Ян Экстрём

ЦВЕТЫ ДЛЯ РОЗЫ

Все действующие лица и события этой книги являются плодом фантазии автора.

1

Вторник, 13 октября, 15.00

Он по-прежнему стоял там. Все в той же позе, неподвижно. Должно быть, ему было около 25-30 лет — на таком расстоянии определить точнее было трудно. Одет он был в джинсы и майку с короткими рукавами, не прикрывающими мускулистые загорелые руки; на ногах — кроссовки. Длинные темные волосы ниспадали красивыми волнами на широкие плечи. Время от времени он окидывал улицу быстрым, настороженным взглядом, который потом вновь возвращался к посольству и был устремлен, как ей казалось, прямо на ее окно. В руках у него, как и прежде, был черный портфель, который он держал прямо перед собой, обхватив руками, будто кипу газет. За все это время — она взглянула на часы, да, уже почти целый час,— он, похоже, ни разу не шевельнулся.

В этот момент раздался телефонный звонок. Звонили с Кэ-д'Орфер. Было без минуты три — она машинально записала время звонка в блокноте, всегда бывшем наготове перед аппаратом. Она всегда делала отметку о времени, когда дело касалось чего-то важного. На этот раз, она поняла это с первых слов, был именно такой случай. Не опуская трубки, она привстала и потянулась за сигаретами, лежащими на полке позади письменного стола. Снова взглянув в окно, она увидела, что на противоположной стороне улицы появилась полная пожилая дама с пуделем. Они двигались по самой середине тротуара.

— Вы уверены, что он шведский гражданин? — спросила она, провожая взглядом пуделя и его хозяйку.

— Паспорт у него шведский,— ответил голос в трубке.— О том же говорит и содержимое бумажника — шведские деньги и пачка визитных карточек со шведским адресом.

Пудель направился к фонарному столбу, возле которого стоял молодой человек, по-прежнему прижимая к груди свой портфель и не сводя глаз с окон посольства.

— Мы пришлем вам с курьером паспорт, бумажник и другие мелочи, найденные при нем,— продолжал голос.— Тело обнаружили у моста Пон-Нёф — зацепилось за якорный канат баржи. Вам бы следовало получше следить за своими туристами, мадам.

— Вам уже известно, как это произошло? — спросила она, подавляя в себе внезапно возникшее чувство неприязни к этому голосу. Так и не закурив, она снова опустилась в кресло и положила сигарету на стол перед собой.

— На первый взгляд нет никаких признаков насильственной смерти, но мы, естественно, проведем расследование. По-видимому, просто выпил лишнего и упал в воду — однако, повторяю, посмотрим, что покажет следствие. Само собой, потом вы получите подробный отчет; в то же время, надеемся, что вы также со своей стороны займетесь этим делом. Мы, разумеется, будем чрезвычайно признательны, если вам удастся связаться с кем-нибудь из его родственников на предмет опознания — тело мы до тех пор постараемся сохранить в лучшем виде. В общем, будем держать вас в курсе, и, надеюсь, вскоре что-то прояснится.

Голос звучал уверенно и убедительно. Разговор был закончен. Она положила трубку, пододвинула к себе аппарат внутреннего телефона, набрала номер своего начальника — советника посольства Джона Тирена — и вкратце пересказала ему содержание предыдущей беседы. Разумеется, как только она получит все документы, они сразу же попадут к нему.

Наконец-то она смогла заняться своей сигаретой; прикуривая, она снова взглянула в окно. Дамы с пуделем уже не было, мужчина же стоял на прежнем месте. Мимо него время от времени проносились машины, и хотя движение на Рю Барбе-де-Жуи не было особенно оживленным, странно было, что он абсолютно не реагирует даже тогда, когда автомобиль едва не задевает его.

Вновь раздался телефонный звонок, и секретарша из приемной сообщила, что внизу дожидается посетитель.

— Он швед, однако отказывается сообщить свое имя и по какому поводу пришел.

— Передайте ему, что в таком случае я не могу его принять,— сказала она. На некоторое время, пока секретарша передавала ее ответ, в трубке все стихло.

— Его зовут Улоф Сзенссон, он потерял паспорт, но кроме того, ему еще что-то надо от вас — по его словам, ему необходима ваша помощь.

— Ну что ж,— вздохнула она.— Сейчас спущусь.

Поднявшись с кресла, она опять быстрым взглядом окинула улицу и убедилась, что человек у столба все еще на месте. Она спустилась на лифте на один этаж, прошла мимо охраны и вышла в вестибюль. В ответ на ее вопросительный взгляд одна из секретарш за стеклянной перегородкой молча указала рукой в сторону гардероба — рядом с ним помещался туалет, и ожидавший ее посетитель, по-видимому, решил несколько унять волнение, облегчившись.

Наконец он стоял перед ней. Очень молодой — на вид не больше 19-20 лет,— высокий, худощавый, однако производит впечатление хорошо тренированного человека. Одет довольно-таки небрежно — растянутая вязаная кофта, старые линялые джинсы, грубые башмаки. Лицо и мускулистые руки сильно загорели, типичные для шведа светлые, почти белые волосы очень коротко острижены. «Какой-то он… беспризорный, что ли?» — рассеянно отметила о::а про себя. Шагнув навстречу, она, однако, не протянула ему руку, хотя и видела, что он уже был готов подать ей свою.

— Итак,— начала она,— мое имя Анна-Белла Сторм, вице-консул Сторм. А вас, стало быть, зовут Улоф Свенссон, и вы, вероятно, рассчитываете получить помощь в смысле паспорта, денег и билета, чтобы вернуться на родину. Но, видите ли, это все не так просто устроить…

Он немного помолчал, прежде чем ответить:

— Да, конечно, понимаю. Ясное дело, придется подождать, пока будут улажены все формальности — я знаю, как это бывает порой важно.

Чистое и безупречное произношение молодого человека приятно удивило ее, и она почувствовала, что начинает невольно симпатизировать незнакомцу. В то же время в ней проснулось любопытство. Стараясь не привлекать его внимания, она еще раз окинула его быстрым, изучающим взглядом и попыталась определить, не прячет ли он что-либо под кофтой. Однако он перехватил ее взгляд, понимающе тряхнул головой и коротко рассмеялся — смех у него был красивый.

— У меня нет оружия,— сказал он,— честное слово, никакого, даже зубной щетки.

— Ну, хорошо,— решилась наконец она.— Поднимемся наверх и продолжим беседу у меня.

И, прекрасно сознавая, какой интерес это должно вызвать у секретарш в приемной, она провела его мимо охранника наверх в свою комнату.

Войдя в кабинет, она указала ему на кресло для посетителей. Прежде чем усесться самой по другую сторону рабочего стола, она снова бросила взгляд на улицу. Человек с портфелем все еще был там.

Отметив в блокноте время прихода Улофа Свенссона — 15.15, она начала:

— Ну вот, а теперь расскажи, что с тобой произошло.

Он немного помялся, потом вдруг встал, быстро стащил через голову свою огромную кофту и остался стоять, высокий, стройный, уронив вдоль туловища мускулистые обнаженные руки, в одной из которых он сжимал скомканную кофту.

— Я дезертировал из Иностранного легиона,— спокойно сказал он. Форменная куртка, до этого скрытая кофтой, должна была, по-видимому, служить подтверждением правдивости его слов.

С этого момента их беседа стала больше похожа на допрос. Продолжалась она более получаса. Когда она закончилась, Анна-Белла Сторм вызвала своего секретаря, Кента Ломе, и объяснила ему ситуацию. Вот этот молодой человек нуждается в том, чтобы мы оказали ему всяческую помощь в деле возвращения в Швецию. Но прежде, по-видимому, предстоит тщательно проверить все то, что он сейчас сообщил,— сверить личный номер, связаться с судебными властями и убедиться, что он не совершал никаких преступлений на территории Швеции, причем все эти сведения следует получить по телексу из министерства иностранных дел, и так далее и тому подобное, словом, предстояло сделать все то, что стало уже привычным для Ломе делом. Молодому же человеку тем временем придется еще несколько дней тайно пожить в Париже у своего приятеля, который до сих пор помогал ему. Причем последнее он должен проделать на свой страх и риск и не впутывать посольство в том случае, если попадет в руки французской полиции.

Пока она говорила, Ломе стоял перед ней навытяжку. Это был небольшого роста человек, с холеной внешностью, чрезвычайно точный и аккуратный во всех своих движениях и поступках. Его маленькие усики, похожие на темную, толщиною всего в несколько миллиметров черточку, вздрагивали и приподнимались вместе с красиво очерченной губой всякий раз, когда он беззвучно соглашался, не решаясь тем не менее прервать вице-консула.

— И составьте об этом подробную докладную записку,— сказала в заключение Анна-Белла Сторм.

Ока озабоченно вздохнула и сочувственно улыбнулась юноше, который — теперь она поняла это — пробудил в ней материнские чувства. И у нее сейчас мог бы быть сын такого же возраста, подчинись она в свое время всеобщему безумию и выскочи замуж двадцати лет. После этой магической цифры — а также после того, как она начала изучать право,— подобные мысли никогда ее не посещали, хотя нельзя сказать, чтобы был недостаток в кандидатах в женихи или же чтобы что-то особо останавливало ее, когда возникала возможность и обоюдная заинтересованность завязать солидные и длительные отношения с приятным ей мужчиной.

Ломе покинул кабинет в сопровождении юного соотечественника. Анна-Белла Сторм встала и взглянула в окно. Человек стоял на том же месте.

Спустя несколько минут снова позвонили из приемной и сообщили, что из полиции прибыл курьер с пакетом и требует подписать квитанцию о получении. Уже заполненный бланк у него с собой, кроме этого он хочет передать еще какой-то конверт.

— Поднимитесь ко мне и захватите пакет, квитанцию и конверт, а его попросите подождать,— кратко распорядилась она.

— Не его, а ее — это женщина-констебль,— поправила секретарша.

Анна-Белла вдруг рассердилась:

— Поднимайтесь с пакетом, квитанцией и конвертом и попросите курьера подождать.

Она бросила трубку. Получив закатанный в полиэтилен пакет, расписавшись и поставив печать в квитанции, она отослала секретаршу, пододвинула к себе телефон и позвонила Тирену.

— Документы уже у меня,— сказала она.— Паспорт и все остальное. Пакет я пока еще не распечатывала.

— Прекрасно.— Голос Тирена звучал устало, но приветливо.— Правда, мне как раз принесли на подпись кое-какие счета, но все равно, поднимайся,— они могут и подождать.

Она уже взялась было за ручку двери своего кабинета, как вдруг почувствовала, что кто-то открывает ее снаружи. На пороге стояла Герд Боллинг, крупная, полная, однако не лишенная изящества и тщательно заботящаяся о своей внешности женщина с умело наложенным макияжем и кокетливо завитыми локонами у висков. Она едва успела остановиться, чуть не сбив с ног вице-консула, и теперь застыла как вкопанная, хлопая своими большими карими глазами.

— Ну вот, еще немного, и в консульском отделе появилась бы одна вакансия,— сказала она, взмахивая папкой с бумагами.— Ты же знаешь, если уж я разгоню свою тушу, остановиться мне совсем не просто.

Анна-Белла рассмеялась:

— А если напорешься на кого-нибудь из канцелярии? Смотри, тебе и самой может достаться.

— Ладно, раз уж я тебя застала, то позволь взять пару автографов.— Боллинг вынула из папки лист бумаги.— Это письмо от одного оптимиста из Мёльбю, который хочет, чтобы посольство сняло ему четырехкомнатную квартиру в центре Парижа, желательно поближе к Тюильри, поскольку он намерен пожить здесь пару лет. Я ответила, что, к сожалению, посольство не может ничем ему помочь и рекомендует обратиться к квартирному маклеру (пара адресов прилагается). Тебе остается только подписать.

Пока она говорила, Анна-Белла уже подошла к столу, расписалась и поставила печать. Герд Боллинг также вошла за ней в кабинет и достала следующую бумагу.

— А вот подписной лист. Поставь от себя любую сумму, только постарайся, чтобы было не меньше десяти франков — надо же держать марку посольства и свою собственную. Это для мадам Фромме — сторожихи наших вилл в Нейи; подписалась уже почти половина всех сотрудников — по крайней мере те, кто там живут,— кроме Винге, который сказал, что его дражайшая мамочка хочет поздравить ее лично. Мадам Фромме исполняется пятьдесят, и я думаю, что по десятке с носа, с одной стороны, не слишком обременительно, а с другой — не так уж и мало, если все наши, кто живет в западных районах Парижа и окрестностях…

Анна-Белла достала из стола сумочку, вынула десятифранковую купюру и, протянув секретарше, расписалась в ведомости.

— Да, и последнее — приглашение Тирену на свадебный ужин. Ты ведь сейчас — к нему?

Анна-Белла кивнула.

— Ладно, захвачу.— Она быстро просмотрела послание. Свадьба состоится в мае. Да уж, нечего сказать, заранее приглашают!

Поднимаясь из-за стола с пакетом и письмом в одной руке и сумкой в другой, она в очередной раз взглянула в окно. Ну конечно, он все еще стоит там — все в той же позе, по-прежнему внимательно разглядывая посольство. Это продолжалось уже больше часа.

— Пойдем,— сказала она, тщательно заперла дверь и направилась по коридору в сторону кабинета советника Джона Тирена. Герд Боллинг втиснулась в лифт, намереваясь продолжить свой обход на других этажах посольства.

Звонок в дверь кабинета прервал его как раз в тот момент, когда он с головой ушел в изучение длинной и запутанной английской статьи о применении новой системы охраны в «политических учреждениях обычного типа от действий, носящих террористический характер», как это следовало из подзаголовка. Он отложил ксерокс статьи в сторону и нажал кнопку «Входите!».

В дверях показалась Анна-Белла Сторм. Он отметил про себя, что, как и обычно, сегодняшний ее туалет отличается от вчерашнего и позавчерашнего,— такому гардеробу можно позавидовать. Высокая, стройная дама, однако предрасположенная к полноте, и лишь регулярные пешие прогулки и строгая диета позволяют ей сохранять себя в форме. Несколько лишних килограммов лишь придают приятную округлость некоторым линиям и добавляют женственности всей ее фигуре. В своем небесно-голубом костюме из тонкого, слегка переливающегося материала она как будто сошла со страниц «Vogue». Темно-вишневую блузку у ворота и запястий оживляют скромные рюши. Из украшений она носила элегантные бусы и матовый браслет. На ногах, как и всегда, туфли на высоких каблуках.

Тирен поймал себя на мысли, что она, вероятно,— самый элегантный из всех вице-консулов иностранного дипломатического корпуса, аккредитованных в Париже. При всем этом красавицей ее вовсе не назовешь. Он подумал, сколько же сноровки и терпения требует от нее утреннее сидение у зеркала со всеми этими румянами, тенями, гримерными карандашами и кремами, чтобы потом в течение дня лицо сохраняло свежесть и казалось лишь слегка подкрашенным. Если бы не косметика, ее маленькие светло-голубые глаза, посаженные слишком близко, и брови выглядели бы какими-то бесформенными, небольшой вздернутый носик никто не назовет даже пикантным, а рот, с полными, чувственными губами, чересчур велик. Всегда аккуратно завитые светлые волосы наверняка крашеные, однако она не допускала, чтобы в их массе появился хоть один натурального цвета.

Она прикрыла за собой дверь и устало улыбнулась ему, при этом стали видны ее красивые ухоженные зубы. Он поднялся ей навстречу.

— Бокал шерри?

— Спасибо, с удовольствием. В последнее время так много работы, и боюсь, что просвета не предвидится.

Пройдя мимо импровизированной приемной, состоящей из двух кресел, темно-зеленого дивана и длинного столика с матовой крышкой, он пересек кабинет, подошел к книжным полкам, расположенным на противоположной стене, достал бутылку «Тю Рере» и два бокала, которые выглядели гораздо более дорогими, чем были на самом деле. Он сделал ей знак садиться и открыл пробку Шерри был сухой, светло-желтый, почти прозрачный, чрезвычайно соблазнительный. Усаживаясь, она протянула ему закатанный в пластик пакет. Письмо и конверт она по-прежнему держала в руках.

— Ты даже не вскрывала? — Он с удивлением взглянул на нее.

— Нет, я и так знаю, что там. Я ведь расписалась в описи. Содержимое бумажника указано отдельно.

— Ну что ж, давай посмотрим, что наши доблестные веселые туристы таскают в карманах, шатаясь по Парижу.

Он сломал печать, снял пластиковую оболочку, которая оказалась обычным целлофановым пакетом, и выложил на стол шведский паспорт, черный бумажник из дешевой кожи, наручные часы на браслете (они все еще шли), узкое золотое кольцо, несколько мелких шведских и французских монет, ручку с рекламной символикой, металлическую расческу, связку ключей в черном кожаном футляре и перочинный ножик, тоже с рекламной символикой. Доставая различные предметы, он раскладывал их в ряд на столе перед собой; бумажник, футляр с ключами и паспорт были слипшиеся и еще влажные на ощупь.

— На ограбление не похоже,— холодно констатировал он. Взяв паспорт, он начал осторожно отделять друг от друга слипшиеся страницы. Надписи и печати расплылись, однако не настолько, чтобы их нельзя было прочесть при большом желании.

— Лунд,— читал он.— Петер Рикард, 12 октября 1957. Бедняга, вчера у него был день рождения — наверное, праздновал, вот и допраздновался… Номер паспорта — 571012-1113. Родился в Эребру, место жительства — Накка, паспорт выдан в 1981…

Он перевел взгляд на другую страницу и принялся разглядывать фотографию молодого человека в очках с массивной темной оправой. Если верить сведениям о нем, указанным под фотографией, то волосы у него были темно-русые, глаза голубые, рост — 182 сантиметра. Личная роспись четкая — аккуратными красивыми буквами было написано: Петер Лунд. Он перевернул страницу и про себя отметил, что Петер Лунд вовсе не был заядлым путешественником — пара полустершихся штампов на одной странице относились, по всей видимости, к Майорке и Канарским островам, на другой — стояла печать аэропорта Шарля де Голля. Датой прибытия значилось воскресенье, 11 октября,— то есть прилетел он два дня назад.

— Да-а, некоторые визы бывают чересчур короткими.— В голосе его не было ни тени иронии.— Бедный парень…

Анна-Белла Сторм закусила губу. Она отнюдь не впервые оказывалась в подобной ситуации. За три года службы здесь вице-консулом ей уже приходилось иметь дело примерно с дюжиной подобных случаев,— внезапная, трагическая скоропостижная гибель молодых людей: автомобильные катастрофы, убийства в драках, пара самоубийств, и еще более частые случаи смерти людей пожилых: от инфаркта или кровоизлияния, сбитых неосторожным водителем или просто-напросто спившихся. Однако это был первый утопленник в ее практике. И то, что вода Сены все еще пропитывала некоторые из лежащих на столе вещей, вызывало у нее какое-то навязчивое, неприятное чувство.

Она отхлебнула шерри. Теперь ей предстояло сделать массу разных вещей. Дать телекс в МИД в Стокгольм, проверить подлинность паспорта, попытаться связаться с близкими покойного и вызвать кого-нибудь из них сюда для опознания, позаботиться о кремации тела, оформить свидетельство о смерти и все остальные документы и организовать отправку урны с прахом в Швецию. Лишь на этом ее функции будут исчерпаны.

Пока она автоматически прокручивала в памяти всю процедуру, Джон Тирен уже перешел к осмотру содержимого бумажника. Из одного отделения он достал пачку слипшихся французских банкнот, из другого — стопку шведских сотенных купюр. Далее последовали водительские права, данные в которых совпадали с данными паспорта, кредитная карточка, расчетная карточка «Нурдиска компаниет»[1] разменная кредитная карточка для банковских автоматов, пачка презервативов, несколько визитных карточек, где значилось, что Петер Лунд являлся заместителем начальника рекламного отдела, а также был указан адрес и номер телефона фирмы — теперь, по-видимому, МИД не составит особого труда связаться с родственниками,— и пара фотографий. На одной из них он был запечатлен вместе с девушкой. Снимок был сделан на пляже — на обоих было минимум одежды,— самая обычная пляжная фотография стоящих в обнимку парня и девушки; тысячи подобных же карточек лежат в карманах молодых людей в различных странах света. Вторая фотография оказалась портретом молодой женщины, довольно привлекательной, но также вполне банальной на вид. Оба снимка размокли в воде, расплылись и потускнели.

— Вот и все,— сказал Тирен.— Тебе, видимо, придется…— Он смущенно умолк и улыбнулся ей слегка виноватой улыбкой.

— Вот именно,— ответила она.— Что придется сделать мне — я прекрасно знаю. Разумеется, контакты с местной полицией также входят в мои обязанности. Можешь не беспокоиться — тебя это не коснется, однако, чтобы ты полностью был в курсе дела, взгляни еще и на это.

Вскрыв конверт, лежавший возле нее на диване, она извлекла две фотографии размером с почтовую открытку. Снимки она разложила перед ним на столе. Одного взгляда было достаточно, чтобы удостовериться, что человек, изображенный на них, и человек в паспорте — одно и то же лицо. Таким образом, видимо, не составляло труда установить личность потерпевшего. Он кивнул и задумчиво сказал:

— Не правда ли, странно? На этих снимках изображен мертвый, и все же в них гораздо больше жизни, чем в фотографии на паспорте, хотя там он снят в тот момент, когда еще был полон жизненных сил. Распахнутые мертвые, застывшие глаза, полуоткрытый мертвый рот — и тем не менее все это более одушевленное, чем взгляд из-за стекол очков и вымученная улыбка в объектив фотографа…— Он немного помолчал.— Очки его, разумеется, не нашли. Они сейчас где-нибудь на дне, и их уже, вероятно, занесло песком.

— Это все из-за динамики,— спокойно сказала она.— Когда фотографируешь смерть, то всегда кажется, что выходит динамичнее, чем в фотографиях на паспорт, сделанных автоматом или в студии.

— Да, верно, ты абсолютно права. Не всегда только жизнь предполагает динамику. Сколь![2] — Он одним глотком допил остаток шерри. Ее бокал уже давно был пуст, поэтому она не шевельнулась, не выказывая никакого желания повторить. Вместо этого она сказала:

— Если тебе не сложно, собери, пожалуйста, все вещи обратно в пакет — пусть он хранится у меня. Они, по-моему, липкие, а мне не хочется пачкать руки…

— Да-да, конечно.— Он понимающе покосился на ее роскошный маникюр. Она продолжала:

— Тут еще тебе приглашение на свадебный ужин — на двадцатое мая.

Она передала ему письмо, которое вручила ей Герд Боллинг. Он весело рассмеялся, как бы стараясь положить конец печальному настроению, навеянному предыдущими делами. Обратиться после всех этих трагических событий к солнечным сторонам жизни было истинным облегчением. С письмом в руке он подошел к столу, долго листал календарь, наконец взял ручку и сделал в нем пометку.

— Удивительно,— сказал он,— как много у меня свободного времени в мае. Надо позаботиться, чтобы юная пара получила самый доброжелательный ответ с официальной печатью и всем остальным, что полагается в подобных случаях.— Он присел за рабочий стол.— Не правда ли, мило, что к нам сюда приезжают с родины, чтобы сыграть свадьбу… Я как-то, помнится, размышлял об этом на досуге — почему? Не потому ли, что путешествие в Париж обходится родителям невесты дешевле, чем свадьба дома, когда приходится приглашать кучу всякого народа, или же сообщение под фотографией в «Свенска Дагбладет», что «свадебная церемония состоялась в шведском посольстве в Париже — в роли священника выступал советник посольства Джон Тирен», кажется им таким престижным? А может быть, это просто практично — соединить расходы по свадьбе и свадебному путешествию?

Слушая его шутливые рассуждения, она встала, подошла к окну и выглянула в небольшой ухоженный садик. Цветы уже большей частью отошли, однако деревья все еще стояли зеленые и налитые соком, как будто наступившая осень вовсе не коснулась их. Слева во флигеле помещалась резиденция посла. Конечно, не слишком внушительные апартаменты, однако вполне приличные для представителя державы, подумала она. Разумеется, они ни в коей мере не могут соперничать с резиденциями французских послов в других странах, однако при том, что послы многих государств живут здесь в обычных квартирах в многоэтажных домах, дела Швеции обстоят не так уж плохо.

Она вернулась к дивану, однако не села и стоя дослушала его разглагольствования по поводу свадеб, сыгранных в Париже.

— Знаешь, а нам на шею снова сел легионер,— неожиданно сказала она. Он недовольно поднял брови:

— Вот черт, как, опять?…

— Да уж.— Когда она вкратце рассказала о том, что произошло в ее кабинете некоторое время назад, он сокрушенно покачал головой.

— Ненавижу легионеров — неужели они не понимают, что ставят нас в весьма трудное положение? Что ты думаешь делать — сообщить полиции?

— Нет, по крайней мере, не сейчас… Надо сначала все выяснить — а там будет видно. Если, конечно, нам вручат представление, тогда мы ничего не сможем поделать, но до тех пор… Он живет у приятеля, пусть пока там и остается.

— А паспорт?…

— У него нет ни паспорта, ни даже удостоверения легионера… Я думаю, нам следует выждать какое-то время.

— О'кей.

— Да, и еще одно. Уже около часа — а может, и того больше — какой-то странный субъект с черным портфелем стоит на улице перед моими окнами и разглядывает здание посольства. Я уж начинаю думать, не бомба ли у него в портфеле. Что ему здесь нужно? Вульф как-то на днях говорил, что теперь кто угодно может смастерить адскую машину — сам он брался управиться с этим в течение обеденного перерыва. Мне эта его шутка не слишком понравилась,— она сделала небольшую паузу,— здесь мы, разумеется, можем чувствовать себя в полной безопасности…

— Ну, полной безопасности никто не может гарантировать. Хотя, надо сказать, окна и стеклянные стены вестибюля устроены таким образом, что могут выдержать удары любой силы — так что дальше них ему все равно не пройти, даже если бы захотел.

Он уложил все имущество Петера Лунда в большой коричневый конверт и протянул ей; уже на пути к дверям кабинета она обернулась и сказала:

— А ты не думаешь?…

— Ну, разумеется, я позвоню в полицию. Не стоит так волноваться.

— Конечно, конечно,— пробормотала она, благодарно улыбнулась и вышла из комнаты.

Придя к себе в кабинет, она не утерпела, подошла к окну и выглянула наружу. Теперь на улице не было никого. Человек у фонарного столба исчез.

Едва за Анной-Беллой закрылась дверь, как Тирен набрал номер своего старого приятеля, а в некотором смысле и коллеги из французской полиции, в обязанности которого входила связь со шведским посольством, бригадного комиссара седьмой префектуры Алена Бурье. Комиссар взял трубку так быстро, как будто сидел и ждал звонка. Тирен пересказал ему рассказ вице-консула о странном человеке под окнами, и комиссар обещал тотчас же выслать полицейскую машину проверить улицу перед посольством.

Скорее всего это какой-нибудь юный романтик, который не смог устоять перед прелестями мадам Сторм,— сказал он,— однако мы, разумеется, проверим…

Тирен положил трубку и снова уселся за стол. Прямо перед ним поверх кучи разных бумаг лежало приглашение на этот день в Шведский Культурный Центр, расположенный на Рю Пайенн, на предварительный показ выставки работ молодых шведских художников-графиков. Показ должен был состояться в 18.30 и сопровождаться коктейлем. Надо думать, что к коктейлю будут подавать какую-нибудь изысканную закуску, несмотря на то, что финансовые возможности Культурного Центра весьма скромные и время от времени возникают слухи о том, что он находится на грани закрытия. Интересно, кто еще из посольства сподобился чести быть приглашенным? Едва ли сам посол, да у него наверняка и времени на это не будет. Вероятно, лишь он да Виктор Вульф и, может быть, кто-нибудь еще из секретарей посольства, имеющих то или иное отношение к культуре и торговле.

Он взглянул на часы — без четверти пять,— посольство открыто до 17.30. Вообще-то он уже закончил все свои дела и вполне мог позволить себе заехать пропустить стаканчик, потом вежливо выслушать короткую вступительную речь и пробежаться по экспозиции, прежде чем вернуться домой к Стелле, детям и ужину. Но прежде следовало повидаться с Виктором Вульфом.

Тирен уже взялся было за трубку внутреннего телефона, чтобы позвонить в торговый отдел, но внезапно раздумал. Лучше самому заскочить к ним. Он взял приглашение, вышел из кабинета и запер за собой дверь. Как начальник службы безопасности посольства, он постоянно требовал этого от всех сотрудников и неукоснительно выполнял сам — это уже, можно сказать, въелось у него в спинной мозг.

Бодрым шагом он подошел к кабинету советника посольства Виктора Вульфа, постучал и, услышав привычное «Входите, входите, не заперто!», открыл дверь. Симпатичная секретарша советника Мадлен Кройц сидела на краю рабочего стола Вульфа, весело болтая стройными мускулистыми ногами. Каждое утро она бегала, играла в теннис почти на уровне профессионалов и несколько раз в неделю в паре с Джоном Тиреном сражалась на площадке с другой смешанной парой — военным атташе полковником Лёйтеном и его правой рукой, как на службе, так и в теннисе, третьим секретарем посольства Рут Пил-Розен.

В тот момент, когда он вошел в кабинет, Мадлен звонко рассмеялась. Однако не он был причиной ее веселья, равно как и не Стен Винге, ближайший помощник советника по торговым делам, который примостился в углу дивана для посетителей и восторженно хихикал. Виновником смеха был сам советник Вульф. В торжественной позе, закутанный в какую-то цветастую канареечно-желтую тряпку, отведя в сторону левую руку и приветственным жестом воздев правую, он, не обращая никакого внимания на появление Тирена, продолжал декламировать, по-видимому, только что сочиненную им пародию, которой слушатели внимали с неподдельным весельем:

Представить ноту… ноту? К го он, вы сказали?

Спасающий престиж политикан?

Иль изнывающий от тайной алчности

Посланник молота с серпом?

Представить ноту — вежливый намек

На то, что слишком далеко зашли вы, сударь,

Что вы — подлец и гнусный негодяй.

И эта нота, если повезет,

Нам одобренье Штатов принесет.

В заключение Вульф сделал величественный жест, взмахнув в воздухе правой рукой, как д'Артаньян, свидетельствующий свое почтение королеве. Сходство усиливало еще и то, что легкий ветерок, проникающий в распахнутое окно его кабинета, как будто сквозь окна Версальского дворца, слегка играл его красивыми волнистыми волосами; зная об этом, он сам с известной долей кокетства подставлял голову его порывам. Под дружные аплодисменты он опустил руку и, сделав вид, что лишь сейчас заметил присутствие Тирена, повернулся и устремил на него свой затуманенный взор.

— Лекция по актерскому мастерству в дипломатии…

Тирен от души рассмеялся. Его коллега из торгового отдела был веселым парнем. Он пользовался популярностью у подчиненных, и все сотрудники посольства ценили его остроумие, блистательные застольные речи и прекрасные деловые качества. Дамы были от него в восторге. О нем ходило много слухов, довольно-таки неприличных для зрелого дипломата — ему было уже 45 лет,— к тому же женатого и имеющего почти уже взрослых детей. Одна история зашла слишком далеко, и разразился целый скандал — жена аргентинского дипломата бросилась под поезд в метро. Ее муж не стал скрывать, что она была ему неверна. Имен он не называл. Тем не менее ходили упорные слухи, что ее соблазнитель — «высокий белокурый швед с Рю Барбе-де-Жуи». Вульф не пытался ничего опровергать, но с тех пор, как это получило огласку, стал осторожнее.

Тирен достал приглашение.

— Ты пойдешь? Кажется, тебя тоже пригласили?

— Да, но я не смогу. Сегодня вечером я занят.

Тирену показалось, что в его голосе звучат тревожные нотки и на лице появилось выражение беспокойства. Вульф между тем продолжал:

— Я жду гостей. Две высокие договаривающиеся стороны соберутся сегодня вечером за нашим обеденным столом, и меня попросили сыграть роль, так сказать, катализатора в крупной сделке между сыновьями Севера и их восточными коллегами из Страны восходящего солнца…

С этими словами он встал и направился к сейфу, дверца которого была приоткрыта. Вынув стопку бумаг, он полистал их, нашел нужную и, держа ее подобно старинному свитку на полусогнутой руке, торжественно прочел: «Меморандум относительно интегрированных автоматических систем управления ракет, разработанных «А/О Дейта Синхроник»: «СЕКРЕТНО»… Хлопнув несколько раз пачкой бумаг по свободной руке, он снова убрал их в сейф, закрыл дверцу и несколькими быстрыми поворотами специального колесика установил цифровой замок в нулевое положение. Обернувшись, он продолжал:

— Обязан обеспечить приятную обстановку и подходящее настроение, изысканное угощение, вина, познакомить с очаровательной хозяйкой…— Он вдруг умолк, как будто что-то вспомнил, медленно повернул голову к Мадлен и пристально посмотрел на нее. В глазах его появилось просительное выражение.

— Мадлен, ты должна была заказать мне билеты в театр на завтра…

Она, казалось, была смущена:

— Но, Виктор, я же тебе говорила — кассы были закрыты. Они открываются только после обеда.

— Да-да, помню,— он кивнул.— И я ответил тогда, что сам этим займусь. Так?

— Точно.— Было такое впечатление, будто она вотвот расхохочется. По всей видимости, она прекрасно знала, что за этим последует.— И теперь ты хотел бы попросить меня о небольшой услуге?…

— Верно.— Он выпрямился.— Господи! Представляешь, Мадлен, я совсем забыл купить вино…

Она притворно тяжело вздохнула, спрыгнула с края стола и подставила руки, как будто приготовившись поймать мяч. Вульф извлек из кармана ключи от машины и точным броском переправил их ей. Мадлен направилась к двери.

— Дюжину,— сказал Вульф.— Шато Мулине урожая 74 года — мсье Феликс, Рю де Бургонь. Скажи, что это для меня, и не забудь захватить счет.

— А что потом делать с машиной?

— Поставь, где обычно. И после этого можешь считать себя на сегодня свободной.

Она кинула взгляд на свои маленькие бриллиантовые часики на узком, негнущемся золотом браслете, надула губки и недовольно тряхнула головой, так что коротко остриженные каштановые волосы рассыпались.

— Между прочим, к тому времени я бы и так уже освободилась. Ну да ладно — а как с ключами?

— Запри машину, а ключи отдай мадам Ляпуш в цветочном магазинчике возле стоянки. Передай ей от меня привет и скажи, что я заберу их,— он взглянул на часы,— без четверти шесть.

— О'кей.— Она сделала шаг к двери.

— Да, Мадлен, и попроси ее сделать букет покрасивее — белые и красные гвоздики,— это для японцев. И счет…

— О'кей, красные и белые гвоздики, и не забыть счет.

— Да, и еще один букет — голубые и желтые ирисы.

— О'кей, голубые и желтые ирисы. И счет?

— Конечно. И кроме того — небольшой букетик красных роз; счета не надо.

Она вопросительно взглянула на него.

— Счета не надо?

— Нет, это тебе.— Он со смехом взмахнул рукой, давая понять, что инструктаж окончен. Стен Винге тоже хихикнул.

— Восхитительно,— сказал он. Потом, слегка помешкав, встал.— Ну, думаю, мне тоже пора — я еще должен проштудировать бюллетень ЕАСТ[3] перед уходом. Боюсь, мамочка будет волноваться.— С извиняющейся улыбкой он вышел из кабинета и так осторожно прикрыл за собой дверь, как будто боялся прищемить хвост.

— Вот видишь — навязался такой тип на мою шею. Ну, ничего, когда-нибудь он действительно зарвется, и тогда, черт подери…

— И тогда, черт подери…? — вопросительно сказал Тирен.

— И тогда уж точно вылетит отсюда. Я как раз собираю материалы…

— Собираешь — что?

— Ну, материалы. Записываю все, что так или иначе можно поставить ему в вину. Сейчас покажу.— Он подошел к столу, выдвинул ящик и достал записную книжку Быстро пролистнув ее, как за несколько минут до этого меморандум, он продолжал: — Я называю эту книжку «Бесчестные свидетельские показания о Винте». Здесь зафиксированы почти все компрометирующие его факты, о которых мне известно,— от нескольких грубых ошибок в справках, подготовленных им для Совета по экспорту и делегации ОЭСР[4], до походов в кино на порнографические фильмы в рабочее время.

— Бесчестные показания?

— Ну да, конечно.— Вульф, казалось, нисколько не был смущен.— Разумеется, не слишком честно и красиво заниматься подобными вещами за спиной собственного сотрудника, однако какой-никакой, но это все же способ избавиться от него. Да, между прочим,— он вдруг просиял,— а как ты думаешь, с точки зрения национальной безопасности — он не представляет никакого интереса?

— Ты имеешь в виду…?

— Вот именно.

— В этом отношении я ничего не могу исключать. Однако хочу тебе заметить, я ведь не из Полиции безопасности. А Винге догадывается, чем ты занимаешься?

— Думаю, что да. Хотя я и пытаюсь все время притворяться.

— Ну конечно, ты ведь отличный актер.

Последовала короткая напряженная пауза. Вульф постарался разрядить обстановку очередной шуткой:

— Ну, ладно, вернемся к вернисажу в Культурном Центре.— Он положил записную книжку обратно в ящик и подошел к Тирену.— Я действительно не успею туда, хотя и хотелось бы. Графика — забавная вещь. Ты ведь знаешь, у нас в Швеции, если мечтаешь разбогатеть, едва ли не самое лучшее — вкладывать деньги в графику. Это почти такое же верное дело, как лотерея…

Их взгляды встретились — глаза Вульфа весело поблескивали, и Тирен не смог удержать смеха. Он обнял приятеля за плечи, дружески встряхнул и сказал:

— О'кей, старина, придется, видно, мне принести себя в жертву. Я передам твои сожаления и объясню, что интересы государства требуют твоего присутствия в другом месте.— Он направился было к двери, но внезапно остановился и обернулся.— Да, Виктор, что касается этой тетрадки. Если хочешь послушать добрый совет старого друга, отдай ее туда, где у нас обычно уничтожают секретные документы, и давай никогда больше не будем об этом вспоминать.

По дороге на свой этаж он то и дело сталкивался с сотрудниками посольства, которые с озабоченным видом с плащами в одной руке и портфелями в другой спешили к выходу из здания. Про себя он отметил, это — практически всегда одни и те же люди, которые, видно, никак не могут приспособиться к времени работы учреждений во Франции и считают сверхурочной каждую минуту после того, как пробило пять. Сам он уже давно привык задерживаться по меньшей мере до шести, а то и дольше. Эти полчаса были для него самыми спокойными за весь рабочий день. Именно в это время он мог набросать себе план на завтра, написать пару личных писем, подготовиться к докладу, полистать шведские журналы, изучить «Курьер МИД» — точку зрения родного министерства на события в разных уголках земного шара и заодно узнать на его страницах, как обстоят дела с карьерой у старых товарищей по работе.

Он снова достал шерри и уселся на свое излюбленное место у стеклянного столика. Открыв бутылку, он плеснул немного в стакан и, сделав глоток, слегка помедлил, прежде чем проглотить вино, с наслаждением чувствуя, как оно приятно обволакивает язык и небо. Он размышлял о том, что ждет его впереди. Будучи на несколько лет младше Вульфа, Тирен продвигался по служебной лестнице значительно быстрее своего коллеги. Получив дипломатическое образование, он был назначен вторым секретарем посольства в Лиме, где в его обязанности входило оказание помощи живущим там соотечественникам, подвергшимся разбою или грабежу. Вслед за этим с него сошло семь потов в раскаленном от солнца Бомбее, а попав затем в Варшаву, он впервые узнал, что такое трескучие польские морозы. Да уж, поистине, как любили шутить дипломаты, распределение вакантных должностей за границей происходило с учетом погодных условий стран — чтобы никто не мог пожаловаться на несправедливость начальства. Кто-то мудро решил, что пара лет невыносимой жары в Нью-Дели обязательно должны быть компенсированы пребыванием в ледяном холоде где-нибудь поблизости от Полярного круга. Тирен прихлебнул вино,— все же та поездка в Варшаву много значила в его жизни. В то время ему было тридцать лет, тогда же он женился и у них родился первый ребенок, за которым вскоре появились и остальные. Он мягко улыбнулся своим воспоминаниям. После Варшавы все тоже было вполне успешно — первый секретарь посольства в Оттаве, потом несколько лет дома в МИД, секретарем департамента, затем три года в Лондоне, пять в Италии — советником посольства,— и снова в Швеции — советником канцелярии[5]. И вот — Париж. Еще несколько лет и…

Он встал, подошел к окну и посмотрел на флигель посла с зеленым садиком под окнами. Последние лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь тучи, оставляли на листьях причудливые отблески. Открыв окно, он несколько раз с удовольствием вдохнул свежий прохладный воздух. Однако, конечно, не здесь,— продолжил он свои размышления. А где? Лучше, конечно, не так далеко от дома — где-нибудь в Копенгагене, в Осло, можно в Хельсинки… Но когда? Еще до того, как стукнет пятьдесят? Ну что ж, может быть, если, конечно, фея счастья с помощью какой-нибудь всемогущей инстанции взмахнет волшебной палочкой и возьмет его под свое покровительство. Вот с Вульфом — другое дело. Можно с уверенностью предсказать, что уж кому-кому, а ему ни за что не светит стать послом…

В этот момент раздался телефонный звонок, и резкий звук подействовал на приятный ход его мыслей так же, как щетка уборщицы на искусно сплетенную паутину. Он подошел к столу и взял трубку.

— Тирен слушает.

Пытаясь вновь вернуться к действительности, он придал своему голосу оттенок холодной деловитости.

— Джон, это я — Эльза Вульф.— Слышно было, что она сильно взволнована. Каждое спокойное слово давалось ей, по-видимому, с большим трудом.— Джон, ты меня слышишь? Случилось нечто ужасное…

— Да-да, я слышу.— В мозгу его забрезжило сразу несколько неприятных догадок.— В чем дело, Эльза?

На том конце провода замолчали. Он представил себе, как Эльза делает усилие, чтобы взять себя в руки.

— Джон, Виктор мертв.

— Он… он разбился?

— Нет-нет, он вернулся домой как всегда. Но потом… его кто-то убил.

2

Вторник, 13 октября, около 18.30

Тирен вздрогнул. Прикрыв глаза, он постарался собраться с мыслями. Он слышал, как Эльза Вульф тяжело задышала в трубку, стараясь сдержать рыдания. Наконец он пришел в себя.

— Слушай меня, Эльза, — сказал он и сам поразился, насколько спокойно прозвучал его голос.— Для начала — попытайся коротко ответить на мои вопросы. Ты сама не пострадала?

— Нет, Джон, со мной все в порядке, это Виктор… его убили… Кто-то ударил его ножом в затылок…

— Ты звонила в полицию?

— Нет. Прежде я решила сообщить тебе…

— Хорошо. Я займусь этим делом. Ты видела, как все это случилось?

— Нет, Джон, я нашла его в машине — в гараже,— он незадолго перед этим приехал. Он лежал в багажнике…

— В багажнике? — Тирен почувствовал, что ему не хватает воздуха.

— Да.

— Постарайся как можно более связно рассказать мне все, что знаешь. Ты сказала, что он вернулся домой,— ты сама его видела?

— Да, я видела, как он въехал в гараж. Я в это время была на кухне — раскладывала на подносе канапе: мы ждали сегодня гостей…

— Знаю. Итак, ты была на кухне?

— Да. Виктор въехал в ворота и остановился перед гаражом. Потом вылез из машины и открыл гараж. Снова сел в машину и въехал внутрь. Я как раз покончила с канапе и отнесла поднос в холодильник. Когда я вернулась к окну и взглянула на гараж, ворота были закрыты, а Виктора не было видно. Сперва я подумала, что он как раз входит в дом, но тут же как-то интуитивно почувствовала, что что-то здесь не так, что-то случилось… Не знаю, почему у меня появилось это ощущение. Может быть, потому, что я подсознательно ожидала увидеть его идущим к дому? Ведь поставить поднос в холодильник — это не больше нескольких секунд. Я снова занялась канапе, время от времени поглядывая на входную дверь — ведь если бы он уже был в доме, я бы это слышала. Потом мне пришло в голову, что он каким-то образом умудрился случайно запереться в гараже и не может выйти. Изнутри гараж открывается нажатием кнопки, и могло случиться, что ворота вдруг захлопнулись и замок заело. Я решила выйти и посмотреть.

Голос Эльзы Вульф внезапно смолк, и ему пришлось несколько раз окликнуть ее, прежде чем она вновь ответила:

— Джон, ты слышишь меня?

— Да-да. Ты вышла…

— Да, я взяла свои ключи от машины, спустилась к гаражу и открыла ворота. Ты знаешь, как они у нас действуют?

— Сейчас это не важно. Итак, ты открыла ворота…

— Да. Машина стояла там, но Виктора нигде не было. Я ничего не могла понять. Потом я подумала, что он, быть может, пошел посмотреть цветы — в воскресенье он посадил несколько кустов роз и аккуратно их поливал. Они росли на лужайке за гаражом. Я прошла туда, затем осмотрела весь сад и, обогнув дом, вернулась к гаражу. Виктор бесследно исчез. Тогда я вышла на улицу и осмотрелась. Там его тоже не было — лишь ребятишки гоняли мяч, да в дальнем конце стояли и беседовали дамы. Я в третий раз вернулась к гаражу и вошла внутрь, не зная, что и думать. Чисто машинально, просто чтобы хоть что-то сделать, я открыла багажник. Он был заперт, и мне пришлось отпереть его своим ключом. Виктор лежал в багажнике… съежившись, маленький, как ребенок. В затылке у него торчал нож… я увидела кровь… немного… вокруг того места, куда его ударили… темное пятно в волосах вокруг ножа.

Она умолкла. Ее тяжелое прерывистое дыхание гулко отдавалось в трубке. Он не торопил ее, давая успокоиться, и немного погодя она продолжала:

— Потом я действовала как во сне. В багажнике возле тела Виктора стояла винная коробка, а в машине лежало несколько букетов цветов. Я вынула коробку и отнесла ее в дом. Я была в каком-то трансе… Как лунатик, я снова спустилась в гараж, чтобы захватить цветы. Открыв машину, я взяла букеты и снова ее заперла, чтобы все было так, как в тот момент, когда я его нашла. Захлопнула багажник. Заперла его, закрыла ворота гаража. Делая все это, я постоянно думала о том, что нельзя ничего передвигать, чтобы не уничтожить следов. Я опять поднялась в кухню с цветами, достала две вазы и поставила в них букеты. Все это время я думала и действовала, как будто находясь в каком-то вакууме. «Все должно быть сделано так, как ты хотел…— думала я.— Прекрасно, что ты позаботился о цветах. Я выполняю свой… даже если ты теперь не… Я знаю, как это важно для тебя…»

Тирен понял, что она вот-вот снова расплачется, и резко прервал ее:

— Слушай, Эльза. Почему ты не позвонила ни в «Скорую помощь», ни в полицию, ни мне — по крайней мере, не позвонила сразу? Быть может, потеряно драгоценное время…

Она всхлипнула:

— Я была как в тумане, Джон. Как только я смогла наконец взять себя в руки, я сразу же подумала, что надо позвонить тебе. Понимаешь, я не знала точно, что должна делать; но ведь Виктор дипломат, и я подумала, что раз ты… поскольку в твоей компетенции заниматься серьезными… инцидентами, то я и решила, что должна позвонить тебе. Слава Богу, ты еще был в посольстве…

— Это чистая случайность — еще пять минут, и я бы уже уехал в Культурный Центр. Послушай, Эльза, это очень важно: сколько времени прошло, прежде чем ты мне позвонила?

Она немного помедлила с ответом:

— Когда я увидела, что он въезжает в гараж, я взглянула на часы. Было семь минут седьмого. Сейчас на них 18.26.

— На моих — тоже,— сухо отозвался он.

Тирен стиснул зубы. Губы его вытянулись в узенькую жесткую полоску. Она не звонила четверть часа. Целых пятнадцать минут бездействия! Почему она была так уверена, когда нашла Виктора, что ему уже нельзя ничем помочь? Удар ножом в шею вовсе не означает, что смерть наступает мгновенно… Может быть, он еще жив? Он сказал:

— Почему ты решила, что он мертв? Отвечай скорее, Эльза,— может, он еще жив и его надо отправить в больницу.

— Нет, Джон, он мертв.— В голосе ее не было ни тени колебаний; это прозвучало как диагноз врача.— Я повернула к себе его лицо. Глаза были открыты, взгляд остекленел. Я увидела, что уже слишком поздно… Думаешь, я вела бы себя так в противном случае? Но я знала, понимаешь, знала.

Он почувствовал, что верит ей; она говорила убедительно — ошибки быть не могло. Теперь следовало решать, что делать дальше. Он сказал:

— Ты не знаешь, каким образом можно связаться с вашими гостями? В какой гостинице они остановились? Между прочим, когда вы их ждали?

— К восьми. Я не знаю, где они живут. Должны прийти восемь человек — коммерсанты и промышленники. Приглашал их сам Виктор. Ничего, все как-нибудь устроится, все будет хорошо…

— Будет хорошо?! — Вопрос прозвучал резко, как удар хлыста.

— Да. С ними ведь теперь все равно не свяжешься. Сделать ничего нельзя — они придут. Я думаю, что справлюсь. Я должна справиться — ради Виктора.

— Но…— он был озадачен.— Ты что, не понимаешь, что через полчаса у тебя весь дом будет полон полиции, корреспондентов, агентов ДСТ[6] — допросы, юпитеры, вспышки фотоаппаратов…

— Я знаю.— Несколько секунд она помолчала, потом продолжила. Голос ее звучал теперь ясно и отчетливо: — Я все это предвидела. Но гостиная и столовая расположены в противоположном крыле дома, а вход отгорожен от сада высокой живой изгородью. Никто

и не заметит, что возле гаража происходит что-то необычное. Джон, этой встрече мой муж придавал большое значение, я не могу его подвести. Он говорил, что речь идет об одном проекте, очень важном с точки зрения интересов шведской торговли, причем не Только в Японии, но и вообще.— В ее голосе появились просительные нотки: — Джон, я уверена, что обязательно справлюсь, если ты мне поможешь… Мне кажется, я решилась в тот самый момент, когда увидела цветы…

Тирен чувствовал себя совершенно обескураженным. Она что, сошла с ума? Неужели она всерьез думает, что все может пройти так, будто ничего не произошло? Мысли одна за другой проносились в его голове с быстротою молнии. Прием следовало отменить — это вполне очевидно. Но каким образом? Как, черт возьми, связаться с гостями и объяснить им все до тех пор, пока они еще не пришли? Это было невозможно. Внезапно он понял, что надо делать. Прежде всего, прекратить этот жуткий разговор и принять кое-какие меры. Он сказал:

— Слушай меня, Эльза. Я обо всем позабочусь. Сама ничего не предпринимай. Когда я покончу со всем, что мне надо сделать, я приеду и дождусь с тобой гостей. А там — посмотрим. Да, а ты тем временем прими что-нибудь успокаивающее. Ну, все, я кладу трубку.

— Спасибо, Джон,— просто ответила она. В трубке раздались гудки.

Пока они говорили, на улице уже заметно стемнело. Тирен встал, включил свет, снова сел за стол, зажег настольную лампу и пододвинул к себе рабочий блокнот. Пометив время разговора с Эльзой Вульф — 18.24-18.31,— он вкратце, в нескольких словах записал его содержание. Потом он снова взял телефон — на этот раз аппарат прямой связи с МИД в Стокгольме — и набрал номер. Последовало несколько сигналов, прежде чем трубку сняли и резкий женский голос ответил:

— Министерство иностранных дел, дежурный.

Он откашлялся:

— Джон Тирен, Париж,— сказал он.— Могу я говорить с начальником службы безопасности?

— Простите?

— Будьте добры, соедините меня с советником канцелярии Зеттерхольмом.

— Советник уже ушел. Я видела, как он выходил из здания около часа назад. Не могу ли я принять у вас сообщение?

— Разумеется, милочка, можете. Попытайтесь как можно скорее связаться с ним и попросите сразу же перезвонить мне — Джону Тирену, посольство в Париже. Ближайшие пятнадцать — двадцать минут я буду у себя в кабинете. Если за это время вы его не разыщете, попросите позвонить послу на квартиру. Вы все поняли?

Она испуганно пробормотала: «Да-да, конечно». Он повесил трубку, сделал в блокноте пометку о времени разговора, придвинул другой аппарат и набрал номер. К телефону подошел сам посол.

— Это Тирен. Случилось кое-что весьма неприятное,— сказал, он.— Я буду краток — полчаса назад Виктор Вульф убит в собственном гараже в Шату. Только что мне звонила его жена.

В трубке несколько секунд слышалось только тяжелое свистящее дыхание. Потом раздался голос посла, на удивление четкий и ясный:

— О, дьявол,— сказал он.— Ведь это тот, что… бедняжка — она, верно, ревновала и отомстила ему за аргентинку…— Тирен попытался прервать его, однако посол, сердито сопя, продолжал: — Повадился кувшин… Ненавижу скандалы. Сколько времени мы можем скрывать это? Нам необходимо подготовить какое-то…

Наконец Тирену удалось его перебить:

— Это не жена. Видимо, кто-то посторонний. Пока, по крайней мере, все представляется так, однако у меня еще слишком мало сведений. Я связался с МИД, но Зеттерхольм уже ушел,— он должен перезвонить мне, как только его найдут. Если к тому времени меня уже не будет на месте — мне надо немедленно кое-что предпринять,— он свяжется с тобой. Хорошо?

— Да, конечно. Все верно. Но, черт возьми…

Тирен, отбросив приличия, вновь перебил его:

— Вот именно, черт возьми. Но теперь — у меня все. Буду держать тебя в курсе.

Не дожидаясь ответа, он нажал на рычаг и приготовился вновь набрать номер. 18.36. Трубку сняли сразу же, и он понял, что попал как раз на того человека, который был ему сейчас нужен. Комиссар Бурье был работягой и даже вечером не отрывался от письменного стола в квартирке на бульваре Сен-Жермен, как раз на полпути между шведским посольством и местом своей службы на Кэ-д'Орфевр. Как только Бурье услышал, кто говорит, его угрюмый голос тотчас же потеплел.

— А, Джон, что-то ты сегодня зачастил,— сказал он.— Ну что, дружище, звонишь договориться по поводу тенниса? Да, кстати, мы посылали машину, но она вернулась ни с чем — так что мадам Сторм может быть спокойна…

Тирену наконец удалось вставить слово.

— Речь идет об убийстве,— сказал он.

Бурье сразу же умолк.

— В посольстве? — выдохнул он немного погодя.

— Нет. Я сейчас расскажу тебе все, что знаю сам.— И он в сжатой форме пересказал, что сообщила ему о случившемся Эльза Вульф. Закончил он вопросом: — Делом, по-видимому, займется местная полиция, я правильно понимаю?

— Да. Это входит в их компетенцию…— Комиссар слегка помедлил.— Однако в данном случае — учитывая, кем являлся убитый и мою обязанность поддерживать связь с посольством,— я мог бы, если тебе это надо, некоторым образом оказывать кое-какое влияние на ход следствия. Ты, вероятно, сам хотел бы подключиться к работе?

— Да,— сказал Тирен,— непременно. Я бы хотел знать все о ходе расследования — желательно, даже мелкие детали. Пока это все.— Он немного помолчал и добавил: — Ведь мы еще не знаем, кто преступник — или преступники,— не знаем, каковы мотивы убийства. И могут возникнуть различного рода затруднения, связанные с дипломатическим иммунитетом.

— Разумеется. Ты хочешь, чтобы я сообщил обо всем в полицию Шату, или ты сделаешь это сам?

Тирен несколько секунд подумал.

— Вообще-то, я должен был бы сам. С другой стороны, дел у меня сейчас по горло, а времени — в обрез. Вечер мне, по-видимому, придется провести в доме Вульфа — там сегодня будут происходить довольно-таки жутковатые события.— Наконец, он все взвесил и принял решение: — Будь добр, позвони в полицию сам. Скажи, что если им это понадобится — я всегда к их услугам.

— Ясно.— Он уже, видимо, хотел положить трубку, но вдруг что-то вспомнил: — Адрес, черт возьми…

— Авеню де Потен, 23.

— Потен — фу, черт знает что, а не название улицы. Авеню де Путан — куда лучше. А раньше она называлась Авеню де Петен — потому и подобрали такое название, чтобы поменьше изменений. Типично во французском стиле, верно?

Кладя трубку, Тирен все еще слышал раскатистый смех комиссара. 18.42. Он снова набрал номер.

— Кэ-д'Орсей[7], дежурный.

Тирен попросил соединить его с начальником соответствующего отдела. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем в трубке наконец послышался грубый металлический голос, но Тирен тем не менее обрадовался, что застал на месте в это время именно того человека, который был ему сейчас нужен. Он в третий раз за последнее время вкратце рассказал о случившемся и о тех мерах, которые уже успел предпринять. Коллега из службы безопасности французского министерства иностранных дел удовлетворенно хмыкнул и сказал, что полностью уяснил себе суть дела.

— Вы согласуете все с префектурой?

— Разумеется.— Он помолчал.— Я попрошу ДСТ связаться с вами — думаю, это будет буквально через несколько минут,— они, вероятно, захотят задать вам пару вопросов.

— Прекрасно.— На всякий случай, чтобы сэкономить время, Тирен дал ему свой прямой номер.

Расслабившись, он откинулся на спинку кресла и несколько секунд размышлял. Да, несомненно, поехать в Шату — сейчас самое правильное. По крайней мере, если потребуется его присутствие, он всегда будет под рукой. Кроме того, что гораздо более важно, он сможет контролировать развитие событий. Вдохновленный последним разговором, он все больше укреплялся в своем первоначальном довольно смутном намерении принять участие в расследовании. Вдобавок ко всему, это входило в его проклятые обязанности. Ведь неизвестно, кто убийца, где он скрывается, зачем совершил это преступление… Как ни неприятно, но следы могут привести и в посольство.

Раздумья прервал телефонный звонок. Звонили по прямому проводу из Стокгольма. Это был Зеттерхольм.

— Какого дьявола, что за спешка,— гремел советник канцелярии.— Я только собирался засесть, как обычно, за бридж…

— Что ж, сейчас получишь полную руку козырей,-раздраженно прервал его Тирен.— Если звонишь из министерства, можешь включить магнитофон, хотя нет, наверное, после пяти там ничего не работает.

— Ладно, выкладывай и постарайся покороче.— Зеттерхольм, по-видимому, также был не в лучшем настроении.

Тирен начал рассказывать. Поскольку сегодня ему пришлось повторять все это уже несколько раз, формулировки выходили четкими и ясными. Одновременно он автоматически пометил в блокноте: «Звонок в МИД Зеттерхольму, 18.46. Подтвердить телексом». Он все еще говорил, когда зазвонил другой телефон. Подняв трубку, он, сделав паузу в рассказе, ответил: «Тирен слушает, будьте любезны подождать», и отложил трубку на стол. Закончив разговор со Стокгольмом, он снова взял ее и поднес к уху. Звонили из ДСТ.

— Мсье советник, есть ли у вас какие-нибудь основания считать, что убийство вашего коллеги в той или иной степени носит политический характер?

— Не знаю. Мне не известно ничего сверх того, что я уже сообщил. Однако, мне кажется, вы сможете получить более полную информацию, если пошлете кого-нибудь из своих людей в Шату, когда начнется расследование. Те, кто уже принюхался, лучше различают запахи…

Человек на том конце провода рассмеялся:

— Прекрасно сказано, мсье. Обещаю вам, что кто-нибудь из нас обязательно будет там и — ха-ха — поработает носом. Да, прекрасно сказано…— Он повесил трубку.

18.54. Тирен задумался. Насколько он мог судить, он сделал почти все, что необходимо было сделать в подобном случае. Остался еще один формальный и несколько неформальных звонков. Он решил начать с неформальных, заглянул в телефонный справочник и отыскал домашний номер Стена Винге. Ответил ему женский голос с типично французской повышающейся интонацией:

— Алл-о-о.

Несмотря на это, чисто интуитивно он почувствовал, что это не француженка,— да и кто бы мог всерьез подумать, что Стену Винге наносят визиты дамы. Поэтому он сразу же перешел на шведский:

— Добрый вечер. Говорит Джон Тирен из посольства. Можно попросить Стена Винге?

— Это его мама,— ответил голос.— Как это мило, что вы звоните — да еще так поздно. Он что-нибудь должен был сделать?

— Как это…? То есть, я имею в виду, в каком смысле — что-то сделать?

— Видите ли, он постоянно жалуется, что не может брать работу на дом, ну, знаете, как домашнее задание, что ли? А он так бы этого хотел! Он рассказывает, что работает целыми днями, но вечером, к сожалению, его услугами никогда не пользуются. А вы же должны знать — он честолюбив, очень честолюбив.

Тирен уже несколько раз тщетно пытался прервать ее. Теперь это ему наконец удалось.

— Мы очень ценим Стена,— сказал он.

— Как это мило!

— Однако сейчас мне бы хотелось сказать ему пару слов — речь идет об очень важном… домашнем задании.

— Да-да,— захлопотала она.— Конечно. Подумайте, как удачно, он только что вошел. Я сейчас, быстренько…— Он услышал, как она крикнула куда-то в глубь дома или квартиры: — Стен, тебя зовут, Сте-ен…

Послышались приближающиеся шаги и шорох пальцев, берущих трубку.

— Да-а, Стен Винте слушает.

— Стен, это Джон Тирен. Слушай, ты сидишь?

— Не-ет, но я могу сесть — уже сижу.

— Стен, твой начальник мертв; почти час назад Виктора убили.

В трубке. прямо в ухо ему тяжело задышали — довольно долгое время ничего, кроме этого пыхтения, не было слышно. Наконец Тирену это надоело, и он продолжал:

— Я просто хотел поставить тебя в известность. Ты, вероятно, лучше знаешь, что тебе нужно теперь сделать — сейчас, или позже, вечером, а может быть, завтра. Ведь ты его ближайший помощник. Вероятно, тебе придется на какое-то время принять дела, по крайней мере на первых порах, пока…— Он умолк, не желая заранее касаться того, что подобного рода заместительство, по всей видимости, продлится недолго.

Наконец с той стороны провода последовала реакция. Голос Винте звучал строго и серьезно:

— Ясно, Джон, я все понял. Однако это все так… невероятно. Хотя,— тут Тирену показалось, что тон собеседника изменился и стал слегка ироничным,— думаю, что мамочка будет… м-м-м, весьма довольна…— С этими словами он повесил трубку.

Тирен снова откинулся в кресле. Разговор его смутил, однако он решил, что подобная реакция вызвана, по всей видимости, абсурдностью самой ситуации. Итак — это был первый звонок. Он записал время его окончания — 18.59. О следующем никакой пометки не последовало — он звонил Стелле.

— Стелла?

— Да.

— Я буду сегодня поздно.— Он вздохнул.

— Когда?

— Не знаю. Произошла одна неприятность. Расскажу, когда вернусь. Нас это не особо касается, однако я обязан кое-что выяснить лично.

— Да, конечно, дорогой. Надеюсь, тебе удастся что-нибудь перехватить?

— Не беспокойся, как-нибудь устроюсь,— сказал он, и в голосе его прозвучали нежные нотки.— А когда все окончится, я думаю, мы сможем заняться кое-чем приятным.

— Посмотрим.

Он встал из-за стола, подошел к столику для посетителей, налил себе шерри, медленно, с удовольствием выпил, снова вернулся к письменному столу и нашел домашний номер пресс-атташе. Он позвонил и сразу же понял, что попал не вовремя. Тем не менее Бельфраж терпеливо выслушал его и пообещал со своей стороны всяческое содействие, что касается контактов с французской и шведской прессой.

— Не беспокойся,— сказал он.— С журналистами я все улажу.

На этом разговор закончился. Тирен снова позвонил послу — на этот раз на квартиру — и представил обстоятельный отчет о том, что уже успел предпринять.

— Хорошо,— сказал посол.— Отлично. Действуй и дальше, как считаешь нужным… Но, черт возьми,— никаких скандалов. Да ты и сам понимаешь, как это неприятно,— только этого нам еще не хватало… Сам я еще никогда не бывал в подобной ситуации, за исключением тех случаев с посольством ФРГ и убийством югославского посла — да и то лишь постольку-поскольку,— но мне и этого хватило, черт подери! Так что я очень прошу тебя, Джон, никаких скандалов… Мне вовсе не светит оказаться в такой же ситуации.

Джон Тирен осторожно повесил трубку и записал: «Отчитался в своих действиях послу — он взглянул на часы — в 19.07». Пора уже торопиться, подумал он, мне нужно быть в Шату раньше, чем подъедут эти бизнесмены.

Он потушил свет в кабинете, запер дверь и спустился на лифте к выходу.

3

Вторник, 13 октября, 19.00

Магда Винге закончила снимать тонкий, как листок, слой воска и критически осмотрела результат операции. Определенно, птичье крыло стало теперь более гибким. Ей трудно было сосредоточиться на работе, поскольку она все время старалась расслышать разговор по телефону в гостиной. Однако Стен говорил так мало, лишь время от времени вставлял слово, да вдобавок еще так тихо, что она почти совсем не поняла содержания беседы. Она смирилась и решила подождать, пока он закончит. Наверняка это было что-то весьма важное — ведь звонили так поздно и вдобавок человек, занимающий второй пост в посольстве. Она сделала шаг назад и еще раз полюбовалась своей работой. Потом зажгла спичку и поднесла ее к обработанной поверхности; подержав ее так несколько секунд и подождав, пока воск размягчится, она задула пламя и начала кончиками пальцев, смоченными в масле, легонько поглаживать крыло, чтобы убрать следы ножа.

Она сидела в общей комнате их с сыном четырехкомнатной квартиры, расположенной в не так давно приобретенном посольством доме близ Рю де Лоншан в фешенебельном пригороде Парижа — Нейи. Здесь в различных удобных квартирах — от однокомнатной с маленькой кухонькой до солидных пяти— и шестикомнатных — жили почти исключительно работники шведского посольства.

На столе перед ней лежали разноцветные куски воска, набор ножей, заостренные колышки и овальные резцы, которые вообще-то употребляются при резьбе по дереву, однако были вполне применимы и в ее хобби — изготовлении восковых скульптур. Она работала с уже раскрашенными пластинами, которые сама же и делала из обычного воска. Конечно, некоторые шарлатаны, как она их называла, сначала лепят фигуры и лишь потом их раскрашивают, но такой способ обработки вызывал у нее лишь презрение. Ведь при нем полностью игнорируется игра и сверкание красок и утрачивается эффект художественной целостности. В стенном шкафу со стеклянными дверцами выставлены на всеобщее обозрение ее творения, которые, как ей самой казалось, весьма оживляют интерьер. Там были сверкающие перламутром цветы, олени, черные медведи-гризли, отливающие голубизной белые медведи на дрейфующих льдинах, бабочки и прочие насекомые, птицы,— многие действительно существующие в природе представители флоры и фауны, другие — продукты ее богатой фантазии. Она любит ваять, да и запах разогретого воска ей очень нравится.

Магда услышала, что сын положил трубку, и обернулась на звук его шагов. Ей показалось, что он взволнован.

— В чем дело, Стен, сыночек? — с тревогой спросила она.

— Случилось кое-что серьезное, мамочка,— ответил он.— Виктор Вульф мертв.

У нее на мгновение перехватило дыхание.

— Как?! Мальчик мой, неужели советник… умер?!

— Его нашли мертвым в собственной квартире, вернее, в гараже.— Стен казался явно смущенным, почти испуганным.— Что мне теперь делать, мамочка? Тирен намекнул, что мне следовало бы что-нибудь предпринять уже сегодня вечером.

Она отложила резец, который все еще держала в руках, подошла к креслу и села.

— Присядь-ка, Стен,— велела она.

Она глубоко вздохнула, выпустив воздух через уголки рта. Стен тяжело опустился в кресло напротив. Беспомощный взгляд его скользил по комнате. Магда Винге попыталась осмыслить ситуацию.

— Прежде всего, что это означает для тебя! — спросила она.

— Тирен считает, что я должен принять дела… на какое-то время. Это так невероятно, мама. Все случилось так неожиданно…

Она внезапно посерьезнела, голос стал деловитым:

— Сердце?

— Нет, Тирен сказал, что его убили.

— Убили! — Она снова тяжело, со свистом, вздохнула. Видно было, что она испугана.— Ну и жизнь,— прошептала она.— Стен, мальчик мой, у тебя такая опасная работа…

Он сделал протестующий жест, выставив перед собой руки, как будто защищаясь ими от грозящей опасности.

— Нет-нет, что ты, мама, не у меня — такое случается только с важными персонами.

Она выпрямилась в кресле и строго взглянула на него.

— Ты и есть — важная персона, а после всего этого станешь еще заметнее. Ты же знаешь, какие планы строили мы с твоим папочкой, когда решили, что ты должен стать дипломатом. Мы так и думали, что в своей области ты должен достичь самых высоких постов; и он и я — мы делали все для этого,— вплоть до самой его смерти. И вот — ты почти что у цели. Но ты должен показать, что достоин этого поста. Ты обязан собраться, быть решительным, мужественным — ради блага нашей страны, ради меня, ради себя самого. Ты слышишь меня, Стен?

— Да, мамочка. Но, боюсь, ничего из этого не выйдет.

— Никаких колебаний.— Она встала и начала расхаживать взад-вперед по комнате.— Разве советник Тирен только что не намекнул тебе на это? — Она остановилась перед ним и с нежностью взглянула ему в глаза.— Стен, мальчик мой, я так хорошо помню, как ты родился,— ты был таким большим, сильным, весил больше четырех с половиной килограммов. Мы с папочкой долго спорили, как тебя назвать.

Она умолкла, вспоминая тот их спор. «Голиаф»,— предложила тогда она. «Но ведь Давид победил его»,— заметил супруг. Она подумала и согласилась с этим возражением. «А что его убило?» — «Праща Давида»,— ответил он. «Нет. Камень из пращи Давида. Дорогой, давай назовем его Стен»[8]. Оторвавшись от воспоминаний, она прищурилась и посмотрела на сына, как будто отсекая этим взглядом все постороннее, малозначимое. Да, верно, он был большим мальчиком. И в юности он выделялся среди своих сверстников. Но потом как-то разом вдруг перестал расти: не прибавлял ни сантиметра в росте, ни килограмма в весе. Так и остался худеньким и немного сутулым. Летом, сколько бы ни загорал, он никогда не мог загореть так же, как его товарищи, зимой, на трассе слалома, ему никогда не удавалось доехать до конца горы. Каждый день он тратил немало труда, борясь со своими бесцветными вихрами, и когда в результате выходил победителем, прическа становилась похожа на натянутую на голову купальную шапочку, издающую резкий запах бриолина. Из-за близорукости ему приходилось носить очки. Плечи были настолько узкими, что во все пиджаки приходилось подкладывать ватные подушечки, а небольшое пока брюшко стало довольно заметно еще до того, как ему исполнилось двадцать лет. Несмотря на все это, учеба давалась ему легко, и по окончании института он считался уже вполне квалифицированным юристом с прекрасными рекомендациями. Тогда-то и было решено, что он должен вступить на дипломатическую стезю.

Она снова вздохнула — на этот раз, чтобы придать своим словам большую убедительность:

— Стен, мальчик мой, неужели ты не понимаешь, что для тебя это — шанс. Теперь все зависит только от тебя самого. Ты должен доказать, что достоин этого поста.

— Да, мама. Однако я не думаю, чтобы Вульф когда-нибудь — пусть даже случайно — задумывался о том, что его преемником стану я. Ведь он не любил меня, мама.

Она презрительно фыркнула:

— Не любил! Вульф мертв, Стен. Он тебе больше не помеха. Вот что, бери-ка свой портфель, поскорее поезжай в посольство и займись там каким-нибудь делом. Если ничего лучшего не удастся придумать, просто сиди и читай…— Взгляд ее скользнул по комнате и остановился на бюллетене ЕАСТ, который Стен принес домой и бросил на диван за несколько минут до злополучного звонка Тирена. Она протянула ему журнал.— Вот, возьми. Постарайся встряхнуться и не выглядеть так, как будто больше всего тебе хочется залезть в ящик письменного стола. Стен, мальчик,— в голосе ее послышались просительные интонации,— сделай все так, как советует мамочка…

Стен Винге так и поступил. Все равно он чувствовал, что больше не в силах выдержать здесь ни минуты. Что угодно, только не сидеть дома и не слушать ее. Он прекрасно представлял, как сложится вечер. Взяв портфель и сунув в него бюллетень, он уже стоял на пороге, когда Магда Винге сказала:

— Да, и захвати из посольства несколько ножей для бумаги. Ты же знаешь, если послать их домой, это будет прекрасным подарком к Рождеству.

Когда входная дверь хлопнула, она вернулась к столику и снова критически осмотрела неоконченную работу.

«Бедный маленький Стен,— подумала она.— Пришел так поздно, что звонок Тирена едва застал его, и вот теперь снова приходится возвращаться, да еще чтобы взвалить на свои плечи такую ношу. И ведь ни кусочка съесть не успел. Как же это я могла забыть?»

Четверо молодых людей сидели в элегантном холле отеля «Георг V». Место было выбрано ими удачно: глубокая оконная ниша с роскошными, ниспадающими широкими волнами гардинами почти полностью скрывала их от посторонних глаз, тела утопали в голубом бархате углового дивана. Между ними на сверкающей латунной ножке возвышался довольно массивный стол со стеклянной крышкой. Огромный мягкий ковер устилал весь пол холла вплоть до окошек администраторов, стойки портье и входной двери, между которыми бурлил неиссякаемый поток самой изысканной публики. Дирижировал этим потоком весьма солидный и в то же время предупредительный швейцар, наряженный, как на маскараде, в мундир, обшитый широким золотым галуном, с огромными эполетами и в треуголке, украшенной разноцветными перьями.

На троих из собравшихся были темные, прекрасно сшитые костюмы, белые рубашки и скромные, солидные галстуки. Стиль одежды четвертого, самого молодого из них, по сравнению с остальными был довольно-таки дерзким, почти вызывающим. Блики хрустальных люстр переливались на сверкающей поверхности его светлого, цвета шампанского костюма. Под узкими лацканами незастегнутого однобортного пиджака виднелась светлая рубашка в широкую кофейную полоску с узкими белоснежными манжетами и таким же воротником. Великолепие довершал тонкий — в американском стиле — галстук в виде шнура с кроваво-красным медальоном на конце. Ему наверняка не было еще тридцати, тогда как трое остальных, по-видимому, уже несколько лет как перевалили за этот рубеж. На столе перед ними стояли бокалы кампари с содовой, которые только что принесли им из бара.

Патрик К. Левин — самый юный в компании — был шефом рекламно-информационной службы недавно созданной фирмы «А/О Дейта Синхроник», специализирующейся в области передовой техники управления ракетами и программирования сложных процессов. Руководство и владельцы фирмы собрали вокруг себя коллектив молодых непризнанных гениев-фантазеров, которые получили возможность использовать часть выделяемых им средств для осуществления своих самых смелых проектов.

В специальной литературе последнего времени много писали о «Дейта Синхроник». Известность ее, разумеется, еще не достигла масштабов популярности компании «Эппл», однако Патрик К. Левин делал все, чтобы изменить ситуацию в свою пользу, и теперь, когда слухи об успехах фирмы распространились далеко за пределами страны, он предложил переименовать ее в «А/О Компьютер Синхроник». «Дейта», утверждал он, не подходит для фирмы с международным авторитетом.

Веским аргументом в пользу его точки зрения послужило письмо из Японии, полученное несколько месяцев назад. Послано оно было суперконцерном «Митцубиси», и говорилось в нем о заинтересованности концерна в том, чтобы принять участие в дальнейших разработках «Дейта Синхроник» в данной области, а также следовало предложение о встрече с целью заложить предпосылки к последующему сотрудничеству в отдельных отраслях, в которых шведам удалось достичь таких поистине сенсационных успехов. Японцы предлагали, чтобы небольшая группа представителей «Митцубиси» перед началом консультаций посетила предприятия «Дейта Синхроник» в Сундбюберге. Подписал письмо исполнительный директор концерна.

Десять минут спустя после того, как письмо оказалось на столе у Тома Веннмарка — он был исполнительным директором фирмы,— та самая четверка, что сидела сейчас в холле отеля «Георг V» в Париже, собралась на совещание в Сундбюберге. Присутствовал также и главный экономист фирмы. Кроме исполнительного директора и шефа рекламно-информационной службы, были здесь начальник инженерной службы Улле Седстрём и шеф отдела экспорта Ёран Аск; у обоих на визитных карточках значилось «директор», и каждый из них прекрасно соответствовал своему посту. Исполнительный директор пересказал содержание письма из Японии, и за столом• установилось многозначительное молчание. Наконец первым взял слово начальник рекламной службы.

— Вот видите, ребята,— сказал он.— Мы просто обязаны сменить название на «Компьютер Синхроник А/О». Или даже лучше так — «Интернешнл Компьютер Синхроник А/О».

— Тогда уж лучше «Компьютер Синхроник Интернешнл А/О»,— неуверенно заметил исполнительный директор.

— Нет.— Патрик К. был неумолим.— Сначала должно стоять «Интернешнл» — это покажет, что прежде всего не сама фирма, а именно наша продукция имеет международный резонанс.

— Придется мне подыскать еще несколько дельных людей,— сказал начальник отдела экспорта.— А они на дороге не валяются.

— Да уж, возможности у японцев колоссальные,— вступил в разговор начальник инженерной службы.— Используя их, мы в кратчайшее время сможем приступить к разработке систем управления для целых отраслей промышленности — в том числе и оборонной,— соединять линейные и интеграционные функции, причем монтируя их в блоках по величине не больше сигаретной пачки.

— Прекрасно,— сказал исполнительный директор.— И продать душу в придачу. Я считаю, что надо отнестись к этому предложению весьма осторожно. Хотя, конечно, в то же время мы должны быть открыты для проведения консультаций любого рода.

Патрик К. закусил губу. Потом медленно, делая ударение на каждом слове, начал:

— В Сундбюберге? На нашем маленьком заводике, где работает всего тридцать человек? — Мало-помалу распаляясь, он заговорил быстрее: — Нет, уважаемые господа. Я не знаю, умеют ли японцы поднимать брови — в этом регионе все они какие-то уж больно бесстрастные, однако уверен, что так просто-напросто не годится. Мы выглядим уж слишком маленькими. Не успеем оглянуться, как они нас подомнут. Вы только представьте себе их предприятия-гиганты, на которых работают десятки тысяч человек и которые свободно обращаются с суммами в несколько миллиардов. Они, конечно же, ожидают, что их будут принимать в переговорной комнате размером с конференц-зал или, черт возьми, что-то в этом роде.— Он сделал паузу.— Нет, господа, давайте, конечно, встретимся с ними, однако в этой встрече должен чувствоваться стиль…

— Но каким образом? — Исполнительный директор заметно пал духом.

— Не знаю,— отозвался Патрик К.— Пока что не знаю…

И пока остальные продолжали оживленно обсуждать складывающуюся ситуацию, он откинулся на жесткую спинку стула и погрузился в размышления. Внезапно он стукнул кулаком по столу, вскочил и, расхаживая взад-вперед по комнате, заговорил, используя при этом весь диапазон своих голосовых связок и оживленно жестикулируя:

— Мы организуем встречу с ними в Париже, в шведском посольстве. Или, что еще лучше — во всяком случае, престижнее,— частный прием у посла на квартире. Думаю, это произведет впечатление. Сверкающие бокалы с пенистым шампанским, вальдшнепы, суп из омаров, устрицы, икра, вино — старое доброе ароматное бургундское — а? Ну, как, что скажете, ребята? Думаю, именно так все и следует устроить.

Все остальные сидели, не в силах вымолвить ни слова. Начальник отдела экспорта вынул носовой платок и незаметно вытер уголки губ. Наконец исполнительный директор обрел дар речи. Он сказал:

— Что ж, звучит неплохо, совсем неплохо. Но каким образом нам все это удастся устроить?

Но Патрика К. уже понесло:

— Ты пишешь в наше посольство в Париже. Текст письма я помогу тебе составить. Мы указываем, что благодаря обширным международным связям нам удалось привлечь интерес японцев к нашим исследованиям и в данный момент мы готовы вступить на огромный японский рынок электронного оборудования. Одновременно мы подчеркнем, что это первая крупная победа, первая по-настоящему большая международная сделка, которую мы планируем осуществить, используя содействие и авторитет посольства. После этого мы осторожно намекаем, как мы это себе представляем — частный прием, прекрасное общество, изысканное меню. Приглашение в «Митцубиси» от имени посольства, причем лучше всего, если оно будет вручено через посольство в Токио,— организовать все это они сумеют отличным образом. А тем временем мы связываемся с японцами и подготавливаем их к тому, что нам удобнее было бы принять небольшую делегацию на нейтральной почве, например, в Париже, скажем, через пару месяцев.

— Ладно, если ты составишь письмо и вообще займешься всем этим, то я, пожалуй, подпишу,— сказал исполнительный директор.

— А ты,— указательный палец Патрика К. едва не уперся в лицо начальника инженерной службы,— ты составишь убедительный в техническом отношении доклад о том, какие перспективы открывают наши новые разработки. Можешь не стесняться и намекнуть на возможность использования их в военных целях — это только придаст блюду перца.

— Однако это может затруднить экспорт,— сказал начальник отдела экспорта.

— Каким образом? — Брови Патрика К. удивленно приподнялись.— Япония ведь не является страной, ведущей боевые действия. Да, и вот еще что,— он снова обернулся к инженеру,— чтобы не было сомнений в достоверности, подбрось им пару интересных принципов. Разумеется, совсем не обязательно вдаваться в детали настолько, чтобы они смогли что-нибудь скопировать. Просто несколько параллелей с тем, что уже существует в настоящее время, и тем, что происходит в других областях…

Так и было решено. И вот теперь, спустя два месяца, они сидят в Париже в холле «Георга V» и потягивают кампари с содовой в ожидании машины, которую портье вызвал по их просьбе заранее, чтобы они успели на Авеню де Потен, 23 в Шату к 20.00. Время от времени то один, то другой бросал беспокойный взгляд на часы, как будто они ждали кого-то. Наконец исполнительный директор сказал:

— Нет, черт подери, дольше мы его ждать не можем. Пошли. Сколь, ребята, выпьем за удачную встречу с япошками.

Они выпили и поднялись как раз в тот самый момент, когда подошедший к ним швейцар с галунами объявил на превосходном английском:

— Машина ждет, джентльмены.

— Спасибо, старина,— сказал Патрик К. И, чувствуя себя в данный момент чрезвычайно значительной персоной, первым важно прошествовал сквозь вращающиеся двери, ослепительно сверкающие стеклом и начищенной медью.

На улице стоял теплый, темный парижский вечер; только что начавшийся приятный мелкий дождик падал на тротуар. В свете фар проносящихся мимо автомобилей его капли мерцали подобно серебряным бусинкам.

Джон Тирен припарковался у тротуара неподалеку от въезда в гараж виллы Вульфа. С обеих сторон улицы стояло несколько автомобилей: пара полицейских машин, передвижная судебно-медицинская лаборатория, «скорая помощь» и частные машины. Он запер свой «вольво», вошел в ворота и оказался в окружении деловито снующих людей. У входа в гараж был установлен мощный прожектор, луч которого, преодолевая пелену мелкого дождя, освещал каждый уголок помещения. Багажник машины Вульфа был открыт и зиял, как широко распахнутая жадная пасть чудовища. При виде этого зрелища Тирен пришел к заключению, что тело его коллеги уже извлекли оттуда и перенесли, по-видимому, в машину «скорой помощи», где оно и находится в данный момент, ожидая отправки в морг. Бросив быстрый взгляд на часы, он отметил, что дорога от стоянки перед посольством до Шату заняла двадцать пять минут — на часах было без двадцати восемь.

Идя к дому, он напряженно всматривался в темноту, пытаясь сквозь моросящий дождь обнаружить в толпе молча и быстро работающих людей комиссара Бурье. Кругом то и дело сверкали вспышки магния. Два констебля устанавливали барьеры заграждения с табличками «Вход воспрещен» от ворот к гаражу и вокруг него. Несколько любопытных соседей и зевак уже собрались перед виллой, пронюхав откуда-то, что за высокой оградой происходит что-то интересное. Пара одетых в штатское людей, по-видимому агентов ДСТ — Полиции безопасности,— стояли неподвижно, засунув руки глубоко в карманы плащей; другие, вероятно следователи и эксперты, собрались группой чуть подальше, сокрушенно поглядывая на упорно моросящий дождь, который наверняка существенно затруднит поиск возможных следов.

Наконец, метрах в двадцати от Тирена из-за угла виллы показалась маленькая круглая фигура комиссара. Он шел медленно, но, увидев Тирена, ускорил шаг и направился к нему. Они обменялись крепким рукопожатием. Первым заговорил Ален Бурье:

— Я только что побывал наверху и переговорил с мадам Вульф. Да уж, в чем-чем, а в присутствии духа ей не откажешь.— Бурье состроил восхищенную гримасу и всплеснул маленькими толстыми ручками. У него было круглое добродушное лицо с карими глазами и коротко остриженными, торчащими ежиком рыжими волосами. Верхняя пуговица рубашки была постоянно расстегнута, и узел галстука болтался на несколько сантиметров ниже того места, где ему полагалось быть.— Она спросила, не могли бы мы подождать со всеми вопросами до завтра, поскольку сейчас ей необходимо принять гостей. Подумать только, гостей! В такой момент…

Тирен кивнул:

— Да, конечно, мне тоже кажется, что такое чувство долга граничит с абсурдом. Но с вашей, полицейской, точки зрения, по-моему, это не играет слишком уж большой роли, если вы поговорите с ней несколько позже. Если она вообще захочет говорить с вами,— многозначительно добавил он.

— Разумеется, время терпит. Тем более у нас сейчас есть чем заняться. Кстати, вы еще не знакомы? Комиссар Леруж из полиции Шату.

К ним подошел высокий худой человек в полицейском мундире и поздоровался с Бурье. Тот представил ему Тирена, прибавив, что этот шведский дипломат также выразил желание участвовать в расследовании и быть в курсе всех последующих шагов полиции,— с прокуратурой вопрос уже согласован. Леруж весьма неохотно кивнул. Это не укрылось от Тирена; он прекрасно знал, что местная полиция не любит, когда кто-нибудь вмешивается в ее действия. Пробормотав, что, к сожалению, должен их покинуть, поскольку мадам Вульф уже, вероятно, ожидает его, он отошел.

С первого взгляда было ясно, что Эльза Вульф ждет гостей. На ней был брючный костюм из черного шелка с короткими, до локтей, узкими рукавами, из украшений — строгое жемчужное ожерелье и узкий золотой браслет, также с жемчугом. Она была слегка подкрашена, однако косметика не скрывала бледности лица. У Тирена мелькнула мысль, что такой вид с равным успехом годится как для приема гостей, так и для поминок. Хотя он и знал все обстоятельства, это показалось ему странным. Утешающим жестом он положил ей руки на плечи. Она слабо улыбнулась, как бы благодаря, и прижалась к его груди.

— Не надо ничего говорить,— сказала она.— Как хорошо, что ты пришел. Теперь я спокойна, все будет в порядке.

— Ты не сможешь этого выдержать.

Она сделала странный жест, как будто хотела кивнуть и покачать головой одновременно:

— Выдержу.

Он решительно сказал:

— Когда гости соберутся, я сообщу им. Скажу, что, к сожалению, вечер придется отменить, поскольку возникли непредвиденные обстоятельства. В худшем случае придется…

— Ты скажешь им, что Виктора…?

— Да, в худшем случае. Но будем надеяться, этого не потребуется.

— Я думаю, что сумею принять их.

— Но это же немыслимо. Ты не должна…

Она отстранилась и взглянула ему прямо в глаза. Во взгляде ее был вызов.

— Не должна? Это что, приказ?

— Нет. Ты знаешь, здесь я не могу приказывать. Это твой дом, да и кроме того, прием неофициальный. Конечно, ты можешь поступать, как тебе хочется, однако что касается меня, то я бы…

— То ты бы не стал. Тогда зачем ты здесь?

— Во-первых — и это главное,— поскольку убийство дипломата, когда бы, где и почему это ни случилось,— дело посольства. Во-вторых, поскольку я подумал, что ты действительно нуждаешься в моей помощи, чтобы отменить прием. В-третьих…— он замялся и отвел глаза,— если все же не удастся его отменить, чтобы заменить Виктора в роли хозяина.

На глазах у нее показались слезы. Красавицей ее не назовешь — скорее какая-то бесцветная, невзрачная,— однако блеск слез делал глаза удивительно выразительными.

— Спасибо.— Голос ее прозвучал негромко и исходил, казалось, из глубины души. Она протянула ему обе руки, он взял их и поцеловал.

— А теперь пойдем, я помогу тебе открыть вино. Где у вас тут кухня?

Японцы пришли первыми. Три седоватых, улыбающихся господина с вежливыми поклонами вручили Тирену свои визитные карточки и букет орхидей мадам Вульф. То, что «Митцубиси» избрал своими представителями именно их, ясно говорило о том, какое значение придавал концерн предстоящей встрече. Все они были в ранге директоров — административный, технический и юридический, соответственно. На них были черные строгие костюмы, серые, отливающие серебром жилеты и атласные туфли.

Эльза Вульф провела их в гостиную к столу с бокалами шампанского. Первый тост был выпит стоя. Минутой позже прибыли и шведские представители с букетом орхидей для мадам и визитными карточками для советника, которые каждый из них держал наготове в нагрудном кармане пиджака. Все гости прекрасно говорили по-английски, и спустя некоторое время, после того как все были представлены друг другу и обменялись любезностями по поводу процветания обеих сторон, Джон Тирен поднял бокал и попросил минутку внимания.

— Господа,— начал он.— Мы с вами находимся на чужой территории, и все, кроме хозяйки,— включая и меня — в чужом доме. Сейчас я попробую вам все объяснить.

С легкостью и элегантностью хорошего оратора он сказал, что, к сожалению, в настоящий момент неожиданные непредусмотренные дела настоятельно потребовали присутствия его коллеги совсем в другом месте (при этом он искоса взглянул на Эльзу, однако ее лицо было как маска), но сам он, прекрасно понимая значение, которое японские и шведские предприниматели придают настоящей встрече, а также важность ее для дальнейшего развития обоюдовыгодных отношений, с радостью согласился в отсутствие советника Вульфа взять на себя роль хозяина. К сожалению, продолжал он, недостаток времени не позволил ему самому до конца вникнуть в суть обсуждаемого вопроса, однако он уверен, что уважаемые гости легко сумеют найти общий язык и провести плодотворную беседу. В заключение он выразил надежду, что обеим сторонам удастся провести приятный и полезный с точки зрения деловых контактов вечер…

Закуска была в высшей степени изысканной: превосходные канапе с омарами, икра, паштет из гусиной печени, прекрасный выдержанный бри и слоистый рокфор, шведский «suchi-bаг», как назвала это блюдо сама хозяйка,— копченый лосось, фаршированный тающими во рту кусочками угря и селедки,— оно было взято из ресторана «Аквавит» на Рю Дофин. Не уступали закуске и горячие блюда: нежнейшие биточки, деликатесные сосиски, жареные почки, нарезанные тонкими ломтиками с хрустящей корочкой, и горячий мусс из куриной печенки.

Тирен не мог удержаться от восхищения, глядя на образцы кулинарного искусства Эльзы Вульф, а также и на то, как легко и свободно держится она в качестве хозяйки. Улыбаясь, она переходила от одного гостя к другому, чокалась, обменивалась несколькими фразами, при этом отнюдь не нарушая завязывающейся за маленьким столиком беседы. Отдельные слова разговора долетали до Тирена: «…да, разумеется, завтра также имеет смысл встретиться… мы можем заказать конференц-зал в гостинице… вчера мы весь вечер сидели в «Лидо»… надо же было посмотреть Париж как следует… но, дорогой мистер Тасака, «Фоли-Бержер» тоже не так уж плохо… да, доктор Шума, качество улучшится в три раза, если поворотный модуль управления поместить в матричную колонку… все построено на электронике… мы изобрели метод, которому дали название «полупроводниковая магнитная пульсация»… это ломает все привычные представления… однако, любезный доктор Шума, мне бы не хотелось раскрывать вам все секреты…» Технический директор громко расхохотался и хлопнул своего нового друга по плечу, доктор Шума в свою очередь также улыбнулся, пытаясь запомнить определение, они подняли бокалы и выпили. Шерри, как, впрочем, бордо и портвейн, поданные к шоколадным тарталеткам, были выше всяких похвал.

У Тирена создалось впечатление, что, по мнению шведской делегации, вечер удался на славу; не обманул он, по-видимому, ожиданий и японской стороны. Ему казалось, что шеф рекламно-информационной службы, одетый в довольно легкомысленный костюм цвета шампанского, играет своего рода роль дирижера в шведской делегации: он с самого начала позаботился о том, чтобы соответствующие специалисты смогли завязать беседу между собой, все время крутился среди разных группок, вставлял несколько слов здесь, несколько слов там, заразительно и с восторгом смеялся отдельным шутливым замечаниям — особенно с японской стороны,— при каждом удобном случае рассыпался в комплиментах хозяйке, при всем этом он, как заправский полководец, успевал обращать внимание на все мелочи, не упуская из виду ни одной детали вечера. Внезапно он очутился возле Тирена и доверительно зашептал ему в самое ухо, несколько нарушая, конечно, тем самым этикет:

— По-моему, все идет чертовски здорово. Завтра в нашем отеле мы проведем деловые переговоры, а потом завалимся с ними куда-нибудь. Вот только бы, черт возьми, знать, насколько этих парней хватит. Ведь они уже не мальчики, хотя и дьявольски милые ребята. Во всем надо выдержать стиль.— Он немного помолчал.— Да, слушай, Тирен. С этим Вульфом договаривался я сам. Я переслал ему меморандум — техническое описание нашего проекта. Говорят, это действительно новое слово в данной отрасли, хотя я в этом ничего и не смыслю. Сегодня у нас все вышло чертовски здорово, однако от этих технических штук все равно никуда не денешься. У тебя случайно нет с собой этого меморандума? А то — давай сюда, нам он сейчас мог бы здорово пригодиться.

Тирену пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить на лице любезное выражение. Ведь в течение всего вечера он думал, что имеет дело с человеком, привыкшим вести переговоры, воспитанным, почти дипломатом. И теперь, услышав из его уст подобные речи, он был порядком шокирован. Он ответил:

— Нет, никакого меморандума у меня нет.

— Понятно, понятно. Значит, он у самого Вульфа — зачем-то ему понадобился. Он даже специально написал мне и просил прислать подробное описание, мотивируя тем, что должен подготовиться и войти в курс дела. Честно говоря, не знаю зачем, как будто нельзя было обойтись и без этого. Естественно, он должен был поставить на меморандуме гриф «Секретно» и никому не показывать до тех пор, пока мы с ним не встретимся и не заберем его обратно.

— Пока не встретитесь? А вы переслали документ на этот адрес или в посольство? — спросил Тирен. Он вспомнил вдруг, как Вульф при нем доставал из сейфа стопку бумаг.

— В посольство. Через МИД, с курьерской почтой. Они получили запрос от Вульфа, так что у нас не возникло никаких проблем.

Несколько секунд Тирен размышлял, потом задумчиво сказал:

— Если меморандум был послан в посольство и на нем поставили гриф «Секретно», то и хранится он, по-видимому, в посольстве. И даже несмотря на то, что Вульф должен был принимать вас сегодня вечером, он конечно же не мог взять его с собой. Он обязан был пригласить вас в посольство и вручить его там, предварительно взяв расписку. Что поделаешь, таков порядок.

— Вот черт! — Чувствовалось, что значительность процедуры внушает Патрику К. искреннее уважение.— Что ж, прекрасно. Тогда мы так и поступим. Да-да, все верно.— Он с многозначительным выражением лица набрал в легкие побольше воздуху и шумно выдохнул.— Завтра мы с Улле — тем, кто составлял меморандум,— придем в посольство и в присутствии свидетелей дадим расписку в получении этих секретных бумаг. Верно?

Тирен промолчал. Разумеется, все это было бы правильным, если бы не одно «но». Виктор Вульф не сможет передать им документ, который хранится в его сейфе. Мысли его лихорадочно работали. Завтра, как только они раскроют французские газеты, им сразу же станет ясно, что произошло. Конечно, это вовсе не означает, что меморандум не будет им передан. Ведь он сам знал комбинации цифр в кодовых замках всех сейфов в посольстве. Таким образом, эти господа в любом случае внакладе не останутся. Он сказал:

— Приходите завтра в посольство к девяти или, если вам удобнее, попозже.— Он взглянул на часы.— Однако, дружище, время уже позднее… Почти все уже покончили с кофе и коньяком…— Он улыбнулся Патрику К. Все же, несмотря на свою экстравагантность, молодой человек ему нравился.

— Намек понял,— сказал Патрик К.— Вечер прошел на высшем уровне. Остается только пожалеть, что моему заместителю так и не удалось к нам присоединиться — наверное, что-то ему помешало. Ну, да это его трудности. «Пойду немного повеселюсь»,— сказал он и, по-видимому, так и сделал. Дело в том, что вчера у него был день рождения. Ладно, ничего, я думаю, наша компания не так уж много потеряла без него, хотя, конечно, он мог бы быстренько состряпать какой-нибудь подходящий пресс-релиз. Но что поделаешь, на то он и молодой человек, чтобы веселиться в свое удовольствие и шляться где попало и с кем попало, не так ли, Тирен?

Услышав последние слова, Тирен почувствовал какое-то смутное беспокойство.

— Твой заместитель?

— Ну да, Петер. Вчера мы отпраздновали его день рождения, а потом он решил пройтись и подцепить какую-нибудь девочку. Это было после «Лидо». Он как с самого начала уставился на сцену, так и не отрывался до конца. А столик у нас был так близко, что пот с девиц капал нам прямо в шампанское. Вот он и распалился. Впрочем, это его дело. Хотя, конечно же, черт возьми, придется его отругать как следует.

— Петер Лунд? — Неясное предположение Тирена превратилось теперь в уверенность; когда он произносил имя, голос его прозвучал неожиданно резко и сухо.

— Да, точно.— Патрик К. встрепенулся и удивленно взглянул на Тирена.— Так ты, выходит, знаешь его?

— Кажется, да,— сказал Тирен. Последовала долгая тяжелая пауза.— Так вот, когда вы завтра придете в посольство, нам придется проехать с вами в полицейский морг. Думаю, вы сможете оказать помощь в довольно неприятной, хотя и формально необходимой процедуре — опознании тела утонувшего шведского гражданина Петера Лунда, проживавшего в Накке и, как я только сейчас вспомнил, бывшего заместителя начальника отдела рекламы компании «Дейта Синхроник» в Сундбюберге. Итак, завтра в девять у меня.

4

Среда, 14 октября, 8.30

На следующий день около восьми часов утра Тирен отправился электричкой к площади Шарль де Голль — Этуаль, а оттуда на метро добрался до станции Варен вблизи музея Родена. Еще несколько дней назад они со Стеллой договорились, что сегодня машина будет в ее распоряжении: они с подругами собрались съездить на экскурсию в Версаль, а кроме того, ей надо было развезти детей по школам. Он быстрым шагом двинулся по Рю-де-Варен, миновал квартал, где было расположено множество министерств, что, конечно же, накладывало свой отпечаток как на архитектуру улицы, так и на движение здесь транспорта, большую часть которого составляли медленно ползущие служебные автомобили. У стен зданий стояли связки металлических ограждений, приготовленные на тот случай, если какая-нибудь из бесчисленных демонстраций — а в этом районе они вовсе не были редкостью — начнет перерастать в серьезные уличные беспорядки.

Он свернул на Рю Барбе-де-Жуи. Утром прошел сильный дождь; тротуары были в лужах, мокрый асфальт блестел, отражая лучи выглянувшего солнца, а вдоль обочин струились потоки воды. Солнце стояло невысоко, однако было тепло; метеорологи предсказывали по крайней мере неделю по-настоящему летней солнечной погоды, хотя ночи могли быть и довольно прохладными.

Тирен приближался к посольству легким пружинистым шагом, однако на душе у него было тяжело. Уже подходя к зданию, он увидел, как примерно в квартале от него появилась Мадлен Кройц. Он взглянул на часы и отметил про себя, что сегодня она пришла довольно рано — до открытия посольства оставалось еще добрых полчаса. Она тоже заметила его, помахала пачкой газет, которые несла в руке, и ускорила шаг, вприпрыжку огибая лужи. Когда они встретились у ворот, она запыхалась, и вид у нее был взволнованный. Вытащив из пачки «Фигаро», она сунула газету прямо ему в лицо.

— Какой ужас — просто уму непостижимо.

Он коротко кивнул и вынул связку ключей.

— Да, эти ребята быстро сработали,— сухо заметил он.— Постарайся успокоиться — я тебе расскажу все, что сам знаю об этом деле.

Однако, читая за завтраком эту газету, он убедился, что известно ему было немногим больше того, что там написано. На первой странице была трехполосная рубрика под заголовком «Шведский дипломат убит ножом». Далее следовало введение, изобилующее различными подробностями, а также снабженными вопросительными знаками, намеками на то, что речь здесь может идти об «убийстве на почве ревности» — «…блистал в свете», скандальные слухи некоторое время назад… трагические события, имеющие отношение к представительству одной из латиноамериканских стран… загадочные обстоятельства…». Однако, хотя обычно он воспринимал журналистскую болтовню довольно хладнокровно, одно место в статье его неприятно поразило. Журналист писал: «В то время как полиция проводила осмотр двора виллы убитого, в самом доме шло довольно-таки оживленное празднество, несмотря на то, что соответствующие органы шведского посольства были поставлены в известность о случившемся…»

В кабинете он рассказал Мадлен, каким образом стало известно об убийстве, о том, как он ввел полицию в курс дела и принял все необходимые меры. Жаль, конечно, что газетам удалось узнать о состоявшемся приеме — с точки зрения престижа это, разумеется, было неразумно,— однако так уж все получилось, сделанного не воротишь, да и кроме того, не могло быть и речи ни о каком веселом празднике. Закончил он довольно-таки кисло:

— Чертовски трудно будет объяснить все эти обстоятельства даже послу, не говоря уже о МИДе. Но придется. Ну вот, теперь ты знаешь все. Иди к себе и постарайся работать как обычно, как будто ничего не произошло.— Он открыл портфель и достал густо исписанный лист бумаги.— Проследи, пожалуйста, чтобы это перепечатали и как можно скорее распространили среди сотрудников. Здесь сообщается обо всех обстоятельствах происшедшего, а те, кому понадобится какая-либо дополнительная информация, смогут получить ее по мере поступления новых сведений. Здесь об этом также сказано.

Буквально несколько секунд спустя после ее ухода в дверь кабинета позвонили. Он нажал кнопку, и дверь открылась. Это был привратник посольства Лутисс. Он остановился на пороге; на квадратном лице застыло выражение скорби; под мышкой он держал свернутый флаг, из нагрудного кармана торчала рукоятка разводного ключа. Он молча, вопросительно глядя на Тирена, развернул флаг. Тирен сперва ничего не понял и удивленно посмотрел на него, потом наконец до него дошло.

— В день похорон,— сказал он.

— Но, мсье советник, весь Париж знает…

Тирен несколько секунд размышлял. Ему пришло в голову, что этот предусмотрительный человек гораздо лучше, чем кто-либо другой, представляет себе, что подумают его соотечественники, если, несмотря на все происшедшее, над посольством все же будет висеть флаг. Он решил, что такое исключение, оправданное с точки зрения простой человеческой логики и приличий, послужит только подтверждением правил, и кивнул:

— Вы правы. Поднимите флаг, а потом приспустите до половины.

Когда дверь за Лутиссом закрылась, Тирен открыл сейф, вынул список шифров всех кодовых замков посольства, записал комбинацию цифр сейфа Вульфа, положил листок в нагрудный карман пиджака и поднялся на лифте в торговый отдел. За исключением треска машинки, доносившегося из комнаты Мадлен Кройц, расположенной рядом с кабинетом Вульфа, на этаже было абсолютно тихо и безлюдно. Он вынул связку ключей, намереваясь открыть дверь кабинета коллеги, однако что-то его удержало. Вместо этого он взялся за ручку и нажал на нее — дверь оказалась не заперта. Он выругался про себя: это был отнюдь не первый случай, когда Виктор Вульф пренебрегал правилами безопасности.

Войдя, он запер дверь изнутри, достал листок с комбинацией цифр, набрал код и поставил рычаги в соответствующее положение. Дверца открылась. Внутри было несколько досье с пометками «Секретно», письма, а также разные другие документы. Кроме того — и это заставило Тирена удивленно приподнять брови,— в сейфе лежал маленький пистолет «Баретта» и коробка патронов к нему. Тирен выложил все документы на письменный стол, сел и принялся их просматривать. Он довольно смутно помнил, как выглядит меморандум фирмы «Дейта Синхроник», однако надеялся опознать его по надписи на обложке, прочитанной ему Вульфом. Но среди документов этой папки определенно не было.

Он встал, с задумчивым видом сложил все бумаги обратно в сейф, закрыл дверцу и поставил рычажки в нулевое положение. Потом вернулся к столу и начал один за другим выдвигать ящики и осматривать их содержимое. Довольно быстро он убедился, что и здесь нет меморандума, вернуть который он обещал сегодня утром.

Может быть, Вульф накануне все же решил взять его с собой, чтобы передать владельцам во время приема? Но тогда где же он теперь? Он не помнил, чтобы Эльза Вульф упоминала о каком-либо портфеле; если она всего-навсего забыла сказать ему о нем или просто не придала этому значения, он должен был остаться в гараже в машине Вульфа. Следовательно, о нем позаботилась полиция, и Бурье обязаны были сообщить об этом. А тот, в свою очередь, должен был немедленно еще вчера вечером передать эти сведения Тирену, причем как можно более аккуратно и тактично, чтобы гости не заметили ничего необычного. Без сомнений, он прекрасно знал правила обращения с утерянными и найденными секретными документами, принадлежащими иностранным миссиям. Тирен был уверен в этом. Беспокоило его другое. Разумеется, он постарается все выяснить и начнет с того, что попробует получить объяснения от Эльзы. Но что, если портфель не найдется? Тогда, быть может, его исчезновение каким-то образом связано с убийством?

Он решил не откладывать и набрал номер Эльзы Вульф. Последовало несколько гудков, прежде чем сняли трубку. Голос ее звучал устало и как-то неуверенно, похоже было, что его звонок разбудил ее.

— Эльза, это Джон Тирен. Прости, что я тебя беспокою, но мне надо задать тебе один очень важный вопрос.

— Да, пожалуйста.

— Скажи, ты забрала портфель Виктора после того… как обнаружила…? Он был в машине?

Ответ последовал быстро:

— Я не видела никакого портфеля. Во всяком случае, я ничего не брала.

— Ты абсолютно уверена?

— Конечно.

— Ну да, разумеется. До свиданья, Эльза…— Он положил трубку, откинулся в кресле и задумчиво уставился в окно.

Звонок телефона заставил его прийти в себя. Звонили из приемной: его хотели видеть два господина из «Дейта Синхроник». Тирен спустился в вестибюль и провел посетителей в свой кабинет. Усадив обоих, сам он остался стоять. Патрик К. сел на диване, Седстрём — технический директор — устроился в кресле. Вместо вчерашних элегантных костюмов сегодня на них были блейзеры и узкие брюки, однако также последнего фасона. На начальнике рекламного отдела была шелковая переливающаяся рубашка. Галстук был все тот же, американский, в форме медальона.

Тирен начал без обиняков:

— Господа, должен сообщить вам два неприятных обстоятельства. Об одном из них вы уже знаете, и здесь уже ничего не поделать, другое же — скорее предположение, и в конце концов, быть может, оно не такое уж серьезное — все еще вполне может обернуться по-другому. Ну, да вам самим судить. Дело в том, что я никак не могу найти ваш меморандум,— быстро сказал он.— Его нет ни в сейфе, ни где-либо еще в кабинете Вульфа. И потому у меня есть определенные подозрения, что он вчера все же взял его с собой, намереваясь передать вам во время приема. Однако вы ведь знаете, что произошло?

Начальник рекламного отдела тяжело вздохнул.

— Да, мы знаем, что случилось с советником Вульфом,— сказал он.— Мы слышали сегодня утром по радио новости из Швеции. И, кроме того, попросили портье перевести нам соответствующие места из утренней газеты.— Он сокрушенно покачал головой и продолжал: — А мы?! Мы же ничего не знали. Ну и ситуация. И ты ведь только сказал, что ему что-то помешало…

Тирен стиснул зубы; на щеках его заиграли желваки.

— Да, ситуация… Но подумайте, каково было Эльзе Вульф? Однако разве вы не добились всего, чего хотели? Несмотря ни на что? Ведь знакомство прошло именно так, как вы и хотели. Вы намного продвинулись в переговорах с японцами, не так ли?

Ни Патрик К., ни Седстрём не отвечали. Тирен продолжал:

— Ладно, оставим вчерашний день. Я только хотел сказать, что, когда Вульфа убили, меморандум, по-видимому, был у него с собой. И он вполне мог исчезнуть. И вот теперь я хочу вас спросить: было ли в этих бумагах что-либо настолько важное и интересное, что могло послужить причиной для убийства с целью завладеть документом?

Некоторое время они сидели молча и неподвижно, размышляя. Наконец Патрик К. проговорил:

— Мне трудно об этом судить. А ты, Улле, что скажешь?

— Я пытаюсь вспомнить, насколько я вдавался в частности, когда составлял его. Нет, все же там не было никаких особых деталей, только подробное резюме относительно принципиальной основы метода, а также некоторые новые положения теоретического характера. И прежде всего я пытался обосновать многочисленные возможности практического применения в различных областях — как в военных, так и в мирных,— нашего принципа управления ракетами с помощью отражателей и лазерных импульсов, и…— Он неожиданно умолк.— Цель этого меморандума заключалась в том, чтобы показать, сколь перспективен наш метод, сколь необходимо использовать именно его. Это была идея Патрика. Я подчеркивал в меморандуме именно то, что, по его мнению, могло показаться особенно важным их специалистам…

Патрик К. перебил его:

— Я несколько раз беседовал с Вульфом по телефону, и он сказал мне, что надо дать возможность их научно-техническим экспертам ознакомиться именно с этой стороной. Да и кроме того, все эти идеи были еще такими незрелыми…

Тирен сказал:

— Скажите, а у вас никогда не было причин подозревать, что кто-либо проявляет к вашим разработкам нездоровое любопытство? Может быть, были попытки взлома или…

— Нет-нет, никогда! — Патрик К. решительно покачал головой.— Правда, Улле несколько раз давал интервью журналистам различных специальных международных журналов — я сам устраивал эти интервью,— однако никто из них ничего не пытался у нас выведать или подсмотреть.

Технический директор прибавил:

— Частично наши идеи реализованы на чертежах, в описаниях программ или результатов экспериментов, однако самое основное мы держим в голове, так что до этого никому не добраться.

— По-видимому, на основании этого меморандума можно было сделать кое-какие выводы. Там, вероятно, были изложены некоторые идеи, которые специалистам было нетрудно развить?

— Да,— уверенно сказал Седстрём.— Имея представление о тех вещах, о которых там идет речь, можно легко развить данные идеи.

— Так,— сказал Тирен. Молодые люди вопросительно смотрели на него.— Значит, отсюда следует, что пресловутый меморандум вполне мог оказаться причиной убийства Вульфа.

Последовала пауза, все обдумывали последние слова. Наконец Патрик К. сказал:

— Я думаю, ты прав. Было бы наивно отрицать такую возможность.— Он снова тяжело вздохнул. Мысль эта, по-видимому, не давала ему покоя. Зачем-то потрогав галстук-медальон, он продолжал: — А другое неприятное дело? Мы так понимаем, что оно касается Петера Лунда? Итак…?

— Его нашли вчера во второй половине дня. Он утонул. Извините, вам придется немного подождать — этим вопросом занимаюсь не я.

Он подошел к письменному столу, набрал номер Анны-Беллы Сторм и попросил ее зайти к нему. Пока они ждали, в комнате стояла напряженная тишина.

Когда Анна-Белла вошла в кабинет, вид у нее был такой же тревожный, как, по-видимому, у всех сотрудников шведского посольства в Париже в то утро. Как и большинство только что пришедших на работу, она держала в руках газету, однако сразу же опустила ее, увидев, что Тирен не один. Он представил ее и объяснил, что господа, сидящие здесь, работают в той же фирме, что и Петер Лунд, и, с одной стороны, могут помочь в его опознании, а с другой, быть может, оказаться полезными для нее — а также и для полиции — в смысле предоставления различных ценных сведений о своем коллеге.

Анна-Белла уселась в рабочее кресло Тирена, а сам он остался стоять, прислонившись спиной к подоконнику. Глядя на него, в обрамлении оконной рамы на фоне голубого неба и поздней зелени, видневшейся за окном, ей вдруг показалось, что перед ней не живой Тирен, а его портрет. Он заметил, что сегодня на Анне-Белле черный костюм, белая блузка и совсем нет украшений. Она потянулась к сумочке и достала сигарету. Патрик К. мгновенно щелкнул серебряной зажигалкой. Затянувшись и выпустив дым, она кивком поблагодарила.

— Вчера в три часа,— начала она,— я получила сообщение из полиции. Петер Лунд был найден в реке. В детали они не вдавались, однако кое-что можно узнать из полицейского отчета. Мне прислали его вещи, точнее, то, что было у него в карманах. Кроме всего прочего — паспорт. Министерство иностранных дел, по-видимому, уже проинформировало родственников. Посольство позаботится о соблюдении всех формальностей.— Голос ее звучал официально и озабоченно.— Я думаю, полиция будет вам чрезвычайно признательна, если вы согласитесь присутствовать на процедуре формального опознания. Думаю также, они с удовольствием выслушают вас, если вы захотите сообщить им какие-либо детали. Однако самое главное во всей этой неприятной истории, что нет никаких оснований считать это преступлением.

Она умолкла. Патрик К. использовал паузу:

— А почему? Ведь мы же не знаем, что могло случиться.

— Ничто не указывает на преступление,— сказала Анна-Белла.— Однако остается вопрос, не было ли это самоубийством.

И Патрик К., и Улле Седстрём одновременно покачали головой. Патрик К. сказал:

— Только не Петер. У него все было в полном порядке — хороший парень, карьера складывалась прекрасно, прилично зарабатывал, только что купил замечательную квартиру в Седере; у него была отличная девчонка. Иногда, правда, случалось, выпивал и впадал ненадолго в тоску. Но самоубийство — нет, никогда! А ты как думаешь, Улле?

Он взглянул на товарища.

— Маловероятно,— сказал технический директор.— Практически исключено. Скорее всего это несчастный случай, если, конечно… если его не столкнули…

Патрик К., казалось, был поражен этой мыслью:

— Да, после «Лидо» он был какой-то странный. Ты ведь знаешь, это с ним бывало, когда выпьет. Немного не в себе. Вполне может быть, он встретил кого-нибудь, кто ему помог… Ну и ну, черт возьми.

Анна-Белла негромко кашлянула и выпрямилась.

— Может, вы расскажете об этом подробнее? Итак, накануне вы, по-видимому, провели вечер в «Лидо»?

Патрик К. помолчал, собираясь с мыслями.

— Конечно, конечно. Простите, я сейчас постараюсь вам все объяснить. Петер приехал с нами сюда по приглашению советника Вульфа, который любезно согласился устроить нам встречу с нашими японскими коллегами у себя дома в Шату. Мы прибыли в субботу. В воскресенье сходили в Лувр. Затем прогулялись до Нотр-Дам, зашли выпить в «Кафе де ля Пари». Потом отправились — Улле, поправь меня, если я что-то забуду,— да, значит, пошли… ну, знаете, там еще так много ювелирных магазинчиков с дьявольски дорогими украшениями. Помню, мы еще подумали, сколько же времени пройдет, прежде чем мы сможем дарить нашим дамам такие дорогие драгоценности. Ближе к вечеру мы взяли такси, поехали на Монмартр, где и пообедали — довольно неплохо, хотя и дорого. Платил Петер, у него с собой была кредитная карточка. В первый день мы решили себе позволить слегка шикануть. Никто из нас прежде в Париже не бывал, за исключением нашего исполнительного директора — он был когда-то помощником директора «IВМ».

— А в понедельник? — Голос Анны-Беллы звучал спокойно.

— В понедельник мы готовились к встрече с ребятами из «Митцубиси» — несколько часов просидели в ресторане, обсуждая стратегию. Петер разработал пресс-релиз и передал его в ТТ[9]. Мы полагали, он станет основой нового, совместного с «Митцубиси» пресс-релиза. Написан он был здорово — наверняка напечатают в «Свенска Дагбладет» на экономической странице, а также, вероятно, в «Экспрессен». На этом с делами было покончено. Вечером мы отправились в «Лидо»; билеты заказали в отеле. Перед этим немного выпили — кампари с содовой. Все, кроме Петера,— он никогда не пил ничего, кроме виски. В понедельник у него был день рождения, и во время представления мы заказали пару бутылок шампанского. Когда программа окончилась, мы собрались ехать в отель, но он сказал, что хочет прошвырнуться по ночному Парижу. Мы не стали возражать, лишь пошутили: «Не забудь только, что завтра вечером тебе надо быть в отеле не позднее половины восьмого. Нет, серьезно. До тех пор можешь делать что хочешь, однако помни, что тебе надо еще успеть принять душ и встряхнуться, прежде чем мы отправимся в Шату».— Вид у Патрика К. был подавленный, насмешливые интонации исчезли, он умолк.

— Тогда вы и видели его в последний раз,— подытожила Анна-Белла.

Они утвердительно кивнули. Вице-консул задумчиво заметила:

— Мне кажется, полицию это не особенно заинтересует, однако тем не менее я все же передам им ваши сведения. А теперь прошу меня извинить, мне надо позвонить — предупредить, что мы готовы к процедуре опознания.— На полпути к дверям она обернулась.— Я распоряжусь насчет посольской машины. Встретимся внизу в вестибюле через пять минут.— Зажав сигарету в зубах, она распахнула дверь, выскользнула из кабинета и беззвучно прикрыла ее за собой.

Тирен покинул свое место у окна и в выжидательной позе остановился посреди комнаты.

— Что касается меморандума,— начал он.— Вы, разумеется, понимаете, что я должен сообщить полиции о его исчезновении. Я думаю, они сейчас рады любой информации.— Он взглянул на часы.— Хочу сразу предупредить: зрелище, которое вас ждет,— не из приятных.

Да, поистине процедура, ожидавшая Патрика К. и Улле Седстрёма, была не из приятных. Даже сама обстановка зала ожидания в институте судебной медицины была гнетущей. Сводчатый потолок огромного зала покоился на массивных колоннах; вероятно, когда-то в этом здании был храм. Скудная жесткая мебель была расставлена отдельными группами, чтобы собравшимся здесь не приходилось все время сталкиваться с незнакомыми людьми. Относительно уединившись таким образом, они тихо переговаривались в ожидании, пока их вызовут и поведут вниз через цокольный этаж по каменной лестнице в ту часть здания, где размещался морг. На дверях по обе стороны коридора, кроме обычных номеров, висели таблички с грубо намалеванными надписями — плод черного юмора патологоанатомов,— которые уточняли довольно своеобразное предназначение и принадлежность помещений, скрытых за ними: «Павильончик папаши Поля», «Кабинет Банкира», «Лаборатория доктора Мабу», «Келья монашки» и т. д.

Полицейский в штатском и служащий в белом халате провели их мимо этих дверей в другой, широкий коридор с двумя рядами квадратных люков, похожих на окошки. Полицейский осматривался по сторонам, ища нужный им номер. Наконец он остановился. Служащий открыл дверцу люка и потянул на себя ручку носилок. Вытащив их из холодильной камеры примерно до половины, он отпустил специальные ножки с колесиками и далее уже выкатил полностью. Полицейский откинул край простыни, которой был покрыт труп, и поманил к себе начальника рекламного отдела. Патрик К. искоса взглянул и сделал утвердительный знак. Он почувствовал, что ему становится дурно: он как-то разом замерз, рассудок, казалось, вот-вот откажется повиноваться и он «поплывет». Он еще раз машинально кивнул и только тут заметил, что технический директор тоже стоит рядом и кивает. Служащий вкатил носилки обратно в камеру, прикрыл дверцу и задвинул засов.

— Ну вот и все, господа,— деловито сказал полицейский.— Здесь нам больше делать нечего. Теперь мы с вами поднимемся наверх, и я попрошу вас расписаться в бумагах. Да, между прочим, мне, по-видимому, стоит представиться: комиссар Бувин.

Анна-Белла Сторм велела шоферу отвезти изрядно побледневших молодых людей в отель. Сама она села в машину комиссара, и они отправились в штаб-квартиру полиции на Кэ-д'Орфевр. Уже спустя несколько минут они сидели в его кабинете и вместе трудились над заключением по делу шведского гражданина Петера Лунда. По ее мнению, все расследование прошло быстро, эффективно и на достаточно высоком уровне. Она перечитывала заключение:

«…Во вторник 13 октября в 12.15 в Сене примерно в 50 метрах от Пон-Нёф вблизи стоянки баржи «Иронделла» найден труп, зацепившийся за якорный канат. Труп обнаружен владельцем баржи мсье Шарлем Невиллем — проживает также на барже — в тот момент, когда он подкрашивал буквы на судне. Мсье Невилль окликнул констебля Нуаля — 6-й округ префектуры,— который случайно в этот момент оказался на набережной и заметил время. Констебль Нуаль принял необходимые меры по извлечению тела из воды, что и было осуществлено с помощью пожарной команды между 12.22 и 12.29.

В 12.38 труп был доставлен в полицейский морг, и проведен предварительный осмотр. При нем были найдены личные вещи (см. приложение 1), из которых следовало, что потерпевший является гражданином Швеции Петером Лундом, родился 12.10.1957, в Париже находится по делам (данные установлены по паспорту). Информация об этом передана в консульский отдел шведского посольства в 15.00, личные вещи также переданы с курьером вице-консулу, получена расписка в их получении (см. приложение 1).

В 14.25 тело потерпевшего Петера Лунда было доставлено для вскрытия в институт судебной медицины, протокол вскрытия прилагается (см. приложение 2). Из него следует:

1. На трупе не обнаружено никаких внешних повреждений, за исключением отдельных неполадок в туалете в области пояса (рубашка выбилась из брюк), полученных им, по-видимому, в момент соприкосновения с якорным канатом баржи.

2. На руках, лице и теле потерпевшего не обнаружено никаких следов, которые позволяли бы предположить, что смерти предшествовала борьба.

3. На переносице потерпевшего найдена отметина, свидетельствующая о том, что покойный носил очки (последние не найдены и были, по-видимому, утеряны в момент падения в реку; с другой стороны, если они были утеряны потерпевшим ранее, это может служить объяснением падения).

4. Содержание воды в легких позволяет установить, что потерпевший утонул.

5. Содержание алкоголя в крови — 3,2/1000.

6. Незадолго до смерти потерпевший ел жареные каштаны, хлеб, рокфор, хорошо прожаренный бекон и какое-то блюдо из яиц — вероятно, яичницу.

7. Потерпевший страдал близорукостью: 4,5 диоптрии на левом и 4,8 — на правом глазу.

Кроме перечисленного в прилож. 1, при трупе найдены следующие вещи: темно-серый костюм фабричного производства превосходного качества, рубашка в белую и голубую полоску с узким воротничком и белыми манжетами от «Ив Сен-Лорана», шелковый галстук от «Диора», серые трусы-плавки, белые хлопчатобумажные носки и черные туфли со шнуровкой (3 отверстия). В нагрудном кармане пиджака обнаружен 1 билет на представление в «Лидо» 12 октября в 22.00. В правом кармане брюк найден чистый белый носовой платок. Все предметы туалета в прекрасном состоянии за исключением потертости на правой штанине примерно на уровне колена, причиной которой, по-видимому, следует считать падение с набережной. Одежда остается в распоряжении полиции с последующей выдачей соответствующим лицам под расписку.

Заключение: Приведенные выше факты позволяют сделать вывод, что потерпевший Петер Лунд в ночь с 12 на 13 октября, в состоянии сильного опьянения, а также, возможно, потеряв очки, упал в реку с набережной или с одного из мостов неподалеку от Пон-Нёф и утонул. Улики, свидетельствующие о том, что в отношении Петера Лунда были совершены какие-либо противозаконные действия — грабеж, нападение, драка,— полностью отсутствуют. Ввиду отсутствия в настоящий момент каких-либо новых сведений, требующих дальнейшего расследования, полиция считает дело законченным».

Далее следовали число, печать и подписи.

Анна-Белла Сторм подняла глаза и с удовлетворенным видом кивнула человеку, сидевшему по другую сторону стола.

— Прекрасная работа,— сказала она. Бувин был явно польщен.

— Рутина, мадам,— посмеиваясь, заметил он.— Мне остается только добавить, что присутствовавшие при опознании его друзья однозначно подтвердили личность потерпевшего — протокол, подписанный ими, прилагается.

Она слегка замялась, как будто хотела еще что-то сказать; он заметил это и спросил:

— Что-то еще, мадам?

— Вы упомянули его друзей. Они рассказали мне кое-какие подробности о своем — а также Петера Лунда — пребывании в Париже,— например, о посещении «Лидо». На мой взгляд, нет ничего, что заслуживало бы внимания. Мне, вероятно, не стоит вам это сейчас пересказывать?

— Да, если не возражаете, давайте это опустим.— Он снова улыбнулся.— Тело вы можете забрать хоть сейчас, а одежду мне, по-видимому, следует передать послу?

— Да, спасибо. Я прослежу, чтобы дальнейшим занялось похоронное бюро. И как можно быстрее. Хорошо бы, если бы урну с прахом удалось отправить в Швецию в ближайшие дни. Вы ведь понимаете, только тогда дело будет закончено и для меня тоже…

Она попрощалась, бодрым шагом спустилась по лестнице и вышла на улицу, залитую теплыми лучами солнца. Вдохнув побольше воздуха, Анна-Белла зажмурилась и с наслаждением постояла так несколько секунд. До Рю Барбе-де-Жуи она решила пройтись пешком; в тот момент она даже и не подозревала, что дело это, по крайней мере для нее, еще далеко не закончено.

5

Среда, 14 октября, 10.30

Улоф Свенссон… Улоф Свенссон. Раз за разом повторял он свое имя, как будто пытаясь убедить самого себя, что Улоф Свенссон — это действительно он. Он чувствовал, что в нем сосуществуют как бы два человека: один — тот, кем он был сейчас, в данный момент, другой — беглый солдат Иностранного легиона, постоянно преследующий его в кошмарных снах и продолжающий наяву контролировать каждый его шаг. Он больше не был хозяином своих поступков, прошлое всецело управляло им. «Я — это не я, — думал он, — я — Улоф Свенссон, сбежавший иностранный легионер, которого ищет полиция, чья фотография с подробным описанием примет разослана всем пограничным и таможенным постам, транспортной полиции, патрульным и сторожевым полицейским постам по всей Франции».

Конечно, вовсе не обязательно, что все было именно так, однако в этом не было ничего невозможного. Вполне вероятно, что его активно разыскивают, выслеживают, идут за ним по пятам. Возможно, тысячи пар опытных глаз пытаются обнаружить его у пограничных пунктов, в гаванях, аэропортах, в поездах и просто в толпе людей на улице; он был готов, что в любой момент на плечо ему ляжет тяжелая рука и властный голос потребует предъявить документы. Поэтому он предпочитал по большей части отсиживаться здесь, в этой убогой маленькой квартирке под самой крышей, с пыльным слуховым окошком и скошенными стенами; необходимо прятаться до тех пор, пока кто-нибудь не поможет ему с наименьшим риском выбраться из этой страны. Каким образом — этого он пока еще себе не представлял, однако надеялся, что его визит накануне в шведское посольство даст определенные результаты. Вчера ему показалось, что вице-консул была с ним почти дружелюбна, а разговор с чиновником, который пытался вытянуть из него всевозможные сведения — наверняка их будут потом тщательно проверять соответствующие инстанции,— неизвестно почему, но вселил в него едва ли не оптимизм. Все складывалось прекрасно или, по крайней мере, совсем неплохо. Уходя из посольства, он так и не сказал им своего парижского адреса, просто предупредил, что через некоторое время сам даст о себе знать каким-либо образом, чтобы справиться, как продвигается его дело. Звонить по телефону он боялся.

— Вероятно, ваши разговоры прослушиваются?

— Не думаю.

— А если я напишу вам — может кто-нибудь вскрыть письмо?

— Что за вздор, это исключено!

— О'кей, тогда я, наверное, все же напишу…

Он прекрасно понимал, как рискует, идя в посольство. Если рассуждать логично, шведское посольство было как раз одним из тех мест, за которым полиция должна была установить особенно строгую слежку. Он никогда бы и не решился на это, не проведя предварительно тщательной рекогносцировки. Тут немалую помощь оказал ему Жан-Поль.

Он лежал, закинув обнаженные руки за голову. Одеялом ему служил пустой пододеяльник; в комнате было тепло — лучи солнца, проникая сквозь слуховое окно, заливали всю постель. Он осторожно повернул голову и взглянул на товарища. Тот лежал на широкой кровати, придвинутой к наружной стене. Он был несколькими годами старше Улофа. В его длинных черных взлохмаченных за ночь волосах, разметавшихся по подушке, уже заметны были первые признаки седины. Он спал на спине, щеки и подбородок загорелого выразительного лица со сросшимися бровями и большим ртом с узкими губами покрывала черная, отливающая синевой щетина. Правая рука бессильно свесилась до самого пола, на левой лежала голова девушки, которую он привел с собой вчера поздно вечером после похода на последний сеанс в кинотеатр, расположенный на Севастопольском бульваре. Лицо ее почти полностью скрывала выпуклая волосатая грудь Жан-Поля; под простыней, которой они были накрыты, угадывались округлые линии ее бедра. Улоф отметил про себя, что оба они голые.

Когда они пришли, он уже спал; скрип кровати и сладострастные стоны разбудили его, хотя он и продолжал притворяться спящим. Мало-помалу они утихли, однако, возбужденный их возней, он долго еще лежал без сна, глядя на лунный луч, который пересекал комнату и уходил в противоположное окно. Наконец он уснул; разбудил его красноватый блик солнца, пробивающийся сквозь сомкнутые веки.

Жан-Поль страховал его тогда, у посольства.

— Пока ты не проверишь, все ли там чисто, я не пойду.

— Да, но каким образом я дам тебе знать, черт возьми?

Взгляд Улофа скользнул по комнате и остановился на черном портфеле, стоявшем в углу.

— Есть идея,— сказал он.

Они договорились, что Жан-Поль подойдет к зданию посольства задолго до Улофа и, прогуливаясь, дождется его там. Если все спокойно — нет ни патрульных полицейских, ни шпиков в штатском,— он будет держать портфель под мышкой, если же что-то покажется ему подозрительным, он возьмет его в руку. Так он будет прохаживаться все то время, пока Улоф не соберется выходить из посольства; тогда сквозь стеклянные двери он сможет удостовериться, что дорога свободна и его не ждут никакие неприятные неожиданности. Если же что-то произойдет, он просто останется в посольстве. При виде Жан-Поля, все в той же позе с нежностью прижимающего к себе портфель, Улоф почувствовал искреннее облегчение, беспрепятственно миновал ворота посольства, вышел на улицу и направился к станции метро «Сен Франсуа Ксавьер». Жан-Поль также тем временем покинул свой пост у фонарного столба, пошел в противоположном направлении и вскоре скрылся за углом.

Оба спешили как можно быстрее добраться в десятый округ на Рю де Фобур Сен Дени, где в доме №81 под самой крышей примостилась скромная квартирка Жан-Поля, состоявшая из одной довольно большой комнаты и тесной, плохонькой, выложенной кафелем кухни. Здесь они радостно приветствовали друг друга и в честь одержанной только что победы откупорили бутылку вина. Подняв стакан и обнажив в широкой улыбке белоснежные зубы, Жан-Поль воскликнул:

— Вот тебе и вторая моя ответная услуга, приятель.

Первая заключалась в том, что Жан-Поль предоставил ему жилье и постель. Улоф снова взглянул на спящих. Что ж, оказалось, что Жан-Поль нисколько не лицемерил, когда говорил, что присутствие здесь Улофа вовсе не помешает ему жить так, как он привык: исчезать на несколько часов, когда подвернется какая-нибудь халтура, есть то, что ему нравится и когда удобнее, таскаться по улицам, где заблагорассудится, и водить к себе девок, когда захочется. Не похоже было, чтобы присутствие товарища как-то его стесняло.

— Жратву себе будешь добывать сам, готовить можно в кухне на плите, если у тебя нет бабок на газ, скажи — подкину.

— Есть бабки,— ответил Улоф и хлопнул себя по заднему карману джинсов. Однако, честно говоря, франки уже были на исходе…

Это случилось около года назад, за несколько недель до того, как истек срок контракта солдата Иностранного легиона Жан-Поля Меру. Молодой, жаждущий приключений, только что записавшийся в легионеры швед Улоф Свенссон спас ему жизнь. Улоф помнил тот случай так хорошо, как будто все было только вчера. Дело происходило вечером в одном вонючем городишке в Чаде, где стоял тогда Легион. Часть легионеров — старики, к которым принадлежал и Жан-Поль,— была тогда при-: ведена в полную боевую готовность, для других — новичков — здесь было что-то вроде учебного лагеря. Излюбленным местом отдыха легионеров был бар с дешевой выпивкой и такими же дешевыми шлюхами. Бар представлял собой шаткий бамбуковый навес с крышей из пальмовых листьев и без стен — лишь позади стойки, где у выстроившихся рядами бутылок суетились черные бармены, с крыши свисал длинный полог. С наступлением сумерек и до полуночи, с этого времени по правилам внутреннего распорядка Легиона вплоть до подъема должна была соблюдаться абсолютная тишина, здесь орал старенький транзистор.

Когда Жан-Поль пришел, Улоф уже был здесь. Тогда они еще не знали друг друга. Улоф видел, как француз опорожнял стакан за стаканом. Внезапно рядом с ним оказалась черная девица и что-то прошептала ему на ухо. Жан-Поль привлек ее к себе и поцеловал в плечо, но она вырвалась и отбежала из освещенного пространства в темноту, так что ее фигуру едва можно было различить. Жан-Поль поднялся со стула и последовал за ней. У Улофа возникло какое-то неприятное предчувствие. Смутно сознавая, что со стороны он выглядит глупо и что виной всему его проклятая неопытность, он все же пошел следом за ними. В слабом свете луны они казались ему двумя неясными тенями.

Вдруг девица резко толкнула Жан-Поля и подставила ему ножку. Он упал навзничь, и тотчас же из кустов выскочили несколько человек и потащили его в заросли. Улоф рванулся вперед. Он увидел двух молодых негров в темных рубашках и джинсах, стоящих на коленях перед распростертым телом француза. Один прижимал его руки к земле, а другой методично обшаривал карманы, лишь время от времени отвлекаясь для того, чтобы успокоить ударом в живот пытающуюся высвободиться жертву. Улоф почувствовал, как в нем закипает ярость, и бросился на выручку. Один из грабителей, тот, что шарил в карманах, оставил свое занятие, выпрямился и вынул нож. Улоф пришел в бешенство, издал боевой клич и ударом каратэ в пах уложил его. Другой выпустил француза и попытался сбежать, однако Улоф, продолжая кричать, как разъяренный зверь набросился на него и сильным ударом ребром ладони по шее сбил с ног и его. Лишь тогда злоба начала понемногу утихать; он опустил руки и обернулся. Жан-Поль уже успел подняться и стоял теперь лицом к лицу с ним.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Улоф Свенссон. Только вот по-французски я не особо…

— Зато сам ты парень — что надо,— сказал Жан-Поль. Он, казалось, совсем протрезвел.— Сволочи, пытались отобрать все деньги, что я заработал за эти треклятые пять лет в аду. Наверняка они знали, что я сегодня получил расчет. Гады!

Он подошел к стонущим, корчащимся на земле грабителям и плюнул каждому в лицо. Черные лица сливались с черной африканской ночью. В кустах трещали цикады, невдалеке надрывался транзистор. Взяв Улофа под руку, француз повел его обратно в бар. Там он вынул из нагрудного кармана ручку, блокнот, что-то написал и, вырвав листок, протянул его Улофу.

— Здесь я записал свое полное имя и адрес, где меня можно будет найти, когда я вернусь обратно в Париж. И черт меня побери, если я не поступлю так же, как та золотая рыбка, которую отпустили обратно в море. Если подвернется удобный случай, клянусь, что исполню любые три твоих желания.— Тут он весело рассмеялся.— Если, конечно, смогу и это не будет стоить слишком много бабок.

Именно этот листок и навел Улофа Свенссона на мысль попытать счастья и попробовать дезертировать из Иностранного легиона. Год нещадной муштры закалил его до такой степени, о какой прежде он не смел и мечтать, а также вселил в него непоколебимую уверенность в собственных физических возможностях. Однако, с другой стороны, эта жуткая в психологическом отношении обстановка постепенно уничтожила в нем все те чувства, мысли, побуждения, наличие которых могло бы помочь ему после пребывания в Легионе снова влиться в нормальную человеческую жизнь. Именно сознание этого и заставило его в конце концов решиться на побег. Удобный случай представился во время очередной стычки с ливийцами. Лежа в укрытии за невысокой стеной, он ждал приказа об атаке или отходе. Прошло несколько часов, а приказ все не поступал. Никого из товарищей не было видно; кругом ползали одни лишь ливийские танки. Он остался совсем один.

За две недели он умудрился добраться до Парижа. Денег хватило только на рейс Алжир — Дакар — Лиссабон; дальше, пешком и на попутных машинах, он двинулся через Пиренеи. Он ехал в «лэндровере», на сельском автобусе, трясся под брезентом груженной бананами тележки, запряженной осликом, плыл зайцем на грузовой барже, несся по скоростной трассе в роскошном «мерседесе», за рулем которого сидела дочка миллионера, и наконец оказался в компании с двумя рысаками в кузове грузовика, который шел в местечко Мейсон-Лаффит неподалеку от Парижа, где должно было состояться дерби.

Жан-Поль принял его хорошо. Правда, сперва он никак не мог понять, кто это, однако потом удивление сменилось самым сердечным радушием. Слушая Улофа, он время от времени улыбался, кивал и наконец с шутливой торжественностью воскликнул:

— Мой дом — твой дом. Можешь оставаться здесь, сколько пожелаешь.— И вот он жил здесь уже три дня.

Стараясь не шуметь, он осторожно встал и пошел на кухню, отгороженную от комнаты лишь цветастой занавеской. Проходя мимо спящих, он на мгновение остановился и, взглянув на девушку, почувствовал, как под ложечкой у него сладко засосало. Она лежала, уткнувшись Жан-Полю под мышку. Поросшая густыми черными волосами рука француза обнимала ее. Она была довольно красива. Узкое, тонкое лицо, изящный носик с едва заметной горбинкой, пухлые губы. Дышала она ровно и глубоко. Глаза, прикрытые сейчас веками с сохранившимися на них следами теней и густыми, сильно накрашенными ресницами, были, по-видимому, большими и выразительными. Волнистые рыжевато-каштановые пряди волос покоились на плече Жан-Поля. Левая рука обвивала его талию и уходила ниже, под одеяло.

Он прошел за занавеску, снял с крючка грязноватое полотенце и повесил себе на шею. Потом среди груды немытых чашек и стаканов отыскал в раковине кусок мыла, оторвал кусок туалетной бумаги и, проскользнув через комнату, вышел в длинный коридор с рядами дверей по обе стороны. Между ними были расположены косые оконные ниши, причем по одной стороне коридора вымытые окна сверкали чистотой, тогда как проникающие сквозь них лучи солнца высвечивали грязные, покрытые слоем копоти стекла, клубки паутины по углам и отслаивающуюся штукатурку обшарпанных стен по другой стороне. На некоторых дверях были приколоты грязные визитные карточки, другие жильцы ограничились тем, что написали свои имена яркими фломастерами прямо на двери. Из некоторых комнат несло чесноком и пригорелой пищей. Возле одной лежала утренняя газета, уже прочитанная кем-то и снова сложенная. Несколько листов из нее были вырваны — по-видимому, ею уже пользовались в туалете.

Дойдя до конца коридора, он скрылся в небольшой комнатке с выложенными кафелем стенами и цементным полом. В одном ее углу стоял старый ветхий унитаз с ободранным деревянным сиденьем и большим ржавым бачком с цепочкой. В другом, на некотором возвышении,— голубое эмалированное биде; рядом с ним в стене был кран с стоящим под ним жестяным тазом, которым, по-видимому, пользовались, чтобы набрать в биде воду. К одной из стен был прикреплен допотопный душ с ржавым наконечником и таким же ржавым краном. Неподалеку от него в полу была пробита дыра, которая иногда, судя по всему, заменяла жильцам унитаз. Вдоль стен и по потолку тянулись спутанные, облупившиеся пластмассовые водопроводные шланги и ржавые канализационные трубы. Сняв с шеи полотенце, Улоф помочился прямо в отверстие в полу и включил душ. Вода была холодной. Сначала она обожгла кожу, он вздрогнул, однако потом привык, она даже бодрила. Он почувствовал, как кровь быстрее побежала по жилам, все тело налилось приятной теплотой. Некоторое время он с удовольствием мылся. Проведя рукой по подбородку и убедившись, что густой щетиной Жан-Поля здесь и не пахнет, Улоф решил сегодня не бриться. Перед уходом он скомкал принесенную им туалетную бумагу и сунул ее за трубу — на будущее.

Проходя на обратном пути мимо газеты, он скользнул по ней равнодушным взглядом, но вдруг внезапно остановился и поднял ее. Это был сегодняшний номер «Le Mond». Внимание его привлекла статья на первой странице под хищным заголовком «Убийство шведского дипломата». Постояв несколько мгновений и прочтя первые строки, он, захватив с собой газету, отправился по коридору к своей комнате, оставляя по дороге на полу мокрые следы. Открыв дверь, он замер на пороге. Жан-Поль и девушка уже проснулись и снова, по-видимому, решили заняться вчерашним делом. С их кровати неслись все те же сладострастные звуки. Он прикрыл дверь и, подойдя к ближайшей оконной нише, уселся на подоконник, тщетно пытаясь сосредоточиться на статье. Внезапно дверь распахнулась. Жан-Поль уже успел натянуть джинсы, однако не застегнул их. Он торопливо прошел мимо Улофа и скрылся в уборной. Улоф, усмехнувшись, обернул полотенце вокруг бедер и вошел в комнату к девушке.

— Привет,— сказал он.— Тебя как зовут?

— Женни.— Голос у нее был чистый, как ручеек. Она сидела на краю постели совершенно голая; внезапно она поднялась и направилась к дивану, у которого стояли два кресла и низкий столик. Эта мебель, расположившаяся возле наружной стены между двумя слуховыми окнами, да еще несколько дешевых цветных литографий, развешанных как попало, составляли единственное убранство комнаты. В углу дивана она отыскала свои черные трусики, выпрямилась и вывернула их. Его присутствие, казалось, абсолютно не смущало ее.

Улоф с любопытством наблюдал за ней. Девушка действительно была красива. На вид ей было восемнадцать — девятнадцать лет, однако вполне возможно, что и меньше. Она была небольшого роста, худощавая, с длинными руками и длинными, стройными, мускулистыми ногами, еще сохранившими следы загара. Грудь была маленькая, но красивая; соски напоминали по форме десятифранковые монеты. Живот плоский, линии бедер плавные и красивые, однако таз несколько узковат. Треугольничек каштановых волос внизу живота был небольшой и аккуратный — по-видимому, она их подбривала. Он вдруг поймал себя на мысли, что разглядывает ее как судья на собачьей выставке, однако ничего не мог с собой поделать. Глаза у нее, как он и думал, глядя на нее спящую, были большие — карие с зеленоватыми искорками. В ее внешности было что-то неуловимое, говорившее о еврейском происхождении. Неожиданно она спросила:

— А тебя? — Натянув трусики, она уселась на диван. Он отложил газету на стол и вдруг почувствовал, что ему ужасно хочется сесть рядом с ней, однако тут же прогнал эту мысль.

— Улоф,— сказал он.— Я приятель Жан-Поля. Ты с ним давно знакома?

Она рассмеялась, показав при этом ряд ровных красивых зубов.

— Со вчерашнего вечера.

— Вот как. А я думал, ты… ну, в общем, его девчонка.

Она пожала плечами, взяла со стола газету и начала листать. Он умолк, дав на минуту волю своей фантазии, однако тут же почувствовал, что это вот-вот станет заметно под полотенцем, и поспешил сказать:

— Жан-Поль хороший парень и отличный товарищ.

Она рассеянно ответила:

— Да, в нем как будто не было никаких особых недостатков…

— Не было? — Он удивленно поднял брови.

— Ну, нет,— равнодушно поправилась она, продолжая листать газету. Внезапно она вздрогнула, положила газету на столик перед собой и начала читать какую-то статью, явно заинтересованная. Темные глаза ее быстро бегали по строчкам. Дочитав до конца, она откинулась на спинку дивана и, заложив руки за голову, устремила задумчивый взгляд куда-то мимо него, на противоположную стену, где в квадратах солнечного света, проникавшего сквозь слуховые окна, висели литографии.

— Интересно,— задумчиво сказала она.— Интересно…

В этот момент в комнату вернулся Жан-Поль. Услышав последние ее слова, он спросил:

— Что тебе интересно, дружок? — Достав майку, он натянул ее на себя, заправил в джинсы и застегнул на них молнию.

— Да вот тут, в газете,— сказала она и указала на заинтересовавшую ее статью.— По-моему, я встречалась с этим парнем.

Жан-Поль потянулся за газетой.

— С каким парнем? «Шведский турист утонул в Сене»,— громко прочел он.

— Мне кажется, они сбросили его,— сказала Жен-ни. Она вдруг вся напряглась.— Да, точно, они могли его сбросить, если, конечно, это был он. Вот черт, наверное, все-таки это был он — тот парень, которого я видела в понедельник. Он сказал, что его зовут Петер. И этот тоже Петер. Кроме того, и возраст совпадает, да и он говорил мне, что он швед…

— Какого дьявола, ты что, не можешь рассказать толком? — нетерпеливо вскричал Жан-Поль. Не обращая никакого внимания на его раздражение, она несколько минут сидела молча, по-видимому, еще раз все обдумывая, и лишь потом начала:

— Он стоял возле ночного кафе в переулке Рю де Барре, выходящем на набережную, и жевал жареные каштаны. Я проходила мимо. «Хочешь каштанов?» — спросил он и протянул мне пакетик. Я ответила, что хочу, поскольку я сразу же сообразила, что этому парню кое-что от меня надо, и решила, что раз он такой приветливый, то, наверное, будет щедрым клиентом. И вот, значит, взяла я каштан, хотя и не люблю их, и сунула в сумочку — он до сих пор здесь,— сказала она и похлопала по сумочке из крокодиловой кожи, которая лежала на диване среди прочих ее вещичек.— Он попросил разрешения проводить меня домой, поскольку, как он сказал, девушке опасно ходить по улицам так поздно. Говорил он по-английски, но я за последний год хорошо выучила этот язык. «Конечно,— сказала я,— но, может быть, мы лучше пойдем к тебе?» — «Нет, черт возьми,— сказал он.— Видишь ли, я живу в отеле, причем в роскошном отеле, и, думаю, там вовсе не будут от этого в восторге». Тогда я сказала: «Для начала мы могли бы зайти в кафе, и ты угостил бы меня ужином и стаканчиком винца, а потом я спрошу у владельца или его жены, нельзя ли нам снять у них на время какую-нибудь каморку. Ну, что ты на это скажешь?» — «Да-да, конечно»,— сказал он. Я заметила, что он уже успел порядком накачаться, но решила не обращать на это внимания. «Вот черт, снова этот проклятый автомобиль»,— вдруг сказал он. И действительно, в этот момент мимо нас медленно и как бы крадучись проехал большой белый автомобиль. «Что это?» — спросила я. «Не знаю, но с тех пор, как мы расстались с приятелями в «Лидо», он преследует меня,— ответил он.— Я взял такси и приехал сюда, чтобы сбить их со следа и попытаться найти кого-нибудь, с кем можно было бы провести сегодняшнюю ночь. У меня сегодня день рождения,— вдруг сказал он.— Меня зовут Петер. Ты ведь поцелуешь меня в качестве подарка?» — «Ладно,— сказала я,— только сначала давай войдем внутрь — я не привыкла целоваться на улице».

Это воспоминание, по-видимому, показалось ей забавным; она рассмеялась.

— Сам он ел немного, однако я была голодна,— продолжала она.— Себе он заказал виски, я выпила немного вина. Потом вдруг в кафе вошли двое каких-то мужчин, сразу же направились к Петеру и сказали: «А, вот и ты, парень! Пойдем-ка выйдем и разберемся». Петер не хотел идти с ними, однако они взяли его под руки, вытащили из-за стола и поволокли к дверям. Сначала я опешила, но потом пришла в себя, выругалась и бросилась за ними. Они уже затолкали его в свою белую машину и тронулись, да так резко, что только покрышки завизжали.

Окончив свой рассказ, она замолчала. Жан-Поль спросил:

— А потом, значит, они сбросили его в реку. Ты сама это видела?

— Как я могла это видеть? — Она с недоумением взглянула на него.— Я говорю, они могли сбросить его в реку.— Немного помолчав, она задумчиво сказала: — У одного из этих ребят на руке было пятно от ожога. Мне кажется, я смогла бы его узнать.

— Значит, собираешься пойти в полицию? — спросил Жан-Поль. Женни рассмеялась и покачала головой:

— Ты что, спятил? Если я вижу полицейского, я стараюсь обходить его за квартал.

Жан-Поль тоже улыбнулся.

— Ну прямо совсем как Улоф.— Улоф почувствовал, как по спине пробежала неприятная дрожь.

— Будь добр, не надо об этом,— негромко попросил он. Но Женни, казалось, это заинтересовало.

— За тобой что, следят? — весело спросила она.

Жан-Поль уселся на диван рядом с ней, левой рукой обнял за плечи и, притянув к себе, начал правой ласкать ее грудь. Громким театральным шепотом он зашептал:

— Улоф подорвал из Иностранного легиона. Мы там с ним были друзьями. Мой срок вышел, и паспорт у меня теперь в порядке, а вот он не смог выдержать до конца.— Он многозначительно покосился на Улофа и с легкой насмешкой прибавил: — Видишь ли, адский климат, жуткая муштра, капралы-садисты и разные другие черти… пьяные черные шлюхи…— На мгновение выпустив Женни, он подмигнул Улофу: — Слушай, приятель, а у тебя ведь, наверное, давно не было девчонки?

Улоф стиснул зубы — видит Бог, он таки действительно изголодался!

— А как тебе этот лакомый кусочек? — Жан-Поль снова обнял Женни за плечи и ласково встряхнул. Она тут же высвободилась и вскочила с дивана. Глаза ее сверкнули.

— Ты что, какого черта? — крикнула она. Улоф увидел, что Жан-Поль разозлился: мускулы на щеках напряглись, пальцы сжались в кулаки.

— Ах ты маленькая шлюшка,— прошипел он.— Я что, мало тебе заплатил? Нет, клянусь дьяволом, если хочешь заработать еще пару десяток, тебе придется еще послужить родине!

Он одним рывком разорвал на ней трусики, грубо протащил через всю комнату, швырнул на постель Улофа и некоторое время силой удерживал там, пока она не перестала сопротивляться. Тогда он встал и сорвал с Улофа полотенце.

— Черт меня подери, парень,— ухмыльнулся он,— да ты, я вижу, уже готов. А ну-ка, займись делом.— Улоф следил за приятелем с каким-то отвращением, однако в то же время он почувствовал, что грубость Жан-Поля, а также вид ее гибкого нагого тела, распростертого сейчас перед ним, и собственная нагота возбуждают его.— Ты что, забыл, как выглядит девка? Ну конечно, там, где ты был, было слишком много парней! — кричал Жан-Поль.— Ну что же ты, давай, или, клянусь дьяволом, я сам…!

Улоф, действуя как во сне, лег рядом с ней, поцеловал ее грудь и, лаская, медленно провел рукой по животу. Почувствовав, что она отвечает на ласку, он прижался к ней. Придавленная к кровати тяжестью его тела, она начала вздрагивать. Как будто откуда-то издалека до него донесся смех Жан-Поля, и он погрузился в какое-то забытье, равномерно раскачиваясь в такт ударам собственного сердца.

Десятью минутами позже она, как была, голая выскользнула в коридор и быстро вернулась. Потом молча, с отсутствующим видом начала одеваться, не обращая никакого внимания на насмешливые извинения Жан-Поля и его руку, поглаживающую ее волосы. Сунув ноги в туфли на очень высоких каблуках, она подхватила сумочку из крокодиловой кожи и направилась к выходу. В дверях она обернулась и плюнула в их сторону.

— Свиньи,— сказала она. Дверь за ней с грохотом захлопнулась.

6

Среда, 14 октября, 13.30

В половине двенадцатого Тирену позвонил комиссар Бурье и предложил вместе пообедать. Он сказал, что, с одной стороны, хочет сообщить ему кое-какие новости, которые появились у него за это время, а с другой стороны, им необходимо посоветоваться относительно некоторых вопросов в связи со статусом дипломатической неприкосновенности, на что вчера вечером намекал Тирен. Бурье сформулировал это следующим образом:

— Ты же знаешь, дружище, мы всегда считаемся с такими вещами, как интересы государства, и никогда не пытаемся ничего здесь разнюхивать. Но ведь мы же, по существу, даже не можем никого толком допросить: ни сослуживцев, ни жену, ни его девушек — вообще никого из тех, кто имеет хоть какое-нибудь отношение к дипломатическому корпусу. Даже розыскную собаку — и то не могли вызвать. Мой коллега из местной полиции прямо-таки волосы на себе рвет и рассказывает всем и каждому, что ваши посольские вполне могут набить ему морду, не опасаясь получить сдачи,— это было бы расценено как враждебные действия по отношению к дружественно настроенной державе. Я считаю, ты просто обязан нам помочь в этом деле.

Слушая эти бурные излияния, Тирен вынужден был признать, что комиссар абсолютно прав. Ведь есть ситуации, когда даже представители иностранного дипломатического корпуса должны помогать в решении определенных вопросов в чужой стране, несмотря на то что это вроде бы и противоречит строгой доктрине дипломатической неприкосновенности. Так и в данном случае: гибель Виктора Вульфа должна быть тщательно расследована, и достижение ясности в этом деле должно перевешивать все остальные соображения, если, конечно, в этом не окажется прямо замешанным кто-либо из сотрудников посольства. Итак, они договорились встретиться в половине первого в «Крошке Лютеции» — в десяти минутах ходьбы от посольства. Здесь Тирена хорошо знали, и поэтому, несмотря на вечно занятые столики, он вполне мог рассчитывать найти уединенное местечко, которого, по его мнению, настоятельно требовало такое важное дело, как обед. Однако на всякий случай он решил подстраховаться, позвонил и заказал удобный столик.

Когда Бурье вошел в ресторан, Тирен уже сидел за столом и изучал меню. Умело лавируя между рядами столов, метрдотель повел комиссара в глубь большого зала в уголок рядом со стойкой бара, за которой громоздилась батарея разноцветных бутылок. Здесь стоял небольшой стеклянный столик на блестящих латунных ножках и два удобных кожаных дивана. Сквозь тяжелые шторы в форме балдахина пробивался мягкий солнечный свет; стоящие на улице прямо перед окном столики с озабоченно жующими или же спокойно отдыхающими за ними людьми служили своего рода ширмой, которая отгораживала сидящих здесь посетителей от снующего по проезжей части транспорта, автомобильных гудков, клубов выхлопного газа… В свое время этот уютный ресторан выбрало своей штаб-квартирой гестапо.

Итак, как и заказывал Тирен, им предоставили вполне уединенный столик. Бурье плюхнулся на диван, нимало, казалось, не смущаясь тем, что опоздал по меньшей мере на четверть часа — однако, что поделаешь, Тирен уже успел достаточно изучить французов.

Приняв вид радушного хозяина — он уже решил, что обед будет за счет посольства,— Тирен сказал:

— Ну что, для начала — немного овощей?

— Прекрасно.

— Потом,— он еще раз бросил взгляд в меню,— бараньи котлеты, а?

— Что ж, баранина — это вполне легкое блюдо, пожалуй, подойдет,— кивнул Бурье.

— У них тут есть замечательное бордо — что ты скажешь о бутылочке «Пьюфроме» урожая 1983 года?

— Замечательно.

— Сделаем весь заказ сразу?

Бурье снова утвердительно кивнул и провел кончиком языка по верхней губе.

— Сливочный крем «Карамель»?

— «Карамель».

— Кофе и кусочек яблочного пирога?

— Обед,— констатировал Бурье,— начинается в духе полного взаимопонимания.

Откинувшись на спинку дивана, он одобрительно кивал, по мере того как Тирен заказывал каждое из блюд. Хлеб и масло уже стояли на столе. Они нарезали хлеб. Француз ел его просто так, Тирен же развернул станиоль и, прежде чем отправить в рот каждый кусочек, мазал его маслом. Он так и не смог научиться есть хлеб без масла. Им принесли овощи и различные приправы к ним. Изящно прихватив лист салата большим и средним пальцами, Бурье обмакнул его в винный уксус, откусил кусочек, оценивающе взглянул на оставшуюся часть и начал:

— Вокруг трагической смерти мсье Вульфа возникает множество вопросов. И если бы я не знал, что все они рано или поздно объяснятся вполне естественным образом, я был бы склонен считать, что здесь не обошлось без нечистой силы. Однако начну с самого начала — по порядку.— Он откусил еще кусочек.— Комиссар Леруж, естественно, еще не составил полный отчет, но протокол осмотра места происшествия уже готов. Поскольку ночью прошел сильный дождь, бесполезно продолжать поиски каких-либо следов — в саду по крайней мере. Разумеется, я имею в виду следы ног и тому подобное. Конечно, для комиссара было бы удачей и, наоборот, неудачей для убийцы, если бы удалось обнаружить что-либо, что преступник обронил или выбросил,— это могло бы стать хоть какой-то зацепкой,— но,— он красноречиво развел руками, остановил ту, в которой держал листок салата, как раз на уровне соусника и снова обмакнул листок в уксусе,— на это, по-видимому, не стоит особо рассчитывать. Итак, что же удалось узнать в результате осмотра места происшествия? Во-первых! — Он поднял сжатую в кулак левую руку и отогнул указательный палец.— Наши люди прибыли на место происшествия ровно в 19.00 — примерно через четверть часа после того, как стало известно об убийстве,— со всем необходимым оборудованием. Несколько минут спустя были смонтированы и включены прожекторы. К гаражу никто не подходил. Поскольку ты так досконально, во всех деталях, описал случившееся, в сущности, не было даже особой надобности осматривать сам гараж и его окрестности. Ворота виллы были открыты, гараж заперт. Начали с того, что прочесали сад и вообще весь участок,— безрезультатно. Комиссар Леруж подошел к двери и позвонил — как ты знаешь, для этого ему пришлось обойти дом. Открыла ему мадам Вульф. Комиссар попросил ее пройти с ним в гараж, чтобы все им показать и шаг за шагом описать все свои действия перед тем, как она обнаружила убийство, в сам момент ужасной находки, и после этого.

Он снова развел руками, аккуратно взял с блюда стебелек сельдерея, обмакнул в майонез, попробовал и с удовлетворенным видом кивнул.

— Мадам отказалась,— сказал он.— Она объяснила — не то чтобы неприязненно, но, по словам комиссара, довольно сухо,— что хватит с нее и того, что она уже рассказала все мсье Тирену. Комиссар заметил, что это затруднит расследование, а также отнюдь не пойдет ей на пользу, когда полиция начнет мало-помалу выстраивать свои рабочие гипотезы. Мадам Вульф холодно — по выражению самого комиссара — смерила его взглядом и сказала, что ему, комиссару, следовало бы воздержаться от каких бы то ни было инсинуаций и что она поступала и поступает так, как надлежит поступать супруге высокопоставленного служащего шведского посольства. Она связалась с сотрудником, ответственным за безопасность — то есть с тобой,— вставил Бурье,— рассказала ему все, что знала, и согласовала с ним свои действия. «Однако нам бы все же хотелось получить информацию от лица заинтересованного»,— настаивал комиссар. Я согласен, выражение выбрано было не вполне удачное,— Бурье улыбнулся,— зато довольно-таки точное. Но мадам Вульф была непреклонна. «Мне начинает казаться,— сказала она,— что господин комиссар не вполне знаком с правилами, действующими в подобных случаях в отношении представителей иностранного дипломатического корпуса и членов их семей. Это называется дипломатическая неприкосновенность, комиссар, и пока она действует, я не могу ничем вам помочь. Не вы и не я — только посольство решает, когда и каким образом я могу сотрудничать с вами. Итак, комиссар, мне остается лишь пожелать вам приятного вечера и успехов в вашей работе. И тем не менее кое-что я все же могу для вас сделать. Вот,— она достала связку автомобильных ключей, на которой были также и ключи от гаража, и протянула ее Леружу.— А теперь,— сказала она,— я должна вернуться к своей работе».

Тирен кивнул. Пока Бурье рассказывал, он задумчиво грыз листки салата, ломтики моркови и огурцов.

— Да, действительно, она все сделала абсолютно правильно,— сказал он наконец.— Мадам Вульф — очень умная и спокойная женщина с большим самообладанием, я бы даже сказал — у нее по-настоящему сильный характер. А что было потом?

— Несколько человек осмотрели гараж, другие занялись машиной. Для этого потребовалось сначала открыть дверь, которая оказалась запертой. Как ты мне и сказал, мадам Вульф оставила все именно в таком виде, в каком все было, когда она вошла туда и обнаружила, что произошло убийство. Даже двери машины и то были заперты. Тело мсье Вульфа, как говорили и ты, и мадам Вульф, лежало в багажнике. Прежде чем извлечь, его, конечно же, сфотографировали с всевозможных позиций. Ничего необычного в самом багажнике не обнаружили — домкрат, несколько тросов, ящик с инструментами и тому подобное, в общем, ничего, что заслуживало бы внимания. Тело поместили на носилки в таком положении, чтобы не задеть нож, остававшийся у него в затылке вплоть до самого морга.

Он снова поднял кулак с отогнутым указательным пальцем.

— Итак, все это было во-первых. Во-вторых! — Рядом с указательным появился средний палец.— Нож вошел в затылочную впадину под основанием черепа — прямо в спинной мозг. Удар был нанесен удивительно точно. Убийца все прекрасно рассчитал, почти как матадор, убивающий быка. Смерть наступила мгновенно. Врач, производивший вскрытие, сказал, что даже хирург не смог бы сделать это более точно. Крови почти не было. Задета была лишь небольшая вена, и вытекло всего несколько капель, которые запеклись в волосах. Ни на дне, ни на стенках багажника крови больше не было найдено.

Тем временем с закуской было покончено, и появившийся официант поставил перед ними подогретые тарелки с дымящимися розовыми котлетками и гарниром из зеленых бобов, нарезанного соломкой картофеля и ломтиков помидоров.

— У меня есть пара вопросов,— сказал Тирен.— Где был убит Вульф? В багажнике?

Бурье улыбнулся.

— Вопрос не такой уж бессмысленный,— сказал он,— хотя я понимаю, конечно, что ты иронизируешь. Нет ничего указывающего на то, что он был убит в гараже или в машине и лишь потом помещен в багажник. Да и мадам Вульф рассказывала тебе, что в гараж он попал сам. Она видела, как он подъехал, вышел из машины, открыл ворота гаража и въехал внутрь. Это ценное свидетельство, поскольку оно исключает, что его убили где-то в другом месте, а потом уже привезли в гараж. Кстати, это на сто процентов подтверждается соседями. В то время когда Вульф ехал по улице к своей вилле, приблизительно в ста метрах от нее на тротуаре стояли и разговаривали две дамы. Обе они знали Вульфа, как соседа, и помахали ему. Он помахал в ответ, а поравнявшись с ними, остановился, вышел из машины и галантно протянул одной из них красную гвоздику, сказав при этом: «Большое спасибо за ваше любезное предупреждение относительно того, что слишком обильная подливка может погубить только что посаженные кусты роз». Когда он отъехал от них и, свернув в ворота виллы, скрылся в гараже, они еще какое-то время постояли там и посмеялись над его словами. «Настоящий джентльмен»,— сказала одна из них. «И Дон Жуан…» — прибавила вторая. Нет, ей-богу, все указывает на то, что он был убит прямо в багажнике.

— А не мог ли кто-нибудь ждать его в гараже и в тот момент, когда он выходил из машины, всадить ему нож в затылок?

— Само по себе это не так уж неправдоподобно,— ответил Бурье.— Гараж довольно большой, и машина занимает только часть его. Все остальное пространство завалено разным хламом, как это обычно бывает в таких просторных гаражах. Едва ли кто-то, у кого не было доступа к ключам, мог пробраться сюда через ворота гаража. Однако есть еще одна возможность — через дверь за грудой барахла в дальнем углу. И этим путем вполне могли воспользоваться. Я думаю, когда-то постройка использовалась совсем в других целях. Вероятно, когда Шату еще было тихим крестьянским пригородом Парижа и отсюда каждое утро по булыжной мостовой катились в столицу повозки, строение это использовали как сарай для телег и упряжи.

Он помолчал несколько секунд, как будто устремив взгляд в прошлое, однако скоро очнулся и продолжал:

— Да, так вот, ключ от этой двери висел на гвозде с наружной стороны,— не правда ли, укромное местечко? — а поскольку весь гараж утопает в зелени, то этим путем в него мог пробраться кто угодно, кто знал про него, при этом абсолютно не рискуя быть замеченным. Но… если даже Вульфа кто-то там и ждал, то Вульф бы его в конце концов заметил. По крайней мере тогда, когда неизвестный приблизился к нему. Однако какие-либо следы борьбы полностью отсутствуют.

— А может быть, Вульф знал пришедшего и просто не ожидал нападения? — сказал Тирен.

Бурье покачал головой:

— Нет ничего, что бы указывало на то, что тело переносили или подтаскивали к багажнику. Опытный криминалист сразу бы определил это — по состоянию одежды, обуви, по пыли на полу. Нет, определенно, все говорит за то, что он преспокойно вылез из машины, забрался в багажник и сам всадил себе нож в затылок.

Тирен не смог удержаться от смешка, однако мгновенно подавил его, заметив устремленные на них с соседнего столика вопросительные, удивленные, неодобрительные и даже раздраженные взгляды. Он виновато кашлянул.

— Разумеется. Или же на него напали сзади, когда он склонился над багажником, ударили ножом и запихнули внутрь.

Бурье пристально и задумчиво посмотрел на него. Теперь он уже не смеялся и даже не улыбался.

— Невидимка,— сухо сказал он.— Кто еще это мог быть? А что, интересно, Вульфу понадобилось в багажнике? Ах да, когда ты звонил мне, ты ведь сказал,— продолжал он,— что цветы у него были в машине, а в багажнике — коробка с вином. Однако,— он слегка помедлил, прежде чем продолжать,— существует еще и такая возможность: в багажнике у него было еще кое-что, и это кое-что он обнаружил только тогда, когда открыл его.

Тирен в замешательстве бросил на него быстрый взгляд.

— Убийца,— невольно продолжил он мысль комиссара.

На несколько минут воцарилось молчание. Задумчиво пережевывая чудесные деликатесы, время от времени то один, то другой поднимал бокал и прихлебывал вино. Наконец Бурье взял салфетку и тщательно вытер ею углы губ.

— Конечно, все это звучит абсурдно,— сказал он.— И тем не менее — возможно. Кто-то выскакивает из багажника, как чертик из табакерки,— а вот и я, спасибо, что подвез. Причем Вульф должен был знать его, и очень хорошо.— Он махнул рукой.— Нет, Джон, тут я — пас. Оставим все это. Здесь сразу же возникает столько предположений, а у нас и без того есть кому их строить. Ведь предполагать — это дело комиссара Леружа, не так ли?

— Нет,— ответил Тирен.— Его дело — расследовать.

— Конечно, конечно.— Бурье снова аккуратно разложил салфетку на коленях.— Я, помнится, упомянул нечистую силу. Уже и сейчас есть кое-какие обстоятельства, которые выглядят прямо-таки загадочно или, по крайней мере, довольно своеобразно с точки зрения логики. Однако, готов поклясться, будут и еще. Как ты думаешь, машина ведь запирается?

— Блестящее наблюдение,— съязвил Тирен.

— Когда мадам Вульф вошла в гараж, то машина была заперта, верно?

— Ну да. Убийца аккуратно запер ее за собой.— Тирен улыбнулся.— Мне всегда нравились люди, которые запирают за собой двери.

— Ты понимаешь, что это значит? Позволь напомнить тебе, что у этой модели «вольво» замки срабатывают автоматически: если ты запираешь дверь, то автоматически запирается все остальное, в том числе и багажник.

— Совершенно верно. То же самое и у моей. Это весьма удобно — не нужно постоянно помнить о том, что, оставляя машину на улице, следует проверить еще и багажник. Но я не пойму, куда ты клонишь?

— Я просто хочу сказать, что когда мадам Вульф нашла тело мужа, машина была заперта. Это совпадает с тем, что она рассказала, и в действительности у нас нет причин сомневаться в ее правдивости, поскольку она — единственный человек, кто, кроме самого Вульфа, имел доступ к ключам от его машины. В определенном смысле это может говорить не в ее пользу.

— Все это так, однако что из этого следует?

— Мадам Вульф открыла гараж — который был заперт, открыла дверцу машины и багажник, которые также были заперты. А теперь — ты следишь? — мы подошли к тому моменту, откуда начинается колдовство, о котором я тебе говорил. Все ключи, с помощью которых можно было совершить эти операции, находились в тот момент в кармане Вульфа в запертом багажнике, в запертой машине, в запертом гараже. Кроме того, даже если кто-нибудь и подстерегал Вульфа в гараже, этот «кто-нибудь» не смог бы проделать всю цепочку в обратном порядке.

Тирен внимательно слушал. Все, что сказал сейчас Бурье, несомненно, опиралось на факты. Однако вывод, который напрашивался сам собой, все же, мягко говоря, смущал его. Он вздохнул, с шумом выпустив воздух, и сказал:

— Но… ведь мог же у убийцы быть дубликат ключей?

— Да-да, конечно.— Комиссар многозначительно улыбнулся.— Ладно, пойдем дальше. У меня тут есть еще один фактик.

— Выкладывай,— сказал Тирен.

— Мы смогли опознать нож, который так умело всадили в затылок Вульфу. Или, точнее, по крайней мере, мы знаем его происхождение.— С чрезвычайно важным видом он выдержал долгую паузу и мягким, негромким голосом продолжал:

— Это нож для разрезания бумаг, приблизительно около двадцати сантиметров длиной. Прекрасно годится для того, чтобы вскрывать конверты с секретной корреспонденцией, разрезать страницы неразрезанных приключенческих книжек,— а также вполне подходит как орудие убийства. На ручке его выгравирована небольшая неброская надпись по-шведски — «Государственное имущество».

И, чрезвычайно довольный произведенным его словами эффектом, он поддел вилкой последний кусок котлетки и отправил в рот, делая вид, что реакция Тирена вовсе его не интересует.

Горячее они доели молча. Тирен чувствовал себя совершенно потрясенным. В открывание и закрывание дверей с помощью колдовства, в человека-невидимку и убийство без убийцы он, в общем-то, верил так же мало, как и Бурье. Он вспомнил, как буквально за пару часов до убийства Вульф швырнул свои ключи Мадлен Кройц, прося ее выполнить кое-какие поручения. Следовательно, преступник вполне мог изготовить дубликаты ключей заранее. Хуже всего в этом было то, что таким образом убийство оказывалось связанным с кем-то из посольства, ибо кто еще мог иметь доступ к ключам и взять нож для разрезания бумаг, принадлежавший посольству? Кто еще, кто еще?… Несколько минут он напряженно прикидывал и так и этак, прежде чем вынужден был признать, что иной возможности не существует. Но в таком случае — кто же может докопаться до истины, если не полиция?

Он выпрямился, откинулся на спинку стула и принялся, рискуя упасть, раскачиваться на задних ножках, не сводя с Бурье задумчивого взгляда. Наконец он отхлебнул глоток вина, стремясь избавиться от неприятной сухости, появившейся вдруг в горле, и заговорил:

— Теперь я прекрасно понимаю, чего ты хотел добиться этим нашим обедом. И я постараюсь все уладить. Однако помни, ни ты, ни твои люди не должны предпринимать ни единого шага без того, чтобы поставить меня в известность, а также не должны утаивать от меня ни одной мелочи. Дипломатическая неприкосновенность — это как та священная корова, которую нельзя зарезать когда угодно. По крайней мере, об этом надо предупреждать заранее.

Бурье удовлетворенно рассмеялся:

— Можешь на меня положиться, дружище. Но ведь нам действительно необходима информация. Дело не в том, что нам доставляет такое удовольствие приставать к твоим сотрудникам, мадам Вульф, к тебе самому или вообще к кому-либо. Мы просто хотим добраться до истины. Против высокопоставленного представителя твоей страны совершено жестокое, гнусное преступление. Возникает множество вопросов: почему? каковы мотивы? что это — политическое убийство? ревность? месть? корысть? Мы же ничего не знаем. А дипломатическая неприкосновенность перекрывает нам все те источники, с помощью которых можно было бы связать различные части этой мозаики в единое целое и выяснить наконец правду. Подумай, есть ли в данном случае какой-нибудь смысл в соблюдении статуса дипломатической неприкосновенности, который, кстати, вызван причинами отнюдь не такого рода, есть ли смысл мешать молодому энергичному комиссару полиции Шату в его важной работе. Неужели же голый принцип и соображения престижа важнее, чем достижение истины, какой бы она ни была? Кроме того, разве само понятие дипломатической неприкосновенности не предполагает сначала выяснения того, о чем здесь идет речь, выяснения степени важности данного дела? Убийство — сама по себе вещь серьезная, особенно если предположить, что оно является звеном в игре великих держав. Однако оно вполне может оказаться и результатом простого человеческого конфликта, то есть частным делом, и тогда значение его с точки зрения дипломатической неприкосновенности становится отнюдь не таким важным. Как по-твоему, стоит комиссару Леружу внести ясность в этот вопрос или, по крайней мере, попытаться это сделать? Дашь ты ему для этого шанс?

Он перевел дух, набрал в легкие побольше воздуха и, улыбаясь, продолжал:

— Ведь речь не идет об определении меры наказания или о том, где будут судить убийцу,— у вас в Швеции или здесь у нас, во Франции. Все это касается лишь определения истины.

Тирен одним глотком допил свой бокал, Бурье последовал его примеру. Тирен сказал:

— Сообщи комиссару Леружу, что я попробую добиться отмены дипломатической неприкосновенности в данном случае и что весь персонал посольства будет к его услугам, чтобы он смог производить расследование так, как считает нужным. Но предупреди его также,— он смущенно улыбнулся,— что данное решение может быть отменено в любую минуту.

Тирен и Бурье практически одновременно взялись за ложечки для пудинга и, заметив это, рассмеялись. Тирен продолжал:

— Передай начальнику секретного отдела вашего министерства иностранных дел, чтобы он позвонил мне, а также написал на мое имя аргументированное письмо по данному вопросу. Кроме того, разумеется, потребуется также и личная встреча. Мы все уладим, Ален, однако на это уйдет несколько дней.— Он бросил взгляд на часы.— Если он сможет, пусть позвонит мне около трех, составит письмо и приедет ко мне, скажем, где-нибудь в полпятого. Я со своей стороны обещаю действовать так же быстро.

Бурье взглянул на него с благодарностью:

— А теперь… скажи, это будет очень грубым нарушением, если я здесь, сейчас, под твоим наблюдением ознакомлюсь немного подробнее вот с этим?

Он сунул руку в правый карман пиджака и вытащил бумажник, записную книжку в черном кожаном переплете и ежедневник; все они были украшены роскошной золотой монограммой. Положив их на стол, он пододвинул кучку к Тирену.

— Все это нашли у Вульфа во внутренних карманах. Клянусь святой девой, в них еще никто не заглядывал — ни в бумажник, ни, тем более, в записные книжки. Когда я объяснил причину комиссару Леружу, у него был такой вид, как будто он сомневается в моих умственных способностях. «В таком случае, вполне ли вы уверены,— спросил он и скривился так, будто только что разжевал лимон,— что мы имеем право на вскрытие трупа?»

Тирен рассмеялся, представив себе гримасу комиссара.

— Ну что ж, давай попробуем принять какое-нибудь решение.

Он взял бумажник и бегло осмотрел его содержимое. Никаких государственных секретов здесь, по-видимому, не было. Он с уважением покосился на стопку кредитных карточек, имеющих ход в различных странах мира, с удовлетворением отметив при этом, что во всех Вульф фигурирует как частное лицо. Далее шла пачка визитных карточек Вульфа, чековая книжка с изрядной суммой, несколько почтовых марок, пара фотографий молодых красивых женщин, одна из них — с номером телефона на обратной стороне, водительское удостоверение, деньги и каталог вин.— Тирен вынул записную книжку, переписал номер телефона с фотографии женщины и протянул бумажник Бурье.

— Можешь оставить его у себя, если считаешь, что он пригодится.— Полистав записную книжку, он нашел, что и на ней вряд ли стоит ставить штамп «Совершенно секретно». Ее он также отдал Бурье со словами:

— А это тебе пригодится на случай, если захочешь составить картотеку его знакомств.

Наконец, настала очередь ежедневника. Вульф делал в нем кое-какие пометки о времени своих деловых и частных встреч, а также относительно людей, с кем он встречался; записей было много, однако большинство касалось свиданий в Париже или Лионе. На апрель, по-видимому, планировалась поездка в Стокгольм, и едва ли не весь месяц был расписан по дням. Одна неделя в августе имела пометку «Утиная охота/Ш. д. В-монт». Тирен внимательно просмотрел перечень недавних мероприятий — визиты, приемы, посещения театров, выступления с докладами,— и тех, что планировались на ближайшие дни. Все это время у Вульфа было почти полностью расписано: четверг занят весь, пятница — немногим легче: заседание в ОЭСР в первой половине дня, обед в министерстве торговли, вечером — театр; в пометке значилось: «Театр «Феникс», Б 131820». В два последующих дня — по вполне понятным причинам — напряжение немного спадало. На вчерашний день — вторник — было записано: «Дейта Син.», прием, 20,00». Днем раньше стояла пометка: «Георг V», время указано не было.

Тирен размышлял. По-видимому, запись «Георг V» означала название шикарного отеля, расположенного невдалеке от Елисейских полей; он вспомнил, что именно этот отель был избран шведской делегацией из «Дейта Синхроник» в качестве резиденции на время пребывания в Париже. Так что же, значит, Вульф встречался с ними в понедельник? В таком случае для чего? Однако уже в следующий момент он пришел к выводу, что скорее всего дело обстояло по-другому. Ведь в самом начале приема все они приняли его за хозяина дома, и объяснялось это просто-напросто тем, что никто из них никогда прежде не встречался с Вульфом и не знал, как он выглядит. О том, что он, Тирен, лишь замещает на этом приеме Вульфа, они узнали только из его небольшой вступительной речи. Кроме того, во всех других записях непременно было указано время, здесь — нет. Быть может, Вульф сделал эту пометку, чтобы не забыть, в каком отеле расположились шведы? Это было как будто более похоже на истину. Во всяком случае, в понедельник они уже жили там, а быть может, приехали и в воскресенье. И в том, что Вульф на всякий случай записал название гостиницы, чтобы при возникновении каких-либо непредвиденных обстоятельств иметь возможность заранее предупредить своих гостей об изменении планов, не было ничего необычного. С другой стороны, тогда было бы логично записать также и название отеля, в котором остановились японцы. Тирен задумался. Вот если бы знать, в каком отеле они поселились. К сожалению, он этого не знал.

Бурье осторожно кашлянул. Он уже покончил со сливочным кремом, отложил ложечку и, аккуратно свернув, положил салфетку возле стоящей перед ним тарелки.

— Ты размышляешь,— вкрадчивым тоном начал он,— можно ли доверить такой важный документ, как ежедневник, посторонним лицам? Что ж, я тебя вполне понимаю.

Тирен натянуто улыбнулся и, заметив, что Бурье уже разделался с десертом, сделал знак официанту, что наступил момент подавать кофе — разлитый в крошечные чашечки черный, чрезвычайно крепкий, покрытый ароматной пенкой эспрессо.

— На самом деле я думал сейчас совсем о другом,— сказал он.— Просто там есть одна обрывочная и не вполне понятная мне запись, которая тем не менее, я не сомневаюсь, имеет самое безобидное логическое объяснение.

Он протянул комиссару книжицу, показал запись и объяснил ход своих мыслей.

— Но вообще-то ты прав,— сказал он,— я действительно сомневаюсь, стоит ли знакомить тебя с содержимым этого ежедневника. Ведь в принципе это запись всех дел и поступков шведского дипломата почти за весь последний год. С кем он встречался, где, когда. И я даже сам не знаю, что кроется за всеми этими записями — быть может, Вульф как-то зашифровывал их. К примеру, что означает «Утиная охота»? Может, это зашифрованное сообщение о намеченной встрече с миссис Тэтчер для переговоров по поводу торговых интересов Швеции в связи с решением соединить Англию и Францию системой мостов и тоннелей. Или о заключении двустороннего торгового соглашения с Францией о поставках шведской свинины, говядины и масла во французские отели? Действительно, почему бы и нет? Тогда в эту картину прекрасно вписывается и «Георг V». Или же за этим кроется новый договор между Швецией и Францией о двойном налогообложении и исключениях из него для особо высокопоставленных лиц из высших политических сфер соответствующей страны, естественно, при условии, что взаимоотношения обеих сторон останутся на прежнем уровне.

Бурье внимательно слушал его; круглое лицо комиссара сияло улыбкой; казалось, еще немного, и он расхохочется.

— Таким образом,— продолжал Тирен,— я думаю, что будет лучше, если я оставлю ежедневник у себя, отвезу в посольство и запру в свой сейф. Однако, если только вы придете к заключению, что там имеется пометка о каком-то определенном дне или же определенном событии, и захотите удостовериться в этом, вы всегда сможете обратиться ко мне и рассчитывать на мою абсолютную откровенность.

Умолкнув, он улыбнулся Бурье, как улыбаются лишь старые, добрые друзья, прекрасно знающие и понимающие друг друга.

Ответом ему было добродушное ворчание комиссара и полный доверия взгляд. Откинувшись на спинки кресел, они молча наблюдали за официантом, который принес кофе и поставил перед каждым из них чашечки. Кроме этого на столе появилось блюдо с яблочным пирогом. Внезапно Бурье полез в левый карман пиджака и извлек несколько предметов, которые тут же разложил на столе перед Тиреном.

— Извини, дружище,— сказал он, — не успел найти подходящую упаковку. Передаю это тебе, не требуя расписки; надеюсь, ты сам сумеешь решить, кому это следует передать. Здесь не хватает, правда, одной вещи,— добавил он,— ключей от машины. Но их мы пока что оставим у себя.

На столе лежали часы советника Вульфа с золотым браслетом и связка ключей; Тирен сразу же узнал среди них ключи от соответствующих комнат посольства; кроме них там были ключи, по-видимому, от виллы в Шату, ключ от банковского сейфа и вместо брелока — открывалка для бутылок. Рядом со связкой лежали расческа, перочинный нож, обручальное кольцо, несколько мелких монет и, наконец, счет из цветочного магазина, который был хорошо знаком Тирену. Мельком взглянув на него, он отметил, что сюда вписаны три букета: красные и белые гвоздики, синие и желтые ирисы, а также букет роз, последний — на довольно скромную сумму. Он кивнул.

— Хорошо, я позабочусь о них,— сказал он.— Не знаю,— он слегка замялся,— наверное, ты можешь оставить себе счет из цветочного магазина. Это последняя торговая операция, в которой принимал участие Виктор Вульф. Все, что он делал и предпринимал перед…— он помедлил, подыскивая подходя-i щее слово,— перед своей последней поездкой, должно быть, по-видимому, приобщено к материалам следствия, не так ли?

С этими словами он протянул квитанцию Бурье; тот сунул ее обратно в карман, положил в кофе сахар, размешал и, сделав глоток, сказал:

— Да-да, спасибо. Так вот, что касается цветов…— Он на мгновение умолк, потом продолжал: — Мадам Вульф все же взяла из машины кое-какие… кое-какие вещи.

Тирен внимательно посмотрел на него, однако комиссар сидел, упорно глядя в стоящую перед ним чашку кофе. Тирен ответил:

— Конечно, я же сам рассказал вам, что она перенесла наверх в дом коробку с вином и цветы.— Бурье кивнул.

— Леруж считает этот поступок довольно странным.— Он виновато развел руками.— Ты же знаешь, нас, полицейских, всегда интересуют разные мелочи; мы постоянно пытаемся отыскать как можно больше деталей и поступков, объясняющих то или иное обстоятельство. И комиссар Леруж, а — между нами — он, как полицейский, дотошная бестия, так вот, комиссар Леруж настаивает, что ему это просто необходимо, как с точки зрения техники ведения следствия, так и в практическом и психологическом плане.

— Что он хочет, о чем ты? — не понял Тирен.

— Он хочет допросить мадам Вульф. Она в этом деле играет важную роль. Она видела, как ее муж вернулся домой. Она открыла гараж, машину, багажник. Она обнаружила, что ее муж убит. Она перенесла наверх вино и цветы. Наконец, все это произвело на нее не такое сильное впечатление, чтобы помешать преспокойно вести прием, в то время как полиция вовсю орудовала в саду в поисках каких-либо следов убийцы ее мужа.

Он перевел дух. Всю предыдущую тираду он выпалил одним махом и теперь сидел, не спуская изучающего взгляда с Тирена, который с трудом подбирал слова, чтобы ответить ему. Тирену хотелось сказать что-нибудь, что объясняло бы действия мадам Вульф, оправдывало бы ее, однако он никак не мог найти нужных слов. Бурье же с упорством терьера, почуявшего добычу, продолжал:

— Вполне может быть, что она сама убила его. Однако, разумеется, все это между нами. Она отказалась отвечать на вопросы, отказалась спуститься в гараж, вообще отказалась сообщить, что ей известно по данному делу.— Он снова помолчал.— Я прекрасно понимаю, что мои слова могут заставить тебя переменить решение об отмене дипломатической неприкосновенности, чтобы в случае, если она действительно окажется виновной, она не предстала бы перед судом здесь, во Франции. Но, Господи Боже ты мой,— он всплеснул руками, подняв их над коротко остриженной головой,— ведь в данном случае получится, что шведский гражданин убил шведского гражданина на территории, формально принадлежащей Швеции. И здесь вступят в действие уже шведские законы. Тем не менее я не вижу, каким образом можно узнать истину без вмешательства французской полиции.

Тирен стиснул зубы. Секунду назад он практически теми же словами сформулировал эту мысль про себя. Он сказал:

— Я не буду менять свое решение. Вы получите всю ту помощь, в которой будете нуждаться. Если же окажется, что то, на что ты сейчас намекнул, правда, мы возьмем дело себе. Но я думаю, ты ошибаешься. Да будет тебе известно, мадам Вульф — чрезвычайно сильная женщина. Несмотря на постигшую ее личную трагедию, она настолько сознавала свою роль супруги дипломата, что и хотела, и могла, и чувствовала себя в силах выполнить все те обязанности, которые накладывает на нее ее положение. И она их выполнила, причем выполнила с честью. Больше того, как бы странно это ни звучало, но она, по-видимому, этим самым внесла весомый вклад в организацию шведской торговой политики.— Он отхлебнул кофе и с нескрываемым восхищением заметил: — Это был просто фантастический прием. Изысканнейший буфет. Эльза Вульф играла роль хозяйки так легко, непринужденно… ничем не мешая… создала такую атмосферу…

— Но это же все противоестественно,— заметил Бурье.

— Вовсе нет,— парировал Тирен.— По крайней мере, не для наших женщин.

— А что, у вас женщины не такие, как у нас? — съязвил Бурье.

— Как наши жены, они думают так же, как и мы,— сказал Тирен.

— А как женщины? — не унимался Бурье.

Тирен не нашелся что ответить и промолчал. Бурье продолжал:

— Я вот что хочу сказать, дружище. Все мы — и я, и, вероятно, ты — знаем, что советнику Вульфу не были чужды разного рода пикантные похождения. Я больше чем уверен, что и мадам Вульф была в курсе этого. В подобных случаях мы, полицейские, как правило, всегда пытаемся определить мотивы. И на этот раз,— он наклонился вперед, иронически улыбнулся и сказал почти шепотом,— мотив, несомненно, найдется…

Тирен почувствовал, что ситуация стала действовать ему на нервы. Ну конечно, Бурье прав. У Эльзы, разумеется, мог быть мотив. Однако в таком случае подобные же мотивы для убийства могли быть у многих жен сотрудников шведских посольств в различных странах, а с равным успехом вообще у жен тысяч шведских граждан. Точно так же, как и у женщин других государств и национальностей. Но вот уж что вовсе не похоже на холодных скандинавов — решать данного рода конфликты таким способом. Наиболее естественным здесь был бы обычный развод. Конечно, и это тоже не такое уж легкое, однако вполне реалистическое решение проблемы. Он сухо сказал:

— Таким образом, ты хочешь подчеркнуть, что, по твоему мнению, здесь может быть лишь один вероятный мотив? Я знаю, что убийство на почве ревности является тут у вас излюбленным видом преступления. Его вы безоговорочно признаете. Больше того, вы даже готовы чуть ли не обожествлять женщин-убийц, любовь которых настолько сильна, что способна перерасти в смертельную ненависть. Но должен тебя разочаровать, дружище,— тут он сделал жалобную гримасу,— наши женщины не привыкли реагировать подобным образом. Они, как правило, ведут себя как раз наоборот, в точности так, как повела себя Эльза Вульф. Что же касается мотива, то существует еще одна небольшая деталь. Невозможно представить себе шведа, который не взял бы с собой в дорогу, куда бы он ни ехал, одну непременную вещь. Я имею в виду — портфель!

Бурье промолчал. Допив остатки кофе, он всем своим видом показывал, что ждет продолжения.

— Так вот,— продолжал Тирен.— У Вульфа, когда он ехал домой вчера вечером, должен был быть с собой портфель. Его нашли в машине?

Бурье покачал головой.

— В таком случае,— продолжал Тирен,— я бы хотел задать следующий вопрос — где он? Когда с формальностями будет покончено и вы сможете произвести обыск у мадам Вульф, вам следует обратить особое внимание на поиски портфеля, хотя я лично сомневаюсь, что его удастся найти.— Он также допил последние капли из своей чашки.— Слушай, дружище,— задумчиво сказал он,— комиссар Леруж занимается этим делом. Ты занимаешься этим делом. Мы все занимаемся им. И я тоже — только пойми меня правильно,— так вот, я тоже сохраняю за собой право заниматься этим делом, в одиночку.

7

Среда, 14 октября, 15.00

Улоф Свенссон сидел в небольшом, весьма скромного вида кафе, расположенном в нескольких кварталах от жилища Жан-Поля. Кафе было действительно скромным, как по интерьеру, так и по количеству бывающих в нем посетителей. Улоф устроился в углу, или, точнее, в небольшой угловой нише, за шатким столиком с двумя наглухо прикрученными к стенам скамьями. Перед ним стояла кружка пива и горячий сандвич с сыром и ветчиной и яичница или, скорее, яичница с горячим сандвичем. Скатерть была довольно чистой, однако небрежно вытертые донышки бутылок уже успели оставить на ней свои следы, которые в сочетании с белыми и красными клетками рисунка образовывали причудливый узор. Посетителей было немного: двое, судя по их запыленным комбинезонам, дорожных рабочих, полусонная матрона с потухшей сигаретой в руке и графинчиком вина на столе, два длинноволосых парня, пьющих пиво, которые, если Улоф правильно понял из долетавших до него обрывков фраз, яростно обсуждали политику государства в отношении школ. Под их столиком, положив тяжелую голову на лапы и насторожив уши, лежала большая овчарка. Они то и дело посматривали в сторону открытой двери и провожали проходивших мимо людей настороженными взглядами. В глубине кафе располагалась стойка бара. Хозяйка, стоящая за ней, от нечего делать уже в сотый раз протирала стаканы, которые брала с подвесной полки за спиной; завершив процедуру, она машинально возвращала их на место, снова брала, протирала и ставила обратно. В обслуживании посетителей ей помогал пожилой официант, облаченный в полосатый жилет и черные брюки; на поясе у него висел кошелек с мелочью, за ухом торчал карандаш. В углу у стойки была телефонная будка, отделенная от зала перегородкой. Вполне возможно, она и мешала посетителям услышать то, что говорилось в будке, однако ни в коей мере не заглушала жужжания зала и звуков, несущихся с улицы. Солнце припекало совсем по-летнему, и испарения раскаленного асфальта, смешиваясь с выхлопными газами проезжающих автомобилей, образовывали душное дрожащее марево. В октябре в Париже редко выдаются такие теплые недели.

— Ну и жара,— заметил официант, принимая заказ у Улофа. Говоря это, он смахнул салфеткой пот со лба, стараясь одновременно дать понять, что работы у него сегодня много.— Что ж, должно же быть хоть какое-то равновесие в природе. В январе были такие морозы, что около… не знаю уж сколько народа померзло, как воробьи. И вот, пожалуйста…— Он сделал красноречивый жест.— Глазунью хорошенько прожарить?

Улоф кивнул. Вот уже три дня, как он перешел на одноразовое питание, и постоянно — в этом самом кафе. Таким образом, он мог уже считаться завсегдатаем. Ему здесь нравилось; ниша, облюбованная им, была как будто специально создана для человека в его ситуации: тылы обеспечены, вход в кафе прекрасно виден, да и публика здесь достаточно благопристойная — едва ли мог возникнуть какой-нибудь скандал или драка, способные привлечь внимание полиции. А кроме того, что также было немаловажно, все здесь было дешево, очень дешево.

Ковыряя ножом желток, он снова вспомнил события сегодняшнего утра. Мысль о Женни раскаленной лавой обожгла его. Перед глазами мелькали, как кадры из фильма, ее лицо, грудь, руки, бедра, он как будто ощущал прикосновение шелковистой кожи, движение мягкого податливого тела. Сладкая истома охватила его. Однако наряду с этими приятными воспоминаниями утренние события вызывали в нем беспокойство и стыд. Ведь по существу это было самое настоящее изнасилование. Пусть он не хотел этого, пусть его спровоцировали, пусть даже он чувствовал, что сумел пробудить в Женни какой-то ответный порыв. Но, швырнув ее к нему в постель, Жан-Поль, несомненно, унизил, оскорбил и озлобил ее. И надо ж было Жан-Полю так недвусмысленно разболтать, что он дезертировал из Легиона. Конечно, он говорил об этом с иронией, по-видимому, рассчитывая, что так проще уговорить ее переспать с Улофом. Но ему-то от этого не легче. А это искаженное ненавистью лицо и плевок в их сторону, когда она уходила! Кому он был предназначен, тому, кто щедро оплатил ее услуги, или ему, бесплатно ими воспользовавшемуся? Да, причин для беспокойства было хоть отбавляй. И наконец — этот ее рассказ об утонувшем шведе. Он попробовал сосредоточить свои мысли на этой истории и с удивлением отметил, что запомнил ее практически слово в слово, по крайней мере, что касается важных деталей. Она, кажется, говорила что-то по поводу того, что не собирается никому сообщать об этом. Да, точно. «Пойти в полицию,— при этом она рассмеялась, как будто мысль была абсолютно невероятной,— да ты что, спятил?… Когда я вижу полицейского, я стараюсь обходить его за квартал». Что ж, для него это как будто даже выгодно. Но весь вопрос в том, как сам он должен действовать теперь. Он знает, что его соотечественник был убит. Случайно ему стали известны некоторые детали. Утаить их — значило бы поступить трусливо и безответственно. Кроме того, сообщи он их кому следует, это может даже пойти ему на пользу.

Приняв окончательное решение, он не спеша доел яичницу, подозвал официанта и попросил счет. Затем, немного смущаясь, спросил, не осталось ли на кухне кофе, недопитого кем-нибудь из посетителей. Если мсье не возражает, он с удовольствием допьет,— все же лучше, чем выливать. Официант понимающе улыбнулся, подмигнул и сказал, что посмотрит, и уже через минуту перед Улофом появилась чашка свежего эспрессо. Он не торопясь выпил кофе, подошел к телефону, полистал телефонную книгу и нашел нужный номер. Подняв трубку, он нащупал в кармане франк, опустил его в щель и, дождавшись гудка, принялся набирать цифры.

Анна-Белла Сторм взяла трубку. Дама из секретариата сказала, что с ней хочет говорить некто, назвавшийся Улофом. Несколько мгновений она размышляла, однако так и не смогла угадать, кто бы это мог быть.

— Соедините,— сухо сказала она.

— Это Улоф Свенссон.— Голос был как будто знакомый, однако мог принадлежать кому угодно из тех десятков людей, с которыми она общалась каждый день. Прежде чем она успела попросить его представиться поточнее, он прибавил: — Легионер.— Наконец она узнала его.

— Мы пока еще не получили всех необходимых сведений,— сказала она.— Наберись терпения, мы о тебе не забыли.

— Благодарю.— В голосе его чувствовалась ирония.— Но сейчас речь не обо мне.— Он снова стал серьезен.— В Сене нашли утонувшего шведа. Вы ведь уже в курсе? — Он сделал на вопросе ударение. От предчувствия очередной неприятной новости у нее засосало под ложечкой.

— Да, в курсе.

— А знаете вы, что его убили?

От неожиданности у нее даже перехватило дыхание; вероятно, он это заметил.

— Значит, не знаете,— сказал он с неприятно поразившим ее негромким смешком.

— Что ты хочешь этим сказать? Ты что, сам имеешь к этому какое-то отношение?

— Не совсем. Однако, по чистой случайности, у меня есть кое-какие, по-видимому важные для вас, сведения.

— Откуда они у тебя?

Она попыталась придать своему тону как можно больше официальности. На том конце провода довольно долго молчали. Наконец он сказал:

— Я не хочу говорить об этом по телефону. Вы сейчас можете приехать сюда?

Мысли Анны-Беллы Сторм лихорадочно работали. Что это? Ловушка? Что ему нужно? «Приехать сюда». Куда? Неужели он хочет выманить ее из посольства и захватить в качестве заложницы, чтобы получить возможность выбраться из Франции? Она почувствовала, как внутри у нее все похолодело.

— Куда «сюда»?

— Я в маленьком кафе на Рю д'Абевиль. Обстановка здесь, конечно, не слишком роскошная, но вы не пугайтесь… Я буду сидеть в угловой нише — у противоположной от входа стены. Надеюсь, вы меня узнаете. Главное, здесь тихо и нам никто не помешает.

— Да, конечно, узнаю. Однако, Улоф,— она все же захотела уточнить,— что значит «убили»? О ком ты говоришь?

— О Петере Лунде.

В голове мелькали обрывки мыслей. Как ей все же обезопасить себя? Сообщить в полицию? Или, быть может, отказаться ехать и настоять на том, чтобы он сам пришел в посольство? Она выбрала последнее:

— Улоф, ты должен приехать сюда, и я тебя выслушаю. То, о чем ты говоришь, несомненно, очень важно, но тебе все же придется приехать сюда.

Он усмехнулся:

— Нет, к вам мне нельзя. В той части города я могу здорово влипнуть. Если они где и ищут меня, то наверняка поблизости от шведского посольства.— Он помолчал; по-видимому, решение его было окончательно.— Если вы действительно хотите услышать, что я знаю о Петере Лунде, придется вам приехать сюда. Решайтесь. Даю вам десять секунд — потом бросаю трубку.

Что и говорить, ситуация была не из легких. Она чувствовала себя как человек, попавший в трясину,— любой шаг мог оказаться роковым. Времени на размышления не было, и, еще толком не осознав, что делает, она сказала:

— Хорошо, я выхожу через пять минут. Не знаю, сколько времени мне добираться до этого кафе, однако я постараюсь взять такси.

— Отлично,— обрадовался он,— номер дома — двадцать три. Только никого с собой не берите и, черт возьми, постарайтесь, чтобы полиция не села вам на хвост. Поверьте, Анна-Белла,— когда он назвал ее по имени, она вздрогнула,— у меня действительно есть что вам сообщить, и мне вовсе не хотелось бы, чтобы эта информация пропала.

С этими словами он повесил трубку. Она машинально последовала его примеру и несколько минут сидела неподвижно, размышляя. Потом снова взялась за телефон и набрала номер Джона Тирена. Он ответил сразу же.

— Джон,— сказала она,— я сейчас беру такси и еду в кафе на Рю д'Абевиль. Там у меня назначена встреча с одним человеком, который, по его словам, готов нам сообщить нечто о шведе, утонувшем в Сене вчера или позавчера ночью. Пока что это все, что я могу тебе сказать,— я и сама еще толком ничего не знаю, однако надеюсь выяснить. Но знаешь, мне как-то не по себе. Я постараюсь дать о себе знать… как можно быстрее… если же нет — тогда придется действовать уже тебе.

Затем с напускным спокойствием она спустилась в вестибюль, бодро улыбаясь, прошла мимо секретарш, приветливо помахав им на ходу, вышла на улицу и, к собственному удивлению, практически тут же поймала проезжающее мимо пустое такси.

Шофер пересчитал деньги и отметил про себя, что чаевые более чем щедрые. Два обстоятельства смущали его всю дорогу: во-первых, почему мадам не спросила, сколько будет стоить поездка, и во-вторых, что могло понадобиться такой даме в этом районе Парижа.

Последнее было действительно не лишено смысла. Когда она, слегка поколебавшись, наконец приблизилась к кафе, открыла дверь и вошла внутрь, пивные кружки и стаканы с вином как по команде опустились на столы, и она почувствовала, что взгляды всех присутствующих устремились на нее. Вполне возможно, это место могло быть удобным укрытием для того, кто не хотел привлечь к себе внимание,— однако лишь при условии, что сам он ничем не выделяется из окружающей публики. Но Анна-Белла прекрасно понимала, что как раз она-то и выделяется здесь, как одинокий мак на заросшем васильками поле. Как только она появилась на пороге, к ней сразу же устремился официант, стремясь проводить к лучшему столику у окна; по дороге он как бы ненароком сдернул с него скатерть, решив, по-видимому, заменить ее на свежую. Но Анна-Белла отрицательно покачала головой. Взгляд ее скользнул по залу; наконец она увидела легионера, наполовину скрытого нишей, в которой он устроился.

Мгновение она раздумывала, стоит ли ей подходить к нему. Ведь если она так привлекает всеобщее внимание, то и он вызовет у посетителей не меньший интерес, если она сядет за его столик. Однако самого его это, казалось, нимало не тревожило. Он поднялся и помахал ей рукой, приглашая присоединиться к нему. Она отметила, что он ничем не выделяется на фоне других молодых парней, расхаживающих по пышущим жаром улицам Парижа, быть может, лишь волосы слишком коротко, не по моде, острижены. На этот раз на нем не было ни толстой мешковатой куртки, скрывающей легионерский китель, ни тяжелых солдатских башмаков. Обычная майка, кажущаяся белоснежной по сравнению с бурыми от загара шеей и руками. На груди красовался блеклый, сведенный откуда-то портрет Бетховена с неестественно черными волосами. Испачканные краской, застиранные джинсы без ремня снизу были подрезаны и едва доставали до грязных, разбитых кроссовок. На шее висела тонкая золотая цепочка с маленьким медальоном. Он оказался здоровенным верзилой — широкие плечи, сильные, мускулистые руки; в прошлый раз она этого даже не заметила.

Увидев, куда она направляется, официант опередил ее, мигом собрал со стола грязную посуду и приборы и почтительно застыл в ожидании заказа. Она попросила принести графинчик фирменного вина и два стакана, уселась напротив Улофа Свенссона, достала сигареты и зажигалку и положила сумочку на край ниши.

— Ну, вот я и пришла,— сказала она, прикуривая и выпуская длинную струю дыма.— Так что ты хотел мне сообщить? — Она говорила по-шведски; на лице Улофа отразился испуг.

— Говорите по-французски,— торопливо зашептал он.— Вы разве не видите, все сразу поймут, что мы иностранцы, и будут обращать на нас внимание…

Сперва она даже опешила, однако потом вынуждена была согласиться с замечанием, хотя и не могла не отметить про себя, что он поступает не слишком логично. Тем не менее, осмотревшись по сторонам, она увидела, что никто, похоже, больше не обращает на них особого внимания. Это ее немного успокоило.

— Так, значит, вы не знали, что Петер Лунд был убит? — неторопливо начал он.

— Для того, чтобы подозревать это, у нас нет никаких причин,— ответила она.

— Думаю, что есть,— отрезал он.— Я встретил свидетеля — правда, не самого уби…— Он внезапно умолк — у стола опять появился официант с графином вина и двумя стаканами, которые он еще раз протер салфеткой, поставил на стол перед Анной-Беллой и Улофом и наполнил до половины, после чего снова скрылся за стойкой бара. Улоф продолжал: — Его сбросили в Сену, это абсолютно точно. Быть может, перед этим еще и оглушили, да и кроме того, он был пьян в стельку.

— На теле не нашли никаких следов насилия.

— Ладно, тогда слушайте,— сказал он.

Тихо и сосредоточенно он начал пересказывать то, что сообщила Женни. При этом он старался не опустить ни одной детали, даже те немногие реплики, которыми они обменялись с Петером Лундом, он попытался воспроизвести практически дословно. Анна-Белла напряженно слушала, и если раньше она склонна была относиться к тому, что Улоф собирался сообщить, с известной долей скептицизма, то теперь ей стало предельно ясно, какой серьезный оборот приобретает дело Петера Лунда. Жадно затянувшись, она, прежде чем погасить окурок в пепельнице, прикурила от него новую сигарету. Закончив свой рассказ, Улоф взял стакан, сделал большой глоток, в упор посмотрел на нее через стол и сказал:

— Ну вот и все. Так как вы считаете, стоило мне ради этого беспокоить вас и просить прийти сюда?

Она кивнула; Улоф поставил стакан на место, и пальцы его принялись нервно перебирать цепочку на шее.

— Что касается этой девушки…— Она немного помолчала, затем продолжала: — Как ты понимаешь, я обязана рассказать обо всем в полиции. И убеждена, они захотят допросить ее. Где, когда и каким образом вы с ней встретились? Почему она тебе все это рассказала? Как ее зовут? Где она живет?

Он иронически рассмеялся.

— Ну, нет, милая моя,— насмешливо сказал он, и она сразу же почувствовала себя нашалившей школьницей, которую отчитывает учитель.— Единственное, что я могу сказать, это то, что я встретил ее сегодня утром — примерно около одиннадцати часов. Было это в доме моего приятеля, где я сейчас живу. Однако где это, я вам не скажу. Признаться, это было абсолютно случайное знакомство, и я не знаю, ни где она живет, ни где ее вообще можно найти. Вероятней всего — где-нибудь на улице, когда наступают сумерки. Она рассказала все это, случайно увидев в газете заметку о том, что парня по имени Петер Лунд нашли утонувшим в реке. Все, что она говорила, выглядело достаточно логично и убедительно. Вот и все, больше ничего вам знать не надо.

— Но ты хотя бы знаешь, как ее зовут?

— Разумеется. А теперь мне надо идти.

Он поднялся. Когда он проходил мимо нее, она почувствовала, что от него слегка пахнет потом.

— Пока,— прибавил он.— Благодарю за угощение. Я дам о себе знать. Было бы прекрасно, если бы вы помогли мне и не особо затягивали с возвращением на родину. И вот еще что, Анна-Белла,— он неожиданно резко обернулся всем корпусом и в упор взглянул ей в глаза,— не пытайтесь проследить, где я живу. И если вы все же собираетесь пойти с этим в полицию, что ж, рассказывайте им все, что считаете нужным, кроме одного — откуда вы все это узнали.

В следующий момент он уже исчез на улице.

Выждав несколько минут, она поманила к себе официанта и спросила счет. Получив его, она увидела, что кроме вина в нем значились пиво, сандвич и яичница из двух яиц. Расплатившись, она ткнула сигарету в пепельницу и, подхватив сумочку под мышку, вышла из кафе.

Сидя в такси по дороге к главному управлению полиции на Кэ-д'Орфевр, она размышляла, стоит ли ей рассказывать там, в каком кафе она получила сведения, и в конце концов пришла к выводу, что это едва ли имеет какое-то отношение к делу. Поскольку Улоф Свенссон выбрал именно это место, то вполне могло оказаться, что он живет где-то неподалеку. И если полиция решит вплотную заняться этой историей и опросит официанта и хозяйку, те, вероятно, вспомнят о довольно странном свидании молодого парня с красивой, элегантно одетой дамой. А если полиция начнет выяснять приметы парня, то, вполне возможно, им может прийти мысль о шведском легионере-дезертире с такими же приметами, и тогда они наверняка сделают тот же вывод, что и она,— он должен жить где-то поблизости. Таким образом, этот квартал попадет под пристальное наблюдение полиции, а Анне-Белле вовсе не хотелось бы оказаться причиной этого.

Стуча каблуками туфель, она миновала охранника и вошла в ворота управления. Поднявшись по широкой мраморной лестнице на первый этаж, она оказалась в приемной для обыкновенных посетителей. Она уже было направилась к столу одного из чиновников, как вдруг поняла, что никак не может вспомнить фамилию комиссара, с которым беседовала сегодня утром. Однако тут ей повезло: дежурный полицейский, который, вероятно, запомнил ее по утреннему визиту, просиял и приветливо помахал ей рукой.

— Мадам нужен комиссар Бувин? — спросил он.

— Да, вероятно,— ответила она.— Боюсь, я забыла его имя. Я ищу комиссара, с которым мы были здесь сегодня утром.

— Это комиссар Бувин,— утвердительно кивнул он.— Минутку, я сейчас свяжусь с ним.

Сняв трубку видавшего виды телефона, он позвонил кому-то и сообщил, что с ним желает говорить дама, побывавшая здесь сегодня утром. Несколько минут спустя она уже сидела перед одетым в штатское полицейским и рассказывала ему о новых обстоятельствах, вскрывшихся по делу Петера Лунда. Он внимательно слушал, время от времени делая пометки в лежавшем перед ним блокноте. Когда она закончила, он встал, нашел архивную папку с делом Лунда, положил ее на стол и вынул какие-то документы. Пока он освежал в памяти детали, она молча наблюдала за ним. Наконец он сказал:

— Я обратил внимание, мадам, что вы несомненно намеренно не упомянули в своем рассказе ни одного имени. Почему?

— Это к делу не относится. Кроме того, мне и самой неизвестен источник этой информации.

— А ваш собеседник, тот, кто пересказал вам все это? Или, быть может, вы хотели бы сохранить его имя в тайне?

Она рассмеялась.

— Вы, вероятно, забыли о моем статусе, комиссар. Вполне естественно, что я не стану, да и не обязана, отвечать на некоторые ваши вопросы. Я согласна, вам нужно уточнить кое-какие детали из того, что я рассказала вам только что. Однако сформулировать вопросы, а также попытаться найти на них ответы — это прямая задача полиции, не так ли?

— Да, разумеется. Но ведь вы не будете иметь ничего против, если мы попытаемся сформулировать их с вами вместе? Итак, вопрос номер один: стоит ли провести новое обследование тела? Ответ: это было бы весьма желательно, однако, к сожалению, похоронный агент уже забрал его, и теперь оно, по-видимому, уже кремировано. Вы ведь сами настаивали на том, чтобы все было окончено в кратчайший срок. С другой стороны, имеющееся у нас заключение врача выглядит вполне исчерпывающим, и к нему вряд ли удалось бы добавить что-либо новое. Вопрос номер два: кто были те люди, которые схватили Петера Лунда в кафе? Ответ: у одного из них на руке был след ожога, о другом мы не знаем ничего. Номер три: смог бы свидетель на очной ставке опознать этих двоих? Ответ: свидетель нам так же неизвестен, как и эти двое. Номер четыре: есть ли еще кто-либо, кроме свидетеля, кто мог бы опознать этих двоих или облегчить нам их поиски, описав их? Ответ: по всей вероятности, владелец кафе мог бы дать определенные показания. Конечно, он мог прочесть заметку об утонувшем, вспомнить о посетителе своего заведения в ночь на понедельник, сопоставить это с тем, что на посетителя напали двое; у него могли возникнуть серьезные подозрения, и тогда он мог бы позвонить нам. Однако я лично в этом сильно сомневаюсь. Вопрос номер пять: если бы нам удалось разыскать этого владельца кафе и попросить его вспомнить этих людей, у нас появилось бы значительно больше шансов, однако есть ли у нас в действительности такая возможность — отыскать нужное нам кафе среди десятков тысяч подобных заведений в Париже? Ответ: мы бы, конечно, могли ограничить район поисков окрестностями Пон-Нёф с прилегающими к нему округами, однако в этом вовсе нельзя быть полностью уверенными, поскольку из рассказа свидетеля следует, что Лунда увезли на машине и при этом не дается никакого ориентира. С другой стороны, нам известно,— он полистал один из лежавших перед ним рапортов,— что в этом кафе подавали закуску, а именно,— он зачитал из рапорта,— рокфор, что, кстати, не совсем обычно для простенького ночного кафе, хорошо прожаренный бекон и яичницу — можно сказать, почти английское меню, особенно если заменить рокфор на стилтон,— а также, что, по крайней мере иногда, вблизи этого заведения продаются жареные каштаны. Вполне может быть, что кто-нибудь из бдительных патрульных полицейских сочтет, что эти данные подходят к одному из тех кафе, которые они посещают во время своих ночных дежурств. Что ж, такая возможность всегда существует.

Он кивнул, как бы соглашаясь с самим собой, и, оторвавшись от разложенных на столе бумаг, принялся разглядывать что-то на потолке. Анна-Белла закурила сигарету; заметив это, он пододвинул ей пепельницу. Несмотря на то, что, когда он излагал свой список вопросов и ответов, в голосе его улавливались едва заметные иронические нотки, она подумала, что ей все же импонирует методичность его подхода.

— Итак, допустим, мы нашли кафе и его хозяин вспомнил эпизод, когда двое мужчин увели оттуда своего товарища, сказав при этом, что им надо кое-что с ним уладить. И даже больше того, ему кажется, что при встрече он мог бы их узнать. Тогда нам остается только познакомиться с ними поближе.— Комиссар беспомощно развел руками.— Но как нам их разыскать? Что ж нам, дать объявление в газете и попросить их как можно скорее связаться с полицией? Или выявить всех мужчин в Париже, у кого на руке есть след ожога? Последнее, конечно, само по себе не так уж невозможно. Хотя…

Он рассмеялся и хитро посмотрел на нее, слегка склонив голову на плечо. Она заметила:

— Можно было бы расспросить остальных — я имею в виду тех шведов, которые приехали вместе с Петером Лундом. Быть может, они каким-то образом приведут к тем двоим. То есть, я хочу сказать, может, они что-то о них знают или даже знакомы с ними. Что вы об этом думаете?

— Превосходная мысль. Однако, мне кажется, было бы удобнее, если бы вы сами связались с ними и попытались это выяснить. Если вам удастся узнать что-либо интересное, мы всегда готовы взять на себя все остальное.— Он сделал паузу.— Что я имею в виду, говоря об остальном? Найти этих людей. Устроить их опознание владельцем кафе,— ведь ваш собственный источник информации для нас недостижим. Доказать, что это они убили Петера Лунда, сбросив его в Сену. При этом нам предстоит либо найти кого-нибудь, кто был бы настоящим свидетелем и смог бы подтвердить с уверенноетью, что сделали это именно эти парни,— то есть не такого, как ваш, который даже и не видел ничего, а только строит свои предположения. Либо надо будет добиться их собственного признания. И кроме того, мотив. Каков здесь мотив? Ведь это не убийство с целью ограбления. Вот каким образом обстоит дело, мадам.

Захлопнув досье, он встал, подошел к архивным полкам и поставил его на место.

— Кроме того, вы говорите, что, по словам человека, сообщившего вам эти сведения, Петер Лунд рассказал той даме, которая была с ним ночью в кафе, что он уже раньше видел этих людей или, точнее, их машину. Он не знал, кто они такие, и обнаружил, что за ним следят, сразу же после того, как расстался со своими приятелями у дверей «Лидо». Какие же тогда есть основания считать, что эти господа знали людей, сидевших в машине? Мне, по крайней мере, это кажется сомнительным. Однако, разумеется, почему бы вам не попробовать? — Он тяжело вздохнул, как бы подводя итог беседе.— Я продолжаю считать дело с нашей стороны законченным. Нет никаких признаков, что было совершено преступление. Отсутствуют мотивы. Анонимный свидетель. Какие-то фантастические предположения. Единственное обстоятельство, подтверждающее достоверность показаний свидетеля, это то, что он назвал блюдо, которое Петер Лунд ел незадолго до своей гибели. Каштаны. Но этого совсем не достаточно. Не достаточно… Да упокой Господь его душу.

После ухода Анны-Беллы Сторм в пепельнице на столе осталось три окурка. «Еще дешево отделался»,— подумал комиссар. Сама же Анна-Белла решила прогуляться до посольства пешком. Ей хотелось хотя бы полчаса побыть на свежем воздухе. Придя в свой кабинет, она в течение получаса наговаривала на диктофон отчет о событиях последних нескольких часов. Ровно в пять она отправила его Тирену.

Встреча с японцами прошла успешно. Патрик К., вложив кое-что в сразу же сжавшуюся руку метрдотеля, попросил его накрыть роскошный стол в одном из кабинетов. Он предупредил, чтобы было побольше цветов, причем этим должен заняться человек, знающий толк в искусстве икебаны, лучше всего японец. Мастерски составленные букеты в маленьких вазочках, напоминающих лодочки, казалось, плыли по ослепительно белой скатерти, как по сверкающей водной глади. Посуда также была великолепна: по-видимому, лучший из всех сервизов, имевшихся в отеле,— роскошный фарфор, украшенный золотом и розами. Блюда подавались на японский манер в небольших чашечках, и гости могли на выбор пользоваться обычными серебряными приборами или же палочками из слоновой кости.

Обед продолжался около двух часов и еще более углубил зародившиеся накануне обоюдные дружеские чувства. Никто из шведов, не говоря уже о сдержанных японцах, чье поведение диктовалось отчасти национальной традицией, отчасти соблюдением светских приличий, ни словом не обмолвился о несчастье, приключившемся с их коллегой. Патрик К. специально заранее предупредил всех шведов, чтобы никто не проговорился о судьбе, постигшей Петера Лунда. В фойе ресторана он еще раз повторил товарищам свои инструкции:

— Японцы — не такие, как все люди,— в который раз задушевно втолковывал он им.— Узнав о происшедшем, они могут запросто прервать переговоры под предлогом того, что считают невозможным продолжать их на таком трагическом фоне. И тогда все наши дела зависнут в воздухе, а этого допустить нельзя. Так что, ребята, ни слова о Петере.

Все согласно закивали. Они прекрасно знали, что Патрик К. потратил уйму времени на изучение нравов и обычаев зарубежных стран с точки зрения их влияния на успешное ведение деловых переговоров.

После обеда шведы и японцы прошли в небольшой конференц-зал с удобными креслами и сияющим полированным столом красного дерева, на котором были разложены блокноты, стояли бутылки минеральной воды и искрящиеся хрустальные стаканы. Дискуссия была оживленной и в высшей степени плодотворной для обеих сторон. Когда через пару часов они расставались, основные линии для дальнейших переговоров были уже намечены. Теперь дело было за обеспечением адвокатами фирм юридической стороны вопроса, за составлением смет, временных графиков, за необходимыми подсчетами и детальной разработкой всех форм сотрудничества. Все последующие контакты решено было осуществлять при помощи телекса.

Когда все уже поднимались из-за стола, доктор Шума, технический эксперт японцев и самый молодой член их делегации, высказал предложение посетить попозже вечером какой-нибудь ночной клуб. «Интересно было бы взглянуть, что представляют собой эти высокохудожественные балетные номера, которыми так славится Париж»,— вскользь заметил он.

Патрик К. с сожалением покачал головой.

— Да, конечно, это интересно,— сказал он.— Однако, как это ни прискорбно, мы пас — поскольку мы сумели за столь короткое время продвинуться так далеко, у нас появилась возможность уехать домой сегодня вечером, так что завтра нам уже предстоит приступить к работе.

Доктор Шума вежливо улыбнулся и слегка поклонился.

— Ну что ж, в таком случае…— Он не закончил свою мысль, тем не менее Патрик К. понял, что посещение ночного клуба уже твердо запланировано и состоится в любом случае независимо от того, примут ли шведы в нем участие или нет.

Действительно, планы у шведской делегации изменились. Прежде всего, было бы неприлично, если бы они отправились развлекаться этим вечером, да и настроение у них было вовсе не подходящее. А кроме того, сразу же после обеда стало ясно, что никаких затруднений в переговорах не предвидится. Поэтому было решено заказать билеты на вечерний рейс в Стокгольм. Патрик К., в чьем ведении находились все транспортные проблемы, на несколько минут покинул компанию, подошел к портье и поручил ему обо всем позаботиться.

И вот, пару часов спустя, четверо молодых людей снова сидели на том же самом месте, что и вчера, когда они ожидали машину, которая должна была доставить их в Шату на прием. Рядом стоял их багаж: у каждого — портфель с документами и небольшая дорожная сумка; один комплект багажа был лишним. Сумка и портфель самого Патрика К. были из добротной черной воловьей кожи.

Патрик К. разложил взятые у портье билеты перед собой на стеклянном столике. Их было пять. Как это принято в гостиницах, каждый был пронумерован и положен в ячейку для ключей от соответствующего номера.

— На него тоже заказали,— сказал Патрик К.— Никто в отеле еще не знает, что он умер. Может, только уборщица утром удивилась, что он так и не пользовался своим номером, хотя, вероятно, это иногда у них случается.

Исполнительный директор кивнул.

— Я расплатился за него — сказал, что он приедет прямо в аэропорт. Так что они получили с меня и за номер, и за билет.

— Зато ты не был на опознании,— заметил Патрик К.

— Да, за это я вам весьма благодарен.

— И я тоже,— сказал начальник отдела экспорта.— Может, нам уже пора вызвать машину?

— Самолет еще только через два часа,— отзетил Патрик К. и на всякий случай сверился еще раз с билетом.— Здесь ждать удобней, чем в аэропорту.

Он откинулся на мягкую спинку кресла; рассеянный взгляд его скользнул по великолепному голубому паласу, устилавшему пол. Внезапно у стойки портье он увидел Тирена. От неожиданности он даже привстал.

— Дьявол,— пробормотал он.— Наверняка он разыскивает нас.

Остальные, проследив его взгляд, также увидели советника.

Начальник инженерной службы вдруг обрадовался:

— Черт возьми, ребята, он, наверное, нашел меморандум. Вот здорово!

Он вскочил и, не обращая внимания на то, как на это реагируют окружающие, крикнул:

— Эй, Тирен!

Оглянувшись, Тирен заметил их и быстро подошел к столику.

— Я звонил в отель, и мне сказали, что вы решили уехать раньше…

Улле Седстрём перебил его:

— Ты нашел меморандум, да?

— К сожалению, нет. Я пришел не для этого.

Он сел. В ушах у него все еще звучали слова Анны-Беллы, записанные на пленку: «…вполне возможно, кто-нибудь из его коллег слышал или видел что-то такое, что могло бы заставить полицию возобновить расследование. Не мог бы ты связаться с ними перед их отъездом?…» Насколько он мог понять из отчета, она была недовольна, что дело зашло в тупик, и сама бы охотно встретилась с ними, однако должна была в это время присутствовать на приеме. Вот почему он оказался здесь. Перед ним на столике были аккуратно разложены в ряд пять авиабилетов. Он рассеянно взглянул на них. Внимание его привлекло то, что на каждом был проставлен номер комнаты владельца — 509, 511, 513, 515, 517. Значит, все они жили по соседству друг с другом и, следовательно, были в курсе того, что происходило в соседних номерах. Он попытался ухватиться за это.

— К меморандуму это не имеет отношения,— начал он.— Речь идет о Петере Лунде. Мы получили сведения, что за ним кто-то следил, и в связи с этим хотели бы выяснить, не знает ли кто-либо из вас причины этого.

Смущенно переглянувшись, они недоуменно уставились на Тирена. Патрик К. покачал головой:

— Если б мы знали, мы бы давно сообщили вам. После «Лидо» мы с ним расстались.

— А вы не заметили, за ним не ехала машина — большой белый автомобиль?

Патрик К. усмехнулся:

— Вокруг было сотни машин. Я не заметил ничего особенного.

Остальные согласились с ним.

— А здесь, в отеле?… Не обращали внимания, может, кто-нибудь проявлял к нему какой-то особый интерес — например, подходил или заговаривал с ним?

— Я, по крайней мере, не видел,— ответил Патрик К.— Кроме того, мы все время находились вместе и по нему было незаметно, чтобы что-то было не так.

Исполнительный директор внезапно выпрямился в кресле.

— Он получил какую-то записку,— сказал он.— Кажется, это было в понедельник. Помните, ребята, когда мы вернулись в отель после обеда? Где же мы тогда обедали?…— Он умолк и задумался.

— Где-то возле Елисейских полей, вниз по переулку,— припомнил начальник технической службы.

— Да, точно. Потом мы пешком вернулись в отель и взяли ключи от наших комнат. Петер подошел последним. Как раз в этот момент я обернулся и увидел, как портье передал ему какое-то письмо.

— Как же я этого не заметил,— сказал Патрик К., явно досадуя, что такое событие ускользнуло от его внимания.— Кто бы это мог писать ему?

Тирен с интересом слушал их. Может ли это обстоятельство послужить основой для нового расследования, на что так рассчитывает Анна-Белла? Он повернулся к исполнительному директору:

— А как он реагировал, прочтя письмо?

Исполнительный директор на мгновение задумался.

— Мне кажется… да нет, я уверен, он не читал его, по крайней мере, сразу. Он сунул его в карман пиджака. На нем был — погодите-ка, да, точно,— темно-серый костюм.

Сказав это, он вскочил как на пружине и схватил одну из сумок, по-видимому принадлежавшую Петеру.

— Сейчас посмотрим, может быть, он здесь.— Он начал возиться с замком, однако Патрик К. охладил его порыв, сухо сказав:

— Это тот самый костюм, который был на нем в «Лидо». Если в кармане пиджака и было какое-либо письмо, представляющее интерес, то теперь оно уже оказалось бы в руках полиции.

Тирен кивнул, соглашаясь.

— Конечно, но там не было никакого письма. Однако…— Он почувствовал, как в нем зреет какое-то смутное, необъяснимое словами предчувствие. Не пытаясь найти ему объяснения, он сказал: — Если он прочел письмо поднявшись в номер, он мог бросить его в корзину для бумаг. В таком случае этот след, несомненно, уже потерян.

— Не обязательно,— задумчиво сказал Патрик К.— В ту ночь Петер так и не пользовался своим номером. Вовсе не факт, что уборщица стала бы вытряхивать корзину для бумаг в номере, которым, по всей видимости, не пользовались. Смотрите, за несколько часов до того, как мы отправились в «Лидо», она сняла покрывала с кроватей. Наверняка и у Петера в номере. Наутро она их застелила. То же самое — вчера вечером и сегодня утром. Ведь номер, по крайней мере официально, все еще оставался занятым.— Выдержав многозначительную паузу, он торжественным голосом сказал: — Джон Тирен, мы должны сейчас же подняться с тобой и осмотреть корзину для бумаг.

Исполнительный директор с беспокойством взглянул на часы.

— Ребята, нам уже пора трогаться.

— Еще одно,— сказал Тирен.— Письмо я смогу поискать и сам. Подумайте, есть ли у вас какие-нибудь предположения о том, кто мог послать Петеру письмо в понедельник?

Они задумались. Патрик К. ухмыльнулся:

— Наверняка какая-нибудь девица. Он, вероятно, подцепил какую-то девчонку, может, даже здесь, в отеле. Вот она и написала ему, что согласна, или же наоборот.

Исполнительный директор, сказал:

— Вполне возможно. Не похоже было, чтобы он особенно удивился, получив это письмо. Он просто взял его и сунул в карман, как будто знал, что в нем, или же не хотел, чтобы мы заметили, что он его получил. Слушайте, ребята,— он снова бросил взгляд на часы и решительно поднялся,— теперь уже нам точно пора.

Патрик К. и все остальные последовали его примеру. Каждый взял свой багаж. Патрик К., как-то даже с оттенком зависти, пробормотал:

— Вот ведь черт, этот Петер.

Пожав руку Тирену, который в свою очередь пожелал им счастливого пути, они пересекли холл и, пройдя мимо швейцара с богатыми галунами, вышли на улицу. Тирен решил сперва заняться поисками единственной материальной зацепки — письма. Он направился к стойке портье и попросил ключ от номера Петера Лунда, якобы для того, чтобы посмотреть, не забыл ли он там что-либо. Сам Лунд, сказал он, приедет в аэропорт не заходя в гостиницу. Получив ключ, он поднялся на лифте на нужный этаж.

Номер 513 оказался недалеко от лифта. Открыв дверь, он вошел и сразу же направился к корзине для бумаг. Она была пуста. Он осмотрелся в комнате, поискал на ночном столике, на письменном столе, выдвинул ящики, но ни письма, ни записки не было. Итак, ничего, уныло констатировал он. Однако оставалось еще одно дело, которое надо было сделать. Он спустился обратно в холл, снова подошел к стойке и, возвращая ключ портье, спросил:

— Вы дежурили в понедельник вечером?

Портье задумался.

— Да, это была моя смена.— Он вопросительно посмотрел на Тирена.

— Не могли бы вы вспомнить, не получал ли жилец этого номера в понедельник какого-либо письма или записки?

Портье снова задумался.

— Постойте-ка, вы говорите, в воскресенье,— нет, никто из этих господ… хотя, погодите, конечно, теперь я вспомнил. Ко мне подошел швейцар и принес письмо, которое следовало передать как раз этому господину.

Перегнувшись через стойку, он поманил к себе красавчика в расшитом галуном мундире, который, покинув свой пост у дверей, поспешил к стойке. Портье кивком указал ему на Тирена, который сразу же приступил к делу:

— В понедельник некто передал вам письмо, которое следовало вручить постояльцу из пятьсот тринадцатого номера. Вы запомнили этого человека?

Пока он размышлял, Тирен уголком глаза заметил, что к стойке приблизились мужчина и женщина в шляпе с густой вуалью, намереваясь, как видно, сдать портье ключ от номера. Как раз в этот момент швейцар заговорил.

— Да, вспомнил,— сказал он.— Это был мужчина. Он подъехал на такси и, открыв стекло, поманил меня к себе. Как он выглядел, я не заметил, однако говорил он по-английски. Он попросил меня передать конверт постояльцу из пятьсот тринадцатого номера, снова поднял стекло, и такси уехало по направлению к Елисейским полям.

Мужчина, поравнявшийся в этот момент с Тиреном, бросил ключ на стойку и сказал по-французски, однако с заметным акцентом:

— Что ж, еще раз большое вам спасибо.

С этими словами он, придерживая свою спутницу под локоть, направился с ней к дверям; портье в это время взял ключ и сунул его в соответствующую ячейку. Тирен вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха и кровь застыла в жилах. Человек, только что прошедший у него за спиной, жил на том же этаже, что и шведы, только немного дальше по коридору и с другой его стороны,— а значит, имел прекрасную возможность наблюдать за ними. Портье положил его ключ в 530-ю ячейку, Тирен хорошо помнил, что буквально несколько минут назад он проходил мимо этой комнаты. Во всем этом не было бы ничего необычного, если бы в тот момент, когда мужчина бросил ключ на стойку, Тирен не обратил бы внимания на его руку,— на ней чуть повыше запястья красовалось розовое, лунообразной формы пятно от ожога.

Прежде чем Тирен опомнился, мужчина и дама вышли на улицу. Как мог быстро, стараясь, однако, не привлекать к себе внимания, он последовал за ними. К дверям он подошел как раз в тот момент, когда мужчина садился на заднее сиденье большой белой машины. Спутница его, по-видимому, уже сидела внутри: силуэт ее мелькнул рядом с фигурой мужчины. Машина мягко и беззвучно тронулась с места, и наступившие сумерки, а также оживленный разноцветный поток автомобилей сразу же поглотили ее.

8

Четверг, 15 октября, 9.00

Первые рассветные лучи осветили ясное парижское небо; уже через несколько часов чистый утренний воздух города начал понемногу вытесняться дрожащей теплой дымкой влажных асфальтовых испарений и выхлопных газов. Тирен привычно кружил в запутанном лабиринте улочек. Он любил этот напряженный транспортный поток; водителю не приходилось рассчитывать тут на какую-либо брешь в нем или на нерешительность кого-то из таких же, как он, сидящих за рулем,— нет, здесь нужно было отважно бросать свою машину прямо наперерез мчащимся из боковых улиц или выезжающим со стоянок автомобилям. Он втайне гордился, что даже после двух лет езды в этом мнимом хаосе на его «вольво» не было ни вмятин, ни царапин, которые обычно украшают большинство автомобилей в крупных городах. Сегодня, как и всегда, он постарался выехать из дома пораньше, чтобы никто не успел занять его привычное место стоянки за два квартала от посольства. Он обычно оставлял машину прямо на мостовой у кромки тротуара между двумя въездами в ворота; для его автомобиля места здесь было вполне достаточно с точки зрения соблюдения всех правил. Как-то раз он даже доказал это женщине-инспектору, которая считала, что место выбрано неправильно, измерив вместе с ней шагами расстояние от машины до ворот. Убедившись в своей ошибке, она была порядком раздосадована, однако с тех пор перестала к нему придираться. Иногда он видел, как она проходит мимо, избегая даже глядеть в его сторону,— по-видимому, она не теряла надежды в один прекрасный день подстеречь какую-нибудь другую машину больших размеров, а значит, с ее точки зрения, и более для нее интересную.

Парадный вход в посольство был еще заперт, и ему пришлось открывать дверь самому. Одна из секретарш, вероятно, такая же ранняя пташка, как и он сам, уже сидела в приемной. Увидев Тирена, она, стараясь привлечь его внимание, замахала над головой несколькими бланками телексов. Поднимаясь к себе, он быстро просмотрел их. К делу Вульфа они не имели никакого отношения. Перед тем как усесться за стол, он подошел к окнам и распахнул их настежь; кабинет сразу же наполнился утренним ароматом зелени и роз из сада. После этого он взялся за телефон и набрал номер вице-консула. Ее еще не было на месте. Тогда он позвонил в приемную и попросил передать Анне-Белле, чтобы она, как только придет, сразу же связалась с ним.

Десять минут спустя она зашла к нему сама. Тирен отметил про себя, что и сегодня она прекрасно выглядит. «Как всегда элегантна, деловита, свежа, энергична, уверена в себе»,— подумалось ему. Действительно, загорелая, в хорошо сидящей и идущей ей фисташкового цвета блузке, она выглядела весьма привлекательно. Чувствовалось, что энергия в ней бьет ключом.

— Та пленка, что ты мне оставила,— начал он,— и правда оказалась весьма интересной. Больше того, должен признаться сразу, она привела нас к довольно-таки интересным результатам.

— Ты поговорил с теми шведами?

— Да, хотя и наспех — они решили улететь раньше. Если бы мне об этом не сообщили, я бы их так и упустил. Мне пришлось бросить все важные дела, кинуться ловить такси и лететь в гостиницу. Застал я их уже в вестибюле — буквально за хвост поймал.

— И все это ради меня,— сказала она, игриво подмигнула, достала сигареты, закурила и потребовала: — Выкладывай!

Он продолжил рассказ. Анна-Белла внимательно слушала; когда что-либо казалось ей особенно интересным, на лице ее появлялась легкая довольная усмешка. Когда он подошел к концу, она рывком поднялась, потушила окурок в пепельнице и торжествующим тоном воскликнула:

— Ну вот, теперь они просто обязаны снова открыть дело. Тогда в полиции они, вероятно, приняли меня за какую-то истеричку-ясновидицу; еще бы, ведь у меня не было никаких фактов — одни только досужие домыслы. Теперь у нас есть кое-что вполне осязаемое. Это уже не иголка в стогу сена.

Тирен кивнул, соглашаясь.

— Хотя вовсе не обязательно, что это нас куда-нибудь приведет. На пленке ты говорила, что комисcap Бувин считает невозможным продолжение дела, поскольку отсутствуют неопровержимые доказательства преступления. И в этом он прав. То, что мы имеем сейчас, лишь доказывает, что действительно существует какой-то человек со следом ожога на руке и что он ездит в белой машине.

— Нет,— возразила Анна-Белла и прикурила новую сигарету,— у нас есть еще кое-что. Не доказательства, конечно, однако косвенные улики, на основании которых можно заключить, что дело обстояло именно таким образом, как о том, по словам легионера, рассказывал свидетель. Давай прокрутим все еще раз.

— Но, Анна-Белла,— чувствовалось, что терпенье его на исходе,— все это — чисто твое дело. Теперь, когда ты знаешь столько же, сколько и я, мне кажется, тебе следовало бы снова пойти в полицию и выложить им все эти, как ты их называешь, косвенные улики. А дальше — пусть решает комиссар Бувин.

— Джон,— в тоне ее зазвучали просящие нотки. Он устало вздохнул.

— Ты что, думаешь, у меня не достаточно забот с делом Вульфа? И ведь здесь речь идет об одном из нас. А Петер Лунд — в общем-то, не наше дело, все это целиком и полностью в ведении полиции.

— Джон…

— Если хочешь, я могу даже подтвердить им твои слова. Это, вероятно, поможет, я имею в виду, может иметь какое-то дополнительное значение, чтобы снова поднять дело, однако…— Но, встретившись с ее спокойным взглядом, он внезапно смирился.— Ну, ладно,— вздохнул он.— Давай прокрутим все еще раз. Начинай ты — во всем надо придерживаться системы.

— Спасибо, Джон.— Она хотела стряхнуть пепел в пепельницу, промахнулась, сдула его со стола и снова уселась в кресло.— Давай начнем с этого человека.— Она немного подумала и продолжала: — Бувин говорит, что одна из трудностей — вероятно, самая основная — найти его.

— А почему ты думаешь, что это тот самый? — спросил Тирен.

— Прекрасно,— усмехнулась Анна-Белла.— Ты реагируешь именно так, как, мне кажется, будет реагировать Бувин. И это хорошо — у меня есть, по крайней мере, возможность все отрепетировать.— Она затянулась.— Между Петером Лундом и тем человеком, которого ты видел вчера в отеле, есть реальная связь. Они жили в одной гостинице, на одном этаже. Он уехал из гостиницы сразу же после того, как оттуда уехали шведы. Он…— Она попыталась было придумать еще что-нибудь, но, по-видимому, тщетно.

— И даже еще больше,— сказал Тирен.— Могу тебе помочь. Он — если, конечно, это был он — появился в ночном кафе, вывел оттуда Петера Лунда и увез его в белом автомобиле.

— Совершенно верно,— сказала Анна-Белла.-А поскольку, по нашим сведениям, Лунда из кафе вытаскивали два человека, то, вероятно, второй и сидел за рулем машины в обоих случаях. Но самое главное, это то, что теперь легко можно выяснить, кто же он такой — человек со следом ожога.

Тирен кивнул.

— Великолепно. Однако позволь мне снова обратить твое внимание на то, что все эти выводы могут оказаться неверными, поскольку исходят из предположения, что это один и тот же человек и один и тот же автомобиль. Но в Париже десятки тысяч белых автомобилей. Я видел какого-то человека с обожженной рукой и какой-то белый автомобиль.

— Да, из тебя, пожалуй, вышел бы превосходный комиссар Бувин,— сухо заметила Анна-Белла.— Однако, во всяком случае, если ты, так же, как и я, согласен считать все это косвенными уликами, то их необходимо проверить. Сделать это довольно легко — в два этапа. Во-первых, можно выяснить в отеле, кем является твой человек с ожогом — его имя, адрес, род занятий, место работы… Затем следует узнать, есть ли у него алиби на то время, когда похитили Лунда. И наконец, вполне возможно завести его в то кафе, где видели моего человека с ожогом, и устроить ему встречу с хозяином заведения. И если хозяин в твоем человеке с ожогом опознает моего, то, значит, это одно и то же лицо, не так ли?

По мере ее рассуждений Тирен улыбался все шире и шире, однако, войдя в роль комиссара Бувина, он не собирался сдаваться так просто. Он сказал:

— Но если мой человек с ожогом записался в отеле под чужим именем, что в данных обстоятельствах наиболее вероятно, будь он и правда твоим человеком с ожогом, а также сообщил вымышленный адрес и все другие сведения, которые требуют от клиентов в приличных гостиницах, тогда мы не продвинемся вперед ни на шаг.

Закусив губу, она несколько минут напряженно думала, потом сказала:

— Ты говоришь, что у твоего человека с ожогом был иностранный акцент. Если так, то тебе, вероятно, хорошо известно, что в отеле, когда речь идет об иностранцах, как правило, всегда просят предъявить какое-либо удостоверение личности — скорее всего паспорт.

— Разумеется,— не сдавался Тирен,— однако, если это и в самом деле один и тот же человек, то, по-видимому, убийство Лунда было спланировано им заранее и он позаботился о том, чтобы запастись фальшивым паспортом. То есть я хочу сказать, что здесь одно из двух: или же все, что связано с этим человеком,— ложь, или же — правда.— Сделав небольшую красноречивую паузу, он взмахнул рукой, как бы подводя итоговую черту, и продолжал: — Я бы посоветовал тебе вот что: попроси комиссара Бувина попытаться найти этого человека. Не выйдет — что ж! А если все же получится, то я всегда смогу подтвердить, что он действительно проживал в отеле. Конечно, если в этом будет необходимость.

— Ты хорошо его рассмотрел?

— Нет, я видел его лишь мельком. Но руку я рассмотрел хорошо. И пока сопоставлял след от ожога с твоим рассказом, он уже успел уйти. Он…— Тирен сделал над собой усилие, пытаясь припомнить все как можно точнее,— на нем был хороший светло-серый костюм, да и вообще он ничем не отличался от большинства людей, которые останавливаются в таком фешенебельном отеле, как «Георг V».

— А женщина, которая была с ним?

Тирен смущенно хмыкнул.

— Не мог же я все разглядеть. Она вышла из гостиницы еще раньше него. На ней был светлый костюм с коротким рукавом — по-моему, бежевый — и вроде бы шарф. Еще, помнится, небольшая шляпка — с вуалью. Да, точно, вуаль с крупными мушками.— Он улыбнулся.— Она также была весьма элегантна — и в то же время не бросалась в глаза. Однако, как я уже сказал, я бы не узнал ее, если бы мне предложили выбирать из двух женщин.

Анна-Белла зажгла новую сигарету и задумчиво пробормотала:

— Быть может, кто-нибудь из отеля мог бы описать ее лучше? Как правило, элегантные дамы привлекают внимание.

— Да, конечно,— сказал Тирен.— Поэтому я советую тебе рассказать о ней Бувину.

— Спасибо за совет,— поблагодарила Анна-Белла, не скрывая иронии.— Обязательно ему последую.— Она сделала глубокую затяжку и выпустила длинную струю дыма. Затем продолжала: — Ты говоришь, сдавая ключи, мужчина сказал: «И на этот раз большое вам спасибо»? Но ведь это значит, что он обычно останавливается там.

— Хотелось бы надеяться. Или хотя бы, что он бывал там раньше или намерен вскоре приехать опять.

— В таком случае его обязательно должны опознать. Быть может, и его спутницу.

— Согласен,— ответил Тирен.— Однако бывает, что люди говорят так чисто машинально, просто желая подчеркнуть свою благодарность. Тем не менее тебе, конечно, следует рассказать комиссару и об этом.

— Разумеется. Но пойдем дальше. Ты не сказал ничего о его багаже.

— Насколько я могу судить, у него не было багажа.

Анна-Белла позволила себе усомниться:

— Вероятно, он все-таки был, однако его отнесли к машине раньше.— Она усмехнулась: — Это мне тоже сообщить Бувину?

— Думаю, да.— Он тоже улыбнулся.— А как ты считаешь, не попробовать ли нам еще одну зацепку?

Она сразу поняла, что он имеет в виду.

— Письмо,— сказала она.— Во время нашей беседы комиссар Бувин несколько раз упоминал, что невозможно представить себе ни одного более или менее правдоподобного мотива для убийства Лунда. В этом смысле данное письмо как нельзя лучше укладывается в схему.

— Мне думается, пусть в этом лучше разбирается Бувин. Здесь действительно есть за что ухватиться.

— Ты имеешь в виду, что само по себе письмо могло и не быть прямым мотивом? Что ж, согласна. Но, возможно, в нем было что-то такое… Мы знаем, что когда Лунд расстался со своими друзьями у «Лидо», письмо было у него в кармане.

— Нет, милая моя.— Тирен отрицательно покачал головой.— Как раз в этом мы и не можем быть уверены. Мы знаем только, что он сунул письмо в карман того костюма, который был на нем в «Лидо». Однако у нас нет никаких доказательств, что оно было с ним и вечером тоже. Возможно, он и не выбросил его в корзину для бумаг. Но уверенности в этом быть не может.— Он на мгновение умолк, склонил голову на плечо и с растущим раздражением взглянул на нее.— Еще раз советую тебе, попроси Бувина, чтобы он попробовал все выяснить сам. Пусть начнет с уборщицы. Что касается меня, то я не думаю, чтобы он оставлял письмо в комнате, иначе уборщица бы не стала его трогать. Но, с другой стороны, предположим, что оно было с ним весь вечер, и твой или мой человек с ожогом следил за Лундом, чтобы добыть его. Значит, там было какое-то весьма важное сообщение? Однако, судя по всему, Лунда оно не особо интересовало, ибо никто не видел, чтобы он вскрывал письмо. Или же он заранее знал, что в нем? — Он снова немного помолчал.— Предположений здесь может быть столько, что комиссар устанет их считать.

— Существует еще некто, кто передал письмо с улицы. Подъехал на такси и оставил это послание Лунду,— нет, не перебивай меня,— запротестовала она, заметив, что Тирен собирается что-то сказать,— и этот некто — англичанин.

— Никто этого не говорил.

— Извини,— поправилась она,— он попросил оставить свое письмо в ячейке для ключей от комнаты Лунда, при этом он говорил по-английски.

— Теперь верно. И как он выглядел, никто не заметил. То есть это был человек самой обыкновенной наружности. Таких, как он,— множество; по сравнению с ним человека с ожогом можно найти, что называется, в два счета.

— Тебе бы все шутить,— недовольным тоном заметила она.— Но что же все-таки было в этом письме? После вечернего представления в «Лидо» он отправился прогуляться по Елисейским полям.— Она резко умолкла.— Ну конечно, теперь все ясно, где он прочел письмо,— во время представления. Кто станет обращать внимание на подобные вещи, когда соблазнительные ножки так и мелькают вокруг.

Тирен иронично улыбнулся:

— Приятелям Лунда показалось, что, напротив, едва ли какое-то там письмо могло отвлечь его тогда от созерцания хорошеньких шлюшек.

Анна-Белла посмотрела на него широко распахнутыми от удивления глазами. Тирен виновато усмехнулся:

— Так выражается Патрик К. Ну, ладно, ты, вероятно, права. Лунд, по-видимому, и думать забыл о письме, случайно нашел его вечером в кармане и ознакомился с содержанием. И что же там было?

— Быть может, у Бувина интуиция работает получше, чем у меня,— неуверенно сказала она.— Крупный выигрыш в лотерею, указание, на какой номер нужно ставить в тотализаторе, квитанция из ломбарда, адрес,— откуда мне знать? Или номер телефона — может, он кому-то должен был позвонить? А человек с ожогом,— она говорила медленно, фантазируя прямо на ходу,— мог пытаться помешать ему позвонить. Или, быть может… да нет, не знаю.

Тирен подумал: а нет ли какой-либо связи между намерением убрать Лунда и новыми проектами «Дейта Синхроник»? Однако вслух он это не высказал — слишком уж незначительное положение занимал Лунд в фирме. Потом у него мелькнула еще одна мысль. Он вдруг вспомнил об исчезнувших портфеле Вульфа и меморандуме, но вскоре вынужден был отбросить и это предположение. Лунд утонул раньше — да, значительно раньше, чем пропал меморандум. Это произошло в понедельник вечером. Если Вульф, в нарушение всех правил, взял меморандум из посольства с собой, чтобы вечером вручить его гостям, и он пропал, пока Вульф ехал домой,— при этом его исчезновение, по-видимому, имеет то или иное отношение к убийству,— то и тогда все это во всяком случае не может быть никоим образом связано с Петером Лундом. И что это Анне-Белле взбрело на ум упрямиться и требовать во что бы то ни стало продолжения расследования этого дела? Он нетерпеливо взглянул на часы и с досадой отметил про себя, что сегодняшний день уже можно считать потерянным. Выразительно вздохнув, он сказал:

— Итак, я предлагаю тебе сообщить все новые сведения комиссару Бувину. И предоставь ему самому решать, как со всем этим поступить.

Анна-Белла неохотно кивнула.

— Во всем этом что-то есть,— сказала она,— хотя я сама и не знаю еще, что именно. Ты ничего не имеешь против, если я позвоню ему от тебя прямо сейчас? Я бы хотела, чтобы ты взял вторую трубку.

— О'кей.— Оба подошли к письменному столу. Она порылась в сумочке и нашла бумажку с записанным на ней телефоном. Пока она набирала номер, Тирен поднял вторую трубку. Анна-Белла попросила, чтобы ее соединили с комиссаром Бувином. Трубку взяли. Когда комисcap понял, с кем он разговаривает, в голосе его зазвучали радостные нотки.

— Интересно, что вы позвонили,— сказал он.— Дело в том, что я как раз сам сейчас собирался звонить вам. У меня для вас, мадам, три хорошие новости. И, к сожалению, три плохие. С каких начать?

— С каких хотите,— нетерпеливо сказала она.

— Тогда — вперемешку.— Слышно было, как он усмехнулся.— Итак, хорошая новость номер один: мы нашли то самое ночное кафе. Его хозяин — один опустившийся англичанин, который находится на верном пути к банкротству, поскольку предлагает своим посетителям почти исключительно английское меню. Быстро сработано, не так ли? Видите ли, когда вы вчера уходили, у вас был такой разочарованный вид, что я решил постараться.

Нетерпение Анны-Беллы росло и становилось уже заметным — сквозь скромный макияж на щеках проступили красные пятна.

— Вот как,— сухо заметила она.

Бувин, по-видимому, опять улыбнулся.

— Я послал запросы по телексу в полицейские участки соответствующих округов, и уже через четверть часа появился результат. Один из наших людей показал себя скверным гастрономом, сознавшись, что регулярно во время ночных дежурств заходит в этот кабак съесть яичницу с сильно прожаренным беконом. Ну, что вы на это скажете?

— Замечательно,— ответила Анна-Белла.— Сработано действительно оперативно. А дальше?

— Дальше — плохая новость номер один: этот же полицейский вспомнил тот случай, которому ваш таинственный свидетель придает такое большое значение. Однако, по его словам, у него создалось впечатление, что эти двое мужчин просто хотели избавить своего товарища от дурного общества. Под этим он подразумевал ту дамочку, которую подцепил Лунд — или, скорее, ему показалось, что она его подцепила. Во всяком случае, он думает, что сумел бы узнать любого из всей этой компании, если бы ему снова пришлось столкнуться с ними. Но, к сожалению, он никого не узнал.

У Анны-Беллы перехватило дыхание, она бросила быстрый взгляд в сторону Тирена.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она.— Вы что, нашли человека с ожогом?

Комиссар даже поперхнулся от неожиданности.

— Извините, как вы сказали, человека с ожогом? А-а, понимаю. Отличная кличка — журналисты наверняка бы на нее клюнули. Ну что ж, человек с ожогом — так человек с ожогом.— Он еще раз восторженно хохотнул и ненадолго умолк, затем продолжал: — Вместе с запросом о кафе я разослал также краткое его описание. Здесь также есть результат — одиннадцать человек. Это и есть вторая хорошая новость. Среди них аптекарь, который говорит, что обжег руку какой-то кислотой,— один полицейский покупал у него аспирин пару дней назад. Кроме него — как сообщили разные наши наблюдательные сотрудники — слесарь-водопроводчик, адвокат, торговец подержанными автомобилями, трое коммерсантов,— минутку, переверну страницу,— модельер — о нем вспомнила жена одного полицейского,— два учителя и инспектор полиции, работающий у нас в управлении. Самое неприятное здесь, что жалкий пожиратель яичницы с беконом в трех различных случаях опознал трех разных человек, а и у них, и у остальных людей с ожогами, за исключением полицейского инспектора,— железное алиби. Как вам это нравится?

Анна-Белла промолчала; Бувин продолжал:

— Конечно, если бы вы знали несколько больше, это значительно облегчило бы дело. Вы не в курсе, как выглядел этот ожог? Какой он величины? Были ли у него какие-нибудь характерные особенности? Какой он с виду? Как бабочка? Как топор? Круглый? Овальный?

Анна-Белла покраснела, как пион; Тирену даже стало ее жалко. Было ясно, что Бувин подтрунивает над ней. Однако она, по-видимому, и не думала сдаваться. Довольно сухо она сказала:

— Я вижу, вы не склонны особенно верить этому свидетелю. Но я тоже могу рассказать вам об одном человеке с ожогом, разумеется, если вы соблаговолите меня принять.

Он замолчал; когда же снова заговорил, в голосе уже не было ни тени прежней насмешливости:

— Разумеется. Если вы хотите, мы можем заняться также и им.

— Вовсе не потому, что я того хочу,— отрезала она.— Это входит в круг ваших прямых обязанностей. Дело касается шведского гражданина, и не должно оставаться ни малейших сомнений относительно всего того, что связано с его гибелью.— Тирен заметил, что она вотвот взорвется.— Существуют определенные инстанции, повыше тех органов, которые представляете в данном случае вы, комиссар Бувин, и существуют также определенные интересы помимо всего того, что имеет непосредственное отношение к делу гражданина Лунда. Здесь оказался затронутым один из основных моментов международных связей — вопрос о принципах. Вы согласны со мной, комиссар?

Тирен услышал в трубке тяжелое, нервное дыхание Бувина. Он по достоинству оценил этот психологический маневр, восхищенно улыбнулся Анне-Белле и показал, что мысленно ей аплодирует. Однако она едва ли это заметила, хотя и слегка улыбнулась ему в ответ жесткой улыбкой. Затем она продолжала:

— Итак. Вы поведали мне о первой и второй новостях. Будьте добры, продолжайте, господин комиссар.

Он, по-видимому, справился с волнением и заговорил. Теперь уже абсолютно серьезным тоном:

— Мы нашли автомобиль, похищенный и брошенный невдалеке от того места, где был обнаружен ваш соотечественник. Кто-то заклинил замок зажигания, загнав в него гвоздь. Похоже, что этот «кто-то» хотел, чтобы машину нашли именно в этом месте. Оттуда ее было не так-то просто отвести… Простите, вы случайно не знаете, какой марки была машина — ну та, которую видели ночью в понедельник?

— Нет. У меня не было возможности лично задать этот вопрос,— она выплюнула следующие слова ему в ухо, как будто забивала гвоздь в замок зажигания,— моему таинственному свидетелю.

Несколько секунд она помолчала. Тирен ободряюще подмигнул. «Черт возьми,— подумал он,— а ведь она действительно на своем месте». Теперь уже не столько кротким, сколько каким-то наигранно деловым тоном комиссар продолжал:

— Ну так что, мадам, о чем вы задумались?

— Могу я приехать к вам,— она бросила взгляд на часы,— до обеда я уже, наверное, не успею — ну, скажем, около двух? И чтобы не терять времени, не могли бы вы пока выяснить, кто занимал номер 530 в отеле «Георг V» в понедельник, вторник и вчера?

— Да, конечно. Это что, тот ваш человек с ожогом, о котором вы…?

— Именно,— отрезала она.

— Я весь внимание, мадам, весь внимание.

«Даже когда она уже положит трубку, он все еще, по-видимому, будет продолжать сидеть, изображая «весь внимание» и боясь пропустить какое-либо незначительное замечание мадам»,— удовлетворенно подумал Тирен. Он повернулся к ней с улыбкой:

— Анна-Белла, ты была прямо-таки блистательна. Я даже не знаю, зачем я сидел здесь и советовал, о чем тебе надо говорить с комиссаром Бувином. На все свои вопросы ты теперь будешь получать ответы сразу же. Поскольку ты,— тут он многозначительно подмигнул ей,— умеешь сохранять хорошие отношения с теми, кто хорошо работает.

По пути к двери Анна-Белла довольно усмехнулась ему в ответ.

— А как же,— обронила она и с гордым видом Артемиды, только что подстрелившей очередную жертву, торжественно вышла из кабинета.

Несколько секунд спустя после ее ухода раздался телефонный звонок. Звонили по прямому проводу из МИД. Он подошел к телефону, снял трубку и несколько минут молча слушал, время от времени согласно кивая. Затем, сделав в лежащем на столе блокноте какие-то беглые заметки, сказал:

— Отлично. Пошлите подтверждающий телекс и еще одно подтверждение — с курьерской почтой. Однако дожидаться этого я не буду — начну прямо сейчас.

Положив трубку на рычаг, он пододвинул к себе другой телефонный аппарат и позвонил Бурье. Трубку на том конце провода сняли моментально. Он всегда удивлялся, как это комиссару удается практически ни на минуту не покидать своего излюбленного кресла за письменным столом.

— Дипломатическая неприкосновенность снята,— сказал он просто, без тени самодовольства.— Можешь это передать полиции Шату: они могут делать все, что сочтут необходимым. Но на всякий случай посоветуй им быть пообходительнее. Эта наживка будет находиться в воде только до тех пор, пока того пожелает сам рыбак.

Бурье усмехнулся:

— Леруж будет весьма доволен. Упрямство мадам Вульф ему уже порядком надоело. Значит, теперь он может побеспокоить ее на законном основании?

— Да, вполне. Если ей понадобятся подтверждения, пусть позвонит мне. У тебя есть какие-нибудь новости?

— Да так, парочка. Во-первых, портфель. Тебе, помнится, не давал покоя портфель Вульфа.

— Неужели нашли? — У Тирена как будто гора с плеч свалилась.

— Нет. Его нет ни в одном из тех мест, где он должен был бы находиться. В машине его не нашли. Если верить мадам Вульф, нет его и в доме. Это, кстати, один из тех немногих вопросов, на которые она соблаговолила дать ответ. Леруж сослался на то, что ты уделяешь этому обстоятельству особое внимание. Поскольку в доме его, по-видимому, нет, она считает, что муж взял его утром с собой на работу. Он без него никуда и шагу не ступал.

Радость Тирена заметно поубавилась. Он подумал, что Бурье, вероятно, удивляет, какое важное значение он придает исчезновению портфеля, и решил объяснить ему причины. Он сказал:

— Ты же знаешь, в тот вечер, когда Вульфа убили, у него должен был состояться прием. Естественно, никакая не оргия, как это безосновательно пытались представить некоторые газеты. Просто своего рода предварительная встреча между ведущими переговоры шведами и японцами. Незадолго до этого Вульф получил весьма важный документ, который хранил в своем служебном сейфе в посольстве под грифом «секретно». Когда я открыл сейф вчера утром, документа там не было. Я пришел к выводу, что Вульф захватил его с собой, намереваясь передать у себя дома шведам. В этом случае он должен был бы находиться в его портфеле. Таким образом, портфель, вернее, его содержимое, вполне может быть косвенным мотивом убийства. Итак, где, когда и каким образом исчез портфель? — ибо в его исчезновении теперь уже сомневаться не приходится. Со своей стороны я попытаюсь выяснить или, даже позволю себе выразиться так, добыть подтверждения, что когда Вульф выходил

из посольства, портфель был у него с собой. Всего лишь за час до этого я, а также другие видели этот важный документ своими глазами. Допустим теперь, что, сделав свое дело, убийца взял портфель и ему удалось с ним скрыться. Здесь возникает вопрос: находится ли портфель до сих пор у убийцы или того, кто его нанял, или же его выбросили, предварительно, разумеется, вынув ценное содержимое? Тебе и предстоит выяснить, нельзя ли его каким-то образом обнаружить. При этом меня абсолютно не касается, что вы с Леружем собираетесь предпринять в этом плане. Это все, что я хотел тебе сказать.

В трубке раздалось неопределенное хмыканье, которое со стороны Бурье должно было, по-видимому, служить выражением высшего удовлетворения. Он сказал:

— То-то я никак не мог понять, с чего это ты так вдруг беспокоился о портфеле. Ты мог бы его описать подробнее?

— Да, разумеется. Небольшой кожаный черный «дипломат» с двумя отделениями и молнией снаружи — красивая вещь. С одной стороны посредине — золотая пластинка с выгравированными на ней буквами «В. В.» — монограммой Вульфа.

— Хорошо,— сказал Бурье.— Я сейчас же начну поиски.

— Итак, с портфелем мы закончили. Ты говорил, у тебя есть еще какие-то новости?

— Да, это касается ключей от машины. Похоже, кто-то сделал с них дубликаты. Наши эксперты нашли в бороздках частицы воска. Но не на всех, только на ключе от багажника.

Тирен даже присвистнул:

— Да-а, здесь есть над чем поломать голову.

— Я уже ломаю,— сухо заметил Бурье.— Комиссар Леруж — тоже.— Он сделал небольшую паузу.— Поскольку ты тоже хотел принять участие в расследовании, не мог бы ты взять на себя кое-какие… простенькие поручения? — В голосе Бурье прозвучали ироничные нотки.— Например, выяснить, кто из сотрудников посольства имел доступ к ключам от машины Вульфа и при этом возможность и достаточно времени, чтобы изготовить с них дубликаты.

— Ты что же,— также иронично, в тон ему, ответил Тирен,— серьезно думаешь, что если убийце пришлось делать дубликат ключа, то он так вот просто возьмет и расскажет об этом мне или кому-нибудь другому?

— А ты попробуй проверить, не лжет ли он.

— Мне что, спросить об этом его самого?

Бурье слегка помедлил:

— А что, почему бы и нет? Видишь ли, ложь — довольно интересное явление. Когда человека спрашивают, не врет ли он, всегда существует масса деталей, по которым можно определить, кто же он на самом деле — лжец или нет. Как ты думаешь, на каком принципе построен детектор лжи? Различные нюансы реакции: потение рук, ускоренное сердцебиение, движение глаз, сокращение мускулов,— о-о, дружище, человек может говорить не только словами.

Недоверчивый смешок Тирена свидетельствовал, что он в этом совсем не уверен.

— Дорогой мой,— сказал он.— Одного из моих друзей всегда задерживают на таможне. Он никогда не провозит ничего недозволенного — даже пачки сигарет,— однако таможенники всегда думают, что в сумке у него что-то есть: просто-напросто, когда он проходит мимо контрольного пункта, у него такое выражение лица, как будто он везет по меньшей мере полкило кокаина.

— С таким лицом ему, наверное, жутко не везет в покер,— весело хмыкнул Бурье.

— Может быть. А вот жену его никогда не останавливают, и поэтому ту самую лишнюю бутылку сверх положенной нормы всегда провозит она. Думаю, ты меня понял.

Бурье рассмеялся:

— Да-да, верно. Некоторые люди могут лгать или говорить правду так, что по ним все выглядит как раз наоборот. Чтобы поймать их на лжи, надо уметь принимать во внимание различные объективные обстоятельства. Например, соответствует ли содержание лжи способу ее подачи.

— Это слишком глубокомысленно,— заметил Тирен.— Попытайся объяснить попроще.

— Проще не объяснишь,— сказал Бурье.— Я полицейский и полжизни потратил на то, что вскрывал ложь и определял ее истоки. Прежде всего, речь здесь идет отнюдь не о безобидном вымысле. Вымысел — прекрасное искусство и отличается от лжи, поскольку у него своя собственная особая задача. Вообще, вымысел — это более или менее удачное название фантазии и творчества. Ложь же преследует достижение одной из двух — а то и обеих сразу — целей: извлечение выгоды — в широком смысле или же избежание неприятностей — также в широком смысле. С точки зрения истины даже малейшие нюансы в значении слов играют подчас огромную роль. Лжец выбирает то значение, которое наилучшим образом служит достижению его целей и при этом не дает прямой возможности уличить его во лжи. Вот послушай один пример, дружище, и ты сразу поймешь, что я имею в виду. Предположим, я солгу, что лично знаю мсье президента,— это может сулить мне определенные выгоды в некоторых отношениях. При этом я, разумеется, рискую, поскольку довольно легко можно доказать, что я не знаком с ним. Однако у меня всегда наготове то объяснение, что я действительно несколько раз встречался с ним при различных обстоятельствах.— Он рассмеялся.— На самом деле я, конечно, не хвастаюсь этим, потому что возможные неприятные последствия такого моего утверждения могут перевесить все выгоды, и если меня спрашивают, обычно я говорю правду — да, я встречался с президентом пару раз на разных официальных мероприятиях.

— Откровенное признание делает тебе честь,— заметил Тирен.— А что было бы, если бы ты все же захотел похвастаться?

— Я ведь только что тебе говорил об этом. Если не хочешь навредить себе — лучше промолчать.— Голос его вдруг посерьезнел.— Наверняка тебе известно выражение «я не знаю этого человека». Это отречение, эта сознательная ложь выросла в нечто большее — целое направление религиозной мысли, гигантское коллективное заблуждение или озарение,— не мне об этом судить. Нас, полицейских, в нашей работе не особо волнуют вопросы ложности или правильности мировоззрения, различного рода религиозные психозы, политические «измы», массовая истерия и революционные течения,-то есть все то, во что заставляют верить людей ради собственной выгоды разные обманщики и болтуны международного масштаба. Извини за двусмысленность. Нет, для нас гораздо интереснее мелкая эгоистичная ложь отдельного индивида. Для нас это такая же объективная улика, как отпечатки пальцев, следы крови, клочки письма, ножевые раны или пистолетные гильзы. Приступая к любому делу, необходимо это помнить и постараться извлечь из этого максимум возможного.— Последовал короткий самодовольный смешок.— Прости за лекцию, но ты же знаешь, как мы, французы, любим пускаться в туманные философские рассуждения, особенно Когда нам возражают.

Он помолчал, ожидая, по всей видимости, ответной реплики, однако Тирен не нашелся что ему возразить. Он допускал, что в краткой речи Бурье многое было по меньшей мере интересным, однако пока еще не знал, как ему на это реагировать. Наконец он сказал:

— Ты говоришь, чтобы я попробовал определить, не лжет ли кто-нибудь из сотрудников посольства? Не мог бы ты как-то конкретизировать данную процедуру?

— Разумеется,— ответил Бурье.— Докажи ему, что он лжет. Тогда ему несдобровать. Докажи, что дело обстояло вовсе не так, как он это пытается представить. Уличи его во лжи. Или же поймай на противоречиях. Господи, да неужели же не ясно, что девяносто девять процентов из тех, кто себе противоречит, или же виновны сами, или покрывают кого-то, или по какой-либо причине вынуждены утаивать что-то, весьма для них неприятное. А оставшийся один процент,— при этом он вздохнул так тяжело, что в трубке захрипело,— живет в каком-то особом, одному ему понятном мире. Правда всегда проста; ложь — напротив — явление чрезвычайно сложное.

Снова возникла пауза, в течение которой Тирен успел подумать, что, вероятно, этот монолог является одной из составных частей комплекса мероприятий, связанных с расследованием обстоятельств гибели Виктора Вульфа. Бурье, видимо, хотел еще больше обострить его — Тирена — внимательность и объективность. Поняв, что лекция наконец окончена, он заметил:

— Ну что ж, ладно, с ключами я постараюсь все выяснить. У тебя есть еще что-нибудь?

— Да,— ответил Бурье.— Молодая женщина.

В мозгу Тирена один за другим мелькнули образы сразу нескольких юных особ. Какая из них?

— Кого ты имеешь в виду?

— Даму на фотографии из бумажника Вульфа. На обратной стороне еще был записан телефон. Я считаю своим долгом разобраться здесь во всем, даже в том, что, вероятно, не имеет к этому делу ни малейшего отношения. Она оказалась довольно-таки известной особой.

— Прости, известной — кому?

— ДСТ.

Тирен встрепенулся:

— Тайной полиции? Что ты хочешь этим сказать?

Тоном невинного младенца, однако с изрядной долей иронии, Бурье ответил:

— Она общается — то есть, я хочу сказать, встречается иногда — с некоторыми людьми — довольно интересными людьми из самого избранного круга.

— Давай выкладывай все.

Бурье внезапно умолк, по-видимому размышляя. «Вероятно, просматривает какие-то записи или же сомневается, имеет ли он право разглашать сведения определенного характера»,— решил Тирен. Наконец последовал ответ:

— Чисто по привычке я показал эту фотографию одному из агентов ДСТ, бывших в Шату в тот вечер,— я полагал, что обязан хотя бы частично ознакомить их с материалами дела. Это было вчера во второй половине дня, после того как мы с тобой договорились, что я попытаюсь использовать все возможные зацепки из бумажника Вульфа. Так вот, он взял фотографию и пошел с ней к своему начальству — не знаю, в скольких руках она побывала потом. Кончилось все тем, что один из этих засекреченных господ — я-то его знаю, но сообщать тебе его имя и должность, разумеется, не имею права — вызвал меня к себе. На столе перед ним лежала эта фотография. Он сразу же вынул досье, достал оттуда пару листков и начал читать, время от времени кивая. Затем он сказал: «Как видишь, эта дама значится у нас. Это — удивительная женщина. Здесь ты не найдешь ничего, что связывало бы ее с чем-то, помимо того, что, так сказать, обычно интересует светскую даму: украшения, деньги, предметы роскоши, шикарная квартира, эротика, круг интересных знакомств. Тем, что она попала в это досье, она обязана исключительно одной своей особенности — она проявляет слишком большой интерес к определенному типу людей, скажем, чем-либо примечательных. Она была знакома — и знакома сейчас — с выдающимися спортсменами: теннисистами, горнолыжниками, со звездами экрана, с одним из главарей мафии, с парой арабских принцев и со многими дипломатами — если можно так выразиться — с обеих сторон. Однако, как я уже сказал, у нас на нее ничего нет. Со своей стороны мы ни к чему в ее экстравагантной жизни придраться не можем; во всяком случае,— тут он многозначительно усмехнулся,— нам она никогда не давала повода познакомиться с ней поближе. Но тем не менее мы за ней все же присматриваем, и, честно говоря, не без удовольствия — уж больно приятен сам объект наблюдения».

Тирен спросил:

— А о связях Вульфа с ней у них есть что-нибудь?

Бурье замялся:

— Я спросил его об этом.

— И что он ответил?

— Он сказал, что у них нет специальной информации о ком-либо ниже уровня министра — он имел в виду, разумеется, министров правящих кабинетов.

Тирен немного помолчал, размышляя. Наконец он сказал:

— Что касается этой дамы — ты не будешь против, если я сам займусь ею? Может, у нее есть что рассказать. Дело в том, что ты, полицейский, относишься ко всему этому как к части своей обычной повседневной работы. Быть может, она — на своем «уровне» — воспримет менее болезненно, если с ней свяжусь я. Извини, дружище, если обидел, но просто мне кажется, что есть определенная разница между тем, когда в дело вмешивается полицейский, и тем, что один из близких друзей Вульфа, случайно узнав об их знакомстве, позволит себе… Я ведь всегда могу сослаться на фото.

Бурье, по-видимому, был настроен добродушно:

— Я как раз сам собирался предложить тебе это, иначе не стоило бы и затевать разговор.

С этими словами он положил трубку; Тирен же еще долго сидел в задумчивости, не выпуская из рук свою. Ложь и факты,— размышлял он. С чего следует начинать? Почему бы не попробовать разобраться сначала с ключами? Он наконец заметил трубку в руке, положил ее, взялся за внутренний телефон, набрал номер Мадлен Кройц и попросил ее зайти. В мозгу его — совсем в духе Вульфа — прыгали слова:

— «Клю-чики, обман-щички, шутни-чки…»

9

Четверг, 15 октября, 11.00

Войдя в кабинет Тирена, Мадлен Кройц положила перед ним на стол курьерскую почту и, отдельно, внушительную стопку утренних газет. Мельком взглянув на них, Тирен отметил про себя, что французская пресса все еще уделяет убийству Вульфа большое внимание,— вероятно, в надежде, что вскроются какие-либо новые обстоятельства дела. Шведские газеты писали об этом еще пространнее — в каждой было по меньшей мере по три полосы, посвященных данному вопросу, тогда как «Фигаро» ограничилась половиной странички.

Мадлен столкнулась в коридоре с секретаршей Тирена, Вивекой, которая как раз собиралась отнести ему почту, и предложила ей свои услуги.

— Ага,— сказала ей Вивека,— так, значит, ты первая на очереди.— И поскольку по лицу Мадлен ясно было, что она не поняла, продолжала: — Получен телекс из МИД, в соответствии с которым все сотрудники посольства поступают в распоряжение полиции; им кажется, что кто-нибудь может помочь пролить свет на обстоятельства трагической гибели Вульфа. Думаю, Тирен, прежде чем передать нас в руки ищеек, хочет самостоятельно прозондировать почву. Во всяком случае, это касается некоторых из нас,— многозначительно прибавила она.— По крайней мере, тех, кто был близок к Вульфу, а ты как раз из их числа.

— Да, разумеется,— сказала Мадлен.— Спасибо за предупреждение. Теперь ясно, в чем дело.

Положив на стол свой груз, она так и осталась стоять посреди кабинета, слегка расставив ноги как бы для того, чтобы лучше сохранять равновесие,— стойка, выработавшаяся у нее в процессе многолетних занятий теннисом. Легкое летнее платье без рукавов бледно-желтого цвета весьма шло к ее загару и темным волосам. Неожиданно она спросила:

— Куда мне: туда или сюда? — Левой рукой она хлопнула по спинке стула для посетителей, стоящего через стол от Тирена, правой указала на столик с креслами и диваном в углу кабинета.

— А это играет какую-то роль? — невинно осведомился он.— Если честно, то я бы предпочел любоваться тобой, сидящей в кресле, особенно если ты обещаешь время от времени покачивать ножкой.

Она рассмеялась:

— О'кей. Просто мне показалось, что серьезность момента требует соблюдения формальных отношений. Ведь речь пойдет о Вульфе, не так ли?

— Да, сейчас в основном о нем.

Он поднялся со своего вращающегося стула, подошел к ней, проводил к креслу, усадил и сам уселся напротив. Какое-то время он молча разглядывал ее, собираясь с мыслями. Когда он два года назад приехал в Париж, она уже была здесь. Он знал, что она разведена и у нее двое близнецов двенадцати лет, которые живут у ее матери в Стокгольме. Иногда они вместе играли в теннис, однако только теперь ему пришло в голову, как, в сущности, мало он ее знает. Как мало он знает вообще о большинстве сотрудников посольства, даже о тех, с кем он непосредственно сталкивается по работе. Исключением была, вероятно, одна лишь Анна-Белла Сторм. Их взаимоотношения постепенно все углублялись, а в последние дни, он заметил, обоюдная симпатия значительно усилилась. Но с другими… Да, Мадлен была совершенно права, говоря об определенных типах отношений. Дружеские отношения, формальные отношения,— для каждого конкретного случая свои, строго ограниченные правилами, как перемещения по доске различных шахматных фигур. Она также сидела молча и смотрела на него в упор, по-видимому, прекрасно понимая, что, прежде чем начать, ему необходимо внутренне собраться. Наконец он сказал:

— Мадлен, какие у Вульфа были отношения с сотрудниками? Хорошие? Натянутые? Нейтральные?

Вопрос, казалось, не особо ее удивил; скорее он сам был озадачен, что задал его. Ей потребовалось не больше нескольких секунд, чтобы обдумать свой ответ:

— Виктор был человеком в высшей степени интеллигентным и в то же время непредсказуемым. Не думаю, чтобы можно было так просто, в двух словах, определить его отношение к людям; это касается и его отношения к нам, то есть к тем, с кем он непосредственно работал. Он был слишком умен, чтобы показывать это, или, если хочешь, хитер, хотя, впрочем, можно выразиться и по-другому — слишком человечен. У него не было какого-то устойчивого критерия, если, конечно, ты понимаешь, что я имею в виду. Отношения, как правило, у него определялись ситуацией. Он был непредсказуем. Хорошее настроение — и все у него лучшие друзья. Плохое настроение — и он на всех дуется. Хорошая работа — он рассыпается в похвалах, плохая — и будь уверен, уж он сумеет разбранить как следует.

— А в частной обстановке вы с ним общались?

— Да, случалось. Иногда, например, мы всем отделом ходили в театр. Осенью и весной он устраивал у себя дома в Шату небольшие вечеринки. Вот их действительно можно назвать частным общением. На них практически каждый мог говорить все, что думает. Обстановка была самая простая и дружеская.

— А Стен Винт?

— Что ты имеешь в виду? — Она, похоже, действительно не поняла, о чем он спрашивает.

— Он тоже бывал в вашей веселой компании?

— Да, конечно, он никогда не отказывался. Однако, насколько я знаю, или, во всяком случае, думаю, Виктор был от него отнюдь не в восторге. Мне кажется, что человеческие качества Стена его не вполне устраивали. Я слышала, как один раз он назвал его «настоящей чернильной душой».

— А Винге был в курсе этого?

— Не знаю. По крайней мере, мне он никогда не жаловался.

— Что ты сама думаешь о Винге?

Она посерьезнела.

— Это что, моя обязанность отчитываться в том, что я знаю или думаю о других? Мне необходимо по долгу службы отвечать на этот вопрос?

— Конечно же нет.— Он чувствовал себя довольно неловко, вторгаясь в область ее личных оценок, и постарался поэтому, чтобы улыбка получилась самой что ни на есть обезоруживающей.— Просто мне подумалось: если бы Стену Винге пришло в голову, что те, с кем он работает, относятся к нему с антипатией, это могло бы вызвать у него довольно-таки неадекватную реакцию.

— Иными словами, ты считаешь, Стен мог прийти в такое раздражение от того, что окружающие его недооценивают, что решил прикончить их одного за другим?

Тирен мягко рассмеялся.

— Ну, тут ты, пожалуй, хватила. Этого у меня и в мыслях не было. Однако,— он, видимо, колебался,— не будет ли снова нескромным, если я в таком случае спрошу, что ты думала о Вульфе? Ты, разумеется, можешь не отвечать, но поверь, у меня есть серьезные причины задать этот вопрос.

— Вульф мертв, так что что бы я ни ответила, это ему не сможет ни помочь, ни повредить. Как о человеке я была о Викторе самого высокого мнения, но как мужчина он меня подчас раздражал.

Тирен понимающе кивнул.

— Мне кажется, ты поняла существо вопроса. Позволял себе какие-нибудь вольности?

— Во всяком случае, руки он не распускал,— ответила она.

— Он делал тебе какие-либо оскорбительные предложения?

— Словами — нет.— Она коротко вздохнула и продолжала: — Ни для кого не секрет, что Виктор был бабником. Честно говоря, я не понимаю, почему его жена до сих пор с ним не развелась. Однако, надо отдать ему должное, он умел обставить все с большим изяществом. Как я уже сказала, он, по крайней мере, никогда рукам волю не давал. Но когда он того хотел, он мог в полном смысле излучать такой шарм, такое остроумие и мужественность, что женщин к нему так и влекло. И оскорбительных предложений он также не делал. Да это было ему и ни к чему. Женщины делали их ему сами. Даже здесь у нас в посольстве есть немало девушек и женщин, которые в минуту откровенности намекали, что не имели бы ничего против небольшого приключения с Виктором.

Тирен кивнул.

— И как тебе кажется, он этим пользовался?

— Нет. Я просто хотела сказать, что при желании он вполне мог бы. Мне думается, он был слишком умен и осторожен, чтобы ради этого рисковать скандалом еще и здесь.— Она саркастически усмехнулась.— Их ему хватало и за пределами посольства.

— Да, верно.— Тирен посмотрел ей в глаза, и она не отвела взгляда. Похоже, каждый из них пытался проникнуть в мысли другого. Наконец он сказал: — Значит, он никогда не пытался соблазнить тебя?

— Нет.

— А ты?

— Нет.

— Ты не лжешь?

Она не покраснела, даже руки, по-видимому, не вспотели, однако все же среагировала, слегка привстав с кресла. Но — и только. Тирен не смог сдержать улыбки. Овладев собой, она ответила:

— Почему ты думаешь, что я лгу?

— Я и не говорил, будто думаю, что ты лжешь,— сказал он.— Я спросил, не лжешь ли ты.

— А для чего мне лгать?

— Как утверждает один большой знаток, чтобы скрыть правду.

— Но зачем мне скрывать правду?

— Потому что она может оказаться компрометирующей.

Она откинулась в кресле и рассмеялась. Он выждал, пока она успокоится, и сказал:

— Пойми, Мадлен, я вовсе не думаю, что ты имеешь какое-нибудь отношение к убийству Вульфа. Но ты — женщина, и вы работали с ним в непосредственной близости. И я вынужден учитывать любую возможность.— Он внимательно посмотрел на нее и продолжал: — У убийства всегда есть мотивы. И они, как известно, нередко имеют истоки в различного рода любовных делах. В случае с Вульфом один раз уже было, что отвергнутая им дама покончила с собой. Быть может, теперь кто-нибудь решил расквитаться с ним за оскорбление подобным образом. А орудие убийства — нож,— как выяснилось, принадлежит посольству.

— Да, я знаю,— сказала она.— Я читала в «Монд». Однако мне кажется, что у кого угодно — не только у работающих в этих стенах — мог оказаться наш нож для бумаг. Это вполне обычный подарок; любой был бы рад получить такой. Если ты считаешь это убийством на любовной почве, то я могу сказать, что убеждена, что любой женщине он вполне мог быть подарен при тех или иных обстоятельствах.— Она помолчала несколько секунд.— Кстати, подобный нож я сама видела не так давно у Виктора в бардачке. Не знаю, там ли он до сих пор.

— Это не мое дело — судить об орудии убийства,— заметил Тирен.— Думаю, что комиссар Бурье и начальник местной полиции справятся с этим куда лучше. Я передам им эту твою информацию. Как и все остальное, что ты, быть может, сумеешь мне сообщить,— быстро прибавил он.— Думаю, ты это понимаешь и не будешь иметь ничего против.

— Разумеется. Мне кажется, для этого ты меня и вызвал.

Тирен утвердительно кивнул.

— Теперь есть еще один вопрос, на который полиция хотела бы получить ответ. Насколько легкомысленно Вульф обращался со своими ключами?

— Выходя из кабинета, он никогда не запирал за собой дверь,— ответила она,— если, конечно, ты это имеешь в виду.

— И это тоже. Но сейчас речь идет о ключах от машины.— Он поборол возникшее было желание сказать ей о появившемся подозрении, что с них были сняты копии.— Помнится, во вторник я сам видел, как он перебросил тебе свою связку,— ты должна была купить вино.

— Он часто это делал,— задумчиво сказала она.— Да, он довольно часто просил о подобных одолжениях. У него это выходило так мило, чисто по-дружески. И он всегда пытался чем-то отблагодарить.— Она улыбнулась.— Как тогда, например, с розами. «Счета не надо, и кроме того, можешь уйти пораньше». Хотя последнее, конечно, довольно сомнительное разрешение.

— А кому-нибудь другому он их давал?

Некоторое время она размышляла, и когда заговорила наконец, голос ее звучал неуверенно:

— Да, вполне возможно. Он был очень доверчив и привык всегда всецело полагаться на людей. Я имею в виду, конечно, в личном плане,— во всем, что касалось работы, он был весьма и весьма сдержан. Но коль скоро речь шла о его собственной машине, он мог одолжить ее кому угодно. Другое дело — служебный автомобиль. Это даже и в голову бы ему не пришло. Да и кроме того,— она рассмеялась,— они ведь все с шоферами.

— А Стену Винге он давал ключи?

Она метнула на него подозрительный взгляд, закинула ногу на ногу и начала покачивать ступней в легкой белой туфельке с узким отверстием в передней части в виде рыбьего хвоста. Пятку охватывал тоненький ремешок. Ему всегда нравилось смотреть, как она раскачивает ножкой. Наконец она ответила:

— Стен Винге не ездит на машине — у него нет прав.

«Вот это действительно неожиданно,— подумал Тирен.— Как же Винге управляется в этой стране?» Он подошел к письменному столу, взял книгу с адресами и телефонами всех сотрудников посольства и поискал в ней Винге. Он никогда не задумывался над тем, где он живет; вот и тогда вечером, в день убийства, позвонив ему, он даже не взглянул на адрес. В конце концов он его нашел:

— Рю де Лоншан. Представляешь, я даже не знал, где он живет. Как же он туда добирается?

Она иронично рассмеялась.

— Адрес ты мог узнать и у меня — я живу в том же доме. Как добирается? Иногда просит меня, и я подвожу его на своей машине. Иногда он прилепляется к другим, тем, которым это более или менее по дороге. А если такой возможности не представляется — пользуется обычным городским транспортом. В общем, сочетает дружеские услуги с услугами коммунального хозяйства.— Она надула губки.— Дружеские услуги ему обходятся даром — в случае с Винге нечего рассчитывать даже на цветочек время от времени.— Лицо ее приняло вдруг сосредоточенное выражение; она поинтересовалась: — Однако, вероятно, суть твоего вопроса в другом? Наверное, права тут вовсе ни при чем? Это связано с самими ключами, да?

— Совершенно верно,— сказал Тирен. Ему нравилось, что она все так хорошо понимает, и ему даже не приходится ничего уточнять. Мадлен в свою очередь перестала раскачиваться, скрестила ноги и потянулась. Подперев голову рукой, она смотрела как бы сквозь него невидящим взглядом; она пыталась вспомнить. Тирен не мешал и не торопил ее. Наконец в глазах ее появилось осмысленное выражение и она задумчиво посмотрела на него.

— Насколько мне известно, у Стена Винге было только две возможности,— она слегка замялась, подыскивая нужное слово,— для манипуляций с ключами. Первая — когда Виктор попросил меня доставить сюда цветок в горшке — тот фикус, что стоит сейчас у него в кабинете. Я сказала ему, что мне трудно будет поднять его наверх из машины. Погрузить мне, конечно, поможет дама из цветочного магазина, а вот когда я приеду… Тогда он попросил Стена мне помочь. Стен поехал со мной. Машину Виктор всегда оставлял возле самого цветочного магазина; я дала Стену ключи и сказала, чтобы он расстелил на заднем сиденье пару газет, пока я схожу за фикусом. Итак, это был первый раз, и все это происходило добрых полгода назад. Второй раз был в пятницу. Виктор дал мне ключи и попросил съездить в магазин на Рю Сен-Оноре и забрать там платье для его жены. Она должна была одеть его на приеме.— Мадлен тяжело вздохнула.— По-видимому, имелся в виду прием во вторник.

Тирен также ощутил какое-то неприятное посасывание под ложечкой. Он поднялся, прошелся по комнате, остановился перед раскрытым окном и спросил:

— Насколько я понимаю, Стен Винге тоже поехал с тобой. Зачем?

— Он…— она замялась,— он сказал, что хочет купить своей маме шарф: у нее скоро день рождения, и она наверняка будет рада получить подарок, купленный в та-' ком шикарном магазине. Поэтому он и напросился со мной, чтобы я помогла ему выбрать. Но когда мы приехали, он сказал, что, вероятно, будет лучше, если я сама выберу что-нибудь по своему вкусу в пределах трехсот франков. Там действительно оказался один довольно красивый цветастый шарфик за эту цену.

Она криво улыбнулась Тирену. Он продолжил за нее:

— И пока ты ходила за платьем и выбирала подарок к дню рождения мамаше Винге, он оставался в машине и сторожил ее. Сколько времени это продолжалось?

— Около пяти минут.

Они молча переглянулись; она — сидя в кресле, он — опершись спиной о подоконник. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что сотрудник посольства не должен был поступать подобным образом, однако при этом знал, что, в сущности, все это, разумеется, всего лишь мелочь. Тирен видел, что девушка догадывается, почему пребывание Винге в машине Вульфа в одиночестве может оказаться компрометирующим его обстоятельством, но все же опасался, что она может неверно истолковать свои догадки, и потому сказал:

— Мадлен, ты умная и рассудительная девушка. Мне кажется, ты понимаешь, почему я так тщательно копаюсь во всей этой истории с ключами. И так как ты сама обо всем, по-видимому, догадалась, мне хотелось бы сказать тебе, что полицию интересуют эти ключи от машины, поскольку они подозревают, что кто-то с какими-то непонятными намерениями сделал с них слепки. У полиции есть на этот счет определенные доказательства. Ты призналась,— прости, это неверное слово,— ты рассказала, что имела доступ к оригиналу ключей практически в какое угодно время. Ты также утверждаешь, что и у других он был в равной степени. И наконец, ты подтвердила, что Стен Винге относится к их числу. Пока все верно?

Она кизнула. Тирен продолжал:

— Ты также сказала, что у Стена Винге нет водительского удостоверения и он не ездит на машине, верно?

Она снова кивнула.

— Так вот, насколько мне известно, они считают, что скопированы были не все ключи, а лишь один из них — ключ от багажника.

Он внимательно посмотрел на девушку — по-видимому, смысл того, что он сказал сейчас, начал мало-помалу доходить до нее. Поскольку она обо всем уже читала в прессе, а также вместе с другими сотрудниками посольства на следующий день после убийства слушала подробный рассказ о предварительных данных следствия, он был совершенно уверен, что она вполне может сделать из всего правильные выводы. Он прибавил:

— Так вот, Мадлен, постарайся как можно более точно вспомнить все, что ты делала после того, как Виктор Вульф попросил тебя выполнить его поручение. Начнем, пожалуй, с того момента, когда ты вышла из его кабинета.

Тирен отошел от окна и вернулся в свое кресло. Она долго молчала; вид у нее при этом был чрезвычайно сосредоточенный — она думала. Тирен понимал, что она пытается припомнить все, даже мельчайшие, незначительные детали, хочет, чтобы ее рассказ был связным и последовательным, как кинофильм. По-видимому, она прекрасно понимала: право оценивать, что здесь является важным, а что — нет, принадлежит в данном случае не ей.

— Я вышла в коридор и вернулась в свою комнату. На просьбу Виктора я нисколько не обижалась. Его милое замечание насчет роз с лихвой компенсировало то неприятное чувство, что иногда он со мной обращался чуть ли не как с девочкой на побегушках. Надеюсь, ты меня понимаешь. Итак, я зашла к себе, захватила сумочку, положила в нее ключи, спустилась вниз на лифте и прошла в вестибюль. Помню, когда я проходила через приемную, я еще обратила внимание, что одна из секретарш уже довольно давно простужена, и подумала, что ей следовало бы сидеть дома и не заражать остальных сотрудников или хотя бы пользоваться марлевой маской.— Она улыбнулась.— Так вот, значит, я спустилась… В приемной было несколько посетителей — они, видимо, пришли в консульство. Один мужчина, говоривший по-английски, и десятилетний мальчик уже поднимались по лестнице. Мальчуган отпустил какую-то шуточку по-шведски — я заметила это, поскольку, помнится, еще подумала, что эти дети в двуязычных семьях неплохо устроились. Потом я вышла из посольства и поднялась по улице к цветочному магазину. Я знала точно, где Вульф обычно ставит свою машину. Кстати, должна сказать, что место для стоянки он выбрал довольно-таки неудачное, однако, на моей памяти, он всегда ставил ее там и умудрялся каким-то образом избегать штрафов. Не знаю, может, он переспал как-нибудь с инспекторшей — она довольно симпатичная,— или, может, она питает уважение к машинам с дипломатическими номерами. Но как бы там ни было, все это неважно. Машина стояла на месте. Она была заперта. Я открыла ее и проехала в винный магазин. Так как подобного рода поручения были мне не в новинку, я хорошо знала дорогу. Придя в магазин, я попросила Феликса поднести мне к машине ящик «Шато Мулине» урожая 1974 года и сказала, чтобы счет он прислал в посольство. Виктора здесь хорошо знали как постоянного покупателя, да и я не совсем уж незнакома мсье Феликсу. Потом я подписала счет… хотя нет, постой, сначала мы вышли к машине, я открыла багажник, и он погрузил туда ящик. Потом мы вошли в магазин и я расписалась в счете.

Тирен прервал ее, подняв руку:

— Погоди-ка. Вы вместе с ним вернулись в магазин, и ты подписала счет. Машина в это время оставалась без присмотра. Она была не заперта?

Она немного подумала.

— Да, верно.

— А ключи?

— Они оставались в машине. Однако все это заняло не больше пары минут.

— Даже в течение одной минуты многое может случиться,— заметил Тирен.— Например, могло быть, что кто-то за это время залез в багажник и спрятался там.

Мадлен вспыхнула и сделала протестующий жест:

— Но я же захлопнула крышку багажника, как только погрузили ящик.

— Ты ее заперла?

— Нет.— Она снова задумалась.— Но я проверила, закрыта ли она, перед тем как уехать.

— Каким образом ты это проверила?

— Мне кажется, все это проверяют одинаково.— Она немного смутилась.— Я… ну да, сначала ее слегка приподнимают, а потом еще раз хорошенько захлопывают. Или ты знаешь другой способ?

— Прежде чем ты снова ее захлопнула, ты не проверяла, была ли она уже захлопнута? — Он оперся локтями на колени, сложил кончики пальцев и, примостившись на них подбородком, задумчиво продолжал: — Ты, конечно, понимаешь, куда я веду. Иными словами: мог ли кто-то находиться в багажнике, когда ты отъехала от винного магазина? Допустим, кто-то забрался в него, пока ты была в магазине. Он, вполне естественно, не мог хорошо захлопнуть крышку — просто лежал и придерживал ее, прекрасно понимая, что ты, прежде чем уехать, проверишь, захлопнута ли она. Ты, конечно, права, большинство поступает именно так, погрузив что-то в багажник. И именно таким способом — слегка приподнимают крышку, а потом захлопывают или просто с силой нажимают на нее.

Она закусила губу:

— Теперь понимаю. Значит, кто-то спрятался…

Он прервал ее:

— …мог спрятаться…

Кивнув, она поправилась:

— …мог спрятаться в багажнике, чтобы таким образом попасть в Шату, да, и причем прямо в гараж Виктора.

— Абсолютно верно.

Несколько секунд оба они молчали. Наконец Мадлен со скептическим видом тряхнула своей каштановой шевелюрой:

— Но кто же на такое решится? И откуда ему все знать заранее? Я имею в виду, что должно быть множество положительных стечений обстоятельств, чтобы все это стало возможным. Ты не находишь, что это довольно неправдоподобно?

Тирен засмеялся.

— Давай рассмотрим все объективные предпосылки. Что должен был знать и попытаться использовать такой «заяц», чтобы решиться на подобный шаг? Во-первых, он должен был знать машину Вульфа. Во-вторых, он должен был быть в курсе того, в какой момент и в каком месте ему будет удобнее всего залезть в машину Вульфа. В-третьих, ему нужно было заготовить какое-либо мало-мальски удовлетворительное объяснение на тот случай, если бы кто-нибудь — в первую очередь, конечно, ты — обнаружил бы его за этим занятием. В-четвертых, он обязан был знать твою привычку проверять, закрыт ли багажник. В-пятых, он должен был поместиться в багажнике. В-шестых, он, по меньшей мере, должен был придумать, как ему открыть крышку изнутри. В-седьмых, он должен был найти способ убить свою жертву, не вступая с ним при этом в борьбу.— Тирен на какое-то время умолк, предоставляя ей возможность обдумать все то, что он только что сказал. Потом добавил: — Кроме всего прочего, у него должен был быть какой-то мотив. Скажи, тебе известен такой человек, который мог бы удовлетворять всем этим условиям?

— Да,— ответила она.— По крайней мере, некоторым из них.

— Я тоже знаю, что такой человек существует,— сказал он.— И он удовлетворяет всем этим предпосылкам.

— Стен Винге,— голос Мадлен понизился до шепота. Тирен кивнул и откинулся на спинку кресла.

— Стен Винге. Давай проверим все мои утверждения. Машину Вульфа он прекрасно знает. Он знал, что ты должна купить ящик вина, и ему было также известно, куда ты за ним поедешь. Пока ты ходила за машиной, он мог направиться прямо к винному магазину и дожидаться там, спрятавшись, например, в подъезде. Надо сказать, что Винге ушел из кабинета Вульфа сразу же после тебя. Если бы ты случайно вышла из магазина и застала его у машины в тот самый момент, когда он лез в багажник, он смог бы придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение — например, хотел помочь тебе погрузить ящик или еще что-нибудь. Ведь ты же знаешь его и потому не отнеслась бы к этому особо подозрительно. Пойдем дальше. Он иногда ездил с тобой с работы и на работу или за покупками и поэтому вполне мог специально изучить твои привычки в том, что касается запирания багажника. Он небольшого роста, да и кроме того, беру на себя смелость утверждать, что в багажнике принадлежавшего Вульфу «вольво» хватило бы места и для человека гораздо более внушительных размеров.

Тирен почувствовал облегчение от того, что все сложные вопросы неожиданно разрешились так просто, однако в то же время именно эта простота и правдоподобность предположений настораживала. Полной уверенности у него по-прежнему не было. Он продолжал:

— Что же происходит дальше в гараже? Приехав домой, Вульф, разумеется, открывает крышку багажника, чтобы достать вино. Стен Винге выбирается наружу. Думаю, Вульф был больше удивлен, чем испуган. Скорее, он бы начал смеяться над Винге, чем вступил бы с ним в драку. Мне думается, что, слушая путаные объяснения Винге, он повернулся к нему спиной, чтобы достать из багажника ящик с вином, и тем самым ускорил развязку.

Мадлен слушала его с заметным недоверием.

— И какие же мотивы? — спросила она.

— Точно не знаю,— пожал плечами он.— Однако по крайней мере один мотив я все же могу себе представить, хотя сейчас мне и не хотелось бы останавливаться на этом подробнее.

Несмотря на то, что кабинет был нагрет волнами теплого воздуха, проникающего с улицы через окно, Мадлен поежилась, как будто замерзла. Пару раз она уже было открывала рот, видимо желая что-то сказать, но слова застревали в горле. Наконец она решилась:

— Так, значит, его убил Стен Винге?

Тирен покачал головой.

— Нет, этого я вовсе не утверждаю. Просто я хотел показать, что это вполне мог быть и он. Ведь он прекрасно отвечает всем условиям, по крайней мере если исходить из того, что Вульф привез в гараж своего убийцу сам. Однако так ли все было на самом деле — этого мы как раз и не знаем. А если и да, то вполне может найтись и кто-то другой, кто мог проделать все это с таким же успехом, как Стен Винге.— Серьезно взглянув на девушку, он прибавил, стараясь придать своим словам как можно больше убедительности: — Мадлен, прошу тебя, не делай из этого неправильного вывода, будто мы подозреваем Винге в большей степени, нежели кого-либо другого. Существуют и другие пока еще не вполне обработанные факты. В любой момент могут вскрыться те или иные решающие обстоятельства.— Он поднялся и вновь подошел к окну.— Ну ладно, а теперь давай вернемся к твоему рассказу. Итак, ты подписала счет, прошла к машине, проверила, заперт ли багажник, и села за руль.

Она кивнула.

— Да. Я вернулась обратно на стоянку. Потом — постой-ка, дай припомнить поточнее,— ну да, заперла машину, а следовательно, автоматически и багажник.— Она нервно хихикнула: — Подумать только, какое, оказывается, важное значение это имеет. Теперь всегда специально буду обращать на это внимание. Так вот, затем я пошла в цветочный магазин и заказала букеты, объяснив, что мсье Вульф сам зайдет за ними через какое-то время. Ключи от машины я оставила у хозяйки, мадам Ляпуш. Она обещала присмотреть за ними, тем более что, по ее словам, ей уже не раз приходилось это делать. Я заметила, что она положила их в ящичек под кассой. Потом она сделала для меня букет роз, приложив к нему пару зеленых веточек. Выходя из магазина, я взглянула на часы — мне было интересно, выиграла я во времени или проиграла за счет этой небольшой экскурсии по магазинам. Оказалось — ни то, ни другое. Было ровно полшестого.

Она умолкла. Тирен также выждал немного, затем спросил:

— А потом?

Она удивленно посмотрела на него:

— Это все. Или ты имеешь в виду…

— Да, именно. Что ты делала после этого?

— Я прошла к посольству и свернула в переулок, где стояла моя собственная машина. Потом я заехала в «Прентан»[10] на бульваре Османн, купила кое-какие мелочи и вернулась домой в Лоншан. А почему ты спрашиваешь? Разве это имеет какое-нибудь значение?

— В этом деле все имеет значение.— Он помолчал.— Так, значит, в Шату ты не была?

От неожиданности она даже привстала в кресле и в недоумении уставилась на него.

— А что мне там делать, в Шату? Ведь не думаешь же ты…

— Сейчас речь идет не о том, кто что думает,— спокойно парировал он,— а о точных фактах. Дело обстоит таким образом, что на момент смерти Вульфа у тебя нет твердого алиби. Или все же есть? Кто-нибудь может подтвердить, что ты действительно заехала в «Прентан»? Ты действительно села сразу же в свою машину? Ты ни с кем никуда больше не ездила? Кто-нибудь видел, когда ты вернулась в Лоншан? Свидетели у тебя есть? — В ее глазах появился испуг. Каждая сказанная им фраза, каждый новый вопрос заставляли ее вздрагивать. В конце концов он смягчился: — Вот видишь, мы здесь с тобой строили догадки относительно Винге — всего лишь догадки. Но ведь с таким же успехом можно строить догадки и в отношении тебя.

Снова последовало долгое молчание. Видно было, что она старается успокоиться и более или менее рационально взвесить все.

— Я понимаю,— сказала она.— Каждый может считаться виновным до тех пор, пока не будет доказано обратное.

— М-м-м, скорее, до тех пор, пока убийцу не поймают,— ответил он и тут же, не меняя тона, спросил: — Кстати, ты знаешь номер сейфа Вульфа — я имею в виду шифр?

— 501102,— машинально ответила она.

— Стало быть, тебе он был известен.

— Это мой личный номер. Виктор сам просил у меня разрешения использовать его в качестве шифра…

— А Винге его тоже знал?

— Случалось иногда, что Виктор, бывая где-то вне кабинета, просил меня сходить за какими-нибудь бумагами или, наоборот, отнести в сейф какой-нибудь документ. Думаю, что Стену он это также не раз поручал.

— Ты знаешь, что в сейфе хранился пистолет?

— Да, мы со Стеном оба видели, как Виктор клал его туда. Сначала он какое-то время дурачился с ним, как всегда выдавая при этом стихотворные экспромты, а потом убрал его в сейф.

— Когда это было?

— Во вторник утром. В день убийства.

Тирен на несколько секунд задумался.

— А он не пытался намекнуть вам, что ему что-то угрожает? Может, какая-нибудь строчка в стихах?

— Нет. Мне кажется, во всем этом было что-то ребячливое. Хотя, конечно, с другой стороны, я не могу утверждать — может, у него для этого и были какие-то причины.

— Что ж, в конце концов это не так уж необычно,— сухо заметил Тирен.— Люди сплошь и рядом чувствуют себя в этом мире настолько неуверенно, что стараются запастись на всякий случай оружием. Теперь другой вопрос: когда ты брала машину Вульфа, ты не видела, был ли там его портфель?

Она покачала головой.

— Нет.

— А могло случиться так, что ты его просто не заметила?

— Едва ли. На переднем сиденье его точно не было. На заднем тоже — сначала я хотела попросить мсье Феликса поставить ящик с вином назад. Кроме того, мне кажется, что я видела его у Вульфа в кабинете перед тем, как вышла. Но я, конечно, могу и ошибаться — спутать дни.

На этом, по-видимому, все его вопросы были исчерпаны. Почувствовав это, Мадлен нерешительно поднялась, провела рукой по волосам и выдавила из себя улыбку, которая, однако, получилась более похожей на горькую гримасу.

— Если тебе нужно будет еще что-нибудь, ты знаешь, где меня найти,— сказала она. Затем, слегка помедлив, спросила: — Наверно, теперь ты захочешь поговорить со Стеном?

Он кивнул.

— Да, но в свое время,— уклонился он от прямого ответа.

— Бедняга.— Она усмехнулась.— Эти догадки… Согласна, в твоих устах все это звучало довольно-таки правдоподобно, но Стен… ах, нет, у него бы на это просто-напросто не хватило фантазии.

Покачав головой и все еще продолжая усмехаться, как бы желая лишний раз подчеркнуть всю абсурдность данного предположения, она выскользнула из комнаты.

Он погрузился в размышления. Попытался еще раз представить себе всю ситуацию так, как только что описала ее Мадлен. Она говорит — абсурд? И все же — возможно. Хотя бы чисто технически. Он решил рассказать обо всем Бурье. Пусть все тщательно проверит. При этом вовсе не обязательно называть какие-либо имена — следует описать только техническую сторону данной проблемы. А кроме того, не исключено, что комиссар уже и сам об этом подумал,— не так уж здесь много альтернатив. Одно из двух: или же убийца незаметно спрятался в багажник машины Вульфа и выскочил из него, улучив момент, как чертик из табакерки, или он был в гараже к тому времени, как Вульф вернулся домой. Кроме того, он мог дожидаться приезда Вульфа, спрятавшись где-то в саду, и пробраться в гараж, как только тот туда въехал.

Тирен попытался вспомнить гараж и прилегающий к нему участок сада. Там были какие-то деревья, кусты… Но тогда вечером, когда он шел к вилле, было уже темно, да и кроме того, моросил дождь. Сильные прожектора скорее мешали, чем помогали рассмотреть окружающие предметы, особенно те, которые не попадали в их конусообразные сверкающие лучи. Тирен не сомневался, что Бурье и местная полиция уже рассмотрели все возможные варианты, и решил вместе с комиссаром еще раз методично все взвесить, чтобы попытаться наконец определить возможное место засады и способ действия преступника.

И кроме всего прочего — мотив. Он намекнул Мадлен, что у Винге мог быть мотив. Ему вдруг вспомнилось, как Вульф рассказывал о желании каким-либо образом избавиться от этого своего сотрудника, как тщательно он записывал все, что хоть как-то компрометировало Винге. Он вспомнил…

Тирен прервал свои размышления. Из тайников его памяти внезапно выплыла одна чрезвычайно важная деталь. Все-таки счастливое свойство у нашего мозга — постоянно регистрировать все вокруг, хотя бы и не сразу все оценивая.

Решение пришло мгновенно. Тирен вышел из кабинета, поднялся на лифте на третий этаж и бысто прошел по коридору к комнате Вульфа. На этот раз дверь была заперта; открывая ее, он машинально отметил это про себя; в прошлый раз, когда он приходил сюда за меморандумом «Дейта Синхроник», кабинет был открыт. Тщательно прикрыв за собой дверь, он направился прямо к столу и один за другим выдвинул все ящики. В тот раз он уже проделывал эту процедуру, но тогда у него была иная цель. Тогда дело касалось меморандума. И тем не менее уже тогда он подсознательно сделал одно важное наблюдение, правильность которого ему предстояло сейчас проверить. Ни в одном из ящиков не было той «бесчестной книжицы», в которой был заключен, по мысли ее владельца, конец карьеры Винге. Тирен прекрасно помнил практически каждое движение Вульфа, когда тот убирал ее обратно в стол. Но он также помнил, что убеждал тогда Вульфа отдать ее в перемолку, как называлось у них специальное подразделение, в чье ведение входило уничтожение устаревших более или менее секретных бумаг. Последовал ли он этому совету? Вполне возможно. Но если он этого не сделал и не собирался делать, тогда где же сейчас эта тетрадка?

С изрядной долей неудовольствия, но Тирену все же пришлось констатировать, что все эти улики сужают круг поисков преступника и ограничивают его персоналом посольства. Теперь оставалось лишь одно обстоятельство, способное развеять подозрения и избавить Стена Винге от пристального внимания со стороны Тирена,— железное алиби. Необходимо было выяснить, есть ли оно у него. Несмотря ни на что, Тирен был все же доволен достигнутой им с Бурье договоренностью о разделении обязанностей, согласно которой отпадала необходимость полицейского допроса сотрудников, прежде чем они дадут предварительные объяснения в стенах самого посольства. Вопрос, следует ли вмешиваться полиции, всецело зависел теперь от того, сочтет ли он сам обстоятельства дела настолько трудными, что обойтись без этого будет невозможно.

Тирен вышел из кабинета и спустился к себе. Как раз в тот момент, когда он входил в свою комнату, раздался звонок внешнего телефона. Он поднял трубку. Звонила Эльза Вульф. Голос ее звучал чрезвычайно взволнованно.

— Я сейчас стою у себя в прихожей,— начала она.— За дверью у меня двое полицейских, один из которых уже раньше проявлял ко мне настойчивый, если не сказать назойливый, интерес. Сейчас он снова здесь и опять весьма напорист. Зовут его Леруж, он комиссар и ведет расследование обстоятельств смерти Виктора. Он настаивает на том, что обязан поговорить со мной. Я уже рассказала все, что знаю, в мельчайших подробностях, описала каждую деталь, когда звонила тебе. Джон, скажи, он действительно имеет на это право? Он утверждает, что действует с согласия посольства.

— Да, Эльза. Мы должны оказывать им содействие. Тебе придется ответить на его вопросы.

На несколько секунд в трубке все смолкло. Слышно было лишь прерывистое дыхание; постепенно оно становилось ровнее. Наконец она, по-видимому, совсем успокоилась и сказала:

— Что ж, ладно. Я просто думала, что это незаконно.

— Естественно, он не имеет права вести себя неучтиво. Однако ты должна смириться с тем, что, как ты говоришь, тебе придется рассказать все, что знаешь, еще раз. В деталях, поскольку полиции требуется исчерпывающая информация. Вполне возможно, что вскроются кое-какие дополнительные мелочи. Так что ты уж постарайся. И вот еще что, Эльза, не лги им ни в коем случае, ни в чем не лги.

Он почувствовал, как она вспыхнула, однако, когда заговорила, голос ее был наигранно спокоен:

— Лгать? А зачем мне им лгать?

Он смущенно рассмеялся:

— Извини, просто вырвалось. Дело в том, что буквально минуту назад мне пришлось выслушивать… м-м-м… показания другого свидетеля. Не обращай внимания.

— Хорошо, Джон, я впущу их и буду послушно отвечать на все вопросы. Раз ты это говоришь, значит, все действительно обстоит именно так. Да, и можешь быть спокоен,— она не засмеялась, но в голосе явно чувствовалась ирония,— лгать я им не буду.

Она положила трубку. Не успел он обойти стол и усесться за разборку почты, как зажужжал теперь уже внутренний телефон.

— Ну, как там с этим дерьмом, движется? Пока единственное, откуда я обо всем узнаю, это шведские газеты — во всех напечатаны скандальные статьи под огромными рубриками. Так что давай докладывай.

Тирен улыбнулся. Он хорошо знал этот голос — торопливый, слегка гнусавый, иногда переходящий на свистящий шепот. По выбору выражений можно было заключить, что посол весьма и весьма раздражен. С коротким смешком и также попытавшись придать своему голосу оттенок раздражения, Тирен ответил:

— Пока что докладывать не о чем. Я предпринимаю кое-какое расследование здесь, у нас, полиция также со своей стороны работает. Так что, видно, придется тебе запастись терпением и ждать — потихоньку все прояснится.— Помолчав немного, он продолжал: — Да, с отменой дипломатической неприкосновенности все было сделано чрезвычайно быстро, спасибо тебе за помощь.

— Ладно, чего уж там,— проворчал посол.— Однако должен сразу тебя предупредить: если вдруг выяснится, что тут замешан кто-то из наших, то эту крышку придется прихлопнуть — причем немедленно.

— Если, конечно, получится. Но мне кажется, мы должны с благодарностью принять любой корректный и, главное, полный отчет французской полиции о проведенном следствии, независимо от того, кто окажется виновным и какое ему будет определено наказание. Я прав?

Снова послышалось ворчание, на этот раз, правда, довольно неопределенное.

— Да, прав, прав. Проклятый Вульф — ничего бы не было, если бы он в своих делишках с дамами был бы чуточку поскромнее. Но уж что случилось — то случилось. Ищи теперь этого чертова француза, которому надоело терпеть рога у себя на лбу.

В голосе Тирена, когда он ответил, появились жесткие нотки:

— Вполне может быть, что дело вовсе не в этом. У Вульфа пропал портфель, в котором могло оказаться кое-что, что весьма заинтересовало бы некоторых лиц.

— Вот как?! Из тебя все приходится вытягивать по капле. Вот дьявол, и надо ж было такому случиться…

Не закончив своей мысли, посол бросил трубку. Тирен решил просмотреть наконец почту, а потом, подкрепившись стаканчиком шерри, прогуляться к цветочному магазину, у которого Вульф обычно оставлял свою машину, и в заключение пообедать в каком-нибудь приличном заведении на бульваре Распай в полном одиночестве, чтобы хоть немного привести в порядок путающиеся мысли.

10

Четверг, 15 октября, 13.30

Улоф Свенссон вышел из дома около семи утра. Накануне вечером за стаканом дешевого вина он поведал Жан-Полю, что в кармане у него не осталось практически ни франка.

— Я вовсе не хочу, чтобы ты платил за меня,— убеждал он.— Хватит и того, что ты для меня уже сделал — на мне твои джинсы, майка, твои баретки. Да, кстати, я даже не знаю, можно ли мне дольше шататься с этим Бетховеном на груди — уж слишком он заметен.

Жан-Поль расхохотался:

— Можешь взять другую майку, если хочешь, но имей в виду — тебе самому придется их стирать.

— Не мешало бы мне где-нибудь раздобыть денег,— пробормотал Улоф.

Жан-Поль задумался. Наконец он сказал:

— Знаю я одного парня, у которого лесопилка где-то в окрестностях Шато д'О. Я мог бы поговорить с ним, чтобы он взял тебя на время. Вкалывать там придется здорово, да и пальчики можно занозить, однако…— Он поднялся.— Попытаюсь ему звякнуть.

Он направился к стойке. Здесь его хорошо знали — он был постоянным клиентом этого небольшого заведения, расположенного рядом с его домом. Он перекинулся парой слов с хозяином, пододвинул к себе телефонный справочник, полистал его и взял трубку. Разговор длился недолго. Вернувшись за стол, он сказал:

— Порядок. Начинать будешь в полвосьмого и работать столько, сколько захочешь. Твои обязанности — таскать бревна и укладывать их в штабеля. В час — тридцатка, никаких вопросов к тебе, никаких бумаг. Подходит?

Улоф хлопнул его по плечу:

— Еще бы, здорово! Давай диктуй адрес.

Жан-Поль тоже считал, что все устроилось неплохо. До сих пор все шло хорошо — Улоф сам покупал себе еду и все прочее, словом, не таскал зубную пасту у него из тюбика. Однако теперь, когда он остался без гроша,

между ними неминуемо должны были возникнуть трения, и Жан-Поль понимал это. Ему-то в общем было все равно, но Улоф, по-видимому, будет чувствовать себя неуютно. «Что ж, верно,— подумал он,— этот парень никогда не позволит себе быть кому-то в тягость».

Жаль-Поль даже не заметил, когда Улоф ушел. Проснувшись, он сварил себе кофе, сложил постель, быстро и привычно выровняв покрывало так, как умеют это делать во всем мире даже с закрытыми глазами только горничные и солдаты. Этой процедуре Жан-Поль всегда придавал особое значение. Мягкой мебели в квартире не было, и все жильцы привыкли использовать собственные кровати как кресла или диваны. Кроме всего прочего, это, можно сказать, было даже удобнее. Утро у него сегодня свободное — снова за баранку нужно будет никак не раньше двух. Планы на день были самые радужные: хорошенько выспаться, потом не торопясь поесть где-нибудь в кафе и потихоньку двинуться в сторону работы, выбирая при этом самые открытые места, где все тело приятно согревают теплые лучи полуденного солнца.

Жан-Поль даже не заметил, когда они подошли к его двери. Он только что оделся и успел налить себе чашку кофе. Хотя он и слышал звук их шагов в коридоре, однако никакого значения этому не придал. Громкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Оставив кофе, Жан-Поль вскочил и весь напрягся. Чисто интуитивно он уже понял, кто стоит за дверью, да и бесцеремонность стука вовсе не давала оснований предположить, что это дружеский визит. Не успел он дойти до двери, как ее потрясла новая серия ударов и чей-то грубый голос прорычал:

— Эй, вы, там! Открывайте! Полиция! — Ручку нетерпеливо задергали.

Дрожащими от волнения руками он достал связку ключей; их было много — от машины, от склада и т. д. Пока он перебирал их, пытаясь найти нужный, ключи позвякивали, как колокольчик. Ему пришло в голову, что запертая дверь говорит в его пользу: то, что он запирается на замок, свидетельствует, что в квартире он живет один и гостей не ждет.

Наконец он нашел ключ и отпер дверь. Полицейских было четверо; в изумлении он сделал несколько шагов назад, беспрекословно уступая им дорогу. Он все еще никак не мог привыкнуть к их новой форме — черным мундирам со сверкающей портупеей и кобурой; все это делало их похожими на военных и производило совсем другое, гораздо более грубое и неприятное впечатление, чем те опереточные полицейские мундиры, которые были столь привычными для многих поколений его соотечественников. Он почувствовал прилив упрямства, вызванный обычной для французов неприязнью к любому проявлению власти, полицейской — в особенности. Если бы на них были обычные фуражки в форме яйца, он, вероятно, просто удивленно рассмеялся бы, но сейчас он вспылил:

— Какого черта вы здесь делаете? — Голос его дрожал от отвращения.— Какое право вы имеете так вот вламываться ко мне?

Взгляды полицейских были холодны и безразличны; один из них, по-видимому главный, вынул какую-то бумагу и сунул Жан-Полю под нос.

— Ордер на обыск,— сказал он.— Будешь помогать, или нам самим перетряхнуть и тебя, и твои манатки? Можешь поверить, мы это умеем.

Другие тем временем разбрелись по квартире, рыская глазами по стенам и потолку. Один из них прошел на кухню. Другой открыл дверь гардероба и небрежно перебрал висящие в нем вещи, потом выдвинул ящик с бельем и начал рыться в трусах и носках. Тот, что предъявил ордер, нарочито медленно и аккуратно сложил его и сунул обратно в нагрудный карман, при этом в упор глядя на Жан-Поля.

— Пока ребята осваиваются, давай-ка мы с тобой устроимся здесь, на диване. Вот так.— Видя, что Жан-Поль вот-вот разразится новыми ругательствами, он предостерегающе поднял руку.— Поспокойней! Если будешь вести себя тихо и помогать нам, бояться тебе нечего.

— Хотел бы я, черт возьми, знать, кто согласится помогать полиции,— злобно прошипел Жан-Поль.

Полицейский изобразил на лице подобие дружелюбной улыбки, в которой, однако, таилось больше угрозы, чем если бы он выругался или замахнулся.

— Ну-ну, тем не менее давай присядем.

Жан-Поль плюхнулся в кресло. Полицейский аккуратно опустился в другое — напротив. Приглашающим жестом он пододвинул Жан-Полю недопитую чашку кофе:

— Пожалуйста, продолжай — мы вовсе не собираемся мешать тебе завтракать.— Откинувшись на спинку, он принялся разглядывать свои ногти.— Ты — Жан-Поль Меру, и эта квартира — твоя? Спрашиваю чисто для проформы.

Жан-Поль кивнул. Бесцеремонность полицейского бесила его; рука, держащая чашку, так дрожала, что он даже пролил несколько капель и поспешил допить кофе.

— Что, немного нервничаешь? — Лицо полицейского скривилось в усмешке, потом приняло многозначительный вид, и он прибавил: — А почему, спрашивается?

— Может, это я, скорее, вправе спросить, почему? Почему чуть ли не полкорпуса парижской полиции вламывается ко мне в квартиру и начинает шарить в моем шкафу и снимать показания газового счетчика, или чем он там, к дьяволу, еще занимается на кухне, не знаю?

— Ах, ты, выходит, так-таки и не знаешь? Не имеешь ни малейшего представления о том, почему мы не поленились переться на седьмой этаж этого проклятого дома, в котором нет даже обычного лифта? Хорошо, так я тебе расскажу. Мы получили кое-какую информацию. Нам позвонила какая-то птичка и прочирикала, что тут у тебя скрывается одна интересующая нас личность.

Жан-Полю моментально все стало ясно; в то же время он был убежден, что этот парень в гестаповской форме ничего не заметил. «Чертова шлюха,— пронеслось у него в мозгу.— Так вот как она решила нам отомстить». Он сразу же вспомнил ее угрозы и плевок с порога в их сторону. Она еще говорила, помнится, что обходит полицию за квартал. А вот позвонить и настучать — это, конечно, ничего, можно. Он проклинал себя, что в припадке шальной откровенности разболтал ей, что Улоф — беглая пташка, спасающаяся от сетей и силков, расставленных ему властями. Ну, да что теперь говорить: что сделано — то сделано. Он заметил, что полицейский насторожился и разглядывает его с явным интересом, и понял, что если не хочет, чтобы подозрения против него окончательно окрепли, то должен немедленно что-то сказать. Он расхохотался и с выражением невинного любопытства, оставаясь при этом внутренне напряженным и собранным, спросил:

— И кто же вам это напел?

Полицейский заметно смутился:

— К сожалению, пока мы этого и сами не знаем. Прочирикав это, она бросила трубку. Но может быть, ты это знаешь?

Этим он явно выигрывал темп. Анонимным звонкам вряд ли придавалось такое же значение, как формальным заявлениям, да еще подтвержденным показаниями свидетелей. Анонимные жалобы наверняка поступали в полицию практически ежедневно — от злых соседей, обманутых девиц, разных мстительных кляузников, завистников, недобросовестных налогоплательщиков. Тем не менее все их надо было так или иначе проверить, поэтому единственное, что Жан-Полю оставалось теперь,— не дать им за что-либо уцепиться, ведь никаких доказательств у них самих не было. Он почувствовал неожиданное облегчение и что-то вроде благодарности Улофу за то, что он так аккуратно застелил свою постель, запер дверь и не оставил после себя никаких разбросанных вещей.

— Кажется, я понимаю, о чем речь,— сказал он и закусил губу так, как будто едва сдерживается, чтобы не выругаться.— Это та шлюха, верно?

— Я же тебе уже сказал, она почирикала пару минут и бросила трубку. Однако ведь какие-то основания у нее все же должны были быть, а?

— Да, конечно. Ей не понравилось, что я заплатил ей чуть меньше, чем ей хотелось бы, поскольку когда она заглянула в мой бумажник, там оказалось далеко не так много бабок, как она, по-видимому, рассчитывала. Она начала выступать, и мне пришлось ее выставить.

— Те-те-те, что за милая сказочка,— заметил полицейский.— Сколько фантазии…

Жан-Поль с достоинством выпрямился, приняв вид оскорбленной добродетели.

— Ты что, считаешь — я вру?

— Этого я пока что не утверждаю,— в тон ему ответил собеседник.— Со временем все выяснится. Нет, в данном случае я имел в виду — сколько фантазии у дамочки, которая выдумала все это, чтобы отомстить за себя. Прячешь кого-то… Зачем ей понадобилось все так усложнять? Она ведь могла придумать тысячу разных других вещей, однако выбрала именно это. И кого же, спрашивается, ты у себя прячешь? Вора? Убийцу? Гангстера? Мафиози? Нет, как видишь, из всех возможностей она выбрала лишь одну — беглый легионер из Иностранного легиона. И далее — подумать только! — она ведь даже сказала, как его зовут. А зовут его Улоф! И хотя в общем-то теперь полиция не особо интересуется этими сбежавшими легионерами, однако как раз меня-то подобные вещи и занимают. Можно сказать, для меня это стало своего рода хобби — ловить этих трусливых подонков, чтобы каждый из них получил по заслугам.— Полицейский самодовольно усмехнулся и забарабанил пальцами по колену.— И вот, когда я ознакомился с этим делом поближе, оказалось, что действительно есть такой парень по имени Улоф, который смылся из Легиона не так давно — грязная свинья, не только нарушившая контракт, соблюдать который следует так же свято, как присягу, но и покрывшая французские вооруженные силы гнусным позором и бесчестием, а кроме того, быть может, причинившая им материальный ущерб.

Жан-Поль внешне слегка расслабился и откинулся на спинку кресла с таким видом, как будто всецело разделял высокопарные излияния собеседника. В то же время мысли его лихорадочно работали. Он сказал:

— Хоть сам я, признаться, и не особо высокого мнения о Легионе, но прекрасно понимаю тебя и разделяю твое мнение. Однако помочь мне вам, к сожалению, нечем.

— Стало быть, ты намекаешь, что девица соврала?

— Не намекаю, а утверждаю.

— А ты знаешь, какие неприятности грозят тем, кто укрывает изменников родины?

— Как бы там ни было, но граждан других стран нельзя в данном случае считать изменниками родины. Дезертирами — да, но не изменниками.

Не успел он это сказать, как едва удержался, чтобы не треснуть себя кулаком по лбу,— какая глупость дать понять, что он знает, что Улоф не француз! Он увидел, что полицейский сразу же заметил его промах и теперь постарается выжать из него все до последней капли. Он прекратил барабанить по колену, откинулся в кресле и терпеливо ждал, пока Жан-Поль закончит.

— А откуда тебе известно, что он не француз? — спросил он.

— Я, слава Богу, читаю газеты,— ответил Жан-Поль.— Совсем недавно в «Монд» писали о каком-то скандинаве — шведе, кажется,— который сбежал из Легиона. Я еще подумал тогда,— он глянул полицейскому прямо в глаза,— как глупо мы все же поступаем, набирая в наш Легион иностранцев. Помнится, его звали Улоф — Улоф… Улоф… Нет, фамилии не помню — но во всяком случае Улоф.

Полицейский криво улыбнулся. По-видимому, тема Легиона была для него настолько животрепещущей, что он даже не заметил, как их разговор все больше и больше отклоняется от первоначального предмета. Он сказал:

— Наш Легион — но ведь он же так и называется: «Иностранный»!

Жан-Поль мгновенно использовал ситуацию и подхватил:

— Ну да, в этом-то как раз все и дело. Он должен быть французским — полностью французским, без всех этих проклятых иностранцев, на которых никогда всерьез нельзя полагаться. Черт побери, ведь не в восемнадцатом же веке мы живем! У нашей страны вполне достаточно сил, чтобы решать все свои проблемы с помощью одних только соотечественников — храбрых французов и француженок,— будь то солдаты или же поддерживающие правопорядок полицейские. Незачем нам тратить свои средства на всех этих ублюдков-иностранцев, которые и записываются-то в Легион только ради того, чтобы побольше заработать, а как только их начинает припекать по-настоящему, сразу же поджимают хвост. Я — патриот и знаю, о чем говорю.

Полицейский, казалось, слушал со все возрастающим интересом; Жан-Поль чувствовал, что его пафос не пропал даром. Даже остальные полицейские отвлеклись от своих дел и подтянулись поближе, стараясь не пропустить ни слова из сказанного. Жан-Поль продолжал, с изумлением отмечая про себя, что изображаемое им негодование получается каким-то уж слишком натуральным:

— Я сам, да-да, я сам отдал Легиону несколько лет жизни. Славных лет — не для меня, нет — для Франции! Для меня это были годы нужды и лишений. Я не надеялся заработать какие-то баснословные деньги — просто решил искупить перед Родиной свою вину, пусть и не такую уж значительную — однажды я угнал машину. Собственными потом и кровью, жаждой и бессонницей я,— он замялся, подыскивая слово посильнее,— я вымолил у нее прощение.— Он резко умолк, тяжело вздохнул.— Пять лет,— задумчиво повторил он; лицо его при этом выражало такую горечь и грусть, что в искренности его слов трудно было усомниться.— Последний из них в спецкоманде. Я был там единственным французом — чувствовал себя как в пустоте.

Он криво усмехнулся, выждал необходимое время, чтобы рассказ его возымел должное воздействие, потом встал и с горькой иронией воскликнул:

— И вот теперь какая-то шлюха звонит вам и обвиняет меня в том, что я прячу человека, который предает мои собственные идеалы! Да-да, конечно, теперь я точно знаю, почему она выбрала именно это.— Он шагнул к одному из полицейских, выхватил у него из рук вешалку с висящим на ней кителем легионера и потряс ею в воздухе: — Вот — она, наверное, увидела это у меня в шкафу.— Он швырнул китель на кровать, порылся в гардеробе и вынул оттуда пару тяжелых солдатских башмаков.— Этого она не видела, но они тут — мои единственные сувениры, напоминающие об этом времени. Так что, парни, не верьте вы всем этим песням и идите-ка лучше занимайтесь настоящим делом.

Он умолк, уронил башмаки на пол, снова вернулся к креслу, в котором сидел, и с долгим тяжким вздохом опустился в него.

В комнате стало совсем тихо. С отсутствующим видом, стараясь не выдать своей тревоги, он с беспокойством ждал следующего их хода. Сидящий напротив полицейский откашлялся.

— Жан-Поль Меру,— решительно начал он,— не скрою, я весьма склонен думать, что все, рассказанное тобой, каждое твое слово,— правда. Однако, будь добр, окажи мне такую любезность,— сними тапочки и надень свои армейские башмаки.

Жан-Поль почувствовал, что сердце у него подпрыгнуло и замерло, пульс бешено застучал. Однако виду он не подал. Все с тем же отсутствующим выражением лица он подошел к кровати Улофа, сел на нее и снял кроссовки. Пододвинув к себе первый ботинок, он сунул в него ногу. Полицейский, чьей идеей была примерка, тут же подошел, ощупал башмак и подозрительно заметил:

— А не кажется ли тебе, что он велик, а?

Жан-Поль улыбнулся.

— А ты сам-то служил в Легионе? — Полицейский отрицательно мотнул головой. Жан-Поль продолжал: — Ну, а в армии хоть был? — Полицейский кивнул.— И что же еще у солдата надето на ногу во время марша, а? — Он торжествующе усмехнулся.— Конечно же, толстый носок. А у меня сейчас? — Полицейский снова кивнул, теперь, по-видимому, полностью удовлетворенный.

— О'кей, я тебе верю.

В дверях кухни появился один из его товарищей. В руках у него была пара чашек.

— Там немытые чашки,— сухо доложил он.— Причем в двух на дне еще осталось немного кофе.

— Они остались со вчерашнего вечера — у меня в гостях была девушка,— спокойно парировал Жан-Поль. Полицейский внимательно осмотрел чашки и покачал головой:

— По-видимому, губы у твоих девчонок — что надо. Им даже не приходится пользоваться помадой — по крайней мере, следов на чашках не видно.

Жан-Поль и здесь нашелся:

— Ненавижу размалеванных. Первое, что я делаю,— заставляю их все стереть.

Третий из полицейских спросил:

— А паспорт у тебя в порядке?

Жан-Поль подошел к письменному столу и достал из ящика паспорт. Полистав его, он нашел ту страницу, которая, по его мнению, интересовала их больше всего, и, протянув его полицейским, горько усмехнулся:

— Думаешь, я все наврал о Легионе?

Просмотрев паспорт, полицейский вернул его Жан-Полю.

Внимание четвертого полицейского тем временем привлек черный портфель, стоявший в углу комнаты. Тщательно осмотрев его со всех сторон, он подал знак первому полицейскому, который, по-видимому, руководил всей операцией. Тот подошел к нему, взял портфель и внимательно выслушал негромкий комментарий. Жан-Поль насторожился, пытаясь что-то услышать, однако тщетно. Когда старший полицейский снова вернулся к нему, в нем произошла разительная перемена — он снова стал таким же грубым и жестким, как в начале разговора. Он отрывисто спросил:

— Это твой портфель?

Жан-Поль кивнул:

— Мамаша подарила.

Полицейский снова внимательно осмотрел портфель. Его особо заинтересовало высокое качество кожи, а также то, что на гладкой красивой поверхности его четко выделялось одно место, казалось, словно бы нарочно кем-то испорченное — на нем красовалось небольшое, правильной формы пятно; на этом месте вполне могла раньше стоять монограмма владельца. Он немного помедлил, откашлявшись и приведя в порядок свои мысли, потом о чем-то пошептался с тем полицейским, который первым проявил интерес к портфелю, и наконец, видимо окончательно убежденный его утвердительными ответами, сказал:

— Ну, ладно, раз так, то я согласен с тобой, что все это чепуха. А вот что касается портфеля… Жан-Поль Меру, тебе придется пройти с нами. Ты как предпочитаешь — в наручниках, или же обещаешь вести себя тихо и спокойно?

В голове Жан-Поля пронесся целый рой мыслей. Черт, влип! Причем тут уж, видимо, речь идет не о пустых предположениях — они даже не пытались на чем-то его поймать, не искали каких-то подозрительных деталей. Виной всему был портфель. Он подавил нервный смешок. Проклятый портфель! Они, вероятно, думают, что он его где-то стащил. Однако что касается портфеля, то здесь он абсолютно чист. Возможность того, что мамаша украла его где-то прежде, чем передать ему, была также маловероятна — все равно что считать ее девицей даже после его рождения. Он сказал:

— Не надо наручников — я так пойду. Однако был бы весьма благодарен, если вы позволите мне запереть квартиру. Береженого Бог бережет…— Он многозначительно усмехнулся.— Да, а еще перед уходом я бы не прочь заглянуть в сортир.

Стоя с расстегнутыми штанами перед зловонным отверстием в полу, он поднял глаза и забормотал вполголоса, так, чтобы не слышал стоящий за дверью полицейский:

— Санта Мария, святая мать Божья, благодарю за дарованное мне тобой вдохновение, за то, что ты всегда с нами, за то, что ты спасла меня, всех нас, за то, что ты подсказала мне нужные слова, придала мне силы и веры во святое имя твое, аминь!

Застегнув штаны, он глубоко вздохнул, вышел из кабины и покорно проследовал за своими провожатыми по всем семи извилистым пролетам лестницы к выходу на улицу.

Перед входом на станцию метро Улоф осторожно осмотрелся по сторонам. У стоявшего метрах в десяти от него контролера был такой вид, будто он только того и ждал, что сейчас этот парень в майке с Бетховеном на груди попытается перемахнуть через турникет не заплатив. Вообще-то именно так он и собирался поступить, однако теперь передумал. Рисковать в его положении вовсе не стоило. И не только потому, что если его поймают, придется платить штраф в двести франков, а ему вовсе не улыбалось лишаться только что заработанных денег, которые приятно оттягивали задний карман джинсов. Кроме того, наверняка он привлечет к себе внимание, начнется кутерьма, и контролер может в любой момент поднять тревогу, воспользовавшись свистком, висящим у него на шее.

Улоф проработал четыре с половиной часа — вплоть до обеденного перерыва — и решил, что на сегодня с него хватит. Вкалывать пришлось изрядно. Перед самым обедом он помог одной миниатюрной дамочке, покупавшей стройматериалы для мужа, сначала выбрать обрезки досок нужной формы и размеров, а затем погрузить и укрепить их на багажнике над крышей ее маленького «ситроена», и коль скоро это принесло ему двадцать франков чаевых, кроме уже заработанных ста тридцати, он решил смириться с расходами и в данном случае не рисковать. Он поплелся к кассе, купил билет, смешался с другими пассажирами и уверенно прошествовал мимо контролера с таким неприступным видом, что это сразу исключало какие-либо вопросы.

В это время дня пассажиров на станции «Шато д'О» было немного. Двум полицейским, стоявшим в дальнем конце платформы, не составляло поэтому никакого труда наблюдать за перроном и скамейками со спящими на них еще не протрезвевшими от ночных возлияний бродягами. До тех пор пока они не начинали буянить, стражи порядка их не трогали. Повернувшись спиной к полицейским, Улоф с притворным нетерпением уставился в зияющую темноту туннеля. Поезда ходили часто. Прошло не больше полминуты, и электричка с грохотом остановилась у платформы. Двери раздвинулись, Улоф вошел внутрь и так и остался стоять, придерживаясь за поручни, намеренно игнорируя свободные сиденья. Три небольшие станции, остававшиеся до «Сен Этьен», он предпочел проехать стоя.

Он увидел их сразу же, как только свернул за угол и вышел на свою улицу; пытаться избежать встречи, не привлекая внимания, было уже поздно. Они были метрах в тридцати от него. Один из полицейских придерживал Жан-Поля под руку, запросто, почти по-товарищески; со стороны вовсе и не скажешь, будто ведут задержанного, по крайней мере, внимания прохожих это не привлекало. Другой нес черный портфель, держа его двумя пальцами, как будто боялся испачкаться.

Чувствуя, что сердце бешено стучит где-то на подступах к горлу, Улоф пошел прямо на них. Они приближались, не обращая на него, очевидно, никакого внимания. Улоф попытался заставить себя не смотреть Жан-Полю в глаза; Жан-Поль, проходя мимо, посмотрел сквозь него, как будто его вовсе не существовало. Еще несколько секунд — и они разминулись. Улоф испытывал сильнейшее желание развернуться, догнать их и спросить, какого черта им нужно от его товарища, однако ноги сами несли его все дальше вперед; он даже поборол искушение оглянуться и посмотреть, в какую сторону они направились. На самом-то деле догадаться, конечно, было несложно — скорее всего в полицейский участок, расположенный метрах в двухстах отсюда в переулке. Сам он, как правило, всегда шарахался от этого места, как от зачумленного.

Подойдя к дому, он ощупал карман джинсов, убедился, что ключ на месте, и готов уже был взбежать наверх по лестнице, однако внезапно передумал. У него возникло какое-то смутное ощущение, что здесь его подстерегает опасность. Подняв глаза, он скользнул взглядом по стене дома, однако тут же сообразил, что это могут заметить. Он решил войти в дом с другой стороны. Не ускоряя шага, он обогнул квартал и вышел к воротам в форме арки, ведущим во двор. Здесь на него никто не обратит внимания. На цыпочках он пересек вымощенный булыжником дворик и вошел наконец в подъезд.

Когда он проходил мимо привратницкой, дверь ее слегка приоткрылась и показалась голова консьержки.

— Эй,— тихо позвала она.

Он остановился, взглянул на нее, и снова к нему вернулись дурные предчувствия и страх. Она тем временем продолжала:

— Не ходите наверх, мсье. В вашей квартире засада. Они только что забрали вашего товарища.

— Знаю,— ответил он так же шепотом.— А за что, не знаете?

Она покачала головой:

— По-видимому, они приходили за вами. И вот вместо вас взяли его.

Улоф вздрогнул.

— А почему вы думаете, что они приходили за мной? — спросил он.

Она картинно закатила глаза и надула губы.

— Ах, мсье, не думайте, что вам удастся провести консьержку. Думаете, я не видела вас, когда вы в первый раз пришли сюда? Думаете, не заметила, какие на вас были башмаки? Или, может, вы считаете, я не знаю, как выглядит человек, когда он боится, все равно чего — людей или крыс? Я прекрасно могу читать между строк и делать выводы из того, что вижу.— Ласково взглянув на него, она немного помолчала и продолжала: — Однако если меня об этом спрашивают, то я ничего не знаю. Им я тоже ничего не сказала.

Улоф закусил губу и быстро спросил:

— А о чем они вас спрашивали?

— Они спросили, знаю ли я Жан-Поля Меру, который проживает здесь. Я сказала, что знаю. Потом они спросили, могу ли я сказать им, в какой квартире он живет. Я ответила, что могу.— Она хитро улыбнулась.— Тогда они, уже начиная нервничать, потребовали, чтобы я наконец сказала. Но тут во мне, конечно же, проснулось любопытство. «Он сделал что-то незаконное?» — спросила я и добавила, что не могу поверить, будто такой приятный молодой человек замешан в чем-то, хотя он и никак не может найти себе постоянную работу. Тут я заметила, что нетерпение их растет с каждой минутой, однако все же продолжала болтать, в надежде, что, выйдя из себя, кто-нибудь из них непременно проговорится. В конце концов так и случилось. Один полицейский прервал меня и сказал, что в первую очередь им нужен не он. Вид у него при этом был чрезвычайно лукавый, однако меня не обманешь — я сразу же все поняла. Они попытались было меня расспрашивать, но — да будет вам известно — если консьержка болтлива, то это еще вовсе не означает, что у нее можно что-то выпытать, нет, никогда! Для меня это дело чести. Если жильцы приятны и вежливы со мной, я и сама забочусь о них,— они могут считать себя находящимися под моей защитой.

Закончив эту тираду, она самодовольно хихикнула. Улоф также не сумел удержаться от улыбки, однако внутреннее напряжение не покидало его. Он нетерпеливо поторопил ее:

— Так, а дальше?

Когда она ответила, в голосе ее уже не было столько восторга.

— «Кто же тогда вам нужен?» — спросила я и сказала, что все это довольно странно: сначала вы приходите и спрашиваете об определенном человеке, живет ли он здесь и тому подобное, а потом заявляете, что вам нужен вовсе не он. Получается чепуха какая-то. Тот, который пытался меня расспрашивать, сказал, что им нужен приятель, который живет с ним. Они за ним и пришли. «Приятель»,— повторила я, удивленно захлопала глазами, разинула рот, дохнула на них чесноком, да так, что они даже попятились, как дочь фараона, когда обнаружила в корыте Моисея.— «Так вот, в этом доме не случается ничего такого, о чем я бы не знала. Жан-Поль Меру, бывает, конечно, водит к себе иногда разных девушек, однако, чтобы он жил с товарищем…» Я даже глуповато заржала — это их, казалось, окончательно убедило. Потом я сказала им, что мсье Меру живет на самом верху справа в конце коридора. Но в доме нет лифта и им придется изрядно попотеть, если они захотят подняться. Сама я делаю это только раз в неделю, когда хожу убираться в туалете.— Она почти совсем высунулась из дверки привратницкой.— Клянусь вам, мсье, я бы никогда им этого не сказала, если бы своими глазами не видела, как вы уходили сегодня утром. Тогда бы я придумала еще что-нибудь, чтобы их провести. Видите ли, я не очень-то люблю полицию.

Улоф благодарно кивнул ей и ласково погладил по щеке.

— Мадам, вы прелесть,— сказал он.— Мне только нужно забрать там одну вещицу, а после этого я сразу же постараюсь подыскать себе другое жилье. Задерживаться здесь во Франции дольше, чем того требуют обстоятельства, я не собираюсь, однако вас я никогда не забуду.

Она вдруг посерьезнела, высунула за дверь руку и схватила его за рукав.

— Не вздумайте идти к себе,— сказала она.— Когда полицейские пришли сюда и поднялись наверх, их было четверо. Двое из них несколько минут назад увели мсье Меру, но двое — остались.— Она хитро подмигнула.— Мне сдается, что они все еще сидят в квартире и поджидают вас. Так что держитесь отсюда подальше. Если вам нужно что-нибудь забрать, приходите попозже вечером и постучитесь ко мне в привратницкую — я скажу вам, все ли чисто на горизонте.

— Спасибо, мадам. Значит, я зайду вечером.

Он повернулся было, собираясь вновь нырнуть в арку и выйти на улицу, но она опять помахала рукой и сказала:

— Я бы хотела дать знать матери Жан-Поля, что его сцапали. Может, она как-нибудь сумеет помочь ему выпутаться — возьмет на поруки или еще что-нибудь. Не могли бы вы сообщить ей? Я бы и сама сходила, но приходится сидеть в этой конуре, прости Господи, как прикованной,— она сделала беспомощный жест.— Мне нельзя никуда отлучаться, да и кроме того, я должна следить за теми,— она мотнула головой,— наверху.

— Хорошо, я предупрежу ее,— сказал Улоф.— Где она живет?

— Где живет — не знаю. Но она убирает в мужском туалете на Северном вокзале, и если вы спросите там мадам Меру, вам ее каждый покажет.— Она немного помолчала, сочувственно пожевала губами и неуверенно заметила: — Да, местечко, что и говорить, не из приятных. Однако довольно оживленное, и время от времени там перепадает франк-другой. Мужчины в таких заведениях куда щедрее женщин.

Анна-Белла Сторм поднялась с кресла для посетителей в кабинете комиссара Бувина. Она уже вполне освоилась в нем и поняла, что если хочешь устроиться поудобнее, чтобы не мешала свалявшаяся набивка, то следует садиться поглубже, ближе к спинке, а не так, как она сидела в прошлый раз в самом начале их знакомства. В течение почти целого часа они обсуждали дело Лунда; теперь комиссар был на удивление сговорчив и без тени намека на нетерпение снова пункт за пунктом перебирал все то, что было им известно. Потом они вместе постарались дать оценку каждой мелочи, чтобы отмести все, представлявшееся им несущественным, и, наоборот, выделить все, заслуживающее внимания, нуждающееся в дальнейшем изучении и проработке,— чтобы, если вскроются новые, подтверждающие эти обстоятельства факты, в дальнейшем относиться к ним как к важным и соответствующим действительности. К ним, например, вполне могла принадлежать и недавно поступившая информация, хотя источник и был анонимным. Сговорчивость комиссара была так велика, что распространялась теперь даже на саму точку зрения относительно предстоявшего продолжения расследования. Если раньше Бувин недвусмысленно давал понять, что до тех пор, пока не возникнут обстоятельства, свидетельствующие о наличии состава преступления, он склонен рассматривать это дело как несчастный случай или, возможно, самоубийство, то теперь, как он сам это формулировал, по-видимому не кривя при этом душой, он намерен исходить из того, что совершено умышленное или непредумышленное убийство, и вести расследование именно в этом ключе, пока не будут получены неоспоримые доказательства других версий или же дело не будет признано нераскрытым. Поняв, что с самого начала неправильно оценивал Анну-Беллу, и стремясь доказать ей свое новое отношение к делу, он старался угодить всем ее пожеланиям, применяясь к ее мнению так же, как принимает форму руки надетая на нее перчатка из мягкой кожи. За это время он уже успел получить и изучить сведения о том человеке из отеля «Георг V», которого они между собой называли «человек с ожогом».

— Видя ваше нетерпение, мадам, я еще до обеда навел необходимые справки и весьма рад, что получил всю информацию до вашего прихода ко мне.

Внутренне он был, разумеется, очень доволен, однако позволил себе лишь слегка улыбнуться краешком глаз.

— И таким образом…? — вопросительно начала она.

— Таким образом выяснилось, что этот человек въехал в отель в понедельник, то есть за день до Лунда, а выписался, как вы справедливо утверждаете, вчера вечером. Багажа у него было с собой немного — один из посыльных вынес его и погрузил в белый автомобиль, который ожидал этого человека возле отеля, за несколько минут до его выхода. Дамы, которая его сопровождала, никто не запомнил. По крайней мере, все уверены, что когда он въезжал в гостиницу, никакой дамы с ним не было. Но она, естественно, могла прийти и подняться в его номер когда угодно. Тем не менее представляется маловероятным, чтобы она провела там ночь. Жил он в номере 530, неподалеку и немного наискосок от той комнаты, которую занимал Лунд. Никто не заметил, чтобы он заговаривал с Лундом, а также чего-либо другого, что указывало бы на их знакомство. В понедельник, сразу же после того, как он въехал, он осведомился, не искал ли его кто-нибудь, не звонил ли или не оставлял для него какого-либо сообщения. Ничего такого, однако, не было. И последнее — прискорбное, но весьма интересное обстоятельство…— Бувин, прежде чем выложить его, откинулся на спинку стула, приняв эффектную позу.— Человек этот записался в отеле под чужим именем.

Анна-Белла Сторм встрепенулась и выпрямилась, забыв даже на мгновение о дефекте кресла.

— Однако он ведь должен был предъявить какой-нибудь документ?

— Да, разумеется. Он предъявил кредитную карточку, «Америкэн Экспресс», выписанную на то имя, которое он назвал. Он объяснил, что, к сожалению, у него с собой нет больше никаких документов, и администрация гостиницы довольствовалась тем, что есть, тем более что это, по крайней мере, говорило о его платежеспособности.

— Да, верно,— вздохнула Анна-Белла.— С точки зрения администрации отеля это, пожалуй, главное, хотя…

Бувин молча развел руками, показывая, что сожалеет об этом не меньше, чем она.

— Его спросили только о дате рождения; он назвал ее. В принципе, это все, что формально требуется для регистрации въезда в гостиницу. Он производил впечатление довольно интеллигентного и состоятельного человека. Для «Георга V» это немаловажно.

— Я понимаю,— вновь вздохнула она.— А как вам удалось выяснить, что он,— она замялась в поисках подходящего слова,— обманщик?

Бувин снисходительно улыбнулся:

— Мы, разумеется, сразу же постарались установить владельца кредитной карточки. За полчаса до выписки из отеля он, конечно же, расплатился наличными, но при въезде он оставил в отделе регистрации в качестве обеспечения чистый купон. Когда прибыли наши люди, он был все еще там.

— Кто же в действительности оказался владельцем?

— Настоящий владелец утверждает, что карточка пропала у него несколько месяцев назад и он сразу же выписал себе новую. Старую, конечно, украли, однако поскольку никаких счетов с нее в банк не поступало и непохоже было, что кто-то собирается ею воспользоваться, то и сам владелец уже практически забыл о ней. Что ж,— Бувин усмехнулся,— и так бывает. Человек этот живет в Лионе; в весьма энергичных выражениях он заявил, что не имеет никаких дефектов на коже рук, и если мы настаиваем, он может представить соответствующее заключение врача. Мы действительно попросили его об этом,— он хмыкнул,— и теперь со спокойной совестью можем забыть об этом экспансивном лионце.

Некоторое время Анна-Белла размышляла; потом у нее вырвалось:

— Но послушайте, комиссар, согласитесь, ведь это как раз и доказывает, что во всей этой истории много подозрительного. Всплывает фигура странного человека с ожогом; Лунд, скорее всего, был убит — пусть мы пока и не знаем истинных причин, однако это вполне вероятно… А этот хорошо одетый господин,— она набрала побольше воздуха,— оказавшийся на поверку… аферистом? Ко всему прочему он еще настолько хорошо умеет держать себя, что даже служащие такого отеля, как «Георг V», безоговорочно и без малейших сомнений принимают его за надежного и представительного клиента.

Она перевела дух. Бувин наблюдал за ней, склонив голову на плечо и улыбаясь.

— Мадам Сторм,— начал он.— Знаете, чем являются ваши слова? Словесным портретом — весьма умно и интересно составленным психологическим словесным портретом. На кроме него, у нас есть еще и другой. Словесный портрет человека, который поздно ночью заходит в маленькое плохонькое кафе и уводит с собой одного из посетителей. Как вы считаете, если бы этот человек — человек с ожогом — был похож на того, которого описали вы, не обратил бы он на себя внимания владельца кафе сразу, как только вошел? Не сумел бы хозяин кафе опознать его тут же, а не путаться несколько раз, когда ему показывали совершенно других людей? — Видя, что она готова прервать его, он протестующе поднял руку и продолжал: — Я согласен с вами, возможно, все дело здесь в выборе подходящего гардероба. Я просто-напросто хотел указать вам на некоторые детали. Но как бы там ни было,— на следующих словах он сделал особое ударение,— нашему с вами человеку с ожогом придется объяснить множество компрометирующих его обстоятельств, если, конечно, нам удастся его отыскать.

— Прежде всего, он украл кредитную карточку,— сказала Анна-Белла, собираясь, по-видимому, расставить события в определенной последовательности и таким образом объяснить некоторую их странность, на которую намекал Бувин. Однако он был начеку и тут же перебил ее:

— Есть люди, ворующие кредитные карточки, и есть люди, их покупающие. Цели у последних могут быть самые разные — вполне возможно, как, например, в нашем случае, ими пользуются лишь иногда, чтобы удостоверить свою личность. Нам приходится сталкиваться с этим довольно часто. Скажем, кто-то нашел кредитную карточку у касс аэропорта или у стойки гостиницы или же не сдал ее после того, как исчерпал всю сумму, объяснив, что оставил ее в ресторане или ювелирном магазине. Многие ловкачи занимаются этим, зная, что карточку можно преспокойно продать; при этом они совсем не думают о том, в каких целях может воспользоваться ею потенциальный покупатель.— Он перегнулся к ней через стол, самодовольно улыбаясь.— Не далее как две недели назад у одного скупщика краденого мы конфисковали ни много ни мало 936 вполне настоящих кредитных карточек, срок действия которых истек. Как вы думаете, зачем они ему понадобились?

На этом он, по-видимому, окончил свою краткую лекцию о наиболее передовом в настоящее время способе оплаты и снова откинулся на спинку кресла. Выражение его узкого лица должно было, вероятно, свидетельствовать, что он только что ознакомил ее с весьма важной оперативной информацией, предназначенной только для служебного пользования. Она молча проглотила это сообщение, чувствуя, что, не выслушай она его с подобающим, по его мнению, вниманием, это было бы для него в высшей степени неприлично и оскорбительно. При этом она прекрасно понимала, что комиссар профессионал такого уровня, что лишь ее упрямство, а также, возможно, вопросы престижа заставляли его все еще заниматься делом Лунда. Наступившая вслед за этим долгая пауза превращала рассказ об афере с кредитной карточкой в курьезный случай, какие обычно принято описывать в приятной компании после обеда, однако это ни на йоту не продвинуло вперед их дело. Она еще раз хорошенько прокрутила в памяти все сказанное им, и внезапно ее как будто озарило. Подавшись вперед, она быстро сказала:

— Комиссар Бувин, вы сказали, что этот человек чего-то ждал. Он спрашивал, не звонил ли ему кто-либо, не искали ли его и не оставляли ли для него каких-то сообщений.

Бувин кивнул.

— Да, верно, однако такого не было.

Анне-Белле вдруг все стало предельно ясно. Медленно, тщательно выговаривая каждое слово, она сказала:

— Человек с ожогом ждал какого-то сообщения. Однако сообщения не было. Лунд же, по-видимому, не ждал никаких писем и тем не менее неожиданно получил. Человек с ожогом жил в 530 номере, Лунд — в 513.— Мгновение она помолчала, собираясь с мыслями, потом удовлетворенно рассмеялась и неожиданно спросила: — Комиссар, вы говорите по-английски?

Он с удрученным видом покачал головой. Это, казалось, лишь укрепило уверенность Анны-Беллы в своей правоте. Она продолжала:

— Если произнести эти числа по-французски, то между ними действительно нет ничего общего. Однако в английском языке звучание их так похоже, что разницу уловить весьма сложно. Кто-то подъехал к отелю и попросил — говоря при этом по-английски — передать письмо в 513 номер. На самом же деле, как мне представляется, он просил передать письмо в 530. В таком случае, комиссар, становится понятно многое, однако еще не все.— Она сделала паузу и в упор с торжеством посмотрела на Бувина.— Сообщение, переданное в письме,— действительно ли оно было настолько важным, что могло послужить мотивом к убийству Петера Лунда? Понял ли человек с ожогом, что письмо по ошибке попало не по назначению? Был ли он готов на все, чтобы получить его? Ходил ли он по пятам за Петером Лундом весь день, поджидая удобного случая? — Она замолчала и надолго уставилась в потолок, как будто надеялась увидеть ответы на свои вопросы в закопченных углах или на облупившейся штукатурке. Покончив наконец с этим занятием, она продолжала: — Разумеется, если только мы правильно определили мотив. В любом случае возникает вопрос: что же было в этом письме?

Произнеся последнюю фразу, она в изнеможении откинулась на спинку кресла. Бувин смотрел на нее с таким же восхищением, как смотрит сельский священник на епископа во время аудиенции. Он сказал:

— Мадам. Это великая минута. Сколько логики. Сколько чувства. Сколько,— он пытался найти нужные слова,— сколько легкости и женственности.— Он улыбнулся.— И все это — из уст такой привлекательной женщины.

Он встал и протянул ей руку. Она, сидя, пожала ее, чувствуя, как дает о себе знать колтун под обивкой кресла. При этом она все же не удержалась от колкой реплики:

— Коль скоро вы так высоко это оцениваете, то можете попытаться сами разработать данную версию.

— Несомненно,— поспешил заверить он.— Да, и,— он смущенно помялся,— тут недавно писали о вечерних курсах английского языка. Так вот, я решил в самое ближайшее время поступить на них.

Она тоже поднялась, почувствовав, что это лучшее, что она может в данный момент сделать, дружелюбно улыбнулась ему и, не оглядываясь, пошла к двери. При этом она подумала, что уже во второй раз за сегодняшний день дает ему почувствовать себя посрамленным.

Выйдя из кабинета, она привычно повернула по коридору налево, направляясь к внушительной входной двери. Как раз в тот момент, когда она поравнялась со столом дежурного, ей навстречу попались двое полицейских, ведущих молодого парня. У одного из них, кроме того, в руке был портфель, который он нес, сжимая двумя пальцами. Он свободно болтался в непосредственной близости от колена полицейского, однако тот, похоже, зорко следил за тем, чтобы не касаться его. У нее появилось смутное ощущение, будто она уже где-то видела этого юношу. На вид лет двадцать пять, широкоплечий, с узкими бедрами. Волосы черные, вьющиеся, длиной до плеч. На нем были джинсы, кроссовки и обычная студенческая майка, оставлявшая открытыми поросшие волосами руки и такую же волосатую грудь. Красивый парень.

И только выйдя на улицу и почувствовав на своем лице теплые прикосновения солнечных лучей, она наконец вспомнила его. Едва не задохнувшись, она остановилась как вкопанная. Господи, неужели же это он — тот мужчина, что на днях — точнее, позавчера, во вторник — стоял под окнами ее кабинета?! И этот портфель… Ну конечно же, портфель тот самый; он держал его тогда под мышкой, как некоторые держат стопку газет.

11

Четверг, 15 октября, 15.05

Цветочный магазин мадам Ляпуш только что открылся после обеденного перерыва. Он был расположен на Рю де Бабилон в нескольких стах метров от посольства; в том же доме помещалось еще несколько заведений разного рода. Само здание стояло немного в глубине, и тротуар возле него был гораздо шире, чем в других местах улицы. Этим не замедлил воспользоваться владелец соседнего бара — около десятка столиков, накрытых яркими скатертями, расставленные под большими зонтиками от солнца в форме изящной подковы, привлекали сюда прохожих. Остальную часть тротуара мадам Ляпуш превратила в великолепный зеленый сад с фикусами, пальмами и множеством обычных для этого времени года хризантем, призванный, вероятно, напоминать клиентам о ее заведении, поскольку до праздника Всех Святых оставалось всего пара недель. Здесь же стояли огромные букеты роз, ирисов, георгинов, гвоздик, фуксий и других осенних цветов, установленных нисходящими рядами на столах и скамейках, полностью утопавших в их великолепии. Между владельцем бара и мадам Ляпуш существовало своего рода сотрудничество. Цветы мадам, растущие как будто прямо из асфальта, привлекали прохожих, и они останавливались у бара выпить графинчик вина или стакан пива; когда же их физические потребности были удовлетворены, а настроение поднималось, взгляд, как правило, падал на цветы, а уж дойти до магазинчика и купить букет было совсем не сложно.

Когда Тирен подошел к магазину, мадам Ляпуш как раз открывала дверную решетку. Иногда он покупал здесь цветы, однако сомневался, чтобы мадам знала, кто он такой, поэтому на всякий случай представился и объяснил, что он из посольства и пришел сюда с весьма важной целью, вовсе не собираясь попусту ей надоедать. Внимательно слушая его, она дружелюбно кивала головой. Это была миловидная шестидесятилетняя дама в романтическом одеянии; руки у нее были тонкие и нежные, как лепестки цветка, все в мелкой сеточке прожилок. Прическа больше всего напоминала букет серебристых цветков, обрамлявших маленькое розовое личико.

— Да, мсье, я читала в газетах,— сказала она. Голосок у нее был тоненький и чистый.— Позавчера я послала вам большой букет хризантем. Приняла его одна из дам.— Она умолкла, и в глазах у нее мелькнула тревога.— Я что-то сделала не так, он вам не понравился?

Тирен поспешил кивнуть.

— Это было весьма любезно с вашей стороны. Сам я, к сожалению, его не видел.— Он смутно припомнил, что действительно заметил какой-то красивый букет из белых и лиловых цветов, однако не знал, тот ли это.— Не смогли бы вы ответить мне на несколько вопросов?

— Только не здесь,— быстро сказала она.— Пойдемте внутрь, там нам никто не помешает.

Она вошла в стеклянную дверь, оставив ее открытой. Помещение оказалось более просторным, чем представлялось снаружи; и все оно было занято цветами. Даже на прилавке с допотопным кассовым аппаратом, который наверняка не увидишь ни в каком другом месте, требующем более серьезной финансовой отчетности, были сложены уже готовые небольшие букетики.

— Ну вот и прекрасно,— сказала она.— Будьте добры, садитесь.— Она сделала жест рукой в сторону плетеного кресла, покрытого белым лаком, однако он отказался.

— Во вторник вы встречались с мсье Вульфом?

Она грустно кивнула:

— Да, он всегда был такой приветливый — видный мужчина, элегантный, учтивый и весьма любезный, даже со мной — простой продавщицей. Он умел сделать так, что в его присутствии ты всегда… да-да, всегда чувствовала себя женщиной, дамой.

Тирен не прерывал ее. Кроме всего прочего, характеристика Вульфа из посторонних уст была ему также небезынтересна.

— Вы хорошо его знали?

— Как знаешь постоянного клиента. Когда каждый раз немного болтаешь с человеком о всякой всячине, то постепенно составляешь себе о нем представление, верно? Он часто покупал цветы и всегда при это был весьма щедр. Я обычно старалась подбирать ему букеты получше, благо время позволяло — он, как правило, звонил и заказывал заранее. Потом, по дороге домой, он заходил и брал их.

— И во вторник он также заказал несколько букетов, не так ли?

— Да, но в тот раз мне передала заказ его секретарша. Она зачем-то брала его автомобиль, а потом вернулась, оставила мне ключи и сделала заказ. Речь шла о трех букетах. Она сказала, что мсье зайдет за ними около шести и сам расплатится; мне же надо было выписать к тому времени счет.

— Часто он оставлял свою машину рядом с вашим магазином?

— Да, почти всегда; она стояла здесь с утра и до вечера.— Она лукаво улыбнулась.— Он был большой проказник, уж будьте уверены. На самом деле припарковываться здесь запрещено — если бы все, кто заходит выпить в соседний бар, оставляли бы тут свои автомобили, тут бы ни пройти, ни проехать. Но мсье Вульф нашел выход. Видите ли, за порядком тут у нас следят три дамы — все трое молоденькие. И вот,— она восторженно хихикнула,— он попросил меня следить за ними, и когда кто-то из них покажется на улице, выйти навстречу с букетиком фиалок, ландышей, мать-и-мачехи или же с чем-нибудь еще в этом роде — чисто символическим — и вручить от имени «неисправимого грешника-иностранца, который целует ей руку и приносит свои извинения».— Она всплеснула руками и рассмеялась.— И — поверите? — его так ни разу и не оштрафовали.

Тирен невольно вспомнил о собственных проблемах со стоянкой, об унылой тактике, основанной на букве закона и подсчете сантиметров, и помрачнел. Она же тем временем продолжала:

— Разумеется, на эти букетики ему приходилось тратить какие-то деньги, однако все равно это выходило дешевле, чем платить штрафы. Да и кроме того, это была отличная хитрость: ведь главное — создать прецедент.

Тирен нехотя улыбнулся. И, надеясь, что она не поймет его превратно, коротко бросил:

— Подкуп.

Она улыбнулась с хитрецой:

— Подкупом и шармом можно многого достичь. Вы ведь знаете — французы любят и то и другое, да и француженки, признаться, тоже.

Она едва закончила фразу, как в магазинчик вошла покупательница. Мадам Ляпуш сразу же направилась к ней. Оживленно жестикулируя, они принялись обсуждать, какие цветы лучше подойдут для визита к больному, страдающему аллергией. Тирен тем временем размышлял. Эта очаровательная маленькая цветочница с таким прекрасным знанием человеческой натуры, по всей видимости, была одной из последних, кто встречался с Вульфом незадолго до его трагической гибели. И не только встречалась, но и беседовала. Самыми последними — если, конечно, Бурье сообщил ему все, что знает, а в этом у него не было оснований сомневаться — были те две дамы, что встретились с ним на улице недалеко от въезда в гараж. Последний день жизни Вульфа был полон цветов. Цветы для тех дам, о которых говорил Бурье, цветы для шведов и японцев, цветы для Мадлен… И вот, как выясняется, уже, так сказать, посмертно,— он едва не улыбнулся,— цветы для дам-полицейских у стоянки. Цветы или взятка — в конце концов, какая разница?

Покупательница вышла из магазина, неся горшок с кактусом, украшенным шелковой ленточкой, и мадам Ляпуш вернулась к Тирену. Лицо ее вдруг приняло озабоченное выражение.

— Да, так вот, позавчера…— начала она, однако Тирен не дал ей возможности снова углубиться в рассуждения и попытался направить разговор в нужное ему русло:

— Мадам, давайте все же вернемся к тому, что происходило позавчера с того момента, как мсье Вульф зашел к вам в магазин за цветами и ключами от машины, и до тех пор, как вы увидели его отъезжающим.

Это слегка остудило ее пыл; она задумалась.

— Как он отъезжал, я не видела,— сказала она.— В тот момент как раз вошел новый покупатель. Но все остальное я прекрасно запомнила. Он пришел ровно без четверти шесть — я хорошо это помню, поскольку его секретарша сказала, что он придет около шести, и я как раз взглянула на эти часы, когда он вошел.— Она кивнула в сторону висевших на стене часов в форме фарфоровой тарелки с мелкими голубенькими цветочками; Тирен машинально отметил про себя, что они идут верно. Она продолжала: — Как всегда, он был настроен шутливо и сказал, что я приготовила прямо-таки королевские букеты. Он всегда так говорил. Потом он вынул бумажник и расплатился, при этом дал немного больше, чем следовало, сказав, что это мне за дополнительную о нем заботу. Я отдала ему ключи от машины, которые лежали у меня в ящичке под кассой, он взял их, положил букеты на руку — вот так,— она продемонстрировала, каким именно образом,— и пошел к машине. Я смотрела с порога, поскольку обычно провожаю своих покупателей до дверей. Ну как, мсье, я рассказываю достаточно точно?

Тирен понял, что она слегка обижена на него за слишком откровенное желание получить четкие ответы на четко поставленные вопросы, и догадался, что неосторожно вторгся в святая святых ее чувствительной натуры. Мадам Ляпуш была, несомненно, из тех, кто предпочитает польке менуэт. Придя к этому выводу, он с обезоруживающей улыбкой сказал:

— Просто замечательно точно — прямо как в геометрии.

Оценив его похвалу, она наконец уяснила себе, что его интересуют только факты, и, опустившись в плетеное кресло, продолжала:

— Постойте-ка, дайте вспомнить. Ну да, он открыл дверцу машины и положил цветы на…— она задумалась,— нет, не могу вспомнить, положил он их на заднее сиденье или рядом с собой. Да, так вот, потом он снова вернулся в магазин и попросил разрешения позвонить жене. Он и прежде, когда забирал машину, частенько звонил домой и предупреждал жену, что едет. Я проводила его к телефону и осталась рядом. Я всегда так поступаю — мне нравится, когда при мне говорят по-шведски. Не потому, что я что-то понимаю, нет, просто у вас такой певучий язык. Видите ли, я очень люблю музыку. Музыка — это…— она неожиданно осеклась,— извините…— Набрав побольше воздуха, она по-прежнему деловито продолжала: — Я опять проводила его до дверей. Он сел в машину, слегка помедлил, снова вышел и вернулся ко мне. «Мне кажется, я забыл у вас свой портфель»,— сказал он. Мы с ним посмотрели везде — и у прилавка, и у телефона, но никакого портфеля не было. Он извинился и вышел, подошел к машине, заглянул внутрь, потом зачем-то осмотрел улицу.— Она умолкла, и лицо ее приняло встревоженное выражение: — Представляете, тогда мне почему-то показалось, что его портфель… да-да, что его украли. Как раз в этот момент пришел новый покупатель, и мне пришлось заняться с ним. Однако вечером я еще несколько раз, помнится, возвращалась мыслями к тому, нашел он свой портфель или нет.

Тирен слушал как зачарованный, не решаясь прервать ее и задать тот вопрос, который сейчас интересовал его больше всего. Но стоило ей только умолкнуть, как он спросил:

— А скажите, вы не заметили, когда он только вошел к вам в магазин, портфель был с ним?

Она задумалась, рассеянно глядя куда-то вдаль и нервно потирая руки. В конце концов покачала головой и с виноватой улыбкой сказала:

— Подумать только, не могу с уверенностью сказать. Когда мсье Вульф приезжал прежде, у него всегда был с собой портфель. Но в этот раз… У него в руках были цветы, он взял ключи… Нет, относительно портфеля — не помню. Он всегда держал его под мышкой, я уже так привыкла к этому. И раньше случалось, что он забирал и ключи, и цветы, один раз даже вместе с корзинкой. Я еще обратила тогда внимание, как ловко он держит портфель,— он, казалось, совсем ему не мешал. Но в этот раз… Честно скажу — не знаю.— Она выпрямилась и взглянула ему в глаза.— У меня создалось такое впечатление, что его украли. Кто-то вытащил его из машины в тот момент, когда он вернулся, чтобы позвонить жене.

Тирен спросил:

— А в багажнике он смотрел?

Она покачала головой:

— Нет, точно нет.— Она даже рассмеялась.— Да и зачем? Портфели обычно не кладут в багажник.

— Да-да, верно.— Тирен кивнул, соглашаясь. Он знал это и по собственному опыту. Портфель, как правило, кладут на переднее сиденье рядом с собой или, в крайнем случае, на заднее. Но в голове у него мелькнула мысль: а что было бы, если бы Вульф все же заглянул в багажник? Однако он поспешил от нее избавиться. Кроме того, оставался невыясненным еще один весьма важный вопрос, отчасти связанный с цветами и подкупом. И хотя задавать его, быть может, было и не вполне удобно, он все же решился:

— Итак, насколько я понимаю, что касается цветов, то вы были главным поставщиком мсье Вульфа. Скажите, а часто бывало, что он просил отправить цветы… как бы это сказать… разным дамам? Может быть, он что-нибудь рассказывал вам о них?

Она укоризненно посмотрела на него.

— Ведь он был женат. Не будет ли это нескромным — отвечать на подобного рода вопросы?

Уже одно это можно было считать ответом, однако Тирена интересовали детали.

— Он погиб,— сказал он со значением.— Если вам кажется или же вы знаете, что он оказывал кому-нибудь знаки внимания…— Он сделал паузу.— Вы меня понимаете?

Она грустно кивнула:

— Понимаю и знаю, что вы спрашиваете не из простого любопытства. Так вот, что касается этого, то он на протяжении долгого времени посылал отсюда роскошные букеты по разным парижским адресам.— Она немного помолчала.— За последний месяц это случалось не менее десяти раз. Мсье Вульф всегда сам заказывал их по телефону, похоже было, что он никому не хотел это перепоручать. Он просто говорил: «Цветы для Розы». И я знала — один букет на квартиру и один — в магазин. Своего рода тайный сговор между нами.

В одной руке у Тирена появился блокнот, в другой — авторучка. Он посмотрел на нее, однако она отвела взгляд, и достав из ящика под кассой адресную книгу, полистала ее и тихо прочла:

— Сонж, 69, бульвар Адмирала Брюи, и вот еще… Магазин «Jeus des Feux», 334, улица Сен-Оноре…

Последовало довольно долгое молчание. Время от времени то один, то другой поднимали на собеседника стыдливый взгляд, словно оба были участниками одного заговора, хотя и старались переложить друг на друга вину за разглашение постыдных слухов, порочащих доброе имя известного обоим лица.

Когда Тирен вернулся в посольство, первое, на что он обратил внимание, был букет хризантем. Он стоял на столике для посетителей в холле — огромный букет из белых и лиловых цветов. Он вошел в лифт и поднялся на свой этаж. Дверь кабинета оказалась не заперта. Она была даже немного приоткрыта; это было уже странно. Войдя внутрь, он сразу же увидел Анну-Беллу, сидящую в кресле, склонившись над разложенной на Столе газетой. Она вяло приветствовала его, не отрываясь при этом от чтения:

— Уходя из кабинета, всегда надо запирать за собой дверь. Каждый из нас обязан тщательнейшим образом обеспечить охрану своего рабочего места, как если бы оно было чем-то вроде небольшого личного заповедника.— Отложив наконец газету, она рассмеялась.— Извини, что я вошла и расположилась у тебя без приглашения, но дверь действительно была открыта, а у бутылки шерри на столе был такой одинокий и покинутый вид.

Она достала сигареты и прикурила от настольной зажигалки. В ответ он состроил гримасу:

— Все объясняется просто. Сначала я разругался с послом, потом выпил аперитив, и в результате в голове у меня засели лишь две мысли — надо бы хорошенько пообедать и зайти к даме из цветочного магазина. А вот у тебя что-то уж слишком довольный вид.— Он разглядывал ее, слегка склонив голову набок.

— Я и вправду довольна,— сказала она, выпустив струю дыма и пытаясь стряхнуть пепел, хотя этого пока не требовалось.— Во-первых, мне вроде бы удалось расшевелить комиссара Бувина. Причем я даже удостоилась его похвалы за небольшую хитрость и догадливость. Это — во-вторых. Вот послушай.

Ясно и кратко она рассказала ему о встрече с Бувином и о том, как пришла к выводу, что попавшее к Лунду письмо на самом деле предназначалось человеку с ожогом. Закончив рассказ, она с довольным видом вновь опустилась в кресло, и увидев, что сигарета уже почти догорела, потушила ее.

Тирен слушал с огромным вниманием, ни разу не прервав ее, и только когда она кончила, решился высказать свою точку зрения:

— Я считаю, что ты — гордость нашего посольства, и убежден, что все выводы абсолютно правильны. Однако, хотя это и объясняет, почему Лунда, если можно так выразиться, опекали, все же это не дает ответа на вопрос, какое важное сообщение было в письме.

— Тут ты прав,— сухо подтвердила Анна-Белла.— Но мне думается, что дело уже переходит в ту фазу, когда наше участие в нем вряд ли обязательно. Поскольку полиция теперь просто так не успокоится, то можно считать, что я защитила интересы шведского гражданина, пусть даже и после его смерти. Они теперь во что бы то ни стало попытаются найти убийцу. Ведь речь идет о преступлении, совершенном во Франции, и по юридическим канонам оно должно быть расследовано именно здесь.— Она едва заметно улыбнулась.— И в то же время никто не посмеет сказать, что мы со своей стороны не внесли в расследование его значительного вклада.

— Разумеется,— отозвался Тирен. Он слегка помедлил и, встретившись с ней глазами, продолжал: — Забавно все-таки, как пересеклись наши с тобой пути. Твое вроде бы самое обычное дело оказывается каким-то жутким образом связано с моим неофициальным расследованием.— Он вздохнул.— Бедняга Петер Лунд. Невинная жертва роковой ошибки.

— На все воля Божия,— заметила Анна-Белла. Поднявшись, она направилась к двери, но вдруг остановилась и снова обернулась к нему.— Помнишь, во вторник я говорила тебе о человеке с портфелем, который стоял под моими окнами и высматривал что-то в течение… ну да, практически в течение часа?

Он кивнул.

— Сегодня я его встретила,— продолжала она.-Это было в главном управлении полиции, после того как я распрощалась с комиссаром Бувином. Его привели два полицейских; один из них нес портфель, причем так осторожно, как будто там были яйца.— Она на мгновение задумалась.— Как знать, быть может, я была права и он и впрямь прятал в нем бомбу.

Дверь за ней закрылась; Тирен задумчиво проводил ее взглядом. В ушах у него все еще звучали ее последние слова. Человек с черным портфелем. Черный портфель — это было как раз то, что в данный момент больше всего занимало его и, как он надеялся, всю французскую полицию. Конечно же, он ни на минуту не допускал мысли, что портфель, о котором мельком упоминала Анна-Белла, как раз тот, который так его интересовал. В Париже миллионы черных портфелей. И все же, если допустить? Полицейские привели человека… принесли портфель… что здесь важнее?… портфель несли, как пакет с яйцами… почему?… что тут главное — сам предмет или его содержимое? Мысли путались; он тряхнул головой, пытаясь прогнать их, но они не отпускали. Если бы это имело отношение к делу Вульфа, ему наверняка позвонили бы. Бурье должен был бы связаться с ним — это входило в их договоренность о разделении обязанностей. Он обязательно позвонил бы.

В этот самый момент зазвонил телефон. Тирен даже вздрогнул: в данной ситуации звонок казался проявлением чего-то сверхъестественного. Он поднял трубку, и с губ его как-то сам собою сорвался вопрос:

— Вы нашли портфель?

В трубке молчали; слышно было лишь удивленное сопенье.

— Алло,— переспросил он,— это Бурье?

— Это Стен Винге.

— А-а, извини.— Он даже не сразу понял, однако уже через секунду пришел в себя и снова спустился на землю.— Да-да, Стен, прости, пожалуйста, просто я ждал другого звонка.

— Понимаю, звонка Бурье. Но ведь это же внутренний телефон, Джон,— я звоню тебе по внутреннему.

Тирен к тому времени уже и сам обнаружил свою ошибку и смущенно рассмеялся. В то же время замечание Винге отчасти покоробило его.

— Что ты хотел?

— Я хочу спуститься к тебе и покончить с этим.

— С чем?

— Ну, с тем, что касается Вульфа. Ведь с Мадлен ты уже закончил — по крайней мере, пока, как она сама сказала. Хватит меня мариновать. Я же не в состоянии работать, не могу сосредоточиться… Ты говоришь, что теперь я отвечаю за то, чтобы отдел работал как прежде, но я ничего не в силах делать, пока вот так хожу и жду своей очереди… поджариваться.— Голос его дрожал от возбуждения, то и дело срываясь на фальцет.— Я хочу спуститься к тебе сейчас же. Слышишь? Немедленно!

Тирен был удивлен таким проявлением силы и глубины чувств в стрессовой ситуации у этого маленького человечка двумя этажами выше. Мысли заработали с быстротой молнии. Стол его был завален бумагами. За весь день он еще не сделал ни одного распоряжения, да и сам не занимался ничем, кроме дела Вульфа. С Винге он собирался подождать до завтра. Но с другой стороны — именно сейчас, когда атмосфера накалилась до предела, возможны какие-то проблески. Весь день Винге пробыл в напряжении, ожидая града вопросов, и теперешнее его состояние даже больше подходит, чем то, о котором говорил Бурье, имея в виду детектор лжи. Так почему бы и нет? Он принял решение.

— Хорошо, я жду,— сказал он. И хотел было добавить: «Но только, ради Бога, не стоит воспринимать это так, будто я собираюсь тебя поджаривать на медленном огне,— мы просто побеседуем, чтобы выяснить кое-какие факты». Однако вслух этого не произнес. Почему? Во время утреннего разговора с Мадлен он пришел к выводу, что чисто теоретически Винге вполне мог бы задумать, рассчитать по времени и совершить убийство. Поэтому он решил пока что оставить эти умозаключения при себе, чтобы воспользоваться ими, если возникнет надобность, и вместо этого сухо сказал: — Раз ты так торопишься, значит, у тебя есть нечто важное, что ты хочешь мне рассказать, не так ли?

— Нет, ничего такого,— проскрипел голос в трубке.— Однако на твои вопросы я отвечу.

В дверь нервно постучали, и Тирен еще не успел ответить, как Стен Винге уже вошел. Подняв руки, он сделал извиняющийся жест.

— Я не стал пользоваться кнопкой,— начал он,— поскольку решил, что ты в кресле и не стоит заставлять тебя бежать к столу и нажимать кнопку «Входите!». Надеюсь, ты меня извинишь.

Тирен про себя усмехнулся. Подобное извинение лучше всяких слов говорило о том, какой хаос царит сейчас, должно быть, в мозгу у этого человека. Он сделал любезный приглашающий жест в сторону софы, однако Винге предпочел устроиться на краешке второго кресла. Тирен подчеркнуто медленно поднялся, достал еще один бокал и поставил на стол.

— Шерри?

— Спасибо, с удовольствием. Я сегодня весь день не в своей тарелке. Мама начала приставать ко мне с самого утра — разбудила меня, когда не было еще и шести. Сказала, что надо хорошенько подготовиться и собраться с мыслями теперь, когда ко мне перешли обязанности Виктора.— Он нервно засмеялся.— Черт возьми, до чего она любит меня опекать. «Стен, мальчик мой, пора собираться в школу. Хорошенько вымой шею и почисть ногти — и не забудь книжки». Черт возьми! Да чего уж там — лей полный.

Тирен рассмеялся. Даже если предположить, что Стен Винге действительно облачится в мантию своего бывшего шефа, что вообще-то абсолютно исключено, то, во всяком случае, он от этого не станет менее забавным. Он налил бокал доверху, сам же ограничился всего несколькими каплями.

— Сколь! — предложил он.— За маму, а также за эту твою вспышку — может, теперь тебе полегчает.

Потом вдруг разом посерьезнев, он посмотрел на Винге и поймал его взгляд. Взгляд не был бегающим, однако и спокойным его не назовешь — какой-то робкий, неуверенный. Тирен сказал:

— Когда ты звонил мне, то сослался на Мадлен. Вы с ней разговаривали?

— Да, конечно, я спросил ее, почему это вдруг посольство решилось на отмену дипломатического иммунитета. Может, ты мне это объяснишь? Ее ответ был довольно расплывчатым.

— Полиции нужны определенные сведения,— уклончиво сказал Тирен.— С нашей стороны было бы ошибкой избегать сотрудничества с ними. Однако,— и он сделал ударение на этом слове,— все это также должно означать, что мы не расцениваем данное дело как касающееся нас непосредственно. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду…

Винге стиснул зубы и кивнул:

— О'кей. Так что ты хотел у меня узнать?

— Какого ты мнения об отношениях между Мадлен и Вульфом?

Винге был явно удивлен:

— Каких отношениях?

— Ну, она же была его секретаршей. У тебя никогда не создавалось впечатления, что между ними что-то есть еще?

— Ты имеешь в виду…— Удивление переросло в изумление.— Ты считаешь, что Мадлен и Виктор… Нет, Джон, в это я ни за что не поверю.

— Но он…— Тирен попытался придать своим словам некий скрытый смысл. Винге протестующе поднял руку.

— Да нет, можешь быть уверен, у Виктора с Мадлен не было никаких тайн, кроме служебных. Господи,— он даже рассмеялся,— да она ведь отличная девчонка.

В устах Винге подобное выражение звучало как-то фальшиво. От этого гладко прилизанного человечка — классический тип бюрократа со слишком высоким и жестким воротничком, охватывающим худенькую шею, которая, если не считать крупного, похожего на боб, кадыка, мягко переходила в строгий серебристо-серый галстук, в свою очередь исчезающий под лацканами темно-серого в полоску в тон галстуку пиджака,— ждать от такого человека подобного выражения как-то даже не приходило в голову. Однако Тирен уже давно привык к тому, что строгая внешность отнюдь не всегда соответствует тем выражениям и чувствам, которые скрываются за нею. Так, по-видимому, было и в этом случае. Он сказал:

— Конечно. А ты сам — как ты относишься к Мадлен?

— Я же только что сказал. Она весьма приятный человек. Я о ней самого хорошего мнения. И — я уверен — она в этом не замешана.

— А что ты думаешь о Вульфе?

— О своем начальнике не принято думать — с ним просто поддерживают деловые отношения.

— Да-да, разумеется,— Тирен немного помолчал.— А какого мнения о тебе самом был твой начальник?

Винге резко выпрямился, взял бокал и отхлебнул, потом ответил:

— Виктор меня не любил. Я… мне кажется, он хотел от меня избавиться.

— Почему ты так считаешь? — спросил Тирен, нисколько не удивленный этим заявлением. Винге закусил губу, так что видны стали его мелкие передние зубы. Наконец он сказал:

— Он давал мне это понять. Вечно выискивал ошибки в моих отчетах, и даже если ошибки эти были не в конечных выводах, а лишь в данных,— кстати, правильных данных, которые всего лишь не соответствовали его собственному представлению о ситуации и потому сразу же зачислялись им в разряд ошибочных,— все равно он заставлял меня все переделывать. Речь, разумеется, шла не о каких-то намеренных искажениях, однако вносимые изменения затрудняли понимание смысла ситуации. Я не хотел идти на это. Истина ведь всегда остается истиной, а уж конечные оценки — дело самой ОЭСР или кого там еще это касается.

— Что ж, это серьезное обвинение.

— Я могу критиковать, однако вовсе никого не обвиняю. Все это — для пользы дела.

Тирен кивнул, как ему самому показалось, весьма дружелюбно, и сказал:

— Стен, ты помнишь, во вторник во второй половине дня Вульф читал нам какой-то экспромт… ну, о ноте, что ли? Помнишь?

Винге нервно хихикнул:

— Ну да, он, как всегда, шутил.

— Разумеется. Потом Мадлен взяла ключи от машины и поехала выполнять его поручения, а ты сказал, что должен еще прочесть бюллетень ЕАСТ, и тоже вышел. Помнишь?

— Д-да.— Смех умолк.— И что дальше?

— Это я тебя хочу спросить, что было дальше. Ты пошел к себе изучать бюллетень?

Винге разом стал серьезным. Его маленькие ручки принялись судорожно потирать одна другую. Наконец он выдавил:

— Ты что, знаешь, что я этого не сделал?

Тирен загадочно посмотрел на него и слегка скривил губы.

— Нет,— сказал он,— не знаю. Однако ты сам проговорился. И куда же ты пошел?

Винге долго медлил с ответом. Руки его продолжали лихорадочно работать, глаза были опущены куда-то вниз. Под конец, когда тишина уже, казалось, стала невыносимой, он облизал губы и сказал:

— Я решил взять бюллетень с собой домой и прочесть его там — в тишине и покое. На это потребовался бы как минимум час, и на работе я бы не успел, и… и… ну, в общем, я хотел, чтобы мне ничто не мешало. Джон, я ушел из посольства всего на четверть часа… ну, в общем, до положенного времени. Мама всегда спрашивает, почему я никогда не беру работу домой. Она называет это домашними заданиями. Вот я и хотел убить этим сразу двух зайцев — спокойно проанализировать дома этот бюллетень и показать маме, что… Проклятье! — Он вскочил с кресла и вспыхнул.— Отвечай — куда ты клонишь?!

— Стен.— Тирен постарался, чтобы голос его звучал как можно более деловито, надеясь, что это поможет собеседнику успокоиться.— Если я не ошибаюсь,— хотя это можно и проверить, у меня записано время,— так вот, без нескольких минут семь я позвонил тебе домой, чтобы сообщить, что произошло с Виктором Вульфом. Твоя мама сказала, что сейчас тебя позовет, прибавив при этом, что мне здорово повезло — ты только что вернулся.— Он взял свой бокал, однако скорее сделал вид, чем действительно отхлебнул. Затем мягко спросил: — Как ты это объяснишь?

Стен Винге откинулся на спинку кресла и в каком-то оцепенении уставился прямо перед собой. Углы губ его дергались, как будто он пытался улыбнуться. Он едва выдавил:

— Это что, полицейский допрос?

— Нет,— ответил Тирен.— Это просто одна из составных частей предварительного выяснения обстоятельств гибели Виктора Вульфа, которое я пока что — заметь, пока что,— взял на себя. Делаю я это с единственной целью — насколько это возможно, избавить наших сотрудников от неприятного общения с полицией. Я хочу выяснить как можно больше и предоставить всю эту информацию полиции, если, конечно, ее необходимо будет предоставить, но и это я сделаю лишь в той мере, насколько сам сочту это правильным и неизбежным. Каким образом я поступлю с теми фактами, которые ты мне сейчас изложил, я пока еще не знаю. Пока что я могу лишь констатировать, что ты не оправдал моих ожиданий и своего обещания по телефону отвечать на мои вопросы. Ты ведь сказал, что ответишь на все, что бы я ни спросил. Я думал, ты имел в виду, что будешь отвечать откровенно. А ты уже успел солгать.

Винге жалобно пискнул:

— Прости меня, ну, пожалуйста, прости.

Тирен холодно усмехнулся; ситуация ему явно не нравилась. Он продолжал:

— Стен. Если ты хоть на секунду вообразил, что я пытаюсь тебя на чем-то поймать, то ты ошибаешься. Для меня было бы огромным облегчением, если бы ты смог представить алиби. Между нами,— он помедлил, однако решил все же не говорить о той цепи возможных действий, которую он выстроил несколькими часами раньше, когда перед ним сидела Мадлен Кройц,— между нами, чем ты занимался с той минуты, как мы расстались наверху в кабинете Вульфа, и до того, как ты появился дома,— он хотел было удержаться, но не смог,— у мамочки в Лоншане?

Стен Винге казался абсолютно раздавленным. Он сидел, бессильно откинувшись на спинку кресла; галстук вылез из-под пиджака и висел теперь поверх его. Растопыренные бледные пальцы судорожно перебирали складки брюк на коленях. Тирен про себя констатировал, что пятен пота нет, и тут же подумал, что их наличие в данный момент вовсе и не обязательно,— и без того видно, что сидящий перед ним человек окончательно запутался в собственной лжи. Винге тяжело вздохнул и нерешительно попросил:

— Можно мне еще немного шерри?

Тирен поднялся. Винге, все так же полулежа, протянул руку с бокалом. Он снова тяжело вздохнул и заговорил, казалось, с трудом сдерживая слезы:

— Джон, я смотрел порнографический фильм. Пару месяцев назад я проходил мимо одного кинотеатра. Оказалось, что в нем показывают порнографические фильмы. До тех пор я и не знал, что здесь такие есть. Какая-то девица затащила меня в подъезд, сказав, что хочет показать мне кое-что. Я и не думал, что… а это оказался порнофильм. Я никогда раньше не обращал внимания на этот кинотеатр, поскольку на метро езжу редко… Но теперь, когда его обнаружил…

Он закрыл лицо руками. Тирен не нарушал молчания, терпеливо ожидая, пока Винге возьмет себя в руки. Наконец тот справился с собой, с глубоким вздохом вновь опустил руки на колени и ничего не выражающим взглядом посмотрел на Тирена.

— Вот и все,— произнес он.

— Почему ты принимаешь эту чепуху так близко к сердцу? — искренне удивился Тирен.

— Для человека в моем положении…— начал Винге.

— А для человека в положении Вульфа? — парировал Тирен.— Да этот небольшой скандальчик — не более чем прикосновение крыла бабочки, хотя, может, слово «прикосновение» здесь и не совсем подходит. Ты никогда не пытался взглянуть на все это под углом сравнения с бурными похождениями Вульфа?

— Но ведь я думал, что так и должно быть. Это создавало ему особый ореол.

— Нет, мой друг, тут ты не прав,— Тирен прервал его, подняв ладонь вверх,— определенному кругу он, разумеется, нравился, однако можешь быть уверен, за ним внимательно наблюдали. Еще только одна история, и со всем его дальнейшим восхождением на вершины карьеры случилось бы вот что…— Он поднял вверх указательный палец, который должен был, по-видимому, изображать зажженную спичку, и сделал вид, что задувает ее.

Винге сидел в глубокой задумчивости. Снова взяв бокал, он отхлебнул немного успокаивающего напитка.

— Я кое-что тебе покажу,— неожиданно сказал он. Отставив бокал, он изогнулся, чтобы удобнее было засунуть руку в карман пиджака, вынул оттуда записную книжку и положил на стол перед собой. Тирен сразу же узнал ее и настороженно посмотрел на Винге:

— Где ты ее взял?

Слегка помедлив, Винге собрался с духом и твердо ответил:

— Я украл ее у Виктора. Точнее, из ящика его письменного стола.

— Когда?

— В тот вечер, когда его убили.— Винге стиснул зубы, и на скулах его заиграли желваки.— После того, как ты позвонил и сказал мне, что он мертв, я приехал сюда. Ты ведь сам предложил мне.— В голосе его послышалось что-то похожее на упрек.

— Я?!

— Ты сказал, что мне самому теперь лучше знать, как поступать. А тут еще и мама начала подзуживать. Я сел на электричку и добрался до города, а потом пересел на метро. Здесь я был в половине восьмого.

— И что ты тут делал?

— Я прошел в свой кабинет, сел и стал читать. Однако с чтением у меня не клеилось — я никак не мог сосредоточиться. Как будто бы все вокруг вдруг разом изменилось. Потом я подумал об этой книжице: моя судьба была в руках Виктора — скандал, который он все время с наслаждением описывал, сопровождая его гадкими намеками и мерзкими шуточками, даже в присутствии посторонних — слава Богу, что хоть никто ни о чем не догадывался.

— Так ты, выходит, знал, что он собирает на тебя компрометирующие материалы?

Винге покачал головой и закусил губу. Зубы у него были чрезвычайно мелкие, острые, но при этом ослепительно белые.

— Не совсем так,— ответил он.— Точно я этого не знал вплоть до понедельника. В тот день я пришел к нему за кое-какими сведениями. «Возьми договор о торговле и найди там сам»,— сказал он мне. Он был страшно раздражен. Потом он вынул из ящика вот эту книжицу и прочел мне вслух несколько строчек. Это подействовало на меня, как удар кулаком в лицо. Я спросил его, чему он так радуется. Он ответил: «Радуюсь? — да нет, радоваться тут действительно нечему. Все это очень, очень плохо…» Ты, разумеется, понимаешь, что весь день после этого я был сам не свой.

Молчание длилось не больше секунды.

— Продолжай,— попросил Тирен.

— Я остался после окончания рабочего дня и дождался, пока все уйдут из отдела. Тогда я прошел в его кабинет.

— Он был не заперт?

Винге кивнул.

— Он никогда его не запирал. Говорил, что это препятствует нормальному общению и мешает уборке помещений.— В глазах его появились искорки смеха.— Продолжать? — Тирен кивнул.— Я выдвинул ящик стола, достал книжку, сел в его кресло и начал читать. Десять — пятнадцать первых страниц были полны каракулей с перечислением разных гадостей, мелочных придирок; отметил он там и пару серьезных ошибок с моей стороны, которые, впрочем, я давно уже исправил. Все это аккуратно датировано и снабжено комментариями. Были там намеки и на… на мою личную жизнь. Например, что женщины меня не интересуют. Другие гнусности, гадости, наконец, откровенная ложь. Я чувствовал, как во мне поднимается волна ненависти. Мерзость! Если бы в тот момент он был там, я бы…— Винге резко смолк, потом продолжал: — Однако его там не было. Я долго сидел, размышляя и пытаясь анализировать, зачем ему было собирать всю эту грязь обо мне и каким образом это могло повлиять на мою жизнь в будущем. Неужели он собирался меня шантажировать? Из меня самого не многое выжмешь, однако мама — она довольно состоятельна. Собраться с мыслями было довольно сложно… И вдруг мне пришло в голову: а что, если у него есть еще и другие материалы на меня? Я знал шифр его сейфа и решил посмотреть, нет ли их там. Открыв сейф, я вынул из него все содержимое и тщательно пролистал каждый документ — но ничего не нашел. Потом я положил все обратно в том же порядке, как брал, закрыл сейф и поставил замок в нулевое положение. Книжку я собрался взять с собой, чтобы завтра с утра пойти к Виктору и сказать, что выкрал ее и уничтожил. Однако передумал. Какая разница — есть эта книжка или нет? Его намерения в отношении меня стали теперь абсолютно ясны, и их осуществление было лишь вопросом времени. Я положил книжку на место и решил выиграть время, делая вид, что ничего не замечаю. Время должно было работать на меня. Быть может, Виктор в будущем допустит какие-нибудь более серьезные промахи, чем те, которые он собирался приписать мне, и я подумал, что если он завел книжку на меня, то ничто не мешает и мне завести на него такую же. С таким же успехом, как и он, я мог читать его письма и подслушивать телефонные разговоры. Дай только время, думал я, и мы посмотрим, кто сумеет ударить сильнее.

Тирен напряженно вслушивался в этот поток слов. Он заметил, как пылкий поначалу тон Винге и негодующие жесты сменились вполне здравыми, холодными рассуждениями о контрмерах. Набрав побольше воздуху в легкие, он внушительно начал:

— А ты знаешь, что из всего, с чем мне пришлось столкнуться во время этого расследования, те обстоятельства, о которых ты сейчас рассказываешь,— самые подозрительные? У тебя нет алиби. Зато есть мотив…

Он хлопнул рукой по записной книжке. Винге слабо улыбнулся.

— Да, знаю. Но, мне кажется, ты должен понимать, что будь я убийцей, едва ли я стал бы рассказывать тебе все это. Согласись, то, что я говорю,— своего рода психологическое алиби…

— Будущее покажет. А что было дальше?

— Во вторник я Виктору ничего не сказал. Пытался держать себя как обычно. Как я уже говорил, я отправился домой. И кстати, насчет алиби…— Он засунул два пальца в нагрудный карман пиджака и вытащил мятый использованный билет в кино.— Это единственное материальное алиби, которое я могу представить. Я действительно пришел домой за несколько минут до твоего звонка. А потом, когда ты сказал мне, что Виктор мертв, я понял, что у меня появился шанс избавиться от этой книжки.— Он снова потянулся к бокалу.— Да, если б не шерри, не знаю, что подвигло бы меня на эту исповедь. Сколь! — И, не дожидаясь ответа, одним глотком осушил бокал.

Тирен смотрел на черную книжицу на столе. Казалось, что она парит над его поверхностью. Когда он увидел ее у Вульфа, тот назвал ее «Бесчестные свидетельства о Винге»; он все еще помнил то отвращение, какое она тогда в нем вызвала. Если все было так, как говорил Винге, он не мог чувствовать ничего, кроме симпатии, к этому человеку, тем более что ему наверняка пришлось выдержать трудную внутреннюю борьбу с самим собой, прежде чем решиться рассказать обо всем.

— Да-да,— рассеянно сказал он, поднялся и принялся расхаживать по комнате.— Можешь взять с собой эту книжку, когда уйдешь, и сделать с нею все, что захочешь. Думаю, мне удастся обойтись без того, чтобы посвящать кого-нибудь в факт ее существования. Кстати, знаешь, а я ведь видел ее и раньше, в день убийства Вульфа. Он показал мне ее, как только ты вышел из комнаты, и рассказал, что в ней. С ее помощью он не собирался выманивать у тебя деньги. Он просто хотел поставить крест на твоей карьере. Зачем ему это было — не знаю, но кто может с уверенностью судить об антипатиях других людей? У меня, к примеру, они тоже есть. Кроме того, хочу тебе сказать — я знал, что эта книжица исчезла. Я обнаружил ее пропажу наутро после убийства и подумал, что Вульф сам уничтожил ее перед уходом из посольства. Однако, естественно, существовала и другая возможность — та, о которой ты только что мне поведал. Как ты, вероятно, понимаешь, этот рассказ создает для тебя определенные сложности, однако могу тебе признаться, что их было бы куда больше, не расскажи ты все сейчас. Конечно, если бы ты сам сразу пришел ко мне и сознался во всем, было бы значительно лучше. С другой стороны, ты едва ли мог предположить, что мне известно о существовании книжки.

Винге слушал его выпрямившись и сложив ладони так, что кончики вытянутых пальцев касались один другого. Неожиданно он сказал:

— Нота… нота… Ты напомнил мне об экспромте. Можно, теперь я напомню тебе одну деталь?

Тирен остановился. Винге продолжал:

— Помнишь, Виктор достал один документ и начал его листать?

Тирен кивнул:

— Да, это был меморандум одной фирмы — «Дейта Синхроник». Так что же?

— Этого документа не было в сейфе в понедельник вечером. Ведь выносить из посольства документы с грифом «секретно» строго воспрещается, не так ли? Я размышлял над этим в кино, и совершенно уверен, что данный документ не поступал в посольство в течение вторника, иначе он бы должен был быть зафиксирован в журнале входящих бумаг, а такая запись там отсутствует.

— И что из этого следует?

Винге иронично улыбнулся.

— Теперь, конечно, это уже не важно, но в моей книжке о Викторе есть запись: «В. В. в ночь на вторник 13 октября вынул из своего служебного сейфа секретный документ, который, вероятно, хранит у себя на квартире».

Он встал, вытянул вперед маленькую ручку и с неожиданной силой сжал протянутую в ответ руку Тирена.

— Спасибо тебе, Джон,— сказал он.— Хорошо, что все уже позади. Если у тебя возникнут еще какие-нибудь вопросы, я буду у себя в кабинете до половины седьмого.

12

Четверг, 15 октября, 16.30

Когда дверь за ним закрылась, Тирен вернулся в угол для посетителей, налил полбокала шерри и опустился в кресло. После разговоров с Анной-Беллой и Винге в голове у него был настоящий сумбур из фактов, личных впечатлений, оставшихся без ответов вопросов, каких-то пошлых банальностей,— в общем, пестрая каша. Теперь предстояло отделить зерна от плевел, хотя сейчас эта задача и казалась почти невыполнимой. Он подумал, что самое главное — взаимосвязь событий — все еще остается покрытой дымкой неизвестности. Это касалось в равной мере и утонувшего рекламного агента, которым занималась Анна-Белла, и трагической гибели Вульфа. События происходили почти одновременно; на сцене появлялись практически одни и те же актеры, играющие свои роли в разных явлениях одного спектакля, а то, к какой сюжетной линии относилась та или иная их реплика или же кому она предназначалась, было покрыто непроницаемой завесой; таким образом, получалось нечто вроде театрального действа, причем лишенного логической режиссуры. По крайней мере, сейчас ему так казалось. Он попытался было ухватиться за отдельные детали и использовать их в качестве отправной точки. К примеру, Винге с этой книжкой и его признанием, что он ее выкрал. Как факт, это было вполне очевидно, однако и он мог быть истолкован по-разному, в зависимости от контекста. Если все обстояло так, как он сам это преподносит, то это событие вполне могло быть и самостоятельным, не имеющим никакого отношения к делу. Наблюдения Анны-Беллы в отношении того человека перед ее окнами также вполне могли оказаться совершенно посторонним явлением, однако то, что она столкнулась с этим парнем сегодня, было уже чем-то большим, чем простое совпадение, тем более что это как-то связано с конфискацией черного портфеля — причем как раз в тот момент, когда был объявлен розыск точно такого же. Однако ясность в этот вопрос мог внести только Бурье.

Тирену показалось, что впереди забрезжила полоска неясного света; он напрягся и попытался сосредоточиться. Человек с портфелем стоял под окнами посольства во вторник, однако это было задолго до того, как Вульф возле цветочного магазина хватился своего портфеля. У Тирена даже засосало под ложечкой. Таким образом, или в руках у данного мужчины был другой портфель, или же Вульф лишился своего еще до того момента, который Тирен имел сейчас в виду. В последнем случае портфель, по-видимому, также полностью утрачивал свою значимость.

Погруженный в эти мысли, он потянулся за бокалом и отхлебнул вино. Интуиция подсказывала ему, что где-то здесь должен быть просвет — но где и какой? Он попытался мысленно прокрутить все то, что мадам Ляпуш говорила ему насчет портфеля. Затем он так же тщательно припомнил сведения, сообщенные ему Винге, и в конце концов, сравнив их, пришел к выводу, что в случае с портфелем ему недостает весьма важного звена, которое изначально присутствует во втором рассказе. Винге заметил, что меморандум «Дейта Синхроник» пропал еще в понедельник вечером; мотив, по которому он обратил на это внимание, был, можно сказать, эгоистическим и представлял интерес только для него самого. Если портфель был украден, потерян или исчез каким-либо другим образом и меморандум в это время находился в нем, то тогда на сцене вполне мог появиться человек с портфелем. Тирен даже присвистнул; мысли продолжали работать. Однако поведение Вульфа, описанное мадам Ляпуш, опровергало это умозаключение. Вульф вернулся в магазин и спросил о своем портфеле. Он осмотрел улицу, как будто пытаясь обнаружить того, кто мог его украсть. Почему он так поступил?

Снова здесь возможны две альтернативы. Или же Вульф считал, что портфель в машине,— и тогда он должен был наверное знать это, когда давал Мадлен ключи. Или — что было также возможно — он ломал комедию, чтобы создалось впечатление, что портфель был у него с собой, когда он покидал посольство. Какая из этих возможностей наиболее правдоподобна? Предположим, портфель с лежащими в нем секретными документами пропал у него еще в понедельник — тогда всплывает тот факт, что он взял их с собой из служебного сейфа,— он обнаруживает пропажу, проклинает свою небрежность, прекрасно зная, какие ему грозят неприятности и как сложно будет из них выпутаться. И тут он решает: не стоит ли скрыть все это, протянуть один день? Даже и тогда то, что он взял с собой домой секретный документ, будет считаться грубым нарушением, но в этом случае у него будет смягчающее вину обстоятельство, ибо вечером того дня он должен был встретиться с владельцами меморандума. Это могло послужить хоть каким-то оправданием. Тогда, значит, он ломал комедию и в другом случае. Тот документ, который он вынул и которым размахивал, читая свою пародию на монолог Сирано по поводу «ноты», был не более чем блеф. Однако, блефуя, он мог достичь своей цели, утверждая потом, что меморандум был у него с собой, когда он в этот вечер отправился домой.

Тирен почувствовал что-то похожее на удовлетворение,— наконец-то в этом деле забрезжили контуры логичных действий. Другая версия — то, что Мадлен ездила на машине, когда портфель все еще был там,— развеивалась как дым. Никакого портфеля она не видела. Каким бы беспечным Вульф ни был — он никогда бы не оставил секретные документы в машине. Тирен вздохнул с облегчением. Несмотря ни на что, ему все же удалось найти путеводную нить в этом запутанном лабиринте. Итак, установлено: уже в понедельник портфеля с лежащим в нем меморандумом у Вульфа не было. Но в таком случае сразу же возникает вопрос: для чего ему было присваивать — именно это слово пришло на ум Тирену — секретный документ в понедельник? Если он собирался во время приема передать его представителям «Дейта Синхроник», то это было лишено всякого смысла.

Некоторое время он напряженно размышлял. Потом встал, подошел к сейфу, набрал нужную комбинацию цифр и открыл его. Достав ежедневник Вульфа, он вновь вернулся в кресло, полистал книжицу и нашел интересовавшую его страницу. Понедельник. Как только он ее открыл, он сразу же вспомнил странную запись: «Георг V». Без указания времени, без каких-либо комментариев. Собирался ли Вульф вернуть меморандум еще в понедельник? Быть может, действительно существовала такая договоренность? Или же кто-то позвонил и попросил его об этом? Тирен задумался. Было много разных «за» и «против». Меморандум вполне мог понадобиться членам делегации накануне вечернего приема у Вульфа. Но, с другой стороны, Патрик К.— Тирен поймал себя на том, что уже стал называть шефа рекламной службы так, как звали его товарищи,— обратился к нему, Тирену, с просьбой вернуть документ именно во время приема, и ему еще пришлось, помнится, объяснять, каким образом принято совершать подобные процедуры. Патрик К. остался, по-видимому, полностью удовлетворенным разъяснениями. А если уж Патрик К. ни о чем не подозревал, то тогда — Тирен был в этом абсолютно убежден — и никто другой из членов делегации не знал большего. Раз так — то что тогда означает запись «Георг V»?

Тирен сложил кончики пальцев. Никто из делегации лично не встречался с Вульфом — в этом он был уверен. В начале вечера все они приняли за Вульфа его самого — Тирена. Однако не следовало сбрасывать со счетов еще одну фигуру — человека, который не сумел принять участия в приеме, поскольку ему в этом помешали,— Тирен криво улыбнулся собственной мрачной формулировке. Петер Лунд. Договорились ли Вульф и Лунд о встрече в отеле? Может, Лунд позвонил в посольство, переговорил с Вульфом и попросил его привезти меморандум? Действовал ли он подобным образом по чьему-либо поручению или же по собственной инициативе? То, что подобное задание могло исходить от кого-то из членов делегации, было, по всей видимости, исключено. Значит, по собственной инициативе? К сожалению, лишь Господь Бог, он сам и Виктор Вульф могли ответить на этот вопрос; в данный момент все они в равной мере были недостижимы.

Тирен снова углубился в размышления. Нельзя ли тем не менее все же докопаться до истины? Нет ли каких-либо обстоятельств, которые могут помочь каким-либо образом пролить на нее свет? Если Вульф не сделал никакой пометки относительно времени, то, быть может, час встречи сам по себе был не так важен? Они вполне могли договориться о встрече, например, «где-нибудь во второй половине дня». Хорошо, будем исходить из этого. Это означало бы, что Лунд не собирался уходить из отеля всю вторую половину дня. Однако в ячейке для ключей Лунда ожидало послание. Ему оно предназначалось или нет — в данном случае особой роли не играет. Здесь важен сам факт того, что оно ждало Лунда, а следовательно, его самого в отеле не было в тот момент, когда записку принесли, иначе бы ее сразу же доставили в номер, как это заведено во всех приличных отелях мира. Портье, увидев, что ключ на месте, понял, что человека, которому адресовалось послание, в гостинице в данный момент нет, и поэтому положил его в ячейку, чтобы передать ему в тот момент, когда он обратится за ключом. Тирен вдруг вспомнил, что члены делегации перед отъездом в аэропорт именно так и описали ему ситуацию. Он удовлетворенно кивнул и подумал, что, таким образом, можно констатировать — во второй половине дня Лунда в отеле не было. Итак, следовательно, Вульф не собирался встречаться ни с кем из шведской делегации. С кем же тогда?

Тирен резко выпрямился. Внезапно ему пришло в голову, что существует еще одна неожиданная версия. Прежде он исходил из того, что Вульф лишился секретного документа по собственной халатности, неосторожности или легкомыслию и с целью скрыть это попытался подстроить все таким образом, чтобы снять с себя хотя бы часть вины за его пропажу. Однако причина могла быть и иной. Существовали и другие возможности. Вульф мог продать меморандум. Многие фирмы дорого дали бы за право ознакомиться с его содержанием. Далее. Вульфа могли — и вероятность этого казалась Тирену еще большей — шантажировать и вынудить откупиться этим меморандумом. Чем больше он размышлял над этим, тем последний вариант казался ему наиболее вероятным. Начальство уже давно косо посматривало в сторону этого дипломата. В последнее время ему часто давали понять, что еще один скандал — и он может поставить крест на своей карьере. Быть может, ему угрожали? Не была ли та атмосфера благодушной расслабленности, которую он застал в комнате Вульфа во вторник, своего рода реакцией, облегчением, которое испытал хозяин кабинета, уладив все проблемы?

Если дело обстояло именно так, то тогда скорее всего запись о «Георге V» означала, что он должен был доставить туда меморандум в любое удобное для него время дня. По всей видимости, трудно было заранее определить, в какой момент и каким образом безопасней всего было произвести передачу документа. Но кто же в таком случае получатель? Тирен интуитивно чувствовал, что такой человек существует, и не мог не связывать факт его существования с тем человеком, который проявлял такой интерес к Петеру Лунду, что именно это, должно быть, и привело того к гибели. Человек с ожогом. Выходит, Вульф приехал в отель, встретился с человеком с ожогом, передал меморандум и что-то получил от него взамен? Разумеется, все могло быть именно так, но могло и не быть. Вероятно, Вульф и его партнер договорились о каком-то условном сигнале, означавшем, что все готово. И Вульф должен был оставить об этом записку. Тирен вспомнил рассказ расшитого галунами швейцара о том, как человек, подъехавший к отелю в такси, опустил стекло машины и передал письмо, которое по роковому недоразумению из-за неправильно расслышанного номера попало не в ту ячейку. Описание этого человека было достаточно расплывчатым, однако оно вполне могло подходить и к Вульфу, впрочем, как и к любому другому человеку. То, что он при этом говорил по-английски, вполне могло быть вызвано соображениями конспирации и свидетельствовало о том, что этот визит пытались тщательно скрыть.

Тирен встал и, подойдя к телефону, набрал номер Мадлен. Голос у нее был бойкий и доброжелательный, как всегда, даже если телефонный звонок заставал ее врасплох за формулированием заключительных строк делового письма. Он спросил:

— Ты не могла бы вспомнить, Вульф в понедельник все время находился в посольстве — не было никаких неожиданных отлучек, отъездов в город?

Она немного подумала.

— Не знаю. Мне, конечно, стыдно, но у меня вечером была назначена встреча с моим парикмахером. Это случается всего раз в квартал, и, как правило, я всегда свои уходы отрабатываю.

— Ладно.— Он положил трубку и, подумав, набрал номер Винге.

— Стен, ты не помнишь, в понедельник Вульф весь день был здесь или же ему надо было зачем-то в город?

Винге задумался, потом ответил:

— Он куда-то отлучался ненадолго около двух часов — сразу после обеда. Вернулся он, когда не было еще трех.

Тирен повесил трубку. Он открыл телефонный справочник, ту его часть, где были сведения о магазинах, полистал, нашел раздел «Цветочные магазины» и сразу увидел среди них «Цветы Ляпуш». Набрав номер, он тотчас же услышал ответ. Он начал:

— Мадам, это мсье Тирен, мы с вами уже сегодня виделись.

— Ах, да, да.

— Вы не помните, мсье Вульф не брал свою машину в понедельник часа в два — в три? — Он смущенно рассмеялся.— Ведь вы, насколько я могу судить, были, так сказать, персональным стражем его стоянки.

Она засмеялась в ответ.

— В понедельник? — переспросила она.— Нет, не думаю. Он, как правило, не пользовался машиной днем. Иначе я, конечно же, обратила бы на это внимание.

Тирен задумчиво опустил трубку. Похоже, что-то ему все же удалось выяснить, однако, с другой стороны, он не представлял себе, что это может ему дать. Ведь в конечном итоге ни портфель, ни меморандум, по-видимому, не имеют прямого отношения к главной проблеме — кто и почему убил Виктора Вульфа? То, что они пропали еще в понедельник, похоже, делало их связь с убийством еще более призрачной. И все же. Он сумел нащупать точки соприкосновения между судьбами Лунда и Вульфа, и странно было бы, если бы это объяснялось простой игрой случая.

Тирен чувствовал себя необычайно возбужденным. Мысль работала стремительно. Он решил позвонить Бурье. Как обычно, тот сразу же снял трубку:

— Бурье слушает.

— Это Тирен. У меня есть идея. Я бы хотел встретиться и кое-что уточнить.

Комиссар рассмеялся, не скрывая своего удовольствия.

— Я как раз собирался звонить тебе. Мы нашли портфель. И взяли человека, у которого он был. Как видишь, мы работаем.

Тирен рассмеялся в тон ему, зная, что, наверное, это звучит слегка самонадеянно. Он сказал:

— Да-да, я так и думал, что вы его нашли. Так когда же мы сможем поговорить?

Комиссар буркнул:

— Завтра. Приезжай ко мне сюда к одиннадцати.— И предостерегающе прибавил: — Однако на чудо не надейся. До ясности тут еще далеко.

Тирен вышел из посольства в половине шестого; пятью минутами позже он отъехал от стоянки. Он уже предвкушал, какой переполох в семье вызовет его раннее возвращение домой — за полчаса до ужина. Ежедневные задержки на работе вошли у него в привычку; привыкли к ним и дома. Точно он, конечно, не мог знать, однако предвидел, что ранний приход может помешать урокам, готовке, работе в саду или еще чему-то в этом роде. Он не спешил, спокойно влился в транспортный поток, перестроился в правый ряд и двигался не торопясь, не делая никаких попыток обгонять едущие впереди него машины. Взгляд его случайно скользнул по дорожному указателю с надписью «Шату», и внезапно он решил заехать поговорить с Эльзой Вульф. Ехал он практически наобум. Ее вполне могло не оказаться дома, или же, наоборот, у нее мог кто-то быть как раз в данный момент; вполне возможно было также, что его неожиданное появление будет ей неприятно. Тем не менее он решил испытать судьбу. Свернув на нужную улицу, он обогнул дом, намереваясь въехать во двор со стороны гаража. Но массивные ворота оказались заперты. Таким путем на виллу было не попасть; ему пришлось вернуться и поставить машину у главного входа.

Увидев его в дверях, Эльза была явно удивлена, однако, казалось, довольна.

— Я не вовремя?

Она покачала головой и улыбнулась:

— Вовсе нет. Входи — я как раз приготовила коктейль.

Пока она доставала из бара стаканы и орешки, он с сочувствием рассматривал ее. На ней было простое черное платье. На шее, как и на приеме во вторник, единственное украшение — нитка жемчуга; высокая прическа оставляла открытой точеную белую шею. Поставив на стол серебряный поднос с напитками, она села.

— Ты по делу? — осведомилась она.

— Честно говоря, нет. Могу я тебе чем-нибудь помочь?

— Нет…— Она слабо улыбнулась.— Все в порядке. Дети приезжают в субботу. Для них это, конечно, тоже большой удар, однако мы постараемся справиться…

Тирен никогда не задумывался, есть ли у Вульфов дети, да и сам Виктор ничего не рассказывал о своей семье. Она, вероятно, это поняла.

— Дочь изучает лингвистику в Стокгольмском университете, а Аллан, сын, на военной службе — готовится стать офицером.— Она сменила тему: — Посольство все взяло на себя, Джон. Похороны — в воскресенье в Шведской церкви; потом будет небольшой официальный прием для представителей дипломатического корпуса, потом… в общем, я пока еще не знаю. Все так быстро и так запутано… Я очень благодарна, что все заботятся обо мне, помогают…

— А ты сама? Думаешь остаться во Франции?

— Нет, конечно же нет. Продам дом и вернусь в Швецию. Что мне здесь делать — предаваться тягостным воспоминаниям? — Она горько усмехнулась.

— Понимаю.

— Понимаешь? Да уж, счастливыми эти годы во Франции никак не назовешь. Честно говоря, такой конец где-то даже закономерен. Не в отношении Виктора, нет,— я имею в виду себя.— Она тяжело вздохнула и с коротким натянутым смешком выпрямилась в кресле.— Ну, ладно, хватит глупостей. Сколь! Очень мило с твоей стороны, что ты заехал.— Внезапно лицо ее мучительно скривилось; следующие слова она произнесла медленно и с расстановкой: — А вот то, что ты прислал сюда полицию,— нехорошо с твоей стороны.

— Неужели они посмели быть невежливыми? — Он попытался дать ей понять, что всецело на ее стороне.

— В общем-то нет. Однако комиссар — Леруж — довольно бесцеремонен. Он, по сути, учинил здесь полный обыск. Изъявил желание заглянуть в ящики письменного стола, в шкафы…

Тирен привстал со стула, собираясь, по-видимому, что-то возразить, но она остановила его движением руки и продолжала:

— Я не возражала. С тех пор как ты позвонил и сказал, что им надо оказать содействие, я решила — пусть делают все, что хотят. К сожалению, к тому, что я рассказала тебе в тот вечер по телефону, мне нечего было им добавить. Раз за разом я все снова и снова рылась в памяти, пытаясь вспомнить, не упустила ли какой-либо важной детали. Вроде бы нет. Это я также дала понять Леружу. Но он не довольствовался рассказом. Он хотел, чтобы я ему все показала. Мне пришлось продемонстрировать ему практически полностью, как развивались события с того момента, как Виктор въехал в ворота. Я должна была встать у окна и помахать рукой, а Леруж в это время вышел к дверям гаража, чтобы проверить, как он выразился, «могло ли это быть так». Потом я должна была раз за разом подходить к гаражу, показывать, как я его открыла, как заглянула в машину, как обошла весь участок в поисках Виктора, как, наконец, вернувшись в гараж, открыла багажник и обнаружила его. Далее, я должна была продемонстрировать, как реагировала, как достала цветы, как перенесла наверх коробку с вином,— и все это по нескольку раз. Мне показалось, он не верит, что у меня хватило сил справиться с коробкой, что он считает, будто у меня был сообщник, который мне помогал. Да, точно, именно такое ощущение у меня и было, что он считает меня преступницей. Ах, Джон, ты даже представить себе не можешь, как это тяжело — раз за разом повторять одно и то же, когда они — ты наверняка знаешь, как это звучит на их полицейском жаргоне,— тебя пасут. Да, что и говорить, слово меткое — чувствуешь себя так, как будто тебя водят на поводке. И постоянно унижают. Да-да, именно унижают. Сначала тебя просто просят показать, потом заставляют повторять раз за разом; наконец это становится чем-то вроде дрессировки. Просто невозможно выдержать. А когда что-то выходит не так, как в прошлый раз, в глазах у них сразу же загорается подозрение, тон становится многозначительным, начинаются разные намеки. Это просто ужасно.

Она говорила все громче и громче, видно было, что с каждой минутой ей все труднее сдерживать себя, и вот наконец ее прорвало. Она закусила губу, спрятала лицо в ладонях и всхлипнула. Заикаясь, она выдавила сквозь слезы:

— Они… они, наверное, считают… что я… что я…

— Тише, дорогая, не надо, успокойся.— Он погладил ее по волосам.— Ты же знаешь, это их работа. Не надо, не думай об этом. Да и кроме того, уверяю тебя, ты ошибаешься.

Он почувствовал, что она пытается взять себя в руки. Наконец она подняла голову. Вынув из нагрудного кармана носовой платок, он протянул его ей. С благодарной улыбкой она взяла его и вытерла слезы.

— Да-да, конечно,— извиняющимся тоном сказала она.— Но все это было так странно. Реальное выглядело нереальным и наоборот. Он даже задавал мне вопросы типа: «Изучали ли вы когда-нибудь анатомию?», «Были ли вы несчастливы в браке?», «Не подозревали ли вы, что муж вам изменяет?».— Эльза Вульф горько усмехнулась.— «Изменяет». Как будто весь Париж этого не знал. Чего он у меня даже не пытался узнать, так это ревновала ли я его.

— А ты ревновала? — Вопрос вырвался у Тирена прежде, чем он успел сообразить, что задавать его вовсе не следовало, однако она, казалось, даже не заметила его нетактичности.

— Не знаю. Когда-то я действительно его ревновала, но со временем… Это случалось так часто и казалось таким неизбежным. Невозможно все время жить с чувством, что тебя обманывают, или, если хочешь, унижают,— и так каждый день, год за годом.

— Понятно.— Еще один нескромный вопрос так и вертелся у него на языке, но на этот раз он сумел сдержаться, тем более что она и сама уже начала на него отвечать.

— Наш брак не был несчастливым, скорее, каким-то нейтральным, что ли? Он часто дарил мне подарки — красивые платья, разные драгоценности. Хотя деньги, на которые он все это покупал, и были нашими общими, но я ценила эти знаки внимания; кроме того, мы могли себе позволить эти небольшие расходы. Сама я изо всех сил пыталась играть свою роль как можно лучше.

— Свою роль?

Она кивнула и криво улыбнулась:

— Роль жены дипломата. Представительной хозяйки. Счастливой — или, по крайней мере, не такой уж несчастной — супруги. Глядящей сквозь пальцы на все эти его мелкие приключения, относящейся с пониманием к разным непреодолимым соблазнам. Развод? Никогда в жизни. Ты спросишь, почему? Да ведь когда человек в расцвете своей карьеры, о нем всегда много болтают.— Она внезапно умолкла, решив, по-видимому, сменить тему: — Сегодня ко мне приходила Магда Винге. Так вот, кстати, о карьере. Она пришла выразить мне свои соболезнования. За все то время, что мы здесь, я видела ее сегодня в третий или четвертый раз, и, естественно, мы не настолько близко знаем друг друга, чтобы это было поводом приезжать сюда, да к тому же еще и на такси.

— Тебе ее визит пришелся не по душе?

— Надеюсь, она этого не заметила. Тем не менее он действительно мне неприятен. Она все время болтала, какие перспективы открываются теперь для ее сына.— Эльза усмехнулась.— Виктор иногда говорил, что если кто и шагает быстро, то это — Стен Винге. Я повторила это его мамаше, однако не сказала, что при этом он всегда добавлял: «Но не в гору, а под гору». Да, между прочим, перед уходом она сделала мне подарок. Вон там, у окна, видишь? Кролик из воска. Красивый, верно? Я специально поставила его так, чтобы на него падал свет.

Она засмеялась с многозначительным видом, наполнила свой бокал и вопросительно взглянула на него. Тирен сделал отрицательный жест.

— Вот от стакана воды я бы не отказался,— сказал он.

Она встала и направилась на кухню; он последовал за нею, чувствуя, что она именно этого ждет от него. Она была в каком-то нервном возбуждении и говорила не умолкая. Пока Эльза доставала бутылку воды, стакан и наливала, он подошел к окну и взглянул на гараж. По-видимому, именно здесь она и стояла, когда увидела приехавшего домой Виктора. Он обратил внимание, что кран в раковине подтекает еще сильнее, чем в прошлый раз, когда он во время приема помогал ей здесь откупоривать бутылки. Он сказал:

— Что, кран все еще течет? Тебе бы надо вызвать кого-нибудь, чтобы сменили прокладку.

— Прокладка-то новая — нужно только потуже подтянуть гайку.

Как-то так получилось, что, говоря об этих чисто житейских мелочах, оба они внезапно почувствовали облегчение. Она продолжала:

— Уж не помню, сколько раз я приставала к Виктору, чтобы он ее наконец закрепил,— и все впустую.

— Пассатижи у тебя есть? За пять секунд все сделаю. Или хотя бы разводной ключ?

Она задумалась.

— Инструменты внизу в машине,— неожиданно сухо сказала она; настроение у нее опять заметно упало.— У меня нет ни малейшего желания снова туда идти. Но если хочешь, можешь спуститься и взять. Буду тебе весьма признательна, если эта проклятая капель наконец прекратится. Инструменты в…

— Я знаю,— торопливо прервал он.— У меня у самого «вольво». Где ключи?

Она подошла к крючку в стене, сняла с него связку и протянула Тирену.

— Большой — от ворот гаража,— пояснила она.— А дальше, надеюсь, ты и сам разберешься. Если захочешь включить свет — выключатель слева от входа.

Когда Тирен был здесь во вторник вечером, он толком и не осмотрел гараж. Тогда было темно, много народа, да и предлога как-то не было. Поэтому, когда он теперь подходил к низкому широкому строению, почти полностью скрытому кустами и деревьями — свободными оставались лишь ворота,— неприятное чувство, возникшее у него по мере приближения к месту преступления, смешивалось с жгучим любопытством. Гараж был расположен слева от дома в нескольких метрах от высокой, почти в рост человека, живой изгороди.

Он вставил в замок ключ и повернул. Дверь мягко отъехала вправо; вероятно, здесь было применено какое-то новое автоматическое устройство — раньше он такого не встречал. Машина стояла в нескольких метрах от входа. Между ней и стеной оставалось достаточно места, чтобы можно было открыть дверцу, не рискуя стукнуть ее о стену. Все остальное пространство гаража использовалось, по-видимому, в качестве кладовой. Тут была сложена садовая мебель, гамак, стояли два высоких шкафа, несколько больших — от пола до потолка — древесностружечных плит. Включив свет, Тирен шагнул внутрь. Справа, в глубине, он заметил узкую дверцу, которая вела, вероятно, прямо в сад.

Открыв багажник, он попытался представить себе, как бы реагировал он сам, если бы увидел там бездыханного человека с ножом в шее. Неприятное чувство, охватившее его при этой мысли, было настолько сильным, что он даже не сразу смог заставить себя прикоснуться к стоявшему в багажнике ящику с инструментами, однако в конце концов открыл его и достал разводной ключ. Несчастная женщина, подумалось ему. Независимо от того, какие чувства питала она к мужу, шок, который она должна была испытать от своей ужасной находки, был, по-видимому, оглушающим. Действительно, реакция могла быть самой неожиданной. Сейчас он окончательно убедился в этом. Гася свет, он увидел рядом с выключателем красную кнопку с надписью «Заперто». Сообразив, что это автоматический замок, он нажал на нее и увидел, что двери начали мягко закрываться.

Эльза ждала его на кухне; действительно, как он и обещал, подкрутить головку крана и остановить течь оказалось минутным делом.

— Спасибо,— поблагодарила она.— Все же на пару кубометров меньше в счете на следующий месяц. Когда буду платить, непременно вспомню тебя.

Выезжая из ворот, он бросил взгляд на часы и отметил, что дома он будет в обычное время; таким образом, никому не придется ломать свои привычки.

13

Четверг, 15 октября, 23.10

Улоф обогнул квартал и, сворачивая в переулок, оглянулся и настороженно осмотрел улицу. Все было спокойно. Не было видно ни души; свет редких фонарей, развешанных у фасадов домов по обе стороны улицы, отражался в стеклах припаркованных у края тротуара машин. Большинство окон уже погасло. Ставни на многих были закрыты, и косые тени фонарей причудливо переплетались на черных их прямоугольниках. Те же, в которых свет все еще горел, походили на желтовато-белые зеркала, в которых отражались стоящие напротив здания. В переулке было темно и довольно прохладно, однако во дворе, где подогретые за день солнцем булыжники все еще излучали тепло, царила духота. Осмотревшись, он прошел к своему подъезду. Тяжелые ворота в арке, соединяющей двор с улицей, были заперты и высились подобно огромной черной стене — своего рода надежная защита, скрывающая двор от гораздо более оживленной главной улицы квартала. Оттуда доносился шум транспорта, смех прохожих, тарахтение мотоциклов, сирены «скорой помощи». Достав из заднего кармана ключи, он открыл дверь подъезда. Он собрался было постучаться к консьержке, однако в этот самый момент окошечко само распахнулось ему навстречу, как будто она знала, что в подъезд вошел именно он. В каморке за ее спиной горел яркий свет, и появившееся в окошечке круглое лицо отбрасывало большую тень на противоположную стену.

— Путь свободен,— тихо сказала она.— Они уже несколько часов как ушли и с тех пор не показывались. Теперь можете спокойно подняться и взять все, что вам нужно.— Она немного помолчала.— Ночевать вы, наверное, не будете?

— Я не могу оставаться здесь,— также тихо ответил •н.— Ужасно неприятно, что из-за меня взяли приятеля.

— Но куда же вы пойдете? — Голос ее звучал встревоженно и озабоченно.— Может, к какой-нибудь девушке? Это было бы безопаснее всего.

Он улыбнулся:

— К какой? Ничего, не беспокойтесь. На улице теперь хорошо, тепло. Я смогу переночевать где угодно, а как только для меня все уладят, сразу же уеду отсюда.

Чувствовалось, что в ней проснулось любопытство:

— И кто же это за вас все уладит?

— Посольство,— ответил он.— Я уже звонил туда — все устроилось: в бумагах нет ничего порочащего меня. Ну ладно, я побежал.

— А я пока пригляжу за подъездом,— пообещала она.— Надеюсь, вы дадите пожать вам руку на прощанье.

Он рассмеялся, ощутив прилив теплого благодарного чувства и рассчитывая, что она это заметит. Потом ловко мягкими, беззвучными прыжками, почти не касаясь ступеней, поспешил наверх. Ему даже не пришлось зажигать свет на лестнице — пролеты ярко освещала светившая в окна луна. На четвертом этаже справляли, по-видимому, какой-то праздник: из-за двери доносился рев музыки вперемежку со смехом и криками гостей, которых, казалось, нисколько не заботило, что время уже идет к полуночи, а завтрашний день у большинства жильцов — рабочий. «Только не у меня»,— подумал он. Он не хотел рисковать, снова идя трудиться на прежнее место, а деньги, заработанные сегодня, по его расчетам, вполне можно было растянуть до тех пор, пока все уладится. Ведь в конце концов все должно было уладиться.

Поднявшись на самый верхний этаж, площадка которого освещалась горящими под крышей фонарями, Улоф неслышным кошачьим шагом прокрался по коридору к своей двери и полез было в карман за ключами, как вдруг заметил, что она слегка приоткрыта. Он замер, чувствуя яростные удары сердца. Некоторое время он неподвижно стоял, вслушиваясь, однако, кроме доносившегося снизу шума и музыки и легкого потрескивания нагретой за день и теперь остывающей крыши, ничего не было слышно. Наконец, решившись, он вошел и включил свет. Все в порядке. Он облегченно вздохнул. Кровать Жан-Поля так и стояла неубранной; все в комнате говорило о том, что здесь был обыск. Жан-Поля скорее всего, так и не отпустили. Вероятно, каким-то образом узнали, что он прячет Улофа у себя. Но тогда совершенно непонятно, при чем здесь портфель? Жан-Поль вроде бы говорил, что его дала ему мать. Может, правда, а может, и нет.

Как он и обещал консьержке, Улоф сразу же после разговора с ней отправился на Северный вокзал, чтобы разыскать мадам Меру. Это оказалось совсем не сложно. Как цербер сидела она на своем посту перед фарфоровой тарелочкой для сбора денег. Безукоризненное голубое платье подчеркивало ее пышные формы. Каждый из покидающих заведение посетителей ощущал на себе ее повелительный взгляд, и тут же франк звякал о тарелку. Войдя, он направился прямо к ней и тихо сказал:

— Мадам, Жан-Поль арестован. Около часа назад пришла полиция и его увели. Может быть, вам каким-то образом удастся все уладить? Подробностей я не знаю. Я только видел, как его уводили.

— А откуда вы знаете Жан-Поля? — подозрительно спросила она.

— Я у него жил несколько дней. Мы приятели…

Она заметно смягчилась и улыбнулась ему.

— Хоть Жан-Поль иногда и ведет себя не совсем хорошо,— сказала она,— но это еще не повод, чтобы так вот приходить и забирать моего сына. Спасибо, что предупредили меня.

Он уже было повернулся, чтобы уйти, но она неожиданно сунула руку в карман платья и извлекла оттуда какую-то монету.

— Не могли бы вы разменять ее мне,— спросила она, лукаво улыбаясь.— Ведь вы же швед, да? — Вопрос явно застал его врасплох.

— С чего вы это взяли, мадам?

— О-о, не думаете же вы, что у Жан-Поля есть от меня какие-нибудь тайны? Ну так что, разменяете? — Он взял монету. Это были пять шведских крон.

— Да-да.— Он вытащил из кармана горсть мелочи, порылся в ней и, выудив пять франков, положил их на тарелку.

— Это вам за труды,— сказала она, отделила один франк и подвинула ему обратно.

Когда он отошел, пятикроновая монета все еще была зажата у него между большим и указательным пальцами. Он усмехнулся:

«А что, видно, щедрый клиент ей попался. Пять франков — за такую мелочь».

Он сунул монету в карман, свернул к станции и смешался с людским потоком.

Сейчас он подумал, что забыл тогда сказать матери Жан-Поля о портфеле. Может, она сама догадалась? Пожав плечами, он прошел на кухню. Открытые двери шкафов, выдвинутые ящики и пара раздавленных коробок на полу свидетельствовали о том, что и здесь они порядком поработали. Полный дурных предчувствий, он опустился на колени, пошарил в углу посудного шкафа, достал ржавую кастрюлю и снял крышку. Кастрюля была пуста.

— Проклятье,— пробормотал он.— Все-таки они его нашли.

Первое, что он сделал, поселившись у Жан-Поля, это нашел тайник для своего пистолета. Пистолет был тайной даже для Жан-Поля. Это было единственное, что он прихватил с собой, когда сбежал из Легиона, считая, что без него обойтись просто не сможет. Автомат, пару гранат и флягу он не стал брать. Вся эта амуниция сразу выдала бы в нем дезертира, а спрятать их не было никакой возможности. Планшет и нож он сменял на большой теплый свитер уже через несколько часов после побега. Тогда только начало смеркаться. Человек, с которым он менялся, равнодушно посмотрел как будто сквозь него, взял вещи и стащил с себя свитер. Так и не сказав ни слова, он нырнул в кювет и исчез, а Улоф тем временем сунул пистолет за пояс, одернул на себе свитер и пошел дальше. Дюжина патронов, как всегда, оттягивала нагрудный карман.

Задвинув кастрюлю обратно, он встал. Само по себе оружие ему было уже, пожалуй, не нужно, однако то, что полиция обнаружила его, конечно, весьма неприятно. И в особенности для Жан-Поля. Интересно, как он выкручивался, когда пистолет нашли. Разумеется, если ему об этом что-то известно. Ведь могло быть и так, что его увели еще до того, как сделали находку. Может, его нашли те полицейские, что оставались в квартире. Однако какую это играет роль? Просто еще одна небольшая отсрочка.

Потушив свет на кухне, он вернулся в комнату. На журнальном столике у кресел были разбросаны карты. Вот, значит, как они коротали время, поджидая его. В углу дивана валялась смятая газета — та самая, которую он подобрал накануне в коридоре, где сообщалось об утонувшем шведе. Внезапно он застыл, пораженный догадкой.

— Женни,— прошептал он.— Так, значит, это ты? — Так же, как и Жан-Полю двенадцатью часами раньше, ему вдруг все стало ясно. Он стиснул зубы, зажмурился, сжал кулаки и постучал ими один об другой. Да, должно быть, это она. Но при чем здесь тогда портфель? Почему? И зачем этот тщательный обыск? Ведь они же знали, что он скрывается здесь,— за этим и пришли. Женни, Женни. Проклятый Жан-Поль! И зачем только он рассказал ей о нем. Ему надо убираться отсюда, и как можно скорее. За домом скорее всего установлено наблюдение; да они, наверное, только того и ждали, что он придет,— сейчас они ворвутся сюда и сцапают его, как лисицу в капкане.

Одним прыжком он подскочил к двери и погасил свет. Хотя оба окна и выходят на крышу, однако крыша наклонная, и те, кто его выслеживают, вполне могли найти такой наблюдательный пункт, с которого виден свет, выдающий его присутствие. Опасения его не замедлили подтвердиться. Сквозь рев музыки, покрывавший все звуки в доме, внезапно послышался высокий пронзительный голос. Он осторожно приоткрыл дверь. Голос доносился снизу:

— Здесь нет никого постороннего. Вы бы лучше ловили жуликов. Полиции в этом доме делать нечего.

Улоф услышал тяжелые торопливые шаги по лестнице и почувствовал, как от страха адреналин в организме стал вырабатываться быстрее. Он моментельно прикрыл дверь, оставив лишь небольшую щелочку,— как это было, когда он пришел. Потом скользнул к окошку. Нижний край окна был на уровне его плеч; Улоф надавил на раму, и она вышла из пазов; образовалось отверстие, шириной около полуметра. Оттолкнувшись одной ногой от края стола, он подтянулся, наполовину пролез в окошко, застрял, сделал отчаянное усилие, чувствуя, как край рамы обдирает спину, развернулся и наконец очутился на крыше. Поискав опору для ног, он нашел стык покрывающих крышу железных листов, закрыл окно, нажав при этом так, что рама вновь вошла в пазы, и начал быстро ползти в сторону, стараясь держаться стыка листов.

Несколько секунд спустя в квартире вспыхнул свет; на темном фоне крыши загоревшееся окно было похоже на яркий прожектор. Сквозь крышу до него долетали звуки какой-то возни, возбужденные голоса, ругань. Он продолжал ползти. Бешеные удары сердца отдавались в висках, в глазах мелькали красные искорки, однако резиновые подошвы хорошо цеплялись за край листа, и скоро он нашел положение, в котором было наиболее удобно скользить по гладкой поверхности. Добравшись до конька в метр шириной и в несколько метров высотой, он перевернулся на спину и распластался на нем. Отсюда он видел, как окно раскрылось, отбросив при этом яркий отблеск света, на минуту в нем возник темный силуэт, пропал и показался снова; тишину прорезал пронзительный звук полицейского свистка, и силуэт вновь исчез. Он понял, что скоро они уже будут на крыше и начнут искать его здесь. Кто-то из них, вероятно, побежал вниз предупредить, чтобы оцепили весь квартал. Он чувствовал, что попал в ловушку, однако какие-то шансы у него еще оставались. Кроме всего прочего, существовала еще крохотная, буквально микроскопическая надежда — быть может, они поверят словам консьержки, что в доме нет никого, кто мог бы заинтересовать полицию. В последнем случае прежде всего погасли бы освещенные четырехугольники окон.

Тепло, исходившее от остывающей крыши, было похоже на дружеское прикосновение. Воздух здесь был свежий, приятный, без единого дуновения ветерка. Луна уже прошла часть своего ночного пути. Она отражалась в крышах соседних домов, как в озерах, оставляя на их поверхности причудливый рисунок — переплетение дорожек и светлых пятен между черными стрелами шпилей, дымоходов и зияющими провалами вентиляционных решеток. Шум улиц, все еще заполненных транспортом, долетал сюда как тихое, мягкое журчание ласкового потока. Широкие, залитые светом авеню между темными кварталами домов выглядели с высоты отблесками северного сияния или слабым свечением моря. Тошнотворные запахи дворов, долетая сюда, настолько ослабевали, что едва чувствовались. Тишина и тепло подействовали на Улофа как успокоительный укол. Несколько раз глубоко вдохнув приятный воздух, он начал напряженно размышлять, пытаясь придумать что-нибудь, что могло бы помочь ему выпутаться из создавшейся ситуации, Нужно спускаться. Но куда — во двор или на улицу? И каким образом — следовало ли, подобно мухе, попробовать спуститься по фасаду здания, цепляясь за водосточную трубу и подоконники, или же попытаться отыскать пожарную лестницу, а может быть, воспользоваться вентиляционной решеткой или дымоходом?

Ничего этого пока что не понадобилось. Продвинувшись вперед еще на несколько метров, Улоф натолкнулся на невысокую противопожарную стенку соседнего дома. Он перелез через нее и очутился на следующей крыше. Сделав по ней пару шагов, он неожиданно споткнулся и покачнулся. В тот же миг его охватил ужас — казалось, еще секунда и он заскользит вниз, сорвется с края крыши. Однако, немыслимым образом изогнувшись, он вновь обрел равновесие и вцепился в выступ кровли, распластавшись по крыше. Несколько секунд он лежал неподвижно, тяжело переводя дух. С другой стороны стенки до него донеслись крики — кричали, несомненно, ему, хотя и не зная толком, где он: «Не думай, скотина, что тебе удастся уйти! Если тебе это так нравится, посиди пока что здесь. Однако рано или поздно тебе придется спуститься, и там уж, свинья, будь уверен, мы тебя встретим, подонок проклятый!»

Он не смог сдержать улыбки. Как бы там ни было, а на крышу они, стало быть, не полезут. Не хотят рисковать. Боятся они его явно больше, чем он их,— ведь он борется за свою жизнь, а вооружен он или нет — этого они не знают. Ведь раз был пистолет, то вполне могло остаться и еще что-то. В припадке отчаянной радости он еще сильнее стиснул выступ крыши, машинально потянув его к себе, и внезапно почувствовал, что он поддается. Улоф встал на колени, уперся в крышу ступнями, еще сильнее надавил пальцами выступ и теперь уже вполне явно ощутил движение. Затем последовал резкий толчок, и под углом в 45 градусов под ним открылась крышка чердачного люка. Дыхание его участилось, но скорее от радости, чем от напряжения. Вглядываясь в черный провал люка, он пытался различить отдельные детали; постепенно глаза привыкли к темноте, и он увидел пол чердака, на котором играли слабые блики какого-то далекого фонаря. Он не мог определить, какое до пола расстояние, деревянный он или каменный, пусто там или же навален какой-нибудь хлам. Он пошарил внутри, нащупал какой-то твердый продолговатый предмет, покачнувшийся под его рукой, и понял, что это шест, которым открывают люк. Все в нем так и запело от радости. Сейчас он пролезет внутрь, придерживаясь одной рукой за крышку люка, а другой опираясь на шест, и соскользнет по нему вниз; крышка же тем временем должна будет за ним закрыться.

Улоф беззвучно рассмеялся. Минуту спустя он был уже внизу; там царил полный мрак. Все получилось именно так, как он и предполагал. Он напряг все свои чувства, как зверь, вслушиваясь, вглядываясь и даже принюхиваясь к окружающей его темноте. Потом медленно и осторожно пробрался на то место, куда падал отблеск фонаря, дал глазам как следует привыкнуть и наконец различил далеко впереди неясные контуры стены. Он подумал, что там должна быть дверь; однако если она окажется запертой, то он пропал — оказался в ловушке. С вытянутыми вперед руками, поскольку не знал точно расстояния до стены, он двинулся вперед. Дверь действительно была там; она оказалась распахнутой настежь. Он прошел в нее, нащупывая дорогу впереди себя ногами и держа одну руку выставленной вперед, а другую — в сторону. В ту же секунду, как он почувствовал, что пол перед ним обрывается, его левая рука вдруг уперлась в перила. Он повернулся направо и оказался перед лестницей. Там, в глубине ее, он увидел контуры двери, как будто обведенной мелом. За ней была, видимо, лестничная клетка. Здесь было светло и, конечно же, опасно, однако это был единственный путь отсюда. Он осторожно двинулся вперед по узким ветхим ступенькам, ощупал дверь, нашел ручку и потянул — дверь медленно открылась.

Теперь Улоф был настолько убежден, что все будет прекрасно, что даже не удивился незапертой двери. Он закрыл ее за собой и начал красться вниз по мраморной лестнице с темными деревянными перилами; каждую площадку заливал мягкий ясный свет, исходящий из до блеска начищенных латунных ламп. Наконец он спустился на первый этаж. Сердце вновь тревожно забилось, во рту пересохло — надо было двигаться дальше. Быстро пройдя по устилавшей нижнюю площадку красной ковровой дорожке, он приблизился к двери подъезда. Там он слегка помедлил, перевел дух, потом осторожно повернул ручку и, слегка приоткрыв дверь, выглянул на улицу. К дому приближался полицейский автомобиль с включенной сиреной. Он резко отшатнулся обратно в подъезд, подождал, пока он проедет, и снова открыл дверь. На той части улицы, которая была ему видна, все было спокойно. Выскользнув из подъезда, он остановился в подворотне и настороженно огляделся. Все тихо. Видны были лишь редкие запоздалые прохожие, но и они проходили стороной, удаляясь от него. Улоф попытался успокоиться, взять себя в руки и, наконец решившись, ровно и неторопливо перешел улицу и свернул в первый попавшийся переулок, выходивший в другой квартал. Часы на башне неподалеку как раз возвестили о том, что окончился первый час нового дня.

— Ты говоришь, Женни? Нет, такой не знаю.— Девушка в подъезде равнодушно взглянула на него.— А чем я тебе не подхожу?

Прошагав несколько кварталов, он взял такси и доехал до Пляс дю Тетре — где-то же надо было начинать поиски. Майку он вывернул наизнанку и чувствовал теперь, что впервые за всю жизнь Бетховен стал так близок его сердцу. Ему уже показали нескольких девушек по имени Женни, но все они были не те. Расспрашивая о ней, он описывал ее волосы, лицо, фигуру, и каждый раз ее образ вставал перед ним как живой, наполняя его страстным желанием и заставляя терпеливо продолжать свои поиски. Ведь где-то же она должна быть — может, на улице, а может, уже и в поскрипывающей кровати в чьих-нибудь жарких объятьях…

Женни? — нет, не она, снова нет. Он терпеливо расспрашивал шоферов такси, мальчишек в подворотнях, усталых проституток, настороженных сутенеров. Женни? Такая черненькая? Нет. Толстуха? Нет. А что, парень, она давно здесь ошивается? Не знаю. Внезапно ему показалось, что он видит ее — длинные распущенные волосы, отливающие медью. «Женни, это я». Она обернулась, тупо взглянула на него и попыталась изобразить своими густо намазанными губами что-то вроде улыбки. Разочарование сдавило ему горло — нет, это снова не она, не Женни. Он обшаривал все уголки, искал ее на улице Лафайет, на бульваре Ришелье, возле здания «l'Орега», на Рю Риволи и Севастопольском бульваре.

Наконец на Рю де Олль удача ему улыбнулась. Он заметил ее еще метров за пятьдесят. Она быстро шла навстречу. На ней были ядовито-зеленые брюки в обтяжку, заправленные в узкие красные сапоги на высоком каблуке. Волосы были собраны на затылке в пучок. Под мышкой она несла красную сумочку. Он преградил ей дорогу:

— Женни.

Мгновение она вопросительно смотрела на него, потом, по-видимому, узнав, рассмеялась.

— Я иду домой,— сказала она.— Проводишь?

С этими словами она сделала нетерпеливое движение, собираясь снова двинуться. Он кивнул.

— Я хочу переспать с тобой.— Он выжидательно взглянул на нее.

— Отстань,— сказала она.— Давай договоримся, ты не знаешь меня, я — тебя.

— Женни, мне негде жить. Можно, я поживу у тебя?

Она приостановилась и удивленно взглянула на него. В глазах мелькнули зеленые искорки.

— Негде жить?

— Брось,— сказал он,— не прикидывайся. Ты же знаешь — или, по крайней мере, понимаешь,— они меня ищут.

Поджав губы, она слегка кивнула. Большие карие глаза упорно избегали его взгляда. Немного помедлив, она сказала:

— Хорошо, сегодня можешь остаться у меня. Но только до завтра — понятно?

— Понятно. Я хочу переспать с тобой,— сказал он.— Я заплачу.

— Сколько?

— Тридцать монет,— сказал он.

Она снова остановилась.

— Тридцать франков,— изумленно повторила она.— Да ты что, с ума сошел?

— Я не это имел в виду,— ответил он.— Я отдам тебе все, что у меня есть,— до франка. Больше сотни.

— Это все, что у тебя есть?

— Все.

Какое-то мгновение длилось гнетущее молчание. Потом она сказала:

— О'кей, ладно, пошли.

Он лежал голый на кровати и смотрел, как она раздевается, ловя взглядом каждое ее движение и сгорая от нетерпения. Ее же это, по-видимому, забавляло, и она делала все, чтобы распалить его еще больше. Медленно, как бы поддразнивая, она снимала с себя одну деталь туалета за другой. Расстегнув блузку, она, как бы лаская, погладила груди. Скользнув вдоль бедер, ее руки медленно стянули узкие штаны; потом, повернувшись к нему боком, она освободилась от трусиков. Покачивая бедрами в такт шагам, она приблизилась к кровати и легла.

Она прижалась к нему; шелковистые блестящие волосы мягко щекотали его грудь. Это переполнило чашу — он пришел в какое-то неистовство, подмял ее под себя, резко, толчками, овладел ею, так, что она жалобно застонала. Нет, кошечка, теперь не ты, а я буду играть с тобой. Грубо навалившись на нее всем весом, он напряг каждый мускул своего тела, с силой стиснув руками ее бедра. Грудь ее тяжело вздымалась, руки судорожно гладили его спину, стараясь унять, успокоить напор, жалобные всхлипывания молили о пощаде, однако он ничего не слышал — короткие, злые удары, пульсирующие в ушах, заглушали все. Он обхватил ее плечи, все сильнее сдавливая их, корчась и извиваясь в такт неистовым спазмам, раздирающим его тело, обнажающим нервы, сотрясающим внутренности, изнемогая от острого, обжигающего тело и душу желания, вжал, вдавил себя в ее тело, утонувшее в постели, и, наконец, горячая волна хлынула через край.

Еще несколько секунд он, обессиленный, измученный, лежал на ней в каком-то оцепенении. Потом медленно провел руками по всему ее телу — бедра, груди, плечи. Потянувшись к ее лицу, он поцеловал мочку уха. Пальцы его тем временем скользнули с ее плеч вверх и соединились вокруг шеи. «Какая тоненькая»,— мелькнуло у него в мозгу по мере того, как хватка становилась все жестче. Лишь после того как замер последний хрип и неподвижное безжизненное тело перестало вздрагивать, он разжал наконец пальцы. Он еще долго лежал неподвижно, вдыхая аромат ее тела. Потом поднялся и, склонившись над кроватью, посмотрел на нее. В ее невидящих глазах застыла мука. Он закрыл их.

Он торопливо оделся, вывернув майку Бетховеном наружу. Затем снова подошел к ней, поднял ее тоненькие руки, стиснул их и скрестил у нее на груди. Порывшись в заднем кармане джинсов, он вынул деньги и пересчитал. Сто одиннадцать франков. «Чертово такси»,— подумал он. Сто одиннадцать франков и шведская пятикроновая монета. Французские деньги он положил на ночной столик. Последний раз взглянув на нее, он вышел и растворился в ночи.

14

Пятница, 16 октября, 11.00

С самого утра Джон Тирен был чертовски занят. Расследование обстоятельств гибели коллеги в последние два дня отняли у него не только массу рабочего времени — кроме всего прочего, оно требовало еще и колоссальных психологических усилий, вовсе не совместимых с теми затратами энергии, которые были так предусмотрительно рассчитаны составителями рабочего графика посольства. Ему трудно было сосредоточиться на чем бы то ни было, кроме этого «происшествия». Даже ночью, засыпая, он чувствовал, как мысли его продолжают напряженно работать. Утром, еще окончательно не проснувшись, он вдруг вспоминал какую-то деталь этой головоломки, саму по себе достаточно незначительную, однако, вполне вероятно, весьма важную в общем контексте. Часто откуда-то из глубин подсознания всплывали последние эпизоды его общения с Вульфом, причем в этих своеобразных видениях коллега, как правило, выступал в качестве артиста, играющего ту или иную роль,— то в изысканном обличии элегантного дипломата, то в шутовском наряде комедианта. Вполне естественно, что нормальный ритм работы был нарушен — дела скапливались, нераспечатанные письма завалили уже почти весь стол, он вечно чего-то не успевал. Вчерашняя внезапная догадка относительно пропавшего портфеля и исчезнувшего меморандума была, по всей видимости, как раз результатом чрезвычайного напряжения в предыдущие сутки всех умственных и физических сил, хотя, вероятно, многие и назвали бы это интуицией. Как бы там ни было, однако с тех пор путаницы в его мыслях поубавилось. Он снова был в состоянии заниматься конкретными текущими делами — сотрудники то и дело входили и выходили из кабинета с новыми поручениями, докладами, указаниями, содержимое ящика стола для входящих бумаг постепенно уменьшалось по мере того, как росла стопка обработанных документов.

Без четверти одиннадцать он приказал подать к подъезду посольскую машину и ровно в одиннадцать просил дежурного полицейского в приемной Главного управления полиции на Кэ-д'Орфевр доложить о своем прибытии. В кармане у него лежал ежедневник Вульфа.

Бурье поджидал его в комнате, обставленной как зал для совещаний. Посредине стоял застеленный сукном круглый стол, вокруг него — кресла с высокими спинками; в углах была расставлена удобная мягкая мебель, тяжелые шторы на окнах опущены. Неяркое верхнее освещение регулировалось, по всей видимости, специальным выключателем. Включенное полностью, оно могло еще и усиливаться с помощью нескольких сильных ламп, закрепленных на медных штативах. Вдоль одной из стен висели доска с мелом и другая доска, обтянутая фланелью, и штатив с большими отрывными листами бумаги. С потолка в углу комнаты свешивался большой киноэкран. В другом углу стоял белый квадратный столик, раскладывающийся так, что его крышка также могла служить экраном. Несколько круглых отверстий в стене напротив говорили о расположенной за ними киноаппаратуре, а на длинной скамейке под ними были расставлены видеомагнитофоны с мониторами, обычные магнитофоны и усилители. Все в комнате, включая аппаратуру, было выдержано в черно-бело-серо-желтых тонах. Помещение напоминало скорее демонстрационный зал какой-нибудь фирмы, нежели полицейскую лабораторию со специальным оборудованием для теоретического разбора различных видов преступлений.

Усадив гостя в удобное кресло в углу, Бурье открыл дверцу какого-то незаметного шкафчика, достал бутылку кампари, пару стаканов и с довольной улыбкой на круглом лице разместил все это на столике между ними.

— Невысказанные желания гостя также следует выполнять,— сказал он.— Ты сейчас находишься в помещении, являющемся предметом гордости всей французской полиции. Оно стоило нам уйму денег, оснащено по последнему слову техники, однако начисто лишено души. Сделано это, естественно, с умыслом, чтобы полностью устранить все иррациональные моменты и создать психологические предпосылки для выводов на основе только лишь фактического материала. Но, мне кажется,— при этом он подмигнул Тирену,— небольшой стимул в виде бокала кампари нам не помешает. Сколь!

— Сколь.— Улыбнувшись, Тирен поднес бокал к губам.

— Так вот,— Бурье кивнул в сторону круглого стола, на светло-сером сукне которого, как Тирен успел заметить, были разложены какие-то предметы.— Там находятся весьма интересные вещи. Одна из них, если можно так выразиться, затрагивает официальные интересы Французской республики и королевства Швеции. Другая — скорее внутреннее дело Франции, хотя в определенном смысле она касается и Швеции.— Он сделал паузу.— Судьбе было угодно,— продолжал он,— соединить их таким образом, что если бы одной из них здесь не было, то не было бы и другой. Я выражаюсь достаточно непонятно?

— Абсолютно непонятно,— рассмеялся Тирен. С этими словами он встал и в сопровождении комиссара подошел к столу. Бурье взял в руки портфель.

— Мы нашли это,— сказал он,— идя по следу владельца вот этого.— Положив портфель на место, он взял со стола пистолет.— Хотя в тот момент мы еще не знали, что у него есть эта штука. Так что, видишь,— судьба работает на полицию.— Он отложил пистолет.— Однако,— продолжал он,— мне, вероятно, следует рассказать все с самого начала, а потом ты уж сам решишь, нужен ли тебе письменный отчет, или тебя удовлетворит устный рассказ.

— Рассказа, я думаю, будет достаточно,— сказал Тирен. Вернувшись к креслам, они снова сели. Бурье откинулся на спинку, сложил руки на животе и принял задумчивый вид.

— Все началось во второй половине дня в среду. В полицию позвонила женщина, которая утверждала, что видела солдата Иностранного легиона, находящегося в бегах. Мы, как правило, не придаем особо большого значения анонимным сообщениям, да и подобного рода дезертиры нас не слишком интересуют,— честно говоря, трудно полагаться на достоверность такой информации. Однако в данном случае сведения были настолько интересными, что пренебрегать ими не следовало. Она сообщила, что этот человек — швед, зовут его Улоф, скрывается он у товарища по имени Жан-Поль и прожил там уже несколько дней. Женщина оставила нам адрес, однако сказала, что не уверена в номере дома — цифры были почти стерты. Ее спросили, смогла бы она опознать дом и квартиру. Она рассмеялась и сказала, что, разумеется, смогла бы, однако не имеет ни малейшего желания встречаться с полицией. Данное сообщение, по ее словам, вызвано причинами личного характера. Она спросила, что может грозить тому, кто укрывает дезертира, и ей ответили, что у него будут определенные неприятности. Затем, с легким беспокойством, как показалось дежурному, она поинтересовалась, что ждет самого дезертира в случае его поимки. Ей сказали, что самые большие неприятности будут как раз у него. «Даже несмотря на то, что он иностранец?» — спросила она. Да, с ним поступят так, как поступают с обычными легионерами в подобных случаях. «Разве его просто не вышлют на родину?» — спросила она. Дежурный ответил, что, насколько он знает, ему сначала всыплют по первое число здесь во Франции.

Диалог в передаче комиссара звучал настолько живо, что казалось, будто голоса говоривших звучали прямо здесь, в комнате. Освежившись глотком кампари, Бурье продолжал:

— Узнав, чем грозит ее сообщение этим двум парням, она ненадолго задумалась, а потом сказала, что хотела бы взять обратно свое заявление. «Так не пойдет,— ответил полицейский.— Это уже не ваше личное дело. То, о чем вы сообщили,— уголовно наказуемое преступление. Ведь не выдумали же вы все это с единственной целью поводить нас за нос?» — «А ну вас всех к дьяволу,— вспылила она (это ее подлинные слова, согласно рапорту),— плевать я на все хотела»,— и повесила трубку. По-видимому, она звонила из автомата или какого-нибудь кафе. Разыскивать номер было бесполезно. Просмотрев последние ориентировки, мы довольно быстро нашли сведения о дезертире из Иностранного легиона, чье имя, а также время побега вполне совпадали с данным сообщением. Улоф Свенссон. Швед. Некоторое время назад пропал в Чаде. Возможно, вооружен, поскольку его личное оружие также бесследно исчезло.

Бурье умолк; глаза его пытались поймать взгляд собеседника. Тирен сразу же все понял, а также уяснил себе наконец, что имел в виду комиссар, говоря в начале их встречи о внутреннем деле Франции, в некотором смысле затрагивающем и шведские интересы. Он сказал:

— Ты, вероятно, хочешь узнать, не обращался ли он в посольство?

Бурье добродушно кивнул:

— Обычно они все сразу же бегут туда.

— Могу тебя заверить,— сказал Тирен,— что я никогда и в глаза не видел никакого Улофа Свенссона, не разговаривал с ним по телефону и вообще, слава Богу, не желаю иметь с ним никаких дел,— я, честно говоря, терпеть не могу возиться с этими легионерами.

— Не желаешь иметь никаких дел?— В вопросе Бурье ясно звучали ироничные нотки.

— Если, конечно, ты на этом не настаиваешь.

— Пока что нет. Однако позволь мне продолжить. Полиция, стало быть, решила все выяснить. Поскольку он мог оказаться вооруженным, то было решено послать не менее четырех полицейских с приказом проверить адрес, который назвала нам женщина, а в случае отрицательного результата — прочесать близлежащие дома. Полицейские опросили консьержку о человеке по имени Жан-Поль и по ее реакции сразу же поняли, что находятся на верном пути. Они в буквальном смысле подняли его с постели, хотя было уже в общем-то не так уж рано. Естественно, он сделал вид, что ничего не знает. Утверждал, что сам в свое время служил в Легионе, и этим объяснил некоторые найденные у него в шкафу предметы, входящие в снаряжение легионеров. Старший наряда уже хотел было трубить отбой. Женщина вполне могла ошибиться — она могла сделать свое заявление на основе того, что видела у него эти вещи, а что касается имени Улоф, то большинство французских газет помещало сообщения о его побеге. Так что все ее сведения, быть может, были почерпнуты именно из этих источников. Итак, он уже подумывал об уходе, когда вдруг неожиданно заметил портфель. Тут он вспомнил, что мы, точнее, я разыскиваю похожий портфель с выгравированными в овале на передней части инициалами «В.В.». Внимательно осмотрев портфель, он обнаружил, что, даже если на нем и была монограмма, то кто-то позаботился о том, чтобы ее удалить. Попросту говоря, ее соскребли ножом. В портфеле, естественно, ничего не было. Тогда он решил доставить этого Жан-Поля в полицейский участок и хорошенько с ним побеседовать. Оттуда его, в свою очередь, доставили к нам, ибо на данном этапе дело уже вступило в новую фазу и должно рассматриваться теми, кто несет ответственность за расследование убийства Вульфа. Ну и вот, как видишь,— Бурье скромно потупился и махнул рукой в сторону стола,-ты хотел получить портфель — и он перед тобой.

Тирен одобрительно кивнул.

— Что и говорить, чисто сработано,— подтвердил он.— Ну а теперь я хочу с тобой поделиться кое-какими размышлениями…

Бурье жестом остановил его.

— Погоди. Сначала дай мне закончить — я еще не все выложил. Итак, легионер.— Он откинулся на спинку.— Жан-Поля, естественно, подробно допросили о том, какое отношение он имеет к портфелю, и он дал такие удовлетворительные объяснения — у нас имеется видео- и магнитофонная запись допроса,— что, не будь здесь этого легионера, нам не за что было бы его дольше задерживать. Однако вернемся к легионеру. Слушай внимательно. Хотя Жан-Поль, похоже, и должен был выйти сухим из воды, все же старший наряда решил произвести беглый обыск в его квартире, на что он, кстати, и имел предписание. Двоих людей с Жан-Полем он отправил в участок, а сам с четвертым полицейским остался там. Они обшарили все углы и в ржавой кастрюле на кухне обнаружили пистолет, который лежит сейчас на столе. Конечно, это тоже могло оказаться своего рода сувениром, взятым Жан-Полем на память о службе в Легионе, однако в данном случае это бы уже расценивалось как гораздо более серьезная кража по сравнению с другими мелочами, прихваченными им с собой. Так вот, прямо из участка они связались с военными властями, описали им пистолет, назвали его серийный номер и в ответ услышали, что это оружие поступило в армию всего около полугода назад. Иными словами, оно никак не могло быть украдено в то время, когда Жан-Поль проходил службу в Легионе. Теперь все вставало на свои места. Этот человек, несомненно, жил у Жан-Поля и, по-видимому, продолжал жить и теперь. Кроме того, возможности предупредить его у Жан-Поля не было, поскольку он сидел у нас под арестом.— Бурье довольно усмехнулся.— Так что здесь, как говорится, видна рука судьбы.

— Ну и что же с этим легионером? — спросил Тирен. С одной стороны, ему вовсе не хотелось торопить события, однако с другой, он понимал, что рано или поздно это дело перекочует со стола Анны-Беллы на его собственный.

— Этот вопрос не входит в компетенцию высших органов полиции,— сухо ответил Бурье.— Им займется окружная полиция. Рано или поздно поймают — поскольку след его уже имеется. Ну вот, с рассказом покончено. Теперь очередь за наглядным подтверждением. Будешь слушать магнитофонную запись или предпочитаешь посмотреть все по видео?

— Не нужны мне его реакции,— сказал Тирен.— Достаточно будет и обычной записи допроса.

Бурье поднялся, прошел к магнитофону и включил его, бурча себе под нос:

— Губы говорят «нет», а глаза — «да»; таким образом была разгадана уже не одна загадка.

Пошла запись:

— Допрос Жан-Поля Меру…

Бурье нажал на «стоп».

— Это мы пропустим,— сказал он.— Имя, некоторая вводная часть и кое-что из того, что я тебе уже рассказывал. Он прокрутил часть пленки, включил звук, послушал, прокрутил еще немного и наконец нашел нужное место:

— …портфель. С каких пор он у тебя?

— С вечера понедельника.

Тирен вздрогнул и насторожился.

— Так — а где ты его взял?

(Пауза.)

— Мне его дали.

— Дали? — Допрос вел не Бурье; голос у человека был низкий, приятный; он тщательно выговаривал каждое слово, умело меняя интонацию в зависимости от контекста.— И кто же?

— Этого я не скажу.

— Почему?

— Потому что не хочу, чтобы у этого человека были неприятности.

— А почему ты решил, что у него должны быть неприятности, если он просто дал тебе портфель? Может, ты подозреваешь, что он его где-нибудь украл? (Пауза.) Или же ты сам его украл?

— Я ничего не крал.

— Даже тот пистолет, что нашли у тебя? Или, может быть, это не твой пистолет? (Пауза.) Я тебя спрашиваю: это твой пистолет там, на столе? Может, показать?

— Не надо. Это мой пистолет.

— А каким образом он оказался у тебя?

— Я взял его с собой, когда окончил службу в Легионе.

— Так выходит — ты, значит…

— Да, я спер его, но я не думал, что это будет иметь такое большое значение после всего того, что мне пришлось пережить за пять лет в этом чертовом аду. (Голос у Жан-Поля был приятный и выразительный, однако язык явно отличался от того, каким привыкли пользоваться в изысканных парижских салонах; заметно было, что он сильно нервничает.)

— Нет, Жан-Поль Меру. Его украл твой дружок. Мы это знаем, Жан-Поль Меру,— у нас есть доказательства.

— Какие такие доказательства? (Голос дрогнул.) Он… он… (Жан-Поль умолк.)

— Что «он»? Ты хочешь спросить, поймали ли мы его?

— Нет, я хотел спросить о пистолете… он исправен?

— Вот как? Что ж — разумеется, исправен. Иначе, для чего бы тебе было его красть?

— Я его не крал — пару месяцев назад я купил его прямо на улице у одного парня, которому нужны были деньги. С тех пор он так и лежал у меня в гардеробе.

— В гардеробе? Забавно. А знаешь, где мы его нашли? В кухонном шкафу, в кастрюле. Краденый пистолет, который ты сначала украл, а потом купил у какого-то незнакомого человека на улице и положил в гардероб, полиция находит в старой кастрюле в кухонном шкафу. (Голос следователя стал суровым.) Жан-Поль Меру — ты не умеешь врать. (Долгое молчание.) Ладно, оставим это, рано или поздно все выяснится. Так что же с портфелем? Его ты, значит, тоже украл?

— Нет. (Голос звучал чрезвычайно взволнованно.) Я не крал и не находил этот чертов портфель. Мне его просто дали. Кто — не скажу, однако…

— Однако…?

— Тот, кто его нашел и дал мне,— честнейший человек на свете. И точка. Вы не имеете права выпытывать у меня еще что-либо.

— Но позволь, Жан-Поль Меру, с чего ты взял, что человеку, нашедшему портфель, это чем-то грозит? А, ясно,— вместо того чтобы дарить его тебе, по закону он должен был бы отнести его в полицию или в какое-нибудь бюро находок для дальнейших розысков владельца. Но ведь портфель-то действительно довольно красивый. Я чисто по-человечески вполне могу понять, что его захотелось оставить себе. Или подарить кому-нибудь, кто тебе действительно приятен…

— Я больше ничего не скажу.

— Пойми, Жан-Поль, все очень серьезно. Исчезновение этого портфеля связано с убийством советника посольства. Его опознали на все сто процентов. На нем найдены отпечатки пальцев советника, а также и твои. Мы считаем, что ты искренен, когда говоришь, будто тебе передало его какое-то третье лицо, ибо на нем имеются отпечатки и этого третьего. И ты, Жак-Поль Меру (голос следователя становился все более жестким и отрывистым, пока наконец не зазвенел на самой высокой ноте), ты просто обязан сообщить нам его имя.

Бурье уже давно стоял возле магнитофона, и при стих словах выключил его, хотя и видел, что Тирен весьма заинтригован.

— Здесь мы ненадолго прервемся,— сказал комиссар.— Сперва я бы хотел подкинуть тебе еще кое-какую информацию к размышлению; потом мы сменим пленку.— Включив обратную перемотку, он несколько минут подождал.— Вернемся в полицейский участок, куда сначала привели этого Меру. Часа три спустя после этого — самого его в это время уже доставили к нам — туда вихрем ворвалась какая-то женщина лет пятидесяти и потребовала, чтобы ее сына немедленно отпустили. При этом она жутко ругалась, призывая проклятия на голову всей французской полиции, суда и президента, если хоть один волосок упадет с головы ее «чада». «За что,— разорялась она,— за что, скажите на милость, было его хватать и сажать?» Все это, по ее словам, была какая-то чудовищная ошибка. Конечно же, она готова была тут же представить поручительство и выкупить его под залог, если это возможно. И под взглядами всех бывших в то время в участке и столпившихся вокруг нее сотрудников, включая сюда и машинисток и даже пару дворников, работавших под окнами, она выхватила из своей кошелки небольшой целлофановый пакетик, высыпала содержимое его на барьер перед дежурным, потом еще один, который швырнула на стол с такой силой, что он лопнул, и оттуда во все стороны со звоном брызнули, посыпались, покатились монетки достоинством в один франк, затем рухнула на барьер с этой грудой денег и зарыдала, приговаривая: «Если этого не хватит, скажите — я еще достану».

Бурье описывал разыгравшуюся сцену так красочно, что Тирен не выдержал и рассмеялся. Широко расставив руки, как будто сдвигая в сторону всю эту груду мелочи, комиссар продолжал:

— С помощью стаканчика вина, разных сочувственных слов и прочих увещеваний мадам Меру удалось наконец успокоить. Ей объяснили, что Жан-Поля вовсе не подозревают ни в какой краже или другом серьезном преступлении, что, вообще говоря, не совсем соответствовало истине. Хотя вполне возможно, что он действительно ни в чем не виноват. Ей сказали, что просто у него нашли одну вещь и полиция хотела бы выяснить, откуда она у него. «Что за вещь?» — спросила она. «Портфель».— Глаза у нее широко распахнулись, она, казалось, застыла от изумления, потом наконец выдавила: «О, Господи, портфель — такой черный, да?» И когда это подтвердили, сказала: «Наверное, это тот самый, что я ему дала». Услышав это, начальник участка сразу же решил направить ее на Кэ-д'Орфевр, с тем чтобы дальше мы разбирались с ней сами. А теперь — вернемся к записи.

Приглушив звук, он снова прокрутил пленку вперед, пропуская вводную часть допроса, и, найдя наконец нужное место, сделал погромче:

— Будьте добры, взгляните на этот портфель.

— Да-да, я вижу. Совершенно верно, это тот самый портфель, что я дала сыну, потому что думала, что ему он может понадобиться больше, чем мне, да и кроме того, я не люблю черных вещей и абсолютно не представляла себе, что мне с ним делать.

— А почему вы решили, что это тот самый?

— Вот здесь, наверху, он поцарапан, как будто его скоблили.

— Стало быть, вы утверждаете, что это не вы и не ваш сын поцарапали его?

— Было бы полным идиотизмом самому резать такой портфель.

— Как вы считаете, а для чего его скоблили?

(Ответу предшествовала небольшая пауза.)

— Может, там было написано имя владельца — по крайней мере, похоже.

— Верно, там была монограмма. Так вот, когда у кого-то на портфеле выгравирована монограмма, которая, так сказать, не совпадает с его собственной,— это ведь выглядит не слишком здорово, не так ли, мадам?

— Да, действительно, это нехорошо. Я бы сказала даже, что если найдешь такой портфель, то его следует сразу же отнести в полицию. Но ведь я не видела, что он порезан,— точнее, мне и в голову не пришло, что там могла быть монограмма. Будь там монограмма, я бы ни за что не дала этот портфель сыну,— ведь с ним в два счета можно влипнуть. Но поскольку этот господин так и не вернулся за ним, а в самом портфеле ничего не было, то я и отдала его сыну, когда он заглянул ко мне вечером. (Короткая пауза.) Теперь-то я понимаю, что это было глупо.

Тирен снова весь напрягся, ожидая следующего вопроса, который незамедлительно последовал:

— Когда это было?

— В понедельник вечером.

Опять последовала пауза; пленка продолжала потихоньку крутиться. Потом раздался голос следователя:

— Вы сказали, что знаете, кто оставил портфель. Не будете ли вы так добры рассказать максимально точно, как все это происходило. Постарайтесь хорошенько все вспомнить — каждую деталь. Не торопитесь — все, что вы скажете, чрезвычайно важно для вашего сына. Итак, пожалуйста,— мы записываем.

Снова возникла пауза; последние слова следователя, похоже, отчасти ее напугали. Наконец она торопливо заговорила, все больше и больше оживляясь по мере рассказа:

— Значит, так, я только что вернулась после обеда — сходила в ресторан и, как всегда, съела омлет. Я уже говорила, у меня небольшое заведение для мужчин на Северном вокзале. Время было примерно… часа два с минутами; я, помнится, только вошла и едва успела сесть, как вдруг появился тот господин. Под мышкой он нес этот портфель. (Небольшая пауза.) Видите ли, в моей работе приходится обращать внимание на людей. Каждый день бывает, что кто-то из посетителей норовит выскочить, не заплатив, причем, как правило, всегда одни и те же. Ну, раз или два это у них еще проходит. Но в конце концов этот тип людей уже, так сказать, настолько примелькается, что как только такой человек входит, сразу же настораживаешься и ждешь, стараясь чтобы ему не удалось выскочить незамеченным. Так вот, этот господин вошел, и когда собирался выйти, вид у него был будто он собирается улизнуть, не заплатив. Я остановила его и очень вежливо указала на стоящую передо мной тарелку. Он был весьма смущен и сказал, что у него нет с собой французских денег,— он иностранец и не успел еще поменять валюту. Что ж, поскольку мы расположены у вокзала, у нас так многие говорят, уж можете мне поверить. «Но другие-то монеты у вас найдутся?» — опять-таки очень вежливо спросила я. Выглядел он вполне прилично, однако как-то уж слишком сильно нервничал, как будто боялся опоздать на поезд. Он полез в карман и достал шведскую монету в пять крон. Я хорошо знаю, сколько это будет на наши деньги, так что все было в порядке. Поблагодарив, я взяла ее, и он мигом исчез. Настоящий джентльмен — по французски он говорил прекрасно, и — подумать только! — целых пять франков. Спустя какое-то время я уже о нем забыла, надо было заниматься с другими. И вот — это было уже больше чем через час после его ухода — я решила осмотреть заведение, все ли чисто, в порядке. Должна сказать, что убираться в таком месте приходится довольно часто. Тогда-то я и обнаружила портфель. Он стоял в углу кабинки — мужчины всегда так их ставят, когда обе руки заняты. Убрав его, я стала ждать, когда владелец вернется за ним. Я попыталась себе представить, кто из посетителей мог его оставить, но вы же понимаете, какая масса народу бывает за день в таком месте. Потому-то я и не сразу подумала об этом высоком светловолосом господине с пятью шведскими кронами. Ну конечно же, я точно помнила: когда он входил, под мышкой у него был портфель, а когда вышел — в руках ничего не было. И сейчас он, по-видимому, сидит в поезде, идущем в Брюссель, Кельн или Антверпен. Я подумала, что следовало бы каким-то образом послать портфель ему вдогонку — ведь, может быть, он ему очень нужен. Открыв его, я заглянула внутрь и обнаружила, что там ничего нет. То есть абсолютно пустой, понимаете? Честное слово, у меня как гора с плеч свалилась. Ведь сам по себе портфель не мог быть так уж важен. Не удивительно поэтому, что он его и забыл. Позднее — да, поздно вечером, ко мне зашел Жан-Поль. Он хотел взять у меня денег на билет в кино. Тогда-то я и подумала, что ему вполне может пригодиться этот портфель. (Длительная пауза.)

— Так, значит, это не вы стерли монограмму?

— Нет, Боже упаси! (Снова долгая пауза.)

— А откуда вы узнали, мадам, что вашего сына забрали в полицию?

— (Краткое хмыканье.) Жан-Поля… (она слегка замялась). Один его приятель пришел ко мне на вокзал и сказал, что видел, как его уводили.

— Кто именно?

— Не знаю. У него столько знакомых в этом квартале. Половина молодых людей там — безработные, вот и шатаются друг с другом…

Бурье выключил магнитофон. Пока шла пленка, он так и стоял возле него; теперь он вернулся к креслам, взял бутылку и налил еще кампари себе и Тирену.

— Ну и как, ты веришь тому, что она говорит? — спросил Тирен.

— Каждому слову,— сказал Бурье.— Всему, даже тому времени, которое она указывает.

Тирен кивнул. Он был немного огорчен, что не успел рассказать комиссару о своих собственных сомнениях и выводах относительно портфеля до того, как они прослушали эти показания. Тогда это могло бы выглядеть своего рода триумфом тонких логических построений над грубыми материальными фактами, дало бы толчок началу интересной дискуссии и дальнейшим плодотворным размышлениям на этот счет. Ведь даже такая мелочь, как стертая эмблема — монограмма,— с точки зрения логики вполне укладывалась в выстроенную им схему. Было крайне нежелательно, чтобы портфель обнаружили. И, даже если на то пошло, каким образом можно было бы разыскать владельца обычного черного портфеля без каких-либо особых опознавательных знаков? Да любой, кто нашел бы его, просто-напросто оставил бы его себе. Нет, поистине сама судьба ускорила развитие событий, связав таким странным образом беглого легионера и советника Виктора Вульфа. А если к тому же подтвердятся и его предположения относительно визита Вульфа в «Георг V», то, стало быть, еще одна ниточка протянется и к Петеру Лунду. Внезапно он резко выпрямился и застыл, пораженный неожиданной догадкой:

— Портфель обнаружили на Северном вокзале, да? А знаешь, почему именно там?

Бурье удивленно посмотрел на него:

— Потому что он оставил его там, и на это у него, по-видимому, были свои причины.

— На Северном вокзале есть камера хранения, не так ли?

— Одна из самых больших в Париже,— улыбнулся Бурье.

— Ну вот, все сходится,— сказал Тирен.— Вульф положил содержимое портфеля в шкаф камеры хранения. Что там было, по-моему, сомнений не вызывает. Потом он посетил доходное предприятие мадам Меру и забыл там портфель, причем сделал это умышленно. Он бы вообще хотел, чтобы этот портфель исчез бесследно. А ключ? Ключ! Слушай, у Вульфа, когда его нашли мертвым, был ключ от камеры хранения?

Бурье покачал головой.

— Конечно,— торжествующе сказал Тирен.— Вот об этом-то я как раз и не подумал. Он вложил ключ в конверт, взял такси, поехал в «Георг V» и оставил конверт там с просьбой передать его жильцу 530 номера; а потом уже в дело вмешалась судьба, и он попал в ячейку для ключей от номера 513.

Бурье смотрел на него в явном смущении:

— Я ничего не понимаю.

— Вполне естественно,— заметил Тирен, откинувшись на спинку кресла.— Ведь делом Петера Лунда занимаешься не ты, а твой коллега комиссар Бувин. Однако все получается таким образом, что ты даже представить себе не можешь, насколько был прав, говоря, будто во всем этом видна рука судьбы.

И Тирен подробно рассказал ему обо всем, что было связано с гибелью Петера Лунда. Рассказ получился длинным; Бурье время от времени прерывал его, задавая вопросы. Наконец Тирен окончил, с удовольствием отметив про себя, что все факты — а также его предварительные догадки — прекрасно ложатся в постепенно вырисовывающуюся картину; для него самого данное повторение также оказалось чрезвычайно полезным. Наступило долгое молчание. Оба погрузились в глубокие размышления; время от времени то один, то другой подносил к губам бокал и делал глоток, при этом, однако, по-видимому, совершенно не ощущая тонкого аромата напитка. Внезапно у Бурье вырвался короткий смешок. Вероятно, это должно было означать, что комиссар доволен. Он сказал:

— Ну ладно, считай, что твои выводы приняты. Давай подведем итоги: Вульфа шантажировали. В обмен на меморандум «Дейта Синхроник» он должен был получить… получить нечто, что могло его скомпрометировать. Он придумал план, по которому он в значительной мере снимал с себя часть вины, когда откроется исчезновение меморандума. Меморандум должен был быть украден — в какой-то момент во вторник, быть может, непосредственно перед его отъездом домой. Предположим, все это так.— Встав, Бурье принялся расхаживать взад-вперед по мягкому паласу. При этом он продолжал: — Но даже если он и откупился таким образом, все равно остается масса вопросов. Что он получил взамен? Зачем надо было его убивать? В чьи руки попал меморандум и кто все это спланировал? Одно лицо? Или целая организация? Или, быть может, даже целое государство? Спровоцировал ли он их на убийство каким-либо своим отчаянным шагом, и если так, то каким?

Тирен заметил:

— Для начала давай попробуем разобраться, почему его убили. Вульф был единственным человеком, знающим тех, кто охотился за меморандумом. По-видимому, эта его осведомленность представлялась им опасной. И как только он выполнил то, что от него требовалось, его заставили замолчать.

— Но почему таким странным образом? Почему просто не пристрелили? Покушения на жизнь важных персон стали уже повседневностью, не так ли? Могли, например, подложить ему бомбу или устроить автомобильную катастрофу.

Подумав, Тирен сказал:

— Все это требовало бы тщательной подготовки и времени. Если учесть, что прежде он должен был доставить меморандум по назначению, то все эти способы представляются достаточно проблематичными. Кроме того, им, так же как и ему, было важно обставить все так, будто меморандум выкрали из машины. В этом случае мотив убийства был бы очевиден.

— Да, верно,— кивнул Бурье. Он остановился посреди комнаты, скрестив руки на животе.— Это было бы логично. Тогда напрашивался бы вывод, что убийца ждал Виктора в гараже, спрятавшись где-то внутри за старым хламом. Незаметно проникнуть в гараж было просто, если учесть, что задняя дверь не просматривается, а ключ от нее висит рядом на гвоздике. Когда Вульф полез в багажник за вином, он подкрался сзади, всадил ему нож в затылок, взял портфель и был таков. Так все и должны были подумать. Убийца знал о вине, и в его распоряжении был нож для бумаг из посольства. Все просто и логично.

Тирен неопределенно хмыкнул:

— Что ж, теперь, по-видимому, от этой версии следует отказаться.

— Уже отказался,— сказал Бурье.— Хотя это до некоторой степени позволяет судить о причинах убийства.— Помолчав несколько секунд, он продолжал: — И все же я уверен, что исчезновение меморандума ни в коей мере не являлось прямым мотивом для убийства Вульфа. Вместе с тем, не берусь утверждать, что этот документ здесь вовсе ни при чем. Вот смотри.— Он снова сделал паузу, вероятно собираясь с мыслями: — Я снова задам тебе вопрос — что получил Вульф в обмен на меморандум? Были ли это просто деньги? Лично я не склонен так думать. Обычная гнусная кража с целью обогащения? Нет, скорее,— как ты и сам намекал — что-нибудь, что могло использоваться в качестве орудия шантажа,— он многозначительно ухмыльнулся,— а коль скоро в деле фигурировал именно этот твой коллега, то нетрудно прийти к выводу, что здесь замешан какой-то скандал с участием женщины. Мы с тобой договаривались, что ты примешь непосредственное участие в расследовании? Voila! Cherchez la Femme! Ищи женщину! Целиком и полностью предоставляю это тебе. И помни, дружище, что даже самые приятные люди могут обманывать.

15

Пятница, 16 октября, 14.00

Тирен и Бурье расстались около двух часов; предварительно они легко, но вкусно закусили прямо на улице перед небольшим кафе на площади Сен-Мишель в нескольких минутах ходьбы от Главного управления полиции. Обычно ни тот, ни другой никогда не обедали на улице, не видя ничего приятного в том, чтобы сидеть в гуще снующих пешеходов и постоянно ощущать запах выхлопных газов грохочущего вокруг транспорта, однако внутри кафе, по-видимому, было еще жарче. Им удалось занять вполне уютный угловой столик, отделенный от дороги деревьями и плотными, высокими — в человеческий рост — кустами. С тех пор как Тирен и Бурье покинули Кэ-д'Орфевр, они еще ни словом не обмолвились о деле Вульфа. За едой между ними завязалась оживленная беседа о том значении, какое имеют рестораны для развития культуры общения с точки зрения социальной психологии; оба были согласны, что всякого рода запреты свыше и ограничения, условности, направленные на затяжку знакомства, не приносят ничего, кроме вреда, установлению дружеских отношений, их дальнейшему развитию, свободному обмену мнениями, а если копнуть глубже, то в конечном итоге и консолидации общества как такового. И хотя в главном они сходились, сама тема предоставляла такие неисчерпаемые возможности для дискуссии, что прежде чем разойтись, решено было вернуться к ней при первом же удобном случае, когда позволит время.

Что касается «разойтись», то на самом деле ушел только Бурье. Тирен остался сидеть за столиком; дожидаясь, пока принесут счет, он неторопливо допивал вино. Видя, что официант задерживается, он достал записную книжку и нашел номер телефона, который списал с обратной стороны фотографии Розы Сонге. Взглянув на первые цифры, он задумался,— они явно не совпадали с первыми цифрами телефонов того района вблизи Булонского леса, к которому относился адрес, данный ему в цветочном магазине. Пока он размышлял, подошел официант со счетом. Расплатившись, Тирен попросил проводить его к телефону, позвонил в посольство и сообщил, что, вероятнее всего, вернется ближе к вечеру. Вслед за этим он набрал интересующий его номер. Ему ответил грубый старческий голос. Тирен попросил пригласить к телефону мадам Сонге.

— Здесь нет никакой мадам Сонге,— отвечали ему.— В следующий раз набирайте правильный номер.

Трубку положили. Значит, с этим номером что-то не то; Тирен был заинтригован. Подумав несколько секунд, он полистал телефонный справочник, нашел раздел «Магазины». Скользнув по странице, палец его остановился напротив «Jeux des Feux». Красивое название — «Игра огней». Говорит об элегантности и тонкости вкуса.

Он переписал номер в записную книжку, отошел от телефона и, сев за столик в углу кафе, принялся обдумывать дальнейшую стратегию. Интуитивно он чувствовал, что между Розой Сонге и магазином существует какая-то связь, но в таком случае странно, думал он, что Вульф посылал цветы м-м Сонге по обоим адресам — и в «Jeux des Feux» на Сен-Оноре, и домой, на бульвар Адмирала Брюи. Куда естественнее было бы посылать цветы по одному адресу одной даме, а по другому — другой. По словам продавщицы, в последнее время цветы он посылал довольно часто — не менее десяти раз. Однако, хотя полностью этого и нельзя было исключать, едва ли Вульф мог иметь две интриги одновременно. Две любовницы одновременно — да ведь это скандал ничуть не меньший, чем тот, в котором он уже был замешан.

Несколько минут Тирен пребывал в растерянности. Наконец он заметил направляющегося к нему официанта, который, вероятно, собирался принять заказ. Быстрым жестом он отклонил его услуги, поднялся и снова прошел к телефону. Он решил начать с звонка в магазин, однако прежде надо было кое-что проверить. Набрав номер посольства, он попросил соединить его с Мадлен Кройц. Услышав, что она взяла трубку, он сказал:

— Мадлен, ты говорила вчера, что как-то тебе пришлось выполнить одну просьбу Вульфа — вы с Винге ездили в магазин за платьем. Что это был за магазин?

Она рассмеялась и ответила:

— Название у него очаровательное — «Jeux des Feux». Это на бульваре Сен-Оноре. Весьма элегантное и, надо думать, дорогое заведение.

— Когда это было — в какой день?

— В среду или четверг на прошлой неделе. Точно не помню, но могу сейчас уточнить, если…

— Ладно, не надо. Отлично.

Не кладя трубку, он нажал на рычаг и набрал номер магазина. Последовало пять-шесть гудков, прежде чем там сняли трубку.

— «Jeux des Feux».

Голос был мужской, приятный, но, несмотря на мягкую интонацию, в нем все же чувствовались нетерпеливые нотки. Тирен спросил:

— Могу ли я переговорить с мадам Сонге? Мое имя — Джон Тирен.

— По этому телефону вы вряд ли ее застанете.

Тирен почувствовал некоторое облегчение — по крайней мере, связь можно считать установленной.

— А могу я узнать ее домашний номер? — спросил он.

— У мадам секретный номер.

— Да-да, разумеется,— поспешил сказать Тирен.— Однако, прошу прощения, в данном случае речь идет об особых обстоятельствах…

Человек на том конце провода немного помедлил и, наконец, сказал:

— У нас сейчас обеденный перерыв, мсье,— до четырех часов.— Видимо, что-то прикинув про себя, он продолжал: — Вы говорите, особые обстоятельства? Вообще-то это у нас не принято, ну ладно, вы можете приехать, но не позднее чем через полчаса.— На этом разговор закончился.

Тирен поймал такси. Хотя улицы и были до отказа забиты транспортом, шоферу все же удалось доехать меньше чем за пятнадцать минут. Расплачиваясь, Тирен не поскупился на чаевые. Несколько минут он стоял перед магазином, разглядывая живописный фасад здания. На белоснежных стенах красовалась мозаика в виде разноцветных языков пламени, обрамляющих витрины и стеклянную входную дверь с блестящей металлической рамой. Выставленные в витринах платья, костюмы и различные детали туалета привлекали внимание своей несомненной элегантностью. Прикрепленные к каждому из предметов ценники говорили о тех требованиях, которые тут предъявляют к бумажникам и кредитным карточкам покупателей. И хотя по соседству располагались едва ли не самые изысканные из парижских магазинов, все равно, цены были поистине умопомрачительные.

Подойдя к двери, он взялся за ручку. В тот же момент в глубине магазина показалась тень; человек быстро приблизился к двери и открыл ее. Перед Тиреном оказался молодой человек, чрезвычайно ухоженный, по французским меркам довольно высокий, одетый в строгий светло-серый переливающийся костюм, сшитый наверняка у Ив Сен-Лорана, Диора или еще какого-нибудь ведущего модельера. Узкий темно-серый воротничок рубашки стягивал элегантный галстук, украшенный причудливо переплетающимися желтыми, красными и оранжевыми языками пламени. На ногах у него были серые замшевые туфли с черными шнурками. Лицо загорелое, подбородок гладко, до синевы выбрит; аккуратно подстриженные черные волнистые волосы доставали точно до воротника пиджака — ни на миллиметр длиннее. Пригласив Тирена внутрь, он провел его мимо рядов красивых восковых манекенов, облаченных в изысканные образцы товаров, и наконец подвел к небольшому столику с двумя удобными креслами из желтого плюша. Молодой человек жестом предложил Тирену занять одно из них. Когда он взмахнул рукой, Тирен почувствовал легкий запах туалетной воды или одеколона. Сам юноша остался стоять. Испытующе взглянув на Тирена, он сказал:

— Итак, вы разыскиваете мадам Сонге? Случилось что-то необычное?

— Да,— осторожно ответил Тирен. Что-то в атмосфере этого заведения смущало его. Во всем чувствовалась какая-то особая утонченность, однако она была несколько иного рода, нежели та, с которой ему уже приходилось сталкиваться до этого при посещении изысканных салонов. Внезапно его осенило — как видно, все это из-за того, что каждая деталь обстановки здесь носит едва уловимый налет какой-то женственности. Да, поистине это был своего рода храм женственности со всеми его потенциальными табу, соблазнами и тайнами. Впечатление это было настолько сильным, что его не портило даже присутствие здесь, в алтаре, служащего-мужчины. Точно так же, как красивые женщины-продавщицы придают особую прелесть мужским магазинам готового платья.

— А это,— молодой человек улыбнулся,— очень спешно?

— Мне необходимо встретиться с ней как можно скорее.— Тирен подумал, что улыбка в данном случае была вовсе не к месту.— Он продолжал: — Я понимаю, мадам очень занята, однако не будете ли вы так добры передать ей, что я ее ищу.

— Раньше вы никогда не встречались с мадам?

— Нет.

Он склонил голову на плечо и внимательно посмотрел на Тирена. Во взгляде было что-то оценивающее. Наконец он сказал:

— Вы, разумеется, знаете, что услуги мадам весьма дороги? — Он сделал небольшую паузу.— Ее модели могут стоить до десяти тысяч франков…

Только теперь до Тирена дошел смысл его слов. Конечно же, он должен был все понять с самого начала — еще тогда, когда обнаружил ее фотографию в бумажнике Вульфа, или же, по крайней мере, когда Бурье сообщил ему те сведения, которые имеются о ней в досье тайной полиции. «Ах, безмозглый чурбан, глупый, самодовольный чиновник»,— подумал он и неожиданно, широко улыбнувшись, с понимающим видом подмигнул собеседнику. Это, казалось, растопило лед. Облегченно рассмеявшись, молодой человек сказал:

— Одну минутку.

Он подошел к столику с зеркалом, выдвинул один из ящиков, достал тетрадь в красном кожаном переплете, вернулся к Тирену и раскрыл ее.

— К сожалению, не сегодня,— сказал он.— Мадам занята с восьми часов. Даже ради самых важных клиентов мы не вправе что-либо менять.

— А до восьми? — спросил Тирен.

— Боюсь, это невозможно.

— Могу я отсюда ей позвонить? Я, помнится, уже упоминал, что случай совершенно особенный.

Молодой человек колебался:

— Мне кажется, не стоит беспокоить мадам Сонге.

— Нет, стоит.— В голосе Тирена появились жесткие нотки.— Речь идет об убийстве.

Молодой человек вздрогнул, как от пощечины.

— Вы из полиции?

Тирен покачал головой.

— Нет, но если вы не дадите мне номер ее телефона и не покажете, где тут у вас аппарат, то я в скором времени могу обеспечить ей гораздо более неприятный разговор, чем тот, на который я рассчитываю.

Молодой человек побледнел так, что стал похож на манекен; этого не мог скрыть даже его загар. Крепко сцепив пальцы рук, он задумался, стараясь, как видно, найти какой-нибудь выход из создавшегося неприятного положения, однако, поймав на себе холодный предостерегающий взгляд Тирена, вероятно, понял, что никакие фокусы тут не пройдут и в любом случае придется подчиниться.

— Номер я вам дать не могу,— сказал он,— но могу сам позвонить ей и передать вам трубку. Пойдемте со мной.

Они прошли в довольно экстравагантный кабинет в глубине магазина. Все здесь отражало представления Розы Сонге о качестве и свидетельствовало о том, что она вполне отдает себе отчет, сколько это качество может стоить. Какова же сама эта женщина, сумевшая окружить себя подобной обстановкой? Молодой человек подошел к телефону и набрал номер. Дождавшись ответного сигнала, он протянул трубку Тирену, а сам тактично удалился.

Как и предполагал Тирен, подняв трубку, она сразу же назвала свое имя. Низкий, приятный, хорошо поставленный голос с серебристыми переливами. Она была явно удивлена, что какой-то незнакомый человек осмеливается ее беспокоить; из этого Тирен заключил, что в данный момент на обстоятельный разговор рассчитывать не приходится.

— Я вас не знаю,— сказала она.— Каким образом вам удалось получить мой номер?

— Я звоню из магазина, мадам. Номер вашего телефона дал мне… один из наших общих знакомых. Виктор Вульф.

Она задохнулась:

— Но… это невозможно. Ведь он мертв.

— Да, он мертв. Виктора Вульфа убили. Номер вашего телефона был у него в бумажнике.

Несколько секунд она молчала, потом сказала:

— Вы лжете. У Виктора действительно был мой телефон, однако он записал его шифром и дал мне слово джентльмена хранить в тайне.

Тирен усмехнулся. Все, оказывается, объяснялось довольно просто; он пожалел, что еще в ресторане не догадался об этом и не нашел правильную комбинацию путем простой перестановки цифр. Вслух он сказал:

— Поскольку я много работаю с разного рода кодами и в качестве начальника службы безопасности шведского посольства имею доступ ко всем ключам, для меня не составляло особого труда связаться с вами.

Выслушав его объяснения, она сказала:

— Простите, что я сказала, будто вы лжете. Что вам от меня нужно?

— Я бы хотел встретиться с вами.

— Я очень занята.

— Знаю. Но ведь в основном по вечерам?

Он тут же прикусил язык, поняв, что допустил бестактность, которая едва ли может способствовать продолжению беседы сейчас или в будущем. Однако, к счастью, она, видимо, не поняла намек. В ответ она сказала:

— Вы можете приехать в течение часа? Но помните, все это лишь при условии, что беседа будет касаться Виктора Вульфа. Моя собственная персона в данном случае не имеет никакого значения.

— Гарантирую вам полное уважение, мадам. Весьма признателен вам за вашу готовность пойти мне навстречу.

— Вы сейчас говорите из моего магазина,— это был даже не вопрос, а скорее констатация факта.— Будьте так добры, попросите Филиппа взять трубку.

— Одну минуту.

Тирен положил трубку на стеклянную подставку и снова прошел в благоухающий роскошью и богатством салон. Филипп сидел в одном из желтых кресел и курил сигарету в длинном серебряном мундштуке. Как только Тирен вошел, он встал, собираясь, по-видимому, что-то сказать, однако советник жестом остановил его:

— Мадам желает поговорить с тобой, Филипп.— Незаметно для себя Тирен перешел с ним на «ты»; теперь, когда он знал его имя, молодой человек казался ему старым знакомым. Филипп кивнул и скрылся в кабинете. Вернулся он секунд через двадцать, сразу же направился к столику с зеркалом и вновь выдвинул маленький ящичек. Достав из него отрывной блок с листками из тонкой глянцевой бумаги с огненно-красной каймой, разлинованной золотом, он принялся что-то писать красивым элегантным почерком — по-видимому, то, что следовало сказать вместо «Сезам, откройся!». Подчеркнув написанное, он подошел к Тирену, причем так близко, что исходящий от него запах туалетной воды перебил все ароматы, наполнявшие салон.

— Вот,— сказал он,— это адрес. Бульвар Адмирала Брюи, 69. Сейчас я закажу вам такси. У дверей дома — внутренний телефон. Здесь записана комбинация цифр мадам, однако она автоматически меняется каждые полчаса, поэтому вам необходимо быть там между 15.30 и 16 часами. Когда мадам возьмет трубку, вам следует произнести пароль «Искатели жемчуга» и назваться. Она позаботится, чтобы вас впустили.

Внимательно слушая его, Тирен чувствовал искреннее восхищение столь романтично обставленной процедурой проникновения в любовное гнездышко. Сколько же времени должно пройти, прежде чем круг замкнется и названия опер начнут повторяться? Намереваясь подождать такси на улице, Тирен направился к выходу. Филипп учтиво распахнул перед ним дверь. Когда он проходил мимо, молодой человек доверительно склонился к его уху и шепнул:

— До свидания, мсье, желаю вам удачи.

Дом номер 69 на бульваре Адмирала Брюи оказался роскошного вида белоснежным зданием, богато украшенным великолепной лепниной и мраморными статуями, вставленными в ниши между окнами на каждом этаже. Тротуар в этом месте бульвара был гораздо шире, чем даже на центральных улицах. Высокая кованая металлическая ограда с причудливым рисунком, за которой раскинулась зеленая лужайка с благоухающими розовыми клумбами, была покрыта блестящей черной краской; бронзовые наконечники столбов высились над ней как ряды копий. Ворота были открыты. Тирен подошел к входной двери и проделал необходимую процедуру. Замок щелкнул, он надавил на тяжелую дверь, вошел внутрь и вновь оказался в обстановке роскошного великолепия перед мраморной лестницей, устланной мягкой красной дорожкой. На черной табличке под стеклом против фамилии Сонге, выгравированной четкими, покрытыми металлической краской буквами, значилось «6-й этаж». Он прошел к лифту и — как сам сформулировал это — вознесся.

Выйдя из лифта, он увидел, что она ждет его на пороге квартиры. До этого он даже не пытался представить себе, как мадам выглядит на самом деле; фотографию же он видел лишь мельком и уже успел порядком забыть. Скорее всего, думал он, сейчас перед ним появится некая роковая женщина в длинном черном, красном, золотистом или же белом платье до пола, или, быть может, этакая роскошная кокотка, ярко и вызывающе накрашенная, а может, она окажется тощей интеллигентного вида дамой в строгом костюме и толстых очках. В действительности все оказалось вовсе не так. Небольшого роста, на вид — явно за тридцать. Простая английская блузка, жемчужно-серая плиссированная юбка прямого покроя. Лакированные туфли на невысоком каблуке. Худощавая — свободный поясок на платье лишь слегка обозначал талию. Волосы темноватые, довольно коротко подстриженные. На овальном лице почти нет следов косметики. На шее — тоненькая золотая цепочка. Красивая улыбка обнажает ряд ровных белоснежных зубов, в уголке рта поблескивает золотая коронка. Встретившись с взглядом ее янтарного цвета глаз, Тирен почувствовал, как по телу пробежала теплая волна, и понял, в чем кроется главная сила этой женщины. Ее загадочный взгляд обладал, казалось, почти гипнотическими свойствами — в нем ясно читались ум, живость, нежность, заинтересованность, внутреннее напряжение. От нее в равной мере можно было ожидать и холодной расчетливости, и попыток флирта, и, быть может, даже некоторой дерзости. Насколько он мог судить по фотографии, найденной в бумажнике Вульфа, подобное представление о ней трудно было бы составить. Однако сейчас он был полностью во власти исходящих от нее волн магнетизма.

Она заговорила; теперь, при личной встрече, ему показалось, что голос ее имеет другой, еще более приятный оттенок:

— Прошу вас, входите.

Он взял себя в руки; чары понемногу рассеялись. Закрыв дверь лифта, он последовал за ней в квартиру. В общем, она оказалась почти такой, как он и предполагал, хотя и несколько более скромной. Отделка была дорогая, но без излишней пышности, мебель подобрана со вкусом, но вовсе не броская, тона элегантные, однако не крикливые.

Она принесла поднос с бокалами и графинчиком шерри, что для Франции было, честно говоря, довольно-таки необычно. «Откуда ты знаешь мой вкус? — мелькнула у него мысль.— Может, думаешь, что так приличней будет беседовать о Вульфе,— ведь о тебе я обещал не говорить. И все же, когда в передней мы проходили мимо твоих дорогих мехов и изящных шляпок, пикантных зонтиков и сапожек, мимо этажерки с разными медальонами, миниатюрами и статуэтками из оникса и воска, мимо манекена, которого ты нарядила на манер королевского пажа,— когда мы созерцали все это, я успел заметить кое-что, о чем непременно тебя спрошу».

— Шерри?

— Спасибо, с удовольствием. А вы?

— Тоже, разумеется. Меня к нему приучил Виктор.

Откинувшись на спинку кресла, она взяла бокал обеими руками, любуясь цветом напитка, искрящегося и переливающегося в лучах, преломляемых хрустальными стенками.

— Итак,— сказала она,— приступим к делу, мсье?

Вопрос прозвучал так прямо и деловито, что он сначала даже слегка опешил. Что ж, вполне естественно, их беседа вовсе не была обычным рандеву, и ему следовало подготовиться заранее. Он неуверенно начал:

— Вы ведь знаете, что Виктора убили? Об этом много писали.

— Да, я читаю газеты. Я знаю, что его больше нет.

— Вероятно, вы понимаете, что возникает вопрос — почему? Намекают на определенные причины… личного характера.

Она слегка улыбнулась:

— Виктор был таким милым… таким хорошим человеком. Мне он очень нравился.— Она вздохнула.— Я, по крайней мере, ничего обо всем этом не знаю.

Ее слова заставили Тирена насторожиться. Он тщетно попытался встретиться с ней взглядом — она отводила глаза. Он спросил:

— Как долго вы были знакомы с Виктором Вульфом?

— Впервые мы встретились с ним на каком-то вечере. Он был в высшей степени очарователен. Под конец он попросил разрешения проводить меня домой, однако в тот вечер у меня уже был провожатый. Тогда он спросил, каким образом он мог бы снова встретиться со мной. Я ответила, что, если интерес у него не пропадет, он может посетить меня в моем магазине.

— Скажите, а он был в курсе… как бы это выразиться… он знал ваши условия?

Какое-то мгновение большие удивленные глаза вопросительно рассматривали его; затем послышался мягкий серебристый смех; наконец она снова стала серьезной, пригубила шерри и отставила бокал на столик.

— Вы ведь обещали, что мы не будем касаться моей скромной персоны. Тем не менее я вам отвечу. Иногда бывает, что я встречаюсь с кем-нибудь без всяких условий,— больше того, случается, иду даже на его условия. Как я уже сказала, Виктор обладал каким-то ни с чем не сравнимым шармом; в течение весны и лета он несколько раз навещал меня. Мы стали с ним добрыми друзьями. Он никогда не выдвигал никаких грубых требований, как… ну, знаете, как нередко бывает в подобных случаях. Мы часто весьма интересно и доверительно беседовали. И что самое главное, между нами установилось такое взаимопонимание, которое позволяло отбросить всякого рода условности.

Внимательно слушая ее, Тирен попытался представить себе их взаимоотношения. Кое-что в ее словах было неясным; это тревожило его. Он спросил:

— А где вы встретились с ним в первый раз?

— В посольстве. Мне часто приходится общаться с дипломатами.

— И они время от времени поверяют вам небольшие секреты?

Она в упор посмотрела на него:

— Что вы хотите этим сказать?

— В тайной полиции на вас имеется небольшое досье,— вы это знаете?

Она вздрогнула и выпрямилась. Сообщение подействовало на нее именно так, как он и рассчитывал. Она быстро справилась с собой и сказала:

— Ну вот, снова,— мы же договорились, что разговор не будет касаться меня.

— Вы не знаете, Виктора никто не шантажировал? Это может иметь большое значение при выяснении обстоятельств его гибели. Скажите, он никогда не сообщал вам ничего такого, что могло бы заинтересовать кого-нибудь… кого-нибудь из ваших друзей? Кого-нибудь, кто также пользовался вашим доверием?

Она встала, сделала несколько шагов в сторону, потом резко обернулась и смерила Тирена ледяным взглядом:

— Это становится похожим на допрос. Я…

— Нет-нет,— прервал он ее.— Давайте по-прежнему считать это беседой. Но должен вас сразу предупредить, если вы попытаетесь утаить от меня какие-то факты, о которых — насколько я могу судить с достаточным на то основанием — вам хорошо известно, это действительно может привести к тому, что вам придется подвергнуться настоящему допросу. И на этот раз уже не с моей стороны — а в полиции.

Она вспыхнула; во взгляде ее сквозила плохо скрываемая неприязнь.

— Вы мне угрожаете? — спросила она.

— Если угодно — да. И чтобы вы не подумали, что угрозы эти пустые, я задам еще один вопрос. Что вы делали — и с кем встречались — в отеле «Георг V» в среду вечером? Это было позавчера, так что едва ли вы уже успели забыть. У этого человека на руке — розовое пятно.

— А если я откажусь отвечать? Если буду отрицать, что…

Тирен снова перебил:

— Вы не сможете этого отрицать. Я видел вас собственными глазами. На вас еще была маленькая элегантная шляпка с вуалью и пикантными мушками — та самая, что лежит сейчас на шляпной полке в передней.

При этом он кивнул в сторону коридора. Это не было блефом — он действительно заметил и, как ему показалось, узнал шляпку; кроме того, он сделал вывод, что такая женщина, как Роза Сонге, пользуется лишь самыми последними моделями, и даже если он все же спутал, все равно, данным утверждением можно кое-чего добиться. Он продолжал:

— Вуаль, мадам, не слишком удачная маскировка для такой дамы, как вы! Да и потом — какой смысл вам все это отрицать?

Она закусила губу:

— Что ж, вы хитры, и даже очень. Действительно — какой мне смысл это отрицать? Да, позавчера вечером я была в отеле «Георг V». Я встречалась с другом — мы вместе пообедали, а потом он проводил меня домой.

— Без каких-либо условий с вашей стороны?

— Вы слишком много себе позволяете. Я не буду отвечать.

— А вы знаете, что этого человека, с которым вы встречались, разыскивают в связи с убийством?

Она вздрогнула и прикрыла глаза. Единственное слово, сорвавшееся с ее губ, прозвучало как едва слышный вздох:

— Нет.

В комнате повисло тяжелое молчание. Потом, по-видимому немного оправившись и собравшись с мыслями, она скрестила на груди руки и подняла на него свои янтарные глаза. Несмотря на внешнюю невозмутимость, в них мерцали искорки страха. Она заговорила:

— Он не убивал Виктора. У него не было на то никаких причин: ведь все было улажено — каждый из них выполнил свою часть договоренности.

— Нет, Виктора он не убивал,— Тирен помедлил несколько секунд,— он убил одного молодого коммерсанта, который случайно помешал ему, когда,— он кинул на мадам Сонге испытующий взгляд,— когда договор уже почти совсем был выполнен. Вам об этом ничего не известно?

— Нет.

С ней произошла странная перемена: как-то разом она вдруг сникла, побледнела, размякла как воск. Тирен встал, подошел к ней и, осторожно взяв под руку, подвел к креслу. Она рухнула в него как подкошенная. Тирен пододвинул к ней бокал с шерри.

— Выпейте,— мягко сказал он.— А потом расскажите мне все, что знаете. О договоре. О том, какую роль играли в этой истории вы сами.— Она выпила вино; на лице мало-помалу снова проступили краски. Устремленный куда-то вдаль взгляд как будто застыл.

— Я не ангел, мсье. Судьба распорядилась так, что в моей жизни есть многое, пугающее даже меня саму. Я обладаю определенной властью и не в силах не пользоваться ею,— впрочем, думаю, перед этим соблазном никому не устоять. Это — как яд в крови. Искушение. Все стараются использовать данную им власть, как только представляется удобный случай. От этого получаешь какое-то своего рода садистское наслаждение, и чем сильнее тот, кого ты при этом побеждаешь, тем большее получаешь удовольствие. Я встречала много мужчин, наделенных властью,— они упиваются своим политическим могуществом и сладострастно вздрагивают всякий раз, как им приходится подсчитывать, сколькими миллионами человеческих жизней они управляют. Чтобы сохранить эту власть, они не брезгуют никакими средствами. Знала я и мужчин, чья власть заключалась в деньгах; они также наслаждались, пересчитывая свои миллионы, и лишь слегка опасались тех первых — политиков. Но в конце концов я поняла, что моя власть,— она усмехнулась,— гораздо сильнее, чем у всех у них вместе взятых. Власть над мужчинами. Я выдвигаю свои условия. Роскошь, деньги, благополучие, заботливость, обожание, цветы, слова, раскрытые души, признания, разного рода секреты.— Она вновь иронично улыбнулась.— Рабы. Пользуясь своей властью над ними, я наслаждалась так же, как Марлен Дитрих в «Голубом ангеле», где она унижает своего учителя, заставляя стоять перед ней на одной ноге и кукарекать. Как я уже говорила, я вовсе не ангел.

Она умолкла. На лице застыла легкая, едва заметная усмешка; губы были слегка приоткрыты, между ними поблескивала золотая коронка. Спустя некоторое время она вновь заговорила:

— В последние месяцы из моего окружения ближе всех ко мне были двое — оба дипломаты. Один из них — Виктор Вульф, другой…

Тирен понял, что имени его она не назовет. Он предложил:

— Если вы не против, назовем его «человек с ожогом».

Она метнула на него быстрый взгляд и покачала головой.

— Нет-нет,— сказала она.— Человек с ожогом — это, если можно так выразиться, его подручный. Нет, того, другого, мы назовем Пьер. Это французское имя — на самом деле, разумеется, его зовут по-другому, однако оно может дать вам ниточку, ведущую к тому посольству, к которому он принадлежит. Виктор и Пьер никогда не встречались, однако каждый из них прекрасно знал о существовании другого. Конечно, я была непростительно беспечна, рассказывая одному из них все о другом, и наоборот. Еще более наивна я была, не замечая хитрости и расчета, заключенных в некоторых вопросах Пьера относительно Виктора. Он действительно был весьма ловок и искусно играл моей наивностью. Однако играл — всерьез. Я помню почти каждое слово, сказанное им в тот вечер, когда он сделал мне это предложение. «Дорогая,— сказал он мне.— Это касается твоего шведского друга. Дело в том, что наши разговоры о нем… в общем, я записал их на магнитофон. Все эти твои маленькие откровения… Там есть немало пикантных деталей. Мне кажется, ему было бы не особо приятно, если бы об этом кое-кто узнал». Я была поражена. Он продолжал: «Но для чего кому-то еще об этом знать? Скандала ведь так легко избежать. Он мог бы выкупить у меня пленку». Я чувствовала себя вконец сбитой с толку и ненавидела его коварство. Он отнял у меня мою власть, и теперь я вынуждена была подчиняться всем его требованиям. Быть его инструментом, посредником в предлагаемой им сделке, где речь шла о чести Виктора — а быть может, и о его будущем вообще. А ведь причина всего этого — мой собственный промах, следовательно, исправить его должна была я сама. Я спросила: «Что ты от меня хочешь?» Он усмехнулся и хотел было обнять меня, но я отстранила его руки. «Ты должна рассказать Вульфу, что мне известно о нем,— сказал он.— Можешь также прибавить, что существует еще пара фотографий — кстати, из твоего магазинчика, дорогая. Весьма неосторожно, не правда ли?» За это я возненавидела его еще сильнее, но вынуждена была согласиться — действительно, это было весьма неосторожно. Он между тем продолжал: «Скажи ему, чтобы он запасся терпением и ждал. А мы тем временем попытаемся найти что-нибудь интересное, что он мог бы предложить нам в обмен на пленку». На следующий день я связалась с Виктором. Мы встретились с ним здесь, у меня, и я рассказала ему, в какую неприятную историю он попал из-за моего легкомыслия — или, скорее, болтливости — и как я бессовестно обманула его доверие.— Она горько улыбнулась.

Упрекать ее в чем-то было, по-видимому, бессмысленно. Это была вовсе не Мата Хари — скорее жертва собственной доверчивости и чьих-то хитрых, коварных замыслов. Тирен дал ей время взять себя в руки. Она налила себе еще шерри, однако была так занята своими мыслями и чувствами, что не обратила внимания на его бокал, который также был уже давно пуст. Справившись наконец с собой, она продолжала:

— Выслушав меня, Виктор несколько минут сидел неподвижно, как будто окаменел. Потом мы стали обсуждать сложившуюся ситуацию. Я сказала: «Мы пока еще не знаем, какие они выдвинут требования». Виктор ответил: «Я не могу торговать национальными интересами. Кроме того, последствия этого нетрудно предвидеть». Я предложила подождать их решения. В конце концов мы на этом и остановились — выждать несколько дней. Прошло по меньшей мере недели три. Пьер позвонил мне и предложил встретиться с ним в ресторане, однако я отказалась — я не хотела больше появляться на людях в его обществе. Тогда он приехал ко мне, сидел он как раз на том самом месте, где сидите сейчас вы. Он сказал, что в шведских газетах сейчас много пишут об одной фирме, которая подготовила сенсационную сделку с Японией, и шеф ее рекламной службы хвастается, что переговоры между ними пройдут в Париже при содействии посольства. Агенты Пьера давно уже были в курсе самого этого исследования. Предварительно они тщательно изучили материалы по данной проблеме, опубликованные в специальной литературе; им даже удалось взять несколько якобы интервью у руководства фирмы, однако, чтобы проникнуть в суть открытия, требуется чуть-чуть большее. «Еще хотя бы вот столько,— показал он пальцами.— Виктор,— сказал он,— как раз тот человек, который может им помочь в данном случае,— в обмен на пленку и негативы фотографий. Он должен сделать всего лишь одну вещь — попросить, чтобы ему прислали меморандум по данному проекту, а потом подстроить так, будто бы он исчез». Я спросила: «А не проще ли будет, если он снимет копию?» Пьер не согласился. «Копию можно подделать,— сказал он.— Нам нужен оригинал. Когда я говорю, что меморандум должен исчезнуть, я имею в виду, что его следует передать мне или же тому человеку, которого я вам укажу. Инструкцию относительно деталей я передам Виктору позднее. Сейчас речь идет лишь о том, пойдет ли он в принципе на такие условия».

Она снова несколько минут сидела молча, кусая губы.

— Я не знала, что все это так серьезно. Конечно, это промышленный шпионаж, но я не думала, что все так обернется. Я рассказала о его предложении Виктору. Он думал несколько дней. Потом согласился. Пьер вручил мне конверт с инструкциями о передаче документов, и я отдала его Виктору. Все это было неделю назад. Виктор вскрыл конверт, прочел инструкции и кивнул. Потом стиснул зубы и сказал: «О'кей, я так и сделаю, но потом — пусть пеняют на себя. Я им устрою». Тогда мы виделись с ним в последний раз. Позавчера я прочла, что его убили. Это меня страшно потрясло — снова коварство и наглая ложь. Я была убеждена, что за всем стоит Пьер, что он силой добыл документ,— вероятно, Виктор в последний момент передумал, и у них возникли затруднения. А может, он действительно попытался выполнить свою угрозу и что-то им устроил. Газета все еще была передо мной, когда позвонил Пьер. «Чуть-чуть все не сорвалось,— сказал он.— Вышла ошибка, но теперь все исправлено». И поскольку Виктор теперь не в состоянии был получить пленку и негативы, он сказал, что все же хотел бы честно выполнить договор и передать все это мне. Я напрямик спросила его, имеет ли он какое-нибудь отношение к убийству, но он все отрицал. Я ему поверила, верю и сейчас. Что угодно — но только не убийство. Он попросил меня вечером приехать в «Георг V». Я должна была подняться в 530-й номер и встретиться там с…— она улыбнулась,— с «человеком с ожогом»; он передаст мне пакетик с компрометирующими материалами. Я сделала, как он велел, получила пакет, привезла его домой и уничтожила.

Умолкнув, она посмотрела на Тирена. Он снова ощутил волшебную силу, исходящую от ее глаз. В голову ему пришла одна мысль — так, небольшая деталь, однако она, несомненно, занимала определенное место в цепи событий. Он спросил:

— Вы знали, что у Виктора был пистолет?

— Да. Он как-то упоминал. Он собирался покончить с собой, если скандал вскроется.

— Понятно. Хотя, впрочем, не совсем. То, что мужчина пользовался вниманием такой женщины, как вы, большинство восприняло бы не то что с пониманием, а — прошу меня извинить — даже с завистью. Подобного рода разоблачение оценивалось бы не как скандал, а как, я бы даже сказал, официальное признание.

Она улыбнулась; во рту вновь блеснула пломба.

— Чудесный комплимент, мсье. Однако, мне кажется, вы так ничего и не поняли.— Она взглянула на него со значением.— Я никогда не была любовницей Виктора. Мы были добрыми друзьями — но не больше. Правда, пару раз я пыталась все же соблазнить его, не выдвигая при этом никаких условий. Однако — безуспешно. Он присылал мне цветы — в знак дружбы,— но он посылал цветы и еще кое-кому. Теперь понимаете?

Тирен был абсолютно сбит с толку, потрясен — постепенно он действительно начал все понимать. И она это почувствовала. Слегка кивнув, она как-то очень просто сказала:

— Филипп, Филипп, мсье. Виктор и Филипп были очень большими друзьями.

16

Пятница, 16 октября, 16.45

Посол сидел в своем кабинете за письменным столом. Весь вид его крупной массивной фигуры говорил о чрезвычайной занятости. Красное дерево стола блестело, как только что начищенная медь; на покрытой кожей верхней крышке прямо перед ним лежал одинокий лист бумаги и авторучка; рядом было несколько четырехугольных подставок с остро отточенными карандашами, нож для бумаг и разрезания конвертов, линейка. Справа стояла роскошная пепельница, полная сигарных и сигаретных окурков. Сам посол удобно устроился в рабочем кресле, слегка откинувшись назад и сжимая в пальцах толстую сигару. На ее кончике медленно рос хрупкий столбик пепла такого же серебристого цвета, что и редкие, гладко зачесанные назад волосы посла. Сложив полные губы в трубочку и моментально став похожим на тапира, он пустил подряд несколько красивых колечек дыма, завершив ритуал мощным выдохом. Маленькие водянистые глазки уперлись в Тирена; аудиенция началась с негромких полузадушенных проклятий:

— Какого черта вы все приходите со своими отчетами в самую последнюю минуту? По пятницам мы ведь заканчиваем в пять; я спешу. Ну да ладно, черт с тобой, выкладывай.

В ответ на эту гневную тираду Тирен и бровью не повел. Спокойным голосом он начал:

— Мне кажется, пора закрывать крышку.

— Какую еще, к дьяволу, крышку?

— Восстановить дипломатический иммунитет,— сказал Тирен.— Тебе нужно только распорядиться, об остальном я позабочусь сам, причем немедленно. Как ты только что вполне справедливо заметил, время сейчас уже не раннее, а я предпочел бы сделать это еще сегодня.

— С чего это, черт возьми, тебе так приспичило?

Голос посла больше всего напоминал какое-то протяжное шипение, время от времени прерывающееся, когда ему надо было набрать в легкие воздуха. Тирен, не обращая, казалось, никакого внимания на его нетерпение, сказал:

— Я хочу представить тебе самый подробный отчет о том, что в настоящий момент нам известно по делу Вульфа, ничего не прибавляя и тем более не убавляя,— ты сам увидишь, в нем, бесспорно, и так есть кое-какие пробелы,— а также не изменяя в нем ни единого факта. Ты узнаешь,— с этими словами он выбросил вперед указательный палец левой руки,— во-первых, чем обладает следствие на сегодняшний день, во-вторых,— к указательному пальцу добавился средний,— историю об исчезнувшем меморандуме, в-третьих,— рядом с двумя вырос безымянный палец,— каким образом честный человек может попасть под чье-то давление и к каким непредсказуемым последствиям это может привести, и в-четвертых, почему я считаю, что посольству следует вернуться к обычным установленным методам сотрудничества с французской полицией.— Тут он поднял наконец и последний палец и едва не уперся им в грудь послу.— Итак…

Действительно, это был подробный отчет, по крайней мере, настолько подробный, насколько это требовалось, чтобы посол смог составить себе полное представление о всей картине расследования. Что касается самого следствия, то в принципе все здесь упиралось в статус-кво, и, таким образом, не представлялось возможным пролить свет на остальные пункты, а также выяснить что-либо относительно личности преступника или же тех мотивов, которыми он руководствовался. Тем не менее на основании косвенных улик можно было констатировать, что, во-первых, шведский гражданин Петер Лунд действительно был убит и его убийцу разыскивает полиция, и во-вторых, что давление, которому подвергся Вульф, не нанесло прямого ущерба шведскому государству и его торговой политике. Посол дождался, пока столбик пепла с кончика его сигары упал, и с силой раздавил окурок в пепельнице. Довольно долго он сидел молча, задумавшись, тяжело пыхтя. Тирен всем своим видом показывал, что ждет его решения. Вытащив из нагрудного кармана новую сигару, посол сорвал с нее целлофан и не торопясь прикурил. Наконец, выпустив облако дыма, он сказал:

— Дьявол,— да ты хоть понимаешь, как это может быть воспринято? Сначала — полная готовность к сотрудничеству, и вдруг — трах — и, как ты выражаешься, крышка захлопнута. Довольно-таки странно, не находишь?

— А ты видишь этому альтернативу? — поинтересовался Тирен.

— Какая, к черту, альтернатива? Мы ведь не в меньшей степени, чем прежде, заинтересованы в расследовании этого дела.

— В самом расследовании — не меньше,— ответил Тирен.— Однако вовсе не в том, чтобы им продолжала заниматься французская полиция. Взять, к примеру, хотя бы эту историю с Розой Сонге.

— Роза Сонге — это что, та дамочка?

— Да,— подтвердил Тирен.— Я считаю, что если мы восстановим наш дипломатический иммунитет, дав при этом полиции удовлетворительные объяснения,— например, что мы уже сообщили им все те факты, которыми располагали, что допрос Розы Сонге ничего нового не прибавил и что теперь остается лишь одно — найти человека с ожогом, а французская полиция наверняка в состоянии справиться с этим и без нашей помощи,— то только лишь в этом случае мы, вероятно, сможем избежать скандала, который пытался замять и сам Вульф.

— Черт возьми, а какая разница? — Посол недоуменно пожал плечами.

— Тогда полиция не сможет требовать от меня деталей моего посещения мадам Сонге и рассказа о том, что в ходе него вскрылось. Я же всегда смогу отказаться отвечать на вопросы и тем самым не буду вынужден врать им в глаза.

— Дьявол, но они могут допросить эту Сонге и сами! — Голос посла стал визгливым, едва не срываясь на крик.

— Она может солгать,— сухо заметил Тирен.— И она солжет.

Несколько секунд посол обдумывал его слова. Потом внезапно спросил:

— А ты мог бы сформулировать обоснование — только чтобы оно выглядело правдоподобным?

— Разумеется.— На губах Тирена появилась довольная усмешка.— Причем не только правдоподобное — все формулировки его будут чистейшей правдой. Кроме того, я собираюсь связаться с комиссаром Бурье и попытаться убедить его поскорее закрыть дело. Он и так сам вполне допускает, что человек с ожогом уже мог покинуть страну вместе с меморандумом.

— Ладно, делай что хочешь,— сказал посол. Он задумчиво выпустил дым через уголки губ, так что сизые клубы его снова окутали серебристо-серую прическу.— Клянусь дьяволом, я так и не понял, каким образом этот человек с ожогом мог убить Вульфа. Может, полиция и докопается; а в сущности, мне на это наплевать. Теперь иди. Мне еще надо подписать одно письмо. Черт, вечно какие-то дела…

Продолжая улыбаться, Тирен быстро вышел из кабинета.

Подходя к своей комнате, он услышал звонок телефона. Поспешно отперев дверь, он бросился к столу. Звонили по внешнему — значит, кто-то из города. Кто-то, кто знает его номер и не считается с тем, что рабочий день закончен. Скорее всего — Бурье. Так оно и было. В голосе комиссара чувствовалась некоторая напряженность и в то же время радостное возбуждение.

— А я уже хотел бросить трубку,— сказал он.— Жаль было бы, если б ты узнал эту новость из утренних газет. Слушай, Джон Тирен,— произошли драматические события.— Напряжение в голосе росло с каждым словом; комиссар шумно вздохнул, стараясь набрать в легкие побольше воздуха. Тирен понял, что за этим должен последовать какой-то монолог.— Мы нашли его — человека с ожогом,— хотя и не совсем таким образом, как нам бы хотелось. Это был настоящий детектив — ну прямо как в кино. Позволь мне начать,— голос его слегка успокоился,— с самого начала, с того момента, как, пообедав, мы с тобой расстались. Эй, ты меня слушаешь?

— Да-да.

— Итак, значит, мы расстались, и первое, что я предпринял, было установить тщательное наблюдение за камерой хранения на Северном вокзале. Хотя уже прошло несколько дней с тех пор, как ключ от ячейки оказался у человека с ожогом, и вероятность того, что он забрал оттуда все содержимое, была весьма велика, все же оставалась еще надежда, что он не успел это сделать. Многое говорило в пользу того, что он будет выжидать. Прежде всего — то обстоятельство, что Вульф мог поставить обо всем в известность полицию и мы приготовили ему ловушку. Кроме того, он вполне мог рассудить, что торопиться не стоит — меморандум ведь находился в надежном месте. Здесь нам также немного повезло, если можно так выразиться. В последнее время в камере хранения участились случаи краж, и поэтому ее охраняли особо тщательно. Видишь ли, существует определенная банда, которая специализируется на том, что вскрывает и грабит ячейки. Так что последние дни там крутилось много наших людей в форме. Но все это — так, между прочим. Некоторое время спустя десяток полицейских, переодетых в штатское и снабженных приметами человека с ожогом, расхаживали по проходам между шкафами. И уже через полчаса рыбка клюнула. Он, естественно, не подошел и не помахал нам ручкой; просто один из парней заметил перед шкафом с ячейками какого-то человека в перчатках. Это в такую-то жару! Ясное дело — либо у него была экзема или какое-то повреждение рук, либо он не хотел оставлять отпечатков пальцев. Учитывая то, что было нам известно, он мог также скрывать под ними какой-то дефект пигментации. Кроме всего прочего, он пробирался как-то уж слишком осторожно: все время стараясь, чтобы вокруг было как можно больше народа, и так далее. Ну, словом, мы его заметили. О том, что произошло вслед за этим, я лучше зачитаю тебе прямо из рапорта: «Внезапно человек направился к одной из ячеек. Достав ключ, он вставил его в замочную скважину и, повернув, открыл дверцу. Потом сунул руку в ячейку, намереваясь, по-видимому, извлечь содержимое, и в этот самый момент раздался мощный взрыв. Из ячейки вырвалось пламя; мужчину отбросило к противоположному ряду шкафов и ударило о них с такой силой, что они едва не опрокинулись. Смерть, должно быть, наступила мгновенно. Взрыв был слышен на всей территории вокзала; в этот момент у шкафов камеры хранения было довольно много народа, однако, к счастью, никто другой не пострадал».

Сделав паузу, Бурье снова запасся воздухом.

— Рапорт лежит сейчас передо мной,— продолжал он.— Он довольно длинный — наш агент писал его через минуту после взрыва. Так что теперь я лучше расскажу своими словами. Опознать человека не представлялось возможным. Голову разнесло вдребезги. Одну руку оторвало; перчатка на ней сильно обгорела. Однако саму кисть она все же защитила. Ну, и теперь можешь догадаться, каким образом мы смогли все же установить его личность. Разумеется. Большое пятно от ожога в форме луны. Так что человека с ожогом мы нашли. Меморандум — полностью уничтожен, остались лишь обгорелые клочки. Готов снять шляпу перед организатором данной акции.

Бурье снова умолк, вероятно давая Тирену время как следует переварить информацию. Внезапно он решил сменить тему:

— Ну, а ты, был у этой женщины? О человеке с ожогом мы можем поговорить и позже.

— Погоди-ка немного,— сказал Тирен.— У меня от всего этого прямо голова кругом идет.

«Человек с ожогом мертв»,— подумал он. Внезапно ему вспомнилось то место рассказа Розы Сонге, где она говорила, что Вульф пообещал кое-что устроить своему шантажисту. Поморщившись, как будто от боли, Тирен прикрыл глаза. «Немезида,— подумалось ему.— Она всегда метко разит из долины смерти». Вслух он сказал:

— Да, я встречался с ней. Она подтвердила, что между ней и Вульфом были определенного рода отношения, а также практически все то, о чем мы с тобой говорили за обедом. Меморандум, шантаж, боязнь скандала. Однако главный вопрос — кто и почему убил Вульфа — так и остался без ответа.

Бурье проворчал:

— Выходит, мы топчемся все на том же месте.

— Можно сказать и так.— Тирен прекрасно понимал, почему Бурье так недоволен. Он продолжал: — Кстати, дружище, на помощь посольства больше не рассчитывай. Пришло время нам уйти в тень. Считай, что дело Вульфа с этого момента всецело переходит в ведение французской полиции. Мы сделали все, что могли, чтобы вам помочь. Остальное не в наших силах.

Некоторое время оба молчали. Наконец Бурье сказал:

— Ты намекаешь, что дипломатический иммунитет восстановлен?

— Точно.

— Что с этих пор мы не сможем допрашивать ни работников посольства, ни членов их семей, ни даже их собак?

— Верно.

— И что сам ты более не заинтересован в передаче нам тех сведений, которые тебе удалось добыть? Так вот почему твой рассказ о визите к мадам Сонге был таким кратким.

— Ты угадал.— Слегка помедлив, Тирен добавил: — Подумай, так ли уж важно для тебя продолжать рыться в этом деле Вульфа? — Некоторое время в трубке слышалось лишь далекое дыхание Бурье. В конце концов он ответил:

— Важно, чтобы преступление было раскрыто и преступник наказан.

— Даже ценой того, чтобы запятнать честь и доброе имя жертвы? Неужели полиция не заинтересована в том, чтобы поддержать собственную репутацию и даже получить определенное признание со стороны прессы? В конце концов, что для вас важнее?

— Не думаю, что комиссар Леруж будет особо доволен таким исходом дела.

Тирен чуть было не отрезал, что плевать он хотел на чувства какого-то комиссара Леружа, однако вовремя сдержался и вместо этого сказал:

— А теперь выслушай-ка меня, Ален Бурье. Скажи, разве сам ты не считаешь, что Вульфа убил человек с ожогом? Он ждал Вульфа в гараже. Незаметно проникнуть туда было несложно; сам Вульф, разумеется, также его не видел. Когда он открыл багажник, человек с ожогом подкрался к нему сзади, всадил ему нож в шею, затолкал труп в багажник, захлопнул крышку, а сам потихоньку выбрался из гаража.

Бурье недовольно процедил сквозь зубы:

— Сказать по правде, не считаю.

— Погоди-погоди.— Тирен продолжал развивать мысль.— Разве ты не думаешь, что играющий такую важную роль меморандум был у Вульфа в машине и этот человек — человек с ожогом, как мы его называем,— украл его именно в этот момент? Или, если это тебе больше нравится, что Вульф узнал, кто украл у него меморандум, и пригрозил разоблачением, так что тому ничего не оставалось, как отомстить Виктору и заткнуть ему рот?

На этот раз недовольство выразилось в тяжелом и протяжном, как звуки органа, сопении:

— Честно говоря, совсем не думаю.

— Постой,— перебил Тирен.— А как ты думаешь, остальные могут поверить в это — я имею в виду прессу, твоих коллег, комиссара Леружа? В то, что французская полиция в который уж раз проявила изумительную ловкость и сумела раскрыть самое немыслимое и загадочное дело?

— А как быть со следами воска на ключе?

Тирен улыбнулся:

— Вульф всегда был небрежен с ключами. Кроме того, у него в столе был дубликат — причем как раз дубликат ключа от багажника. Я сам сегодня его видел. Он еще жаловался, что оригинал часто заедает.

— Да, видно, даже лучшие друзья и те не стесняются обманывать,— заметил Бурье.

Некоторое время оба молчали. Тирен терпеливо ждал, что еще скажет Бурье, продолжая, однако, надеяться, что тот, несмотря ни на что, все же согласится считать дело закрытым. Но его, по-видимому, не так-то просто было уломать:

— А взрыв?

Тирен тут же нашелся:

— Преступник сам себя наказал. Человек с ожогом хотел поставить бомбу в камере хранения — обычная террористическая акция. Но она взорвалась раньше положенного времени. Взрыв оказался не таким мощным, ибо дверца еще не была закрыта, однако, если бы он все же успел ее захлопнуть…

Впервые за весь разговор Тирену показалось, что Бурье развеселился:

— Ну вот, теперь, слава Богу, ты не врешь; что ж, это меня радует. Теперь ты просто выдумываешь.

Тут он на самом деле рассмеялся, и это разрядило наконец обстановку. Тирен сказал:

— Мне кажется, что если понадобится, ты вполне сможешь и сам написать превосходное заключение по делу Вульфа с самого его начала и вплоть до взрыва на Северном вокзале, причем снабдив его такими правдоподобными деталями, что все — и пресса, и общественность, и комиссар Леруж, и твое высокое начальство — будут в высшей степени удовлетворены. Да и комиссару Бувину, я думаю, вполне есть чем заняться, кроме дела Петера Лунда.— Он немного помолчал и добавил: — Гарантирую, что в данном случае тебе не придется опасаться каких-либо протестов или других проявлений неудовольствия со стороны шведского посольства. Ну что, договорились?

Бурье снова посерьезнел.

— Вопросы престижа и тактичности, разумеется, дело важное,— сказал он.— Я думаю, в данном случае вполне возможно найти какое-нибудь взаимоприемлемое компромиссное решение.

— Следовательно, ты согласен, что дело можно считать раскрытым, следствие законченным и все материалы сдать в архив?

— Да-да, честно говоря, мне кажется, что такой исход дела Вульфа был бы самым лучшим. Итак, значит, крышка снова захлопывается. Что ж, ладно, дружище, счастливо тебе.

Он положил трубку.

Тирен, который в течение всего разговора продолжал стоять, обошел письменный стол, уселся в кресло, раскрыл ежедневник Вульфа и в задумчивости уставился в него. Здесь день за днем прослеживалась вся жизнь его бывшего коллеги на протяжении почти что года. Да, он хорошо знал этого человека. Специалист своего дела. Можно даже сказать, виртуоз. Мастер вести деловые переговоры. Многие также знали его как прекрасного охотника, туриста, приятного в общении сотрудника, душу компании. О личной жизни этого блестящего обольстителя и соблазнителя ходило множество догадок и предположений, что давало пищу разного рода слухам и являлось подчас предметом зависти. И в то же самое время — никто его не знал. «Хотя, подумалось ему вдруг, быть может, кое-кто о чем-то и догадывался, что-то подозревал. Откуда, к примеру, могла возникнуть у Вульфа такая беспричинная ненависть к Винге, почему он так старался выжить его из посольства? Может, Винге что-то такое чувствовал? Несмотря на все положительные качества этого человека — а в его поведении не было ничего такого, что можно было бы считать не совсем нормальным,— Вульф видел в нем лишь его отношение к мамочке, скучную аккуратность и педантизм. Вообще,— Тирен некоторое время пытался подобрать слово,— только его нелепость, чудаковатость, и воспринимал это почему-то как прямое личное оскорбление. Кто знает, почему? «Бесчестные свидетельские показания…» Сам того не сознавая, Вульф подобрал такое название, которое с равным успехом можно было бы употребить теперь и в отношении его личной судьбы». Взяв ежедневник в руки, Тирен откинулся на спинку стула и, полистав, нашел страницу с записью «Георг V». Мгновенно в памяти промелькнуло все то, что было связано с его посещением отеля в среду вечером. Он как будто снова увидел прямо перед собой руку с лунообразным пятном от ожога, представил себе перчатку на ней, то, как ее медленно и осторожно снимают. Кто был этот человек? Неизвестный, неизвестный для всех, кроме тех, кто его нанял. А теперь, после его смерти, по-видимому, и они объявят, что не знают его. «Георг V» стал заключительной главой его жизни.

Тирен достал из внутреннего кармана пиджака ручку и медленно, задумчиво вычеркнул эту запись. Взгляд его рассеянно скользнул дальше по странице, где были пометки о тех делах, которые планировались Вульфом на эту неделю, и остановился на записи, датированной сегодняшним числом. Ровно через два часа Вульф собирался быть в театре «Феникс». С кем? С Розой Сонге? Или, может, с Филиппом? Хотя нет, едва ли он поступил бы так неосторожно. Вероятно, с женой.

Тирен вдруг подумал о Стелле. Они уже сто лет не были вдвоем в театре. Он почувствовал прилив вдохновения. Вульф всегда заказывал билеты заранее, и число, записанное в книжке, по-видимому, было как раз номером заказа. Если его никто не аннулировал, то кто угодно, назвавшись Вульфом, мог взять билеты. А кто бы стал аннулировать заказ? Какое-то время он взвешивал внезапно возникшую идею — подъехать в театр, взять билеты и сделать Стелле сюрприз. Но, взглянув на часы, должен был с огорчением констатировать, что, пожалуй, ничего не получится. Ведь предупредить он ее сможет всего лишь за час до начала спектакля, или максимум за два, да и то если позвонить прямо сейчас. Ей наверняка не придется по вкусу такое внезапное изменение раз и навсегда устоявшегося распорядка дня; даже если она и оценит это проявление внимания с его стороны, все равно вечер будет безнадежно испорчен. Чтобы получить удовольствие от вечера, проведенного вне дома, Стелле всегда нужно было предварительно довольно долго настраиваться. Кроме этого, было что-то неприличное в том, чтобы сидеть именно на тех местах, которые должен был занимать Вульф.

Однако вовсе мысль о походе в театр Тирен не стал отбрасывать. Пусть не сегодня — но что мешает им сходить, к примеру, завтра? Он вынул свою записную книжку, чтобы проверить, что у него запланировано на завтрашний вечер. Страничка была пустой. Это решило дело. Он взял телефонный справочник и нашел телефон предварительного заказа билетов театра «Феникс». Лишь когда он уже набрал номер и в трубке раздался первый гудок, он вдруг подумал, что понятия не имеет, на какой их спектакль ему хотелось бы пойти, однако почти сразу же эти сомнения были развеяны сильным аргументом: лучшим критерием здесь был, по-видимому, выбор Вульфа; то, что отвечало его взыскательному вкусу, наверняка должно было понравиться и чете Тиренов.

— Театр «Феникс».

— Могу я заказать два билета в партере на завтрашний спектакль?

— На завтра у нас уже все продано.— Голосок был тоненький и казался весьма юным. Слышно было, что девушка расстроена тем, что не может ему помочь. Внезапно она оживилась: — Хотя нет, послушайте, только что пришел один отказ. Восьмой ряд, в центре зала — вас устроит?

— Да, прекрасно. Когда я должен их забрать?

— До восьми часов. Начало в половине девятого. Ваша фамилия?

— Тирен.

— Тирен… номер Б 16 17 25. Вам следует обратиться в кассу «Б».— Он записал.— Всего доброго, мсье.— Она уже собиралась положить трубку, но он поторопился ее остановить:

— Алло, мадемуазель!…— Она, по-видимому, задержала руку с трубкой.

— Да, мсье?

— Дело в том, что я не знаю… Вы не скажете, а какой у вас завтра спектакль?

Она рассмеялась:

— Ну, разумеется. Завтра у нас то же, что и сегодня, и вчера, и на прошлой неделе. Шекспир. «Много шума из ничего».— С этими словами она положила трубку.

Тирен мысленно усмехнулся. В данном случае смеялся он над собой. Его вовсе не прельщала перспектива смотреть Шекспира во французском переводе, однако это была плата за собственное столь поспешное решение, да и кроме того, ничего не попишешь — дело сделано. Взглянув на часы, он увидел, что пора уже собираться домой. Возвращаться по пятницам на полчаса раньше также уже вошло у него в привычку.

Он поднялся с кресла, еще раз заглянул в записную книжку и, решив перестраховаться, приписал под номером заказа: «Забрать до восьми часов». Затем спрятал ее во внутренний карман и направился к двери, но на полдороге вдруг остановился как вкопанный. В мозгу молнией сверкнула одна мысль. Какое-то время он так и стоял посреди комнаты, потом вернулся к столу и открыл настольный ежедневник.

Когда пятью минутами позже он выходил из посольства, он чувствовал себя так, как будто был в каком-то трансе. Несмотря на хаос, царящий в мыслях, одно он знал твердо — прямо сейчас домой он не поедет. Сперва ему придется заехать еще в одно место.

На ней было все то же простое черное платье, что и вчера вечером. Однако ожерелье было другое — также жемчуг, но на этот раз нанизанный в три ряда, так что он прикрывал всю шею от бледного лица до самого воротничка. Когда он позвонил в дверь, она даже не спросила, кто это. Как будто ждала, или, вернее, надеялась, что он придет. Как и в прошлый раз, с таким видом, будто выполняет определенный ритуал, она, прежде чем сесть напротив, поставила перед ним графинчик с шерри и серебряный поднос с бокалами.

Не спрашивая, хочет ли он, она налила вино в оба бокала. Тирен действительно был не прочь сейчас выпить. По дороге в Шату он раз за разом мысленно прокручивал, как ему следует себя вести, каким образом заговорить о том, что он собирался ей сказать, и как держать себя в дальнейшем. Когда он вошел, они обменялись несколькими ничего не значащими фразами, не более, однако по ее виду можно было понять — она чувствует, что что-то витает в воздухе. Ему даже показалось, что она знает, с какой целью он к ней пришел. Единственное, что оставалось для него загадкой,— ее реакция и то, как ему себя повести. Он осторожно начал:

— Эльза, я приехал к тебе прямо из посольства, поскольку мне кажется важным посвятить тебя в то положение, которое сейчас создалось в расследовании.

— Ты говорил с Леружем?

Он покачал головой.

— Нет, с ним мы контактов не поддерживаем. Но зато у меня состоялась весьма важная беседа с Бурье. Ты его знаешь?

— Я знаю, кто это. Он что, хочет приехать сюда и подвергнуть меня тем же пыткам, что раньше Леруж? Разве эти двое не могут просто встретиться друг с другом и обо всем переговорить?

— Он не придет сюда. Дело прекращается. Преступник найден.

Задохнувшись, она даже привстала в кресле.

— Кто… кто же это? Винге?

— Нет, наемный убийца. Кто его нанял, мы не знаем и никогда не узнаем,— он мертв. Погиб во время взрыва на Северном вокзале. Бурье уже работает над заключением, в котором будет сказано, что преступник пробрался в ваш гараж, спрятался там, и как только Виктор приехал домой, убил его. Мотивом было ограбление, а также — поскольку Виктор, вероятно, его узнал — желание заставить молчать опасного свидетеля.

Она снова тяжело опустилась в кресло. Глаза ее закрылись; она тяжело дышала, как будто ей не хватало кислорода.

— Господи,— прошептала она,— какое облегчение.— Потом открыла глаза и, глядя Тирену прямо в лицо, громко добавила: — Больше никакого Леружа, никаких допросов…

Тирен в свою очередь ответил ей серьезным взглядом и сказал:

— Думаю, Леруж еще появится здесь, чтобы попытаться выяснить дополнительные детали. Однако ты можешь больше не отвечать ни на какие вопросы, Эльза. Посол решил снова воспользоваться своими правами. Официально — с завтрашнего дня, а практически — с настоящего момента дипломатический иммунитет восстановлен. Если Леруж явится сюда — а он может это сделать, поскольку с послом я беседовал совсем недавно и его решение может быть неизвестно комиссару,— так вот, если он сюда явится, ты можешь смело послать его к черту.

Она улыбнулась с видимым облегчением:

— Как это хорошо, что все уже выяснилось — ведь как раз завтра приезжают дети.

Но он прервал ее:

— То, что я рассказал тебе,— версия полиции. Однако, Эльза, помимо официальной, существует и еще одна.

— Что ты хочешь этим сказать?

Она резко выпрямилась; по лицу пробежала тень испуга. Тирен немного помолчал, видя, как лицо ее, начиная с шеи, медленно заливает краска. Насладившись реакцией, вызванной его словами, он продолжал:

— Вернемся ко вторнику — почему ты тогда позвонила мне так поздно?

— Я же тебе уже говорила.— Ответ был быстрым и уверенным, как будто хорошо отрепетированным.— Ты задавал мне этот вопрос, когда я звонила. И Леруж в каждое свое посещение меня об этом спрашивал. Мне приходилось описывать ему все обстоятельства, раз за разом, раз за разом… Не дави на меня, Джон. Если меня не оставят в покое, я могу сорваться. Я действительно сильная женщина, очень сильная, но и мои возможности не беспредельны.

Она умолкла; в глазах стояли слезы. Однако отступать теперь уже было поздно. Тирен спросил:

— Значит, все, что ты говорила в своих свидетельских показаниях — правда, только правда, ничего, кроме правды?

Она кивнула; губы ее дрожали, слезы в глазах стали еще заметнее. Он продолжал:

— Эльза, ты не лжешь?

— Нет, нет,— почему ты думаешь, что я лгу?

— Я не думаю. Я знаю.

Наступила долгая, тяжелая пауза. Он видел, как она борется с собой, и понимал, что сейчас она пытается найти какой-нибудь выход, не в силах решить, блефует он или нет, произнеся свое недвусмысленное «Я знаю». Он хотел предоставить ей шанс самой найти ответ на этот вопрос, не потому в общем-то, что это было теперь так уж важно,— просто он думал, что для нее будет большим облегчением сознаться самой, а не ждать, когда он принудит ее к этому. Но чем дольше длилось молчание, чем дольше она приходила в себя, тем яснее становилось, что с каждой минутой она все больше ожесточается, копит силы для решительного сопротивления, мобилизует на борьбу весь свой внутренний арсенал. Поднявшись с кресла, она отошла к окну, где все еще стояла, переливаясь в солнечных лучах, маленькая восковая фигурка. Когда она заговорила, голос звучал спокойно и холодно:

— Я думала, ты мне друг. Думала, ты тоже радуешься, что дело Вульфа наконец закончено и жизнь может продолжаться. Выходит — нет.— Она рассмеялась; смех получился громким и каким-то вызывающим.— Ты даже не просто думаешь, что я лгу,— ты знаешь это. Скажи,— она резко обернулась, глаза сверкнули враждебным блеском,— чего ты, собственно, добиваешься?

— Правды,— просто ответил он и продолжал убеждающим тоном: — Все ведь было не так, как ты рассказывала. Ты ведь по-прежнему останешься невиновной — и в юридическом отношении, и в глазах других,— даже после того, как сознаешься. Признайся мне. Для тебя это ничего не изменит. Разумеется, для меня это будет вопросом совести, но это уже мои проблемы. Я не выдам тебя. То, что другие будут считать правдой, останется правдой и для меня. Но ты, ты сама! Ты ведь не сможешь жить — жить спокойно,— имея на совести и преступление, и ложь. Расскажи мне все! Сознайся!

Ответа не последовало. Она стояла неподвижно; лицо ее ничего не выражало. Тирен продолжал:

— Виктор вернулся домой вовремя. Ты спустилась к гаражу встретить его. Он отнес наверх коробку с вином, ты взяла цветы. Настроение у обоих было не из лучших, я уж не знаю почему. Потом вы зачем-то опять спустились в гараж. Там ты убила его, ударив ножом, положила тело в багажник машины, заперла его, снова поднялась в дом, позвонила мне и рассказала ту версию, которая считается теперь официальной. Можешь повторять ее кому угодно — только не мне.

Она была явно потрясена, тем не менее ей все же удалось выдавить из себя:

— Нет, нет,— я же сказала…

Он сурово прервал ее:

— Тринадцатого октября в 18.20 Виктор звонил отсюда. Он заказывал билеты в театр на сегодняшний вечерний спектакль. Ему сказали номер его заказа: 13 — это число, когда был принят заказ, 18.20 — время звонка. А если верить твоей версии, то к тому времени он уже четверть часа как был мертв.— Он сделал небольшую паузу, и когда продолжал, в голосе его невольно зазвучали насмешливые нотки: — Да, Эльза, ты действительно позвонила так быстро, как только смогла,— как только сделала все, что задумала.

Глаза ее закрылись. Она тихонько раскачивалась взад-вперед, и Тирен понял, что еще немного, и она упадет. Быстро вскочив, он подбежал к ней, поддержал за талию и подвел к креслу; она рухнула в него как безвольная кукла. Он спокойно сказал:

— У него все было записано в записной книжке. А теперь, Эльза,— расскажи мне всю правду.

Он поднес к ее губам бокал шерри. Сперва она лишь слегка пригубила, но потом вдруг схватила бокал и одним глотком осушила его до дна. Он снова наполнил его, но она, казалось, этого даже не заметила. Тирену не пришлось больше ни уговаривать ее, ни задавать какие-нибудь вопросы: она заговорила сама. Слова лились сплошным потоком, как кровь из перерезанной вены:

— Я готовила закуски; он приехал как раз тогда, когда все почти уже было закончено. Он увидел меня в окне и помахал, чтобы я спустилась к нему. Я так и предполагала, поскольку знала, что он привезет вино и цветы. Я взяла с собой нож, чтобы был под рукой и можно было ударить его, когда он полезет в багажник за коробкой с вином. Я была холодна как лед, хорошо ко всему подготовлена; мысленно я уже раз за разом проделывала все это и была уверена, что справлюсь. Он привык к тому, что когда бывает со мной мил и помогает мне, я глажу его по шее и волосам. Я специально смотрела справочник, изучила строение шейных позвонков, знала все точно — голова слегка наклонена вперед, нож направлять прямо, сильно и решительно надавить… Потом я должна была положить его в багажник, стерев предварительно передником отпечатки своих пальцев с ручки ножа, закрыть багажник, запереть гараж, подняться в дом и позвонить тебе. Все должно было остаться так, как было, когда он только приехал. Я собиралась отменить прием, разыграть отчаяние. За несколько дней до этого я растопила воск и приложила к нему его ключ, чтобы все подумали, что убийца сделал дубликат. Я знала, что подозрение падет на Винге, ибо Виктор рассказывал мне о своих планах в отношении него, а также поскольку его мать занимается изготовлением фигур из воска. Я хотела, чтобы все выглядело необъяснимым вплоть до того момента, пока не будет обнаружено, что кто-то снимал копию с ключа,— а я была убеждена, что все ключи тщательнейшим образом исследуют под микроскопом. Так и вышло, так и вышло…— Она медленно качала головой вперед-назад, и в такт раскачивалось жемчужное колье на шее.— И все же получилось по-другому. Он поступил в точности как ты сказал. Мне так и не предоставилось возможности нанести удар. Коробку он уже вытащил, и у меня не было случая подойти к нему сзади. Наконец мы оба с цветами и вином оказались на кухне. Однако меня не покидала мысль, что все должно произойти в гараже. Здесь, на кухне, это было невозможно. Нет, все обязано было случиться именно там. Вдруг я случайно обратила внимание на этот текущий кран — и предлог был найден. Я затеяла ссору, напомнила Виктору, что уже давно просила его подкрутить гайку. Он вышел из себя, однако тем не менее решил уладить дело мирным путем, и мы снова спустились в гараж. Он открыл багажник и склонился над ним в поисках разводного ключа. И тут… и тут я сделала это.— Она тяжело вздохнула, перевела дыхание и снова так же без остановки заговорила: — Но все эти закуски, прием — теперь уже ничего невозможно было отменить. Вино уже было на кухне, цветы — в комнате, и мне пришлось бы объяснить, каким образом все это туда попало. Пришлось сыграть… Чувство долга, важность приема… Ты знаешь — ты знаешь все. О-о-о, Джон…

Она вдруг разрыдалась; голова ее упала на руки, сквозь пальцы потекли слезы, все тело содрогалось. Понадобилось много времени, чтобы унять слезы. Еще дольше она приходила в себя. Когда наконец она взяла себя в руки и окончательно успокоилась, Тирен задал вопрос:

— Почему?

Она невесело улыбнулась.

— Помнишь тот брючный костюм на мне во время приема?

Он кивнул.

— Это взятка. Одна из тех взяток, которыми он постоянно задабривал меня, чтобы создать видимость хороших отношений. Виктор взял его в магазине, владелица которого — одна из его любовниц. Вечера и ночи он часто проводил вне дома. Ты должен понять — годами он унижал меня, отвергая все мои попытки… ну, словом, чтобы мы не просто жили вместе, а нечто большее. И вот несколько недель назад он заговорил о разводе. Я отказалась, но он плевать на меня хотел. Потом я нашла у него счет из цветочного магазина на несколько тысяч франков. За август и сентябрь. Там ничего не уточнялось, просто стояло: «Цветы для Розы»… Именно тогда я и решилась. Теперь он мертв, и я не могу сказать, чтобы мне его не хватало. Я ни в чем не раскаиваюсь.

Тирен погрузился в раздумья. Наконец он медленно произнес:

— А убил его человек с ожогом. Тебе не грозит никакое наказание.

Он поднялся и пошел к двери, чувствуя, что оставляет позади себя тяжкую и грустную картину. В дверях он обернулся и взглянул на нее. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела ему вслед невидящим взглядом. Он мягко сказал:

— Эльза, послушай меня, ты сильный человек и, возможно, сумеешь все это забыть. Когда ты отсюда уедешь, тебе наверняка станет легче. Завтра приедут дети. Вероятно, это будет самый тяжелый момент. До свиданья. Увидимся в воскресенье. Как бы там ни было, а флаг над посольством будет наполовину приспущен.

С этими словами он повернулся и вышел. Быть может, конечно, он ошибался, однако теперь октябрьский вечер казался ему даже не просто прохладным, а пронизывающе холодным. Тирен взглянул на часы. Стелла, вероятно, его уже ждет. Стрелки на часах показывали ровно 18.20.

Примечания

1

«Нурдиска компаниет» — компания, владеющая универсальными магазинами в Скандинавии.

2

Сколь! — Твое здоровье! (швед.)

3

ЕАСТ — Европейская Ассоциация Свободной Торговли.

4

ОЭСР — Организация Экономического Сотрудничества и Развития.

5

Советник канцелярии — титул начальника отдела министерства.

6

ДСТ — французская Служба безопасности.

7

К э-д'Орсей — на Кэ-д'Орсей в Париже расположено министерство иностранных дел Франции.

8

Стен (Sten) — по-шведски: «камень».

9

ТТ — Шведское телеграфное бюро.

10

«Прентан» — универсальный магазин в Париже.

Content

Ян Экстрём
ЦВЕТЫ ДЛЯ РОЗЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания