Генрих Гофман

Черный генерал

I

Двухмоторный транспортный самолет Ли-2 с надрывным гулом оторвался от осенней травы полевого аэродрома и устремился в ночное небо. Под крылом проплыл обрывистый берег Днепра, Киев, утонувший во мгле светомаскировки. Только груды битого стекла на развалинах Крещатика сверкали при луне каким-то холодным блеском.

Девять парашютистов-десантников, прильнув к иллюминаторам пассажирской кабины, прощальным взглядом всматривались в родную, истерзанную врагом и лишь недавно освобожденную землю. Лучи синей лампы тускло освещали их спины, на которых горбились ранцы десантных парашютов.

Командир посмотрел на их одинаково круглые, обтянутые кожаными летными шлемами затылки. И только сейчас осознал всю сложность полученного боевого задания, всю меру своей ответственности за этих людей. Девять человек, он – десятый. Что их ждет впереди, как-то сложится их боевая судьба?

Когда глаза немного привыкли к полумраку, он уже смог отличить одного от другого. Вон там, сразу за пилотской кабиной, – Валя Николаев. Москвич. Как жадно приник к иллюминатору! Он совсем еще мальчишка. А легко ли в пятнадцать лет отрываться от родной земли, улетать в ночь, навстречу смертельной опасности?

Командир представил себе его исхудавшее, скуластое лицо с редким пушком на верхней губе, еще не знавшей бритвы, карие, задорные глаза, повидавшие такое, что не каждому взрослому приходилось…

Но как ни странно, командир меньше всего беспокоился за Валентина Николаева. «Этот не подведет. Ковпаковец. Считай, всю Украину исколесил, во многих боях участвовал. Старый вояка». Командир усмехнулся своим мыслям. Война! Она изменила понятия о молодости и старости. Даже пятидесятилетнего новобранца называют на фронте молодым, а случается вот так, что пятнадцатилетнего считают старым. И правильно. Этот второй год с автоматом ходит, больше десятка гитлеровцев уложил. Значит, старый.

Под монотонный рокот моторов мысли текли неторопливые. Командир вспомнил, как на командном пункте одной из стрелковых дивизий, куда он попал, вернувшись из вражеского тыла после выполнения очередного боевого задания, начальник штаба доложил генералу: «Молодое пополнение из Уфы прибыло. Выстроены возле командного пункта». Он тогда торопливо вышел из землянки в надежде встретить кого-нибудь из знакомых земляков-сверстников. Но в неровном строю стояли лишь пожилые люди. А ему, молодому советскому офицеру, которого командование считало уже старым и опытным партизанским командиром, было только двадцать два года.

Ему и сейчас всего двадцать три, а на плечах уже погоны капитана, и летит он в глубокий вражеский тыл на территорию Чехословакии, чтобы помочь братьям словакам и чехам избавиться от гитлеровского нашествия. Казалось, совсем недавно командовал партизанским отрядом в Молдавии, громил врага, мечтал скорее соединиться с наступающими частями Советской Армии…

И соединился. Войска 4го Украинского фронта всего несколько месяцев назад вышли к Днестру в районе города Сороки, где действовал его партизанский отряд. Слезы радости туманили глаза, когда после долгой разлуки обнялся с первыми советскими бойцами. А через несколько дней телеграмма из Украинского штаба партизанского движения снова позвала в дорогу.

Вместе со своей группой десантников приехал он в Киев и прямо с вокзала явился к начальнику Украинского штаба партизанского движения. Доложил:

– Товарищ генерал! Командир партизанского отряда капитан Мурзин задание выполнил. О боевых действиях отряда сообщил Центральному Комитету Компартии Молдавии и прибыл по вашему приказанию.

– Спасибо, Даян Баянович! От имени Родины спасибо.

Генерал Строкач усадил Мурзина в глубокое кресло и продолжал:

– Вы с честью выполнили задание командования и ЦК нашей партии. Но война еще не закончена… Она принимает особенно ожесточенный характер. Скоро наша армия окажется на территории Польши и Чехословакии. Народы этих стран уже поднялись на борьбу. Предстоят большие дела… Как вы думаете, товарищ Мурзин, если бы вас забросили в одну из этих стран?.. Ну… скажем, в Польшу или Чехословакию. Там необходимо помочь народам освободиться от фашистского ига. А у вас огромный опыт партизанской борьбы. Справились бы вы с такой задачей?

– Дайте подумать, товарищ генерал. Если разрешите, я и с ребятами своими посоветуюсь.

– Вот-вот. И я о том же думаю. Даю вам два дня на размышление. Сходите в театр, отдохните со своими хлопцами. А через два дня явитесь ко мне. Тогда и продолжим этот разговор… – Генерал снял телефонную трубку и набрал номер. – Товарищ Новаковский? Здравствуйте. У меня тут сидит товарищ Мурзин. Он только что вернулся из тыла со своими ребятами. Организуйте им отдых, выдайте деньги, продовольствие. Ясно? – И, повесив трубку, снова обратился к Мурзину: – Отдыхайте, товарищ капитан. Через два дня в десять ноль-ноль быть у меня…

Мурзину показалось, что он явственно слышит спокойный голос генерала. Он вспомнил, как вышел тогда на улицу, где его поджидали боевые друзья. Их было всего несколько человек – основное ядро партизанского отряда, – вместе с которыми минувшей зимой опустился он под шелковым куполом парашюта в районе оккупированной Одессы. Рядом с ним прошли они долгий, нелегкий путь по тылам врага, не раз смотрели в глаза смерти, терпели невзгоды и лишения партизанской жизни.

Радостью засветились лица друзей, когда Мурзин сообщил им о двухдневном отдыхе в Киеве. О предложении генерала решил пока ничего не говорить. Хотелось сначала обдумать все самому. Шумной гурьбой направились они к Новаковскому. Потом разместились в пустой трехкомнатной квартире и устроили торжественный обед по случаю благополучного возвращения в столицу Украины,

Под вечер молча шли по разрушенному Крещатику. Было еще светло. Завалы битого кирпича, щебня, суровые утомленные лица прохожих – все это напоминало о недавних страшных днях оккупации. Первым нарушил молчание, Павел Куделя:

– Хлопцы! А война ведь еще не кончилась. Еще до Берлина нужно дойти.

– И дойдем! – бодро ответил Мурзин. И тут же подумал: «Может, сейчас рассказать ребятам о разговоре с генералом?» Он пристально посмотрел на Куделю. Этот смуглый, черноволосый крепыш-молдаванин всегда отличался безудержной удалью. Мурзин знал, что раньше Павел Куделя служил в румынской армии. Вместе с оккупантами дошел до Сталинграда. И там наконец понял всю лживость гитлеровской пропаганды, поверил в правоту советских людей и решился на отчаянный шаг: убив офицера румынской разведки, овладел важными документами и вместе с группой румынских солдат перешел на сторону Красной Армии. Поначалу он использовался у нас как переводчик, а потом ему доверили и оружие. В кровопролитных боях он завоевал любовь партизан.

– А знаешь, Павел, – обратился к нему Мурзин. – До Берлина еще не одну границу перейти придется. По чужой земле топать будем. Как думаешь, поддержат нас там?

– Братья славяне везде помогут, – не задумываясь ответил Куделя.

– Смотря кто, – усмехнулся ленинградец Морозов, шагавший между Куделей и Мурзиным. – Народ поможет, а те, кто побогаче…

– Вот и надо народ поднимать, – Куделя вопросительно глянул на Мурзина, ожидая поддержки.

– Верно. А может, нам в глубокий немецкий тыл попроситься? В Польшу, к примеру, или в Чехословакию? – раздумчиво произнес Мурзин.

Ребята умолкли. Остановились, сбившись плотной группкой.

Мурзин напряженно вглядывался в лица друзей. Согласятся, не подведут?.. У каждого из них лежал за плечами нелегкий боевой путь. И вот снова впереди смертельная опасность, кровопролитные бои… Дома, как говорится, и стены помогают. А там, на чужой земле? Да, конец войны не так уж близок. Скольких еще жертв потребует она, пока враг будет раздавлен окончательно?.. Не подведут ребята, согласятся! Не такой это народ!.. Вот они – раны, нанесенные врагом: развалины Крещатика, еще пахнущие гарью. А враг еще не добит! И разве может честный человек сейчас, перед лицом этих развалин, отказаться от священного своего долга, отступить?..

– Это продумать треба. Нас могут и не пустить, – неуверенно проговорил Куделя.

– Пустят, – коротко сказал Мурзин,

В назначенный день ровно в десять часов он доложил Строкачу:

– Мы все обдумали, товарищ генерал. И твердо решили продолжать и дальше драться в тылу врага.

– Я был в этом уверен, – сказал Строкач и, поднявшись из-за стола, крепко обнял Мурзина, – Молодец, Даян Баянович.

Мурзин и его друзья были зачислены в чехословацкую группу. Машина доставила их до соснового леса на окраине Киева.

Первым, кого они увидели в лесной школе, был начальник школы, подполковник Богомолов, высокий, подтянутый брюнет с большой колодкой орденских планок на груди. Он долго беседовал с каждым в своем кабинете. Интересовался абсолютно всем: откуда родом, есть ли родственники, где воевали, в каких диверсиях участвовали, много ли уничтожили вражеской техники, что нового подметили в действиях немецких карательных отрядов – и многим, многим другим.

Только к обеду знакомство было закончено, и Богомолов пригласил Мурзина и его товарищей осмотреть школу. Сначала он повел их к двухэтажной деревянной даче.

– Жить будете здесь, на втором этаже. Вместе с чехами и словаками. Это ваши будущие боевые друзья. Дом этот у нас интернациональный. Здесь разместятся и поляки, и венгры, и румыны, и… немцы. Все они будут вашими братьями по оружию, по борьбе с фашизмом.

Они поднялись на второй этаж, прошли в огромный зал, уставленный кроватями. На одной из них сидел офицер в форме чехословацкой армии. Другой офицер в такой же форме стоял у окна.

– Знакомьтесь! – сказал подполковник Богомолов, – Эти товарищи прибыли из Москвы. Они служили в Чехословацком корпусе генерала Свободы, а теперь вместе с вами будут заброшены в тыл врага.

Офицер, сидевший на кровати, встал. Это был широкоплечий атлет с правильными чертами лица и глубоко посаженными большими голубыми глазами.

– Надпоручик Ян Ушияк, – представил его Богомолов.

– Рад познакомиться, товарищи, – мягким, бархатным голосом сказал Ушияк.

– О! Да вы совсем хорошо говорите по-русски, – удивился Мурзин.

– Я не только могу говорить по-русски. Я умею даже ругаться, – улыбнулся Ушияк, протягивая руку. – Но мы будем дружба, будем… будем хорошо воевать… будем бить фашистов…

– А пока, для первого знакомства, пойдемте вместе обедать, – предложил Богомолов.

Уже в столовой Ян Ушияк рассказал Мурзину, что он и его друг Ян Милек – словаки, коммунисты. Осенью сорок первого года они попали в немецкую армию и были брошены под Одессу. Но воевать на стороне Гитлера, поработившего их родину, они не пожелали и поэтому, когда их дивизия вступила в бой, сразу же перешли на сторону Красной Армии.

За обедом Мурзин узнал, что его новые друзья уже успели повоевать. Они сражались с гитлеровцами на 1 м Украинском фронте в корпусе генерала Свободы, откуда и прибыли в эту школу.

– Здесь мы изучаем ваш опыт партизанский войны. Хотим помогать свой народ, – закончил Ян Ушияк.

– Надо скорее туда, в Чехословакию, – добавил его товарищ. – А подполковник Богомолов сказал, что надо снова учить подрывное дело, стрелять по мишеням. Так вся война без нас кончится.

– Ничего, и на вашу долю останется, – вмешался Богомолов. – Но прежде необходимо усвоить тактику партизанской войны. Наши товарищи вам в этом помогут. Вот, к примеру, Мурзин. Он уже много партизанил. Поначалу на Украине, а потом и в Молдавии. Прислушивайтесь к нему, он вам добрые советы дать может. Не исключена возможность, что вместе с ним и полетите к себе на родину.

– Судруг Мурзин окажет нам большую честь, если согласится сражаться с немцами на нашей земле, – сказал Ян Ушияк.

– Согласиться недолго, – ответил Мурзин. – Только не знаю, как ваш народ нас встретит. В нашей стране весь народ был с нами. Без народной поддержки ни один партизанский отряд не выживет…

– О, судруг Мурзин! В Чехословакии народ тоже будет с нами. Мы там будем, как здесь, дома. Ты откуда, на какой земле родился?

– Я из Уфы, – вздохнул Мурзин. – Слышали про такой город?

– О! – еще больше оживился Ушияк. – Это же есть наша вторая родина. Это недалеко от города Бузулук. Мы там формировали нашу новую армию. Там жил Свобода, жил Клемент Готвальд. А еще раньше жил Ярослав Гашек. Я очень хорошо знаю Уфа. Там добрый, хороший народ. У нас в Чехословакии тоже есть добрый, хороший народ. Если полетишь с нами, сам увидишь.

В голосе Ушияка, во всем его облике было столько неподдельного дружелюбия, что и Мурзин, и его боевые друзья прониклись к нему искренним уважением.

Через несколько дней капитана Мурзина вместе с надпоручиком Ушияком вызвали на совещание к начальнику школы. Там в небольшом зале собрались партизанские командиры. Мурзин узнал Егорова, Мельника, Садиленко, Величко, Волянского, Резуто, Клокова и других товарищей, с которыми приходилось встречаться во вражеском тылу. Их представили члену ЦК Компартии Чехословакии Яну Шверме, После знакомства Ян Шверма обратился к собравшимся:

– Дорогие друзья! Гитлеровское гестапо с немецкой педантичностью истребляет цвет нашей нации – ее наиболее выдающихся деятелей. Насаждая новый порядок в Европе, немцы не останавливаются ни перед чем. Они методично уничтожают непокорное население нашей страны. Чехословацкий народ стонет под гнетом оккупации. Еще весной сорок третьего года наш подпольный Центральный Комитет Компартии дал указание о вооруженной борьбе с оккупантами в Чехословакии. А теперь мы обратились в ЦК ВКП(б) и к Советскому правительству с просьбой оказать помощь народному восстанию, которое мы готовим на территории Словакии. Нам нужны опытные кадры партизанских командиров, которые могли бы помочь нашим людям советом и делом. Чехи и словаки ждут помощи от советского народа. Там вас встретят как братьев. Ведь у нас один враг и одни цели.

После совещания Ушияк и Мурзин долго бродили по сосновому лесу. Ян Ушияк с любовью рассказывал новому другу о своей родине, о людях, которые ждут их далеко за Карпатами.

Мурзин не предполагал тогда, что судьба надолго свяжет его с этим добрым, обаятельным человеком.

…Вспоминая подробности недавнего прошлого, капитан время от времени поглядывал в иллюминатор. Неожиданно на темном фоне земли сверкнули ослепительные вспышки. Разноцветными гусеницами поползли ленты трассирующих пуль. Но по-прежнему ровно урчали моторы. Самолет приближался к линии фронта.

Уже не один раз перелетал Даян Мурзин через этот огненный вал. Бывало, щупальца прожекторов освещали кабину, словно вспышки магния, осколки зенитных снарядов барабанной дробью стучали в металлическую обшивку самолета. Но в этом грохочущем клубке молниеносных событий, где от жизни до смерти – одно мгновение, он обычно чувствовал себя настороженно, собранно, но спокойно. Его всегда больше пугала тишина – ожидание чего-то непредвиденного и потому страшного.

Слух уже привык к ровному рокоту моторов и не воспринимал его. А там, за этим рокотом, и притаилась в ночи пугающая тишина. И потому гулко забилось сердце, тошнотворный комок подкатил к горлу. Но он улыбнулся, вспомнив поговорку, слышанную от летчиков: «Кому суждено быть сбитым, тому никогда не быть повешенным».

Самолет тряхнуло, небо разорвалось огненными вспышками. Будто красные мячики начали лопаться за бортом разрывы зениток. Линия фронта!

И как ни странно, Мурзин сразу почувствовал облегчение, те самые собранность и спокойствие, которые всегда приходили к нему, когда опасность подходила вплотную. «Раз не попали с первого раза, – значит, самое страшное уже позади».

В противозенитном маневре летчики швыряли самолет из стороны в сторону. Сверкающие зарницы разрывов вспыхивали то с правого, то с левого борта, освещая напряженные лица людей в кабине самолета. Эта пляска смерти продолжалась не более одной минуты, И разом погас огненный фейерверк, смолкли разрывы. Самолет выровнялся, и снова стало слышно ровное гудение его моторов. Искрившаяся линия фронта медленно таяла за хвостом самолета, растворяясь в ночи.

Десантники оживились. К Мурзину подсел Павел Куделя.

– Даян Баянович! Все же, когда под Одессу прыгали, легче было. Родная земля рядом. А в этот раз даже и представить себе не могу, как нас люди встретят. Хоть бы язык их знать, а то ведь на пальцах объясняться придется.

– Чему ж тебя целых два месяца учили?

– Да разве за это время его постигнешь?

– Ничего. Надо будет, и на пальцах поговорим. Слово «судруг» знаешь?

– Как не знать. «Товарищ» по-нашему.

– Вот этим словом и будем орудовать, если Ян Ушияк со своей группой нас не встретит… Только беспокоиться нечего. Я этих летчиков знаю, ребята хорошие. Они и группу Ушияка вчера выбрасывали. К тому же и Величко со своим отрядом где-то в том же районе действует.

– Так я особо не беспокоюсь. С вами я куда хошь сигану. Мне просто интересно. Про Чехословакию я только в учебниках по географии читал, ну и вот, пока учились, от Ушияка, да от других кое-что слышал… А сегодня сам погляжу… Чудно.

Куделя умолк, а Мурзин задумался. Его тоже одолевали сомнения. Страна чужая. Что он знает о ней? Местность незнакомая. Да и народ неизвестно чем дышит. Правда, Ушияк уверял, что словаки и чехи ненавидят фашистов. Мечтают скорее освободить свою землю. С надеждой ожидают Советскую Армию…

Ушияка проводили прошлой ночью. Перед вылетом расцеловались, будто знали друг друга всю жизнь. А пробыли вместе всего-то два месяца, но за это время сдружились крепко.

Перед самым выпуском начальник школы зачитал приказ. Ян Ушияк назначался командиром партизанского отряда, а Даян Мурзин – начальником штаба и одновременно, как имеющий большой опыт партизанской войны, советником командира.

Ян Ушияк улетел во главе первой группы отряда. А уже утром сообщил по радио, что приземлились благополучно, готов принять и вторую группу, которую возглавлял капитан Мурзин. Казалось бы, все складывалось как нельзя лучше, но Мурзин нервничал. Нет, внешне он казался спокойным. Не показывал виду. А в душе было тревожно: «Выйдут ли летчики точно в намеченный район? Заметят ли зажженные на земле костры? Обеспечил ли Ян Ушияк надежную охрану площадки, где должны приземляться десантники?»

И вновь его мысли прервал спокойный голос Кудели:

– Товарищ капитан! Интересно, о чем сейчас Гитлер думает?!

– Думает, как бы нам всем шею свернуть, – улыбнулся Мурзин,

– Так и мы о том же самом думаем. Как бы ему, окаянному, на шею петлю надеть. Ничего, теперь ждать недолго. Ныне не сорок первый год. До Берлина совсем уже мало осталось.

– Эх какой ты быстрый! – Мурзин, расстегнул кожаный шлем, вытер ладонью разгоряченные щеки. – Чем ближе к Берлину, тем тяжелее будет. Немец еще силен. И пока сломим Гитлеру шею, реки крови пролить придется…

Из пилотской кабины вышел штурман. Подойдя к Мурзину, он наклонился к нему и, стараясь перекричать шум моторов, сказал:

– Товарищ капитан! Через тридцать минут должны быть в точке высадки. Погода хорошая. Ветер всего три метра в секунду. Так что особого сноса не будет. Только предупредите людей, чтобы сразу кольцо не рвали. А то три дня назад у нас такую кутерьму на аэродроме устроили – цирк, да и только…

– А что случилось?

– Вспоминать смешно, а могло закончиться катастрофой. – Куделя подвинулся, уступая место штурману. Тот присел на скамейку возле Мурзина и продолжал: – Высаживали мы одну группу в Чехословакии. В намеченный район вышли точно. Открыл я дверцу, подал команду прыгать. Десантники все до одного покинули самолет. Закрыл я дверь, захожу в пилотскую кабину, а командир корабля спрашивает: «Что там случилось? Управлять тяжело стало. Вроде на рулях кто повис». Ничего, говорю, не случилось. Все десантировались по моей команде… А сам припоминаю, что вроде бы один еще в дверях за кольцо дернул. Я даже видел, как его купол распускаться начал. Тут второй летчик и говорит: «Держи, командир, штурвал крепче. Я, говорит, пойду через турельный колпак стрелка загляну на хвост». И пошел. Возвращается через минуту. Взволнованный. И докладывает первому: «Товарищ командир! У нас один десантник за хвостом болтается». Выскочил я к турели и вижу: белый купол на руле глубины, а человека в темноте не разглядеть. Жив ли он, нет ли, понять невозможно. Развернулись мы блинчиком на обратный курс. Потопали потихоньку до дому. Командир корабля в штурвал вцепился, на лбу пот выступил. Летим молча и каждый о том человеке думает. Живой он или мертвый?

Когда фронт перелетели, светать начало. Видим, за хвостом на стропах человека треплет. И помочь ему нечем. А может, он уже и в помощи не нуждается. Мы-то не знаем, выжил он или нет. Сообщили на аэродром о происшествии. Запрашиваем, что делать? Долго ответа ждали. Только когда к аэродрому приблизились, видим, на посадочной полосе, у самого ее начала, три «виллиса» открытых в ряд стоят и на каждом люди. Тут и команда по радио поступила: приказывают снизиться и на самой малой скорости пролететь над посадочной полосой, да так низко, чтоб с этих машин человека могли бы снять…

– Ну и что же, спасли его или нет? – не вытерпел Куделя.

– Живой-то живой, только слушай, что дальше было… Снизились мы, значит, заходим издалека… К посадочной приближаемся, Видим, три «виллиса» сорвались с места, скорость набирают. Люди на них во весь рост поднялись. Прижались мы еще пониже к земле и медленно так обгоняем эти автомобили. На них десантники с ножами стояли… Молодцы! Чисто сработали. Обрезали они стропы и подхватили нашего крестника… Потом уж на аэродроме мы с ним познакомились… Парень молодой, крепкий, выдержал. Считай, больше двух часов за самолетом болтался, а ничего. Говорит, со скуки достал из-за пазухи шоколад и сосал его всю дорогу.

– Где ж он сейчас, этот малый? – полюбопытствовал Павел.

– В госпиталь отправили на обследование. Вот они, какие дела. Ну да ладно, заговорился я с вами. Пойду сверю курс. А вы ребятам своим все-таки скажите, чтоб раньше времени за кольцо не дергали…

– У меня народ опытный.

Штурман поднялся и исчез за дверью пилотской кабины. Через несколько минут раздался тревожный вой сирены. Зажглась и погасла красная лампочка.

– Приготовиться к прыжку! – подал команду Мурзин.

Он встал и, придерживаясь рукой за борт, подошел к двери, возле которой уже орудовал штурман. Тяжелая дверь распахнулась, в кабину со свистом ворвался холодный ветер. Далеко внизу, в глубокой тьме, люди разглядели четыре ярких костра.

Мурзин в последний раз придирчивым взглядом окинул своих десантников, проверил подгонку снаряжения на каждом. Ободряюще улыбнулся:

– С прыжком не медлить. Парашют раскрывать через три секунды после отделения.

Над головой снова дважды надрывно прогудела сирена, дважды красная лампочка осветила кабину.

– Пошел! – крикнул Мурзин.

Один за другим десантники молча исчезали в черном квадрате открытой двери. Капитан Мурзин покинул самолет последним.

Вся группа приземлилась на краю огромного луга. Отстегнув лямки парашюта, Мурзин огляделся. Вдали на фоне звездного неба угадывались очертания высоких гор. В ночной тиши послышались знакомые голоса. Вот она – чужая, незнакомая земля, на которой теперь предстоит жить и бороться, а может быть, и умереть!

Первым к Мурзину подбежал Валентин Николаев. Вслед за ним подошел и Павел Куделя. Вдалеке возле костра маячили фигуры людей.

– Айда туда! – предложил Куделя и положил руки на автомат.

– А парашюты здесь оставим или с собой возьмем? – спросил Николаев….

– Погоди с парашютами, – остановил его Мурзин. – Надо людей собрать. Выяснить обстановку. Может, там немцы возле костров орудуют…

Из темноты донесся приближающийся тяжелый топот, прерывистое дыхание. Кто-то бежал, продираясь сквозь темные кусты.

– Стой, кто идет! – прокричал Мурзин.

Куделя и Николаев щелкнули затворами.

– Свои, свои! Где капитан? Его надпоручик Ушияк ищет.

– Та-ак! – обрадованно сказал Мурзин. – Подходи ближе.

В отблесках лунного света он узнал Морозова. За ним из темноты возникли еще несколько человек.

– Товарищ капитан! Все в порядке! – доложил Морозов. – Ушияк вон там, возле леса, вас ожидает. Пойдемте. А парашют ваш эти ребята соберут.

Мурзин вместе с Николаевым и Куделей направился вслед за Морозовым. Впереди кто-то светил фонариком. На самой опушке леса, в окружении нескольких человек с автоматами, стоял Ян Ушияк. Завидев Мурзина, он раскинул руки, шагнул навстречу и стиснул его в объятиях,

– Здравствуй, Юрий-братор! Будь дорогим гостем на нашей земле.

Друзья издавна называли Даяна Мурзина Юрием. Это имя еще в школе понравилось и Ушияку.

– Та-ак! Ян, показывай свое хозяйство. Наверно, в лесу разместились? – спросил Мурзин, как только освободился из цепких объятий друга.

– Зачем в лесу? В деревне устроились. Склабино называется.

– А как же немцы?

– Бошей пока поблизости нет.

– Кого, кого? – переспросил Мурзин.

– Бошей, – повторил Ушияк. – У нас в Словакии немцев так называют. Ничего, скоро привыкнешь к нашему языку.

– И большая это деревня Склабино?

– Сто пятьдесят двор наберем, Скоро светает, сам увидишь… Пойдем пока к повозкам. Сейчас костры затушат – и поедем.

– Расскажи, как народ вас встретил? Будут помогать партизанам?

– Народ сам на борьбу поднялся. Оружие только давай. Боши всем надоели. Утром соберем жителей, большой митинг устроим. Все поймешь, увидишь, с кем дело имеешь.

На лесной дороге стояло несколько повозок. Здесь уже собрались десантники. Среди них Мурзин узнал комиссара отряда словацкого коммуниста Турского, который десантировался прошлой ночью с группой Ушияка.

– Ну как, все грузы нашли? – спросил он.

– Оружие и боеприпасы собрали. Только Володя Кучинский никак питание к своей рации не отыщет. Пошел вместе с ребятами искать. Сейчас вернутся, – доложил Морозов.

Лес шелестел невидимой в темноте листвой. Прохладный воздух был пропитан сыростью. Пахло грибами. Десантники укладывали в повозки мешки с боеприпасами и оружием.

– Юра! – обратился Ушияк к Мурзину. – Мы тут без вас название отряду придумали. Местные люди подсказали.

– Ну, ну, выкладывай, Ян, как мы теперь называться будем.

– Партизанский отряд имени Яна Жижки. Был у нас такой национальный герой в Чехословакии. Крепко бил врагов наших. В его честь и решили ребята назвать отряд. Я тоже согласие дал.

– Вот и хорошо! Пусть будет Ян Жижка.

Сгибаясь под тяжестью ноши, к Мурзину подошел радист Владимир Кучинский.

– Все в порядке, товарищ капитан! Насилу нашли. Думал, без запасных батарей останемся. Спасибо, ребята помогли, – Он подошел к повозке и осторожно снял с плеча комплект запасного питания для рации.

– Морозов! Проверьте людей, Все ли собрались? – приказал Мурзин.

– Так точно, товарищ капитан, все на месте.

– Тогда можно двигаться, – распорядился Ушинк. – Разговоры прекратить.

Мигом стихли голоса. Отряд тронулся. Только скрип колес да шорох сухих листьев под ногами нарушали тишину ночи.

Утром в хату, где разместились Ушияк, Мурзин и комиссар Турский, пригласили старосту, В светло-зеленой засаленной шляпе, он вошел в комнату с гордо поднятой головой, но, увидев незнакомых вооруженных людей, сразу сник. Круглое, одутловатое лицо его расплылось в заискивающей улыбке.

– Чем могу служить? – спросил он, искоса поглядывая на хозяина дома.

– Мы – словаки, прилетели ночью из России вместе с советскими партизанами, – без обиняков объявил Ушияк. – Будем драться с бошами, чтобы скорее освободить от врагов нашу родину. Можем мы рассчитывать на твою помощь?

– Лично я готов помогать добрым людям. Но как остальные? Надо спросить сельскую раду. Она меня выбрала старостой.

Теперь он неотрывно смотрел на вороненый ствол автомата на груди у Мурзина.

– Что ж, собирай сельский сход. Да побыстрее. Я сам хочу говорить с селянами… Только не вздумай хитрить, – Ушияк предостерегающе похлопал по своему автомату.

– Нет, нет. Пан может не сомневаться. Я еще вчера знал, что в село пришли незнакомые люди с оружием, и молчал. Ждал, что вы сами скажете. Через час выходите на улицу. Сельская рада будет вас слушать.

В назначенное время возле двухэтажного кирпичного дома собралась огромная толпа. На сход сошлось почти все взрослое население деревни. Даже шустрые ребятишки притихли, когда Ян Ушияк забрался на телегу, стоявшую возле дома.

– Судруги! – обратился он к жителям. – Мы вернулись на родину, на свою любимую землю, чтобы вместе с вами, вместе с нашими советскими друзьями драться против нашего общего врага – германского фашизма.

Комиссар отряда Саша Турский, стоявший рядом с Мурзиным, переводил ему слова Ушияка.

– Гитлеровцы и гардисты превратили нашу цветущую родину в придаток германского империализма. Наш свободолюбивый народ находится под властью террора и насилия. Советский Союз на полях великих сражений уже надломил хребет фашистской военной машине. Советские люди показывают нам пример мужества и героизма, показывают, как надо встречать непрошеных гостей. Несмотря на тяготы войны, несмотря на голод и разрушения, наши русские братья помогли нам оружием и хлебом. Они помогли нам создать на их земле Чехословацкий корпус, которым командует наш соотечественник генерал Свобода. В этом корпусе словаки и чехи рука об руку с русскими сражаются с нашим общим врагом. Преодолевая упорное сопротивление немцев, наши воины наступают на запад, чтобы быстрее освободить родную землю от ярма фашизма. Вчера ночью мы прилетели сюда к вам с единственной целью – помочь нашему народу бороться за свободную и независимую Чехословакию. На днях в Банской-Быстрице и в других районах началось Словацкое национальное восстание. Чехи и словаки поднялись на кровавую битву с врагами нашей родины. И сегодня я, командир партизанского отряда имени Яна Жижки, обращаюсь к вам с призывом. Берите в руки оружие! Вступайте в наш партизанский отряд! Будем вместе очищать нашу землю от гитлеровцев и гардистов.

После мгновенной тишины сельский сход разразился аплодисментами. Послышались возгласы:

– Правильно! Давно пора разделаться с бошами! С Советским Союзом на вечные времена!

За Ушияком на повозку по очереди поднимались жители деревни Склабино. Каждый говорил о своем тяжком горе. У одних сыновья томились в немецком концлагере, у других фашисты убили стариков родителей. Затаив дыхание, люди слушали школьного учителя, говорившего о бесправной жизни, которую принесли с собой гитлеровцы и их прислужники.

Последним на импровизированную трибуну забрался сельский священник. На груди его поверх черной рясы поблескивал золотой крестик. Седеющие волосы свисали до самых плеч.

– Дети мои! – прозвучал в тишине его скорбный голос. – Муки и смерть принесли гитлеровцы на нашу землю. Они убивают не только коммунистов, но и верующих патриотов нашего маленького народа. Сколько женщин, детей, беззащитных стариков погибло от рук этих дьяволов в человеческом обличье. Они не останавливаются ни перед чем. Даже служителей церкви, мирных проповедников божьих, ваших отцов духовных, уничтожают они. Я призываю вас, дети мои, к борьбе. Поднимайтесь на священную войну с иродами! Берите в руки оружие!

Зашумела, загудела толпа. Люди плотным кольцом обступили партизан. Они жали им руки, просили принять в отряд. К вечеру записалось около двухсот человек.

За ночь о партизанском отряде имени Яна Жижки прослышали и в соседних селах. На другой день десятки людей группами и в одиночку потянулись к деревне Склабино. Ян Милек, которому Ушияк поручил составлять списки добровольцев, не успевал записывать и размещать прибывающих по хатам. Двое приехали на собственных автомобилях. Люди просили оружие. А некоторые приходили со своими ружьями и пистолетами.

Ушияк и Мурзин, выставив дозоры вокруг деревни, занимались комплектованием боевых подразделений отряда, распределяли оружие и боеприпасы. За два дня партизанский отряд Яна Жижки вырос до пятисот человек. Среди них были люди разных национальностей. Венгры и поляки, русские и украинцы, французы и даже немцы, бежавшие из концлагерей для антифашистов. Прослышав о партизанах, лесными тропами пробирались они в деревню Склабино. И все же основным ядром отряда были словаки.

Капитан Мурзин радовался приходу новых добровольцев. Да, Ушияк оказался прав: народ, изнемогший под гнетом оккупации, сам жаждал принять участие в борьбе с поработителями.

С каждым добровольцем, пришедшим в отряд, подолгу беседовали, выясняли о нем все, что можно было выяснить. С чехами и словаками разговаривал Ян Ушияк. С венграми кое-как справлялся Павел Куделя. С немцами знакомились сообща, пользуясь услугами одного местного жителя, который хорошо владел языком.

Мурзин беседовал с русскими и украинцами. Десятки лиц прошли перед ним за несколько дней. Люди всех возрастов. А были и такие, что на вид человеку лет шестьдесят, а на самом деле едва исполнилось двадцать пять. Гитлеровские лагеря, пытки, голод, подпольная борьба, жизнь в лесах и постоянное ожидание смерти. Эти люди отлично познали, что такое гитлеризм. Они рвались к борьбе, рвались к оружию, и им можно было доверить его!

Один из пришедших в отряд словаков сообщил, что возле города Мартин уже второй день не стихает перестрелка. Какие-то партизаны штурмуют немцев, засевших на окраине города.

– Там же отряд Величко должен действовать, – напомнил Мурзин Ушияку.

– Поедем завтра к нему. Может, ему наша помощь потребуется. Знаешь русскую поговорку «Сам погибай, а товарища выручай»?

– Правильно, правильно. Там в бою и оружие добыть можно. А главное, людей огнем проверять будем.

К Величко решили отправиться ночью, когда немцы обычно отсиживаются в крупных населенных пунктах, Один из партизан-добровольцев взялся подвезти Мурзина и Ушияка к городу Мартин на собственном автомобиле. Из деревни Склабино выехали сразу же после захода солнца. Было еще совсем светло. Дорога петляла между высоких холмов, поросших густым лесом. Мурзин любовался пышной красотой осеннего пейзажа, яркими красками разноцветного леса и невольно сравнивал все это с бескрайними степями Башкирии, украинским раздольем, где так много пришлось партизанить. Узкая горная дорога, залитая асфальтом, ручьем вилась по ущелью, спускалась в долины и снова начинала взбираться на склоны высоких холмов, которым, казалось, не было ни конца ни края.

За шуршащим шелестом шин, за рокотом мотора Мурзин не слышал голоса леса. Но по трепету листьев, по тому, как покачивались ветви деревьев, он ощущал этот неугомонный шепот осенней листвы. Вскоре темнота опустилась на землю, и только свет автомобильных фар вырывал из мрака густой кустарник, за которым укрылась лесная чаща. Неожиданно до слуха донесся грохот далекого взрыва, за ним последовал второй. Водитель резко затормозил, машина стала у обочины. В тишине слышалась еле уловимая дробь автоматных очередей, хлопали одиночные выстрелы.

– Сколько еще до Мартина? – спросил Мурзин.

Поговорив о чем-то с водителем, Ушияк ответил:

– Километров десять проехали. Значит, еще четыре или пять осталось. Думаю, это там бой идет.

– Как бы нам в лапы к немцам не въехать, – сказал Павел Куделя, сопровождавший командира и начальника штаба в этой поездке.

– Зачем к немцам? Они в городе. А партизаны их атакуют. Значит, на окраине мы можем встретить только партизан, – сказал Мурзин.

– Поехали! – распорядился Ушияк.

Автомобиль тронулся с места. По мере приближения к Мартину стрельба слышалась все отчетливей.

Неожиданно из темных кустов на дорогу выскочили два человека. Вскинув винтовки, они подали знак остановить машину. Ушияк, Мурзин и Куделя взялись за автоматы. Водитель замедлил ход и, не выключая фар, остановился в нескольких метрах от вооруженных людей.

– Смотри, Куделя! Это же наши! – крикнул Мурзин, узнав в одном из патрульных советского партизана, обучавшегося вместе с ними в школе под Киевом.

– Точно! Це ж ребята Величко! – обрадовался Куделя и первым выскочил из автомобиля.

Это действительно было боевое охранение партизанского отряда Величко.

Оказалось, что партизаны уже второй день штурмуют немецкий гарнизон в городе Мартин. Штаб Величко располагается в небольшом каменном доме, на самой окраине города.

Услышав, что Ушияк и Мурзин направляются к командиру отряда, патрульные окликнули кого-то. В кустах раздался треск мотоцикла, и на дорогу выехал автоматчик.

– Он вас будет сопровождать. Проведет до самого штаба, – сказал один из партизан.

Теперь, несмотря на раскаты все приближающегося недалекого боя, ехать было спокойнее. Мотоцикл уверенно мчался впереди автомобиля. В стороне от дороги показались какие-то едва различимые во тьме строения, промелькнуло полуразрушенное здание. Машина свернула с шоссе и вскоре, вслед за мотоциклом, въехала в распахнутые ворота, возле которых стояли часовые.

В небольшой комнатушке, куда мотоциклист привел Ушияка и Мурзина, их встретил дежурный.

– У командира совещание, – сказал он, узнав о цели приезда ночных посетителей. – Но я сейчас доложу.

Через мгновение из-за большой двери, за которой скрылся адъютант, вышел сам командир отряда – майор Величко.

Высоченного роста и богатырского телосложения, он казался гигантом в этой маленькой комнате с низким потолком. Добродушная улыбка сияла на его смуглом, обветренном лице.

– С благополучным прибытием, – пробасил он, обнимая одной рукой Мурзина, а другой притягивая к себе Ушияка. – В самое время приехали, У меня тут совещание. Мозгуем, как с утра выбить немцев из Мартина. Только вот людей маловато. Может, вы чем поможете? Пошли познакомлю вас с местным активом.

В небольшой прокуренной комнате, видимо служившей раньше гостиной, за квадратным столом сидели несколько человек.

– Знакомьтесь! Новое подкрепление с Большой земли прибыло, – представил Величко Ушияка и Мурзина. – А это начальник полиции города Мартин, – кивнул он на пожилого военного с погонами полковника на полицейском мундире. Перехватив недоумевающий взгляд Мурзина, прошептал ему на ухо: – Ты не смущайся. В Словакии полиция сознательная. Вместе с народом против немцев сражается. – И уже громче добавил, указывая на высокого седого человека: – А это Ян Мазур, представитель народного выбора. Самая что ни на есть местная власть. Рядом, с ним – командир французского батальона капитан де Ланурье. Мы тут пленных французов освободили, дали им оружие в руки. Ими он и командует. Остальные – мои ребята.

Величко кивнул гостям на скамейку, а сам уселся рядом с Яном Мазуром.

– Вот я и говорю, – обратился он ко всем присутствующим, продолжая прерванное совещание. – Еще один крепкий удар – и немцы побегут из Мартина. Мы должны отбросить их за реку Ваг. На правом фланге и в центре у нас сил хватит. А вот на левом фланге маловато. Хорошо, если Ян Ушияк нам здесь поможет. Сколько можете дать людей? – повернулся он к Ушияку.

– Людей у нас много, а с оружием плохо. На пятьсот человек имеем только сто двадцать винтовок и ружья и еще три десятка автоматов…

– А гранаты у вас есть?

– Есть немножко,

– Раздайте тем, у кого нет оружия.

– Но гранат на всех не соберем, Может быть, вы нам дадите немного оружия?

– В центре города есть большой арсенал, – вмешался в разговор начальник полиции. – Если мы атакуем центр и захватим арсенал, оружия хватит на всех.

– Вот и отлично, – сказал Величко. – Значит, надо нанести основной удар по центру. Пустим наши четыре танка, а за ними несколько штурмовых групп. Поставим им основную задачу, захватить склад с оружием. А вы дадите проводников, чтобы точно указали, где этот ваш арсенал находится.

– Вот он. – Начальник полиции достал из полевой сумки карту и, развернув, ткнул в нее пальцем,

– Хорошо! Это я беру на себя. – Величко встал. – Сколько километров до вашей базы, товарищ Ушияк?

– Наверно, четырнадцать или пятнадцать будет.

– Когда сможете перебросить людей к Мартину?

Посоветовавшись с Мурзиным, Ушияк ответил:

– К рассвету можем быть здесь. Если дадите нам грузовые машины, то можем прибыть намного раньше,

– Десять машин мы найдем, – сказал Ян Мазур. – Народный выбор даст машины. Только их надо потом вернуть. А то партизаны любят забирать машины совсем. Я вчера ехал на легковой. Остановили на дороге. Один с автоматом подошел. «Вылезай, – говорит, – нам машинка нужна». Я говорю: «И мне тоже нужна машинка». Он за автомат хватается. Говорит: «Я капитан Егоров. Приказываю сдать машину в пользу народного выбора». Я ему тогда документ показал. Говорю: «Я сам с народного выбора». Прочитал он бумажку, Зачем-то мою мать вспомнил и отпустил машинку.

Мурзин и Величко расхохотались. Они знали вспыльчивый нрав капитана Егорова, который где-то в районе Банской-Быстрицы командовал первой чехословацкой партизанской бригадой.

– Нет, нет. Мы вам машины вернем, – пообещал Мурзин. – Да и шоферы на них будут ваши. Скажите им, чтоб перевезли партизан и возвращались в народный выбор. Только давайте их побыстрее.

– Хорошо! Подгоняй, судруг Мазур, машины, а я расскажу, где наши друзья наступать будут, – заключил Величко и подозвал Мурзина с Ушияком к карте.

II

Всю ночь на дороге от деревни Склабино к Мартину урчали моторы грузовых автомобилей. К рассвету партизанский отряд имени Яна Жижки сосредоточился на левом фланге повстанческих отрядов. Люди приготовились к штурму немецких позиций. Ждали только сигнала.

Уже совсем рассвело, но солнце все еще пряталось за вершинами гор, когда партизанские роты заняли исходный рубеж для атаки. Над рекой Ваг курился слабый туман. Редкие одиночные выстрелы то и дело будоражили тишину.

Наконец две белые ракеты взвились над южной окраиной города и, оставляя в небе дымный след, с шипением устремились к земле. И земля вдруг раскололась от грохота взрывов. Воздух наполнился треском автоматных очередей, пронзительным посвистом пуль.

Партизаны рванулись к двум зданиям, где засели фашисты. Но сильный пулеметный огонь из окон заставил их залечь. Некоторые успели укрыться в подъездах и подворотнях домов. Когда же стих перестук пулеметов и прекратилось цоканье пуль о стены, Мурзин снова поднял отряд.

От забора к забору, минуя маленькие дворики, приближались они к высокому четырехэтажному зданию, из которого велась наиболее интенсивная стрельба. Рядом с Мурзиным были Валентин Николаев и Павел Куделя. За ними следовали Ян Милек и еще несколько молодых партизан из деревни Склабино.

– Вот они, с третьего этажа бьют, – крикнул Николаев, показывая рукой на окно, где непрерывно поблескивало пламя выстрелов.

– Надо бы туда с гранатой пробраться, – как бы раздумывая вслух, проговорил Мурзин и тут же ринулся вперед, потому что огонь прекратился.

Неожиданно Ян Милек обогнал Мурзина, перемахнул через разрушенную изгородь и, перебежав узкую улочку, укрылся за каменной оградой. Вслед за ним устремился и Павел Куделя. Немцы вновь открыли огонь. Но Милек и Куделя были уже вне опасности. Пригнувшись, они бежали вдоль страды к парадному входу в здание. Через мгновение оба исчезли за распахнутой дверью.

Мурзин с несколькими партизанами успел спрятаться за углом небольшого домика. Оставался только один рывок, чтобы добраться до подъезда дома, – перебежать узкую улочку. Каменная ограда на противоположной стороне могла служить надежной защитой. Но стрельба не умолкала. Пули с визгом отскакивали от булыжной мостовой. А когда затих пулемет, выстрелы послышались внутри здания.

Не теряя времени, Мурзин перебежал улицу. Вместе с другими партизанами бросился он к подъезду, заскочил внутрь. На лестничных клетках гулко хлопали выстрелы. Где-то наверху грохнул взрыв гранаты. На голову посыпалась штукатурка. И разом оборвался дробный перестук пулемета.

Перескакивая сразу через две ступеньки, тяжело дыша от быстрого бега, партизаны ринулись наверх. На втором этаже двери в квартиры были раскрыты настежь. В одной из них Мурзин увидел лежавшего навзничь немца. Руки его были раскинуты в стороны, возле головы растеклась большая лужа крови. Из соседней комнаты с поднятыми руками вышли два германских солдата.

– Жить захотелось? – усмехнулся Мурзин и, обернувшись к Николаеву, приказал: – Посмотри за ними, а мы наверх сбегаем.

В это время из противоположной двери прогремела автоматная очередь. Один из партизан схватился за грудь и стал медленно опускаться на пол. Мурзин спрятался за косяк и дал длинную очередь из автомата. На верхнем этаже тоже снова началась перестрелка. То и дело слышался звон разбиваемых стекол.

– Я с Николаевым прочешу эту квартиру, а остальные давайте наверх, к Милеку и Куделе, – подал команду Мурзин.

Но и без этой команды несколько партизан уже бежали вверх по лестнице. Они подоспели как раз вовремя. Павел Куделя один отстреливался от наседавших на него немцев. А Ян Милек, обхватив раненую руку, из которой струилась кровь, притулился к стене и тихо стонал.

Немцы засели в одной из комнат и вели огонь вдоль коридора. Куделя притаился за углом, на самом краю лестничной клетки. Улучив удобный момент, один из партизан метнул в конец коридора гранату. Выстрелы прекратились.

– Хенде хох! – прокричал Куделя.

Ответа не последовало.

Партизаны с опаской вошли в коридор, потом прошли в большую светлую комнату с перебитой, поваленной на пол мебелью. Из нее дверь вела в другую комнату. Там прозвучал глухой одиночный выстрел. Павел Куделя, шедший впереди всех, отпрянул в сторону. Но в дверях показался рослый солдат с поднятыми руками. За ним, тоже с поднятыми руками, следовали еще трое.

– Штурмбанфюрер капут! – дрожащим голосом пробормотал один из них.

Куделя заглянул в дверь и увидел раскинувшегося на полу немецкого офицера. На его виске зияла рана, рука судорожно сжимала рукоятку пистолета.

Собрав трофейное оружие, партизаны спустились на второй этаж. Там тоже все уже было кончено. Два пленных немца топтались на лестничной клетке, не спуская глаз с автомата, направленного на них Николаевым.

– Где капитан? – спросил Куделя. Он еще не остыл от только что закончившегося боя. Голос его звучал отрывисто, дыхание прерывалось.

– Там, – кивнул Николаев на открытую дверь. – Старуху какую-то в чувство приводит. Она с перепугу, кажись, язык проглотила. Слова сказать не может.

Партизаны перевязывали раненых товарищей. А тот, которому пуля попала в грудь, уже не нуждался в медицинской помощи. Из двери показался Мурзин.

– Старуха говорит, что в подвале еще кто-то есть. Надо проверить, – сказал он.

Со вскинутыми автоматами, подталкивая перед собой пленных немцев, партизаны спустились вниз. В подвале они обнаружили перепуганных жителей дома, Немецких солдат среди них не было.

Приказав отвезти военнопленных в штаб и пристроив раненых в одной из квартир освобожденного дома, Мурзин с партизанами кинулся к соседнему зданию, которое атаковал Ян Ушияк со своей группой. Но и там уже все было кончено; Небольшая горстка немецких солдат сдалась на милость победителей.

Частая перестрелка слышалась теперь в соседнем квартале, да над центром города поднимались клубы густого дыма. Оттуда доносилось гулкое эхо взрывов.

К Мурзину подбежал Ян Ушияк.

– Юра! Ты зачем убежал из командного пункта? Зачем сам в огонь лезешь?

– Не могу я сидеть без дела, когда кругом бой идет. И хлопцы у нас еще не обстрелянные. Их поддержать надо…

– Я и сам с ними справлюсь. – Ушияк прислушался к раздававшимся на соседней улице частым выстрелам. – Там наши ребята с Морозовым атакуют. Видно, боши крепко засели. Мы пойдем к ним на подмогу, а ты, Юра, отправляйся в штаб. И трофейные автоматы возьми с гобой. У нас весь резерв сидит без оружия.

– Хорошо, Ян! Если будет туго, присылай связного. Мы с ребятами к тебе на подмогу двинем.

Увесив шею и плечи одиннадцатью трофейными автоматами, сгибаясь под их тяжестью, Мурзин побрел назад на окраину го рода, где в просторном сарае нынешним утром был наскоро оборудован штаб партизанского отряда имени Яна Жижки. Собственно, никакого штаба в обычном понимании этого слова не было. В сарае разместились только радисты с радиоаппаратурой, да около сотни партизан, не имевших оружия, расположились возле него.

Бой в городе Мартин длился в тот день недолго. К обеду разрозненные группы гитлеровцев и гардистов прекратили сопротивление и сложили оружие. А несколько подразделений немецкого гарнизона поспешно отступили за реку Ваг. Партизаны освободили небольшой лагерь военнопленных, за счет которых пополнили свои ряды. В захваченном арсенале оказалось много оружия и боеприпасов.

Начальником гарнизона освобожденного города был назначен подполковник словацкой армии Перко. По его распоряжению отряд имени Яна Жижки занял оборону по берегу реки севернее Мартина. На этом направлении немцы подтягивали крупные силы из района города Жилина.

Отдохнуть после боя так и не удалось. До поздней ночи Ушияк и Мурзин проверяли участок обороны своего отряда, раздавали оружие, заставляли людей глубже закапываться в землю. Но, несмотря на усталость, настроение было приподнятое. Окрыленные первым успехом, партизаны поклялись отстоять город. Предполагаемая атака немцев никого уже теперь не страшила. Винтовки были у каждого. Многие обзавелись трофейными автоматами, ручными пулеметами. Патроны оттягивали карманы, на поясах болтались гранаты.

В полночь, выставив боевое охранение, командир отряда разрешил партизанам спать. На ночлег устраивались тут же, в свежевырытых блиндажах и окопах. Утомленные после бессонной мочи, после огромного напряжения первого боя, уставшие от рытья траншей, люди в изнеможении опускались на землю и сразу же засыпали беспробудным сном.

Только Ушияк и Мурзин, расположившись в ближайшей хате, еще долго беседовали о нуждах отряда, подсчитывали потери за минувший день. Около сорока партизан были убиты сегодня в бою, более ста получили ранения и отправлены в городскую, больницу. Среди них оказался и комиссар отряда Саша Турский. Правда, несколько человек во главе с Яном Милеком после перевязки вернулись в строй. Остальные нуждались в долгом лечении.

– Ничего, Юра! – успокаивал Ушияк Мурзина. – Впереди еще много боев, и потери тоже будут. К этому всегда трудно привыкнуть. Но главное сделано. Отряд сформирован. Сегодня он получил боевую закалку. Наши люди показали, что могут бить бошей. Мы еще…

Последние слова Ушияка Мурзин уже не слышал. Подперев голову руками, он так и уснул за столом. Ушияк тихо поднялся, стараясь не шуметь, отодвинул от стены топчан поближе к Мурзину и осторожно, словно ребенка, перевалил его с табуретки на мягкий матрац. Затем расстелил на полу тюфяк, оставленный предусмотрительной хозяйкой, и, не раздеваясь, вытянулся на нем.

…Проснулись они одновременно, разбуженные сильными взрывами, натужным ревом авиационных моторов. За окнами было уже светло. Стекла в рамах звонко дребезжали, стены вздрагивали при каждом взрыве.

– Кажется, нас бомбят, – крикнул Мурзин и, схватив автомат, бросился к двери.

За ним выбежал на улицу и Ян Ушияк.

В небе с ревом кружились одиннадцать «юнкерсов». Над позициями партизан они по одному, словно ястребы, устремлялись к земле, и тогда от них отделялись маленькие черные точки. С неистовым свистом бомбы рассекали воздух, упав рядом с траншеями, рвали землю в клочья.

– Лапотники! – проговорил Ян Ушияк, вспомнив, как на фронте советские воины называли немецкие Ю-87.

– Точно! – Мурзин разглядел черные кресты на крыльях «юнкерсов» и торчащие под фюзеляжем колеса с обтекателями, напоминавшими обыкновенные лапти. – Раз авиацию на нас бросили, – значит, атаковать собираются. Как бы хлопцы самолетов не испугались.

– Ничего. В траншеях не так страшно. Молодец, Юра, что заставил вчера вечером в землю зарываться. На голом месте они бы нам деревьев наломали.

– Каких деревьев? – не понял Мурзин.

– Ну, ваша русская поговорка такая есть.

Мурзин рассмеялся:

– Не деревьев, а дров.

– Да, да. Дров бы нам наломали.

Разбросав бомбы, «юнкерсы» на бреющем полете уходили на запад.

– Айда в блиндаж, на комадный пункт. Сейчас они в атаку пойдут! – крикнул Мурзин и побежал к траншеям отряда.

Он не ошибся. Не успел еще стихнуть гул авиационных моторов, как где-то на правом фланге ударили артиллерийские залпы, поднялась ружейная перестрелка, в которую то тут, то там врывалась частая пулеметная трескотня.

Немцы пошли в атаку на французский батальон, державший; оборону правее отряда имени Яна Жижки. Первый натиск врага оказался настолько сильным, что французы вынуждены были отступить к самой окраине города, оголив тем самым фланг партизанского отряда имени Яна Жижки. Воспользовавшись этим, два немецких танка двинулись вдоль партизанских траншей. С ходу они вели огонь по укрывшимся партизанам. За ними на расстоянии следовала немецкая пехота. Положение становилось критическим.

Мурзин видел, как из ближайшей к танкам траншеи выскочили: несколько бойцов и бросились бежать от бронированных чудовищ. Двое из них, скошенные пулеметной очередью, сразу же ткнулись в землю. Остальные успели добраться до глубокой воронки и скрылись в ней. Когда же танки вплотную приблизились к покинутой траншее, из нее неожиданно выпрыгнул партизан и, ловко метнув связку гранат под гусеницу первого танка, распластался на земле.

Все это произошло так быстро, что Мурзин не успел разглядеть, кто был этот смельчак. Он обратил внимание только на его небольшой рост.

Подбитый танк, словно раненый пес, завертелся на месте и тут же остановился. Второй круто развернулся и медленно двинулся назад, туда, где под мощным огнем французского батальона залегла немецкая пехота. В этот момент партизан, подбивший танк, поднялся во весь свой невысокий рост и бросился вдогонку за ним. Только теперь Мурзин узнал в нем пятнадцатилетнего ковпаковца Валентина Николаева. Сердце сжалось oт предчувствия его неминуемой гибели.

– Куда лезет? Куда он лезет? – прокричал Мурзин.

Николаев догнал уползающий танк, ловко вскарабкался на броню и стал неистово стучать прикладом автомата по массивной башне. Быть может, Мурзину показалось, но за грохотом боя он явственно услышал пронзительный мальчишеский голос: «Сдавайтесь, гады!» На помощь ему уже спешили другие партизаны. Среди них Мурзин увидел Павла Морозова и одного знакомого словака.

Словак догнал танк, некоторое время бежал рядом с ним, а потом, улучив удобный момент, сунул под гусеницу связку гранат. Он еще не успел отскочить, когда под танком взметнулась земля и гусеница, будто распустившаяся обмотка на ноге неумелого солдата, потянулась за танком.

Павел Морозов, бежавший за бронированной громадиной, споткнулся о перебитый трак, упал, но тут же поднялся и с разбегу вскочил на броню. Светлячки трассирующих пуль потянулись к танку со стороны немецких траншей. Отскакивая от брони, они веером разлетались в разные стороны. Не успевший укрыться за башней, Николаев как-то неестественно взмахнул руками и свалился на землю. Словно копируя его жест, взмахнул руками и Морозов и тоже скатился с танка.

Мурзин и стоявший рядом Куделя выскочили из траншеи, бросились к товарищам. За ними с криком «ура» поднялись и остальные. Неожиданно со стороны французского батальона послышался гул танковых моторов. Мурзин повернулся и увидел четыре немецких танка. Но на них не было черных крестов, они надвигались на немцев, и за ними наступали партизаны…

«Это танки Величко», – понял Мурзин.

Но в это время первый подбитый фашистский танк развернул башню в сторону атакующих партизан. До него было не более десяти метров. В несколько прыжков Мурзин оказался рядом и, сорвав кольцо, метнул гранату между мотором и бензобаком. Вслед за ним бросил гранату и Павел Куделя. Танк окутался клубами дыма. Из распахнувшегося люка полезли немцы. Длинная автоматная очередь прошила сразу двоих. Третий выполз с поднятыми руками.

Оставив его партизанам, Мурзин побежал к раненым друзьям, лежавшим возле второго танка, который уже успели покинуть немецкие танкисты.

Валентин Николаев был ранен в плечо и в ногу. Морозову пули прошили бедро.

– Быстро несите их в траншею, – распорядился Мурзин, когда партизаны обступили раненых.

Но пробегавший мимо Ушияк, возглавивший атаку всего отряда, приказал и самому Мурзину отправиться в траншею.

– Ты, Юрка, на этой земле гость. Не лезь раньше меня в пекло! – крикнул он уже на ходу.

Пришлось повиноваться.

Уже в блиндаже, куда партизаны принесли Морозова и Николаева, Мурзин склонился над юным ковпаковцем:

– Что же ты, Валентин, как пацан необстрелянный? Зачем на танк вскочил? С первым вел себя молодцом. А дальше уже был неоправданный риск. Ведь он отступил.

– А я ни про что не думал… Просто не мог по-другому… И все, – почти шепотом, с трудом превозмогая боль, сказал Валентин. – Танки нас всех бы подмяли. Ведь кое-кто уже побежал… Вы сами, наверно, видели, товарищ капитан…

Да, положение было критическим. И если бы не этот паренек, если бы хоть еще одна группа партизан дрогнула, испугавшись танков, могло случиться непоправимое. Паника летит быстрее пули и поражает мгновенно. Это Мурзин усвоил еще в сорок первом.

– Смелому бойцу танк не страшен. Уничтожай танки связками гранат и бутылками с горючей жидкостью, – в полузабытьи пробормотал Николаев, вспомнив примелькавшийся лозунг, расклеенный по всей стране в первые дни войны. У него начинался жар.

– Молодец! Молодец! – улыбнулся Мурзин, осторожно и ласково погладив его по руке. – К награде тебя представим. Ты ее заслужил сегодня. Сейчас в городскую больницу поедешь. Да смотри там, не залеживайся. Раны-то у тебя пустяковые, – стараясь подбодрить парня, сказал он.

Грохот боя удалялся все дальше и дальше от города. Все больше раненых прибывало в окопы. Некоторые шли сами, другим помогали товарищи, многих тянули волоком на подстилках.

После второй неудачной попытки немцы прекратили атаки на город Мартин. Только под вечер вновь прилетели самолеты со свастикой, сбросили бомбы на самой окраине, прочесали пулеметным огнем притихшие улицы и скрылись за горизонтом. Но ожидаемой атаки после их прилета так и не последовало.

В густеющих сумерках Мурзин добрел до маленького домика, в котором провел эту ночь. На пороге его встретила пожилая хозяйка. Она обрадованно всплеснула руками, затараторила что-то на своем языке. По обрывкам знакомых фраз Мурзин понял, что она давно уже ждет их обедать. И действительно, стол был накрыт. Хозяйка принесла из кухни большую миску, наполненную кнедликами и мясом.

Есть хотелось нестерпимо, за весь день Мурзин сжевал только завалявшийся в кармане сухарь, но он отказался от кнедликов и объяснил хозяйке, что хочет дождаться Яна Ушияка. Женщина понимающе закивала головой и унесла миску с кнедликами обратно на кухню. Вернулась она с полной кружкой прозрачного пива, от которого Мурзин уже отказаться не мог.

Вскоре вернулся и Ян Ушияк.

– Ты уже здесь, Юрий-братор! – радостно воскликнул он. – Я к майору Величко ездил, боеприпасы просил, продовольствие. Там Ян Мазур был от народного выбора. Обещал подбросить нам хлеб, колбасу, сало…

Мурзин прикинулся обиженным, сделал вид, что все это мало его интересует.

Ушияк замолк, спросил настороженно:

– Зачем сердишься, Юрка? – И после минутной паузы добавил: – Радоваться надо. Бошей крепко побили. Теперь они много дней в себя приходить будут.

– Побить-то побили, только без меня… Почему ты меня в бой не пускаешь? – Мурзин в упор посмотрел на командира отряда.

– Потому что начальник штаба должен быть в штабе, должен руководить…

– Но и командир должен быть на командном пункте, должен командовать боем, а не лезть впереди всех в атаку.

– Это верно. В регулярной армии это так. А у партизан, таких, как у нас, необстрелянных, командир первым должен пример показать…

– И партизанский начальник штаба тоже должен пример показывать. А ты мне все время твердишь, что я гость на вашей земле, – укоризненно проговорил Мурзин.

– Так это я твою башкирскую поговорку вспомнил. Вот и сказал так.

– Какую еще башкирскую поговорку?

– Вспоминай, Юрка, как у вас в Башкирии говорят. «Гость – ишак хозяина». Значит, должен выполнять все, что хозяин скажет. Вот и думай… Я для тебя не только велитель, командир, – перевел Ушияк словацкое слово, – я еще и хозяин, у которого ты в гостях. Теперь ты мне два раза подчиняться должен. Один раз как командиру отряда, другой – как хозяину нашего большого дома. А под огонь тебя не пускаю потому, что хочу после войны принимать у себя как самого дорогого гостя. Поэтому будь хороший ишак и не будь упрямый осел. – Ушияк рассмеялся.

Улыбнулся и Мурзин, вспомнив башкирскую поговорку, слышанную не раз, когда его, наевшегося досыта, заставляли еще и еще отпробовать что-нибудь.

– Ты мне басни про ишаков не рассказывай. Ты же, Ян, зовешь меня Юрий-братор, значит, братом считаешь. А настоящие братья в огонь и в воду друг за друга идут.

– То правда же! Но родные братья и беречь друг друга должны. Вот я и берегу тебя, как родного брата, потому что ты мой дом защищать пришел. А в моем доме я первый обязан в огонь идти… Теперь ты все понял, Юрий-братор?

– Ладно, мир, – сказал Мурзин благодушно, протягивая Ушияку руку.

Хозяйка уже поставила на стол миску с дымящимися кнедликами и нетерпеливо ожидала, когда гости притронутся к пище. Ушияк сказал ей что-то по-словацки. Женщина понимающе кивнула и вышла из комнаты. Вернулась она с бутылкой, наполненной прозрачной жидкостью.

– Что это? – спросил Мурзин, глядя, как Ушияк наливает жидкость в стаканы.

– Это боровичка. Такая, как ваша русская водка. Попробуй. У нас ее маленькими рюмочками пьют. Но я видел, у вас пьют водку большим стаканом. Немцы так не могут. Потому вы их бьете. Я думаю, если мы научимся так пить из стакана, тогда тоже будем бить бошей, по-русски. – Ян Ушияк улыбнулся своей нехитрой шутке.

– Давай попробуем вашу боровичку, – согласился Мурзин и поднял стакан. – За дружбу. За крепкую партизанскую дружбу.

Хозяйка поняла этот тост и попросила налить ей тоже.

Боровичка обожгла голодный желудок. Словацкие кнедлики с острой подливой показались сказочно вкусными. Опорожнив тарелку, Мурзин попросил еще.

– Как боровичка? Понравилась? – поинтересовался Ушияк.

– Крепкая, черт!

– Водка должна быть крепкая. Подожди, дай бошей с нашей земли прогнать, я тебя еще сливовицей угощать буду. Теперь ее достать трудно. Пока мы в России с бошами воевали, они у нас тут всю сливовицу выпили…

– Ладно! Шутки в сторону, Расскажи лучше, что нового у майора Величко слышно?

– Новостей много. Ян Мазур вернулся из Банской-Быстрицы. Был там в Словацком национальном совете. Видел товарищей Шмидке и Гусака. Они командуют всеми партизанскими силами у нас в Словакии. Видел генерала Голиана. Этот был начальником штаба нашей сухопутной армии. За ним части словацкой армады перешли на сторону национального восстания. У них есть сведения, что немцы большие силы против нас готовят. На севере, от Кежмарка, двигается к Попраду германская оккупационная армия. Президент Тисо испугался восстания, обратился к Гитлеру за помощью. Тот послал войска из Польши в Словакию…

– Немцам самим фронт держать нечем, – возразил Мурзин.

– Нет, Юрий-братор, ошибаешься. Не так говоришь. Немцы имеют большие резервы. Им надо обеспечить важные соединительные пути в Румынию и на восточный фронт. Потому они сделают все, чтобы очистить Словакию от восставших. Сейчас несколько германских дивизий наступают в направлении Червоной Скалы. – Ушияк достал из полевой сумки карту Словакии и развернул ее перед Мурзиным. – Вот здесь. Они хотят захватить железную дорогу, которая соединяет Среднюю и Восточную Словакию. Теперь там происходят сильные бои возле города Телгарт: наше восстание распространилось на большую территорию. На севере до самой Польши. На юге почти до границы с Венгрией. Чтобы такой район удержать, много сил потребуется. Поэтому Словацкий национальный совет, объявил всеобщую мобилизацию. В городах создаются отряды, народ идет в армию из деревень. Есть решение национального совета организовать военные и партизанские лазареты, сбор провианта для фронта. Народные и заводские комитеты призывают рабочих давать больше оружия. В Зволене даже бронепоезд построили. Но оружия еще не хватает.

Большая надежда на вашу помощь. Ян Мазур говорил, что возле Банской-Быстрицы на аэродром «Три дуба» каждую ночь садятся русские самолеты с оружием и боеприпасами. За несколько ночей больше ста самолетов. Перевезли от вас парашютно-десантную бригаду из армейского корпуса генерала Свободы.

А вчера на этом аэродроме сели советские истребители с чехословацкими летчиками. Они будут прикрывать освобожденный район от немецких бомбардировщиков. Значит, скоро мы как регулярная армия начнем действовать…

Увлекшись разговором, Ушияк и Мурзин не обратили внимания на хозяйку, которая тихо прибрала со стола и удалилась в другую половину дома,

– И еще, – продолжал Ушияк, – в Банской-Быстрице состоялся объединительный съезд Коммунистической партии Словакии и социал-демократической партии.

– Зачем же вам это объединение? – удивился Мурзин.

– Тебе, Юра, сразу трудно понять. У вас в России все за партию коммунистов. А кто не с вами, тот к немцам ушел. И у нас есть такие, кто немцам служат. Но те, кто против фашистов, они не все коммунисты. Некоторые за Бенешем идут. Им буржуазное правительство подавай. Но раз они против немцев, значит, в этот момент наши друзья. С ними вместе мы сильнее. Социал-демократическая партия – это еще не самое страшное. Я думаю, что и с некоторыми буржуазными партиями сейчас можно идти на сближение, чтобы скорее бошей побить. Правда, народную власть они очень боятся, – раздумчиво проговорил Ушияк. – Боятся слова «партизан». И это понятно. В этих партиях плохо знают народ. Они забыли, что слово «партизан» наполнено для словака своеобразной традицией сопротивления. Корни этой традиции уходят в глубь средних веков, к феодальным бунтам. Предводители крестьянских восстаний перевоплощались в народных легендах в непобедимых борцов. Их образы манят к себе наших людей, формируют в них романтизм борьбы.

Нам, словакам, горы и глубокие леса всегда были как-то особенно близки. На севере и западе они образовали границу Словакии. За ними мы чувствовали себя в безопасности. Горы и леса были основным источником словацкого искусства, с ними сочетается вся жизнь словацкого человека. Поэтому и партизанская жизнь не будет далекой, не будет чуждой словакам. Горы и лес – это родной дом для каждого словака и чеха. А наши буржуазные партии этого не понимают. Я думаю, они сами боятся леса. И все же в борьбе против немцев мы могли бы найти общий язык.

Ушияк умолк, достал из кармана пачку сигарет и протянул Мурзину. Тот отказался. Прикурив от зажженной спички, Ушияк затянулся едким дымом.

– Спасибо, Ян, за науку. Хорошо говоришь. А что же все-таки майор Величко сказал?

– Величко говорит, что генерал Голиан и судруг Шмидке на этих днях приедут к нам, в Мартин. Хотят посмотреть, как мы здесь устроились. И еще сказал, что по всей Словакии народ копает окопы, строит противотанковые заграждения и нам тоже надо строить оборону Мартина на своем участке. Он просил, чтобы ты к нему завтра утром приехал.

– Та-ак! Значит, утром в штаб Величко поеду… Если, конечно, немцы…

Мурзин не договорил. Дверь неожиданно распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся радист Владимир Кучинский.

– Радиограмма с Большой земли! – выпалил он, передавая Ушияку клочок исписанной бумаги.

Скользнув взглядом по строчкам, командир отряда протянул телеграмму Мурзину:

– На, читай, Юрий-братор! Видно, к Величко вместе поедем. И не утром, а прямо сейчас.

– Да-а-а! Задача нелегкая, – задумчиво проговорил Мурзин, прочитав телеграмму. – Слушай, Кучинский, найди-ка шофера и скажи, чтобы подал машину сюда.

– Слушаюсь! – радист лихо повернулся на каблуках и выбежал из комнаты.

– Ну-ка, Юра, прочти телеграмму еще раз, вслух, – попросил Ушияк, когда они остались вдвоем.

– Тут все ясно написано. «Надпоручику Ушияку. Капитану Мурзину… Основании решения штаба партизанского движения приказываем вашему отряду совершить марш границу протектората Моравии. Подготовьте людей действиям территории протектората. Переходом границы разверните партизанскую борьбу Моравии»… А дальше подписи. Строкач. Шверма. Коротченко… Вот тебе, Ян, и регулярная армия.

– Приказ есть приказ. Будем партизанить.

– Значит, ко времени ты мне про леса рассказывал. Будто чувствовал, что не получится из нашего отряда регулярной армии. А ты Моравию-то хорошо знаешь? – спросил Мурзин и внимательно глянул на Ушияка.

– Словакию знаю лучше. Но и в Моравии народ есть. Там городов промышленных много. В Злине крупный завод Бати, в Моравской Остраве угольные шахты, металлургические заводы. Будем связываться с местными подпольными ячейками коммунистов. Конечно, воевать в тех местах труднее, чем здесь, в Словакии. Немцы считают Моравию своей землей. Но, как говорят в России: «Поживем – увидим».

За окном послышался шум подъехавшего автомобиля.

III

Как договорились накануне, майор Величко прислал к рассвету девять грузовиков и две легковые машины для перевозки партизанского отряда имени Яна Жижки поближе к горам. Пока первая группа из двухсот партизан готовилась к отправке, Мурзин съездил в городскую больницу навестить Николаева, Морозова и комиссара Турского. Но повидаться с ними не удалось. Еще ночью, по распоряжению народного выбора города Мартин, раненых партизан увезли на аэродром «Три дуба», откуда их должны были переправить самолетами на Большую землю. Мурзин вернулся в расположение отряда, когда колонна грузовиков уже трогалась с места. Приказав шоферу пристроиться в хвост, он вытащил карту и отыскал северо-западнее Мартина город Рейские Теплицы. Это был конечный пункт их маршрута. Здесь начинались горы, сплошь покрытые лесами. В пяти километрах от города, где, судя по карте, густой лес уходил в горы от самой дороги, была намечена точка, откуда партизанский отряд должен был начать марш к границе Моравии.

Как только выехали за окраину Мартина, Мурзин задремал на заднем сиденье легкового автомобиля. Рядом с ним был его неизменный телохранитель Павел Куделя, все еще с перевязанной рукой, но с автоматом, изготовленным к бою. Он-то и потряс Мурзина за плечи:

– Вставайте, товарищ капитан, приехали.

Потягиваясь, Мурзин выбрался из автомобиля. Ноги затекли, проспал, видимо, долго. Он протер глаза и невольно запрокинул голову. В небо дыбились крутые, лесистые горы. Солнце висело почти в зените. Но то было осеннее солнце, и оно уже не грело. Земля дышала сыростью и прохладой.

Партизаны торопливо прыгали с грузовиков и быстро скрывались в лесной чаще. К Мурзину подошел Ушияк:

– Иди, Юрий-братор, веди людей, выбирай место для лагеря. А я отправлю машины в Мартин за остальными и буду вас догонять.

– Та-ак! Ладно. Надо только кого-нибудь здесь оставить, чтобы остальным дорогу к нам показали.

– Я уже приказал двум разведчикам. Когда расположимся на стоянку, еще двух к ним сюда пришлем.

– Хорошо! Значит, можно топать. Айда, Куделя. – Мурзин перепрыгнул через придорожную канаву и вошел в лес.

Метрах в пятидесяти от дороги партизаны столпились на небольшой полянке.

– Разговоры прекратить. В три шеренги становись! – негромко подал команду Мурзин.

Партизаны быстро построились. Сквозь шелест желтеющей листвы издали, со стороны дороги, все еще доносилось урчание грузовых автомобилей. Из-за деревьев в сопровождении нескольких партизан показался Ушияк.

– На пра-а-во! – Мурзин прошел в голову колонны. – За мной, шагом марш!

Вытянувшись неровной цепочкой, по три в ряд, головная группа партизанского отряда имени Яна Жижки стала взбираться по крутому склону горы, продираясь сквозь густой подлесок. Идти было тяжело. Тугие ветви деревьев стегали по лицу, в ногах путался папоротник, сухой валежник. Прерывистое дыхание людей, позвякивание котелков да обрывки отдельных фраз нарушали лесную тишь.

Еще не прошли и двух километров, когда Мурзин почувствовал, что людям необходимо передохнуть. Он и сам ощущал непомерную усталость, Огромным усилием воли заставлял себя переставлять ноги. Скорей бы какая-нибудь поляна, на которой можно было бы устроить привал. Но, как назло, лес становился все гуще. Небо совсем скрылось за плотными кронами высоченных елей и лиственниц. Только позади, далеко внизу, за толстыми стволами деревьев, проглядывались луга, раскинувшиеся в долине.

– Высоко забрались, товарищ капитан. Воздуха не хватает, – хрипло проговорил Павел Куделя, ни на шаг не отстававший от своего командира.

– Ничего, еще немного осталось, – как можно бодрее ответил Мурзин, а сам подумал: «Действительно, трудно дышать, видно, в самом деле высота сказывается».

Свернув к небольшой расщелине, по дну которой звонко журчал ручей, Мурзин приказал остановиться и разрешил привал на двадцать минут.

– Можно покурить. Костров ни в коем случае не разжигать. Обедать будем, когда уйдем дальше в горы.

Сняв черную кожаную куртку, Мурзин расстелил ее прямо на земле, присел и стянул с себя сапоги.

– Пусть ноги проветрятся, – сказал он Куделе.

Глядя на него, и другие партизаны стали снимать ботинки и сапоги. Рядом опустился на корточки Ян Ушияк..

– Давай твою карту, Юра, – попросил он. – Тут один партизан знает эти места. Говорит, что за горой на какой-то вершине есть старый, заброшенный замок. Может, мы там и расположимся на отдых.

Мурзин вытянул из-за спины полевую сумку, достал и развернул небольшую карту. Склонившись над ней, Ушияк отыскал город Мартин, который на карте почему-то был обозначен как «Турчанский Святой Мартин», на запад от него нашел горы Малая Фатра, протянувшиеся между Мартином и городом Жилина, но никакого замка не обнаружил. Тогда он позвал словака, стоявшего неподалеку, и начал его расспрашивать. Тот тоже склонился над картой, долго водил по ней пальцем, объясняя Ушияку, где находится замок.

Из их разговора Мурзин понял только, что замок называется Кунирада и находится где-то поблизости, за вершиной этой горы.

– А ты знаешь, как туда пройти? – спросил он у словака по-русски.

Тот понятливо закивал головой, повторил:

– Ано, ано, ано.

Это словацкое «да» Мурзин знал хорошо.

– Что ж, Ян, – сказал он Ушияку, – пусть ведет нас к этому замку. А разведчиков можно сейчас послать на дорогу, чтобы указали остальным, где мы находимся.

Ушияк согласился и, похлопав Мурзина по плечу, спросил:

– Юра! Придем в замок – побреешься? Или у тебя бритвы нет?

Мурзин провел рукой по черной, колючей щетине на щеках, глубоко вздохнул и лукаво подмигнул Ушияку.

– Нет, Ян, не партизанское это дело. Бороду буду отращивать. Вот когда дойдем до Берлина, тогда и побреюсь.

Обмотав ногу портянкой, он натянул сапог. Потом не спеша надел второй и, поднявшись, набросил на плечи куртку.

– Пора дальше топать, а то и к ночи до места не доберемся. Люди, наверно, уже есть хотят.

– Я думаю, лучше бы здесь остальных подождать, – возразил Ушияк. – Когда весь отряд вместе – мы сила. Почти пятьсот вооруженных бойцов. Целая армия! – Он сжал кулак. – А теперь нас только половина.

– Та-ак! – задумался Мурзин. – Тогда людей сейчас кормить надо. А костры разжигать здесь рискованно – дорога недалеко.

– Зачем костры жечь? Сухари жевать будем.

– Что ж, ты командир. Принял решение – давай команду. А я с Куделей к дороге пойду, остальных встречу.

– Ано! Только возьми с собой еще несколько человек. Мало ли что случиться может.

Около двух часов просидели они возле пустынной дороги, пока те же грузовики и две легковые машины не подвезли оставленную в Мартине вторую часть отряда. Распрощавшись с водителями, Мурзин отправил автомобили к майору Величко, а сам выстроил партизан и повел их в горы уже знакомой лесной тропой.

Солнце скатилось за вершину горы, когда они вышли к лощине, где их поджидал Ушияк. Теперь весь партизанский отряд был в сборе. Рассадив людей полукругом, Ушияк обратился к партизанам:

– Судруги! Отныне нашим домом будут горы и лес. По приказу командования партизанский отряд имени Яна Жижки направляется в Моравию. Там, на оккупированной немцами территории Чехословакии, мы будем совершать диверсии, будем уничтожать врага, будем помогать нашим братьям чехам, так же как сегодня помогают нам русские братья. Я уверен, что трудящийся народ Моравии поддержит нас в этой борьбе. Я говорю это для того, чтобы вы поняли всю ответственность исторической задачи, которая нам поручена. Поэтому наберитесь мужества и терпения, потуже затяните ремни – и двинемся в путь.

Один из русских военнопленных, примкнувший к отряду в боях за город Мартин, переводил Мурзину и Куделе то, о чем говорил Ушияк. Партизаны внимательно слушали командира. Многие согласно кивали. Лишь некоторые жители деревни Склабино хмуро поглядывали на него, понимая, что теперь надолго расстаются с родной землей. Ушияк замолчал.

– Позор! Позор! – раздался вдруг чей-то пронзительный возглас.

Мурзин и несколько советских партизан удивленно переглянулись. «Неужели люди не поняли? Неужели найдутся такие, кто будет митинговать и высказываться против похода в Моравию?» Все повернулись в сторону кричавшего. А тот, вытянув руку, показал вдаль, где за ручьем на фоне кустарника неподвижно застыл огромный олень. Большие ветвистые рога распростерлись над его головой.

Эта картина длилась всего несколько секунд. Олень неожиданно с удивительной легкостью метнулся в сторону и скрылся в густых зарослях…

Позже, шагая рядом с Ушияком впереди отряда, взбираясь все выше и выше по крутому склону горы, Мурзин спросил:

– Ян! А почему тот словак закричал «позор», когда ты кончил говорить? Разве он не согласен с тобой?

– Зачем не согласен? Он понял все правильно.

– При чем же тогда позор?

– Привыкай к нашему языку, Юра, – рассмеялся Ушияк. – Позор по-чешски означает внимание.

До замка было всего каких-нибудь одиннадцать-двенадцать километров, но непрерывный подъем сквозь густые лесные заросли быстро утомлял людей. Крутые спуски в лощины изматывали еще больше.

На ночь пришлось расположиться в лесу. Только с рассветом отряд приблизился к замку.

Массивные стены древнего замка причудливо громоздились на самой макушке горы, заросшей хвойным лесом. Круглые башни с узкими бойницами придавали средневековому строению гордый, неприступный и таинственный вид.

Посоветовавшись, Ушияк и Мурзин решили выслать вперед разведку. Вскоре разведчики вернулись и сообщили, что замок пуст. Теперь уже без опаски длинная вереница партизан потянулась к воротам в толстой кирпичной стене. Прогнивший деревянный мост, перекинутый через небольшой ров, окружавший замок, скрипел и покачивался, и казалось, что он вот-вот рухнет под тяжестью людей, увешанных автоматами, винтовками, ручными пулеметами и вещевыми мешками.

За воротами был большой двор, вымощенный булыжником и каменными плитами, между которыми пробивалась редкая чахлая травка. Со всех сторон на пришельцев молчаливо взирали узкие глазницы бойниц.

Прежде чем разместить партизан в помещении, Ушияк приказал командирам рот построить людей и выделить по четыре человека в боевое охранение. А сам вместе с Мурзиным отправился осматривать внутренние покои замка.

Мурзин с любопытством разглядывал фундаментальные, в два метра толщиной, стены, старинные лепные орнаменты на потолках, росписи, покрытые слоем пыли и потрескавшиеся от времени. От каменного пола, на который никогда не ложились солнечные лучи, веяло холодом. Звуки шагов гулко разносились по залам.

– Смотри, Юрий-братор, как наши феодалы жили, – задумчиво проговорил Ушияк. – Сколько народного пота, сколько крови пролилось, пока такой замок воздвигли. В Моравии этих замков еще больше, чем у нас в Словакии.

– А долго ли здесь будем жить… как феодалы? – улыбнулся Мурзин.

– Зачем долго? Всего один день. Пусть командиры присмотрятся к своим людям. Я прикажу изучить немецкий автомат. Он будет нашим основным оружием. Те, у кого пока винтовки, добудут себе автоматы в бою. Сегодня проведут занятия, отдохнут. Мы с тобой наметим дальнейший маршрут. А завтра с утра поведем людей в горы на границу Моравии. Туда километров сто, не меньше. Несколько дней придется идти.

– У нас запас продовольствия всего на три дня.

– Не горюй, Юра. Оленя вчера видел? Здесь в лесах не только олени, здесь диких коз много. Выделим охотников – свежее мясо есть будем. В этих краях и дикий кабан водится, – успокоил Ушияк.

Мурзин понимал, что перед трудным и длительным походом людям необходимо дать отдых, поэтому без возражений принял предложение Ушияка. Когда же партизаны разместились в просторных залах замка, Мурзин и Ушияк уединились в отдельной комнате и, склонившись над картой, долго обсуждали маршрут, по которому наметили вести отряд к границам Моравии…

Все дальше и дальше уходила в горы длинная вереница людей. Ночевали под открытым небом. Днем останавливались в лесных чащобах лишь для коротких привалов. Местные жители радушно встречали партизан, делились хлебом и салом. В честь гостей в каждом доме варили знаменитые кнедлики. Даже тисовские полицейские без сопротивления сдавали оружие, а некоторые из них спешили записаться в отряд.

На пятый день утомительного перехода партизаны вышли к железной дороге Жилина – Тренчин. Рядом с железнодорожным полотном серебристо поблескивал быстрый Ваг. На противоположном берегу по ущелью извивалось лентой асфальтированное шоссе.

Гулким эхом прокатился в горах отрывистый гудок паровоза. Через несколько минут из-за поворота показался железнодорожный состав. Укрывшись в густом, развесистом ельнике, Мурзин с профессиональным любопытством подрывника разглядывал узкую колею, необычно маленькие товарные вагоны, платформы с пушками и тягачами, зеленые мундиры немецких солдат, охранявших военную технику.

Эшелон медленно тащился на подъеме. Наконец мимо прогрохотал толкач, окутанный клубами пара. И вновь протяжный гудок прокатился по горным ущельям.

Проводив глазами удалявшийся состав, Мурзин стал прикидывать, в каком месте удобнее форсировать Ваг, чтобы как можно быстрее укрыться в лесу на той стороне ущелья. Но навязчивая мысль не выходила из головы, мешала сосредоточиться: «Эшелон проследовал на восток. Значит, немцы подбрасывают к фронту резервы: А что, если взорвать состав на этом участке пути? Ведь в горах придется долго возиться, пока восстановят движение».

Позади хрустнула сухая ветка, послышались осторожные шаги. Мурзин обернулся. К нему подошел Ушияк.

– Юра! До Моравии еще далеко. Давай здесь под откос пустим бошей.

Мурзин обрадованно улыбнулся:

– Верно, Ян! Не может настоящий партизан оставить после себя нетронутую железную дорогу. Выделяй подрывников. С ними Павел Куделя останется. Он с этим делом хорошо знаком. А мы поведем людей на ту сторону. Во-он туда, – он показал на гору, покрытую хвойным лесом. – Когда весь отряд переправится, тогда и заложим взрывчатку…

– Только надо темноты дождаться. За ночь мы далеко уйдем, а днем боши могут вслед увязаться.

– И то верно. – Мурзин посмотрел на часы. – До захода солнца осталось всего два часа. За это время разведчики прощупают брод. В случае чего мы их огнем прикроем. И переходить будем не сразу. Пойдем частями. Одна рота переправляется – другие в боевой готовности для огневого прикрытия. Те, кто переправится, будут прикрывать переход остальных. А ты, Куделя, – обратился Мурзин к своему неразлучному другу, который и здесь не отставал от него ни на шаг, – последним пойдешь. Бери подрывников и готовь их к операции. Тебе ведь не впервой с эшелонами расправляться.

– Слушаюсь, товарищ капитан! Искупаем немцев сегодня в реке.

– Не хвались, Павел, раньше времени. Сначала и нам помокнуть придется. Пока подальше в горы не выберемся, и просушиться-то негде будет. Поэтому не тяните время, действуйте быстро. А мы вас на той стороне подождем. В крайнем случае тоже огнем прикроем. – Мурзин осмотрел местность. – Мину заложите вон на том повороте дороги, там удобнее. Если с горы эшелон пойдет, считай, весь в реку скатится. Да и вам оттуда ближе к нам добираться.

– Ясно, товарищ капитан! Выполним в лучшем виде.

Смуглое лицо молдаванина сияло от удовольствия.

К вечеру небо затянулось плотными тучами. В сыром ущелье сумерки сгущались быстро. Неожиданно стал накрапывать мелкий моросящий дождь. До наступления темноты еще шесть воинских эшелонов с различной техникой проследовали мимо притаившихся партизан. По шоссе изредка проезжали грузовые и легковые автомобили.

Когда наконец наступила ночь, Мурзин вывел из леса первую роту отряда. Миновав железнодорожное полотно, люди быстро спускались с насыпи. Торопливо сняв обувь, осторожно ступали в воду. Быстрый холодный поток с урчанием бился о камни. Сразу заледеневшие ноги неуверенно ощупывали дно, натыкались на острую гальку. Если кто-нибудь падал, споткнувшись, цепкие руки товарищей сразу помогали ему подняться. Вода порой доходила почти до пояса, промокшая одежда липла к телу. Мурзин вспомнил, как его учил когда-то знакомый партизан-кавказец: «Когда переходишь через бурную горную реку, не смотри на воду. Закружится голова, не устоишь на ногах. Снесет. Смотри прямо вперед или хоть на небо». И действительно, стоило только глянуть вниз, как от стремительного мелькания поблескивающих в темноте у ног водяных струй сразу же начиналось непреодолимое головокружение и хотелось ухватиться за что-нибудь или опереться руками о дно… Прав он был, тот самый Шалико, что погиб потом на Украине, вдали от своих горных рек.

Люди упорно преодолевали стремительное течение и друг за другом выбирались на противоположный берег.

Мурзин перешел Ваг одним из первых. Еще не натянув сапог, он остановился на обочине шоссе и стал поторапливать партизан, направлявшихся к лесу.

– Бегом, бегом по асфальту. Согрейтесь. А то простудиться недолго.

Наконец командир роты, замыкавший строй, доложил, что все его люди уже переправились. Мурзин собрался покинуть свой пост, когда вдали мелькнул свет автомобильных фар.

– Ложись! – глухо крикнул он и, обхватив командира роты, повалил его в неглубокий кювет.

Шуршащий шелест шин ветром пронесся над головой. А позади, сквозь рокот бурного Вага, пробивались еле слышные звуки, по которым можно было догадаться, что вторая группа уже начала переправу. С этой группой должен был прийти и Ушияк. Шум автомобильного мотора затих вдали. Мурзин сел на землю, протер носовым платком ноги, обмотал их сухими портянками и с трудом натянул голенища сапог на мокрые брюки.

– Иди в лес. Собирай своих и размести их так, чтобы могли простреливать дорогу в обе стороны, – приказал он командиру роты. – А я здесь Ушияка подожду.

– Хорошо! Только рискованно вам одному оставаться.

– Ничего! Волков бояться – в лес не ходить. Топай быстрее.

Командир роты перебежал дорогу и растаял в темноте. Мурзин спустился на каменистый берег реки и, снова встречая партизан, поторапливал их, указывая путь к лесу. Вскоре его окликнул Ушияк:

– Юрий-братор! Это ты здесь движение регулируешь?.. Какая машина сейчас прошла?

– Легковая. «Оппель-капитан», по-моему.

– С бошами или цивильная?

– А кто ее знает. Я на всякий случай в кювете спрятался.

– Давай, Юра, оставим здесь патруль. Пусть другим дорогу показывает. А сами пойдем в лес. Не место нам тут глаза мозолить. Так ведь у вас говорят?

Лес начинался почти у самого шоссе. Ушияк шел босиком. Наступив на сухую шишку, он выругался и, присев под деревом, стал натягивать сапоги. Мурзин засмеялся:

– Крепко это у тебя получается.

– Что крепко? – не понял Ушияк.

– Здорово, говорю, ругаешься, без акцента. Когда так разговариваешь, акцент чувствуется.

– То правда же. Эти слова я первые заучил. Еще под Одессой, когда у бошей служил, ваших моряков в плену видел. Они такими словами немцев ругали. Смелые были вояки. Эти слова им злость прибавляли. А мы сами про себя тоже этими словами немцев ругаем. Вот и научился я их хорошо выговаривать. То было…

Протяжный гудок паровоза заглушил последние слова Ушияка. По ущелью прокатился грохот мчавшегося под уклон состава. Длинный луч света скользил по склону горы, выхватывая из темноты мощные стволы сосен и елей.

– Этот эшелон последний. Больше не пройдут, – сказал Мурзин. – Следующий через десять минут. К тому времени Павел Куделя уже сработает. Сейчас небось четвертая рота брод переходит. Теперь одни подрывники на той стороне остались.

– А если пассажирский состав пойдет? – Ушияк встал и пристально смотрел на красный фонарик удалявшегося состава.

– Тоже неплохо. Сейчас местные жители в основном по домам сидят, одни немцы по железным дорогам катаются.

Изредка подсвечивая ручным фонариком, Ушияк и Мурзин стали взбираться по склону навстречу глухо доносившимся издали голосам. С пышных, невидимых в темноте крон деревьев срывались крупные холодные капли воды. Мокрые ветви кустарника неприятно хлестали по рукам и лицу.

– Надо разрешить людям развести костры. Пусть посушатся, – предложил Ушияк.

– А я думаю, не следует этого делать. По шоссе в любую минуту могут немцы проехать…

– Ну и пусть себе едут, – перебил Ушияк. – Ночью в лесу нам бояться некого. Боши сюда никогда не сунутся. А если полезут, у нас есть чем ответить. Четыре партизанские роты – это сила. Так что пусть жгут костры. Застудить людей можем.

– Послушай, Ян, не дело ты говоришь. Ведь на той стороне эшелон подорвется. Уцелевшие немцы нас по кострам сразу разглядят…

– Зачем разглядят? К тому времени мы все костры потушим.

– Да чтобы их разжечь, минут двадцать нужно, А обсушиться все равно никто не успеет. Так что давай уж потерпим. Пройдем быстрым шагом километра два-три, перевалим за эту вершину и там уж на ночь привал устроим, И костры жечь можно, и на сушку времени хватит.

– Хорошо, хорошо! Уговорил. Только я думал, ты храбрый, решительный, а ты очень осторожный человек. Партизан должен уметь рисковать…

– То, что ты предлагаешь, – не риск, а головотяпство.

– Не понимаю такое слово, – обиженно проговорил Ушияк. – Как можно голову тяпать?

– Зачем сердишься, Ян? Это у нас поговорка такая.

– А у нас про голову другая поговорка есть: лоб широк, а в голове тесно.

Мурзин рассмеялся:

– Это совсем не то. Мы еще говорим: ум хорошо, а два лучше.

Ушияк промолчал, задумавшись, потом оживленно заметил:

– Это я понимаю. Очень хорошая поговорка. Надо запомнить. Ум хорошо, а два лучше, – повторил он назидательно. – Совсем как у нас с тобой. Сначала по-разному думаем, потом вместе правильно решаем. Так я говорю, Юрий-братор?

– Верно! – обрадовался Мурзин, довольный тем, что любитель русских поговорок Ушияк по достоинству оценил и эту.

Пройдя еще метров тридцать, они наткнулись на большую группу партизан. Ушияк отыскал командиров рот, приказал им строить людей и вести всех на вершину горы. Только первую роту он оставил в боевом охранении до прихода подрывников.

– Наверху не останавливайтесь. Спускайтесь в лощину и разжигайте костры, сушите одежду. По кострам мы вас отыщем. Выполняйте, – сказал он, отпуская командиров рот, и, обращаясь к Мурзину, добавил: – И ты, Юра, с ними пойди. А я с первой ротой останусь. Мы вас быстро догоним.

Как ни хотелось Мурзину остаться здесь и дождаться Куделю, но спорить с Ушияком в присутствии партизан он не стал.

– Что ж, Ян, раз гость – ишак хозяина, надо повиноваться. – Мурзин дружески похлопал Ушияка по плечу.

До вершин горы было не более семисот – восьмисот метров. Но взбираться по заросшему лесом крутому склону пришлось не менее часа. За это время еще один железнодорожный состав прогромыхал внизу в ущелье. Навьюченные оружием и боеприпасами люди остановились, прислушались, напряженно ожидая взрыва. Но только дробный перестук колес гулко раздавался в горах.

«Неужели не сработала мина? – с досадой подумал Мурзин. – А может быть, Павел Куделя напоролся на немецкий патруль?.. Но тогда мы бы услышали перестрелку. Живым он немцам не дастся».

Долго тянулись минуты в ожидании следующего поезда. Больше половины партизан уже достигли вершины горы и кое-кто начал спускаться по обратному склону, когда в ущелье послышался приглушенный гудок паровоза и отдаленный гул. Мурзин насторожился. И вдруг мгновенная вспышка света прорезала мглу, озарила низкие тучи. И тотчас горы дрогнули от резкого взрыва. И… пошли гулять по ущельям раскаты весеннего грома.

Да, да! Именно ранний весенний гром припомнился Мурзину, когда звучное эхо взрыва перекатывалось в горах. Будь рядом Павел Куделя, капитан стиснул бы его в объятиях, поздравил с еще одной партизанской победой. Но Куделя сейчас где-то там, внизу. Он, верно, уже перебрался через бурный поток и в кромешной тьме вместе с другими карабкается на эту вершину.

Думая о Куделе, Мурзин еще не знал, что его боевой друг и верный телохранитель уже никогда не будет рядом, никогда не сможет неотступно следовать за ним, чтобы прикрыть его своим телом в критическую минуту. Только потом, позже, возле потрескивающего костра догнавшие отряд подрывники поведают капитану о гибели бесстрашного молдаванина…

По их торопливому, сбивчивому рассказу Мурзин представит себе все, что произошло.

Куделя закладывал мину в ямку, приготовленную другими партизанами. Неожиданно послышался шум приближающегося поезда. Приказав остальным спуститься к реке и начать переправу, Куделя стал осторожно ввинчивать взрыватель. Теперь все дело решали секунды. Луч паровозных фар уже дотянулся до партизана. С середины реки было видно, как метнулась в сторону одинокая фигура Кудели. А через мгновение последовал взрыв. Паровоз ткнулся в шпалы, завалился на бок и скатился с насыпи. Через него со скрежетом, громоздясь друг на друга, покатились вагоны. В диких воплях обезумевших немцев затерялся одинокий вскрик Павла Кудели, раздавленного бесформенной грудой обломков.

Слушая печальный рассказ очевидцев, Мурзин с грустью смотрел на пламя костра. В оранжево-красном блеске двоилось, троилось улыбчивое смуглое лицо погибшего друга. На глаза Мурзина навернулись слезы.

Война! И опять это слово в оправдание смерти. Война! Она подарила ему товарища, и она же унесла его навсегда.

В огромном костре задорно потрескивали корявые сучья, сизый дым метался из стороны в сторону, нескончаемо выплясывали яркие языки пламени. А над ними неистребимой тучей реяла неугомонная мошкара. И та, что отваживалась приблизиться к огню, бесследно сгорала.

Через несколько дней партизанский отряд имени Яна Жижки вышел к окрестностям города Маков. С опушки леса, за которой простирался пологий спуск в низину, хорошо просматривались небольшие белые домики, высокая колокольня с остроконечным шпилем. Вокруг поднимались в горы зеленеющие луга, освещенные осенним, негреющим солнцем. С востока к городу протянулась асфальтированная дорога, по которой муравьями ползли одинокие повозки.

На одном из близлежащих холмов партизаны увидели стадо овец и покосившуюся хижину-сыроварню. До границы Моравии оставалось не более десяти километров, и Ушияк решил переговорить с пастухами, чтобы выяснить обстановку в этом районе. Приказав Мурзину оставаться с отрядом и не выпускать никого из леса, он взял с собой нескольких партизан и направился к сыроварне.

Утомленные длительным переходом, люди обрадовались неожиданному отдыху. Вскоре все освещенные солнцем лужайки были заняты спящими партизанами. Только выставленные дозорные, борясь со сном, не смыкали глаз. Да еще Мурзин и командир первой роты капитан Грековский сидели у пня и частенько поглядывали на соседний холм, где виднелась сыроварня, к которой уже подходил Ушияк.

– Что, Виктор, не сладко у немцев было? – неожиданно спросил Мурзин у Грековского и в упор посмотрел на него.

– Где уж там, – нахмурился тот. – Разве только картошка мороженая, та и впрямь сладкая. И ту лишь раза два-три попробовать пришлось. А в основном – ситный из отрубей да бурда из кофейной гущи. Утром и вечером одно меню. Зато работы вдоволь. Каналы рыли в Силезии. От темна и до темна, не разгибая спины. А чуть замешкался – в зубы прикладом… На ночь в лагерь водили. Подходишь к воротам, на них надпись по-немецки: «Каждому свое».

– Это как понимать надо?

– А так вот и понимай. Ты раб, и удел твой – лопата. Можешь копать – получай бурду, ослабел – получай пулю. Насчет этого они не церемонились. Нас под Вязьмой когда окружили, со мной человек шестьдесят в плен угодили. Из них всего двое в живых остались. И то надо сказать, если бы не убежали, вряд ли дожил бы я до этого дня.

– Значит, в плен больше не хочешь? – усмехнулся Мурзин.

– Зачем шутите так? Теперь живым они меня не возьмут.

– А как же там, под Вязьмой, взяли?

– Деваться некуда было. Я же вам уже рассказывал, когда в отряд принимали. Командовал я «катюшами». Две реактивные установки у нас оставались. Немцы на танках прут, а у нас все снаряды вышли. И деться некуда. В полном окружении дрались. Оружие у нас секретное. Помню приказ: «Врагу не отдавать. В случае чего – уничтожить». Хорошо хоть успели взорвать установки. А танки немецкие – вот они, со всех сторон ползут. И бить-то их нечем. Вынул я пистолет. Да что с ним против танка делать. Мог, конечно, к виску приставить, но… виноват, смалодушничал. Дочку вспомнил…

Грековский умолк, сорвал травинку и стиснул ее в зубах.

«Может, и лучше, что не застрелился. Уцелел. Фашистов узнал. Теперь смелей драться будет, – раздумывал Мурзин. Но вместе с тем в нем закипала злоба. – А если б не выстояли под Москвой, если бы пустили немца за Волгу? Что сталось бы с Родиной, если бы и в Сталинграде подняли руки?»

Видно, и Грековский думал о том же, потому что добавил с грустью:

– Пустить пулю в лоб нехитрое дело. Только танки этим не остановишь… Хотите верьте, хотите нет, а была бы в руках граната, ей-богу, кинулся бы с ней под гусеницу. Поймите, мы же с голыми руками остались…

– Зато сейчас у тебя автомат, людей тебе доверили. Кровью смоешь позор – Родина-мать простит,

– А я теперь о себе и не думаю. В Мартине первым в атаку шел…

– Это мы знаем. Потому и командиром роты тебя назначили. А вот о себе думать все-таки надо. И дочку не забывай, за ее счастье воюешь.

Долго еще беседовали Мурзин и Грековский, пока не увидели, как из сыроварни вышла группа людей…

Ушияк вернулся в приподнятом настроении.

– На, Юрий-братор, попробуй! – он протянул Мурзину бутылку, наполненную мутной зеленоватой жидкостью.

– Что это?

– Очень вкусно. Для тебя принес.

Мурзин вопросительно смотрел на Ушияка.

– Овечье молоко знаешь? Из него сыр делают. А это – жинчица по-нашему называется. От молока остается. Пастухи угостили.

– Ты лучше расскажи, что узнал? Где на границу Моравии выходить будем?

– Нет, сначала выпей, потом поговорим, – не унимался Ушияк.

Мурзин вынул бумажную пробку, отпил из бутылки несколько глотков кисловатой влаги.

– Та-ак! Хорошая штука. На огуречный рассол смахивает. На, попробуй, – подал он бутылку Грековскому.

Опустившись рядом, Ушияк поудобней уселся на пне, спросил:

– Как, Юрий-братор, возьмем мы сегодня город Маков или пройдем? – Не дожидаясь ответа, продолжал: – Пастухи сказали, что в Макове недавно разместилась немецкая комендатура. Человек пятьдесят, не больше. Есть и словацкая полиция, около сорока человек. Но эти против немцев настроены. Народ знает о национальном восстании. Только боятся, что без оружия с немцами не расправятся. А полиция местная колеблется. Вот я и подумал, не помочь ли нам установить здесь народную власть?

Ушияк испытующе поглядывал на Мурзина, ожидая, как тот отнесется к его предложению.

– Можно, конечно. Риск небольшой, если пастухи не обманывают.

– Один мудрец сказал, что нерешительность хуже, чем неудачная попытка; вода меньше портится, когда течет, чем когда стоит. В этом районе партизан еще не было. Наше появление в городе будет неожиданным для немцев.

– Ты что меня уговариваешь? Я же не против. Только разведать надо. Может, пастухи того… в ловушку нас заманить собрались.

– Зачем, Юра, так говоришь? Пастухи с нами пойдут. Они сами просились, – обиженно проговорил Ушияк.

– Тогда собирай командиров рот, ставь боевую задачу. – Мурзин решительно поднялся с земли.

В полночь рота капитана Грековского бесшумно подобралась к зданию школы, где разместилась немецкая комендатура. Часового сняли без единого выстрела. А несколько гранат, заброшенных в окна, так переполошили немцев, что те из них, кто уцелел после взрывов, выскакивали на улицу в одном нижнем белье и тут же покорно поднимали руки, увидев толпу вооруженных людей.

К этому времени Мурзин уже распоряжался в местной полиции. Дежурные полицейские, оставленные на участке на ночь, с радостью сдали оружие. Один из них по указанию Ушияка побежал в соседний дом и вскоре привел заспанного начальника полиции. После недолгих переговоров тот охотно согласился собрать по тревоге всех полицейских.

Вскоре около сорока полицейских столпились в тускло освещенном помещении дежурного по полиции. Оружие у них отобрали при входе, и теперь они растерянно поглядывали то на своего начальника, то на партизан, увешанных гранатами и пулеметными лентами. Наконец Ушияк объявил полицейским, что по указанию национального совета, поднявшего восстание в Словакии, в городе Маков устанавливается народная власть, которой полиция должна беспрекословно повиноваться.

Невообразимый гомон поднялся в комнате, полицейские заговорили все сразу. Когда страсти поулеглись, Ушияк объяснил Мурзину:

– Они все патриоты, все за народную власть, но не хотят оставаться в городе. По их сведениям, через день-два в Маков должна прийти 19я дивизия СС «Татра», которую немцы направляют в Словакию для подавления восстания. Поэтому они просятся к нам, хотят сражаться за свой народ. Что с ними делать, Юра? – Ушияк глубоко вздохнул и, сняв зеленую пилотку, почесал затылок.

Мурзин понял, в какое критическое положение попал командир отряда, и, лукаво подмигнув ему, спокойно ответил:

– Гость – ишак хозяина. Ты хозяин на этой земле, ты командир, ты и принимай решение. Если веришь им, бери в отряд… Только оставаться в этом городе нам нельзя. Эсэсовская дивизия «Татра» – это не комендатура. В горы она не сунется, а здесь понапрасну людей погубим.

Не понимая по-русски, полицейские напряженно следили за этим диалогом. Их несколько обнадеживала добродушная улыбка Мурзина, его спокойный, уверенный тон. Они с нетерпением ждали, что скажет Ушияк. И тот не замедлил с ответом.

Он объяснил полицейским, что отряд этой ночью уводит в горы, рассказал о трудностях партизанской жизни и, заканчивая, добавил:

– Как словак, я понимаю ваше стремление и потому не могу лишить вас права сражаться за освобождение нашей родины. Но прежде подумайте, на что вы идете. Мы не сделаем ничего плохого тому, кто захочет остаться в городе. А сейчас можете отправляться домой. Попрощайтесь с родными. У нас мало времени. Я даю вам всего один час. Кто не изменит своего решения, кто действительно хочет стать партизаном, через час вернется сюда и получит оружие.

Расчет Ушияка был прост. Те, кто колебался, пусть лучше сразу остаются в городе, чем потом, узнав расположение отряда, совершат побег. Но полицейские действительно оказались настоящими патриотами. К назначенному времени вернулись все. Им вручили отобранное оружие. Впоследствии они с честью оправдали доверие партизан.

Утром следующего дня жители города Маков с удивлением разглядывали приклеенный к двери полиции листок бумаги. На нем крупными буквами было написано: «Полиция закрыта. Полицейские перешли на сторону партизан».

К границе Моравии отряд подошел в полдень. К вечеру углубились в обширный лесной массив и стали лагерем возле села Штавник. Маленькие хаты с покосившимися крышами сбегали в долину к извивающейся по ущелью проселочной дороге. А несколько выше, между селом и вершиной горы, на обширной поляне, окруженной лесом, Ушияк обнаружил дом лесника.

– Здесь, Юра, будет штаб отряда, – сказал он Мурзину. – Пойдем поговорим с гайником.

Решив, что гайник – это имя знакомого Ушияку лесника, Мурзин спросил:

– Ты, Ян, хорошо знаешь этого человека?

– Совсем не знаю. Пойдем, будем знакомиться.

– Откуда же ты узнал, что его зовут Гайник?

Ушияк звонко расхохотался, обнял Мурзина одной рукой и, притянув к себе, пояснил:

– Гайник – это по-нашему, а по-вашему будет – лесник.

Когда они приблизились к дому, на крыльце показался седой среднего роста человек лет шестидесяти. На его одутловатом, тщательно выбритом лице выделялись пушистые, свисавшие вниз усы. Бесхитростный взгляд карих глаз сразу располагал к этому человеку.

Ушияк поздоровался первым. За ним протянул руку и капитан Мурзин. Узнав, что к нему наведались партизаны, лесник приветливо пригласил их в домик и объяснил, что это его сторожка. Дом же старика находился в селе Штавник. Там у него жили жена, две дочери и два сына – Юзеф и Карел.

Старик рассказал, что до границы Моравии отсюда рукой подать, всего четыре-пять километров. Места здесь тихие, немцы в горах не появлялись. Он с радостью согласился предоставить лесную хижину под партизанский штаб и пригласил партизан к себе в гости в село.

На ночь весь партизанский отряд имени Яна Жижки разместился в селе. Дома, сараи, дворовые постройки и сеновалы – все было заполнено партизанами.

В доме самого лесника допоздна засиделись Ушияк, Мурзин и командиры рот. Хозяйка и ее дочери приготовили вкусный обильный ужин, для которого старик не пожалел целого десятка кроликов. Правда, во дворе дома их было столько, что отсутствие десятка, казалось, нисколько не поубавило кроличьего стада лесника. Клетки с белыми и серыми кроликами высились в несколько этажей вдоль длинной стены деревянного сарая.

Жареная крольчатина многим пришлась по вкусу. Старик и его дети угощали партизан, расположившихся в соседних домах. Жители села Штавник тоже не скрывали радости по поводу прихода гостей. В каждом доме варились и жарились праздничные блюда.

На совещании штаба отряда было решено обосноваться здесь, в районе этого села. А чтобы не подвергать жителей опасности, решили отрыть землянки в лесу и расположиться там, готовясь к переходу границы.

Для маскировки Мурзин и Ушияк наметили несколько боевых операций, которые намеревались провести в стороне, на расстоянии двадцати – двадцати пяти километров от расположения партизанского лагеря.

На другой день несколько диверсионных групп направились выполнять эти ответственные задания. Подготовленные Мурзиным разведчики ушли к границе для наблюдения за участком, где предполагался переход отряда в Моравию. Остальные, вооружившись лопатами, позаимствованными у селян, принялись сооружать лесные бункеры и землянки.

Работа спорилась. Через несколько дней в лесу вырос целый поселок с населением, намного превышавшим число жителей села Штавник. И все равно землянок на всех не хватало. Ежедневно в отряд приходили все новые и новые люди. Это были рабочие из Праги, Брно, шахтеры Моравской Остравы, металлисты военных заводов Всетина.

Основное ядро новичков составляли чехи и словаки. Но были среди них и анличане, и французы, и венгры, и поляки, и русские, и украинцы – все, кому удалось бежать из различных концентрационных лагерей и лагерей для военнопленных. Заслышав от местных жителей о партизанах, они шли через горы и лесными тропами пробирались к партизанскому лагерю.

Однажды утром дозорные привели к Мурзину изможденного, усталого человека. Рыжая щетина покрывала его осунувшееся лицо. По изодранной гимнастерке и почти развалившимся сапогам Мурзин понял, что перед ним человек, проделавший долгий и трудный путь. Но взгляд его глубоко запавших, обведенных темными кругами глаз был тверд и решителен. Офицерский ремень оттягивала огромная кобура с немецким парабеллумом.

– Товарищ капитан! Вот этот целую группу привел. Тридцать два человека, – доложил дозорный.

– Зитцен зи зих! – предложил Мурзин незнакомцу. Но, заметив его недоумевающий взгляд, спросил: – Шпрехен зи дейч?

– А по-русски нельзя? – с ехидцей пробасил тот. – Я ведь тоже капитан. Летчик.

Мурзин встал с табуретки и протянул ему руку.

– Степанов! Капитан Степанов! – представился незнакомец, крепко, до боли, сжимая пальцы Мурзина.

– Капитан Мурзин! Рад повстречать земляка на чужой земле.

– Простите, но ваша радость ничто по сравнению с моей. Я ведь пятый месяц к своим топаю. От самого Берлина иду. Хоть до вас добрался, и то слава богу.

– А какими судьбами вас в Берлин занесло?

Усталая улыбка скользнула по лицу Степанова.

– В самом-то Берлине я не был. А над ним пролетать приходилось. Про челночные операции слышали? Летал я с англичанами на американских «летающих крепостях». Взлетали в Полтаве, бомбили промышленные районы Германии, в том числе и Берлин, конечно, а садились в Англии. Пару дней на отдых и подготовку, потом обратно с бомбами для Гитлера. Вечером взлетаем – утром в Полтаве. Это и есть челночные операции.

В середине июня нашему экипажу здорово не повезло. Только отбомбились, зенитка прямым попаданием тягу рулей глубины перешибла. Кое-как триммером высоту поддержали, тут и второй снаряд подоспел. В правом крыле бензобак вспыхнул. Пришлось прыгать. Приземлились в каком-то лесу северо-западнее Берлина. Весь экипаж – англичане. Только я и стрелок-радист – русские. Те на запад к французам тянут, а мы на восток к своим. Так и распрощались. Мне английский майор, командир корабля, на память о дружбе вот эту штуку отдал. – Степанов не торопясь достал из кармана маленький английский пистолет и показал его Мурзину.

– А потом как?

– Что потом? Потом вот этими сапогами, считайте, половину Германии отмахал, Прошел Чехию, Моравию. Были моменты, думал, не выберусь из этого штопора. По пути всех обиженных подбирал. В основном наши, военнопленные горемыки. Но есть и два немца – антифашисты. Они нам здорово помогли. А возле города Маков пастухи мне про ваш отряд рассказали. Вот я и решил не испытывать больше судьбу в одиночестве. Людей-то у меня маловато. Повернули мы назад к границе. Насилу вас отыскал. Так что принимай, капитан, пополнение. Народ у меня надежный. За всю дорогу не меньше сотни гитлеровцев уложили.

Мурзин задумался. Брать в отряд неизвестную группу вооруженных людей было рискованно. Кто мог за них поручиться? Что, если они специально подосланы немцами?.. Может, сообщить на Большую землю и запросить подтверждение, действительно ли летчик капитан Степанов принимал участие в челночных операциях и не вернулся с боевого задания? Но что это даст? Ведь настоящий Степанов мог и вправду погибнуть, а теперь его именем хочет воспользоваться другой? Молчание затянулось.

– Что, сомневаешься, капитан? – не выдержал Степанов. На исхудалых щеках его заходили желваки. – Неужели я на гада похож?

– Зачем так сразу? Но кое-что придется уточнить. А пока вам следует сдать оружие.

– Узнаю земляков по почерку. Бдительность проявляете? Что ж, и на том спасибо. – Степанов нехотя расстегнул ремень, снял кобуру с парабеллумом, бережно положил оружие перед Мурзиным. – Я его в бою раздобыл, надеюсь, вернете в сохранности. А это, – он достал из кармана маленький английский пистолет, – это подарок. Прошу разрешения оставить при себе.

И Мурзин вдруг решился. Случается иногда так в жизни. В одно мгновенье изменил он свое отношение к этому человеку. Что-то безошибочно подсказало ему: этот человек говорит правду.

– Ладно! Можете взять и парабеллум. Где сейчас ваши люди?

Лицо Степанова посветлело.

– Они тут рядом. Метрах в пятидесяти от вашей землянки.

– Есть среди них советские офицеры?

– Есть. Лейтенант Настенко. Из лагеря военнопленных бежал. Летчик-истребитель Будько, лейтенант Москаленко и еще двое-трое найдутся.

– Приведите сюда лейтенанта Настенко, – попросил Мурзин одного из патрульных.

Когда тот скрылся за дверью, Степанов спросйл:

– А вы, капитан, тоже из плена бежали?

– Нет, я с Большой земли прилетел.

– И давно?

– Не очень, месяца еще не прошло.

Степанов оживился:

– Хоть в двух словах скажите, как там наши? Что делается на фронте?

– Бьют фрицев. Думаю, скоро и сюда доберутся. А цель одна – даешь Берлин.

– Фу-ты черт, даже не верится. Мы ведь пока по лесам бродили, разными слухами пробавляться приходилось. Недавно поймали одного немецкого лейтенанта. Перед тем как на тот свет отправить, допрос ему учинили. Он все про какое-то секретное оружие лопотал. Гитлер им обещает, что этим оружием скоро Москву в пепел превратит.

– В сорок первом не вышло, а теперь и подавно кишка тонка.

В землянку привели лейтенанта Настенко. Был он худ и невысок ростом.

– Присаживайся, Настенко. Автомат свой можешь вот к той стенке поставить, чтоб шею тебе не оттягивал. А вы, товарищ Степанов, погуляйте, пока мы тут побеседуем, – предложил Мурзин.

Степанов невесело усмехнулся и быстрым шагом вышел наружу. Настенко робко присел на его место.

– Рассказывай. Все по порядку рассказывай, – попросил Мурзин. – Как в плен попал? Где побывать успел? Откуда сюда пришел?

– Так про то ж целый день пробалакать можно.

– Ничего. У нас времени много. Давай выкладывай.

– В начале войны был в военных лагерях в Тамбовской области. Служил командиром взвода артиллерийского полка. В конце июля отправили нас на Западный фронт. Стал я тогда заместителем командира батареи. Воевал под Лезно, под Рудней, под Ярцевом. В октябре почти под самой Москвой наши части попали в окружение.

Нам тогда говорили: отступать некуда, позади нас Москва. Вот и стояли мы насмерть, пока за нашей спиной кольцо не замкнулось. И после еще долго в окружении бились.

Наперво я в смоленский лагерь попал, потом в Минск перегнали. А уж оттуда эшелоном в Германию угодил. Был в Силезии. Вместо паспорта алюминиевую пластинку с номером выдали. В открытой шахте уголь рубали. Это возле города Карбиц. До сорок третьего года спину ломал. А в мае солнце пригрело. Надумали мы на волю бежать, к своим пробираться. Убежали вчетвером. Только словили нас гады. Попал я потом в интернациональный лагерь за номером триста восемь, в город Тешин. Для каждой нации свой блок, а промеж них проволочные заграждения. Почти у всех полоски на куртках, с надписью «флюхлинг» – беглец значит по-нашему. И мне такую же полоску присобачили.

Ну, как жили, рассказывать нечего, это дело известное. Кормили нас там, чтоб мы на этом свете не задерживались. А в январе сорок четвертого привели к нам в лагерь еще одну группу пленных. И среди них опознали мы одного полицейского, который на шахте за нами присматривал. Зверь был – не человек. Вот и надумали с ним посчитаться.

Когда вечером свет отключили, накинули мы на него одеяло. Задавили. Ночью тело в уборную сбросили. Только не утоп он. Наутро его немцы и обнаружили. Начались допросы. Нашелся и среди нас гад. За сто махорочных папирос выказал шестерых и меня. Пришлось перекочевать в арестбарак. Без перерыву в СД на допросы возили. Целых два месяца.

24 марта – навек этот день запомнил – вечером во время прогулки перебросил нам один француз клочок бумаги. Развернули. А в записке наши ребята из канцелярии, те, что писарями пристроились, сообщили: «Состоялся суд. Вас всех приговорили к повешению. Казнь назначена в пять утра». Поняли мы, что терять нам все одно нечего, и решили бежать. Еще давно приметили, что в камере потолок не цементный, а из сухой штукатурки. Отодрали ее, доску выбили, пролезли на чердак. По нему пробрались в сапожную мастерскую. Она в том же здании находилась. Нашли там щипцы, два сапожных ножика. Надо бы убегать, а мы босиком.

Немцы в тюрьме такой порядок устроили. На ночь всю обувь из камер в коридор выставляли. Босиком-то по снегу не побежишь. Вот и прикинули мы, что без обуви нам никак нельзя. Вылезли через окно на двор, прокрались к двери в арестбарак, постучали. Знали мы, что внутри всего два немца тотальных дежурят. Молодые на фронте, а с нами в тылу так, старички пустяшные. Один из них подошел к двери, спрашивает: «Вер ист дорт?» Отвечаем: «Контроль, ауфмахен». За три года-то мы и немецкому научились,

Открывает он дверь. Кирпичом по голове заработал. В дежурке второй отдыхал. Мы и его прикончили. Обули свои чеботы в коридоре – и ходу. На руках два французских карабина имеем, по две обоймы с тремя патронами в каждой. Одному топор достался и еще двоим по штыку. На шестерых пленных, считайте, целый арсенал оружия. Да и погода нам здорово подсобила. Метель была сильная. Часовые на вышках в тулупы, видно, закутались, ничего не видели. Перекусили мы сапожными щипцами проволоку, вышли из лагеря в город.

Сообразили в колонну по двое построиться. На нас старое немецкое обмундирование, у передних на плече карабины. А надписи на спине и на груди в темноте не видно. Так и прошагали посередине улиц за город. Преднамеренно не на восток, а на запад пошли. На востоке-то нас перво-наперво искать будут. За ночь по безлюдному шоссе километров пятнадцать отгрохали. Под утро свернули на целину. Снег валит, ветер. Метель наши следы заметала. К рассвету вышли к отдельной усадьбе. Спрятались в сарае, на чердаке. А днем нас хозяйка обнаружила. Оказалось, в усадьбе чешская семья проживала. Приняли нас сердечно. Обогрели, подкормили. Посоветовали идти на юг, в Чехословакию. Ночью мы с ними простились. Через несколько дней добрались до горы Радгошто. Обосновались в лесу. Понемногу к нам стали присоединяться чехи и наши русские люди, которые из лагерей бежали. Так и организовалась партизанская группа.

Настенко доверчиво посмотрел на Мурзина.

– Та-а-ак! Хорошо рассказываешь. Степанова давно знаешь? – спросил тот.

– Степанов в июле к нам пришел. Его под Берлином сбили…

– Это я уже слышал. Чем же он отличился, что вы его своим командиром выбрали?

– Как чем? Он капитан, во-первых. Старший по чину. Во-вторых, в плену не был, не замарал себя этим. А главное – человек душевный и храбрости необычайной. У него с гитлеровцами разговор короткий. Он их как куропаток щелкает. Одно слово – летчик. Мы с ним такие виражи закладывали, что не только небу, но и немцам тошно было.

– Что за виражи такие? – не понял Мурзин.

– Это у них в авиации крутые развороты так называются. Погодите, он и вас к виражам приучит. Он все может. А главное, заботливый очень. Сам кусок хлеба не съест, пока других не накормит.

Настенко с такой искренней любовью говорил о Степанове, что не поверить ему было трудно. Ушияка в лагере не было. Он еще с ночи ушел с группой партизан на разведку границы. Так что советоваться было не с кем. Да и к чему это. В отряде уж. так повелось. За советских людей целиком отвечал Мурзин. Он был их полновластным начальником и беспристрастным судьей для каждого.

– Хорошо! Позовите сюда Степанова, – приказал он, решив окончательно взять эту группу в отряд имени Яна Жижки.

Степанов зашел в землянку и еще с порога сказал:

– Товарищ капитан! У вас, наверно, и радиостанция есть? Запросите лучше обо мне командование, чем так душу наизнанку выворачивать.

– Запросим, обязательно запросим. Только я ведь и без этого вам поверил. А сейчас хочу задать последний вопрос. Подчиняться моим приказам будете?

– А как же. Я человек военный, привык повиноваться начальству. Раз вас сюда забросили, – значит, вы для меня теперь самая что ни на есть главная Советская власть. Вроде как секретарь партизанского обкома. Вы коммунист?

– Да!

– Я тоже! Хотя у меня с июня членские взносы не уплачены. Да и партбилет перед вылетом в штабе части оставлен.

– Та-ак! – Мурзин всегда тянул это слово, когда возникал трудный вопрос или необходимо было принять важное решение. – Нашим отрядом командует чехословацкий патриот – надпоручик Ян Ушияк. Он скоро должен вернуться. Я же его советник и начальник штаба. Думаю, что командир согласится с моим решением оставить вас и вашу группу в отряде. А пока располагайте своих людей в лесу. Оставьте посыльного для связи. Когда придет командир, я вас вызову. И чтобы ни один человек не уходил из лагеря. Вокруг леса у нас посты, задержат любого. Беглецов мы судим по партизанским законам. Впрочем, я пойду с вами, познакомлюсь с людьми и сам предупрежу их об этом.

Вместе со Степановым и Настенко Мурзин выбрался из землянки. Сильный порывистый ветер трепал верхушки деревьев. Над горами низко неслись рваные клочья облаков. Дым от костров сизой пеленой стелился по лесу. Партизаны готовили завтрак. На тонких срезанных прутиках держали они над огнем куски сала и, когда оно начинало сочиться, вытаскивали его из огня, подставляли снизу крупные ломти хлеба.

– Славянское блюдо, – усмехнулся Мурзин.

– А мы больше всухомятку питались, – сказал Степанов. – Боялись костры разжигать. У вас дело другое. Народу много. Все на широкую ногу поставлено.

– Да, сейчас нас врасплох не застанешь.

Мурзин с Ушияком еще в первую ночь до утра просидели над схемой открытых и скрытых постов, патрулей в боевом охранении. Вокруг хижины старого лесника – штаба отряда, на расстоянии трехсот метров располагались открытые контрольно-пропускные пункты. В одном километре от них были выставлены скрытые посты. А еще в пятистах метрах за ними круглосуточно ходили кочующие дозоры. Да, врасплох их и в самом деле не застанешь. И теперь они – сила: отряд имени Яна Жижки насчитывал в своих рядах уже около тысячи человек.

Пока Ян Ушияк через своих связных налаживал контакты с подпольными коммунистическими организациями в городах Валашские Мезеричи, Злин, Всетин, капитан Мурзин и капитан Грековский руководили боевыми операциями отдельных партизанских групп.

Одна из них подорвала три металлические опоры высоковольтной линии электропередачи.

Другая совершила нападение на небольшой немецкий гарнизон, охранявший склад с боеприпасами. Уничтожив до трех десятков гитлеровцев на маленьком полустанке, партизаны притащили в лагерь трофеи: восемь пулеметов, двадцать семь автоматов и большое количество патронов.

Третья группа, устроив засаду, разгромила обоз с продовольствием. Партизаны пригнали в отряд шесть подвод, груженных маслом, крупой и мясом.

Действия эти переполошили немцев. Они усилили охрану дорог в районах, располагавшихся на удалении двадцати – тридцати километров от партизанской базы, как раз там, где действовали боевые группы. А в окрестностях села Штавник пока по-прежнему все было спокойно.

Одновременно партизаны вели усиленную подготовку к. переходу границы. Для этого отряд был, разбит на три батальона, примерно по триста человек в каждом. Оружие распределили поровну. Каждому батальону досталось по четырнадцать пулеметов. Автоматов и винтовок хватило почти на всех.

20 сентября, ненастным дождливым вечером, три колонны партизан под командованием Ушияка, Мурзина и Грековского покинули базу над селом Штавник и по намеченному маршруту двинулись в сторону Моравии.

В районе города Великие Карловицы отряд в коротком бою с ходу сбил малочисленную пограничную заставу и углубился в горы Моравии.

За ночь быстрым маршем прошли около двадцати километров. К утру достигли Карловицкого леса и расположились лагерем на склоне большого холма. С рассветом боевое охранение обнаружило немецкий патруль из трех солдат. Двух убили, а третьему удалось бежать.

Видимо, он-то и сообщил гитлеровцам о месте нахождения партизан. Примерно через час дозорные доложили Мурзину и Ушияку о подходе немцев. Те поднимались в гору двумя колоннами. Словно две большие зеленые гусеницы, извивались эти колонны по склону холма, подбираясь к лесу.

Надо было принимать бой. Партизаны быстро заняли полукруговую оборону. Мурзин принял командование левым флангом. Капитан Грековский расположил свой батальон на правом фланге. А в центре, несколько оттянувшись в тыл, остался Ушияк со штабом отряда.

Углубившись в лес, немцы медленно входили в эту подкову. Их подпустили почти вплотную. Партизаны напряженно вслушивались в хруст веток под коваными сапогами да лязганье солдатского снаряжения.

Пулеметы заговорили одновременно, по команде. Автоматная трескотня вспорола лесную тишину. Пули со свистом срезали ветви деревьев, вонзались в стройные стволы.

Немцы залегли, потом стали постепенно откатываться назад. Вдогонку им неслись партизанские пули. Отрывистые команды офицеров не могли спасти положения. Отстреливаясь на ходу, солдаты бегом припустились из леса.

Бой длился всего каких-нибудь десять – пятнадцать минут. Но противник потерял только убитыми более ста человек. Более двадцати фашистов были захвачены в плен. Среди них попалось шесть офицеров.

Мурзин и Ушияк в течение нескольких часов допрашивали пленных. Из их показаний стало известно, что статс-секретарь протектората Чехии и Моравии группенфюрер СС Карл Герман Франк издал приказ, по которому начальникам немецких гарнизонов вменялось в обязанность в случае появления партизан принимать необходимые меры для полного их уничтожения. Пленные немецкие офицеры вели себя вызывающе и предлагали Ушияку сдаться, пока не поздно. Они даже обещали сохранить партизанам жизнь и направить их в лагерь военнопленных.

Наглое поведение гитлеровцев развеселило Мурзина.

– Та-ак! – улыбнулся он. – Вроде не они у нас, а мы у них в плену оказались…

Ушияк распорядился, чтобы к месту допроса прислали всех партизан немецкой национальности. Таких собралось семнадцать.

– Вот ваши земляки, – обратился к ним Ушияк. – Эти верные солдаты Гитлера предлагают нам сдаться в плен. Предложения их, я думаю, мы не примем. А вот что с ними делать, решайте сами. Вы их соотечественники. Как скажете, так и будет!

И справедливый приговор был вынесен. Девятнадцать солдат дали слово, что никогда больше не поднимут оружия против партизан. Их отпустили, попросив рассказать в своей части, что партизаны не бандиты. Остальных приговорили к смерти и расстреляли тут же в неглубоком овраге.

Трофеи оказались богатыми. Вооружение отряда пополнилось четырьмя пулеметами, почти сотней автоматов, двумя десятками карабинов и несколькими пистолетами. А патронов собрали около пяти тысяч. Их еще не успели пересчитать, когда дозоры сообщили о приближении новой, на этот раз моторизованной, немецкой колонны.

Она двигалась по равнинной дороге у самого подножия холма, на котором расположился лагерь. Мурзин хорошо разглядел вереницу грузовых автомашин, переполненных гитлеровцами. Тридцать четыре грузовика шли один за другим, растянувшись почти на километр. Впереди катился бронетранспортер и несколько мотоциклов. И вновь партизанские командиры решили принять бой.

Пропустив колонну мимо холма, партизаны ударили с опушки леса по хвостовым машинам. Грузовики остановились. Солдаты стали соскакивать из кузовов на землю. Укрывшись за колесами грузовиков, открыли ответную стрельбу. А бронетранспортер и головная часть колонны продолжали двигаться вперед. Но вот и они замедлили ход и стали посередине дороги. Попрыгавшие на землю солдаты побежали назад, в хвост колонны. Но меткий огонь партизанских пулеметов заставил немцев залечь.

А когда больше половины автомашин было охвачено пламенем, гитлеровцы мелкими группами стали откатываться к небольшой горной речушке, протекавшей позади шоссе. Скрываясь за обочиной дороги, за редкими валунами, они короткими перебежками пытались выйти из полосы обстрела. Мурзин уже собирался поднять своих партизан в атаку, но в это время в тылу его батальона послышалась интенсивная перестрелка. Вскоре от Ушияка прибежал посыльный.

– У нас там тоже идет бой. Немцы атаковали нас сзади. Командир передал, что мы выстоим. Немцев немного. А как здесь у вас дела?

– Передай Ушияку, что пока бошей побили. Может, ему наша помощь потребуется?

– Нет. Пока не надо.

– Постой!

Мурзин понимал, что если батальон Ушияка, оставленный в резерве отряда, не выстоит против атакующих немцев, то положение всего партизанского отряда станет критическим. Поэтому он быстро собрал возле себя около сорока партизан и направил их с посыльным на выручку Ушияка.

Но не успела еще затихнуть перестрелка в лесу, как на дороге показалась новая колонна грузовых автомобилей. Впереди нее громыхали гусеницами четыре фашистских танка.

Примерно в одном километре от леса колонна остановилась. Гитлеровцы слезли с грузовиков и нестройными цепями двинулись на холм, к лесу, откуда доносились звуки боя. Мурзин приказал своим людям подпустить немцев поближе. Напряжение нарастало с каждой минутой. А тут еще фашистские танки свернули с дороги и повели артиллерийский огонь по лесу, в котором укрылись партизаны. Снаряды с визгом пролетали над головами, срезали деревья.

Первая цепь немецких солдат все ближе и ближе подбиралась к лесу, а Мурзин все ждал, не разрешая открывать огонь. Метрах в трех впереди цепи солдат, с пистолетом в руке, шагал офицер.

Всего каких-нибудь тридцать – сорок шагов отделяли партизан от наступающего врага, когда Мурзин нажал спусковой крючок автомата. И сразу же одинокую, длинную очередь заглушила дружная стрельба.

Офицер с пистолетом взмахнул руками, и грохнулся навзничь. Рядом с ним ткнулись в землю еще несколько солдат. Остальные торопливо повалились на пожухлую траву и открыли ответный огонь. Вслед за ними залегла и вторая цепь зеленых мундиров.

На открытом, покатом лугу немцы были прекрасной мишенью для партизан. И видимо, понимая всю гибельность такого положения, офицеры гортанными истошными криками подняли солдат в атаку. В едином рывке немцы бросились к лесу, подставляя себя под партизанские пули. Но в создавшемся положении это был единственно правильный выход.

Навстречу им полетели гранаты. Земля и воздух стонали от взрывов, от крика людей и посвиста пуль. И все же немцы ворвались в лес. Началась рукопашная схватка.

Укрывшись за толстым деревом, Мурзин отстреливался из пистолета. Вдруг позади него, совсем рядом, прогремел выстрел. Он обернулся. В руке Степанова сверкнул парабеллум, а в двух метрах, схватившись за грудь, падал немецкий автоматчик.

– Спасибо, Иван! – крикнул разгоряченный боем Мурзин.

– Пора отходить, капитан! – ответил ему Степанов.

Перебегая от дерева к дереву, они углублялись в лес. Вокруг хлопали выстрелы.

Бой длился несколько часов. Партизаны с трудом оторвались от немцев. Далеко внизу, у подножия холма, в наступающих сумерках взлетели ракеты. Этим сигналом гитлеровцы собирали своих солдат. Теперь в лесной чаще раздавались лишь отдельные выстрелы.

Мурзин устало опустился на гнилое бревно. Рядом с ним присел и Степанов. Негромко перекликаясь, вокруг них собирались партизаны.

– Та-ак! Изрядно мы их потрепали, – сказал Мурзин, вытирая вспотевший лоб.

– И они у нас в долгу не остались. Еще один такой бой – и от партизанского отряда имени Яна Жижки останется только воспоминание.

– Да! Надо разыскать Ушияка и Грековского, собрать раненых, уточнить потери. Айда все к штабу, пока совсем не стемнело.

Мурзин поднялся и побрел в глубь леса. За ним потянулись и остальные. Кровь стучала в висках, в ушах все еще стоял грохот недавнего боя. Едкий запах порохового дыма заглушил все лесные смолистые запахи.

IV

Сентябрь 1944 года был на исходе. Вот уже несколько дней над Златой Прагой сияло безоблачное небо. Казалось, ничто не предвещало грозы, но статс-секретарь протектората Чехии и Моравии группенфюрер СС Карл Герман Франк выглядел мрачнее тучи. Еще бы! Национальное восстание в Словакии, вспыхнувшее в последних числах августа, докатилось до самых границ протектората. Доблестная армия фюрера, и без того истекающая кровью на полях России, вынуждена теперь отрывать части сил на борьбу с восставшими.

«Надо принять ряд срочных устрашающих мер, произвести аресты всех подозрительных, привести в боевую готовность всю службу СС Чехии и Моравии. Только это может предотвратить малейшую попытку восстания на территории протектората», – размышлял Карл Герман Франк. Хмуро сдвинув к горбатому носу черные брови, он стоял возле огромного окна в просторном кабинете Чернинского дворца и единственным глазом оглядывал город.

С высоты этого монументального дворца открывалась обширная панорама Праги, стиснутой со всех сторон величественными холмами, окутанной дымной, едкой пеленой угольного перегара. Заводские трубы извергали копоть в прозрачное небо, далеко внизу по узким коридорам сновали люди.

О! Карл Герман Франк знал народ, населявший этот город, не только по донесениям своих агентов. Бывший книготорговец из Карловых Вар, бывший депутат чехословацкого национального собрания от судето-немецкой партии Генлейна, он знал, на что способны эти люди, если дело дойдет до вооруженного восстания. И уж ему-то жители Праги припомнят многое. Недаром в пражских пивных пользуется успехом крылатая фраза: «Если у Карла Германа Франка есть еще что-нибудь человеческое, так это его искусственный стеклянный глаз».

Высший руководитель СС и полиции протектората Чехии и Моравии, он часто оставался бессильным в этой стране. Сейчас ему вспомнились подробности операции «Церковь». Тогда, после покушения на Гейдриха, несмотря на обещанную награду в десять миллионов крон, никто из жителей Праги не выдал «террористов».

Только один чех Карел Чурда, житель далекой провинциальной деревушки, и то лишь из трусости, помог гестаповцам найти убийц обергруппенфюрера Гейдриха. Они укрылись в подземелье храма Кирилла и Мефодия на Рессловой улице.

Более сотни гестаповцев попытались проникнуть в храм, чтобы живьем схватить укрывшихся там людей. Но едва немцы переступили порог, как с хоров и галереи на них обрушился сильный огонь из автоматов. Один гестаповец был убит, многие получили ранения. После нескольких безрезультатных попыток стало ясно, что захватить чехов живыми не удастся.

«Их было только семеро. Мы же потеряли более двадцати. А что станется с нами, если все чехи возьмутся за оружие? – размышлял Франк. – Нет! Этого допустить нельзя. Мы должны скрутить их раньше, чем у них возникнет идея о восстании. И я это сделаю. Чехия и Моравия должны быть неприступной крепостью третьей империи. И тогда… Быть может, тогда фюрер назначит меня протектором».

Мечта стать протектором Чехии и Моравии ни на один день не покидала самовлюбленного Карла Германа Франка. Еще после покушения на Гейдриха Франк просил у Гитлера эту должность. Но тогда, по совету Гиммлера, Гитлер назначил имперским протектором Чехии и Моравии генерала Делюге. А чтобы утешить обиженного статс-секретаря, он сказал Франку:

«Статс-секретарь – это канцлер. Когда я стал имперским канцлером, я решительно воспротивился тому, чтобы кто-нибудь, кроме меня, делал политику. Без моей подписи не мог войти в силу ни один политический документ. Точно так же должен вести себя статс-секретарь в протекторате».

Карл Герман Франк запомнил на всю жизнь эти слова «великого» фюрера. И действительно, кто другой из руководящих деятелей фашистской империи может похвастаться знаниями местных условий, кто может соперничать в этом с Карлом Франком? Статс-секретарь протектората до сих пор уверен, что имперский протектор Гейдрих погиб лишь потому, что не знал местных обычаев…

За спиной послышались мягкие шаги адъютанта. Франк обернулся.

– Господин группенфюрер! Штурмбанфюрер Скорцени просит разрешения войти.

– Откуда он взялся? Пригласите. Я рад его видеть.

Адъютант скрылся за массивной дверью.

Через мгновение в кабинет статс-секретаря протектората шагнул огромный эсэсовец с Железным крестом на груди и малиновым рубцом через всю щеку. Маленькие черные усики а-ля Гитлер топорщились на его широкой губе.

Карл Франк поспешил навстречу прославленному гостю. Он знал, каким доверием пользуется Отто Скорцени у самого фюрера. Во всем третьем рейхе не было немца, который не слышал бы о храбрости и бесстрашии этого человека.

Ведь это он, Отто Скорцени, выполняя личный приказ Гитлера, выкрал из-под ареста свергнутого в Италии Муссолини. Он лично руководил этой операцией и сам доставил Муссолини в ростенбургскую штаб-квартиру Гитлера. Фюрер тут же произвел его в штурмбанфюреры и наградил Рыцарским крестом. А через несколько дней двухметрового роста эсэсовец Отто Скорцени ухмылялся с экранов кинотеатров, где демонстрировался документальный фильм о беспримерном подвиге парашютистов-десантников, освободивших итальянского дуче.

– Кому я обязан удовольствием видеть вас, дорогой Скорцени, у нас в Праге? – спросил Франк, поднимаясь навстречу гостю.

– Моему шоферу, – рассмеялся тот. – Он умудрился запороть мотор «оппель-адмирала» на самой окраине Праги. Как видите, мне чертовски не повезло. А завтра я должен быть в Будапеште.

– Поезд на Будапешт отправляется вечером. Я с удовольствием предоставлю вам свой вагон.

– Я не хотел бы расставаться с автомобилем. – Скорцени расстегнул карман френча и, достав свернутый вчетверо лист бумаги, протянул его Карлу Франку.

На бланке со штампом «Фюрер и рейхсканцлер» была оттиснута золотом свастика с орлом. Под машинописным текстом Карл Франк узнал подпись Адольфа Гитлера. И хотя тот, кому принадлежала эта подпись, находился сейчас далеко, Франк почувствовал благоговейный, смешанный со страхом трепет, как это бывало с ним всякий раз, когда ему приходилось брать в руки бумагу с этими размашистыми, остроугольными, знакомыми до мельчайшего штриха буквами.

Взгляд группенфюрера заскользил по строчкам.

Штурмбанфюрер СС Отто Скорцени действует во исполнение моего личного, строго секретного приказа чрезвычайной важности. Предписываю всем военным и государственным органам оказывать Скорцени всяческое содействие и идти навстречу его пожеланиям

Адольф Гитлер.

Карл Франк бережно свернул распоряжение фюрера и отдал его Скорцени.

– Чем могу быть полезен? – спросил он, глядя единственным глазом на глубокий, рваный шрам, перечеркнувший наискось лицо собеседника.

– Мне нужен новый мотор и несколько автомехаников. Я думаю, за три часа они справятся с этой работой.

– Где ваша машина?

– Сейчас ее доставят в Град.

Карл Франк снял телефонную трубку и, набрав номер, отдал распоряжение.

– Все будет сделано, дорогой Скорцени. А теперь у нас есть время поговорить. Какие новости в ставке?

– Приятного мало. Как вы знаете, румынский король оказался плохим союзником. Румыны не только вышли из игры, но и набрались наглости объявить нам войну. В Словакии началось народное восстание. Так называемые союзники бегут, как крысы с тонущего корабля. Но они просчитаются. Корабль не тонет. Небольшая течь – еще не катастрофа…

– Да! Только Хорти остался верен своему долгу. На Венгрию можно рассчитывать до конца.

Скорцени многозначительно глянул на Франка и сдержанно улыбнулся.

– Вы так думаете?.. В Венгрии слишком много евреев. И Хорти терпит это положение… И это когда русские почти вплотную подошли к границам тысячелетнего рейха.

Скорцени говорил медленно, раздумчиво, неотрывно глядя на Франка своими круглыми темными глазами. Франк, встречаясь со Скорцени, всегда чувствовал неприятную скованность под этим взглядом. В глазах Скорцени была улыбка, благосклонная и вежливая, и вместе с тем это был взгляд бесконечно жестокого человека. Да, ради фюрера и собственной карьеры он не пощадит и миллиона жизней, а если понадобится, то и его самого – группенфюрера Карла Германа Франка.

Теперь Франк начал понимать, почему Скорцени так торопится в Будапешт. Видимо, песенка регента Хорти уже спета. Недаром фюрер наделил Скорцени чрезвычайными полномочиями.

Между тем Скорцени выбрался из глубокого кожаного кресла, вытянулся во весь свой огромный рост и сказал:

– Я бы с удовольствием отдохнул пару часов, пока отремонтируют машину.

– Мои апартаменты к вашим услугам, – Карл Франк жестом указал на дверь в расписной стене. – Но поначалу я угощу вас французским мартини. Этот коньяк мгновенно снимает усталость.

Подойдя к огромному книжному шкафу, Франк нажал еле заметную кнопку, и одна из полок медленно уползла внутрь стены, а на ее место снизу поднялась полка с целым набором дорогих вин.

– А я думал, вы действительно увлекаетесь книгами, – Скорцени окидывал взглядом массивные стеллажи, пока Франк наполнял хрустальные рюмки.

– Вы правильно думали, мой друг. Мой книжный магазин в Карловых Варах славился на всю округу. Я и сейчас собираю уникальные издания. Только на это почти не остается времени. Прошу!

– За нашего дорогого фюрера, за Адольфа Гитлера! – торжественно произнес Скорцени, взяв рюмку за длинную тонкую ножку.

– И за нашу победу.

– Она близка, как никогда, хотя это может показаться странным. Еще месяц-два – и новое секретное оружие опрокинет русские армии. От них останется только пыль и пепел. Тогда и румынский король пожалеет, что так поторопился. А словаков, которые посмели поднять оружие против солдат великой Германии, мы просто сотрем с лица земли… – Он усмехнулся. – И совесть наша будет чиста: они первыми стали стрелять нам в спину…

Разговаривая, Скорцени время от времени отпивал коньяк маленькими глотками.

– Да, в Словакии мы допустили непростительную беспечность, – сказал Франк. – Наше командование считало, что для контроля над этой территорией вполне достаточно словацкого государственного аппарата. А словацкая жандармерия и воинские части уже давно находились в оппозиции к существующему режиму. Как мне доложили недавно, там еще летом происходили удивительные вещи. Оказывается, еще в июле из военных складов вывозили оружие в горы. А войсковые части братались с партизанами и вступали в боевое сообщество для борьбы с нами. В армию призывали запасных офицеров по спискам, которые не были утверждены правительством… Их утверждал… кто бы вы думали?.. Словацкий национальный совет. Каждую ночь в Средней Словакии высаживались десантники из России, которые организовали в горах ячейки больших партизанских отрядов.

Когда обо всем этом стало известно, мы двинули в Словакию несколько дивизий, но было уже поздно. Их встретили огнем партизаны и регулярные части словацкой армии И теперь нам приходится отвлекать с восточного фронта силы для Словакии. Не можем же мы допустить, чтобы коммуникации нашей армии были перерезаны в такое тяжелое для германского командования время.

– А каково положение в Чехии и Моравии, господин группенфюрер?

– В протекторате вполне спокойно. После покушения на Гейдриха мы уничтожили всех, кто был не с нами.

Карл Франк намеренно соврал. Ему не хотелось рассказывать Скорцени о массовом саботаже на заводах и шахтах Моравии, о том, что и в Словакии действуют бежавшие из протектората чешские граждане. Зачем говорить об этом? Скорцени сразу же доложит обо всем фюреру. И кто знает тогда, под каким документом, решающим всю его последующую судьбу, а может быть, и вопрос жизни и смерти, доведется Карлу Герману Франку увидеть знакомую, размашистую, угловатую подпись. Ведь Франк совсем недавно заверил фюрера, что меры устрашения, проведенные в протекторате, дали свои результаты.

– Я уверен, – продолжал Франк, – что и в Словакии все будет кончено через несколько дней. Вряд ли отдельные группы партизанских бандитов смогут устоять перед силой наших регулярных частей, Как докладывал генерал-толковник фон Шернер, который недавно принял командование армейской группой в Моравии, на Словакию двинуты достаточные силы, чтобы сломить сопротивление восставших в течение нескольких дней…

Телефонный звонок нарушил тишину. Извинившись перед Скорцени, Карл Франк неторопливо подошел к письменному столу и снял трубку.

– Да! – вяло произнес он.

Но тут же лицо его оживилось, стало приветливым. Поздоровавшись с собеседником, он сгорбился, оперся свободной рукой о край стола и, застыв в этой причудливой позе, весь превратился в слух.

Через минуту он неожиданно выпрямился и, нервно подергивая плечом, закричал в трубку:

– Нет, этого допустить нельзя! Примите самые срочные меры. На территории протектората не должно быть ни одного партизана. А мой призыв к населению я прикажу опубликовать во всех газетах. Желаю успеха. – Со злостью опустив трубку на рычаг, Карл Франк повернулся к Скорцени. – Вы слышали? Им мало Словакии. Они решили прорваться в Моравию. Но этого не случится, не будь я Карл Герман Франк.

– Что же произошло? – спокойно спросил Скорцени.

– Мне доложили, что крупный партизанский отряд напал на пограничную заставу и прорвался на территорию протектората. Пограничников им удалось смять. Сейчас туда брошены несколько пехотных батальонов… Я хочу сегодня же предупредить население Чехии и Моравии о пагубных последствиях для тех, кто будет оказывать помощь или укрывать этих бандитов. Я прикажу расстреливать каждого, кто хотя бы мысленно будет поддерживать партизан.

– Господин группенфюрер! – Скорцени улыбался все с той же вежливой почтительностью, но теперь в его взгляде промелькнуло едва приметное снисхождение. – Могу поделиться опытом. В борьбе с партизанами два-три надежных, проверенных человека иногда могут быть полезнее нескольких батальонов регулярных войск. Зашлите их к партизанам. А потом можете приглашать друзей на травлю обложенного зверя.

– Спасибо, дорогой Скорцени, – Франк позволил себе тоже слегка снисходительную усмешку. – Я постараюсь воспользоваться вашим советом. А теперь можете отдохнуть. Иначе вы так и не успеете это сделать.

Он распахнул дверь в уединенную комнату рядом с кабинетом, в которой любил иногда вздремнуть после обеда.

Еще 16 сентября жители протектората были ознакомлены с новым постановлением Карла Германа Франка. В тот день все газеты вышли c некоторым опозданием. На первых страницах под черной полоской было набрано жирным шрифтом:

ПРИКАЗ

немецкого государственного министра

Чехии и Моравии

о незаконном переходе границ

На основании § 1 приказа о праве выдачи въездных и выездных виз в протекторате Чехия и Моравия от 7 июня 1939 года приказываю:

§ 1.

Смертной казни будет подвергнут каждый, кто нелегально перейдет или попытается перейти немецко-словацкую границу вдоль протектората Чехии и Моравии.

§ 2.

Настоящий приказ вступает в силу 16 сентября 1944 года в 12 часов пополудни.

Прага, 15 сентября, 1944 года.

Немецкий государственный министр

по Чехии и Моравии

ФРАНК

Теперь же, получив сообщение о переходе в Моравию крупного партизанского отряда, Карл Герман Франк бросил против партизан пехотные части германской армии и одновременно приказал оповестить жителей протектората о введении смертной казни за любую попытку помощи партизанам.

Улицы городов и селений запестрели различными объявлениями. Вперемежку со щедрыми обещаниями о денежном вознаграждении за поимку и выдачу партизан германскому командованию в них перечислялись суровые меры, которые будут применяться к тем, кто посмеет укрывать партизан или оказывать им содействие. Статс-секретарь протектората не ограничивался смертной казнью для отдельных приверженцев сопротивления. Для большего устрашения он предупреждал граждан, что любое село, где будут обнаружены партизаны, подлежит сожжению, а жители – поголовному уничтожению.

– Я не остановлюсь ни перед чем. Никакие жертвы не смогут заставить меня изменить это решение. К десятому октября территория Моравии будет очищена от партизан, – доложил Франк имперскому протектору по телефону.

– Какие части направлены в район действия этих бандитов? – спросил тот.

– 178я механизированная дивизия и 19я дивизия СС «Татра». Они следуют в Словакию для подавления восстания, а по пути я приказал им прочесать леса в окрестностях Злина и Всетина. Сегодня утром я получил донесение, что они уже обнаружили партизан и вчера весь день вели карательные операции. Основная масса бандитов разгромлена. Их было достаточно много. Доблестные солдаты фюрера уничтожили по меньшей мере пятьсот – шестьсот человек. Остальные отошли в горы. Генерал Заукель обещает за два дня расправиться и с этими, экселенц.

– Хорошо! Надеюсь, они больше не посмеют появиться на территории протектората.

– Да, видимо, так. Правда, и наши части понесли значительные потери. Четыреста шестьдесят солдат и тридцать два офицера погибли. Имеется много раненых.

– Хорошо! В дальнейшем жду от вас более радостных известий. Прошу регулярно информировать меня о ходе операции

– Будет исполнено, экселенц. – Франк аккуратно опустил на рычаг телефонную трубку и, сунув руки в карманы брюк, прошелся по кабинету.

Появление партизан на территории Моравии насторожило, но не взволновало его. Беспокоило другое. По секретным сообщениям, поступившим из ставки верховного командования германской армии, он понял, что рассчитывать на неприступность Карпатских гор теперь не приходится. Наступление русских на Дукельском перевале успешно развивается. После кровопролитных боев немецкие части вынуждены были отступить, а русские вышли на бывшую границу Чехословацкой Республики. Таким образом, если немецкие дивизии, брошенные в Словакию, не сумеют в ближайшее время подавить народное восстание, то на помощь восставшим успеет подойти Советская Армия. И тогда положение Чехии и Моравии станет критическим. Да и Венгрия в этом случае быстро выйдет из гитлеровской коалиции. Подумав о Венгрии, Карл Франк невольно вспомнил и о Скорцени. «Пока этот человек находится в Будапеште, за Венгрию можно не беспокоиться. Там, видимо, назревают крупные события. Недаром же фюрер послал в эту страну своего любимца», – размышлял статс-секретарь Чехии и Моравии. И он не ошибался.

Черный «оппель-адмирал» доставил Скорцени на окраину венгерской столицы. Еще в Праге Скорцени переоделся в гражданский костюм, а на границе предъявил пограничникам паспорт на имя доктора Вольфа. Он не пожалел расстаться и с черными усиками, которые пришлось сбрить для большей конспирации.

На окраине Будапешта в полной боевой готовности уже расположились три батальона эсэсовцев. Их перебросили сюда в спешном порядке и без особого труда, пользуясь тем, что еще в марте 1944 года регент Хорти сам призвал в страну гитлеровскую армию. И теперь отъявленные террористы, поступив в распоряжение Скорцени, разгуливали по улицам Будапешта в штатских костюмах, наслаждаясь красотами Дуная и прославленными венгерскими ресторанами.

Сам же Отто Скорцени, он же доктор Вольф, сразу же по прибытии в Будапешт посетил штаб-квартиру штурмбанфюрера СС Вильгельма Хеттля. Являясь начальником службы безопасности района Балкан и Италии, штурмбанфюрер Хеттль в начале года переселился в столицу Венгрии и начал нащупывать и громить антифашистское движение Сопротивления в этой стране.

Хеттль встретил Скорцени с распростертыми объятиями. Они были знакомы давно, еще по совместной работе в органах службы безопасности в Вене. Да и в Берлине, в главном управлении службы безопасности, им не раз приходилось встречаться на важных, ответственных совещаниях.

Предъявив Хеттлю чрезвычайные полномочия Гитлера, Скорцени спросил:

– Что нового в Будапеште? Я надеюсь, мой дорогой партийный товарищ введет меня в курс местных событий, – он нарочито сделал ударение на слове «партайгеноссе». – Меня интересует, о чем думают господин Хорти и его министры?

– На мой взгляд, необходимо принимать самые экстренные меры. По имеющимся сведениям, некоторые влиятельные господа из правительства Хорти пытаются установить контакт с русскими. И происходит это при забавнейших обстоятельствах. – Штурмбанфюрер Хеттль на минуту замолк, взял со стола пачку греческих сигарет и, прикурив, выпустил изо рта тонкую струйку дыма.

Скорцени показалось, что Хеттль медлит нарочно, испытывая его любопытство. Наверное, сведения, которые он собирался сообщить, действительно были важными и интересными.

– Так вот, дорогой Отто! – выдержав паузу, продолжал Хеттль. – В Словакии, возле города Зволен, то есть в непосредственной близости от венгерской границы, обосновался партизанский отряд одного русского. По донесениям разведки, фамилия его Волянский. А неподалеку от границы, но уже на территории Венгрии, проживает в своем родовом замке венгерский граф Зичи. Это какой-то дальний родственник министра венгерской полиции генерала Фараго.

Неделю назад генерал Фараго неожиданно исчез из Будапешта. Я пустил по его следу своих лучших агентов. И выяснилось, что генерал Фараго частенько ездил к графу Зичи охотиться в его владениях. 1 октября он тоже поехал туда, прихватив с собой одного из министров правительства Хорти. А там этих болванов поймали партизаны из отряда Волянского и увезли в Словакию. Но это еще не все. Через два дня генерал Фараго каким-то образом вновь очутился в Будапеште. По моим сведениям, он вел беседу с комендантом города генералом Бакаи и командующим венгерской Дунайской флотилией Коломаном Харди, а потом бесследно исчез.

Мои агенты сбились с ног. Пришлось мобилизовать всю разведку службы безопасности района Балкан. И только вчера мне доложили, что генерал Фараго самолично, без принуждения партизан уехал из Будапешта в партизанский отряд Волянского и самолетом отправлен к русским. Быть может, сейчас он уже в Москве. Я бы дорого заплатил, чтобы знать точно, известно ли об этом господину регенту Хорти? Или генерал Фараго, генерал Бакаи и командующий Дунайской флотилией замышляют недоброе за его спиной?

– А Бакаи и Харди в Будапеште? – Густые брови Скорцени взлетели вверх, глубокие складки на лбу обозначились еще резче.

– Да! За ними установлено круглосуточное наблюдение,

– Я бы с ними не церемонился. Настало время самых решительных действий. Если позволишь, я со своими людьми в течение суток доставлю обоих в твое распоряжение.

– Я согласен. Только не забывай, что здесь не Германия.

Когда Скорцени ушел, штурмбанфюрер Хеттль вздохнул спокойно. Теперь все неприятности, которые могут возникнуть в связи с незаконным арестом венгерских генералов без ведома регента Хорти, лягут целиком на Отто Скорцени.

И действительно, разведчики службы безопасности района Балкан поработали неплохо. Для них остались тайной лишь некоторые детали похищения генерала Фараго партизанами. А дело было так.

Когда командиру партизанского отряда Евгению Волянскому доложили о том, что какой-то венгерский генерал часто приезжает из Будапешта в замок графа Зичи, он отправил группу партизан в район замка с задачей захватить генерала в плен.

Трое суток просидели в засаде возле замка Зичи одиннадцать партизан, но так и не дождались появления генерала. Продукты были уже на исходе, и перед тем, как покинуть засаду, партизаны ворвались в замок графа. Перевернув все вверх дном в поисках оружия, они наткнулись на массивную металлическую шкатулку с драгоценностями. Командир группы решил реквизировать шкатулку в пользу Словацкого национального восстания. Вернувшись в расположение партизанского отряда, он передал ее в штаб. А через несколько дней партизанский дозор доложил Волянскому, что в отряд приехал сам граф Зичи и хочет побеседовать с командиром. Волянский приказал привезти графа к нему.

Из разговора, который велся через переводчика, командир отряда понял, что граф Зичи, ссылаясь на бедность, просит вернуть ему отобранное золото, а взамен обещает выдать партизанам своего родственника – генерала полиции Фараго. Сделка состоялась. Золото было обещано графу после того, как генерал окажется в штабе Волянского. На выполнение этой операции отправились все те же одиннадцать партизан, которые так предусмотрительно реквизировали графское золото.

Вернувшись в замок, граф Зичи позвонил по телефону в Будапешт и пригласил генерала к себе в гости. К назначенному времени партизаны переоделись в одежду слуг, один из них напялил на себя потрепанную куртку садовника и остался дежурить у ворот замка. Остальные расхаживали в ливреях в просторном вестибюле. Всем своим слугам граф приказал уйти в подвальное помещение.

Генерал Фараго прикатил на броневике вместе с кем-то из министров венгерского правительства. Их сопровождали двое полицейских агентов. В наступающих сумерках партизаны за несколько минут расправились с полицейскими, а генерал Фараго и его друг, связанные по рукам и ногам, на том же броневике, только теперь уже в сопровождении партизан, были доставлены в отряд Волянского.

Генерал Фараго быстро сообразил, что положение пленного не самое лучшее для него. Поразмыслив еще в дороге, он при первом же допросе сказал Волянскому:

– Мы понимаем, что немцы уже проиграли эту войну. Я занимаю пост начальника венгерской полиции и мог бы быть полезен русскому командованию. Если господа партизаны обеспечат мне связь с советским правительством, я мог бы сообщить очень ценные сведения. Но для этого мне необходимо взять в Будапеште некоторые важные документы.

– Дурака нашел, – подмигнул Волянский своему заместителю.

– Нет, нет. Можете мне довериться, – торопливо проговорил Фараго, видимо поняв смысл слов, сказанных Волянским. – Мой друг является министром венгерского правительства. Он останется у вас в качестве заложника. Если я не вернусь, вы можете его расстрелять. И он понимает это, но согласен остаться у вас, потому что верит в мою честность. В составе венгерского правительства есть министры, которые могут быть нашими сообщниками. Хорти уже устарел… А мы смогли бы договориться и сделать конкретные предложения советскому правительству. Но для этого я должен всего на один день вернуться в Будапешт. Я сказал все. Решайте.

И командир партизанского отряда Евгений Волянский решился. Оставив заложника, он отпустил генерала Фараго в венгерскую столицу. А когда тот вернулся с целым портфелем важнейших документов, партизаны доставили его на аэродром «Три дуба» и самолетом отправили на Большую землю.

Таким образом, для службы безопасности оставалось тайной лишь участие в этом деле графа Зичи. Но, зная о встречах Фараго с другими венгерскими генералами, Отто Скорцени начал действовать без промедления.

10 октября в Будапеште было сыро и ветрено. Над теплыми водами Дуная поднимался густой туман.

Штурмбанфюрер СС Вильгельм Хеттль, действуя по плану, разработанному Скорцени, позвонил коменданту венгерской столицы генералу Бакаи и попросил его срочно приехать в отель «Ритц». К этому времени перед отелем уже прохаживались молодчики Скорцени в гражданских костюмах, а перед подъездом замер черный «оппель-адмирал». Скорцени сидел в машине один за рулем. Он, как всегда, предпочел лично участвовать в операции, не ограничиваясь только ее разработкой. Опыт шпиона и террориста подсказывал ему, что в любом, даже самом простом на первый взгляд, деле можно натолкнуться на неожиданности. И кто знает, как поведут себя тогда эти балбесы, переодетые в штатское платье.

Примерно через тридцать минут после телефонного разговора к подъезду отеля «Ритц» подкатил легковой автомобиль с флажками коменданта города. Генерал Бакаи хлопнул дверцей и спокойно, походкой уверенного в себе человека направился к сверкающему входу отеля. Но войти в отель ему так и не удалось. В нескольких метрах от двери на него набросились четверо дюжих детин в штатском. В мгновение ока генерал Бакаи очутился в черном «оппель-адмирале». На глазах изумленных прохожих автомобиль сорвался с места.

Машина мчалась по улицам, не снижая скорости на поворотах. Отто Скорцени, ведя машину, время от времени насмешливо поглядывал в зеркальце над ветровым стеклом, в котором отражалось обрюзгшее, позеленевшее от страха лицо генерала Бакаи. Сжатый с двух сторон каменными плечами переодетых эсэсовцев в модных пиджаках и мягких шляпах, он, казалось, был близок к обмороку. Скорцени стало весело. Несколько минут назад этот трясущийся от страха человек в расшитом мундире был венгерским генералом, комендантом одной из самых красивых столиц Европы, а теперь по воле его, Отто Скорцени, он никто. Не пройдет и нескольких часов, как этот выродок, забывший о всемогуществе третьего рейха, расскажет ему, Отто Скорцени, все, о чем тот захочет знать!

А ночью в квартире командующего венгерской Дунайской флотилией Коломана Харди, исполнявшего обязанности флигель-адъютанта Хорти, затрезвонил звонок. Старый генерал накинул халат и в ночных туфлях сам вышел в прихожую.

– Кто там?

За дверью послышался чей-то взволнованный голос:

– Господин генерал-лейтенант, прошу немедленно открыть: срочное сообщение от господина регента!

Щелкнула задвижка. В квартиру ворвались все те же молодчики Скорцени. Они бесцеремонно заставили хозяина натянуть генеральский мундир и, вытолкнув его из подъезда, впихнули в распахнувшуюся дверцу черного «оппель-адмирала».

Этой же ночью оба генерала были доставлены на допрос к Отто Скорцени. Беседа велась в изысканно деликатной форме, и Скорцени действительно допрос этот не стоил никаких усилий. Генералы были, пожалуй, даже излишне многословны.

Убедившись, что регент Хорти пока еще верен Гитлеру, Скорцени решил повременить с его устранением. Но чтобы заставить семидесятишестилетнего венгерского диктатора следовать и дальше вместе с гитлеровской Германией; секретная служба СС задумала новую операцию.

И штурмбанфюрер Хеттль, и Отто Скорцени прекрасно знали о жажде власти, которой славилось все семейство Хорти. Согласно завещанию старого регента, сын Хорти – Николаус должен был стать новым диктатором Венгрии. Известна была и трогательная отеческая любовь Хорти к сыну, Таким образом, Хорти-младший мог явиться тем рычагом, с помощью которого можно было заставить регента делать все, что понадобится.

И служба безопасности района Балкан приступила к решительным действиям. Штурмбанфюрер СС Хеттль подослал к Хорти-младшему одного из своих агентов. Тот сумел договориться с Николаусом Хорти о встрече, которая должна была состояться 15 октября в кабинете директора венгерской компании речного судоходства «Феликс Борнемисца».

К назначенному времени комиссар гестапо Клагес по указанию Скорцени пробрался вместе с тремя другими эсэсовцами в здание судоходной компании. Они должны были обезоружить и схватить сына Хорти.

И опять черный «оппель-адмирал» застыл в ожидании у подъезда. И не зря. На этот раз дело действительно неожиданно осложнилось.

После скоропалительного ареста своего флигель-адъютанта и коменданта Будапешта регент Хорти насторожился. Он запретил сыну покидать дворец без соответствующей охраны. И молодой Хорти приехал к месту встречи в сопровождении целой роты венгерской лейб-гвардии.

Приказав гвардейцам оцепить набережную Дуная в районе здания речной судоходной компании, Николаус гордой походкой направился к подъезду. Он успел подняться на второй этаж и вошел в кабинет своего друга судовладельца. Вслед за ним туда же ворвались вооруженные гестаповцы. Комиссар гестапо Клагес бесцеремонно нацепил наручники и на Хорти-младшего, и на судовладельца, но, случайно выглянув в окно, увидел на улице венгерских гвардейцев.

На своем веку Клагес побывал во многих переделках. Ему нельзя было отказать в находчивости и хладнокровии. Не раздумывая долго, Клагес приказал своим подчиненным закатать пленников в большие ковры, которыми был устлан пол в кабинете.

Гестаповцы взвалили ковры на плечи и направились к выходу. Клагес вполголоса отдавал приказания – надо было действовать быстро, но без излишней торопливости, чтобы не вызвать подозрений у оцепивших набережную венгерских лейб-гвардейцев.

Однако лейб-гвардейцы оказались догадливее, чем рассчитывал Клагес. Увидев гестаповцев с коврами, они почти тотчас догадались, в чем дело, и открыли огонь. Перепуганные гестаповцы, сбросив на тротуар свою тяжелую ношу, припустились бежать вдоль набережной Дуная.

Наступил тот самый момент, ради которого Отто Скорцени предпочитал всегда лично руководить операциями. Его-то не могла испугать беспорядочная стрельба венгерских лейб-гвардейцев, разодетых в щегольские опереточные мундиры. Черный «оппель-адмирал» издал протяжный сигнал. И в тот же миг десятки агентов службы безопасности, прогуливавшиеся рядом, достали из-под штатской одежды бесшумные пистолеты, извлекли из карманов ручные гранаты и пустили их в дело.

Несколько лейб-гвардейцев, обливаясь кровью, повалились на мостовую. От взрывов гранат в ближайших зданиях со звоном разлетелись стекла. Под грохот открывшейся перестрелки, пользуясь суматохой, головорезы Скорцени быстро втиснули ковры вместе с пленниками в автомобиль своего шефа.

И опять «оппель-адмирал» помчался по Будапешту, не снижая скорости на поворотах, а Отто Скорцени, положив на руль тяжелые руки, с удовольствием прислушивался к тому, как хрипят и беспомощно барахтаются за его спиной в пыльных коврах Хорти-младший и его дружок…

Такой наглости со стороны немцев Хорти-старший стерпеть уже не мог. В управлении службы безопасности района Балкан росла кипа донесений о тайных совещаниях регента со своими министрами. Потеряв голову от страха за судьбу сына, он, казалось, делал все специально для того, чтобы собственноручно приблизить час своего падения.

Боясь упустить время, Скорцени разработал операцию «Бронированный кулак» для свержения существующей власти в Венгрии.

В назначенное утро батальон эсэсовцев-парашютистов по указанию Скорцени ворвался в Буду и окружил городскую крепость, где располагались правительственные учреждения. Другой истребительный батальон «Центр» был посажен на танки и во главе со Скорцени атаковал главный вход крепости. Старинные ворота не выдержали натиска танков. Пехотный десант автоматным огнем прокладывал себе путь.

В бой с немцами вступила дворцовая охрана и отдельный батальон венгерской армии. Но Скорцени уже вломился в кабинет командира лейб-гвардии Хорти и под дулом автомата заставил венгерского генерала Кароля Лазара дать по телефону приказ о прекращении сопротивления. После этого он перерезал телефонный провод, забрал у генерала план крепости и, сопровождаемый своими головорезами, ринулся дальше. Позади раздался запоздалый выстрел. Скорцени обернулся. Генерал Лазар, пустив себе пулю в висок, растянулся возле письменного стела. Хорти и его правительство остались без охраны.

К вечеру все было закончено. Скорцени арестовал самого регента Хорти и расправился с его приверженцами. Став комендантом крепости, он помог венгерским фашистам из партии «Скрещенные стрелы» установить фашистскую диктатуру.

В ставку Гитлера полетело победное донесение: в стране установлена диктатура венгерской фашистской партии «Скрещенные стрелы».

Новое правительство Венгрии во главе с Ференцем Салаши, провозгласившим себя «вождем нации», начало кровавый террор. Все тюрьмы до отказа заполнились венгерскими патриотами.

Теперь положение в Венгрии не внушало гитлеровцам никаких опасений. Да и в Словакии немецкие карательные дивизии продвигались все ближе и ближе к центру национального восстания – Банской-Быстрице.

А Карл Герман Франк получил приказ ставки верховного командования германской армии – не допускать перехода партизан из Словакии в Моравию. Для их уничтожения Гитлер разрешил ему использовать немецкие войска, направлявшиеся на восточный фронт.

V

К полуночи Мурзин с трудом отыскал Ушияка. В небольшой лощине, куда тот успел спуститься, собралось около двухсот партизан. Это все, что осталось от трех батальонов отряда имени Яна Жижки. Правда, из той части леса, где вел бой батальон капитана Грековского, все еще доносились отдельные выстрелы. Посовещавшись, Ушияк и Мурзин повели остатки отряда на помощь Грековскому.

В кромешной тьме люди натыкались на стволы деревьев. Моросящий дождь крупными каплями скатывался с листвы.

Пробравшись поближе к глухим одиночным выстрелам, партизаны долго не могли понять, где немцы и где Грековский. Трассирующие пули светлячками летали в различных направлениях.

По команде Ушияка изнемогавшие от усталости люди с гиком и свистом бросились в самую гущу боя. Вспышки автоматных очередей молниями сверкали в ночной мгле. От дерева к дереву метались одинокие фигуры. По обрывкам фраз, по отдельным выкрикам партизаны угадывали, где свои и где немцы.

Только к утру капитан Грековский с остатками своего батальона соединился с Мурзиным и Ушияком.

Еще затемно гитлеровцы покинули лес и где-то у подножия холма готовились к новой атаке.

Среди партизан было много раненых, боеприпасы подходили к концу.

– Что будем делать, Юра? – спросил Ушияк. – До горы Княгиня мы сейчас не дойдем. Немцы не пустят.

Мурзин задумался, поглаживая густую черную бороду. Гора Княгиня высотой тысяча триста семьдесят метров была намечена под основную базу отряда на территории Моравии. На ее вершину, где располагался древний заброшенный замок, можно было пробраться только туристскими тропами. Это обстоятельство соблазняло партизанских командиров. Мурзин и Ушияк намеревались перекрыть туристские тропы сетью застав и дозоров и сделать гору Княгиня неприступной для немцев. Теперь же, столкнувшись с крупными силами гитлеровцев и потеряв в неравном бою больше половины отряда, Ушияк и Мурзин не могли уже скрытно провести людей на вершину горы.

Мурзин достал из полевой сумки карту, развернул ее. До Княгини было не менее двадцати пяти километров.

– Знаешь что, Ян? – сказал он. – На этом холме все равно оставаться нельзя. Скоро немцы начнут прочесывать лес. Давай перейдем вот сюда. – Мурзин черкнул ногтем по карте. – Займем круговую оборону на этой вершине. Если фрицы потеряют наш след, за ночь переберемся и на Княгиню. А если нет, на этой горе обороняться легче, чем здесь. Смотри, до нее всего-то пять-шесть километров.

Теперь задумался Ян Ушияк. Склонился над картой и капитан Грековский.

– По-моему, капитан Мурзин дело предлагает, – сказал он и вопросительно посмотрел на Ушияка.

– Что ж, одна голова хорошо, а две лучше. Я согласен, Поднимайте людей.

И опять мокрые ветки деревьев хлестали в темноте партизан по лицу, острые сучья рвали в клочья одежду. Только это не давало изможденным людям заснуть на ходу. Дождь кончился, но по-прежнему хмурые тучи плыли в небе и, натыкаясь на лесистые горы, растекались по ущельям, уползали к вершинам. Вслед за ними карабкались уцелевшие бойцы партизанского отряда имени Яна Жижки. Раненых несли на самодельных носилках, того, кто мог передвигать ногами, поддерживали под руки.

К девяти утра достигли намеченной цели. Разместив людей для круговой обороны, выставив на склонах гор боевые дозоры, Ушияк распределил поровну оставшиеся боеприпасы, разрешил завтракать и отдыхать. Мурзин подозвал к себе радиста, которого вместе с рацией в течение всего вчерашнего боя надежно охраняла группа капитана Степанова, и приказал установить связь с Большой землей.

Но подготовить радиограмму в штаб партизанского движения Украины он так и не успел. Почти одновременно от всех боевых дозоров стали поступать сообщения о приближении немцев. Вскоре гитлеровцы со всех сторон окружили гору и, развернув цепи, двинулись в атаку.

– Экономить патроны! Без команды не стрелять! Подпустить вплотную и закидать гранатами! – командовали Ушияк и Мурзин.

Прячась за скалами, за каменными глыбами, партизаны приготовились к схватке. Немцы, вытянувшись в цепи, карабкались в гору. Лесной массив остался у них позади, и теперь лишь одинокие деревья да редкий кустарник могли служить им укрытием. Темно-зеленые шинели хорошо выделялись на голых склонах горы.

Когда немцы приблизились почти вплотную, на их головы градом полетели гранаты. Осколки с визгом крошили камень, врубались в распластанные, тела, а тех, кто пытался спастись бегством, догоняли партизанские пули. Но с противоположного склона горы уже начали наступать новые немецкие цепи. Зайдя с тыла, они намеревались застигнуть партизан врасплох. Но Ушияк и Мурзин своевременно разгадали маневр противника. Партизаны открыли по гитлеровцам жесточайший огонь. И на этом участке немцы были вынуждены отойти.

Через час, собравшись с силами, гитлеровцы вновь двинулись в атаку. Встреченные метким, дружным огнем, они так же, как и прежде, откатились назад, к лесу, оставив на склоне горы множество убитых и раненых.

Чтобы пополнить боеприпасы, Ушияк и Мурзин отобрали добровольцев и направили их собирать оружие и патроны на поле боя. Под перекрестным огнем несколько смельчаков выбрались из-за своих укрытий и, передвигаясь ползком от одного убитого немца к другому, подбирали автоматы, гранаты, сумки с патронами.

Отразив за день шесть яростных атак противника, Мурзин и Ушияк поняли, что дальнейшее продвижение в глубь Моравии грозит отряду полным уничтожением. Людей, способных еще держать оружие, оставалось немногим более ста человек. Необходимо было принимать срочные и решительные меры для сохранения основного ядра партизанского отряда.

И, словно угадав мысли своих командиров, первым заговорил об этом Иван Степанов. Он вплотную подошел к Мурзину, тихо зашептал ему на ухо:

– Капитан! Скоро начнет темнеть. Эта ночь – последний шанс на спасение. Если не уведете людей обратно в Словакию, все останемся здесь навсегда. А в Словакии есть возможность восстановить отряд, тогда и попытаемся вернуться в Моравию с новыми силами. Правильно я говорю?

Мурзин одобрительно кивнул головой.

– Та-ак! Сейчас пойду договорюсь с Ушияком. Будем прорываться из окружения. А ты гляди в оба за рацией и радистами. Их надо сохранить во что бы то ни стало.

– Будет сделано. Пока я жив, за них можете не беспокоиться.

Ушияка искать не пришлось. Он сам нашел Мурзина и высказал ту же мысль, что и Степанов:

– Как только стемнеет, идем назад в горы. Вернемся в Словакию, к Немчаку, на старую базу.

Из окружения удалось вырваться без особого кровопролития. Намереваясь утром окончательно расправиться с партизанами, немцы расположились на отдых у самого подножия горы. Ушияк же провел отряд лесом, через небольшую лощину, и партизаны вновь устремились в горы. Только боевое охранение наткнулось на немецкий дозор. Потеряв в короткой перестрелке двух бойцов, партизаны уничтожили дозорных и захватили в плен одного офицера.

На допросе тот откровенно признался, что их дивизия направлялась на восточный фронт, но в срочном порядке была выгружена из эшелона на станции Всетин и брошена в бой против партизан. Во вчерашнем сражении принимал участие только один полк этой дивизии, а к утру в этот район прибудут еще два батальона и дивизион артиллерии.

Очень скоро Ушияк и Мурзин убедились, что немец говорил правду. Все горные дороги в сторону Словакии были запружены немецкими войсками. По сообщениям разведчиков, высланных вперед по пути движения отряда, во всех крупных населенных пунктах расположились многочисленные немецкие гарнизоны. И горстка людей, насчитывавшая всего восемьдесят человек, – все, что осталось от партизанского отряда, – в течение трех суток двигалась в горах к словацкой границе глухими лесными тропами. И хоть обратный путь всегда кажется легче, партизаны этого не ощущали. Носилки с ранеными, думы о погибших товарищах легли на их плечи непомерным грузом.

Жители села Штавник встретили партизан как старых знакомых. Не зная еще об огромных потерях, понесенных отрядом – это держалось в тайне, – девушки нарядились в цветастые национальные платья. Лесник Немчак торопливо свежевал очередных кроликов, собираясь на славу угостить дорогих гостей. Заброшенные землянки в лесу у Штавника, вокруг покосившейся хижины лесника, вновь обрели хозяев.

В первую же ночь радисты установили связь с Большой землей. В подробнейшей радиограмме Мурзин и Ушияк сообщили в штаб партизанского движения Украины обо всем, что с ними произошло; донесли о потерях, о настроениях местного населения. Утром из Киева поступил приказ:

1. Пополнить силы отряда жителями Словакии.

2. Вести непрерывную разведку на территории Моравии.

3. Организовать диверсионные группы для взрыва мостов, железнодорожных эшелонов; складов с боеприпасами.

4. Ждать самолетов с грузами и готовить людей к новому походу в Моравию.

Одновременно в радиограмме указывалось, что в Банскую-Быстрицу вылетел полковник Асмолов, который назначен командующим всем партизанским движением в Словакии. Генерал Строкач предлагал Мурзину установить с ним связь и впредь планировать свои действия в соответствии с его указаниями.

Но послать связного к Асмолову так и не пришлось. Через несколько дней патрульные привели к Мурзину незнакомого человека, задержанного на подступах к партизанскому лагерю. Поздоровавшись, тот молча уселся на табуретку, распорол подкладку своего потрепанного пиджака и, достав оттуда сложенный вчетверо лист бумаги, протянул его Мурзину.

Обратив внимание на словацкий текст, написанный мелким почерком от руки, Мурзин хотел было послать патрульного за Ушияком, но, развернув листок, увидел на обратной стороне родные русские буквы:

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Предъявитель сего Ярослав Шольц действительно является уполномоченным Главного штаба партизанского движения Словакии. Ему предоставлено право:

а) выявлять и устанавливать связи с партизанскими отрядами и соединениями;

б) передавать отрядам и соединениям устные и письменные указания Главного штаба;

в) принимать от отрядов и соединений устные и письменные донесения для Главного штаба;

г) организовывать новые партизанские отряды и ставить им задачи.

Командующий партизанским движением Словакии

полковник Асмолов

Член Военного Совета Главного штаба партизанского движения Словакии

Сланский

– Та-ак! – протянул Мурзин, возвращая документ владельцу. – Асмолова я хорошо знаю. Мы собираемся к нему в штаб своего связного послать.

– Теперь это совсем не просто, – сказал Шольц на ломаном русском языке. – Немцы бросили на Словакию много карательных дивизий. Они близко подошли к Банской-Быстрице. У них много танков, артиллерии. Штаб партизанского движения будет уходить в горы…

За дверью послышался скрип деревянных ступенек. В землянку вошел Ян Ушияк, за ним следом показался Степанов.

– Знакомьтесь! Это командир отряда, – представил Mypзин Ушияка. – А это – представитель штаба партизанского движения Словакии.

Ярослав Шольц медленно поднялся, вытащил из кармана удостоверение и отдал его Ушияку. Тот быстро пробежал взглядом по строчкам, улыбнулся своей приветливой, дружелюбной улыбкой, протянул Шольцу руку.

– Если гора не идет к Магомету, тогда Магомет идет к горе.

– Ты, Ян, и эту поговорку знаешь? – удивился Мурзин.

– Я много знаю. Это народная мудрость. Еще русские полководцы Суворов, Кутузов любили народные поговорки, вставляли их в уставы для солдат. Я не есть хороший полководец, но очень люблю поговорки. Когда учил русский язык у вас в России, я нашел старый сборник Ребгарда. Там собраны русские и немецкие поговорки, и еще… Как то по-вашему? Да, пословицы. Тогда я много их запоминал… У вас говорят: «И у курицы сердце есть». А немцы говорят: «Амаисен хабен аух галле». Что есть одно и то же. А наш национальный герой Ян Жижка говорил: «Если вздохнуть всем народом – ветер будет». За то народ его и любил. Конечно, любили его и за то, что он с ними победы великие одерживал. Бил соединенные войска папы римского и германского императора Сигизмунда. А мы с одними немцами никак не разделаемся. А еще назвали себя именем Яна Жижки…

– Ему легче было, – вставил Мурзин. – У императора Сигизмунда танков не было.

– А у нас народ на нашей стороне, – отпарировал Ян Ушияк.

– К слову о народе, – вмешался в разговор Ярослав Шольц. – Я был в Жилине, был в Поважских Быстрицах. Там есть сильные подпольные организации. Свяжитесь с ними, они пришлют к вам людей. Обязательно установите связь о Остравой, с Всетином, Злином. В этих городах много чешских коммунистов. Они вам помогут вздохнуть полной грудью, тогда и ветер подует. А как у вас о оружием?

– Ждем самолет с Большой земли, – ответил Ушияк.

– Самолет – хорошо, Но старайтесь и сами добыть оружие у немцев. Во Всетине большой военный завод. Там пулеметы и автоматы для германской армии выпускают. Если свяжетесь с рабочими, они тоже оружием помогут. Помните: народ – ваша главная опора. Судруг Ушияк правильно это понял.

– А как у вас? Неужели не удержите Банскую-Быстрицу? Может, и там людей не хватает? – поинтересовался Мурзин.

– Люди есть. Советский Союз помогает. В Словакию пришла бригада Карасева «Александр Невский», бригада Кветинского, соединение подполковника Шукаева, бригады Егорова, Садиленко, Волкова, Морозова, Прокопюка, Иванова. Много отдельных партизанских отрядов…

Мурзин с радостью слушал знакомые фамилии партизанских командиров. Некоторых он знал понаслышке, с некоторыми познакомился в лесной школе под Киевом. А Шольц продолжал:

– Но немцы направили в Словакию очень много дивизий. Фашистский переворот в Венгрии позволил командующему оккупационными войсками генералу Гоффле бросить против Словацкого восстания крупные силы. Они вышли в тыл нашей обороны возле Телгарта и у Зволена, угрожают Банской-Быстрице. А это политический и военный центр восстания. Если падет Банская-Быстрица, надо уходить в горы, готовиться к партизанским действиям. Но наши генералы Голиан и Виест считают, что армия не способна сражаться партизанскими методами. – Шольц на минуту замолк, потом произнес раздумчиво: – Конечно, это политика. Генерал Виест прилетел из Лондона. Он выполняет приказы правительства Бенеша, которое не представляет себе местных условий. Американцы и англичане тоже хотят диктовать свою политику. Мы боимся, что в самый критический момент части словацкой армии не пойдут в горы.

– Неужели повстанческое командование уже не в состоянии оборонять район восстания? Ведь советские войска наступают на Дукле, они могут подоспеть на помощь словакам, – с пылом заговорил Степанов.

– Нет. Пока еще мы обороняемся. Но в последних числах сентября началось концентрированное наступление немцев на долину Турца. Повстанческие войска вынужденно оставили турчанский бассейн и город Мартин, чтобы не попасть в окружение. Немцы атаковали сразу с трех сторон: с запада, юга и востока. Потом фронт стабилизировался. А в октябре германское командование бросило в Словакию новые силы из Польши, а теперь еще из Венгрии. Немцы имеют большое преимущество в технике, у них много танков. На аэродром «Три дуба» по-прежнему каждую ночь подвозят оружие и боеприпасы из Советского Союза. Американцы и англичане тоже помогают понемногу. Но ведь танки по воздуху не перебросишь, тяжелую артиллерию тоже. А боши давят со всех сторон. Я говорю это, чтобы вы поняли обстановку. Но если немцы и возьмут Банскую-Быстрицу, то мы все равно не сложим оружия. На всей территории Словакии развернется партизанская война. Будем помогать Советской Армии громить бошей с тыла.

Долго еще продолжался этот разговор. Прощаясь, Ярослав Шольц обещал присылать людей из ближайших населенных пунктов, где действовали подпольные комитеты Коммунистической партии Словакии.

И вновь с каждым днем увеличивался отряд имени Яна Жижки. Люди шли не только из словацких городов и сел. Из Моравской Остравы с группой шахтеров пришел коммунист Козак. С пражского моторного завода привел группу чехов Карел Жальский. Из города Великие Карловицы подоспела группа патриотов во главе с чешским офицером Франтишеком Мола. Ушияк установил связь с рабочими военного завода города Всетин, и оттуда к партизанам привел новое пополнение рабочий Станислав Мика.

По-прежнему партизанские патрули задерживали и доставляли к Мурзину пробиравшихся на восток советских военнопленных, которым удавалось бежать из гитлеровских лагерей смерти. Так попали в отряд имени Яна Жижки защитник Севастополя – черноморский моряк Михаил Журавлев, балтиец Николай Перкусов и другие. Среди них были летчики и пехотинцы, танкисты и артиллеристы – словом, те, чей путь на Родину пролегал через окрестности села Штавник.

Люди были истощены до предела, жалкие лохмотья едва прикрывали наготу, но они жаждали одного: возможности немедленно вступить в борьбу с гитлеризмом. Мурзин по их бесхитростным рассказам уже представлял себе все ужасы плена. К слышанным ранее жутким историям прибавлялись новые свидетельства гитлеровских зверств.

И с еще большим ожесточением громили партизаны немецкие обозы, совершали диверсии на железных дорогах, взрывали склады с продовольствием и боеприпасами. К середине октября в отряде уже насчитывалось более трехсот человек. Чтобы раздобыть оружие, Ушияк и Мурзин разработали и провели крупную операцию.

Ночью отряд внезапно ворвался в небольшой городок Поважские Быстрицы, окружил военный завод. Перебив немецкую охрану, партизаны захватили много автоматов, винтовок и большое количество толовых шашек. Ящики с патронами и тол погрузили на две грузовые автомашины и увезли в лагерь. В родной лес возвращались увешанные новенькими автоматами.

Вскоре с Большой земли напомнили о необходимости перехода в Моравию. На совещании командиров, которое собрал Ян Ушияк, разгорелись жаркие споры. Ушияк и Грековский предлагали идти в Моравию всем отрядом сразу. Мурзин же рекомендовал направить поначалу небольшую маневренную группу, которая скрытно доберется до горы Княгиня и обеспечит там партизанскую базу, куда без особого риска переберется и остальная часть отряда. Такого же мнения придерживался и Степанов. В последних боях он отличился храбростью, умело руководил действием своей группы, и теперь Ушияк и Мурзин прислушивались к его советам.

В самый разгар спора в хижину лесника, в которой до сих пор располагался штаб отряда, вошел караульный и доложил, что командира спрашивает какой-то человек.

– Веди сюда! – разрешил Ушияк.

Через минуту в небольшую комнату, где совещались партизанские командиры, шагнул высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати восьми. Сняв светло-зеленую шляпу с маленькими полями, он приветливо поклонился.

– Судруг Ташиновский! Я ждал тебя еще утром! – воскликнул Ушияк, поднимаясь навстречу,

– Да. Я сам думал, что доберусь к тебе раньше. Но и теперь еще не так поздно.

– Знакомьтесь. Это Гаша Ташиновский, учитель из села Средняя Бычва, – представил Ушияк пришельца, пожимая ему руку. – Я вам о нем рассказывал. Он руководит самой сильной в Валашском крае подпольной коммунистической организацией.

По лицу Ташиновского скользнула застенчивая улыбка. Он молча поздоровался за руку с каждым из присутствующих.

– Садись, Гаша, – предложил Ушияк. – Рассказывай, что у вас нового.

Ташиновский не торопясь расстегнул пальто, присел на скамейку, заговорил тихим, глуховатым голосом:

– Твое задание, Ян, мы выполнили. С тех пор как встретил тебя на границе, создали боевую группу. Четырнадцать парней готовы идти в твой отряд. Оружие для них мы раздобыли. Хотел привести их с собой, но вспомнил твои слова, что ваш отряд скоро придет к нам в Моравию. Вот и подумал: зачем ребятам туда и обратно ходить? Пусть лучше они вас на нашей земле дождутся. – Он вопросительно оглядел окружающих.

– Может, и так, – согласился Ушияк. – Мы сейчас этот вопрос решаем. Я хочу весь отряд через границу вести. А они, – Ушияк кивнул на Мурзина и Степанова, – предлагают сначала небольшой группой отправиться. Человек тридцать – сорок хотят с собой взять, чтобы организовать партизанскую базу. А потом уж и остальным туда перебраться. Как думаешь, чей план лучше?

Ташиновский ответил не сразу. Он долго вертел в руках свою шляпу, потом, отложив ее в сторону, сказал:

– Они правильно говорят. Немцев на нашей земле сейчас много. В открытом бою они вас уничтожат. Надо идти маленькими группами, незаметно перейти границу, а дальше в наших Бескидах есть где укрыться. Если согласитесь, я сам проведу первую группу глухими тропами. Там только дикие горные козы встретиться могут.

– Хорошо! Пусть будет, как ты говоришь, – согласился Ушияк.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Ташиновский в прошлом охотник и прекрасно знает леса Валашского края. Узнав, что партизаны намечают создать свою базу на горе Княгиня, он беспрекословно одобрил этот выбор. Потом объяснил Мурзину, где будет поджидать партизан после перехода границы.

По единодушному мнению было решено, что первую группу из сорока человек поведет в Моравию капитан Мурзин. С ним вызвались идти Степанов и Грековский. Сам Ушияк с основными силами отряда должен оставаться в партизанском лагере над селом Штавник и ждать связного от Мурзина. В случае благополучного исхода задуманной операции этот же связной приведет Ушияка и остальных партизан в расположение группы Мурзина. На отбор людей и подготовку к трудному ночному походу оставалось всего два дня.

Солнце садилось за горы, когда Мурзин привел группу партизан в условленное место неподалеку от словацко-моравской границы. Гаша Ташиновский с двумя чешскими коммунистами уже поджидал их возле быстрой горной речушки. Сильный, пронизывающий ветер сквозил по ущелью, трепал верхушки деревьев, срывая с них посеревшую, высохшую листву. Сквозь прозрачную воду был отчетливо виден каждый камушек на дне, продолговатыми короткими тенями мелькала форель.

– Смотри, рыбы сколько. И никто не ловит, – сказал Степанов, обращаясь к Мурзину.

– Ишь чего надумал, – насмешливо ответил тот. – Сейчас не до рыбы. Люди сами друг друга ловят.

– Нешто це рыба, – вмешался в разговор бывший летчик Петр Будько. – От на Камчатке, то рыба. Я перед самой войной там служил. Река на краю аэродрома. То кета, то горбуша идет. Ткни в воду кол – метров десять стояком плывет, между рыбинами держится. Зайдешь в речку, бывало, и вилами кету на берег выбрасываешь. В каждой килограмм по пять, а то и все десять… – Будько вытянул левую руку и, стукнув себя по плечу ребром ладони, добавил: – Во какая. И не меньше. А здесь что? Малек, да и только…

Станислав Мика – рабочий из Всетина – недоверчиво поглядывал на Будько.

Партизаны сгрудились в густом кустарнике на берегу речушки. Мурзин и Ташиновский уже успели договориться о порядке перехода границы и теперь, дожидаясь наступления темноты, вместе со всеми принимали участие в разговоре.

Наконец Станислав Мика не выдержал, подошел к Мурзину, которого очень уважал, как старшего русского командира, и, кивая на Будько, спросил:

– Судруг велитель! То правда он говорит?

– Конечно, правда. Вот разобьем бошей, поедешь после победы к нам в гости, тогда и сам увидишь.

– О! Я мечтал поехать Россия. Я много слышал про ваша страна. Раньше нам про вас говорили плохо. Теперь мы знаем, что то было не так… А зачем вы не хотели помогать нам, когда боши пошли на Чехию и Моравию?..

– Это кто тебе так сказал? Слышь, Степанов! Будько! – обернулся Мурзин к товарищам. – Он говорит, что Советский Союз не хотел помогать Чехословакии, когда на них немцы двинулись.:

Разговор о рыбе прекратился. Будько, набычившись, шагнул к Мике.

– Это мы не хотели? – стукнул он себя в грудь кулаком. – А ты знаешь, что мою часть в ту пору аж с Камчатки в Белоруссию перебросили. У нас бомбы на самолетах подвешены были. Несколько дней просидели мы в боевой готовности, чтобы чехам помочь. Потом узнали, что Чемберлен в Мюнхене вашу родину продал. А правительство Польши не пустило нас к вам через свою территорию. За это польские паны сами головой поплатились.

Теперь и Гаша Ташиновский, и другие чехи удивленно смотрели на Будько.

– Это правда! – поддержал Мурзин бывшего летчика.

– Верно он говорит. Так было на самом деле, – присоединился к нему Степанов.

Чехи и словаки удовлетворенно закивали головой и на своем языке бурно принялись обсуждать впервые услышанную новость. В их быстром говоре трудно было что-либо разобрать. Но по тому, как часто и с какой интонацией произносилось имя Бенеша, Мурзин понял, что словацкие и чешские партизаны ругают бывшего президента Чехословакии. А несколько позже, уже на марше, когда моравская граница осталась позади, невольно вслушиваясь в разговоры своих боевых друзей, он почувствовал, что после этой беседы и без того хорошее отношение к советским людям стало еще теплее.

Ташиновский вел партизан давно заросшими туристскими тропами. За ночь они успели далеко углубиться на территорию протектората. Казалось, не будет конца этим горам со светлеющими пролысинами обнаженных вершин, с темным покрывалом густых лесов. Почти всю дорогу над головой светила яркая луна, освещая причудливые контуры гор.

Перед рассветом партизаны выбрались на скалистую возвышенность и разместились за скалами. Когда окончательно рассвело, они разглядели внизу причудливо извивающиеся ленточки дорог, просторную долину, окутанную сизой утренней дымкой.

Весь день отсыпались утомленные люди, а вечером двинулись дальше в путь. И вновь прохладная осенняя ночь скрыла партизан от вражеских глаз. За эту ночь они прошли целых тридцать пять километров. К утру рюкзаки с боеприпасами и провизией казались втрое тяжелей. Ремни автоматов терли шею, клонили к земле. Но впереди уже маячила поросшая лесом вершина горы Княгиня, и партизаны из последних сил начали взбираться по склону.

Завидев людей, дикие козы шарахались в стороны, проворно скрывались в зарослях леса. Стадо кабанов с пронзительным визгом метнулось почти из-под самых ног. Страстный охотник, Мурзин еле сдержался, чтобы не пустить им вдогонку автоматную очередь.

– Вот он, Чертов млин, – сказал Гаша Ташиновский, указывая Мурзину на развалины древнего замка, видневшиеся на самой макушке горы. – Когда-то здесь стояли войска самого Яна Жижки. Оттуда Моравия видна на сто километров. Там раньше сходились все туристические тропинки. Еще метров триста, и мы у цели.

– Та-ак! Давай поднажмем, судруг Ташиновский.

Но последние метры давались все труднее и труднее. Сказывалась значительная высота. Ноги словно прилипали к земле. На теле проступала испарина.

Неожиданно деревья расступились, открыв небольшую покатую полянку, на верхнем краю которой примостился заколоченный туристский домик.

– На сегодня хватит, – сказал Мурзин. – В этом доме мы вое уместимся.

Он первым ступил на просторную террасу, пристроенную вдоль длинной стены, обращенной к солнцу, и огляделся. До самого горизонта в голубоватой дымке простиралась холмистая долина, покрытая лугами и лесом. А дальше громоздились горы.

Партизаны со скрежетом вырывали доски, которыми были забиты двери и окна. Всем хотелось поскорее разместиться на отдых. Комнаты в доме оказались пыльными и захламленными. Видно было, что здесь давно не ступала нога человека. На железных кроватях валялись потрепанные матрацы, стулья и кресла были уложены штабелями.

– Настоящий курорт, – пошутил Мурзин, подмигнув Степанову. – И высота подходящая. Так что для летчиков условия как в полете.

– Да! Если не сорвемся в штопор, отсюда немцам в хвост заходить удобно. Дал короткую очередь, и отворачивай в сторону, – шуткой на шутку ответил Степанов.

– А что надо делать, чтобы в штопор не сорваться? – поинтересовался Мурзин.

– Ничего особенного. Просто нельзя терять скорость.

– Та-ак! Правильно говоришь. Тогда не медли. Выделяй патрулей во все стороны, выставляй часовых, остальным спать. Здесь и обоснуемся.

– Что ж, место вполне подходящее. Туристов, наверное, в ближайшее время не предвидится.

Немного передохнув, Мурзин в сопровождении Гаши Ташиновского обследовал местность вокруг новой базы. Затем они поднялись на вершину горы и пробрались в мрачное подземелье разрушенного замка. Единственными обитателями этих сырых подвалов были летучие мыши.

«На крайний случай и здесь перезимовать можно, – мысленно прикидывал он. – Зимой по глубокому снегу немцы сюда не сунутся».

Вечером, поблагодарив Ташиновского, Мурзин отпустил его домой, в Среднюю Бычву, вместе с двумя другими проводниками. Гаша обещал наведаться через несколько дней и привести своих людей, которые решили стать партизанами. Он собирался доставить с ними и хлеб, и сало, и соль, и сахар.

– А мясо сами добудете. Дичи здесь много, – оказал он Мурзину на прощание.

После его ухода Мурзин обошел дом, чтобы проверить, как устроились партизаны. Настроение у всех было приподнятое, люди чувствовали себя в безопасности.

– Ну, кто найдет дорогу обратно к селу Штавник? – спросил Мурзин, проходя в одну из комнат.

– Зачем искать? Я, пан велитель, сюда еще мальчиком с батькой ходил. То правда же, – ответил молодой невысокий чех.

Мурзин подозвал к себе бывшего артиллериста – лейтенанта Настенко и приказал:

– Собирайся, Василий! Пойдешь с этим чехом назад к Ушияку. Доложишь все как есть: прошли успешно, разместились на горе Княгиня, местность подходящая. И жить и воевать можно. Пусть собирает все партизанские группы и ведет сюда. Укажите отряду путь. Так что, извини, брат, придется тебе во второй раз эту дорогу отмерить. Надеюсь на тебя, парень ты крепкий, не подведешь.

– Слушаюсь, товарищ капитан! Будет исполнено! – Настенко молодцевато приложил руку к старой, потрепанной кепке, повернулся кругом и, шагнув к своей койке, взял автомат.

– Молодец! Службу помнишь, – сказал ему вдогонку Мурзин.

Проводив лейтенанта Настенко и чеха-проводника до леса, Мурзин вернулся в туристский домик и прошел в комнату, где расположились Грековский и Степанов. Здесь же заботливыми руками партизан была приготовлена постель и для него. Правда, не было на ней ни подушки, ни одеяла, но лежал мягкий волосяной матрац. За годы партизанской жизни Мурзин привык к тому, что подушку заменяла ему полевая сумка, а одеялом служила черная кожаная куртка, с которой он никогда не разлучался.

Стянув сапоги, он, не раздеваясь, лег на кровать, вытянул натруженные за день ноги. Рядом на стуле коптил фитиль самодельной лампы, сработанной партизанами из гильзы артиллерийского снаряда. Лежавший на соседней кровати Степанов повернулся к Мурзину, произнес мечтательно:

– Эх, сейчас бы свеженькую московскую газетку. Прочитать бы, что там у нас творится. Небось вся страна к ноябрьским праздникам готовится. В Москве, наверно, давно уже затемнение сняли. В этом году, считай, всю нашу землю от гадов освободили.

От этих слов невольно заныло сердце. Последние дни Мурзин был так загружен организацией надежной охраны отряда, комплектованием боевых партизанских групп, обработкой нескончаемого потока разведывательной информации, диверсионными вылазками, что на воспоминания совсем не хватало времени. Но чем бы он ни занимался, он думал о Родине. С ней были связаны все надежды на будущее, ради нее находился он здесь и был готов пожертвовать даже собственной жизнью.

И сейчас слова Степанова вызвали целую бурю воспоминаний. В памяти возникли горящие села Белоруссии, опаленная, истерзанная земля сорок первого года. Смоченный дождем и надорванный номер газеты «Известия», которую подобрали в поле бойцы, выбиравшиеся вместе с ним из окружения. И он ответил Степанову:

– Вшестером мы выбирались. Голодные, оборванные. Уж и не надеялись добраться до своих. И вдруг нашли в поле газету «Известия». Вот то была радость! Рвали ее друг у друга из рук. А там черным по белому написано: Москва стоит, дерутся наши! Как сейчас, помню: было это 21 октября, а газета была от 20го. Видно, какой-нибудь летчик из пролетавшего самолета сбросил. Спасибо ему на том… Поклялись мы в тот день друг перед другом, что выберемся из окружения, и выбрались, А пока шли по деревням да по селам, эту газету народ до дыр зачитал. Очень она кстати пришлась.

Мурзин умолк, задумавшись. Степанов сказал со вздохом:

– Да-а! Трудное было время. Прямо надо сказать – тяжелое. Тем и славен народ наш и партия наша, что выстояли. Если б не партия коммунистов, трудно было бы сказать, чем бы все это кончилось. А теперь что! Теперь дело к победе движется…

Заслышав сонное дыхание Мурзина, Степанов замолчал. За стеной надрывно завывал ветер, монотонно поскрипывали стволы вековых деревьев. Керосиновый светильник нещадно коптил в потолок. Откуда-то издалека донесся рокот пролетающего самолета. «Видно, на Берлин», – подумал Степанов, притушив фитиль самодельной лампы.

Рано утром Мурзин сам обошел боевые посты охранения, поговорил с патрульными, наметил, где лучше расположить секреты. Вернувшись в туристский домик, он устроился на веранде. В комнату заходить не хотелось. С наслаждением вдыхал чистый горный воздух и любовался сказочной далью, простиравшейся до самого горизонта. Вокруг шумел лес, ставший для него за годы войны и пристанищем, и надежной защитой.

Партизаны еще спали, когда в нижнем лесу послышался громкий говор. Мурзин насторожился. Еще вчера он мысленно разграничил этот лес на верхний и нижний. Верхним назвал тот, что круто уползал к вершине. А нижним – тот, который спускался от покатой поляны до самого подножия горы Княгиня. Сомнений не было, разговор доносился именно из нижнего леса.

Мурзин хотел было поднять тревогу, но разглядел за деревьями двух патрульных. Через минуту они вывели на поляну человека со связанными сзади руками.

– Пан велитель! – доложил Мурзину один из патрульных. – Мы поймали его в лесу.

Насмерть перепуганный человек дрожал всем телом. Был он худощав, с морщинистым старым лицом. В глазах его было столько мольбы и отчаяния, что Мурзин невольно почувствовал к нему жалость.

– Развяжите его! – приказал он патрульным. – И так никуда не денется.

Когда руки старика были освобождены от веревок, он перекрестился и грохнулся на колени.

– Пан велитель! Пан велитель! – Он затараторил что-то, на чешском языке, поминутно тыча себя кулаком в грудь.

Из его слов Мурзин ничего не понял.

– Кто ты такой? И зачем пришел в этот лес?

– Он лесной рабочий, – перевел один из патрульных, чех. – Его зовут Ян Ткач. Он живет недалеко в селе. Говорит, что у него пропала корова. Второй день разыскивает ее в лесу.

Старик быстро переводил испуганный взгляд с Мурзина на патрульных и снова на Мурзина.

– Спроси у него, нет ли здесь поблизости немцев. И знает ли он, кто мы такие?

Переговорив со стариком, патрульный доложил:

– Нет. Немцы сюда не заходят. Самый ближайший гарнизон находится в городе Всетин. Это километров тридцать отсюда. А про нас говорит, что мы прилетели из Англии. Говорит, что однажды ночью он видел, как мы спускались на парашютах, – патрульный рассмеялся. – Еще он просит отпустить, его. Говорит, что сам не любит фашистов и хочет нам помогать.

– Ано! Ано! То е правда же! – заговорил старик, видимо поняв, о чем идет речь.

– Хорошо! Скажи ему, что мы его отпустим. Но сначала пусть поклянется, что будет молчать. Да и еще пусть покажет, где он видел парашютистов.

Узнав, что его отпускают, старик обрадованно поклонился Мурзину. Потом быстро вытянул руку в сторону невысокого, поросшего лесом холма, расположенного в шести-семи километрах от горы Княгиня.

– Он говорит, что парашютисты опускались там, – перевел патрульный.

– Та-ак! Как же он узнал, откуда они?

Переговорив со стариком, патрульный доложил:

– Оказывается, эти парашютисты – чехи. Они приходили в село и покупали у жителей продукты. Сказали, что прилетели из Англии.

Мурзин облегченно вздохнул. «Если крестьяне не выдали немцам английских парашютистов, то, вероятно, не станут; выдавать и нас», – подумал он и, отпустив старика, пошел будить Степанова и Грековского.

Когда Мурзин рассказал им об английских парашютистах, Степанов нахмурился.

– Придется устанавливать с ними дипломатические отношения, – сказал он после минутной паузы. – Видимо, это посланцы правительства Бенеша… А может быть, и агенты английской разведки… Но этим вроде бы нечего делать в Моравии. Слишком уж далеко мы от второго фронта. Хотя с политической точки зрения англичане могут интересоваться тем, что здесь происходит. Словом, надо будет держать с ними ухо востро… А то невзначай постреляем друг друга.

– Та-ак! Видно, тебе, Иван Петрович, и придется пойти к ним парламентером. Ты хоть немножко английский знаешь…

Но Степанову не пришлось идти к англичанам. Пока Мурзин собирался отправить разведчиков для выяснения места расположения английских парашютистов, те сами прислали своих парламентеров на гору Княгиня. На партизанской заставе дозорные задержали двух чехов-десантников, которые потребовали доставить их к командиру. Но после случая с Яном Ткачем Мурзин запретил партизанам приводить задержанных к туристскому домику. И теперь дозорный, прибежавший доложить о случившемся, спрашивал, что делать с этими двумя.

– Подожди меня здесь. Сейчас вместе пойдем к вам на пост, – сказал Мурзин и вернулся в дом за Степановым.

Спускаясь вниз по лесной тропе, Мурзин обдумывал различные варианты предстоящего разговора. И хотя он не знал, что хотят от него английские парашютисты, бесповоротно решил не раскрывать им своих дальнейших планов.

Наконец тропа привела к небольшой лощинке, где в зарослях кустарника маскировался партизанский пост. Завидев Мурзина и капитана Степанова, двое дозорных встали с земли. За ними поднялись и два английских десантника. Оказалось, что один из них неплохо говорит по-русски.

Он рассказал Мурзину, что их группа прилетела из Англии по указанию правительства Бенеша и имеет задание вести разведку в этом районе. Командует этой группой штабс-капитан чехословацкой армии Йозеф Отиск, который приглашает партизанского командира на свою базу для переговоров о совместных действиях.

Стоявший позади десантников капитан Степанов решительно замотал головой.

– Откуда вы узнали, что здесь партизаны? – спросил Мурзин.

– О! Мы имеем хороших разведчиков. Еще вчера они доложили штабс-капитану Отиску о том, что на горе Княгиня появились советские партизаны. Мы рады приветствовать вас на нашей земле. Мы надеемся, что вы поможете нам освободить нашу родину. Пойдемте. Штабс-капитан ждет вас в нашем лагере, – настойчиво повторил десантник,

– Та-ак! – Мурзин погладил свою густую черную бороду. – Насчет советских партизан ваши разведчики ошиблись. Наш отряд состоит из чехов и словаков. Кого же ваш командир собирается приветствовать на их земле? К тому же мы не будем действовать в этом районе. Сегодня ночью я уведу отряд в другое место.

– Что же передать штабс-капитану Отиску? Что вы не желаете с ним встретиться?

– Нет, зачем же так? В этой войне мы союзники. У нас один враг – немецкий фашизм. Просто скажите вашему командиру, что я не завидую его разведчикам. Они болтливы. Уже по всему Валашскому краю известно, что сюда прилетели парашютисты из Англии. У меня нет гарантии, что и о нашей встрече не будут оповещены все местные жители. А я привык извещать немцев о своем присутствии другим способом.

На этом деловые переговоры закончились. Угостив партизан английскими сигаретами, десантники удалились.

Мурзин полагал, что теперь представители лондонского правительства доктора Бенеша оставят его в покое. Но он ошибся.

Вечером на партизанскую базу явился сам штабс-капитан Отиск. И вновь пришлось вести деликатные переговоры. Переводчиком был капитан Степанов, так как штабс-капитан предпочел изъясняться на английском языке.

Он объяснил Мурзину, что его малочисленная группа заброшена в этот район под кодовым названием «Вольфрам» для ведения разведки и связи с местными группами сопротивления и состоит всего лишь из шести офицеров чехословацкой армии.

– Таким образом, – продолжал штабс-капитан Отиск, – мы сами не в состоянии проводить боевые операции против бошей. А у вас, по моим сведениям, имеются достаточные силы. Исходя из этого, я предлагаю вам от имени законного правительства Чехословацкой Республики, от имени президента Бенеша, который руководит силами Сопротивления из Лондона, совместные действия против нашего общего врага – германского фашизма.

Для этого нам следует объединить наши группы и вести борьбу сообща. Командовать нашими людьми мы также будем вместе. И вы не пожалеете об этом. У меня имеется крупная сумма денег для закупки продовольствия, есть много поддельных карточек на продукты. Этим нас щедро снабдили в Лондоне… Вот список моих офицеров. Они чехи и прекрасно знают местные условия.

Командир десантной группы «Вольфрам» вытащил из нагрудного кармана небольшой листок и протянул его Мурзину. Увидев на бумаге английский шрифт, Мурзин передал листок Степанову.

– На, прочитай, о чем здесь пишут.

– «Всем руководителям подпольных сил Сопротивления, – начал переводить Степанов. – Парашютно-десантная группа «Вольфрам» под командованием штабс-капитана Йозефа Отиска, в составе штабс-капитана Чернота, старшего лейтенанта Ржезничека, старшего лейтенанта Берского, старшего лейтенанта Матула и лейтенанта Свободы заброшена 13 сентября 1944 года в районе села Славич с целью объединения и руководства всеми патриотическими группами Сопротивления в этом районе. Просим оказывать им содействие и всемерную помощь…» А дальше следует подпись: «От имени правительства Чехословацкой Республики…»

– Почему же от имени чехословацкого правительства обращение к чехам написано на английском языке? – перебил Мурзин Степанова.

После того как Степанов перевел вопрос Мурзина, штабс-капитан Отиск достал из кармана второй такой. же листок и, развернув, показал его Мурзину.

– Здесь то же самое на чешском языке, – пояснил Степанов.

– Та-ак! – задумчиво протянул Мурзин. – Все это хорошо. Но я думаю, что объединяться нам не следует. Вы действуйте по указаниям правительства Бенеша. Мы – по указаниям подпольного ЦК Компартии Чехословакии. Зачем же нам все усложнять?

– Скажи ему, что я только начальник штаба, – попросил он Степанова. – А командир отряда – гражданин Чехословацкой Республики Ян Ушияк. Он придет сюда через несколько дней. Пусть тогда с ним и договаривается.

Услышав это, Отиск недоверчиво посмотрел на Мурзина. Неторопливо спрятал в карман листочки с призывами правительства Бенеша. И вдруг, спохватившись, извлек из брюк солидную пачку немецких рейхсмарок и протянул ее Мурзину. От денег Мурзин категорически отказался. Штабс-капитан Отиск холодно попрощался с партизанами и отправился восвояси в сопровождении все тех же двух десантников-парашютистов, которые приходили от него еще раньше.

На обратном пути к партизанской хате Степанов спросил Мурзина:

– Юра! Зачем ты ему про Ушияка сказал?

– Так лучше будет. Видно, он действительно догадался, что мы советские партизаны. Пусть он теперь с Ушияком познакомится. Может, поймет кое-что. К тому же, когда Ушияк придет, у нас радиостанция будет. Свяжемся с Киевом. Доложим об «англичанах». Возможно, с ними действительно лучше в контакте действовать.

– Что ж, может быть, ты и прав. Из Киева Лондон лучше видно…

На другой день в голубом безоблачном небе появились английские бомбардировщики. Они пролетели над горой Княгиня на незначительной высоте и высыпали осколочные бомбы в районе расположения партизанского лагеря. К счастью, только трое партизан получили легкие ранения. Покружившись над туристским домиком, самолеты хлестнули по лесу пулеметным огнем, покачали на прощанье крыльями и улетели на запад.

– Хороши союзнички! – сказал Степанов Мурзину. – Попадись мне сейчас этот штабс-капитан Отиск, я б ему морду набил, гаду.

– А. может, это твой английский знакомый бомбы на нас высыпал?

– Какой знакомый? – не понял Степанов.

– Ну тот, с которым тебя над Берлином сбили.

– Нет. Тот на американских «летающих крепостях» ходит, а это английские «либерти». Да и вряд ли он через Ла-Манш перебрался. Небось, если немцы не сцапали, отсиживается сейчас где-нибудь в Бельгии или во Франции. – Степанов замолчал, задумался, потом промолвил со вздохом: – А хоть бы и он. Я этих летчиков не виню. Народ они подневольный: куда им прикажут бомбы кидать – туда и швыряют. А вот штабс-капитан Отиск и его хозяева в Лондоне – это сволочи настоящие.

Целый день в партизанском лагере только и говорили о налете английских бомбардировщиков. А под вечер к партизанам прибежал запыхавшийся Ян Ткач. Взволнованный старик сообщил, что в их село пришли немцы, не менее двухсот человек, которые собираются на гору Княгиня, чтобы посмотреть, зачем сюда прилетали английские самолеты. Вопреки запрету, дозорные привели Яна Ткача к Мурзину.

Узнав, в чем дело, Мурзин с благодарностью обнял старика:

– Вельми дякуем, пан Ткач!

– Но я не пан, я е судруг. Товарищ, – смущаясь, сказал тот по-русски.

После его ухода Мурзин, посоветовавшись со Степановым, с Грековским, решил уводить отряд в горы. Он приказал немедленно сжечь туристскую хату, чтобы немцы не обнаружили никаких следов пребывания партизан. По боевой тревоге были сняты сторожевые посты и дозоры.

Через час на горе Княгиня не осталось ни одного партизана. Только вольный ветер гулял по лесу да дикие козы пугливо принюхивались к запаху гари.

Совершив лихой марш-бросок на пятнадцать километров, отряд Мурзина пробрался в небольшую горную лощину, где случайно оказалась такая же заброшенная туристическая база. Правда, не было в ней кроватей и стульев, но добротный деревянный пол понравился партизанам: не придется спать на сырой осенней земле. Здесь, подальше от «друзей», прилетевших из Лондона, Мурзин и решил развернуть основную партизанскую базу отряда имени Яна Жижки.

Через несколько дней разведчики, ходившие на гору Княгиня встречать Ушияка, сообщили, что немцы действительно приходили к сожженному туристскому домику, но, очевидно, у них не возникло никаких подозрений, потому что они довольно быстро покинули гору. Вскоре и Ян Ушияк вместе с основной массой отряда, со штабом и радистами пришел в лощину, где его поджидал Мурзин.

После радостной встречи, после крепких дружеских объятий Ушияк рассказал Мурзину о тяжелом бое, который пришлось выдержать отряду возле старой партизанской базы над селом Штавник.

– Я уж думал, твою группу разбили, ребят взяли в плен. Иначе откуда боши могли узнать про наш лагерь. Ночью окружили лес над Штавником, а утром пошли прочесывать. Дом лесника Немчака спалили. Жители едва ноги успели унести. Да и то не все. Много народу погибло. Мы тоже большие потери понесли, пока из окружения прорывались. Немцев больше трех батальонов было. Думаю, что нашу оборону они хорошо знали. Потому на пулеметные гнезда не шли. Выбрали, откуда меньше всего их ждали…

– Возможно, мы предателя пригрели? Как думаешь, Ян, может такое быть?

– Конечно, всякое может случиться. Придется присматриваться к людям.

– И главное, медлить с этим делом нельзя. А то и здесь нас накрыть могут. Надо запретить покидать лагерь без нашего ведома. Дай указание патрулям и дозорным без пароля из лагеря никого не выпускать.

Мурзин рассказал Ушияку о встрече с английскими десантниками и о том, почему вынужден был увести людей с горы Княгиня. А вечером, когда радисты установили связь с Большой землей, в Киев ушла подробная радиограмма о благополучном переходе партизанского отряда имени Яна Жижки из Словакии на Моравскую землю.

Октябрь был уже на исходе. По утрам все чаще сырая земля покрывалась морозным инеем. Партизаны целыми днями не выпускали из рук лопаты: отрывали землянки и бункеры, готовились к зиме. Туристский домик вмещал лишь сорок человек, а в отряде насчитывалось более трехсот. Холодные ветры заставляли быстрее вгрызаться в землю, чтобы до наступления холодов обрести надежный теплый угол.

Одновременно связные Ушияка разбрелись по всему Валашскому краю и по Моравии, устанавливая связь с подпольными коммунистическими ячейками в городах и крупных населенных пунктах. Для встречи с руководителями подполья частенько уходил из партизанского лагеря и сам Ушияк.

Однажды в его отсутствие к Мурзину обратились два партизана: чех Микало Дубкала и русский фельдшер Латынов. Они оба прилетели в Чехословакию из Киева еще в первой группе отряда во главе с Ушияком и потому пользовались особым доверием.

Разговор начал фельдшер Латынов:

– Товарищ капитан! У нас на подозрении один человек. Пришел в лагерь еще над Штавником. Ходил, приглядывался. Ушияк его часто из леса отпускал. Когда немцы на нас напали, он все вроде бы норовил к ним перебежать. В атаку все рвался. Один! Мы вот с Дубкала его придержали.

– Ано, ано! – подтвердил чех. – Я думаю, он чужой человек. Не есть хороший.

– Кто такой? – торопливо спросил Мурзин.

– Надпоручик Дворжак, – почти одновременно ответили партизаны.

– Я о нем Ушияку докладывал, когда мы из Словакии сюда шли, – добавил фельдшер Латынов,

– Ну и что же Ушияк?

– Сказал, разберемся. А сам этого Дворжака вчера опять из лагеря куда-то послал.

– Какой он из себя, этот Дворжак?

– Да вы его знаете, наверно. Он в толстом мохнатом свитере ходит, с тросточкой.

Мурзин сразу же вспомнил невысокого худощавого блондина с волнистой копной волос. Его впалые глаза всегда были скрыты очками в роговой оправе. Еще тогда, когда Мурзин увидел его впервые, этот человек вызвал какое-то необъяснимое чувство неприязни. Но Ушияк сказал, что Дворжак прислан в отряд из подпольного центра Праги и предъявил соответствующие документы.

В последующем надпоручик Дворжак, хоть и выглядел как-то не по-партизански, щеголем – ходил в коротких туристских брюках, горных ботинках и с неизменной тросточкой, – подозрений не вызывал. Теперь же, услышав недоброе от проверенных людей, Мурзин насторожился.

– Хорошо! Я разберусь с ним сам. Только больше никому об этом не говорить! – приказал он Латынову и Дубкала.

«Почему же Ушияк ничего не рассказал мне о нем, хотя и был предупрежден партизанами? – раздумывал Мурзин, оставшись один. – Поговорить с Ушняком или самому заняться проверкой этого Дворжака? Лучше попробую сам. Зачем отвлекать Ушияка от дела?»

Мурзин выглянул из свежевырытой штабной землянки и попросил посыльного разыскать партизана Козака. Этого чешского шахтера-коммуниста он хорошо знал, полюбил его за прямоту суждений, за смелость и решительность в бою.

Когда коренастый крепыш Козак, добродушно улыбаясь, спустился в землянку, Мурзин плотно прикрыл входную дверь.

– Садись, судруг Козак! Я хочу поручить тебе очень важное, ответственное задание.

Козак присел на краешек нар и вопросительно поглядывал на капитана.

– Ты надпоручика Дворжака знаешь?

– Ано! – Козак утвердительно кивнул головой.

– У меня есть подозрение, что это не наш человек. Поэтому я хочу попросить тебя, чтобы ты не спускал с него глаз. Ты должен следить за каждым его шагом. Возьми себе в помощники Михайло Дубкала. Я ему об этом скажу. Вы вместе отвечаете мне за Дворжака головой. Без моего разрешения он не должен уходить из этого леса. Ты понял?.. Пока я его не проверю, мы не можем спокойно здесь находиться.

– Ано! А как то можно проверить?

– Об этом я побеспокоюсь сам. Но ты понимаешь, что никто, кроме нас, не должен об этом знать?

– Ладно. Все сделаю.

Мурзин доверительно пожал крепкую руку шахтера.

…Через два дня Дворжак вернулся в лагерь. А еще через несколько дней Мурзин вызвал его утром и приказал отправиться в село Средняя Бычва для встречи с представителями подпольной организации.

– Эти двое придут из города Валашские Мезеричи. Они будут в ресторане у Кубоча в три часа дня. К этому времени вы должны сидеть за столиком. Закажите себе обед. Они сами подойдут к вам. Пароль: «Вы приехали из Всетина?» Ответите им: «Нет. Я из Праги». Тогда они сядут с вами обедать и передадут пакет для меня и Ушияка. Этот пакет с важными сведениями, Вы немедленно доставите его сюда.

– Хорошо! – Дворжак снял роговые очки, вытащил чистый носовой платок и тщательно протер стекла.

Только теперь Мурзин впервые разглядел его холодные голубые глаза… Да, человек этот определенно не нравился Мурзину. Однако за свою короткую, но богатую опытом жизнь капитан не раз убеждался в том, как обманчива бывает человеческая внешность. В общем-то судить о человеке надо по его поступкам, а не по тому, нравится тебе или не нравится его наружность или одежда. Поэтому, подавив в себе чувство неприязни, Мурзин сказал:

– Торопитесь. У вас остается не так много времени. Вечером вы должны вернуться обратно.

– А Ян Ушияк знает об этих людях?

– Почему вас это интересует?

Дворжак ничего не ответил. Надел свои темные очки, и глаза его снова стали невидимыми.

– Выполняйте приказание, – сухо сказал Мурзин.

Дворжак поклонился и вышел. Да, сомнительный человек, а может, просто его независимая манера держаться вызывает раздражение? Кланяется так, словно у них была светская беседа, а не разговор о боевом задании.

Весь день Мурзин с нетерпением ожидал наступления темноты. По его заданию Гаша Ташиновскнй с одним из своих подпольщиков должен был явиться в ресторан Кубоча и под видом представителей подпольщиков передать Дворжаку опечатанный сургучом пакет, заготовленный самим Мурзиным. В пакете содержались сведения о двух немецких складах оружия…

Следившиеза Дворжаком партизаны Козак и Дубкала и на этот раз не отставали от него ни на шаг. Вернувшись вечером в лагерь, они доложили Мурзину, что Дворжак ходил в село Средняя Бычва, был в ресторане. На обратном пути в трех километрax от села он долго сидел под большим одиноким дубом и вскрывал какой-то пакет. А когда стемнело, зашел в лес и скрылся во мраке. Потеряв его из виду, партизаны поспешили на базу.

Эту ночь Мурзин долго не спал, ворочался с боку на бок, поджидал возвращения Дворжака. Но тот вернулся лишь утром. Пришел весь мокрый, будто нарочно вывалялся в грязи. Молча отдал отсыревший пакет с отвалившимися сургучными печатями.

– В чем дело? – спросил Мурзин, пытаясь проникнуть взглядом за стекла его очков.

– Ночью переходил речушку, чуть не утонул. Споткнулся о камень, упал в воду. – Дворжак виновато опустил голову. – Всю ночь сушил одежду у одного пастуха.

Мурзин надорвал конверт, с трудом вытащил размокшую записку. Написанные чернильным карандашом буквы расползлись по бумаге. Нельзя было разобрать ни слова.

Понимая бессмысленность дальнейшего разговора, Мурзин отпустил Дворжака отдыхать, но предупредил, что отныне ему, как и всем остальным партизанам, запрещается покидать лагерь без особого разрешения. Серьезное подозрение, волновавшее Мурзина после разговора с Латыновым и Дубкала, укрепилось теперь окончательно.

Ян Ушияк вернулся из Всетина в приподнятом настроении.

– Вставай, Юра! – растолкал он Мурзина, дремавшего на нарах. – Дело надо решать.

Мурзин поднялся, протер глаза, уселся на нарах, по-турецки скрестив ноги.

– Что там у тебя? – спросил он зевая.

– Встречался с представителями подпольных организаций Злина и Всетина. Они просят организовать партизанские отряды в их районе. Обещают оружие, людей, деньги, продовольствие. Местность там подходящая, не хуже, чем здесь. Кругом горы, лес. Вот я и думаю, кого нам выделить на это дело?

Мурзил оживился. Сонливости словно и не бывало.

– Тут решать нечего: Степанов и Грековский. Вот тебе два готовых командира отрядов. Дать им каждому по пятьдесят человек проверенных партизан. А там отряды сами разрастутся. И у нас еще человек триста останется. В целом получится уже не отряд, а бригада. Как мыслишь?

– Я не против. И один, и другой – капитаны. Оба хорошо дрались в последних боях. Доверить им можно. Завтра с утра определим районы их действий, подберем людей – и пусть отправляются бить бошей.

– Смотри, Ян, что у нас получится. – Мурзин уже успел развернуть карту. – Степанов в районе Злина оседлает железную дорогу Бреслав – Преров и будет прикрывать подход к нам из Моравской долины. Грековский перережет железную дорогу Всетин – Валашские Мезеричи и станет нашим ближайшим заслоном…

– То я уже сам понял. Тут дело ясно. Теперь вот еще одно: к руководителям Всетинского подполья приходили представители генерала Лужа из Брно. Генерал тот возглавляет военную подпольную организацию на Моравии. Они хотят установить с нами связь, просят прислать наших представителей…

– А что мы можем ждать от генерала Лужа? – перебил Ушияка Мурзин.

– Надо послушать, что он предложит.

– Может быть, он, как генерал Голиан в Словакии, хочет поднять восстание чешских воинских частей в Моравии?

– Может, и так. Только генерала Голиана больше нет. Я не успел сказать тебе печальные вести: Банская-Быстрица пала двадцать седьмого октября. Это три дня назад. Генералы Голиан и Виест сдались в плен бошам. Словацкое национальное восстание в городах подавлено. Но партизанские бригады успели уйти в горы. Полковник Асмолов теперь один командует всеми словацкими повстанцами.

Это известие хотя и не было совсем неожиданным, все же ошеломило Мурзина. До него и раньше доходили сведения о тяжелом положении в Словакии, но он продолжал верить, что все обойдется благополучно. Считал, что повстанческие части и партизаны удержат Банскую-Быстрицу, как знамя восставших против гитлеровской тирании.

– Та-ак! Наверно, много дивизий сняли немцы с восточного фронта, если сумели оттеснить повстанцев в горы.

– То правда же! – ответил Ушияк. – Но с генералом Лужа все равно надо установить связь. Узнаем, о чем он думает.

– А где он предлагает встретиться?

– Надо посылать человека в Брно.

– Кого пошлем?

– Есть у меня один связной… Надпоручик Дворжак.

Мурзин помрачнел.

– Ян! А ты веришь этому человеку?

Ушияк достал сигарету, размял ее пальцами, прикурил от коптилки и спокойно сказал:

– Верю.

– А я нет! – хмуро сказал Мурзин. – У меня есть основания предполагать, что надпоручик Дворжак или немецкий агент, или просто хочет все у нас разузнать, а потом уйти к бошам.

– Зачем так говоришь? У него есть партийный билет. Он пришел к нам с документом от подпольного комитета компартии. Он доставляет мне хорошие разведывательные данные.

– А тебе докладывали партизаны, как он вел себя в бою над Штавником, когда вас окружили боши?

– Да-а. Они говорили смешные вещи. Они сказали, что Дворжак кричал «ура» и выбегал навстречу бошам. Сказали, что немцы стреляли нарочно мимо него.

– Что же в этом смешного?

– Ну, если он есть немецкий агент, то его послали к нам большие начальники. А в партизан стреляли простые солдаты. Откуда им знать надпоручика Дворжака? Зачем стрелять мимо него? Это мне понять невозможно.

– И все-таки я не доверяю этому Дворжаку. И прошу тебя, Ян, никуда его не посылай.

– Юрий-братор! Ты совсем забыл, что говорил нам генерал Строкач в Киеве.

– Что он тебе говорил?

– Не мне одному, всем нам говорил. Советовал опираться на народ, велел доверять людям.

– Доверяй – да проверяй. Надпоручик Дворжак – это еще не народ.

– А кто будет народ? По-твоему, народ – это большое абстрактное существо. Каждый отдельный человек сюда не подходит. Да? А я думаю, что народ – это ты, и каждый солдат тоже есть народ, И надпоручик Дворжак тоже народ. Не весь, конечно, но все-таки народ. А как я могу не доверять своему народу?

– Зря ты, Ян, так говоришь. Неужели ты считаешь, что среди вашего народа нет предателей, нет фашистов?

– Есть, конечно. В каждом народе бывают предатели. Но, чтобы назвать человека предателем, надо иметь доказательства. Ты можешь мне доказать, что Дворжак предатель?

– Я над этим не один час думал, все «за» и «против» взвесил. И считаю, что его надо немедленно арестовать и выяснить, что это за личность, И если этого не сделаешь ты, то я сам прикажу посадить его под арест! – Окончательно вспылив, Мурзин слез с нар и натянул сапоги. – Я его за пакетом посылал. Ты бы посмотрел, как он выполнил это задание.

– Успокойся, Юрий-братор! Ты совсем забыл башкирский пословица. Ты подумал, что скажут люди, если ты арестуешь надпоручика Дворжака? Скажут, русский велитель не доверяет чехам.

– Неправда, чехи знают, что я им доверяю. Но я не хочу быть ишаком, не хочу быть ослом. Понимаешь? Люди доверили нам свои жизни, и мы не имеем права рисковать ими. Один предатель, такой, как твой Дворжак, может погубить нас всех. Мы слишком многим рискуем.

– Если ты называешь его предателем, расскажи, как ты это узнал?

– Ничего определенного я оказать не могу. Но пакет он принес без печатей. По дороге распечатал его. Все это достаточно подозрительно. И пока мы не выясним всех обстоятельств, его надо изолировать… Ну хотя бы ни в коем случае не отпускать из лагеря, – уже мягче сказал Мурзин.

Но Ушияк с ним не согласился. Он долго и горячо доказывал, что Дворжак не раз ходил связным в различные города Моравии и всегда точно выполнял его поручения. В этот вечер они так и не пришли к единому мнению.

На утро другие заботы заставили их забыть о недавнем споре. К обеду отряды Степанова и Грековского были полностью сформированы, люди знали, куда и на что идут. После короткой пламенной речи Ушияка Степанов первым увел свою группу из лагеря. Вскоре вслед за ним ушел и отряд Грековского.

Мурзин заранее проинструктировал Степанова, чтобы тот поближе связался с рабочими обувной фабрики Бати в городе Злин и выяснил возможность снабжения партизанских отрядов обувью. До начала зимы оставалось совсем немного, и обувь была насущной проблемой. Грековский же получил от Мурзина задание любыми средствами добывать пулеметы и боеприпасы с военного завода, расположенного на самой окраине города Всетин.

Распрощавшись с боевыми друзьями, Мурзин проводил их до первых партизанских дозоров и долго смотрел им вслед, пока последние не скрылись за оголенными ветвями деревьев.

Вернувшись в лагерь, Мурзин прошел к радистам, чтобы послушать сводку Советского информбюро. Только тут вспомнил он вчерашний разговор с Ушияком.

– Вызывай-ка Большую землю! – приказал он молоденькой девушке, дежурившей возле рации.

Когда связь была установлена, Мурзин продиктовал радиограмму в штаб партизанского движения Украины, в которой сообщил о появлении подозрительного человека в партизанском отряде имени Яна Жижки.

Вечером, неожиданно для Ушияка, из Киева был получен приказ:

«В вашем отряде появился сомнительный человек. Немедленно установите неослабный контроль. Примите срочные меры выяснения личности. Строкач».

Прочитав радиограмму, Ушияк искоса поглядел на Мурзина:

– То е твоя работа?

Мурзин молча кивнул и пожал плечами, дескать: «А что же мне было делать?»

– Значит, не хочешь быть ишаком?

– Нет, не хочу, Ян. Хочу быть хорошим другом и добрым советчиком. Только для этого я и прилетел в твою страну.

– Хорошо говоришь. На тебе мою руку. Не будем ссориться. – И, уже пожимая руку Мурзину, добавил: – А надпоручика Дворжака я сам буду проверять, Ты ведь мне веришь?

На том и договорились.

К вечеру над партизанским лагерем разразился проливной дождь. Он застиг Мурзина в лесу, когда тот проверял бдительность патрулей и дозорных. За сплошной стеной дождя скрылись макушки высоких гор. Струи ливня били в лицо, сразу же насквозь промочили одежду. Потоки мутной воды, сметая листву, с бурлящим клекотом катились по склону.

Добравшись до землянки, Мурзин долго не мог растопить печурку. Влажные щепы покрывались шипящей пеной всякий раз, когда пламя вспыхнувшей бересты охватывало их. А холод уже пробирался под мокрую одежду. Зубы выстукивали мелкую дробь. Куртку пришлось снять и разложить на нарах,

Спустившийся в землянку Ушияк тоже промок до нитки. Сбросив пиджак, а за ним и рубашку, он подошел к печурке и плеснул в дверцу бензин из светильника. Только теперь пламя яростно заиграло в железной трубе. Через несколько минут от печурки повеяло долгожданным теплом. Но Мурзина уже бил озноб.

Простудившись, Мурзин несколько дней пролежал с высокой температурой на голых нарах. Временами он впадал в беспамятство, но крепкий организм и лекарства, раздобытые лесным рабочим Яном Ткачем, который теперь пользовался доверием партизан, поставили его на ноги.

Мурзин был еще очень слаб, когда впервые после болезни выбрался из землянки. Небо хмурилось холодными тучами, в лесу пахло мхом и прелыми листьями.

Неподалеку, за деревьями, слышались голоса людей, перестук молотков. Мурзин знал, что там партизаны заканчивают строительство последней землянки, и направился к ним. Неожиданно на тропинке показался шахтер Козак. Завидев Мурзина, он поспешил навстречу. Долго тряс его руку, справлялся о здоровье.

– А что делает надпоручик Дворжак? – поинтересовался Мурзин.

Козак недоуменно вскинул белесые брови. В его взгляде застыл немой вопрос.

– Разве пан капитан не знает? – ответил он после неловкой паузы. – Пан велитель Ушияк забрал Дворжака с собой.

– Та-ак!

Больше Мурзин не сказал ни слова. Он стиснул зубы и, кивнув Козаку в знак благодарности, зашагал по тропинке. В воспаленном мозгу проносились тревожные мысли. Он знал, что Ушияк отправился в город Ратибор, где на конспиративной квартире должен был встретиться с руководителями местного подполья. Еще вчера утром, перед уходом из лагеря, Ушияк пожелал ему скорейшего выздоровления, но ни словом не обмолвился о том, что берет с собой Дворжака.

«Что это? Недомыслие? Нежелание прислушаться к здравому предупреждению? Или, быть может, Ушияк в глубине души посмеивается над моей излишней предосторожностью? Нет. Это явная глупость. По доброте душевной он просто может чересчур довериться людям. Как жаль, что нет у него той партизанской закалки, которая родилась у нас, в лесах Украины и Белоруссии».

С этими мыслями Мурзин подошел к большому котловану, отрытому в склоне горы. Несколько партизан обшивали досками стены будущей землянки, другие мастерили трехъярусные нары. Поодаль громоздились подготовленные для крыши бревна. Мурзин уже собирался спуститься вниз, когда к нему подбежал посыльный.

– Товарищ капитан! Там от Степанова человек пришел. Вас дожидается.

– Где?

– В штабной землянке сидит, портянки перематывает.

Мурзин торопливо пошел назад.

Только после ухода Степанова он понял, как дорог был ему этот мудрый жизнерадостный человек. Он не знал, когда и как успел к нему привязаться. Казалось, раньше, живя с ним рядом, он не выделял его среди других командиров. Но видно и впрямь бьет в точку народная мудрость, гласящая, что настоящая дружба проверяется расстоянием. И действительно, без Степанова Мурзин совсем затосковал.

Потому-то он обрадовался, услышав о посланце Степанова. Мурзин шел так быстро, что посыльный едва поспевал за ним. Возле штабной землянки его поджидал бывший летчик лейтенант Долинов, который, бежав из плена, еще под Штавником пришел в партизанский отряд. Мурзин поздоровался и, не сдержав своих чувств, обнял лейтенанта.

– Ну что у вас там? – спросил он, не дав тому возможности доложить по форме. – Как Степанов?

– Порядок полный, товарищ капитан. Живем в лесу. Километров десять от Злина. Отряд уже больше вашего, а народ все идет. В одном селе разгромили немецкую комендатуру, раздобыли оружие. Когда я уходил, Степанов посылал одну группу на железную дорогу. Может, уже и эшелон под откос пустили, Селяне хлеб нам приносят, сало. Из Злина подпольщики обувь доставлять начали. Народ там правильный. Сами поняли обстановку. Так что Степанов просил не беспокоиться. Он вам записочку велел передать.

Долинов достал из кармана сложенный вчетверо, замызганный и пропахший потом листок бумаги и передал его Мурзину.

– Что же ты, так в кармане и нес? – строго спросил Мурзин. – А если бы на немцев напоролся?

– Не-е. Она у меня в сапоге была спрятана. Только сейчас вытащил.

– Та-ак! – Мурзин развернул записку, пробежал взглядом по строчкам.

Короткими военными фразами Степанов сообщал, что его отряд насчитывает уже более трехсот человек. На днях он приступает к активным диверсионным действиям. Планирует операцию по захвату обоза с военной обувью, которую немцы вывозят из Злина с завода Бати. И в конце просил разрешения организовать в своем районе еще один партизанский отряд под командованием лейтенанта Долинова.

– Молодец Степанов! Этот в штопор не свалится, – радостно проговорил Мурзин, вспомнив объяснения Степанова о том, что надо не терять скорость, чтобы не свалиться в штопор. – А ты как думаешь? Читал записку?

– Мне ее сам Степанов прочел.

– Тем лучше. Отрядом сможешь командовать?

– Попробовать можно.

– Нет, браток. Это кашу надо пробовать. Не понравилась, отставил в сторону, вкусная – съел. А здесь я тебе людей доверить собираюсь. У них у каждого небось семья, дети. О каждом тебе думать придется. Притом, ты русский человек, представитель Советской страны, а потому в грязь лицом ударить никак не имеешь права. Ясно? На тебя здешние люди как на спасителя молятся. Это тоже понимать надо. Где случай представится, рассказывай про наш народ, про наши порядки. А ежели не к месту, не лезь. Здесь мы в гостях, на чужой земле, память о себе добрую оставить должны. Так-то вот.

– Это я понимаю. Десятилетку закончил. В летной школе учился. Грамотный. Правда, основное образование в плену получил. Теперь, пока немцев не отблагодарю, не успокоюсь.

– Что ж, если к злости они тебя приучили, и на том им спасибо. С какого ты года?

– В апреле сорок четвертого в Крыму сбили.

– Я не про то спрашиваю. Родился когда?

– В двадцать втором.

– Ишь, мой ровесник. Такой молодой, а уже лейтенант, – улыбнулся Мурзин. – В армии чем командовал?

– Был командиром звена… Истребитель я.

– Вот и хорошо. Истребляй гадов, пока до Берлина не дойдем. Сейчас иди к ребятам в землянку, отдыхай с дороги. А вечером Ушияк вернется, тогда продолжим наш разговор.

– Слушаюсь! – лейтенант Долинов приложил руку к козырьку затрепанной кепки и, повернувшись на каблуках, усталой походкой пошел туда, откуда по-прежнему доносился стук молотков.

«Ничего. Справится. Правда, робкий немного, – размышлял Мурзин. – Но Степанов-то, наверное, не один раз подумал, прежде чем такое решил. Приняв новую должность, не торопись изменить все по-своему, ибо твой предшественник начинал с того же, – вспомнил Мурзин давнишнюю поговорку, слышанную еще в армии перед самым началом войны. – А впрочем, пусть Ушияк сам решает, кого назначить».

Ян Ушияк вернулся, как всегда, возбужденный, справился у Мурзина о здоровье и, скинув старомодное полупальто, подсел поближе к раскаленной печурке.

– Привет тебе, Юра, от Грековского. Заходил я к нему на базу. У него проблема. Людей размещать некуда. Землянки не успевают рыть. Стоят они в лесу, возле самого Ратибора. Уже больше пятисот человек в отряде. Я ему посоветовал второй отряд организовать. Поближе к Всетину. Командиром утвердил летчика Петра Будько. Думаю, ты возражать не будешь?

– Зачем возражать, если ты сам решил.

– Не только сам. И Грековский тоже. Этот Будько уже успел отличиться. Мост взорвал на железной дороге, два грузовика с немцами уничтожил. Храбрый вояка.

– А как у них с оружием? На всех хватает?

– То не проблема. На них целый завод работает. – Ушияк подбросил в огонь поленья и продолжал: – На Всетинском военном заводе подпольная ячейка коммунистов есть. Они после каждой смены автоматы по частям выносят, патроны тоже. Завод охраняют чехи, потому так можно.

– Что ж, пора сообщать в Киев, что у нас уже пять отрядов. На, читай: Степанов тоже просит разрешение на второй отряд.

Ушияк взял у Мурзина записку Степанова и, прочитав ее, крякнул от удовольствия:

– То ж у нас одна авиация командовать будет.

– Если ты не согласен, давай назначим вместо Долинова кого-нибудь из чехов.

– Зачем обязательно из чехов? Мы доверяем советским людям. Пусть Долинов командует. А для чехов тоже работа есть. Они в подпольных группах действуют.

– Ян! А зачем ты Дворжака с собой брал? – перебил его Мурзин и как можно спокойнее добавил: – Мы же договорились, что он не будет уходить из лагеря.

– Не, Юрка! Я не брал с собой Дворжака.

Мурзин настороженно глянул на Ушияка.

– Я его послал в Прагу, в Брно для связи с местными подпольными организациями.

– Ну, это уж слишком. Я же тебя предупреждал…

– Успокойся, Юрий-братор! Я тебе сказал, что буду сам его проверять.

– Да, но пока ты это сделаешь, он…

Мурзин не успел договорить. В землянку вбежал запыхавшийся партизан и доложил, что дозорные задержали командира английских парашютистов, который требует отвести его в партизанский штаб.

– Нет уж, лучше пойдем к нему. Не надо водить его по нашему лесу, – сказал Мурзин.

– Зачем так? – возразил Ушияк. – Пусть думает, что мы его не боимся.

– Но я же тебе рассказывал, как нас бомбили английские самолеты после его визита.

– Захотят бомбить, снова прилетят. Ведь он же знает, где мы находимся. С ним лучше по-хорошему. Узнаем, зачем он пришел, – сказал Ушияк и, повернувшись к партизану, приказал: – Передай дозорным, пускай приведут сюда.

Когда захлопнулась дверь, в землянке повисла настороженная тишина. И Ушияк, и Мурзин хмуро поглядывали на раскаленную печурку. Первым заговорил Ушияк:

– Если Дворжак окажется предателем, я сам расстреляю его на твоих глазах. Но пока я про это ничего не знаю. Потому прошу тебя, Юрий-братор, не говори про него плохо.

– Ладно. Пусть Дворжак останется на твоей совести. А я сейчас, думаю о другом. Степанов и Грековский уже ведут боевые операции. А мы, кроме разведки и связи с подпольными группами, ничем не занимаемся. Пора бы и нам начать действовать.

– То правда же. Землянки уже построены. Скоро приступим к диверсиям. Завтра мы с тобой пойдем в село на явочную квартиру. Туда придут представители из Всетина, Злина, Просредней Бычвы. Будет большой разговор. У нас нет денег на продукты, на медикаменты. Они должны нам помочь в этом. Но это не главное. Я имею сведения, что они готовят восстание на Моравии.

– А пока нам надо решить, о чем будем говорить с английскими десантниками.

Но раздумывать над этим не пришлось. За дверью послышались шаги. В землянку вошел штабс-капитан Отиск в сопровождении двух партизан и двух английских парашютистов. Его высокие коричневые ботинки были вымазаны грязью, желтая кожаная куртка уже не выглядела так аккуратно, как во время первой встречи. Но даже при тусклом свете самодельной лампы Мурзин обратил внимание на его гладко выбритое лицо, свежий воротничок белой рубашки, аккуратный узел галстука.

– Гуд ивнинг! – приветствовал штабс-капитан хозяев, щелкнув каблуками.

– Я не знаю английского языка, – ответил Ушияк по-чешски. – Садитесь. И давайте отпустим этот почетный эскорт, – он улыбнулся, кивнув на партизан и сопровождавших Отиска парашютистов.

Штабс-капитан согласился.

Когда партизаны и десантники покинули землянку, Мурзин спросил на ломаном чешском языке, подкрепляя свои слова жестами:

– Почему английские самолеты бомбили наш партизанский лагерь?

Штабс-капитан стал что-то горячо доказывать.

– Он говорит, что это чистая случайность, – пояснил Ушияк. – Самолеты сбросили им боеприпасы и питание для рации, а для отвода глаз, чтобы отвлечь внимание немцев, пробомбили близлежащую местность. Летчики не знали, что здесь партизаны. А сейчас он пришел к нам по указанию президента Чехословацкой Республики доктора Бенеша. О! Он даже принес его радиограммы. – Ушияк взял у штабс-капитана небольшие листочки бумаги. – Да, Доктор Бенещ требует связаться с партизанским отрядом имени Яна Жижки и действовать совместно. Он даже предлагает влиться со своими людьми в наш отряд.

– Ано, ано! – одобрительно закивал штабс-капитан Отиск. – Мы все перейдем к вам. Моя малочисленная группа не в состоянии действовать самостоятельно. Впереди зима, а у нас нет приготовленных бункеров. Если вы согласитесь взять нас к себе, то можете полностью рассчитывать на поддержку правительства доктора Бенеша. По указанию президента я готов выделить вам любое количество денег. По моей просьбе английские самолеты могут сбросить здесь много оружия и боеприпасов. Нужно только ваше согласие.

Ушияк еле успевал переводить Мурзину этот быстрый поток слов. Правда, кое-что тот понимал и сам. За последнее время общение с чехами обогатило его познания в языке. Когда штабс-капитан Отиск замолк, Ушияк спросил:

– Что скажешь, Юрий-братор?

– Чего ж говорить? Тут дело ясное. В Лондоне почувствовали, что у них земля из-под ног уходит. Ваша земля, чешская. Как бы то ни было, а разведка у них работает. Народ к нам толпами валит. Коммунистическая партия Чехословакии хоть и в подполье, но действует очень активно. Вот они и хотят… – Мурзин на минуту замолк, а потом спросил: – Ты ведь, Ян, сам любитель разных поговорок. Небось и английские знаешь? Должен соображать.

– Таскать чужими руками каштаны из огня?

– Вот, вот. Это я и имел в виду. Только у нас говорят: загребать жар чужими руками. Ты с ним пока побеседуй, а я к радистам схожу. Скоро вернусь. – Мурзин с подчеркнутой неторопливостью поднялся с нар и вышел на улицу.

Через десять – пятнадцать минут в Киев ушла срочная радиограмма, в которой сообщалось о предложении парашютистов из Англии. И еще через полчаса радисты получили ответную радиограмму. В ней была всего одна фраза: «С парашютистами будьте осторожнее».

Мурзин вернулся в землянку и подал радиограмму Ушияку, Тот прочитал, кивнул одобрительно. Штабс-капитан Отиск с недоумением поглядывал то на одного, то на другого.

– Юра! Он нам деньги опять сует. А денег у нас не хватает. За медикаменты и за продовольствие надо же чем-то платить местным жителям.

Только теперь Мурзин увидел на нарах возле Ушияка толстую пачку немецких марок.

– Вот я и думаю, – продолжал Ушияк. – Правительство Бенеша – это вполне законное правительство Чехословацкой Республики. И если наше правительство дает нам деньги, от них не следует отказываться.

– Что же, ты хочешь взять группу «Вольфрам» под свое командование?

– Нет. Мы с ним уже договорились. Пусть они, как и прежде, действуют самостоятельно. А мы пошлем к ним в лагерь на несколько дней человек двадцать своих партизан, чтобы они помогли им построить землянки на зиму. Жалко ведь, если люди померзнут. Это же наши, чехи.

– Та-ак! Хорошо! Тебе виднее. Действуй по своему усмотрению.

Поговорив о положении на фронтах, штабс-капитан Отиск собрался уходить. Но перед тем как покинуть землянку, попросил выдать ему расписку за подписью Ушияка и Мурзина в получении тридцати тысяч немецких марок.

– Нет, нет. Такую бумажку я не подпишу, – замахал руками Мурзин. – Переведи ему, Ян. Скажи, что я гражданин Советского Союза. И без указания Советского правительства не могу принять деньги от англичан. А ты, как чех, можешь делать на своей земле все, что тебе угодно. Не хватало еще, чтобы после войны английский банк предъявил эту расписку Советскому правительству. Пусть уж лучше президент Бенеш такие долги оплачивает.

С утра сильный северо-западный ветер разметал по небу дождевые тучи. В голубых просветах заиграли яркие солнечные лучи. На сизых макушках высоких гор появились первые снежные россыпи. Партизанский лес был значительно ниже, и, хотя холод, особенно по ночам, давал о себе знать, земля еще не оделась в снежный наряд. Днем снежинки таяли прямо в воздухе, а ночью оставались лежать на палых листьях до восхода солнца.

В тот день Мурзин и Ушияк уже собрались отправиться на встречу с представителями подпольных организаций, когда в лагерь пришел Гаша Ташиновский.

– Ой, хорошо, что застал вас здесь. Всю дорогу боялся разминуться, – сказал он Ушияку.

– А что случилось? – нахмурившись, спросил Мурзин. Мысли о Дворжаке не покидали его последнее время.

– Нет, все в порядке, – поспешил успокоить его Ташиновский. – Просто руководители городских подпольных групп компартии решили переменить место встречи. В населенном пункте рискованно собираться. Боши могут нагрянуть. Поэтому совещание перенесли в маленький туристический ресторанчик на горе Мартыньяк. Там обеспечена надежная охрана. Пойдемте. Нас ждут ровно в полдень. А туда добираться не меньше двух часов…

И действительно, скрытый в лесу возле горной дороги, заброшенный летний ресторанчик оказался самым подходящим местом для тайного совещания. Туристский сезон уже кончился. А проливные дожди, хлеставшие последние дни, вряд ли могли привлечь в горы случайных путников.

Когда Мурзин, Ушияк и Ташиновский в сопровождении шести партизан вошли в зал ресторана, их там ждали. Здесь собрались представители партийных организаций Коммунистической партии Чехословакии из городов Брно, Всетин, Валашские Мезеричи, Моравская Острава, Преров. Рассевшись за маленькими ресторанными столиками, делегаты попросили Ушияка рассказать о деятельности партизанского отряда имени Яна Жижки и подробно остановиться на том, какую помощь партизаны хотели бы получить от подпольных организаций.

Ушияк встал, вышел из-за стола и, опершись спиной о стойку пустого бара, сказал:

– Товарищи! Наш партизанский отряд прибыл в Моравию для активных действий. До сих пор мы находимся в стадии организации, но уже приступили к диверсиям. Только за последнее время наши люди взорвали железнодорожный мост на участке Злин – Преров, подорвали возле Всетина три немецких воинских эшелона с оружием и боеприпасами. Действуя из засад, партизаны уничтожили восемь немецких грузовиков с военным имуществом. Мы разгромили небольшой гарнизон в селе Карловице, обезоружили роту венгерских солдат на дороге Злин – Всетин. Взорвали два склада с боеприпасами.

Это только начало. Численность наших отрядов растет с каждым днем. В дальнейшем партизаны намечают усилить удары по немецким коммуникациям. Но впереди зима. У нас нет теплого обмундирования. Не хватает медикаментов и продовольствия. Местное население помогает нам в меру сил. Но мы не хотим брать продовольствие бесплатно, мы просто не имеем на это права. Поэтому нам нужны деньги, чтобы расплачиваться с крестьянами.

Люди молча слушали Ушияка. Некоторые понимающие поддакивали. А когда он кончил говорить, поднялся представитель города Брно.

– То ясно, – сказал он. – Теплую одежду и деньги мы соберем. Но партизанская война – это очень мало. В Моравии надо поднимать людей на восстание. Брновский военный гарнизон готовит вооруженное восстание под руководством генерала Лужа. Нам надо объединить свои силы. Надо поднять восстание и в других городах. Время для этого подходящее. Много немецких дивизий ушло из Моравии в Словакию, много отправилось на восточный фронт. Сегодня в Моравии боши не имеют больших сил. Так давайте пользоваться моментом, давайте ставить вопрос о вооруженном восстании на Моравской земле…

Делегаты других-городов тоже высказались в поддержку этого предложения.

– А хватит ли у вас оружия, хватит ли людей? – спросил Ушияк.

– Оружие добудем, и люди есть!

– Можем и вам людей дать!

– Берите наших людей!

– Надо организовать партизанскую бригаду!

Возгласы неслись со всех сторон.

После бурного обсуждения было принято единогласное решение: готовить на Моравии вооруженное восстание. Партизанский отряд имени Яна Жижки преобразовать в бригаду. От каждой подпольной организации послать в партизанскую бригаду по пятьдесят человек. В десятидневный срок собрать для партизан деньги и теплую одежду.

Мурзин стал прикидывать в уме, во что это выльется. По самым скромным подсчетам, в ближайшее время в бригаде должно появиться еще около семи тысяч бойцов. Надо подробнейшим образом спланировать их размещение, найти подходящие районы для базирования новых отрядов.

Довольно потирая руки, к нему подошел Ушияк. В его добрых голубых глазах, в простодушной улыбке сквозила радость.

– Скоро настоящую войну начнем, Юра, – сказал он.

– Это неплохо. Но как-то стихийно все получается. Разве такое восстание можно проводить без решения Центрального Комитета Компартии Чехословакии?

– Не беспокойся. Я уже говорил с товарищами. Предварительное решение о восстании принято нашим ЦК, Сейчас мы должны подробно разобрать все организационные вопросы, а потом окончательный план будет представлен на утверждение в ЦК Компартии. Товарищи просят разрешения воспользоваться нашей радиостанцией, чтобы по ней передать сигнал к вооруженному восстанию.

– Что ж, если на то будет решение вашего ЦК, мы будем его выполнять. Но об этом надо немедленно сообщить и советскому командованию. В Москве должны знать о наших планах.

– Да, да. Иначе я и не мыслю. Сейчас в Москве находится Клемент Готвальд. Наш подпольный ЦК имеет с ним надежную связь. Без его указания восстание не может начаться…

К Ушияку подошел молодой высокий чех и, взяв его под руку, начал что-то рассказывать. Улавливая отдельные знакомые слова, Мурзин понял, что разговор идет о партизанском отряде Грековского.

Ушияк внимательно выслушал собеседника и тут же представил его Мурзину:

– Знакомься, Юра. Это слесарь Всетинского военного завода Карел Гопличек. Он же руководитель подпольной коммунистической организации Всетина.

Мурзин встал и пожал чеху руку. А Ушияк продолжал:

– Судруг Гопличек говорит, что наши люди из отряда Грековского взорвали прошлой ночью трансформатор Всетинского оружейного завода у деревни Яблунка. Теперь, уже второй день, завод не работает. И не будет работать еще двое суток, пока не восстановят этот трансформатор.

– Та-ак! Слушай, Ян. Это хорошая мысль. Я видел в горах много высоковольтных линий. Нам надо взрывать металлические опоры электропередач. Представляешь, сколько заводов будет остановлено в Зволене, Всетине, Моравской Остраве, пока немцы восстановят эти линии?

– Ано, ано! Мы обязательно должны это делать.

– А теперь пусть Карел Гопличек скажет, сколько оружия он может передать партизанам со своего завода к началу восстания? – попросил Мурзин.

– Он говорит, что его ячейка выносит с завода каждый день по два автомата и около сотни патронов. Это, конечно, мало, – перевел Ушияк. – Но они сообщают Грековскому о каждом транспорте, который прибывает на завод за оружием. По его сведениям, Грековский уже захватил два немецких грузовика с боеприпасами. Надо организовать партизанские засады на дорогах в окрестностях Всетина, тогда можно добыть много оружия. А еще лучше, он предлагает атаковать ночью заводской склад. Сейчас его охраняют солдаты венгерской армии.

– Дельное предложение. Надо посоветоваться с Грековским, как это сделать.

В голове Мурзина зрели грандиозные планы будущих диверсий на территории Чехии и Моравии. А Карел Гопличек стоял рядом и думал: «Если бы я был не простым рабочим-слесарем, а директором Всетинского завода, с каким удовольствием передал бы я этим людям тысячи автоматов, чтобы скорее избавить родину от фашистов».

И конечно же, не предполагал тогда коммунист Карел Гопличек, что пройдет всего несколько лет и народная власть, за которую он боролся, поставит его директором Всетинского завода. Только в новой Чехословацкой Социалистической Республике этот завод будет выпускать не оружие, а бесчелночные ткацкие станки для легкой промышленности братских стран социализма.

Но прежде чем это случилось, пришлось пролить еще много крови…

VI

Над Прагой моросил мелкий, колючий дождь. В пражских Градчанах возле Чернинского дворца выстроилась вереница легковых автомобилей. Рядом со сверкающими черным лаком массивными «мерседесами» и «оппель-адмиралами» на небольшой площадке разместились машины чином пониже: «вандереры», «оппель-капитаны» и «татры». Они только что доставили своих хозяев к шикарной резиденции статс-секретаря протектората Чехии и Моравии Карла Германа Франка и теперь терпеливо ждали их возвращения.

Редкие прохожие, попав на эту площадь, ускоряли шаг, стараясь побыстрее ее миновать. Здесь, как и много столетий назад, веяло смертью. В средние века на этой площади казнили инакомыслящих. Трупы зарывали тут же. Во время земляных работ здесь находили человеческие скелеты. Но все они были без черепов, – отрубленные головы выставлялись на всеобщее обозрение, а потом их зарывали в другом месте. И хотя времена средневекового варварства давно миновали, с появлением в Праге группенфюрера СС Карла Германа Франка площадь эта вновь и с еще большей силой обрела свою страшную славу. Именно отсюда, из Чернинского дворца, отправлялись на свой варварский промысел на чешской земле помощники смерти в черных мундирах СС.

В наступающих сумерках часы на башне Лоретты пробили семь. Над площадью разнесся приятный перезвон колокольчиков. А в это время под сводами Чернинского дворца, расписанного кистью знаменитого художника Райнера, началось экстренное совещание ответственных руководителей службы безопасности, СС и полиции протектората Чехии и Моравии.

На потолке просторного зала заседаний красовалась фреска, изображавшая «Гибель титанов», а под ней в удобных полумягких креслах разместились генералы и полковники немецкой службы безопасности: штурмбанфюреры, оберштурмбанфюреры, штандартенфюреры и другие обер-фюреры СС и полиции. Еще до появления Франка его заместитель бригаденфюрер СС фон Бургсдорф предупредил присутствующих:

– Партайгеноссен! Прежде чем выступит господин статс-секретарь, мне поручено передать вам, что все, о чем он будет говорить, касается секретных государственных дел чрезвычайной важности. Любое разглашение сведений о сегодняшнем заседании будет караться смертью или лишением свободы как измена родине. Убедительно прошу вас не считать это предупреждение пустой формальностью. От имени статс-секретаря предупреждаю, чтобы за стены этого зала не проникло ни единого слова. За это несут ответственность все без исключения. По окончании заседания каждый из присутствующих должен подтвердить принятое на себя обязательство подписью на протоколе. Напоминаю, что всякие письменные заметки воспрещены!

Вслед за этим в сопровождении адъютанта появился сам Карл Герман Франк. Его высокая, статная фигура проплыла через весь зал, возвышаясь над черно-коричнево-зелеными фашистскими мундирами. Статс-секретарь протектората взошел на трибуну и обратился к собравшимся:

– Господа! Партайгеноссен! Будущее империи зависит от нашей способности удержать завоеванные территории. И тут многое зависит от того, как мы поведем себя в это трудное для империи время. Победоносная армия фюрера из-за недостатка людских резервов вынуждена сокращать фронт. Но наше положение крепко, хотя в настоящих условиях и появились кое-какие трудности. Болгария, Румыния и Финляндия не являются более нашими союзниками. А русские армии столпились возле нашего дома. Англичане и американцы наращивают свои усилия как в Италии, так и во Франции.

Но великая Германская империя Адольфа Гитлера твердо стоит на ногах. Доблестные солдаты фюрера силой оружия подавили словацкое восстание. Безвольное, изжившее себя правительство регента Хорти, которое в любую минуту могло нас предать, больше не существует. Вместо него Венгрией управляют наши друзья из партии «Скрещенные стрелы». В скором времени германская армия получит новое секретное оружие, и тогда на фронтах войны должен наступить коренной перелом. Враги Германской империи захлебнутся в собственной крови. Они еще почувствуют силу наших ударов. По понятным причинам я не могу раскрыть вам всех планов германского командования, но хочу сказать, что английским десантам во Франции готовится второй Дюнкерк.

Я сослужил бы плохую службу фюреру и фатерланду, если бы призывал вас к самоуспокоенности и беспечности. Сегодня, как никогда, мы должны и здесь напрячь все свои силы. В нынешней сложной обстановке Чехия и Моравия должны внести свой вклад в общее дело победы Германии в этой войне. И мы выполним свой долг перед фюрером!

Дело в том, что коммунистические банды партизан все еще действуют в горах Словакии. Некоторые из них посмели перейти моравскую границу. Крупная банда, руководимая нашими врагами, при поддержке местных коммунистических ячеек терроризирует население Моравии в районах Всетина, Моравской Остравы и Злина. Отсюда прямой путь к подпольному движению террористов, цель которого – подорвать мощь империи и всадить нам кинжал в спину в самый разгар нашей исторической битвы с большевизмом.

В последние дни в Моравии и Чехии особенно ощущается саботаж чехов на заводах и фабриках, в шахтах и рудниках. Совершаются террористические акции против солдат и офицеров германской армии. Террористы взрывают железнодорожные мосты, нападают из-за угла на преданных нам людей, пускают под откос воинские эшелоны.

В последних донесениях секретной службы СД откровенно говорится, что, несмотря на чувствительные удары, нанесенные нами подпольным коммунистическим организациям, их влияние и активность возрастают с каждым днем.

И в этом повинны мы, немцы. Потому что не все немцы, приехавшие в Чехию и Моравию, осознали, что здесь им предстоит сражаться, что здесь они тоже находятся на поле боя. Чехам прежде всего надо показать, кто здесь хозяин, чтобы они знали раз и навсегда, что решающее слово принадлежит здесь рейху, представленному именно вами, господа. Империя не позволит шутить с собой – она здесь хозяин. А это значит, что ни один немец не спустит ничего чеху, что он будет действовать таким же способом, каким он действовал у себя в рейхе по отношению к евреям.

Среди вас не должно быть такого немца, который симпатизировал бы чехам. Представьте себе, что было бы, если при решении еврейского вопроса в рейхе мы симпатизировали бы евреям? Чех должен видеть, что немец господин – господин с головы до ног!

Карл Герман Франк отпил из стакана немного воды, вытер носовым платком вспотевший покатый лоб и продолжал:

– Директива фюрера по-прежнему гласит: «Надо со всей определенностью и решительностью обеспечить полное понимание чешским населением своей подчиненности империи и необходимости покоряться ей. Немцы, со своей стороны, должны знать, что эта территория составляет часть империи и что они пользуются здесь всеми правами и играют руководящую роль».

Итак, сегодня мы должны сказать чехам прямо: любишь ты нас или нет, веришь ты в будущую государственную самостоятельность Чехии и Моравии или нет, но сейчас пойми одно: ты только повредишь себе, если будешь сопротивляться или думать о каком бы то ни было восстании. Мы должны разъяснять средствами пропаганды и другими мероприятиями, причем достаточно выразительно, что чехам выгоднее всего добровольно работать, пусть даже они и питают тайную надежду, что, если дела нашей империи пошатнутся, они снова получат свободу.

Мне нужно, чтобы чешский рабочий работал, чтобы он в полной мере участвовал в военных усилиях Германской империи. Мне нужно полностью использовать чешскую рабочую силу в здешней мощной военной промышленности, чтобы продолжать наращивать производство вооружения для доблестной армии фюрера.

И в это напряженное для империи время полиция безопасности и служба безопасности должны проявлять максимум жестокости, чтобы подавить малейшие попытки чехов к саботажу наших мероприятий. Мы не должны останавливаться ни перед чем. Я уже распорядился выделить соответствующие карательные подразделения СС для немедленной ликвидации партизанских банд в промышленных районах Моравии. Эти банды должны быть уничтожены незамедлительно. Меня не интересует, кто их послал. Правительство доктора Бенеша из Лондона или большевики из Москвы. И те, и другие – наши враги, с которыми мы ведем смертельную битву.

Я уже объявил жителям Чехии и Моравии, что не остановлюсь ни перед какими жертвами, чтобы до конца очистить эту землю от партизанских бандитов и тех, кто их здесь поддерживает. Но, видимо, мое предупреждение истолковано чехами как пустая угроза. Пусть же теперь они пеняют сами на себя. Я приказываю вам беспощадно сжигать дотла селения, в которых будут обнаружены партизаны. Все взрослое население этих сел должно подвергаться полному уничтожению. Только такими мерами устрашения мы сможем навести порядок в Чехии и Моравии и таким образом выполним свой долг перед фюрером! Хайль Гитлер! – Франк резко выбросил вперед правую руку.

– Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! – рявкнули в ответ десятки глоток.

Карл Герман Франк умолчал, конечно, о том, что, вытащив из сейфа старую стенограмму выступления бывшего имперского протектора Гейдриха, изучал ее сегодня весь день. Эту речь Гейдрих произнес на третий день своего пребывания в Праге, в этом же самом зале. И статс-секретарь протектората без всякого стеснения почти дословно использовал в сегодняшнем своем выступлении многие выдержки из этой стенограммы, оставшейся после убийства Гейдриха.

И теперь, окрыленный своим величием, о котором бывший книготорговец из Карловых Вар когда-то не мог и мечтать, он стоял на трибуне и благосклонно улыбался всей этой ревущей ораве своих подручных.

– Я хочу лишь добавить, – сказал он, когда зал утих, – вам должно быть ясно, что чешско-моравское пространство не может больше оставаться на таком положении, которое позволяло бы чехам думать, что это их территория… В германской истории Чехия и Моравия были сердцем империи… И именно отсюда чаще всего вонзали нож в спину империи. Но на этот раз ничего подобного не должно повториться!

И эти слова тоже принадлежали не Франку, а Рейнгарду Гейдриху, которого чешские патриоты заставили замолчать навсегда.

Дальнейшее уже происходило в кабинете статс-секретаря. Здесь собрались лишь самые крупные деятели СС и СД протектората – приближенные Карла Германа Франка: начальник управления гестапо, руководитель службы безопасности, шеф тайной полевой жандармерии, несколько высших чинов СС и начальники гестапо городов Злин, Брно, Острава и Всетин. Со стоянки автомашин перед Чернинским дворцом давно уже исчезли «вандереры», «оппель-капитаны» и «татры». Но до поздней ночи продолжали стоять величественные «мерседесы» и «оппель-адмиралы». Во дворце намечались конкретные мероприятия по массовому уничтожению всех непокорных в Чехии и Моравии.

Шеф гестапо штандартенфюрер Гешке доложил Франку:

– Временные успехи русских на восточном фронте, видимо, неправильно истолкованы населением Чехии и Моравии. Местные жители считают, что мы уже не в состоянии навести должный порядок на территории протектората. Только этим следует объяснить небывалый рост подпольных групп сопротивления на этой земле. По докладам моих агентов, такие нелегальные группы создаются почти во всех городах протектората Чехии и Моравии. В горных районах создаются партизанские банды, а жители сел и деревень поддерживают их не только морально. Они снабжают эти банды продовольствием и посылают своих селян для пополнения. Открытое сопротивление германским войскам принимает все более массовый характер. Должен заметить, что выявление этих бандитов и коммунистических агентов – довольно нелегкое дело. Днем они покорно, словно ангелы, снимают шапки перед солдатами фюрера, а ночью стреляют им в спину…

Единственный глаз Карла Германа Франка сощурился и глянул на Гешке со злой иронией.

– Дорогой Гешке, уж не собираетесь ли вы подать в отставку? Неужели вы совсем разучились работать?

– Как вам будет угодно, господин статс-секретарь, – покорно сказал шеф гестапо. Вид у него был довольно унылый.

– Господа! – обратился Карл Герман Франк ко всем присутствующим. – Штандартенфюрер Гешке нуждается, видимо, в добром совете. И я готов помочь ему выйти из затруднительного положения. Я глубоко убежден, что для борьбы, я бы даже сказал, для успешной борьбы с любыми антигерманскими группировками в первую очередь необходимо возглавить эти самые группировки. – Он сделал паузу и оглядел всех присутствующих, проверяя, какое впечатление произвели на них его слова. Он рассчитывал на эффект. Слова его, кажется, действительно произвели впечатление, и статс-секретарь остался доволен. Он продолжал: – Да, да! Именно возглавить, господа, И тогда наши враги придут к нам сами.

– Благодарю вас, господин группенфюрер. Как всегда, все гениальное очень просто. Я приношу извинения за то, что сам не додумался до такой простой идеи, – Гешке поклонился в сторону Франка.

– Но это действительно гениально! – воскликнул шеф гестапо города Брно штурмбанфюрер Козловский. – Если позволите, господин группенфюрер, у меня есть превосходная кандидатура для этой цели.

Все головы повернулись в сторону невысокого лысеющего штурмбанфюрера, на глазах которого поблескивали стекла пенсне. Для присутствующих не было секретом, что польский немец Козловский пользовался особым расположением Карла Германа Франка.

– Кого вы имеете в виду? – спросил Франк, разглядывая поднявшегося с кресла штурмбанфюрера Козловского.

– Вы должны его помнить, господин статс-секретарь. Это тот самый человек, который еше в тысяча девятьсот сорок первом году выдал нам нелегальную коммунистическую организацию в городе Брно. До недавнего времени его использовали в качестве камерного агента в берлинской тюрьме. Такая работа ему пришлась не по вкусу, и он прислал мне письмо, в котором сообщил, что прекрасно знает местные условия и мог бы стать полезным на Моравской земле. Я взвесил это предложение и запросил его из Берлина. Теперь он находится в моем распоряжении. Этот человек прекрасно знает условия коммунистического подполья, сейчас он нащупывает старые связи. Это блестящая кандидатура, чтобы возглавить патриотическое движение чехов. Эти бандиты устремятся к нему, как мотыльки на свет лампы…

– Как его имя?

– Я зову его Франта Великий, господин статс-секретарь.

– Хорошо! Действуйте. Я думаю, у вас не будет возражений? – обратился Карл Герман Франк к штандартенфюреру Гешке.

– Нет, нет. Это агент сто пять. Его очень высоко оценивали в Берлине. А теперь я хотел бы добавить, что мой доверенный человек уже вошел в партизанскую банду, которая действует возле Всетина.

– Кто же руководит этими бандитами? – поинтересовался Франк.

– Пока мне известно только, что партизанская банда действует под именем Яна Жижки. Командует ими советский парашютист. Его фамилии мы пока не знаем. Но я имею словесный портрет. Он ходит в черной кожаной куртке. Носит черные усы и бороду! Звание его пока неизвестно. Но по тому, как умело руководит он боевыми операциями этих бандитов; можно полагать, что звание у него немалое.

– Генерал, что ли? – шутливо спросил Франк.

– Может быть, и генерал, – вполне серьезно ответил Гешке. – В недавних боях возле моравско-словацкой границы эти бандиты под его руководством уничтожили более шестисот наших солдат и офицеров. Тогда нам удалось их разбить. Но теперь у них, кажется, еще больше сил. А наши гарнизоны ослаблены… Я думаю, надо объявить местным жителям, что за голову этого командира мы заплатим большие деньги.

– Но как же его назвать? – уже сердито повторил Франк.

– Один из моих агентов называет его «Черный генерал».

– Ну, это уже становится смешным, – возразил Франк. – Генерал Гоффле, командующий оккупационными войсками в Словакии, говорил мне, что словацкими партизанами тоже командует какой-то Черный генерал. Не может же он один быть и в Словакии, и в Моравии?

– Я думаю, он мог перебраться из Словакии к нам в Моравию.

– Но генерал Гоффле утверждает, что словацкие партизаны по-прежнему досаждают ему в Словакии, Они скрываются в горах и в удобные моменты совершают атаки на наши коммуникации.

– Какая нам разница. Пусть имя Черный генерал будет условно.

– Зачем условно? – перебил шефа гестапо руководитель службы безопасности, листая свою записную книжку. – Сегодня, мои люди доложили мне, что партизанской бандой командуют двое. И вот их имена… – Наконец он нашел нужный листок и, надев очки, сказал твердым голосом: – Один из них надпоручик чехословацкой армии Ян Ушияк, а второй – советский партизан, офицер Мурзин. Он в звании капитана или майора.

– И этим сведениям можно верить? – спросил Карл Герман Франк.

– О да, экселенц. Мои люди не ошибаются. Эти данные мне сообщил начальник полиции безопасности в городе Злин оберштурмфюрер СС Гельмут Хайнеке. Тот самый, что исполнял раньше обязанности комиссара гестапо в Кобленце и Висбадене. Еще тогда я привык ему верить.

– Вот и хорошо. Завтра же я передам в ваше распоряжение несколько батальонов СС из частей Пражского гарнизона, подчиню вам гарнизоны Всетина и Злина, а также группы тайной полевой полиции. На большее пока не рассчитывайте. Командующий группой армии «Центр» генерал-полковник Шернер не даст нам сейчас ни одного солдата. Весь свой резерв он перебрасывает из Моравии в Польшу. Поэтому уничтожать партизанских бандитов нам придется своими силами.

– Будет исполнено, экселенц! – Руководитель службы безопасности поднялся с кресла, снял очки, склонился в услужливой позе.

– А вы, – обратился Франк к шефу гестапо, – нацельте своих людей на подпольные коммунистические ячейки. И в первую очередь займитесь промышленными центрами. Меня беспокоят Моравская Острава, Брно, Злин, Прага. И действуйте безотлагательно.

В полночь, когда часы на башне Лоретты пробили двенадцать, Карл Герман Франк закончил совещание и распрощался со своими подручными. Потом он погасил лампу и, подойдя к окну, отбросил плотную штору. Перед ним во мраке лежал затемненный город. От подъезда дворца, поблескивая притушенными синими фарами, одна за другой отъезжали машины и стремительно исчезали в ночной мгле. Тревожный перезвон колокольчиков лореттанского монастыря вновь прозвучал над опустевшей площадью.

Рано утром в спальне Франка затрезвонил правительственный телефон. Франк торопливо протянул руку и снял трубку.

– Будете говорить с Берлином, – послышался гортанный женский голос.

Франк соскочил с постели, одной рукой дотянулся до халата, набросил его на плечи. Ноги долго не могли нащупать ночные туфли.

– Гут морген, дорогой Франк! – прозвучал в трубке приглушенный расстоянием голос рейхсфюрера Гиммлера.

– Гут морген, гут морген! – растерянно, еще не совсем очнувшись от сна, ответил статс-секретарь протектората.

Между тем Гиммлер продолжал:

– Час назад в ставке фюрера закончилось совещание. Приняты важные стратегические решения. Только что генерал-фельдмаршал фон Шернер вылетел в Прагу. Он проинформирует вас подробнейшим образом. Исходя из сложившегося положения на территории протектората Чехии и Моравии, дорогой Франк, я настоятельно напоминаю вам о вашей личной ответственности перед рейхом за спокойствие и порядок в протекторате…

Губы Франка напряженно сжались. «Видимо, произошло что-то серьезное, если рейхсфюрер Гиммлер предупреждает меня об ответственности. Он, кажется, так взволнован, что назвал генерал-полковника Шернера генерал-фельдмаршалом», – подумал Франк.

– До меня дошли сведения, что в горах Моравии появились партизаны. Это правда, Франк?

– Да. Но через несколько дней от них не останется и следа, господин рейхсфюрер. Я уже принял экстренные меры.

– Дорогой Франк! Надеюсь, вы понимаете, что наряду с Силезией Моравский промышленный район представляет для империи огромную ценность. Мы не имеем права подпускать партизан к этой сырьевой и промышленной базе. В вашем распоряжении достаточно сил полиции и службы безопасности. Уверен, что в самое ближайшее время вы сможете донести мне об уничтожении партизанских банд.

– Яволь!

– А как настроение чехов у вас в Праге?

– У нас все спокойно, – соврал Франк. «Неужели только за этим Гиммлер позвонил мне так рано? Видимо, здесь что-то кроется».

– Хорошо, дорогой Франк! До свидания. Да, не забудьте поздравить генерала Шернера. После совещания в ставке фюрер подписал приказ о присвоении ему звания генерал-фельдмаршала. Постарайтесь повидать его сегодня же, чтобы быть в курсе всех планируемых мероприятий,

– Яволь!

Франк дождался, пока Гиммлер положил трубку, после чего опустил на рычаг и свою. За окнами брезжил рассвет. Стрелки часов показывали половину седьмого, но спать уже не хотелось. Решив встретить генерал-фельдмаршала Шернера на Пражском аэродроме, Франк вызвал автомобиль и принялся одеваться.

На аэродром он успел как раз вовремя. Трехмоторный транспортный «юнкерс» только что приземлился и заруливал на стоянку, где суетились техники. Несколько генералов вермахта толпились поодаль, возле своих автомобилей. Среди них Франк разглядел чуть сгорбленную фигуру генерала Нацмера – начальника штаба группы армий «Центр». Приказав шоферу подъехать вплотную к ним, Франк важно выбрался из машины, миновал расступившихся генералов, застывших в фашистском приветствии, и подошел к Нацмеру.

– Можете поздравить своего шефа, – сказал он громко, стараясь перекричать шум работающих моторов «юнкерса».

В этот момент летчик выключил все три двигателя. Разом оборвался надрывный гул, и в наступившей тишине, за легким посвистом вращающихся винтов, послышался спокойный голос генерала Нацмера:

– С чем поздравить, господин группенфюрер?

– Сегодня ночью фюрер присвоил Шернеру звание генерал-фельдмаршала.

– О! Это большая честь и для всех нас. Господа! – обратился Нацмер к остальным генералам. – Командующему присвоено звание генерал-фельдмаршала.

Но присутствующие не успели выразить своих чувств. На борту «юнкерса» распахнулась дверца, чьи-то проворные руки опустили на землю трап, и в зияющем квадратном отверстии показалось надменное волевое лицо новоиспеченного генерал-фельдмаршала.

Все генералы, за исключением Нацмера и группенфюрера Франка, словно провинившиеся солдаты, вытянулись в струнку. Генерал-фельдмаршал небрежно вскинул правую руку и, не обращая внимания на ответные приветствия, повернулся спиной и стал осторожно спускаться по металлической лесенке.

Карл Герман Франк первым кинулся ему навстречу. За ним следовал генерал Нацмер. Остальные словно окаменели в неподвижных позах. Франк, склонившись над протянутой рукой Шернера, пожал ее и восторженно проговорил несколько слов, поздравляя генерал-фельдмаршала с новым званием.

– Господин группенфюрер! Я всегда восхищался осведомленностью службы безопасности, но ничего подобного не предполагал, – сухо сказал Шернер. – Всего два часа назад фюрер присвоил мне это звание. Никаких сообщений по радио еще не было. Я понимаю, что о моем вылете из Берлина вас мог информировать генерал Нацмер. Но откуда вам известно о моем новом звании? Как видите, я еще не успел сменить знаки различия,

– Я верю, господин генерал-фельдмаршал, что вы были всегда хорошего мнения о нашей службе безопасности. Теперь у вас есть все основания думать о ней еще лучше, – уклончиво ответил Франк.

– Вы не так меня поняли, дорогой Франк. – Шернер едва приметно усмехнулся. – Я восхищен вашей осведомленностью, но никак не работой. Я даже вынужден был сообщить в ставке о партизанских бандах, которые действуют в тылу моей группы армий.

Теперь Карл Герман Франк понял, откуда Гиммлер узнал о партизанах в Моравии. Проглотив эту пилюлю, он ответил:

– О партизанах можете больше не беспокоиться, господин генерал-фельдмаршал. Я уже доложил рейхсфюреру Гиммлеру, что через несколько дней они будут полностью уничтожены. Рейхсфюрер поставил меня также в известность, что вы проинформируете нас о совещании в ставке.

– Да, да, дорогой Франк! Правда, я намеревался сделать это несколько позже. Но очень хорошо, что вы здесь. Я не собираюсь долго задерживаться в Праге. Садитесь ко мне в машину, – Шернер кивнул на подкативший вплотную к самолету автомобиль. – Мы переговорим в дороге.

Перебросившись несколькими фразами со своим начальником штаба, Шернер поздоровался за руку с остальными генералами и забрался на заднее сиденье огромного «мерседеса». Машина мигом рванулась с места. Разбрызгивая колесами осеннюю грязь, «мерседес» помчался к воротам пражского аэродрома. Вслед за ним погнал свою машину и шофер Франка.

– Так вот, дорогой Франк! Фюрер высоко оценил успешную оборонительную операцию, проведенную группой армий «Центр». Как вам известно, русские до сих пор топчутся в Карпатах. Их наступательная операция, предпринятая с целью помочь восставшим словакам, провалилась.

Это им, моим доблестным солдатам и офицерам, обязан я званием генерал-фельдмаршала…

Как известно, русский медведь долго раскачивается. В ближайшее время на восточном фронте вряд ли возможно крупное наступление русских армий. Таким образом, взвесив сложившуюся обстановку, фюрер принял новое волевое решение. Учитывая, что война на два фронта никогда не приносила успеха Германии, он решил бросить все имеющиеся резервы на западный фронт. Мы должны молниеносным ударом опрокинуть англо-американские войска и вновь сбросить их в море.

Для такой операции потребуется много сил. Поэтому часть наших дивизий передается из группы армий «Центр» в распоряжение генерала фон Мантейфеля и генерала Венка. В ближайшие дни необходимо быстро и скрытно перебросить эти дивизии на западный фронт. Потребуется максимальное напряжение железнодорожного транспорта. И вам надлежит принять меры по охране наших коммуникаций. Только в этом смысле я вынужден был упомянуть о партизанах на совещании в ставке.

– О намерении фюрера разгромить англо-американцев я слышал уже несколько дней назад от имперского протектора. Но я не полагал, что для этого нам придется перебрасывать войска из Чехии и Моравии.

– Как ни жаль, но это приказ ставки, и мы будем его выполнять. От вас требуется лишь обеспечить тылы моей армейской группы от нападений партизан и подрывной деятельности саботажников, а за фронт можете не волноваться. У меня будет достаточно сил, чтобы пресечь любое наступление русских. После переброски на запад нескольких дивизий под моим командованием остается еще миллионная армия.

«Мерседес» уже мчался по узким улочкам Праги. За пуленепробиваемыми стеклами автомобиля мелькали дома, прохожие на тротуарах. Припоминая разговор с рейхсфюрером Гиммлером, Карл Герман Франк думал о карательной экспедиции против партизан, о срочных мерах, которые следует провести для искоренения саботажников и террористов.

– Да! В борьбе с этими бандитами, пожалуй, очень мог бы пригодиться оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени, – осторожно, словно размышляя вслух, проговорил Франк.

– О Скорцени надо пока забыть. Фюрер поручил ему исключительно трудную операцию. Это было решено на совещании в моем присутствии.

Франк вопросительно посмотрел на генерал-фельдмаршала Шернера, но ничего не прочел на его лице. Многозначительно кашлянув, Шернер перевел разговор на другую тему. Пронзительно сигналя, «мерседес» приближался к пражским Градчанам.

VII

На горе Чертов млин, где располагались штаб и основная база партизанской бригады имени Яна Жижки, царило необычайное оживление. От бункера к бункеру сновали люди, выносили из подземных укрытий оружие, вещевые мешки с продуктами и толовыми шашками.

Солнце не успело еще скрыться за вершинами поседевших от снега гор, когда перед штабной землянкой выстроилось несколько небольших партизанских групп. По решению командования бригады эти группы должны были отправиться в различные районы Чехии и Моравии, чтобы по примеру Степанова и Грековского создать там крупные, боеспособные партизанские отряды.

Ян Ушияк обратился к партизанам с напутственной речью.

В первой шеренге одной из групп стояла невысокая, хрупкая на вид, совсем еще юная девушка. Это была Ольга Франтишкова. Она вступила в отряд еще под городом Мартин, отличилась в боях с карателями, вместе с другими проделала нелегкий путь из Словакии к подножию Бескидских гор. Теперь ее назначили командиром будущего партизанского отряда, которому предстояло действовать в районе города Кромериж.

Задача у Ольги была не из легких: ведь отряд еще предстояло создать. Надо было проверить каждого, кто придет в него, научить людей пользоваться оружием, сделать из вчерашнего крестьянина, рабочего или конторщика-горожанина настоящего бойца-партизана. Трудные испытания ждали впереди Ольгу. И Мурзин, краем уха прислушиваясь к речи Ушияка, вглядывался в нежное, но строгое лицо Ольги и в десятый раз задавался одним и тем же вопросом: «Выдержит ли?» И сам отвечал себе: «Выдержит! Девка с характером. И хлопцы ее слушаются!»

Вместе с Ольгой в ее группе уходили чехи Пепек и Вернер и бежавший из фашистского плена русский солдат Сергей Жуков. Тоже надежный, испытанный в боях народ. Будущий отряд должен был называться «Ольга».

Командиром другой группы партизан, направлявшейся в район Визовицы – Плоштина, был назначен летчик-истребитель Петр Будько – воспитанник Чугуевского авиационного училища, острослов и храбрец. За него Мурзин был абсолютно спокоен.

Ян Ушияк закончил свою речь и обратился к Мурзину:

– Юрий-братор! Может быть, ты что-нибудь скажешь?

– Нет, Ян. Ты сам уже все сказал. Разве что у кого-нибудь вопросы будут.

Но вопросов не было. Все понимали свою задачу. Начали прощаться. Группы смешались. Партизаны обнимались, пожимали друг другу руки, обменивались короткими напутственными словами. В это время из лесу показался один из дозорных и, запыхавшись, подбежал к Ушияку.

– Пан велитель! Мы там одного парня задержали. Петром назвался, вас спрашивает, – доложил он.

– Веди сюда, – распорядился Ушияк и повернулся к Мурзину. – Сейчас, Юрий-братор, я тебя с хорошим человеком познакомлю. Давно хотел это сделать, как раз теперь выпал случай.

Партизанские группы одна за другой скрылись в поредевшем осеннем лесу. А через некоторое время дозорный привел на поляну к штабному бункеру высокого, большелобого, с гладко зачесанными назад волосами парнишку. На вид ему было не больше шестнадцати: ямочки на щеках и пушок на верхней губе, к которой еще не прикасалась бритва, выдавали его возраст. И улыбка у него была мальчишеская: доверчивая, открытая.

– Знакомься, Юрий-братор! Это и есть наш Петр, – представил Ушияк парнишку.

– Честмир Подземный! – проговорил тот, протягивая Мурзину руку.

– А Петр – это его партизанская кличка, – пояснил Ушияк и спросил о чем-то паренька по-чешски. Тот ответил.

Ушияк перевел Мурзину:

– Он принес нам деньги и хочет сообщить кое-какие сведения.

Обняв паренька за плечи, Ушияк повел его к входу в штабную землянку.

В землянке Честмир Подземный подошел к большому деревянному столу и начал выворачивать свои потайные карманы. Неторопливо выкладывал он довольно объемистые пачки немецких оккупационных марок и чешских крон.

– Откуда столько? – полюбопытствовал Мурзин.

– Немного ребята собрали, остальные в полиции, – ответил Честмир по-чешски.

– Его подпольная группа разоружила полицию в Валашских Мезеричах. Забрали три автомата, шесть карабинов и эти марки, – перевел Ушияк.

– Рискованно действуют, – нахмурился Мурзин.

– Не, пан велитель. Без стрельбы обошлось. Всего шесть полицаев. Они просили, чтобы их крепче связали.

Подземный снова улыбнулся своей открытой, подкупающей улыбкой. На щеках еще отчетливее обозначились ямочки.

Ушияк сложил пачки денег в небольшой металлический ящик, в котором хранилась вся казна отряда.

Мурзин попросил:

– Переводи, Ян. Хочу с ним поговорить. Сколько ему лет?

Петр отвечал охотно.

– Скоро двадцать исполнится.

– И давно он в подпольной группе работает?

– С восемнадцати. Раньше его брат в подпольной организации компартии работал. А в сорок втором году его гитлеровцы расстреляли. Вот он и решил тогда заменить брата. Связался с его друзьями. Они его в группу зачислили. А теперь он сам руководитель подпольной диверсионной группы.

– Та-ак! А отец его знает об этом?

Когда Ушияк перевел вопрос Мурзина, Подземный усмехнулся. Но вдруг лицо его стало грустным.

– Его отец с тридцать девятого года в концлагере, – сказал Ушияк после паузы. – В Ораниенбурге, это возле Берлина. Неизвестно, жив ли он, давно писем не было.

– А что, им разрешают переписываться?

– Разрешают один раз в два месяца. Только писать надо на немецком языке. Петр этот язык знает, а отец нет. Ему письма сына товарищ читает, он же и за отца пишет.

– Та-ак! Сколько же в его группе людей?

– Теперь больше пятидесяти человек. На этих ребят положиться можно, – уже от себя добавил Ушияк. – У него, Юра, и фамилия правильная. Одно слово Подземный. То значит – он под землей пройдет, когда надо, а задание выполнит. Со Всетинского военного завода оружие и динамит доставал, с Пражским подпольным центром связь устанавливал. Здесь, в Валашском крае, он большим доверием пользуется у руководителей центра. Не смотри, что молодой. За брата и за отца мстит бошам…

Подземный поднялся с табуретки и стал застегивать пуговицы потрепанной куртки, собираясь в обратный путь. Ушияк стал его отговаривать. Нарвешься в ночное время на немецкий патруль, потом не выкрутишься.

– Верно, верно, – поддержал Ушияка Мурзин. – Пусть раздевается, сейчас чай вскипятим. Вместе поужинаем…

Подземный согласился.

Далеко за полночь затянулась беседа. Молодой чех расспрашивал о жизни в Советском Союзе, поделился своей мечтой – после окончания войны пойти учиться в Пражский университет. Умолкли они лишь тогда, когда Ян Ушияк сердито пробурчал, что ему надоела роль переводчика и хочется спать.

Украинский штаб партизанского движения одобрил деятельность командования бригады имени Яна Жижки по расширению партизанской борьбы на территории протектората Чехии и Моравии. В последней радиограмме генерал Строкач и Сланский поздравили Мурзина и Ушияка с награждением орденом Чехословацкий военный крест I степени. Предлагалось также немедленно отыскать в горах площадку для приема грузов с Большой земли. Самолеты должны были доставить партизанам новое питание для рации, взрывчатку, радиомины, противотанковые ружья и медикаменты.

Стояли последние дни бабьего лета. В прохладном воздухе солнце светило по-особому ярко. По ночам небо было чистым, звездным.

Чтобы не упустить благоприятную погоду, площадку для приема грузов необходимо было отыскать немедленно.

Густые сумерки опустились в горах, когда Ушияк и Мурзин вошли в огромную землянку, до отказа забитую партизанами. Здесь разместилось около ста человек. Вместе с вечерними сумерками землю окутал холод, который загнал сюда всех, кто был свободен от караульной службы и очередных диверсий.

Большая железная бочка из-под бензина, приспособленная под печку, раскалилась почти докрасна. Вокруг нее на нарах, на патронных ящиках плотным кольцом расположились партизаны. Одни сушили портянки, другие штопали износившееся белье, третьи просто курили. Над трехъярусными нарами, под самым потолком, висел плотный слой сизого махорочного дыма, перемешанного с копотью самодельных керосиновых ламп.

Завидев своих командиров, партизаны потеснились, уступая им место поближе к печке. Усевшись поудобнее на предложенный кем-то ящик и перебросившись парой шутливых фраз, Ушияк первым завел деловой разговор:

– Судруги! Кто из вас знает поблизости большую поляну, где можно принять грузы с Большой земли?

После недолгого молчания посыпались предложения. И сразу разгорелись жаркие споры, потому что каждый считал свое предложение лучшим. Мурзин молча прислушивался, взвешивал все «за» и «против». Многие из предложенных мест он знал и сам, о некоторых слышал впервые. Наконец партизаны единодушно признали, что лучшей площадкой для приема грузовых парашютов является та самая поляна на горе Княгиня, где когда-то английские самолеты бомбили их первый лагерь.

– Что ж, место, пожалуй, подходящее, – проговорил Мурзин. – Поляна большая. Кругом лес. И высота подходящая. Летчики издалека сигналы увидят.

Ушияк тоже согласился с этим предложением.

– Спасибо, судруги, за совет. Пойдем, Юра, на рацию, – сказал он Мурзину. – Надо теперь же сообщить в Киев координаты. Может, завтра ночью первые самолеты прилетят.

Попрощавшись с партизанами, они выбрались из землянки и тут же лицом к лицу столкнулись с надпоручиком Дворжаком.

– Добже, пан велитель! Я вас по всему лагерю разыскиваю, – обратился он к Ушияку. – В штабе сказали, что вы в землянку к партизанам пошли. А в какую, никто не знает. Я все обегал…

– Вернулся наконец, – перебил его Ушияк. – А мы уже беспокоились. Я думал, может, ты к бошам попал.

– Нет. Этого не случилось. Но до Праги добраться не так легко. Кругом немецкие патрули. В каждом поезде проверка документов. Во всех городах развешаны приказы Франка. Он за вашу голову большие деньги обещает. Нате вот, посмотрите. Я одно объявление со стены сорвал. – Дворжак передал Ушияку свернутый лист.

Но даже при ярком свете луны невозможно было что-либо разглядеть.

– Пойдем к нам в землянку, – предложил Ушияк, – там посмотрим.

Втроем они отправились по лесной тропинке. По дороге Дворжак рассказал, что встретился с представителями Пражского подпольного комитета компартии.

– Пражские товарищи хотят переговорить с вами лично. Прислали троих. Они остановились в селе Дольная Бычва у знакомого, – сказал Дворжак. – А завтра в восемь утра придут к стыку трех туристических троп возле опушки леса у замка на горе Княгиня.

– Та-ак! – Мурзин пристально посмотрел на Дворжака, но на непроницаемых очках того отражались лишь блики луны. – Послушай! А ты сам сходи туда утром и приведи этих людей куда-нибудь в другое место.

– Почему в другое? – торопливо спросил Дворжак. – Вы не хотите с ними встречаться? Я давно уже чувствую, что вы отвергаете любую связь с местными подпольными организациями.

– Постой, постой, – прервал его Ян Ушияк. – Я запрещаю тебе разговаривать с капитаном в таком тоне. – И, уже обращаясь к Мурзину, добавил: – Юра! Зачем в другом месте? Нам все равно надо пойти на гору Княгиня. Посмотрим площадку для грузов, наметим, где выставить людей, где разложить сигналы…

Разговаривая, они подошли к штабной землянке и в сопровождении Дворжака спустились в нее. Мурзин чиркнул спичкой, зажег фитилек светильника. Пламя тускло осветило землянку. Ушияк развернул принесенное Дворжаком объявление. Статс-секретарь протектората Чехии и Моравии доводил в нем до сведения жителей, что на территорию Моравии пробралась партизанская банда, которая совершает диверсии в районах Злина, Всетина и Моравской Остравы. Далее перечислялись страшные кары, ожидающие каждого, кто посмеет укрывать или поддерживать бандитов. А в конце объявления Карл Герман Франк обещал награду в сто тысяч крон тому, кто живым или мертвым доставит в руки германского командования партизанских командиров – надпоручика Ушияка и советского офицера Мурзина.

– Смотри-ка, Юрий-братор! Немцы уже и фамилии наши знают, – удивился Ушияк.

– Теперь им остается только узнать, где наша база, и тогда можешь с уверенностью ждать «гостей», – хмуро проговорил Мурзин.

– Ладно, Дворжак. Иди отдыхай, а утром приходи сюда. Пойдешь с нами на встречу с пражскими товарищами. Мы-то ведь их не знаем, – сказал Ушияк, отложив в сторону обращение Франка.

Оставшись вдвоем, Ушияк и Мурзин составили радиограмму в Киев, потом долго обсуждали вопросы, связанные с завтрашней встречей с пражскими товарищами. Даже укладываясь спать, продолжали они говорить об этом.

Рано утром в сопровождении Дворжака, прихватив с собой для охраны двенадцать партизан, Ушияк и Мурзин спустились с горы Чертов млин и стали подниматься по лесной туристической тропе на гору Княгиня.

Над землей стелился редкий туман. Чуть повыше, над лесом, он становился гуще. Сырой воздух неприятно холодил лицо и руки. Вскоре сквозь поредевший лес партизаны разглядели крутой косогор. На поляне сходились три туристические тропы, но на них никого не было видно.

– Ты ступай впереди, а мы пойдем за тобой на некотором расстоянии, – предложил Мурзин Дворжаку.

– Вы, наверно боитесь? Потому и хотите, чтобы я шел один.

– Иди вперед, раз тебе приказывают, – уже внушительнее сказал Мурзин и, расстегнув кобуру, вытащил пистолет. Он чувствовал, что сейчас что-то произойдет. Нет, это было не предвидение, просто каким-то внутренним чутьем он ощущал приближение опасности.

Дворжак неестественно дернул головой и покорно пошел вперед. Несколько поодаль за ним двинулись и остальные. Ушияк укоризненно покачал головой, но ничего не сказал Мурзину.

Дошли до середины поляны. Впереди, сквозь плотный туман прорезалась темная полоска густого леса. Навстречу партизанам вышли из-за деревьев три человека. Дворжак остановился, подождал остальных и, кивая на самого высокого из незнакомцев, сказал:

– Руководитель Пражского подпольного центра…

Но закончить фразу он не успел. Мурзин, разглядывавший гусиное перо на зеленой шляпе этого человека, увидел вдруг за его спиной вооруженных немцев. Они выбегали из леса и охватывали полукольцом столпившихся партизан.

– Засада! – крикнул он, хватаясь за автомат.

Дворжак и «представители пражского подполья» метнулись в сторону, мигом скатились в небольшой овражек. И тут же перестук пулеметных очередей врезался в тишину. Пули пронзительно засвистели над головами.

Мурзин кинулся на землю и дал по немцам длинную очередь. Открыли огонь и другие партизаны.

– Отходим назад! – крикнул Ушияк.

Короткими перебежками, отстреливаясь на ходу, они устремились назад через поляну к лесу. Но и там уже были немцы. Из-за деревьев вспыхивали желто-зеленые огоньки автоматных очередей. Партизаны, продолжая отстреливаться, ринулись в сторону, к обрыву. На дне явственно слышалось клокотливое урчанье горного ручья.

Вдруг Ушияк неуклюже взмахнул руками и повалился на землю. В одно мгновение Мурзин оказался возле него.

– Ян, что с тобой?

– Юра, беги в бункер, веди сюда ребят! Я продержусь…

– Нет. Я тебя не оставлю!

– Я ранен в обе ноги и, кажется, в бедро. Беги скорей за ребятами. Я тебе приказываю, – пересиливая боль, простонал Ушияк.

Мурзин с помощью двух партизан подтащил Ушияка к обрыву и, собираясь уже прыгнуть вниз, почувствовал острую боль в правой ноге. Одного взгляда на сапог было достаточно, чтобы понять, в чем дело. В голенище, чуть повыше ступни, виднелось два пулевых отверстия. «Это мелочь», – мелькнуло в сознании. И, подтянув Ушияка, он скатился с ним вместе в обрыв.

– Беги, Юрка, за ребятами. Я же приказываю, – уже со злостью сказал Ушияк.

– Берегите велителя! – приказал Мурзин партизанам и, превозмогая дикую боль в ноге, прихрамывая побежал к ручью.

Над обрывом продолжалась беспорядочная стрельба. Откуда-то издалека слышался лай собак. Стремясь запутать свой след, Мурзин зашел в воду и побрел вниз по течению. Быстрый поток обгонял его, нес впереди розовую струйку воды, перемешанной с кровью. А Мурзин все шел по скользкому каменистому дну ручья, спотыкаясь, припадая на раненую ногу, скрипя зубами от нестерпимой боли.

«Только бы хватило сил! Только бы не упасть!.. А может, вернуться и помочь Ушияку? Все-таки одним автоматом больше. Но немцев не меньше сотни. Что может сделать горсточка партизан? Нет. Возвращаться нельзя. Погибнут все! Надо быстрее поднять отряд. Тогда еще можно рассчитывать на спасение Ушияка. – Мурзин вспомнил партизана Козака, которого Ушияк оставил за себя в лагере на время отсутствия. – Эх! Если бы Козак услышал стрельбу! Он бы догадался поднять партизан. А может, он их уже ведет на гору Княгиня, может, они где-то здесь, совсем близко?»

Мурзин выбрался из ручья, пересек небольшую лощину и стал подниматься в гору. До партизанской базы оставалось совсем немного. Но что это? Там идет пальба. Неужели и туда подобрались немцы? Настороженный до предела слух уловил звуки лесного боя. Да, сомнений не было. На партизанский лагерь тоже напали каратели!

Мурзин, вконец обессиленный, опустился на землю возле высокой ели, оперся спиной о могучий ствол. Теперь выстрелы доносились совсем отчетливо. Боль становилась все сильней, отдавала в бедро, хватала за сердце. С трудом, не в силах сдержать стона, он стянул с ноги промокший, набухший кровью сапог. Испарина выступила на спине и на лбу. Но боль, казалось, поутихла.

Мурзин разделся, снял нижнюю рубашку, разорвав ее на полосы, кое-как обмотал ногу. Затем вновь надел гимнастерку, кожаную куртку и, затянув ее потуже ремнем, двинулся к лагерю. Продырявленный пулями сапог он засунул за пояс. Теперь идти стало немного легче. Между тем выстрелы, доносившиеся со стороны лагеря, стали удаляться.

Скрываясь за стволами деревьев, Мурзин все ближе и ближе подбирался к партизанским землянкам. Он уже миновал опустевший пост, где всего несколько часов назад его и Ушияка провожали дозорные. Чуть поодаль наткнулся на трупы двух партизан и трех немцев. До большого бункера оставалось не более пятисот метров, а перестрелка слышалась значительно дальше.

С величайшей предосторожностью прокрался Мурзин еще метров двести и явственно услышал отрывистую немецкую речь. Обойдя стороной опасное место, он еще ближе подобрался к бункеру, сквозь оголенные деревья разглядел множество немцев в эсэсовской форме. Никого из партизан возле бункера не было. Напрягая последние силы, Мурзин пополз назад, подальше от разгромленного партизанского лагеря. Мысль о раненом Ушияке не покидала его. Попадись ему сейчас на глаза надпоручик Дворжак, он, наверное, не раздумывая вцепился бы ему в глотку. «Вот тебе и народ, вот тебе и доверие», – вспоминал он недавний разговор с Ушияком… Успел ли Козак вывести людей из землянок? Судя по выстрелам, там в горах еще идет бой… Неожиданно обожгла мысль: «А почему же я здесь? Надо спешить к ним, чтобы принять на себя командование».

Мурзин остановился, хотел было вновь повернуть в горы, но вспомнил, что перед уходом из лагеря Ушияк приказывал Козаку в случае нападения немцев уводить отряд под Злин, к Степанову. А туда около пятидесяти километров. С перебитой ногой за ними теперь не угнаться. Главное сейчас где-то спрятаться, переждать, пока немцы уйдут из партизанского леса.

Он с трудом потащился к небольшой горной речушке, протекавшей поблизости, продрался сквозь густой кустарник на ее берегу и, выйдя к деревянному мостику, залез под него. Здесь он почувствовал себя в относительной безопасности. Необходимо было хоть немного передохнуть, собраться с силами. Но от большой потери крови он впал в безпамятство. В глазах стало темнеть, нескончаемой чередой поплыли то синие, то оранжевые круги. В голове стоял звон, слышались неестественно протяжные и какие-то звенящие выстрелы.

Мурзин очнулся лишь вечером. Все тело сковал леденящий холод. Но раненая нога горела по-прежнему.

Рядом приветливо бурлила горная речушка. В наступающих сумерках лес сливался в одну серую массу. Вокруг стояла гнетущая тишина. Потом откуда-то издалека донесся протяжный вой одинокой совы, и опять все стихло.

Он попробовал приподняться. Боль резанула с удвоенной силой.

«Та-ак! – мысленно произнес Мурзин. – Крепись, капитан! Не погибать же здесь. Надо встать, надо добраться до лагеря. Если немцы ушли, там кто-нибудь может появиться из наших». Он нащупал обломок доски, оставленный кем-то возле самого моста, оперся на него и поднялся на ноги. И; речка, и лес поплыли перед глазами. Тошнота подкатила к горлу. Захотелось пить. И хоть река была рядом, напиться стоило большого труда. Нагнувшись, он оперся руками о камни, склонился над самой водой и припал губами к ледяной влаге.

Утолив жажду, Мурзин заставил себя идти. Он карабкался вверх по склону, от дерева к дереву, от куста к кусту, цеплялся за оголенные ветки и упорно шел в сторону партизанского лагеря. Голода он не чувствовал. Боль в ноге, сознание собственного бессилия отвлекали его от мысли о пище.

Так он прошел около двух километров. Казалось, где-то здесь, совсем рядом, должен быть партизанский бункер. Но в кромешной тьме невозможно было что-либо разглядеть. Перед глазами беспрерывно плыли оранжевые круги. «Неужели это конец? Неужели никто не придет на помощь? Совсем один на чужой земле. Только бы живым не попасть к немцам». Хотелось лечь на сырую землю и хоть ненадолго забыться.

Вдруг до его слуха донесся монотонный рокот моторов. Далеко в звездном небе где-то летел самолет. «Может быть, это наш, с Большой земли летит на гору Княгиня?» Мурзин запрокинул голову, но ничего не увидел. Звезды путались в небе, цеплялись за ветви деревьев и вдруг разом закружились в гигантской карусели.

Мурзин упал и снова потерял сознание.

Утром на него наткнулся старый лесник Ян Ткач. Старик привел его в чувство. Это был все тот же Ян Ткач, который еще на горе Княгиня предупредил партизан о подходе немцев.

– Дякуем! – поблагодарил Мурзин.

– Добже, судруг капитан, добже.

Ян Ткач склонился над Мурзиным и размотал на ноге грязную рубаху. Оба пулевых ранения прошли навылет, не зацепив кости.

– То не так сильно, – сказал старик. Он объяснил Мурзину, что кругом рыщут немцы и потому выходить из лесу опасно. Посоветовал спрятаться здесь, подождать, пока он сходит в село и приведет своего товарища лесника Кржановского, у которого есть бинты и лекарства.

Прежде чем уйти, он отыскал деревянную оленью кормушку, перенес в нее Мурзина, сунул ему в руку кусок сала и краюху хлеба.

Не меньше четырех часов пролежал Мурзин в одиночестве. О чем он только не думал все это время! Порой ему мерещился лай немецких овчарок, порой казалось, что где-то рядом его окликают партизаны. Но оголенный осенний лес молчал по-прежнему.

Наконец неподалеку послышался тихий посвист. Мурзин настороженно прислушался. Посвист повторился. Сомнений больше не было. Это возвращался Ян Ткач. Вскоре старик показался среди деревьев. Рядом с ним шагал человек в зеленой форме лесника.

– Кржановский! – представился он, подходя вплотную.

Кржановский вынул из сумки термос с теплой водой, достал белые тряпки и стал промывать раны. От боли Мурзин стиснул зубы. Капельки холодного пота выступили на лбу, когда Кржановский плеснул на рану фиолетовую жидкость. «Наверно, марганцовка», – подумал Мурзин и почувствовал, что снова теряет сознание.

Когда он очнулся, Ян Ткач, склонившись над ним, участливо гладил его по голове.

– Спознал меня, Юрий-братор? – спросил он и ласково улыбнулся.

– А где Кржановский? – спросил Мурзин, увидев, что старик один.

– Той сейчас приде.

И действительно, вскоре появился Кржановский, о чем-то поговорил со стариком, который все время согласно кивал головой. Потом Ян Ткач объяснил Мурзину на вмешанном русско-чешском языке, что они собираются перенести его в более безопасное место. Кржановский развернул свой свернутый в скатку брезентовый плащ, привязал его концы к толстым палкам и с помощью старого лесника уложил Мурзина в эту самодельную люльку.

Разом взвалив концы палок на плечи, Кржановский и Ткач потащили раненого еще выше в горы. Невысокий, худенький Ткач шел впереди, сгибаюсь под тяжестью ноши. Мурзин видел, каких трудов ему это стоит.

– Остановитесь, передохните немного, – просил раненый.

Но Ян Ткач только отмахивался, Он ускорял шаг, стараясь показать, что совсем не устал.

Вскоре они добрались до огромного дуба. Лесники положили Мурзина на землю, а сами подошли к могучему стволу. Почти до самого вечера ковыряли они ножами и палками землю под вековым красавцем дубом, пока между его корнями не образовалось маленькое убежище, способное вместить одного человека. Лесники натаскали сухой травы, перенесли туда Мурзина и замаскировали яму ветвями и прелыми листьями.

Прощаясь, они пообещали вернуться утром, принести еду и овчины.

Оставшись один, Мурзин начал обдумывать случившееся. «Основная база разгромлена. Ушияк неизвестно где. Может, его уже нет в живых. В каком положении остальные отряды партизан, уцелели или тоже подверглись нападению карателей? Успели ли радисты спасти рацию?»

Жгучая обида раздирала душу. Ведь, казалось бы, все было предусмотрено. За последнее время размах партизанской борьбы в Моравии ширился с каждым днем. Подготовка к вооруженному восстанию в Брно и других городах протектората шла полным ходом. Ждали только наступления Советской Армии, к которому решили приурочить начало восстания. И вдруг такая нелепость накануне решающих боев.

Мурзину казалось, что и другие отряды партизанской бригады разгромлены немцами. Ему мерещилось, что гестапо вскрыло и подпольные центры городских коммунистических организаций. Иначе почему же никто из связных не сообщил своевременно о подходе немецких карателей к партизанскому лесу? «Теперь все пропало, – думал Мурзин, – не оправдал доверие командования Украинского штаба партизанского движения. Зачем тогда жить?»

Он достал пистолет, положил его рядом. Вспомнил мать, отца, башкирское село, где родился и рос, босоногих мальчишек – закадычных друзей детства, с кем не раз ездил в ночное пасти табуны лошадей. В памяти возникли первые дни войны. Учебная рота 10й стрелковой дивизии. В то лето они стояли в Прибалтике, всего в восемнадцати километрах от государственной границы. Утром 22 июня приняли первый бой возле города Плунге. За день отбили двенадцать танковых атак. И 23го сумели продержаться до обеда. Но слишком неравными были силы. Немцы давили обилием техники. Танковые колонны нескончаемой лавиной двигались на восток, прогрызали нашу оборону. Дивизия, в которой служил Мурзин, с боями отступала. Через несколько дней докатилась до Риги. Но там уже были немцы. И советские воины с ходу ринулись в бой, ворвались в город. Два дня вели ожесточенные уличные сражения. В одной из рукопашных схваток Даян Мурзин был ранен штыком в шею. Упал, потерял сознание. Матрос Балтийского флота вынес его на руках о поля боя и доставил в больницу.

Вскоре и там появились немцы. Полтора месяца пролежал Мурзин на больничной койке. А когда крепко стал на ноги, вместе с одним балтийским моряком бежал из больницы. Ночью выбрались они из Риги и направились на юг, к Киеву. Слышали, что там фронт стоит крепко. Новый товарищ оказался старшиной первой статьи, умел ориентироваться по звездам. Да и мужества был необыкновенного. В ночной засаде возле Бобруйска подкараулили они немецкого офицера. Отомстили фашисту за свои раны. Так появился у них пистолет. С ним стало надежнее.

Шли лесами. Однажды на одной из дорог набрели на вражеского мотоциклиста, чинившего поломавшийся мотоцикл. Прикончили и этого, вооружились его автоматом. А потом в белорусском лесу повстречали трех окруженцев во главе с майором Солнцевым. Решили идти вместе. Глубокой осенью под хутором Михайловским набрели на Ямпольский партизанский отряд. Командир отряда, бывший секретарь райкома Гнебеда, и комисcap Красняк приняли всех пятерых в свою боевую семью. Там и провоевал Мурзин до конца сорок второго года.

Воевал бы и дольше, но в тяжелом, кровопролитном бою под городом Глуховом был ранен в левую ногу. Рана оказалась серьезной, потому и вывезли самолетом на Большую землю. До лета сорок третьего провалялся в московском госпитале. А когда поправился, откомандировали в распоряжение штаба партизанского движения.

В августе вместе с московской разведчицей Ольгой забросили в Донбасс под Макеевку. Приказали связаться с подпольной организацией города Шахты. Там в ту пору готовилось восстание в тылу гитлеровских войск. Мурзину надлежало командовать Рутченковской подпольной организацией. Задание это он выполнил. Отыскал в Шахтах товарища Шведова – руководителя Шахтинского подполья. Стал вести боевую работу в поселке Рутченково.

Устраивали побеги военнопленным, взорвали два склада с боеприпасами, а однажды ночью вырезали шесть метров подземного телефонного кабеля, который связывал ставку Гитлера с командованием группы армий «Юг». Переполох был страшный. Немцы расстреляли двадцать заложников, но так и не напали на след подпольщиков.

По заданию товарища Шведова Мурзин связался с солдатами двух власовских батальонов, готовил их восстание и переход на сторону Красной Армии. Все было предусмотрено. С началом наступления советских войск оба «добровольческих» батальона подняли восстание и сдались нашей армии. С ликованием встретила донбасская земля своих освободителей. Но война продолжалась. И Мурзин получил новое боевое задание.

Во главе группы из восьми человек его забросили во вражеский тыл под Одессу. В тяжелейших условиях оккупации создал он мощный партизанский отряд. Громил в Молдавии мелкие вражеские гарнизоны, вершил суд над предателями Родины, взрывал мосты и военные склады, устанавливал Советскую власть в населенных пунктах. Словом, делал все, что было в его силах, чтобы приблизить час нашей победы. А теперь вот в Чехословакии…

В памяти возникали то суровые, то радостные лица боевых друзей, костры на лесных привалах, лихие засады, после которых враги недосчитывались десятков, а то и сотен своих солдат и офицеров. Нет, не зря бродил он по тылам гитлеровской армии, не зря проливал свою кровь, терпел лишения. В победах советских войск есть небольшая крупица и его заслуг. А когда-нибудь настанет долгожданный день окончательной победы. Он придет обязательно!

Мурзин представил, каким праздничным будет этот день великой победы, и с грустью подумал о себе. «Так нет же, – твердо решил он, поглаживая холодную сталь пистолета, – застрелиться никогда не поздно. Если уж суждено погибнуть, так прихвачу с собой еще нескольких гадов. В автомате есть половина диска. Шестнадцать патронов в двух пистолетных обоймах. С таким арсеналом еще можно воевать. Только бы не потерять сознания, только бы немцы не застигли врасплох».

С этими мыслями он заснул. Спал долго. Проснулся от удушья. В тесной яме почти не было воздуха. Мурзин приоткрыл глаза и не увидел ни единого проблеска света. Думая, что еще ночь, он поднял вытянутую руку, попытался раздвинуть наваленные сверху ветви и листья. Пальцы вонзились в холодный и липкий снег. Слой снега оказался довольно толстым. Несколько минут орудовал он дулом автомата, пока проделал небольшое отверстие над головой. В него хлынул яркий дневной свет. Дышать стало легче. В лесу было тихо.

Весь день пролежал Мурзин, поджидая лесников. Время от времени он брал пригоршню снега и съедал его, чтобы утолить жажду. Но ни Ян Ткач, ни Кржановский не появлялись. Не пришли они и на второй, и на третий день. Откуда мог знать Мурзин, что все окрестные леса кишели карателями. Немецкие части, отведенные с фронта для отдыха, по приказу Карла Германа Франка прочесывали весь партизанский район. И Ян Ткач боялся оставить след на снегу, по которому немцы смогли бы обнаружить убежище партизанского командира.

С каждым днем Мурзину становилось хуже. Простреленная нога распухла и посинела. Раны все больше и больше наливались гноем. На память часто приходило страшное слово «гангрена», слышанное от врачей еще в московском госпитале. Тогда большинство смертельных исходов медики объясняли этим словом. И Мурзин понял, что сейчас он сам хозяин своей судьбы. Рассчитывать на чью-либо помощь было бессмысленно, и, доедая последний кусочек черствого хлеба – остаток запасов, оставленных лесниками, он решился на отчаянный шаг.

Разбив стекло ручного компаса, выбрал самый острый осколок. Этим нехитрым инструментом вскрыл себе рану и стал осторожно выскребать гной. От боли тело покрылось испариной, по лицу заструился пот. Но сознание работало четко. Он очистил раны от гноя, насухо вытер их носовым платком и вновь обернул тряпками. К вечеру стало легче, боль поутихла, и он повторил операцию.

Голодный и обессиленный, дважды проделал он то же самое и на следующий день. Это был пятый день его одиночества. В голове все настойчивее возникала мысль о самоубийстве. И вдруг его слух, привыкший к шорохам леса, уловил чьи-то шаги. Мурзин схватил автомат, приготовил его к стрельбе. Но тут же узнал знакомый голос лесника. Это был Ян Ткач. Он принес две овчины, сало, хлеб, колбасу, горячий чай в термосе.

Лесник долго рассказывал Мурзину, как свирепствуют немцы в округе. Перечислял повешенных, сожженные села. Сокрушенно покачивая головой, говорил о расстрелах подпольщиков и заложников. Объяснил, почему так долго не приходил.

С величайшей осторожностью подсунул, он под Мурзина одну из овнин. А когда тот удобно расположился на ней, прикрыл его второй овчиной. Покормив раненого, лесник заботливо разложил возле него принесенные свертки с продуктами, стал вновь маскировать яму ветвями и листьями.

Двадцать один день пролежал Мурзин в этой яме под могучим столетним дубом. Трижды за это время наведывался к нему Ян Ткач, приносил еду и тряпки для перевязок. Раны уже закрылись, нога начала заживать. Помогло и сырое сало, которое, по древнему башкирскому обычаю, Мурзин прикладывал к ранам.

В конце ноября неожиданно наступила оттепель. Сначала со снегового покрова над убежищем Мурзина начали падать крупные холодные капли. Потом по стенкам покатились целые струйки талой воды. Промокшая овчина стала не в радость. Яму почти наполовину затопило водой.

Мурзин уже собирался самостоятельно покинуть свое убежище, когда вновь появился Ян Ткач.

– Пан капитан! Я спознал, что боши вже вшли. Понесу тебе к мени, – радостно сообщил лесник. – Я теби бункер в сарае сробил.

Опираясь на палку и плечи лесника, все еще боясь ступить на раненую ногу, Мурзин лишь к вечеру дотащился до села, где проживал Ян Ткач. В темноте его провели в дом. Жена лесника Аничка Ткачева захлопотала возле ведер с горячей водой, приготовила большое деревянное корыто.

Приветливые хозяева раздели Мурзина, посадили в корыто и принялись отмывать. Такого наслаждения он уже давно не испытывал. Купание продолжалось почти до утра. Чистое белье лесника оказалось чуточку маловато, но это не имело никакого значения. После сытного ужина Ян Ткач проводил Мурзина в сарай и провел в бункер, вырытый под коровником. Там было темно, но тепло и сухо. Боль в ноге почти утихла. Мурзин растянулся на душистом сене и впервые за последнее время спокойно заснул.

На другой день услышал над головой торопливые шаги. Было обеденное время, и Мурзин решил, что это лесник принес ему поесть. Но Ян Ткач, спустившись в бункер, взволнованно проговорил:

– Пан капитан! Пришли двое хлопов.

– Кто? – насторожился Мурзин.

– Один великий, рус. Мает автомат. Другой чешский достойник. Мает пушку, то е пистолет.

– Что они хотят?

– Про теби пытают.

Мурзин задумался: «Кто бы это мог быть!..» И вдруг решился:

– Вот что, Ян. Ты иди в дом. Угости их малость. Ничего про меня не говори. Скоро темнеть начнет. Я тогда выйду и постучу в окно. Ты скажешь, что пришел лесник, откроешь мне дверь. А сам сразу в сторону отходи. Если это немецкие собаки, я стрелять буду. А если не выстрелю, значит, наши.

– Ано, ано!

Ян Ткач выбрался из сарая, а Мурзин стал дожидаться наступления темноты. Он знал, что немцы несколько дней назад покинули село, и потому не очень волновался за исход этой встречи с двумя незнакомыми людьми. Не впервой ему было вступать в единоборство с превосходившим по численности врагом. К тому же на его стороне была внезапность, а это, как правило, уже наполовину обеспечивало победу в короткой схватке. Но где-то в глубине души Мурзин надеялся, что это могут быть его партизаны. Иначе бы он не рискнул покинуть надежное убежище под коровником.

Когда сгустились сырые осенние сумерки, он выбрался из сарая во двор. Мглистые, темные облака распростерлись над горами. Под ногами чавкал талый снег. Мурзин проковылял к закрытому ставнями окну. Сквозь щель в них пробивалась только тоненькая полоска света. Мурзин постучал два раза. За окном послышался скрип половицы, затем дверь распахнулась, и на улицу вышел Ян Ткач.

Мурзин положил руки на автомат и, отстранив лесника в сторону, миновал сени, шагнул в комнату. Увидев вооруженного человека, двое мужчин вскочили из-за стола и… В тот же момент один из них радостно вскрикнул;

– Гляди-ка! Да это же наш капитан!

Теперь уже и Мурзин узнал здоровенного крепыша-ростовчанина Костю Арзамасцева, которого сам отправлял в отряд Степанова.

– Товарищ капитан! Живы! А мы вас уже который день по лесам шукаем.

Арзамасцев бросился в объятия Мурзина.

– Вот здорово! А капитан Степанов четырнадцать групп за вами на поиски отправил. Мы с судругом вторую неделю бродим вокруг да около. Собирались было ни с чем назад возвращаться.

В комнату вернулся Ян Ткач. Радостная улыбка сияла на его лице. Он тут же полез за старинный комод и достал заветную бутылку сливовицы.

– Спивай, пан капитан, що вояков спознал, – сказал он, ставя ее на стол.

Мурзин присел на скамейку, поудобнее вытянул больную ногу.

– Та-ак! Рассказывай, Арзамасцев, что у вас там творится? Где отряд? Где Степанов?

– Капитан Степанов в селе Гощалково. Поприжали нас было немцы, но мы вовремя из кольца вырвались. В другой район перешли. Кое-кто из ваших людей к нам пробрался. От них-то мы и узнали, что с вами беда стряслась.

– Об Ушияке ничего не слышал?

– Говорят, его немцы убили. Мы уж думали, что и вас нет в живых. Те, кто до нас добрались, рассказывали, что много ваших тогда полегло. Радисты все погибли. А про вас и про Ушияка никто ничего не знал. Потом уж связные из Всетина говорили, что Ушияка в какой-то деревне немцы застрелили. Вроде бы и вас там же убили. Степанов нас и послал выяснить обстановку да попробовать след ваш найти. По радио уже сообщили на Большую землю, что вы с Ушияком пропали. Теперь он сам принял командование бригадой.

– Откуда же вы радиостанцию раздобыли? Ты же сказал, что все радисты погибли. Наверно, и рация немцам досталась?

– А у нас своей станции нету, товарищ капитан. Мы в нашем районе группу наших десантников встретили. У них своя рация есть. По ней теперь и держим связь с Киевом.

Такие известия были сейчас нужнее любых лекарств. Мурзин забыл про ноющую боль в ноге, забыл о перенесенных невзгодах. Хотелось вот сейчас, не медля ни минуты, распрощаться с гостеприимными хозяевами и двинуться в путь, чтобы побыстрее встретить Степанова, связаться со штабом партизанского движения Украины.

Но и Арзамасцев, и второй партизан уговорили его дождаться утра. Да и растроганный Ян Ткач настойчиво просил, отведать душистой сливовицы, чтобы как-то отметить встречу. Аничка Ткачева наварила картошки, нажарила колбасы. За ужином Арзамасцев разговорился, вспомнил о недавней диверсии на железной дороге, в которой сам принимал участие.

– Послал нас капитан Степанов мост разведать возле города Границе. Наши ребята его еще в начале октября подорвали. Семь суток железная дорога тогда не работала. А тут слух дошел, что немцы мост восстановили. Вот и пошли мы, узнать, как бы его опять ахнуть. Группу повел Петр Москаленко. Подобрались мы. Наблюдаем из леса. Охрана сильная. По четыре часовых с каждой стороны стоят. И в караульном помещении человек тридцать – сорок, не меньше. Мост как-никак больше восьмидесяти метров. Высмотрели мы все. Москаленко даже схему нарисовал. Пошли обратно. А он и говорит: «Давайте, ребята, на полустанок заглянем. Может, там чего-нибудь интересное подвернется». Свернули к полустанку. Еще издалека увидели эшелон с цистернами. Стоит. На мосту-то одна колея действует. Вот немцы с этого полустанка и регулируют, с какой стороны эшелоны на мост пускать. Подкрались поближе, глядим, охраны почти никакой. Всего шесть солдат на семнадцать цистерн. Нам сверху, с горы-то, все как на ладони видать… Посовещались мы малость… И решили этот бензинчик ахнуть… Одного парня с гранатами Москаленко послал вперед, поближе к путям. А мы все за деревьями попрятались.

Потом по его команде как вдарили из автоматов по этим цистернам. Бензин будто из решета в разные стороны фонтанами хлынул. Немцы в стороны разбежались, залегли за насыпью. А нам-то сверху опять как на ладони их видно. Они наугад по лесу строчат, а мы прицельно. Только в азарт вошли, а на путях уже море разливанное. Бензин ручьями течет. Туда Толя Толстов и метнул две гранаты. Только, наверно, и одной бы хватило. Огонь-то сразу забушевал… Да такое пламя, что и в лесу жарко стало… Паровоз гады успели отцепить, угнали. А цистерны все начисто полегли. Мы в горы бежали, а позади все цистерны рвались… Вот так и долбаем проклятых бошей, – В голосе Арзамасцева звучало неподдельное удовольствие. Да и Мурзин радовался за своих питомцев. С такими ребятами можно смело идти на крупные диверсионные операции. Настроение омрачала лишь неоправданная гибель партизан в бункерах на горе Чертов млин, потеря рации и радистов и непонятное исчезновение Ушияка.

«Ведь если бы командир бригады был убит в перестрелке, то партизаны узнали бы об этом от местных жителей, – раздумывал Мурзин. – В таких случаях немцы широко рекламируют свои успехи. А может быть, Ушияк ранен и так же, как я, скрывается у кого-нибудь из селян? Может, все еще обойдется».

Мурзин вспомнил мягкий, приветливый голос Ушияка и неизменное «Юрий-братор», с которым тот все чаще обращался к нему в последнее время.

А с Ушияком произошло вот что.

Пока несколько партизан отстреливались от наседавших немцев, двое оставшихся с Ушияком успели отнести командира от злополучной поляны, где их так неожиданно атаковали каратели.

Ушияк чувствовал себя совсем плохо. Пуля, угодившая в бедро, раздробила кость. Каждое неловкое движение причиняло нестерпимую боль.

Партизаны смастерили самодельные носилки и собирались волоком тащить на них Ушияка, когда им повстречался связной из села Просредняя Бычва. Узнав, в чем дело, он посоветовал укрыть командира в лесу и обещал с наступлением темноты вернуться за ним с верными людьми. Партизаны согласились. Они бережно упрятали Ушияка в порослях пожелтевшего папоротника. А ночью вместе с сельскими подпольщиками перенесли его в Просреднюю Бычву и поместили в кладовой пекаря Махандры, за грудой мучных мешков.

Здесь-то после их ухода Ушияка и разыскал надпоручик Дворжак. Это не составило для него особого труда, потому что те немногие, кто знал о его предательстве, погибли. Дворжаку продолжали верить.

И Ушияк вновь попался на его удочку. Дворжак долго и довольно убедительно доказывал, что немцы появились совсем случайно, что он сам спасся с большим трудом.

– Все три представителя Пражского подполья погибли у меня на глазах. Вот единственное, что от них осталась. – Он показал Ушияку зеленую шляпу с гусиным пером, которую, не переставая, вертел в руках.

– Немцы одновременно напали на нашу базу. Отряд разгромлен. По лесам ходят каратели. Мурзина, наверно, уже схватили. И вам, пан велитель, здесь оставаться нельзя. Боши могут устроить проверку документов. А в этом селе нет даже врача. Если немцы вас не обнаружат, то вам все равно угрожает смерть от заражения крови. С такими ранениями без медицинской помощи не обойтись. Давайте я отвезу вас в деревню Горная Челанда. Там есть замечательный доктор, мой хороший знакомый. Он поставит вас на ноги за две-три недели.

Опустив усталые веки, Ушияк молча лежал на соломенной подстилке. В предложении Дворжака сквозило искреннее желание помочь. «Но можно ли вновь довериться этому человеку? А если он действительно провокатор, то зачем ему везти меня в Горную Челанду? Ведь он мог спокойно привести карателей сюда и выдать меня». Видимо, этот довод и заставил Ушияка еще раз поверить Дворжаку.

– А на чем ты меня повезешь в Горную Челанду? – спросил он.

– На грузовой машине. У пекаря Махандры есть хороший грузовик. Я думаю, он не откажет. Здесь не больше двадцати пяти километров.

– Хорошо! Я согласен.

Дворжак быстро договорился с пекарем. Машину тут же заправили горючим, набросали в кузов побольше сена и, положив туда Ушияка, завалили его пустыми мешками.

– Так будет спокойнее. Если немцы остановят, скажем, что за мукой едем, – объяснил Дворжак.

На другой день он доставил Ушияка в деревню Горная Челанда, к своему знакомому, где его бережно перенесли из машины в сарай, спрятали на сеновале. Когда же грузовик пекаря выехал со двора и отправился в обратный путь, Дворжак собрался идти за доктором.

– Сейчас я его приведу. Он живет почти рядом с этим домом, – пояснил он. – А вы пока подкрепитесь. Я договорился с хозяином. Он принесет вам чего-нибудь поесть. Человек он надежный, ему можно довериться.

И действительно, как только Дворжак ушел, хозяин забрался на сеновал, поставил перед Ушияком кринку молока, положил рядом большой ломоть хлеба.

– Вы идите. Я сам тут справлюсь, – попросил Ушияк, стараясь повернуться на бок, не потревожив бедро.

Молчаливый чех кивнул, покорно спустился по лесенке с сеновала. Ушияк прильнул к кринке пересохшими губами. Утолив жажду, поставил ее возле себя и огляделся. Через широкие щели сарая пробивались яркие полоски дневного света. Отодранная в одном месте доска открывала вид на ворота и прилегающую к дому улицу. Несколько кур мирно копались в придорожной грязи. Мимо дома то и дело проезжали подводы селян. По нескончаемым крышам домов, которые хорошо просматривались с чердака сарая, можно было определить, что деревня насчитывает много жителей.

Доедая свежий душистый хлеб, Ушияк неотрывно наблюдал за деревенской улицей. Словно и нет войны: кругом тишина и покой. Только воинственный петух с ярко-красным гребнем, оберегая своих подруг, то и дело вскидывал голову, словно ждал нападения неприятеля.

Вдруг из-за дальнего дома показалась группа немецких солдат. И среди них, кажется, Дворжак, издали не разберешь.

– Нет. Этого не может быть, – прошептал Ушияк.

Но немцы приблизились – и сомнения рассеялись. Коричневый берет, на глазах темные очки в роговой оправе и даже неизменная тросточка в руках – да, это был Дворжак. Он показывал рукой на сарай, где укрывался Ушияк, и что-то объяснял немцам.

В груди похолодело – это конец! В голове мелькнула мысль: «Почему же он не выдал меня еще там, в Бычве?»

Откуда было знать Ушияку, что Дворжак не хотел раскрывать своего лица перед подпольщиками Просредней Бычвы. По приказу Большого Франты, задание которого он выполнял, он собирался проникнуть еще в другие подпольные организации Валашского края. А Большой Франта – это был тот самый Франта Великий, о котором начальник гестапо города Брно штурмбанфюрер Козловский докладывал на совещании Карлу Герману Франку.

Теперь этот Большой Франта, или Франта Великий, или Шмидт – на все эти имена он носил в кармане заготовленные в гестапо документы, – выполняя задание своего шефа, собирался «возглавить» патриотическое движение в Чехии и Моравии. Но прежде ему необходимо было обезглавить партизанскую бригаду имени Яна Жижки, а для этого и нужен был Дворжак.

Между тем восемь солдат и ефрейтор подошли к воротам. Двое из них стали обходить сарай. Двое остались возле ворот на улице. А четверо вместе с Дворжаком и ефрейтором прошли во двор и приблизились к сараю.

Решение пришло мгновенно. Ушияк расстегнул кобуру и вытащил пистолет «ТТ». Орудуя локтями, ок подтянулся к самому краю сеновала. И как только Дворжак с ефрейтсоом показались в дверях, Ушияк прицелился и с криком: «Подлец! Предатель! Теперь я знаю, кто ты такой!» – дважды нажал курок.

Оба выстрела грохнули почти разом. В кошачьем прыжке Дворжак метнулся под настил сеновала. Ефрейтор выбежал из сарая. За стеной послышалась его торопливая команда. В следующий момент солдаты распахнули широкую дверь и наугад пустили по сеновалу несколько коротких очередей.

Отстреливаться было нечем. В обойме оставался последний патрон. Думая, что Дворжак убит и тем самым он отомстил за себя и погибших товарищей, Ушияк приставил холодное дуло пистолета к виску и спустил курок…

Но Дворжак отделался только испугом.

Погибнет он значительно позже, на улице огромного города, где молодая чешская патриотка пристрелит его по заданию партизан.

…Путь к Степанову оказался нелегким. Девять суток по лесным горным тропам пробирался Мурзин в сопровождении двух партизан. Вначале шел сам, опираясь на палку. Но на третий день одна из заживающих ран открылась. Ступать на поврежденную ногу стало невмоготу. Пришлось лечь на самодельные носилки, которые смастерил из палок бывший черноморский матрос Костя Арзамасцев.

Выбиваясь из сил, делая частые остановки для отдыха, двое партизан упорно несли раненого командира… Только в конце пути, когда у лесных дорог стали встречаться дощечки с немецкими надписями «Внимание! Партизаны!», носилки подхватили заботливые руки связных из других отрядов партизанской бригады Яна Жижки. Словно эстафету передавали они Мурзина с рук на руки.

До партизанской базы Степанова было еще более тридцати километров, а потому вконец обессилевшего командира партизаны доставили поначалу в отряд Грековского.

Этот отряд располагался в лесу, почти у самого входа в горную лощину, в глубине которой разместил Степанов основную партизанскую базу. Из ближайшего села партизаны привели в лес чешского врача, и впервые после ранения Мурзину была оказана квалифицированная медицинская помощь.

Еще когда врач промывал и чистил открывшуюся рану, Мурзин обратил внимание на стоявшего рядом лейтенанта Будько. «А почему сам Грековский не пришел сюда в бункер?» – подумал он. Но в тот же миг нестерпимая боль загасила эту мысль. Когда же врач, обильно присыпав рану стрептоцидом, наложил повязку, Мурзин вновь вспомнил о Грековском.

– А где командир отряда? – опросил он у Будько. Тот, словно провинившийся школьник, опустил голову и некоторое время стоял молча, переминаясь с ноги на ногу.

– Что с командиром отряда? – нетерпеливо переспросил Мурзин.

– Не уберегли Грековского, – глухо выдавил Будько. – Только позавчера похоронили.

– Рассказывай все, как было.

– Повел он большую группу в район Злина. Засаду мы там устроили на шоссе. Немцы с заводов Бати обувь вывозят. А у нас половина людей почти босиком осталась. Зима впереди. Вот и заарканили на дороге две грузовые машины. Четырех немецких солдат и одного ефрейтора прикончили, машины под откос, а сами нагрузились сапогами – и в лес. Только на обратном пути на карателей напоролись. Началась перестрелка. Грековский приказал отходить в горы. Вроде бы ничего особенного. Мы отстреливались и уже отрываться начали от карателей. Тут ему один из наших в упор в спину и выстрелил. Думал, никто не заметит. А ребята видели. Чуть на месте его не прикончили. Я не дал… Скрутили мы этого гада – и в отряд. Грековского на руках принесли. Только не дожил он, в дороге скончался.

– Та-ак! – Мурзин опустил отяжелевшие веки. Перед глазами возникло исхудавшее волевое лицо капитана Грековского. Вспомнилось, как рассказывал он о жене и дочке. – Что же этот партизан случайно ему в спину попал? – спросил Мурзин, не открывая глаз.

– Да нет. Где там случайно. Я его сам допрашивал. Наперво он отпирался, а потом раскололся начисто. Его Кромерижский комендант окреса к нам заслал. Полковник Кобличек. Дал задание войти к нам в доверие, узнать расположение партизанского лагеря и при случае убить командира. Вот и решил он в перестрелке к немцам уйти, а по ходу дела пустил пулю в Грековского. Из лагеря-то ему трудно было выбраться – вокруг леса наши дозоры ходят. Думал, гад, что его не видят, когда он в спину командиру стрелял.

– Доверчивы мы, вот и расплачиваемся за это, – с грустью проговорил Мурзин и спросил: —А с предателем что сделали?

– И сейчас еще на сосне висит. Перед всем отрядом повесили.

Ошеломленный неожиданной вестью о гибели Грековского, Мурзин не заметил, как вышел из бункера врач. Только когда вновь скрипнула входная дверь, он повернул голову. Вместе с холодным ветром в землянку ворвался Костя Арзамасцев. В руках он держал дымящийся котелок и большой ломоть хлеба.

– Чайку горячего вам вскипятили, товарищ капитан! Подкрепитесь немного и отдыхайте. А я до Степанова сбегаю. Доложу командиру, что вас нашли, и обратно сюда вернусь.

– Ну ладно, ладно. Действуй, как наметил, – сказал Мурзин. – Смотри на карателей не нарвись, а то долго мне тебя ждать придется.

– Не-е. Еще Гитлер не отлил той пули, чтоб Костю Арзамасцева взять, – улыбнулся тот и выбежал из бункера.

Капитан Степанов приготовился к торжественной встрече Мурзина. В селе Гощалково, в домике матки Чешковой, где располагался партизанский штаб, свежевали заколотого по этому поводу кабана.

Несмотря на холодный декабрьский дождь, непрерывно ливший с самого утра, многие жители горного села Гощалково высыпали на улицу, когда из лесу вышли партизаны с носилками на руках. Сквозь толпы партизан Мурзина торжественно пронесли к домику матки Чешковой. На суровом, скуластом лице капитана Степанова партизаны впервые увидели слезы. Трогательная встреча заставила прослезиться и Мурзина. Степанов буквально затискал его в объятиях.

Позже, за празднично убранным столом, Мурзин познакомился с хозяйкой дома – Ольгой Чешковой, которую все партизаны, в том числе и Степанов, называли маткой.

– А это партизанская дочка Милка Чешкова. – Степанов кивнул на-румяную девушку. – Она лучшая наша разведчица. Не смотри, что ей только семнадцать. Никому за ней не угнаться. Если надо самые точные сведения раздобыть, только Милку и посылаем. Ребята ее зовут «наша Милка», души в ней не чают.

– Я гляжу, вы тут неплохо устроились. Немцы не беспокоят?

– Им сейчас не до нас. Мелкими силами с нами не справятся. Мы по этим горам такие виражи научились закладывать, что не так просто к нашему хвосту подобраться. У нас здесь, как в авиации, и горизонтальный, и вертикальный маневр использовать можно. А крупные силы им уже негде взять. Союзники во Франции наступать начали. Теперь немцы отсюда на запад войска погнали, Глядишь, и наши скоро в наступление двинутся…

Степанов наполнил стакан Мурзина сливовицей, положил ему на тарелку кусок свинины.

– Ну что ж, с возвращением, товарищ капитан. С воскрешением, так сказать, из мертвых, – со стаканом в руке из-за стола поднялся незнакомый Мурзину невысокий, но плотный человек.

– Это кто? – тихо спросил Мурзин, наклонившись к Степанову.

– Старший лейтенант Надежный. Недавно прибыл с Большой земли с группой разведчиков. Заброшен штабом разведуправления Украинского фронта. И фамилия Надежный, и сам он человек надежный. А главное – у него рация есть. Вот мы и помогаем друг другу на взаимных условиях. Одному-то ему трудненько в здешних краях, а с нами не пропадет.

– Фамилия у него подходящая, – сказал Мурзин и громко добавил: —Давайте выпьем за дружбу. За наше фронтовое товарищество. За настоящих друзей, которые теплом своих сердец согревают нас здесь, вдали от родной земли.

В переполненной комнате раздались одобрительные возгласы. Партизаны встали. Только Мурзин остался сидеть за столом.

– Вы простите меня, товарищи, судруги. Сделайте скидку на раненую ногу. Но я попробую. – Он попытался было встать, но несколько рук протянулись к нему, удержали на месте.

Осушив стакан сливовицы, Степанов придвинулся к Мурзину:

– Юра! Разреши мне по-братски так тебя называть. И ты зови меня просто Иван.

Мурзин согласно кивнул.

– Так вот. О делах, как я понимаю, поговорим потом. А сейчас я просто хочу тебя обрадовать. Ровно месяц ты пропадал. Знаешь, сколько теперь наша бригада людей насчитывает?

Мурзин с любопытством посмотрел на Степанова,

– Больше двух тысяч бойцов, – сказал тот после недолгой паузы.

– Молодец, Иван. Молодец, что без меня и Ушияка не растерялся. От лица службы тебя благодарю. А от себя? Вот тебе моя благодарность. – Мурзин обнял Степанова и расцеловал его от души.

– Постой-ка. Тебя же самого надо поздравить, – сказал тот, освобождаясь от цепких объятий друга. – Чуть было не забыл. Тебя же наградили орденом Чехословацкий военный крест I степени.

– Это за какие же такие заслуги?

– За бои на моравской границе, за организацию партизанской борьбы в Моравии. По этому поводу есть радиограмма от Строкача. И Ушияк награжден тем же орденом. Только вот дожил ли он до своей награды?

– Надеюсь, Иван. Никак не верится, что его уже нет. Будем искать, все сделаем, что можем. А сейчас давай-ка сюда Надежного. Пусть расскажет, что на Большой земле делается.

– Это можно. – Степанов поднялся со стула, подозвал старшего лейтенанта и уступил ему свое место. – Садись, Надежный. Расскажи командиру бригады, что знаешь.

– Постой, постой, – перебил его Мурзин. – Что-то ты, брат, быстро от бригады отказываешься. Тебя еще никто от командования не отстранял.

– Отстранять-то не отстранял, но ведь и не назначал никто. А самодеятельность, она для сцены только годится, – ответил Степанов. – А ты, Юра, утвержденный начальник штаба бригады, первый заместитель командира. И пока Ушияка нет, ты и есть командир бригады. На помощь мою можешь всегда рассчитывать, а в самозванцы меня не зачисляй. Так-то, брат Юра. – Степанов положил руку на плечо Мурзина.

– Что, выпил стакан сливовицы и уже отказываешься работать? – пошутил Мурзин.

– А ты, когда выпьешь, работать можешь?

– Работать нет, а-а-а… руководить могу.

– То-то. Вот и руководи, – рассмеялся Степанов.

Он похлопал Мурзина по плечу и отошел к другому концу стола.

– Боевой мужик, – сказал старший лейтенант Надежный, кивая на Степанова.

– Цены ему нет. Одно слово – летчик, – поддержал Мурзин. – Ну да ладно. Не о нем сейчас речь. Как там наши? Когда наступать собираются?

– Точных сроков назвать не могу. Сам не знаю. Но наступление готовится. Разведуправление фронта поставило нам задачу вскрыть дислокацию войск противника в этом районе, сообщать о любых перемещениях воинских частей. Правда, выбросить нас должны были несколько западнее, да летчики что-то подпутали. Вот и приземлились мы в вашем районе.

– Значит, пехом на запад надо идти?

– Сейчас не могу; Радистка у меня неудачно прыгнула. Сильно ушиблась. Совсем передвигаться не может.

– Радистку можно оставить у нас…

– А зачем же я без нее на запад пойду? – перебил Мурзина Надежный. – Что толку в моей разведке, если я ее не смогу в штаб передать! Мы уже доложили в разведуправление фронта. Оттуда приказали действовать пока в вашем районе. Так что работать придется вместе.

– Ну, раз приказали, тогда все в порядке, – обрадовался Мурзин. – И нам с вашей рацией воевать спокойнее. Когда вы смогли бы связаться с Киевом? Надо же сообщить о моем возвращении.

– Хоть сейчас. Пишите радиограмму. Сегодня же вечером передадим.

Вскоре в Киев ушла радиограмма о возвращении Мурзина в бригаду. А на другой день утром уже был ответ:

«Капитану Мурзину принять командование бригадой имени Яна Жижки. Срочно представить на утверждение в Украинский штаб партизанского движения командный состав бригады. Донести о численном составе и о боевых действиях за истекший месяц».

Когда принесли эту радиограмму, в домике матки Чешковой находились Мурзин, Степанов и еще несколько партизанских командиров, зашедших попрощаться перед уходом из села Гощалково в расположение своих отрядов. Познакомившись с содержанием радиограммы, Мурзин вслух прочел ее всем присутствующим и спросил:

– Что докладывать генералу Строкачу о ваших делах?

– Доложим, как есть. У нас полный учет ведется, – ответил Степанов за всех. – Давай-ка, Настенко, свою тетрадку, – обратился он к молодому парню в потрепанной кацавейке.

Тот достал из полевой сумки замусоленную тетрадь.

– Так вот. Только в декабре мы сделали следующее… – начал Степанов, листая тетрадку. – Второго числа пустили под откос воинский эшелон с боеприпасами на линии Валашские Мезеричи – Границе. Это возле деревни Лешна. Уничтожено семнадцать вагонов с боеприпасами. Руководил группой лейтенант Долинов.

4 декабря группа под командованием Иозефа Вавры разоружила взвод венгерских солдат в деревне Карловице.

5 декабря партизан Гончарец со своей группой пустил под откос состав с бензином на участке Яблунка – Валашские Мезеричи. Уничтожено двадцать цистерн.

6го числа отряд Вавры принял бой на высоте Яворина. Убито пятнадцать немецких солдат и человек двадцать ранено.

Вот за 8е число записано: группа под командованием Яна Улеглы пустила под откос эшелон с боеприпасами на участке Всетин – Яблунка. Уничтожено шестнадцать вагонов с боеприпасами. Кстати, мы там и оружием разжились.

13 декабря возле города Преров группой Карела Бартонека пущен под откос воинский эшелон противника с военной техникой. Уничтожено четырнадцать грузовых автомашин, убито восемнадцать солдат и, наверное, около полусотни ранено. Эта группа из отряда Москаленко.

– Та-ак! А кто же у вас теперь отрядами командует?

– Пожалуйста, – ответил Степанов. – После гибели Виктора Грековского, а погиб он в бою возле Ратибор от предательской пули в спину…

– Это я уже знаю.

– Вместо него командовать отрядом я назначил лейтенанта Москаленко. Парень что надо. В бою не теряется. Народ ему доверяет, поддерживает. Вторым отрядом командует лейтенант Будько. Вот он перед тобой. Третьим командует Иозеф Вавра – кличка Старик. Четвертым я сам. Появилась у нас и еще одна партизанская группа, в самой Праге. Руководит ею бывший летчик гражданской авиации Чехословакии Франтишек Фоукал. Эту подпольную группу они называют «Брды-Права». Есть у нас еще и немецкий батальон. Там немцы-антифашисты собраны. Тоже неплохо воевать начали. Но постоянного командира я им еще не назначил. Пока сам ими командую. Перед твоим приходом думал еще отдельную диверсионную группу создать. И командир есть подходящий. Младший лейтенант Зимин. Из плена недавно бежал, но парень аховый. Он на этих днях Всетинскую водонапорную башню взорвал. Оставил военный завод без воды. Но это теперь на твое усмотрение. Как решишь, так и будет.

– А ты что же? Ты ведь помогать мне обещал, – напомнил Мурзин.

– Я и не отказываюсь, Давай отпустим ребят и займемся делом.

– Ладно! – Согласился Мурзин. Он попрощался с каждым, поблагодарил за встречу, а когда все ушли, обратился к Степанову: – Слушай, Иван! Коли называемся мы бригадой, давай теперь и отряды батальонами величать. Создадим организованное партизанское войско.

– Я не против. Только начинать надо со штаба бригады. По существу, у нас такового пока нет. Пора бы иметь и твоего заместителя и комиссара бригады. Тогда и людям спокойнее, и делу польза. Не то, случись опять такая история, как у тебя с Ушияком, снова самозванца искать придется.

– Дело говоришь. Это предложение принимается. Ты и будешь первым моим заместителем…

– А я бы решил не так, – вставил Степанов. – Подумай. Мы с тобой небось вместе жить будем. Здесь, в моем отряде. А что, если вместе и погибать придется? Опять бригада без командира останется. Второй раз такого допускать нельзя. На ошибках учиться надо.

– Что же ты предлагаешь?

– Твоим заместителем надо назначить командира первого батальона. Он и располагается вдали от нас, и меньше вероятности, что с нами разом погибнуть может.

– Верно говоришь. Раз ты такая голова, быть тебе комиссаром бригады. – Мурзин пристально посмотрел на Степанова.

– Что ж, – улыбнулся тот. – Я согласен.

Долго обсуждали они кандидатуры других командиров, иногда спорили, иногда понимали друг друга с первого взгляда. К обеду расписали все должности, наметили районы дислокации батальонов.

Начальником штаба партизанской бригады был назначен лейтенант Василий Настенко, уже зарекомендовавший себя хорошим организатором. Его заместителем стал начальник разведки Куликов. При штабе же были созданы комендантское отделение, группа связных и продовольственный взвод.

Командиром первого батальона Мурзин и Степанов утвердили лейтенанта Петра Будько, его же назначили и первым заместителем командира бригады. Батальон этот действовал в районе Злина, Визовиц и Великих Карловиц.

Вторым батальоном назвали отряд Степанова, располагавшийся возле Всетина, Валашских Мезерич. Согласившись стать комиссаром бригады, Степанов не хотел расставаться со своими партизанами и потому вызвался и дальше командовать этим батальоном.

Отряд Иозефа Вавры, действовавший в треугольнике: Напаедла, Градище, Всетин, стал третьим батальоном бригады. Им по-прежнему должен был командовать Иозеф Вавра.

Четвертым, самым дальним батальоном продолжал командовать бывший гражданский летчик Франтишек Фоукал. Его люди должны были действовать в окрестностях Праги, Пльзене и Рокицанах.

Кроме этих батальонов были выделены еще отдельные отряды Петра Москаленко, Честмира Подземного и других.

Всем батальонам и отрядам партизанской бригады Яна Жижки определили боевые задачи. Несмотря на непогоду, связные в тот же день отправились в путь с боеьыми приказами Мурзина. До нового, 1945 года оставалось всего несколько дней. И Мурзину, и Степанову очень хотелось отметить новогодний праздник целой серией диверсионных актов.

И этот фейерверк удался на славу. В новогоднюю ночь зажглись не только празднично украшенные елки. На железнодорожных перегонах Моравии было взорвано два туннеля и один мост. Сгорели четыре воинских эшелона, пущенные под откос партизанами Мурзина. На шоссейных дорогах в партизанские засады попало несколько легковых автомобилей. Многие офицеры гитлеровской армии так и не добрались до новогоднего стола. А несколько мелких немецких гарнизонов, расквартированных в горных селениях, были атакованы партизанами в тот самый момент, когда часы пробили полночь.

К середине января ослепительно-белый искрящийся снег покрывал не только вершины Бескидских гор. Плотным слоем улегся он и на пологих скатах, в ущельях и просторных долинах. В бодрящем морозном воздухе все чаще слышался звенящий перестук автоматных очередей, гулким эхом перекатывались в горах громовые раскаты далеких варывов.

В партизанской бригаде имени Яна Жижки с радостью восприняли весть о новом наступлении Советской Армии. Войска 1го Украинского и 1го Белорусского фронтов прорвали оборону немцев. Геббельсовская пропаганда, трубившая в последние дни о крупных успехах германской армии в Арденнах, заговорила о вынужденном сокращении линии фронта на востоке. Остатки разгромленных немецких частей отступали под ударами советских танков. Некоторые из них отводились на отдых и пополнение в Чехию и Моравию. Но и здесь доблестных солдат фюрера настигали пули чехословацких патриотов. Воодушевленные успешными действиями советских войск, партизаны Моравии усиливали удары по вражеским коммуникациям.

Мурзин уже окончательно оправился после ранения. Опираясь на сосновую палку, он все чаще покидал гостеприимный домик матки Чешковой, ходил на встречи с представителями подпольных организаций, принимал связных с донесениями от командиров партизанских отрядов и батальонов.

Из Украинского штаба партизанского движения регулярно поступали радиограммы. Ставились новые задачи на разведку. Да и сам Мурзин отчетливо понимал, какие ценные сведения может он сообщить советскому командованию, находясь в глубочайшем тылу германской армии. Поэтому с особым вниманием выслушивал он сообщения разведчиков об интенсивных перевозках немецких войск, о местах дислокации воинских гарнизонов и баз снабжения. Эти данные немедленно передавались в Киев, генералу Строкачу.

Но чем бы ни занимался Мурзин, из головы не выходил Ян Ушияк. Мурзин уже направил нескольких партизан в район горы Княгиня с поручением выяснить судьбу командира бригады. Со дня на день он ожидал их возвращения, а потому оживился, когда ему доложили, что трое неизвестных пришли в село Гощалково и хотят разговаривать только с ним.

– Веди их сюда! – приказал Мурзин связному, сообщившему эту весть.

Вместе со Степановым он был в штабном бункере, вырытом посредине лесистого горного ската, сбегавшего к селу Гощалково.

Вскоре в распахнувшуюся дверь землянки вошли трое – двое мужчин и женщина. Одежда, оборванная о лесные сучья, измученные, исхудалые лица, ввалившиеся глаза… Мурзин не сразу узнал тех, кого всего полтора месяца назад отправляли они вместе с Ушияком в глубь Моравии для организации нового партизанского отряда. Только когда тусклый свет керосиновой лампы упал на бледное девичье лицо, Мурзин разглядел большие карие глаза, длинные ресницы и узнал Ольгу Франтишкову, которую уже считал погибшей. Вместе с ней пришли чех Пепек и Сергей Жуков.

Опершись на палку, Мурзин торопливо поднялся со стула, обнял девушку.

– Молодец, Ольга! Молодец, что живая! А я уж думал, что никогда тебя не увижу… Где же вы, черти, так долго пропадали?

– Мы вас уже две недели разыскиваем, – ответила за всех Ольга. Голос у нее был слабый, хриплый, видимо, основательно простыла во время многодневных скитаний по зимнему лесу. – Пришли на гору Чертов млин, а там только ветер в бункерах. С большим трудом ваш след отыскали,

– Та-ак! Хорошо хоть нашли. Чего же мы стоим, садитесь на топчан. Степанов! Принимай гостей, – обрадованно проговорил Мурзин. – А теперь рассказывайте, – добавил он, когда все уселись.

– Пусть Серко Жуков докладывает. Ему легче по-русски, – смущенно сказала Ольга.

– Серко? По-своему, значит, переименовали? Ну, пусть будет так, – засмеялся Мурзин. – Давай, Серко, докладывай!

– Тогда я по порядку, – сказал тот, глянув на Ольгу. Девушка согласно кивнула. – Так вот, Почти неделю добирались мы до границы Вышковского района. Под горой Боржи наткнулись на деревню Немоховицы. Здесь и нашли пристанище. Потом жители Немоховиц с гордостью говорили своим соседям, что в их деревне есть партизаны.

– Не очень хорошее начало, если вас так рекламировали, – вмешался Степанов.

– Нет, нет. О том они шепотом говорили. То не для немцев, а для своих, – вставила Ольга.

– Так вот, – продолжал Жуков. – Именно в Немоховицах, в домике Поспешилов, и родился наш партизанский отряд «Ольга». В этот домик сносили мы добытое оружие и прятали его в стене, здесь отдыхали после операции. В погребе Поспешилов устроили госпиталь для раненых.

– Значит, вы и повоевать успели? – не вытерпел вновь Степанов.

– Подожди, Иван! – вмешался Мурзин. – Пусть рассказывает все по порядку.

– Пришлось и повоевать, – ответил Жуков. – Первым к нам в отряд пришел чех Каменный. Он скрывался от тотальной мобилизации в Германию. Потом Иозеф Бартош, местные жители: Брженек Швейдлер, Руда Венгуда, хозяин нашего домика Поспешил и Милан Диас из ближайшей деревни Бранковице.

– Еще Йозеф Малинка из Бухловиц, – добавила Ольга.

– Да, да. И этот тоже. Словом, больше десяти человек стало в отряде. Однажды вечером собрали мы всех партизан у Поспешилов. Я развернул красный флаг, который сделал из красного ситца. И перед этим флагом все принесли присягу. Новые партизаны поклялись, что будут верно служить своей родине и беспощадно уничтожать фашистских захватчиков, что будут карать смертью предателей и никогда не сдадутся живыми фашистам.

На другой день мы выехали на лошади Поспешила в лесничество и отобрали там у лесников ружья, которыми вооружили отряд. А на обратном пути заехали в Цеховицы и расстреляли помещика Шимона за его подлое выступление в Лизе против большевизма. О нем нам местные жители рассказывали.

Постепенно к нам приходили новые люди. Среди них Тимофей Гоучаров родом откуда-то из-под Омска. Из немецкого плена бежал. Сейчас у нас в отряде двадцать один человек. В Нижковицах разоружили полицию и доставили для всех оружие. Имели бой с полицейскими в лесничестве Золотой олень. Убили четырех жандармов и потеряли одного партизана.

– Его, раненого, захватили. Ему был только двадцать один год. Он был студентом экономической школы в Пржерове, – тихо сказала Ольга.

– Да, его, раненого, стали пытать, – продолжал Жуков, – власовец Зыканов топтал ему пальцы кованым сапогом, а наш Иржи Ировский молчал. Только когда стало невыносимо больно, он крикнул власовцу: «Перестань, собака. Не видишь, я умираю». И умер, так и не выдав наше пристанище. За этим власовцем Зыкановым наши партизаны теперь охотятся. Хотим отомстить за Иржи Ировского.

– Ему только двадцать один год был, – повторила Ольга. Видно было, что она с трудом сдерживает слезы.

– А тебе-то сколько? – спросил Мурзин.

– Мне уже двадцать два.

– Три партизана были легко ранены в этом бою, – продолжал Жуков. – А однажды наш связной из Морковиц Иржи Глоза сообщил, что на запасных путях между Морковицами и Незамыслицами немцы держат несколько вагонов с боеприпасами. Мы посовещались и решили совершить диверсию. Поздно вечером шесть наших партизан арестовали служащих вокзала в Морковицах, в том числе и начальника станции. Тот сообщил, что на путях стоят тридцать четыре цистерны с горючим. Охрана – всего несколько венгерских солдат. А вагоны с оружием уже отправлены. Тогда мы решили выпустить бензин из цистерн. Сняли охрану. Гаечными ключами открыли краны цистерн, и очень весело было смотреть, как вытекало на землю немецкое горючее. Бензин прямо рекой лился по железнодорожным путям. Всего на двадцать восемь миллионов крон бензина вылили.

– Откуда такие точные сведения? – спросил Степанов.

– То правда же! – воскликнула Ольга. – То нам потом железнодорожные служащие рассказывали.

– Та-ак! Начало хорошее, – сказал Мурзин. – Командовать тебе, Ольга, большим партизанским отрядом…

– Не-е. Я то хочу попросить. Назначьте командиром кого-нибудь из мужчин, а я ему помогать буду.

– Почему? – удивился Мурзин. – В новой, свободной Чехословакии мужчины и женщины будут равны, я так думаю.

– То будет потом, – перебила его Ольга. – А теперь еще рано. Некоторые селяне сомневаются. Вот если бы мужчина отрядом командовал, к нам бы больше людей пришло. То правда же.

– Да! Это так, товарищ капитан, – поддержал Ольгу Жуков. – Я сам слышал. Народ здесь еще с буржуазными пережитками.

– Та-ак! А ты, комиссар, как думаешь? – спросил Мурзин у Степанова.

– Думаю, что им виднее. Раз сами просят, надо удовлетворить.

– Хорошо! Согласен. Кого рекомендуешь командиром назначить? – Мурзин пристально посмотрел на Ольгу.

– Пусть Серко Жуков командует. Он смелый…

– Зачем же я, – перебил Ольгу Жуков. – Вот Пепек. Он коммунист, чех. Ему легче с местными жителями, разговаривать. Да и смелости ему не занимать.

– Та-ак! А ты, Ольга, как думаешь?

– Можно и Пепека. Тоже хорошо.

– А как думает сам Пепек? – обратился Мурзин к сидевшему молча невысокому, коренастому партизану.

– Я коммунист, – ответил тот. – Как прикажете, так и будет.

Мурзин и Степанов не стали возражать. Пепек был утвержден на должность командира отряда «Ольга». А Ольгу Франтишкову назначили его заместителем.

Учитывая малочисленность отряда «Ольга», Мурзин и Степанов посоветовали Пепеку не засиживаться на одном месте, чаще менять базы отдыха и стоянки партизан, но постоянно действовать в районе Кромериж, Вышков, вдоль горной цепи Хржиб.

Договорившись о местах встречи связных отряда с представителями штаба партизанской бригады, Пепек, Жуков и Ольга распрощались с Мурзиным и Степановым и отправились в обратный путь к своему отряду. И хотя все напутственные слова были сказаны, Мурзин вместе с ними вышел из бункера и, спускаясь по горной тропе к селу Гощалково, вновь и вновь призывал Пепека к бдительности и к тщательной проверке новых людей, которые будут приходить в отряд «Ольга».

Проводив партизан до домика матки Чешковой, Мурзин обнял каждого из них на прощанье. Когда же Пепек, Ольга и Жуков скрылись за поворотом улицы, он поднялся на-крыльцо дома и тут столкнулся в дверях с Костей Арзамасцевым, которого посылал на поиски Ушияка.

– Ты уже здесь? – удивленно воскликнул Мурзин.

– Так точно. Задание выполнил, товарищ капитан.

– Заходи в дом, докладывай.

Мурзин нетерпеливо увлек Арзамасцева в небольшую комнату и усадил на скамью. Сам, опираясь на палку, уселся рядом.

– Ну, говори. Что узнал? Где Ушияк?

– Хорошего мало, товарищ капитан. Нет больше Яна Ушияка.

Арзамасцев подробно рассказал Мурзину о том, что произошло с Ушияком. Мурзин слушал не перебивая, печально опустив голову. «Эх, Ян-братор, сгубила тебя твоя доверчивость! Слишком уж ты был чист душой, чтобы поверить в чужую подлость».

Чувство вины одолевало Мурзина: надо было настоять на своем, надо было любыми способами убедить Яна, что Дворжак враг! И как это Ушияк мог во второй раз поверить этому негодяю?

– Та-ак! – протянул Мурзин, когда Арзамасцев замолк. Но это мурзинское «та-ак» прозвучало не как обычно – раздумчиво, а решительно, угрожающе. – Дворжака надо поймать во что бы то ни стало и повесить. Надо предупредить все отряды, дать им точное описание этого провокатора…

– Я еще одну печальную весть принес, – проговорил Арзамасцев.

Мурзин настороженно повернул голову в его сторону.

– Немцы лесника Яна Ткача увезли в гестапо. За то, что он вас укрывал.

– Откуда они про это узнали?

– А парень-то тот, что со мной за вами ходил, уже больше двух недель в Злине в гестапо сидит. Ранили его в перестрелке, вот и попался к ним в руки. Видно, пыток не выдержал, продал Яна Ткача. А может, и кто другой выдал, сейчас трудно гадать.

– Та-ак!

Погибнет старик. Будь прокляты эти фашисты! Сколько замечательных людей истребили они, сколько истребят еще!.. Вспомнилось ласковое прикосновение стариковских рук там, в убежище под старым дубом, впомнилось, как, надрываясь, из последних сил тащил он в гору самодельные носилки.

– А что с женой его, Аничкой Ткачевой? – тихо спросил Мурзин.

– Дома она. Ее пока не тронули. Может, еще и сам Ткач вернется, может, выкрутится? – с надеждой в голосе проговорил Арзамасцев.

Откуда было знать Косте Арзамасцеву, что еще вчера, не выдержав зверских пыток, Ян Ткач повесился в своей камере.

Однажды Мурзин и Степанов в сопровождении небольшой группы партизан отправились в отряд Петра Москаленко. Мурзин уже твердо стоял на ногах и ходил без палки. После ранения это был его первый выход из села Гощалково. Ему хотелось лично побывать в каждом отряде и батальоне, познакомиться с обстановкой на месте, поговорить с людьми. До отряда Москаленко было еще далеко, когда наступили сумерки, и Степанов предложил переночевать в доме лесника Свачина, что жил в лесу неподалеку от города Голешов.

Чувствуя усталость после непривычного перехода по заснеженным горным тропам, Мурзин согласился. Вся группа, около тридцати человек, пожаловала в гости к леснику Свачину, который уже давно сотрудничал с партизанами. После нехитрого ужина, состоявшего из брынзы и хлеба, спать улеглись прямо на полу, вповалку, поближе к жарко натопленной печке.

Ночь прошла спокойно. Наутро, когда партизаны, поблагодарив хозяина, собирались двинуться дальше в путь, к леснику пришел учитель Плойгер из города Голешов. Он-то и сообщил Мурзину и Степанову, что на окраине города Фриштак живет в своем имении помещик Попежик, который дружит с гестаповцами и издевается над крестьянами окрестных сел.

Среди сопровождавших Мурзина партизан был матрос Михаил Журавлев. Он бежал из немецкого плена и, прежде чем попасть в партизанскую бригаду имени Яна Жижки, долгое время скрывался в этом районе. Услышав рассказ учителя о помещике Попежике, Журавлев сказал, что и он знает о жестокости этого выродка, и предложил его наказать. Остальные партизаны, в том числе и Степанов, поддержали бывшего матроса. Да и сам Мурзин понимал, что для поднятия духа у местного населения необходимо заглянуть в имение помещика.

До города Фриштак было около десяти километров, и Мурзин решил переждать день в домике лесника Свачина. К обеду вместе со Степановым он разработал подробный план визита в помещичье имение, а с наступлением темноты повел партизан к городу Фриштак.

Решили использовать Попежика как приманку и захватить в его доме нескольких жандармов.

К имению Попежика добрались лишь в полночь. Помещик уже спал. Когда его разбудили, он долго протирал глаза, стараясь понять, кто стоит перед ним. Наконец пришел в себя, быстро вскочил с постели и трясущимися руками стал натягивать одежду.

– Та-ак! Это ты хозяин имения? – спросил Мурзин.

Попежик молча кивнул. Рука его никак не могла попасть в рукав куртки.

– Почему ты издеваешься над своими рабочими? Почему притесняешь крестьян, которые у тебя работают?

– Ни-и, ни-и… То не есть правда. Я есть честный человек… Я хочу помогать партизан…

– Хорошо! Посмотрим, как у тебя это получится. – Мурзин убрал в кобуру пистолет, уселся в мягкое кресло. Степанов и около десятка партизан стояли рядом. – Так вот, господин Попежик, сейчас ты пойдешь к телефону и позвонишь в полицию города Фриштак. Скажешь, что к тебе в имение зашли два раненых партизана и нужно срочно приехать, чтобы захватить их врасплох. Понял?

Попежик растерянно озирался по сторонам.

– Ну, ну, решайся. Где у тебя телефон?

– Телефон там… Во дворе… В другом помещении…

– Значит, пойдешь туда и позвонишь. Журавлев, Арзамасцев! Проводите барина. И смотрите, если начнет дурить, кончайте его на месте. Понял, Попежик?

Когда Журавлев и Арзамасцев увели Попежика из спальни, Степанов, в чем был, развалился на мягкой пуховой постели.

– Вот ведь как живут люди! Не то, что мы, на голых нарах да на полу.

– Ничего. Живы будем, и мы после войны отоспимся, – ответил Мурзин. – А сейчас давай-ка расставляй народ. Надо же с почестями встретить господ жандармов.

Через несколько минут, когда в спальне остался Мурзин с двумя партизанами, вернулся Попежик в сопровождении Арзамасцева и Журавлева.

– Пан велитель! – обратился он к Мурзину еще с порога. – Сейчас приедут. Будут здесь через полчаса. Вы спрячьтесь в соседних комнатах, а я пойду их встречать к воротам…

– Нет, судруг Попежик. Не будет по-твоему. Раз нам оказана такая честь, мы сами встретим жандармов. Вы, – обратился Мурзин к Журавлеву и Арзамасцеву, – оставайтесь с ним здесь, а мы пойдем встречать гостей.

Четверых партизан Степанов поставил возле ворот. Несколько человек остались в темном коридоре. А сам Степанов вместе с Мурзиным и остальными разместились возле окна в кабинете Попежика, чтобы схватить жандармов живыми, когда они войдут в кабинет.

Вскоре на дороге к имению засветились фары легкового автомобиля. Выхватывая из темноты кружащиеся снежинки, лучи света приближались к воротам усадьбы. Наконец машина остановилась возле самых ворот, фары потухли, и вместе с темнотой на землю опустилась напряженная тишина. Четыре темные фигуры направились через двор к флигелю.

Неожиданно у входа в дом раздался чей-то возглас на немецком языке и началась свалка. Мурзин, Степанов, а за ними и остальные партизаны бросились опрометью из кабинета на улицу. Степанов с ходу кинулся на здоровенного фашиста, пытавшегося вытащить из кобуры пистолет. Через мгновение тот лежал уже на снегу, а Степанов, усевшись на него верхом, закручивал ему руки за спину. С остальными тремя тоже справились без единого выстрела.

Оторопевших жандармов привели в кабинет помещика. Из соседней комнаты ввели перепуганного хозяина. Жандармский офицер со связанными позади руками стал истошно кричать на трясущегося Попежика. Он ругал его то на немецком, то на чешском языке и все норовил высвободить руки.

– Ну ладно! Хватит! – прервал его Мурзин и стукнул рукояткой пистолета по письменному столу.

Жандармский офицер умолк, презрительно оглядел партизан. Фуражку он потерял во время борьбы, белесые волосы его были взлохмачены. Из-под густых нависших бровей на партизан глядели сверкающие ненавистью голубые глаза.

– Настоящий ариец! – уже спокойнее проговорил Мурзин.

– Партизан! Бандит! Капут! – выкрикнул тот. Слезы бессильной ярости стремительно покатились по его гладко выбритым щекам к подбородку.

– Юра, с этим все ясно. Как они, так и мы, – сказал Степанов и, подняв пистолет, выстрелил в грудь фашиста.

Немец вздрогнул, ноги его подкосились, и он грохнулся навзничь. Трое других жандармов, молча наблюдавшие эту сцену, словно по команде упали на колени и стали молить о пощаде.

– Я есть только шофер машина! – неустанно твердил один из них.

А жандарм так рьяно плюхнулся на колени, что не удержал равновесия и, ткнувшись лицом в дощатый пол, в кровь разбил себе нос. Руки его были связаны за спиной, и партизанам пришлось поднимать его с пола.

У Мурзина вдруг зародился дерзкий план.

– Слушай, Ивай, подойди-ка сюда, – позвал он своего друга. И, когда Степанов подошел, добавил: – А что, если нам с их помощью прорваться в здание жандармерии? Сейчас ночь. Там только дежурные могут быть, остальные спят. Вот шуму-то понаделаем.

– Что ж, дело говоришь, – согласился Степанов.

Он повернулся к жандарму, из носа которого все еще капала кровь, и приказал ему следовать в соседнюю комнату. Тот испуганно втянул шею в плечи, покорно побрел к двери.

Мурзин пошел за ними.

Оказавшись в спальне помещика, немец начал молить Степанова сохранить ему жизнь. Степанов молча развязал ему руки и лишь потом объяснил, что партизаны оставят его в живых, если он проведет их в помещение жандармского участка.

Сержант согласно кивнул, в глазах его затаилась надежда. Достав из кармана платок, он приложил его к носу.

…А через двадцать минут от ворот помещичьего имения отъехал легковой автомобиль немецкой жандармерии города Фриштак. За рулем, переодетый в форму жандарма, сидел Костя Арзамасцев. Рядом с ним ерзал на сиденье пленный жандармский сержант. Позади восседали Мурзин и Степанов, причем Степанов напялил на себя шинель и фуражку расстрелянного жандармского офицера. Вслед за ними со двора имения выехал небольшой реквизированный у помещика автобус, в котором разместились остальные партизаны.

Около двух часов ночи оба автомобиля въехали в спящий город Фриштак, миновали несколько пустынных улиц и остановились неподалеку от жандармского участка. Выбравшись из машин, партизаны построились в колонну по три. Под руководством Степанова и пленного сержанта подошли они к будке караульного.

Завидев жандармского офицера и сержанта, караульный собрался было докладывать, но тут же выскочивший из строя Журавлев сбил его с ног, а чех Карел проворно засунул в рот фашиста кляп. Теперь путь был свободен. Партизаны бросились в помещение, где жили жандармы. Разбуженные шумом, немцы вскакивали с постелей, растерянно метались по комнатам, кричали, ругались, некоторые становились на колени и плакали, глядя на черные дула направленных на них автоматов.

Неожиданно пленный сержант, находившийся возле Мурзина, закричал дурным голосом: «К бою!» – и вцепился Мурзину в шею. В тот же момент Михаил Журавлев стукнул сержанта прикладом по голове. Разжав пальцы, немец плюхнулся на пол. Несколько жандармов, попытавшихся броситься к пирамиде с оружием, упали, сраженные автоматной очередью, выпущенной Степановым. Будто по сигналу, и остальные партизаны открыли уничтожающий огонь по жандармам.

За одну-две минуты с фашистами было покончено. Забрав около тридцати винтовок, десяток автоматов и несколько ящиков патронов, прихватив с собой секретные документы жандармерии, партизаны покинули жандармский участок и на тех же машинах благополучно выбрались из города.

К рассвету, пустив автомашины под откос, Мурзин со своими друзьями уже входили в лес. После удачной ночной операции было решено отдохнуть в доме лесничего Минкуса. К нему добрались только в полдень. В комнате, где партизаны расположились на отдых, говорило радио. Скорбным голосом диктор сообщил, что этой ночью в городе Фриштак партизаны злодейски напали на жандармский участок. «Весь личный состав жандармерии во главе с начальником участка героически, до последнего патрона, сражался с превосходившими силами бандитов. Все погибли смертью храбрых, как и подобает солдатам великой Германии».

«Это вам за Ушияка», – думал Мурзин, укладываясь поудобнее на полу возле Степанова.

Весть об успешном ночном нападении небольшой группы Мурзина на жандармерию города Фриштак быстро разнеслась по батальонам и отрядам партизанской бригады имени Яна Жижки. Даже в немногочисленном отряде «Ольга» с завистью поговаривали об этой смелой операции. Видимо, поэтому Пепек и Ольга Франтишкова решили последовать примеру Мурзина.

После недолгого отдыха в деревне Роштине отряд «Ольга», насчитывавший уже более тридцати человек, совершил переход в район города Здоунков. С наступлением темноты партизаны остановились на опушке леса, неподалеку от горной деревушки. Чтобы выяснить возможность разместиться на ночь в этом населенном пункте, двое партизан, Карел Поспешил и Милан Диас, отправились в разведку.

Подобравшись поближе к деревне, разведчики разглядели одинокую фигуру часового, который расхаживал вдоль околицы. Судя по форме, это был венгерский солдат. Очевидно, здесь разместился венгерский гарнизон.

Поспешил и Диас залегли за огородами. За плечом солдата в лунном свете поблескивал штык винтовки. Два десятка шагов в одну сторону, остановка, поворот кругом, и солдат возвращается обратно.

Больше часа пролежали разведчики, выясняя обстановку. Все это время перед их глазами, словно маятник – туда, обратно, – вышагивал часовой.

Потом из темноты послышались голоса. Черными тенями обозначились на снегу две человеческие фигуры. Разводящий подвел к часовому смену и, оставив на посту другого солдата, увел прежнего с собой. Новый часовой тоже стал прохаживаться по протоптанной дорожке.

Ползком, подтягиваясь на локтях, Поспешил и Диас стали подбираться к нему. Снег поскрипывал под их телами, собственное дыхание казалось им слишком шумным, и они сдерживали его, почти задыхаясь, с колотящимися сердцами. Но ничего не привлекало внимание часового. Вот он приблизился почти вплотную. До него оставалось не больше трех метров. Сейчас увидит распластанные тела партизан… Нет. Повернулся спиной, шагнул в обратную сторону… И в следующее мгновение Поспешил и Диас набросились на него сзади. Кляп в рот. Придавили прикладом к земле. Но солдат уже не сопротивлялся. Он только мычал что-то невнятное.

Милан Диас стащил с часового шинель, надел ее на себя, кинув пленному свою короткую курточку, поднял отброшенную в снег винтовку и стал на пост. А Карел Поспешил, как и было условлено, повел солдата в лес к партизанам.

Ольга Франтишкова еще с детства знала венгерский язык. А пленный венгр и не собирался молчать. Охотно рассказал он партизанам, что в селении расположилась на ночевку венгерская рота в сто пятьдесят человек. Около шестидесяти солдат находятся в здании школы, примерно столько же спят в трактире, остальные группами разбрелись по хатам. Пленный назвал хаты, где остановились офицеры.

– Давайте и мы, как капитан Мурзин, будем действовать, – предложил Сергей Жуков.

Пепек и Ольга согласились с ним. Слишком удачный случай выпал на их долю, чтобы отказаться от него.

Действовать надо было тут же. Командир отряда отдал короткие приказы. Группа под руководством Скопоуна отправилась к зданию школы. Несколько партизан побежали на помощь Милану Диасу, чтобы встать на охрану деревни. Карел Поспешил повел людей в деревенскую корчму. А сам Пепек и Ольга взяли на себя два дома, где расположились венгерские офицеры.

Перед корчмой стоял часовой. На окрик партизана-венгра Михала он покорно поднял руки и дал себя разоружить. С необычайной легкостью были разоружены и пятьдесят венгров в корчме. Солдаты, размещенные в школе, тоже не оказали сопротивления.

Не в состоянии унести все захваченное оружие, партизаны вытащили затворы из всех винтовок. Двадцать винтовок забрали с собой. Да еще прихватили два немецких автомата, офицерские пистолеты, множество ручных гранат. Но, конечно, самой ценной добычей оказался ручной пулемет с патронами – это был первый пулемет в отряде «Ольга».

Опешивших от неожиданности венгерских солдат не тронули. Их собрали на школьном дворе. Ольга Франтишкова объявила им, что они могут считать себя демобилизованными, и посоветовала быстрее убираться домой, в Венгрию. Но предупредила, чтобы они не вздумали преследовать партизан. Правда, не располагая оружием, те и без того не собирались этого делать. Их главной заботой было укрыться от гнева своего командования.

Заперев предварительно обезоруженных солдат в школьном здании, партизаны взяли с собой переводчиком местного жителя Бароуша и быстро отошли обратно в лес. Однорукий Бароуш бесстрашно провел партизан по незнакомому лесу. В кромешной тьме увешанным тяжелыми трофеями людям было трудно идти по горным лесным тропам. Но воспоминания о блестяще проведенной операции придавали партизанам силы.

К утру они выбрались из лесу и расположились на отдых в нескольких домиках на окраине деревни Уездско. Весь день проспали беспробудным сном. Только часовые бдительно охраняли товарищей.

К вечеру, в наступающих сумерках, за околицей раздались беспорядочные выстрелы. Прервав ужин, партизаны с оружием в руках выбежали из домов и кинулись в прилегающие дворы. Началась перестрелка. К деревне короткими перебежками продвигалась цепь венгерских солдат. Чех Индра первым сразил одного из венгров. Крик раненого на секунду заглушил короткую трескотню автоматных очередей и одиночные винтовочные выстрелы.

Неожиданно неподалеку от околицы партизаны заметили новую группу венгерских солдат. Те подобрались уже совсем близко. Индра, а за ним и Сергей Жуков бросили гранаты в самую гущу атакующих. И это решило исход боя. Противник откатился назад за дорогу. Стрельба начала затихать, а с наступлением темноты и вовсе прекратилась. Венгры подбирали своих раненых.

А партизаны отряда «Ольга» стянулись после боя в конец деревни и, подождав отставших товарищей, двинулись в горы в направлении села Миловицы.

Глубокой ночью на мельнице около Цетоховиц им повстречались трое неизвестных. Это были Матоушек, Гремлица и Кржепелка. Все трое бежали из концентрационного лагеря и, вооружившись охотничьими ружьями, разыскивали партизан. Пепек и Ольга согласились принять их в отряд после соответствующей проверки.

На другой день отряд «Ольга» добрался до Миловиц. После небольшого отдыха командир отправил трех новичков в ближайший населенный пункт Троубки с задачей добыть себе автоматы. Вместе с ними на выполнение задания пошли партизаны Ярда Кристек и два неразлучных друга Сергей Жуков и Тимофей Гоучаров. Винтовок в отряде теперь хватало, но все еще ощущался недостаток автоматов и автоматических пистолетов.

В Троубках новички обезоружили трех немецких офицеров. Подвергшиеся нападению фашисты пытались сопротивляться и были уничтожены партизанами. Матоушек, Гремлица и Кржепелка вернулись в отряд с новенькими немецкими автоматами. У каждого из них на боку висели офицерские пистолеты.

После такой проверки все трое были зачислены в партизанский отряд «Ольга». Когда новички приняли партизанскую присягу, командир отряда обратился к ним с короткой речью. Закончил он ее словами: «Вы пришли к партизанам. Не думайте, что мы можем спасти вас от гестапо. В партизаны идут по велению сердца. А уходят от них только с пулей в груди».

Между тем немцы искали партизан. Карательные команды забирались все глубже и глубже в горы. И Пепек увел отряд «Ольга» на свою первую базу в село Немоховицы. Здесь, в домике Поспешила, партизаны разместили раненых. Ольга Франтишкова отправила связного к Мурзину с донесением о боевой деятельности отряда. Здесь же, в Немоховицах, решено было разделить разросшийся до шестидесяти человек отряд на три взвода.

Первым взводом поручили командовать Карелу Поспешилу, вторым – Иозефу Скопоуну, а третий принял на себя новичок Йозеф Матоушек, отличившийся в боях при переходе отряда на основную базу в Немоховицах. Кроме того, при штабе отряда создали ударную группу, в которую вошли Сергей Жуков с пулеметом, чех Ярда вторым номером и Индра. Эту группу назвали «Ударка», и возглавил ее Тимофей Гоучаров.

Пепек и Ольга Франтишкова разослали доверенных людей в окрестные населенные пункты с призывами к населению о вступлении в партизанский отряд. В деревне Селаш на этот призыв откликнулось около двадцати местных жителей различного возраста. Люди приготовились идти в лес и ждали лишь представителей партизанского отряда.

Февральское солнце растопило снег. Вдоль деревенской улицы зажурчали первые ручьи. Люди толпились возле домов, кое-кто забрел в корчму. В это время на окраине деревни показались вооруженные солдаты. Одеты они были в потрепанную форму старой чехословацкой армии. Изодранные шинели, обросшие щетиной лица, прохудившаяся обувь – все говорило о том, что люди долгое время скитались в лесу.

– Мы партизаны! – представился один из них. – Кто из вас пойдет в партизанский отряд? Кто хочет освобождать нашу землю от проклятых бошей? – спросил он.

Думая, что эти люди пришли за ними из отряда «Ольга», селяне дружелюбно встретили незнакомцев. Вскоре все добровольцы собрались возле корчмы. Один из пришельцев произнес перед ними краткую речь, призвал к смертельной борьбе с оккупантами. Говорил он на русском языке, а один из сопровождавших его переводил эту речь на чешский.

– Фронт уже близко. Наши армии наступают. И ваш долг с оружием в руках бить нашего общего врага – немецких фашистов! – закончил оратор.

Лесник Коварж попросил было показать документы, но агитатор дружелюбно рассмеялся ему в ответ:

– Какие же партизаны носят при себе документы? Вот они, наши документы, – он похлопал по висевшему на груди автомату. – Итак, всех, кто хочет бороться с германской армией, прошу собираться! Мы отправимся в лес, где нас ждут партизаны и наш командир. Там получите оружие.

Добровольцы разошлись по хатам и вскоре вернулись с котомками и вещевыми мешками. Пришельцы построили их в колонну и повели в лес. Среди добровольцев был и секретарь селашского самоуправления Пржеровский. Проходя мимо лесника Коваржа, который в нерешительности стоял возле своего дома, он стал его уговаривать идти вместе с ними. Но, почувствовав что-то недоброе, лесник наотрез отказался.

Остальные тоже стали его уговаривать, но, не добившись согласия, оставили Коваржа в покое. В последний момент Коварж успел бросить предостерегающий взгляд Пржеровскому, и тот, незаметно выйдя из строя, зашел в его дом.

Добровольцы бодро направились к лесу. Вскоре все они скрылись за массивными стволами деревьев.

А минут через двадцать из того же леса вышли четыре немецких солдата и, спустившись в долину, пошли к Бабьему Коуту, где размещался небольшой немецкий гарнизон. Увидев их из окна своего дома, лесник Коварж решил послать человека в партизанский отряд «Ольга», чтобы сообщить о случившемся. Но в это время в лесу рассыпалась частая дробь автоматных очередей.

Селянка Алоизия Шпачкова, полагая, что это немцы напали на партизан и селашских добровольцев, схватила корзину, с которой часто ходила за еловыми шишками, и побежала в лес, на грохот выстрелов, чтобы посмотреть, что там происходит.

Но к месту разыгравшейся трагедии она подоспела слишком поздно. Она не видела, как мнимые партизаны, подосланные фашистским агентом Франтой Великим, довели селашских добровольцев до перекрестка лесных дорог на Бунч и усадили их на опушке большой поляны. Тот, кто всего тридцать минут назад переводил речь русского «партизана», снял с плеча немецкий автомат и начал объяснять селянам, как пользоваться этим оружием. Он же сообщил, что сейчас его товарищи принесут автоматы для всех добровольцев.

Неторопливой походкой к нему подошел высокий человек в кожаном пальто и шляпе, из которой торчало небольшое перо.

– Генук! – резко оборвал он своего товарища и, повернувшись к добровольцам, уже на чешском языке добавил: – Комедия окончена. Вы в руках гестапо!

В тот же миг они оба отскочили в сторону и вместе с другими провокаторами открыли огонь по сгрудившимся на земле селянам.

Ужас охватил безоружных людей. Немецкие пули косили их, опрокидывали наземь.

Франтишек Млынек и Иозеф Мошнярж, еще не задетые пулями, поднялись на ноги и бросились наутек. Мошнярж помчался к дороге, ведущей в деревню. Но и там в кювете уже засели в засаде немцы. Бедняга, обливаясь кровью, упал в подтаявший снег с простреленной головой.

А Млынек, метнувшийся в другую сторону, устремился к лесной чаще. Все свои силы вкладывал он в этот бешеный бег. Ветер свистел в ушах, пули звенели над головой. Но видимо, он родился под счастливой звездой – ни одна пуля не коснулась его. Франтишек Млынек, единственный из всех добровольцев Селаша, остался в живых. Он-то и поведал партизанам и местным жителям об этой трагедии.

Алоизия Шпачкова подошла к месту гибели односельчан, когда с ними все уже было покончено. Гестаповцы задержали ее неподалеку от окровавленных трупов. Фашисты не пожелали оставить в живых свидетельницу этой бойни. И хотя Алоизия Шпачкова говорила, что пришла в лес только за еловыми шишками, слезно молила о пощаде, ее не помиловали. Надругавшись над женщиной, гестаповцы зверски убили ее. Изуродованное, исколотое ножами тело несчастной нашли потом возле перекрестка лесных дорог. Это была двадцатая по счету жертва села Селаш.

После расстрела добровольцев убийцы ограбили мертвых. Они сняли со всех жертв часы, кольца, из карманов забрали деньги, не забыли выломать у мертвецов золотые зубы.

Злодейское убийство чешских людей потрясло не только жителей окрестных сел. Весь отряд «Ольга», узнав о случившемся, поднялся по тревоге. Все партизаны, кроме часовых, бросились преследовать фашистских агентов. В короткой схватке они уничтожили нескольких гестаповцев. Остальным удалось скрыться в лесной чащобе.

На трех повозках перевезли в деревню Селаш погибших в лесу добровольцев. Их с почестями похоронили на местном кладбище. Весь партизанский отряд «Ольга» собрался в деревне. Велико было горе родных, близких. Ненавистью к фашистам горели сердца односельчан, и почти все уцелевшие мужчины деревни Селаш записались тогда в партизаны.

Партизанская война на Моравской земле разгоралась с новой, невиданной силой.

VIII

Карл Герман Франк нервно теребил клочок бумаги с донесением службы безопасности. Перед разгневанным статс-секретарем протектората стоял навытяжку оберштурмфюрер СС Гельмут Хайнеке.

– Еще два месяца назад вы лгали мне, что эти бандиты Ушияк и Мурзин уничтожены вашими людьми. А сегодня вы смеете утверждать, что не в состоянии с ними справиться.

– Смею доложить, господин группенфюрер, Ушияк и Мурзин действительно уничтожены. Их банда разбита и больше не существует.

– Кто же тогда, по-вашему, действует в нашем тылу? Вы хоть отдаете себе отчет в том, что происходит? Наступление советских армий с рубежа Вислы уже сказалось на положении наших войск в Арденнах. Заботясь о дальнейшем ходе событий на фронте, германское командование срочно перебрасывает войска с запада на восток. И в это критическое для нас время на наших коммуникациях свободно, да, да, свободно действуют партизанские банды. Вы только взгляните, что они сделали! – Франк потряс в воздухе листком с донесением. – Вот, полюбуйтесь! Возле деревни Штечки уничтожено двадцать грузовых автомобилей и шесть бронемашин! Это 8 января. А 10го взорван воинский эшелон под городом Липник. Еще через день, 12 января, под откос полетел эшелон с танками в окрестностях Моравской Остравы! Взорваны мосты на железнодорожных линиях Всетин – Злин – Границе – Рожнов! Партизанские банды обнаглели настолько, что безнаказанно спускаются с гор и врываются в крупные населенные пункты с немецкими гарнизонами. В городе Фриштак бандиты уничтожили в ночном бою целое подразделение нашей фельджандармерии. Где-то там же разоружили целую роту венгерских солдат… Москва и Лондон трубят во все голоса об этих событиях… Не кажется ли вам странным, что все это происходит в вашем районе?..

– Осмелюсь заметить, господин группенфюрер! Венгерская рота была разоружена в районе Брно. За этот район отвечает штурмбанфюрер Козловский.

– Да! Но он, не в пример вам, принимает решительные меры. Банда, разоружившая венгерских солдат, уже уничтожена. Его люди расстреливают этих бандитов еще до того, как они успевают уйти в лес. Вот, можете убедиться. – Франк взял со стола одно из очередных донесений и протянул его Гельмуту Хайнеке. – Только вчера служба Козловского ликвидировала в деревне Селаш целую группу потенциальных бандитов. Наши люди сами увели их в лес, не дожидаясь, пока это сделают партизаны…

– Осмелюсь доложить, господин группенфюрер! Мои люди тоже уничтожили большую банду вместе с Ушияком и Мурзиным.

– Если вы действительно уничтожили этих бандитов, то кто же действует в вашем районе? Кто взрывает мосты? Кто взрывает эшелоны? Кто, наконец, совершил нападение на жандармерию в городе Фриштак? Уж не этот ли мифический Черный генерал?

– Да, да! Видимо, это он, – поспешно проговорил Гельмут Хайнеке. В глубине души он поблагодарил бога за то, что статс-секретарь протектората напомнил ему о Черном генерале, на которого можно было теперь свалить все беды.

– Какие же меры вы принимаете? – уже мягче спросил Карл Герман Франк.

– В-настоящее время, господин группенфюрер, я не располагаю достаточными силами, чтобы прочесать Бескидские горы. В моем распоряжении есть только несколько малочисленных групп СС и агентурная сеть гестапо…

– И этого вам кажется мало? – перебил его Франк. – Вы просто разучились работать. Я даю вам последнюю возможность доказать свою преданность фюреру и фатерланду. В этот исторический момент, когда враги великой Германии стоят у порога нашего дома, необходимы самые радикальные меры. Возьмите группу Просковца и направьте его людей в горы. Пусть они под видом партизан установят контакт с этими бандитами. Поручите им поймать этого Черного генерала. Я полагаю, не нужно большой фантазии, чтобы заманить его в подготовленную ловушку. Было бы хорошо доставить его в Прагу живым. Но в крайнем случае я буду рад услышать, что он уже мертв.

– Яволь! Мы постараемся доставить вам эту радость, господин группенфюрер!

– Да! Чуть не забыл. У вас же есть, наконец, батальон «Зюйд-Ост», который расквартирован в Визовицах. Этот батальон можно тоже привлечь для карательных операций.

– Никак нет, господин группенфюрер! Батальон «Зюйд-Ост» находится в личном распоряжении оберштурмбанфюрера Скорцени. А Скорцени сейчас нет в Моравии. Без его приказа командир батальона не станет мне повиноваться.

Карл Герман Франк задумался. Оберштурмфюрер Хайнеке был прав. Да к тому же от батальона «Зюйд-Ост» фактически осталось одно только название.

Это был один из тех батальонов, которые Скорцени повел в тылы армий союзников. Пользуясь беспорядочным отступлением английских и американских войск в Арденнах, батальоны Скорцени незаметно влились в потоки деморализованных дивизий союзников и вышли в тыл армейских группировок Бредли и Монтгомери. Одетые в форму солдат и офицеров союзных армий, немцы, сея панику, приступили к диверсиям на дорогах.

Они давали ложные приказы, нарушали телефонную связь, переставляли дорожные указатели, направляя отступающие дивизии по пересекающимся маршрутам, перекрывали дороги, создавали пробки у переправ, минировали железнодорожные пути. Военная форма союзников, безукоризненное знание английского языка позволяли им действовать почти безнаказанно. И это продолжалось несколько дней.

Но очень скоро агентам Скорцени пришлось поплатиться жизнью. Английская разведка Си-Ай-Си во время проверки документов обнаружила на дороге одну из таких групп Скорцени. По всему фронту союзников разнесся предостерегающий сигнал. В течение последующих дней почти все молодчики Скорцени были выловлены и предстали перед военно-полевыми судами английской армии. Уцелели немногие. Жалкие остатки батальонов Скорцени вернулись в Германию и разместились на отдых. Среди них был и батальон «Зюйд-Ост», который теперь не насчитывал и роты. Все это хорошо знал Карл Герман Франк.

Но вопреки логике он сказал:

– Прекрасно! Я постараюсь связаться со Скорцени. Быть может, он разрешит воспользоваться батальоном «Зюйд-Ост». Кроме того, я переговорю с генерал-фельдмаршалом Шернером. Думаю, что и он не откажет нам в поддержке. Таким образом, подкрепление вы получите. Но если и в этом случае вы не расправитесь с бандами Черного генерала, берегитесь. Тогда, вам придется держать ответ перед самим рейхсфюрером Гиммлером. Я не буду объяснять, чем это может для вас закончиться! Идите!

Когда оберштурмфюрер СС Гельмут Хайнеке скрылся за массивной дверью, статс-секретарь протектората вызвал своего адъютанта.

– Соедините меня с генерал-фельдмаршалом Шернером, – приказал он, подходя к висевшей на стене огромной карте.

На этой карте, утыканной маленькими нацистскими флажками, обозначалась линия восточного фронта к исходу минувшего дня. Одного взгляда было достаточно, чтобы оценить создавшуюся обстановку. Русские танки вышли к Одеру в районах Глогау и Штейнау. Нависли с севера над крупным промышленным городом Бреслау. А еще южнее советские войска в нескольких местах форсировали Одер и кое-где перешли восточные границы Моравии. Правда, здесь, в Моравии, продвижение русских армий незначительно. Но зато на севере они, словно занесенный меч, нависли над всей Моравией. Теперь Силезский промышленный район оказался у русских. Их армии продолжают наступать на тысячекилометровом фронте.

Карл Герман Франк напряженно всматривался в названия немецких городов, оставленных солдатами фюрера. «Если так пойдет дальше, что же останется от империи? Нет, эти русские и впрямь научились воевать». Телефонный звонок прервал его мысли.

– Господин группенфюрер! Генерал-фельдмаршала сейчас нет. Он выехал на командный пункт 17й армии, – доложили Франку. – Можно соединить вас с начальником штаба.

– Хорошо! Я буду говорить с генералом Нацмером.

Через несколько секунд в трубке послышался старческий дребезжащий голос начальника штаба группы армий «Центр».

– Дорогой Нацмер! Я решился побеспокоить вас по очень важному делу. У нас в Моравии в тылу ваших армий действуют партизанские банды. Они нарушают наши коммуникации, терроризируют население. Служба безопасности не располагает в настоящее время достаточными резервами для их полного уничтожения. Я хотел бы просить генерал-фельдмаршала выделить нам резервные части для карательной операции. Быть может, вы доложите ему о моей просьбе?

– Нет, нет. Сейчас говорить об этом бесполезно. Разве вы не знаете, что здесь у нас творится? Русские упорно стремятся окружить Бреслау. Генерал-фельдмаршал запросил у ставки новые войска. И пока их не перебросят к нам с запада, мы не в силах дать вам ни одного солдата.

– Дорогой генерал! Но у вас же миллионная армия.

– Господин группенфюрер! Вы бы лучше посчитали, сколько бросили против нас русские. С начала их наступления мы потеряли больше двухсот тысяч солдат. Почти пять тысяч орудий и минометов осталось по ту сторону фронта. Я понимаю ваше положение, но постарайтесь обеспечить тылы группы армий «Центр» силами СД и тайной полевой полиции.

Понимая, что дальнейший разговор ни к чему не приведет, Карл Герман Франк молча опустил на рычаг телефонную трубку и сел писать срочное донесение рейхсфюреру СС господину Гиммлеру.

Оберштурмфюрер СС Гельмут Хайнеке вернулся из Праги в Злин мрачный.

В том, что партизаны из всей Моравии избрали именно этот район, Хайнеке винил только свою судьбу. Он был фаталистом и твердо верил, что каждому начертано нести свой крест. Даже когда американские «летающие крепости» Б-29 бомбили Злин и вместо военных заводов, производивших детали для подводных лодок, начисто снесли несколько корпусов обувной фабрики «Батя», Гельмут Хайнеке расценил это как волю судьбы, карающей жадного фабриканта Батю. Ему и в голову не пришло, что ведущим группы американских бомбардировщиков руководили совсем иные мотивы.

Просто командир эскадрильи американских военно-воздушных сил, получивший в эту ночь задание бомбить военные заводы Злина, был одновременно владельцем крупных обувных предприятий в Америке и Европе. А всемирно известная фирма «Батя» была давнишним его конкурентом на рынках по сбыту обуви. Поэтому и произошла небольшая «ошибка» в расчетах на бомбометание, в результате которой конкуренту был нанесен чувствительный удар. Крупнейшая обувная фабрика Бати была разрушена, а военные заводы продолжали выпускать оборудование для немецких подводных лодок.

Но Гельмут Хайнеке не вдавался в анализ происходящих событий. Даже крупное поражение германских армий на посточном фронте беспокоило его постольку, поскольку он сам, при соответствующих обстоятельствах, мог угодить на фронт – в самое пекло войны. Поэтому думы его были заняты только одним: как можно быстрее мобилизовать имеющиеся в его распоряжении силы и окончательно разделаться с партизанами во вверенном ему районе Злина и Всетина.

Приехав в свою резиденцию, расположенную в самом центре города Злин, оберштурмфюрер СС Хайнеке вызвал ближайших своих помощников. После длительного совещания был разработан план хитроумной операции по борьбе с партизанами. А через два дня в Злине, Всетине и других населенных пунктах, разбросанных неподалеку, появились крупные объявления. От имени германского командования в них сообщалось, что за поимку Черного генерала – руководителя партизанских банд в Моравии – будет выплачена награда в один миллион оккупационных марок.

Примерно в это же время в окрестностях Злина и Всетина начала действовать новая партизанская группа «русских» под командованием Просковца.

Шеф гестапо города Брно, развалясь, сидел в огромном кресле, обитом телячьими шкурами. Против него, по другую сторону невысокого кофейного столика, на самом краю точно такого же кресла примостился огромный, двухметрового роста, мужчина. Он был почти на две головы выше своего собеседника, но ему явно хотелось казаться ниже: он сидел сгорбившись, ссутулив плечи и, опустив голову, заискивающе поглядывал на всемогущего шефа гестапо.

– Так вот, дорогой Франтишек Шмидт! – обратился к нему шеф гестапо Козловский, когда адъютант, оставив на столике поднос с уже начатой бутылкой французского коньяка и двумя дымящимися чашечками кофе, скрылся за дверью. – Вы славно поработали. Статс-секретарь протектората Карл Герман Франк просил передать вам свою благодарность. Давайте выпьем за ваши успехи, а потом продолжим наш разговор.

Шеф гестапо наполнил коньяком небольшие узкие рюмки.

– За великого фюрера великой Германии!

Они оба отпили из рюмок ароматную крепкую жидкость.

– А теперь о делах, дорогой Франта Великий!

– Сегодня я уже Франц Брин, – робко поправил шефа Франтишек Шмидт.

– Да, да! Я знаю много ваших имен. Франта Веселый, Новак, Покорный. Но для меня вы всегда Франта Великий. Вы великий агент и по росту и по делам. Служба безопасности никогда не забудет ваших услуг. Ведь если бы не вы, нам вряд ли удалось бы раскрыть коммунистическое подполье в городе Брно. И сегодня вы продолжаете преданно служить на благо великой Германской империи. Я хочу выпить за ваши прошлые и будущие заслуги.

Штурмбанфюрер Козловский и Франтишек Шмидт да дна осушили рюмки.

– Так вот, дорогой мой Франтишек Великий. Группенфюрер Карл Герман Франк и я представим вас к награде Железным крестом, если вы доставите нам живым или мертвым Черного генерала. Конечно, лучше живым.

– А кто это такой? – спросил шефа Франтишек Шмидт.

– В лесах, на склонах Бескидских гор, обосновались наиболее активные партизанские банды. Ими командует какой-то Черный генерал. Во всяком случае, так информировал статс-секретаря протектората оберштурмфюрер Гельмут Хайнеке. И хотя за район Бескидских гор отвечает Хайнеке, я хочу, чтобы именно мои люди поймали Черного генерала…

– Но никакого Черного генерала в Моравии не существует, – сказал Франтишек Шмидт. Узкие длинные губы его растянулись в усмешке. – В Бескидах партизанскими бандами командует советский майор Мурзин. Вот его фотография. Она попала ко мне случайно от одного из моих людей.

Франтишек Шмидт достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, выложил на стол несколько паспортов и извлек из одного из них любительскую фотографию.

Штурмбанфюрер Козловский торопливо взял фото и стал разглядывать изображенного там чернобородого человека.

– Его-то вы и должны доставить ко мне в Брно, – оказал он после паузы.

– Хорошо, господин штурмбанфюрер! Я постараюсь выполнить ваше задание. Имейте в виду, что банды, которые действуют в районе Брно и Кромерижа, тоже подчиняются этому человеку. А я уже связался с одной группой английских парашютистов. Они в полной уверенности, что я представляю центральный штаб Сопротивления и прибыл в Моравию из Праги. Через них мои люди устанавливают контакт с одной из партизанских банд. Постепенно я доберусь и до самого Мурзина. Думаю, он клюнет на мою приманку…

– Желаю успеха! – Шеф гестапо поднялся с кресла.

Вслед за ним вскочил и Франтишек Шмидт. Разница в их росте была поразительной. Рядом с невысоким штурмбанфюрером Франта Великий выглядел исполином. Он смотрел на шефа гестапо сверху вниз, наклонив голову.

Козловский дружелюбно спросил:

– Дорогой Франтишек! Какой же у вас рост?

– Два метра пять сантиметров, – смущенно ответил тот.

– Великий, поистине великий! – воскликнул Козловский, восхищенно оглядывая своего агента. И вдруг, спохватившись, добавил: – Вам, видимо, потребуются деньги?

– Деньги никогда не бывают лишними.

Шеф гестапо подошел, к сейфу. Щелкнул замок.

– Вот, возьмите. – Козловский протянул Шмрдту пачку оккупационных марок.

– Господин штурмбанфюрер! Ваши деньги не пропадут. К концу февраля Мурзин будет доставлен в этот кабинет.

– Ступайте, Франтишек. Да хранит вас бог!

IX

Зима выдалась на редкость теплая и сырая. Частенько снежные бураны со штормовыми ветрами навалами заметали дороги в горах. Но стоило небу очиститься от хмурых туч, как яркие солнечные лучи растапливали снега; образуя множество журчащих ручейков. Хвойные леса, синевшие шапками на вершинах и склонах гор, быстро сбрасывали снежный наряд и сияли изумрудными красками на белом фоне горных лугов.

Партизанские батальоны и отряды бригады имени Яна Жижки обосновались в высокогорных селениях. Местные жители всячески поддерживали партизан, укрывали их от полиции и карателей, снабжали продовольствием и медикаментами. Подпольные патриотические организации Моравии провозгласили лозунг: «Ни одного килограмма продовольствия бошам. Все излишки отдавать партизанам!» С каждым днем отряды и батальоны партизан пополнялись все новыми и новыми лесными бойцами.

К началу февраля только батальон Степанова насчитывал около восьмисот человек. Пришлось сформировать из него четыре отдельные роты. Первую, названную штурмовой, возглавил капитан Ременный. Вторую и третью – подрывные – взяли на себя лейтенанты Зимин и Долинов. Во главе четвертой поставили бежавшего из плена младшего лейтенанта Владимира Толстого.

Теперь партизаны отдельными боевыми группами опускались с гор, выходили на вражеские коммуникации, где почти ежедневно совершали смелые диверсии.

Немцы шли на различные хитрости. Впереди каждого воинского эшелона стали пускать платформы, груженные балластом. Но ни это, ни усиленная охрана железнодорожных перегонов не спасали гитлеровцев от участившихся взрывов на железных дорогах.

Каратели неистовствовали. Гестапо расстреливало заложников, ввело смертную казнь за малейшую провинность. Появился на улице города после комендантского часа – расстрел. Задержан без соответствующих документов на проезжей дороге – расстрел. А тех, кто попадался в руки карателей в лесу или в поле, убивали на месте без суда и следствия.

Все это происходило внизу, в густо населенных долинах. А в горах властвовали партизаны. На всех горных тропах, берущих начало у шоссейных дорог, пестрели предостерегающие немецкие надписи на дощечках: «Внимание! Остерегайтесь! Партизаны!»

И было чего остерегаться. В конце января партизаны только второго батальона взорвали несколько металлических опор высоковольтной линии Брно – Моравская Острава. Металлургический комбинат и шахты Остравы три дня стояли без электроэнергии. В селе Кашава, что неподалеку от Злина, партизаны захватили обоз и, разоружив тридцать венгерских солдат, отпустили их по домам. А одна группа под непосредственным руководством комиссара Степанова взорвала казарму истребительной команды войск СС в селе Гощалково.

Это случилось так. Староста села, дружелюбно приютивший партизан в своем селении, сообщил Степанову, что немцы распорядились приготовить помещение для карательной команды, которая на днях прибудет в Гощалково. Посовещавшись с Мурзиным, партизанские командиры решили подготовить карателям достойную встречу. Под здание двухэтажной школы, где староста собирался разместить гестаповскую команду, заложили солидную порцию взрывчатки. Весь партизанский батальон Степанова перевели в лес, в заранее подготовленные для маневра землянки. А когда зимним вечером разведчики донесли, что карательная команда эсэсовцев пришла в Гощалково, Степанов повел туда специально подготовленную группу партизан.

Глубокой ночью они незаметно подкрались к зданию школы, бесшумно сняли часовых и подпалили запрятанный бикфордов шнур. Мощный взрыв прокатился в горах. Под обломками школьного здания навсегда остались лежать больше пятидесяти эсэсовцев. Уцелевшие каратели выскакивали из охваченных пламенем окон, но и этих косили партизанские пули.

В те же дни полетели под откос несколько воинских эшелонов противника. У деревни Брнев был подорван эшелон с пушками и тягачами. Возле села Дубна наскочил на партизанскую мину эшелон с бронемашинами и живой силой. Партизаны взорвали железнодорожный мост на линии Всетин – Валашские Мезеричи. В деревне Яблунка разгромили склад с боеприпасами. А в это самое время Советская Армия теснила немцев всего в ста километрах северо-восточнее района, где действовали партизаны бригады имени Яна Жижки.

Мурзин был счастлив от сознания, что и его люди в меру сил помогают советским войскам громить врага. Кроме боевых действий партизаны вели усиленную разведку. Из Украинского штаба партизанского движения регулярно поступали запросы о перебросках фашистских войск, о местах сосредоточения резервов.

Однажды командир одного из отрядов Франтишек Фоукал доложил Мурзину через связного, что в село Троубек прибыли два полка венгерских солдат. При штабе одного из полков находится офицер генерального штаба венгерской армии, который только недавно прибыл из ставки главного командования германских вооруженных сил. Этот офицер хочет встретиться с партизанским командиром. Мурзин согласился на эту встречу, рассчитывая, что ему удастся раздобыть важные сведения.

В сопровождении группы партизан Мурзин отправился в условленное место, куда Фоукал должен был доставить венгерского капитана. Встреча состоялась в небольшой деревушке, в доме партизанского связного Швеглы.

Пройдя через сени в комнату, венгерский офицер увидел сидящих за столом партизанских командиров и, щелкнув каблуками, приложил руку к фуражке.

– Капитан Тибор Стеленцзы! – бойко представился он.

Мурзин встал и протянул ему руку.

После знакомства венгерский капитан, не снимая шинели, подсел к столу и заговорил, путая немецкие и чешские слова. Франтишек Фоукал еле успевал переводить Мурзину непонятные фразы.

Выяснилось, что капитан Стеленцзы долгое время находился в ставке главного командования гитлеровских войск в качестве постоянного представителя генерального штаба венгерской армии. Считая войну проигранной и ненавидя немцев за то, что они установили в Венгрии фашистскую диктатуру, капитан Стеленцзы решил сообщить советскому командованию важные военные сведения.

Беседа Мурзина с Тибором Стеленцзы продолжалась около двух часов. Венгр назвал все воинские части и соединения, расквартированные в районе озера Балатон. Он передал Мурзину совершенно секретную карту, на которой были указанй места дислокации воинских формирований гитлеровцев и их союзников на территории Венгрии.

От одного взгляда на карту у Мурзина перехватило дыхание. О таких ценных сведениях он и мечтать не мог. На этой карте были обозначены номера дивизий, их численный состав. Были помечены вражеские аэродромы с указанием количества самолетов и их типов. Желтым карандашом были обведены базы снабжения войск.

– Спасибо! Большое спасибо! – Мурзин долго тряс руку венгерскому капитану.

Но оказалось, что и это еще не все. Капитан Стеленцзы сообщил партизанам о большом складе с оружием и боеприпасами, который находился поблизости. Он назвал пароль, по которому в ближайшие сутки должна была происходить смена часовых возле этого склада.

Чтобы успеть воспользоваться паролем, Мурзин распрощался с капитаном Стеленцзы и, договорившись с ним о новой встрече в следующее воскресенье, поторопился на партизанскую базу.

Испытывая в последнее время недостаток оружия, партизаны намеревались разгромить какой-нибудь небольшой немецкий гарнизон. А теперь Мурзин и Степанов решили пополнить свои арсеналы за счет этого склада. Пока ночью две боевые группы партизан, сняв часовых, вывозили со склада оружие и боеприпасы, в штабе бригады шла напряженная работа. Разбирались и суммировались новые данные о расположении немецких войск, полученные от капитана Стеленцзы. Утром в Киев ушла длиннейшая радиограмма с обобщенными разведывательными сведениями. Как выяснилось впоследствии, эти сведения сыграли немаловажную роль при разработке боевых операций 2го и 4го Украинских фронтов.

Как-то капитан Степанов принес в землянку немецкое объявление, которое партизанские разведчики сорвали й городе Всетин.

– На вот, Смотри, как тебя высоко оценили боши. Целый миллион обещают за твою голову, – сказал он Мурзину.

– Та-ак! А почему ты решил, что это за мою голову? – спросил Мурзин, вглядываясь в объявление. – Тут про Черного генерала пишут.

– А ты читай. Здесь точные приметы указаны. Черная борода, черные усы, черная кожаная куртка, черный шлем. Только глаза серые. Все точно как у тебя.

– Но про Черного генерала я еще раньше слышал. Помнишь, связной приходил недавно от полковника Асмолова. Он тоже рассказывал, что у них в Словакии немцы Черного генерала разыскивают. И там за него миллион дают… Я думаю, что полковника Асмолова они так прозвали. У него тоже борода не меньше моей и усы длинные, такая же черная куртка и глаза тоже серые. Да мало ли таких.

– Что ж, неплохо, если немцы советского полковника в генералы произвели. Значит, здорово им от него достается.

– Да! У страха глаза велики, – согласился Мурзин. – А что нового еще принесли разведчики?

– Они сейчас лейтенанту Настенко докладывают. Но я успел с ними поговорить. Рассказывают, что немцы усиленно перебрасывают войска на север. Видно, готовят удар по нашим регулярным частям с фланга. Смотри-ка на карту. Вот что получается: наши уже клином в Германию ворвались, вся Моравия на их левом фланге осталась. Отсюда немцам удобно под самое основание нашего клина ударить.

– Значит, надо немедленно передать эти новые данные в Киев. На то мы здесь и поставлены.

– Настенко в штабе телеграмму готовит. А я с тобой о другом сейчас поговорить хочу. Ко мне утром подпольщики из Валашских Мезерич приходили. Говорят, у них там представитель из Праги приехал. Имеет полномочия от подпольного ЦК Компартии Чехословакии. Имеет большое желание с тобой встретиться. Как ты на это смотришь?

– От ЦК Компартии, говоришь? Непременно надо принять. Хотя они обычно через наших связных действуют. Ну да ладно. Повидаемся – выясним. Договаривайся с ребятами из Валашских Мезерич о месте встречи, сходим с тобой на это свидание. А как его зовут, ты знаешь?

Степанов достал из кармана измятый листок бумаги и, взглянув на него, неуверенно проговорил:

– Какой-то Франц Брин. Ребята у него документы проверили. Как будто бы все в порядке.

– Хорошо! Давай завтра или послезавтра с ним повидаемся.

Но уже на следующее утро Мурзин отказался от мысли встретиться с Францем Брином. Он только что поднялся с деревянных нар и вышел из бункера, чтобы обтереться снегом, когда его окликнул запыхавшийся Честмир Подземный.

– Товарищ капитан! Срочное дело! – сказал он, едва переводя дыхание.

– Та-ак! Видно, действительно срочное, раз ты так бежал. Ну говори, что случилось?

Мурзин обтер снегом руки, нагнулся за другой пригоршней и протер лицо. Честмир стоял молча, в затруднении переминаясь с ноги на ногу. Он за прошедшее время уже довольно сносно стал понимать русский язык, но говорить ему еще было трудно.

– Валашские Мезеричи человек пришел, – сказал он, медленно подбирая слова. – Из Праги…

– Знаю! Представитель подпольного ЦК Компартии Чехословакии товарищ Франц Брин, – перебил его Мурзин и, вытираясь полотенцем, пошел к бункеру.

– Нет! Нет! – взволнованно замотал головой Подземный. Они уже зашли в землянку и присели на нары. Степанов еще на рассвете ушел в село Гощалково к матке Чешковой, где должен был встретиться со связным из отряда Петра Будько. Поэтому в бункере никого больше не было.

– Ну, рассказывай дальше, – сказал Мурзин. – Только не волнуйся и не торопись.

Из сбивчивого, из русских и чешских слов, рассказа Подземного Мурзин понял следующее: у одной из подпольщиц остановился на квартире чешский гестаповец. По приказу Честмира подпольщица ночью обыскала портфель офицера. Рассчитывали найти какие-нибудь ценные документы. А нашли фотографию того самого человека, который явился к подпольщикам как представитель ЦК компартии.

– Та-а-ак! – взволнованно протянул Мурзин. – Значит, надо предупредить товарища, что за ним гестапо следит.

– Он сам гестапо! – выпалил Честмир Подземный. Он быстро стянул с ноги сапог, достал из портянки завернутую в тряпочку фотографию и отдал ее Мурзину. – Вот!

Мурзин буквально впился глазами в изображение.

– Нет, нет! – заволновался Честмир. – Оборот!

Он взял у Мурзина фотографию, перевернул ее. На обороте было написано карандашом: «Франц Брин. Б-105».

– Агент, гестапо, номер! – сказал Подземный и ткнул в подпись пальцем. – Сюда смотри!

– А зачем мне с оборота смотреть? – недобро усмехнулся Мурзин. – Я этого гада и по лицу вижу. Мы с ним уже однажды встречались. Тогда он тоже будто бы из Праги пожаловал.

Мурзин вспомнил большую лесную поляну на скате горы Княгиня, куда Дворжак привел его и Ушияка на встречу с представителями подпольной организации Праги, вспомнил и этого высокого человека в шляпе с птичьим пером. Вспомнил и сразу узнал.

– Это, видимо, крупный агент гестапо. Не понимаю только, почему его фотография оказалась в портфеле у вашего квартиранта? Я думал, что гестапо чище работает. Ну да ладно. Будем считать, что нам повезло… – Мурзин задумался, потом пристально посмотрел в юношеское лицо Подземного, заглянул в его улыбчивые глаза. – Та-ак! Ты, Честмир, парень крепкий, проверенный вояка. Я тебе, как брату, доверяю. Поэтому и поручаю тебе важное боевое задание… Подбери двух-трех ребят поздоровее и доставьте этого негодяя сюда. Понял? Его – ко мне, – Мурзин ткнул пальцем в фотографию, потом себе в грудь. Повторил: – Его – ко мне!

Подземный торопливо закивал головой:

– Ано, ано!

– В крайнем случае убейте его. Но чтобы из Валашских Мезерич он живым не ушел. Не то много еще лишней крови пролить нам придется. Ясно тебе, Честмир?

– Понятно, судруг капитан!

– И знай, упустишь этого Франца Брина – лучше на глаза мне не попадайся. Это из-за него погиб Ушияк. И из-за Дворжака. Значит, если ты ему за Ушияка отомстишь, тогда у нас только за Дворжаком долг останется. Понял?

– Приведу или убью! – коротко сказал Подземный.

– А фотографию возьми с собой. Для верности, чтоб не перепутать. – Мурзин отдал Подземному фотокарточку. – А то притащите кого-нибудь из его помощников, а самого Брина спугнете.

Партизаны отряда «Ольга» ушли из деревни Немоховицы на выполнение боевого задания. В домике Поспешила остались только раненые: харьковчанин Иван Корж с простреленной левой рукой и Ладислав Вернер с перебитым запястьем. За ранеными ухаживали сестры Тесаржик – двадцатилетняя Нина и восемнадцатилетняя Ольга, отец которых уже второй год находился в концентрационном лагере.

Девушки жили с матерью в бывшем поместье, расположенном как раз напротив домика Поспешилов, и уже давно сотрудничали с партизанами. В последнее время Иван Корж все чаще поглядывал на младшую Тесаржик. Он и не скрывал от друзей, что ему полюбилась эта сероглазая девушка с пухлыми щечками и непослушной прядью волос, свисавшей на лоб.

Поэтому, когда ее сестра Нина забежала в дом Поспешилов и взволнованно рассказала, что только сейчас трое гестаповцев арестовали Ольгу и повели ее через всю деревню по направлению к Бранковицам, Иван Корж схватил пистолет и выбежал из дома. Вслед за ним бросился и Ладислав Вернер.

В конце деревни Иван Корж увидел привязанного к плетню оседланного коня, принадлежавшего жителю Градечному. Не раздумывая, Корж отвязал коня и, вскочив в седло, помчался догонять гестаповцев. Он настиг их в нескольких сотнях метров от деревни и выхватил пистолет. Прицелившись в старшего, Иван Корж нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало, пистолет дал осечку. Пользуясь замешательством гестаповцев, Ольга успела спрятаться за лошадью, а Иван Корж, прижав пистолет раненой рукой к бедру, пытался его перезарядить.

Но гестаповцы уже оправились от растерянности и открыли огонь. Изрешеченный пулями Иван Корж рухнул с коня на землю. Испуганное животное поднялось на дыбы, опрокинув Ольгу в кювет. Гестаповцы подскочили к распростертому телу Ивана, выпустили по нему еще одну автоматную очередь и принялись обыскивать карманы убитого.

Неожиданно из густого кустарника раздались одиночные выстрелы. Это ударная группа Сергея Жукова, возвращаясь с задания, увидела немцев и открыла огонь.

Между тем в Немоховицах поднялась тревога. Возвращавшиеся с задания партизаны устремились на выстрелы. Первым к месту схватки подоспел Ярослав Пржикрыл. Но вражеская пуля попала ему в бедро. Завязалась интенсивная перестрелка. Гестаповцы перебрались к высохшему руслу речки и, отстреливаясь из зарослей ивняка, отступали к селу Бранковицы. Густые ветви кустарника и довольно глубокое русло реки служили им хорошим укрытием.

И хотя Ольга Тесаржик была уже в безопасности, партизаны не прекращали боя. Необходимо было уничтожить всех гестаповцев, чтобы они не привели в Немоховицы карателей: Отстреливаясь, немцы все же достигли Бранковиц. Вслед за ними ворвались в деревню и партизаны. Разделившись на две группы, они продолжали преследовать гитлеровцев. Одна группа начала продвигаться вдоль реки Литавы, другая – по дороге, ведущей в центр Бранковиц.

Партизан Милан Диас попытался обойти гестаповцев со стороны железнодорожной станции. Но у здания почты стоял грузовик с немецкими солдатами. Немцы повернули против партизан станковые пулеметы. И первым под их очередями пал Милан Диас, сраженный в голову. Часть гитлеровцев, выбежав из здания почты, попыталась пробраться к своему грузовику. Но четверо из них остались лежать на мостовой со смертельными ранами.

А в это время на берегу Литавы разгорелась ожесточенная перестрелка. К трем гестаповцам подоспела подмога. Партизанам грозило окружение. Немцы на почте звонили во все стороны, вызывая подмогу.

Сергей Жуков и Пепек, подоспевшие к месту боя, отдали команду стянуться к околице деревни. Там уже были подготовлены три повозки. Первой правил старый коммунист Цирил Пржикрыл, другими – крестьяне Рудольф Заводный и Богуслав Вельнер. Оставив на поле боя трех убитых товарищей, партизаны погнали лошадей по дороге на Немоховицы.

Не доезжая до деревни, остановились возле тела Ивана Коржа, положили его на повозку. Потом остановились возле дома семьи Тесаржиков, спешно собрали Ольгу и Нину, чтобы вместе с матерью увезти их в партизанский лес.

На опушке леса под старым дубом с почестями похоронили Ивана Коржа и пешком отправились в лесную чащу на заранее подготовленную запасную базу.

Примерно через час после ухода партизан из Бранковиц к немцам подоспела подмога. Но было уже поздно. Они смогли только подобрать полтора десятка убитых гитлеровцев. Офицер-гестаповец обратил внимание на огромную немецкую овчарку, которая сидела возле убитого партизана и протяжно выла.

Когда убитого бросили в кузов грузовика и повезли к зданию почты, собака побежала за автомашиной. Немецкие солдаты несколько раз пытались прогнать пса, но тот не отходил от грузовика ни на шаг.

Это был Ральф, любимая собака одного из партизан – Тимофея Гоучарова. Вот уже около трех месяцев неотлучно следовала она за партизанами по лесным горным тропам, вместе с людьми делила радости и невзгоды, предостерегала их от опасности. А люди делились с ней последним куском. И всюду, где бы ни был Тимофей Гоучаров, его верный Ральф следовал рядом. Только в этом бою, в диком посвисте пуль, в грохоте и треске автоматных очередей Ральф растерялся и стал ошалело метаться от одного партизана к другому. А когда обнаружил убитого хозяина, остался возле него.

Ральф привел немцев к дому Цихра, где после боя скрылся партизан Благош из Бранковиц. Войдя в сени, Ральф принялся лаять у двери на чердак. Положение Благоша было критическим, но его спасла хозяйка дома – пани Цихрова. Ей удалось уверить немцев, что во время боя к ней в дом забегал какой-то партизан напиться воды, но сразу же ушел. Немцы поверили ей.

А Благош просидел на чердаке до темноты. Вечером он выбрался из дома и побежал в Немоховицы, где рассчитывал выяснить, куда ушли партизаны. В Немоховицах он встретил помощника командира отряда Ольгу Франтишкову, вернувшуюся из штаба бригады от Мурзина, и вместе с ней двинулся вслед за отрядом.

Тем временем Ральф, поводив немцев по Бранковицам, снова вернулся к дому Цихра. Там он почуял новый след Благоша и повел по нему немцев до самых Немоховиц. Каратели уже рассчитывали, что без особого труда неожиданно обрушатся на партизан и покончат с ними. Но партизанский связной Штепан Голосек из Немоховиц, предупрежденный бранковицкими полицейскими о том, что немцы идут с собакой по партизанскому следу, поспешил в Цетиховицы, возле которых в лесу расположились на ночь партизаны.

В отряде «Ольга» тотчас была объявлена тревога. Командир отряда повел партизан в горы. Только Благош вернулся по своему следу и на месте последнего привала бросил кусок отравленного мяса.

К утру немцы добрались до этого места. Расположившись на отдых, они послали двух солдат за карателями, с помощью, которых намеревались окружить и уничтожить партизан; Но дальше по следу они так и не двинулись: Ральф околел у них на глазах еще до прихода карателей.

А отряд «Ольга», совершив за ночь длительный переход, достиг лесистых вершин горной цепи Хржиб. Здесь партизаны почувствовали себя в безопасности и расположились на отдых в окрестностях деревни Селаш под Велеградом.

Целых три дня наслаждались они покоем. И каждый день все новые и новые люди приходили в отряд и просили оружие, чтобы сражаться с гитлеровскими захватчиками.

Пополнив свои ряды в Хржибских лесах, передохнув после недавних боев, партизаны отряда «Ольга» вновь отправились в долину, поближе к немецким коммуникациям. Взвод Матоушека спустился с гор в окрестностях деревни Кудловицы и уже под утро совершил нападение на бронемашину с зенитным орудием на прицепе. Сопровождавшие орудие восемь немцев подняли руки. Захватив одиннадцать винтовок, семь пистолетов и около тридцати ручных гранат, Матоушек повел своих партизан в направлении Кромерижа.

Тем временем взвод Поспешила занял верхний конец деревни Костеляны. Но перед полуднем с нижнего конца деревни показались немецкие танки. Было бессмысленно вступать с ними в бой, и Поспешил задними дворами увел партизан своего взвода в лесную чащу. Немецкие танкисты расположились на ночь в деревне Костеляны, и только на второй день Поспешил вывел из лесу людей и повел их по заранее намеченному маршруту к селу Собесуки. Там их поджидал взвод Матоушека.

В маленьком тесном домике на окраине села Собесуки партизаны отдыхали после утомительного перехода: одни дремали сидя, притулившись к стене и опираясь на свое оружие, другие разговаривали вполголоса, вспоминали родных и близких. Неожиданно в тишине прогремел выстрел. Мигом погасла керосиновая лампа над столом. Партизаны схватились за оружие, застыли в немом оцепенении. И в этот момент все услышали прерывистый голос, говоривший на ломаном чешском языке:

– Комрады! Не бойтесь… Это я… Нечаянно сам себя стрелил…

В темноте блеснули лучи нескольких фонариков, и все увидели Сергея Жукова, лежавшего в луже крови. Партизаны бросились к нему.

– Как то случилось, Серко? – воскликнул Матоушек.

На полу рядом с Жуковым валялся его пистолет. Сергей всегда носил его во внутреннем кармане пиджака. И сейчас, когда Сергей Жуков задремал, сидя на стуле, пистолет вывалился из его кармана и, ударившись об пол, выстрелил. Пуля пробила Сергею легкое и вышла под лопаткой.

Партизаны перевязали ему рану, остановили кровь. Жуков задыхался. Борясь со смертью, он судорожно раскрывал рот, глотая воздух, Партизаны собрали все подушки, которые были в доме, уложили раненого на них. Но Сергей продолжал задыхаться и просил, чтобы его пристрелили.

Никто из партизан не решался на это. Тогда, собрав последние силы, Сергей Жуков обратился к своему второму номеру по пулемету.

– Ягда, друг! Покончи мои мучения! Выстрели мне в висок, – простонал он.

Со слезами на глазах Ягда стал утешать Сергея. Он обещал, что доставит его в больницу, что тот еще будет жить.

Но Сергей не унимался:

– Эх, Ягда!.. Если уж ты, лучший друг, не можешь выполнить… мою последнюю просьбу… то хоть подай мне пистолет… Я сам… Сам разделаюсь…

Потрясенные волей и мужеством этого простого советского солдата, стояли над ним чешские партизаны. Они не в силах были выполнить его просьбу.

Наконец Сергей Жуков потерял сознание. Партизаны осторожно перенесли его на кровать хозяина дома. Раненый то приходил в себя, то вновь забывался в беспамятстве.

На рассвете партизаны собрались уходить. Посовещавшись, они решили оставить раненого у хозяина. Леснику Ганаку, в доме которого произошел этот несчастный случай, вручили пистолет Сергея Жукова и посоветовали:

– Если нагрянут немцы, застрели хлопца. Тогда скажешь, что партизан все время держал тебя под угрозой этого пистолета и ты не мог донести о нем в гестапо.

Молчаливо, с глубоким волнением прощались партизаны с Сергеем Жуковым. Столько кровопролитных боев с честью и невредимым прошел этот бесстрашный русский солдат, а теперь погибал от нелепого случая, от своей же пули! Партизаны по очереди подходили к кровати и, постояв недолго над Сергеем, выходили на улицу.

Вскоре оба взвода, растянувшись цепочкой, двинулись в путь к подернутому сизой дымкой лесу. А двое – связной Карел Пеликан и Александр Халупа – направились по приказу Матоушека в город Здоунки за доктором Зламалом.

Доктор Зламал не стал расспрашивать о подробностях. Он собрался и немедленно отправился к леснику Ганаку. Все, что мог, сделал он для спасения раненого партизана. Но случай был настолько тяжелым, что Жукова необходимо было переправить в больницу. Тогда несколько местных жителей – друзья лесника – перенесли раненого партизана в корчму Ковача в селе Уездско и там положили на телегу с пивными бочками.

Кучер Иозеф Мадерка осторожно тронул лошадей. Хозяин корчмы поехал впереди повозки на велосипеде, чтобы в случае необходимости подтвердить, что раненого подобрали на дороге. Так Сергея Жукова довезли до города Кромериж и, снабдив чужими документами, под видом власовца поместили в городскую больницу.

Через несколько дней кризис миновал, состояние раненого стало заметно улучшаться. Не прошло и десяти дней, как он начал подниматься с постели. Со дня на день партизаны собирались вывезти его в лес. Но… Гестаповцы нагрянули в городскую больницу неожиданно. Они увели раненого партизана и доставили его в известную своими зверствами Литенчицкую ягдкоманду. Жукова сразу же подвергли допросу. Немцам важно было узнать, где скрываются партизаны, где расположены их основные базы. Превозмогая адскую боль, Жуков молчал.

После ужасных пыток, избитого и полуживого, его посадили в автомашину и стали возить по ближайшим деревням, требуя назвать жителей, у которых останавливались партизаны. И вновь Жуков не проронил ни слова. Он переносил нечеловеческие мучения и молчал.

Взбешенные гестаповцы раскалили докрасна стальной прут и вонзили его в еще не зажившую рану партизана. Этой зверской экзекуцией руководил немецкий комендант города Кромериж полковник Кобличек. Советский солдат Сергей Жуков умер в руках гестаповских палачей, сжав кулаки, накрепко стиснув зубы, но никого не выдал.

Несколько местных жителей, невольные свидетели дикой расправы над раненым партизаном, рассказывали потом Ольге Франтишковой и Матоушеку о том, как геройски погиб их русский товарищ. Партизаны отряда «Ольга» поклялись отомстить за смерть Сергея Жукова.

Имя предателя, который привел гестаповцев в больницу, осталось неизвестным.

Честмир Подземный вернулся от Мурзина в город Валашские Мезеричи уже под вечер. Прежде чем направиться домой, он зашел к своему товарищу Рудольфу Петрвальскому, который до последнего времени был членом подпольной организации в Моравской Остраве и только недавно перебрался на жительство в Валашские Мезеричи, где сразу же вступил в диверсионную группу Честмира Подземного.

– Послушай, Рудольф! – без обиняков обратился Подземный в Петрвальскому. – Нам надо захватить одного провокатора. Есть приказ доставить его живьем в лес к партизанскому командиру.

– Раз надо, то будем делать… А ты, Петр, знаешь того человека?

Все члены диверсионной группы называли своего командира только его подпольной кличкой.

– Я-то знаю, – ответил он хмуро. – На вот. Можешь и ты посмотреть, – Подземный протянул Рудольфу фотографию.

– Так это же Павел! – удивленно воскликнул тот. – То руководитель всех подпольных организаций западной и южной Моравии!

– Откуда ты это взял?

– То правда же! Он приходил к нам в Остраву, встречался с нашим руководителем. Я сам при том присутствовал. Он еще просил списки нашей организации…

– Вот поэтому подпольная организация в Остраве и была разгромлена. А тебе пришлось бежать к нам в Валашские Мезеричи…

Петрвальский помрачнел. Сказал:

– Наверно, так то и есть. Меня потом предупредили, что это подозрительный человек. А я не поверил. Кто-то даже сказал, что он есть немецкий агент Большой Франта.

– Очень может быть. Тем более мы должны постараться захватить его живым. Он много может рассказать. Завтра утром Жозофия Сикорова передаст тебе, куда ты должен прийти. Возьмешь с собой пистолет.

– Хорошо! Я буду ждать ее дома. Но, Петр, ты знаешь, что у этого Павла под пиджаком, на груди висит бельгийский пистолет ФН? Я сам видел. На встрече в Остраве он показывал нам эту пушку. Ремень через плечо, а на уровне сердца кобура с пистолетом. Это лучший крупнокалиберный пистолет в Европе. И говорят, стреляет он из него без промаха… Хвастал, что пистолет ему подарил сам доктор Бенеш.

– Спасибо за предупреждение. Это надо учесть. А если он действительно Большой Франта, то он еще прекрасно владеет приемами дзю-до. Об этом я тоже кое-что слышал.

– Возьми побольше ребят, Петр.

– Ладно. Итак, до завтра. И никому ни слова.

Честмир Подземный распрощался с Рудольфом и направился на конспиративную квартиру, куда на другой день должен был явиться Франц Брин – Большой Франта.

Эта конспиративная квартира находилась в центре города, поэтому необходимо было предупредить хозяйку, чтобы она отвела Франца Брина на другую конспиративную квартиру, находившуюся в небольшом отдельном домике почти на самой окраине Валашских Мезерич. Но не успел Подземный окончательно договориться с хозяйкой, как в дверь постучали четыре раза.

– Это кто-то из наших, – сказала хозяйка, услышав условный сигнал, и направилась к двери.

– Подожди! – удержал ее Подземный. – Я спрячусь в спальне. Может быть, это кто-нибудь от Франца Брина. Скажешь тогда, что я приду сюда завтра утром.

Честмир Подземный скрылся за портьерой спальни. Послышался скрежет отодвигаемой задвижки, легкий поскрип отворяемой двери, и мужской голос вежливо спросил:

– К вам можно?

– Проходите! – ответила хозяйка. – Но мы вас ждали завтра.

– А разве Петр еще не вернулся?

Подземный узнал голос Франца Брина. Сердце его учащенно забилось.

– Нет, не вернулся. Он должен прийти сюда завтра утром, – сказала хозяйка.

– Разрешите присесть?

– Пожалуйста.

Из темной спальни через просвет в портьере Подземный увидел, как Франц Брин подошел к столу, выдвинул стул и присел, не снимая пальто.

– Понимаете, мне довольно опасно долго находиться в вашем городе. К тому же завтра днем я должен уйти на встречу с английскими парашютистами, чтобы передать информацию в Лондон для доктора Бенеша. Наш президент очень интересуется движением Сопротивления в Моравии. Вот я и думал, что Петр уже вернулся и можно еще сегодня узнать место и время встречи с Мурзиным.

– Нет, Петр придет только завтра утром.

Брин расселся на стуле по-хозяйски, широко раздвинув ноги, плотно упершись в пол огромными, на толстой подошве солдатскими ботинками. Цедил слова неторопливо, спокойно.

Подземный еле удерживался от желания сейчас же, немедленно влепить пулю в его узкий, сдавленный лоб. Он вслушивался в нагловатый, с хрипотцой голос, и его трясла дрожь от сдерживаемой с трудом ярости. Вот он, убийца Яна Ушияка, сидит в двух шагах от него, ни о чем не подозревая. А расправиться с ним нельзя! Надо ждать до завтра! Надо взять живым!

– А вы не могли бы сказать, как далеко от Валашских Мезерич находится штаб Мурзина? – лениво и вроде бы без особого интереса опросил Брин. И пояснил: – Меня беспокоит, что если завтра утром придется туда идти, то я могу не успеть на встречу с английскими парашютистами…

– Я даже не представляю, в какой это стороне, – ответила хозяйка. – Мне никогда не приходилось туда ходить.

– А сам Мурзин не приходит сюда? Вы его когда-нибудь видели?

– Нет. Я знаю только Петра и еще трех его товарищей. В прошлый раз вот с вами еще познакомилась.

– Это хорошо. В нашем деле нужна строжайшая конспирация. Я сам каждую ночь меняю квартиры, чтобы гестапо на след не напало. Еще не знаю, где эту ночь провести придется. А вы бы не разрешили у вас переночевать?

Хозяйка промолчала. Брин приметил ее замешательство и сказал успокаивающе:

– Не беспокойтесь. Я не требовательный постоялец. Сейчас я должен уйти на встречу с одним человеком. И, если вы не против, потом вернусь. Мне только бы поспать ночь. Я чертовски устал, – он зевнул, прикрыв рот огромной ладонью.

– Конечно, конечно. Пожалуйста. Можете сегодня переночевать здесь, – наконец согласилась хозяйка. – Ведь завтра утром Петр придет сюда, чтобы встретиться с вами.

– Благодарю! Вы очень любезны. Я скоро вернусь.

Франц Брин поднялся со стула и направился к выходу.

Когда дверь за ним захлопнулась, Подземный вышел из спальни. В раздумье остановился посреди комнаты. Что делать? Мысль захватить Франца Брина ночью спящим казалась очень заманчивой. «Но это же центр города! Как потом провести его по улицам? Кругом немцы. Ночью множество патрулей. И главное – за этой квартирой, возможно, уже следят, – раздумывал Честмир Подземный. – Нет. Лучше действовать, как намечено. За ночь предупредить Эмиля Гонзика. Еще двух товарищей. С рассветом собраться на конспиративной квартире в отдельном домике. Там сразу же за огородами начинается лес. Да, так и нужно делать. К тому же, пока его поведут на ту квартиру, можно проследить, не тянется ли за ним гестаповский хвост».

– Это хорошо, что он переночует здесь у тебя, – сказал Подземный, приняв окончательное решение. – Завтра, когда он проснется, скажешь ему, что от меня приходил человек и передал, чтобы он шел на вторую конспиративную квартиру. Он не знает, где она находится. Поэтому ты проводишь его сама к Яну Плахетке. Доведешь до дома и уйдешь. В дом он пусть войдет один. Поняла? И ни о чем ему не рассказывай. Не знаю, мол, ничего, вот и весь разговор. До свидания! – Честмир Подземный крепко пожал ей руку.

Рано утром Рудольф Петрвальский, Эмиль Гонзик и еще два подпольщика сидели за столом в аккуратно прибранной горнице. Хозяин дома только что отправился на работу, и Честмир Подземный давал последние указания своим ребятам. На столе дымился чугунок с вареной картошкой, на большом блюде были разложены ломти свеженарезанной ветчины, рядом стояла уже начатая литровая бутылка сливовицы.

Когда в дверях послышался условный стук, Честмир Подземный спрятался в соседней комнате, а Эмиль Гонзик – невысокий, коренастый крепыш – поспешил открыть дверь долгожданному гостю.

Франц Брин уверенной походкой, громко стуча своими тяжелыми ботинками, прошел в горницу и, окинув взглядом присутствующих, спросил:

– А где же Петр?

– Он вот-вот должен прийти. Садитесь с нами завтракать, – предложил Гонзик Брину.

– А-а! Старый знакомый! – воскликнул Франц Брин, снимая пальто, и, подойдя к Рудольфу Петрвальскому, протянул ему руку. – Давно не виделись. Как идут дела у вас в Остраве?

– Плохо. Руководители подполья арестованы, – сказал Петрвальский и осторожно добавил; – Вскоре после вашего отъезда…

Франц Брин и глазом не моргнул. Подсел к столу. Гонзик пододвинул ему тарелку, наполнил рюмку прозрачной желтоватой сливовицей…

– Это никуда не годится. Видимо, люди пренебрегли конспирацией, – строго сказал Брин. – И это в такой напряженный момент, когда со дня на день из Лондона может последовать приказ переходить к активным действиям!

– Скажи-ка, Павел… так тебя, кажется, звали в Остраве… почему ты здесь, в Мезеричах, назвался Францем Брином? – неожиданно спросил Рудольф Петрвальский,

Франц Брин раскатисто рассмеялся:

– К чему такой глупый вопрос? Ты что, не знаешь, что условия конспирации требуют частую смену документов? Учить тебя надо? Я и Павел, я и Франц Брин! Понятно? А если хочешь знать, могу сообщить тебе по дружбе, что на самом деле я Франтишек Новак, инженер из Праги. Старейший член социал-демократической партии Чехословакии… Так-то вот! Теперь, надеюсь, ты все понял?

– Но ты же говорил в Остраве, что являешься представителем подпольного ЦК Компартии, – перебил его Петрвальский.

– И это тебе надо объяснять? Пожалуйста, объясню: в настоящее время перед лицом общего врага – германского фашизма, наши партии действуют единым фронтом! И я имею полномочия возглавлять патриотическое движение в Моравии и от социал-демократов, и от подпольного ЦК Коммунистической партии.

– А кто же тогда выдал членов национальных комитетов в Брно, Всетине, Злине, Остраве? – вмешался вдруг в разговор молчавший до этого Эмиль Гонзик. – Ведь вы их всех знали…

Франц Брин нахмурил брови. На каменных скулах его заходили желваки.

– А это уже оскорбление, – сказал он жестко. – И знаешь, как отвечают на такие оскорбления?.. Но ты еще слишком молод, а интересы нашего дела выше самолюбия – для меня, во всяком случае. Поэтому я отвечу на твой вопрос: наша разведка доподлинно установила, что наших людей в Остраве и Злине предала Маняка Седлачкова из села Горние Слоупнице. Она была связной между нашими подпольными комитетами и выдала их гестаповцам. Могу назвать еще и других предателей…

Франц Брин говорил неторопливо, подчеркивая каждое слово, и они в его устах звучали довольно убедительно.

– Ладно! Давайте выпьем за наши успехи, – предложил Рудольф Петрвальский, вспомнив указания Петра,

– Давно бы пора! – сразу меняя интонацию, дружелюбно воскликнул Франц Брин. – А то пригласили к столу, а сами пристаете о глупыми подозрениями. Хотя в общем-то вы молодцы: бдительность в нашем деле необходима.

Выпив рюмку вместе со всеми, Эмиль Гонзик вышел из-за стола, прошел в соседнюю комнату.

Честмир Подземный с пистолетом в руке стоял за дверью и, стиснув зубы, прошептал ему злобно:

– Что вы медлите? Зачем завели с ним эти разговоры?

– Слушай, Петр! Оказывается, он не предатель. Он говорит, что функционеров выдала Маняка Седлачкова, – зашептал в ответ Гонзик.

Едва сдерживая закипевшую ярость, Честмир Подземный прильнул к его уху и крепко выругался.

– Ты что, не слышал приказ? – сказал он. – Ударь его чем-нибудь тяжелым по голове, и быстро связывайте его… Только смотри не убей… Он мне живой нужен.

Взгляд Подземного упал на брусок для точки косы.

– Возьми вот этот брус… Бей по затылку… Скорей…

Эмиль Гонзик покорно взял брусок, сунул его в карман брюк и вернулся в горницу. За окном неожиданно грянул духовой оркестр. Гонзик подошел к окну, приподнял занавеску.

– Какая-то немецкая часть входит в город, – сказал он, разглядывая нестройные ряды солдат, шагающих за изгородью палисадника.

Франц Брин, повернувший было голову на звуки музыки, сразу отвернулся и обратился с каким-то вопросом к Рудольфу Петрвальскому. Теперь Гонзик оказался за его спиной. Он шагнул к столу, выхватил из кармана брусок, занес руку над головой провокатора и резко опустил ее для удара. Но в самый последний момент, словно предчувствуя надвигающуся опасность, Франц Брин уклонился в сторону, вскочил со стула и молниеносно ударил Гонзика ногой в пах.

Крепко стукнувшись о стену спиной, Гонзик не потерял самообладания. Он быстро швырнул брусок в сторону Брина. Но и на этот раз Франц Брин увернулся от удара. Брусок, пролетев через всю комнату, ткнулся в стену и упал на пол. Рудольф Петрвальский и два других подпольщика вскочили из-за стола, собираясь броситься в драку. В это время дверь соседней комнаты распахнулась – в горницу с пистолетом в руке шагнул Честмир Подземный.

– Дураки! Вот мои документы! – Франц Брин быстро сунул руку за пазуху.

Мгновенно оценив обстановку, Честмир Подземный нажал спусковой крючок. Грохнул выстрел, Франц Брин дернулся. Из его руки выскользнул уже выхваченный из кобуры пистолет и громко стукнулся о половицу. Одновременно прозвучали еще два выстрела. Это Рудольф Петрвальский и Эмиль Гонзик выпустили в провокатора по пуле. Падая, Франц Брин схватился рукой за голову.

– Быстро заберите у него документы, возьмите пистолет! И бегом в окно, на задний двор! – скомандовал Честмир Подземный.

Эмиль Гонзик подскочил к убитому. Изо рта Франца Брина струилась кровь.

– Быстрее, быстрее! – торопил Подземный.

Рудольф Петрвальский высадил раму. Подпольщики выбрались наружу и огородами побежали к лесу. Духовой оркестр, удаляясь, все еще продолжал играть бодрый походный марш. Пронзительные трубные звуки неслись над окраиной города.

Укрывшись за первыми деревьями, Честмир Подземный и его друзья остановились.

– Посмотри, Петр, за нами никто и не гонится, – сказал Эмиль Гонзик.

– А тебе хотелось бы, чтобы нас поймали? – шутливо проговорил Подземный. Нервная улыбка скользнула по его побледневшиму лицу. – Где документы этого проходимца?

– На. Вот его бумажник.

Честмир Подземный взял черный кожаный бумажник из рук Эмиля Гонзика. Раскрыв его, он вытащил несколько паспортов. На каждом из них красовалась фотография Франца Брина, и в каждом были вписаны различные имена и фамилии,

– Франтишек Покорный, Франтишек Шмидт, Франц Брин, – вслух перечислял Честмир Подземный. – А вот и Франта Великий. Конечно же это он. А вы завели там с ним глупые разговоры. Хорошо еще, что я успел в него первым выстрелить. А то бы он пострелял вас, как диких коз.

– Да! От этих пуль уцелеть трудно, – сказал Рудольф Петрвальский, разряжая пистолет Брина. – Калибр девять миллиметров. Я думаю, что это разрывные пули.

– Петр! Смотри, к дому Плахетки даже никто не подходит. Может быть, никто не слышал, как мы стреляли? – сказал Эмиль Гонзик.

– То правда же! – поддержал его Рудольф, вглядываясь в домик Плахетки.

– Я сам вижу. Но если туда зашли люди, пока мы бежали? Давайте подождем еще немного, тогда вернемся.

– Представляю, какое выражение лица будет у Яна Плахетки, когда он придет с работы и увидит у себя в горнице убитого человека, – усмехнулся Гонзик.

– Надо его предупредить, а то, чего доброго, может наделать глупостей. Ты, Рудольф, давай пистолет и отправляйся к нему на работу. Скажи, чтоб до вечера он домой не ходил, – распорядился Честмир Подземный. Потом, задумавшись на минуту, добавил: – Постой! Ты теперь без оружия. Зайди сейчас в дом. Если в нем никого нет, оставайся там и махни нам рукой из окна. Отсюда хорошо видно. Тогда мы сейчас же придем. А если там немцы, скажешь, что пришел к товарищу и ничего не знаешь. Понял?

Рудольф Петрвальский кивнул. Выйдя из лесу, он нетеропливой походкой спустился по открытому склону. Честмир Подземный и его друзья напряженно следили за каждым движением Рудольфа. Вот он свернул на городскую улицу, подошел к домику Плахетки, вот скрылся за дверью дома. Не прошло и минуты, как он высунулся в окно, призывно помахал рукой.

Отдаленные звуки оркестра доносились теперь из самого центра города. Видимо, этот оркестр и заглушил громкие выстрелы в доме Плахетки.

Четверо молодых подпольщиков во главе с Честмиром Подземным гурьбой ввалились в горницу. Каждому из них не исполнилось еще и двадцати. И хотя им и раньше приходилось убивать врагов своей родины, но в тех случаях поверженные фашисты оставались лежать на затемненных улицах города или в поле, а теперь они впервые увидели убитого ими человека, раскинувшегося на полу в луже крови. Зрелище это было непривычным и пугающим.

– Теперь тащите его в сени. В чулане спрячем, а ночью на огороде зароем, – распорядился Честмир Подземный и первым подхватил тело убитого под мышки.

Впятером затащили в чулан тяжелую ношу. Больше часа мыли подпольщики крашеный пол, затирая на досках пятна крови. К приходу хозяина конспиративной квартиры пол горницы был надраен до блеака. Правда, исчезла ковровая дорожка, в которую завернули труп Брина. Но, узнав, в чем дело, Ян Плахетка не рассердился. С наступлением темноты он помог товарищам вырыть яму на своем огороде. Большой Франта оказался настолько велик, что его с трудом втиснули в нее. Так бесславно закончил свой жизненный путь один из лучших агентов штандартенфюрера Отто Козловского, профессиональный провокатор, прозванный гестаповцами Франтой Великим.

Весна пришла неожиданно рано. Мартовские дожди начисто смыли снежный покров. Теплый бархатный ветерок разгуливал в горах Моравии, а командир партизанской бригады имени Яна Жижки майор Мурзин (это звание ему присвоили неделю назад) опять метался в бреду на кровати чешского лесника Павла Резничека.

Только вчера с группой партизан участвовал он в диверсии на железнодорожном перегоне Всетин – Яблунка. Пустив под откос в речку Горная Бычва эшелон с немецкими танками, партизаны возвращались на базу, когда им повстречались каратели. В завязавшейся перестрелке фашистская пуля опять угодила Мурзину в ногу. Партизаны унесли раненого командира в горы и оставили в одинокой небольшой хате лесника, расположенной на отшибе в горном лесу, в нескольких километрах от села Гощалково.

К вечеру температура у раненого подскочила до сорока. Требовалась срочная медицинская помощь. Узнав об этом, Степанов отправил к Резничеку разведчицу Надю Струкову, которая еще в начале войны прошла курсы санитарных инструкторов. Врачей в партизанской бригаде не было.

Когда Надя добралась к хате лесника, Мурзин был в полусознательном состоянии. На заросшем лице горели блестящие от жара, казавшиеся огромными глаза.

– Товарищ командир! Покажите ногу, – робко попросила девушка.

– Уходи отсюда! Что ты понимаешь в медицине? – с трудом ворочая языком, сквозь зубы процедил Мурзин.

– Я санинструктором раньше была.

– Уходи! Я же ясно сказал. – Горящие глаза его со злостью глянули на маленькую, невзрачную на вид партизанку.

Надя ушла. На этом закончилось ее первое знакомство со злым и непонятным командиром бригады. Если бы в ту пору кто-нибудь сказал Наде, что майор Мурзин будет ее мужем, что многие годы проживет она счастливо с этим человеком, Надя рассмеялась бы, приняв это за шутку. Она была уверена, что больше никогда уже не встретится с Мурзиным.

Но на другой день состояние командира бригады еще больше ухудшилось. Нога распухла, рана стала гноиться. Оказалось, что врач, которого партизаны собирались привезти из Всетина, арестован немцами. Теперь Мурзин сам попросил прислать к нему Надю Струкову.

Дрожащими руками девушка промыла рану раствором марганцовки, обильно присыпала стрептоцидом, единственным лекарством, которым располагали партизаны, и накрепко забинтовала.

Через сутки жар заметно начал спадать. Все это время Надя неотлучно дежурила возле постели больного.

Когда боль в ноге поутихла, из глаз Мурзина исчез злой огонек. Коротая бессонные ночи, он уже дружелюбно расспрашивал Надю о ее партизанской жизни. А однажды сказал:

– Как же это ты, такая маленькая, оказалась в этих огромных горах? И как родители тебя отпустили в это пекло?

– А я их и не спрашивала. Когда началась война, я окончила девять классов. Пошла на курсы медицинских сестер в городе Дзержинске. В марте сорок второго мне уже исполнилось семнадцать лет. Я попросилась в армию. Зачислили в батальон связи в Горьком, потом служила санинструктором в штабе ПВО… А в начале сорок четвертого откомандировали в распоряжение штаба 1го Украинского фронта. Приехала в Киев и узнала, что здесь готовят специальные группы для работы в тылу врага… Написала рапорт, чтобы меня приняли. А потом прилетели мы сюда. Семь человек нас было. Командир группы капитан Калинов. Имели мы задание приземлиться в районе города Брно. Только, когда линию фронта перелетели, зенитный снаряд попал в мотор самолета. Поэтому нас выбросили раньше времени. Где-то в районе Всетина. Приземлилась я на Липтальских пасеках. Наверно, знаете? В горах это.

– Знаю, знаю. Бывал в тех местахг

– Так вот. Приземления у меня не получилось, потому что парашют мой зацепился за дерево и я повисла над крутым обрывом… Нас учили, что после приземления надо скорее парашют прятать и своих разыскивать. А я вишу на самом виду, всем на обозрение… Да-а… Сообразила я, значит, что висеть-то мне долго ни к чему. Вытащила из-за голенища сапога финку и махнула по стропам… Вот здесь-то мои мучения и начались. – Надя глубоко вздохнула, перевела дух. – Рухнула я, как птица подшибленная, на землю. Головой обо что-то ударилась и покатилась вниз по склону горы. Видно, сознание от удара потеряла. Очнулась от холода. Лежу в ручье. Голова от боли раскалывается. А кругом ночь. Прыгали-то мы в темноте, часов в десять вечера… А я никак не соображу, где я и что со мной. Потом очухалась, вспомнила все. Пошла в гору, чтобы увидеть сигнальные ракеты, которые наш командир группы обещал давать. Да где там, какие ракеты! Много времени, видно, прошло, пока я в себя приходила.

– Та-ак! Не сладкое приземление у тебя получилось, – сочувственно проговорил Мурзин.

– Где уж там. В голове гудит, ничего не слышу, лицо в кровь изодрано… А за плечами груз килограммов тридцать. Сами небось знаете… Автомат, две сотни патронов, пистолет, мина, детонирующий шнур, санитарная сумка – и ни одного сухаря. Вот так я одна на чужой земле оказалась… Уж сколько раз за ту ночь маму-то вспомнила, – Надя улыбнулась, потом умолкла, задумалась о чем-то своем. – А наутро послышался лай собак. Сначала обрадовалась, что слышу. А потом испугалась: вдруг это немцы со своими овчарками рыщут? Забралась поглубже в лес. И там на дом лесника набрела… Два дня все вокруг да около ходила, боялась зайти… Потом голод заставил. Взяла пистолет в руку, на всякий случай гранату приготовила и пошла к дому. Постучала в окно. Вышла пожилая женщина. Перепугалась: в доме-то кроме нее трое ребятишек были… Накормила она меня, отмыла, одежонку свою дала… А вечером ее муж домой возвратился. Он-то и рассказал, что немцы двух русских парашютистов убили. Он же меня к вам в бригаду привел…

Надя замолкла. Мурзин тоже долгое время лежал, не проронив ни слова. Судьба девушки тронула его огрубевшее за войну сердце. Молчание прервал вошедший в избу Степанов. За ним порог комнаты переступила Ольга Франтишкова.

– Ну как, Юра, здоровье? – спросил Степанов!

– Сейчас уже лучше. Спасибо Наде, она меня выходила.

– А я к тебе с Ольгой пожаловал. Хочу, чтобы ты сам послушал, как немцы свирепствуют.

– Что ж, садитесь, рассказывайте.

Ольга Франтишкова поведала Мурзину о трагической гибели Сергея Жукова.

– Я бы на вашем: месте поймал этого полковника Кобличека и повесил его на первой осине, – отрывисто проговорил Мурзин.

– То правда же! Мы так и сделаем, – пообещала Ольга Франтишкова.

Больше часа беседовали они с выздоравливающим командиром бригады, намечали, где лучше проводить новые диверсии. А когда собрались уже уходить, капитан Степанов воскликнул:

– Да, чуть было не забыл. Тут в нашем районе еще одна партизанская группа появилась. Какой-то Просковец ею командует. Ребята говорят, местные жители на него жалуются. Отбирает продукты, одежду, а денег не платит. Надо бы выяснить, что у него за люди.

– Просковец, Просковец! Где-то слышал я эту фамилию, – в раздумье сказал Мурзин. – Нет, не могу припомнить. Но оставлять их без надзора никак нельзя. Если это честные люди, призовем к порядку. Если нет – разговор короткий: порочить партизанскую славу мы не позволим!

– Давай, Юра, пошлем к этим бродягам своих связных. Пусть договорятся о встрече. Прощупаем этого Просковца. Может, он парень дельный.

– Та-ак! Я согласен, послать к ним людей можно. Но об этом Просковце надо сообщить на Большую землю. Может быть, там его знают.

Так и порешили. А через несколько дней из Киева получили предостерегающий ответ. Оказывается, партизанская группа Просковца, он же Пинкас, являлась частью шпионской организации гестапо. Под видом партизан группа Просковца уже действовала в Польше, где выдавала немцам польских патриотов.

Вскоре агенты Просковца-Пинкаса сами попытались войти в переговоры с командованием бригады имени Яна Жижки. Они передали через партизанских связных, что Просковец предлагает встретиться где-нибудь в условленном месте с командиром бригады и хочет договориться о совместных действиях против немцев. Местом встречи партизаны избрали деревню Костелец, расположенную в окрестностях Злина. Но Степанов не пустил Мурзина на эту заранее продуманную встречу.

– Посиди дома, Юра! – сказал он, когда обсуждали состав группы, выделенной для уничтожения банды Просковца. – Ты еще с палкой ходишь, а в этом деле быстрые ноги потребоваться могут. Я сам поведу ребят.

К назначенному времени капитан Степанов, лейтенант Москаленко и еще шесть партизан пришли в деревню Костелец. Короткий мартовский день подходил к концу, приближались сумерки. Четверо молодчиков Просковца поджидали партизан на окраине деревни.

– Ну, где ваше начальство? – дружелюбно спросилч Степанов.

– А где ваш командир? – спросил в ответ один из встречавших.

– Я командир, партизанской бригады имени Яна Жижки, – хмуро ответил Степанов.

– Нет, ваш командир имеет черную бороду.

– Для соблюдения маскировки иногда приходится расставаться с бородой. – Степанов провел рукой по выбритой щеке.

– Ладно! Пойдемте. Просковец дожидается вон в той хате.

Партизаны гурьбой направились к деревянному дому. Четверо представителей Просковца шли рядом с ними.

Пройдя через сени, они вошли в просторную комнату. За длинным столом, уставленным бутылками со сливовицей и нехитрой крестьянской закуской, сидели еще шестеро. Увидев вошедших, они поднялись навстречу, стали приветливо здороваться. С первых же слов можно было понять, что среди них были русские и украинцы. Лишь один, державшийся развязнее остальных, оказался грузином. Он-то и предложил:

– Садитесь, гости дорогие! По грузинскому обычаю, надо выпить за нашу встречу.

– Кто же из вас Просковец? – поинтересовался Степанов, присаживаясь к столу и кивая своим товарищам, чтобы и те занимали места.

– Зачем торопиться, дорогой? Зачем сразу дела решать? Когда друзья встречаются, они вино пьют, потом о делах говорят, – сказал грузин, придвигаясь к Степанову.

По всему было видно, что он старший в этой компании. Остальные заискивающе поглядывали на него, разливали сливовицу в стаканы и чашки.

– Предлагаю пить за встречу советских людей на чужой земле, за крепкую партизанскую дружбу! – сказал грузин, поднявшись из-за стола. – И еще за нашу победу!

Все встали. Степанов одобрительно подмигнул товарищам и, осушив половину стакана, закусил куском ветчины.

– Шунка выборна! – похвалил грузин закуску.

– Да! Неплохая свинина, – согласился Степанов. – Откуда такую достали?

– Кабана закололи. Для гостей ничего не жалко.

– А кабана где взяли?

– Зачем, кацо, спрашиваешь! Много будешь знать – скоро состаришься… Ешь, раз нравится.

– Спасибо за угощение. – Степанов оценивающим взглядом обвел незнакомых людей. На шее у каждого висел немецкий автомат. – Настоящих-то друзей с оружием не встречают. Да и раздеться бы гостям не мешало. – Он первым вышел из-за стола, снял автомат и поставил его у стенки, сбросил ватную куртку,

Грузин в недоумении вскинул густые черные брови, потом рассмеялся и тоже последовал его примеру. Вслед за ним сняли оружие и верхнюю одежду остальные. Это-то и нужно было Степанову. Примерно через полчаса штурмовая группа партизан должна была окружить хату.

– Вот теперь и еще можно выпить, – Степанов поднял недопитый стакан. – За скорейший разгром фашистской Германии!

– Стой, кацо! Такой тост сказал, так мало вина пьешь! Давай стакан… До краев налью.

Грузин взял бутылку, налил Степанову и себе. Его люди усиленно ухаживали за партизанами.

– Что ж мы? Второй тост пить собрались, а еще толком не познакомились, – весело проговорил Степанов. – Кто же из вас Просковец? Ты, что ли? – глянул он на грузина.

– Зачем я? Просковец сегодня занят. Меня за себя послал. Твой командир тоже, наверное, занят?

– Нет, почему же? Я и есть командир партизанской бригады. А ты кто?

– Просковец слышал? Я его правая рука. Зовут Вано Качубария. А тебя как называть?

– Иван Степанов.

– А твой командир как звать?

– Я же тебе сказал, что я и есть командир…

– Зачем так говоришь, зачем друга обманываешь? Мы ваш командир хорошо знаем. Черный ус, черный борода, черный кожаный куртка.

– Бороду я давно сбрил, – попытался отвертеться Степанов.

– Брей не брей, все равно видно. У тебя волос светлый. Откуда черный борода может быть?

– Ну, как знаешь. Можешь верить, а можешь нет. Только я на самом деле командую партизанской бригадой. И без Просковца никаких переговоров мы вести не будем.

– Зачем такой несговорчивый? Просковец мне поручил договориться с вами. Вместе мы крепче будем бить немцев. Хочешь, мы к тебе в отряд своих людей приведем?

– А много у тебя народу?

– Народ есть. Сразу не могу сказать. Сначала договориться надо. Просковцу доложить. А у тебя людей сколько?

– И у меня народ есть. Около десяти тысяч вооруженных бойцов, – соврал Степанов. – Но прежде чем решить вопрос о наших совместных действиях, я должен знать: из кого состоит ваш отряд, по чьему заданию вы работаете, кому подчиняетесь?

– Как из кого? Из советских людей. Сам видишь. Вот они, здесь сидят. Другие с Просковцом задание выполняют. Все бывшие военнопленные. Из лагерей бежали. Понимаешь? Фашистов бить хотят. Понимаешь?

– Это мне ясно. А вот кому вы подчиняетесь?

– Как кому? Советской власти подчиняемся.

– А связь с Большой землей имеете?

– Какая может быть связь? Мы все из плена бежали. Немцы нам радиостанций не давали. Они нам только автоматы выдали.

Степанов так и не понял, то ли Качубария в запальчивости проговорился насчет оружия, то ли вложил в последнюю фразу иносказательный смысл. Но не это сейчас было главным. Степанову важно было затянуть разговор, усыпить бдительность этих фашистских наемников до подхода штурмовой партизанской группы. Поэтому он вновь обратился к грузину:

– Хорошо, кацо! Если я тебя правильно понял, вы хотели бы влиться в мою бригаду. А как вы это себе представляете? На каких условиях? Просковец предлагает совместные действия?

– Зачем вливаться? Река Кура в море вливается. Вода из пресной соленой становится. Мы так не хотим. Хотим своей рекой в вашем море остаться. Наши люди будут подчиняться только Просковцу и мне. Просковец станет твоим заместителем. Все приказы нашему отряду будешь давать через него. На таких условиях Просковец согласится привести людей к вам в лагерь. Отдельно нам располагаться опасно. В Моравию много немецких войск прибывает. Одни мы против карателей не выстоим…

– Ясно! Значит, своей рекой наше море рассечь хотите, – прищурив глаз, Степанов испытующе посмотрел на грузина,

– Зачем рассекать? Пополнять будем. Соглашайся, Иван Степанов. Или еще с Черным генералом говорить будешь? – лукаво ухмыльнулся Качубария.

– А ты без Просковца можешь этот вопрос решить?

– Просковец мне… – начал было Качубария, но в это время за окном хлопнул выстрел.

Через мгновение ему ответил дробный перестук автоматных очередей. Грузин вскочил с места и бросился к автомату. Степанов ловко подставил ему ногу и, выхватив из кармана пистолет, навалился сверху на растянувшегося возле стены Качубария. В переполненной комнате началась свалка, раздались первые выстрелы. Чьи-то цепкие пальцы обхватили шею Степанова. Медлить было нельзя. Он спустил курок пистолета, приставленного к затылку грузина.

– Товарищи дорогие! Бейте их, гадов! Это же предатели! – раздался над ним незнакомый осипший голос.

Пальцы, сжимавшие Степанову шею, ослабли, скользнули вниз. Кто-то всей тяжестью рухнул на него и скатился на пол. Над головой со звоном разлетелось оконное стекло. С улицы еще явственней донеслась перестрелка. Степанов поднялся на ноги. Рядом перекатывались клубком два сцепившихся человека. В одном из них Степанов опознал Москаленко. Не медля ни секунды, он схватил за руку его противника и заломил ее за спину. Взвыв от боли, тот выпустил Москаленко, который тут же вскочил с пола и всадил нож в спину своего противника.

Степанов огляделся. В распахнувшуюся дверь ввалились несколько партизан. Перед ними с поднятыми руками стояли четверо бандитов из группы Просковца. На полу, между распластанными телами, валялась перебитая посуда. Один из сдавшихся громко без умолку твердил:

– Молодцы ребята! Ой молодцы! Так их, предателей! Это же гестаповские агенты! Я же сразу хотел вас предупредить, да случая не представилось.

Степанов узнал этот осипший голос, который всего минуту назад слышал над своей головой.

– Это ты вон того гада пристукнул? – спросил Степанов, кивая на труп, валявшийся рядом с телом грузина.

– Я его, я! Это телохранитель Качубария. Он вас душить начал.

– Опусти руки, – разрешил Степанов. – Остальных обыскать. Посмотрите, кто из наших погиб. Раненые есть?

В этой операции группа Степанова потеряла всего одного бойца, двое получили легкие ранения. Зато уничтожено было одиннадцать бандитов, включая и тех, кто охранял хату снаружи. Четверо сдались на милость победителей, и среди них Нечипуренко, который выручил комиссара Степанова в критический момент.

Ему-то и сохранили жизнь, поверив, что в боях он искупит свою вину перед Родиной. Остальных трех, заядлых власовцев, расстреляли после допроса. К сожалению, на этот раз самого Просковца уничтожить не удалось. Его схватили значительно позже. 18 мая в освобожденной Праге партизаны Мурзина поймали этого матерого агента гестапо и передали его в руки правосудия.

…К середине марта погода резко ухудшилась. Низкие хмурые тучи в течение нескольких дней непрерывно сеяли снег. На горных дорогах появились завалы. Огромные сугробы сделали дороги непроезжими. Даже пешком стало трудно спускаться с гор. Партизаны были вынуждены резко сократить активность боевых действий.

А успешные операции в последние дни февраля и в начале марта многим вскружили голову. Еще бы! В боях с карателями группа Яна Улеглы возле деревни Липа уничтожила семнадцать эсэсманов и двух офицеров. Подрывники партизана Гоуфека сожгли тридцать цистерн с бензином в деревне Московице. А партизаны отряда «Ольга» разоружили в деревне Льгота под городом Кромериж восемнадцать венгерских солдат, которые пошли сражаться вместе с партизанами против немцев. И в этом не было ничего удивительного.

Крах третьего рейха надвигался стремительно. Советская Армия, закончив Нижне-Силезскую операцию, вышла к реке Нейсе на широком фронте. И хотя немцы все еще упорно сопротивлялись, исход войны был уже предрешен. Не понимали этого лишь те, кто не хотел ничего понимать, да те, у кого руки были в крови и кому, кроме бессмысленного отчаянного сопротивления, ничего больше не оставалось делать.

Одним из таких оказался и власовец Нечипуренко. Около недели провел он в партизанском лагере, вошел в доверие к добродушному, отзывчивому парню – лейтенанту Долинову, которому поручили его охранять. Он сумел убедить Долинова в том, что многие из его друзей, находящиеся во власовском батальоне, расположенном неподалеку, с радостью перейдут на сторону партизан.

Привести целый батальон раскаявшихся власовцев в партизанский лагерь было очень заманчиво. С этим предложением Долинов и явился к Мурзину в бункер.

Командир бригады уже отбросил палку и твердо стоял на окрепших ногах.

– Товарищ майор! Разрешите мне пойти с Нечипуренко в долину. Там, возле Всетина, власовский батальон стоит. Нечипуренко говорит, что они запросто перейдут на нашу сторону.

– Та-ак! А если не перейдут? Если твой Нечипуренко все это придумал для того, чтобы от нас убежать? А потом приведет сюда карателей. Тогда что? Ты подумал, чем рискуешь? Ладно, своей жизнью не дорожишь. Но ведь рядом село. Жители нас пригрели, последним куском делятся. Мы уйти можем от карателей, а они как?

– Да вы его просто не знаете, товарищ майор! Он парень наш. К власовцам случайно попал. Вот и хочет вину свою искупить. И других от позора избавить.

– Нашел надежных друзей среди власовцев, – укоризненно проговорил Мурзин. – А я им не верю. Они и наших ребят загубили немало. Словом, запрещаю я тебе эту необдуманную операцию.

– Товарищ майор! Он же честно хочет, – взмолился Долинов.

– Нет! Не проси. Не могу я на такой риск пойти. Это мое решение твердое. И Нечипуренко выход из лагеря пока запрещен. Ступай!

Долинов виновато опустил голову и вышел из командирской землянки. Несмотря на запрет командира бригады, он решил еще переговорить с комиссаром Степановым. Но и тот был против рискованного похода во власовский батальон.

Тогда Долинов решился на отчаянный шаг.

Рано утрим, когда все еще спали, он воспользовался своим положением командира группы и, зная установленный пароль, ушел вместе с Нечипуренко из лагеря. С собой он прихватил еще двух партизан, с которыми всегда ходил на боевые задания. Ни Мурзин, ни Степанов не ожидали от лейтенанта Долинова такой вопиющей недисциплинированности. Поэтому и командир, и комиссар бригады, узнав о его исчезновении, были буквально потрясены случившимся. Необходимо было принять срочные меры предосторожности.

Мурзин приказал готовить батальон Степанова к перебазированию. С наступлением темноты он намеревался увести людей на заранее подготовленную запасную базу. Но к вечеру вернулись в лагерь разведчики, которых посылали по свежим следам Долинова. Взволнованно доложили они Мурзину и Степанову о том, что Нечипуренко сбежал.

– А где Долинов? – спросил Мурзин.

– Сейчас придет. Он позади с ребятами тащится. Боится вам на глаза показываться, – сказал один из разведчиков.

Вскоре и сам Долинов предстал перед командиром и комиссаром. Нет, он не смог стоять. Подойдя к Мурзину, он упал на колени, бил себя кулаком в грудь, размазывал по лицу слезы.

– Встань, гадина! – приказал Мурзин.

Долинов поднялся. Из толпы партизан, сгрудившихся вокруг, слышались укоризненные возгласы. Долинов покаянно склонил голову, ссутулил плечи, исподлобья поглядывал на своих боевых соратников.

– Товарищ майор! Расстреляйте меня. Я заслужил ваше презрение, – глухо выдавил он из себя.

Мурзин подошел к нему.

– По суду военного времени его расстрелять мало. По партизанскому закону на первой осине вздернуть надо бы. Но жалко же стервеца. Он же фашистов лютой злобой ненавидит, сколько славных подвигов совершил… Расскажи хоть, черт, как ты этого гада упустил? – почти закричал Мурзин.

– Он меня с ребятами на опушке леса попросил остаться, – начал Долинов. – А сам пошел к бараку, где власовский батальон стоит. Нам из леса-то всю местность видно. Отошел он от нас подальше – да как кинется бежать к воротам. Я даже не сообразил, что к чему. Скрылся он за воротами, а вскорости, смотрим, оттуда человек тридцать выбежало – и в цепь. Стали нас в клещи брать. Дали мы по ним несколько очередей и скорей в горы.

– Хитрая бестия, – проговорил Степанов. – Ведь он ради своего спасения прикончил одного власовца, когда в той хате свалка началась.

– Расстреляйте меня, товарищ майор! – вновь тихо попросил Долинов. – Струсил я там. Хотел сам застрелиться. Только подумал: «Мертвым к врагам попаду». Решил, уж лучше пусть свои похоронят. Вот и пришел.

Партизаны умолкли. Свежий мартовский ветерок холодил их обветренные, загорелые лица.

– Расстрелять тебя еще успеем. Скажи лучше, что теперь делать? Ведь этот карателей сюда приведет, – сказал Степанов.

– Та-ак! Обязательно приведет, – согласился с ним Мурзин.

Долинов поднял голову.

– Товарищ майор! Просить вас не смею. Но если бы вы разрешили, этот батальон начисто уничтожить можно. У них барак на отшибе стоит, почти возле самого леса. Дайте мне людей. Я этой ночью власовцев навсегда спать уложу!

– Да кто же теперь с тобой пойдет? – с презрением спросил Мурзин.

Долинов с мольбой оглядел хмурые лица партизан.

– А что? Я пойду, – неожиданно сказал один из них.

– И я!

– И я!

– И я тоже!

Вызвалось сразу несколько человек.

– Как думаешь, комиссар? – обратился Мурзин к Степанову.

– Надо рискнуть. Нам с этими власовцами по соседству теперь не жить. Да и селян выручать надо.

– Тогда объявляйте сбор! Всем батальоном по ним ударим!

В полночь партизанский батальон Степанова внезапно обрушился на спящих власовцев. Над крышей барака взметнулось пламя. Предатели Родины в одних подштанниках выскакивали из горящих окон. Шквальным огнем встречали их партизаны. Спаслись бегством немногие.

В этом коротком ночном бою погиб лейтенант Долинов. Рискуя жизнью, он первым подкрался к бараку и снял часового, стоявшего у ворот. Потом бросился в казарму предателей. По единодушному мнению партизан, он кровью искупил свою вину перед ними.

Все длиннее становились дни, все сильнее припекало весеннее солнце. Как только растаял снег, вновь участились диверсии партизан на железных дорогах Моравии.

Подрывники первого батальона пустили под откос немецкий эшелон с бронемашинами и грузовиками на участке Говези – Всетин.

На линии Границе – Моравская Острава Карел Вертронек со своей группой уничтожил семнадцать вагонов с боеприпасами и продовольствием. От взрыва возле станции Белотин пути были выведены из строя на двое суток.

А у города Валашский Клобоук партизаны атаковали из засады немецкую автоколонну. В результате скоротечного боя больше сотни гитлеровских солдат остались лежать на дороге.

И все это только отдельные эпизоды из целой серии смелых и решительных операций, проведенных в ту пору партизанами бригады имени Яна Жижки. Они действовали в обширном районе. То тут, то там раскатывалось эхо взрывов, поднимавших на воздух склады и воинские эшелоны. Партизаны совершали налеты на небольшие гарнизоны врага в мелких селениях.

Гестапо и полиция СД городов Злина, Всетина, Брно, Моравской Остравы буквально сбились с ног, отыскивая в горах партизанские становища. Терпению Карла Германа Франка пришел конец, когда он узнал о нападении партизан на воинский эшелон с живой силой возле деревни Полична. В этом дневном бою партизаны убили около пятидесяти солдат и тридцать двух немецких офицеров.

Статс-секретарь протектората приказал связать его по прямому проводу с начальником службы безопасности Злина. Но вскоре ему доложили, что секретный подземный кабель на линиях Прага – Злин, Брно – Злин, Голешов – Злин и Злин – Ви-зовицы нарушен партизанами во многих местах. Карл Герман Франк приказал немедленно, как только будет восстановлена прямая связь, соединить его с замком Визовицы, где с недавнего времени обосновался оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени.

Но пока немецкие связисты устраняли повреждения, произошло новое дерзкое нападение партизан, в результате которого командир 16й танковой дивизии немцев генерал-майор фон Мюллер попал к партизанам в плен. Это произошло так неожиданно, что даже много повидавший на своем веку майор Мурзин был удивлен не меньше, чем сам Карл Герман Франк.

Командование отряда «Ольга» поручило взводу Иозефа Матоушека привести в исполнение смертный приговор, который партизаны вынесли полковнику Кобличеку.

Неподалеку от города Кромерижа, где находилась ягдкоманда, зверски расправившаяся с Сергеем Жуковым, располагался красивый замок графа Дубского. Партизанские разведчики доложили Матоушеку, что в этом замке часто бывает полковник Кобличек.

Дочь графа Дубского, стройная двадцатидвухлетняя голубоглазая блондинка Элизабет Дубская-Эйхлер, муж которой пропал без вести на восточном фронте, работала в гестапо города Кромериж. Полковник Кобличек часто по вечерам после работы отвозил ее на своей машине в замок.

Этим и решил воспользоваться Иозеф Матоушек. Он намеревался захватить замок и под страхом смерти заставить Элизабет Дубскую-Эйхлер позвонить в Кромериж полковнику Кобличеку и попросить его срочно приехать к ней. По мнению партизан, это был самый надежный способ захватить коменданта живым, затем доставить его в лес, где и должно было свершиться правосудие.

Старинный родовой замок Дубских был обнесен высокой каменной оградой. Въезд в усадьбу был только один – через массивные железные ворота, которые почти всегда заперты. В ночь, назначенную для проведения операции, тридцать два партизана во главе с Матоушеком вышли из Хржибского леса, подступавшего почти к самому замку, и при помощи принесенных с собой самодельных деревянных лестниц перебрались через ограду в сад.

Подняв с постели старого графа и его близких, партизаны обнаружили, что графини Элизабет в замке нет. По словам насмерть перепуганного графа, она осталась ночевать в городе. Тогда Матоушек приступил к допросу членов графской семьи. Его интересовало, в каких отношениях находится полковник Кобличек с графом Дубским и как его можно заманить в этот замок. На всякий случай по приказу Матоушека партизаны перерезали телефонные провода, а весь обслуживающий персонал замка согнали в одну комнату и выставили надежную охрану.

После допроса, длившегося до самого утра, Иозеф Матоушек решил не уводить партизан из замка, а дождаться вечера в надежде, что полковник Кобличек пожалует сюда сам. Выставив караульных в саду и внутри двора, он разрешил остальным укладываться спать. Он и сам собирался уже отдохнуть, когда запыхавшийся партизан вбежал в кабинет графа Дубского и, схватив Матоушека за руку, подвел к окну.

– Смотри, пан велитель!

Из окна второго этажа замка был хорошо виден остановившийся возле ворот сверкающий лаком легковой автомобиль. Из него выходили увешанные крестами немецкие офицеры.

Раздумывать было некогда. После нескольких тихих, но четких команд партизаны в считанные секунды заняли необходимые позиции. Служанка Аничка Выкоукалова, жительница деревни Гонетицы, помогавшая Матоушеку во время допроса графской семьи, была послана к воротам, чтобы от имени графа встретить «дорогих» гостей.

Командир 16й танковой дивизии немцев генерал-майор фон Мюллер в сопровождении высших штабных офицеров своей дивизии вошел в распахнувшуюся калитку и направился к зданию. Его шофер оставался сидеть за рулем. Но Аничка Выкоукалова сумела уговорить и его. Обер-ефрейтор выбрался из машины и последовал в вестибюль замка вслед за начальством.

Едва Аничка успела запереть входную дверь, как из-за длинных портьер и из соседних комнат выскочили партизаны.

– Хенде хох! – властно скомандовал Иозеф Матоушек.

Увидев угрожающие дула винтовок и автоматов, генерал Мюллер и его офицеры подняли руки. Только генеральский шофер схватился было за кобуру пистолета, но тут же, пронзенный партизанским штыком, повалился на пол.

Генерал-майор фон Мюллер дрожащей рукой протянул Матоушеку свои документы. Куда девалась его генеральская спесь!

Когда офицеров штаба дивизии увели в подвал замка, генерал безропотно развернул перед партизанским командиром оперативную карту и стал пояснять значение отдельных пометок. Указал он и на тройную красную черту, которой был обведен город Брно. Он признался, что именно его танковой дивизии поручено защищать город Брно, превратив его в неприступную крепость.

Свой визит в замок графа Дубского генерал Мюллер мотивировал тем, что давно знаком с графом и хотел спросить разрешение хозяина на размещение штаба 16й танковой дивизии в этом замке.

Еще не окончился допрос пленного генерала, как к воротам замка подкатила вторая легковая машина. Генерал-майор фон Мюллер тут же сказал, что это остальная часть офицеров его штаба.

И опять служанка Аничка Выкоукалова выбежала к воротам встречать гостей.

– Милости прошу, господа, входите! Пан граф с генералом ожидают вас!

Пройдя через двор, офицеры в нерешительности остановились возле парадного входа.

От имени графа Дубского Аничка настойчиво попросила их войти в дом. Распахнув перед офицерами дверь, она вдруг увидела на нижней ступеньке лестницы пятно крови, оставленное генеральским шофером. И Аничка не растерялась. Она подбежала к лестнице и, наступив ногой на пятно, не сходила с места, пока все четверо офицеров не прошли мимо нее.

Партизаны мгновенно обезоружили немцев и тем же порядком отправили в подвал, откуда для представителей расы господ уже не было выхода. К счастью, за рулем второго автомобиля сидел один из этих офицеров, так что шофера не пришлось уговаривать пройти в замок.

А Йозеф Матоушек продолжал допрос пленного генерала. Оказалось, что генерал-майор фон Мюллер, чью грудь украшали Железный крест с дубовыми листьями и множество других фашистских наград, во главе 16й танковой дивизии совершил поход в Советский Союз. Его солдаты безуспешно штурмовали неприступные окраины Ленинграда. А совсем недавно советские войска, начав наступление, нанесли гитлеровцам ряд ощутимых ударов.

Потеряв больше половины личного состава своей дивизии, генерал фон Мюллер собрал остатки разгромленной 17й танковой дивизии, пополнил их случайно отставшими подразделениями и, восстановив таким образом 16ю танковую дивизию, двинулся в бесславное отступление. В марте 1945 года его вновь сформированная танковая дивизия прибыла в Моравию и получила боевую задачу оборонять-город Брно.

– Командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Шернер лично приказал мне любой ценой удерживать этот промышленный центр, – признался генерал Мюллер.

Он рассказал также, что не впервые попал в Моравию. Еще в 1939 году он участвовал в оккупации Чехии и Моравии, некоторое время являлся начальником немецкого гарнизона в городе Кромериже. Здесь-то он и подружился с фашистским прислужником графом Дубским, в замке которого намеревался сегодня разместить свой штаб. Он слышал о действиях партизан в горах Валашского края, но их появление в замке графа Дубского явилось для него полнейшей неожиданностью.

После допроса генерала Мюллера. Иозеф Матоушек вновь взялся за графа Дубского. Не прошло и часа, как граф согласился позвонить в Кромериж и пригласить в замок полковника Кобличека. Партизаны соединили перерезанные телефонные провода, и граф Дубский, не спуская глаз с наведенного на него пистолета, пригласил полковника Кобличека к себе в гости.

Едва он успел положить трубку, как затрезвонил телефон. Графа Дубского вызывали из ягдкоманды.

– Все ли у вас в замке спокойно? – спросил встревоженный мужской голос.

– Да! – заметно волнуясь, ответил граф. – У меня гостит генерал-майор фон Мюллер со своим штабом.

Во время этого разговора Матоушек не опускал пистолета. А граф Дубский старался изо всех сил. Партизаны пообещали ему, что если он беспрекословно выполнит их требования, то и он, и члены его семьи останутся живы.

Через несколько минут телефон затрезвонил вновь. Звонили из 16й танковой дивизии и просили к аппарату генерала Мюллера. Он взял трубку, испуганно поглядывая на пистолет Матоушека, довольно спокойно ответил, что чувствует себя превосходно и, видимо, вместе с офицерами останется ночевать в замке графа.

Уже под вечер в замок приехала Элизабет Дубская-Эйхлер. Несмотря на свои двадцать два года, она успела прожить бурную жизнь. Первый ее муж был убит на восточном фронте, второй оказался замешанным в заговоре против Гитлера, и его расстреляли в конце 1944 года, а третий пропал без вести. И графиня Элизабет Дубская благосклонно принимала ухаживания коменданта города Кромериж.

Неожиданная встреча с партизанами в замке отца ошеломила молодую графиню.

– Папа! Что здесь происходит? – вскрикнула она, увидев дрожащего, подавленного графа Дубского.

– То, что видишь. Возьми себя в руки, Элизабет. Это судьба.

Но графиня совсем потеряла самообладание, когда увидела в окно машину полковника Кобличека.

И на этот раз Аничка Выкоукалова проворно выбежала к воротам замка и отворила калитку перед комендантом города Кромериж. Полковник Кобличек в сверкающем, свежевыутюженном мундире бодро вошел в вестибюль. Но вместо прелестных голубых очей Элизабет на него смотрели черные глазки автоматных дул. Он так растерялся, что забыл даже схватиться за свой роскошно отделанный пистолет, который тут же перекочевал из кобуры коменданта в карман Иозефа Матоушека.

Вся спесь мгновенно слетела с полковника. В кабинете во время допроса он пообещал партизанам достать для населения вагоны сахару, испуганно лепетал, что сам давно уже искал встречи с партизанскими командирами и хотел установить с ними тесную связь. Он клялся помогать партизанам в борьбе против немцев и готов был сделать все, что угодно, лишь бы его отпустили подобру-поздорову.

Телефон звонил все чаще. И Матоушек решил не испытывать больше судьбу.

Партизаны поспешно оставили замок перепуганного графа. Они не тронули графа Дубского и его семью. Ему вручили письмо, в котором содержалось предупреждение гестапо: если хоть один волос упадет с головы жителей деревни Гоштицы, возле которой стоял замок Дубского, партизаны немедленно казнят генерала Мюллера и уничтожат прочие немецкие семьи в этой округе.

Прихватив с собой пленного генерала фон Мюллера и полковника Кобличека, партизаны покинули замок графа и беспрепятственно скрылись в Хржибских лесах. С ними ушла и графская служанка Аничка Выкоукалова.

На другой день после событий в замке графа Дубского фашисты-каратели ворвались в деревню Гоштицы. Они согнали всех жителей в замковый парк и заставили невинных людей копать себе братскую могилу.

Но в самый последний момент, когда каратели выстроились для расстрела жителей Гоштиц, граф Дубский подошел к фашистскому офицеру, который командовал этой расправой, и поручился графской честью, что никто из гражданского населения деревни не принимал участия в действиях партизан. Одновременно он вручил офицеру письмо, оставленное Матоушеком. Посовещавшись, гестаповцы отпустили заложников и вскоре уехали из замка, увозя с собой трупы семерых офицеров штаба 16й танковой дивизии.

…Иозеф Матоушек через связного известил командира отряда «Ольга» об успешно проведенной операции.

По приказу Ольги Франтишковой партизаны срочно заняли село Уездко. Первый и второй партизанские взводы позаботились о том, чтобы в этот населенный пункт никто не смог проскочить незамеченным.

Здесь, на месте гибели Сергея Жукова, должен был состояться партизанский суд над полковником Кобличеком.

Стоял теплый апрельский вечер, когда на единственной улице села Уездко показался взвод Матоушека. Все жители вместе с партизанами высыпали из домов и с любопытством разглядывали это необычное шествие.

Впереди взвода с гордо поднятой головой, улыбаясь, вышагивал Иозеф Матоушек. Во всей его невысокой худощавой фигуре чувствовалось торжество победителя. Вслед за ним, в окружении партизан, ссутулясь, шествовал высокий холеный генерал. На его груди в лучах заходящего солнца поблескивали гитлеровские ордена и медали. А позади него, со связанными за спиной руками, в щеголеватом, но теперь уже помятом мундире, плелся комендант города Кромериж полковник Кобличек. Опустив голову, он смотрел под ноги, наверное боясь встретиться с ненавидящими взглядами селян.

Той же ночью в Уездко состоялся партизанский суд. На суде присутствовали и представители местного населения. Заседали недолго. После короткого совещания Ольга Франтишкова огласила приговор:

– Коменданта города Кромерижа полковника Кобличека, как предателя чешского народа и нацистского пособника, совершавшего злодейские казни партизан, суд приговорил к повешению. А генерал-майора германской армии фон Мюллера, учитывая его ценные показания и смирение, не убивать, а содержать как пленного и принять меры к скорейшей передаче его в руки советского командования.

Приговор суда был воспринят с единодушным одобрением. К утру тело полковника Кобличека раскачивалось в лесу на толстом суку развесистой сосны.

Той же ночью взвод Матоушека с пленным генералом покинул Уездко и направился в глубь Хржибских гор. Тем временем Поспешил и Скопоун увели свои взводы в другом направлении, чтобы сбить немцев со следа.

Через сутки все три взвода встретились в партизанской деревне Миловицы. Сюда же местные жители доставили трех русских летчиков, сбитых над Хржибском лесом. Один из них, капитан Жешко, вызвал у партизан особое доверие, и командир отряда «Ольга» назначил его своим заместителем.

Переждав в Миловицах затяжной дождь, весь отряд отправился дальше в горы. Во время перехода командир отряда ушел в Здоунки на встречу с представителем штаба Мурзина, а партизан повели заместители командира – Ольга Франтишкова и советский капитан Жешко.

Тут-то и настигли их немецкие каратели, рыскавшие в лесах в поисках генерала Мюллера.

Во время короткого привала, когда капитан Жешко, воспользовавшись случаем, начал доклад о политической и боевой обстановке на фронтах войны, неподалеку вдруг прогремело несколько выстрелов. Вслед за ними послышались очереди станкового пулемета.

Партизаны, прихватив пленного генерала и небольшую охрану, стали пробираться в сторону деревни Кунковицы, где в лесной чаще был сооружен просторный партизанский бункер.

Весь отряд вступил в бой с карателями, прикрывая отход советского капитана с важным трофеем. Перестрелка усилилась. Около пятидесяти немецких солдат атаковали залегших в лесу партизан. Немцы падали один за другим, но не прекращали своих атак.

Вскоре к карателям подошло подкрепление. В бой вступили минометы и скорострельные орудия.

Взвод Матоушека с пулеметом остался прикрывать отход основных сил партизанского отряда «Ольга». Короткими перебежками лесные бойцы углублялись все дальше и дальше в лес, но и там появились каратели. Интенсивная перестрелка продолжалась до поздней ночи. Только под покровом темноты партизанам удалось выскочить из кольца окружения.

В этом тяжелейшем бою отряд «Ольга» уничтожил много карателей, но и сами партизаны потеряли несколько боевых товарищей. Однако немцам так и не удалось освободить из плена генерала фон Мюллера. Он сидел в глубоком подземном бункере под усиленной охраной, с надеждой прислушиваясь к звукам отдаленного боя.

А немцы неистовствовали. Они согнали в полицейский участок многих жителей окрестных деревень и сел и, угрожая расстрелом, полным уничтожением жилищ, требовали назвать место, где спрятали партизаны командира 16й танковой дивизии. Но никто из жителей не знал этого.

Тем временем остатки отряда «Ольга» под командованием Ольги Франтишковой добрались до своей основной базы в селе Селаш под Велеградом. Иозеф Матоушек и капитан Жешко доставили туда же и пленного генерала фон Мюллера.

К великой радости партизан оказалось, что житель Селаша Франтишек Трубачек уже несколько дней укрывает у себя в хате семерых советских парашютистов, заброшенных в окрестности Селаша командованием 2го Украинского фронта. По их рации партизаны передали радиограмму на имя маршала Малиновского, в которой сообщили о поимке немецкого генерала фон Мюллера.

X

После гибели офицеров штаба 16й танковой дивизии и пленения партизанами генерала фон Мюллера генерал-фельдмаршал Шернер, не стесняясь в выражениях, высказал Карлу Герману Франку все, что он думает о гестапо и службе безопасности Злина и Всетина. Статс-секретарь протектората даже не попытался оправдывать своих людей. Он выполнил давнишнюю угрозу и подписал приказ об отстранении от должности начальника службы безопасности города Злин оберштурмфюрера СС Гельмута Хайнеке.

Одновременно он пригласил к себе в Прагу оберштурмбанфюрера СС Отто Скорцени, который обосновался в покоях замка Визовице. Скорцени и сам нуждался теперь в помощи статс-секретаря протектората Чехии и Моравии. Чувствуя близкий крах гитлеровской империи, начальник полиции безопасности и службы безопасности Кальтенбруннер поручил Скорцени перебросить в «Альпийскую крепость» остатки разгромленных эсэсовских частей. Здесь, в труднодоступных районах альпийских гор, гитлеровцы рассчитывали продолжать войну до последнего человека.

Для этого рейхсфюрер СС Гиммлер передал Кальтенбруннеру свои полномочия в этом районе. Кальтенбруннер приказал заложить динамит на всех перевалах и горных дорогах, ведущих в «Альпийскую крепость». Скорцени был избран надежным исполнителем планов эсэсовского руководства.

Прибыв в замок, где рядом с прислугой барона фон Вальдека в дворовых постройках разместились остатки батальона «Зюйд-Ост», Скорцени начал налаживать дело. Из замка, из окрестных эсэсовских гарнизонов потянулись в горы вереницы грузовых автомашин, груженных динамитом. Для прокладки взрывных тоннелей не хватало людей. И Скорцени сам собирался обратиться за помощью к статс-секретарю протектората Чехии и Моравии. Таким образом, просьба Карла Германа Франка посетить его в Праге оказалась весьма кстати.

В один из солнечных дней апреля Скорцени подъехал к Чернинскому дворцу в своем черном «мерседесе». Карл Герман Франк встретил его, как и прежде, в своем кабинете. Правда, вид у него был не тот, что раньше. Высокая фигура Франка утратила свою статность. На землистом лице сквозило выражение беспокойства и явной растерянности. Из разговора с Берлином он только что узнал, что русские армии прорвали фронт немецкой обороны в Германии и развивают наступление на Берлин.

Когда Скорцени вошел в кабинет, Франк рассеянно оглядывал огромные стеллажи с книгами. Может быть, в эти минуты статс-секретарь впервые пожалел, что он больше не простой карлововарский книготорговец…

– Рад видеть вас в Праге, дорогой Скорцени! – Он протянул гостю свои длинные руки. – Я попросил вас заехать в это тяжелое для всех нас время только потому, что хочу попросить об одной услуге.

Скорцени насторожился. За последнее время уже многие бонзы фашистской Германии обращались к нему с различными просьбами. Одни просили упрятать за границей накопленные капиталы; другие беспокоились о новых поддельных документах, изготовлением которых занимался в свое время оберштурмбанфюрер СС Скорцени; третьи поручали ему укрыть в горах Чехословакии кое-какие архивы.

– Что вы имеете в виду, господин группенфюрер? – сдержанно спросил Скорцени после паузы.

Странно, но в это тяжелое время, когда многие самые высокопоставленные чиновники третьего рейха один за другим теряли голову и власть, он, Отто Скорцени, чувствовал, что входит в еще большую силу. Раз ты кому-то нужен, – значит, ты обрел над ним власть. Все они у него в руках, эти просители!

– Сущие пустяки, – сказал Франк. – Для вас это не составит труда, дорогой Скорцени… В окрестностях Злина и Всетина действуют партизанские банды. Мои люди не в силах справиться с ними. Генерал-фельдмаршал фон Шернер уже жаловался в Берлин. Эти бандиты активно действуют на его коммуникациях. Они совсем обнаглели. Два дня назад они разгромили штаб 16й танковой дивизии. Убито семь старших офицеров. А сам командир дивизии генерал-майор фон Мюллер попал к ним в плен. Только подумайте, до чего дошли немецкие генералы! Мюллер приказал расположить свой штаб в отрыве от боевых частей дивизии! И вот вам результат… Я не ставлю под сомнение честь генерала Мюллера… Но представьте себе, дорогой Скорцени, какими важными сведениями будет располагать советское командование, если генерал Мюллер заговорит…

– Я знал Генриха Мюллера и не думаю, чтобы с ним это случилось. Он скорее даст себя растерзать, но не раскроет рта, – перебил Франка Скорцени. – Жаль беднягу. Видимо, его уже нет в живых.

– Напротив. Мои агенты доносят, что партизаны сохранили ему жизнь и до сего дня водят генерала Мюллера за собой. Я распорядился любой ценой отбить его у этих бандитов. Но пока моим людям это не удалось. А генерал-фельдмаршал фон Шернер несколько раз в день звонит мне вот по этому телефону и справляется о судьбе генерала Мюллера.

Франк с ненавистью глянул на телефонный аппарат, как будто в нем было все дело.

– О! Я припоминаю. Они, кажется, женаты на сестрах. Во всяком случае, генерал Мюллер является каким-то дальним родственником фельдмаршала Шернера, – сказал Скорцени.

– Я сомневаюсь в этом, – раздумчиво проговорил Карл Герман Франк и уже решительнее добавил: – Дело в том, что генерал-фельдмаршал Шернер приказал уничтожить генерала Мюллера, если не представится возможным освободить его из рук этих бандитов. Командующий группой армий «Центр» опасается, чтобы генерал Мюллер не попал к русским.

– Видимо, для этих опасений есть основания. Возможно, он слишком много знает, этот командир 16й танковой дивизии.

– Быть может, быть может. – Франк задумчиво посмотрел на Скорцени. – Теперь вы догадываетесь о моей просьбе? Я убедительно прошу вас, дорогой Скорцени, помогите мне в этом деле. Вы моя последняя надежда. Надо изничтожить эти партизанские банды и, если удастся, освободить генерала Мюллера.

– Я попробую, господин группенфюрер, – снисходительно процедил Скорцени и откинулся на мягкую спинку просторного кожаного кресла.

– В вашем распоряжении находятся батальон «Зюйд-Ост» и другие подразделения войск СС, – продолжал Франк. – Я подчиню вам все карательные команды. Я уверен, что под вашим руководством мы быстро расправимся с этими бандами. Ведь они действуют прямо у нас под носом.

Карл Герман Франк с надеждой смотрел на Скорцени. Тот молчал, лениво поглядывая в большое стрельчатое окно.

– Эта моя просьба диктуется срочной необходимостью. В создавшихся условиях наступления русских армий на Берлинском направлении многие полагают, что необходим переезд имперского правительства сюда, в Прагу. Ведь только группа армий «Центр» прочно удерживает свои позиции. Что ни говорите, а генерал-фельдмаршал Шернер оказался большим стратегом. И наша обязанность всемерно помочь ему. Быть может, Прага временно станет столицей империи.

– Безусловно! Я постараюсь осуществить ваше желание. Но помогите и мне, господин группенфюрер. Я выполняю секретный приказ господина Кальтенбруннера, но не хватает рабочих рук. Распорядитесь, чтобы мне передали три тысячи военнопленных из лагерей, расположенных на территории протектората.

– О! Это будет сделано сегодня же, дорогой Скорцени. Скажите, куда доставить вам этот скот?

– Я хотел бы получить их в районе Моравской Остравы. И желательно, чтобы это были шахтеры.

– Можете завтра же выслать своих людей в Остраву. Я дам соответствующие указания службе безопасности.

– Безусловно! А я завтра же займусь партизанами, господин группенфюрер, – уже решительно сказал Скорцени и поднялся с кресла, собираясь покинуть кабинет статс-секретаря. – Война еще не окончена, – добавил он. – И если нам суждено уйти, мы громко хлопнем дверью.

Глубокий рубец на его лице побагровел.

– Дорогой Скорцени! Там в Злине есть оберштурмфюрер СС Гельмут Хайнеке. Это бывший начальник полиции безопасности Злина. Только вчера я отстранил его от занимаемой должности. Но он должен знать агентурную сеть в районе Злин – Всетин – Визовицы. Можете привлечь и его к вашей карательной операции.

– Я воспользуюсь вашим советом, господин группенфюрер. Хайль Гитлер! – Скорцени вскинул руку, щелкнул каблуками и вышел из кабинета.

В ночь на 19 апреля в небольшой шахматной комнате замка Визовицы допоздна горел свет. Старый барон фон Вальдек, проиграв Скорцени партию в шахматы, отправился в свои покои, а его партнер долго еще сидел, удобно расположившись в кресле, и ждал кого-то.

Наконец ему доложили о прибытии оберштурмфюрера СС Гельмута Хайнеке.

– Попросите его войти! – приказал Скорцени.

Но эсэсовец пришел не один.

– Олдрих Батя! – представил он тощего, одетого в потрепанную крестьянскую одежду человека, вошедшего вместе с ним. – Это мой агент, который только сегодня вернулся из партизанской банды.

– О! Значит, мы не будем как слепые котята. Меня интересует, где партизаны, сколько их, как они вооружены? – Скорцени с любопытством разглядывал заросшее щетиной лицо агента, его разорванный рукав. Того явно смущал пристальный, насмешливо-холодный взгляд Скорцени. Он стоял вытянувшись, опустив длинные, вылезающие из коротких рукавов руки с неестественно большими красными кистями. Скорцени не предложил ему сесть. Этот агент был слишком мелкой сошкой, чтобы сидеть в присутствии оберштурмбанфюрера СС.

– Господин оберштурмбанфюрер! – начал свой доклад Батя. – Я был в партизанском отряде Иозефа Вавры. Его кличка Старик. Эта банда обосновалась в селе Плоштина. Их там около двухсот человек. Вооружены автоматами и винтовками. Имеют несколько станковых и ручных пулеметов. Надо торопиться, господин оберштурмбанфюрер. После того как они обнаружат мое исчезновение, они наверняка уйдут в горы. У них есть и другие банды. Но там я не был.

– А где они скрывают пленного немецкого генерала?

– Да, я слышал на днях о каком-то генерале. Его взяли в плен партизаны отряда «Ольга». Они находятся где-то в районе Хржибских лесов. Но самого генерала, наверное, там уже нет. Его должны были переправить в штаб партизанской бригады имени Яна Жижки. Командир бригады, кажется, майор Мурзин.

– Где располагается штаб этой бригады?

– До сих пор они были недалеко от Всетина., в Бескидских горах. А совсем недавно ушли оттуда на новую базу. Я еще не узнал, где она. Но в отряде Иозефа Вавры есть люди, которые знают это. Если в селе Плоштина вы захватите кого-нибудь из связных, они расскажут, куда перебрался Мурзин и весь штаб бригады… Возможно, они знают, где находится генерал…

– Хорошо! Завтра мы прочешем леса вокруг Плоштины. Вас, оберштурмфюрер Хайнеке, я назначаю командиром роты истребительного батальона «Зюйд-Ост». Я сам поеду с вами на эту охоту. А ты, – обратился Скорцени к агенту, – будешь показывать нам дорогу. Утром все соберетесь здесь, в замке Визовицы, и уточним задачу.

Когда Хайнеке и Батя ушли, Скорцени, продумывая завтрашнюю операцию, еще долго расхаживал по роскошным покоям родового замка баронов фон Вальдек, с дорогими фресками на стенах и расписными потолками. За окнами слышались гулкие шаги часовых. Наконец, около двух ночи, он прошел в свою комнату.

Рано утром командиры рот батальона «Зюйд-Ост» и командиры еще нескольких подразделений СС выслушали указания Скорцени. Все было разработано и продумано до мельчайших деталей. Синие стрелы на карте нацелились на село Плоштина со всех сторон.

Совещание длилось всего полчаса. Гестаповцы Злина и эсэсовские команды могли приступить к карательной операции.

Длинная вереница грузовиков и вездеходов вытянулась по дороге из Визовиц. Вскоре колонна разделилась. Часть машин направилась в район села Высокое Поле, другая повернула к городу Тихов, а большинство грузовиков и вездеходов продолжало следовать по проселку на Поздехов. Это были исходные пункты для окружения лесного района вокруг Плоштины.

Подъехав к окраине села, машины остановились. Эсэсовцы выскочили из них и побежали к хатам, где попрятались перепуганные жители. Выбрался из легкового автомобиля и сам Скорцени. Он неторопливо оглядел замершее село. Цепкий его взгляд ухватил в конце опустевшей улицы две одинокие фигуры – мужчину и женщину. Скорцени молча махнул в их сторону снятой с руки замшевой перчаткой.

Через минуту мужчина и женщина стояли перед ним. Это были супруги Рангли – Ладислав и Власта.

– Допросить! – коротко бросил Скорцени.

Но Рангли ничего не знали, да и не могли знать о партизанах. Иозеф Вавра еще вчера увел своих людей в леса. К тому же Рангли были не из этих мест и оказались в селе Плоштины случайно. Но эсэсовцев это не интересовало. Не спасло супругов и то, что документы их были в порядке.

Их избивали. Сначала Скорцени молча наблюдал за этой сценой, но потом ему, очевидно, показалось, что его подручные действуют недостаточно энергично. Он сам начал избивать Ладислава, пока тот, потеряв сознание, не упал на землю. Тогда Скорцени принялся за Власту. Крики ее, казалось, только подзадоривали нацистского палача. Не выдержав избиения, женщина упала рядом с мужем. Скорцени приказал прикончить обоих. Разом прогремело несколько выстрелов.

Между тем кольцо вокруг крестьянских домов Плоштины сжималось все плотнее. Солдаты с рвущимися на поводках овчарками согнали в село всех жителей, работавших в поле. Эсэсовцы врывались в дома и вместе с гестаповцами производили обыски. Но ни партизан, ни оружия обнаружить не удалось.

Неудача привела Скорцени в бешенство: ведь он обещал Карлу Герману Франку, что без особого труда расправится с партизанскими бандами, обещал вызволить из плена генерала фон Мюллера.

– А ну допросите этих скотов! – приказал он гестаповцам, кивая на перепуганных жителей, сгрудившихся на небольшой площадке возле домов. – Если эти свиньи не скажут, где партизаны, мы изжарим их на огне.

Гестаповцы с гиком набросились на людей. Мужчин вырывали из толпы и избивали прикладами. Одному старику отрезали ухо. Но никто и словом не обмолвился о партизанах. Тогда гестаповцы стали избивать женщин. Детский плач и стоны разносились по всей окрестности;

Ничего не добившись, каратели начали поджигать крестьянские хаты.

Они обливали стены домов бензином и чиркали спичками. Над крышами взвились первые языки пламени. Гестаповцы и эсэсовцы старались отличиться перед своим кумиром – Отто Скорцени. Оберштурмбанфюрер, заложив руки за спину, неотрывно смотрел спокойными, насмешливыми глазами на яростные языки пламени, пожиравшие крестьянские дома.

Трое гестаповцев выхватили из толпы селянина Яна Маху и приказали: «Партизанская свинья! Ну, быстро в огонь!» Полуобезумевший от побоев Маху в отчаянии побежал к горящему дому. Под улюлюканье распоясавшихся эсэсовцев он прыгнул в пламя. Вслед ему полетели пули. Потом гестаповцы выволокли из толпы Франтишека Трчку.

– Беги и ты в огонь! Свинья! Партизан! – кричали они, подталкивая его прикладами автоматов.

Но Франтишек Трчка не мог решиться на это. Он упал на колени, начал молить о пощаде. Оберштурмфюрер Гельмут Хайнеке подошел к нему, не торопясь вытащил из кобуры пистолет и выстрелил Франтишеку в голову. Двое эсэсовцев подхватили тело и бросили в бушующее пламя.

Через час из жителей Плоштины в живых осталось немногим более двадцати человек. Они просили палачей сжалиться над ними, призывали на помощь бога. Но торопливые залпы эсэсовских автоматов заставили их замолчать.

На том месте, где минуту назад жались друг к другу испуганные люди, лежала теперь гора трупов. Молодчики Скорцени подхватывали еще не остывшие тела и волокли их в огонь. Кровавые следы тянулись по земле.

Через два часа вместо села Плоштины остались лишь обугленные, дымящиеся развалины. Скорцени не очень огорчило, что в Плоштине не было обнаружено ни одного партизана. Устрашающая карательная операция должна была воодушевить палачей на новые подвиги.

Поделив награбленную добычу, эсэсовцы разместились в грузовиках и вездеходах. Взревели моторы. Колонна двинулась обратно в Злин и Визовицы. За рулем черного, сверкающего лаком «мерседеса», подаренного самим фюрером, восседал оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени.

Отстраненный от должности оберштурмфюрер СС Гельмут Хайнеке с радостью принял известие о том, что по указанию статс-секретаря протектората он поступает в распоряжение оберштурмбанфюрера Отто Скорцени. Втайне Хайнеке мечтал с помощью Скорцени вновь добиться расположения своего могущественного шефа.

Но после безуспешного похода в село Плоштина, где каратели так и не обнаружили ни одного партизана, Гельмут Хайнеке понял, что планы его покоятся на зыбкой почве. Один из платных агентов службы безопасности Злина сообщил ему, что завтра утром по дороге в дачный поселок Бунче под Велеградом пойдет грузовая машина с партизанами, переодетыми в форму эсэсовцев. В том месте, где лес подступает вплотную к шоссе, машину должны встретить партизаны, которые приведут с собой пленного немецкого генерала. Этого генерала намереваются перевезти в Голешовский район, куда за ним прилетит самолет русских.

Новая надежда затеплилась в сердце Гельмута Хайнеке. Быстро оценив обстановку, он кинулся к автомобилю. От Злина до замка Визовицы было всего четырнадцать километров.

Стрелка спидометра приблизилась к цифре «сто». Шины «оппель-капитана» взвизгивали на поворотах, а Гельмут Хайнеке все поторапливал шофера. Наконец машина влетела на опустевшие улицы Визовиц, миновала площадь и резко затормозила у ворот замка. В окнах второго этажа еще горел свет.

Скорцени и барон фон Вальдек доигрывали очередную партию в шахматы. На этот раз положение Скорцени было критическим. Он только что вынужден был пожертвовать ферзя и начал понимать, что партия проиграна, когда в дверь без стука ворвался Гельмут Хайнеке.

– В чем дело? – еле сдерживая гнев, спросил Скорцени. Он не любил проигрывать. Его угловатые брови вскинулись, покатый лоб сжался в гармошку, шрам на щеке побагровел.

– Господин оберштурмбанфюрер! Исключительно важное сообщение! – выпалил Гельмут Хайнеке.

– Докладывайте! От барона Вальдека у меня нет секретов.

– Есть возможность освободить генерала Мюллера. Завтра утром… – И Гельмут Хайнеке рассказал Скорцени все, что узнал от своего агента.

– Прошу извинить меня, дорогой барон. Как видите, я не смогу закончить эту партию. Отложим ее до завтра. – Скорцени поднялся с мягкого стула и направился к двери.

Оберштурмфюрер Хайнеке последовал за ним. Когда они зашли в комнату Скорцени, тот сразу же подошел к развешенной на стене карте.

– Где это? – спросил он.

Гельмут Хайнеке отыскал город Велеград.

– Вот здесь, господин оберштурмбанфюрер! Если вы разрешите, я позволю себе высказать свои соображения. Мне кажется, что мы должны немедленно оцепить эту местность и захватить бандитов врасплох…

– Поэтому вы и не могли до сих пор с ними справиться, – резко перебил его Скорцени. – Вы действуете в лоб, Хайнеке. А в этом деликатном деле нужна хитрость. Если вы бросите туда подразделения СС, партизаны поймут, что мы в курсе дела. Они не так глупы, как вам кажется. Силой мы ничего не добьемся. Повторяю, нужна хитрость… Когда я проводил операцию «Дуб», мне тоже предлагали использовать силу…

Гельмут Хайнеке давно уже слышал об этой операции. В результате ее Отто Скорцени выкрал из-под ареста итальянского дуче Муссолини и доставил его в Берлин к Гитлеру. А Скорцени продолжал:

– Генерал Штудент советовал использовать крупные силы, чтобы овладеть фуникулером на горе Абруццо, и лишь потом штурмовать вершину горы, где располагался отель, в котором карабинеры содержали под стражей вождя итальянской нации. Я отверг этот сомнительный план. Я отказался от тысячи парашютистов и отобрал всего несколько десятков преданных нашему делу людей. И мы с честью выполнили личный приказ фюрера, – голос Скорцени смягчился. Это были приятные воспоминания. – В данном случае для освобождения генерала Мюллера тоже не потребуются крупные силы. Этим все можно испортить.

А теперь слушайте меня внимательно, Хайнеке. Я немедленно распоряжусь, чтобы ни один автомобиль не был пропущен на дорогу, ведущую к дачному поселку Бунче. У нас достаточно сил, чтобы перекрыть всякое движение. По этой дороге проедет только один грузовик, ваш грузовик, Хайнеке. Я дам вам из батальона «Зюйд-Ост» пятнадцать крепких эсэсманов. Вместе с ними вы заберете у этих бандитов генерала Мюллера и доставите его ко мне, в замок.

– Конечно! Я сделаю все, чтобы выполнить ваш приказ, господин оберштурмбанфюрер!

– Пойдемте, Хайнеке! Я сам отберу людей для этой операции.

Они вышли из комнаты и спустились вниз, где в полутемных мрачных галереях замка размещались головорезы Скорцени.

XI

Ежедневно в штаб партизанской бригады имени Яна Жижки приходили связные с донесениями от батальонов и отдельных отрядов. Мурзин и Степанов сами принимали ходоков, подолгу беседовали с ними, Мурзин уже окончательно окреп после ранения. Хорошие вести с фронта радовали и бодрили его. Советские войска освободили территорию Венгрии. Части Советской Армии выбили немцев из столицы Словакии – Братиславы.

Да и сами партизаны наращивали удары по врагу. Иозеф Вавра докладывал, что на аэродроме Брно особой группой чешских патриотов сожжено три немецких истребителя «Фокке-Вульф-190», уничтожено восемьдесят аппаратов Морзе, приготовленных для отправки в Германию. Захвачены трофеи: один тяжелый и три легких пулемета, восемь автоматов и тринадцать винтовок.

Командир первого батальона сообщил, что его люди разоружили в деревне Поздехов сто шестьдесят венгерских солдат и захватили пять тысяч патронов, семьдесят гранат, множество винтовок и автоматов. А в районе города Валашские Мезеричи Честмир Подземный со своими ребятами уничтожил легковую автомашину с немецким полковником и двумя майорами.

Вся тетрадь начальника штаба бригады была испещрена пометками о новых взрывах на вражеских коммуникациях, о нападениях на обозы и отдельные команды гитлеровских войск. Мурзин уже привык к подобным сообщениям, Но донесение из отряда «Ольга» о пленении немецкого генерала фон Мюллера удивило и особенно обрадовало его.

В Киев немедленно была отправлена радиограмма об этом событии. А через несколько часов радисты приняли радиограмму от маршала Малиновского. Командование 2го Украинского фронта объявляло благодарность партизанам за пленение командира 16й танковой дивизии немцев и предлагало срочно подготовить генерала Мюллера для отправки на Большую землю.

Второй батальон партизанской бригады имени Яна Жижки во главе со Степановым и штабом Мурзина перебрался к этому времени в леса Голешовского района. Здесь, в районе деревни Луковечки, партизаны выбрали подходящую поляну для приземления самолета, который должен был прилететь за пленным немецким генералом.

Но партизанский отряд «Ольга», где до сего времени содержался генерал-майор фон Мюллер, действовал более чем в ста километрах от деревни Луковечки. Для быстрейшей доставки генерала в штаб Мурзина и была разработана хитроумная операция.

По замыслу командования бригады имени Яна Жижки, группа партизан, переодетых в форму немецких санитаров, должна была приехать на санитарной машине в условленное место встречи с отрядом «Ольга» и, приняв усыпленного и перебинтованного до неузнаваемости немецкого генерала, доставить его к Мурзину. Агент, донесший Гельмуту Хайнеке о готовящейся операции, допустил неточность: в его донесении говорилось о грузовике, а не о санитарной машине.

В назначенный день, около семи часов утра, взвод Матоушека занял дачный поселок Бунче, находившийся вблизи шоссе. Вооруженные партизаны расположились в сторожевых дзотах, выкопанных еще немцами в ту пору, когда в дачном поселке размещалась какая-то воинская часть. Под усиленным караулом в поселок доставили генерала Мюллера. Приняв, таким образом, необходимые меры предосторожности, партизаны приготовились к встрече санитарной машины.

В томительном ожидании время тянулось нестерпимо медленно. Моросил мелкий, но по-весеннему теплый дождь. Прошло уже более двух часов, и за все время на дороге не показалось ни одного автомобиля. Решив, что группа партизан, которая должна была приехать за генералом, могла перепутать место встречи, Матоушек приказал рядовому Млынеку проехать на велосипеде по шоссе в направлении к Здоункам, откуда ожидалась санитарная машина. Но не успел Млынек скрыться из глаз, как со стороны Велеграда показался грузовик.

«Быть может, они не достали санитарную и едут на грузовике», – подумал Матоушек. Он неотрывно следил за вахмистром сельской полиции Выкидалом, которого заранее выставил у перекрестка дорог. Тот должен был сообщить прибывшим, куда им следовать за пленным генералом.

Вахмистр Выкидал уже давно сотрудничал с партизанами. Облаченный в соответствующую форму, он имел право проверять машины, проезжающие по шоссе. Проверка документов была обычным делом на дорогах Моравии, и потому вахмистр полиции не мог вызвать подозрений у случайных проезжих.

Грузовик, не сбавляя скорости, приближался к перекрестку дорог. Вахмистр Выкидал вышел на середину шоссе и поднял руку. Машина замедлила бег и остановилась в каких-нибудь ста пятидесяти метрах от партизанских позиций. В ее кузове Матоушек разглядел солдат со знаками войск СС. Выкидал подошел к кабине. Офицер, сидевший рядом с водителем, распахнул дверцу и предъявил документы. Глянув на них, вахмистр Выкидал по-военному вытянулся в струнку, вскинул руку в фашистском приветствии…

Но как только грузовик тронулся с места, Выкидал сделал партизанам условный предостерегающий знак, мигом прыгнул в придорожную канаву и распластался в ней. По сигналу Матоушека партизаны ударили по немцам со всех сторон. До машины оставалось не больше тридцати метров, когда в нее полетели гранаты. Все это произошло так быстро, что шофер не успел даже затормозить. Грузовик съехал в кювет и завалился набок. Уцелевшие эсэсовцы укрылись за ним и открыли ответный огонь из пулемета. Гулкое эхо выстрелов перекатывалось в густых Хржибских лесах.

Короткими перебежками партизаны приблизились к перевернутому грузовику и в упор расстреливали фашистов. Ни один из них не успел бежать с поля боя. На мокром от дождя асфальте и возле шоссе остались лежать семнадцать мертвых эсэсовцев из прославленного батальона Скорцени. Вместе с ними закончил свой жизненный путь и бывший начальник службы безопасности города Злин оберштурмфюрер СС Гельмут Хайнеке.

А партизаны Матоушека ушли с поля боя, увешанные трофейным оружием. Так и не дождавшись санитарной машины, которую гитлеровцы вместе с другими случайными автомобилями задержали у въезда на это шоссе, они направились на основную базу отряда к деревне Селаш.

В центре партизанской колонны понуро шагал генерал фон Мюллер. Его вели обратно в лесной подземный бункер «Королевский стол», который предоставил в распоряжение партизан лесничий Станислав Ганек. Этот бункер был хорошо замаскирован и настолько просторен, что в нем с удобствами разместилась и вся охрана плененного генерала.

В двадцатых числах апреля партизанские разведчики доложили Мурзину и Степанову о трагедии, разыгравшейся в селе Плоштина. Стало известно, что карательной операцией в селе руководил огромного роста эсэсовский офицер с большим рубцом во всю щеку. По данным разведки, фамилия его была Скорцени и разместился он вместе с командой карателей в замке барона фон Вальдека в Визовицах.

В ту пору события на фронте развивались с неимоверной быстротой. Советские войска устремились к столице фашистской Германии – Берлину. И Мурзин считал, что настало время для еще более решительных партизанских действий. Он предложил атаковать родовой замок барона фон Вальдека крупными силами, захватить там Скорцени и судить его партизанским судом.

В штабе бригады имени Яна Жижки состоялось короткое совещание. Узнав о зверствах карателей в селе Плоштина, партизанские командиры единодушно постановили отомстить за безвинно погибших селян. Тут же наметили ряд ударов по эсэсовским командам и полицейским участкам. Но главный удар решено было нанести по замку барона.

На подготовку к этой крупной операции Мурзин дал всего два дня. За это время Степанов связался с подпольщиками Злина и Визовиц. Мурзин собрал партизан и лично распределил задачи между подразделениями. Для отвлечения внимания немцев от района Злин – Визовицы он направил одну партизанскую роту к городу Преров. Эта рота под командованием младшего лейтенанта Толстого должна была ворваться ночью в город Преров и удерживать его как можно дольше.

В эту же ночь комиссар Степанов с другой ротой партизан должен был атаковать небольшой гарнизон карателей в соседнем населенном пункте. А Мурзин с основными силами партизанской бригады намеревался к утру с боем взять город Визовицы и овладеть замком барона фон Вальдека.

Операцию решили начать в ночь на 1 мая.

Весна уже была в разгаре. Зацвели черешневые и вишневые сады. Солнце с каждым днем пригревало все сильней. И так же неотступно, как весна, приближалась окончательная победа.

В самый канун первомайского праздника стало известно, что советские воины ворвались в Берлин и ведут напряженные бои на его улицах.

В приподнятом настроении отправились партизаны бригады имени Яна Жижки на выполнение задуманной операции.

Первым отличился капитан Степанов. На околице населенного пункта, куда он привел своих партизан, их встретила восемнадцатилетняя подпольщица Милка Чешкова, служившая прачкой в небольшом гарнизоне карателей. Она сообщила, что с наступлением темноты немцы собрались в солдатское кино.

Воспользовавшись тем, что двенадцать партизан были одеты в немецкую форму, Милка Чешкова провела их в помещение, где начался просмотр кинофильма. Когда те скрылись за дверью, двое партизан ворвались в кинобудку и зажгли свет.

В зале тускло засветилась электрическая лампочка. Перед экраном немцы увидели шеренгу незнакомых солдат, которые стояли, направив в зал приготовленные к бою автоматы.

– Хенде хох! – властно крикнул Степанов.

Каратели нехотя подняли руки. Один из унтер-офицеров потянулся рукой к кобуре с пистолетом, но автоматная очередь тут же пригвоздила его к скамье. Перепуганные каратели, полагавшие до этого, что все происходящее – всего лишь шутка их товарищей, ринулись к выходу. В спины им ударили автоматные очереди. Так сорок два гитлеровских солдата в последний раз в жизни побывали в кино.

А в полночь партизанская рота младшего лейтенанта Толстого ворвалась в город Преров. Без особых потерь партизаны захватили городскую радиостанцию и передали по городу ложное сообщение о капитуляции фашистской Германии. В результате к рассвету около полутора тысяч солдат и офицеров немецкого гарнизона в Прерове сложили оружие и сдались в плен партизанам.

Этим оружием младший лейтенант Толстой вооружил местных патриотов. В городе Преров началось народное восстание. На прилегающем к городу аэродроме партизаны захватили пятнадцать исправных самолетов-истребителей, восемь бронеавтомобилей и тридцать семь грузовиков.

На подавление восставших германское командование группы армий «Центр» бросило к Прерову регулярные части. Из окрестностей Злина, Всетина, Брно потянулись к восставшему городу колонны автомашин с войсками и техникой. На улицах Прерова разгорелись ожесточенные бои. В течение всего дня партизаны Толстого и местные жители удерживали город в своих руках. Баррикадные бои продолжались до поздней ночи. Но силы были слишком неравны. В ночь на 2 мая младший лейтенант Толстой вынужден был отдать приказ об отходе и увел своих партизан вместе с восставшими в горы.

Но перед уходом партизаны успели уничтожить самолеты на преровском аэродроме, а из городского банка забрали с собой всю обнаруженную там валюту.

А. в это самое время основные силы партизанской бригады под командованием Мурзина штурмовали родовой замок барона фон Вальдека.

По разработанному плану батальон Василия Лавришева отрезал пути отхода из города Визовицы. Отряды Мурзина ворвались на улицы города и с боем продвигались к замку.

Девять часов продолжалось это кровопролитное сражение. Не выдержав натиска партизан, гитлеровцы оставили улицы города и укрылись за толстыми каменными стенами замка.

Подтянув силы, Мурзин повел партизан на штурм почти неприступных стен. Но немцы сопротивлялись с ожесточением обреченных. И чем яростнее они сопротивлялись, тем с большим воодушевлением атаковали их партизаны. Когда же несколько партизан сумели подложить взрывчатку под стеной замка и после гулкого взрыва в стене образовалась брешь, гитлеровцы не выдержали. Подняв руки, они выходили из своих убежищ и сдавались.

С группой партизан Мурзин кинулся в покои замка в надежде захватить самого Скорцени. В одной из комнат второго этажа он обнаружил перепуганного до смерти старого барона фон Вальдека. Но Скорцени так и не удалось поймать. Начальник главного управления имперской безопасности Кальтенбруннер, находившийся в «Альпийской крепости», назначил Скорцени на пост начальника военного управления имперской безопасности. И еще за сутки до партизанского штурма Визовиц обер-диверсант Гитлера Отто Скорцени срочно покинул гостеприимный кров барона фон Вальдека и укатил на своем черном «мерседесе» из Визовиц в Австрию, чтобы приступить к исполнению своих новых обязанностей.

Так всего за несколько дней до окончания второй мировой войны оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени стал руководителем всего военного аппарата секретной службы СС. Отныне он уже официально принадлежал к самому высшему кругу эсэсовской элиты.

По приказу Кальтенбруннера он рыскал по горным ущельям «Альпийской крепости» в поисках надежных убежищ, в которых необходимо было упрятать ящики с совершенно секретными документами государственной важности. Банда палачей скрывала следы своих преступлений.

В боях за Визовицы партизаны уничтожили более двухсот гитлеровцев. Трупы немецких солдат валялись на улицах города и возле древних стен замка. А тех, кому удалось бежать из города, перехватили на дорогах партизаны батальона Василия Лавришева. Около сорока эсэсовцев было захвачено в плен.

Когда их привели в партизанский лес, с востока уже доносился отдаленный гул артиллерийской канонады – советские войска приближались к партизанским становищам, разбросанным в районе Злина и Всетина.

Разгоряченный недавним боем Мурзин и Степанов, успевший вернуться после проведенной операции, спустились в штабной бункер. Они еще не решили, что делать с пленными эсэсовцами, и собирались обсудить этот вопрос.

Неожиданно за порогом послышались глухие беспорядочные выстрелы. Выскочив из бункера, Мурзин и Степанов увидели, как разбегаются по лесу пленные немцы.

– В погоню! Чтобы ни один не ушел! – крикнул Мурзин, вскидывая автомат.

Но партизаны и сами уже припустились вслед за удиравшими. Лесная чаща наполнилась трескотней автоматных очередей, одиночными винтовочными залпами.

Бежавший впереди Мурзина Степанов неожиданно взмахнул руками и, споткнувшись, ткнулся лицом в землю.

Мурзин подбежал к другу. Степанов лежал на спине лицом вверх. Широко открытые глаза его смотрели в небо, посиневшие губы вздрагивали.

– Иван, родной! Как же это? – в отчаянии проговорил Мурзин.

– Прощай, Юрка! Не поминай лихом, – прохрипел Степанов. Он уже не в силах был приподнять голову. Широко открытые глаза его начала заволакивать мутная пелена. Это была смерть. За четыре года Мурзин не раз видел, как она приходит.

Партизаны толпой сгрудились вокруг комиссара. Кто-то, с силой рванул на нем гимнастерку. Скорей остановить кровь, перевязать рану! Но все старания были напрасны.

Печальным взором оглядел Мурзин сбежавшихся партизан. Рядом с ним стояла его недавняя спасительница Надя Струкова. Взгляды их встретились. Не в силах сдержаться, Надя шагнула к Мурзину и разрыдалась.

Какое-то нежное чувство шевельнулось в душе Мурзина. Он подошел к девушке, невольно снял руку с висевшего на груди автомата и нежно стал гладить разметанные шелковистые волосы на ее голове.

Уже давно прекратились выстрелы в партизанском лесу. Тяжело дыша, подходили все новые и новые люди, возвращавшиеся после погони за бежавшими немцами, а Мурзин все не мог оторвать взгляда от погибшего друга.

– Товарищ командир! Ни один не ушел, Всех уложили, – доложил кто-то из партизан, прервав тягостное молчание.

Мурзин словно очнулся от глубокого сна.

– А как же могло случиться, что они разбежались? – спросил он и суровым взглядом обвел партизан.

– Они часового ножом прикончили и побежали в разные стороны, – сказал русский партизан лет сорока, из бывших военнопленных, и кивнул в сторону дерева, возле которого лежал труп часового.

– Мы их наскоро обыскивали. Оружие отобрали, карманы сверху прощупали, а у кого-нибудь небось за голенищем нож оказался. Вот и расплачиваемся, – добавил кто-то из толпы, окружившей Мурзина.

– И какого человека потеряли!

– Душа был человек!

Капитана Степанова похоронили с партизанскими почестями. Могилу отрыли на склоне высокой горы, с которой хорошо просматривались просторные луга и долины Моравии. Не раз приходил сюда раньше Мурзин вместе со своим комиссаром. Глядя на убегающую к горизонту долину, Степанов частенько говаривал: «Если не доживу я, Юра, до светлого дня нашей победы, если придется сложить здесь голову, то пусть меня похоронят на этой горе».

Партизаны выполнили завет своего комиссара. Прогремел троекратный салют. А Мурзин стоял у могилы боевого друга и вспоминал о суровых днях, проведенных с ним вместе в этих чужих, но ставших родными горах.

Первого мая наступающие с фронта части Советской Армии ворвались в Велеград. Вместе с ними в освобожденный город вошли и партизаны отряда «Ольга». Сюда же из лесного убежища перевели и пленного генерал-майора фон Мюллера. Его должны были передать в руки советского командования.

В местном монастыре, где расположился пленный под неусыпной охраной партизан, Матоушек сам почистил генеральский мундир и фуражку с фашистской кокардой. Он считал, что, чем наряднее будет выглядеть генерал Мюллер, тем значительнее покажется и сам факт его пленения.

А бывший командир 16й танковой дивизии нервничал. Он с раздражением воспринял сообщение партизан о том, что его просьба о передаче в руки английской или американской армии не принята во внимание. Генерал фон Мюллер имел, видимо, основания бояться встречи с советским командованием. Ведь за все злодеяния, совершенные им на оккупированной советской земле, ему предстояло держать ответ перед советским правосудием.

Во второй половине дня в Велеград приехали представители штаба 2го Украинского фронта, которым Маршал Советского Союза Малиновский поручил принять от партизан пленного генерал-майора фон Мюллера.

Бедный Иозеф Матоушек никогда не думал, что ему придется отчитываться почти за каждую пуговицу на генеральском мундире, за каждую царапину на теле фашиста. Ему казалось, что легче было захватить этого генерала в плен, чем разобраться в целой кипе исписанных протоколов. Но вскоре все формальности были закончены. Генерал-майор фон Мюллер любезно распрощался со своими конвоирами и, перейдя под охрану трех советских офицеров, отправился вместе с ними в штаб 2го Украинского фронта.

Часы на башне Лоретты гулко пробили шесть раз. Послышался мелодичный перезвон колокольчиков. Первые лучи восходящего солнца уже коснулись верхних этажей Чернинского дворца, а статс-секретарь протектората Карл Герман Франк все еще не ложился спать. Он медленно подошел к окну и, откинув штору, оглядел пробуждающийся город.

Мрачные мысли одолевали его. Еще вчера вечером его ошеломила неожиданная весть о самоубийстве обожаемого фюрера. Со смертью Гитлера рушились последние надежды. Союзные войска рассекли великую Германскую империю на две части. Где-то на севере адмирал Дениц формирует новое правительство. На юге Герман Геринг пытается наладить прямые контакты с союзным командованием англо-американских войск. А в «Альпийской крепости» орудует Кальтенбруннер.

Карл Герман Франк решил не испытывать больше судьбу. Он вызвал адъютанта и приказал привести в кабинет своего личного парикмахера. Настала пора изменить внешность и покинуть просторные залы Чернинского дворца. Причем сделать это нужно как можно скорее. На узеньких улочках чешской столицы раздались первые выстрелы, восставших.

Чтобы выиграть время, Карл Герман Франк отдал распоряжение начать переговоры с повстанцами.

– Восстание в Праге должно быть подавлено всеми средствами, – распорядился генерал-фельдмаршал фон Шернер, к которому перешла теперь вся полнота власти на территории протектората.

– Конечно! – ответил ему начальник штаба группы армий «Центр» генерал Нацмер.

И с трех сторон двинулись немецкие войска к восставшей Праге. Столице Чехословацкой Республики и ее жителям угрожала гибель. Но танкисты маршала Конева уже спешили на помощь чешским патриотам.

А война все еще продолжалась. И хотя советские воины разгромили фашистские армии, оборонявшие Берлин, и овладели столицей Германии, в Чехии и Моравии миллионная армия генерал-фельдмаршала Шернера сопротивлялась с прежним упорством. И вместе с советскими регулярными войсками мужественно сражались с врагом бойцы партизанской бригады имени Яна Жижки.

5 мая они первыми ворвались на улицы Всетина. Букетами цветов, приветственными возгласами встретили их жители освобожденного города. Казалось, дружеским объятиям не будет конца. Но партизан ждали новые битвы. Земля Чехии и Моравии стонала еще под пятой озверелых фашистов.

Соединившись с частями Советской Армии, Мурзин повел своих партизан на запад, к Злину и Праге. В скоротечном бою сопротивление немцев в долине Злина было сломлено. На улицы города на встречу со своими освободителями высыпали ликующие толпы горожан. И опять цветы и объятия, объятия и цветы. Казалось, само майское солнце скатилось на праздничные улицы Злина.

А к вечеру на центральной площади города состоялся парад войск, освободивших Злин от оккупантов. Вместе с солдатами регулярных частей Советской Армии в торжественном строю стояли и партизаны бригады имени Яна Жижки. Их колонну возглавлял бородатый, невысокого роста командир Даян Баянович Мурзин. Радостно поблескивали его глаза, руки замерли на вороненой стали автомата.

Он оглядывал лесистые горы Моравии, возвышавшиеся вокруг освобожденного города, и вспоминал погибших товарищей – партизан, отдавших молодые жизни за торжество общей победы. За громовыми раскатами духового оркестра, за шумным гомоном многотысячной толпы ему вдруг явственно послышался мягкий, дружеский голос Яна Ушияка:

«Юрий-братор! Наша земля встретит вас, как самых дорогих гостей. Мы ведь братья в этой борьбе с фашизмом».

– Как жаль, что не дожил ты, Ян, до этого весеннего, солнечного дня. До этого дня победы! – прошептал Мурзин, вглядываясь в многоликую бушующую толпу.

И конечно же не думал тогда советский офицер Даян Баянович Мурзин, уроженец далекой Башкирии, что именно эту площадь назовут благодарные жители Злина его именем.

* * *

Если вам доведется побывать в Чехословацкой Социалистической Республике, обязательно посетите город Готвальдов (во время войны он назывался Злином), пройдите на площадь имени майора Мурзина и молча постойте возле величественного памятника Партизану. Пусть этот монумент напомнит вам о суровых годах войны с фашизмом, о мужестве и бесстрашии народных бойцов, о тех, кто отдал жизнь за то, чтобы жили на земле мы с вами.

А местные жители не забыли легендарного командира партизанской бригады имени Яна Жижки. Пачки писем следуют из Чехословакии в СССР, в город Уфу, где живет и работает ныне Даян Баянович Мурзин. Чешские и словацкие ветераны войны, бывшие партизаны, часто приглашают Мурзина к себе в гости. И почти ежегодно Даян Мурзин навещает своих боевых товарищей.

Он ныне почетный гражданин восьми чехословацких городов, награжден многими орденами Чехословацкой Социалистической Республики.

Слава тебе, советский человек, поднявшийся, словно орел, над лесными вершинами Бескидских гор!

Content

Генрих Гофман
Черный генерал

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI