Трота?»

Генерал-оберст посмотрел на немного бледное лицо заместителя начальника штаба, который был еще и начальником оперативного отдела.

Но фон Трота докладывал как по писаному, словно говорящая механическая кукла: бесстрастно, сухо, без лишних деталей, которые обычно появляются при сильном эмоциональном возбуждении. Это подкупало.

Фриснер терпеть не мог болтунов. А в особенности тех, кто любит выпячивать свои личные заслуги – настоящие или мнимые.

– …Особенное беспокойство поначалу вызывали железные дороги. Из-за малой пропускной способности и технической отсталости румынские железные дороги, связывавшие Румынию с Венгрией через Карпаты, в начале года были почти полностью парализованы в результате административных трений между двумя странами. Взаимные придирки и формализм приводили к колоссальным потерям времени. Наблюдать за ходом перевозок было почти невозможно. Верховное командование не разрешило командованию группы армий принять необходимые для этого меры, так как не хотело еще больше раздражать дружественные страны. В первые дни оборонительных боев эта ситуация доводила нас едва не до отчаяния. Не хватало необходимых боеприпасов, эшелоны из Германии шли по три недели. Очень часто они просто-напросто пропадали без вести. Приходилось искать их с помощью самолетов на перегонах, давать взятки машинистам и таким образом заставлять поезда двигаться вперед. Для того чтобы увеличить пропускную способность железных дорог, мы вынуждены были заставлять личный состав совершать длинные пешие переходы. Поезда разгружали на венгерской территории, а затем караван людей с грузом двигался через Карпаты, делая в пути стоянки для отдыха, и, прибыв в Румынию, снова грузился в вагоны уже другого поезда. В конце концов мы преодолели эти трудности, но чего это нам стоило…

«Нужно отвести фронт группы армий за Прут, на уже оборудованный оборонительный рубеж Галац, Фокшаны, восточные отроги Карпат и сосредоточить все немецкие силы в тыловом районе под моим командованием, – озабоченно думал Фриснер. – Тогда группа армий может иметь как бы два хорошо сцементированных фронта: один – обращенный на север, другой – на восток. Это отличная идея. Но как на нее отреагируют в ОКВ? И главное – что скажет фюрер?»

За разговорами время в поездке пробежало незаметно. Обуреваемый великими, как ему казалось, замыслами генерал-оберст очнулся от своих теоретических выкладок только возле отведенной ему под жилье небольшой, но симпатичной дачи. Здесь жил и Шёрнер, который уже начал паковать чемоданы.

Рабочие помещения оперативной группы штаба располагались в большом курортном отеле. Как сообщил фон Трота, для работы это чрезвычайно удобно, если бы не частые налеты авиации противника. Другие отделы штаба группы армий были рассредоточены по соседним зданиям, и даже населенным пунктам.

Шёрнер встретил Фриснера с нескрываемой радостью. Они были очень разными людьми, и тем не менее дружили со времен Первой мировой войны.

Генералы были одногодки (оба родились в 1882 году; Фриснер – в Хемнице, а Шёрнер – в Мюнхене), прошли одну и ту же школу выживания в Веймарской республике[13], имели одинаковое воинское звание, поэтому мыслили почти в унисон.

Только Шёрнер, в отличие от Фриснера, души не чаял в великом фюрере Германии. Гитлер был для него каким-то высшим существом. Наверное, Шёрнер был чересчур внушаемым человеком, несмотря на весь свой немецкий практицизм.

Что касается генерал-оберста, то он никогда не верил Гитлеру, даже во времена побед. Фриснер считал его выскочкой, удачливым политиком, но никак не военным стратегом. Иногда генерал-оберст мысленно признавался сам себе, что не будь он постоянно в действующей армии, его уже расстреляло бы гестапо[14] – как заговорщика против фюрера.

Старые приятели встретились за отменно сервированным столом, и Фриснер лишь тяжело вздохнул, глядя на продуктовое изобилие, искусно расположенное на белоснежной накрахмаленной скатерти. В этот момент он вспомнил, чем питался последний месяц. Даже в ставке фюрера его накормили какой-то дрянью, после чего генерал-оберст целую ночь промаялся изжогой.

– Как думаешь, Йоханн, союзнички не подложат нам свинью? – Шёрнер заботливо подливал в бокал Фриснера пенистый мозельвейн[15].

Он знал, что его приятель любит это вино. С мозельвейном у Фриснера была связна какая-то романтическая история в глубокой юности.

– Фердинанд, время для оптимистических прогнозов ушло безвозвратно. – Фриснер тяжело вздохнул. – К тому же большая политика – дело фюрера. Мы с тобой солдаты. Наше дело не витать в облаках, а заниматься чисто земными делами.

– Йоханн, я рад, что именно ты сменишь меня здесь. Твой опыт и воинский талант помогут стабилизировать обстановку на южном направлении. В этом я уверен.

Генерал-оберст Шёрнер пребывал в благодушном настроении. Все его страхи и опасения по поводу своей дальнейшей судьбы развеялись.

Ему уже сообщили, что он получил пост главнокомандующего группы армий «Север», который до этого занимал Фриснер, и Шёрнер уже был готов отбыть к месту назначения. Ждали только летной погоды – над Карпатами бушевала сильная гроза.

– Спасибо на добром слове… А вот я не завидую тебе, Фердинанд… – Генерал Фриснер выглядел усталым и отрешенным. – Фюрер отстранил моего предшественника Линдемана за неудачное наступление в районе Даугавпилса. Но что Георг мог сделать? От него требовали нанести контрудар и в то же время забрали 12-ю танковую и 212-ю пехотную дивизии для группы армий «Центр». А когда я сменил его, мне пришлось вдобавок «подарить» центральному участку фронта еще одну из своих лучших дивизий, 122-ю пехотную.

– Значит, ты считаешь… что у группы армий «Север» положение критическое? – нахмурившись, осторожно спросил Шёрнер.

– Ах, Фердинанд, – вздохнул Фриснер. – Как я могу ответить тебе на этот вопрос?! Ведь группой «Север» мне довелось командовать всего двадцать дней. Фюрер меняет командующих как перчатки. Нет-нет, я не в претензии! Ему с его высоты лучше видна общая картина сражений на всех участках фронта и кто из командующих армиями чего стоит, но все же…

– И все-таки, Йоханн, неужели дела обстоят настолько плохо, что даже ты, мой старый соратник, не хочешь сказать мне правду? – допытывался Шёрнер.

– Суди сам. В составе группы армий «Север» 38 дивизий; это 16-я и 18-я армии, а также оперативная группа «Нарва». По последним данным, в дивизиях насчитывается по восемь – десять тысяч человек личного состава. Много это, мало? Если судить по меркам сорокового года, то вполне достаточно. А если применительно к настоящему времени – катастрофически мало!

Фриснер начал нервно ходить по кабинету, забыв о том, что держит в руках бокал с мозельвейном. Светлая искристая жидкость плескалась в чешском хрустале и орошала крупными каплями старинный ковер ручной работы, которым был застелен пол.

– Солдаты теряют веру в победу, – продолжал Фриснер. – Ты можешь себе представить, Фердинанд, до какого позора мы дожили – германские солдаты дезертируют в массовом порядке! Моральный дух подорван, со снабжением постоянные перебои – эти бандиты-партизаны держат под своим контролем почти все железные дороги…

Сразу после обеда новый командующий генерал-оберст Фриснер собрал оперативное совещание штаба группы армий «Южная Украина». Ему нужно было поближе познакомиться со своими новыми подчиненными.

Он знал лично лишь трех генералов: начальника связи группы армий генерал-лейтенанта Шуберта, начальника инженерных войск генерал-майора Мейера и генерал-майора фон Родена, исполняющего особые поручения командующего.

Осмотр оборонительных сооружений и позиций войск, а также встречу с командующими армий и корпусов, генерал решил отложить на следующий день. Полет через линию фронта стоил ему много душевных сил и нервов.

Офицеры уже ждали нового шефа, поэтому сидели в своих рабочих кабинетах и собрались быстро. Совещание прошло в несколько суховатой и предельно официальной обстановке. Сотрудники штаба присматривались к новому начальнику и все свои эмоции прятали под маской чинопочитания и безусловной исполнительности.

Фриснер был не очень доволен – первый контакт получился каким-то скомканным, нервным. Может, по той причине, что Шёрнер представил его офицерам штаба впопыхах, потому что торопился, так как небо прояснилось и метеослужба дала «добро» на вылет.

Докладывал оберст фон Трота. Говорил он больше для Фриснера, потому что все остальные были хорошо ознакомлены с положением дел в группе армий «Южная Украина».

– …Наши рубежи обороны глубоко эшелонированы – до 80 км в глубину – от румынского города Пашкани к Днестру и вниз до Черного моря. Протяженность оборонительных линий – свыше 580 километров. В группу армий «Южная Украина» входят две армейские группы – «Вёлер» (8-я немецкая, 4-я румынская армии и 17-й отдельный немецкий корпус) и «Думитреску» (6-я немецкая и 3-я румынская армии). Поддерживает их 4-й воздушный флот и румынская авиация. Наши войска насчитывают 900 тысяч человек, 7600 орудий и минометов, 410 танков и штурмовых орудий, более 800 самолетов. На первый взгляд сил вполне достаточно для эффективной обороны. Но изготовившиеся к наступлению войска 2-го и 3-го Украинских фронтов очень сильны. По данным разведки во 2-й Украинский фронт генерала армии Малиновского входят 40-я, 7-я гвардейская, 27-я, 52-я, 4-я гвардейская и 53-я армии, 6-я танковая армия, 5-й гвардейский конный корпус, 23-й танковый корпус, 18-я танковая армия и 5-я воздушная армия. В 3-й Украинский фронт генерала армии Толбухина входят 5-я ударная, 57-я, 37-я и 46-я армии, 7-й мотострелковый корпус, 4-й гвардейский мотострелковый корпус и 17-я воздушная армия. В количественном исчислении, по самыми скромным прикидкам, это примерно 1 миллион 200 тысяч – 1 миллион 300 тысяч человек, 15–16 тысяч орудий и минометов, около двух тысяч танков и САУ, две тысячи самолетов и все силы Черноморского флота.

«Нужны подкрепления… – с тоской думал генерал-оберст, внимательно вслушиваясь в монотонный голос заместителя начальника штаба. – Крайне мало самолетов и танков. Но где их взять? Негде… Даже если умолять, упасть на колени – все равно не дадут. Англичане и американцы открыли второй фронт, 6 июня высадились в Нормандии. Там тоже нужно дыры латать. И все-таки линию фронта надо отводить назад, к карпатским хребтам, спрямить этот опасный выступ. Доложу свои соображения на сей счет и обязательно в письменном виде. Гудериан, хитрый лис, вручая мне в штабе ОКХ приказ о переводе, сладко пел, что здесь не фронт, а курорт. Боюсь, что скоро тут будет хуже, нежели на северном направлении…»

По окончании совещания Фриснер попросил задержаться начальника разведывательного отделения группы армий «Южная Украина» полковника Бунтрока.

– Господин полковник, меня интересуют контрмероприятия по пресечению проникновений в наш тыл советской фронтовой разведки.

– Господин генерал, я, конечно, могу доложить вам по существу, но, думаю, что по этому вопросу вас более детально проинформирует прикомандированный к нам из РСХА[16] штандартенфюрер[17] Дитрих. Именно он занимается этими вопросами.

Генерал-оберст был приятно удивлен. Он хорошо знал Рудольфа Дитриха. Когда Фриснер служил в рейхсвере Веймарской республики, Дитрих какое-то время находился в его подчинении. Мало того, они даже стали приятелями, несмотря на существенную разницу в возрасте – Дитрих был моложе генерал-оберста на десять лет.

Со временем их дружеские связи ослабли, они не встречались с самого начала войны. Что неудивительно: война застала Фриснера в должности инспектора армии резерва и боевой подготовки сухопутных сил, а сотрудник абвера Дитрих участвовал в каких-то тайных операциях на территории Советского Союза и Великобритании.

После ухода полковника Бунтрока генерал-оберст вызвал к себе штандартенфюрера Дитриха.

– Давно мы с тобой не виделись, старина… – Дружески пожимая руку Дитриху, Фриснер указал глазами на небольшой кожаный диванчик. – Присядем…

– Благодарю. Господин генерал, с вашего позволения я закурю…

– К чему такой официальный тон, Рудольф? Кури. А ты все еще в полковниках ходишь.

– Ну, во-первых, я не полковник, а штандартенфюрер СС… – В голосе Дитриха прозвучала глубоко скрытая ирония. – А во-вторых, ценность сотрудника разведки в отличие от офицеров вермахта заключается не в погонах с золотым шитьем и не в званиях.

Генерал Фриснер рассмеялся.

– Вижу, ты никак не можешь смириться с тем, что абвер теперь не отдельная структура, а входит в состав РСХА, – сказал он с пониманием. – Многие так думают… Но фюреру видней. Не так ли?

– Несомненно, – сухо ответил Дитрих. – По крайней мере все мы в РСХА занимаемся одним делом и не кичимся друг перед другом количеством наград и должностными полномочиями.

– М-да, Рудольф… Похоже, ты все так же скептически, как и прежде, относишься к армейским офицерам. Это, пожалуй, единственный пункт, по которому у нас с тобой когда-то были разногласия.

– Время нередко меняет мировоззрение человека. Особенно когда идет война.

– Ты стал философом?

– Нет. Я, пожалуй, стал циником.

– Это хуже?

– Для солдата – нет, для разведчика – да.

– Почему? – живо поинтересовался генерал-оберст.

– Если разведчик работает только ради денег и званий, только ради наград и почестей – он циник до мозга костей. В любой момент его могут перевербовать, предложив куш посолидней; наконец, он может просто струсить, сломаться. Я никогда до конца не верил таким людям.

– К чему ты клонишь, Рудольф?

– Отвечаю честно на вопросы, поскольку вам, господин генерал, судя по всему, хочется полной откровенности.

– Рудольф, мне в первую голову хотелось бы услышать твое мнение о состоянии дел в Румынии, – сказал Фриснер. – И кстати, что ты можешь сказать про Антонеску? Я с ним не знаком и совершенно не имею представления, что он собой представляет как человек и руководитель. Только ради Бога, Рудольф, не корми меня сладкой кашей! Говори все, как есть, как ты думаешь. Я знаю, что могу доверять твоим наблюдениям и выводам.

– Спасибо, мой генерал… Когда в апреле противник подошел к Днестру, а в начале лета частично вступил на территорию Румынии, заняв Яссы и другие населенные пункты, Антонеску объявил тотальную мобилизацию. Новая мобилизация явилась, по сути дела, его волевым решением. Она была объявлена отнюдь не в результате всенародного подъема, а под нажимом сверху. (Кстати, хочу сказать, что румынский король не делает большой тайны из своих симпатий к Англии). Что касается личности Антонеску, то это худощавый, небольшого роста человек, типичный гусарский офицер. Он крайне тверд в обращении с людьми, очень хорошо и быстро ориентировался в любой военной обстановке. Разъезжает по стране и по фронту всегда в сопровождении большой свиты. Хотя Антонеску и полностью доверяет германскому командованию, тем не менее ходят слухи, что он питает неприязнь к фюреру. Но я бы в это не очень верил. Вы же знаете этих политиков… Для них лицемерие и двурушничество в порядке вещей. В море лжи они чувствуют себя гораздо уверенней, нежели в постели куртизанки. Как бы то ни было, но у меня сложилось впечатление, что Антонеску чувствует себя в нашем кругу словно среди своих.

– Хорошо. Спасибо. Теперь, как говорится, вернемся к нашим баранам. Какая ситуация сложилась в Румынии на сегодняшний день?

– Все нормально, если судить по заявлениям Антонеску.

– А если судить по данным твоей «конторы»?

– Дело дрянь, господин генерал.

– Почему?

– Вчера я получил отчет румынской сигуранцы[18] за последние две недели. Весьма интересные вещи творятся за спиной маршала Антонеску. Создан национал-демократический блок коммунистической, национал-царанистской, или крестьянской, и национал-либеральной партий. А это уже опасно.

– Сведения достоверны?

– Вполне.

– Какие меры приняты?

– Какие меры можно предпринять, чтобы задержать горный обвал на полпути?

– Параллель довольно условная…

– Не возражаю. Работаем и в этом направлении. Но хуже всего то, что король Михай решил удариться в политику, судя по всему, под влиянием своей матери: за последние полгода резко усилились трения между его приближенными и Антонеску. А это явно неспроста. Правда, король пытается делать вид, что его отношение к Антонеску не изменилось, но это меня больше всего и настораживает.

– Думаешь, он способен открыто выступить против Антонеску?

– Господин генерал, чтобы спасти свою корону, Михай пойдет на все. Кроме того, у меня возникают большие сомнения относительно надежности румынских офицеров. Пока никаких конкретных доказательств у нас нет, но многое говорит о том, что здесь далеко не все в порядке. Например, по указанию румынского военного министерства была произведена замена высших румынских офицеров, причем мы не были поставлены об этом в известность. И все это сейчас, накануне наступления русских! В качестве предлога была выдвинута версия, что румынские военачальники должны отдохнуть перед сражением. Отдохнуть! Каково? Среди этих «курортников», в частности, и командующий 4-й румынской армией генерал Раковица. На фронт он пока не вернулся. И где он находится, никто не знает.

– Это опасный симптом…

– Да. Зараза пораженчества постепенно распространяется на все слои румынского общества. Весьма подозрительны регулярные совещания политических деятелей и генералов, происходившие в городе Алба-Юлия. Есть сведения, что они ведут переговоры с вражескими державами и готовят свержение Антонеску. Понятно, что сформированное этими деятелями правительство займет враждебную позицию по отношению к Германии. Я неоднократно посылал в РСХА донесения об упомянутых подозрительных явлениях, но никакие меры для пресечения этой деятельности до сих пор не приняты и никаких указаний на сей счет я не получил. А лично я, по собственной инициативе, не имею ни полномочий, ни права вмешиваться в здешнюю политику. Меня послали, как опытного специалиста, всего лишь усилить аппарат фронтовой разведки группы армий «Южная Украина».

– Скверно. Значит, на прочный тыл нет никакой надежды…

– Все склоняется к тому.

– Получается, что я попал из огня да в полымя, – тихо пробормотал Фриснер.

– Простите, мой генерал, что вы сказали? Я не расслышал.

– Говорю, что ситуация на фронтах все больше усложняется.

– Несомненно.

– И все же я верю в воинский гений фюрера! – несколько патетически воскликнул генерал-оберст, при этом бросив острый взгляд на штурмбаннфюрера. – Мы победим!

Лицо разведчика осталось невозмутимым, лишь в глазах мелькнула едва уловимая тень. Он коротко ответил:

– Да, мой генерал, победим.

– Ну что же, Рудольф, спасибо за информацию, – с наигранной бодростью продолжил Фриснер. – А теперь займемся вопросами, которые касаются нас непосредственно…

С этими словами генерал-оберст направился к крупномасштабной карте района боевых действий.

– Насколько я информирован, – сказал он, – в данный момент у нас наиболее боеспособной является шестая армия. Так, Рудольф?

– Да.

– И что фланги у нас самое уязвимое место, поскольку там оборону держат румынские войска. Это соответствует действительности?

– Вполне.

– Допустим, эти сведения не являются тайной и для русских.

– Абсолютно верно. Армейская разведка у них на должной высоте.

– Тогда мы и будем исходить из этого факта. Рудольф, мы с тобой сейчас немного пофантазируем. Сыграем в бумажную войну. Итак, ты русский командующий, и тебе известно, что все лучшие войска Германии сосредоточены в районе вот этого выступа; то есть они прикрывают Кишинев. Куда бы ты на месте русских генералов направил свой основной удар в предстоящем наступлении?

– Здесь и думать долго не нужно. Конечно же ударил бы по флангам. С южной стороны – по 3-й румынской армии с форсированием Днестра и Днестровского лимана, а на нашем левом фланге – прорыв обороны в расположении 4-й румынской армии с направлением главного удара на Хуши. Удары по сходящимся направлениям, и в результате – «котел» в районе Кишинева. Не ко времени будет помянуто, ситуация аналогичная той, что сложилась для нас под Сталинградом.

– Правильно! Совершенно логично, Руди. Я бы тоже так поступил. И все же есть один, весьма важный момент, о котором мы, немцы, предпочитаем умалчивать. Это – возросшее оперативно-тактическое мастерство русских военачальников, нестандартность их мышления. Русские уже не те, что в сорок первом, Рудольф, далеко не те. А мы по инерции продолжаем считать их неспособными тягаться с гениальностью немецкой военной мысли. Очень опасное заблуждение.

Фриснер, возбужденно жестикулируя, бегал вдоль огромной карты, которая занимала почти всю стену кабинета.

– А если русские ударят по 6-й армии? Невозможно? Вполне возможно, Руди! Смотри, что получается в этом варианте. Для того чтобы усыпить нашу бдительность, русские могут провести отвлекающие удары по флангам. Как ты думаешь, такой вариант реален?

– Весьма вероятно… – Дитрих был несколько озадачен возбужденным состоянием генерал-оберста.

Раньше Фриснер был всегда спокоен и выдержан. Некоторые считали его тугодумом, и даже мямлей.

– На кишиневском направлении им необходимо форсировать Днестр, что сопряжено с большими потерями, – продолжал генерал-оберст. – И конечно же мы подобного поворота событий не должны ждать, следуя твоим умозаключениям (да и не только твоим), а значит, сосредоточим все внимание на флангах, скорее всего, с привлечением всех резервов. Вот тут-то русские и используют элемент внезапности! Не согласен?

– М-м… – неопределенно промычал штандартенфюрер.

Фриснер истолковал его мычание на свой лад.

– Хорошо, поспорим! – воскликнул он с горячностью. – Во-первых, форсировать Днестр для русских при их современном оснащении, хорошем артиллерийском и воздушном прикрытии и определенном опыте подобных операций не является сложной проблемой. Во-вторых, взломав оборону и уничтожив наши лучшие войска в центре обороны группы армий «Южная Украина», русские, вне всяких сомнений, нанесут удар в направлении Фокшан; ну а там рукой подать до Плоешти и Бухареста.

– Да, это так. Но ведь остаются еще наши войска на флангах…

– Вот в этом и заключается гениальность замысла: разбить наиболее боеспособные соединения, вбить танковый клин в центр группы армий «Южная Украина», расчленить ее на две части, и при поддержке русского флота и морских десантов запереть нас в двух вместительных «котлах». Все!

Тяжело дыша, Фриснер подошел к столу, плеснул из хрустального графина с высоким горлом воды в фужер, выпил.

– Ну что ты на это скажешь, Рудольф? – спросил он, вытирая белоснежным носовым платком испарину со лба.

– А если все-таки русские ударят по флангам? – настаивал Дитрих. – Неужели вы вовсе исключаете такую возможность?

Штандартенфюрер никогда не считал себя выдающимся армейским стратегом, но логика Фриснера была ему малопонятна.

– О нет, ни в коем случае! – воскликнул генерал-оберст. – Будем откровенны: оба варианта могут принести нам большие неприятности. Но только в том случае, если мы не сможем точно определить направление главного удара русских. Оборона на нашем участке фронта сильная, хорошо продуманная – нельзя не отдать должное моему предшественнику…

Фриснер снова пытливо взглянул на Дитриха. На этот раз с ревностью. Штандартенфюрер в душе рассмеялся – ох, уж эти большие шишки… Им всегда кажется, что подчиненные предшественника из-за большой любви и преданности к бывшему начальнику ночами не спят, все думают, как бы подсидеть своего нового шефа.

Хотя… В принципе, генерал-оберст в какой-то мере был прав. Он ведь не знал, в каких отношениях состояли штандартенфюрер РСХА Дитрих и генерал-оберст Шёрнер. Былые дружеские отношения, как и все остальное, уходят в прошлое. Человек живет настоящим. А оно нередко напрочь отсекает былые привязанности, особенно в связи с карьерным ростом.

– Командование сухопутных сил и фюрер возлагают на нас большие надежды, – все еще во власти подозрений, несколько суховато сказал генерал-оберст. – Именно здесь, на южных рубежах рейха, мы должны остановить русских, измотать в боях и начать новое, победоносное наступление. Мы щит Румынии и Балкан. Вчера в беседе со мной фюрер сказал: «Я верю, что именно группа армий “Южная Украина” способна внести коренной перелом в состояние дел на Восточном фронте…» Правда, фюрер несколько по-иному, чем ты, оценил ситуацию в Румынии. Он сказал: «Маршал Антонеску искренне предан мне».

– В принципе, так оно и есть. Дело не в Антонеску… Но у меня есть вопрос.

– Слушаю.

– Если в итоге ситуация на оборонительных рубежах будет складываться не в нашу пользу, если русские прорвут фронт, что тогда? Или этот вариант исключен?

– Что известно Богу, то человеку знать не дано. Это мой ответ на вопрос. Ни в чем заранее нельзя быть уверенным. И если все-таки русские прорвут фронт, то для полного окружения группы армий «Южная Украина» им необходимо упредить отвод наших войск на новые оборонительные рубежи. А для этого нужно захватить переправы на реке Прут, что довольно сложно, можно даже сказать, невыполнимо.

– Почему?

– Дело в том, что тогда русские должны иметь темп наступления до тридцати километров в сутки, иначе у нас получается значительный выигрыш во времени. А это совершенно нереально.

– Что ж, будем надеяться… – неопределенно сказал Дитрих; выражение его лица было непроницаемым. – Жду ваших указаний, господин генерал.

– Ты опять угадал мои мысли. Твоей команде придется много поработать. Мои замыслы тебе известны, требуется только подтвердить их или опровергнуть, если они несостоятельны. Времени очень мало, Руди. Очень мало.

– Я так думаю, вам в первую очередь нужна информация о дислокации и численности русских армий.

– Да.

– И где намечается главный удар.

– Совершенно верно.

– Конечно, предварительные данные по дислокации и составу армий противника у нас имеются. Но о них вам, надеюсь, докладывал полковник Бунтрок. А что касается направления главного удара… Тут есть вопросы. Но мы постараемся, господин командующий, решить их в ближайшее время.

– Это еще не все, Рудольф. Как у тебя обстоят дела с блокировкой русских разведгрупп?

– За последние полтора месяца не было случая проникновения русских в наш тыл.

– Отлично. Присаживайся поближе, господин штурмбаннфюрер. У меня есть соображения на сей счет. Появилась одна очень интересная идея…

Из дневниковых записей генерал-оберста Фриснера. «После того как я составил представление о положении дел на фронте, 1 августа в сопровождении своего начальника штаба я вылетел в Бухарест. На аэродром для встречи явились германский посланник фон Киллингер, глава германской военной миссии в Румынии генерал от кавалерии Гансен, командующий немецкими военно-воздушными силами в Румынии генерал Герстенберг и другие.

Я решил вначале заслушать доклад генерала Герстенберга, который одновременно отвечал за оборону стратегически важного района нефтепромыслов Плоешти. Его хорошо подготовленное сообщение производило такое впечатление, будто безопасность этого района была гарантирована. Он заявил, что в случае беспорядков будет достаточно одной немецкой зенитной батареи, чтобы подавить в Бухаресте какой угодно путч. Однако зенитные части и полицейские формирования, которые в докладе были охарактеризованы как достаточные для такой цели, подчинялись не немецкому командующему группой армий, а в конечном итоге Герингу и Гиммлеру. Этот весьма неудачный порядок подчинения может привести к самым роковым последствиям.

После доклада генерала Герстенберга, который просил меня об одном – поддержать перед Гитлером его просьбу о передаче ему эскадрильи истребителей, я имел беседу с германским посланником. Мы знали друг друга еще со времен Первой мировой войны, когда Киллингер, служивший командиром подводной лодки, проявил мужество и бесстрашие в единоборстве с врагом. Он отличный вояка, бесшабашный сорвиголова, но ни в коем случае не дипломат. Для этого ему не хватает профессиональной выучки, а может быть, и интеллекта.

На вопрос о том, можно ли полагаться на румынское правительство, Киллингер ответил буквально следующее: “Маршала Антонеску поддерживает не только правительство, но и весь народ. Но у него есть противники – лидер крестьянской партии Юлиу Маниу, заместитель премьер-министра Михай Антонеску и королева-мать”. Киллингер добавил, что у него “хорошие связи с королем и влиятельными кругами”, что якобы исключает любые попытки переворота.

Я поставил Киллингера в известность о докладе штурмбаннфюрера Дитриха. На мой вопрос, какие меры приняло германское правительство в случае правительственного кризиса в Румынии, посланник ответил: “Пока что никаких! Нет оснований опасаться какого-либо правительственного кризиса, а если когда-нибудь дело и дойдет до этого, всегда будет достаточно времени, чтобы принять меры. Наше Министерство иностранных дел немедленно пришлет сюда своих людей, которые быстро восстановят порядок”. Когда я спросил Киллингера, есть ли у него по крайней мере несколько проверенных людей из числа румын, на которых он сможет опереться, если дело примет серьезный оборот, он вытащил из бумажника исписанную карандашом бумажку, на которой было перечислено несколько фамилий.

У меня сложилось впечатление, что этой проблемой занимались весьма наивно и крайне небрежно. Это заставило меня в лояльной форме уведомить Киллингера о том, что я обязан незамедлительно доложить о своих опасениях Гитлеру и министру иностранных дел Риббентропу. Посланник, по-видимому, так и не понял причину моего волнения.

Столь же отрицательное впечатление произвел на меня последовавший за этой беседой визит главы германской военной миссии генерала от кавалерии Гансена. Мне было непонятно, почему этот военный орган в Бухаресте ничего не знает о деятельности заговорщиков. Если бы ответственные германские представители своевременно и правильно оценили положение и нашли в себе мужество защитить свою точку зрения перед Гитлером, появилась бы возможность принять решительные меры, может быть, даже военного характера.

В конце своего пребывания в Бухаресте я нанес визит румынскому военному министру Пантази, чтобы обсудить с ним некоторые административные вопросы и вопросы замены высшего командного состава. Беседа была в общем удовлетворительной. К сожалению, мне не удалось в этот день добиться аудиенции у короля и Антонеску. Мне было сказано, что их обоих нет в Бухаресте. К вечеру я уже вылетел в свой штаб.

В ходе своего визита в Бухарест я еще больше убедился в том, что политическую и военную катастрофу можно предотвратить лишь в том случае, если ответственному командующему в этом районе театра военных действий будут подчинены все немецкие военные инстанции, тыловые организации, войска и полицейские силы, то есть если он получит здесь полномочия главнокомандующего вооруженными силами.

3 августа я направил с личными письмами на имя Гитлера и Риббентропа своего офицера штаба полковника фон Трота и назначенного в группу армий офицера связи Министерства иностранных дел обер-лейтенанта Лемана. Они вылетели самолетом в ставку верховного командования…»

Глава 4

Погоня

Переплыть реку на каком-нибудь плавсредстве не представлялось возможным. Осветительные ракеты улетали в черное небо с немецкой пунктуальностью практически без длительных пауз. Оставалось уповать лишь на то, что участок реки, на который пал выбор полковника Северилова, не находится под таким пристальным присмотром немецких постов, как выше или ниже по течению.

Вся хитрость заключалась в береге. Его нельзя было ни войскам штурмовать с ходу, потому что он был скалист и крут, ни разведчики не могли преодолеть подъем без больших затрат энергии и сил. Кроме того, никто не знал, что там творится наверху. Поэтому ни одна разведгруппа не рискнула пройти по этой неведомой дорожке, что, по мнению Северилова, давало хороший шанс Маркелову и его команде. Ведь длительное бездействие притупляет и усыпляет бдительность в войсковых частях. В особенности эта аксиома касается часовых…

Реку преодолели вплавь, раздевшись до исподнего. Свою одежду и оружие каждый из разведчиков переправлял на крохотном плотике, утыканном ветками, – для маскировки. А на головах у всех были венки, очень похожие на птичьи гнезда.

Обычно речной плес в любое время дня и ночи полнился разным мусором, особенно во время проливных дождей. Что только не плыло вниз по течению! Доски и бревна от разрушенных бомбардировками мостов, снарядные ящики, срезанные осколками ветки деревьев и кустов, куски дерна из разрушенного водными потоками берега, различная домашняя утварь…

Но больше всего было трупов. Казалось, что их извергает сама преисподняя, где уже не осталось места для жертв кровавой войны, потому что, по здравому размышлению, не могло гибнуть столько людей за день. И тем не менее, вздувшиеся от газов полуразложившиеся мертвецы все плыли, и плыли, и плыли…

Крутой берег вынырнул из темноты неожиданно. На узком каменном выступе старшего лейтенанта Маркелова уже ждали – подхватили под руки и помогли забраться наверх. Оказавшись на берегу, Маркелов невольно сказал:

– Слава тебе, Господи…

Он не был верующим, но иногда ему казалось, что его поступками движет какая-то внешняя сила. Особенно это было заметно во время серьезных испытаний, когда до смерти оставался даже не шаг, а неизмеримо меньшая величина.

Одевались быстро и без слов; сержант Кучмин с автоматом наготове охранял остальных. Вниз по течению шли около получаса, пока Пригода, который был впереди, не заметил узкую расщелину.

Первым полез ефрейтор Ласкин. Он был гибкий, будто виноградная лоза, цепкий, как белка, и юркий, словно тот зверек, от которого ему досталась фамилия, поэтому ефрейтору и выпала миссия первопроходца. За ним начал подниматься и старшина Татарчук – для страховки.

Время тянулось мучительно долго. Маркелов с тревогой поглядывал на восток, где уже появилась светло-серая полоска утренней зари. Наконец прозвучал условный сигнал, и разведчики начали по очереди втискиваться между шершавыми стенками расщелины…

Наверху обрыва дул легкий ветерок. Когда Маркелов присоединился к разведчикам, Степан Кучмин уже ловко орудовал ножницами, делая проход в проволочных заграждениях.

– Понатыкал фашист, сволочь недобитая, «колючек» аж три ряда, – зло шептал Кучмин Ласкину, который помогал ему, придерживая обрезанные концы колючей проволоки. – Да еще и запутал. Думают, что застрянем. А хрен вам с прибором… Стоп!

Кучмин замер. «Мина!» – подумал Ласкин, цепенея от страха. По натуре он был человеком совсем не робкого десятка, но мин почему-то боялся панически.

– Сигнальная проволока, – шепнул Кучмин.

Страх прошел, но от этого легче не стало. Ласкин знал, что эта проклятая «сигналка» – туго натянутая проволока с понавешанными на ней пустыми консервными банками, металлическими пластинками и крохотными рыбацкими звонками – преграда почти непреодолимая.

Достаточно рукам хоть чуть-чуть дрогнуть – и ты уже кандидат в покойники. Задребезжат банки-жестянки, затренькают звонки, и вслед за этим «концертом» вступят в дело пулеметы, которые свой сектор обстрела прочесывают с истинно немецким прилежанием и методичностью. И тогда от них полетят только пух и перья.

– Что будем делать, Степа? – с невольной дрожью в голосе спросил Ласкин.

– Что делать, что делать… Маму их фашистскую… Назад пути уже нет. Так что будем резать. Передай, пусть приготовятся. Режь…

Уперев локти в землю, Кучмин зажал в ладонях коварную проволоку. «Удержать, удержать во чтобы-то ни стало…» От страшного напряжения даже заломило в висках.

– Давай… – не шепнул, выдохнул он Ласкину.

Ножницы мягко щелкнули. Невесомая до этого проволока вдруг налилась тяжестью и потянула руки в стороны. Медленно, по миллиметру, Кучмин начал разводить их, постепенно опуская обрезанные концы вниз; у самой земли один конец перехватил Ласкин.

– Степа, наша взяла! – радостно прошептал Ласкин на ухо Кучмину.

– Хух… мать его… – ответил тот и облизал мгновенно пересохшие губы.

– Последний ряд остался, Степа…

– Погодь чуток… – молвил Кучмин, с трудом отрывая занемевшие руки от земли.

Его измазанные ржавчиной широкие мозолистые ладони были в крови, которая сочилась из-под ногтей…

Утро выдалось туманным, сырым. Где-то вдалеке шла гроза, и сильный ветер, прилетевший с рассветом, зло трепал верхушки деревьев, рассыпая по земле редкие дождинки.

Разведчики в основном бежали, лишь изредка – чтобы немного отдохнуть – переходя на шаг. Они хотели как можно быстрее оказаться в глубоком тылу противника, чтобы уменьшить до минимума возможность встречи с заградительными группами немецкой контрразведки.

Первый привал разведчики устроили в заброшенной мазанке, построенной во времена царя Гороха. Она притаилась в небольшой ложбинке и казалась тихим и безопасным приютом в неведомой земле, которая никогда не знала войны.

Дикий виноград оплел саманные стены мазанки густой сетью и через проломы в сгнившей соломенной крыше протянул свои гибкие плети внутрь. Позади рос старый заброшенный сад, заросший диким кустарником и высокой травой в пояс, а из дверей мазанки открывался великолепный вид на туманные луга и дальние горы, покрытые лесами.

– Кучмин, время, – посмотрел на часы Маркелов.

Степан быстро забросил антенну на дерево, настроил рацию и послал первое сообщение в разведуправление штаба фронта. Тем временем Пригода расположился на широкой лежанке и, постелив кусок чистой фланели, начал торопливо выкладывать на него из вещмешка съестные припасы. Он резал сало на порции с таким прилежанием, что даже высунул кончик языка от напряжения.

– Кое-кто в своей стихии… – Татарчук и здесь не удержался, чтобы не позубоскалить. – Где сало, там и наш Петро.

– А можэ ты нэ хочэш? Ну, то твое дило… – Пригода, который было протянул старшине его порцию, отдернул руку.

– Э-э, Петро! Ты что, шуток не понимаешь?

– От и жуй свои шуткы…

Кучмин и Ласкин, посмеиваясь над обоими, быстро работали челюстями, заканчивая завтракать. Старший лейтенант, усердно пережевывая тугое сало, уточнял на карте маршрут, сверяясь с компасом. На душе было легко и радостно – первый и, пожалуй, самый опасный этап поиска позади, на связь вышли вовремя.

Вдруг Ласкин насторожился и выскочил из мазанки. За ним поспешил и Пригода; Маркелов, старшина и Кучмин приготовили оружие.

– Собаки, командир… – сказал Ласкин; вытянув шею, он медленно ворочал головой.

Теперь уже все услышали приглушенный расстоянием собачий лай, который приближался со стороны Днестра.

– Идут по следу. По лаю слышно… – Ласкин тяжело вздохнул и вопрошающе посмотрел на старшего лейтенанта.

– Эх, махорочки бы им подсыпать нашей, чтобы дым у этих псин пошел из ушей… – Татарчук вытащил из кармана вышитый гладью кисет с ядреным самосадом, задумчиво взвесил его в руках и сунул обратно. – Но им тут и мешка не хватит. Оравой прут…

– Уходим! – приказал Маркелов.

Спустя минуту мазанка опустела. Примятая сапогами трава постепенно выпрямлялась; где-то встревоженно прокричала сорока и тут же умолкла…

– Не могу, командир… – Татарчук со стоном опустился на землю. – Спина, будь она неладна… Осколками в сорок первом…

Старшина, серея лицом, закрыл глаза. Разведчики, потные, запыхавшиеся – бежали уже около получаса, – столпились вокруг.

– Аптечку! – Маркелов упал на колени возле старшины. – Быстрее!

Старший лейтенант намочил ватку в нашатыре и сунул под нос Татарчуку; старшина сморщился, закрутил головой и виновато взглянул на Маркелова.

– Вот незадача… – Он попытался встать, но тут же завалился обратно. – Ноги не держат. Уходите. Я их попридержу тут маленько. Все равно кому-то нужно…

– Нет! – Маркелов в отчаянии рванул ворот гимнастерки – перехватило дыхание. – Мы понесем тебя!

– Командир, уходите! Я задержу их.

– Старшина Татарчук! Здесь я командую! Внимание всем – несем по очереди. Я – первый…

Темп движения замедлился. С прежней скоростью бежали только тогда, когда Татарчука нес Пригода, но его тоже надолго не хватало. Все-таки бегать с грузом – не ходить, пусть даже по болотистой местности.

Сзади настигали. Судя по лаю ищеек, их охватывали полукольцом; к счастью, деревья пока скрывали разведчиков от преследователей.

Маркелов вспомнил Северилова. Метод полковника Дитриха – круглосуточное патрулирование передовой с использованием специально обученных собак. Если разведгруппе удавалось преодолеть передовое охранение, по ее следу пускали целую свору хорошо натасканных на поиск людей собак.

Но почему тогда ищейки подают голос? Ведь полковник Северилов утверждал, что псы спецкоманды кинологов Дитриха натренированы на бесшумный поиск.

Странно…

Старший лейтенант на мгновение остановился, вытащил карту, всмотрелся. Где-то рядом, впереди, должна быть небольшая речушка… Есть! Вот она, тоненька ниточка, едва просматривается на карте. Туда!

– Быстрее, быстрее, вперед! – скомандовал он. – За мной, не отставать!

И помчался так, будто у него выросли крылья за спиной.

– Хех, хех, хех… – Ласкин дышал, как загнанный конь.

«Начальник, сука буду – помру… Пару минуток бы отдохнуть…» – подумал он. Но ничего не сказал, лишь зубами скрипнул от натуги. Его совсем недавно выписали из госпиталя, и былая выносливость у ефрейтора только начала восстанавливаться.

– Петро, давай груз! – на ходу крикнул Кучмин.

Пригода как раз нес Татарчука, и видно было, что он уже начал выдыхаться.

– Та я нэ втомывся… – буркнул Пригода.

– Давай, кому говорю! – рявкнул на него Кучмин.

К берегу речушки скатились кубарем, по мелководью побежали против течения. Маркелов с надеждой поглядывал вверх, где клубились густые тучи, – как сейчас нужен дождь. Он сбил бы с толку ищеек, унес бы с собой все запахи…

Разведчики переправились вброд на другой берег речушки. Дальше их путь лежал через луг, за которым щетинились деревьями невысокие холмы.

На лугу паслось стало коров. Пастушок, которому едва минуло двенадцать-тринадцать лет, сидя в тени под вербой, что-то тихо наигрывал на свирели. При виде бегущих солдат, он вскочил на ноги и испуганно прижался спиной к дереву. Его черные глаза стали размером как две большие сливы.

Разведчики оказались в трех шагах от мальчика. Замыкающий Ласкин, пробегая мимо, приветливо улыбнулся пастушку и подмигнул.

Его улыбка послужила катализатором мыслительного процесса в голове остолбеневшего от неожиданности подростка. Он вдруг все понял и вскричал:

– Русськи, русськи, туда!

Разведчики, как по команде, остановились и обернулись. Мальчик указывал на едва просматривающуюся в высокой траве тропинку. Маркелов все понял и просиял. Одно дело, бежать по целине, пусть даже равнине, где пропасть разных коварных ямок и холмиков, а совсем другое – по тропинке.

– Спасибо, малыш! – поблагодарил старший лейтенант. – Ходу, орлы, ходу!

Разведчики побежали по тропинке с удвоенной энергией…

Их настигли на вершине холма. Тучи так и не пролились на землю дождем, уползли за горизонт; в небе засияло солнце, которое уже начало клониться к закату. Татарчук шел, опираясь на плечо Пригоды; боль прошла, и только ноги пока плохо слушались.

– Будем драться, – сокрушенно вздохнув, решил Маркелов; силы были совсем на исходе.

Быстро рассредоточились и стали ждать. Нужно было во что бы то ни стало продержаться до темноты…

Три десятка эсэсовцев медленно ползли по склону. Рыжий гауптштурмфюрер[19] снял фуражку, расстегнул мундир и часто вытирал лицо носовым платком. «С него и начну, – подумал старший лейтенант. – Хорошо бы не промахнуться… – И он нажал на спусковой крючок.

Прицельный автоматный огонь с близкого расстояния на какое-то время ошеломил преследователей. Некоторые успели спрятаться за стволы деревьев, кое-кто побежал вниз, а часть, и среди них гауптштурмфюрер, остались лежать, сраженные наповал.

Две овчарки злобно скалили внушительные клыки и рвались с поводков, пытаясь сдвинуть с места своих мертвых хозяев; третья, оборвав поводок, бросилась на Пригоду. Она неслась к нему стремительная и беззвучная, как сама смерть.

– Жаль цуцыка… – Петро прицелился. – А шо поробыш?…

Подождав, пока овчарка приблизится на расстояние последнего прыжка, он недрогнувшей рукой всадил в нее пулю.

– Гарна собачка, – жалостливо покривился Пригода. – Та от бида – в погани рукы попалась…

Некоторое время у подножья холма царило затишье. Видимо, гитлеровцы (как и надеялся Маркелов), дезорганизованные гибелью командира и удачными действиями разведчиков, пытались разобраться в обстановке. Пользуясь этим, разведчики сменили позиции.

Наконец заговорили и автоматы эсэсовцев. Плотный огонь прижал разведчиков к земле. «Обходят… – понял Маркелов, на секунду высунув голову из укрытия. – Чтоб им!..»

Эсэсовцы, которыми командовал рослый ротенфюрер[20], уже забрались на холм с правой стороны и, тщательно укрываясь за деревьями, сокращали дистанцию мелкими перебежками.

«Забросают гранатами – и все дела… – с тревогой подумал старший лейтенант и дал очередь в сторону немцев. – До темноты мы здесь не продержимся. Это как пить дать. Больно хорошо обучены, сволочи. Похоже, какое-то спецподразделение. Стреляют чересчур метко…»

Словно в подтверждение слов Маркелова, пуля сорвала древесную кору как раз на уровне глаз – ровно в том месте, где только что торчала его голова.

«Ух ты! – Старший лейтенант инстинкивно отпрянул назад. – Пронесло… Уж не снайпер ли? Нет, нужно отходить…»

Разведчики, отстреливаясь и прячась за гребнем перевала, уходили к долине. Удивительно, но эсэсовцы почему-то не предпринимали активных действий, хотя вполне могли бы. Разведчики тоже не шли на обострение противостояния. Пассивность немцев была им на руку.

Они ждали темноты…

А оранжевое солнце словно приклеилось к розовому небосводу. Оно стояло на одном месте уже битый час; так по крайней мере представлялось уставшим донельзя разведчикам. Казалось, что вечер 29 июля 1944 года никогда не наступит.

29 июля 1944 года. Из сообщений Совинформбюро. «Севернее города Даугавпилс (Двинск) наши войска с боями заняли более 350 населенных пунктов, в том числе крупные населенные пункты Тилжа, Кристинки, Дзиляри, Дрицени, Виланы, Видсмуйжа, Рибены, Прейли, Дубенцы и железнодорожные станции Сакстагала, Ладзукалнс, Стружани, Тайгала, Дрицени, Куграс, Бурзава, Виланы, Пуполи, Салмене, Презма, Край, Сергунта.

К югу от города Даугавпилс (Двинск) наши войска заняли более 60 населенных пунктов, среди которых крупные населенные пункты Нидеркуни, Грива, Юдовка, Яновка, Таржеки, Турмонт, Кщава и железнодорожные станции Грива, Курцумс, Земгале, Турмантас.

К северу и югу от города Шауляй наши войска заняли более 150 населенных пунктов, в том числе город Ионишкис, крупные населенные пункты Векшняны, Гитары, Аукштельки, Покопи, Сидоры, Цитовяны, Шавкоты, Гринкишки и железнодорожные станции Ионишкис, Талиоци, Яновицишки, Дворники, Сидоры.

Войска 1-го Белорусского фронта в результате умелого обходного маневра и атаки с фронта овладели областным центром Белоруссии городом и крепостью Брест (Брест-Литовск) – оперативно важным железнодорожным узлом и мощным укрепленным районом обороны немцев на Варшавском направлении, а также с боями заняли более 60 других населенных пунктов, среди которых районный центр Брестской области город Высокое, город Тересполь, крупные населенные пункты Клюковичи, Бордзевка, Булька, Зажече, Ставы, Шумаки, Пугачево, Гершоны, Мокраны, Рокитно и железнодорожные станции Высоко-Литовск, Тересполь.

Наши войска окружили группировку противника в составе трех дивизий западнее города Брест, прижали ее к реке Западный Буг и вели бои по ее уничтожению. Северо-западнее и западнее города Люблин наши войска с боями заняли более 300 населенных пунктов, в том числе крупные населенные пункты Сточек, Лятович, Цеглув, Сенница, Колбель, Казимеж, Камень и железнодорожные станции Пилява, Жичин, Вонвольница, Неджвица.

Войска 1-го Украинского фронта, форсировав реку Сан, прорвали оборону противника и в результате обходного маневра танков, конницы и пехоты овладели крупными железнодорожными узлами и важными опорными пунктами обороны немцев – городом и крепостью Перемышль и городом Ярослав.

Западнее и юго-западнее города Станислав наши войска овладели районными центрами Станиславской области городом Перегинско, городом Солотвин, а также с боями заняли более 50 других населенных пунктов, в числе которых крупные населенные пункты Добровляны, Новица, Рувня, Красна, Пороги, Кричка, Манява и железнодорожная станция Перегинско.

На других участках фронта – без существенных изменений».

Отступление 1

Старшина Татарчук

Писарь-переводчик комендатуры города Перемышля старшина Иван Татарчук шел по набережной реки Сан в приподнятом настроении – завтра в отпуск! Чемодан уже собран, осталось сдать дела, попрощаться с друзьями – и в родные Ромны, к милой сердцу Суле, которая чем-то напоминала реку Сан: такая же тихая, плавная, чистая, разве что немного поуже.

Встречные девушки кокетливо улыбались стройному, подтянутому «пану офицеру». Знакомый Татарчука, владелец крохотной кавярни пан Выборовский, фланирующий по набережной с какой-то сильно накрашенной кокоткой, с вежливым поклоном приподнял шляпу. Он недавно овдовел и теперь искал подругу жизни, потому что в кавярне требовалась еще одна пара рук.

Старшина в ответ козырнул – чертовски хороша у этого полубуржуя дочка Марыля. Она держала осаду уже второй месяц, но Татарук совершенно не сомневался в том, что и эта девичья «крепость» в конце концов вывесит перед ним белый флаг…

С набережной открывался вид на Засанье, которое раскинулись на противоположном берегу – там хозяйничали гитлеровцы. Татарчук нахмурился и ускорил шаг, вспомнив о бумагах, которые вчера поступили в комендатуру.

Старшине, конечно, не дали их почитать, но комендант стал суетиться больше обычного, и даже предупредил подчиненных офицеров, чтобы они были постоянно на связи, желательно дома. Чтобы это могло значить? Неосознанная тревога бередила душу старшины и не покидала на протяжении всего дня. С нею же он и спать лег.

Разбудил старшину грохот взрывов. Его буквально сбросило с кровати. «Неужто опять артиллерийские склады?!» – торопливо одеваясь, думал Татарчук.

Весной в казармах воинской части, расположенной около шоссе из Перемышля на Медыку[21], по невыясненным причинам взорвался боезапас. Татарчук выскочил во двор комендатуры и тут же упал, отброшенный взрывной волной – снаряд разорвался в нескольких шагах. Но осколки почему-то ушли в другую сторону.

«Повезло тебе, Иван… – машинально мелькнуло в голове, когда осколки дробно застучали по стенам; и вслед за ней тут же прорезалась другая мысль – страшная, невероятная: – Неужели война?!»

К вечеру старшина Татарчук вместе с бойцами комендатуры был включен в сводный пограничный отряд, который занял оборону в районе кладбища. А ночью его и еще нескольких пограничников послали на разведку в кварталы города, занятые гитлеровцами…

Кавярня пана Выборовского на углу неширокой улочки, вымощенной брусчаткой. Прижимаясь поближе к стенам зданий, разведчики короткими перебежками проскочили сквер, небольшую площадь, и дворами добрались к черному входу в кавярню.

Татарчук постучал в массивную дубовую дверь. Тихо. И на повторный стук никто не ответил. Рядом с дверью висела цепочка от колокольчика. Но старшина знал, что пан Выборовский терпеть не может колокольного звона, поэтому цепочка служила лишь антуражем кавярни и была прикреплена к неподвижной скобе, вмурованной в стену.

А старинный колокольчик заплела паутина, до которой как-то не удосуживались добраться ни служанка Выборовских – женщина в годах, похожая на монашку, ни Марыля.

Тогда Татарчук забрался на спину одному из своих товарищей и осторожно постучал в оконное стекло. В комнате блеснул свет и тут же погас; окно отворилось, и испуганный девичий голос тихо спросил:

– Кто там?

– Пани Марыля… – облегченно вздохнул Татарчук. – Это я, старшина Татарчук.

– Ой, пан Татарчук! – всплеснула руками Марыля. – Как я рада… Пшепрашем… – И побежала открывать дверь.

Пан Выборовский и Марыля, перебивая друг друга, взволнованно рассказывали разведчикам о последних событиях. Оказалось, что почти рядом с кавярней, в доме богатого коммерсанта Закревского, который в свое время сбежал на Запад, разместился штаб какой-то гитлеровской части.

Расположение этого здания было Татарчуку хорошо известно. И старшина, не мешкая, простился с Выборовскими и повел пограничников к штабу.

Часового сняли бесшумно. Оставив у входа двух солдат, Татарчук вместе с остальными вошел в дом.

На первом этаже, около лестницы, сидя на стуле возле полевого телефона, дремал немецкий ефрейтор; со второго этажа слышались возбужденные голоса и звон бокалов – видимо, господа офицеры веселились, отмечая удачное начало войны. Татарчук на носках, чтобы не шуметь, пересек небольшой холл; немец встрепенулся, вскочил, тараща испуганные глаза на советских солдат, и рухнул на пол от удара прикладом.

В гостиной на втором этаже за длинным столом, уставленным бутылками и разнообразной снедью, сидели в обнимку два офицера. При виде пограничников один из них тупо икнул и попытался встать, но не удержался на ногах и, смахнув часть бутылок со стола, свалился на пол. Второй, более трезвый, бросился к кобуре, которая висела на спинке соседнего стула. Но выхватить пистолет не успел – пограничники пустили в ход штыки…

Захватив найденные в штабе документы и карты, а также одежду обоих офицеров, Татарчук без потерь привел свою наспех сколоченную разведгруппу в расположение сводного отряда.

Поутру, переодевшись в немецкую форму, Татарчук, – на этот раз один – снова пошел в город. Нужно было разведать перед началом боевых действий расположение немецких частей и места установки огневых точек.

Сдерживая кипевшую в груди ярость, Татарчук шел по Средместью, внимательно присматриваясь к гитлеровской солдатне. На Словацкого и Мицкевича фашисты уже успели установить орудия; из окон подвалов выглядывали стволы пулеметов. Рынок возле городской ратуши полнился пьяными криками – расположившись прямо на прилавках, гитлеровцы хлестали спиртное, орали песни.

Татарчук вышел к площади На Браме и, незаметно осмотревшись, нырнул в подворотню старинного дома. Двор этого дома примыкал к ресторану, переполненному офицерами вермахта.

Оркестранты, отчаянно фальшивя, исполняли танго «Айн таг фюр ди либе». Какой-то офицер пытался забраться на стол, и его с руганью удерживали такие же пьяные, как он, собутыльники. До смерти перепуганные официанты сновали между столов с полными бутылками и тарелками с закуской, по возможности стараясь быть как можно незаметней.

Старшина уже миновал ресторан, направляясь в сторону парка, как вдруг его окликнул немецкий патруль. Положение было безвыходным – никаких документов Татарчук не имел. Пьяно улыбаясь и пошатываясь, он подошел поближе и, вскинув автомат, срезал троих фельджандармов[22] в упор.

Теперь таиться уже не было смысла: зашвырнув две гранаты в распахнутые окна ресторана, Татарчук изо всех сил припустил к парку. Неожиданная стрельба и взрывы гранат всполошили гитлеровцев; за старшиной началась настоящая охота.

Отстреливаясь, Татарчук проскочил несколько улочек и переулков. Вдруг он почувствовал резкий удар в спину и, теряя сознание, упал – неподалеку взорвалась граната, брошенная из окна дома.

И в это время начался налет советской артиллерии…

Когда Татарчук открыл глаза, Засанье заволокло черным дымом – горели нефтехранилища. Снаряды взрывались и в Средместье, и на склонах замковой горы, и в парке.

Старшина поднялся и, придерживаясь за стену дома, ступил шаг, другой, третий… В голове шумело, боль в спине была нестерпимой, ноги подкашивались. Споткнувшись, Татарчук упал, больно ударившись затылком, и снова потерял сознание.

Очнулся он от запаха хлороформа. Его куда-то несли – Татарчук лежал на боку и видел окрашенные в светло-серый цвет панели и распахнутые двери комнат, в которых стояли койки.

«Госпиталь…» – понял старшина и, успокоенный, закрыл глаза.

В одной из таких комнат-палат его бережно уложили на постель, укрыли одеялом. Татарчук осмотрелся, пытаясь сообразить, где он и что с ним. Умело перебинтованная грудь и тупая боль в спине напомнили старшине о последних событиях.

«Жив…», – подумал он с облегчением и крепко уснул.

Проснулся Татарчук под вечер. В палате стояла еще одна койка, на которой лежал тяжело раненный с забинтованной головой. Где-то вдалеке гремела канонада, дребезжали оконные стекла. Татарчук попытался приподняться, но тут же, застонав, опустился на постель.

– Господин обер-лейтенант, вам плохо? – раздался чей-то мужской участливый голос.

Говорили по-немецки! Татарчука мгновенно прошиб холодный пот, мысли приобрели необходимую ясность, и старшина вдруг сообразил, что его подобрали, приняв за раненого при артналете гитлеровского офицера. И он в немецком госпитале! И его, судя по всему, прооперировали немцы!

– Господин обер-лейтенант! Вы меня слышите? Вас что-то беспокоит?

– Найн… – хрипло выдавил из себя Татарчук, не открывая глаз – боялся, что они его выдадут.

Санитар, поправив одеяло, ушел. Татарчук лежал недвижимо, чувствуя, как гулко колотится сердце, готовое выпрыгнуть из-под повязок. Сосед по палате, изредка ворочаясь, тихо постанывал.

Ужинать Татарчук не стал. Он лежал, не открывая глаз и не отвечая на зов санитара. Ему сделали два укола и оставили в покое.

Старшина достаточно хорошо знал немецкий язык, чтобы общаться с захваченными при переходе границы шпионами и диверсантами вермахта. Но он очень сомневался, что его произношение не вызовет подозрение у истинных арийцев.

Впрочем, и этот момент можно было обойти, будь в кармане трофейного кителя офицерская книжка вермахта. Благодаря перебежчикам с немецкой стороны и пойманным шпионам Татарчук знал, что части германской армии укомплектованы не только немцами. Под флагом фашистской Германии на Советский Союз надвигалась разномастная и разнокалиберная саранча: итальянцы, испанцы, чехи, финны, румыны, венгры, болгары («Братушки, мать их!..» – со злостью подумал о последних старшина)…

Так что вполне можно было сойти за чеха с немецкими корнями или, на худой конец, за фольксдойче[23], коих немало убыло в фатерлянд из прибалтийских стран после присоединения их к СССР.

Ночью, когда движение в коридоре прекратилось, Татарчук, кусая губы от боли, надел брюки, потихоньку обулся – обмундирование лежало рядом, на стуле, но оружия не было. Немного пришлось повозиться с мундиром – когда старшина застегивал пуговицы, руки дрожали, пальцы были непослушными.

Одеваясь, он мысленно поблагодарил судьбу и свои привычки. Имея тайную склонность к фатовству, которой стыдился и тщательно скрывал от товарищей, старшина, готовясь в отпуск, купил по случаю на барахолке немецкое шелковое белье, и перед предстоящим отъездом впервые натянул его на себя. Это, видимо, и спасло его от разоблачения – отсутствию документов в горячке боя никто не придал значения. Такие вещи на войне случаются сплошь и рядом.

Но рано или поздно раненым офицером без документов должна была заинтересоваться контрразведка. Этого нельзя было допустить, и Татарчук решил уходить немедля, хотя и чувствовал себя отвратительно.

Старшина подошел к окну и, стараясь не шуметь, потянул на себя раму; она поддалась легко. Выглянул наружу и порадовался – палата находилась на первом этаже. Дернулся обратно, остановился возле койки соседа, судя по мундиру, капитана, прислушался. Тот спал, тяжело дыша.

Татарчук взял с тумбочки увесистую металлическую пепельницу, крепко сжал ее в руках, примерился… – и поставил обратно. Убить безоружного, раненого человека, пусть даже врага, старшина не смог.

Перевалившись через подоконник, Татарчук упал на землю и едва не закричал от боли, которая на миг помутила сознание. С силой прикусив зубами кисть руки, чтобы не выдать себя часовым, охранявшим госпиталь, ни единым звуком, он некоторое время лежал неподвижно, собираясь с силами и стараясь забыть о боли. Затем с трудом поднялся на ватные ноги и, осмотревшись, медленно побрел через скверик к невысокому забору…

Дальнейшие события старшина помнил смутно. Несколько раз он терял сознание, иногда даже полз; по спине бежали теплые струйки – видимо, разошлись швы на ране.

На улице Боролевского (гитлеровцы переправили раненого Татарчука в госпиталь, который находился в Засанье), в одной из подворотен, Татарчук надолго потерял сознание и очнулся уже утром от ожесточенной перестрелки. Четверо советских солдат, – судя по форме, пограничников – успешно отстреливаясь от немногочисленных фельджандармов, уходили к берегу Сана.

– Товарищи! Това… – Татарчук полз из подворотни наперерез пограничникам.

Один из них, заметив старшину, привычно вскинул трофейный автомат, но другой придержал его за руку:

– Постой, Никита! Он разговаривает по-русски.

– Ну и хрен с ним! – зло огрызнулся Никита. – Мало ли что он там трандит. Ты что не видишь – он в немецком мундире. Фриц, точно тебе говорю. Притворяется, сука. Счас я его…

– То-ва-ри-щи… Я свой… – Язык старшины ворочался с трудом.

Татарчук попытался подняться на ноги, но тут же со стоном уткнулся лицом в брусчатку.

– Э, да это старшина Татарчук! – радостно закричал пограничник в изодранной гимнастерке.

Он служил в комендантском взводе и хорошо знал старшину…

В тот же день Ивана Татарчука эвакуировали в тыл. Примерно через неделю ему пришлось взять в руки оружие – советские войска отступали, и тыл стал передовой. Ранение было неопасным, но долечиться старшина так и не успел.

Глава 5

Румыны

Капрал Георге Виеру, невысокий худощавый парень двадцати трех лет, читал письмо из дому:

«…А еще сообщаю, что Мэриука уехала в Бухарест. Она вышла замуж за сына господина Догару. Ты должен помнить этого типа; он что-то себе сделал и стал прихрамывать на левую ногу, поэтому в армию его не взяли. Мэриука приходила перед отъездом попрощаться. Вспомнили тебя, поплакали. У них в семье большое несчастье, мы тебе уже писали, – на фронте погиб отец. А неделю назад младший брат Петре попал под немецкий грузовик, и теперь у него отнялись ноги. На этом писать заканчиваю, береги себя, Георге, когда стреляют, из окопа не высовывайся. Я молюсь за тебя каждый день, и мама тоже. Все мы целуем тебя. Твоя сестра Аглая. Тебе привет от Джэорджикэ и Летиции».

– Что раскис, Георге?

– А, это ты, Берческу…

Виеру подвинулся, освобождая место для товарища. Берческу закурил, мельком взглянул на письмо, которое Виеру все еще держал развернутым, и спросил:

– От Мэриуки?

– М-м… – промычал неопределенно Георге и спрятал письмо в карман.

– Закуришь? – Берческу протянул Георге помятую пачку дешевых сигарет.

– Давай…

Покурили, помолчали. Берческу искоса поглядывал на Виеру – тот был явно не в себе.

– Все, нет Мэриуки… – наконец выдавил из себя Георге.

И, поперхнувшись сигаретным дымом, закашлялся, как старый дед.

– Что, умерла?!

– Вышла замуж.

– Да ну?! За кого?

– Ну не за меня же!

Виеру вскочил на ноги, отшвырнул недокуренную сигарету и скрылся в блиндаже. Спустя пару минут за ним последовал и Берческу. Виеру лежал на нарах, закинув руки за голову, и о чем-то сосредоточенно размышлял.

– Кхм! – прокашлялся с порога Берческу.

Виеру посмотрел на него и отвернулся к стене.

– Георге… – голос Берческу слегка подрагивал. – Ты это… ну, в общем, не переживай. Война скоро закончится, ты молодой, найдешь себе другую. Девушек много, а парней после войны будет маловато. Для нас сейчас главное – выжить. А там… хоть трава не расти.

– Берческу! – Виеру резко поднялся, схватил товарища за рукав. – Давай уйдем! Домой.

– Ты что, Георге! – Берческу в ужасе замахал руками. – Поймают – пули не миновать! Здесь хоть есть надежда на солдатское счастье. А когда попадешь под военно-полевой суд, то и архангелы не помогут.

– Тогда я уйду сам! Ничего я уже не боюсь, Берческу. Не могу! Не хочу! Три года в окопах. Ради чего? Немцы нас хуже скотины держат. А свои? Вчера капитан Симонеску избил денщика до полусмерти только за то, что тот нечаянно прожег утюгом дыру на его бриджах. А тебе, а мне мало доставалось?

– Да оно-то так… – Берческу мрачно смотрел в пол. – Я тоже об этом думал…

– Ну а если думал, то в чем вопрос?

– Боюсь я, понимаешь, боюсь!

– Никогда не замечал, чтобы ты праздновал труса. Даже под Одессой, когда от нашей роты осталось всего ничего, человек пять, мы и тогда с тобой головы не потеряли. Что ж теперь так?

– Георге, немцам скоро капут. Русские бьют их в хвост и гриву. Нам всего лишь нужно набраться терпения и немного подождать. Зачем лезть на рожон? Жандармы как псы-ищейки по дорогам рыскают. А у нас сейчас не жизнь – малина. Пока прибудет пополнение (да и успеет ли оно прибыть?), мы можем преспокойно отъедаться и отсыпаться, забыв хоть на время про артобстрелы и беспощадные штыковые атаки «черных дьяволов»[24].

– Если, конечно, русский летчик не сбросит на нашу роту пару бомб, – мрачно заметил Виеру. – Каждый день над головами летают…

– Эка невидаль – бомбы. Мы от них заговорены.

Берческу и Виеру при этих словах, не сговариваясь, молча постучали по деревянному столбу, установленному для прочности наката посреди блиндажа. В их военных приключениях и впрямь был уникальный случай. Авиабомба упала на землю точно между ними и не взорвалась. Они даже не сообразили, что нужно спрятаться в окопе, настолько все неожиданно произошло.

В конечном итоге с наблюдательного пункта солдатам сообщили, что бомбу утерял подбитый немецкий «дорнье»[25] (вернее, сбросил на позиции союзников-румын, чтобы облегчить свой вес и дотянуть до запасного аэродрома). И рота потом долго перемывала косточки неизвестному немецкому асу, который мог угробить целый взвод.

Ночью запасную роту, в которой служил капрал Виеру, подняли по тревоге, усадили в грузовики и отправили в неизвестном направлении. Ехали долго, почти до самого утра. А когда рассвело, Виеру увидел, что они находятся на свежевырытых танковых позициях.

Это созерцание здорово расстроило Георге (и не только его): неужели неукомплектованную роту все-таки решили бросить на передовую? Но, присмотревшись к местности и немного освоившись в новой для себя роли, бывалые солдаты сообразили, что они находятся пусть и не в глубоком тылу, но и не на самом опасном участке. И что до линии фронта никак не меньше десяти километров.

Три последующих дня солдаты трудились, не покладая рук: сколачивали фанерные макеты танков и пушек, красили их в защитный цвет. На третий день макеты начали устанавливать на хорошо оборудованные и замаскированные позиции, откуда немцы спешно убирали танки, противотанковые орудия и тяжелые минометы.

Георге старательно обтесывал длинную жердь – ствол пушки-макета. Работа спорилась, время бежало незаметно. Пряный дух свежей щепы приятно щекотал ноздри, и капрал пьянел от такого мирного, уже подзабытого запаха. Рядом, что-то мурлыча под нос, трудился и обнаженный по пояс Берческу – полуденное солнце припекало не на шутку.

– Эй, капрал!

Виеру оглянулся и увидел коренастого немецкого унтер-офицера, который махал ему рукой; немец был на голову выше капрала и гораздо шире в плечах.

– Поди сюда! – позвал немец.

Виеру нехотя поднялся, стряхнул с одежды мелкие щепки и направился к большой группе немецких солдат. Беззаботно посмеиваясь, они собрались вокруг поддомкраченного грузовика; на земле лежало колесо, а возле него стоял автомобильный насос.

– А ну качни… – Унтер-офицер показал на насос.

До Георге, который все еще пребывал в радужном настроении, навеянном работой, смысл этих слов дошел с трудом. Он уже было взялся за рукоятку насоса, как вдруг кровь ударила в голову, и Георге, медленно выпрямившись, мельком взглянул на унтер-офицера и пошел обратно.

– Эй, ты куда?! Стой!

Унтер в несколько прыжков догнал Георге Виеру и схватил за плечо. Георге обернулся. От капрала повеяло сивухой – унтер-офицер был навеселе.

– Ты что, не понял? Пошли, поработаешь… – Немец потянул капрала за рукав.

– Да пошел ты…

Виеру резко отдернул руку и зашагал дальше.

– Георге, берегись! – вдруг услышал он крик Берческу.

И в тот же миг сильный удар сзади свалил Виеру с ног. У Георге даже бенгальские огни замерцали перед глазами.

– Паршивый мамалыжник… – зашипел, брызгая слюной, унтер и пнул Георге ногой. – Вставай, румынская свинья! Работать, арбайтен!

Георге мигом вскочил на ноги и, совершенно не отдавая себе отчета в том, что делает, в дикой ярости заехал унтеру кулаком в зубы. От сильной обиды у капрала даже на мгновение помутилось в голове. Немец явно не ожидал такого оборота, отшатнулся, провел тыльной стороной руки по губам, и, увидев кровь, с бранью набросился на Георге.

Они сцепились и покатились по земле, награждая друг друга увесистыми тумаками. Унтер явно был сильнее, и уже начал одолевать Георге, но капрал изловчился и укусил его за ухо до крови.

Немец взвыл от боли и вскочил, как ошпаренный, стряхнув с себя Виеру словно медведь охотничьего пса. Наверное, у него в этот момент мелькнула мысль, что нужно ретироваться, иначе взбесившийся румын может перегрызть ему глотку.

Но не тут-то было. Виеру уже завелся не на шутку. Схватив автомобильный насос, он сначала уложил на землю унтера сильным ударом по голове, а затем начал гонять остальных немцев, которым сразу стало не до зубоскальства.

– Держись, Георге! – долетел до Виеру голос Берческу. – Мы идем на помощь! Бей гансов!..

Немецкие и румынские солдаты дрались до тех пор, пока не прибыл наряд полевой жандармерии. В рваном обмундировании, окровавленные, с синяками и ссадинами на открытых участках тел, «союзники» продолжали выяснять отношения даже будучи под конвоем. Правда, словесно…

– Расстрелять мерзавцев! Всех! – Начальник штаба 40-го танкового корпуса полковник фон Кальден топнул ногой. – Они осмелились поднять руку на солдат фюрера!

– Господин полковник! – Начальник штаба 3-й румынской армии генерал-майор Михаэску, спокойный и корректный, поднялся из-за стола. – Я считаю, что это не лучший способ поднять боевой дух румынских солдат перед предстоящими боями.

– Какое мне до этого дело! Ваши солдаты совершили преступление и должны за это отвечать по законам военного времени. Шестеро немецких солдат доставлены в госпиталь. Двое из них в тяжелом состоянии. А общее число избитых составляет не менее тридцати человек! Я требую отдать зачинщиков драки под трибунал!

– То, что вам нет дела до результатов предстоящего сражения, где боевой дух – одно из слагаемых победы, я постараюсь довести до сведения командующего группой армий «Южная Украина» генерал-оберста Фриснера. Ну а по поводу зачинщиков драки я не возражаю: по нашим сведениям, потасовку затеял немецкий унтер-офицер Отто Блейер.

– Господин генерал, вы меня неправильно поняли, – стушевался фон Кальден при имени генерала Фриснера. – Возможно, э-э… в этом есть вина и немецких солдат. Но драка была больше похожа на бунт! И этот ваш… – Полковник открыл папку, нашел нужный листок: – Капрал Георге Ви-е-ру, – с отвращением прочитал по слогам. – Он самый настоящий красный! Я приведу его высказывания…

– Не нужно… – Генерал-майор устало отмахнулся. – Капрал Виеру пойдет под военно-полевой суд. Но остальные солдаты будут освобождены из-под стражи и немедленно отправлены на фронт. Это мое окончательное решение. Вас оно устраивает, господин полковник?

– В какой-то мере, да, но… – фон Кальден замялся.

Генерал-майор понял его с полуслова.

– Этот разговор, господин полковник, останется между нами, – сказал он веско. – Командующий слишком занят, чтобы разбирать подобные незначительные недоразумения.

– Конечно, господин генерал! – просиял полковник. – Ваше решение верное, и я к нему присоединяюсь…

Георге и Берческу сидели в одной камере, имевшей вполне приличный вид. Вместо нар стояли двухъярусные койки, на которых даже были матрасы. Виеру изредка щупал заплывший глаз, вокруг которого был синяк размером с блюдце, и тогда Берческу посмеивался, несмотря на то, что у самого вид тоже был не ахти какой.

– Георге, а здесь лучше, чем в нашей части, – неизвестно отчего довольный Берческу похлопал по стене из пористого ракушечника. – Кормят вполне сносно, тихо, спокойно… Даже сигареты выдали.

– Это точно, – весело согласился Виеру, и потянулся до хруста в костях. – Хорошо бы посидеть в этой камере… – тут он понизил голос, – до конца войны.

– Да-а, мечта… Георге, но как ты того унтера… – Берческу весело заржал. – Ей-богу, я не ждал от тебя такой прыти…

Через день рядового Берческу освободили, а капрал Виеру остался в камере ждать приговора военно-полевого суда.

Глава 6

Дезинформация

Часовой словно издевался над разведчиками: стоило Пригоде встать на четвереньки и изготовиться для броска через неширокую просеку, неизвестно для каких целей расчищенную гитлеровцами от деревьев и кустарника, как он тут же оборачивался и шел в направлении разведгруппы.

Пригода весь извелся и уже начал злиться. Он несколько раз довольно выразительно поглядывал в сторону Маркелова и делал характерный жест большим пальцем возле своей шеи, но старший лейтенант отрицательно покачивал головой – лишний раз шуметь ни к чему…

«От вэзучый, харцызяка… – тоскливо думал Пригода, наблюдая за ретивым служакой словно голодный кот за канарейкой в клетке. – Заризав бы фрица як курча… И шо вин там сторожыть?»

Старший лейтенант, лежавший неподалеку от Петра, в отчаянии захлопнул планшетку с картой маршрута разведгруппы – уже который раз придется менять направление поиска! На рожон лезть без нужды не хочется, да и нельзя, а обойти немецкие посты нет никакой возможности. Фрицы плотно перекрыли нужное направление. Они будто знали, что именно в этом месте и в этот час здесь будут идти русские разведчики…

От эсэсовцев на перевале удалось уйти без потерь – спасительной ночи разведчики все-таки дождались. Правда, из-за этого пришлось впервые изменить маршрут, тщательно разработанный штабными работниками.

Однако эсэсовцы все равно не дали разведчикам добраться до тропы, которая вела через перевал, и оттеснили их в долину. Короткий бой на встречных курсах с небольшой группой эсэсовцев разведчики выиграли, – уложили всех немцев без лишнего шума (их было трое), взяв на ножи, – но все равно толку от этого было мало, потому что эта троица оказалась всего лишь передовым охранением глубоко эшелонированного заслона.

Маркелов несколько раз пытался выйти на нужные координаты. Увы, злой рок словно висел у разведчиков над головами. Казалось, что немцам известен маршрут разведчиков, что они неизвестно каким образом читают их карту и ждут именно в той стороне, куда старший лейтенант нацеливал разведгруппу.

И все-таки, несмотря на досадные накладки, разведчики добыли чрезвычайно ценные сведения о сосредоточении танковых и артиллерийских подразделений вермахта, о чем незамедлительно доложили в штаб фронта – рация работала безупречно. Все выходило на то, что немцы в срочном порядке снимают с центрального направления свои самые боеспособные части (в том числе и механизированные) и перебрасывают их в другие места, скорее всего, на фланги.

Такие переброски разведчики наблюдали несколько раз. Немецкие «тигры» ползли бесконечной железной лентой в двух-трех десятках метров от притаившейся разведгруппы, и Маркелов лишь зубами скрипел от бессилья – ударить бы сейчас по бортам этих тупорылых фашистских махин прямой наводкой бронебойными снарядами. Или вызвать бомбардировщики.

Увы, разведчики – не авиационные корректировщики. И выходить в эфир им положено строго по графику. Поэтому, немного понаблюдав за движением танковой колонны, разведгруппа снова исчезала в зарослях, – чтобы проверить очередной объект пояса укреплений, возведенных гитлеровцами на подступах к Кишиневу.

Но в какой-то момент преследователи куда-то пропали, словно сквозь землю провалились, и это обстоятельство почему-то сильно встревожило Маркелова. Немцы чересчур последовательны и упрямы, чтобы вот так просто взять и отказаться от возможности ликвидировать в своем тылу советскую разведгруппу.

Исчезновение шести разведгрупп, неудачи остальных при переходе линии фронта, солидно поставленная блокировка возможных маршрутов поиска – все говорило о том, что гитлеровское командование весьма тщательно позаботилось о сохранности своих тайн. Особенно тех, что касаются оборонительных сооружений и мест дислокации военной техники.

А тут – полное спокойствие, никаких намеков на повышенную боевую готовность в связи с проникновением русских разведчиков в свой глубокий тыл, тем более что дальнейший маршрут разведгруппы немецкая контрразведка могла вычислить вне всяких сомнений. Вариантов для выхода из полосы укреплений было не так уж и много.

Возможно, подобное разгильдяйство объяснялось большой нервозностью гитлеровцев – что ни говори, а уже пошел четвертый год войны. Проигранной немцами войны, это и ежу понятно. Тем более что вскорости должно было грянуть наступление, а этого момента любой военный, от солдата до генерала, ждет с невольным трепетом. И неважно, на какой он стороне. Каждый из них думает лишь об одном (хотя и старается в этом не признаваться даже самому себе): минует ли меня и на этот раз злая судьбинушка? Только совсем уж отмороженные – «псы войны» – жаждут от боя только крови и нимало не обеспокоены своим будущим.

Но такие люди редки, а значит, их поведение не характерно для остальных солдат.

И все же, все же… Старший лейтенант просто не мог поверить в то, что педантичные немцы не довели дело до конца. Так не бывает! Уж он-то хорошо знал натуру немецких контрразведчиков. Это еще те клещи. В ближнем поиске разведке все-таки полегче, потому что обученным спецам противостоят обычные солдаты вермахта.

Однако стоило разведгруппе забраться в глубокий тыл немцев, как сразу же начинала работать целая система выявления и уничтожения вражеских разведчиков и диверсантов. Весьма эффективная система. Контрразведчики абвера хорошо знали свое дело…

Помаявшись еще какое-то время в сомнениях и размышлениях, Маркелов приказал отходить. Пригода досадливо поморщился, еще раз окинул взглядом довольно крепкую фигуру часового и пополз в глубь лесных зарослей за остальными.

Спустя полчаса разведчикам в очередной раз повезло – они наткнулись на батарею противотанковых пушек-макетов, а рядом, буквально в километре, разведчики обнаружили скопище танков – около двух десятков – и тоже фанерных.

– Не нравятся мне эти деревянные игрушки… – сказал Татарчук. – Ох, не нравятся…

Покусывая травинку, он задумчиво смотрел на мощный эскарп, за которым скрывались в глубоких наклонных траншеях макеты танков.

– Мы на маршруте видели их уже много, как бы не сказать – чересчур много, – продолжил он скептически. – А, командир?

– Да, – хмурясь, ответил Маркелов. – Похоже, на этом участке фронта немцы не ждут наши войска. Чего не может быть в принципе. Значит, это ложные или запасные позиции.

– Ну, хорошо, допустим, это и впрямь ложные позиции. Тогда почему они так тщательно замаскированы с воздуха?

Татарчук показал на маскировочные сети, прикрывающие макеты.

– Ты в чем-то сомневаешься?

– Не знаю… – Татарчук был непривычно угрюм. – Не нравится мне это – и все тут! Вы только посмотрите, как все тут добротно оборудовано. Что, фрицам делать больше нечего, как только рыть такие капитальные траншеи под эти дрова?

– Возможно, позиции и впрямь приготовлены под настоящие танки и орудия, да потом технику перебросили в другое место. Ты сам видел танковые колонны на марше. Где-то же они должны были укрываться.

Маркелов чувствовал, что спорит больше по инерции – в глубине души он был согласен со старшиной.

– У меня есть предложение, командир.

– Выкладывай.

– На связь мы должны выйти примерно через час. За это время не мешало бы посмотреть на эти позиции вблизи. Пощупать их ручками. А то мы посчитаем фанерки, запишем – и в кусты. Так не годится. Нужно рискнуть.

– Да, риск есть, и немалый…

Старший лейтенант в задумчивости покусывал нижнюю губу. В голове вертелась догадка, но он старался ее не замечать, потому что она была потрясающе ужасной. Но все равно, надо было на что-то решаться.

– Если нас водят за нос, то там может быть засада, – хмурясь, сказал Маркелов. – Но делать нечего, нужна проверка. Ладно, решили, пойдешь Иван с Ласкиным. Только будьте очень осторожны! Никакой партизанщины. А то знаю я вас… Ползите, как змеи, чтобы не шелохнулась ни единая веточка. Ежели что, мы вас прикроем.

Татарчук и Ласкин ушли. Остальные рассредоточились и замаскировались, держа оружие наготове. Потянулись томительные минуты ожидания.

Красавец-шмель обстоятельно осматривал круглые головки клевера невдалеке от Пригоды. Петро ностальгически вздохнул: надо же, земля чужая, а шмели в точности, как в его родном селе Бережки. Как там сейчас дедушка Макар… Трудно, поди. Разруха…

Шмель чересчур увлекся собирательством нектара и угодил в ловушку. Он нечаянно зацепил крылом паутину, дернулся несколько раз, пытаясь освободиться, и притих в недоумении. Большой серый паук с черным крестом на брюхе выскочил из-под широкого листка какой-то травы, где он сидел в засаде, и заторопился к своей будущей жертве.

Шмель басовито загудел при виде разбойника, рванулся в сторону, но паук тут же забегал вокруг пленника, опутывая его клейкими нитями. Так продолжалось несколько минут. Но вот голодный паук, упаковав, как ему показалось, шмеля должным образом, решил приступить к трапезе.

Удар жалом был неотразим. Казалось, что паука пронзила черная молния. Трепыхнушись несколько раз, он обмяк, свалился вниз и беспомощно повис на тонкой паутинке.

Плененный шмель удвоил усилия, чтобы освободиться из липких объятий паутины. И у него начало получаться. Пригода, восхищенный его бойцовскими качествами, решил помочь отважному красавцу. Он оборвал тонкой веточкой паутину, и шмель, победно жужжа, улетел в синее небо.

И в этот момент рядом с Пригодой раздался чуть слышный шорох и чье-то тяжелое дыхание. Не поворачивая головы, Пригода скосил глаза и замер – в нескольких метрах от него лежал немецкий солдат!

Крепкие волосатые руки гитлеровца сжимали окуляры цейсовского бинокля, каска была утыкана пучками травы и ветками. Немец пристально вглядывался в сторону макетов – туда, где орудовали Татарчук и Ласкин.

Пригода, затаив дыхание, медленно потянул кинжал из ножен. Прикинул еще раз расстояние до гитлеровца, слегка приподнялся, готовясь к прыжку, быстро окинул взглядом окрестности – и снова застыл неподвижно: немного сзади, среди кустов, он заметил еще двух солдат с автоматами наготове.

Тем временем немец с биноклем, видимо, удовлетворенный увиденным, поднял вверх раскрытую пятерню и, на миг повернувшись лицом к Пригоде, быстро и ловко пополз назад; куда-то пропали и два других солдата.

Петро едва дождался сигнала на отход. Он отбросил ветки, которыми замаскировался, и, сначала ползком, а затем пригибаясь почти к земле, с удивительным для его крупного тела проворством побежал к месту сбора разведгруппы. Все уже собрались вместе, когда Петро выскочил из кустов – его пост был самый дальний.

Пригода, не глядя на заросли вокруг небольшой полянки, где расположились разведчики, медленно подошел к остальным и, изобразив улыбку, тихо сказал:

– Хлопци, сыдить тыхо, нас окружають…

Все на миг оцепенели. Но привычка к самодисциплине возобладала над другими чувствами и эмоциями, и никто из разведгруппы даже не шелохнулся. Первым пришел в себя Маркелов.

– Уходим по одному, – приказал он, стараясь выглядеть беззаботным и довольным «докладом» Пригоды. – Идем без спешки! Степан, береги рацию. Направление – сосновая роща. Друг друга из виду не упускать.

Разведчики скрывались в зарослях так, словно тонули по своей доброй воле в стоялой воде – совершенно бесшумно, так, что ни один листок не зашелестел, ни сухая ветка под ногами не хрустнула. Порядок движения остался прежний. Замыкающим шел Ласкин. Все его чувства и реакции были обострены до предела. Казалось, что лес он просвечивает взглядом – как рентгеном.

Когда сбоку, буквально в нескольких шагах, среди ветвей мелькнули чьи-то холодные настороженные глаза, он едва придержал палец на спусковом крючке автомата. Раньше Ласкин не заметил бы эти две голубые льдинки, заплутавшиеся в зелени. Но теперь он различал каждый древесный побег в отдельности, каждый нарост на стволе дерева, встречающегося по пути, каждую былинку под ногами…

Короткий привал устроили в ложбинке на вершине небольшого холма, поросшего молодым сосняком. Роща хорошо просматривалась, и разведчики почувствовали себя в относительной безопасности.

– Татарчук, рассказывай! – бросил Маркелов еще на подходе к холму.

– Танки были на этих позициях не позже вчерашнего дня.

– Ты уверен?

– Вполне. Следы траков на дороге убрали при помощи волокуши, а затем пустили грузовики и мотоциклы. Здесь у них почти чисто, если не очень присматриваться.

– Что еще?

– Несколько свежих окурков, пряжка от комбинезона, оброненная недавно, в одном месте танк выехал на обочину и слегка ободрал кору на деревьях. В двух местах, видимо, при дозаправке, пролито горючее.

– Все?

– Нет. В лесу обнаружили добротный блиндаж, очень хорошо замаскированный, вместительный. Наверное, укрытие для танковых экипажей. Но самое главное заключается в другом: фрицы оставили там постели! Лишь скатали их в скатки. Забыли по запарке? Вряд ли. Это немцы-то… Да и куда им так сильно спешить. Дальше мы не осматривали – не было времени. Пожалуй, все.

– Пригода!

– Бачыв фрица, як оцэ вас!..

И Петро в нескольких словах рассказал об увиденном.

– Говоришь, тот самый часовой, который по идее должен в это время быть в двух часах ходу отсюда? Не ошибся? – недоверчиво спросил Маркелов.

– Ни! – уверенно ответил Пригода. – Шо я, зовсим дурный?!

На этот гипотетический вопрос никто даже не подумал отвечать. Все смотрели на Маркелова – ждали его команды. Несмотря на молодость, – старлей был моложе всех – он мыслил как умудренный сединами мужчина. Может, потому, что Маркелов боялся ударить в грязь лицом перед своими старшими товарищами, он никогда не принимал скоропалительных решений.

– Та-ак… – протянул старший лейтенант.

Маркелов неожиданно почувствовал, как в груди шевельнулось чувство, похожее на страх. Тревожно сжалось сердце, трепыхнулось больно, и сильно застучало, все учащая и учащая частоту ударов.

Неужели все это время они передавали в штаб дезинформацию?! Неужто его догадка верна? От этой мысли Маркелову едва не стало дурно. Он побледнел.

– Деза… – словно подслушал его мысли, коротко отрубил Кучмин.

– Я тоже так думаю, командир, – отозвался и Татарчук. – Они нас как щенков к проруби ведут. Что делать будем?

– Связаться со штабом и передать им… – начал было Степан.

– Что мы снабжали их сначала дезинформацией, а теперь начнем предлагать свои домыслы?! – с горечью перебил его старший лейтенант. – Так? Кто теперь может поручиться, что наши сведения соответствуют действительности?

Маркелов задержал взгляд на Кучмине.

– Ты поручишься? Или ты? – обернулся он к Ивану Татарчуку.

– Так что же тогда делать? – растерянно спросил Татарчук.

– То же, что и до этого, – идти по маршруту. Потому что, если мы сейчас повернем обратно для проверки разведданных, наши «телохранители» на этот раз нас не упустят. Пусть они продолжают считать, что все идет по их плану. Но – до поры, до времени…

Теперь Маркелову стали понятными и «нерешительность» эсэсовцев, которые, после того как оттеснили разведгруппу на нужное для них направление, убрались восвояси, уступив место, судя по всему, опытным контрразведчикам вермахта; и усиленные заслоны, которые и в самом деле были непроходимыми, поскольку для разведгруппы был определен совсем другой маршрут; и удивительное затишье все эти дни в тылу гитлеровцев… И, наконец, дрессированные собачки полковника Дитриха, отличающиеся молчаливостью во время работы, у которых вдруг ни с того, ни с сего прорезался голос. Ищеек с «голосом» специально включили в группу преследования, дабы разведчики могли своевременно услышать их и убраться восвояси, но только в нужном гитлеровцам направлении.

Нет, нужно во что бы то ни стало проверить разведданные! Хотя бы выборочно, если немцы не дадут до конца довести задуманное.

– Подходят, командир, – доложил Ласкин.

Он наблюдал за рощей в бинокль.

– Здорово маскируются, гады! – сказал Ласкин со злобным восхищением. – Даже ветки не шевелятся.

– Спецы… – злобно буркнул Кучмин. – Мало мы их резали… Сделать бы засаду.

– Пусть еще немного поупражняются, – сказал Маркелов и развернул карту. – Подойдите сюда! Смотрите и запоминайте…

1 августа 1944 год. Из сводок Совинформбюро. «Западнее и юго-западнее города Псков наши войска продолжали вести наступательные бои, в ходе которых заняли более 60 населенных пунктов, среди них крупные населенные пункты Боровенки, Шелехова, Беяс, Яунанна и железнодорожная станция Лытэне.

Северо-западнее и западнее города Даугавпилс (Двинск) наши войска с боями заняли более 200 населенных пунктов, среди которых город Ливани, крупные населенные пункты Дигная, Слотас, Рубене, Асаре, Гарсене, Дидсоле, Рокишкис, Жиобишкис, Панделис и железнодорожные станции Дигная, Рокишкис, Гинджуляй.

Северо-западнее и западнее города Иелгава (Митава) наши войска овладели уездным центром Латвийской ССР городом и железнодорожной станцией Тукумс, городом и железнодорожной станцией Добеле, а также с боями заняли более 100 других населенных пунктов, в том числе Клапкалнс, Джуксте, Беремуйжа и железнодорожные станции Правину, Слампе, Джуксте, Будас, Ливберзе, Бракшти. Таким образом, наши войска перерезали все пути, ведущие из Прибалтики в Восточную Пруссию.

Войска 3-го Белорусского фронта, сломив упорное сопротивление противника, штурмом овладели оперативно весьма важным узлом коммуникаций и мощным опорным пунктом обороны немцев – городом и крепостью Каунас (Ковно), а также с боями заняли более 300 населенных пунктов, среди которых крупные населенные пункты Ганусевичи, Вендзягола, Антогини, Бобты, Рынгвальдышки, Азерес, Юра, Богата, Дыдвиже, Гиже, Сусники, Видэгайлы и железнодорожные станции Ольксняны, Мажуце.

Западнее и юго-западнее города Бельск наши войска заняли более 100 населенных пунктов, в том числе крупные населенные пункты Пятково, Топчево, Глинники, Брянск, Рудка, Лемпица, Стадники, Дрогичин.

Западнее города Седлец наши войска овладели городом Калушин, а также с боями заняли более 30 других населенных пунктов, в числе которых Нивиска, Земаки, Чарновонж, Сенна, Слухоцин, Грошки и железнодорожные станции Кошевница, Мрозы. Наши войска взяли в плен командира разбитой 73-й немецкой пехотной дивизии генерал-лейтенанта Франек вместе с его штабом.

На других участках фронта – без существенных изменений».

Отступление 2

Лейтенант Маркелов

Командир полковой разведки капитан Бережной изучал новую директиву командующего войсками. Это был крепкий седоволосый мужчина лет сорока пяти, подстриженный «бобриком». Его ладная подтянутая фигура выдавала в нем профессионального военного.

Мало кто знал, что Бережному довелось повоевать и в Испании[26], и с финнами[27]. На этот счет капитан не очень распространялся. Может, потому, что после испанской кампании Бережного за что-то разжаловали. Но не посадили в лагеря, как некоторых его боевых товарищей.

Бережного призвали на службу уже перед самой войной с немцами; даже награды вернули. Вышло что-то вроде амнистии. Но в звании все-таки понизили…

Пакет из штаба принес вестовой Валиков. Капитан «за хорошую службу» угостил его крепким чаем и галетами, и теперь вестовой хрустел ими в углу блиндажа, примостившись на низеньком топчане.

Валиков не торопился возвращаться в штаб, мудро рассудив, что торопиться туда не следует, – полк находился в тылу, на отдыхе, и как раз получал пополнение – потому что до вечера еще далеко, на улице мороз, а ноги и так уже гудят от усталости.

«…Организовать систему войскового и артиллерийского наблюдения, – читал Бережной. – Иметь в каждой роте и батальоне специальных, хорошо подготовленных наблюдателей; в полках и дивизиях иметь офицерские наблюдательные пункты. В ночное время выдвигать слухачей в непосредственной близости к противнику, обеспечив их надежными средствами сигнализации.

Практиковать на наиболее ответственных направлениях, особенно на плацдармах, организацию офицерского наблюдения от штабов армий. Эти наблюдательные пункты связать со штабами армий телефонами, обеспечив возможность быстрой передачи с наблюдательного пункта в штаб армии всех данных наблюдения.

На всех наблюдательных пунктах, начиная от роты, обязательно вести журналы наблюдения. Все новое, что будет выявлено на стороне противника, немедленно наносить на схемы противника и на артиллерийские схемы целей.

Схемы противника иметь командирам всех степеней, начиная от командира взвода до командира полка. Командирам дивизий и командирам корпусов, а также командующим армиями иметь крупномасштабные карты, на которые систематически наносить данные о противнике, получаемые от всех видов разведки.

Наилучшим способом разведки противника в обороне является захват контрольных пленных, на это дело обратить особое внимание.

Контрольных пленных захватывать не вообще, а именно там, где это нужно, и именно тогда, когда это нужно для выяснения той или иной неясности.

В полках и дивизиях создать из состава разведывательных подразделений специальные войсковые группы для захвата пленных. В состав этих групп отобрать лучших бойцов и сержантов и специально тренировать их в действиях по захвату пленных в различных условиях…»

На этом пункте глаза капитана сузились и он начал читать вслух – чтобы лучше осмыслить сухие формулировки директивы:

– «При разведывательных отделах штабов армий создать одну или две такие группы за счет запасных полков и обучить их настолько отлично, чтобы их действия являлись показательными для разведывательных органов дивизий и полков.

Все выделенные группы поставить в привилегированное во всех отношениях положение. В результате этих мероприятий добиться, чтобы не могло быть случая, когда задачи, поставленные по захвату контрольных пленных, не были бы выполнены…»

– Валиков, поди сюда! – позвал он вестового. – Ты там не уснул?

– Никак нет! Здеси я! – ответил Валиков, торопливо запихивая в карман недоеденную галету.

– Будь добр, позови Горина.

– Ужо бягу…

Валиков накинул на плечи ватник и вышел из блиндажа.

Минут через десять пришел помощник начальника разведки старший лейтенант Горин. Он был черноволос, в очках и сильно смахивал на школьного учителя, который попал в армию по недоразумению. Впрочем, почти так оно и было. До войны Горин работал преподавателем на кафедре иностранных языков.

– Извини, что разбудил, – сказал Бережной, отрываясь от бумаг.

– Ничего. Я уже не спал, а дремал…

Горин подошел к печке, насыпал в кружку заварки и налил кипятку.

– У меня есть две новости… – начал Бережной.

– Я так понимаю, что одна хорошая, а вторая – плохая. И ты не знаешь, с какой начать. Ну что же, грузи для завязки разговора плохую.

– Семен, хорошие новости у нас пока большая редкость.

– Хочешь сказать, что обе новости хреновые?

– Именно.

– Лучше б ты меня не будил…

– Я бы рад. Но прибыло пополнение. А это уже не только моя, но и твоя парафия.

– Так что там у тебя? – Старший лейтенант начал проявлять нетерпение.

Он уже окончательно избавился от сонного настроения, и в его черных глазах засверкали лиловые огоньки.

– Нам приказано создать спецгруппу, в состав которой должны войти лучшие наши разведчики с отменной физической подготовкой, знанием немецкого языка и солидным боевым опытом.

– Давно пора, – философски ответил Горин. – В нашей разведроте можно назвать настоящими разведчиками-профессионалами не более чем пять-шесть человек. Остальным тянуться до их уровня и тянуться. Для выполнения спецзаданий нужны асы. А то мы разбавляем густой кисель ключевой водой, и в итоге получаем большие потери личного состава.

– Ты ничего не понял. Спецгруппа будет работать на штаб армии. В нашем подчинении она останется лишь номинально. Паек, вещевое довольствие, боезапас, теплая землянка… и санчасть, если понадобится. Вот и все наши заботы о спецгруппе. Ну и, возможно, они будут выполнять некоторые наши задания. При этом, судя по всему, постановку задачи нужно будет согласовывать с разведотделом штаба армии. А если быть совсем уж точным, то с начальником штаба генерал-майором Иваном Ивановичем Варфоломеевым. Вся разведка в его непосредственном подчинении. А меня, между прочим, бросает в дрожь, когда я слышу его голос.

– Да ладно тебе… Не так страшен черт, как его малюют. Но вообще это плохо. Я так понимаю, придется отдать лучших… – Горин посмотрел на Бережного с хитрецой.

– Семен, брось свои левые штучки! Ты на что намекаешь? Такой номер не прокатит. Мы должны отдать самых-самых. Понял? Вот и весь сказ. Иначе нас возьмут за кадык и на цугундер. Ты же знаешь Ивана Ивановича. Он хитрый и проницательный как змей. И не посмотрит на наши боевые раны и что вся грудь в орденах и медалях.

Горин тяжело вздохнул, покрутил головой и стал сосредоточенно прихлебывать круто заваренный чай.

– Только вот беда – где найти опытного командира группы? – Бережной вопросительно посмотрел на Горина. – Рискиев и Попов – в госпитале, а Серегин… пусть земля ему будет пухом. Все. На этом комсостав с большим боевым опытом у нас закончился. Татарчук? Он всего лишь старшина. Нужен офицер.

– Так и доложим, – буркнул Горин. – Пусть поищут в других частях.

– Э-э, нет, брат. Таким макаром дело не пойдет. Нам чужих не нужно. Ты ведь знаешь, как трудно они приживаются. Тянет к своим ребятам, с которыми они и щи одной ложкой хлебали, и в огонь рядом шли.

– Ты прав… Ладно, не бери в голову. Что-нибудь придумаем…

Бережной занимался пополнением. По его просьбе в разведроту направляли наиболее грамотных, хорошо развитых физически молодых парней. Те, кому перевалило за тридцать (это Бережной знал благодаря собственному опыту) плохо переносили огромные нагрузки, которые выпадали на долю фронтовых разведчиков. Из-за этого было много потерь.

«Маркелов Алексей Константинович, 1924 года рождения, русский, комсомолец, воинское звание младший лейтенант…»

Капитан Бережной оторвался от бумаг и с неожиданным интересом посмотрел на стройного юношу, который «ел» глазами начальство.

«Птенец… – Капитан вздохнул, вспомнив свою лихую молодость. – Ускоренный выпуск. А смотрится неплохо». Окинув с головы до ног ладную широкоплечую фигуру Маркелова, он сказал:

– Здесь написано, что вы владеете немецким…

– Так точно, товарищ капитан! Владею.

Бережной хотел было сделать офицеру замечание, чтобы тот несколько приглушил свой крепкий, хорошо поставленный голос – фронт не училищный плац, – но передумал: месяц на передовой, и от теперешнего лоска и прыти мало что останется.

– Садитесь. Валиков, ты еще здесь?

– А куды бы я делси?

– Тогда приготовь нам чай.

– С пребольшим удовольствием…

Спустя несколько минут вестовой поставил на стол закопченный чайник и две алюминиевые кружки. Кипяток у разведчиков был всегда наготове.

– Прошу… – Бережной пододвинул к смущенному Маркелову несколько кусочков колотого сахару. – А вообще, – он посмотрел на старые деревенские «ходики», которые тикали на стене, – пора бы уже и пообедать. Валиков, пошарь вон в том ящике. Где-то там у нас припасен «второй фронт». И вообще, тащи сюда все, что найдешь в нашем «буфете».

«Ходики» были реликвией командира разведроты, своего рода оберегом. Вместе с Бережным часы добрались до самого Днестра. Никто не знал, что в них спрятан православный крестик, освященный в храме Николая Чудотворца, который дала капитану мать, когда его направляли в Испанию.

Это было уже в самом конце военных действий. Бережной воевал в Испании в составе интернациональной бригады всего полгода, но они запомнились капитану навсегда. Ведь ему пришлось принять участие в обороне плацдарма на правом берегу реки Эбро. Армия Франко потеряла в этом сражении около 80 тысяч человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Там был сущий ад.

Войска Франко, поддержанные германским авиационным легионом «Кондор», прорвали оборону республиканцев только с седьмой попытки. А потом началось отступление…

Капитан прошел с этим крестиком все ужасы трех войн и остался жив. Мало того, он был всего лишь четыре раза ранен, притом легко. Правда, крестик приходилось постоянно прятать, особенно от политруков. Иначе у Бережного были бы большие неприятности.

В 1941 году, во время отступления, он снял «ходики» в каком-то небольшом украинском селе со стены разрушенной хаты. Только она одна и устояла после бомбежки. Все остальные сельские строения сгорели дотла или были полностью разрушены прямым попаданием бомб.

В том, что «ходики» уцелели, Бережной увидел добрый знак. Мало того, часы не только остались целыми, но еще и тикали, будто и не было кругом смерти и полной разрухи.

Капитан почти машинально положил часы в свой вещмешок (со стороны поведение Бережного выглядело неадекватным; возможно, потому, что он не спал двое суток, едва держался на ногах от усталости и плохо соображал), и с той поры с ними не расставался.

А крестик пристроил с внутренней стороны, возле механизма, чтобы не было видно. И надевал его лишь тогда, когда шел на передовую. (Что, впрочем, случалось довольно часто).

Ефрейтор Валиков разогрел на плите две банки американской тушенки, которую солдаты прозвали «вторым фронтом», положил на стол пачку галет и большую плитку шоколада.

– Ешь, ешь, не стесняйся… – Капитан Бережной как-то незаметно перешел на «ты»; Маркелов ему понравился.

В блиндаж вошел Горин.

– Знакомься, – сказал капитан Бережной и кивком головы указал в сторону Алексея. – Младший лейтенант Маркелов.

– Старший лейтенант Горин…

Маркелов и Горин пожали друг другу руки; видно было, что молодой лейтенант сильно застеснялся. Наверное, ему еще не приходилось здороваться за руку со старшими по званию.

– Между прочим, Семен, – Бережной хитровато сощурился, – этот юноша немецкий язык знает как свои пять пальцев.

– Да ну?

Горин отставил в сторону кружку с чаем и на этот раз острым, цепким взглядом осмотрел лейтенанта, который сидел как на иголках.

– Посмотри, – капитан пододвинул Горину бумаги Алексея.

– Значит, учился в университете… – Горин внимательно изучал сопроводительную записку.

– Так точно, товарищ старший лейтенант! – подхватился Маркелов.

– Сиди, сиди, – поморщился Горин. – Мы не в штабе полка. Слушай, лейтенант, тут вот какое дело…

Он посмотрел на Бережного; тот согласно кивнул. Тогда старший лейтенант продолжил:

– …Вот какое дело – нам действительно нужен толковый офицер, свободно владеющий немецким. По второму пункту у меня сомнений нет, а вот по первому… Ты пойми меня правильно, без обид. Мы недавно такого, как ты, молодца похоронили. Молод, горяч был, а в нашем деле спешка и показная удаль – прямая дорожка на тот свет. А у тебя вообще нет боевого опыта. Это плохо. Но боевой опыт – дело наживное. Главное, чтобы котелок правильно варил. Короче говоря, у меня к тебе есть только один вопрос: в полковую разведку пойдешь?

– Товарищ старший лейтенант! – Маркелов даже побледнел от сильного волнения. – Я… я оправдаю!.. Это… моя мечта, – сказал он уже тише и смущенно потупился.

– Можно было определить тебя в разведку приказом… – Горин прошелся по блиндажу. – Однако, есть одно «но»: ты будешь назначен командиром спецгруппы, основная задача которой – эффективный поиск в глубоком тылу противника. Для этого необходимо – как минимум – отличное владение немецким языком и знание специфики разведывательных операций. Придется учиться. А это совсем непросто. Поэтому требуется твое согласие.

– Я буду учиться! Я постараюсь…

– Не сомневаюсь в этом. – Горин впервые за вечер улыбнулся. – И еще одно, пожалуй, главное: спецгруппа создается приказом по армии из лучших полковых разведчиков и будет выполнять распоряжение разведуправления штаба армии. Нам группа будет подчиняться номинально, однако за подбор кандидатур мы отвечаем целиком и полностью. Прошу это учесть. Ты, конечно, новичок, но мы тебе доверяем. Нам бы очень не хотелось ошибиться…

– Понял, товарищ старший лейтенант, – серьезно ответил Маркелов.

Глубокая складка прорезала его высокий лоб, и мягкие черты юношеского лица вдруг приобрели жесткое, сосредоточенное выражение.

– Доверие оправдаю, – добавил он проникновенно.

– А пока у нас отдых и полк в резерве, займешься подготовкой своих подчиненных к предстоящим заданиям. Судя по бумагам, ты великолепно владеешь личным оружием. Это так? – Горин испытующе посмотрел в глаза Маркелова.

– Да… вроде того… – смутился тот.

– Вот и отлично.

Горин возвратил младшему лейтенанту его офицерское удостоверение.

– А то наши орлы-разведчики совсем разленились, – продолжил он с осуждением. – Даже жиреть начали. Нужно, чтобы они были в форме. Задание понятно?

– Так точно!

– Тогда иди, отдыхай. Поди, устал с дороги… Знакомься с личным составом. Бывший командир разведгруппы Попов находится в госпитале, и выйдет оттуда не скоро. Всеми делами сейчас заправляет старшина Татарчук. Он и введет тебя в курс дела. Старшина – опытный разведчик, из пограничников. Воюет с первого дня войны. Валиков!

– Чаво!

– Проводи младшего лейтенанта к разведчикам. Утром, в половине восьмого, прошу ко мне. Удачи, Маркелов.

– Спасибо…

– Пойдемте… – Валиков страдальчески вздыхал и морщился. Мороз придавил не на шутку, и шагать в расположение полковой разведки у вестового особого желания не было…

На следующий день Маркелов с утра пораньше отправился в штаб и возвратился лишь к двенадцати. Вчера вечером познакомиться толком со своими будущими подчиненными он так и не успел. Разведчики встретили его сдержанно, но доброжелательно. Лишь сержант Кучмин, обстоятельно осмотрев его лицо и фигуру (даже не пытаясь это скрыть), тихо, как бы про себя, пробормотал: «Третий…»

Смысл высказывания сержанта Маркелов понял в штабе, когда его принимали на довольствие. Оказалось, что за полгода разведчики потеряли двух своих командиров. Один из них, лейтенант Серегин, вообще погиб глупо. Его догнала шальная немецкая пуля уже на своей стороне, когда он готовился спрыгнуть в траншею. Перед этим радостный Серегин встал едва не во весь рост (разведгруппа притащила из глубокого немецкого тыла очень ценного «языка»), нарушив этим все предписания негласного устава фронтовой разведки, за что и поплатился своей жизнью.

В этом «уставе» говорится, что самый опасный участок линии фронта – пятачок перед собственными окопами. То ли немцы, опомнившись, ударят по разведгруппе из всех видов оружия, то ли свои по запарке или с испугу (если на часах стоит новобранец) срежут под корень. Не успеешь и пароль сказать.

Шагая по рыхлому, еще не слежавшемуся снегу, который прикрыл разбитую танковыми гусеницами дорогу, младший лейтенант пытался представить свои дальнейшие действия. Это ему плохо удавалось, и когда он открыл дверь землянки, где разместились разведчики, в голове был сумбур – смесь уставных наставлений, советов Горина и личных соображений.

Разведчики обедали. Огромный – косая сажень в плечах и ростом под два метра – сержант Пригода ловко орудовал поварешкой; на его круглом лице задумчиво зеленели добрые, с затаенной грустинкой глаза. Они меняли цвет каждую минуту – от изумрудной зелени до темной, цвета бутылочного стекла, в зависимости от настроения Пригоды.

Быстрый в движениях, словоохотливый старшина Татарчук, с чересчур живым лицом, постоянно меняющим выражение, рассказывал очередной анекдот, на которые был великий мастак.

Рядовой Ласкин, сощурив серые плутоватые глаза, с невероятной скоростью работал ложкой. В конце стола сидел неторопливый кряжистый молчун, сержант Кучмин.

По тому, как старшина Татарчук изредка бросал в его сторону быстрые вопрошающие взгляды, можно было заключить, что мнение Кучмина даже для него отнюдь не безразлично.

– Сидайтэ, будь ласка… – Пригода подвинул Маркелову табурет. – Выбачайтэ, шо нэ ждалы.

– Ничего, ничего, спасибо… – Маркелов принялся за еду.

– Товарищ младший лейтенант! – Татарчук с многозначительным видом протянул Маркелову кружку, наполненную какой-то темной жидкостью. – Перед обедом положено принять. Да и вообще, неплохо бы за знакомство… Ну это… того… – Он выразительно поскреб пятерней свой кадык.

– Что это? – Маркелов пригубил кружку и, поперхнувшись, вскочил. – Спиртное?!

– Так точно… – с удивлением воззрился на него старшина. – Коньяк. Трофейный. Берегли для особого случая.

– Да как!.. Да как вы!.. – Маркелов с негодованием выплеснул коньяк на пол. – Пьянку устраивать?! Стыдно! Чтобы это было последний раз! Ясно, старшина?

– Ага, так точно… – унылый Татарчук с вожделением втянул воздух, в котором сильно запахло спиртным. – Куда уж ясней. И все же, хороший коньяк был, французский. А вы его – на пол…

– Отставить разговоры! – Младший лейтенант посмотрел на часы. – Пообедали? Теперь у нас по расписанию стрельбище.

После обеда распогодилось: подул теплый ветерок, проглянуло солнышко сквозь серые тучи. Первым на огневой рубеж лег Ласкин. Отстрелявшись, он заботливо протер автомат фланелькой и только тогда побежал к мишеням. Возвратился с подавленным видом и скромно пристроился за спиной Пригоды.

– Скверно, очень скверно, Ласкин… – Маркелов сокрушенно покачал головой.

– А я тут причем? Автомат не пристрелян, – оправдывался Ласкин. – Дали нам какое-то барахло…

– Плохому танцору вечно что-то мешает: то калоши, то чересчур широкие штаны, – сухо сказал младший лейтенант.

– Оно, конечно, словами и слона можно завалить… век воли не видать… – чуть слышно выругался задетый за живое Ласкин.

Маркелов услышал лишь конец фразы, хотел ответить что-то резкое, но передумал.

– Рядовой Ласкин!

– Слушаю!

– Дайте мне ваш автомат.

Поставив новый диск, младший лейтенант вскинул автомат к плечу и, почти не целясь, как показалось разведчикам, ударил по мишеням короткими очередями.

– Здорово! – Татарчук считал попадания. – Лучше, чем получается у тебя, Степа.

– Посмотрим, – невозмутимо ответил Кучмин и передернул затвор.

Вопреки трепетному ожиданию Маркелова, которому очень хотелось показать высокий класс в стрельбе, результаты у Кучмина были чуть получше, чем у него, хотя оба отстрелялись на «отлично».

– Старшина! – Алексей завелся. – Ваш пистолет!

По указанию младшего лейтенанта установили дополнительные мишени. Сбросив шинель и держа в обеих руках по пистолету, Маркелов, легко отталкиваясь от земли, побежал, как-то странно заваливаясь то на одну, то на другую сторону; затрещали пистолетные выстрелы.

– Вот это да-а… – Татарчук почесал затылок. – Такого видеть мне еще не приходилось…

– Все пули в «яблочко»! – захлебнулся от восторга Ласкин. – Круто…

– Неплохо бы и нам научиться… – обронил задетый за живое Кучмин.

Теперь он смотрел на нового командира разведгруппы уже другими глазами. Видно было, что Маркелов начал вызывать у сержанта симпатию.

– Чем мы сейчас и займемся… – Маркелов сиял, как новая копейка, – он был в своей стихии. – Это так называемая стрельба по-македонски.

– И в чем ее соль? – спросил Кучмин; у него даже глаза загорелись в предвкушении чего-то необычного.

– Смотрите, как нужно обращаться с оружием. Большие пальцы, которые удерживают пистолеты, плотно сцепляются один с другим. Это называется «македонский захват». Оружие ориентируется на цель стволами, поставленными параллельно друг другу. Стрелять «по-македонски» можно хоть из двух пистолетов залпом одновременно, хоть порознь и поочередно, выстреливая один боекомплект за другим. В любом случае преимущества боевой работы из двух стволов очевидны. Если стрелять даже из одного пистолета, но удерживая две единицы оружия «по-македонски», то такая стрельба по особо важной точечной цели получится гораздо скорострельнее и результативнее. Причиной тому является не только удержание оружия усилиями двух рук, но и то, что дополнительная масса нерабочего в момент стрельбы пистолета не позволяет стреляющему стволу чрезмерно сбиваться при отдаче после выстрела.

– А как целиться при одновременной стрельбе из двух стволов? – спросил Татарчук.

– Некоторые спецы умудряются ловить цель одновременно каждым глазом в прицельные приспособления правого и левого пистолета. Но у большинства стрелков так не получается, поэтому следует целиться визуально из одного пистолета, а второй ориентировать параллельно основному стволу. Чтобы стрельба получилась результативнее, цельтесь мушкой и целиком левого пистолета, а стреляйте из правого.

– А почему так? – снова подал голос Кучмин.

Он даже начал дрожать от нетерпения. Ему хотелось побыстрее встать на огневую позицию, чтобы научиться стрелять по-македонски.

– Потому что правая кисть (если вы не левша) у человека лучше разработана, – ответил Маркелов. – Когда вы научитесь инстинктивно, не задумываясь, ориентировать правый пистолет под левый прицел (а это нарабатывается довольно быстро), начинайте целиться из правого пистолета и нарабатывать координацию наведения оружия левой рукой.

– Да-а… – протянул Ласкин. – Это тебе, Петро, не поварешкой махать.

– Навчымося… Нэ святи горшки липлять…

– Так-то оно так, но… – Ласкин с сомнением посмотрел на свои руки с длинными гибкими пальцами. – Кто что на что учился, Петро… Боюсь, эта грамота мне не по зубам. Вот ежели «перышком» фрица пощекотать – это да. Это мы могём.

– И еще одно, – вдохновенно продолжал младший лейтенант, который почувствовал себя в своей стихии. – На тренировках старайтесь запомнить мышечной памятью возникающее в мышцах силовое напряжение. Переведите его в разряд ощущений. Потренируйтесь делать все это вслепую, а затем, открыв глаза, проверьте визуально, как у вас получилось. При необходимости, введите поправку и снова поработайте с мышечной памятью.

– Это относится к стрельбе залпом с двух стволов или вразнобой? – спросил Татарчук.

– Неважно. Главное, чтобы в кистях рук и плечах постоянно сохранялись координационные усилия, которые запомнились мышцами на удачных тренировках. Тогда все получится так, как надо. Если же переключить внимание на прицеливание, руки разожмутся, и каждый из двух пистолетов начнет стрелять сам по себе. Поэтому на первых тренировочных этапах основное внимание необходимо направлять на общий хват рук, а цель пусть будет восприниматься, скажем так, расплывчато, неконкретно. Оружие само ее достанет, если все будет сделано правильно.

– Наверное, нужно много тренироваться, – сказал Кучмин. – У нас не будет столько времени…

– Не знаю. Скорее всего, да, не будет. Конечно, при частых тренировках результаты растут быстро. Рано или поздно у стрелка проявляется так называемый «координационный эффект» – неожиданно для себя он обнаруживает, что может уверенно и точно поражать цель сразу из двух стволов, не прицеливаясь визуально. И еще одно: чем меньше вы включаете голову при скоростной стрельбе по-македонски навскидку, тем лучше у вас получается результат.

– Мы будем стараться, – горячо заверил Кучмин младшего лейтенанта.

– Ага, – подтвердил Ласкин. – Зуб даю.

– И последнее… – Тут Маркелов немного заколебался, потому как то, что он сейчас собирался сказать, было известно ему лишь в теории. – Думаю, эти знания нам тоже понадобятся. Я имею в виду мгновенное отключение конечностей, то есть стрельба по рукам и ногам одновременно из двух пистолетов при необходимости взять противника живьем. Стволы при этом разводятся в стороны на необходимый угол, чтобы при залповом огне две пули одновременно поразили противника или в оба плеча, или в обе руки, или в обе ноги выше колен.

– Ну, оци акадэмии мы вжэ проходылы, – не без некоторого бахвальства сказал Пригода. – Бо бувають фрицы дужэ шустри…

После «лекции» Маркелова разведчиков нельзя было узнать. За полтора часа они расстреляли весь боезапас, предназначенный для занятий на неделю, и Татарчуку пришлось бежать на склад боеприпасов, где он долго уговаривал знакомого старшину выдать ему дополнительно две сотни патронов к пистолету.

– Та шо вы там, уместе с борщом их трэскаете?! – возмущался старшина.

Он был почти земляком Ивана, из Сум.

– Мыкола, не горячись, – обнимал его за плечи Татарчук. – Мы ж с тобою друзи? А то як жэ. То хиба ты нэ выручишь друга? Нэ вирю!

– От цыганська морда! – сердился Мыкола. – Як змей пидлазыть. Нэ дам, бо усё на подотчете. Нэма запаса.

– Да ладно тебе, чертяка… – С этими словами Иван достал из кармана бутылку трофейного вина с красивой наклейкой. – Держи, куркуль.

Вино и коньяк запасливые разведчики держали на всякий случай. И что удивительно, этот «всякий случай» выпадал на их долю очень часто. Наверное, у него был нюх на хорошие напитки.

– Ну, можэ шо и найду… – сказал Мыкола, и бутылка исчезла со стола с такой потрясающей скоростью, словно ее корова языком слизала.

Он полез куда-то в глубь своей каптерки и шебаршился там минут пять. А когда возвратился, то в руках у него была каска, доверху наполненная пистолетными патронами.

– На, – ткнул он каску в руки Татарчука. – Даю по вэлыкой дружбе. И не вздумай прыйты завтра! Бо знаю я тэбэ. Одэржыш вид мэнэ гарбуза и от ворот поворот. Клянусь, шоб я здох.

– Мыкола, не будь таким жестоким, – с укоризной ответил Татарчук. – Бо мы ж земляки. А за патроны большое спасибо. Эх, брат, где наша Сула!

У Мыколы мгновенно увлажнились глаза. Он шмыгнул носом и буркнул:

– Иды вжэ…

Вечером разведчики куда-то дружно засобирались. Пошушукавшись в своем углу, делегировали к Маркелову, который что-то писал у стола, Татарчука и Пригоду.

– Разрешите обратиться! – молодцевато прищелкнул каблуками франтоватый старшина.

– Почему так официально? – с улыбкой посмотрел Маркелов на своих разведчиков.

И, запнувшись, уставился на Пригоду.

– Товарищ младший лейтенант, – интимные нотки прорезались в голосе Татарчука. – Нас сегодня пригласили на небольшую вечеринку. Девчата-зенитчицы. Тут, неподалеку… И вас, кстати, тоже. Ненадолго, до отбоя успеем… – И уже почти шепотом: – Ну так как?

Маркелов молчал. Тогда, тихо охнув и прокашлявшись, заговорил Пригода, которому больно наступил на ногу Татарчук, взывая о помощи:

– Кх-кх!.. Гарни дивчата. Ей-богу… – Нужные слова почему-то не шли на ум Петру; наконец, отчаявшись, сержант выпалил: – То пидэм, чы ни?!

А онемевший Маркелов не мог оторвать глаз от широкой груди Пригоды, на которой едва помещались многочисленные ордена и медали; про Татарчука и говорить было нечего – тот сверкал, как новый иконостас. Офицер перевел взгляд на Кучмина и Ласкина – у тех тоже было чем похвастаться – покраснел до корней волос, и дрожащим голосом сказал:

– П-пожалуйста, идите… – И уже тверже добавил: – Я, к сожалению, сегодня… занят.

После ухода разведчиков Маркелов бросился на полати и, уткнувшись лицом в чей-то старый ватник, попытался успокоить внезапно вспыхнувшую мальчишескую зависть. Так и уснул, не дождавшись разведчиков.

Перед завтраком не знал, куда девать глаза. «Маменькин сыночек! За орденами на фронт припылил! Кому позавидовал…» – вспомнил спину Татарчука, испещренную шрамами, след пулевого ранения на шее Кучмина, обожженную руку Ласкина…

Занятие по физподготовке явно не получалось. И день был хорош, и за неделю во втором эшелоне силенок поднабрались, а против бега на пять километров с полной выкладкой был даже безотказный Кучмин.

Повинуясь приказу, с горем пополам пробежали чуть больше двух километров, а затем начали валять «Ваньку». Пригода «неожиданно» подвернул ногу, у Татарчука спину прихватило, Ласкин дышал, как чахоточный, а Кучмин просто остановился и, не поднимая глаз на Маркелова, присел возле подорвавшейся на мине полуторки и стал перематывать портянку.

– За два с половиной года набегался… – ворчал Татарчук.

– Та якбы нэ нога… – Пригода пытался изобразить страдание.

Маркелов вздохнул, пнул в сердцах покореженное осколками ведро, которое валялось возле машины, и сказал:

– Ладно, перекур.

– Возьмить мого табачку, – протянул Пригода кисет. – Сам гэнэрал хвалыв. Як закурыв, то сказав, шо Бэрлин побачыв…

Покурили, помолчали, изредка украдкой посматривая на Маркелова, который вдруг повеселел и загадочно улыбнулся.

– Значит, физподготовка разведчикам ни к чему… – как бы размышляя вслух, сказал он, оглядывая своих подчиненных. – Я вас правильно понял?

– Та мы ж нэ проты… – Пригода снова принялся ощупывать ногу. – Ото якбы нэ нога, то всэ б було добрэ…

– Ну а если вам придется встретиться с хорошо обученным и тренированным немецким разведчиком из абвера? Тогда как?

– Було дило… – многозначительно посмотрел на свои кулаки Пригода. – И не раз. Та тилько воны шось дуже хлыпки.

Маркелов вдруг снял ватник и обратился к Пригоде:

– Сержант Пригода!

– Я…

– Представьте, что перед вами гитлеровец. Его нужно взять живым и доставить в качестве «языка». Вам понятно? Начинайте!

– Як жэ цэ? – растерялся Пригода.

– Очень просто, как вы до этого делали. Причем неоднократно. Ну!

– Не, я так нэ можу. Вы ж свий.

– Товарищ младший лейтенант, – вмешался Татарчук. – Сломает ведь…

– Сержант Пригода, я приказываю! Перед вами немец, фашист. Чего вы ждете?

– Ну, як шо вы так хочэтэ… Будь ласка… – меланхолично вздохнул Пригода… и неожиданно стремительно прыгнул на офицера, пытаясь захватить его руку.

Маркелов мягким, пластичным движением ушел в сторону и молниеносно провел какой-то прием. Взлетев в воздух и смешно кувыркнувшись, Пригода зарылся носом в сугроб. Разведчики ахнули.

Растерянный и злой сержант подхватился на ноги и снова бросился на Маркелова. Тот стоял спокойно, улыбаясь. Пригода уже обхватил его своими ручищами, сжал – и вдруг, изменившись в лице, со стоном опустился у ног младшего лейтенанта. Казалось, что Маркелов даже не ударил, а лишь несколько раз коснулся тела богатыря.

Когда Пригоду привели в чувство, Маркелов с виноватым видом сказал:

– Вы извините меня. Немного не рассчитал… Это японское джиу-джитсу.

– Хай йому грэць… – помотал Пригода головой. – Шо тилько нэ прыдумають оти бисови японци…

В конце декабря 1943 года запасной стрелковый полк, получив пополнение, отправили на передовую. И вскоре спецгруппа разведчиков во главе с младшим лейтенантом Маркеловым получила свое первое боевое задание – ушла в глубокий немецкий тыл.

Глава 7

Западня

Мотор, чихнув, заглох. Трехтонный «опель-блиц»[28] прокатился по инерции несколько метров, мигнул фарами и остановился на обочине. Из кабины выскочил водитель, открыл капот.

– Что случилось, Вилли? – окликнули водителя из проходящей мимо машины.

– Вода закипела…

Водитель открутил пробку радиатора и резко отпрянул в сторону – пар со свистом вырвался наружу.

– Помочь? – подошел к нему пассажир – молоденький солдат, недавний член гитлерюгенда, которому едва исполнилось восемнадцать лет.

– Я сам, Курт, – водитель откинул брезентовый полог и полез в кузов грузовика, под тент. – Ты лучше побереги силы для девок, которые ждут нас сегодня в борделе.

Курт поправил ремень винтовки, закурил и неторопливо принялся расхаживать по шоссе. Он улыбался своим мыслям и насвистывал какой-то легкомысленный мотивчик.

Мимо продолжали идти грузовики автоколонны, к которой принадлежала и машина Вилли. Интервалы между машинами из-за плохой дороги были большими, и колонна растянулась почти на километр.

– Эй, Курт! Поехали! – Водитель бросил полупустую канистру обратно в кузов и протер ветошью руки. – Где ты там?

Курт молча залез в кабину и захлопнул дверку.

– Все в порядке, – удовлетворенно констатировал Вилли и повернулся к Курту. – Дай закури… ы-ы…

Водитель на миг лишился дара речи – на месте Курта сидел незнакомый солдат в камуфляже и со страшными глазами, в которых Вилли увидел свою смерть.

Водитель был тертый калач. Он не растерялся, не потерял голову от страха, и даже попытался выскочить на шоссе. Но не успел. Ласкин ударил его ножом в горло в такой же манере, как змея делает свой бросок, – молниеносно и беспощадно.

Когда автоколонна миновала перекресток и шоссейная дорога запетляла среди лесных зарослей, один из грузовиков неожиданно резко свернул на малоприметную грунтовую дорогу и скрылся за деревьями. Вскоре последняя автомашина перевалила в долину, и на шоссе воцарилась тишина…

Они оторвались от немецких контрразведчиков к ночи. Пригода и Ласкин бесшумно сняли заслон из двух эсэсовцев, и разведчики по узкому скалистому коридору вышли к реке, а затем спустились вниз по течению и очутились на шоссе, где незаметно захватили один из грузовиков автоколонны.

Судя по всему, этот вариант для контрразведчиков вермахта был полной неожиданностью, поскольку разведгруппу никто не преследовал, в чем Маркелов не замедлил удостовериться, едва машина прошла первые десять километров по грунтовой дороге. Мотор заглушили и устроили небольшой привал.

Степан Кучмин время привала провел несколько своеобразно. В кузове грузовика он обнаружил около двух десятков деревянных противотанковых «хольцминен» и примерно такое же количество старых немецких металлических мин круглой формы. Взрыватели к ним были упакованы в деревянные ящички и обложены ватой.

Пока разведчики ужинали, Степан перекусывал на ходу; он бегал с саперной лопаткой вдоль дороги, устанавливая и маскируя мины.

Дальше они ехали без остановки до самого утра. Несмотря на удачу с машиной, разведчики были угрюмы и немногословны. Что-то их томило, но что именно, они понять не могли. Когда из-за горизонта показалось солнце, машину, заминировав, бросили.

До цели оставалось совсем немного…

Это было то самое место, где разведчики впервые обнаружили макеты танков и пушек. Маркелов решил начать проверку разведданных последовательно. Уже на подходе к долине они услышали рев моторов; густая желтая пыль поднималась к безоблачному небу, а лязг танковых гусениц не умолкал ни на минуту.

Проход в колючей проволоке, ограждающей танковые позиции, который разведчики проделали в прошлый раз, был аккуратно заплетен, а на бруствере свежевырытого окопчика по другую сторону заграждений сидели два немецких солдата. Танки, если они там были, скрывал плотный частокол из деревьев.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – зло сказал Татарчук. – Как они нас, командир, а?…

– Век свободы не видать… – буркнул злой, как черт, Ласкин. – Кинули, как последних фраеров…

Все выходило на то, что возвращение в часть откладывалось, и он опасался, что припрятанные в блиндаже две бутылки отличного коньяка, реквизированные у какого-то важного чина из румынской администрации, нечаянно угодившего в «невод» разведчиков, найдут и выпьют другие.

А Ласкину так хотелось отметить свой день рождения по-человечески. И заодно обмыть орден, который плутал где-то по штабным закоулкам…

– Поживем – увидим, кто кого кинул, – упрямо нахмурив брови, ответил Маркелов и еще раз уточнил координаты. – Цыплят по осени считают. Для начала пойдет первая связка – Кучмин и Ласкин. Степан, твоя задача – мины. Проверь подходы. Остальным – контроль. И смотрите в оба!

– Подождем до вечера? – спросил Кучмин.

– Времени в обрез… – Маркелов внимательно посмотрел на заграждение. – У нас еще много точек для проверки. Мы должны все сделать обстоятельно, чтобы на этот раз без дураков. Так что нужно идти туда сейчас. И очень хочется, чтобы без лишнего шума. Вы уж постарайтесь, ребята.

– Без драки не пройдем, – сказал Ласкин.

– Я же сказал – без лишнего шума. А как вы это сделаете, не суть важно. Мы уже «засвечены», так что терять нам нечего.

– Понял, командир… – Ласкин хищно оскалился.

Он полз среди высокой травы вслед за Кучминым. Вдруг старший сержант остановился, некоторое время полежал в полной неподвижности, а затем дал знак, чтобы Ласкин не двигался. Взяв немного вправо, Степан пополз дальше.

Возвратился Кучмин спустя десять минут, как определил по своим наручным часам Ласкин. Не говоря ни слова, он кивком головы позвал ефрейтора следовать за ним. Вскоре оба очутились у прохода в «колючке», где их с нетерпением ждали остальные.

– Все проходы, как и предполагалось, заминированы, – хмуро доложил Кучмин. – Теперь нас тут уже не ждут. Закрылись наглухо.

– Пройдем? – озабоченно поинтересовался старший лейтенант.

– Конечно, пройдем. Как скоро – вот вопрос. Да еще средь бела дня…

– Могут заметить… – Маркелов посмотрел на часы и вздохнул. – Но другого выхода нет. Придется снять передовое охранение. От окопа должна быть не заминированная тропинка…

Кучмин провозился с разминированием почти час. Возвратился он мокрый от пота и дышал словно загнанная лошадь.

На этот раз пошли Ласкин и Татарчук. Иван был более подготовлен для таких операций. В разведроте он прослыл мастером маскировки. За его способность подобраться незамеченным к врагу, о которой уже ходили легенды, какой-то штабной умник переименовал Татарчука в Чингачгука.

Кто это такой, Иван не знал. Но, судя по пиетету, с которым было произнесено это прозвище, Чингачгук был по меньшей мере Героем Советского Союза. Татарчук намеревался узнать у Маркелова, на каком фронте воюет Чинганчгук, да все забывал.

Теперь на бруствере сидел лишь один солдат и что-то жевал. «Где же второй?!» – злился Татарчук, который лежал в трех метрах от окопа. Напарник чревоугодника, который вблизи оказался плотным, хорошо упитанным коротышкой, не показывался.

Чуть в сторонке притаился Ласкин, дрожа от нетерпения. «Объект» его забот был как на ладони, и ефрейтор уже мысленно отработал все свои действия. Он ждал сигнала от старшины. Наконец Татарчук подобрался, крепко сжал нож, чуть слышно щелкнул языком и ринулся вперед.

Оба разведчика вскочили на ноги почти одновременно. Часовой-чревоугодник, выпучив с испугу глаза, успел произнести лишь что-то нечленораздельное, когда Ласкин опрокинул его на землю. Татарчук с разбегу ухнул на дно окопа, где мирно посапывал второй немец, и коротко взмахнул финкой…

После того как убрали пост, подтянулись и остальные. Увидев убитых немцев, Пригода белозубо оскалился и показал большой палец – отлично!

Скажи Петру кто-нибудь до войны, что он будет смотреть на покойников-немцев как на мертвых баранов, он никогда бы не поверил. Но теперь Пригоду интересовала по отношению к гитлеровцам лишь техническая сторона дела: откуда был нанесен удар, в какую точку и настолько он эффективным оказался. Главное, чтобы враг подох, даже не пискнув.

Поэтому «работу» Ласкина и Татарчука он оценил по высшему баллу…

Не заминированную тропинку, которая вела к танковым позициям, обнаружили без особого труда по невысоким вешкам с привязанными лоскутами белой материи. Дорога через лес уже была им знакома, и разведчики шли быстро. На выходе из леса они наткнулись на взвод румынских солдат, которые рыли большой котлован; обошли их стороной.

– Ну что там, командир? – Татарчуку не терпелось.

Они затаились на удачно выбранном наблюдательном пункте, представлявшем собой заросший кустарником пригорок. Маркелов разглядывал в бинокль танковые позиции, куда то и дело подъезжали бензозаправщики, а Иван охранял тыл. Остальные разведчики находились поблизости – на всякий случай держали круговую оборону.

По пыльной дороге, которая змеилась на дне долины, шли крытые грузовики, бронетранспортеры, штабные легковушки. Сколько мог окинуть взглядом Маркелов, все пространство было нашпиговано разнообразной военной техникой, которая заполнила почти всю долину.

Но взор старшего лейтенанта был прикован только к танковым позициям, на которых затаились под маскировочными сетками огромные стальные махины – танки неизвестного разведчику типа. Два танка еще только заползали на предназначенные им позиции, поэтому разведчики могли рассмотреть их во всех деталях. По внешнему виду они напоминали «тигров», но были повыше и пошире.

«Пушка, по-моему, та же, что и у “тигра”, – восемьдесят восемь миллиметров, – прикидывал в уме Маркелов. – Но пулеметов не три, а четыре. И один из них зенитный. Что-то новое…»

– Смотри, – передал бинокль старшине.

– Ого! – вырвалось у Татарчука. – Таких зверюг видеть еще не приходилось. Держи, Степа, – Татарчук протянул бинокль Кучмину. – Полюбуйся, что фрицы нам приготовили. Сюрприз.

– Да-а, – протянул Кучмин. – Сюрприз. Может, мы познакомимся с ними поближе? – спросил он у Маркелова.

– Предлагаешь взять «языка»?

– А почему бы и нет? По крайней мере доложим в штаб по всей форме.

– Нельзя. Переполошим фрицев. Это первое. А второе – нам нужен технарь, а не какой-нибудь занюханный румын или немецкий солдат из охранения. Как его выдернуть из этого «загона», где сколько живности копошиться? Была бы ночь… Пересчитаем и будем уходить. Нужно немедленно выйти на связь; теперь сведения у нас вполне на высоте.

– Как с остальными пунктами, где были обнаружены макеты? – спросил Татарчук.

– Доложим все, как есть, все наши сомнения. В том числе и то, что, похоже, гитлеровцы затеяли с нами крупную игру. А это неспроста. Пусть в штабе делают соответствующие выводы. Прикажут – продолжим проверку…

Последним сквозь проход в проволочном заграждении полз Ласкин. Впереди мелькали сапоги Пригоды, сшитые по спецзаказу – из-за большого размера. «Все…» – обрадованно вздохнул Ласкин, когда куски обрезанной проволоки остались позади.

Неожиданно раздался крик Пригоды:

– Тикайте, хлопци! Фрицы! Ах вы ж!..

Кто-то застонал, затрещали ветки кустарника, словно по ним прошелся ураган, где-то в лесу, невдалеке от заграждений, раздались выстрелы.

Ласкин рванулся к Пригоде, но тут на него выскочили из кустов сразу три эсэсовца. Ласкин с разворота полоснул по ним короткой очередью и, перескочив через одного из них, который свалился прямо под ноги, выбежал на поляну, где ворочался клубок тел. Несколько взмахов рукой с ножом – и Ласкин помог раненому Пригоде освободиться от немцев.

И тут сильный удар в спину швырнул Ласкина в высокую траву. Тупая, невыносимая боль парализовала мышцы. Ефрейтор попытался закричать, но крик застрял в горле. Уже теряя сознание, Ласкин невероятным усилием поднял автомат и выпустил последние патроны в группу немецких солдат, которые окружали поляну.

На календаре значилась дата 5 августа 1944 года.

5 августа 1944 года. Из сводок Совинформюбро. «Северо-западнее и западнее города Резекне (Режица) наши войска заняли более 60 населенных пунктов, в том числе Викшни, Сленыэки, Лабаны, Ромули, Зелтыни, Даркевичи, Одзиена, Руцани, Межраритес, Сикстули. Северо-западнее и западнее города Каунас (Ковно) наши войска заняли более 40 населенных пунктов, среди которых крупные населенные пункты Дидзюли, Кальнишки, Буткишки, Круки, Илгово, Юргбудзе, Стошки, Дыдвиже, Дрейбулины, Семенелишки.

Севернее и северо-западнее города Седлец наши войска заняли более 70 населенных пунктов, в числе которых крупные населенные пункты Каменьчик, Дзежбы, Яблонна, Рогув, Кожухув, Ярославы, Ковесы, Сьвиняры, Монободы, Менчин, Прошев.

В треугольнике слияния рек Сан и Висла наши войска вели успешные бои по ликвидации плацдарма противника и овладели городами Розвадув и Тарнобжег, а также заняли более 30 других населенных пунктов, в том числе крупные населенные пункты Майдан, Сковежин, Вжавы, Гожице, Собув, Мокшишув и железнодорожные станции Розвадув, Збыднюв, Собув, Тарнобжег.

Юго-западнее города Сандомир наши войска продолжали вести бои по расширению плацдарма на левом берегу реки Висла и заняли несколько населенных пунктов. Северо-западнее города Жешув наши войска заняли более 40 населенных пунктов, среди них крупные населенные пункты Войкув, Рожняты, Млодохув, Цыранка и железнодорожные станции Падев, Ясьляны, Хожелюв.

Войска 1-го Украинского фронта, продолжая наступление, форсировали реку Стрый и 5 августа штурмом овладели крупным железнодорожным узлом и важным опорным пунктом обороны немцев в предгорьях Карпат – городом Стрый.

На других участках фронта – без существенных изменений».

Отступление 3

Ефрейтор Ласкин

Ласкин лежал на нарах, прислушиваясь к дыханию соседа, Кузьмы Ситникова. Судя по вздохам, тот тоже не спал, несмотря на то, что уже было далеко за полночь.

– Крендель! Спишь? – не выдержал Ласкин.

– Умгу… – промычал Кузьма и заворочался.

– Слышь, Крендель, неужели правда?

– Ты о чем?

– А то ты не знаешь, – разозлился Ласкин. – Тебя тоже на беседу вызывали.

– Вызывали…

– Неужели на фронт пошлют?

– Еще как пошлют…

– И винтарь дадут?

– А то как же. Дадут…

– И форму?

– Чего захотел…

– Обещали…

– Жди…

– Ты что, не веришь?

– В лагерной робе сподручней на тот свет шлепать.

– Да ну тебя!

Ласкин укрылся с головой и попытался уснуть. Но сон упрямо не приходил. Ласкин отшвырнул одеяло, покопался в кармане фуфайки, нашел окурок.

– Крендель, а Крендель!

– Ну…

– Неужто и срок скостят?

– У тебя того срока – кот наплакал.

– Обещали всем.

– Слушай, Колян, пошел ты!..

Ситников тоже закурил. Затянулся несколько раз и уже поспокойней сказал:

– Ты, это, не обижайся… У меня мать и сестренка в Питере… Фрицы бомбят… Плевать мне на срок, лишь бы на фронт отправили.

Утром после завтрака заключенных построили в колонну и вывели за ворота лагеря.

– Братва, гляди, без конвоя идем! – крикнул кто-то.

– Бежать надумал? – спросил Кузьма Ситников, оборачиваясь.

– Да вы что, кореша! Кто же от свободы бежит?

– Ну и помолчи, шустрило…

Крикун умолк: тяжелую руку Кренделя уважали… После бани выдали обмундирование.

– Гляди, Крендель, почти новое! – радовался Ласкин. – А ты говорил – в лагерной робе…

– Почти новое, это значит обноски, – ворчал по привычке Кузьма, а у самого глаза подозрительно заблестели. – Кх-кх!.. – притворно закашлялся, отворачиваясь.

– Когда оружие дадут? – спросил Ласкин у командира отделения.

– Что, не терпится? – посмеивался сержант. – Дадут, не сумлевайся. Как оформят все бумаги, так и получишь винтовку.

После очередных стрельбищ – вновь сформированные роты перед отправкой на передовую обучали всего неделю, потому что больше не позволяла фронтовая обстановка под Ораниенбаумом, куда их должны были направить, – осенним, промозглым вечером их отправили на передовую. Ночью они уже были в расположении 48-й стрелковой дивизии, где вновь прибывших провели в траншеи.

Спать на сырой земле было жестковато и холодно. Некоторые помянули даже добрым словом лагерные нары – под крышей все-таки, – но выбирать не приходилось. Утешились фронтовой нормой спиртного – всем выдали по сто граммов водки, которую загрызли сухарями; с тем и уснули.

С рассветом опять зарядил нудный, осенний дождь.

– Бр-р… – Ласкина бил озноб; он запрыгал, пытаясь согреться. – Слышь, Кузьма, давай хоть одним глазом на фрица глянем. Говорят, что фашисты с рогами.

И он полез на бруствер траншеи.

– Дурак ты, Колян, – прокомментировал Ситников выходку Ласкина. – У них каски рогатые. Где это видано, чтобы у человека росли рога. Хотя… все может. У этой немчуры все не как у людей. Мне батя говорил. Он с Первой мировой как пришел, так и маялся до конца своих дней с легкими. Немцы газами отравили. Сволота… Слазь, а то шлепнут, как зайца.

– Ну, ты скажешь… – засмеялся Ласкин. – Они сейчас кофий пьют и мармеладом закусывают. Немцы любят порядок. У них все по часам. Мне рассказывали… Да и нам не мешало бы подбросить чего-нибудь вовнутрь, да посущественней. Где кухня?

– Балаболка… – проворчал в ответ Кузьма. – Кухня ему срочно понадобилась. Жди, сейчас тебя накормят… фрицы.

Примеру Ласкина последовали еще несколько бойцов из пополнения. Неожиданно дробно застучал немецкий пулемет, и солдаты посыпались обратно в траншею. Некоторые были ранены; послышались стоны и злая ругань.

Ласкину повезло; он только ушиб колено и расцарапал в кровь лицо.

– Схлопотал? – едко спросил Кузьма. – Ну как, заметил рога у фрицов? Хе-хе… Это они вам дали по рогам… с прицепом. Специально ради вас, придурков, фрицы завтрак отложили. И не боятся, что кофий остынет.

– Ну, паразиты! – взъярился Ласкин, передернул затвор и принялся стрелять в сторону немцев.

Выстрелы затрещали по всей траншее; обозленные донельзя таким «горячим» приемом со стороны гитлеровцев, вновь прибывшие не жалели патронов. Ответили и немцы – возле траншеи начали рваться мины.

Перестрелка разгоралась все больше и больше. Гитлеровцы встревожились не на шутку. Обычно в условиях обороны передний край безмолвен, за исключением редких одиночных выстрелов или пулеметных очередей, выпущенных в основном для острастки, а тут такая пальба. Уж не хотят ли русские пойти в наступление?

Вдруг из немецких траншей выскочили автоматчики и бросились вперед. Похоже, и среди них были горячие головы. А может, немцы просто замерзли и решили таким образом согреться. За считанные минуты они преодолели нейтральную полосу и обрушились на опешивших новобранцев…

Ласкин опомнился только во второй траншее.

– Как же так, а, Кузьма? – растерянно спрашивал он Ситникова.

Прислонившись спиной к стенке траншеи, его кореш жадно дышал широко открытым ртом.

– Ну что ты молчишь?! Стыдно-то как…

Ласкин закрыл лицо руками и медленно опустился на дно траншеи.

– Стыдно, – кивнул головой Кузьма. – Но с другой стороны мы живы остались. А кому-то не повезло… Вот только беда, что вещмешки с НЗ фрицам достались. Когда еще шамовку нам подвезут…

– Вещмешки, говоришь? – вскочил Ласкин. – Жалко стало харч? Эх! Нам поверили, а мы… Как шелупонь распоследняя!

Неожиданно Ласкин в каком-то сверхъестественном порыве вскарабкался на бруствер и закричал:

– Братва! Бей фашистскую сволочь! Ура-а!

Мгновенно освирепевший Кузьма, не раздумывая, выбрался из траншеи и побежал вслед за Ласкиным. Крики «ура», яростный свист всколыхнули передовую – пополнение в едином порыве устремилось на немцев. В траншее закипел рукопашный бой.

Ласкин вцепился мертвой хваткой в горло здоровенному детине и, рыча от злости, катался по дну траншеи. Кузьма орудовал штыком, как вилами на сенокосной страде. Но вот автоматной очередью раздробило приклад его винтовки, и он, отбросив изуродованное оружие, пустил в ход свои здоровенные кулачищи.

Немецкий унтер-офицер подскочил к Ласкину, который уже оседлал обессилевшего противника, и взмахнул ножом, но ударить не успел – кулак Кузьмы попал ему в челюсть, и гитлеровец, как подкошенный, рухнул на землю.

– Крендель, век буду помнить! – Ласкин подхватился и бросился под ноги еще одному немцу, который пытался вскарабкаться на бруствер.

Повалил и, словно ветряная мельница, заработал кулаками:

– Вот тебе, сука, – дранг! Вот тебе, пидор, – нах! Вот тебе, фашистская шавка, – остен! Получи! Мать твою…

Уцелевшие после контратаки пополнения немцы бежали без оглядки. Возбужденные, радостные бойцы окружили пятерых пленных, которые, затравленно глядя на них, сбились в кучу, словно овцы на бойне.

«А я его как влимонил!.. А он мне, падло, подножку! Нет, думаю, шалишь!..» – «Ну я его тогда штыком…» – «Вот присветил, паразит, фриц коцаный, небо с копейку показалось. Ха-ха-ха!» – «У тебя что… Вот мне под дых как двинул, гад, думал, кони брошу. Хорошо, вцепился за муде. Ох, и завертелся он, ох, и заскулил!» – «За что схватил? Ха-ха-ха!»

Шутки, смех, бравада… и горечь первых утрат.

В начале ноября штрафную роту, в которой служили Ласкин и Ситников, перебросили на другой участок фронта. Там разворачивалась подготовка к расширению плацдарма возле поселка Невская Дубравка.

По Черной речке шла шуга.

– Пошевеливайтесь! Быстрее, быстрее! – поторапливал ротный.

Солдаты с опаской ощупывали посеченные осколками борта шлюпки, кое-где пробитые навылет; сквозь пробоины, кое-как законопаченные тряпками и деревянными пробками, сочилась забортная вода.

– Поше-ел!

Тяжело нагруженная шлюпка вильнула в сторону, накренилась, но тут же выровнялась. Зашлепали весла, и вскоре, обогнув последний поворот протоки, она вошла в Неву.

Густой серый дым висел над рекой. Ласкин закашлялся, ругнулся.

– Ничего, – подбодрил бойцов командир отделения. – Стерпится, зато фриц нас не видит. Взвод химзащиты старается, дымовую завесу поставили.

Где-то рядом разорвался снаряд, другой. Шлюпку качнуло, кто-то охнул – угодило осколком.

– Головы, головы пониже нагните! – скомандовал командир отделения.

Добрались благополучно. Попрыгали в воду и побрели к берегу. Сушиться было некогда – рота пошла в бой…

Ласкин с Кузьмой лежали в большой воронке от авиабомбы. Первая атака захлебнулась, бойцы откатились на исходный рубеж. Ласкин и Ситников, которые оторвались далеко вперед, возвратиться не успели – немцы ударили из минометов, и шквал осколков забушевал над полем боя.

Они лежали метрах в двадцати от немецких траншей. Оттуда, не переставая, строчил пулемет.

– Заткнуть бы ему глотку… – скрипнул Ласкин зубами. – До печенок достал, падло…

– Попробуй. Враз сбреет. Это еще нам масть пошла, что мы в ящик не сыграли. Другим повезло куда меньше… – Кузьма лег на спину и хмуро уставился в небо. – Курить хочется, спасу нет. А табачок-то у меня тю-тю, закончился…

– Вечно ты прикалываешься не ко времени и не к месту, – с досадой посмотрел на товарища Ласкин.

– Э, что ни говори, а на небеса лучше отправляться в полном умиротворении. Даже приговоренным к «вышке» дают возможность выкурить последнюю папиросу.

– Кончай базар! Нас никто еще не приговорил. Мы их все равно возьмем на цугундер. Век воли не видать!

– Не пори горячку, Колян… – Ситников вздохнул. – Умирать зря не хочется. Да что мне? А тебе? Ты ведь совсем еще молод, пацан по сравнению со мной.

– Он скольких наших парней положил, а ты умирать… – Ласкин вытащил гранату. – Прежде, чем меня отправят вперед ногами, я попляшу на костях этих фрицев. Прикрой огнем. Только смотри, стреляй прицельно, не пульни мне в зад! Иначе признают меня самострелом и тогда точно будет хана. Свои же к стенке и поставят.

– Постой, – придержал его за рукав Кузьма. – Сейчас не время. Как наши в атаку пойдут, тогда.

– Ладно, тут ты прав, подождем, – немного поколебавшись, согласился Ласкин.

Вскоре роту подняли в очередную атаку. Пулемет, казалось, захлебывался от злости – строчил, не затихая ни на миг. Ласкин выметнулся из воронки и что было силы рванулся к пулеметному гнезду; пулеметчик заметил его, но на какую-то долю секунды замешкался от неожиданности. Взмах руки – и граната легла точно в цель.

Не останавливаясь, даже не пригибаясь к земле, Ласкин в несколько прыжков добежал до траншеи и свалился на голову немецкому солдату. Следом за ним, сверкая белками глаз, прыгнул и Кузьма.

– А-а-а! – кричал в исступлении Кузьма, орудуя ножом.

Ласкин, побежав по траншее, настиг еще одного солдата, ударил штыком. Из-за поворота траншеи выглянул немецкий офицер, точно рассчитанным движением бросил Ласкину под ноги гранату и скрылся. Ласкин, не раздумывая, метнулся вслед за ним; едва он забежал за поворот, как коротко ухнул взрыв. Дрожащей рукой Ласкин смахнул пот с лица.

«Цел…» – обрадовался.

Офицер шарахнулся в сторону и побежал по траншее. Ласкин вскинул винтовку, нажал на спусковой крючок; затвор сухо щелкнул, привычной отдачи не последовало – магазин был пуст.

«Уйдет, карась!» – испугался Ласкин. Рванул из-за пояса нож и коротким, резким движением метнул его вслед гитлеровцу. Тот как-то нелепо взмахнул руками, сделал несколько шагов вперед и, цепляясь за стенки траншеи, медленно сполз вниз…

Через неделю Ласкин был ранен в бою, и его отправила в тыл. В госпитале, где он получил первую свою награду – медаль «За отвагу», Ласкин провалялся до весны. В начале марта с очередным пополнением он прибыл в стрелковый полк, где вскоре был зачислен в полковую разведку.

Глава 8

Штандартенфюрер Дитрих

Маркелов застонал и открыл глаза. Темно, душно. Услышав шум мотора, старший лейтенант сообразил, что он находится в кузове грузовика. Придерживаясь за борт, Маркелов поднялся, сел. Во рту пересохло, голова раскалывалась от боли; на темени он нащупал большую шишку.

Вспомнил все и от отчаяния едва не закричал – плен! Его взяли в плен! Выругался вполголоса – полегчало.

Где же ребята? Что с ними?

Встал на четвереньки, начал обследовать кузов. Пусто. Только в углу запасное колесо и полная канистра; стенки, обиты жестью, над головой прочная крыша, дверь на замке – фургон. Пнул несколько раз ногой в дверь, но она даже не шелохнулась. Похоже, с внешней стороны она закрыта на два засова.

Возвратился к канистре, открыл ее, понюхал – пахнет отвратительно, но, кажется, это не бензин. Тяжело вздохнув, отставил канистру в сторону и лег.

Однако жажда была нестерпимой. От сухости начали лопаться губы, а язык стал как колода – неповоротливый и словно чужой.

Тогда Алексей снова потянул канистру к себе – совершенно бессознательно. Плеснул несколько капель на ладонь, с некоторым сомнением попробовал на вкус и обрадовался – вода! Наверное, водитель держал воду в канистре из-под бензина или еще какой-то гадости, чтобы при надобности доливать ее в радиатор.

Пил долго, жадно, чувствуя, как с каждым глотком восстанавливаются силы. Плеснул воды в ладони, умыл лицо, смочил грудь и затылок. Головная боль постепенно ослабевала. Присел на запасное колесо, задумался.

Если сказать, что старший лейтенант был в отчаянии, это значило ничего не сказать. Его и только его вина в том, что они так легко повелись на дезу и что их так искусно заманили в силки, как глупых куропаток, думал безутешный Маркелов.

И все же в глубине души он отдавал должное искусству противника – полковник ли это Дитрих или кто другой. Маркелов должен был признать, что немецкая контрразведка сработала безукоризненно.

Но как так получилось, почему? Как смогли немцы сразу взять разведгруппу под контроль? Ведь место, где они переходили линию фронта, было очень далеко от идеального для подобных вещей. А такие места и в обороне немцев, и в наступательных порядках советских частей были. Разведчики обеих сторон знали их наперечет и пользовались ими регулярно.

Иногда разведгруппы встречались на узкой тропе, и в таком случае закипал встречный бой: тихий, жестокий и беспощадный. Дрались в основном ножами, потому что выстрелы могли привлечь внимание солдат из других родов войск (а их, естественно, не ставили в известность, где и когда разведгруппа будет переходить линию фронта). И тогда вступало в действие передовое охранение с пулеметами, но что еще хуже – начинали бить минометы.

В таких случаях спасения не было ни для немецких разведчиков, ни для русских. Свалка сразу прекращалась, и все разбегались кто куда.

Старшему лейтенанту вспомнился случай, когда после такого «сабантуя» вместе с ними по заморочке свалился в траншею стрелкового полка немецкий унтер. Когда этот видавший виды профессионал фронтовой разведки, ветеран нескольких войн, пришел в себя и увидел, что стоит в окружении советских солдат, то зарыдал как ребенок. И не от страха, а от детской обиды за свою нелепую ошибку.

«Неужели в штабе армии есть предатель или шпион?!» – холодея, думал Маркелов. А какое иное объяснение может быть тому факту, что уже седьмая разведгруппа считай что уничтожена.

Но это все были посторонние размышления. Главная мысль сверлила мозг раскаленным буравом: как передать сведения, полученные разведгруппой после проверки маршрута, в штаб? Конечно же в данных обстоятельствах это было невозможно, однако Алексей, как почти все молодые люди, горячо верил в сказочный конец злоключений разведчиков.

«Все будет хорошо, все будет хорошо!» – повторял он как заклинание. Повторял, чтобы не сойти с ума от безысходности и собственного бессилия…

Грузовик, заскрежетав тормозами, остановился; дверь фургона отворилась, и два эсэсовца грубо стащили Маркелова на землю. Осмотреться как следует ему не дали. Последовала команда угрюмого фельдфебеля, и конвойные повели его в глубь двора, где стояло одноэтажное приземистое здание с зарешеченными окнами.

Вошли внутрь, прошли через длинный коридор, в конце которого было несколько дверей, обитых черной искусственной кожей, не доходя до них, свернули налево. Еще десяток шагов – и эсэсовцы втолкнули старшего лейтенанта в крохотную одиночную камеру, похожую на каменный мешок.

Металлическая койка на шарнирах была поднята к стене и закрыта на висячий замок, узкое, напоминающее бойницу дзота окошко почти под потолком камеры было забрано толстыми прутьями; присесть, кроме как на мокрый, заплесневелый пол, было не на что.

Через полчаса принесли завтрак – кружку воды и небольшую краюху хлеба. Чтобы пленник мог поесть, койку привели в рабочее положение. А еще спустя час Алексея Маркелова повели на первый допрос.

В комнате было светло, чисто и, несмотря на казенную мебель, даже уютно. За письменным столом сидел широкоплечий капитан с Железным крестом на мундире и что-то писал. Не поднимая головы, показал рукой на стул напротив. Алексей сел. Капитан молча продолжал писать.

Отворилась дверь, и в комнату вошел представительного вида офицер с сединой на висках и тяжелым, пронизывающим насквозь взглядом. Это был штандартенфюрер Дитрих, который сменил свой черный мундир РСХА на обычную военно-полевую форму офицера вермахта. Судя по погонам – три квадратных звездочки по вертикали и серебристый венок внизу – Маркелов определил, что это полковник.

Капитан вскочил, словно подброшенный пружиной.

– Хайль Гитлер! – вскинул он руку в нацистском приветствии.

– Хайль… – Полковник подошел к капитану и крепко пожал ему руку. – Молодец, Генрих! Красивая работа.

– Благодарю, герр оберст!

– Не за что. Достоин. Ну а теперь к делу. У нас времени не так много. Вы говорите по-немецки? – обратился полковник к Алексею.

Алексей молчал – решил не открывать, что знает немецкий язык.

– Ладно, пусть будет по-вашему, – на чистейшем русском языке сказал полковник. – Русский язык не хуже любого другого. Ваша фамилия, звание, часть, где служили, с каким заданием были направлены в наш тыл? Вопросы понятны? Если чересчур много, могу задавать по порядку. Ну, я слушаю.

Полковник уселся в кресло, которое пододвинул ему капитан.

– Я не буду отвечать на ваши вопросы, – дерзко сказал старший лейтенант.

– Почему? – Полковник вынул сигару, прикурил; ароматный дым наполнил комнату. – Почему? – повторил он свой вопрос. – По меньшей мере это неразумно. Вы считаете, что мы в полном неведении о задании вашей разведгруппы? Ошибаетесь, старший лейтенант Маркелов. Вы здорово ошибаетесь. Мы тоже умеем работать. Не так ли, Генрих?

В ответ капитан лишь ехидно ухмыльнулся.

Алексей почувствовал, как неожиданно заломило в висках. Как, откуда полковнику известно его имя и звание?! Неужели кто-то из ребят раскололся на допросе… Нет, нет, это невозможно! Они не такие. Значит, в штабе армии есть шпион… Да, именно в штабе! В полку это исключено.

Несмотря на то, что в голове гуляли вихри от суматошных мыслей, ни один мускул не дрогнул на лице старшего лейтенанта. Он смотрел на полковника все так же спокойно и угрюмо.

– Завидная выдержка… – Полковник осклабился. – Учись, Генрих. Вот так нужно держаться на допросах, когда попадешь в плен к русским.

– Не думаю, что мне это грозит, – не без позерства сказал капитан.

– У русских есть одна поговорка… м-м… – Полковник наморщил лоб и прищелкнул пальцами, вспоминая. – Подзабыл… Что-то вроде «и бабушка может дать маху». Так что не загадывай наперед.

Капитан ничего не ответил на слова полковника, но по его виду было понятно, что он не согласен со своим шефом. Полковник одобрительно улыбнулся и снова обратился к Алексею:

– Господин Маркелов, мне все-таки хочется поговорить с вами доверительно, без ненужных эксцессов, которые в ходу у гестапо. А нам придется прибегнуть к методам службы безопасности, если мы не найдем общего языка. Надеюсь, вам уже известно, что это за методы. Так что выкладывайте свои карты на стол. Тем более что у нас имеется и ваша рация, и маршрут поиска.

– Ну зачем же меня пугать… полковник Дитрих, – Алексей иронически улыбнулся. – Будто мне неизвестно, что нас ожидает в плену. На войне, как на войне. Я солдат – и этим все сказано.

Он уже понял, кто перед ним. Этот уверенный в себе, и даже где-то симпатичный, мужчина в форме старшего офицера вермахта в точности соответствовал тому описанию внешности Дитриха, которое дал старшему лейтенанту полковник Северилов.

Полковник Дитрих резко выпрямился в кресле, нахмурился, но тут же взял себя в руки и с деланной безмятежностью посмотрел на Маркелова.

– О-о, да мы, оказывается, знакомы. Значит, вы философ. Хм… На войне, как на войне… Истинно, так. Ситуация может измениться в любую минуту, и человек не волен распоряжаться своей судьбой так, как ему вздумается. Похвально, молодой человек, очень похвально. Полковник Северилов может гордиться своими питомцами…

Дитрих поднялся, прошелся по комнате.

– Вот что, господин Маркелов, у меня есть к вам дельное предложение. Я не буду, как у вас в России говорят, наводить тень на плетень – мы оба разведчики и должны понимать друг друга с полуслова. Ваше задание для нас не секрет, маршрут мы вам предложили свой помимо вашей воли, дезинформация пошла в эфир, и опровергнуть ее ни вы, ни кто-либо другой уже не в состоянии. Не могу не отдать должное вашей проницательности – мы не ожидали, что вы так скоро обнаружите подвох. И уж вовсе не могли представить себе подобный ход развития событий в дальнейшем. Тут вы нам преподали хороший урок. Только благодаря оперативности капитана Хольтица и опыту вашего покорного слуги удалось восстановить «статус кво». Не без потерь – на минах подорвался бронетранспортер, несколько мотоциклов; взорвался и грузовик, который вы бросили на дороге. Но они навели нас на след. Все было очень логично – вы обязаны были проверить разведданные, уж коль появились сомнения в их достоверности. А значит, нам оставалось только ждать вас в ближайшей точке пройденного вами маршрута. Что и случилось. Вы слишком торопились. Ну да ладно, наверное, и я на вашем месте совершил бы такую же ошибку… Так вот, по поводу предложения. Я хочу подарить вам жизнь. Да-да, именно так – жизнь.

– Подарить или продать? – Маркелов не удержался от ироничной ухмылки. – Так сказать, услуга за услугу.

– Ну зачем утрировать? Даже если и продать, то, поверьте мне, за совсем смешную цену. Человеческая жизнь значительно дороже всего на свете, тем более жизнь молодого и очень способного человека. Вам есть что терять в отличие от нас, стариков.

– И в чем смысл предложения?

– О, это уже совсем другой разговор! И он меня радует…

Полковник Дитрих подвинул свое кресло поближе к Алексею и заговорил доверительным, почти заговорщицким тоном:

– Поскольку за дезинформацию, которую вы передали в свой штаб, вас, если вы возвратитесь, по голове не погладят – расстрел или лагеря обеспечены, вы это знаете, – предлагаю вам продолжать работать на нас. Да, именно продолжать работать, как вы до сих пор поступали, не подозревая об этом. Нам стало известно, что скоро ожидается наступление русских, и, поверьте моему опыту, на этот раз немецкая армия возьмет реванш за все свои неудачи. Мы дошли до Москвы, но волей каких-то высших сил оказались здесь. Так почему история не может повториться? Почему капризной фортуне не обратить бы свой благосклонный взгляд и на Германию? Тем более что вермахт получил новое мощнейшее оружие, способное в одночасье склонить чашу весов военной удачи на сторону рейха.

Алексея обдало жаром, словно он приблизился к доменной печи. Шанс! Это шанс! Но как его использовать? Спокойно, парень, спокойно, не выдай себя…

Изобразив, настолько ему хватило артистического таланта, мучительные колебания, старший лейтенант ответил:

– Мне бы… подумать…

– Думайте, только не очень долго. Жду от вас положительный ответ. Запомните – только положительный! И не позднее шести часов вечера.

– Договорились. Но мне нужно видеть моих разведчиков. Они живы?

– Да, конечно.

– Надеюсь, ваше предложение относится не только ко мне?

– Ну, если вы сможете их уговорить…

– Я пока ничего не обещаю. Я… я не знаю.

– Это верно, это по-мужски. Дал слово – держи. А нет, значит, нет. Хольтиц!

– Да, господин полковник! – капитан вытянулся в струнку.

– Всех пленников в одну камеру.

– Слушаюсь!

После того как увели Маркелова, полковник Дитрих надолго задумался. Капитан Хольтиц почтительно молчал, внимательно наблюдая за выражением лица шефа.

– Вижу, Генрих, у тебя есть вопросы ко мне, – не меняя позы, тихо сказал Дитрих.

– Да, господин полковник.

– Ты хочешь спросить, поверил ли я этому русскому? Ах, Генрих… – Полковник отрешенно посмотрел на Хольтица. – Кому дано понять душу славянина? Я знаю, тебе хотелось бы применить особые методы допроса в надежде, что русский заговорит, откроет тайну кода и мы сможем провести радиоигру. Вздор, Генрих! Он не сказал пока ни да, ни нет. Это обнадеживает. Значит, этот русский – не фанатик. Великолепно! Похоже, он решил сыграть на нашем инструменте свою пьесу. Отлично! Дадим ему такую возможность.

– Но, господин полковник…

– Генрих, в данный момент ни он нам не нужен, ни его радиоигра. Время пошло уже не на недели и дни, а на часы. Наступление русских вот-вот грянет. Они уже готовы к этому. Остались лишь некоторые нюансы, которые по ходу пьесы выясняет русская фронтовая разведка. Всего лишь.

Заметив недоумение на лице Хольтица, полковник Дитрих снисходительно похлопал его по плечу.

– Настоящий контрразведчик должен всегда иметь в виду перспективу. Русская разведгруппа доложила в свой штаб все, что мы им разрешили увидеть. Думаю, что этого вполне достаточно, чтобы дезинформация сработала. Надобность в услугах русских разведчиков отпала, поскольку чересчур обильная информация и удивительная легкость, с которой ее добыли, может насторожить полковника Северилова. То, что группа исчезла, не вызовет особого беспокойства: уже седьмая по счету и более удачливая – все-таки кое-что прояснилось. Теперь для нас вопрос состоит только в том, чтобы надежно закрыть линию фронта для других русских разведгрупп и подтвердить информацию лейтенанта Маркелова. А вот по поводу этих русских разведчиков… – полковник Дитрих прошелся по комнате. – Понимаешь, Генрих, после спецобработки мы получаем искалеченное тело, а нам нужно заполучить искалеченную душу славянина. Вернее, не искалеченную, а исправленную в нужном для нас аспекте. Вот это и есть перспектива.

У Дитриха с Хольтицем сложились почти дружеские отношения (естественно, с поправкой на положение в военной иерархии). Нет, штандартенфюрер не испытывал к капитану каких-то особо теплых чувств. Отнюдь. Дитрих был чересчур рационален и недоверчив благодаря своей профессии.

Он не верил никому, в том числе и своей жене, которая регулярно писала ему душещипательные эпистолярные произведения в виде длиннющих писем, представляясь в них эдакой верной до гроба Брунгильдой[29].

Штандартенфюрер взял Хольтица в свою команду и приблизил по расчету. То, что капитан был весьма умен и инициативен, не имело большого значения. Хороших специалистов по разведке в абвере (разваленного из-за старого хитреца Канариса[30], затеявшего двойную игру) было пруд пруди.

(Дитрих всегда отдавал должное уму и коварству своего бывшего шефа. Но был зол на Канариса из-за того, что адмирал лишил его возможности продолжить работу в Южной Америке, в этом мирном и тихом тропическом раю, где штандартенфюрер создал хорошо законспирированную разведывательную сеть, и бросил на российское направление. Дитриху очень не хотелось окунаться в этот кипящий котел. Он был сыт европейскими проблемами еще со времен гражданской войны в Испании).

Хольтиц представлял собой большую ценность совсем по иной причине. Все дело заключалось в его отце, генерале фон Хольтице, который командовал немецким гарнизоном в Париже. У генерала были очень неплохие связи среди европейской аристократии, большей частью обитающей в нейтральных странах, куда их выгнала война. Особенно много представителей аристократических семейств осело в Швейцарии.

В отличие от простых немецких обывателей, и даже армейских чинов, Дитрих был весьма неплохо осведомлен о положении на фронтах – по долгу службы. Его иллюзии на предмет «тысячелетнего рейха» испарились в сорок первом году после разгрома немецких армий под Москвой.

(Впрочем, он никогда и не верил в полководческий талант Гитлера, а всего лишь плыл по течению. Дитрих был военным, рабом приказов, которые нужно исполнять в обязательном порядке).

Поэтому, начиная с осени сорок третьего года, Дитрих усиленно искал «окно», через которое можно будет уйти за рубеж после краха Германии.

Генерал фон Хольтиц как раз и был ставнями в этом «окне». Дитрих уже встречался с ним два или три раза, и, как показалось штандартенфюреру, они нашли общий язык. Теперь главной задачей Дитриха было сберечь Хольтица-младшего, который в будущем послужит ему пропуском в тихую и обеспеченную жизнь на берегу какого-нибудь швейцарского озера.

– Простите, господин полковник, я не совсем понял: вы хотите их перевербовать? – спросил капитан.

– А почему бы и нет, Генрих? Война еще не закончена, и для нашей победы все средства хороши. Мы, к сожалению, мало занимались подобной работой с фронтовой разведкой противника. Русский разведчик знал, что в плену его участь незавидна – допрос и расстрел. Поэтому выбор у него был, как видишь, небогат, и он дрался до последнего.

– А если Маркелов ответит отказом?

– Это ничего не изменит. Возможно, так оно и будет. Не станем особо огорчаться. Нужно терпеливо работать, Генрих, всего лишь. Одного-двух из них мы должны, если можно так выразиться, перевоспитать. Главное, посеять в их души надежду выжить, а уж всходы нужно будет лелеять заботливо и целенаправленно. Пашню мы подготовили – дезинформация отрезала им пути назад. Исправить положение невозможно, значит, необходимо искать выход. Вот мы этот выход им и предложим.

Полковник Дитрих надел фуражку и направился к двери.

– Я приеду вечером, Генрих. Хорошо присматривайте за русскими. И пусть будут с ними по возможности вежливыми и предупредительными – это производит впечатление на примитивные натуры…

Глава 9

Генерал-оберст Фриснер

Полковник фон Трота возвратился из ставки Гитлера 8 августа. Фриснер извелся в ожидании начальника оперативного отдела. Его сильно волновала судьба послания, которое он отправил фюреру и Риббентропу. Оставаясь в кабинете наедине с невеселыми мыслями, генерал-оберст в который раз вспоминал свои выводы и предложения, изложенные в письме, и убеждался, что он прав. Нет – трижды прав!

«…Личное изучение обстановки на фронте и в тыловых районах с момента принятия командования группой армий “Южная Украина”, а также поездка в Бухарест 1 августа с целью получения информации от германских инстанций подтвердили мое убеждение в том, что политическая и военная обстановка в Румынии не обеспечивает безопасности войск, сражающихся на фронте.

В связи с тем, что до меня неоднократно доходили тревожные слухи о ненадежности подчиненных мне румынских войск и в особенности их старших военачальников, я счел нужным запросить информацию о политическом положении у германского посланника и у начальника германской военной миссии в Бухаресте.

К сожалению, эти беседы не произвели на меня успокаивающего впечатления. Я не получил четкого ответа на свои вопросы, причем шаткость положения румынского правительства была преуменьшена моими собеседниками. Что произойдет, если широко распространившиеся слухи, о которых группа армий уже неоднократно докладывала, соответствуют действительности и румынское правительство будет свергнуто?

Германский посланник не мог дать мне ясного ответа на этот вопрос. Однако для уверенного руководства вверенными мне войсками я считаю совершенно необходимым обеспечить абсолютную стабильность тыла.

Это может быть сделано только в том случае, если под мое командование будут переданы все немецкие органы, войска и инстанции, находящиеся в Румынии, а также если мне будет предоставлено право содержать собственную разведку на всей территории этой страны.

Если в румынских частях на фронте вновь появятся симптомы брожения, необходимо будет отдать приказ об отводе группы армий за Прут и далее на линию Галац, Фокшаны, отроги Восточных Карпат».

Да, именно так! Написано все верно. Группу армий нужно отводить за Прут. Фриснер немного смягчил формулировки в своем послании – чтобы сильно не раздражать фюрера, который при их встрече выглядел больным (казалось, что его землисто-серое лицо никогда не видело солнечных лучей). Но в том, что румыны затевают какую-то пакость, у генерал-оберста уже почти не было сомнений.

Спустя два дня после отъезда фон Трота в ставку к нему на доклад пришел начальник разведотдела группы армий полковник Бунтрок. Он доложил генералу, что в румынской армии начались волнения. Они пока подавляются, но если в результате заговора будет низвергнут ненавидимый королем Михаем, его придворными и большей частью генералитета Румынии маршал Антонеску, то румыны могут выйти из игры.

Тогда Фриснер вызвал в штаб штандартенфюрера Дитриха, который последнюю неделю провел на позициях укрепрайона. Тот примчался весь пыльный, загорелый и с красными от недосыпания глазами.

На вопрос генерал-оберста, что делать, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу, Дитрих скупо улыбнулся и ответил стихами из «Песни о Нибелунгах»[31]:

– «Как только Зигфрид воду зачерпнул, бургунд копье в него метнул. Кровь брызнула на Хагена струей. Никто досель не совершал такой измены злой…»

– Рудольф, не говори загадками! – рассердился Фриснер.

– Мой генерал, какие могут быть загадки? От измены никто не застрахован. Даже наш великий фюрер, как вам известно.

Фриснеру показалось, что последняя фраза Дитриха прозвучала как-то двусмысленно. Он с подозрением посмотрел на штандартенфюрера, но обветренное лицо контрразведчика было спокойно и непроницаемо.

Покушение на Гитлера, которое совершил 20 июля[32] начальник штаба резерва сухопутных войск полковник Клаус фон Штауфенберг, выбило из колеи практически весь офицерский корпус вермахта. Когда был арестован его старый приятель и соратник генерал-оберст Франц Гальдер, Фриснер (как и многие другие высшие военные чины) запаниковал.

Направляясь в ставку фюрера, генерал-оберст, не зная о новом назначении, уже прощался с жизнью. Волчий взгляд начальника гестапо группенфюрера[33] СС Мюллера, с которым Фриснер был не в ладах еще со времен Веймарской республики, преследовал его даже во сне. Стоило генерал-оберсту представить себя в руках костоломов из СД, как его тут же пробивал холодный пот и в ногах появлялась предательская слабость.

– Все это так, но каким образом можно успокоить румын, чтобы они и дальше оставались нашими верными союзниками? – спросил Фриснер.

– Об этом нужно было думать Риббентропу. Притом не сейчас, и не год или два назад, а гораздо раньше, – жестко ответил Дитрих.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду неуклюжую перекройку румынских границ по Венскому арбитражу в пользу Венгрии и Болгарии, хотя уже тогда было ясно, что на всем пространстве от Балтийского до Черного моря у нас может быть только один активный союзник в борьбе с Советской Россией, а именно – Румыния. Риббентроп (уж не знаю, на основании каких соображений) вырвал из тела Румынии колыбель румынского народа Северную Трансильванию и передал ее Венгрии, которая не имеет на нее никаких юридических прав. У многих простых румынских граждан, румынских солдат и офицеров в Трансильвании живут родственники; многие имеют там имущество. Румынское население подвергается систематическому ограблению, арестам, издевательствам со стороны венгров. Вы полагаете, мой генерал, что румынские солдаты и офицеры не задают себе вопрос, почему союзники Румынии в войне против Советской России позволяют венграм совершать все это? Какие чувства в свете всего этого абсурда может испытывать король Михай, если учесть, что пропаганда западных союзников ежедневно обещает Румынии восстановить ее территориальные права, попранные германской дипломатией в Вене?

Фон Трота как обычно был суховат и сдержан. Судя по его виду, он был не очень доволен результатами поездки в ставку.

– …Передавая ваше письмо, я пытался развить изложенные в нем опасения и убедить Гудериана в том, что забирать с нашего фронта еще какие-то соединения нецелесообразно. Вдруг румынские войска окажутся ненадежными, удержать нынешний фронт в случае крупного наступления русских будет невозможно. Если у нас не окажется подкреплений, группе армий придется отойти на позиции Первой мировой войны по линии Дунай – Сереет – Карпаты.

– И что ответил Гудериан? – спросил Фриснер.

– Он поддержал вашу точку зрения и доложил о ней на следующий день фюреру. Гудериан заверил меня, что если обстановка будет развиваться и дальше в таком направлении, он сумеет своевременно дать группе армий соответствующие указания.

Фриснер скептически покривился. Чушь собачья! Гудериану из Берлина виднее, что творится на южном фронте, нежели всему штабу группы армий «Южная Украина».

– А как насчет моей просьбы о передаче мне командования всеми германскими вооруженными силами на территории Румынии? – генерал-оберст исподлобья взглянул на фон Трота.

– С фельдмаршалом Кейтелем я имел две беседы. Этот вопрос в разговорах был главным. Во время первой беседы (до визита Антонеску в ставку фюрера), фельдмаршал признал мотивы моего ходатайства достаточно вескими, однако выразил сомнение в том, что румыны согласятся с предложенными мероприятиями. Тогда я сказал, что в интересах подготовки войск к новому наступлению противника руководство должно быть сосредоточено в руках одного человека. И что с учетом развития событий на Балканах в этом деле нужно поторопиться. Чтобы не возбуждать подозрений у румын, можно сослаться на то, что немецкое командование принимает меры по ликвидации авиадесантов и парашютистов. Фельдмаршал в конце беседы заявил, что он еще раз обдумает ваше предложение и, вероятно, в скором времени примет соответствующее решение, которое в устной или письменной форме будет доведено до сведения главных штабов всех видов вооруженных сил.

– Я так понимаю, что первая беседа с Кейтелем у вас была до приезда Антонеску в ставку фюрера 5 вгуста…

– Именно так. В ходе второй беседы, которая состоялась уже после визита Антонеску, Кейтель был менее склонен считаться с моей точкой зрения. Он более оптимистично оценивал позицию Румынии и настаивал на том, что она связана с нами не на жизнь, а насмерть. Кейтель сказал: «Я не склонен верить в то, что в ближайшее время в Румынии что-нибудь произойдет». И все же, несмотря на свой оптимизм (видимо, навеянный встречей с Антонеску), Кейтель в конце нашего разговора обронил, что еще вернется к вопросу о передаче вам командования всеми германскими вооруженными силами в Румынии. «Удерживайте фронт, а я постараюсь обеспечить ваш тыл». Этими словами Кейтель и закончил беседу со мной…

Фриснер был сильно разочарован таким сомнительным результатом своего предостережения, направленного высшему военному руководству. «Они что там, оглохли все и ослепли?! – думал он в ярости после того, как фон Трота покинул его кабинет. – Генеральный штаб просто не желает видеть реальное положение вещей на фронтах!»

После доклада начальника оперативного отдела Фриснер вызвал генерал-майора фон Грольмана. Начальник штаба группы армий «Южная Украина» вызывал у генерал-оберста двоякое чувство. С одной стороны он не мог не отдать должное высокому профессионализму генерал-майора, а с другой – у них никак не налаживались доверительные отношения.

Возможно, фон Грольман был недоволен тем, что его не оставили в Берлине, как он предполагал, а перевели на фронт, и свое недовольство каким-то образом связывал с Фриснером. Все-таки в Генеральном штабе гораздо безопасней и ответственность за принятие решений куда меньше.

Фриснер в нескольких словах прокомментировал итоги поездки фон Трота в Берлин и предложил начальнику штаба свое видение ситуации:

– Буду с вами откровенен. Мы не можем оттянуть линию фронта по собственной инициативе, так как только высшее военное руководство имеет право оценивать все подлежащие учету факторы политического, экономического и стратегического характера (например, воздействие на соседние фронты, сокращение полосы обеспечения нефтепромыслов Плоешти, румынско-венгерские территориальные споры и т. д.). Тем не менее я предлагаю на свой страх и риск начать заранее готовиться к отводу войск группы армий на новые рубежи.

Фон Грольман немного подумал и ответил:

– В принципе, ваше решение верное. Я с вами согласен. Но тогда нам нужно провести переговоры с румынским Генеральным штабом об обеспечении готовности войск к обороне и о создании постоянных гарнизонов на оборудованных позициях на участке Галац и Фокшаны. Также необходимо установить связь с венгерскими командными инстанциями в Карпатах для урегулирования вопроса о формировании пограничных егерских подразделений и охране подходов к перевалам.

– Но при этом нам придется столкнуться с нелегкой проблемой взаимоотношений партнеров по коалиции…

– Несомненно. Румыны и венгры, несмотря ни на что, упорно враждуют друг с другом. В случае вынужденного отступления наших войск румынские солдаты неизбежно должны будут вступить на венгерскую территорию, а возможно, и сражаться за нее. Этот вопрос, увы, чрезвычайно сложен и требует немедленного урегулирования. И потом, я должен вам доложить, из ОКХ пришел приказ снять с нашего участка фронта еще три немецкие дивизии и перебросить их в помощь группе армий «Центр». Там дела идут совсем неважно.

– Дьявол!.. – выругался взбешенный генерал-оберст. – Они там в своем уме?! Мы со дня на день ждем генерального наступления русских, а у нас забирают самые боеспособные части! Это… это предательство! Вы звонили в Генеральный штаб с возражениями?

– Не успел… – Фон Грольман немного поколебался, но все-таки продолжил: – Это бесполезно, господин генерал. Приказ фюрера…

Фриснер хотел еще что-то сказать, но лишь промычал нечто невразумительное. Приказы фюрера не обсуждаются.

– Как у нас обстоят дела с укреплением оборонительных рубежей? – после довольно длительной паузы спросил немного успокоившийся генерал-оберст.

– Завершено оборудование первой полосы обороны на северном участке фронта. За ней уже подготовлена хорошо укрепленная вторая линия, «Траян». В районах переправ через Прут удалось создать предмостные укрепления на восточном берегу, которые в случае нашего отступления должны будут обороняться группами прикрытия для обеспечения планомерного отхода войск, ведущих арьергардные бои. С этой целью на переправах мы накопили дополнительные средства для постройки мостов, а пешеходные мосты подготовлены к взрыву, чтобы затруднить противнику переправу через реку. В тыловом районе созданы замаскированные склады боеприпасов и военного имущества. Но пока ощущается острая нехватка боевой техники и средств для сооружения препятствий. Над этим вопросом работаем. В тылу постоянно ведется работа по обучению войск, в частности, готовим экипажи румынских танков.

– Хорошо. Не наблюдаются ли попытки противника прощупать нашу оборону?

– Нет. Боевая деятельность войск заключается главным образом в мелких стычках разведывательных групп. Складывается впечатление, что противник всецело поглощен операциями против групп армий «Центр» и «Север».

«Разведгруппа…» – это слово после разговора с начальником штаба засело в голове Фриснера гвоздем. Едва ушел фон Грольман, как генерал-оберст позвал Вальтера. Адъютант впорхнул в кабинет совсем неслышно, словно эльф.

– Разыщите мне штандертенфюрера Дитриха, – приказал Фриснер. – Срочно!

– Его не нужно искать, господин генерал, – ответил майор, преданно глядя в глаза командующего. – Он уже ждет в приемной.

– Так зовите его сюда, и побыстрей! – непонятно отчего взорвался генерал-оберст. – Почему не доложили?!

Вальтер невозмутимо щелкнул каблуками своих новеньких хромовых сапог и, едва не чеканя шаг, покинул кабинет. Ему были хорошо знакомы приступы внезапной ярости шефа, поэтому адъютант отнесся к возможной нахлобучке совершенно спокойно. Он знал, что Фриснер в бешенстве как спичка на ветру – загорается быстро, но еще быстрее гаснет.

В отличие от мрачного вида генерал-оберста лицо Дитриха выражало спокойствие и умиротворение. Он был чисто выбрит и одет в новую форму. Поскрипывая ремнями портупеи, штандартенфюрер подошел к столу, за которым сидел командующий, и вскинул руку в нацистском приветствии:

– Хайль Гитлер!

– Хайль… Присаживайся. Как обстоят дела с разведгруппой русских? – безо всякого вступления резко спросил Фриснер.

– Игра сыграна, – спокойно ответил Дитрих. – Все прошло без сучка и задоринки. Операция по дезинформации противника прошла успешно. Вся разведгруппа русских унижтожена. Их рация захвачена.

– Отлично… – Генерал-оберст повеселел. – Первая хорошая новость за весь день… Как думаешь, русские нам поверили?

– Я в этом уверен. По данным разведки 4-го воздушного флота, русские начали спешную переброску частей с флангов в центр.

– Нужно уточнить эти данные.

– Займемся, мой генерал.

– Если дело обстоит так, как ты говоришь, буду представлять тебя к Рыцарскому кресту с дубовыми листьями[34].

– Право, не стоит, – скромно заметил штандартенфюрер. – Это моя работа, и я, смею надеяться, выполнил ее на должном уровне.

– Никаких отговорок! Кроме того, передай фон Трота список особо отличившися парней из твоей спекоманды. Их тоже нужно наградить.

– Будет исполнено.

– А пока займись вплотную фронтовой разведкой. Я не очень верю докладам Бунтрока. По его мнению, передвижения войск противника, обнаруженные нашей авиацией перед фронтом группы армий, – это переброска сил на север. И вообще, результаты деятельности воздушной разведки весьма скромны. Русские производят передвижение войск скрытно и только по ночам. При этом они хорошо маскируются. Наша агентура на территориях, захваченных Красной армией, пока не в состоянии сообщить точные сведения. У русских очень эффективно работает контрразведка СМЕРШ, нужно отдать ей должное.

– Мне нужны последние данные по рейдам наших разведчиков в тыл к русским. Мне может их дать только Бунтрок.

– Иди к нему прямо сейчас. Я распоряжусь…

Штандартенфюрер Дитрих ушел. Фриснер устало потер виски, вышел в комнату отдыха, включил радио и настроился на музыкальную волну. Там как раз исполняли произведения Шуберта. Генерал-оберст погрузился в сентиментальные воспоминания. Как проникновенно крошка Лизхен играла и пела песни из вокального цикла «Прекрасная мельничиха»[35]! А он даже не осмелился ее поцеловать…

«Mein gott, каким я в юности был болваном!», – подумал с невольной горечью генерал-оберст, тяжело вздохнул и возвратился в кабинет. Ему нужно было приготовить доклад Верховному главнокомандованию.

8 августа 1944 года. Из сводок Совинформбюро. «Северо-западнее и западнее города Резекне (Режица) наши войска овладели городом и железнодорожным узлом Крустпилс, а также с боями заняли более 50 других населенных пунктов, в том числе Лапеныэки, Стырна, Капланы, Инданы, Дупены, Антужи, Упьюсарги, Какты, Зилани и железнодорожные станции Айвиэкстэ, Зилани, Кукас.

Северо-западнее города Даугавпилс (Двинск) наши войска вели наступательные бои, в ходе которых заняли более 70 населенных пунктов, в том числе крупные населенные пункты Заса, Межараупэс, Акнистэ, Ганушишки, Майневос, Панемунис, Вилколяй, Сувайнишкис, Кветки, Гаюнай и железнодорожные станции Заса, Акнистэ, Панемунис, Сувайнишкис.

В районе города Биржай несколько дней назад противник предпринял контратаки крупными силами пехоты и танков против наших войск, наступавших в этом районе. В ходе ожесточенных боев наши войска успешно отбили все контратаки противника и, перейдя снова в наступление, с боями заняли более 80 населенных пунктов и среди них Спалвишняй, Латвеляй, Кочаны, Науседжай, Радзивилишкис, Линкишай, Дегайляй, Смилгиаи, Еуодава.

Западнее города Сандомир наши войска продолжали вести наступательные бои по расширению плацдарма на левом берегу реки Висла и заняли более 50 населенных пунктов, в том числе крупные населенные пункты Самбожец, Клечанув, Курув, Захойне, Влостув, Бодушув, Лопатно, Корытница.

Западнее города Самбор наши войска овладели районными центрами Дрогобычской области городом Хыров и городом Добромиль.

Северо-западнее и западнее города Дрогобыч наши войска овладели районным центром Дрогобычской области Дубляны, а также с боями заняли более 40 других населенных пунктов, среди которых крупные населенные пункты Городище, Чукев, Ольшаник, Нагуйовице, Ясеница Солька и железнодорожные станции Дубляны, Кульчицы.

На других участках фронта – без существенных изменений».

Глава 10

В плену

Капрал Виеру лежал на охапке прошлогодней соломы и предавался горестным размышлениям. Еще утром куда-то забрали Берческу, и настроение капрала оставляло желать лучшего. Из головы не выходила неверная Мэриука и ее муж, этот хромой слизняк Догару.

Изредка Георге вспоминались подробности драки с немецкими солдатами, и тогда его губы кривила невеселая улыбка, чтобы тут же смениться хмурой озабоченностью: чем все это закончится? Немцы скоры на расправу…

Лязгнул засов, дверь камеры отворилась, и два эсэсовца небрежно швырнули на солому окровавленного человека. Когда охранник замкнул камеру, Георге подошел к новому узнику поближе и только теперь рассмотрел, что это русский солдат. Он был без сознания.

«Вот сволочи!» – зло обругав про себя эсэсовцев, Виеру подложил раненому под голову побольше соломы, осторожно повернул его на бок и принялся искать место ранения. Нашел с трудом – гимнастерка и нательная рубаха были заскорузлыми от засохшей крови.

С удовлетворением отметив, что пули прошли навылет и, по его уразумению, не должны были зацепить жизненно важные органы, Георге тем не менее нахмурился – видимо, русский потерял слишком много крови.

Не мешкая, Виеру снял свое белье, порвал его на бинты, как сумел, промыл водой раны, и перебинтовал спину и грудь русского солдата. Это капрал умел делать вполне сносно. Первые три месяца службы ему пришлось потрудиться санитаром в тыловом госпитале.

Но русский так и не пришел в себя. Георге приложил ухо к груди раненого, прислушался. Русский дышал тяжело, с хрипами, а сердце стучало быстро, но неровно.

«Доктор нужен. Но кто сюда придет? Тюрьма – не курорт… – тоскливо думал капрал, прикладывая мокрую тряпицу к голове русского. – Лихорадит… У него повышенная температура».

Наконец приняв решение, Виеру направился к двери камеры и принялся стучать кулаками в почерневшие от времени дубовые доски.

– Тебе чего?! – рявкнул охранник через зарешеченное оконце, прорезанное в двери.

– Доктора позови. Умрет ведь человек без врачебной помощи.

– Не умрет, а сдохнет. Туда ему и дорога. Это не мое, и уж тем более, не твое дело. А тебе советую больше не пинать дверь… мамалыжник. Иначе…

Охранник не договорил, но выражение его лица было весьма красноречивым.

– Сам ты немецкая шлюха! – ощетинился Георге, сжав кулаки.

Обычно он не обижался, когда его обзывали мамалыжником (что плохого в мамалыге? Это национальная еда румын, вкусная и сытная). Но из уст немецкого солдата это слово прозвучало как грязное ругательство.

Немец в ярости рванул засов, но благоразумие взяло верх. С силой захлопнув окошко, он удалился, бормоча себе под нос угрозы и ругательства.

– Во-ды… – прошептал русский, не открывая глаз. – Пи-ить…

– Что? – обрадовано подскочил к нему Георге. – Чего ты хочешь? – Георге в отчаянии пытался угадать, что говорит русский.

Увы, капрал знал лишь несколько русских фраз из солдатского разговорника: «Рюки верих», «Цтой», «Зидавайса плэн», «Буду стрэлиц»…

– Во-ды… Во… А-а-а… – застонал русский. – Дай… мне… попить…

«Может, он хочет воды?» Виеру бросился к цинковому бачку возле двери, нацедил полную кружку и, осторожно приподняв голову раненого, принялся понемногу вливать воду в запекшиеся губы.

Русский глотнул раз, другой, затем жадно припал к кружке и осушил ее до дна. Бессильно откинувшись на солому, он некоторое время лежал неподвижно, собираясь с силами, потом открыл глаза и посмотрел на обрадованного Георге.

– Где… я? – спросил он.

Слова русского прошелестели, как легкое дуновение ветерка.

– Я солдат! – ударил себя в грудь Георге. – Понимаешь, солдат. Румын я! Георге Виеру.

– Что… со мной?

– Я Георге Виеру, румынский солдат! Ру-мы-ни-я, – по слогам выговорил Георге.

– Румын… – наконец понял раненый и в изнеможении закрыл глаза. – Плен…

На этот раз и Георге понял, что сказал русский, но свою радость по этому поводу выражать не стал. Капрал молча присел рядом с ним и тяжело вздохнул…

Перед обедом звякнуло окошко, и в нем показалось лицо офицера, судя по фуражке. Георге сделал вид, что не заметил его, – закрыл глаза и притворился спящим.

– Господин капитан, здесь сидит румынский капрал, – раздался голос охранника.

– В другую камеру, – приказал офицер.

– Некуда, – заупрямился охранник. – Полчаса назад получили новую партию, все камеры забиты под завязку. Друг на друге сидят.

– Ладно, черт с ними! – выругался офицер. – Здесь места всем хватит. Русские, румыны, поляки – все равно. Скоты! Всех русских нужно перевести в эту камеру. Приказ начальника тюрьмы.

– Слушаюсь, – не очень охотно ответил охранник.

Когда за Алексеем закрылась дверь камеры, его тут же сжали в объятиях.

– Живой!! – Татарчук сиял от радости и гладил Маркелова, словно маленького ребенка.

– От бисови очи… – ворчал похожий на оборванца Пригода, смахивая украдкой счастливую слезу.

Лишь Степан Кучмин молча ткнулся лицом в грудь Маркелова и отошел в глубь камеры.

– Николай… плох, – негромко молвил он, не глядя на старшего лейтенанта.

Ласкин, успокоенный присутствием товарищей, лежал в полузабытьи, изредка постанывая.

– Ласкин, ты меня слышишь? – склонился над ним Маркелов.

Ласкин открыл глаза и, увидев Алексея, попытался улыбнуться.

– Ко-ман-дир… – прошептал он с трудом и снова прикрыл веки.

Маркелов стиснул зубы и отвернулся; на глаза ему попался Георге, который скромно примостился в углу камеры.

– А это кто? – спросил он у Татарчука.

– Капрал румынский.

– Может, подсадка? – шепнул Маркелов на ухо старшине.

– Не похоже. С какой стати?

– А вот с какой…

Старший лейтенант отошел в другой конец камеры.

– Идите сюда, – позвал он разведчиков.

И Маркелов рассказал разведчикам о предложении полковника Дитриха.

– Вот фашистская морда! – Татарчук даже задохнулся от ненависти. – За кого он нас принимает?!

– Слабину ищет, – уверенно сказал Кучмин. – Вот только на кой ляд мы ему нужны?

– Полковник сказал, что настоящая война только начинается, – хмуро молвил Маркелов, которого угнетало чувство вины за полный провал задания. – По крайней мере я понял его именно так. А значит, наши услуги могут пригодиться немцам.

– Надеется на чудо-оружие… – Татарчук скептически хмыкнул. – Слыхали мы эти байки, как же… Немцы долдонят о нем с лета сорок третьего года. Все запугивают. А этот полкан с виду умный, судя по твоим словам, командир, а на самом деле дурак дураком. Поможет фрицам это оружие как мертвому припарки. Все равно от Берлина камня на камне не оставим. Сильно наш народ обозлился…

– Что у него на уме, трудно сказать… – Старший лейтенант среди своих немного расслабился и готов был расплакаться от бессилья. – Не знаю я, как поступить, ничего не знаю… Все так худо, что дальше некуда.

Как он мог так бездарно лопухнуться?! Северилов на него надеялся, а он привел разведчиков в плен… Стыдобища-то какая!

– Ты, командир, шибко не переживай. – Старшина первым понял состояние Маркелова. – Уж как наши большие начальники с этой войной пролетели, так это ни в сказке рассказать, ни пером описать. Что ж тогда с нас спрашивать за этот промах? Мы делали, что могли. Да больно уж противник ушлый попался. Похоже, этот спектакль немцы готовили не один день. И на месте нашей разведгруппы вполне могла быть другая.

– Утешил… – буркнул Маркелов. – Спасибо… Ну ладно я по молодости и неопытности дал маху, но куда вы все смотрели?

– Командир… – Во взгляде Татарчука было столько укоризны, что старший лейтенант стал пунцовым от стыда и опустил голову.

– Понял, – сказал он после небольшой паузы. – Виноват, братцы. Это я просто раскис. Исправлюсь. Я не собираюсь перекладывать на вас свою вину. Я командир, мне и отвечать за все.

– Ну, так уж и за все… – Старшина дружески обнял Маркелова за плечи. – В общем, ты прав. У меня были подозрения, но все шло так чертовски складно да ладно… Думал, хоть раз в жизни повезло, такая шикарная информация у нас в кармане. А то вечно мы с боем прогрызаем себе дорогу и не всегда приносим то, что нужно.

– Не знаю, как ты, Иван, – сказал Кучмин, – а я купился на эту подставу. Все было как обычно. Мало ли во время предыдущих поисков нам встречалось ложных позиций. Ничего особенного. Я и поверил.

– А я як уси, – заявил Пригода. – Шо ж тэпэр зробыш. Бачылы очи, шо купувалы, то йижтэ, хоть повылазьтэ.

– На том и договорились, – резюмировал Татарчук. – Петро как всегда предельно конкретен. Прения закрываются. Остался последний вопрос, самый главный: что дальше делать будем?

– Думаю, дорога теперь у нас одна, – сказал старший лейтенант. – Из этого каменного мешка нас не выпустят. А идти на службу к немцам… Противно даже думать об этом. Этот сукин сын, полковник Дитрих, меряет нас своей меркой. Вечером он ждет от меня ответ. Думаю, что после нашего «рандеву» меня поставят к стенке. Поэтому и хотелось вас всех увидеть. Может, в последний раз…

– Э-э, нет, командир! – Татарчук упрямо тряхнул головой. – Рано хоронишь и себя, и нас. Подумаем.

– Тут и думать нечего… – Кучмин оглянулся на Георге, который прислушивался к их разговору. – Эй, парень! Подойди сюда.

– Не понимаю, – растерянно развел руками Георге.

– Что он говорит? – поинтересовался Татарчук.

– Я разбираюсь в румынском так же, как и ты, – ответил ему Кучмин. – Может, он знает немецкий язык?

– Поговори с ним, – поколебавшись, сказал Маркелов, решив, что терять уже все равно нечего.

– Парень, ты кто такой и за что сюда попал? – спросил Кучмин по-немецки.

– О-о! Как хорошо! – обрадовался Георге. – Господин знает немецкий!

– Какой я тебе господин! – возмутился Степан. – Господа нас в эту камеру посадили. Давай, выкладывай, что ты за птица.

Пока Георге сбивчиво рассказывал о своих злоключениях, Маркелов, глядя на его открытое, довольно симпатичное лицо, пытался уловить в голосе хотя бы одну фальшивую нотку, но тщетно – судя по всему, капрал говорил правду.

– Нужно попытаться, командир… – горячо зашептал Татарчук. – Последний шанс. Кто-нибудь из нас обязан добраться до своих, даже если для этого потребуется жизнь остальных…

Георге понял – русские что-то задумали. Неужели они попытаются бежать? Немыслимо! Охрана, пулемет на вышке, возле ворот пост… Нет, нужно этих сумасшедших русских предупредить! Они идут на верную смерть!

– Послушайте! – подскочил он к Кучмину. – У вас ничего не выйдет!

Георге скороговоркой выпалил свои соображения.

– Тихо! – зажал ему рот Степан. – Это тебя не касается. Сиди и молчи. А будешь вякать… Ну, ты, в общем, понял.

Георге забился в угол, наблюдая за приготовлениями русских; его даже зазнобило от волнения. Степан сильно застучал в дверь.

– Откройте! Сюда! Быстрее! – кричал он по-немецки.

– Кто кричит?! Что случилось? – заглянул в окошко все тот же толстомордый охранник.

– Умирает! Доктора! – вопил Степан, показывая на Пригоду, который лежал на полу, закатив глаза и дергаясь, как эпилептик.

Охранник уже хотел было послать этих русских к чертям собачьим, но вовремя вспомнил строгий наказ капитана Хольтица, как следует вести себя с ними, и пошел звонить в тюремный лазарет.

Доктора на месте не оказалось. Тогда охранник, прихватив с собой еще двух солдат на подмогу, направился в камеру, чтобы забрать оттуда «умирающего» и отправить в госпиталь – подальше от греха, пусть с ним там разбираются те, кому положено, а ему лишние неприятности по службе ни к чему.

Солдаты, подхватив хрипевшего Пригоду под руки, с большим трудом поволокли его тяжелое тело из камеры. Охранник подстраховывал их, держа остальных узников на прицеле автомата.

Закрыв дверь на засов, охранник нашел ключи на связке – и вдруг услышал сзади приглушенные стоны и звук падения тел. Он резко обернулся, попытался вскинуть автомат, но тяжелый удар швырнул его на стену, а следующий пригвоздил к полу.

– В камеру их, живо! – скомандовал Маркелов при виде трех неподвижных тел. – Переодеваемся!

Георге с восхищением смотрел на Пригоду, который сторожил у приоткрытой двери с автоматом в руках. Вот это силища!

– Быстрее, быстрее! – нервно поторапливал Маркелов. – Свяжите их покрепче, – показал в сторону все еще не пришедших в себя немцев. – Все готовы? Уходим!

– А я?! – вдруг опомнился Георге Виеру. – А меня?! Возьмите, товарищи… – перешел он на немецкий язык. – Я их ненавижу! – запальчиво выкрикнул Георге. – Возьмите…

– Пусть идет, – коротко бросил Маркелов. – Некогда препираться. Похоже, парень хороший. Думаю, он может нам пригодиться.

В караульном помещении сидел немецкий солдат в годах. Надев очки, он играл сам с собой в шахматы. При виде разведчиков немец открыл от изумления рот и безмолвно поднял руки вверх. Похоже, он так и не понял, что происходит.

Пост у входа в бывшую казарму пехотного полка, переоборудованную гитлеровцами в тюрьму, тоже сняли без особого труда. В связи с ожидаемым наступлением советских войск больше половины охранников в срочном порядке отправили на передовую, и вместо положенных двух часовых караулил один.

Теперь уже все переоделись в немецкую форму, за исключением Пригоды. Мундир толстомордого охранника он все-таки напялил на себя, пусть и с большими трудами, но вот с брюками у Петра получился полный облом. Охранник был коротышкой, и его форменные брюки были Пригоде чуть ниже колен.

Несмотря на серьезность ситуации, все невольно улыбнулись, а Татарчук даже хохотнул. Петр лишь повздыхал с сожалением и остался «щеголять» в своих рваных, имевших одно, но неоспоримое преимущество – на фоне камуфляжа прорехи были не очень заметны.

Оставалось самое сложное и опасное препятствие: пулеметная вышка возле забора, с которой хорошо просматривался казарменный плац, теперь тюремный двор.

– Командир, я пойду, – твердо сказал Татарчук.

Он решительно надвинул каску на лоб и шагнул к входной двери.

– А я подержу пулеметчика на прицеле… – Рассудительный Кучмин сменил рожок и, передернув затвор, выжидающе посмотрел на Маркелова, ожидая разрешения.

– Идите… – Маркелов тяжело вздохнул.

«Похоже, без стрельбы вряд ли обойдется», – подумал он и почувствовал неприятный холодок в груди. А ведь всего лишь в сотне метров от тюрьмы, как рассказал Георге, казарма тюремной охраны…

– Постарайся там, старшина, поаккуратней… – напутствовал разведчиков старший лейтенант. – И потише… если это возможно.

– Я что, – улыбнулся Татарчук, – я ничего. Это его, – он кивнул головой в сторону пулеметчика на вышке, – попросить нужно, чтобы вел себя смирно. Пойдем, Степа…

– Стоп! – Маркелов прислушался. – Все назад!

К входу в здание тюрьмы подъехал «опель»; за рулем сидел капитан Хольтиц. Выйдя из машины, он торопливо взбежал по ступенькам и пошел по узкому тамбуру, который вел в коридор. Маркелов выскочил из-за угла и резким, сильным ударом локтя в челюсть сбил Хольтица с ног.

Пригода подошел к поверженному немецкому контрразведчику, склонился над ним, и с удивлением воскликнул:

– Отак! Та цэ ж той самый часовый, шо за намы прыглядав!

– Ценная птичка к нам припрыгала… – ухмыльнувшись, сказал Татарчук.

Он с удовлетворением смотрел на Хольтица, который все никак не мог прийти в себя, лежал, не подавая признаков жизни.

– Ну ты, командир, приложился… – Старшина пошевелил Хольтица ногой. – Он хоть дышит?

– Жывый, – констатировал Пригода, пощупав пульс. – Шо з ным станеться? Здоровый, як бык. Ну, трохы помялы – и шо? Гляньтэ, уже очамы заблымав.

– Капитан Хольтиц! – Маркелов с помощью Кучмина поставил немца на ноги. – Вы меня слышите?

– Д-да… – выдавил тот из себя и, собравшись с силами, стал ровно, высоко вскинув голову. – С-слышу…

– Где наша рация? Отвечайте!

Молчание. Было похоже, что немец еще слабо соображал, что с ним происходит. Он лишь тупо разглядывал разведчиков налитыми кровью глазами и пытался удержать равновесие.

– Отвечайте, Хольтиц, иначе придется вас ликвидировать!

Хольтиц икнул и дерзко ответил:

– Идите вы все к дьяволу.

– Хольтиц, нам нужна рация!

– Всем нужна, – нагло ухмыльнулся капитан.

Он бравировал своим бесстрашием. «А ведь и впрямь не боится… – подумал Маркелов. – Белокурая бестия, сверхчеловек… мать их!.. Нужно быстрее его прокачивать, иначе потеряем темп и тогда нам хана».

– Хольтиц, мы сохраним вам жизнь, если получим рацию, – глядя прямо в глаза капитана, сказал Маркелов. – Слово офицера. Где она?

Капитан лишь слегка покривил губы в ироничной ухмылке и отвернулся.

– Гля, воно щэ й лыбыться… – Пригода неожиданно схватил Хольтица за горло своей лапищей, сжал и легко поднял его одной рукой над полом. – Мабуть, вин нэ знае, шо мы и нэ такых кололы як горихы.

Выпучив от удушья глаза, Холтиц задергался в руках богатыря словно паяц на веревочках.

– Петро, отпусти фрица! Иначе ему амба, – сказал Кучмин.

– От гныда… – Пригода разжал пальцы, и капитан начал кашлять и растирать горло.

Дождавшись, пока он придет в себя, Маркелов сказал:

– Ну? Мы внимательно слушаем.

– Не скажу! Я ничего вам не скажу! Можете меня задушить, расстрелять! И плевать мне на ваши угрозы и посулы! Я готов отдать жизнь за родину и фюрера! Никто из вас отсюда не выйдет живым. Никто!

– Шлепнем гада – и точка… – Кучмин с задумчивым видом вытащил из черных металлических ножен боевой нож солдат вермахта с ореховой ручкой, который он позаимствовал у немца-шахматиста, и попробовал пальцем лезвие на остроту. – Зарежу, как барана. Ишь, как выступает. Словно Геббельс.

Хольтиц, крепко стиснув губы, молчал. Конечно же он, как и все люди, боялся смерти. Но воспитание в гитлерюгенде[36] не прошло даром.

В отличие от непосредственного начальника штандартенфюрера Дитриха, немало повидавшего на своем веку различных житейских перипетий, а потому хорошо осознававший большую ценность человеческой жизни (в особенности своей), капитан был фанатиком до мозга костей. Дитрих же служил не идее, а делу. Он был истинным разведчиком, профессионалом, думающим человеком в отличие от Хольтица, который в системе абвера исполнял в основном черновую работу и был у штандартенфюрера на положении пусть и очень ценного, но все равно цепного пса.

«А ведь ничего не скажет, – думал Маркелов, глядя на Хольтица. – Хоть ты его режь. Это состояние мне знакомо… Но что же делать?»

Решение пришло неожиданно.

– Машина!.. – воскликнул он, хлопнув себя ладонью по лбу.

Татарчук понял его с полуслова и весело осклабился.

– И с ветерком до самой линии фронта! – воскликнул он с воодушевлением.

– Или на небеса, – угрюмо буркнул Кучмин, у которого почему-то резко испортилось настроение.

– Брось, Степа… – Татарчук похлопал его по плечу. – Не хорони себя и нас раньше времени. А то ты забыл, из каких передряг нам доводилось выбираться. И ничего, целы. Только шкура немного подпорчена.

– Ага. Твои бы слова, да… – Кучмин кивком головы указал на небо.

– А Бог и так на нашей стороне, дружэ. Да, в сорок первом нам было совсем худо, но теперь мы вот где, и до Берлина уже рукой подать.

Степан ничего не ответил; он по-прежнему хмурился.

– Придется позаимствовать вашу одежду, капитан Хольтиц… – с иронией глядя на внезапно побледневшее лицо немца, сказал Маркелов.

Хольтиц лишь скрипнул зубами от глубоко упрятанного страха и ненависти…

В «опеле» разместились с большим трудом. За руль сел Кучмин, а рядом Маркелов, переодетый в форму Хольтица. Остальные разведчики вместе с Георге расположились на заднем сиденье. Ласкина бережно уложили на колени.

«Опель», набирая скорость, катил по тюремному двору. Маркелов краем глаза наблюдал за пулеметчиком – заметит подмену или нет? Автомат лежал на коленях, дверка кабины была чуть приоткрыта – возможно, вопрос жизни и смерти будут решать доли секунды.

Наконец за поворотом показались массивные ворота. «Пронесло…» – на миг расслабился Маркелов, но тут же руки снова крепко сжали автомат. Пост у ворот. Три охранника, сигнализация…

Не доезжая до ворот метров с полсотни, Кучмин просигналил. Из караулки выскочил солдат и, отодвинув засовы, принялся открывать тяжелые створки, Кучмин убавил газ, выжал сцепление, и машина медленно покатилась по инерции.

Из караульного помещения вышел второй немец, унтер-офицер. Прикрикнув на солдата, он направился к «опелю». Взгляд его безразлично скользнул по лицу Кучмина и остановился на Маркелове; от изумления он застыл на месте, затем, опомнившись, схватился за оружие. И тут же зачастили автоматы разведчиков.

«Опель» выскочил из тюремных ворот и помчал по узкой ухабистой дороге к окраине города. Сзади завыла сирена, и, словно спохватившись, залаял пулемет на вышке.

– Жми, Степа! – кричал яростно Татарчук.

Из-за поворота вынырнула легковушка, и машины едва не столкнулись. Кучмин круто вывернул руль, выскочил на тротуар, затем опять съехал на дорогу, и «опель», набирая скорость, устремился к мосту через реку на окраине города.

В этот полуденный час дорога была пустынна. Возле моста, который соединял два берега небольшой речушки, стоял бронетранспортер «Hanomag»[37]. Водитель бронетранспортера уже оделся и поторапливал двоих солдат, окликая их и изображая различными телодвижениями, что им давно пора ехать. Но солдаты совсем не слушали его и продолжали с гоготом плескаться в мутной теплой воде.

– Командир! – У Татарчука при виде бронетранспортера загорелись глаза. – Махнемся телегами не глядя, а?

Маркелов оглянулся назад – погони пока не было видно – и утвердительно кивнул.

Захваченные врасплох солдаты глупо таращились на офицера, который приказал их связать и запихнуть в кабину «опеля», что и было проделано с завидной быстротой и сноровкой.

– Вот это карета! – довольный сверх всякой меры Татарчук постучал кулаком по броне и погладил ствол пулемета МG-34[38]. – Я на такой до самого Берлина не отказался бы прокатиться. А то мои ноги за войну что-то подустали…

Вскоре по совету Георге Виеру, который хорошо знал эту местность, они свернули на одну из давно заброшенных проселочных дорог. По ней разведчики и добрались до леса. Загнав как можно дальше свое транспортное средство в лесные заросли, они тщательно замаскировали следы шин, закидала бронетранспортер ветками, и ушли в невысокие горы, больше напоминающие холмы, поросшие деревьями.

Отступление 4

Старший сержант Пригода

Новобранцы запрудили перрон небольшой станции. На запасных путях пыхтел паровоз, собирая все мало-мальски пригодные под погрузку вагоны. Охрипший военком в последний раз проверял списки, тревожно посматривая на небо. Черный густой дым выползал из-за горизонта, надвигаясь на станцию, – горели хлеба.

На западе, где-то в районе Дубровицы, шел бой.

– Мамо, идить до дому, – упрашивал Петро Пригода свою мать. – Бо стриляють…

– Ой, моя дытыночко-о… – беззвучно плакала она, цепляясь за пиджак сына сухими руками. – Куды ж ты вид мэнэ идэ-эш…

Пригода, смущаясь, прикрывал мать от новобранцев своей широкой спиной, и уже в который раз уводил ее с перрона в чахлый скверик, мимо которого шла дорога в их село.

– Мамо, идить…

Мать покорно соглашалась, скорбно кивая головой, но стоило Петру направиться к перрону, как она снова шла за ним…

Наконец подали вагоны. Толпа на перроне заволновалась, зашумела; женский плач заглушила на какой-то миг гармонь, которая тут же на высокой ноте захлебнулась, жалобно вздохнув мехами.

Юнкерсы[39] свалились на станцию внезапно: на малой высоте прошли вдоль железнодорожного полотна и, сделав «горку», стали набирать высоту. Бомбы посыпались на состав, на станционные постройки, несколько разрывов ухнуло в скверике.

– Возду-ух! – Чей-то отчаянный крик растворился в вое падающих бомб и в страшном грохоте.

Петро Пригода, крепко сжав руку матери, бежал к неширокой полосе посадки, которая тянулась вдоль дороги. Юнкерсы пошли на второй заход…

Пулеметная очередь настигла их уже возле посадки; пули взрыхлили землю под ногами, и Петро с размаху рухнул в жесткую, выгоревшую на солнце траву. Прикрыв голову руками, он долго лежал неподвижно, с неожиданно проснувшимся страхом прислушиваясь к удаляющемуся реву самолетных моторов.

Станция горела. Паровоз лежал возле насыпи, окутанный облаками пара, железнодорожная колея вздыбилась вывороченными рельсами, на месте разрушенного взрывом бомбы пакгауза кружила пыльная пелена, увенчанная шапкой дыма, сквозь который проблескивали языки пламени.

– Мамо, мамо, вставайтэ! – безутешный Пригода, не соображая, что делает, тормошил мать, которая лежала как-то неловко, на боку.

На цветастой кофточке матери в районе сердца расплывалось ярко-красное пятно…

Мать похоронили на следующий день, после обеда. Почерневший от горя Петро сам выкопал могилку, сам сколотил гроб из досок, которые готовил на новую хату.

Дед Макар почти силком увел его с кладбища поздним вечером; ночь Пригода провел без сна, а на утро стал собирать вещмешок. Но уйти не успел – село заняли немецкие солдаты.

Правда, долго они не задержались: обшарив хаты и курятники, гитлеровцы поспешили на восток. Петро отсиделся в погребе, куда его запихнул дед Макар, – подальше от греха, как бы чего не вышло…

Спустя две недели в селе разместился штаб немецкого пехотного полка. Хату Макара Пригоды, которая стояла на краю села, возле речки, немцы обходили стороной – еще дореволюционной постройки, она почти по окна влезла в землю, издали напоминая своим видом старый, трухлявый гриб-боровик с соломенной шляпкой.

Петро по-прежнему отсиживался взаперти, но уже не в погребе, а под сараем, в хорошо оборудованном и замаскированном подземном убежище. В Гражданскую войну семейство Пригод пряталось там от белогвардейцев и бандитов разных мастей, а в советские времена дед Макар хранил в подземелье строго запрещенный властью самогонный аппарат и дореволюционную берданку с патронами.

Убежище было просторным и сухим, так что Петро разместился там вполне свободно. Вместе с дедом Макаром они очистили его от старого хлама, наладили вентиляцию, перетащили туда зерно, картошку и сундук с салом.

– Бо знаю я отых гансив ще з тои вийны, – веско сказал дед Макар. – Уси харчи выгрэбуть подчистую. Чы воны там в своих Европах зовсим голодни ходять?

Однажды Петро, не выдержав добровольного заточения, решил ранним утром сходить на реку и проверить удочки-донки, которые дед Макар ставил с вечера сразу за своим огородом, который заканчивался на речном берегу. Немцы и впрямь забирали у крестьян все продукты, которые только попадались им под руку, поэтому рыба стала для сельчан вторым хлебом.

Радуясь свежему воздуху и богатому улову, юноша не заметил, как взошло солнце. Торопливо вытащив плетенный из ивовых прутьев садок, он уже было направился домой, как к противоположному берегу подъехала повозка, запряженная парой немецких гунтеров. Два солдата, явно навеселе, раздевшись догола, бултыхнулись в воду.

Затаившись в кустах, Петро некоторое время наблюдал за ними, а затем, решившись, снял рубаху, брюки и, набрав побольше воздуха, нырнул…

Немец ушел под воду беззвучно. Когда Пригода вынырнул в лозняке, второй солдат бегал по берегу и орал что было мочи, нелепо жестикулируя. Схватив одежду и садок с рыбой, Петр, не одеваясь, побежал через заросли домой.

Внезапная смерть солдата подозрений не вызвала; видимо, немцы решили, что он просто утонул, перебрав шнапса. Утопленника искали два дня, а потом махнули рукой – река в этом месте была глубокой, изобиловала водоворотами, и тело могло затащить под какую-нибудь корягу.

А спустя несколько дней после этих событий Пригода, прихватив берданку, ушел к мосту в шести километрах выше по течению.

Мост был новый, добротный, построенный за год до начала войны. При отступлении взорвать его не успели – немцы выбросили парашютный десант. Теперь мост охранял взвод немецкой пехоты. Но поскольку линия фронта была уже далеко, а хутор рядом, немецкие солдаты сутками бражничали, радуясь передышке, оставляя на мосту наряд из двух-трех человек.

Пригода влез на старую раскидистую вербу возле берега и, затаившись среди ветвей, просидел почти до полудня, наблюдая за мостом. Солдаты охраны удили рыбу; изредка кто-нибудь из них поднимался на мост и, прогулявшись туда-обратно с винтовкой за спиной, возвращался на берег к своей удочке.

Повздыхав – близок локоть, да не укусишь, – Пригода слез с вербы и лесными зарослями пошел к Ореховой балке. Это было знаменитое место. Как поговаривали старики, в Ореховой балке испокон веков водилась разная нечисть.

До революции там жила старая колдунья Федора, к которой сельские бабы ходили за порошками от разных хворей, а молодухи – за приворотным зельем. От ее разваленной избушки теперь осталась лишь груда сгнивших бревен, поросших поганками.

А развалили избушку коммунары в 1922 году, когда хотели взять колдунью к себе на перевоспитание. Правда, шепотком да по секрету сельчане рассказывали, что у голытьбы, затеявшей в барской усадьбе коммуну, было другое на уме. Будто бы хотели они для пользы общего дела забрать у старухи накопленные ею за долгие годы сокровища.

В общем, народ знал, что «проведать» бабу Федору пошли четверо коммунаров, но не вернулся ни один из них. Они исчезли, испарились бесследно вместе со старухой. Ее избу разбирали по бревнышку, – думали, что там есть подземные тайники – но толку от этого было мало. Нашли лишь стеклянную банку, в которой лежали серебряные царские рубли, около десяти штук.

«От дурни! Тьху! – плевался дед Макар, рассказывая Петру эту историю. – Найшлы багачку… У тои Фэдоры часто-густо хлиба нэ було. Яки там гроши… Як прынэсуть бабы якусь дэщицю, ото вона с того и жыла. Грыбы та ягоды збырала…»

Ореховая балка и впрямь была несколько мрачновата даже при дневном свете. Почему ее так назвали, никто уже и не помнил. Орешника в балке было не больше, чем в других местах леса. Но вот деревья, растущие на склонах и вдоль лесной дороги, казалось, вышли из сказки про Кощея Бессмертного: толстые, замшелые, с темной корой и причудливо переплетенными ветвями. Много было сухостоя и паутины.

Но Петра мало занимали такие подробности. Он сидел в засаде как кот над мышиной норой и терпеливо ждал своего часа…

Одноконная повозка вынырнула из-за поворота неожиданно. Старая тощая кляча, понуро склонив морду к земле, еле плелась. Ездовой, конопатый, широколицый полицейский, привязав вожжи к передку телеги, подремывал, обнимая винтовку, а сзади, развалившись на охапке сена, полулежал немецкий солдат. Мрачный лес, похоже, навевал ему нехорошие ассоциации, поэтому он был насторожен и держал автомат на подхвате.

У Петра задрожали руки, когда он вскинул берданку к плечу. Прикусив до крови губу, Пригода набрал полные легкие воздуха и, мысленно утешив себя, что с такого близкого расстояния промахнуться невозможно, нажал на спусковой крючок.

Грохот выстрела словно смел полицейского с телеги. Вскинувшись, он вскрикнул от испуга и упал под колеса. Лошадь с испугу всхрапнула и шарахнулась в сторону, но тут же и успокоилась: мало ли ей пришлось слышать выстрелов и взрывов бомб и снарядов.

«Попал!» Радуясь удаче, Петро выскочил из своей засады. Мельком взглянув на солдата, – он уже хрипел в агонии, отплевываясь кровью (крупная дробь порвала ему живот) – Пригода в два прыжка настиг полицейского, который скуля от ужаса, пытался на карачках уползти в кусты, и с разбегу опустил ему на голову приклад берданки…

Телегу Пригода сбросил в глубокий Чертов Яр, километрах в четырех от Ореховой балки; туда же отправил и трупы, присыпав сверху глиной и сушняком. Клячу Петро выпряг и верхом доехал до болота, где и оставил ее на одном из островков среди топи, куда дорогу знали только он и дед Макар.

Возвратился Петро домой лишь под утро. Дед Макар только крякнул, увидев трофеи внука – автомат, винтовку и две гранаты; молча обнял его и, ткнувшись колючей щетиной в щеку Петра, поспешил в хату. Принес чугунок варенной в «мундире» картошки, нарезал сала и, покопавшись в углу подпола, вытащил бутылку самогонки.

Выпили молча. Тост «за победу» был неуместным да и преждевременным. Дед и внук всего лишь «обмыли» начало своей борьбы. А в том, что они ее продолжат, ни старый, ни малый Пригода не сомневались. Смерть матери требовала достойного отмщения.

Дед закусывал крепкий первач табачным дымком самокрутки, а внук приналег на еду. Когда рассвело, дед Макар надел рваную фуфайку, взял в руки клюку и пошел в село. На немой вопрос Петра коротко ответил:

– Та пиду, розвидаю…

Вернулся довольный и повеселевший. Оказалось, что немецкий штаб откочевал поближе к линии фронта, и в селе осталась только ортскомендатура, а при ней пехотный лейтенант, – хлюпик в очках и длинным утиным носом – три немецких солдата и несколько полицейских.

– Баба з возу, кобыли лэгшэ… – с облегчением прокомментировал это событие дед.

Про случай в Ореховой балке пока никто ничего не знал…

Мост не давал Петру покоя. Он уже несколько раз пробирался к заветной вербе, подолгу присматриваясь к движению на дороге, которое осенью заметно усилилось. И охрана моста стала понадежнее: немцы опутали берега колючей проволокой, построили пулеметный дзот и вышку, на которой постоянно дежурил часовой, осматривая в бинокль окрестности.

Попробовал было Пригода еще раз сунуться в Ореховую балку, да едва ноги унес, наткнувшись на немецкий патруль, – ушел через болото.

Немцы явно осторожничали. Беззаботность первых дней войны уступила место угрюмой сосредоточенности, злости. В селе свирепствовал ортскомендант, тот самый интеллигентный с виду «хлюпик» в очках, на поверку оказавшийся чистым зверем. Его подчиненные денно и нощно рыскали по дворам в поисках продуктов для армии фюрера.

Раза два заходили и к Пригодам. Но у деда Макара, кроме двух ведер картошки и последней курицы, которая уже и сама рада была пойти под нож, только чтобы не сдохнуть от голодной старости, ничего найти не удалось.

Как-то Петр поделился своими мыслями по поводу моста с дедом. Тот покряхтел, закурил, чуток подумал, а затем хитро подмигнул внуку и потащил его за собой.

За сельским выгоном, в зарослях терновника, дед отыскал кучу взрыхленной земли, над которой возвышался стабилизатор неразорвавшейся авиабомбы. Молодой Пригода пощупал холодный металл и с сожалением взглянул на деда Макара – то ли тот не понял его замысла, то ли того… на старости лет.

Но дед, сняв ватную безрукавку, с которой не расставался даже в жаркие летние дни, поплевал на ладони и принялся отбрасывать землю в сторону предусмотрительно захваченной лопатой.

– Диду, чы вам робыты ничого? – придерживал Петр старика за рукав.

– От бисового батька сын! Вырис до нэба, а ума як у ции жылизякы… – И дед объяснил Петру, для каких целей сгодится авиабомба. – На, копай, – ткнул он внуку в руки лопату. – Може, боишься?

– Та вы шо, диду?! – Петро заработал с завидной сноровкой и быстротой.

Взрыватель вывинчивал сам дед Макар, который в Гражданскую служил артиллеристом. Петра, несмотря на его уговоры, дед отогнал подальше, в канаву.

«Як нэ повэзэ, то прямо до Бога за пазуху попаду, бо воно вжэ й пора…» – сказал он и перекрестился.

Но все обошлось благополучно. Тщательно припрятав железную болванку со смертоносной начинкой, дед и внук поспешили домой.

Ночь выбрали потемней. Плот, на котором лежала привязанная и замаскированная ветками авиабомба, отбуксировали поближе к мосту утлой лодчонкой. Дед Макар остался в камышах, а Петро, раздевшись, вошел в воду и, стараясь не шуметь, поплыл дальше, подталкивая плот, где лежали кроме бомбы связанные проволокой гранаты и моток веревки.

По мосту громыхали немецкие грузовики. Вода уже была по-осеннему холодной, и без плота Петру пришлось бы туго – тело закоченело, и руки повиновались с трудом. Под мостом течение оказалось особенно быстрым, и Пригода едва не упустил плот. Привязав его к свае, он обхватил ее ногами и некоторое время отдыхал.

Затем, еще раз проверив надежность креплений связки гранат, взял веревку, лег на спину и, отдавшись на волю течению, принялся торопливо распускать моток. Когда его прибило к берегу, в руках оставалось не больше трех метров веревки – расчет оказался точным.

«Ну, гады! – весь дрожа от нетерпения, Петро ждал, когда на мост вползет очередной грузовик. – За маму!!» – И изо всех сил потянул веревку, другой конец которой был привязан к кольцу предохранительной чеки гранаты.

Взрыв раскроил темноту огненным всплеском. Центральная часть моста вместе с грузовиком рухнула в реку, деревянные щепки и осколки градом посыпались в воду и прибрежные заросли.

Лодка едва не опрокинулась, когда Петро в радостном возбуждении вскочил в нее.

– Ну?… – дед Макар обхватил его за плечи.

– О! – показал Петро большой палец и усиленно заработал веслами, выгоняя лодку на быстрину.

А возле моста в это время шла беспорядочная пальба – ошеломленная взрывом охрана в панике поливала реку и лес свинцом.

Только дома при свете каганца дед Макар заметил, что Петро ранен – видимо, какой-то осколок задел ему плечо. Но что было внуку до этой царапины, когда в груди бушевала неуемная радость победы?!

Ранним утром в село нагрянула айнзатцкоманда[40] СС. Всех взрослых жителей и детей согнали к школе. Забрали и деда Макара. Сквозь щели в двери сарая Петро видел, как немцы подталкивали прикладами старого Пригоду; где-то в центре села ударила автоматная очередь.

Не в силах больше справиться с волнением и недобрыми предчувствиями, Петро схватил автомат и что было мочи припустил через огороды к старой церквушке. Оттуда с колокольни была хорошо видна школа и скверик возле нее, где стояли сельчане в окружении эсэсовцев.

На школьном крыльце расположились немецкие офицеры, среди которых был и ортскомендант. Выслушав доклад одного из своих подчиненных, высокий офицер-эсэсовец небрежно махнул рукой и направился к броневику.

Эсэсовцы стали загонять людей в деревянный амбар – единственное строение, оставшееся от панской усадьбы, которую сельчане разобрали для своих нужд по кирпичику. Когда последний человек переступил порог, дверь закрыли и заколотили досками.

Петро с недоумением и тревогой смотрел, как вокруг амбара забегали солдаты, щедро поливая чем-то стены из канистр. Эсэсовцы окружили амбар с автоматами наизготовку; они покуривали и посмеивались, о чем-то оживленно переговариваясь друг с другом.

«Будуть палыты! – похолодел Петро, наконец понявший смысл странных приготовлений. – Як жэ так?! Нэлюды!» – На глаза навернулись слезы.

И уже не владея собой, Пригода прицелился…

Звук орудийного выстрела разбросал оцепление в разные стороны. На площади взметнулось пыльное облако взрыва, и через мгновение, протаранив высокий плетень, на дорогу выскочил советский танк. Второй выстрел был более удачным: броневик с офицерами вздыбился и загорелся. Стреляя на ходу из пулемета, танк промчался по улице, тараня бронемашины эсэсовцев.

Петро в радостном изумлении видел, как бежали к центру села солдаты, стреляя в эсэсовцев из винтовок. Вдруг танк, как бы споткнувшись, дернулся и завертелся на месте – удачно брошенная граната легла точно под гусеницу. Возле сельсовета зачастил взахлеб немецкий пулемет; советские солдаты залегли.

Затрещали и автоматы немцев – эсэсовцы оправились от первого испуга. Пулемет бил короткими прицельными очередями, не переставая. Ободренные мощной огневой поддержкой, эсэсовцы рассыпались по огородам и начали полукольцом охватывать немногочисленных советских солдат.

С колокольни Пригоде хорошо был виден пулеметный расчет возле сельсовета и все маневры гитлеровцев. Тщательно прицелившись, Петро длинной очередью уложил обоих эсэсовцев-пулеметчиков, а затем неторопливо, на выбор, принялся расстреливать тех, что прятались за плетнями и в огородах. Обрадованные неожиданной помощью, пехотинцы с криком «Ура!» бросились в атаку; немцы дрогнули и побежали.

«Оцэ так! Оцэ дило!» – ликовал Петро, кубарем скатываясь по крутым ступенькам колокольни вниз – последний автоматный рожок опустел.

Подбежал к амбару и принялся отдирать доски, которыми эсэсовцы заколотили входную дверь.

– Выходьтэ! Наши прыйшлы! – кричал Петро сельчанам. – Диду, диду! Наши!!!

– Та бэз тэбэ бачу… – дед Макар стряхнул со щеки скупую старческую слезу. – Я ж казав, що гэрманець скоро драпать будэ. Слабо у ных супроты нас…

Примерно через полчаса бой закончился. Эсэсовцев прижали к болоту, где они и нашли свой конец. На площади организовался импровизированный митинг. Все радовались счастливому избавлению от неминуемой страшной смерти и готовы были носить уставших, запыленных бойцов на руках.

– Ну-ка, где этот герой? – Седой майор подошел к Пригоде, которого окружили солдаты. – Хоро-ош… Богатырь! – Майор крепко обнял и поцеловал Петра. – Построить полк! – приказал он капитану с рукой на перевязи.

Пригода стоял перед строем, не зная, куда деть руки. Краска смущения залила щеки, он потупился, стараясь не смотреть на односельчан.

– Товарищи! За проявленные в бою мужество и отвагу от имени командования выношу благодарность Пригоде Петру! – Майор крепко пожал ему руку.

– Дякую, – тихо ответил Петро; но тут же спохватился и уже твердо отчеканил: – Служу Радянському Союзу!

– Хорошо начал службу, сынок… – улыбнулся майор. – Награды достоин. Прорвемся к своим, буду ходатайствовать…

После непродолжительного отдыха красноармейцы двинулись дальше. С ними уходил и Петро Пригода. Прощаясь с дедом Макаром, он неожиданно прослезился:

– Як жэ вы тут будэтэ?

– В лис пидэмо, – дед Макар посуровел. – Бо нэ пэрвый жэ раз. Будэм быть германця, щоб пид ным зэмля горила…

Глава 11

Явка

Дальше небольшого горного массива, покрытого лесными зарослями, уйти не удалось. Все направления были надежно перекрыты. Немцы не знали, где точно скрываются разведчики, но тщательно прочесывали окрестности города и подступы к их укрытию в горах, все туже затягивая петлю. Чувствовалась железная хватка и опыт полковника Дитриха.

Старший лейтенант был в отчаянии: как, каким образом доставить ценнейшие разведданные в штаб фронта?!

Сопоставив сведения, которые им сообщил Георге Виеру, с теми данными, что располагали разведчики, Маркелов уже ни капли не сомневался в масштабности и значимости игры, затеянной контрразведчиками вермахта. А также какую цель они этим преследовали: скрыть сосредоточение крупных и хорошо оснащенных новейшей техникой соединений на кишиневском направлении (на которое была нацелена их 5-я ударная армия), где, судя по всему, гитлеровцы ждали наступления советских войск.

И теперь, зная планы немецкого командования, старший лейтенант ломал голову над тем, как выбраться из западни, устроенной полковником Дитрихом, или, что еще более желательно, как раздобыть рацию.

– Командир! Сюда!

Маркелов соскочил с камня у входа в неглубокую пещеру, где расположились разведчики, и поспешил на зов.

В глубине пещеры на ложе из веток и охапок травы лежал Ласкин. Ему уже немного полегчало, но передвигаться без посторонней помощи он по-прежнему не мог. Необычно было видеть улыбчивого, веселого Ласкина хмурым, неразговорчивым и каким-то отрешенным.

Ласкин открыл глаза, посмотрел на Маркелова и тихо сказал:

– Оставьте меня… здесь. Уходите… Вы обязаны вернуться… к нашим. Не хочу быть… обузой.

Сказал – и потерял сознание. Скорее не от боли, а от большого внутреннего напряжения. Ласкин понимал, что сам себе выносит смертный приговор.

Разведчики, угрюмые и сосредоточенные, окружили Маркелова.

– Попробуем сегодня прорвать кольцо оцепления. Не хотелось бы с боем… но если придется, то что ж… – Маркелов старался не встречаться взглядом с разведчиками. – Завтра может быть поздно. Потому что послезавтра наши сведения уже никому не будут нужны. А, черт!..

Он скрипнул от бессильной ярости зубами.

– В каком направлении пойдем? – спросил Кучмин.

– Еще не знаю. Посоветуемся… Мы уже пытались, где только возможно. И везде стоят прочные заслоны.

– Нет, не везде.

– Что ты имеешь в виду? – в недоумении спросил Кучмина старший лейтенант.

– Город. Нужно идти в город. Там заслоны пожиже будут, уверен.

– Степа, ты в своем уме?! – У Татарчука от удивления глаза полезли на лоб. – Да нас там пошинкуют, словно капусту. В городе немцев и румын как блох в старом кожухе.

– Нужно идти в город, – упрямо повторил Степан. – Там нас не должны ждать. А если мы проскочим город незаметно, то искать нас в той стороне и вовсе не будут.

– А шо, Стэпан дило кажэ, – вмешался и Пригода. – Шоб добуты мэд, трэба зализты в бджолынэ гниздо. Можэ, трохы и покусають… та якось выпутаемся.

– Еще один самоубийца выискался, – фыркнул старшина. – Тот немецкий полковник, что нас повязал, совсем не похож на идиота. Умный, как старая профурсетка. Может, у него такая задумка – загнать нас обратно в каменный мешок. Чтобы не бегать за нами по горам и чтобы мы сами туда запрыгнули. А что, вполне возможно.

– Ты можешь предложить план получше? – хмуро спросил Кучмин.

– Нет, Степа, на такие дела моего ума не хватает. Но вообще-то я предлагаю идти лесами.

– Тут этих лесов кот наплакал, – резонно заметил старший лейтенант.

– По открытой местности будем передвигаться по ночам, – упрямился Татарчук.

– Ты по минному полю давно не ходил? – съязвил Степан. – По всей линии обороны немцы столько мин понатыкали, что мама не горюй.

– Убедил, – буркнул старшина. – В общем, куда не кинь, везде клин…

– Надо переть внаглую – по дороге, – сказал Кучмин. – Неплохо пристроиться бы к какой-нибудь автоколонне. Дело уже знакомое.

– Этот вариант не катит, – сказал Маркелов. – Автоколонны сейчас редко идут без сопровождения бронетранспортеров в качестве охраны. Один впереди, другой сзади. Сразу заметят непорядок. С той первой машиной нам здорово подфартило. И только потому, что колонна шла без груза. У немцев нервы на пределе, ждут нашего наступления, так что на мякине их трудно провести. Нам, конечно, пока везет, но везение не может быть длительным, а тем более – вечным.

– Это да… – Татарчук заскучал.

– Постой, постой! Вот садовая голова! – Алексей хлопнул себя ладонью по лбу. – Адрес! Как же это я забыл? На всякий случай мне дали явку в этом городе. Правда, она уже давно не использовалась, как сказал мне Северилов… Ну да ладно, проверим, что там и как. Решено – принимаем к исполнению план Степана!

– А патрули, а сторожевые посты? – отозвался Татарчук. – Если не сумеем пройти их тихо, из города нам уже не выбраться.

– Ото якбы знать пароль, – вздохнул Пригода. – Або яки документы шоб булы…

– Ну да… – Татарчук скептически покривился. – Это ты, Петро, в «яблочко» попал. А еще нам не помешали бы плащ-невидимка и сапоги-скороходы.

– Нам бы рацию… – Пригода тяжело вздохнул. – А чоботы наши и так скоро ходять.

– И все-таки, это идея, – Маркелов посветлел лицом. – А, была не была! Попытаемся. Выбирать нам, увы, не с чего.

– Нужно посмотреть, как там наш трофей, – после некоторого раздумья сказал Кучмин.

– Это ты о чем? – с недоумением спросил старший лейтенант.

Мыслями он уже был в городе и теперь прокачивал в памяти маршрут, по которому им предстояло добираться до явки.

– Бронетранспортер, – коротко ответил Степан.

– А… Думаю, фрицы уже нашли его.

– Как сказать… Бабка надвое гадала. Мы ведь загнали его в яр и очень хорошо замаскировали. По привычке – никто не предполагал, что придется к нему возвращаться. Думаю, немцы не могли далеко забраться в леса. Чтобы прочесать такую большую площадь, нужен как минимум полк. Кто его даст нашему полковнику в столь напряженный момент? Ведь фрицы понимают, что фронт вот-вот громыхнет. Так что у нас есть шанс…

К большой радости разведчиков, бронетранспортер был в целости и сохранности. К нему добрались уже в темноте. Правда, им пришлось немного повозиться, пока железная коробка выбралась из яра. Но дальше все пошло как по маслу.

И впрямь со стороны города оцепление было жидковатым и состояло из румынских солдат-новобранцев, как определил Георге Виеру. Бронетранспортер они даже не пытались остановить. Наверное, думали, что в нем едет какой-нибудь высокий штабной чин.

Ехали по проселкам на малом газу, не включая фар. Возле шоссейной дороги, которая вела в город, устроили засаду. Вскоре показался огонек одинокой фары. Сомнений не оставалось – мотоцикл.

Пригода и Кучмин перескочили на другую сторону шоссейной дороги, на ходу разматывая катушку телефонного кабеля, который нашли в бронетранспортере; Татарчук и Маркелов подошли поближе к дороге и залегли на поросших травой откосах.

Мотоцикл приближался. Водитель все прибавлял и прибавлял газу – темнота и какие-то дурные предчувствия пугали его, несмотря на то, что здесь был глубокий тыл. Дорога как назло была пустынной, лишь впереди, на перевале, мигали многочисленные светлячки – там шла большая автоколонна.

Офицер, который дремал в коляске, почувствовал состояние солдата-водителя. Он очнулся от полудремы, покрепче прижал к себе сумку с документами и насторожился.

Разведчики вскочили на ноги одновременно. Водитель мотоцикла конечно же не мог рассмотреть натянутый через дорогу кабель, он просто зафиксировал его каким-то непонятным образом в своем воображении. Солдат резко пригнулся к рулю, но избежать падения ему не удалось. Страшная сила вырвала его из седла и швырнула на землю. Мотоцикл вильнул, скатился на обочину и перевернулся.

– Выключите мотор! – приказал Маркелов.

И ринулся к офицеру, который уже успел подняться. Он опрокинул немца на землю и быстро связал ему руки.

Татарчук тем временем заглушил мотор мотоцикла и поспешил к Пригоде и Кучмину.

– Готов… – сказал Степан.

Он не без сожаления пытался рассмотреть «шмайссер» солдата-водителя, стараясь определить степень пригодности после сильного удара о землю. Сам солдат был мертв. Он ударился виском о камень на обочине.

– Уходим с дороги! – скомандовал Маркелов, тревожно посматривая на приближающуюся автоколонну…

Пленник оказался офицером связи, курьером, и толку от него было мало, поскольку прибыл он в группу армий «Южная Украина» всего неделю назад из госпиталя (правда, пароль все-таки сообщил), но бумаги, которые вез курьер, оказались весьма ценными. Что и не преминул отметить Маркелов, рассматривая их при свете фонарика, пока бронетранспортер катил в сторону города.

В сумке курьера находились интендантские разнарядки на продовольствие, а в них расчет недельного запаса продуктов для группы армий. Зная суточную потребность в продовольствии, довольно просто подсчитать численность войск, поскольку солдатские и офицерские нормы были хорошо известны в штабе фронта.

Вплоть до самого города сторожевых постов не оказалось. Маркелов уже было облегченно вздохнул, когда миновали пустынный перекресток – уж где-где, а здесь место для поста в самый раз. Но на спуске к знакомому старому мосту, возле которого они позаимствовали у гитлеровцев бронетранспортер, сердце у старшего лейтенанта екнуло: мост был перегорожен шлагбаумом, возле которого, на обочине, стояла караульная будка и два мотоцикла.

– Фельджандармы… – при виде часовых у моста тяжело вздохнул Татарчук. – У этих нюх собачий, без драки вряд ли обойдется.

Степан Кучмин поправил пулеметную ленту и попробовал турель, довольно хмыкнул и поймал в прицельную рамку рослого фельдфебеля с бляхой на груди, который властно вскинул руку, требуя остановиться.

– Какого черта! – заорал Маркелов. – Срочный пакет в комендатуру! Быстрее открывайте!

– Но-но, потише… – грубо ответил фельдфебель.

Он на мгновение осветил карманным фонариком Маркелова, однако при виде офицерских погон и Железного креста сразу сник.

– Господин капитан, нам приказано…

– Ты что, не понял, дубовая твоя голова! – пуще прежнего напустился на ошарашенного фельдфебеля Маркелов. – Срочный пакет! Пароль – «Дунай»! Вот документы!

Он ткнул под самый нос удостоверение курьера и тут же сунул его в карман своего мундира.

– Я долго буду ждать?! – вызверился старший лейтенант. – Хайль! Поехали! Черт знает что…

– Хайль Гитлер! Пропустить…

«Успел он рассмотреть фотографию на удостоверении или нет?» – пока бронетранспортер набирал скорость, с тревогой думал Маркелов, краем глаза наблюдая за немного растерянным фельдфебелем, который не ожидал от штабного офицера такого напора.

– Уф… Пронесло… – облегченно вздохнул Татрчук.

– Поживем – увидим, – философски заметил Кучмин, с явным сожалением отрываясь от пулемета. – Хорошая цель была… – пробормотал он про себя, вспомнив ярко начищенную бляху на груди фельджандарма.

Бронетранспортер разведчики загнали через пролом в стене на территорию старого полуразрушенного монастыря, давно оставленного хозяевами, и замаскировали в саду, среди кустов дикого винограда.

– Со мной идет Кучмин… – Маркелов торопился. – Татарчук, останешься за старшего. В случае чего, задача вам ясна: любой ценой прорываться к своим.

До аптеки добрались без приключений. Маркелов мысленно поблагодарил разработчика маршрута: на всем пути они встретили лишь один патруль, но и с ним разведчики избежали встречи, свернув в проходной двор.

Аптека встретила металлическими жалюзи, которые закрывали большие окна. Некогда красочная вывеска над входом в предрассветном полумраке казалась незаконченным эскизом картины, найденной на свалке и кое-как прибитой ржавыми гвоздями к стене.

Лишь недавно подновленная черной краской черная металлическая змея – эмблема медицины – подсказывала прохожему, что длинный одноэтажный дом, больше похожий на конюшню, нежели на жилище вполне благопристойного провизора господина Войкулеску, может иметь какое-то отношение к врачеванию.

Маркелов было засомневался, что это именно тот дом, адрес которого дал ему полковник Северилов. Но в узкой горбатой улочке, параллельной одной из центральных улиц города, аптека была единственной. И Алексей решительно дернул за конец цепочки, которая висела возле входной двери.

Где-то внутри звякнул колокольчик.

– Иду, иду! – через какое-то время раздался за дверью приглушенный толстыми стенами голос.

Дверь отворилась, и на пороге появился мужчина в старомодном пенсне и с длинным «лошадиным» лицом. Оплывшая свеча испуганно затрепетала желтым неярким язычком пламени внутри жестяного фонарика с выбитым стеклом.

– Что угодно господину офицеру? – спросил он на хорошем немецком.

Маркелов небрежным жестом отстранил его и молча шагнул внутрь аптеки; Кучмин остался у входа.

– Зажгите свет! – приказал Маркелов. – Побольше света!

Мужчина быстро забегал вдоль прилавка, и вскоре три керосиновые лампы осветили неожиданно уютное и чистое помещение аптеки.

– Вы провизор? – спросил его Алексей.

– Да, господин офицер, – угодливо изогнулся тот.

– Фамилия!

– Войкулеску, господин офицер.

– Та-ак…

Маркелов прошелся по аптеке, рассматривая витрины с лекарствами. Провизор следил за ним настороженным взглядом.

– Вы здесь один? – Старший лейтенант остро посмотрел на Войкулеску.

Но тот был само спокойствие. Первый испуг прошел, и теперь в позе провизора четко просматривались предупредительность и любезность.

– Так точно, – по-военному ответил провизор.

– Хорошо… – Маркелов выдержал паузу, а затем, четко выговаривая слова, спросил: – У вас есть хинин в таблетках?

Провизор слегка вздрогнул, чуть прищурил глаза и так же четко ответил:

– В таблетках не держим. Есть в порошках.

– Очень жаль. Тогда дайте камфарного масла.

– Десять ампул устроит?

– Давайте пятнадцать.

– Уф-ф…

Провизор с облегчением улыбнулся, снял пенсне и сунул его в карман пижамы.

– Вы здорово меня напугали. Не ожидал…

– Здравствуйте, – протянул ему руку Маркелов.

– Доброе утро, – сильно тряхнул ее провизор. – Прошу сюда, – показал он на дверь.

От былой растерянности и угодливости не осталось и следа; провизор, как показалось Маркелову, даже стал выше ростом. А когда он переоделся и появился в гостиной, Алексей едва не вскочил от неожиданности – перед ним стоял совсем другой человек: широкоплечий, подтянутый, с жестким выражением лица. И только черные глаза остались такими же – с холодными льдинками внутри.

– Удивлены? – Провизор сел напротив Маркелова. – Пришлось сменить театральные подмостки на аптеку. Никогда не думал до войны, что придется играть роль провизора с таким вдохновением. – Он рассмеялся. – И знаете, даже не обидно, что публика не устраивает оваций и не вызывает на «бис». Так чем могу быть полезен? Как я понял, причина вашего появления здесь явно неординарна.

– Вам привет от ноль второго.

– О-о, это серьезно… – Провизор кивнул в сторону двери. – Пусть ваш товарищ не маячит на улице. В случае чего, здесь есть черный ход на параллельную улицу.

Кучмин зашел внутрь аптеки, входную дверь закрыли на засов.

– Я вас слушаю.

Провизор стоял перед старшим лейтенантом едва не навытяжку.

«Уж не бывший ли он военный? – подумал Маркелов. – На артиста совсем не похож. А на провизора – тем более. Чувствуется выправка. И очки снял… Видимо, они нужны ему для маскировки. Интересно, это наш, советский кадр, или из местных?»

– Мне срочно нужен радиопередатчик, – сказал старший лейтенант.

– Это все?

– Нет. Еще необходим доктор. Но передатчик – главное. Меня проинформировали, что передатчик у вас имеется.

– Увы и ах… Имелся. С передатчиком очень сложно, однако я попытаюсь достать… – Провизор задумчиво почесал переносицу. – Только когда достану, вот в чем вопрос. И потом, на передатчике некому работать…

– Что-то случилось? – встревожился Маркелов.

– Мой радист недавно погиб. Увы, в нашей профессии никто не застрахован от ошибок, случайностей, но так… Не выдержали нервы. Во время сеанса радиосвязи в дом, где работал радист, зашли немецкие солдаты. Как потом оказалось, искали бордель, который находится в соседнем переулке. Ну и… – Войкулеску нервно захрустел пальцами. – Радист испугался, попытался убежать, солдаты его заметили, окликнули (он показался им подозрительным), а когда радист не остановился, дали по нему очередь из автомата… Глупейшая смерть. Ну и, понятное дело, немцы передатчик нашли. Хорошо, что на радистке ниточка оборвалась…

– Чтоб ему было пусто! Если уж не везет, так до конца… – тихо пробормотал сильно расстроенный Маркелов.

– Что вы сказали?

– Ничего. Это я о своем… А что с доктором?

– А вот в этом вопросе ничем помочь не смогу. Надежных людей нет. Вам ведь нужен человек, которому можно доверять.

– Да.

– Извините…

Войкулеску с трагическим выражением лица развел руками.

«Артист погорелого театра… – с непонятной злостью подумал Маркелов. – Сидит тут, как мышь в подполе, в ус не дует, и ждет конца войны. Тоже мне… профессионал».

– Тогда придется просить вас выручить медикаментами, – сухо молвил старший лейтенант.

– Это пожалуйста. В любом количестве. Я человек запасливый. У меня есть редкие лекарства. Даже английские. Но возвратимся к передатчику…

– Повторюсь – передатчик мне нужен как можно скорее. Это очень важно. Насчет радиста не беспокойтесь. У нас есть свой.

– Тогда я свяжусь с местными подпольщиками. Это, конечно, опасно, не по инструкции, и меня ноль второй за эту самодеятельность по головке не погладит… но что делать, если надо. Подпольщики точно помогут. Мне нужно полдня.

– Где мы увидимся и в котором часу?

– Здесь же, в пять… нет, в шесть вечера – так вернее. Кстати, может, вы останетесь у меня?

– Нет. Мы уходим. До вечера…

На улице уже было совсем светло. Маркелов и Кучмин шли неторопливо, прогулочным шагом. Изредка им попадались навстречу румынские солдаты да худые дворняги, которые трусливо тявкали на разведчиков из подворотен.

В монастырь они зашли только тогда, когда убедились, что никто за ними не следит. Для этого пришлось немного походить вдоль изрядно порушенного временем и войной монастырского забора туда-сюда, якобы с какой-то определенной целью, хотя это было далеко не безопасно – вдруг нагрянет немецкий патруль?

Но городская окраина, где находились развалины монастыря, похоже, не являлась оживленным местом. Они встретили лишь какого-то мужичка в зеленой шляпе, которой минуло больше лет, чем ее хозяину, да арбу, нагруженную тыквами, запряженную седым одром.

– Наконец-то… – Татарчук с надеждой смотрел на Маркелова. – Ну как?

– Пока ничего определенного. Подождем до вечера. Где остальные?

– Румын возле Ласкина, а Пригода осматривает монастырь – свою квартиру нужно знать досконально, чтобы в нужный момент не запутаться.

– Через полчаса сменим тебя…

Ласкину подыскали светлую сухую келью и сделали несколько уколов, рекомендованных провизором. Ефрейтор даже посветлел лицом, потому что боль ушла, и немного поел.

Во время завтрака появился Пригода с двумя ящиками. Оставив их у входа в монастырскую трапезную, где за длинным столом из отполированных каменных плит сидели Кучмин и Маркелов, он подошел и молча сел рядом с ними.

– Ты что принес, Петро? – спросил Кучмин.

– Тол.

– Тол? – переспросил удивленный Кучмин. – Где ты его откопал?

– В пидвали був захованый.

– Много?

– Ото всэ.

– Находка ценная… – Кучмин подхватил один ящик на руки. – Помоги снести в бронетранспортер.

После обеда разразилась сильная гроза. За каких-нибудь пять – десять минут на улицах города забурлили мутные потоки. Буйство стихии разогнало по домам немногочисленных обывателей, которые это воскресное утро посвятили делам благочестивым и пошли в церковь, а после богослужения прогуливались, шепотом и вполголоса обмениваясь новостями.

Ливень бушевал в течение четырех часов. К вечеру черные грозовые тучи уползли за горизонт, и только дальние раскаты грома да редкие всплески молний над горами напоминали о недавнем разгуле природы. Ливень уступил место несильному дождю.

Провизор встретил разведчиков с кислым видом. Маркелов лишь тяжело вздохнул, услышав просьбу повременить до завтра, поскольку связь с подпольщиками установить не удалось – отсутствовал человек, который мог это сделать.

Прихватив для Ласкина бинты и обезболивающее, а также сигареты и немного продуктов, припасенных провизором, Маркелов и Кучмин уже в сумерках направились к монастырю.

– Командир, за нами «хвост», – догоняя Маркелова, который шел впереди, тихо обронил Кучмин.

Тепрь Маркелов и сам заметил, как по другую сторону улицы, чуть сзади, шли двое мужчин в штатском, еще двух он заметил, когда сворачивали в очередной переулок; при виде разведчиков они поторопились укрыться в ближайшей подворотне.

– Нужно отрываться, командир… – В голосе Кучмина звучали тревожные нотки.

– Уводим их подальше от монастыря…

Разведчики приближались к центру города, стараясь ввести преследователей в заблуждение относительно конечной цели своего маршрута.

«Что это за люди? – тревожно думал Маркелов. – Румынская сигуранца? Не похоже – слежка за офицером вермахта, да еще в таких масштабах… Полковник Дитрих? Возможно. Тогда почему не предпринимают попыток к задержанию? Тем более что, судя по всему, они шли за нами почти от самой аптеки. Провизор?…»

Алексей даже содрогнулся, такой кощунственной показалась эта мысль; провизор правильно ответил на пароль, и его внешность соответствует описанию Северилова.

«Нет, такого не может быть!» И тут же в голову пришла другая мысль, от которой Маркелова бросило в жар: «Это провал! И в этом лично я виноват! Навел на след, провалил явку… Что теперь делать?»

– Пора, командир, – напомнил Кучмин, что игра чересчур затянулась.

– Пора!

Маркелов прикинул расстояние до преследователей, которые, чтобы не упустить разведчиков из виду в темноте, были от них метрах в тридцати.

– Придержи их, – сказал старший лейтенант.

Он свернул во двор; через пару минут за ним последовал и Кучмин.

Озадаченные таким поворотом событий, преследователи поспешили за Степаном и увидели во дворе только его одного. Кучмин неторопливо вышагивал в направлении небольшой арки, где был выход на центральную площадь. На большом красочном календаре в витрине магазина, мимо которого продефилировал Степан, значилось 10 августа 1944 года.

10 августа 1944 года. Из сводок Совинформбюро. «Северо-западнее города Резекне (Режица) наши войска заняли несколько населенных пунктов и среди них Аркалны, Айзкуя, Аугули, Гретаны, Живинэс, Яунземи и железнодорожную станцию Дзелзава. Западнее и юго-западнее города Крустпилс наши войска овладели уездным центром Латвийской ССР городом Екабпилс, а также с боями заняли более 60 других населенных пунктов и среди них Броды, Биржи, Мителаны, Виесите, Брангали, Скружи, Роцены, Апали и железнодорожные станции Даугава, Алдаунэ, Виесите, Варнава.

Северо-западнее и западнее города Каунас наши войска овладели уездным центром Литовской ССР городом Расейняй (Россиены), а также заняли более 40 других населенных пунктов, в числе которых Катугины, Лотынишки, Помитуве, Рауданы, Блогославентсво, Мисурка, Ашмуце, Валюле.

Северо-западнее города Мариамполь наши войска отбивали атаки крупных сил пехоты и танков противника и нанесли ему большие потери в живой силе и технике.

Юго-западнее города Белосток наши войска, форсировав реку Нарев, с боями заняли более 50 населенных пунктов, среди которых крупные населенные пункты Ванево, Ковалевщизна, Старая и Новая Лупянка, Яблоново, Ляхы, Дронги, Здроды и железнодорожные станции Ратиборы Новые, Соколы.

Севернее и северо-западнее города Седлец наши войска заняли более 30 населенных пунктов, в том числе крупные населенные пункты Стердынь, Железьники, Лив, Червонка, Скажин, Чарноглув, Станиславов.

Западнее города Сандомир наши войска, отражая контратаки пехоты и танков противника, продолжали вести бои по расширению плацдарма на левом берегу реки Висла и заняли более 60 населенных пунктов, среди которых крупные населенные пункты Пенчины, Гойцув, Браткув, Модлибожице, Иваниска, Бацьковице, Пюркув, Лагув, Садкув, Радостув, Ракув, Ханьча и железнодорожные станции Воля Малковска, Ракувки.

Западнее и юго-западнее города Дрогобыч наши войска овладели районным центром Дрогобычской области Подбуж, а также заняли более 40 других населенных пунктов, в числе которых крупные населенные пункты Лисковате, Кросценко, Волошиново, Лавров, Топольница, Туже, Ластувки, Ясионка, Масиова и железнодорожные станции Кросценко, Топольница.

На других участках фронта – без существенных изменений».

Отступление 5

Сержант Кучмин

Небо было совсем рядом; хотелось потрогать рукой тугое, белоснежное облако, зачерпнуть ладонями голубой прохлады, чтобы остудить горячую грудь и пить взахлеб. Пить…

– Пить… – прошептал Степан Кучмин; сознание возвращалось медленно, неохотно.

Скосил глаза влево – и рука вяло зашарила по земле в поисках гранаты: шагах в десяти виднелась танковая башня с белым крестом. Едкий черный дым медленно струился из открытых люков и поднимался ввысь, орудийный ствол уныло уткнулся в бруствер траншеи.

«Готов, гад!» – вздохнул с облегчением Степан и, стряхнув комья земли с груди и ног, сел.

Вечерело. Поле боя кое-где еще дымилось – догорали танки. Странная, пугающая тишина зависла над перелесками, где совсем недавно бушевал огненный вихрь.

Кучмин с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел к траншее; споткнулся, упал на кучу вывороченного взрывом чернозема и уже на четвереньках сполз вниз.

– Кирюша… Кирилл! – потряс он за плечо пулеметчика; боец, склонившись на щиток «максима», казалось, спал. – Очнись, это я, Степан! Ну не молчи ты!..

«Мертв… Как же это так, а? Убит… Нету больше Кирюши… А остальные? Где остальные?!»

– Ребята! Братцы! – Степан начал пробираться по обвалившейся траншее. – Товарищ лейтенант! Где вы? Есть кто-нибудь живой?! Кто-нибудь!..

Поле, заваленное окровавленными телами солдат и догорающей техникой, не ответило даже стоном, таким естественным в этом царстве смерти…

Ночь застала Кучмина в лесу. Линия фронта была где-то неподалеку; редкие орудийные залпы тревожили ночную тишину, будили надежду. «Дойду…» – засыпая, думал Степан…

«Чирулик! Чирулик! Чиу, чиу…» Какая-то ранняя птичка разбудила Кучмина; все еще во власти сна, он потянулся, сел – и тут же снова распластался на земле.

– Какого черта, Ганс, ты сюда забрался?! – послышался чей-то недовольный фальцет.

– Поближе к дровам, Отто… – отвечал хрипловатый басок.

Это были немцы. Степан Кучмин, который до войны жил под Ростовом и учился в школе вместе с детьми немцев-колонистов, свободно владел немецким языком.

Потянуло дымком и ароматом горячей еды. Сглотнув голодную слюну, Степан потянул к себе за ремень винтовку и, раздвинув густой кустарник, высунул голову из неглубокой ложбинки, где провел ночь.

На поляне дымила немецкая походная кухня. Коренастый краснолицый повар в белом переднике помешивал длинной поварешкой в котле; его помощник, повесив мундир и винтовку на сук, подбрасывал поленья в печурку. Худой прыщеватый ефрейтор сидел под дубом и, зажав между колен котелок, нехотя ковырял в нем ложкой.

Зло прищурив глаза, Степан вскинул винтовку и прицелился в ефрейтора; спусковой крючок податливо шевельнулся… и Кучмин оторвался от приклада. Затаил дыхание и, стараясь не шуметь, он тихо сполз на дно ложбинки.

«Дурак! – выругал себя Степан. – Жить надоело… Ну, ничего, мы еще покувыркаемся…»

Из глубины леса послышались голоса, треск сушняка, и на поляну, оживленно переговариваясь, вышли немецкие солдаты, человек двадцать. Степан не стал медлить: выбирая места, где трава погуще, он пополз в чащобу, подальше от поляны.

И наткнулся на замаскированный бронетранспортер. Чуть поодаль, тоже хорошо укрытые маскировочными сетками, пучками свежескошенной травы и ветками орешника, стояли крытые брезентом грузовики, несколько легких танков и мотоциклы.

«Влип…», – холодея, подумал Кучмин: блуждая по ночному лесу, он не заметил, как забрался в расположение моторизованной гитлеровской части. Пришлось возвращаться в ту же ложбинку. Укрывшись листьями папоротника, Степан затаился, с тревогой прислушиваясь к голосам немецких солдат, которые завтракали на поляне.

День казался бесконечным. Степан с тоской поглядывал на просветы между кудрявыми ветками, ожидая наступления ночи. Дразнящие запахи кухни вызывали голодный спазм.

Тогда Кучмин принялся выкапывать ножом корни папоротника. Степан знал, что они вполне съедобны…

Солнце уже исчезло за горизонтом, когда окружавшие Степана заросли пришли в движение: затрещали мотоциклы, залязгали гусеницы танков, вонючий дым выхлопных газов пополз по лесу.

Вскоре вместе с сумерками в лес пришла тишина.

В эту ночь Степан Кучмин шел почти без привалов. Ориентиром ему служила артиллерийская канонада, которая не утихала ни на минуту, – отзвуки ночного боя.

Небольшой лесной хуторок вынырнул из густого предутреннего тумана совершенно неожиданно; не веря глазам, Степан даже потрогал шершавые стены рубленой бани, которая стояла на берегу ручья. От бани вела поросшая травой тропинка, которая упиралась в крыльцо добротного дома с резными ставнями и кованым петушком на коньке крыши; позади дома виднелись хозяйственные постройки.

Хуторок был оставлен недавно. Выломанная входная дверь дома, огрызки снеди на столе и яркие обертки от немецких концентратов свидетельствовали, что здесь хозяйничали гитлеровцы. В поисках еды Степан обшарил все закутки дома и сараи, но нашел только с десяток ржаных сухарей на загнетке печи да несколько сгнивших наполовину картофелин в погребе.

Подкрепившись, Кучмин забрался на сеновал, с головой зарылся в прошлогоднее сено и уснул. Разбудили его голоса, Кучмин прислушался. «Немцы!» Степан осторожно выглянул из-за приоткрытой двери сеновала.

Возле дома стоял мотоцикл. Солдат ковырялся в моторе, а немецкий офицер, нетерпеливо поглядывая на часы, что-то ему раздраженно выговаривал. Вскоре офицеру надоело это занятие, он махнул рукой, выругался и, усевшись на поленницу дров возле ворот, принялся грызть плитку шоколада.

Солнце уже приближалось к полуденной черте. Степан терпеливо ждал, сторожко прислушиваясь и внимательно оглядывая окрестности хутора. Его так и подмывало посадить на «мушку» сначала офицера, а потом и солдата – стрелял Кучмин отменно. Но кто мог поручиться, что на выстрелы не явятся другие солдаты, которые могли находиться где-нибудь поблизости?

Наконец мотоцикл заурчал, отплевываясь сизым дымом, и тут же снова умолк – наступило время обеда. Офицер, разомлевший на солнце, приказал солдату разогреть содержимое термоса на походной спиртовке.

«Нy, я тебя сейчас покормлю!» – не на шутку разозлился голодный Степан при виде завернутого в полотняный лоскут толстого куска сала, которое офицер принялся кромсать финским ножом.

Не мешкая больше ни минуты, Кучмин слез с сеновала и, пониже пригибаясь, перебежал за угол дома. Отсюда ему хорошо были видны оба немца: офицер расположился на той же поленнице, а его подчиненный что-то торопливо жевал, устроившись на сиденье мотоциклетной коляски.

Вскоре солдат, удовлетворенно отрыгиваясь, подхватил котелок и пошел к баньке; Кучмин тенью скользнул за ним, благо дом скрывал его от глаз офицера.

Солдат присел на корточки, зачерпнул полный котелок воды – и беззвучно рухнул в ручей, сраженный ударом ножа под левую лопатку. Степан схватил его автомат и, перескочив ручей, побежал вдоль изгороди к воротам.

Офицер уже пообедал и прохаживался по двору, с нетерпением посматривая в сторону баньки. Незаметно подобраться к нему не было никакой возможности, и Степан, поразмыслив, решился: «Шумну… Была не была…»

Выждав, пока немец повернется к нему спиной, Кучмин выскочил из-за изгороди и в несколько прыжков очутился рядом с ним.

– Руки!.. – неожиданно для себя скомандовал по-русски Степан ошеломленному офицеру.

Тот, бледнея на глазах и не отводя взгляда от лица Кучмина, рванул застежку пистолетной кобуры.

– Буду стрелять! – на этот раз уже по-немецки крикнул Степан.

Вдруг немец развернулся и заячьим скоком метнулся к изгороди, схватился за колья, подпрыгнул, и уже почти перевалил на другую сторону, но тут короткая автоматная очередь вспорола тишину лесного разлива, и офицер, сломавшись в пояснице, медленно сполз на землю, цепляясь за плетень скрюченными пальцами…

Степан отдышался только в глубоком овраге; он бежал по лесу из последних сил, не выбирая дороги, чтобы уйти подальше от лесного хуторка. Отдышавшись, осмотрел трофеи: автомат с запасными рожками, пистолет, плащ-палатка, три гранаты, офицерская сумка, ну и, ясное дело, узелок с харчами.

«Живем…» – обрадовался удаче. Плотно поел – пожалуй, впервые за последнюю неделю; заглянул внутрь сумки – какие-то бумаги, карты. «На кой они мне…» Хотел было выбросить сумку, – лишний вес – но передумал; победила крестьянская рачительность.

До линии фронта он добрался на четвертые сутки после стычки на лесном хуторке. Закутавшись в плащ-палатку – шел нудный, моросящий дождь – и надев немецкую каску, так как пилотку где-то потерял, Степан полз среди редколесья, ориентируясь по вспышкам осветительных ракет, которые через определенные временные промежутки пускали передовые дозоры немцев.

Какой-то неясный шорох справа заставил Кучмина насторожиться. Плотно прижимаясь к земле, Степан надолго застыл, прислушиваясь.

«Показалось…» – вздохнул он облегченно и пополз было дальше, как вдруг ему на спину обрушилась какая-то темная масса и крепкий удар по голове надолго лишил его способности видеть и что-либо соображать…

Очнулся Степан от звуков ожесточенной перестрелки; кто-то тащил его на спине, тяжело дыша.

– Колян, быстрее! Я прикрою! – послышался чей-то приглушенный расстоянием голос.

– Где Пригода?! – спросили откуда-то со стороны командирским голосом.

Кучмин служил и срочную, и воевал с первых дней войны, поэтому командирские нотки в голосе мог определить на раз.

– Туточкы я… – забасил тот, который тащил Степана. – Чого вы хвылюетэсь? Шо зи мною станэться…

«Разведка! Наши!» – радостно встрепенулся Степан и попытался языком вытолкнуть кляп. Но тут же получил здорового пинка по ребрам.

– Ты дывы, воно щэ й брыкаеться… – ворчал Пригода, с неожиданным для его большого тела проворством ныряя в траншею.

Разведчиков уже ждали.

– Все вернулись? – спросил встретивший их офицер.

– Так точно, товарищ капитан! – бодро ответил один из разведчиков. – Потерь нет.

– Раненые есть?

– Царапнуло чуток… – Один из разведчиков сноровисто бинтовал левую голень.

– Киселев!

– Я, товарищ капитан.

– В медсанбат. Помогите ему…

– Товарищ капитан! – взмолился разведчик. – Да медицине смотреть тут не на что. Шкуру фриц чуток попортил. Делов-то…

– Отставить разговоры! Ладно… Посмотрим.

Степан замычал, стараясь привлечь внимание к своей особе.

– Развяжите его, – приказал капитан.

– Ва… ва… – с трудом шевелил одеревеневшим языком Степан.

– Замкнуло… – коротко хохотнул Пригода, подталкивая Степана в спину. – Топай!

– Братцы, родные! Да свой я, свой! – наконец прорвало Кучмина.

Разведчики остолбенели. Пригода даже глаза протер – не померещилось ли.

– Татарчук! – Голос капитана не предвещал ничего хорошего. – Ты кого приволок?

– Товарищ капитан! – разозленный Татарчук подбежал к Степану. – Брешет он! Ей-богу, фриц переодетый! С передовой утащили. Пригода, скажи!

– А як жэ, з пэрэдовои… – подтвердил Пригода, с сомнением приглядываясь к Степану. – Ось автомат и сумка…

– Кто такой? – уже не слушая оправданий разведчиков, строго спросил капитан.

– Рядовой минной роты 205-го батальона инженерных заграждений Степан Кучмин. Вот документы…

В штабной землянке за импровизированным столом, сколоченным из снарядных ящиков, сидел черноволосый старший лейтенант и что-то писал.

– Чем порадуешь? – спросил он, отрываясь от бумаг.

– А… – махнул рукой капитан. – Сегодня не повезло…

– Понятно… Люди хоть целы?

– На этот раз почти нормально. Вот, притащили с той стороны, – Капитан кивнул в сторону Степана, который стоял у входа. – Федот, да не тот… По документам – сапер. Возьмите, – протянул он документы Степана старшему лейтенанту.

– Степан Кучмин… 205 БИЗ… Двести пятый? Та-ак… И как ты очутился в немецком тылу?

Степан коротко рассказал о последнем бое и о своих скитаниях в лесах.

– Ну-ка, ну-ка… – Старший лейтенант потянул к себе сумку немецкого офицера, заинтересованный рассказом Кучмина о схватке на лесном хуторке. – Посмотрим… Ай да сапер! Да это же настоящий клад!

Офицеры принялись разглядывать карты и другие бумаги из офицерской сумки.

– Переводчик нужен… – сокрушенно покачал головой старший лейтенант. – Моих знаний немецкого не хватит. А Лисовского в госпиталь отправили.

– Когда? – удивился капитан.

– Сегодня, вечером. Глупая, понимаешь, вышла история. Наши соколы подбили немецкий бомбардировщик, так он, чтобы дотянуть до своих, сбросил бомбы за околицей села. А Лисовский в этот момент как раз ехал в штаб армии. Зачем-то вызвали. Наверное, своих переводчиков уже не хватает. Немцы, а в особенности румыны пачками сдаются в плен. В общем, машина – словно решето, но у водителя ни одной царапины, а Лисовскому осколок попал в левое плечо. Всего один! Маленький. Представляешь?

– С трудом.

– Вот и я об этом. Похоже, наш переводчик в рубашке родился. Тьху-тьху, чтоб не сглазить!

– И когда нам его ждать? – спросил капитан.

– Неделю точно не будет.

– М-да… Неважно. Кто нам его заменит?

– Может, я смогу? – робко спросил Степан.

– Ты знаешь немецкий? – удивился капитан.

– Так точно, знаю.

– Со словарем? – улыбнулся капитан. – У нас таких знатоков пруд пруди. А здесь нужен человек, свободно владеющий немецким.

– Я говорю на немецком так же свободно, как и на русском, – почему-то обиделся Степан.

– Вот так номер… – Капитан и старший лейтенант с подозрением переглянулись – И где же тебя научили, братец?

– Я вырос среди немцев… – Степан рассказ про свое детство.

– А… Тогда другой компот…

Капитана все еще не оставляли какие-то смутные подозрения, но делать было нечего, кому-то переводить документы все равно нужно (в штаб ведь не отправишь какую-нибудь чепуху, пустышку), и он сказал:

– Ну-ка, садись сюда, поближе. Будем разбираться в твоем «улове»…

С документами закончили только под утро. Глядя на осунувшееся лицо Степана, усталый, но довольный капитан спохватился:

– Постой, ты ведь голоден? А мы только чаем тебя поим… Извини, дружище. Горин, отправь его к разведчикам. Нужно хорошо накормить этого скитальца. А то он совсем отощал. И – спать. Пусть дрыхнет, сколько его душенька пожелает. Спасибо тебе, солдат Степан Кучмин. Ты здорово нас выручил. Этим бумагам и впрямь нет цены. Это же надо так… – Капитан в удивлении покрутил головой. – Везучий ты, брат. Думаю, что тебе во фронтовой разведке самое место. Нам нужны знатоки немецкого. Конечно, сначала тебя должен проверить особый отдел… но это, я думаю, будет недолго. Если ты, конечно, чист перед родиной. Как ты смотришь на мое предложение?

– Мне бы… к своим, – хмуро ответил Степан.

Капитан помрачнел, закурил.

– К своим, говоришь… Придется повременить.

– Почему?

– Твой 205 БИЗ попал в окружение. И пока о нем нет никаких сведений. Так что иди, отдыхай, солдат…

Спустя три недели, после того, как Степана Кучмина проверила контрразведка, бывший сапер пошел в немецкий тыл вместе с разведгруппой стрелкового полка. Лето 1942 года было на исходе.

Глава 12

Засада

Алексей выскочил на площадь и, свернув за угол, перешел на быстрый шаг. Дождь усилился, и площадь была безлюдна. Только у ресторана, который угадывался по звукам скрипок и гитар, урчали моторы машин, и слышался людской говор.

Маркелов решительно подошел к шикарному «майбаху», пассажиры которого – сутуловатый румынский офицер в годах и юная особа с очаровательным личиком – только что исчезли в ресторане, и, с силой рванув дверцу, забрался на переднее сиденье.

– Спокойно! Гестапо! – наставил он пистолет на перепуганного его появлением водителя.

– Я н-ни в чем н-не в-виноват…

Казалось, что еще немного и водителя хватит удар.

– Чья машина?!

– Г-генерала Раковицы…

– А ты его личный водитель.

– Так точно!

– Вот ты нам и нужен. Поехали!

– К-куда е-ех?…

– Прямо, затем повернешь направо. Да не дрожи ты так! Вперед!

Степан стоял под сводами арки и неспешно раскуривал сигарету. Растерянные шпики не решались что-либо предпринять. Они стояли у домов позади Кучмина, и, поскольку он перекрыл им выход на площадь, часть из них направилась к площади через близлежащие улицы. Двое обшаривали закоулки проходного двора в поисках исчезнувшего Маркелова.

«Майбах» с выключенными фарами резко притормозил неподалеку от Кучмина.

– Сюда! Быстрее! – раздался голос Маркелова.

Степан с разбегу нырнул в открытую дверцу. «Майбах» взревел и на большой скорости вырулил на центральную улицу. Сзади послышались крики, выстрелы.

– Стоп! – приказал Маркелов. – Выходи! Ну! – подтолкнул он перепуганного водителя.

Тот выскочил на брусчатку и, споткнувшись, растянулся во весь рост. Когда он поднялся, «майбах» уже исчез в одном из переулков. Солдат на неверных ногах подошел к какой-то тумбе, сел на нее и заплакал. А затем вознес горячую благодарственную молитву своей заступнице, Деве Марии…

– Чисто сработано, командир, – Степан смотрел в заднее стекло – погони не было видно. – Теперь куда?

– К провизору, – решительно сказал Маркелов.

Машину оставили во дворе. Внимательно осмотрели все подходы к аптеке со стороны черного хода, и только когда убедились, что опасаться нечего, прошли к двери. Окованная железными полосами, она внушительно выделялась потемневшими от времени дубовыми досками на фоне светло-серой стены. Дверь была заперта.

– Ну и что теперь делать будем? – спросил старший лейтенант Кучмина. – Здесь и граната не поможет.

– Придется идти через парадный вход.

– Не хотелось бы…

– Эт точно… Мне этот гад-провизор сразу не понравился. Может, у него там засада. Немцы хитры и предусмотрительны… – Степан тяжело вздохнул. – Пойду, гляну…

Старший сержант прошелся вдоль стены, поглядывая на узкие окошки, прикрытые ставнями, затем возвратился к двери и со зла сильно нажал на нее плечом. Неожиданно дверь слегка подалась внутрь.

– Командир! – зашептал Степан. – Сюда! Кажись, дверь закрыта не на ключ, а на задвижку…

Они навалились на дверь вдвоем – и едва не загремели по ступенькам, которые вели в подвал. Хлипкий, сильно заржавевший засов даже не сломался, а погнулся.

Стараясь ступать совершенно бесшумно, разведчики сначала заглянули в подвал (там стояли лишь бочки с вином), затем прошли по небольшому коридорчику, завернули за угол и поднялись по ступенькам к двери, окрашенной в белый цвет. Она оказалась не заперта. Алексей осторожно приоткрыл ее и заглянул внутрь уже знакомой ему гостиной провизора Войкулеску.

Трое мужчин в штатском сидели за накрытым столом и бражничали. В гостиную вошел хозяин и взял с тумбочки какие-то бумаги.

– Ты скоро там, Гюнтер? – спросил один из мужчин.

– Пять минут, не более… – Провизор быстро выпил рюмку цуйки[41] и снова скрылся за дверью.

Гюнтер! Маркелов молча переглянулся с Кучминым – вот тебе и провизор Войкулеску! Похоже, и здесь приложил руку полковник Дитрих. Это его агенты, понял Алексей, внимательно прислушиваясь к разговорам в гостиной.

Вскоре провизор появился снова.

– Все… Всех выпроводил… – Он опять выпил и принялся за еду. – Надоели…

Спустя какое-то время цуйка закончилась и «гости» лжепровизора начали пить вино. Маркелов все никак не мог решиться на активные действия. При всей своей отменной подготовке, разведчики могли и не одолеть немцев с наскока – их было слишком много. И все они были вооружены.

Старший лейтенант хорошо знал, что схватка в помещении и на улице – разные вещи. На вольной природе у атакующего есть маневр, а в комнате многое зависит от нелепых случайностей. Если не попал с первого раза, то увернуться уже не сумеешь, и если противник – опытный боец, то можешь заказывать свечку за упокой.

А судя по внешнему виду собутыльников, это были опытные, хорошо натасканные псы абвера. Их учили стрелять молниеносно. Похоже, эти трое (возможно, и лжепровизор Гюнтер) принадлежали к спецкоманде полковника Дитриха.

«Эх, было бы их хоть на одного человека меньше!» – с отчаянием подумал Маркелов и бросил быстрый взгляд на Степана. Кучмин понял его, выразительно провел большим пальцем под кадыком и, высоко подняв брови, развел руками: мол, что поделаешь, все равно нужно рисковать.

И все равно старший лейтенант медлил, словно чего-то дожидаясь. И, как это ни странно, дождался.

– Гюнтер, вино закончилось… – Один из агентов постучал по пустому кувшину.

– Клаус, отцепись, – отмахнулся провизор. – Сходи в подвал сам, если желаешь пить эту кислятину.

– Ну и схожу… – Клаус, слегка пошатываясь, направился к двери, за которой притаились разведчики. – И шнапс уже тю-тю…

Любитель возлияний даже не застонал. Степан убил его одним точным ударом ножа в сердце. А старший лейтенант молниеносно подхватил на лету оброненный Клаусом кувшин. Кучмин, зажимая рот немцу, чтобы он не захрипел, оттащил его к двери подвала и быстро возвратился к Маркелову.

– Всех?… – едва шевеля губами, не спросил, а прошелестел старший сержант.

– Провизор нужен живым… – так же тихо ответил Алексей. – Только без шума. Берем в ножи.

– Понял…

Рывком раздвинув портьеры, которыми была занавешена дверь, Маркелов и Кучмин ворвались в гостиную. Все было закончено в считанные секунды. При всей своей отменной выучке, агенты Дитриха все же растерялись. А может, причиной их некоторой медлительности было спиртное. Уж больно много они выпили.

Лишь провизор Гюнтер-Войкулеску не потерял голову и успел выхватить пистолет. Но Алексей достал его ногой в челюсть, а Степан обезоружил.

– Поднимайся! – Кучмин потянул Войкулеску за шиворот.

– Товарищи, вы… вы что?! – простонал провизор.

– Вон твои товарищи, – кивнул на неподвижные тела немецких агентов Кучмин. – Пойдем.

– Куда? Куда вы меня ведете?! – заупрямился провизор. – Вы с ума сошли! Я буду жаловаться… ноль второму!

– Да хоть в Лигу Наций жалуйся. Степа, заткни ему пасть, – приказал старший лейтенант.

Он быстро собирал оружие и провизию в скатерть. Связав ее концы, он закинул узел за плечи.

– Слушаюсь, командир… – Кучмин резко, с силой, ткнул кулаком провизору под ложечку, и пока тот зевал, пытаясь продохнуть, ловко запихнул ему в рот льняную салфетку, а затем связал руки. – Готово. Пшел, хмырь! – подтолкнул его к выходу. – И смотри, не трепыхайся и кляп языком не выталкивай. Иначе скальп сниму с тебя, гнида.

Пробирались к монастырю кривыми и грязными улочками предместья. Дождь по-прежнему лил не переставая.

– Кто это? – удивленно спросил Татарчук при виде провизора.

– Подарок, – ответил за старшего лейтенанта Кучмин. – Сволочь распоследняя.

Пока Степан рассказывал остальным о недавних событиях в городе, и кто такой их пленник, Маркелов прилег на охапку травы и задумался. Пробираться к линии фронта – последнее, что осталось в их положении. Алексей тяжело вздохнул: легко сказать – пробираться, полковник Дитрих уже знает, что они в городе, и конечно же сейчас времени не тратит попусту.

– Как Ласкин? – спросил он Татарчука.

– Полегчало, – ответил старшина. – Уже пытался встать на ноги. В госпиталь бы его… – Вздохнул. – Две-три недели – и можно к девчатам на посиделки.

– Мечтать не вредно, – хмуро обронил старший лейтенант.

– Что с этим делать? – спросил Татарчук и кивнул головой в сторону провизора, который, казалось, и не дышал.

– Известно, что. В расход! – зло ощерился Кучмин.

– Сначала нужно его допросить, – веско сказал Маркелов.

– Вставай, аптекарь хренов! – Степан тряхнул провизора за плечо.

Тот лежал на боку, не подавая признаков жизни. Кучмин встал на одно колено, поднес фонарик к лицу Гюнтера-Войкулеску, и все увидели сведенный судорогой рот, пену на губах и широко открытые мертвые глаза.

– Амба… – Кучмин возвратился к Маркелову. – Сдох.

– Что с ним стряслось? – спросил старший лейтенант.

– Не знаю. Может, с испугу. Сердце не выдержало…

– Как же, с испугу… – Татарчук забрал у Степана фонарик, нашел щепку и разжал провизору зубы. – Так я и знал… Знакомая картина. У нас на границе такие идейные жмурики не раз попадались. Особенно часто на этот трюк ловились первогодки. Поймают шпиона, довольны, как слоны, – как же, отпуск светит – а он сразу цианистый калий жрать начинает. Лучше смерть, чем плен. Хай жывэ и пасеться вэлыкый фюрер! И кому нужен труп, если он немее рыбы? Смотрите сюда…

Иван выковырял изо рта провизора крохотные осколки ампулы. А затем нашли и ее саму, зашитую в воротник рубахи.

– Жаль, – меланхолично сказал Степан, полируя лезвие ножа.

– Чего тебе жаль? – поинтересовался Татарчук.

– Ушел он от меня, гад…

– Не будь таким кровожадным. На твой век хватит немчуры. До Берлина еще шагать и шагать.

– Кто знает, кто знает…

Все собрались в дальнем углу монастырской трапезной, возле крохотной коптилки. После недолго совещания все единогласно решили: нужно уходить немедленно.

Георге, который скромно пристроился неподалеку, с тревогой прислушивался к непонятной для него речи разведчиков – их затруднения ему уже были известны. Вдруг он вскочил, подбежал к Маркелову, и горячо заговорил, размахивая руками;

– Я знаю, где можно найти рацию! Мой двоюродный брат Михай служит в военной комендатуре города. Он радист. Честное слово! Вы мне не верите?

– Верим… – буркнул Алексей, занятый тревожными мыслями. – Ну и что?

– Шо вин там балакае? – вмешался Пригода. – И чого Бог нэ дав людям одну мову?

– Как это, что? – горячился Виеру. – Михай может передать вашим все, что нужно. Я за него ручаюсь.

– Кто ему поверит, – грустно сказал Кучмин.

– Почему не поверят? – не унимался Георге. – Скажете Михаю свой пароль – поверят.

– Наивный ты, паря… – Степан невесело ухмыльнулся. – У каждого радиста есть свой «почерк». Если на ключ сядет твой Михай, то наше командование решит, что это деза. И что на рации работает радист немецкой контрразведки. Понял?

– Понял… – Виеру с огорчением потупился.

– То-то…

– Постой, постой, парень… – Маркелова словно пробило током. – Ну-ка, расскажи о своем брате поподробней.

Старший вдруг лейтенант почувствовал, как ему в голову ударила горячая волна. Мысль была невероятной, но чем черт не шутит. А что если?…

Глава 13

«Я – Днепр-5»

– Кто там? – дрожащий от страха голос тетушки Адины почему-то рассмешил Георге, и он прыснул в кулак.

– Тетушка, это я, Георге! – сжав ладони рупором, прогудел Виеру в щель между ставнями.

В доме замолчали. Георге, приложив ухо к мокрому ставню, услышал негромкую перепалку.

«Тетушка Адина и Элеонора…», – смекнул он и живо представил двоюродную сестру, двенадцатилетнюю гимназистку, которая во время проводов в армию умудрилась на вокзале запихнуть втихомолку в его вещмешок несколько эклеров. Спустя сутки, уже на сборном пункте, Георге Виеру стал посмешищем для новобранцев, потому что крем от раздавленных пирожных испачкал в вещмешке все, что только можно.

Вспомнив, какие наказания он придумывал тогда малявке за ее глупый поступок, Георге ностальгически вздохнул: временами ему казалось, что это было не с ним и в другой жизни…

– Георге, это правда ты? – раздался голос Элеоноры, звонкий, немного дрожащий от волнения, и какой-то незнакомый.

– Да открывайте же, конечно, это я, милая Элеонора…

Тетушка при виде Георге, который в своей изгвазданной и местами порванной военной форме живо напомнил ей безногого нищего, бывшего солдата, просящего подаяние на паперти местной церкви, всплеснула руками и, уткнувшись лицом в плечо племянника, запричитала вполголоса.

– Ой, Георге! Как мы по тебе соскучились! – словно белка скакала от радости вокруг них Элеонора, путаясь в длинной ночной рубахе.

За четыре года она здорово выросла и превратилась в настоящую красавицу. При случайной встрече в городе, среди толпы, Георге вряд ли узнал бы ее.

– Ну, будет вам, будет, – грубовато сказал Георге, у которого почему-то запершило в горле и защипало в глазах – до слез. – Я тоже сильно соскучился. Но прежде всего хочу спросить: как мне повидаться с Михаем?

В ожидании Виеру разведчики промокли до нитки. Татарчук шепотом ругался, вспоминая всех святых, а Кучмин стоически подставлял свои широкие плечи под косые хлесткие струи и только изредка с укоризной посматривал вверх, словно надеялся, что его неодобрительное отношение к буйству стихии заставит ее утихомириться.

Наконец появился и Георге с большим пакетом в руках.

– Ну, тебя, парень, ждать… – начал Татарчук ворчать на Виеру.

Но тот сунул ему в руку что-то теплое, мягкое, с удивительно знакомым и невероятно вкусным запахом, и старшина сбился с мысли.

– Что это? – удивленно спросил Татарчук.

– Пивошки… – ответил Георге, усиленно орудуя челюстями.

– Пирожки?! – обрадовался старшина. – Обожаю пирожки…

И он тут же последовал примеру Кучмина, который без лишних слов приступил к дегустации гостинца тетушки Адины.

– А как насчет Михая? – спросил Татарчук, справившись с первым пирожком.

– Все нормально. Нам повезло. Сегодня Михай не на дежурстве.

– И где он? Если в казарме, то штурмом ее брать не будем.

– Нет, не в казарме…

Татарчуку показалось, что Виеру смутился. С чего бы?

– А точнее ты не можешь сказать? – Старшина потянулся за вторым пирожком.

– Он тут неподалеку… – довольно неопределенно ответил Георге, не глядя на разведчиков.

– Так идем туда. Чего мы здесь топчемся?

– Конечно, я не совсем уверен… – замялся Виеру. – Это мне Элеонора по секрету подсказала…

– Время, время! – постучал по циферблату часов Татарчук. – Нужно спешить, пока идет дождь. Сейчас не только патрулей на улицах не встретишь, но даже собаки попрятались. Для нас это просто здорово. Веди.

– Ладно, – обреченно вздохнул Георге. – Идемте…

Двухэтажный дом из красного кирпича, явно построенный в прошлом столетии, гудел, словно пчелиный улей. Улица, на которой он стоял, не освещалась, узкие высокие окна были зашторены, и только у входа за фигурной решеткой еле теплился огонек красного фонаря.

Но, похоже, темная мрачная улица и затяжной дождь, который не прекращался ни на минуту, совсем не смущали румынских солдат. Они с такой частотой входили в дом и выходили оттуда, словно там находился какой-нибудь модный магазин, устроивший вечер распродаж.

Увидев красный фонарь, Татарчук лишь крякнул. И решительно толкнул тяжелую входную дверь.

Внутри было уютно и сухо; пахло спиртным, дешевым одеколоном, крепкими сигаретами и немытым человеческим телом. Сморщенный, угодливый господин неопределенных лет, завидев немецких солдат, сильно удивился (заведение посещали только румыны; бордели для немцев находились в самом центре города), но тут же с завидной прытью выскочил из-за конторки и поспешил навстречу гостям.

– Какая радость! Какая радость! – расшаркивался он перед Татарчуком, как старшим по званию (Иван натянул на себя обмундирование фельдфебеля). – Это большая честь для нас – принимать у себя доблестных воинов вермахта. Вы не пожалеете, что посетили нас. У Эминеску… – он ткнул себе в грудь узловатым пальцем. – У Эминеску – лучшие девушки! Поверьте мне.

– Заткнись! – рявкнул на него Татарчук. – Проверка документов.

– А может… э-э… господин фельдфебель хочет немного согреться. На улице такая скверная погода… У меня есть отменный шнапс.

– Меньше болтай, – отрезал Татарчук. – Нам недосуг. Веди, показывай своих цыпочек.

Он сделал вид, что не заметил ловкий финт господина Эминеску. Содержатель солдатского борделя вполне профессиональным движением из арсенала опытного карманного вора сунул в карман его кителя несколько рейхсмарок…

Михай немного пришел в себя только на улице, под дождем. «Немецкие патрульные» достаточно бесцеремонно вытащили его из постели, где он в блаженном состоянии отдыхал в объятиях порядком потрепанной девицы, и едва не силком одели.

– А деньги! – закричала вслед им проститутка. – Кто мне заплатит за четыре часа?!

На ее крик Михай никак не отреагировал. Тогда Татарчук, которому лишний шум был ни к чему, достал из кармана деньги Эминеску и бросил их на кровать.

– Не шуми, девка! – сказал он грозно.

Неизвестно, знала ли «девочка» Эминеску иностранные языки, но уж в номиналах немецкий рейхсмарок она разбиралась не хуже торговки с «черного» рынка. Проститутка бросилась, как коршун, на разбросанные по постели деньги и начала торопливо рассовывать их по разным потайным местам своей одежды.

Похоже, перспектива честно поделиться с хозяином таким богатым «уловом» ее не воодушевляла…

Узнав Георге, Михай сильно обрадовался и попытался затащить его в «заведение» господина Эминеску – чтобы отметить долгожданную встречу как следует. Пришлось вмешаться Кучмину.

Он схватил Михая поперек туловища и отнес его в подворотню. Там Георге битых полчаса пытался докопаться до трезвого сознания Михая, которое было спрятано очень глубоко и надежно. Но радист комендатуры лишь лез лобызаться к брату и с глубокомысленным видом плел какие-то благоглупости.

«Может, дать ему по башке, чтобы хмель быстрее испарился», – со злостью думал Татарчук. Судя по лицу Степана, тот мыслил точно так же…

Более-менее трезво Михай начал соображать лишь возле своего дома. Недоверчиво поглядывая на «немецких солдат», Михай открыл по настоянию Георге дверь сарая; расположились на пустых бочках.

– Михай, я дезертировал… – Георге не стал ходить вокруг да около.

– Давно бы так, – буркнул Михай, чувствуя себя не в своей тарелке. – Как тебя на фронте не убили, одному Богу известно. – Он бросил быстрый взгляд на разведчиков, которые не прислушивались к их разговору. – Они что, не знают наш язык?

– Не беспокойся, не знают. Можешь говорить свободно.

– Кто они?

– Об этом после, Михай. У меня есть к тебе дело.

– Если нужно место, где ты можешь надежно укрыться, рассчитывай на меня.

– Да нет, не о том речь. Михай, войне скоро конец. Антонеску крышка, и ты это знаешь. Все знают! Скоро сюда придут русские. Тебя тоже могут загнать в окопы, а там не сладко, поверь мне. За кого мы воюем?! На кой черт нам эта война?! Что тебе или мне русские сделали плохого, и почему мы должны в них стрелять? Или тебе непременно хочется отдыхать на одесских пляжах, потому что песок на берегу возле Констанцы не такой чистый.

– Георге, ты меня не агитируй. Я с тобой согласен. Все надоело. Надоело! А, что там говорить!

Михай хотел раскурить сигарету, но она расползлась в руках – намокла пачка. Он швырнул ее в темноту и спросил:

– Что тебе нужно? Говори прямо.

– Ладно. Скажу. Только это должно быть строго между нами! Нужна твоя рация.

– Рация? – удивился Михай. – Зачем?

– Пусть тебя этот вопрос не волнует. Нужна – и все.

– Для них? – начал кое-что понимать Михай.

– Да.

– Я могу знать, кто они? Только не крути! Говори правду.

– Русские.

– Я где-то так и предполагал… – Михай разозлился. – Русская разведка. И ты не мог мне это сразу сказать?!

– Что от этого изменилось бы?

– А то, что мы сидели бы сейчас не в сарае, а в нашем доме, за столом… – Михай решительно поднялся. – Зови их!

– Постой, – придержал его Георге. – У нас времени в обрез, Михай. Рация нужна немедленно. Понимаешь, немедленно! Да что там немедленно – еще вчера.

Михай задумался. Татарчук и Кучмин с трудом сдерживали нетерпение, прислушиваясь к словам незнакомой речи.

– Там часовые… – Голос Михая звучал неуверенно. – И потом, ночь на дворе…

– Ты подскажешь только, как найти рацию. Где она находится, в какой комнате.

– Там везде сигнализация.

– Отключить сумеешь?

– Конечно, – уверенно ответил Михай. – Комната связи заперта и опечатана, но у меня есть запасной ключ, о котором никто не знает, и дубликат печати.

– А зачем тебе все это было нужно? – удивился Георге.

Михай хитро ухмыльнулся и ответил:

– Послушать радио. Немцы все врут, а мне хотелось знать правду о положении на фронтах. Днем на другую волну не перейдешь, потому что дежурный офицер всегда рядом, вот и пришлось наведываться в комнату связи по ночам.

– Кто-нибудь знает о твоих проделках? – В голосе Виеру зазвучала тревога.

– Нет. Что я, дурак?

– А кто сделал для тебя ключ и дубликат печати?

– Дед Радеску. Он был мастер на все руки. Ты должен его помнить.

– Как же, как же… – Георге ностальгически вздохнул. – Хорошо он отстегал меня крапивой по голой заднице, когда я залез в его виноградник. Такое не забывается… А почему был?

– Умер он. Полгода назад. Соседи похоронили… Оба его сына погибли на фронте, а с невестками Радеску не ладил. Они от него отказались. Впрочем, дед вообще мало с кем ладил…

– Но и зла никому не делал. Он был замкнутым, всего лишь. Но добрым. Помнишь, какие дед игрушки нам мастерил?

– Да-а…

– Ну что же, тогда все отлично. Собирайся, пойдем.

– Что, прямо сейчас?!

– А ты думал, я вытащил тебя из одной пуховой постели, чтобы сразу же переложить в другую? Брат, не зли меня. Это в тебе еще хмель играет. Так мы идем или нет?!

– Хорошо! – решился Михай. – Идем!

– Что он говорит? – наконец не выдержал Татарчук.

– Все в порядке, – успокоил старшину Георге. – Он согласен…

В монастыре их ждали с огромным нетерпением. Маркелов весь извелся; особенно его досаждал Пригода, который все это время бубнил себе под нос: «Ото якбы мэнэ послалы, то дило пишло б як по маслу. Хиба мы нэ знаем Стэпана? Вин жэ спыть на ходу. А Иван? Наш джыгун покы всих дивчат, шо по дорози попадуться, не полапае очамы, то не заспокоиться…»

Старший лейтенант приказал остаться возле Ласкина старшине. Татарчук негодовал, но про себя. Его деятельная натура жаждала приключений.

Но Маркелов, хоть и понимал душевное состояние старшины, был неумолим. В случае неудачи с вылазкой за рацией (которая могла закончиться совсем плачевно) только Иван мог просочиться сквозь немецкие заграждение, чтобы донести разведданные в штаб армии.

Татарчук прослужил пограничником почти пять лет, поэтому умел маскироваться как никто другой из разведчиков. (В комендатуру его взяли писарем-переводчиком лишь на пятом году службы, когда случайно открылись его способности по части отличного знания немецкого языка.) Кроме того, у старшины было потрясающее чутье на опасность…

Михай с недоумением и тревогой присматривался к зданию комендатуры. Затем он что-то скороговоркой начал объяснять брату.

– Что случилось? – встревоженно спросил Маркелов.

– Михай говорит, что увеличилось число часовых, – ответил Георге. – Это подозрительно. Теперь к зданию подойти трудно. А если и удастся проскочить мимо часовых, то незаметно забраться на второй этаж и открыть окно в комнату связи практически невозможно.

Что же делать?! Маркелов чувствовал, что начинает терять самообладание. Может, прорваться с боем?! Пока охрана комендатуры придет в себя, можно успеть передать сведения.

Но это лишь в том случае, если удастся сразу же выйти на связь. Что не всегда получается из-за гористой местности.

Рация так близко…

Георге и Михай перешептывались, изредка бросая озабоченные взгляды в сторону здания комендатуры. Наконец Георге решительно тряхнул Михая за плечи и подошел к Маркелову.

– Он пойдет сам.

– Как это… сам?

– Возвратится в казарму, а оттуда со стороны двора проберется на второй этаж по пожарной лестнице. Ключи от всех дверей у него есть, сигнализацию отключит…

Разведчики с сомнением переглянулись. Виеру понял, что их тревожит, и горячо зашептал:

– Вы не волнуйтесь, Михай не предатель. Он сдержит слово.

– Ну что же, если так… – Маркелов согласно кивнул. – И есть ли у нас другой вариант? Конечно же нет. Пусть идет. Всем в укрытие!

Михай, пошатываясь, брел по лужам к воротам во двор комендатуры. В принципе, ему и не нужно было играть, изображая пьяного. Ноги сами выписывали кренделя. А уж сивухой от него несло – за версту.

Михай сильно волновался. И никак не мог избавиться от страха, который, как черт из шкатулки, все время показывал ему свои рожки…

– Стой! Кто идет?

– Да это Михай, – выскочил на крик напарник часового. – Эй, дружище, какого дьявола тебе здесь нужно? У тебя увольнительная до утра.

– Н-не твое… д-дело…

Михай, придерживаясь за решетку, упрямо шел к калитке.

– Ну, как хочешь. – Часовой вздохнул и позавидовал: – Вот у кого служба…

Прошло уже около получаса, как Михай скрылся за воротами комендатуры. Маркелов тревожно посматривал по сторонам, осторожно прислушиваясь к ночным звукам.

Но неумолчный шум дождя впитывал их, а пелена из капель и испарений еще больше сгущала темноту, размывая очертания зданий и высоких деревьев возле комендатуры, не говоря уже о часовых, которые попрятались в укромные уголки и только время от времени для успокоения совести торопливо отмеряли положенные метры, поминая недобрым словом своих командиров – наряд вне очереди для солдат был что нож в сердце, тем более в такую мерзкую погоду.

Пригода прикоснулся к рукаву Маркелова и показал на комендатуру. В одном из окон второго этажа вспыхнул огонек; это зажглась спичка – условный знак Михая.

– Георге, ты остаешься, – шепнул Маркелов. – Будь внимателен…

И вместе с Кучминым он пополз через сквер к высокому каменному забору, чтобы под его прикрытием подобраться к фасаду комендатуры.

Из окна свисал тонкий шнур, Маркелов быстро прикрепил к нему веревку и дернул два раза. Михай втащил ее наверх.

– Я первый, – решительно отстранил Маркелова Степан, проявив несвойственную ему строптивость.

Едва он исчез в оконном проеме, Маркелов тут же последовал за ним. Старший лейтенант уже был на уровне второго этажа, как вдруг звуки близких шагов заставили его прекратить подъем – часовой шел мимо.

Маркелов медленно подтянул к себе свободный конец веревки и затаился недвижимо, краем глаза наблюдая за румынским солдатом, который почему-то не спешил укрыться от дождя.

Руки задеревенели. Боль в мышцах, сначала ноющая, тупая, постепенно перерастала в злую, режущую. Чтобы дать немного отдохнуть рукам, Алексей вцепился в веревку зубами; во рту появился привкус крови.

Солдат прошелся мимо окна комнаты связи еще и еще раз. Вскоре стало понятным его служебное рвение – к нему подошел второй часовой, угостил сигаретой и дал прикурить. Бережно зажимая сигарету в кулаке, солдат почти бегом направился в укрытие.

Алексей с трудом перевалил через подоконник и мешком упал на пол. Некоторое время он лежал на полу без движения, не в силах шевельнуть ногой или рукой.

Тем временем Степан пытался настроиться на нужную волну. Приближался рассвет, а связи со штабом фронта все не было. Маркелов не находил себе места. Глядя на него, занервничал и Михай. Из деликатности он отошел подальше от рации, в угол, где и присел на какие-то ящики – чтобы не мешать русскому работать.

Только неутомимый Кучмин упрямо и монотонно посылал в эфир точки-тире. При этом он тихо бубнил, будто у него была голосовая связь:

– «Волга», «Волга», я «Днестр-5», я «Днестр-5»… Прием… «Волга», я «Днестр-5», я «Днестр-5»… Прием…

Маркелов выглянул из окна. Туман и морось. Это обрадовало старшего лейтенанта, но, подняв глаза вверх, он снова нахмурился: небосвод начал постепенно окрашиваться в светло-серые тона.

– Командир! – позвал его просиявший Кучмин. – «Волга» на связи!

– Передавай! – Маркелов мигом очутился возле Степана…

Из комнаты связи разведчики ретировались тем же путем, что и пришли. Предутренний туман проглотил их моментально; даже не проглотил, а растворил, как призрачные видения. Наблюдавший за ними из окна Михай лишь покачал в восхищении головой – эти русские ходят совсем бесшумно, как большие кошки.

Радист остался в комендатуре. Уничтожив, насколько это было возможно в темноте, следы пребывания разведчиков в комнате связи и тщательно опломбировав ее, он отправился в казарму, где и уснул сном праведника – без единого сновидения.

После побудки, быстро позавтракав, Михай поспешил на свое рабочее место. Он появился там вместе с дежурным офицером, плюгавым лейтенантишкой, отец которого, богатый торговец хлебом, немало заплатил коменданту города, чтобы его сынок не пачкал от страха исподнее в окопах, а протирал штаны из дорогого сукна в тылу, на безопасной должности.

«Где теперь тот тыл… – почему-то с легкой душой думал Михай, заполняя журнал дежурств. – Русские уже бомбили склады и автопарк воинской части на окраине города…»

Когда дежурный офицер возвратился с доклада вышестоящему начальству, увиденное умилило его: комната связи сверкала немыслимой чистотой, а пол был не только подметен, но и тщательно вымыт. Что касается радиста, то он не бил баклуши и не плевал, как обычно, в потолок ради развлечения. Михай усердно перепаивал контакты в запасной рации, о чем лейтенант талдычил ему уже с полгода, но радист его распоряжения пропускал мимо ушей…

Обратно разведчики возвратились без приключений. При первых словах старшего лейтенанта Татарчук возликовал. Высоко поднимая в приседе ноги, он врезал такого гопака, такие коленца начал выкидывать, такую умильную рожу скорчил, что разведчики покатились со смеху.

– Эх-ма! Дам лыха закаблукам!.. – Иван сиял, как новая копейка. – Что, фрицы, взяли?! Гоп, гоп!..

– Спасибо, Георге! – Маркелов крепко пожал руку Виеру. – Ты даже не представляешь, как сильно нам помог.

– Я что, я ничего… – смутился Георге. – Вот Михай – это да…

– Без тебя мы никогда бы не вышли на Михая. Так что, как не крути, а лавры победителя твои.

Тут Георге спохватился. Он сунул руку за пазуху и вытащил оттуда плоскую бутылку темно-зеленого стекла. Вместо пробки в ее горлышке торчал кукурузный кочан.

– Вот! – сказал он радостно. – Чтобы, значить, за вашу победу…

– Георге! Сукин сын! – Обрадованный Татарчук откупорил бутылку, понюхал и, изобразив неземное блаженство на своей плутоватой физиономии, по-братски обнял румына за плечи. – Ну ты молодец, дружище! Вот за это тебе наша особая благодарность.

– Это нужно благодарить тетушку Адину, – признался Георге. – Она запихнула мне бутылку в карман едва не силком. Говорит: «Я лучше тебя знаю, что нужно солдатам. Цуйка и хвори лечит, и мысли плохие разгоняет…»

– Да-а, брат, тетушка у тебя, что надо…

Крепкую цуйку разлили по кружкам. Ласкин, которого перенесли в трапезную, тоже не отказался от своей порции (он уже мог подниматься самостоятельно, но на ногах держался еще не твердо).

– За нашу скорую победу! – провозгласил тост Татарчук.

Он выпил, поморщился, понюхал хлебную корку и, склонившись к Маркелову, сказал вполголоса с видом заговорщика:

– А тот французский коньячок, что ты, командир, тогда вылил, все-таки гораздо лучше цуйки. Помнишь?

– Будет тебе, старшина, – рассмеялся старший лейтенант. – Какой ты злопамятный…

– Я не злопамятный, я люблю справедливость.

– Все, сдаюсь. Виноват, каюсь, больше не повторится.

– То-то… Петруха, любовь моя! – Дурашливо подергивая плечами, Татарчук подошел к Пригоде. – Станцуем? Чур, я кавалер!

– Такэ малэ, а вже в кавалеры пнэться, – добродушно пробасил Петро. – Як выростэш, то прыходь, можэ я и соглашусь…

Слегка захмелевший Виеру спустился на первый этаж и вышел во двор. Утро – хмурое, неприветливое – уже вступило в свои права. Дождь наконец прекратился и только деревья продолжали ронять на землю тяжелые капли в такт редким порывам ветра, который через проломы в стенах обители залетал в монастырский сад.

Георге лениво потянулся, расправил плечи – хорошо… Как все здорово! Для него война уже закончилась. До того, как придут советские войска, он посидит в подвале у тетушки Адины. Там его ни одна немецкая ищейка не найдет.

А русские – отличные ребята. Разве не могли румыны об этом узнать раньше, чтобы не было проклятой войны? Это все Антонеску… гад! Нащупав в кармане сигареты, Георге закурил и медленно, в задумчивости, побрел вдоль стены здания.

Повернул за угол – и застыл, цепенея: крепко уперев широко расставленные ноги в землю, перед ним стоял немецкий солдат в маскхалате. Вороненый автомат чуть подрагивал в его руках, зло прищуренные глаза смотрели на Виеру, не мигая.

– Тихо! – Немец кивком головы показал Георге на сад; из-за деревьев выступили еще несколько эсэсовцев.

Георге попятился назад, не отводя взгляда от лица гитлеровца. И остановился, почувствовав, как в спину ему больно уперся автоматный ствол.

«Окружили… Все пропало…» Георге безнадежно наклонил голову. И вдруг, словно очнувшись, он бросился в сторону и что было мочи закричал:

– Немцы!!! Тревога! Нем!..

Короткая автоматная очередь отразилась от стен монастырских построек и эхом ворвалась через окна в трапезную, где собрались разведчики…

Татарчук легко и стремительно сбежал по лестнице, проскочил мрачный коридор и, появившись в дверном проеме, ударил по немцам из автомата почти в упор. Два эсэсовца свалились как подкошенные, а третий огромными прыжками успел забежать за угол здания.

Заговорили и автоматы остальных разведчиков. Немцы, не ожидавшие такого отпора, заметались по двору.

Несколько гранат, брошенных из окон, заставили их отступить в сад и через проломы в стенах выбраться на улицу. Но это было только начало, и Маркелов понимал, что долго разведчикам не продержаться; нужно было уходить. Только куда, в какую сторону?

Долго раздумывать эсэсовцы не дали. Пулеметная очередь выкрошила штукатурку на стене трапезной, и белая пыль облаком поплыла над головами разведчиков. Пригода выглянул наружу, выпустил несколько патронов в сторону пулеметчиков и вдруг, охнув, присел на пол.

– Петро! – кинулся к нему Татарчук. – Что с тобой?!

– Зачэпыло трохы… Матери його ковинька!

Пригода зажал ладонью левое плечо; алые струйки просачивались сквозь пальцы и кропили пол.

– Момент… Я сейчас… – Старшина быстро разорвал кусок марли, позаимствованной у лжепровизора, и принялся бинтовать рану. – Потерпи, Петро, потерпи…

– Та я тэрплю…

Немцы усилили огонь. К окнам трапезной стало опасно подходить – пули залетали внутрь и, словно горох, сыпались вниз, рикошетя от стен. Разведчики перешли в другие комнаты, заняли оборону.

Маркелов посмотрел в сад, который примыкал к зданию. Из окна виднелись только кудрявые зеленые кроны деревьев, да кое-где длинные, неширокие проплешины, заполненные дикорастущим кустарником и виноградом. «Бронетранспортер!..» – вспомнил он.

Присмотрелся – в той стороне вроде спокойно. Похоже, гитлеровцы сосредоточились только перед фасадом. Впрочем, с тыльной стороны, где первый этаж вообще не имел окон, а на втором они напоминали бойницы – узкие, высокие, кое-где зарешеченные – подобраться было трудно, а проникнуть в здание – тем более.

– Старшина! – окликнул Татарчука старший лейтенант.

Иван, забаррикадировав входные двери, расположился возле окна крохотной часовенки, пристроенной к зданию.

– Слушаю! – подбежал Татарчук к Маркелову.

– Попробуем прорваться к бронетранспортеру.

– Перещелкают нас как перепелок. Место открытое, пока скроемся за деревьями… Не исключено, что там засада.

– Нужно кому-то поддержать огнем… – сказал старший лейтенант.

И тут же нахмурился, зная наверняка, что ответит старшина.

– Конечно, – просто ответил Татарчук. – Верное решение. Забирайте Ласкина, а я тут потолкую с фрицами по душам. Патронов хватит. Гранат только маловато…

И Татарчук принялся деловито осматривать свой боезапас. Маркелов едва не застонал от горечи, глядя на отрешенное лицо Ивана. Ему вдруг показалось, что старшина стал далеким и каким-то чужим. Тряхнув головой, чтобы прогнать наваждение, Маркелов сказал:

– Гранат дадим. Вот, возьми одну. И у Петра есть. Он запасливый… Кучмин! Пригода! Уходим…

Старший лейтенант прикинул высоту второго этажа и начал торопливо разматывать веревочную бухту.

– Иван! – снова окликнул он Татарчука, который уже направился в часовню. – Если с бронетранспортером дело выгорит, мы тебя заберем. Понял – заберем! Так что будь наготове.

– Понял, командир, понял. Буду готов, как пионер.

– Кучмин! Давай сюда Ласкина, – приказал старший лейтенант Степану.

На какое-то время Маркелов присоединился к Татарчуку, и двумя автоматами они быстро загнали эсэсовцев в укрытия.

– Командир! – позвал Алексея Кучмин. – Колян закрылся в трапезной. Говорит, уходите, прикрою.

Автомат Ласкина грохотал под сводами трапезной, почти не переставая. Он бил короткими очередями. Пригода и Кучмин понимающе переглянулись и хмуро опустили головы. Для них все уже было ясно…

– Ласкин! Ласкин! – забарабанил старший лейтенант в тяжелую дверь трапезной. – Коля, нужно уходить, открой!

Стрельба затихла. Спустя минуту по другую сторону двери раздался тихий, но внятный голос Ласкина:

– Командир… Алеша, прости. И вы, ребята, не поминайте меня лихом. Спасибо вам за все, мои добрые друзья. Прощайте. Мне пора. Так надо, командир…

И автомат Ласкина снова дал очередь – на этот раз длинную.

– Ласкин, я приказываю!..

Маркелов в каком-то исступлении навалился всем телом на дверь трапезной, но она даже не шевельнулась. «Да, умели когда-то ковать засовы монахи», – совсем некстати мелькнула в голове старшего лейтенанта посторонняя мысль.

– Он не откроет, – глухо сказал Кучмин, не поднимая глаз на Маркелова.

Старший лейтенант даже тихо застонал от бессилья и скрипнул зубами. Он тоже знал, что Ласкин, всегда отличавшийся независимым нравом, своего решения не изменит.

– Ладно, уходим! – решился наконец Маркелов и с какой-то непонятной нежностью погладил ладонью дверь – будто плечо Ласкина.

Первым по веревке спустился на землю Татарчук и тут же отполз в сторону, за кучу булыжников. Но его опасения оказались напрасными – выстрелов не последовало. Похоже, фрицы проморгали маневр разведчиков.

Таким же манером за ним последовали и остальные. Только раненый Пригода не удержался за веревку одной рукой – все-таки, он был тяжеловат для гимнастических упражнений – и отпустил ее, но его вовремя подстраховал Кучмин.

Казалось, до деревьев рукой подать. А если гитлеровцы притаились и держат их на прицеле? А, была не была! Маркелов потуже затянул поясной ремень и решительно взмахнул рукой – вперед!

Эсэсовцы заметили их чересчур поздно. Они тут же перенесли огонь в сторону сада, но Ласкин тоже не зевал и, выпустив длинную очередь, отвлек немцев. Пока эсэсовцы отвечали Ласкину, разведчики успели скрыться за деревьями, и теперь бежали к бронетранспортеру изо всех сил, не обращая внимания на пули, которые срывали с древесных стволов кору и роняли на их головы дождь из яблоневых листьев.

«Опоздали!» – Маркелов до крови прикусил нижнюю губу. Возле бронетранспортера он увидел унтера, который о чем-то оживленно разговаривал с местным жителем в зеленой потертой шляпе – то ли молдаванином, то ли румыном. Второй эсэсовец, – наверное, он был водителем или механиком – отворив верхний лючок, проверял мотор.

Цивильный, который почему-то показался старшему лейтенанту знакомым, глядел на рослого эсэсовца подобострастно, буквально ел его преданным собачьим взглядом.

«Похоже, эта сволочь и сдала нас немцам, – мельком подумал Маркелов. – Наверное, приходил в монастырь за кирпичом для домашних нужд… или зашел сюда яблок нарвать, заметил бесхозный бронетраспортер и доложил, кому следует…» Неподалеку от бронированной машины стояла самодельная деревянная тележка на резиновых колесиках от детской коляски.

Все эти мысли, наблюдения и выводы пронеслись в голове старшего лейтенанта в один миг. Не сбавляя хода, Алексей яростно выкрикнул что-то невнятное и полоснул очередью по бронетранспортеру. Унтер и цивильный упали, будто их скосило невидимой косой.

Второй эсэсовец – механик – оказался на удивление проворным и ловким типом. Сначала он спрятался за бронетранспортером – скатился с капота, при этом умудрившись оказаться на ногах, а затем очень шустро достал гранату из подсумка, выдернул запальный шнур, но бросить свою М-24[42] не успел. Степан и Маркелов, опередив Пригоду и Татарчука, уже выскочили на линию огня и ударили из автоматов почти одновременно.

Эсэсовец отшатнулся назад и упал, сжимая в руках длинную рукоятку гранаты. Взрыв застал разведчиков распластавшимися на земле; осколки прозудели над ними, словно осиный рой. Но большая их часть ударила по бронированной машине, не причинив ей никакого вреда.

Больше возле бронетранспортера немцев не оказалось. Видимо, они не ожидали, что разведчики рискнут вырваться из огненного кольца таким образом. Это казалось невероятным.

Татарчук быстро осмотрел машину, включил зажигание – мотор заработал. Кучмин возился около пулемета, который оказался в полной исправности. Запас патронов был солидный, и Степан, примерившись, выпустил длинную очередь в эсэсовцев, которые уже просочились в сад и, перебегая от дерева к дереву, начали прицельно обстреливать бронетранспортер, в который уже забрались разведчики. Гитлеровцы залегли.

– Прорываемся во двор! – приказал Маркелов.

– За Николаем! – обрадовался Татарчук.

Он выжал сцепление, и бронетранспортер, набирая скорость, покатил по садовой дорожке.

– Степан! – вдруг закричал Маркелов и, схватив автомат, открыл боковую дверь с намерением выбраться наружу; он сидел рядом Татарчуком, который вел бронетранспортер.

Степан тоже увидел, что так взволновало старшего лейтенанта, – из-за дерева торчал смертоносный набалдашник «панцерфауста»[43], – но развернуть пулеметную турель не успел: немец приложил трубу к плечу и нажал на спуск.

Однако Татарчука реакция не подвела: он резко затормозил, и заряд пролетел перед самым его носом – в полуметре от бронетранспортера.

– Сукин сын! – пробормотал бледный старшина, глядя, как эсэсовец, обхватив яблоню обеими руками, сползает вниз; Маркелов опоздал на самую малость.

Вытерев о брюки внезапно вспотевшие ладони, Татарчук снова включил скорость…

Степан крутился вместе с турелью, как заведенный; треск крупнокалиберного пулемета распугал эсэсовцев, которые попрятались в укрытия и лишь изредка отваживались отвечать на выстрелы. Ему помогал Пригода. Он стрелял экономно, короткими очередями. И почти каждая очередь его автомата находила свою цель.

Неожиданно пулемет умолк. И Маркелов услышал басовитый голос Пригоды:

– Стэпан, шо с тобою!? Та нэ мовчы, видповидай! Степа, дружэ мий…

Старшей лейтенант посмотрел в окошко, прорезанное в кузове, и увидел, что Пригода склонился на Кучмином и плачет.

– Нэма бильшэ Степы, нэмае-е… – повторял он как испорченная пластинка.

– Что там случилось?! – спросил Татарчук, стараясь перекричать рев мотора.

– Степан убит, – ответил старший лейтенант. – Твою дивизию!..

– Эх, Степа!.. – Татарчук скрипнул зубами. – Как же ты так?… Тебя же ничто до сих пор не брало – ни пуля, ни нож, ни осколки. Сколько раз были под артобстрелом. И потом, там же броня…

Пулемет ожил снова. Теперь уже стрелял Пригода. Он сорвал пулемет с турели, и, вертясь волчком, сыпал свинцовый горох во все стороны. Тяжелый МГ-34 в его широких ладонях казался детской игрушкой.

Бронетранспортер продолжал метаться по садовым дорожкам. Татарчук едва не плакал от бессилия: на пути к Ласкину, который все еще напоминал о себе короткими и редкими автоматными очередями, вставала непроходимая стена деревьев. Тем временем эсэсовцы все сильнее сжимали вокруг бронетранспортера свинцовые тиски. Пули барабанили по броневым листам обшивки градом; и еще один «панцерфауст» не достиг цели – помешали деревья.

– Проскочу… – Крепко стиснув зубы, Татарчук выжимал из мотора все возможное. – Чтоб я сдох, проскочу!

Неожиданно внимание разведчиков привлек грохот сильного взрыва. Из окна трапезной повалил густой черный дым, смешанный с пылью, и автомат Ласкина замолчал. Еще до конца не веря в случившееся, Татарчук яростно бросил машину в узкий проход между двух яблонь. Хорошо, что одна из них оказалась трухлявой и сломалась как тростинка.

– Назад, Иван! – крикнул Маркелов. – Николаю уже ничем не поможешь…

– И Колян погиб… Погиб! – шептал безутешный Татарчук.

Он любил Ласкина, хотя нередко подтрунивал над ним. Но что поделаешь, такова уж бесшабашная хохлацкая натура. Хохол не упустит момента посмеяться даже над родным батькой.

Исполняя приказ старшего лейтенанта, Татарчук вырулил на широкую садовую дорожку, которая поросла высокой густой травой. Она вела прямо к широкому пролому в монастырской стене. Наверное, эта дорожка и выдала разведчиков, потому что свежие следы гусениц бронетранспортера просматривались на ней более чем отчетливо.

Возле монастырской стены, на дороге, стояли два грузовика «опель-блиц», с десяток мотоциклов и легковая машина. Пригода, чудом уцелевший в свинцовой метели, бушевавшей вокруг бронетранспортера, полоснул очередью вдоль этой небольшой колонны, распугав солдат-водителей. Собравшись в кружок, они покуривали и с тревогой прислушивались к стрельбе за забором. Татарчук, протаранив левым бортом несколько мотоциклов, выехал на дорогу.

Но на повороте дороги, ведущей к окраине, старшина вдруг резко затормозил – с той стороны к монастырю спешили бронетранспортеры.

– Сворачивай! – Маркелов показал на переулок.

Татарчук повел машину через лужи, колдобины и липкую грязь к виднеющейся метрах в двухстах брусчатке одной из улиц, параллельной той, по которой шла вражеская колонна. Гитлеровцы заметили их маневр и пустились в погоню.

Петро только вздыхал огорченно, поглядывая на безмолвный пулемет, – кончились патроны. Да и что могли сделать пули МГ-34 с броней, за которой укрылись немецкие солдаты? Калибр маловат.

А преследователи настигали…

Мост появился внезапно, как показалось разведчикам. Реку нельзя было узнать: совсем недавно это был узкий и обмелевший ручей, воробью до колен, а теперь в берегах бурлил с грозным ревом мутный поток, который время от времени перехлестывал через дощатый настил моста. Создавалось впечатление, что волны раздвинули берега, и теперь мост напоминал тонкий дощатый щит, перекинутый через бездонную пропасть.

Пост у моста бронетранспортер сбил, не останавливаясь. Из фельджандармов спаслись немногие, и среди них уже знакомый разведчикам фельдфебель. Завидев несущийся на него бронированный ящик, он, не долго думая, прыгнул в воду, которая сразу же подхватила его и понесла вниз по течению словно щепку.

На середине моста Татарчук неожиданно притормозил.

– Что случилось?! – спросил старший лейтенант.

– Петро дал отмашку… – немного растерянно ответил старшина.

– Цэ я тормознув, – немного виновато сказал Пригода, заглядывая в кабину. – Прощавайтэ, хлопци.

С этими словами Петро взял здоровой рукой ящик с толом, спрыгнул на настил моста и побежал обратно.

– Нэ згадуйтэ лыхом! – крикнул он на бегу. – Та йизжайтэ вжэ, чого вы стовбычытэ на выду?!

Татарчук как-то заторможенно кивнул и дал по газам.

– Стой! – Маркелов схватил за плечо старшину, когда бронетранспортер был уже на другом берегу. – Петро, назад! – закричал он, выскочив из кабины. – Назад, я приказываю!

Но Пригода даже не обернулся. Он торопился как можно быстрее добежать до середины моста.

– У него же нет взрывателей… – теперь понял и Татарчук; он побледнел так, что его смуглое цыганистое лицо стало желтым.

Пригода опустился на корточки возле ящика со взрывчаткой, положил на него гранату и поднял лицо к небу. «Дэ вы, хлопци? – спросил он мысленно, обращаясь к Ласкину и Кучмину. – Як там, Степа, на тому свити? Иван, Алеша, вы булы мэни як ридни… Нызькый вам поклон. Диду, прощавайтэ. Я вас любыв. Мамо, цэ я, твий Пэтро. Жды, скоро побачымось, я вжэ иду, моя нэнько. Господы, просты мэнэ…»

И Петро Пригода выдернул предохранительную чеку гранаты.

Глава 14

Ошибка генерала Фриснера

Штандартенфюрер Дитрих со стороны казался само спокойствие. Он просто излучал деловитость и уверенность.

Но внутри у него поселился демон, который рвал на куски и внутренности, и сердце. Внутренности – потому что из-за большого нервного напряжения начала давать знать о себе застарелая язва, а сердце – потому что, как опытный разведчик безвременно и в конвульсиях усопшего абвера, он не мог не понимать всю трагичность ситуации на южном фронте.

Большинство разведгрупп, посланных в тыл русским, не вернулись. Тайные агенты, оставленные на территории врага, по-прежнему не подавали признаков жизни (за редким исключением, что не делало погоды).

Нет, они не были раскрыты. Они просто боялись выходить на связь. Наверное, под впечатлением бронированной и механизированной махины русских, уверенно и целеустремленно катившейся на запад.

И штандартенфюрер понимал состояние тайных агентов, в основном румын или молдавских националистов с румынскими корнями. Им пять лет вдалбливали в голову, что армий, более сильных и оснащенных в техническом отношении, нежели вермахт, в мире не существует.

И что же они увидели?

Чего стоит вся геббельсовская пропаганда на фоне нескольких залпов русских «катюш»[44], после которых горит все живое на площади в сотни гектаров. Да что живое! Сама земля пылает, будто превращается в коксующийся уголь. Сущий ад!

А ведь именно он, Дитрих, тогда еще капитан абвера, мог убить это изобретение русских инженеров еще в зародыше. В 1930 году он некоторое время возглавлял чехословацкую резидентуру немецкой военной разведки. Там ему пришлось схлестнуться с русским резидентом, имевшим паспорт на имя голландского подданного Георга Майермана[45].

В процессе слежки за русским разведчиком люди Дитриха вышли на некоего инженера Людвига Лацину, заведующего отделом патентов дирекции заводов «Шкода» в Праге. Именно Лацина и передал в 1932 году в Москву копию чертежей одного чешского изобретения[46], которое породило у советских специалистов идею создания нового оружия.

Это изобретение настолько заинтересовало русских, что в нейтральную Швейцарию приезжал сам Ян Карлович Берзин, начальник 4-го управления штаба РККА. Об этом Дитриху много позже стало известно от сослуживцев.

Возможно, у Берзина были и какие-то другие дела в Швейцарии, но штандартенфюрер в конечном итоге уверился, что он был командирован в связи с большой значимостью информации Людвига Лацины. Тем более, что именно в это время заведующий отделом патентов тоже находился в Берне. К сожалению, факт их встречи швейцарская резидентура не зафиксировала.

Дитриху все же удалось в какой-то мере загладить свой промах. Именно под его руководством после множества неудачных попыток был захвачен образец «катюши», за что он, тогда еще майор абвера, получил внеочередное звание оберст-лейтенант[47] и Железный крест 1-го класса[48].

Конечно же немецкие ученые разгадали секрет снарядной начинки. Но не смогли овладеть технологией массового производства бездымной пороховой смеси. Рейхсвер провоевал всю Первую мировую войну на дымном порохе, и вермахт нынче на нем воюет. Поэтому русские реактивные минометы выпускаются тысячами, а у немцев количество производимых «ванюш»[49] кот наплакал…

Штандартенфюрер болезненно вздохнул, закурил и оторвался от распахнутого окна, куда мгновенно улетели его воспоминания. Пыхнув несколько раз густым едким дымом, он снова обратил свой взор на разложенные перед ним бумаги.

Уже двое суток он сидит в штабе группы армий «Южная Украина» – анализирует доклады своих подчиненных. Полковник Бунтрок относится к нему с неприязнью, и даже не пытается это скрыть. За эти два дня они виделись всего один раз. Начальник разведотдела явно избегал Дитриха.

В этом не было ничего удивительного. Армейские чины всегда игнорировали (даже презирали; но тайно) офицеров СД. И боялись. Может, потому, что смерть в бою была не так страшна, как пытки в подвалах гестапо.

Но без данных, которые стекались к полковнику Бунтроку со всех участков фронта, общая мозаичная картина не складывалась. И Дитрих, скрепя сердце, постучался в кабинет Бунтрока.

Полковник был в расстегнутом мундире, потный и взъерошенный – словно после хорошей офицерской пьянки с присутствием девиц легкого поведения. Глянув на штандартенфюрера красными, как у ангорского кролика, глазами, он снова начал что-то вычислять и измерять на оперативной карте района боевых действий 6-й армии, которой командовал генерал артиллерии Фреттер-Пико.

6-я армия как раз и находилась на том участке фронта, который в данный момент интересовал Дитриха больше всего.

Глядя на картонные прямоугольнички с надписями, прикнопленные к карте, – «30-й армейский корпус», «52-й армейский корпус», «335-я пехотная дивизия», «161-я пехотная дивизия», «14-я румынская дивизия»… – Дитрих вспомнил о нелегкой военной судьбе 6-й армии. В вермахте она считалась несчастливой. 6-я армия, заново сформированная после разгрома под Сталинградом, в тяжелых боях зимой 1943–1944 годов и весной 1944 года снова понесла большие потери. Казалось, что ее преследует злой рок.

Что если и на сей раз 6-й армии суждено повторить пройденное? Дитрих невольно содрогнулся. «Этого не должно быть! Потому что не должно быть никогда!» Подбодрив себя этим «девизом», штандартенфюрер обратился к Бунтроку:

– Хайль! Господин полковник, разрешите обратиться!

– Обращайтесь… – неприветливо буркнул Бунтрок, не поднимая головы.

– Мне нужно ознакомиться с последними данными аэрофотосъемки. В данный момент меня интересует в основном кишиневское направление, в частности, 5-я ударная армия генерала Берзарина[50].

– Все там…

Бунтрок, не глядя, указал в направлении огромного стола возле стены, сплошь заваленного фотоснимками.

– Выберите по датам все, что вам нужно.

– Спасибо, господин полковник! – Дитрих мастерски играл ретивого служаку.

Впрочем, эта роль была штандартенфюреру не в диковинку, ведь ему в свое время довелось служить в Генеральном штабе рейхсвера. Оттуда его и перевели в абвер.

Уходя, он преданно рявкнул «Хайль Гитлер!», чем вызвал у полковника Бунтрока приступ едва скрытой злобы. Закрыв за собой дверь, Дитрих сокрушенно покривился. Похоже, имя фюрера уже не вызывает положительных эмоций даже у штабных чинов высокого ранга. А что тогда говорить про боевых офицеров армейского звена…

После двухчасовых бдений над фотоснимками Дитрих стал совсем мрачным. Судя по всему, его разведчики частично подтвердили данные воздушной разведки.

После 7 августа начали наблюдаться все более интенсивные передвижения войск противника по обеим сторонам Прута. Русские части концентрируются главным образом западнее реки. Строительство аэродромов вблизи линии фронта, оборудование новых артиллерийских позиций, приведение в боевую готовность танковых соединений, активизация деятельности русской разведки, многочисленные случаи разведки боем, в особенности на северном крыле, на фронте армейской группы «Вёлер»…

Похоже, что противник планируют наступление с запада, на Яссы.

Но почему тогда русские начали пристрелку своей артиллерии и бомбардировку позиций 6-й армии? Отвлекающий маневр? Возможно. Русские научились воевать… к сожалению. Но если это отвлекающий маневр, то тогда выходит, что главный удар русских сил придется не в центре, в направлении Кишинева, а по флангам.

Нет, не может такого быть! Ведь русские усилили зенитную оборону мостов через Днестр именно в районе выступа. Это могло значить только одно: вскоре через мосты пойдут танки.

Кроме того, пленные из 5-й ударной армии генерала Берзарина показывают, что командование отозвало всех солдат, отправленных на полевые работы, и что один взвод в каждой роте проходит специальную подготовку в качестве штурмовой группы для прорыва укрепленных полос. Ко всему прочему, появились сведения, что советские саперы проделывают проходы в минных полях напротив позиций 6-й немецкой армии и сооружают ступеньки на передних стенках траншей.

На южном крыле фронта, где действовала армейская группа «Думитреску», картина тоже далеко не безоблачно ясная, как и на фронте армейской группы «Вёлер». К сведениям о перемещениях войск противника перед фронтом 6-й армии, севернее и северо-западнее Кишинева, в направлении армейской группы «Вёлер» (8-я армия) добавились данные об интенсивной переброске советских войск в направлении участка фронта, обороняемого армейской группой «Думитреску».

Кроме того, советское командование постоянно наращивает свои силы на предмостных укреплениях вдоль Днестра.

Изучив фотографии, Дитрих почувствовал в груди неприятный холодок: за вчерашний день воздушная разведка насчитала до тысячи автомашин русских, идущих к фронту!

Увеличилось и число вновь вступивших в действие полевых аэродромов противника перед правым крылом группы армий. В одесском порту начиная с 7 августа также наблюдается растущая концентрация русских судов.

Судя по группировке сил противника, можно было сделать вывод, что русские будут наносить удары в двух направлениях: на днестровском участке фронта – в районе Тирасполя и западнее Прута – в районе Ясс. Похоже, что северная группировка противника – 2-й Украинский фронт под командованием маршала Малиновского – попытается прорваться на юг между реками Прут и Серет, чтобы отрезать армейскую группу Думитреску и помешать ее отходу на запад.

А вторая группировка в районе Тирасполя – 3-й Украинский фронт под командованием маршала Толбухина – скорее всего, получила задание сковывающими действиями удерживать на месте войска армейской группы «Думитреску» до тех пор, пока северная группировка не блокирует переправы через Прут.

Но так ли это?

Русская разведгруппа… Лейтенант Маркелов… Досадные промахи, нелепые случайности. И это в такой ответственный момент!

В данный момент штандартенфюрер даже под пытками не признался бы, что дал маху. Дитрих был уверен, что разведчиков скоро схватят или ликвидируют.

Он бросил на поимку русских лучших своих людей из спекоманды, а все пути отхода к линии фронта перекрыты егерями. Это опытные солдаты. Для них горная и лесистая местность – родной дом. Русских они точно не упустят.

И все же где-то в подсознание штандартенфюрера угнездился червь, который неустанно прогрызал дыру в его самообладании и уверенности в благополучном исходе поисков. Этот юнец Маркелов, вопреки его самонадеянным ожиданиям, оказался твердым орешком…

Полковник в который раз открыл папку с грифом «Совершенно секретно». Вот оно, донесение радиста при штабе группы «Думитреску», который зафиксировал неизвестный передатчик в своем тылу – очень мощный передатчик! – и успел записать несколько цифровых групп неизвестного кода.

Неизвестного? Черт возьми, как бы не так! Это был код радиста разведгруппы Маркелова, как установили специалисты РСХА. Правда, код расшифровать не удалось, но разве это главное?

Передатчик обнаружили спустя три дня после его выхода в эфир. Судя по сигналу, он явно был стационарным, но вычислить координаты местонахождения оказалось довольно сложно. В конце концов сошлись во мнении, что работала рация комендатуры города. Остальные варианты отпали.

Дитрих перелистывал бумаги: показания радиста, часовых, начальника радиостанции, дежурного и дневальных по казарме… Ничего существенного.

Все румыны (черт бы побрал таких союзников!) утверждали, что на момент передачи комната связи была заперта и опечатана, один радист лежал в госпитале с лихорадкой, а второй находился в увольнении. Результат проверки… Все точно, радист наслаждался жизнью в солдатском борделе. Круг замкнулся.

Конечно, можно было подключить к разработке гестапо. Не исключено, что среди румынских солдат кто-то помог русским. Но кто?

И как русские разведчики проникли в комнату связи? Ведь все печати были целыми (на это имеется соответствующая запись в журнале дежурств), а ключ от комнаты находился под замком у ответственного дежурного. Мистика.

Впрочем, это уже было неважно. Он проиграл. Проиграл по-крупному. Это несомненно…

Генерал Фриснер был раздражен. В течение пяти минут он гневно выговаривал начальнику штаба 4-й румынской армии генерал-майору Гаврилеску:

– …Почему до сих пор не закончено перевооружение частей вашей армии? Почему не выполнятся распоряжения и приказы штаба группы войск? К дьяволу ваши оправдания! Меня это не интересует! Германия дает вам первоклассную технику, и потрудитесь оправдать оказанное доверие!

Генерал бросил трубку и приказал дежурному офицеру связи:

– Соедините меня с генерал-полковником Думитреску.

В ожидании разговора с командующим 3-й румынской армией Фриснер нервно ходил по кабинету, вглядываясь в стены, увешанные оперативными картами. Переговорив с генералом Думитреску, командующий группы армий «Южная Украина» подошел к буфету и налил рюмку коньяка. Истрепанные нервы генерал-оберста требовали немедленного подкрепления.

Затишье на оборонительных рубежах группы армий «Южная Украина» его раздражало. По всему было видно, что русские вот-вот начнут генеральное наступление и готовятся к нему очень тщательно. Фриснер сознавал: сил для упреждающего удара явно не хватает, несмотря на то, что за последние две недели из рейха прибыло пополнение в людях и технике.

Попытки фронтовой разведки добыть более достоверную информацию о дислокации и численности русских частей, а также о замыслах советского командования не увенчались успехом.

Генерал Фриснер посмотрел на календарь – 18 августа. Немного подумал, затем решительно тряхнул головой, соглашаясь со своими мысленными выводами, и вызвал начальника штаба группы армий генерал-майора фон Грольмана.

– Пишите, – приказал Фриснер.

– Момент… – Фон Грольман разложил на приставном столике листки бумаги и сел. – Это будет приказ?

– Нет. Скорее воззвание.

Начальник штаба удивился, но не подал вида. В своих поступках Фриснер был непредсказуем. Не то, что бывший командующий Шёрнер…

– Вы готовы? – спросил Фриснер.

Он на минуту-две отвлекся, мысленно шлифуя формулировки будущего воззвания.

– Так точно, – по-военному коротко отчеканил фон Грольман.

– Ну что же, начнем… «Всем немецким и румынским командирам (до командира дивизии включительно), – продиктовал Фриснер заглавие. – В ближайшие дни следует ожидать и на нашем фронте начала крупных наступательных операций противника, которые будут сопровождаться на отдельных участках многочисленными ударами, преследующими цель ввести в заблуждение или же сковать наши войска. Мы плечом к плечу с нашими испытанными союзниками сумеем встретить это наступление врага с твердой решимостью и верой в боевую выучку наших войск, в нашу хорошо подготовленную систему обороны. Задача остается прежней: упорная оборона главной полосы всеми имеющимися в распоряжении средствами. От высшего командира и военачальника и до последнего солдата – каждый должен проникнуться стремлением оборонять свои позиции до конца. Противник, вторгшийся в главную полосу обороны, должен быть разгромлен контрударами и контратаками. Задача ближайших дней – непрерывным усиленным наблюдением, действиями разведывательных групп и разведкой боем еще и еще раз уточнить и выяснить, где пройдут направления его главных ударов. Оборону на этих направлениях надлежит усилить за счет решительного ослабления сил на других, не атакованных участках. В этой связи я требую от всех командующих и войсковых командиров точных, не приукрашенных и своевременных донесений об обстановке. Тенденциозные донесения мешают командованию правильно оценить обстановку, в результате чего с действительно угрожаемых участков фронта оттягиваются силы в тот момент, когда там дорог каждый человек». Все. Внизу – только моя подпись. Гриф – «Совершенно секретно». Регистрируйте как обычно – в оперативном отделе.

– Разрешите исполнять?

– Да. Вы свободны, генерал.

Немного подумав, Фриснер вызвал штандартенфюрера Дитриха.

– Ты стал плохо выглядеть, Рудольф. Что случилось? – спросил генерал-оберст.

– Язва… – уклончиво ответил Дитрих, стараясь не встречаться с генерал-оберстом взглядами.

– Печально. Сочувствую… – Фриснер остро прищурился; сегодня Дитрих был каким-то отстраненным, чересчур официальным. – Какие новости?

– В районе Шерпени разведчики 6-й армии обнаружили большое скопление войск противника. По всем признакам русские готовятся к наступлению именно в районе Кишинева.

– Судя по докладу Бунтрока, это подтверждают и захваченные твоей спецкомандой «языки»…

– К сожалению, улов наш весьма скромный. И что-либо добавить к тем сведениям, которые у нас имеются, нам не удалось.

– Тогда на чем основывается твоя уверенность в том, что советские войска ударят именно по 6-й армии?

– По данным радиоразведки, в районе кишиневского выступа сосредоточены две армии в составе нескольких корпусов – вот перечень… – Полковник Дитрих положил перед Фриснером отпечатанный на машинке лист бумаги. – Кроме того, отмечено продвижение танковых частей русских в районы, близкие к месту предполагаемого наступления на Кишинев. Это уже согласно данным воздушной разведки. Также установлено, что русские перебрасывают сюда соединения, которые были до этого на флангах, и из резервов.

– Значит, Рудольф, наша игра удалась? – Фриснер впился колючим взглядом в лицо полковника. – И русские поверили, что мы ждем их на флангах? Я так понял смысл твоего доклада?

– Да, господин генерал, – твердо ответил Дитрих. – Я не сомневаюсь в том, что русские приняли нашу дезинформацию за истинное положение вещей.

– И ты можешь дать гарантию, что русские разведчики, которых, кстати, ты упустил, Рудольф, – генерал недовольно сдвинул брови, – не смогли сообщить в свой штаб о наших замыслах?

С ответом штандартенфюрер замешкался лишь на долю секунды. В его строго очерченном, «нордическом», лице что-то дрогнуло, но уже в следующий момент он ответил твердо и уверенно:

– Я готов дать такую гарантию. Часть русских разведчиков уничтожена, остальные окружены, и скоро я доложу вам об успешном завершении операции по их ликвидации.

– Я буду очень рад, Рудольф, – смягчился Фриснер, – если мы оба окажемся правы в наших предположениях и выводах. Слишком много поставлено на карту. Слишком много…

Фриснер внимательно прочитал бумаги, которые дал ему полковник. Изредка он делал пометки на полях, и тогда лицо генерала хмурилось – его хроническая недоверчивость даже, казалось бы, к общеизвестным, неоднократно доказанным истинам была хорошо знакома Дитриху.

– Рудольф, а теперь мне хотелось бы услышать твою оценку политической ситуации в Румынии на сегодняшний день.

– Обстановка в армии накаляется. Я об этом докладывал ранее. Даже высшим румынским чинам уже верить невозможно. По крайней мере лично я не рискнул бы принять на веру все их верноподданнические разговоры. Лидеры румынских партий развернули лихорадочную активность по установлению контактов с западными союзниками СССР. Насколько мне известно, они направили своих эмиссаров в Анкару и Каир, производят зондажи в Мадриде и Стокгольме. Кроме того, 66 видных ученых, членов Академии и профессоров Бухарестского университета обратились к Антонеску с письмом, призывая немедленно прекратить войну. Они сделали это еще весной, но маршал почему-то не посчитал нужным сообщать нам об этом факте… м-м… прискорбном факте. То, что образован Национально-демократический блок коммунистов, социалистов, царанистов и либералов, который ставит целью добиться выхода Румынии из войны и присоединения ее к Объединенным Нациям, устранения Антонеску и установления в стране конституционного демократического режима, вам уже известно. К счастью, полного согласия между участниками блока до сих пор нет. Лидеры либералов и царанистов продолжают маневры, добиваясь сепаратного договора с западными державами и высадки в Румынию англо-американского десанта. (Что по понятным причинам пока невозможно). В то же время они пытаются подвигнуть Антонеску согласиться на перемирие.

– Как ведет себя король Михай?

– Затаился. Изображает беспечного гуляку, учится искусству пилотажа. Скорее всего, играет роль, предложенную ему советниками из ближнего круга.

– С маршалом Антонеску он не конфликтует?

– Пока нет. Но я так думаю, это дело времени. А вот адъютант короля полковник Ионеску и генерал Михаил явно что-то затевают.

– Что именно?

– Трудно сказать. Осторожничают. Но нам стало известно, что король хотел отправить в Москву генерала Аурела Алдю с целью заключить перемирие. Однако возникшие трудности военного и технического характера, – тут штандартенфюрер тонко и загадочно ухмыльнулся, – воспрепятствовали выполнению миссии генерала Алди. Тем не менее по специальным дипломатическим каналам американцы и англичане проинформированы о решении партий и короля.

– Проклятье! – Фриснеру на мгновение изменило самообладание. – И это в такой момент… в такой момент, когда нужно собрать в кулак все силы, всю волю, все возможности, чтобы отразить наступление русских! Предатели!

На лице Дитриха не дрогнул ни единый мускул. Его серо-стальные глаза казались покрыты ледяной коркой – словно он находился не в кабинете командующего группой армий «Южная Украина», а в ледяной и таинственной Арктике, и его совершенно не волновали переживания генерал-оберста.

Впрочем, об Арктике штандартенфюрер знал не понаслышке. В качестве офицера абвера он участвовал в тайной операции германского флота, связанной с переходом вспомогательного крейсера «Комет» по Северному морскому пути при помощи советских ледоколов. В секретных документах германского флота он значился как «Shiffe-45» («Корабль-45»), а сама операция получила название «Фалль Грюн».

По соглашению с советским правительством крейсер, вышедший 9 июля 1940 года из Бергена, включался в следовавший на Дальний Восток конвой. С первого взгляда крейсер нельзя было отличить от немецкого грузового судна типа «Донау», что должно было обмануть русских лоцманов. К сожалению, русские распознали обман, но пока связались с руководством в Москве, пока пришел ответ, «Комет» уже прошел Берингов пролив, благополучно выполнив задание командования.

«Комет» рвался в Тихий и Индийский океаны для нарушения британских коммуникаций. Действуя в этих двух океанах, немецкий крейсер потопил девять судов и только в ноябре 1941 г. вернулся в Германию. Кроме того, успешная проводка крейсера «Комет» дала возможность командованию германского военно-морского флота рассматривать Севморпуть как одну из коммуникаций в планах ведения войны на море.

В 1942 г. советские навигационные карты и лоции, которыми пользовались на борту крейсера, помогли германскому флоту провести операцию «Вундерланд» в советском Заполярье…

Натура у Дитриха и впрямь была холодной, нордической. Хладнокровный и дальновидный (как и положено разведчику), Дитрих уже просчитал свои дальнейшие действия на несколько ходов вперед. Досадная накладка с Хольтицем не изменила его планов, лишь слегка подкорректировала.

Стоя над трупом капитана, штандартенфюрер не стал рвать на себе волосы от отчаяния. Для этого он был слишком прагматичен. Просто его мысли, наткнувшись на преграду, потекли, как вешняя вода, по другому руслу.

Вот и сейчас, в кабинете Фриснера, мысли Дитриха вырвались из черепной коробки и унеслись в такую даль, что штандартенфюреру на секунду стало жутко. Он вдруг отчетливо понял, что нужно немедленно возвращаться в Берлин. Под любым предлогом.

Иначе в случае поражения группы армий «Южная Украина» очень много шишек достанутся именно той службе, которая меньше всего их заслуживает, – фронтовой разведке. И в частности, ему, как спецпредставителю РСХА.

Что за этим может последовать, Дитрих уже знал на примере некоторых своих коллег…

«Если уже и Фриснеру изменяет выдержка, то, похоже, наши дела идут совсем худо, – с тревогой думал Дитрих, возвращаясь в свой кабинет; при всей своей широкой информированности, штандартенфюрер конечно же не знал, что в точности творится на других фронтах; он мог лишь догадываться, анализируя доступные ему материалы. – Нужно срочно звонить Шелленбергу[51]… Только он может отозвать меня отсюда в такой момент. Бригаденфюрер[52] относится ко мне доверительно, так что шанс есть…»

19 августа, к исходу дня, генерал Фриснер собрал совещание командующих 4-й, 8-й армиями и 4-м воздушным флотом. Предполагая, что самое позднее 20 августа советские войска начнут наступление, было принято решение о перегруппировке сил с целью укрепления наиболее угрожаемых участков фронта (участка 29-го немецкого корпуса и 6-го румынского корпуса в районе Ясс), а также рассмотрели план отвода группы армий «Южная Украина», получивший название «Вариант Медведь». Совещание проходило без румынских командующих.

После совещания генерал-оберст Фриснер позвонил Дитриху. Его голос был тихим и усталым:

– Русские предприняли наступление на флангах. Значит, это разведка боем. Кажется, теперь мне понятны их замыслы… – Голос генерал-оберста окреп, приобрел жесткость: – Все-таки главные удары русских будут нанесены по флангам! Дай Бог, чтобы это было не так, чтобы наши замыслы не оказались ошибкой… – Он на некоторое время умолк, и Дитрих слышал лишь тяжелое дыхание Фриснера; наконец генерал-оберст продолжил – уже гораздо тише и с угрозой: – Мне будет очень жаль, господин штандартенфюрер, если обнаружится, что вы ввели штаб группы армий в заблуждение…

«Неприятности для того и существуют, чтобы их преодолевать, – хладнокровно думал штандартенфюрер Дитрих, сидя в машине, которая везла его на аэродром; он уехал, не попрощавшись с Фриснером, – генерал-оберст как раз инспектировал позиции. – Удачи вам и всего наилучшего, мой генерал. Играйте дальше без меня. Все, что было в моих силах, я сделал. Думаю, вам будет на ком отыграться, если ваш замысел окажется пустышкой. Например, полковник Бунтрок, начальник разведуправления группы армий. Самая подходящая кандидатура. И все же нужно было сказать Фриснеру на прощанье, что не разведчики дали добро на эту бессмысленную войну с русскими, а политики и генералы. Чтобы потрафить фюреру в его устремлениях на Восток, Канарису приходилось лгать и изворачиваться, изображая СССР колоссом на глиняных ногах; уж мне-то об этом известно лучше, чем кому-либо из офицеров вермахта. Иначе его расстреляли бы гораздо раньше…»

Дитрих всегда был везунчиком. Вот и теперь, едва он принял решение позвонить Шелленбергу, как шеф VI управления РСХА сам вспомнил о штандартенфюрере и приказал ему немедленно возвращаться в свой кабинет, находившийся в здании РСХА по улице Принца Альбрехта, 8. За Дитрихом даже прислали из Берлина самолет.

И все же, несмотря на то, что такие вызовы в карьере разведчика случались довольно часто, штандартенфюрер немного волновался. Он чувствовал, что в его судьбе произойдут какие-то крупные изменения. Неужели Шелленберг снова пошлет его в Южную Америку?

Возможно, весьма возможно… Ах, как хотелось бы! Похоже, не зря перед отъездом в Кишинев Дитриха вызвал Шелленберг и очень долго расспрашивал про южно-американскую агентуру и о связях штандартенфюрера в руководстве Аргентины. Нет, не зря!

Шеф никогда не теряет время попусту, тем более – на бессмысленные разговоры с подчиненными…

В открытые окна «опель-капитана»[53] влетел горячий ветер, который принес запах гари и еще чего-то, очень неприятного. До слуха штандартенфюрера донесся нарастающий грохот артналета. Постепенно в разрывы снарядов начал вплетаться зловещий несмолкающий вой – будто наступил конец света и все дьяволы вырвались из преисподней.

Дитриху хорошо был знаком этот звук. Это начали «петь» русские «катюши». Штандартенфюрер зябко втянул голову в плечи, будто ему вдруг стало холодно, и уже открыл рот, чтобы приказать водителю ехать побыстрей, но тот словно подслушал мысли Дитриха и нажал на педаль газа до упора.

Это уже была не разведка боем. На кишиневском направлении войска 2-го и 3-го Украинских фронтов перешли в решительное наступление…

Из истории Великой Отечественной войны 1941-45 гг. «Для сокрытия подготовки к операции, а также с целью заставить Фриснера верить в то, что наступление советских войск надо ждать только в районе Кишинева, по указанию Ставки проводились мероприятия по оперативной маскировке. Для этого в районе Шерпени 5-я ударная армия генерала Н.Э. Берзарина демонстративно готовила наступление. 18 августа 1944 года советские войска провели операцию по овладению Шерпенами и соединению двух плацдармов – Шерпенского и в районе Спеи.

В этом бою принимали участие два штурмовых батальона и отдельная рота. Противник силой до батальона под прикрытием артиллерийского и минометного огня и при поддержке 15–20 самоходных орудий пять раз контратаковал наступающие советские войска. К концу дня советские войска были отведены на исходные позиции. Ложное сосредоточение войск проводилось также в полосах наступления на правом крыле 2-го Украинского фронта.

Командование 3-го Украинского фронта провело оперативную маскировку на этом участке фронта. Немецкое командование укрепляло оборону, ожидая наступление советских войск в районе Дубоссары, Григориополь, так как с точки зрения классической тактики эта полоса была наиболее удобной – в случае прорыва здесь открывался кратчайший путь на Кишинев. Проведенные мероприятия были удачными. Командование группы армий “Южная Украина” считало, что противник будет наносить удары в двух направлениях: на днестровском участке фронта в районе Тирасполя и западнее Прута в районе Ясс. Но предположения немецкого командования были ошибочными.

Оперативный замысел советского командования заключался в следующем:

1) Северная группировка противника. 2-й Украинский фронт попытается прорваться на юг между реками Прут и Серет, чтобы отрезать армейскую группу “Думитреску” и помешать ее отходу на запад.

2) Южная группировка в районе Тирасполя. 3-й Украинский фронт в начальном периоде будет сковывающими действиями удерживать на месте войска армейской группы “Думитреску” до тех пор, пока северная группировка не блокирует переправы через Прут.

Уложившись в указанный срок на подготовку к операции, оба фронта 19 августа, во второй половине дня, провели контрольную разведку боем на широком участке. После получасовой артиллерийской подготовки советские войска, силами не более батальона перешли в атаку.

С помощью разведки боем прощупывалась оборона противника, определялось эшелонирование сил и выявлялись наиболее уязвимые места…»

22 августа 1944 года. Из сводок Совинформбюро. «Войска 2-го Украинского фронта, перейдя в наступление, при поддержке массированных ударов артиллерии и авиации прорвали сильную, глубоко эшелонированную оборону противника северо-западнее города Яссы и за три дня наступательных боев продвинулись вперед до 60 километров, расширив прорыв до 120 километров по фронту.

В ходе наступления войска фронта штурмом овладели мощными опорными пунктами обороны противника – городами Яссы, Тыргу-Фрумос, Унгень, а также заняли более 200 других населенных пунктов, в том числе крупные населенные пункты Гэнешти, Круча, Дорошкани, Войнешти, Сокола, Мироняса и железнодорожные станции Унгень, Кукутени, Сырка, Тыргу-Фрумос, Чиуря, Бырнова.

Войска 3-го Украинского фронта, перейдя в наступление, при поддержке массированных ударов артиллерии и авиации, прорвали сильно укрепленную и развитую в глубину оборону противника южнее города Бендеры и за три дня наступательных боев продвинулись вперед до 70 километров, расширив прорыв до 130 километров по фронту.

В ходе наступления войска фронта освободили более 150 населенных пунктов, в числе которых районные центры Молдавской ССР Каушаны, Чимишлия, Волонтировка, районные центры Измаильской области Манзырь, Тарутино, крупные населенные пункты Киркаешти, Урсойя, Заим, Тараклия, Стурзень, Лейпциг, Березина, Красна, Фараонь, Слобозия, Пуркарь и железнодорожные станции Киркаешти, Каушань, Заим.

Наши войска перерезали железную дорогу Бессарабская – Белгород Днестровский (Аккерман).

На других участках фронта – поиски разведчиков, в ряде пунктов идут бои местного значения».

Эпилог

В один из сентябрьских дней 1945 года на небольшой украинской станции ненадолго остановился эшелон, состоящий из вагонов-теплушек, в которых ехали солдаты Красной армии, возвращаясь в родные края после победы над гитлеровской Германией. Несмотря на раннее утро, перрон полнился людьми. Это не были будущие пассажиры поезда. И встречающих среди них не наблюдалось.

Основную человеческую массу, запрудившую крохотный перрончик, составляли женщины – и совсем пожилые, и в годах, и молодухи, на щеках которых играл здоровый румянец, а тугие, обтянутые ситцевыми кофточками груди вызывали невольные вздохи вожделения у солдат, толпившихся возле раздвижных дверей вагонов.

Ну и, понятное дело, тут же вертелись вездесущие пацаны. Они вьюнами ввинчивались в толпу и плавали в ней и впрямь как юркие рыбешки в воде, выныривая в самых неожиданных местах, едва не под колесами паровоза.

В руках женщин почти не было видно цветов, как в первые дни и недели после Победы. Первый заряд эйфории уже прошел, уступив место тревоге и извечному вопросу солдатки: «Вернется ли мой?…»

Этот вопрос так явственно читался в глазах женщин, толпящихся на перроне, что некоторые ветераны, просоленные походным потом, как тарань, и обвеянные всеми ветрами Европы, не выдерживали его напора и тушевались. Они закуривали «козьи ножки» и укрывались за густой дымной завесой от женских взглядов, из которых буквально струилась неземная печаль вперемешку со страданиями.

Правда, гостинцами солдатиков все же привечали. В основном это были фрукты – яблоки и груши. Год на это добро выдался урожайным, и бабки только успевали передавать полные ведра с краснобоким наливным угощеньем в крепкие солдатские руки.

На станции сошли только двое – капитан и старшина. Едва они ступили на перрон, как горящие надеждой взоры всех женщин обратились в их сторону. Что касается молодок, то у тех и вовсе оборвались сердца, рухнули в какие-то космические глубины – и капитан, и старшина были писаными красавцами. По крайней мере так показалось женщинам.

Возможно, этому восприятию поспособствовали многочисленные ордена и медали, которые едва помещались на груди бравых воинов. В их сиянии русоволосый капитан и цыганистый с виду старшина виделись едва не полубогами войны. Тем более что ни роста, ни стати им было не занимать.

– Счастливые… – с тоской прошептала молодица в черном цветастом платочке; с мая сорок пятого не было такого дня, чтобы она не приходила на станцию встретить очередной эшелон.

Этот шепот пронесся над толпой как тихое дуновение ветерка. И все сразу поняли, кто именно счастлив – те женщины, которые дождались двух таких соколов.

– Бабушка, скажите, пожалуйста, как добраться до Бережков? – спросил капитан у старушки, которая стояла немного в стороне от остальной массы женщин.

Он был совсем еще молод, но в его ладно скроенной фигуре уже чувствовалась мужская сила, а крепкие мозолистые пальцы могли завязать в узел толстый гвоздь.

– А вон тудой идить, – показала старушка. – Тилько до Бережкив далэко…

– Ничего, мы дойдем, – бодро сказал капитан. – Мы привычные…

Забросив за плечи туго набитые вещмешки, капитан и старшина размеренным, но быстрым шагом пошли по дороге, на которую указала старушка.

Все пристанционные пути были забиты разбомбленными составами с немецкой техникой. Но теперь она годилась лишь на металлолом.

– Да-а, – протянул старшина, – неплохо поработали наши летуны… Я всегда им завидовал. Одна бомба, точно положенная в цель, – и Гитлер капут, двух-трех взводов фрицев как не бывало. «Чому я нэ сокил, чому нэ литаю…» – затянул он украинскую песню.

– Ну, мы, Иван, тоже кое-что сделали, – возразил ему капитан. – И немало… – Он невольно прикоснулся к своим наградам.

– Эт точно, командир… – Старшина весело подмигнул. – Приеду домой, налеплю из глины фрицев, – тех, кого лично отправил на тот свет; я почти всех их помню – обожгу фигурки в печи, и выставлю на полку в сарае, возле свиней. Думаю, этих жмуриков на батальон наберется.

– Зачем?

– А ежели кому-нибудь из-за бугра захочется еще раз проверить нас на прочность, то приведу этих сукиных сынов в свой свинарник на экскурсию. Гляди, ума у них и прибавится.

– А почему фигурки поставишь именно в свинарнике?

– Потому что только у свиней есть неистребимое желание совать свое рыло в чужой огород.

Капитан весело рассмеялся. Старшина к нему присоединился, и какое-то время радостный смех оглашал лесную дорогу, по которой они шли в Бережки.

Казалось, что не было особых причин для буйного веселья, но это смеялась сама молодость, избежавшая лап хищного кровожадного зверя, которого капитан и старшина совсем недавно добивали в его берлинском логове. Об этом свидетельствовали совсем новенькие медали «За взятие Берлина», искрящиеся мелкой латунной зернью.

Это были Маркелов и Татарчук. Старшина уволился из армейских рядов вчистую, а капитана не отпустили, лишь дали месяц для отдыха. В разведотделе армии ему намекнули на какую-то новую деятельность по его фронтовой «специальности», и пока ехали в эти края, Маркелов терялся в догадках.

Разведчики решили навестить деда Петра Пригоды, своего погибшего друга, чтобы передать старику личные вещи внука и кое-какие документы. Так они договорились еще в 1943 году: если кому-нибудь из них будет не суждено дожить до победы, то родным об этом сообщат кроме военкомата с его похоронками и фронтовые товарищи.

Миссия была тягостной, и Маркелов, и Татарчук это хорошо понимали, но не сдержать слово не имели права…

Хату Петра Пригоды разведчики нашли не сразу. Конечно, Петро много рассказывал о своем селе, но оно так изменилось за годы оккупации, что, пожалуй, и сам Пригода мог его не узнать.

Село почти полностью было сожжено карателями и напоминало кладбище, где вместо надгробий торчали печи с трубами. Лишь в центре каким-то чудом уцелели школа (вернее, ее стены; они были кирпичным, очень толстыми и прочными, дореволюционной постройки) и церковь; снаряд прошил ее насквозь, но внутри не взорвался.

Что касается хаты Пригоды, то немцы, наверное, вообще не приняли ее за жилище, настолько старой она была, а потому пожалели порции зажигательной смеси из огнемета. Если на хату смотреть с расстояния в сто – сто пятьдесят метров, то она казалась замшелым холмиком, потому как стояла на спуске к реке и была закрыта кустарником. А ежели отойти чуть дальше, то и вовсе виднелся лишь дымоход, напоминающий трухлявый пень на пригорке.

И все же село подавало признаки новой жизни. Кое-где дымили временные жилища – землянки, по улицам бегала немногочисленная голопузая ребятня, а возле некоторых хат уже бойко стучали топорами плотники – в основном старики и подростки. Маленькая девчушка семи-восьми лет гнала на выпас козу. По тому, как она нежно с ней обращалась, сразу становилось понятно, что эта рогатая непослушная животина – главная кормилица в семье.

Но наиболее пострадавшая от фашистских захватчиков главная улица, по которой шли бывшие разведчики, в основном была безлюдной. Может, потому, что люди работали на полях, наверстывая упущенное за годы оккупации. Так что разведчиков сопровождал только конопатый пастушок, малец лет пяти, лихо управляющийся при помощи длинной хворостины с небольшим стадом гусей – гнал их к реке.

Разведчики выбрали его в качестве провожатого – чтобы не скучно было идти, одарив большим куском сахара.

Пацан был в таком восхищении от своей миссии и от столь ценного лакомства, которого он, пожалуй, еще и не едал в своей короткой жизни, что лишился дара речи. Пастушок заговорил лишь тогда, когда разведчики подошли к хате деда Макара. При этом он сподобился лишь на один жест (ткнул пальцем в сторону покосившихся ворот) и на одно-единственное слово:

– Тама…

Дед Макар в глубокой задумчивости ковырялся возле поленницы – складывал дрова. Он оказался в точности таким, каким его описывал Петро: худощавым, жилистым и, несмотря на годы, быстроглазым. На нем была изрядно застиранная сорочка из комплекта солдатского исподнего, ватная безрукавка и широкие шаровары, все в заплатах.

Услышав шаги, дед Макар вздрогнул, резко поднял голову и посмотрел на разведчиков таким острым взглядом, что у Татарчука вдруг засосало под ложечкой. Так у старшины всегда случалось, когда ему грозила смертельная опасность.

«А дед-то непрост, далеко непрост… – подумал Татарчук. – Зуб даю, как говаривал Коля Ласкин, что старый Пригода не только партизанил, но еще и слыл за снайпера в партизанском отряде…»

О том, что он воевал в партизанах, дед довольно скупо сообщил внуку в письме, которое отправил на фронт едва деревню освободили советские войска. Что касается Петра, то он писал ему почти каждую неделю, хотя его родное село и было под оккупацией, и когда наконец заработала почта, дед Макар получил целый мешок солдатских писем-треугольников, откуда и узнал адрес полевой почты внука.

– Здравствуйте! – сказал Маркелов и, по устоявшейся привычке, козырнул.

– Здоровеньки булы, хлопци, – сдержанно ответил дед Макар.

Сдержанность старого партизана происходила не от его неприветливого характера. Дед Макар уже почти год не получал весточек от внука. Петро как в воду канул. Но и похоронка на него не приходила. Поэтому дед Макар утешал себя мыслью, что внук выполняет какое-то секретное задание, потому что Петро не удержался и весьма прозрачно намекнул в одном из писем на свою фронтовую «специальность».

«Разведка, есть разведка… – думал дед Макар, в который раз перечитывая длинными зимними вечерами при свете каганца письма внука. – Мне ли этого не знать…» Партизанские разведчики иногда пропадали месяца на два, их уже начинали считать погибшими, а они все-таки возвращались живыми и здоровыми, с массой ценных сведений.

Поэтому нежданный визит боевых офицеров заставил старое сердце тревожно сжаться, и деду вдруг захотелось срочно присесть на колоду, потому что ноги почему-то стали ватными. Но он стойко выдержал искус, лишь оперся рукой на козлы для распиловки бревен.

– Проходьтэ, будь ласка, – пригласил дед Макар разведчиков. – Вы по дилу, чы як?… – помимо воли вырвался у него вопрос.

Маркелов мысленно взмолился: «Матерь Божья! И как теперь, и что теперь ему сказать?…» – но старался выглядеть спокойным. Что касается Татарчука, то Иван резко помрачнел и опустил голову, старательно избегая взгляда старого Пригоды. Душа старшины в этот момент залилась слезами.

Дед все понял сразу, без слов. Он мгновенно сгорбился и постарел лет на десять. Старик неверными шаркающими шажками подошел к колоде, сел и обхватил голову руками. Разведчики тоже молчали – стояли едва не по стойке «смирно», сняв фуражки. Так продолжалось довольно долго. На подворье воцарилась гнетущая тишина. Даже воробьи, как показалось Татарчуку, перестали чирикать.

Наконец дед Макар тяжело вздохнул и поднялся. Его глаза были наполнены слезами, но он мужественно превозмог невыносимую душевную боль и страдание. Старик тихо сказал:

– Пидэм, сынкы, в садок… помянэм мого внучка…

В саду стоял длинный стол и две такие же длинные скамьи по бокам. Наверное, дед Макар готовился встречать внука всем селом, потому что и стол и скамьи были новенькими.

Старик поставил на стол бутылку самогонки, квашеную капусту, соленые грибы, миску жареных карасей и сказал глухо:

– Выбачайтэ… хлибця нэма. Фрицы весь забралы…

С этими словами он возвратился в хату, а когда спустя несколько минут вернулся, то уже был одет в почти новый, но немного великоватый для него пиджак (судя по размеру, его носил до войны Петро) и видавшие виды темно-коричневые штаны в тонкую светлую полоску. Под пиджаком виднелась украинская сорочка из домотканого полотна, вышитая черными и красными нитками.

Но внимание разведчиков привлекла не одежда деда Макара, а награды. Их было несколько, в том числе и царские: три солдатских «Георгия», орден Красной звезды и две медали – «Партизану Отечественной войны» II степени и «За победу над Германией».

«Так вот в кого пошел Петро, – подумал Татарчук с уважением. – Какие люди! Богатыри…»

Пока дед Макар отсутствовал, Маркелов хотел выложить на стол свои запасы: консервы, колбасу, буханку хлеба, галеты, шоколад и поставить бутылку казенной водки, но Татарчук придержал его за руку.

– Не положено, – сказал он строго. – Потом можно будет… Даже нужно. Оставим деду часть продуктов и деньги. Им тут сейчас худо, ой, как худо. Ты сам видел.

– Почему не положено? – удивился капитан.

– Это поминки, командир. Мы должны, в знак уважения, отведать хлеб-соль того человека, которого поминаем.

– Понял, извини…

Дед Макар молча разлил самогон по граненым рюмкам и поднял глаза на Маркелова. Капитан уже стоял, намереваясь что-то сказать. Он был взволнован до крайности.

– Макар Денисович! Кх, кх! – Маркелов прокашлялся. – Я не могу красиво и долго говорить… скажу лишь одно – ваш внук Петро был настоящим патриотом, храбрым солдатом, и он выполнил свой долг до конца. Но самое главное – он был нашим другом. Мы были за ним, как за каменной стеной. Он был лучшим из нас. Иван!

Татарчук достал из вещмешка сверток, развернул его и положил на стол перед дедом Макаром кусок рытого заграничного бархата темнокрасного цвета; на нем были прикреплены боевые награды Петра Пригоды. Много наград.

– А еще от имени командования части, – продолжил Маркелов, – я уполномочен сообщить, что ваш внук за выполнение ответственного задания и за проявленный при этом героизм награжден званием Героя Советского Союза. Все необходимые бумаги, «Золотую Звезду» и орден Ленина вам вручат позже, в официальной обстановке…

Разведчики рассказывали деду про его героического внука добрых два с половиной часа. Старика интересовали малейшие подробности боевых будней Петра. Казалось, что от этих повествований у деда Макара прибавляется сил.

Прощаясь, Татарчук передал ему и все «имущество», оставшееся от внука: трофейный перочинный нож, золингеновскую опасную бритву с бруском для правки, немецкую зажигалку, несколько фотографий и два письма, которые Петро написал, да так и не успел отправить.

Когда капитан и старшина ушли, дед Макар в какой-то растерянности немного помыкался по двору, а затем пошел в сад, упал на зеленый спорыш, и безысходный стариковский плач, взмахнув невидимыми крыльями, высоко поднялся над селом, чтобы улететь в те недосягаемо далекие заоблачные края, где обретался его внук…

Маркелов и Татарчук подошли к станции, когда солнце уже висело над самым горизонтом. Она была пустынна. Следующий эшелон должен был подойти в десятом часу. Настроение у разведчиков оставляло желать лучшего.

Усевшись на чудом уцелевшую скамейку под зданием вокзала, – а она явно была довоенной – разведчики закурили. Огромный солнечный диск висел прямо перед ними, касаясь нижним краем дальних лесов. Он уже утратил яркость, и на него можно было смотреть практически не щурясь. Тишина и спокойствие вечерней поры изливались на израненные души разведчиков целительным бальзамом.

Неожиданно в каком-то из уцелевших домов пристанционного поселка заиграл патефон и в предвечернюю тишину вплелись слова любимой песни фронтовиков:

Вспомню я пехоту,

И родную роту.

И тебя – за то, что ты дал мне закурить.

Давай закурим, товарищ, по одной,

Давай закурим, товарищ мой!

– Эх, командир! – в эйфории воскликнул Татарчук. – Жизнь-то какая начинается!

– Да, Иван, начинается… – ответил Маркелов; он по-прежнему был суров и сосредоточен. – Только трудно сказать, какая она будет. Просто – жизнь… – В этот момент капитан показался Ивану гораздо старше своих лет…

Где-то вдалеке прогудел паровозный гудок и растаял в полупрозрачном мареве, окрасившем небо в розовый цвет.

Примечания

1

Генерал-полковник.

2

СД (Sicherheitsdienst; нем.) – служба безопасности; вначале была внутрипартийной службой безопасности НСДАП, позже стала службой безопасности рейхсфюрера СС. В 1939 году путем объединения Sicherheitspolizei (Sipo) и СД было создано Главное управление имперской безопасности (РСХА). Начальником СД был назначен Райнхард Гейдрих.

3

«Королевский тигр» – танк разработан на фирме «Хеншель» под руководством ее главного конструктора Эрвина Андерса и серийно выпускался с января 1944 года по май 1945 года. Его масса составляла 69,4 т., удельная мощность 10,08 л.с./т. Всего было выпущено 487 машин. Недостатки танка: ходовая часть сложная и недолговечная, механизм поворота – сложен и дорог. Бортовая передача – крайне ненадежна. Запас хода уступал советским танкам ИС на 25 %. Неудобное размещение боекомплекта (кроме ниши башни), чрезмерные габариты и большой вес танка не соответствовали его броневой защите и огневой мощи.

4

«Gott mit uns» («С нами Бог!») – боевой клич, девиз; с 1847 года был размещен на пряжках солдатских ремней прусской армии, с 1919 года – рейхсвера, с 1935 года – вермахта. Стал широко известен в годы Второй мировой войны.

5

ОКХ (Oberkommando des Heeres; нем.) – главнокомандование сухопутных сил вермахта с 1939 по 1945 год. ОКХ подчинялся ОКВ (Oberkommando der Wehrmacht; нем.) – верховному главнокомандованию вооруженных сил Германии.

6

Антонеску Ион (1882–1946) – румынский государственный и военный деятель, премьер-министр и кондукатор (то есть вождь) Румынии в 1940–1944 гг.

7

Король Михай I – король Румынии в 1927–1930 гг. и в 1940–1947 гг. из династии Гогенцоллернов-Зигмарингенов. Занимал престол в первый раз ребенком, а во второй раз очень молодым человеком (19–26 лет) и влияния на политику практически не оказывал. Однако во время второго царствования совершил один, но весьма значительный для своей страны поступок – вывел Румынию из гитлеровской коалиции (1944). Кавалер высшего советского военного ордена Победы.

8

Дерьмо (нем.).

9

«Пивной путч» – попытка захвата государственной власти, предпринятая ветеранской организацией «Kampfbund» во главе с национал-социалистом Гитлером и генералом Людендорфом 9 ноября 1923 года в Мюнхене. Путч был инспирирован успешным выступлением фашистов в Италии во главе с Муссолини.

10

МП-40 (Maschinenpistole 40) – пистолет-пулемет, разработанный Генрихом Фоллмером; иногда это оружие ошибочно называют «шмайссер». Возможно, это связано с тем, что до MP-40 на вооружении германской армии находились пистолеты-пулеметы конструкции Шмайссера, название которых и было перенесено на новые модели. Конструктивной особенностью МП-40 было то, что он был предназначен для ведения стрельбы от пояса, с ремня и без использования плечевого упора. Поэтому в пехотных частях он был мало распространен, но танкисты, кавалеристы, водители, десантники и другие части специального назначения оценили его по достоинству.

11

Абвер (Auslandnachrichten und Abwehramt; нем.) – орган военной разведки и контрразведки Германии в 1919–1944 гг. Создан в 1919 году правительством Веймарской республики. Поскольку условия Версальского договора не допускали создания в Германии разведывательных органов, на абвер формально возлагались функции контрразведки в вооруженных силах. В действительности абвер осуществлял разведывательную деятельность против СССР, Польши, Чехословакии, Франции, Великобритании и др. стран. С 1935 года возглавлялся адмиралом Вильгельмом Канарисом. В 1938 году абвер реорганизован в Управление разведки и контрразведки Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии. В 1944 году в связи с неудачами в деятельности против СССР абвер был расформирован, а его отделы вошли в состав Главного управления имперской безопасности, подчиненного Генриху Гимлеру.

12

СМЕРШ (аббревиатура сложена из начальных букв лозунга «Смерть шпионам!») – Главное управление контрразведки «СМЕРШ» Народного комиссариата обороны (НКО) СССР – военная контрразведка. Преобразовано из Управления особых отделов НКВД Постановлением Совета народных комиссаров СССР от 19 апреля 1943 года. Тем же Постановлением были созданы Управление контрразведки «СМЕРШ» НКВМФ СССР и отдел контрразведки «СМЕРШ» НКВД СССР. Под этим названием военная контрразведка просуществовала до мая 1946 года.

13

Веймарская республика – Установленная в результате ноябрьской революции 1918 г. буржуазно-демократическая республика в Германии (1919–1933 гг.) Состояла из 15 земель (республик) и 3 «вольных городов». Первым президентом Веймарской республики был избран Фридрих Эберт, занимавший этот пост с февраля 1919 до своей смерти в феврале 1925.

14

Гестапо (Geheime Staatspolizei; нем.) – тайная государственная полиция Третьего рейха (1933–1945 гг.), предназначенная для борьбы с инакомыслящими, недовольными и противниками нацистского режима; входила в состав Министерства внутренних дел Германии. Гестапо было создано 26 апреля 1933 г. Германом Герингом, министром внутренних дел Пруссии.

15

Мозельвейн – белое сухое вино с виноградников, расположенных по берегам реки Мозель.

16

РСХА – Главное имперское управление безопасности; создано в сентябре 1939 г. Руководители: с момента образования до 4 июня 1942 – обергруппенфюрер СС Рейхард Гейдрих; с 30 января 1943 до окончания войны – обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер.

17

Штандартенфюрер – звание в СС и СА; соответствовало званию армейского полковника.

18

Сигуранца (Sigurant,a) – в 1921 – 44 гг. название тайной политической полиции в королевской Румынии.

19

Гауптштурмфюрер – специальное звание в СС; соответствовало капитану вермахта.

20

Ротенфюрер – звание в частях СС; соответствовало младшему сержанту вермахта.

21

Медыка – сельская гмина (уезд) в Польше; входит как административная единица в Перемышльский повят (Подкарпатское воеводство).

22

Фельджандармерия – военно-полевая полиция германских войск; следовала непосредственно за действующей армией, создавала временные городские магистратуры или брала на себя их функции, вылавливала террористов и дезертиров как собственных, так и вражеских, собирала беженцев и военнопленных, охраняла военные трофеи и обеспечивала сдачу оружия, имевшегося у гражданского населения.

23

Фольксдойче – обозначение людей, родным языком которых был немецкий и которые жили вне Германии (в отличие от «райхсдойче» – «немцев из рейха»). Понятие возникло после Первой мировой войны, когда в результате изменений границ многие немцы оказались за рубежом, и оставалось в активном употреблении до 1940–1960 гг. XX в.

24

«Черные дьяволы», «черная туча», «черная смерть» – так в годы войны немцы прозвали воюющих на суше советских моряков за их беспримерную храбрость.

25

Дорнье Do 17 – двухмоторный немецкий бомбардировщик времен Второй мировой войны; был основным бомбардировщиком люфтваффе. Выпускался с 1937 по 1940. Бомбовая нагрузка – от 500 кг (Do 17E-1, Do 17Z-1) до 1000 кг (Do 17M, Do 17Z-2). Из вооружения один или два 7,92 мм пулемета. Кроме того, «дорнье» использовался как самолет-разведчик, воздушный командный пункт и ночной истребитель-перехватчик с инфракрасной аппаратурой обнаружения самолетов. На последнем стояло усиленное пулеметно-пушечное вооружение.

26

Гражданская война в Испании (июль 1936 г. – апрель 1939 г.) – конфликт, в котором Вторая Испанская республика и политические группы левого крыла боролись против националистов правого крыла (мятежников) под предводительством генерала Франсиско Франко, который в результате военных действий в конце концов захватил Испанскую республику и сверг республиканское правительство. Республиканцы обратились за военной помощью к СССР, националистам помощь была оказана Италией и Германией.

27

Война с финнами (30 ноября 1930 г. – 13 марта 1940 г.) – имеется в виду так называемая «зимняя» война; кроме этого в XX в. между СССР и Финляндией было еще три войны: январь 1918 г. – октябрь 1920 г., ноябрь 1921 г. – март 1922 г. и июнь 1941 г. – сентябрь 1944 г.

28

«Опель-блиц» – считался лучшим грузовым автомобилем вермахта; представлял собой двухосный грузовой автомобиль с трехместной металлической кабиной и кузовом, выполненным в виде бортовой платформы с тентом. Максимальная мощность карбюраторного двигателя – 68 л.с. Скорость по шоссе – 90 км/ч. Топливный бак вмещал 92 л бензина, запас хода по шоссе составлял 400 км. Во фронтовых частях вермахта и войск СС грузовики «опель-блиц» использовались не только для перевозки личного состава и грузов, но и как шасси для установки 20– и 30-мм зенитных автоматических пушек. На базе этого же шасси было создано множество специальных машин – передвижных радиостанций, санитарных автомобилей, различных мастерских, автобусов и т. д.

29

Брунгильда – в немецкой редакции эпоса «Песнь о Нибелунгах» – целомудренная королева Изенландии (Исландии), впоследствии супруга бургундского короля Гунтера. Гунтер овладел ею обманом при содействии бывшего жениха Брунгильды – Зигфрида.

30

Канарис, Вильгельм Франц – адмирал, начальник абвера (службы военной разведки и контрразведки Германии) в 1935–1944 гг. В июле 1944 г. Канарис за участие в заговоре против Гитлера по приказу начальника гестапо Мюллерa был арестован начальником IV управления РСХА Шелленбергом. В начале апреля 1945 г. он был казнен в концлагере Флоссенбюрг.

31

«Песнь о Нибелунгах» – средневековая германская эпическая поэма, написанная неизвестным автором в конце XII – начале XIII века. «Песнь о Нибелунгах» принадлежит к числу наиболее известных эпических произведений человечества. Содержание ее сводится к 39 отделам, которые называются авентюрами.

32

Заговор 20 июля – заговор германского сопротивления, прежде всего военных вермахта, с целью убийства Гитлера, государственного переворота и свержения нацистского правительства. Кульминацией заговора стало неудачное покушение на жизнь Гитлера 20 июля 1944. Следствием неудачи заговора стала казнь большинства его участников и подавление движения сопротивления.

33

Группенфюрер – звание в СС и СА; с 1933 г. соответствовало званию генерал-лейтенанта. Также – специальное звание в ряде полувоенных формирований. Было введено в сентябре 1925 г. как звание (на первых порах – единственное) руководителя основного подразделения организации СС-группы. В центральном аппарате СС данное звание соответствовало должности руководителя одного из департаментов.

34

Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями – учрежден 3 июня 1940 г.; является второй ступенью в иерархии рыцарских крестов Третьего рейха. Им было награждено 882 чел., в т. ч. 2 румына, 2 японца, испанец, финн и бельгиец. 1-м кавалером стал генерал-лейтенант Э. Дитль (19 июля 1940 года).

35

«Прекрасная мельничиха» – шедевр вокальной лирики, сборник песен Франца Шуберта на стихи Вильгельма Мюллера; написан в 1823 г.

36

Гитлерюгенд – военизированная молодежная нацистская организация в фашистской Германии. Создана декретом от 1 декабря 1936 г. Во главе ее был поставлен рейхсюгендфюрер Бальдур фон Ширах, подчинявшийся непосредственно Гитлеру. Принадлежность молодежи к гитлерюгенду была обязательной.

37

«Hanomag» – средний полугусеничный бронетранспортер вермахта; год выпуска – 1939, масса – чуть больше 9 т, вооружение – 2 пулемета МG-34, скорость по дороге – 50 км/час, запас хода – около 300 км, экипаж – 2 человека + 10 человек десант.

38

МG-34 (1934 г.) – основной пулемет вермахта в годы Великой Отечественной войны. Калибр – 7,92 x 57 мм (Mauser), общая длина – 1219 мм, длина ствола – 627 мм, вес без патронов с сошкой – 10,5 кг, темп стрельбы – 900 выстрелов в мин., питание – лента 50 или 250 патронов, магазин – 75 патронов.

39

Юнкерс – Ju-88 (1936 г.); выпускался в различных модификациях: как дальний и пикирующий бомбардировщик, штурмовик, разведчик, и даже тяжелый и ночной истребитель. Максимальная скорость – 472 км/ч., потолок – 8235 м, дальность полета – 2700 км, экипаж – 4 человека, вооружение – 7 пулеметов калибра 7,92 мм. Бомбовая нагрузка – до 3000 кг. Всего было произведено 15 тысяч всех модификаций Ju-88.

40

Айнзатцкоманда СС – входила в состав айнзатцгрупп; количество – до 100 эсэсовцев. Айнзатцгруппы – оперативные группы СД, созданные в 1938 г. Задачи айнзатцкоманд: выявление и ликвидация партийного и комсомольского актива; убийство еврейского населения (включая женщин и детей); проведение розыскных мероприятий, арестов; уничтожение советских партийных работников, сотрудников НКВД, армейских политработников и офицеров; борьба с проявлениями антинемецкой деятельности; захват учреждений, имеющих картотеки и архивы, и т. д.

41

Цуйка – фруктовая (в основном сливовая) водка у румын и молдаван.

42

М-24 – граната поступила на вооружение германской армии в 1916 г. и просуществовала почти без изменений обе мировые войны. Вес гранаты 500 гр., общая длина – 35,6 см, диаметр корпуса – 6 см, длина деревянной рукоятки – 27,5 см. Одним из недостатков М-24 был терочный запал: он боялся сырости, а при недостаточно резком выдергивании запального шнура зажигание терочного состава не происходило, и граната не взрывалась.

43

Панцерфауст – немецкий гранатомет однократного использования времен Второй мировой войны; он пришел на замену фаустпатрону и использовался немецкими войсками вплоть до конца войны. Одна из его модификаций (Panzerfaust 150) стала основой для советского аналога РПГ-2.

44

«Катюша» – неофициальное собирательное название боевых машин реактивной артиллерии БМ-8 (82 мм), БМ-13 (132 мм) и БМ-31 (310 мм). Такие установки активно использовались СССР во время Второй мировой войны. 26 июня 1941 г. на заводе имени Коминтерна в Воронеже была завершена сборка первых двух серийных пусковых установок БМ-13 на шасси ЗИС-6. Экспериментальная артиллерийская батарея из семи машин под командованием капитана И. Флерова была впервые использована против немецкой армии на железнодорожном узле города Орша 14 июля 1941 г. Первые восемь полков по 36 машин были сформированы 8 августа 1941 г. В ходе войны были созданы различные варианты реактивного снаряда и пусковых установок: БМ13-СН (со спиральными направляющими, что значительно увеличивало кучность стрельбы), БМ8-48, БМ31-12 и др. После начала «ленд-лизовских» поставок, БМ-13 (БМ-13Н) в основном устанавливались только на американский «студебеккер» (Studebacker-US6). Улучшенная модификация БМ-13Н была создана в 1943 году, и до конца Второй мировой войны было изготовлено около 1800 таких орудий. В 1942 году появились снаряды М-31 калибра 310 мм, которые изначально запускались с наземных установок. В апреле 1944 года под них создали самоходную установку с 12 направляющими, монтировавшуюся на шасси грузовой автомашины. Она получила название «БМ-31-12«. Советская промышленность в июле 1941 – декабре 1944 гг. изготовила свыше 10 тыс. боевых машин «катюша» и свыше 12 млн. штук реактивных снарядов к ним (всех калибров).

45

Георг Майерман – болгарский коммунист и советский разведчик Иван Крекманов (псевдоним – Шварц).

46

тение в 1932 г. новинкой не являлось. Автор изобретения, можно сказать, отец «катюши» – Иван Платонович Граве, дворянин, основатель отечественной школы баллистики. В датированной 1916 г. заявке на патент Граве предлагал совершенно новое, невиданное доселе по убойной силе оружие, «состоящее из боевых ракет, стартующих с переносных станков в виде желобов на катках с подъемным механизмом». Тогда предложение не приняли. Граве обновил свой патент при новой власти, в 1924-м, но отклика тоже не получил. В конечном итоге группа создателей гвардейских реактивных минометов была представлена к высоким правительственным наградам, а руководство поощрено Сталинскими премиями. Об академике Граве даже не вспомнили, потому что тогда он ходил в «неблагонадежных».

47

Оберст-лейтенант – подполковник.

48

Железный крест 1-го класса – утвержден 1 сентября 1939 г; им награждался личный состав вермахта, войск СС и нацистских партийных организаций; эту награду получали те, кто имели Железный крест 2-го класса или пристежку этого класса, за выполнение от 3 до 5 особо трудных заданий и за проявленную отвагу в бою.

49

«Ванюша» – в конце 1930-х годов германским инженером Небелем были спроектированы 15-см реактивный снаряд и шестиствольная трубчатая установка, которую немцы назвали шестиствольным минометом. Испытания миномета были начаты в 1937 г. В 1941 г. эта система получила наименование «15 cm Nb.W 41» или «Nebelwerfer», (т. е. «15-см дымовой миномет обр. 41 г.» Основным назначением этих минометов была не постановка дымовых завес, а стрельба реактивными снарядами, начиненными отравляющими веществами. Советские солдаты называли 15 cm Nb.W 41 «ванюшами» – по аналогии с советскими реактивными минометами, которые были названы «катюшами».

50

Берзарин, Николай Эрастович (1.04.1904 г., Санкт-Петербург – 16. 06. 1945 г., Берлин) – Герой Советского Союза (6 апреля 1945 г.), первый комендант взятого советскими войсками Берлина, генерал-полковник; с мая 1944 г. – командующий 5-й ударной армией.

51

Шелленберг Вальтер Фридрих (16.01.1910 г. – 31.03.1952 г.) – начальник СД, политической разведки службы безопасности (VI управление РСХА), бригаденфюрер СС, член НСДАП с 1934 года. С его именем связаны все крупнейшие разведывательные операции Третьего рейха. VI управление РСХА, шефом которой был Шелленберг, имело разветвленную сеть агентуры на территории СССР. В 1945 г. арестован в Дании, в 1949 г. предстал перед американским судом, приговорившим его к 6 годам заключения. В тюрьме написал мемуары. В 1951 г. освобожден по состоянию здоровья и умер от рака в марте 1952 г. в Турине.

52

Бригаденфюрер СС – специальное звание высших фюреров (вождей) в СС и СА; с 1936 г. добавлено дублирующее звание – генерал-майор Вафф ен-СС (SS Brigadefuehrer und der General-maior der Waffen SS; нем.)

53

«Опель-капитан» – самая массовая машина германского вермахта; двигатель – 6 цилиндров, мощность – 55 л. с., максимальная скорость – 125 км/час. Завод по производству машин марки «Опель» до 1942 г. принадлежал американской фирме «Дженерал моторс».

Content

Виталий Дмитриевич Гладкий
Кишиневское направление

Глава 1 Южный фронт

Глава 2 Задание

Глава 3 Старые приятели

Глава 4 Погоня

Отступление 1 Старшина Татарчук

Глава 5 Румыны

Глава 6 Дезинформация

Отступление 2 Лейтенант Маркелов

Глава 7 Западня

Отступление 3 Ефрейтор Ласкин

Глава 8 Штандартенфюрер Дитрих

Глава 9 Генерал-оберст Фриснер

Глава 10 В плену

Отступление 4 Старший сержант Пригода

Глава 11 Явка

Отступление 5 Сержант Кучмин

Глава 12 Засада

Глава 13 «Я – Днепр-5»

Глава 14 Ошибка генерала Фриснера

Эпилог

Примечания