Марк Вайс

Имя Бога (готичный детектив)

«По сообщению нескольких русскоязычных блогов, костариканский художник Гильермо Варгас Абакук подобрал на улице бездомного пса и привязал его к стене в художественной галерее, чтобы посетители выставки могли воочию наблюдать, как пес умрет от голода и жажды. Это произошло в Galeria Codice в Никарагуа.

В поимке пса помогали дети, которые получили от «художника»-убийцы деньги за помощь. Некоторые посетители просили освободить пса, но им отказали.

Узнав об этой «художественной акции», возмущенные люди призвали растерзать самого художника дикими псами и собрали в Интернете более миллиона подписей протеста. Однако вскоре выяснилось, что это газетная утка, и пес вовсе не умер. Более того, даже не голодал. И привязан был не весь день, а только три часа в сутки, а остальное время проводил во внутреннем дворике галереи. Всё это время художник кормил его собачьей едой. В конце концов, пёс неожиданно для сторожей выскользнул через главную дверь и успешно сбежал. А проект художника был посвящен проблеме бродячих собак, о чем и сообщила галерея Codice. Тем не менее…»

Ноутбук, который еще полчаса назад честно предупредил меня, что аккумулятор разряжается, подмигнул на прощание и отключился. Я раздраженно прихлопнул крышку. Интересно, кто-нибудь вообще думает, что пишет? Конечно, как журналист я верю в свободу слова, только… Впрочем, сейчас дело не в этом, а в том, где бы найти что-нибудь почитать.

Ни одна из вагонных розеток с устрашающими молниями и заманчивой надписью 220 V не работала, и я заозирался в поисках какого-нибудь томика поувесистей, но в нашем купе все спали. А я опять мучился от бессонницы. Ну дайте же хоть что-нибудь почитать, а?

И как только я додумался не взять с собой хоть самого завалящего детектива или пары-тройки толстых журналов… Не хотелось тащить – вот в чем дело. Только лучше уж тащить, чем вот так маяться: мало того, что невозможно уснуть, так еще и здоровая любовь к чтению, которую тщательно прививали мне родители, превратилась у меня в манию. Я читаю постоянно, все, что попадется на глаза, даже руководства к средствам для чистки унитаза и надписи на заборах – кстати, среди них встречаются совершенно гениальные.

И да, конечно – нужно было лететь самолетом. Только дело в том, что я их не выношу. Как и разговоры об аэрофобии, которая, по-моему, явление того же рода что и история с несчастным псом. У меня лично никакой фобии нет, однако я терпеть не могу зависеть от кого-то и чувствовать свою неполноценность. Моя мама считает, что странно слышать это от человека, который совсем скоро разменяет четвертый десяток, но положа руку на сердце: разве вы чувствуете не то же самое, когда сначала умираете от боли в ушах, потом висите на высоте 10000 метров, истово надеясь на алкоголика-пилота, а под занавес блюете в пакеты, любезно предоставленные компанией в обмен на ваши денежки?

Почти все, кому я это говорю, со мной соглашаются, и только мама твердит, что в сыновья ей достался инфантильный, себялюбивый и удивительно склочный экземпляр хомосапиенса.

Я громко откашлялся – как всегда, когда накатывает злость. Над этой привычкой смеются все мои знакомые – даже те, которые сами грызут ногти или без конца тянут в рот все что ни попадя, от ручек до галстуков. Ну и пусть, привычно подумал я, кашлять гораздо изящнее, чем, допустим, ковыряться в носу.

Однако моя соседка на полке напротив была бы, наверное, другого мнения, если бы проснулась окончательно. Но она, услышав резкий звук, только приподняла на секунду тяжеленные ресницы, вздохнула и заснула опять. Удивительно красивое создание, сотый раз подумал я. Ее даже антураж не портит – разнокалиберные полные и початые бутылки, подозрительно пахнущие свертки и тапки, а также сосед с верхней полки, похожий на ехидну в гибернации.

Рельсы, рельсы, змеи, шпалы

В поезд я вскочил в последнюю минуту, и к себе в купе поначалу даже не заходил – пришлось, сунув купюру проводнику, обосноваться в рабочем тамбуре: все, кто мог, позвонили мне на мобильный и педантично выносили мозги до тех пор, пока трубка, наконец, не села. Тогда я облегченно вздохнул и ритмично ударяясь обо все вертикальные поверхности, побрел в вагон-ресторан. Состав несся на всех парах, и это было удивительно приятно: передвигаться по земной поверхности со сверхъестественной скоростью. Хотя если смотреть с самолета, наш поезд наверняка похож на огромную, неторопливую, хорошо отдрессированную змею…Я вспомнил Ромку Цыганенка, крошечного, смуглого и страшно замурзанного мальчишку из огромного частного дома, щедро обвешанного жестяным кружевом – сколько раз я с завистью щурился на эту причуду архитектурной мысли с пятого этажа нашей скучной госплановской новостройки!

Цыганенок умел рассказывать совершенно невероятные байки. Сейчас, наверное, стал как все – важным пузатым дядькой из Ассоциации Ромов1 Молдовы, но тогда… тогда он с гордостью носил свое прозвище, а вечером, когда наша компания – я, Борька Шейнфельд, Коля Володько, Гешка Петров и похожая на киношную Золушку Наташа Чебан – усаживалась вокруг жутко смердящего костра, который мы упорно разводили в старом ведре от битума, и Ромка рассказывал свои сказки. Больше всего нам нравилось про змея:

– … и была у того Лекса мама – не простая цыганка, а сербиянка, и был у нее брат одноногий. Все называли его Стефан, но и все знали, что это имя – не его, а одного цыгана мертвого. Стефан убил его из-за одной красавицы, а имя себе забрал. А красавица все равно от горя умерла. А этот Стефан ездил в Румынию, в горы, к старому колдуну, и вернулся с корзиной квадратной. Говорят, там сидел змей, которого дал ему колдун, и этот змей мог убить любого, кто встанет Стефану поперек дороги. За этого змея Стефан отдал колдуну свою душу, чтоб тот мог отнести ее черту. А другие болтали, что сам Стефан научился превращаться в змея…

– Ромка, ну как же это может быть? – в ужасе шептала Наташа.

– А вот как: из ноги у него вырастал толстый хвост, и весь он становился страшной невидимой анакондой…Так, видно, и было, потому что этот Стефан всю семью кормил ихнюю, хотя сам и не работал, и не воровал, и не просил. Говорили, ночью он делался змеем, душил кого хотел, а его богатства себе отбирал. А душа колдуну доставалась…

– Эй, осторожней! – на очередном повороте в очередном тамбуре я упал в объятия бородатого мужика

– Прости, друг, – от души повинился я, но мужик посмотрел недоверчиво и прощать меня, похоже, не захотел.

Ну и черт с тобой, подумал я, распахнул дверь и наконец увидел ряд твердых от крахмала скатертей.

– Пивка? – понимающе улыбнулся парень в белом халате.

В общем, так и вышло, что когда я дошел до своего купе, там все уже спали.

Конечно, никто не заставлял меня ехать в этот пресс-тур, однако поездку в Прагу я пропустил, пока был в Питере, а тупо сидеть в офисе и смотреть на помеченные мировым финансовым кризисом лица коллег совершенно не хотелось; к тому же, на носу было бабье лето, и меня неудержимо тянуло на свежий воздух. Поэтому, когда все с ужасом стали отбрыкиваться от поездки на нашумевший археологический раскоп в братской Молдове, я схватился за командировку обоими руками. В прямом смысле слова.

Шеф аж опешил – не ожидал от меня такого рвения.

– День вина там только через четыре недели, – заметил он.

– Ну, значит, придется там жениться и застрять до тех пор. А хоть на медовый-то месяц отправите меня в какое-то приличное место?

– Приличное тебе место… – привычно завел шеф – он считал себя страшно остроумным.

Но я уже бежал в бухгалтерию. Все формальности уладились как никогда легко и быстро, и вот теперь я сидел в купе и глазел на свою попутчицу, которая была похожа на Одри, Анжелину и Синди Кроуфорд одновременно. Причем грима на ней не было ни грамма – уж в этом-то я разбираюсь. И она преспокойно спала на жесткой вагонной полке, укрывшись клетчатым казенным одеялом и ворохом каштановых локонов – просто невероятно, как только ее угораздило оказаться в нашем дрянноватом лязгающем и вибрирующем от старости поезде? Золотая карета с парой дюжих молодцев на запятках была гораздо больше в ее формате и отлично подошла бы под браслет – массивный, на пряжке, отделанный камнями. Такой могла бы носить царица Медной горы или древний воин-мародер. Единственным изъяном мисс совершенство была, на мой вкус, ее старомодная бледность. Хотя, может, все дело в освещении? Еще и луна сегодня полная, потому-то мне и не спится.

Тоска.

Того, кто придумал бессонницу, следовало бы похоронить заживо. А потом вбить в него кол, а потом… я с упоением колесовал длинного, вялого, липкого, извивающегося изобретателя бессонницы, потом четвертовал его, потом сжег на медленном огне, однако все это никак не помогало мне справиться с жаждой мести. К тому же, этот гад упорно не желал подыхать. Тогда я решил взглянуть ему в глаза – узнать, чего он по-настоящему боится, и всматриваясь в неуловимые, постоянно меняющиеся черты врага, вдруг понял, что держу за горло самого себя. Это было мое лицо, и это было чудовищно, дико, невыносимо, поэтому все вокруг начало с грохотом рушиться, оглушительно лопаться и хохотать разнокалиберными голосами.

Я проснулся, аккуратно отодвинул физиономию от черных резиновых тапок с надписью «Адидос», поднялся и сел. В окно купе светило солнце, девушка напротив меня от души смеялась, ехидна с верней полки очнулась от спячки и тоже подвывала, а тот, кто ночевал надо мной, спустил голову вниз, и, изо всех стараясь не ржать конем, проревел:

– Братишка, помощь надо?

Не дожидаясь ответа, громила повалился на спину. Купе тряслось от его конвульсий.

Девушка тем временем связала свое чувство юмора крепким узлом – это было видно невооруженным глазом.

– Простите, – сказала она, – у вас был такой забавный вид, когда вы кого-то задушили и сразу свалились на пол. Простите, не обижайтесь, ладно?

Я постарался не обижаться, потому что голос Анджелины-Одри вполне соответствовал всему остальному – и хрупким пальцам со свежайшим френчем, и узким длинным лодыжкам, и странно горькому изгибу губ, который не совпадал по смыслу с озорными зелеными бликами в светло-карих, окольцованных серым, глазах. Она больше не казалась мне бледной, наоборот: я чувствовал себя, как гаммельнская крыса, которую зовет смертельная флейта – погибал с восторгом. Однако в голове все равно оставалось место для мыслишки образца то ли раннего неолита, то ли среднего пубертата: ну и рожа будет у Кристи, когда он увидит меня с этой чиксой!

…С Кристи мы знакомы столько, сколько я себя помню, и конечно, он встречает меня. И конечно, не упустит случая сунуть нос в купе, чтобы узнать с кем я ехал. Кристи, безусловно, крутой парень – это он сам про себя так говорит, – житель европейской столицы и всякое такое, но от этого его тотальное любопытство – или, может, неистребимая любознательность? – никуда не девается.

Что поделаешь, любая европейская столица – в прошлом вполне провинциальный городок, где все друг друга знают и не ленятся с утра до вечера носить туда-сюда сплетни, как свежие, так и столетней давности. Кишинев не исключение, к тому же он такой крошечный, что здесь просто не может быть иначе. Компактность – его фирменный знак, как и то, что здесь хронически, раз за разом, повторяется классическая история: либерте-егалите-фратерните, Марсельеза, independance – и потом, лет через пятьдесят, все сначала. Одним это нравится, а других пугает. Моих предков, например, напугало. Поэтому когда Молдова очередной раз стала независимой2, и кишиневские заборы запестрили популярным в те годы «Чемодан-вокзал-Россия!», отец уехал в Израиль. А мы с моей мгновенно состарившей мамой эвакуировались в столицу покрупнее.

Я несколько месяцев не мог поверить, что все это – один населенный пункт. И даже Химки, и Долгопрудный, и Ромашково – тоже Москва. Мне казалось нелепым устраивать такое огромное поселение – ведь можно было поделить его на несколько штук поменьше? Честно говоря, эта детская мысль мелькает у меня и сейчас, особенно на обратном пути из командировок. И хоть я искренне полюбил наш странный город и, как мне кажется, проникся его несокрушимым духом – в Кишиневе мне гораздо комфортнее. Просто физически удобнее – все близко, никто никуда не несется сломя голову, а водители привычно уступают дорогу пешеходам. Наверное, потому и народ тут не такой агрессивный: не от чего уставать.

Последние 15 часов пролетели как одна минута. Вот что значит – повезло с соседями: и ехидна, и коняга с верхних полок, и Анджелина (когда я услышал, что ее зовут Элеонорой, то пропал окончательно: мне ли не знать, каково это – жить с необычным именем!), да и я сам как будто прошли тщательный кастинг, чтобы собраться в одном купе. В жизни не видел настолько гармоничной компании, хотя трудно представить более разношерстное общество: инженер-проектировщик, водила-гастарбайтер, журналист и историк – во всяком случае, так она сказала.

Когда паровоз последний раз свистнул, я с сожалением посмотрел на опустевший столик и отчужденные, упакованные в полиэтилен адидосы.

Но тут в вагон ворвался Кристи.

1. Рома – западная ветвь цыган (в ед. числе – ром), проживающих на территории бывшего СССР и в Восточной Европе. 7

2.27 августа 1991 года Парламент Республики Молдова принял Декларацию о независимости, а 29 июля 1994 года была подписана новая Конституция РМ

Гербы в шкафах

Южный темперамент – это приговор. Не тому, кому такой темперамент достался, а тому, кого он накроет. Я как-то забыл об этом, когда собирался хвастаться перед другом своей попутчицей. И даже не понял, как вышло, что спустя полчаса мы втроем уже стояли перед картиночного вида белоснежной гостиницей со стрельчатыми окнами, коваными решетками и траурно-фиолетовыми петуниями на крошечных балконах – похожие здания, стилизованные под старину, заполнили чуть не все бреши старого Кишинева (разбомленного в сороковые на две трети) и местного законодательства (писанного в угаре свежеприобретенной независимости). Впрочем, город от этого только выиграл: Бернардацци3, который подарил столице неповторимый барочный шарм, был бы доволен архитектурными достижениями новых русских и новых же молдаван…

Элеонорин рюкзак смотрел из сверкающего окна холла и, наверное, тоже недоумевал, как это вышло – что я за всю дорогу не удосужился расспросить его хозяйку почти ни о чем, а Кристи за десять минут узнал и куда, зачем, и главное, к кому она приехала.

А я лишь неловко сунул в прохладную узкую ладонь свою визитку с роуминговым номером, десятый раз намекнул Кристи, что девушка устала, а ей еще заполнять кучу бумажек, и мы распрощались.

Старый центр Кишинева занимает едва ли больше четырех квадратных километров, а после восьми вечера пробок здесь почти нет, так что через 15 минут мы с Кристи сидели у него на кухне, плавно переходившей в лоджию, и молча потягивали зеленоватое ледяное шардоне, глядя на огни Ботаники4. Кухню Кристиан устроил просто шикарную – все есть и ничего лишнего, разве что кривовато висящее гендрево в огромной застекленной раме. Несколько лет назад мой друг всерьез увлекся генеалогическими изысканиями, и как я понял, этот настенный шедевр был его собственной художественно изображенной родословной.

Наверное, Кристиан уже и герб себе придумал, только пока не показывает, потому что около года назад он просто замучил меня очередным своим бзиком – гербоманией, и, чтобы хоть ненадолго отвязаться, я сказал ему, что на генеалогию согласен, а на герб – нет. И точка. Через месяц Кристи прислал мне по почте – настоящим заказным письмом, а не по электронке – задокументированную правду о моем происхождении. Я тогда не знал, смеяться мне или плакать: теперь можно больше не отвечать, когда меня очередной раз спросят, что у меня за имя такое странное. Можно просто развернуть бумагу: вот, видите? Праправнук немецких евреев по отцу и потомственный сибиряк по матери (помешанной, к слову сказать, на Шагале). И что посоветуете с этим делать? Выкрасть мумию Ленина, расчленить и вручную разбросать по всем континентам? Чтоб знал, каково это – родиться в СССР, где одних ссылали в Молдавию, а других в Красноярский край, так что в конце концов стало уже непонятно, где у нас каторга. И кто кому сибиряк. Хотя если говорить про Молдову, так тут всегда была настоящая мешанина из ссыльных русских, беженцев из Польши и Германии, опальных прорумынских националистов, и еще – бедняков, сельхозмагнатов, старьевщиков, виноделов, зеленщиков, вшивой в прямом смысле слова интеллигенции, вдохновенных гениев коммерции и бастардов Петровских гвардейцев: в тридцати километрах от столицы даже есть село, где чуть не все жители – Михайловы, и, говорят, так вышло потому, что неподалеку был слишком долго расквартирован Михайловский батальон5. Однако если вернуться к вопросам генетики, все оказалось к лучшему: даже 90-летние деды в этой деревне – густогривые красавцы гренадерского роста…А евреи – что евреи? Их только в Кишиневе было почти пятьдесят процентов на селения, а в штетле Бэлць6 – все восемьдесят: дядя Осип, папа Борьки Шейнфельда, постоянно говорил, что Израиль устроили совсем не в том месте, где надо было. Так что теперь, когда молдаване – или русские, или украинцы, или гагаузы7, или кто угодно из той сотни национальностей, что давным-давно обосновались здесь – говорят «еврейский», это значит «самый лучший». И если так рассуждать, то выходит что я – самый лучший сибиряк.

Осушив очередной фужер, Крис сцепил руки на коленях и с искреннем удивлением сказал:

– На черта ей сдался этот замок Манук-бея? Это ж утиль, там давно все растащили, и никого нет, кроме сторожа! Да и вообще, зачем нужны лишние тридцать кило по такой жаре? Лучше бы поехала с нами в «Боярскую вольницу», а потом нашла все что нужно в библиотеке – или в Археологическом, он там через дорогу.

Я промолчал.

– И чтоб меня покрасили – пилить в такую даль на занюханном поезде только для того, чтобы проверить пару строк из пыльной книжонки! Она чокнутая, эта твоя Леонора. Интересно, а как ее мама называет?

С самого детства Кристи отличался удивительной последовательностью мышления – поэтому я промолчал снова.

– И вообще – почему она не замужем за каким-нибудь крутым перцем? Такая цаца, и уже не девочка совсем, и одна? Наверное, больная или еще что-то такое.

– Например?

– Да все что хочешь может быть! Приехала на поезде потому что типа не переносит полеты – а может, она что-то везла такое, что на самолете не пронесешь? Наркоту или рыжье? Или какой-нибудь черепок за миллион баксов, или чип – ну, как в кино, знаешь? Какую-то информация за кучу денег. Или она скрывается – тогда поездом точно проще. По железке ведь кто ездит?

– Я.

– Ну, ты отдельная история, и вообще – ты мужик. Если припрет, и на телеге прикатишь. А она? Нет, что-то здесь не так.

В этом я был с Кристи совершенно согласен. Но тут, слава богу, зазвонил телефон, и мир лишился остальных гипотез моего друга.

А я полез в Сеть, потому что понятия не имел, что это за замок, ради которого Элеонора (действительно: как же ее мама называет?) приехала сюда совсем не в золотой карете. Википедия сообщала:

«Дворец Манук-Бея Мирзояна построен в 1812 году архитектором Бернардацци. Там били фонтаны, и был небольшой пруд, уже исчезнувший. Все строения усадьбы соединялись с дворцом стеклянными галереями. Ходят слухи, что под галереями были и подземные ходы».

Так, посмотрим, кто ж такой сам Манук-бей. Ага, вот: «Служил при дворе турецкого султана в должности драгомана. Принимал активное участие в подготовке Бухарестского мирного договора 1812 года, подписанного в его дворце. После этого был обвинен турецкой стороной в предательстве и остался жить в той части Бессарабии, которая отошла к Российской империи». Шпион, значит.

Я снова полез в Гугль – разобраться в перипетиях турецкой войны, но тут Крис заорал мне в самое ухо, чтоб я бросал это гиблое дело и собирался в кучу, потому что мы едем «кушать мититей8». Все мои аргументы – уже заполночь, я с дороги, завтра ехать через всю страну, и заранее ясно, чем закончатся эти митетеи – он преспокойно пропустил мимо ушей, кинул мне под ноги мокасины, зашнуровал кроссовки и веско сказал:

– Я тоже устал, брат. А что делать.

Крыть было нечем, и я с отвращением поплелся за Кристи.

В такси царили Den Adel и Within Temptation9, и немедленно почувствовал себя покинутым всеми, кого только знал когда-нибудь. Я снова затосковал по адидосам. И еще мне пришло в голову, что я больше никогда не увижу Элеонору.

Так же как тогда, когда мы с мамой насовсем уезжали из залитого солнцем белоснежного Кишинева, я мучился от липкого ужаса: даже сиав могущественнейшим существом на свете, я все равно буду терять то, что мне действительно дорого. Ведь пока я успею вернуться, догнать, все изменится непоправимо, навсегда – и для меня не окажется места рядом.

3. Александр Осипович Бернардацци (1831-1907) – русский архитектор, работал над благоустройством Кишинёва; в настоящее время все здания, спроектированные им, взяты под государственную охрану и почти все реставрированы.

4. Название одного из микрорайонов Кишинева

5. Михайловский крепостной батальон принадлежал к числу войсковых частей, имевших более чем 100-летнее старшинство и был сформирован из трёх рот Екатеринбургского мушкетерского полка, нижних чинов трёх гарнизонных батальонов и рекрут Мингрельского мушкетерского полка. В 1807 г был отправлен на театр военных действий в Молдавскую армию

6. Город на севере Молдовы, северная столица республики

7. Народ, живущий на юге Молдавии. Историки считают их либо отуреченными болгарами, которые сохранили христианство либо потомками турков, частично перенявшими славянскую культуру. Гагаузский язык относится с тюркской группе

8. Колбаски-гриль из рубленой говядины

9. Здесь и далее упоминаются группы и исполнители музыки стиля Gothic

Реакция Вассермана

Похмелье от красного вина – страшная штука. Мне было больно даже от того, что в голове проносились обрывки смутных мыслей, а ведь буквально через час придется отчаливать от Дома печати в какой-нибудь редакционной колымаге, годной разве что на перевозку лежалых овощей. Впрочем, я и был – лежалый овощ, так что поделом. Да еще и не помню ничего совершенно, ну просто ничего…где мы были? Какие-то лица, невнятные фразы, темнота, чьи-то руки закрывают мне глаза, странные духи – пахнут как-то томно и неприятно, – потом неожиданная тишина, запах подвала, и…тут мои мозги взорвались.

– Блин, я проспал, вот баран – черт, черт, чертблин!

Не прекращая вопить, Крис обулся и выскочил из квартиры.

Однако почти сразу дверь снова на секунду распахнулась, и на пол у дивана шлепнулась коробка алкозельцера.

Вот что значит настоящий друг, слезливо пробормотал я и потянулся за водой, дрожа с головы до ног. Теперь должно стать легче. Дай-то бог. Только вот устроюсь поудобнее. Боже, как мне плохо, а… и ведь знал же, что так будет – так нет, все равно потащился за Крисом…

Он всегда, с первого класса, подбивал меня на всякие идиотские затеи, и всегда мне потом было плохо, а ему – как с гуся вода. Хотя пока мы были рядом – за одной партой, в одной волейбольной команде, в одной группе в художке – и со мной никогда не случалось ничего действительно страшного. Но стоило мне оказаться вдали от Криса и его счастливой звезды, везенье закончилось – как раз тогда, когда я меньше всего был к этому готов.

Никто на всем белом свете не мог мне помочь.

– Эй, ты! Молдаван! Как тебя там!

– Да не молдаванин он, а Вассерман!

– Вали из этого города, ублюдок! Тут таких как, вешают!

– Смотри – он счас каак встанет!

– Внимание: реакция Вассермана! Та-да-да-даммм!

– Нет, чёта не встает… не встает у него, мужики!

– Так и запишем: реакция Вассермана – отрицательная!

– Так может, надо повторить? А, доктор Фролов?

Мама, и как ты могла сделать это со мной…

– Завязывай бакланить, Фрол. Из-за тебя опять мы по батареям огребем.

– А ты что теперь – защитник жидов?

– Яаа? Чтооо? Счас ты у меня получишь, сучара люберецкая!

Хрясь. Ненавижу этот звук, когда череп почти разбивается о стену…

– Десятый А!!! Прекратить!!! Немедленно!!! Да что ж это такое?! Девочки, выходите осторожно, и быстрее! Спускайтесь в учительскую – и не выходить оттуда до конца урока! Староста – со мной к директору! Этих закрываем в классе!

Тогда мне было гораздо хуже, чем сейчас – не из-за тумаков, наоборот: как часто бывает в азартной свалке, мне почти не досталось, потому что я при первой же возможности отполз подальше от эпицентра. Но пока я сидел в своем углу и думал, как ненавижу драться, и что же теперь с нами сделают, меня, как я не сдерживался, вырвало. И первое, что увидел директор, отперший дверь, была лужа моей блевотины. И тринадцать пар глаз, смотревших на меня с неподдельным презрением.

А сейчас я спал. Ну конечно, же спал – любой бы заснул на моем месте, ведь мы вернулись всего два часа назад. Только далеко не любой согласился бы на те кошмары, которые душили меня несмотря на алкозельцер: я снова видел своего извивающегося двойника, только теперь он летел низко-низко, я даже слышал, как ломаются под брюхом сухие стебли татарника, и они не причиняли мне вреда, потому что я скользил, как металлическая змея, чудовищно тяжелая, холодная, полупрозрачная и непостижимая. Я поражался своей способности лететь. И чувствовал, как внутри меня распускается чудовищный цветок тайного знания – багровый, смрадный, с запекшимися черными прожилками. Это было омерзительно, но теперь это была моя жизнь. И ничего с этим не поделаешь.

Рвком сев на диване, я откинул одеяло и ощупал ноги. Осмотрел руки. Вроде на месте. И никакой чешуи. Сердце колотилось об небо, а сон стоял перед глазами, заслоняя тарелки в раковине, захватанные фужеры, васильки на пододеяльнике и даже пропитанные солнцем ярко-белые жалюзи.

Еще одна такая ночка – и я точно свихнусь. Точно.

Чтоб я окончательно осознал вред алкоголя, злобно заорал мобильник.

Спасите меня кто-нибудь, подумал я – и вдруг понял, что похмелье испарилось. Вот так, насмешливо сказал голос, который всегда поселяется у меня в голове наутро после основательной вечеринки, вот так. Клин клином, не иначе.

Телефон, наконец, заткнулся. Но как только я накрылся с головой и стал разрабатывать план, который помог бы мне отвертеться от поездки на раскоп, зазвонил снова.

– Марк, привет, дорогой! Разбудил, что ли?

– Васильпетрович, – залепетал я, – вы знаете, у меня, кажется, грипп.

– Конечно, конечно, у нас тут все гриппуют как приедут, – понимающе загудел Станчу и добавил после изматывающей паузы: – Но ты не переживай. Как раз машина сломалась, так что лечись спокойно, поедем завтра.

В ответ я издал короткий утробный звук

– Скушай чего-нибудь, дорогой, – посоветовал мой собеседник. И шампанского глотни. К обеду оклемаешься.

На слове «шампанское» меня снова замутило.

Тем не менее, начпресс оказался прав: к обеду мне значительно полегчало даже без шампанского, и я, хоть и не решился заснуть, все равно с толком провел время – прочитал все, что мне нужно было знать о раскопе в Рудь10, принял душ и даже заставил себя проглотить омлет. Потом набросал план на завтра, с чистой совестью выкинул раскоп из головы и с удовольствием принялся за русско-турецкую войну. И увлекся настолько, что не заметил, как снова настал вечер. Крис заснул как убитый еще до заката, а я отстал от него не больше чем на час, и всю ночь мне снилась Элеонора – она смеялась, убегала от меня, я настигал ее, но обнять не мог – она упрямо испарялась и снова смеялась вдалеке, и так повторялось раз за разом, пока не встало солнце.

10 село в Сорокском районе Молдавии, где находится пещера со следами доисторического прошлого, пейзажный заповедник, античные оборонительные укрепления и т.д.

Капли и капища

Утром громыхающая «Волга» 3102, очень даже модная всего-навсего четверть века назад, доставила меня прямо к палаткам археологов.

Я записал все, что могло пригодиться для статьи: город Maetonium11, друидические капища, гето-даки, их бог Залмоксис, Институт археологии Лестерского университета, Центр по изучению евразийских номадов12 в Беркли, а также независимый эксперт Эмиль Карлгрен и его не слишком новая теория о том, что северные готы были прямыми потомками местных гетов, живших бок о бок – точнее, вперемешку – с даками.

Сейчас мне не хотелось во все это вникать, лучше разобраться потом – дома, в тишине, и без этого испепеляющего ветра. И что ж это за жизнь, вслух сокрушался я, сентябрь ведь уже, почему до сих пор жара? Раньше вроде такого не было.

– Раньше было раньше, – в конце концов сказал кто-то у меня за спиной. А теперь – теперь. Я обернулся, чтобы ответить, и увидел бородатого мужика из тамбура. Он стоял позади кучки зевак и равнодушно смотрел прямо перед собой, но мне вдруг показалось будто кто-то положил мне на плечо ледяную руку. Она таяла и становилась все легче, и у меня по спине ползли крупные капли – вверх и вбок.

– То есть вы его знаете, Василий Петрович, или нет – что-то не могу понять? – повторил я, глядя в затылок Станчу.

Тот вздохнул:

– Ну как – знаю… Видел несколько раз, он археолог- любитель, гробокопатель, как наши говорят. На самом деле он, наверное, нормальный мужик, просто знаешь какое сейчас время? Трудно кому-то доверять. Может, он и вправду с чистой душой приехал, а может, только и ждет, чтоб чего-нибудь стянуть, а потом толкнуть подороже. У нас-то никаких программ по охране толком не разработано – если не памятник и не охраняется, иди и копай, пока полиция не остановит. А если остановит – покажи бумагу. Только ты ведь знаешь, с бумагами сейчас нет проблем,

Станчу многозначительно замолчал.

– Да и вообще, – продолжил он спустя пару минут, – что толку от программ этих, и карт, и даже заповедников? Вон румыны сколько средств на охрану положили, а все без толку – роют и роют, что твои кабаны. Профессор Глодариу13 даже предложил дробь с самолетов рассыпать, чтобы металлодетекторы обмануть, и я с ним согласен – все равно дешевле будет! Ты только представь, сколько за эти годы уже вывезли – мы и не узнаем никогда, сколько! Первый клад Дечебала14 аж в 16 веке нашли. А потом еще девять подняли. Но ведь еще десять где-то есть, потому и такой ажиотаж.

– В общем, вы думаете, он черный археолог?

– Да кто его знает, черный он, зеленый или еще какой? Странный тип, вот и все. Это с одной стороны. С другой – сейчас тут куча всяких чудиков понаехала, завтра ведь конференция эта ежегодная. В этом году мы ее принимаем. И многие, кстати, действительно в твоем поезде были – потому что и дата удобная – можно успеть, х-гм, и погрипповать, и по рынку пробежаться, – и время отправления отличное. Так что ничего удивительного нет, что ты с ним столкнулся. И вообще – почему тебя это беспокоит?

Шея Станчу покраснела от натуги – он обернулся с явным недоумением.

Если честно, я и сам не понимал, в чем дело, но настроение все равно испортилось.

– Что-то ты расклеился у меня, парень. На вот тебе подарок, из оружейного журнала подогнали. Забавная штуковина!

– Ага, спасибо.

Молодцы пиарщики, уважаю, всегда изобретут что-нибудь этакое – думал я, вертя в руках крошечную гелевую ручку, сделанную в виде старинного кинжала.

Захлопнув дверь «Волги», бугристую от множества вмятин, я с минуту подумал и отправился прямиком к конфетному отелю с петуниями. Было такое ощущение, будто кто-то тащит меня за шиворот – и неприлично, и толкают тебя, и все пялятся. Ужас. Но я все равно шел – может, потому что сам хотел, а может из-за того, что мама едва ли не с самого рождения вбивала мне в голову главную голливудскую идею: когда ты встретишь свою половинку, думать ни о чем не придется – сердце все решит за тебя, твое дело лишь прислушиваться к нему. Слушай свое сердце, сынок!

Я еле удержался, чтобы не плюнуть с досады или затопать, сжав кулаки: опять проклятущий Голливуд!!!

Только когда я увидел, что за стойкой рецепции крутится на стуле та же кудрявая барышня, что и позавчера, на душе немного полегчало.

– Добрый день, девушка, – я положил перед ней двадцатку, накрытую шоколадкой.

– Добренький, – с удовольствием ответила она, утянула взятку под стол и хитро прищурилась. Ну конечно, они ведь всегда знают, зачем ты пришел – даже если работают в гостинице без году неделя. Однако девчонка молчала и выжидающе улыбалась. Я сдался.

– Вы не подскажете, та девушка, которая позавчера поздно вечером заселилась… вы помните ее?

– Естественно!

– А не подскажете, она сейчас у себя? Может, я мог бы подняться?

Девица помолчала, опустив голову, почиркала ручкой в какой-то тетради, а потом с явным удовольствием заявила:

– Ее нет. Вчера утром уехала.

– А… а номер? Оставила за собой?

– Нет. И ячейку не брала, увезла все, – казалось, эта пигалица сейчас пустится в пляс оттого что так легко смогла кому-то насолить.

Я вяло кивнул и двинулся на выход.

– Она заказывала машину до Хынчешт15, – донесся из-за стойки противный голосок.

Провались, выдра, пробормотал я, не оборачиваясь.

Иногда я терпеть не могу людей. Просто – ненавижу. Они кажутся мне омерзительными выползнями, которых мог бы написать Гойя – или кто-то такой же вдохновенный и яростный, как он. Написать и ради гадкой, безумной шутки выпустить со своих полотен, не замыкать в раму. Пусть живут где хотят: в молдавских Олэнештах16, в американском округе Джефферсон17 или в Московской области. Пусть живут, иначе земля будет слишком прекрасной, и у нас будет разрываться сердце, когда мы будем расставаться с ней, умирая поздней весной или вот как сейчас – в сентябре.

11. Мэтониум -один из варварских городов со следами человеческих жертвоприношений, про которые писал Птолемей (II в.н.э.)

12. кочевников

13. румынский археолог

14.В русской транскрипции Децебал -царь Дакии (государства, распологавшегося на территории нынешней Молдовы) в 86-106 гг. н. э. В 88 году сумел отбить нападение римлян и захватить все их знамена, однако в 106 потерпел поражение, после чего покончил с собой. Римляне захватили огромные богатства Дакии

15. город на юге Молдовы

16. В июле 1941-го фашисты расстреляли здесь более 300 бессарабских евреев

17. 20 апреля 1999 года в школе Колумбина (округ Джефферсон, штат Колорадо) подростки Харрис и Клебольд расстреляли 12 учеников школы и учителя, после чего покончили жизнь самоубийством

Осознание

Торопиться назад, в златоглавую, было незачем – завтра пятница, погода дивная, и к тому же можно с чистой совестью прогулять еще как минимум понедельник. В конце концов, разве мне не положен библиотечный день? Надо было только отправить нашим фотки, интервью с парнем из университета Беркли, разобрать почту, и все – пусть Кристи делает со мной что хочет: хоть на экскурсию тащит, хоть на мититеи, только чтоб в четырех стенах не торчать. Я собирался к его приходу закончить с писаниной и уже гадал, где мы будем рихтовать мое настроение, как выражается мой друг. А может, рассказать ему про Хынчешты?

И тут опять запиликал мобильный. Номер засекречен. И молчат. Странно.

– Добрый день, говорите, пожалуйста.

Пустое пространство ухнуло в ответ, затрещало, и вдруг заговорило с сильным акцентом:

– Марк Вайсс?

– Он самый

– Полиция сектора Центр. Будьте так любезны приехать на опознание.

– Я…

– По возможности, немедленно.

И мне продиктовали адрес.

Он сказал «опознание»? Или может быть, «дознание»? А может, нужно было позвонить Кристиану и позвать его с собой?

Но я уже вышел из подъезда.

Ехать никуда не пришлось, потому что комиссариат оказался через квартал. А кварталы здесь крошечные, так что не успел я выстроить мало-мальски толковой версии, как оказался у КПП, и едва сунув в окошко паспорт, уже здоровался с замученным жизнью инспектором, который выскочил откуда-то сбоку, как из кулисы, пробурчал что-то невнятное и махнул рукой в сторону двери. Через несколько минут, с мигалками и сиреной проехав против движения везде, где это удалось, мы поднимались в грузовом лифте больницы.

В машине было невозможно разговаривать – выла сирена, трещала рация, а инспектор яростно орал в свой сотовый. Естественно, я рассчитывал, что хотя бы сейчас этот человек соизволит объяснить мне в чем дело, однако едва я раскрыл рот, как он выставил перед собой ладонь.

Я почувствовал, что могу запросто придушить его, но тут кто-то открыл дверь лифта снаружи, и мы оказались прямо рядом с палатой, возле которой сидел парнишка в черной форме патрульной службы. Он отрапортовал и отодвинулся, пропуская нас внутрь.

На миг мне показалось, что все было ясно с самого начала, только это, конечно, полная чушь: я всегда раздаю визитки направо и налево, так что было бы глупо прикидывать и высчитывать, из-за кого мне пришлось ехать на опознание, дознание или как его там. А про ту визитку я забыл вообще напрочь – наверное, из-за мититей, которыми угостил меня Кристи позавчера вечером.

Да это было уже и совершенно все равно, потому что на высокой больничной кровати я увидел тело Элеоноры.

Когда я очнулся, то сначала подумал: она красивее всех женщин, которых я встречал. А потом – что не успел я ее найти, и тут же потерял. Навсегда.

Подумал и закрыл глаза – так было легче.

– Эй, эй, домнуле18! Эй!

Сверху хлынул воняющий хлоркой водопад, и кто-то опять принялся колотить меня по лицу.

Тогда появилась вторая мысль – что я лежу на полу, – потом третья, четвертая, и дальше все уже пошло как по маслу: в жизни не терял сознания; оказывается, это очень противно; и стыдно; или больно? И тут я вспомнил, в чем дело, и рванулся вверх.

Железные руки – две черных и две белых – удержали меня от чего-то безумного.

Я попытался закричать:

– Что, что случилось?!

Голоса не было. Тогда я вырвался, подошел к кровати, и на миг мне показалось, что Элеонора просто спит – как тогда, в поезде: очень бледная, в россыпи умопомрачительных локонов под желтоватой простыней с печатями.

Стойки капельниц, трубки, лоток с медицинским инструментом – все было отставлено в сторону, отодвинуто как ненужное. Какие то шланги, извиваясь, уходили в никуда. Пол блестел – видно, затирали лужу посередине. Конечно, они пытались ее спасти. Только, наверное, было уже поздно?

– Выйдем, господин Вайс, – отчетливо и без всякого акцента сказал инспектор. – Здесь нельзя находиться.

18 Общепринятая форма обращения к мужчине

Дело техники

Мы с инспектором и полной дамой в белом халате сидели за низким столиком в квадратной рекреации – такой светлой и стильной, что если бы не плакаты и мониторы, можно было бы подумать, будто это кафе. Кресло оказалось тоже вовсе не больничным – мягкое, глубокое и низкое, оно вроде даже облегчало боль, к которой я уже, кажется, начал привыкать. Как все быстро…

– Думаю, вы тоже хотите поскорее покончить с формальностями, так что давайте не будем терять времени, – сказал инспектор.

Я согласно кивнул. Не объяснять же, что в какой-то момент мне стало абсолютно все равно – поскорее у нас получится или еще как. Какая теперь разница.

Подошла медсестра с папкой, из которой торчали линованные бумажки, и патрульный – с хилой пачечкой мятых листов. От него пахло кирзой и борщом, а от нее борщом и мылом.

Я продиктовал свое имя и адрес, и инспектор перевернул страницу блокнота.

– А теперь, – сказал он, – объясните, как у этой женщины оказалась ваша карточка.

Я объяснил.

– Но при ней не было ни документов, ни мобильного, только эта карточка – и где! В обуви.

Передо мной возникли стильные джинсовые сапожки с настоящими карманчиками и продетыми в шлевки ремнями – Элеонора затянула их, когда мы выходили из поезда. Я еще тогда подумал, что у нее нет никакой сумочки, только рюкзак. Ничего удивительного, что приходится совать визитку в сапоги, если ее некуда девать: я помнил, как мы расстались у входа в отель.

И снова объяснил все инспектору.

– Ладно, – сказал он, – разберемся позже. Рассказывайте все, что знаете.

Пока я говорил, сестра, патрульный и доктор заполняли свои бумажки. Это заняло всего минуту – потому что мне почти было нечего было сказать.

– Хорошо, – вздохнула врач, вставая. – Остальное, наверное, дело техники, так что я жду вашего звонка, Борис Федорович.

– Угу, – отозвался инспектор.

Патрульный попросил меня расписаться.

И медсестра немедленно нас выставила.

– Ладно, – снова сказал инспектор, когда мы прошли через турникет – будем надеяться, что родственники у нее найдутся. Никуда пока не уезжайте, я с вами свяжусь, когда будет какая-то ясность.

– Во блин, – снова повторил Кристи.

Он выглядел как тогда, давным-давно: мы удрали с уроков, поехали за грибами в Кодры19 и заблудились сразу же как вошли в лес.

– Но и ты молодец, хоть бы узнал, что да как!

Мне было безразлично, что именно случилось – ведь если тебя переедет поезд, разве важно, как звали машиниста? Ты просто пытаешься дышать, вот и все. К тому же я чувствовал: как бы ситуация ни выглядела со стороны, виноват во всем только я. А вот говорить на эту тему я не собирался – даже с Крисом. И Крис понял.

– Эй, – негромко позвал он, – давай вот что: поехали назад в больничку, зацепим ту сестру – она же тебя видела – и все у нее выспросим. Денег дадим, если так не захочет, уговорим как-нибудь. Поехали, короче, что толку тут торчать.

Еще секунду назад я сидел пень пнем, но когда Кристи положил мне руку на плечо, на меня вдруг накатила волна безумия: я жаждал немедленно увидеть Элеонору, сжать ее плечи, безжалостно трясти…кусать ее губы…заставить ожить! Да, да, меня самого воротило от этих мыслей, но как же она могла так поступить со мной?!

Конечно, медсестра уже ушла. И конечно, Кристи немедленно «зацепил» другую. Когда он за руку вытащил ее из дверей, лицо его сияло.

– Ну и баран ты, брат!

Девушка смотрела на меня сочувственно:

– Не расстраивайтесь так, может быть, все обойдется. Будет ясно через несколько дней. Это очень редкий случай, лично я первый раз такое вижу, но все равно пока что рано ее хоронить. Принести вам воды?

Ага, понятно, уже все в курсе, что я могу свалиться в обморок. Люди очень приятные существа – никогда не упустят случая перемыть тебе кости, сами решат, кого когда хоронить… не понял? Что она сказала?!

Кристи от души веселился.

– Он не будет расстраиваться, девушка – это я вам обещаю. Он вообще думал, что она умерла.

В этот момент произошло что-то странное: я был в больничном коридоре и видел справа от себя короткий белый халатик, а слева – улыбку в 32 зуба, но при этом чувствовал, как по животу скребут обломанные стебли чертополоха, и вдыхал запах крови, заполнивший мой серо-лиловый мир. А потом по горлу резануло скрипкой.

– Скажи, крутое соло? Paul Mercer, вампирский бал, коронация главной ведьмы! С ютюба передрал – а скажи, чистый звук? – Кристи совал мне под нос свою мобилу, которая разливалась на весь коридор, и, похоже, не собирался брать трубку.

Медсестра укоризненно качнула шапочкой и взялась за ручку двери.

– Так, – сказал Крис, – вам, девушка, еще раз гран мерси, а мы – снялись отсюда. Поговорим в машине.

На улице оказалось так много света, голосов и лиц – и топот, и сигналы машин, и запах бензина… я даже подумал, что мог бы попробовать что-нибудь сказать. Попробовал. Получилось мерзкое бульканье.

– Да ладно, брось, – Крис треснул меня ладонью по спине. -Садись давай. Сейчас подумаем.

– Значит, вот что мы имеем: твою красавицу нашли около трассы – той, которая идет к таможне мимо Хынчешть. Нашли уже без сознания. Как она туда попала – никто не понимает. Никаких травм нет. Никто ее не насиловал. Судя по анализам, она здоровее нас с тобой. А вот что с ней – никто не знает. Что-то вроде комы, как я понял, а санитарки болтают, что это, типа, летаргия – но они бабы деревенские, поэтому их вычеркиваем.

Рано хоронить, вспомнил я, и почувствовал, что сейчас разрыдаюсь.

– Этот инспектор, – сосредоточенно продолжал Крис, – спит и видит, как бы с себя поскорее все спихнуть, так что если родственники не найдутся, или найдутся, но предъяв никаких не будет, дела не будет тоже. То, что он сказал тебе не уезжать – чушь собачья, не имеет права, я уже звонил нашему юрику. В общем, если хочешь, погнали за билетами – хоть на жэдэ, хоть в аэропорт. Только мне кажется что ты не хочешь… так что давай лучше сядем на хвост моему куму, а? У него все умотали – и жена с сыном, и теща, так что парень гуляет сегодня. Ну что? Фиг ли толку дома сидеть? А в больничку тебя не пустят – ты ей никто, да если бы и был кто-то, в реанимацию все равно не особо пролезешь. Помочь ей ты ничем не можешь, и вообще вид у тебя хреновый, так что поехали, брат.

Кристи повернул ключ зажигания.

– Тем более менты, насколько я их знаю, будут стараться разрулить все прям сегодня. И логично звонить как раз вечером, потому что найти они могут, скорее всего, домашний номер. Сам подумай, это ж плевое дело, сейчас ведь компьютеры кругом: позвонил в кассы, узнал фамилию – по фамилии адрес и телефоны, а потом по ментовской базе – родственные связи. Если инспектор не дурак, у него все схвачено в братских странах. Так что ему и не надо особо напрягаться. Вот увидишь, он тебе прям завтра позвонит, – Кристи уже выруливал на скоростную полосу виадука.

Я и вправду чуть не плакал от благодарности, горя и бесконечных приступов тошноты – почти как тогда, в девяносто пятом, когда Фрола и его подпевал выводил из класса молодой энергичный участковый с фуражкой на затылке и киношным вихром ровно посредине потного лба. Было видно: этот их не отпустит из жалости или за здорово живешь, и в общем-то, так оно и вышло – все пятеро вернулись домой только после того, как папаша Фрола отвалил кому положено нужную сумму.

А утром я проспал. И открывая дверь в кабинет физики, думал только о том, что б такого получше соврать: сломался будильник, не приехал автобус, опоздала электричка… чушь, электрички не опаздывают…я окаменел, наткнувшись взглядом на ухмыляющуюся рожу Фрола.

– Здорово, Мартын!

Физик суетливо нырнул в подсобку.

– Ну что, вешайся.

– Фрол, прекращай – ты ж слышал, что твой батя вчера сказал, – в голосе подпевалы зазвучал страх.

– А че прекращать? Я тоже когда-то батей стану!

– Если только под электричку не попадешь, – брякнул я сам не знаю почему.

19. Самый крупный лесной массив на территории Молдовы

Без звука

Гулянка была в той стадии, когда надо накрыть, расставить и нарезать, а женщин для этого нет, поэтому кто-то умный уже полчаса назад смочил всю процедуру. Так что на меня почти не обращали внимания – тем более что Крис громко объявил, что на обратном пути за руль не сядет.

Я попросил ключи и пошел к машине, которую мы оставили прямо на опушке леса, обступившего дачный поселок, улегся на заднее сиденье и вытянул ноги в густую сухую траву. Пусть скорее наступит завтра, и пусть Крис окажется прав, умолял я кого-то, пожалуйста, пожалуйста! А потом стал вспоминать все техники релаксации, которые только знал – вдох на два счета, выдох на семь, представим себе мандарин и будем его поворачивать, внимательно рассматривая поры и другие детали… Надо взять себя в руки.

Пока я упражнялся, окончательно стемнело, стало прохладно и странно тихо – шум вечеринки как будто был за стеклом, а из леса прямо на меня наползала сырость и запах умирающего лета. Хотелось убежать туда, вжаться в поваленный ствол и перестать дышать, думать, мучиться. Стать мхом, мягким и безразличным.

– Марик20, ты ведь не хочешь пить, я же правильно понял? – у меня чуть не остановилось сердце, когда прямо передо мной внезапно материализовался Крис.

Нервы ни к черту…

– Нет, Кристи. Я, наверное, залягу на пару часов, как-то паршиво… Хорошо? Спасибо тебе.

– Да ладно, прекращай, что за разговоры. Я тогда потопал. Ты только люки задрай, а то комары сожрут.

– Ага.

– Давай, не кисни. Отдохни часок, и приходи зажигать.

И Крис, хлопнув меня по колену, ушел.

Если бы он был тогда рядом, ничего, может быть, и не случилось бы. Или я мог бы не пойти в школу – если бы знал, что вся фроловская шарашка наутро усядется за парты как ни в чем не бывало. Но я не знал. С омерзением глядя на выползшего из каморки физика, Фрол стал обещать мне все, что обычно обещают в таких случаях – ну, вы знаете, – но тут пришел военрук и увел всю гоп-компанию: Фрола сотоварищи очень ценили за выносливость, так что уроки они высиживали редко: кто-нибудь да забирал их – перенести что-нибудь, разгрузить или оттащить. В этот раз нужно было привезти новые учебники с какого-то склада.

Я машинально выпрямил спину. Слава богу. На сегодня можно забыть о них, а дальше – жизнь покажет.

Назавтра я остался дома, послезавтра – тоже, потом выпросил у мамы еще день. А когда пришел на уроки, сообразил, что мне, похоже, объявили бойкот. Тем же вечером мама прилетела домой в едва вменяемом состоянии. Ее глаза за запотевшими стеклами перекошенных очков выглядели совершенно безумными. Не помню, чтобы хоть когда-нибудь видел ее в таком состоянии.

– Как, почему? Что же ты мне не сказал? Как же это случилось, господи?!

Когда моя родительница сообразила, что я действительноне понимаю, о чем речь, она будто вправду тронулась:

– Боже… какой бы он ни был, это же человек! Даже не поинтересоваться – твой одноклассник! Ребенок… – последнее слово она выдохнула едва ли не в обмороке.

Отпаивая ее корвалолом, я смог собрать обрывки фраз в законченную картину. А картина, если абстрагироваться от эмоций, была предельно простой: школа наша учебников не дождалась, потому что посыльные за ними не доехали. А не доехали они потому, что ученик десятого «А» класса Алексей Фролов по неустановленным причинам попал под электропоезд в районе платформы Люберецкая. Опознать погибшего помогли его одноклассники. Гойя свободен – или, как сказали бы сейчас, нервно курит в сторонке.

А я ни о чем даже не догадывался по той простой причине, что не общался абсолютно ни с кем из одноклассников – точнее, целенаправленно не обращал ни на кого внимания. Просто отключал звук в мозгу – а что я еще мог сделать? И старался не замечать, что как минимум девчонки уж точно непрочь познакомиться поближе – они, как и все остальные, были вне моего эфира за то, что даже те трое-пятеро, кому Фрол был отвратителен, втайне все равно восхищались его бицепсами и безбашенностью. В общем, я сознательно вырубал любые звуки, которые издавал кто-нибудь кроме учителей.

Впрочем, когда Фрола похоронили, мне больше мне не пришлось этого делать: ни со мной, ни обо мне никто из класса так никогда и не заговорил – до того самого момента, как я вышел из школы, нянча новешенький аттестат…

…Промучившись часа два, я решил все же разложить сиденье и попытаться уснуть. Надежды было мало, но я слышал, что вечеринка, хоть и выдыхается, еще не закончилась, а идти в народ мне не хотелось.

В конце концов мне удалось устроиться, и я опять стал упражняться в йоговском дыхании: набираю спокойный сумеречный воздух – раз, два… задерживаю его в легких – три, четыре… и он меня усыпляет, а все плохое я выдыхаю наружу…пять, шесть…шесть черных точек далеко впереди превратились в лоснящихся черных коней. Они толпились вокруг меня и не давали пройти. Но я схитрил – на четвереньках проскочил между переступающих копыт и оказался на опушке, возле машины Криса. Кони зубами хватали меня за одежду, тянули назад, дрожали. И я увидел, чего они боялись – около машины, как окровавленные манекены, лежали обнаженные тела, а у колеса стояло ведро с темной вязкой жидкостью. В ней плавали глаза – голубые, зеленые, светло-карие, окольцованные серым…

На соседнем сиденье похрапывал Крис. Не знаю, как мне удалось открыть дверь – руки тряслись как у бомжа со стажем – и в тускло-сером предрассветном освещении дойти до разоренного стола. Я схватил первую попавшуюся бутылку и стал глотать, задыхаясь, потому что был уверен: все мои внутренности выскочат наружу, если их срочно чем-нибудь не придавить.

Потом сидел на мокрой от росы крестьянской дорожке, которой была укрыта лавка у стола, водил пальцем по переплетениям разноцветных нитей, стирая с них капли, и думал: все это оказалось не мне по силам – ну и наплевать. Да, хорошо, я маменькин сынок, поэтому уеду утренним поездом, и точка. Или даже лучше – самолетом, не умру же я в самом деле за час сорок пять. А в таком режиме как последние пару дней точно коньки отброшу. Так что выхода нет, надо уезжать. Пока не поздно.

Сейчас подниму Криса, и за билетами. В аэропорт. А дома сразу позвоню секретарше, чтоб она дала мне номер того старенького психиатра, который комментировал у нас статью в позапрошлом номере. И пусть этот дед меня лечит как хочет.

В аэропорту, как всегда, начались проблемы, и в конце концов менеджер уговорил Криса, что все будет окей, если мы перезвоним и подъедем ближе к десяти вечера – наверняка что-то освободят от брони, плюс возвраты… в общем, не переживайте, улетите без проблем. Ждем вашего звонка, спасибо, что обратились, бла-бла-бла.

– Не парься, – посоветовал Крис, когда мы вышли на улицу; в голосе его почти не было осуждения, – все будет тип-топ. Поехали домой – кофе, душик, соберешься – и потом сгоняем за этими билетами. Только поспим немного сначала.

Меня передернуло. Ну уж нет – пусть спят хоть все на свете, даже летаргическим сном, а я и не подумаю.

20. Уменьшительное от имени Марк, принятое в Молдове и Одесской области

Кружева и пролежни

Крис отключился перед телевизором сразу после кофе, а я никак не мог найти себе места – все силы уходили на то, чтобы не думать, будто тех, кто так или иначе выбивает из меня настоящие эмоции – хоть ненависть, хоть любовь, – преследует нечто чудовищное и безжалостное. И только с Крисом ничего не случается, потому что он родился в рубашке. Да-да, убеждал я себя изо всех сил, нужно уезжать, потому что я все равно не справлюсь, и будет только хуже, и Элеонора…

Но тут я вдруг понял, что отчаянно хочу позвонить инспектору. Прямо сейчас – как в телемагазин. Так, а куда звонить-то? Я захлопал себя по карманам – нет, кажется, он не оставил мне никаких координат. Пораскинув мозгами, набрал справочную, добыл номер комиссариат и попросил соединить с Борисом Федырчем.

– Минутку, – буднично ответил мужской голос.

– Алло, – эхом отозвался инспектор, – а, это вы. Хорошо, что позвонили. Можете зайти. А можно и по телефону, в принципе – у нас нет оснований вас задерживать, так что все.

– Как это «все»? – растерялся я.

– Приехали родственники, заявление делать не будут, претензий не имеют. То есть нас это не касается. Вот так, в общих чертах.

– Спасибо, – медленно сказал я, – до свидания

– Угу.

И в трубке безрадостно запикало.

Не торопясь, я переоделся, взял бук и диктофон, спустился вниз и поймал такси. Зачем все это, я не задумывался – то место, которым думают, у меня, видимо, слишком пострадало, чтобы функционировать. Притупились и ощущения, и эмоции – я чувствовал себя каким-то механизмом, процессор которого соединен с общим центром и исправно выполняет бессловесные оцифрованные команды. Хорошо это или плохо, я не пытался решить.

«Родственниками» оказалась дама в черных кружевах.

Не успел я, с разгону налетев на знакомую медсестричку, открыть рот, как девушка отрапортовала: Нашлась ее тетя, перевели в терапию, третий этаж, там спросите номер палаты.

– Значит, все в порядке?

– Лучше вам поговорить с врачом. Хорошо? До свидания!

И она засеменила вглубь коридора.

Искать доктора, а потом мучительно объяснять ему, кто я и чего мне нужно, не пришлось, потому что энергичный здоровяк в белой пиратской шапочке стоял прямо в палате напротив кружевной дамы и терпеливо повторял:

– Поймите, мы не можем держать ее здесь бесконечно, вам все равно придется решать вопрос. Это не наша пациентка, и мы мало чем можем помочь. Тут нужен элементарный уход, потому что могут быть пролежни и другие неприятные моменты, а у нас и так не хватает персонала. К тому же, она не гражданка, и вам придется оплатить каждый день пребывания в стационаре…

Дама изящным жестом отмела разговор о материальном, а я подумал – пролежни?! Элеонора и пролежни были настолько несовместимыми понятиями, что меня снова начало трясти. И тут доктор заметил, что кто-то подпирает стену во вверенном ему отделении:

– Вам плохо, молодой человек? Что вы здесь делаете? Присядьте! Аня, быстро сюда! – это уже в дверь.

Аня гренадерского роста неспешно заполнила собой проем и пробасила:

– Это посетитель.

– Ааа. Воды дай ему, и через пять минут проводи. А вам, мадам, я настоятельно рекомендую еще раз подумать. Только недолго, у нас вон люди в коридорах лежат. И тоже не задерживайтесь здесь, пожалуйста.

Кружева не шелохнулись – даже когда внутри у доктора внезапно и очень громко захрюкало.

– Алло, – сказал доктор, доставая из кармана халата мобильный – нет. Не можем, честное слово. Вы ж не хотите, чтоб он тут умер у меня? Вот и я не хочу, так что давайте…

Доктор небрежно отодвинул гигантскую Аню и ушел, продолжая разговаривать.

Я подошел к кровати. Со вчерашнего дня ничего не изменилось, разве что комната была другая. Меня накрыло чувство абсолютной безнадежности.

– Здравствуйте, – поклонился я кружевной даме. Она сидела, опустив голову и крепко сжав черные кулачки. Делать нечего, нужно или брать ее приступом, или уходить. – Я Марк. Мы с вашей дочерью познакомились в дороге.

Кружева молчали.

– Очень сочувствую вам, но, поверьте, все будет хорошо, – я нисколько не верил в то, что говорил, – пожалуйста, разрешите мне помочь вам… и ей.

Ничего как будто не произошло, однако я чувствовал: она меня слушает. Сейчас поднимет глаза, и пошлет куда подальше.

– Хорошо, – ответила она глухо. – А теперь выйдите, пожалуйста.

Описывая трехсотый круг на лестничной площадке, я судорожно думал, как именно собираюсь помогать. Снять гостиницу? Искать транспорт? Попросить… и тут, на мое счастье, Кристи позвонил сам.

– Да что ты выдумываешь, – беззаботно сказал он, – хватай бабулю, хватай свою красавицу, и пусть эти чижики везут вас на «скорой» ко мне. Мы ее тут быстро разбудим.

– Но я…

– Так, не выдумывай, я тебе говорю. Они и катафалк вам дадут, лишь бы сбагрить. А все остальное – ерунда, рассосется как-нибудь. Давай, короче, сделай там умный вид, достань ксиву, если что… ну, ты сам знаешь, не маленький. А я сейчас в аэропорт звякну, дам отбой – я ж тебя правильно понял? – и на работе у себя предупрежу. Все, пока. Увидимся.

Вот так и получилось, что в пятницу после обеда дома у Криса собралось странное общество – не считая нас двоих, на кухне сидел Алик, которого Кристи выдернул прямо из-за праздничного стола в их отделении, а в дальней комнате лежала безучастная ко всему Элеонора. Рядом с ней на спинке стула висели черные кружева.

Медицинское заключение

Кристи, разливая чай по здоровенным керамическим кружкам, спросил:

– И что теперь, она так и останется спящей красавицей?

– Надо надеяться, нет. Когда ее организм поймет, что опасности нет, она должна проснуться, – пожал плечами Алик.

– И когда же это счастье наступит?

– Понимаешь, Крис, это действительно очень редкий случай. Просто нет статистики, и все. На этом все заканчивается. А строить догадки – ты можешь их строить с тем же успехом, что и я. И Марик может строить, и вообще кто угодно. А будет так, как будет. Как повезет.

– Слушай, ну я ее, конечно, всего пару часов знаю, но ты меня извини: на истеричку она совсем не похожа! Что хочешь можно про нее сказать, только не это.

– Ребята, летаргия – это ж не официальный диагноз. Вообще такого дигноза- «летаргия» – не существует в чистом виде, потому что чтобы такой диагноз ставить, нужно серьезное количество случаев, историй болезни, освидетельствований, научных работ… а ничего такого лично мне не попадалось, хотя я, конечно, не психиатр. И истерическая летаргия, насколько я знаю, начинается иначе – к тому же, они в туалет встают, а она, видишь… С другой стороны, это и не кома – коматозники на полдороге на тот свет, а у нее все в норме. По сути, человек просто спит. Хотя, теоретически, все слышит и понимает.

– Ей легче. А вот бабулю прям жалко… – Кристи сочувственно помотал головой и откусил здоровенный кусок халвы – в качестве успокоительного, по всей видимости.

– Попробуйте в понедельник проехать в Костюжены21, там узкие спецы – может, они что-то другое скажут, а мое мнение такое: это какое-то психогенное состояние. Что-то случилось, достаточно серьезное для того, чтобы ее организм так отреагировал. Если ты говоришь, что она такая прям вся из себя спокойная-уравновешенная, значит, могла быть какая-то опасность. Потому что остальные факторы ведь исключили: травм нет, кровопотери, переохлаждения, истощения – тоже. Остается страх, испуг. Угроза жизни. Фактически вышло как с этими рыбками – как их там – если ты ее напугаешь как следует, она перевернется брюхом вверх. А дальше как повезет: захочет жить – очухается, а если нет…

Проследив за отчаянным взглядом Кристи, я понял, что могу, наконец, рассмотреть лицо кружевной дамы. Она стояла в полумраке прихожей и слышала все, о чем мы говорили.

Жесткая тетка, решил я, глаза прям прожигают насквозь – или это кажется из-за абсолютно седых кудряшек, напоминающих о добрых киношных старушках? Но она вовсе не старая, даже нельзя сказать, что пожилая…

– Что ж вы, – суетился Крис, – вот, присаживайтесь, чайку; вот халва…

– Чтобы вы не беспокоились о том, кто мы такие, – без всякого вступления сказала женщина – ее голос звучал, как только что настроенный кларнет, – вот мои документы. Пусть пока будут у вас, до послезавтра. В понедельник я позвоню в посольство, спрошу что нужно делать и сообщу вам.

– А что, вам не к кому обратиться? К родственникам, в смысле, или… – тут Алик осекся, потому что явно получил хорошего пинка под столом.

– Александр Николаевич имел в виду, что было бы неплохо как можно быстрее проконсультироваться со столичными врачами – а у нас нет ничьих координат. Но вы не расстраивайтесь, мы обязательно что-то придумаем. Если вы не возражаете, Марк через свое начальство может обратиться в любую больницу.

– Нет, – отрезала женщина. – Не нужно больше никого беспокоить.

– Мы… – начал Кристи

– Нет, – твердо повторила она. – Спасибо вам и вам. До завтра.

– Всем спасибо, все свободны, – сконфуженно пробормотал Алик, когда дверь комнаты аккуратно закрылась.

– Ты, блин, отжег, конечно. Ну ничего, переобидится, – Кристи, как всегда, не зацикливался на мелких неприятностях. – Но ты смотри, какая…железная, блин. Я б на ее месте рыдал в три ручья!

Мы с Аликом недоверчиво посмотрели на товарища.

А он уже листал паспорт. Было неприятно за этим наблюдать.

– Странная фамилия, – бормотал Крис. – Да и имя, в общем-то, тоже. Клара Кертис – чешка, полька? Нет, это Кёртеш, наверное, как у венгров, только по-русски… И всего-то полторы печати. Ну не путешествуем мы, понимаете ли…

Меня некстати осенило:

– Слушай, Алик, тут такое дело…у тебя, смотрю, чемодан как всегда с собой…

– Приболел, что ли? – привычно отозвался Алекс.

– Да знаешь, бессонница у меня, но это давно уже, а вот последние несколько дней… не знаю… лучше бы вообще не спал, честное слово – всего на час глаза закрою, и то всякая дрянь в голову лезет.

– Кошмары? – Алик полез в кейс.

– Ммм… вроде того.

– Хорошо, попробуй на ночь вот это, – Алик черкнул в бланке, – и с завтрашнего дня вот эти капсулы, – он добавил еще строку, – утром и в обед. Только не пропускай, а то толку не будет. И никакого алкоголя. Он все сведет на нет, и может стать даже хуже. А бланков с большой печатью у меня больше нет, так что придется тебе ждать до понедельника.

– Алекс, это что – последнее лекарство на свете?! – возмутился Кристи. – Выходные на носу, а ты – никакого алкоголя! Ну и что мне с ним делать – в театр пригласить? Или на этих ихних раскопках палатку разбить – весело, блин, будет!

– А что, раскопки – это идея, – рассмеялся Алик, защелкнул кейс и поднялся.

– Спущусь с тобой в аптеку, – сказал я.

В лифте мы оба чувствовали себя неловко – как это всегда бывает в лифте. Перекинулись парой ничего не значащих фраз. А на улице Алик не удержался:

– Похоже, ты здорово влип, нет?

Я закашлялся.

– Ладно, не хочешь – не будем об этом. Но чтоб ты знал – такие вещи не могут случиться с любым, с кем угодно. Только с теми, у кого генофонд подмочен, понимаешь, о чем я?

Ох уж эти доктора, подумал я. Им, конечно, тоже покоя нет – всем что-нибудь нужно, не рецепт, так осмотр, не осмотр, так совет – только ведь и они никогда не упустят случая поставить диагноз, даже если никто об этом и не просил.

Но Алик уже торопливо тряс мою руку – подъехала маршрутка.

Я поплелся в аптеку.

Очередь была просто мавзолейная, народ запасался на выходные: ферменты, алкозельцер, презервативы… Модельной внешности высоченный парень покупал китайский плагиат виагры. Кошмар, сколько проблем у людей… я сунул в окошко рецепт.

Интересно, поможет или придется опять всю ночь куковать?

В ту же секунду завибрировал телефон. Но понять, что говорит Кристи, было нереально, ясно было только одно: он в диком восторге.

– Да подожди ты, – не выдержал я, – пять минут, сейчас.

21. Поселок, где располагается психиатрическая больницы

Бабуля Эржебет

Крис приплясывал прямо перед лифтом – босиком, в одних шортах.

– Ты представляешь, она в натуре принцесса! – кричал он шепотом. – Ну почти. Ну то есть могла бы быть. Смотри, смотри, – он тащил меня к столу.

На мониторе мерцали какие-то схемы.

Ну все, мне конец, понял я, Крис оседлал своего любимого конька. Остановить его в такие моменты было невозможно, поэтому я покорно опустился на стул напротив ноутбука и постарался вникнуть.

– Вот, вот же, сюда смотри: Янош Драгфи женился на Эрике Варге, и от них по прямой линии – прикинь, по прямой! – она и происходит! Получается, если эта Клара тетка твоей красавице, то она – то есть Леонора – внучатая племянница кровавой графини22 – по матери. Ты вообще представляешь себе такое?!

Я не представлял. По правде говоря, я вообще не очень соображал, о чем речь.

Однако Кристи продолжал тыкать в монитор, трясти меня за плечи, бегать по кухне, и через четверть часа меня, наконец, проняло. Это было невероятно, и в то же время настолько наглядно изложено, что не поверить было невозможно. Выходило, что наши гостьи и впрямь королевских кровей, хотя я никогда бы не подумал, что можно настолько быстро проследить историю рода, тем более такого древнего – если все это, конечно, было правдой. И еще я никогда не понимал, как можно ни минуты не сомневаться в своей правоте – только ведь Кристи на то и Кристи, что сомнений для него не существует.

– Так ведь именно потому, что они такие… такие крутые – ну, то есть, древние, все и вышло так легко! Попробуй отследи деда с бабкой какого-нибудь Иванова или Мунтяну! Черта с два! А тут – пожалуйста!

– Ты б лучше ее напрямик спросил, вернее было бы, – хмуро буркнул я. – А чего ты сам не спросишь, а? Ты вообще, блин… ты даже про свою красавицу ничего, кроме имени, не знал! Тоже мне, шерлокхолмс! Зато, конечно, у тебя хорошие друзья, и в этом твой плюс, – Кристи сиял от самодовольства, – и к тому же они офигительно продвинутые чуваки, так что у них вся инфа давно в кармане, – он похлопал себя по бедру и исполнил что-то вроде лезгинки вприсядку. – Короче, все – завтра валим в Хынчешты, прям с утра. Чем сидеть тут сопли жевать и пить воду с молоком, лучше поедем и разберемся, что она там делала, и кому понадобилось бросать ее на дороге, – Крис ткнул пультом в сторону музцентра, и кухню заполнил негромкий, притворно ангельский вокал солистки Cranes – таким голоском могла бы зазывать свои жертвы девочка-вампир.

А я-то, идиот, все рассчитывал и прикидывал, как уговорить Криса провести выходные среди музейной рухляди… Меня неудержимо тянуло туда, где совсем недавно топтали траву джинсовые сапожки. И в то же время не покидало ощущение, будто я не вылезаю из кресла в самолете. Точнее, не могу вылезти – пристегнут намертво.

Реванш за следующие два дня мой друг собирался взять авансом. И хотя мне жутковато было оставаться в чужой и слишком новой квартире с безмолвной Элеонорой и траурно-кружевной Кларой, Крис уходил как поезд:

– Все, все, меня нет! Если что – заеду за тобой уже утром!

Через пять минут, стоя под потоками теплой воды, я раздумывал: а ведь он, наверное, прав. Этой девушке явно было нечего делать в поезде, если только она не везла с собой ничего такого, что было очень важно спрятать от таможенников. В поезде досмотра практически нет – с собаками пройдут, челноков потрясут, с проводников деньги слупят – и все, счастливого пути. Если у тебя небольшой багаж, на него никто и не взглянет. Конечно, есть вероятность попасть под выборочный досмотр, но если то, что ты везешь, небольшое… нет, даже не небольшое, а, скажем, плоское… что же это могло быть? Картина? Карта? Рукопись? Такое совсем нетрудно спрятать – положи в папку среди газетных вырезок и всяких бумажек, и дело в шляпе…

Элеонора рассказывала, что изучает артефакты культуры гето-даков… и что-то еще довольно интересное провинцовые пластины, которые в желтой прессе обозвали Сантиями, хотя никакие это на самом деле не сантии, а памятные записи времен царя Децебала, грозного варвара, перед которым трепетал даже Рим: когда пала столица даков, Децебал закололся копьем, чтобы не попасть к римлянам в плен, а император Траян на радостях велел сваять 38-метровую колонну и изобразить на ней, как бьются с даками его когорты, и как сотни подвод везут в Древний Город политое кровью золото – а ведь его, как говорили, давал варварам сам Залмоксис…

Где-то в квартире стукнула дверь, совсем негромко, но я все равно порезался. И зачем вообще надо было бриться, лучше бы постоял еще под душем… Но между прочим: как Клара собирается есть-пить все эти дни, в ванную ходить, в конце концов? Или она решила делать вид, будто меня нет?

Впрочем, бог с ней, с Кларой, вот если бы я мог поговорить с Элеонорой, хотя бы минуту… И тут мне в голову пришла безумная идея.

Я быстро оделся и выскользнул из ванной. Комната была открыта и наполнена темно-зеленым гардинным сумраком, а в туалете горел свет. Не слишком по-джентльменски, мелькнуло у меня в голове, но что делать. Через секунду я уже был у кровати.

– Элеонора… – я сам не знал, что собираюсь делать, и только шептал какую-то чушь. И ее ресницы вздрогнули. Или мне показалось? Нет, все правильно! Ведь Алекс говорил, что они все слышат и понимают, просто у них нет сил ответить! Сейчас… я опустился на колени и нашел Элеонорину руку. Рука была совершенно неживая, безвольная, страшно холодная, и на меня снова накатило отчаяние, а за ним – прежнее невыносимое желание: схватить, впиться, чтоб аж зубами…

Эвакуироваться вовремя я не сумел: Клара так и застала меня – в дурацкой позе, с перекошенной физиономией, бормочущего и, наверное, похожего на вурдалака у свежей могилы. Я только и успел подумать – нужно соглашаться со всем, что Клара скажет, потому что она будет кругом права: я действительно повел себя как свинья.

– Хотите чаю? – спокойно спросила Клара.

Я онемел, но сообразил кивнуть.

– Пойдемте, я заварю.

Я поплелся за ней следом, мучительно придумывая первую фразу.

Клара налила воды, нажала кнопку чайника, присела на краешек стула и указала мне на диван. А потом сказала, будто продолжая давно начатый разговор:

– Это должно было случиться. Я знала. Ей нельзя было ехать сюда.

22 Елизавета или Эржебет Батори (1560-1614), венгерская графиня, печально знаменитая массовыми убийствами молодых девушек. Является, согласно «Книге рекордов Гиннесса», самым «массовым» серийным убийцей.

Что рассказала Клара Кертис

С самого детства Ляля – и так ее называла не только покойная мама – была буквально помешана на истории. Точнее, сначала это были истории - книжки с картинками, потом без картинок, потом толстенные тома, исписанные, с точки зрения нормального человека, полнейшей абракадаброй, а в итоге – драгоценные фолианты, к которым Клара даже ревновала: племянница могла говорить о них часами.

Как только ее зачислили на истфак, Ляля поехала в Карпаты, на раскопки. Там она познакомилась с Петром Федоровичем Яворским, вальяжным господином неопределенной профессии, и… привезла его в гости. Сказать, что Клара была в шоке – ничего не сказать: особенно после того, как стало ясно, что Петр Федорович решил поухаживать еще и за тетушкой. Она совершенно перестала спать, сходила с ума от страха – вдруг этот скользкий наглец искалечит душу ее девочке?!

На третий день Яворский, наконец, откланялся, а буквально через неделю Клара поняла, что не того боялась: Ляля не собиралась ни замуж, ни рожать, ни даже переписываться со своим новым знакомым – все было гораздо хуже. Она твердо решила вернуться на родину далеких предков и начать там новую жизнь. Но сначала – для того, чтобы осуществить свою идею на пять с плюсом – быстро разбогатеть. Как? Очень просто – найти хотя бы один из тех кладов, которые еще остались в Карпатах, окольцовывающих Трансильванию.

Ляля скрупулезно изучала историю тех мест, так что кому и знать про заговоренные клады, как не ей; а поскольку их семья оттуда родом, золото, что лежит в этой земле, принадлежит им по праву рождения. И не волнуйся, тетечка, Яворский пообещал, что все будет по закону, а он только поможет получить как можно больше денег – совершенно легально, просто у него хорошие связи везде где нужно. Но самое главное даже не это. Как только они найдут свой настоящий дом, с жаром говорила Ляля, звякая о блюдце ложечкой для варенья, все эти несчастья, которые уже сотни лет преследуют их семью, прекратятся. Навсегда – вот увидишь, тетечка.

Сколько безумных, бессонных ночей Клара провела после того разговора, помнила только она одна. Она то молилась, то проклинала бога, который уничтожил почти всю ее семью, растоптал ее собственную жизнь, а вот теперь отнимает единственное, что еще осталось – Лялю. Как, как это могло случиться, что жажда растреклятого золота проклюнулась в ее крови?! Через сотни лет, вопреки войнам и переездам, которые, говорят, хуже войны, особенно для старинных родов, назло всем народным властям, советам и наветам, золото, черт знает кем и когда закопанное в безымянных горах, спрятанное вековыми дубами и темными водами карпатских рек, позвало наследницу грозного трансильванского короля, который ни минуты не сомневался, что древнее золото даков принадлежит только ему и его потомкам…

Зная племянницу, женщина понимала, что большое счастье – уже то, что Ляля посвятила ее в свои планы: даст бог, она, Клара, сумеет как-нибудь поправить то, что натворил этот жирный гад Яворский, и все пойдет по-прежнему. Познакомится с толковым парнем, выйдет замуж, успокоится да и забудет про всю эту чушь… А родина пусть остается там где была.

– Так значит, это правда? – сорвалось у меня.

– Что – это? – по выражению Клариных глаз было понятно, что она не намерена помогать мне.

– Ну что Кристиан… понимаете, он… генеалогическое древо… там в Интернете…

Клара молча смотрела на меня.

А я чувствовал, что из-за приливающей к ушам крови они вот-вот отвалятся от черепа.

– Извините, мы, наверное, не должны были… и я тоже не… но мы хотели понять…

– Да, люди беспокоятся, – отрезала Клара. – А зачем? Зачем знать, кто ты, откуда, кто твои родичи? Это ничего не дает. Каждый человек – сам по себе. Он тот, кто он есть. А его предки и его прошлое ничем не помогут, потому что все должно идти своим чередом.

Чувствовалось, что она вот-вот поднимется и опять закроет за собой дверь.

– Простите, ради бога, – взмолился я. – Не уходите. Я просто хочу помочь, потому что…

И тут меня окончательно заклинило.

Клара смягчилась.

– Я потому и рассказываю вам. После того, как Яворский уехал, Ляля сутками не вылезала из библиотек, записалась на несколько языковых факультативов. Не знаю, когда она успевала сдавать сессии – я уж и не верила, что она доучится… а потом вышло так, что нам в буквальном смысле стало нечего есть. Помните же, какое было время…И тут снова появился Яворский. Сказал, что открыл сеть магазинов одежды и что готов помочь, если Ляля согласна на командировки – ему нужен был человек с хорошим вкусом, который будет заказывать штучный товар для его бутиков. Ляля не раздумывала ни минуты, а я…

В эту секунду Клара выглядела на сто лет, если не старше. На нее было жалко смотреть.

– В конце концов я решила, что эта работа очень ей подходит – у нее врожденный вкус, и это так… женственно, что ли… выбирать красивые вещи для других людей. Она уехала уже через неделю. Видели бы вы ее паспорт! Польша, Эмираты, Италия… какое-то время мне казалось, что она успокоилась, передумала…нет, конечно. Ляля всегда ездила налегке, с единственной сумкой, и однажды на ней сломалась «молния». Когда она поставила сумку на пол, чтобы обнять меня, я увидела книгу, очень старую, на румынском, наверное, языке. Название начиналось словом «Гетика». В этот раз она оставила сумку дома…я привезла ее – сама не знаю, зачем.

Клара обхватила себя за локти, и я сразу вспомнил ее траурные кружева.

– Яворского я больше ни разу не видела. А сама она очень изменилась – стала такая…веселая, как будто открытая, ласковая, очень внимательная… и ничего мне не рассказывала – только поверхностно: люди там такие, еда – такая, а в магазинах то-то. Думаю, у нее был очень четкий план, и она все время шла к цели – я прямо видела, как она вычеркивает пункт за пунктом. Скоро я ее вообще перестала узнавать… Деньги появились. В отпуск поехала, меня с собой уговорила – на Кипре мы отдыхали…не знаю, как объяснить… у меня все время было такое чувство, будто я телевизор смотрю: ты знаешь только то, что видишь, а что за кадром – не поймешь никогда.

– И вы ни о чем не расспрашивали? – я, наконец, осмелился подать голос.

– Нет. Все равно это было бесполезно, она бы совсем от меня отгородилась. Хотя она и так отгородилась…как-то раз, еще в самом начале, я сделала ошибку. Ляля вдруг спросила меня про своего деда, Эрика, а это довольно тяжелая история. И мне совсем не хотелось ее вспоминать. Я так и сказала. И тогда она вытащила ксерокопию газетного листа – не представляю, где она его нашла – и дала мне. Там было написано, что…

Внезапно раздался хлопок такой силы, что у меня заболело в груди. Оглянувшись, я сообразил, что это просто сквозняк – начинался ливень, налетел ураган, на улице столбом стояла пыль, небо было совершенно черным, а огромные свечки тополей казались серебряными. Мы с Кларой бросились закрывать окна.

В комнате, где лежала Элеонора, с подоконника уже текла грязная струйка, и я побежал за тряпкой, потом за ведром, потом пришлось думать, как подсушить ковер… Когда мы покончили с этой возней, я осторожно спросил Клару:

– А вы не нашли в этой сумке ничего такого?…

– Я и не смотрела, – удивленно отозвалась она, – как-то руки не дошли.

Она вопросительно взглянула на меня, и я сказал:

– Заварю пока что чай. Свежий.

И вышел.

Клара появилась буквально через пару минут. Она несла прозрачный файл, а в нем, как мне сначала показалось, лежал высушенный лист. Потом я сообразил: там бумага – карта или страница книги, – очень старая и ветхая.

Клара протянула файл мне:

– Никогда его не видела, понятия не имею, что это такое.

Похоже, это действительно часть книжной страницы, вырванная из середины листа. Текст, видимо, набран в два столбца… ери-яти… лет сто этому клочку, решил я. На полях едва виднелась почти выцветшая заметка – одно, может, два слова. Я рассматривал лист и так и этак, на свет, под углом, и мучительно пытался вспомнить, где уже видел нечто похожее. Где же, а? И что все-таки тут написано?

– Лупу бы, – подумал я вслух.

Но Клара размышляла о другом.

– Пойду еще раз все пересмотрю.

Я отложил файл в сторону. Можно позвонить Станчу – вдруг ему в голову придет что-нибудь стоящее. Можно набрать инспектора – он показался мне неплохим дядькой, глядишь, что и посоветовал бы. Еще можно сосканировать листок и отправить в Москву, нашим компьютерщикам – пусть бы поколдовали над ним и попытались прочесть. Все это были неплохие идеи, которые разлетались вдребезги при соприкосновении с двумя фактами: 1) пятница, 2) вечер.

Хорошо, подумал я, а если пока поработать с тем что есть? Ведь несколько слов вполне можно прочитать:

Кишиневском уезде ернии, при речке Котельнике и тах к юго-западу от Кишинева

К юго-западу от Кишинева были как раз Хынчешты, но это абсолютно ничего не давало – я вернулся к тому, с чего начал.

– Больше ничего нет, – сказала вернувшаяся Клара.

Замечательно.

Чтобы успокоиться, я решил выпить, наконец, чаю.

Клара наблюдала за мной, сложив руки на коленях.

Наконец мы уселись перед клубящимися паром кружками.

– Вы говорили про Эрика, – напомнил я.

– Ох, это очень длинная история. Не знаю, зачем вообще заговорила про него – просто хотела сказать, что прошлое ворошить не стоит, иначе накличешь беду. И нельзя верить книгам – даже если они знаменитые какие-то, единственные в своем роде. Это все равно только буквы, и больше ничего. Нельзя им вот так слепо доверять. А все

– Я отлично понимаю, Клара, – искренне ответил я.

– Если бы на моем месте был кто-то, кто умеет красиво говорить…

Что могла бы рассказать Клара

Началось все пятьсот лет назад, когда Анна Батори, сестра будущего короля Польши Стефана и внучка Иштвана IV, вышла за бравого вояку красавца Гашпара Драгфи и родила ему двух сыновей. От них и пошел Кларин род – удивительный, великий, проклятый.

В 1545 году Гашпар умер при весьма странных обстоятельствах: поговаривали, будто кто-то его отравил – уж не красавица ли жена? Но Анна скоро снова вышла замуж. И снова похоронила мужа, а через три недели опять пошла под венец – со своим кузеном Дьердем, который стал счастливым папашей четырех ребятишек, в том числе крошки Эржбет, той самой, что зверски замучила шесть сотен девушек, купалась в их крови, устраивала омерзительные оргии и в итоге попала на доску почета к Гиннесу, как самая результативная серийная убийца на свете.

Но это все было позже, много позже, а тогда госпожа Батори, по своему времени выдающаяся особа – она даже умела читать! – жила себе в покое и почете и нянчила первенца, Яноша.

Ему не было еще и десяти, когда Анна присмотрела себе невестку – Эрику, дочку дворянина Ференца Варги, трогательное дитя в каштановых кудрях. Конечно, эти двое приходились другу хоть дальними, но все же родственниками, однако в 16 веке выбирать не приходилось – или жени сына на первой встречной, или на кузине: народу в Трансильвании жило всего ничего, знатных семей и того меньше, а вот уродок, идиоток и мерзавок, одержимых злыми духами, в этих семьях было не счесть. Так что сговор невесты был ой каким непростым делом.

Хорошо еще, что Анну всегда защищал Иштен, божественная птица – он присматривал за потомками гордых даков, чтобы не погубили их драконы, оборотни или вампиры. И когда выпадали черные дни, Анна горячо шептала облакам тайные слова…

Дерево Иштен, трава Иштен – братья славной птицы, и отец всех троих, предвечный Иштен, тоже никогда не оставляли клан Батори своей милостью – даже в самые страшные времена, даже в самые худшие дни…

Умерла Анна в глубокой старости, без тени грусти глядя в сияющие невыносимым горем глаза своей любимицы, правнучки Агнешки, которую родила от заезжего менестреля единственная и совершенно беспутная дочка Анниного Яноша и Эрики Варги.

Агнешка тоже прожила долгую пеструю жизнь, а ее многочисленные потомки расселились по всей земле, заехав даже в такие места, где про Иштена никто никогда и слыхом не слыхивал.

Однако о том, откуда они родом, потомки Батори никогда не забывали, а чтобы и будущие поколения не отступали от своих корней, давали всем своим детям старинные родовые имена. Одним это мешало в жизни, другим – нет: Золтан Кертеш, например, волей судьбы родившийся в России, сделал вполне сносную военную карьеру и мог бы жить припеваючи – но когда встал вопрос, кому ехать в Бессарабию по некому щекотливому делу, касающемуся границы владений румынского короля Фердинанда, не раздумывал ни минуты.

Где-то там – то ли в лесах Трансильвании, то ли в молдавских Кодрах – и сгинул гордый Золтан. И некому было даже оплакать его, потому что к концу 1917 года пропавших без вести не оплакивали – хватало и тех, кто умер наверняка. Тем не менее, беременная жена Золтана, Юлия, не пропала в тогдашней кровавой круговерти – укрылась в малороссийской деревне у дальних материных родственников, и в положенное время родила чудесного парнишку, будущего отца Клары.

Назвали мальчика в честь прапрабабушки – Эриком, и никто никогда не сомневался, что это самое что ни на есть советское имя: что-нибудь вроде Энгельс, Революция И Комсомол. Так что Юлия довольно скоро вернулась в свой домишко в деревеньке Федино Кировского района, обустроилась там как смогла, и стала растить сына.

Но закончилось все как у всех – Эрик, потомственный военный, невозможный красавец и убежденный холостяк, ушел на фронт. А когда Великая Отечественная закончилась, вернулся домой. Правда, не весь. Его ноги выше колена остались где-то на подходе к Берлину, он и сам не помнил, где именно – чудо еще, что вообще выжил после такой контузии.

Тем не менее, мужчины, даже безногие, были после войны нарасхват, и под давлением матери Эрик женился еще до Нового 1946 года. С женой ему повезло: Татьяна удивительно вкусно готовила почти из ничего, терпеть не могла попусту болтать, а в первую же их ночь шепнула мужу, что хочет детей. Кучу малышей, чтоб как в детском садике. И всех назовем, как ты захочешь, в честь отца твоего, или деда, или дядьев – пусть их всех зовут как принцесс и принцев, и плевать, пускай люди что хотят, то и болтают. А ноги – ерунда, был бы человек. Тем более, детишки вырастут и будут помогать.

В общем, безногому потомку Иштвана IV не пришлось мучительно думать чем заняться – он стал истово делать себе помощников. «Ну вот что ты скажешь!» – каждый раз восторгалась соседка, помогая Татьяне с очередным новорожденным, – другие-то и с ногами не больно-то могут, а твой – гляди-ка! Да еще и не пьет!».

Татьяна только улыбалась – хотя легко могла бы утишить соседкину зависть: кроме видимого изъяна, у Эрика оказался еще один – ночами он вскакивал на культи во весь оставшийся рост и кричал что-то ужасное на диком, варварском языке. Притерпевшись к этому кошмару, Татьяна решила вглядеться и вслушаться – может, все не так страшно? И поняла, что да, действительно – просто ее Эрик ведет в атаку своих солдат, и сам тоже рубит, колет, кромсает врага, стоя на самых кончиках пальцев длинных, мускулистых ног… Через пару минут муж валился и засыпал, а утром совсем ничегошеньки не помнил. Вот и хорошо, рассуждала Татьяна; к тому же, атаки мучали его всего две-три ночи в месяц, в полнолуние, – а дети, наверное, еще маленькие, чтобы просыпаться и пугаться.

Они и не пугались – кроме Клары.

Клара Кертис – так после революции стали писать их фамилию – была единственной дочкой у родителей. Папа Эрик обожал ее, и мама, наверное, тоже, только Клара этого точно не помнила: слишком давно мама Танечка, привычно недоедавшая, как и почти все ее сверстницы, не выдержала темпа, который сама задала, и тихо умерла в их с отцом кровати, обнимая трехнедельного Мишутку, пятого – для ровного счета.

Меньше чем через два года после этого Эрик окончательно тронулся, и было отчего: ледяной весной пятьдесят шестого троих его мальчиков унесла эпидемия гриппа. Остался только самый старший, Ян, а Клара…Клара перестала разговаривать и вообще обращать внимание на то, что происходит вокруг.

Она не сказала ни слова даже тогда, когда бабушка Юля последний раз поправила на папе больничное одеяло и вышла на залитую солнцем улицу, осторожно ведя внучку за руку.

Ян был далеко – в Твери, в суворовском училище, и Клара знала, что больше никогда его не увидит.

Через два месяца так же, за руку, они с бабушкой стали каждую субботу ходить на тихое старое кладбище к деревянному беленому кресту с совершенно неуместной под золотыми березками надписью: Эрик Кертис.

А когда на березах набухли новые почки, Клара пришла сюда последний раз – они переезжали в Бронницы, военный городок Раменской области.

В Бронницах все знали: Юлия Ивановна женщина сильная, однако хлебнула немало лиха: похоронила сына-офицера, невестку и троих внуков, а девочка, что осталась, полоумная – и, кстати, поговаривают, будто бы в отца. А тот удался в своего отца, тоже чокнутого то ли цыгана, то ли еврея. Конечно, это неважно, лишь бы человек хороший – про этого, последнего, Кертиса даже в газете ведь писали: герой, мол, символ силы духа советского народа и всякое такое. А только помер все равно как собака – в дурдоме, да еще и детей больных настрогал, мучься теперь с ними. И ведь ни одной спецшколы поблизости нет!

Скоро сердобольная соседка пристроила Клару надомницей – вязать пинетки, и постепенно все наладилось: хоть учиться девочка и не могла, зато соседкин сын приносил ей книжки, а бабушка год за годом доставала учебники, и все шло своим чередом.

Когда Кларе исполнилось шестнадцать, ее взяли судомойкой в столовую, и там бы Клара и осталась, не приметь ее покойный муж. Ему было сорок два, возраст по офицерским меркам уже пенсионный, но она влюбилась в этого веселого красавца с первого взгляда.

Через неделю после свадьбы, на которую приехал и брат невесты, соседка Юлии Ивановны повторяла на каждом углу: у Ларочки очень музыкальный голос и она вовсе, оказывается, не полоумная. А уж как радовалась когда братика увидела! Хороший он парень, этот Ян, и Николай, муж, неплохой – славатегосподи!

И жили молодые счастливо и очень, очень долго – целых 20 лет.

В конце августа восемьдесят шестого по горящим путевкам (которыми профсоюз спешно премировал ударницу труда Ирину Кертис, жену Клариного брата) Ян, сама Ирина, Кларин Николай и бабушка Юлия Ивановна отбыли в город-герой Одессу.

Юлия Ивановна всю дорогу сокрушалась: как не вовремя разболелась Ларочка, такая удача раз в жизни бывает, и надо же – не смогла поехать, бедненькая. А она, старуха, теперь будет чужое место занимать.

Но молодежь не дала Юлии Ивановне раскиснуть: Ларочка еще сто раз в Крым попадет, у нее вся жизнь впереди, так что давайте, бабуля, пробежимся оперативно по музеям, и на борт. А то уплывут без нас, и плакали тогда и путешествие, и отпуск.

31 августа, когда «Адмирал Нахимов» отдал швартовы в Новороссийске, Клара и ее четырехлетняя племянница Ляля крепко спали в далеких Бронницах. А на мостике сухогруза «Петр Васев» капитан Ткаченко, который свято верил в буквы, цифры и графики,смотрел на экран САРПа.23 Там все было спокойно – даром что третий помощник капитана терроризировал Ткаченко намеками на то, что САРП явно врет, и что они вот-вот протаранят «Нахимов».

В конце концов капитан все-таки поднял глаза, чтобы взглянуть на огни в акватории порта. Только было уже поздно.

В ту минуту, когда черная вода рванулась в пробоину размером в 80 квадратных метров, Клара летела над бело-голубыми цветами и лихорадочно соображала, как же ей затормозить, приземлиться, не взрезаться в темные ели, внезапно выросшие на краю волшебного луга, но поняла, что разучилась останавливаться и сейчас наверняка разобьется. И проснулась.

10 сентября, после того как утонул уже второй военный водолаз, а 64 трупа все еще не были найдены, поиски на месте крушения «Адмирала Нахимова» решили прекратить. Ни Кертисов, ни майора Николая Маркелова не было в списках – ни среди живых, ни среди мертвых…

Очнувшись, я механически глянул на часы – абсолютно выпал из времени.

Клара закончила рассказ, смотрела прямо перед собой сухими глазами – казалось, она больше никогда не заговорит. Через минуту она ушла, все же пожелав мне спокойной ночи.

И я действительно спал как убитый – то ли Алексово снадобье помогло, то ли следовало сказать спасибо Кларе, а может, просто усталость накопилась. Лишь под утро мне приснилась наша с Лялей роскошная свадьба. Я очень гордился, что к нам пришли аж 444 человека, и только две вещи беспокоили меня: что у Ляли вместо фаты оказались черные волосы до пят, и еще – что сама она не живая, а сделана из какого-то ломкого вещества вроде парафина.

23 системы автоматизированной радиолокационной прокладки курса

Недвижимость как повод

Утром я пораскинул мозгами и решил, что для успеха нашего безнадежного дела нужна какая-никакая Лялина фотография, а текст с ветхого клочка я смогу увеличить и сам. Техническая база у Криса – да и у меня – была вполне сносная, так что я даже смог приделать снимку открытые глаза, выловленные в Сети, и уже собирался всерьез заняться криптографией, как позвонил Крис и проорал, что если через пять минут я не буду стоять на углу, то пойду в Хынчешты пешком. Все, что я успел – дать увеличенное изображение обрывка на печать, сунуть распечатку в сумку, покидать туда все, что могло мне понадобиться в ближайшие двое суток, заскочить в лифт и уже там застегнуть и завязать все что полагается.

В машине я выяснил, что погорячился – увеличил надпись слишком сильно: ее верхняя часть выехала за границу листа, а сами знаки расплывались так, что не удавалось ухватить цельную картину. К тому же дорога была совсем неважная, да еще и петляла между холмов, так что я решил отложить исследования. Кристи я рассказал про Кларину находку буквально в двух словах.

Сначала мы катили по серпантину над огромными дубами и вязами, потом неслись мимо тихих опустевших виноградников, – и вот уже входили в калитку старого саманного24 дома, выкрашенного ярко-голубой известкой.

– Здрась, нана25 Дуся! – бодро гаркнул Крис

На пороге появилась крошечная старушка в цветастом платке:

– Здра-асьте! Ну, молодцы, молодцы, что приехали. Заходите, ребята, сейчас дед вернется, и будем кушать – все уже на столе.

Крис звонко расцеловал старушку.

– Как ты, Кристинел? Совсем уже взрослый, жениться нужно!

– Да некогда даже жениться, нана Дусечка, не одно – так другое. Вот, может, в эти выходные найду себе невесту – мы с Мариком решили погулять по городу, в музей сходим, в кино. Может, еще что посоветуешь – где тут у вас народ собирается?

– Да где – будто ты не знаешь! Сейчас или на ярмарке, на Рогатке, или дома сидят, вино, закрутки делают, или на свадьбе гуляют. А завтра большой праздник, Зиуа Кручий26, в церковь идут. Пойдете и вы?

– А как же, нануца! Марика вон черти гоняют, ему обязательно в церковь надо – ну и я уже с ним пойду!

– Ох, Кристинел, – разулыбалась хозяйка, – как был ты хулиган, сколько тебя помню, так и остался.

– А скажи, нана Дуся, как там дом Манук-бея – открыт? Мы вот хотим заглянуть туда, сейчас бы и поехали. Суббота – они ж, наверное, до обеда?

– Да они не работают давно, по-моему… или работают – не знаю. Но сторожиха там точно есть – вы бутылочку возьмите, брынзы кусочек, сейчас я еще плацинту заверну – и она вас пустит, и откроет все что надо. Но только покушайте сначала!

– Нет, нануца, давай мы сгоняем туда по быстрому, а потом уже посидим спокойно, вина попробуем дядимишиного, хорошо? Ну все тогда, мы побежали, – и Кристи утянул меня в калитку.

Женщина, которая вышла нам навстречу из ворот охотничьего домика27 Манук-бея, уже была в приподнятом настроении, и с удовольствием согласилась посидеть с нами – рассказать, как идут дела у музея. Денег нет, все рушится, много обещали, ничего не сделали… Кристи технично подливал ей в стакан – часто, но по капле. – Скажите, пожалуйста, вы не видели тут вот эту девушку? – я положил на стол фотографию

– Видела! Сейчас, подождите… три дня назад!

– А говорили с ней?

– Конечно! Она спрашивала, можно ли войти в сам дом, но он сильно разрушен, аварийный, так что мы туда никого не пускаем, не положено.

– А ее пустили?

– Нет, что вы! Да вы сами посмотрите – что там делать? Ничего не осталось уже, там же техникум был много лет.

Женщина обтерла рот и принялась теребить сережку.

Мы с Крисом переглянулись.

И тут из двери Охотничьего замка вышел крупный темноволосый мужчина в несуразных гаррипоттеровских очках, галстуке и черном костюме. В местных декорациях – лохматые пыльные кусты, грубо сколоченный стол, пьяненькая тетя-сторож – он выглядел настолько неуместно, что Крис, кажется, даже хихикнул.

– Простите, вы не видели здесь вот эту девушку?

– О, да – видел! Такая красавица, редко встретишь, – киношным баритоном сказал мужчина, глядя на нас сверху вниз. – Мы с ней даже беседовали. Очень интересная особа.

– А вы не знаете, она где-то останавливалась? Или приехала и уехала?

– Не могу ничего вам сказать по этому вопросу, просто не в курсе.

Я повернулся к смотрительнице:

– И что: вы ее не пустили в дом, и она ушла?

– Ну да, – женщина опять схватилась за ухо. – Пойдете в башню?

– Да нет, – я взял Кристи за локоть, – мы уже вообще пойдем.

– Врет, зараза, – с досадой сказал Крис, едва мы вышли за калитку, – а что ей сделаешь?

Я кивнул.

– Знаешь, что? Может, нам действительно по Рогатке пройтись? Городок небольшой, наверняка ее хоть кто-то видел.

Следующий час мы провели на ярмарке, переходя от одного стола к другому и показывая всем мой утренний шедевр. Торговцы и покупатели только качали головами, и мы уже собирались сдаться, как я заметил, что несколько человек, только что собравшиеся возле горы арбузов в соседнем ряду, оживленно переговариваются. Я забрал у Кристи фото и подошел к ним. Полная женщина молча протянула руку и, только взглянув на снимок, оживленно заговорила:

– Это жиличка тети Наташи, точно вам говорю!

– А где тети Наташин дом?

– Там, от рогатки направо, возле больницы; только нет ее сейчас.

Подошел Кристи.

– А когда будет?

– Эээ… ну, наверное, в понедельник – она к дочке уехала на праздники. А зачем вам ее жиличка-то?

– Мой друг хочет на ней жениться, а предложение сделать не успел, понимаете? Так что скоро на свадьбе гулять будем!

Кругом загудели – кто одобрительно, кто сочувственно. Кристи еще минуту поговорил с местными о завтрашнем празднике, и мы поехали назад.

24. то есть выстроенного из кирпичей, изготовленных из смеси глины, навоза и соломы

25. обращение к тетке или крестной матери

26. просторечное название Воздвиженья, буквально – День Креста

27. Миниатюрный кирпичный замок-башня, выстроенный в тридцати метрах от дворца Манук-бея. На данный момент территории Охотничего замка и Дворца разделены

В местечке Ганчешты

Дядя Миша уже вернулся, и мы сели обедать – неторопливо, с кувшинами вина и компота и горой тарелок, заполненных самой разной едой. Тут, кажется по-другому и не умеют, во всяком случае, в выходные.

– Нану, а скажи, это правда, что под домом Манук-бея есть подземные ходы?

– Еще бы неправда! Вон сосед докопался до одного, устроил себе там погреб. Да не только он один, многие так делают.

– Сколько ж этих ходов тогда?

– Да кто их считал? Раньше приезжали из Кишинева, ходили, что-то искали, записывали, с приборами возились, а потом все заглохло.

– А люди что говорят?

– Да люди тебе наболтают – слушай побольше. Но вот дед мой рассказывал, что ходы эти идут прямо к Пруту28, потому Манук-беи здесь и построились – ходы эти были давно, просто про них помалкивали. А если говорили, то так – ребят пугать. А Манук-бей, домнул Эмануил, был большой человек – он, видно, знал все в точности, вот и выбрал это место для своего дома. Но когда его убили…

– Вроде же он сам умер?

– Да это так, для народа придумали – а на самом деле убили его. Турки эти, у которых он служил, и отравили. А врача подкупили, и он сказал, что домнул Эммануил от сердца, мол, скончался, когда в коляске сидел, а лошади сбесились и побежали.

– Ну а что с ходами? Кто-то то прошел по ним хоть сто метров?

– Не знаю я, Кристинел. Если бы я прошел – сказал бы. А кто-то, может, прошел – и ни полслова. Люди-то разные. Но когда я малой был, то, помню, мы все хотели по ним полазить, а не получалось – если найдешь как влезть, несколько метров пройдешь, и все, стена. Не знаю, может это не стена, а оползень – сколько землетрясений с тех пор было – и можно было бы прорыть проход и дальше двигаться, но тогда мы говорили, что это Каменные Ворота: кто знает волшебное слово, тому откроются, а без слова – хоть сто лопат сломай, не пройдешь. Ну, детьми были, что ты хочешь? А потом стало не до этого…

– Давай тогда за волшебное слово, дядя Миша! И ты, Марик, поднимай, что сидишь – стакан полный!

Не успели мы доесть и допить, как позвонила мама. Кристи выхватил у меня трубку, чтобы рявкнуть туда «здрасьтетьмаш» и торопливо скрылся в недрах дома. А я вышел на улицу, обреченно опустился на лавочку и принялся отвечать где я, с кем, как себя чувствую и почему так долго. Мама женщина проницательная, к тому же тысячу лет проработала в газете, так что прекрасно знала, что я уже давно мог быть в Москве

– Нет, ну все-таки что вы там делаете? – в десятый раз спросила она.

– Ищем мою невесту, – раздраженно брякнул я. И прикусил язык, внутренне съежившись. Сейчас начнется…

Но мама отреагировала совершенно неадекватно:

– А, ну тогда ладно. Смотри там, много не пей, особенно на ночь.

Гениально, подумал я. Буду пить с утра. И мы, наконец, распрощались.

Пока я беседовал с дорогой мамочкой, Кристи развлекался на всю катушку. У него удивительная способность превращать в полномасштабное развлечение абсолютно все на свете – уверен, он умудрится сделать шоу даже из собственных похорон. А сейчас, на деревенском ковре в комнате, которую отвела нам крестная, Кристи устроил презентационную доску нашего расследования. Материалы дела – фотографию Ляли и все остальное – он пришпилил швейными булавками прямо поверх красно-розовых пионов, вытканных на черном фоне.

– Итак, – начал он в лучших традициях начальников убойных отделов из телемыла, – что мы имеем на сегодняшний день: фотомонтаж – одна штука…

Я устроился на стуле у противоположной стены, но пионы очень отвлекали меня от того, что говорил Кристиан. Они были просто чудо в своем роде – последний раз я видел такие на крошечном коврике, покрывавшем стул смотрительницы читального зала университетской библиотеки. Мы с товарищем, голодные как волки, прорвались в почти уже закрытый буфет, купили заскорузлые пирожки с капустой, и они лежали у меня в сумке, источая потрясающий аромат. Но сессия была в разгаре, читалка уже закрывалась, а нам нужно было кровь из носу осилить до завтра

«Тартарена из Тараскона» и «Сердце-обличитель». А еще семинар по диалектологии, а у меня совершенно вылетело из головы, что нужно подготовить несколько словарных статей… стоп!

Словарных. Статей.

Я вгляделся в пионы.

Кристи заливался:

– … а также каляки-маляки на огрызке бумаги…

Точно! Этот огрызок вырван из словаря! Это какая-то энциклопедия – раз ери-яти, может быть, Брокгауза-Эфрона! И ведь там действительно написано про Хынчешты!

Я кинулся включать бук. Да, вот оно: «Ганчешты, местечко в Кишиневском уезде Бессарабской губернии, при речке Котельнике и в 30 верстах к юго-западу от Кишинева». Когылник речка называется, мысленно поправил я, – ну да ничего.

– Офигеть! Ты молодец! – Крис уже дышал мне в шею.

Когда я снова взглянул на ковер, перед которым теперь никто не маячил, в животе у меня будто что-то распустилось. Цветок познания, с содроганием вспомнил я свой сон. Но как бы там ни было, под этим углом зрения и на таком расстоянии увеличенная копия отлично читалась: на полях энциклопедии сто лет тому назад некто набросал координаты: 46°36'33" 28°71'37"

Я чувствовал себя как гончая, почуявшая след, даже задыхался. Так, проверим: Хынчешты расположены между 46°49'33" северной широты 28°35'37" восточной долготы и 46°82'58'' северной широты 28°59'36'' восточной долготы. Значит, это прямо здесь! Только где – здесь?!

– Давай двигай в Гугль-карты, – сдавленно проговорил Кристи.

Однако во всем Интернете не нашлось того, что нам было нужно.

– Ну что ж, – постановил мой друг, – когда не работают современные методы, приходит время традиционных.

С этими словами он приколол к пионам листок с переписанными от руки координатами.

– Знаешь, что? Не может же не быть во всем городе ни одного компаса и всей этой лабуды, которая еще нужна? И пока что не очень поздно. Сейчас…

Мы катили на другой конец городка, в дом за горой, где жил друг дяди Миши, который в прошлом веке был моряком подводного флота несуществующего уже государства. Я мало верил в то, что у нас что-нибудь получится, но нужно было хотя бы попробовать. Если уж ничего не выйдет, вернемся в Кишинев и найдем там какого-нибудь спеца.

– Слушай, а ты знаешь, как этим все пользоваться? – спросил Крис, стараясь объехать десяток разномастных собак, выскочивших прямо под колеса.

Вот всегда так – не успеешь подумать, а он уже говорит.

– Нет. Но разберемся, наверное?

– Да что-то я не совсем…эт самое… ладно, посмотрим.

Моряк дядя Володя (ну что поделаешь, не принято здесь называть старших по имени-отчеству, не прижилось русскоязычное обращение: так и ходят все дядями и тетями) пришел в восторг, когда узнал, что без его помощи никак не обойтись, и сразу согласился идти хоть на край света:

– А то застоялся я, хлопцы, сил моих больше нет! Только не утром, ладно? Утром бабка моя в церковь потащит – неохота с ней заедаться.

– Какой разговор, – успокоил его Кристи. – Мы тоже в церковь пойдем, праздник же, понятное дело. А потом заберем вас, хорошо?

– Конечно!!!

Еще минута, и дядя Володя пустится в пляс, решил я, так что пора убираться. Но может, мы могли бы попробовать выяснить все прямо сейчас?

– Да что ты, сынок, – принялся вразумлять меня дядя Володя, – солнца уже нет, пока туда-сюда – будет совсем темно. Ну, сломаешь шею, и что? Тут же ямы кругом, провалы, оползни! Завтра спокойно разберемся, имей терпение!

Спокойно…хорошо ему говорить. Но я понимал, что наш новый знакомый прав, и ничего не остается, как ждать утра.

– Не кисни, – Кристи схватил меня за шею и как следует потряс. – Все будет тип-топ. Поехали допивать, а то дядя Миша обидится.

28 Река, разделяющая Румынию и Молдавию, протекает и по территории Украины; исток в Карпатах

Ziua Crucii

Утро выдалось холодное и пасмурное, но ближе к десяти часам от туч не осталось и следа, и когда мы подъехали из церкви, где за святой водой выстроилась очередь ярких платьев и легких платков, и обстановка, и погода были очень даже праздничными. На нас поглядывали с интересом – новые лица, и я чувствовал себя как уж на сковородке, поэтому поспешил за свечками, а потом встал так, чтобы на меня хоть немного поменьше глазели. Свечи были мягкие и никак не хотели держаться в подсвечнике. Пока я с ними возился, за спиной у меня началось движение, а потом все пространство под куполом заполнили ангельские голоса. К горлу подступил ком, я обернулся – женщины разных возрастов, в нелепых праздничных платьях и несуразных платках, в стоптанных или слишком новых, копеечных, туфлях, пели, сжимая в корявых, изработанных руках листочки с написанным от руки текстом. Меня охватило сложное чувство – тоска, возмущение, скорбь и что-то еще. Любовь, наверное, саркастически подсказал подлый голосок.

Я немедленно закашлялся и стал пробираться к выходу в облаке ладана, дешевых духов и пота навстречу свежему осеннему воздуху с запахом базилика. Люди сторонились, давая мне дорогу, я старался ничего не опрокинуть и не наступить никому на ноги, как вдруг, подняв голову, увидел в дверях бородатого мужика из поезда – того самого, о котором Станчу ничего так и не смог рассказать.

Я рванулся вперед, кого-то толкнул, вокруг зашикали, задвигались, и как будто нарочно закрыли от меня проход, который еще секунду назад выглядел очень перспективной финишной прямой: когда я выскочил, наконец, на площадку перед храмом, бородатого и след простыл. Он явно узнал меня, в этом не было никакого сомнения. Что же он тут делает, гад?!

Кристи стоял в небольшой толпе, рядом с крестными – все оживленно разговаривали, вмешаться было совершенно невозможно, но он перехватил мой взгляд и сразу отошел в сторону.

Перескакивая с пятого на десятое, я рассказал ему про странного типа из поезда. Кристи присвистнул. Потом засунул руки в карманы и сказал:

– Знаешь, не пори горячку. Что толку гоняться за ним, и где, главное, его искать? Давай заберем сейчас дядю Володю, и попробуем найти то место. Может, все и выяснится; а там уже как фишка ляжет. Согласен? Я кивнул.

Эпопея с компасом закончилась очень быстро и буднично – координаты привели нас назад к усадьбе Манука. Кристи заметно расстроился. Мы договорились, что он отвезет моряка домой, а я еще поброжу вокруг дворца.

Спустившись в парк к ограждению, выставленному вместо разрушенной крепостной стены, я нос к носу столкнулся со вчерашним профессором. Он явно был не настроен на разговор, едва кивнул и торопливо скрылся за поворотом. Интересно, откуда он вывернулся? Тут вроде и прохода-то нет никакого. Видимо, где-то впереди дыра в заборе, как это всегда бывает, решил я и пошел искать народную тропу. Она была совсем недалеко и обрывалась прямо у забора. Странно, подумал я: дорожка, которая никуда не ведет. И тут на меня выскочил лысый старик с увесистой палкой. Ага, ясно: до забора, чтоб поглазеть на усадьбу, можно, а дальше нельзя.

– Хорошо, хорошо, уже ухожу, – успокоил я воинственного дедка.

Однако когда я отошел на безопасное расстояние, в глаза мне бросилось кое-что еще: тропинка все-таки не прерывалсь, хоть и была еле заметна, и перед разрушенным фонтаном раздваивалась – часть убегала ко входу в бывший техникум, а другая шла к Охотничьему замку.

Я решил снова расспросить сторожиху.

Ничего нового женщина не добавила – было заметно, что она лжет, только вот вытрясти правду вряд ли удастся… Ладно, сменим тему:

– Скажите, а кто этот человек, который был здесь в прошлый раз?

– О, это домнул Крачун, из университета, – заметно обрадовалась смотрительница: слава богу, удалось отвертеться от неприятного разговора. – Он часто приезжает, пишет какую-то книгу – диссертацию, – она тщательно выговорила непривычное слово, – хороший человек!

Значит, подкидывает на хлеб и пятьдесят граммов.

– А из какого он университета – государственного?

– Ну конечно, из самого центрального! – женщина прижала руку к груди. – Он сейчас поехал в город, но сказал, что на днях вернется. Если еще будете здесь, сможете с ним поговорить!

– Спасибо вам.

Смотрительница торопливо опустила за мной щеколду калитки.

Теперь понятно – хороший человек торопился на автостанцию. А по территории дворца ходить можно только тем, кто из центрального университета. Молодцы.

Дожидаясь Кристи, я раздумывал: завтра понедельник, ему на работу, мне, собственно, тоже, но это вопрос решаемый. Если пообещать шефу что-то интересное для рубрики travels или history, он согласится отпустить меня еще на пару-тройку дней, а там и до выходных недалеко. А разгадка всей этой истории наверняка где-то рядом, и бородатый гад из поезда недаром тут ошивается. Надо бы посидеть в тишине и подумать, как быть дальше, а Крис пусть возвращается домой, там от него будет больше толку. К тому же, он сможет помочь, если мне понадобится какая-нибудь информация – ее проще добыть в непосредственной близости от архивов, музейных запасников и всего прочего. А здесь, как я понял, ничего такого нет со времен перестройки.

Когда Крис лихо подкатил ко мне, я все это ему изложил. И он не стал спорить.

У дома крестных толклась стайка ребятишек. Дядя Миша неторопливо рассказывал им что-то. Не успел Крис выйти из машины, как к нему подскочил рыжий мальчишка:

– Бадя29 Кристи, почему не зашел к нам?! Тогда, в четверг, ты обещал, мы тебя ждали-ждали…

Мой друг заметно смутился. Он потрепал ребенка по макушке – погоди, дружок, – и обернулся ко мне:

– Слушай, не смотри на меня так. Я собирался тебе сказать, но как-то к слову не пришлось. Понимаешь, у нас же поставщики на юге, ну я и заехал сюда по пути домой… ничего такого, просто хотел посмотреть на дворец – думал, может, что-то изменилось. Я же здесь два года не был. И у меня, блин, никак не выходило из головы – что такая девушка, как твоя красавица, может делать в этих краях.

Я не знал, куда девать глаза.

– Марик, не идиотничай. Я не заходил никуда, даже к крестной. Просто спустился по дороге мимо замка – хотел глянуть на него, и сразу выехал на трассу. А там, в парке, были пацаны – это соседкин сын – ну я и остановился с ним поболтать. Две минуты, вот и все. Я собирался сказать тебе… – Крис и сам понял, что пошел по второму круг, махнул рукой, отошел к мальчишкам и стал преувеличенно весело с ними общаться.

Вот это номер, стучало у меня в голове, вот так номер…

29. Традиционное обращение к старшему по возрасту мужчине или брату

Камень для египтян

Через час Крис проворчал в мобильный: все в порядке, новостей никаких нет. Я набрал шефа, сказал, что мне очень нужно остаться в Молдове еще на неделю, но за это обещаю сделать вместо одной статьи две, причем вторую про готов – темка актуальная, вы не пожалеете, алексейдмитрич. Шеф неожиданно легко согласился, и я понял, что нашим рекламщикам придется теперь попотеть ради договоров с «вампирскими» клубами и ресторанами.

Вечер я провел так, как мне нравилось – один и в полной тишине. Даже мама не звонила.

Честно говоря, больше всего мне хотелось бросить это гиблое дело и оказаться поближе к Ляле. Единственное, что меня удерживало – привычка доверять интуиции: еще ни разу в жизни она меня не подводила. Я должен докопаться до сути того, что произошло здесь три дня назад, потому что это изменит все, всю мою жизнь…Я не мог бы объяснить, что чувствую: в мыслях у меня был полнейший хаос, и чем старательнее я пытался его упорядочить, тем больше все запутывалось. В итоге от избытка невнятных эмоций у меня стали шевелиться волосы, и чтобы успокоиться, я решил заняться чем-то реальным и понятным. Например, поработать над статьями для любимого журнала. Придется перелопатить массу материала, а времени не слишком много… черт меня дернул за язык. Хорошо еще, что темы смежные. Начну, пожалуй, с готов – для разминки.

«Готы, скорее всего, были потомками гетов, снявшихся со своих мест30 еще в I веке до н.э. и ушедших далеко на север, а в начале II века н. э. вернувшихся к границам Гетии, вобравших в себя гетов и даков, вытесненных Траяном. Знаменитый готский историк V века Иордан не сомневался в гетском происхождении готов31».

Хорошо, это понятно, а где же были границы Гетии? А, вот: «Готы были изгнаны за Дунай, однако Аврелиану пришлось оставить готам задунайскую Дакию (270). Тогда же произошло разделение готов на две группы: вестготов (на территории современной Молдавии и румынской Молдовы) и остготов (северное Причерноморье восточнее Днестра). В 4 веке среди готов стало распространяться христианство в его арианской форме32». Н-да, курс истории религии я, честно сказать, прогулял почти целиком…Но кое-что все таки помнил: арианство было самой древней ересью, а его последователи, кажется, не признавали святой Троицы. Это довольно легко объяснить, если вспомнить, что геты и даки (а теперь выходит, что и готы) верили в Залмоксиса, своего единственного бога: сразу перескочить от этого к идее Троицы и впрямь нелегко – хоть ты варвар, хоть пользователь Интернета. Послышался волчий вой. Здорово, подумал я, крыша едет со стабильной скоростью, несмотря на пилюли, которые прописал Алекс.

Пожалуй, пора почитать что-нибудь более жизнеутверждающее.

Так, раскоп. Гордые даки, которые мерещатся на каждом углу всем, кто хоть раз читал историю румын. Но самое главное – пресловутое золото. Посмотрим…

«Дакийский предводитель в последние дни правления будто бы остановил течение реки, закопал на ее дне свой клад, а затем вернул реку в первоначальное русло. Однако за время своего правления Траян вывез из Дакии 165 тонн золота и 331 тонну серебра. Были ли эти драгоценности из сокровищницы Децебала? Неизвестно. Кстати, самый крупный клад (300 килограммов золота) был обнаружен здесь еще в XVI веке33».

Значит, не все вывезли древние римляне? Выходит, что так. И Ляля, между прочим, со мной бы согласилась.

Мысли о ней выбили меня из исследовательской колеи. Я опять принялся себя жалеть, и думать, что было бы, если бы… Но тут вой повторился снова. Теперь мне уже точно не показалось – это, наверное, придуривается кто-то. Хотя, конечно, Кодры совсем недалеко… и все равно невозможно представить, чтобы рядом с городом бродили волки.

Кстати, я же хотел разобраться с картой! Насколько это реально, чтобы подземные галереи шли от дворца Манук-бея к самому Пруту? По карте выходило, что до реки километров тридцать с небольшим – и учитывая, что на свете существуют египетские пирамиды, это не так уж и много: если кто-то припер горы камня в пустыню, да еще и сложил их так, что они за тысячи лет не развалились, почему кто-нибудь другой не мог прорыть подземные ходы в несколько десятков километров?

Ага, а вырытый камень продать египтянам, – завелся проклятый голосишко.

Я прицыкнул на него, закрыл глаза и откинулся на спинку дивана. Цифры, гипотезы, выкладки хаотично роились в голове… я вдруг понял, что смертельно устал за эти дни. Все, спать.

Ночью меня донимал огромный волк с пушистыми ресницами, обрамлявшими голубые человеческие глаза. Он все знал про меня, абсолютно все…В четыре часа, не выдержав его пристального взгляда, я проснулся.

30. Имеются в виду поселения на территории нынешней Молдовы

31. Виктор Феллер, Германская Одиссея, http://vf.narod.ru/

32. Энциклопедия Кругосвет

33. trud.ru

Коллега Прометей

Иногда мне кажется, что бессонница – это очень даже выгодно. Просыпаешься и делай себе что хочешь: никто не мешает, под ногами не путается. Тем более, я же не шпалоукладчик, моя работа никого не потревожит. Только вот четыре часа – самое мерзкое время суток. Тихо как в гробу, ни ветерка, и чувствуешь себя в пятом измерении, отъединенным от всего человечества сгустком тоски, который обречен страдать весь свой срок, триста шестьдесят пять дней в году, с четырех до шести утра – а потом до ночи ходить с чумной головой… Наверное, даже бедолага Прометей не согласился бы со мной поменяться.И самое обидное, что от снотворного тоже толку мало – конечно, просыпаешься все-таки в четыре, а не в два, зато в сны пролезает все то, что тревожило тебя днем. Сегодня вот волк пробрался, чтоб ему провалиться.

Только и остается – поглубже вдохнуть и садиться за работу. Неизвестно, что меня сегодня ждет, а как минимум один материал нужно отдать хотя бы в среду.

И я с головой ушел в свою будущую статью.

Временный дом доамны Леоноры

После завтрака я пошел искать Наталью – женщину, у которой остановилась Ляля. Та оказалась дома, явно только что приехала, и отнеслась ко мне без капли доверия. Если бы со мной не было тети Дуси, женщина, пожалуй, вообще бы выставила меня за ворота. Но я пустил в ход все известные мне дипломатические приемы, давил на жалось, льстил и упрашивал, а под конец предложил поехать в город и убедиться, что девушка, которую я мог бы назвать своей невестой, лежит ни живая ни мертвая. И конечно, я хочу знать, что с ней случилось. В конце концов женщина позволила мне взглянуть на вещи «доамны34 Леоноры», но ни на секунду не спускала с меня глаз и ни на шаг не отходила. Я чувствовал себя отвратительно – как и любой на моем месте, кому пришлось бы копаться в чужих вещах, да еще под бдительным присмотром чужого человека. Но я и думать забыл об этом, когда во внутреннем кармане рюкзака обнаружился органайзер. Последняя треть его листов была намертво приклеена друг к другу и к обложке – нехитрый, но вполне сносный тайник. Я лихорадочно соображал, как заполучить блокнот. Наконец меня осенило:

– Вы позволите просмотреть его? Я не буду вам мешать, сяду на скамейке во дворе, – похоже, мне все-таки удалось справиться с голосом.

– Ладно. Только листы не рвите и ничего не пишите! Я буду на кухне, – пробурчала женщина.

Проследив за ее взглядом, я понял, что обзор из кухни просто отличный. Ну ничего, как-нибудь выкручусь…

– Ладно, я тоже пойду, – сказала тетя Дуся.

– Конечно! Спасибо вам, я быстро. Скоро вернусь.

Я искал, прежде всего, номера телефонов с местными кодами, и хотел знать, что было на той странице, где записи заканчивались. Все остальное, наверное, не имело решающего значения – к тому же, я не терял надежды получить органайзер навынос: если что, свожу эту железную Наталью в КИшинев, чтобы она увидела Лялю своими глазами. Наверняка сердце у нее дрогнет. И к тому же, она попросту обязана отдать вещи Кларе, так что не стоит терять на это времени.

Другое дело – тайник. Напустив на себя максимально умный вид и неторопливо перелистывая страницы, я мысленно перебирал содержимое своих карманов. Деньги, права… Точно! Ручка-кинжал! Она меня забавляла, и я везде таскал ее с собой. Да здравствует товарищ Станчу!

Я аккуратно выудил ручку, поддел стопку склеенных листов, и они с треском отошли от обложки.

Хозяйка, которая резала что-то прямо у кухонного окна, впилась в меня взглядом, но не разглядев ничего подозрительного, успокоилась. В тайнике оказалась во много раз сложенная бумага вроде папиросной. Стараясь не делать лишних движений, я потихоньку вытащил ее и спрятал в рукав.

Почти весь обратный путь я пробежал.

34. Общепринятое обращение к женщине

Топографическая поэма

Даже одного взгляда на карту, нарисованную на тончайшем листе, было достаточно, чтобы понять, что на ней изображена система переходов. Что же это – дороги? Подземелья? Прошло некоторое время прежде чем мне удалось разобраться, сориентироваться и понять, что все пути – какие бы они ни были, наземные или подземные, – проходят через реку. По ее ширине они обозначались точечным пунктиром. В двух местах, расположенных на максимальном расстоянии друг от друга, дороги пересекались. В нижнем углу точка пересечения была обозначена значком, напоминающим глаз, а в верхнем – стрелкой.

Карта выглядела очень, очень старой – темная от времени, покрытая темно-коричневыми пятнами, с обожженным углом. Легенду прочесть мне не удалось – на ее месте зияла дыра, края которой явно были обработаны каким-то раствором.

Хорошо, предположим, карта – именно то, ради чего Ляля поехала поездом. И, допустим, место, куда она так стремилась, тоже здесь. И да – я готов согласиться, что даки прятали здесь золото: легенда же говорит, что оно под водой. Но тогда должны быть пути, которые к нему ведут, и выходы на поверхность, если эти пути под землей (что было бы очень даже логично). Только вот как все это отыскать? Где это таинственное место?

Река?

Точно, она может помочь – если предположить, что на карте Прут. Нужно наложить старую карту на современнную и посмотреть что получится; правда, современную придется ваять самостоятельно, чтобы не напутать с масштабом. Ну ничего – даром, что ли, я убил лучшие годы своей жизни в учебных заведениях?

Когда уже стало казаться, что мои мозги вот-вот вскипят, я, наконец, смог сделать окончательный вывод: место, обозначенное стрелкой, находится здесь, в городке. В крайнем случае, совсем рядом с ним. А чтобы сказать наверняка, нужны очень точные приборы и самое главное – человек, который сможет ими воспользоваться.

Я сфотографировал старую карту и по электронке отправил Станчу, в стомиллионный раз пожелав здоровья тому, кто изобрел мобильный Интернет. Снимок был прикреплен к самому трогательному письму, которое я только смог сочинить. Подожду, решил я, пусть его любопытство замучает, а потом объясню все по телефону.

Буквально через пятнадцать минут начпресс позвонил сам.

– Марк, дорогой, где ты это откопал?

– У меня свои источники, Василь Петрович, и вы же знаете, что выдавать их – не принято, – отшутился я.

– Ладно, я тебя все равно запытаю, – добродушно загудел Станчу. – А она что, настоящая?

– Нет, конечно, ну, то есть, да – пацаны местные нарисовали, исследуют округу. Но я же тут в гостях, надо ж чем-то отблагодарить, а для вас это раз плюнуть, вы же все можете. Выручите, а? Они просят определить точные координаты места, обозначенного стрелкой. А река – это Прут.

– Вот делать мне больше нечего…- заворчал Станчу. – Ладно, сейчас передам в топографический.

– Я ваш должник, Василь Петрович, – проворковал я.

– А то как же! Да не забудь еще сообразить привет для ребят, которые будут с твоей картой возиться, – и он отключился.

Взглянув в мутное зеркало, прислоненное к переплету оконной рамы, я увидел, что уши и щеки у меня горят. Да и вообще, честно говоря, видок безумный. Хорошо хоть, не надо никому отчитываться, в чем дело.

И еще хорошо, что Алекс выручил меня с этим рецептом: я вспомнил свои чудовищные то ли видения, то ли галлюцинации и поморщился.

Неприятно чувствовать себя маньяком.

И тут, на мое счастье, тетя Дуся позвала обедать.

Радиоточка на кухне разливалась церковным многоголосьем, дядя Миша со степенным видом сидел во главе стола. Увидев меня, он тут же взялся за пробку графина.

– Михаил Гаврилович, мне еще работать, – запротестовал я.

– Ничего, поработаешь, я же работаю – и ничего! А что, говорят, ты к Наташке Бойке ходил?

– Ага.

– Ну не хочешь объяснять, зачем, я и не спрашиваю, только чтоб ты знал: у нее племянник – ворюга! Так что ты держись от него подальше. Он хоть и молодой, а пропал уже совсем! Говорят, что и наркоманит – и живет прямо там, с ней вместе, между прочим! Во втором полдоме, там, где бабка ихняя лежит.

– А что он ворует? – я не выдержал, улыбнулся: роль обличителя мало подходила дяде Мише.

– Все что под руку попадется! То счетчик открутит, то кабель смотает, то вот крышку люка канализационного снял. А вчера возле церкви Валя медичка рассказывала, как он к ней приходил – наркотики кончились, наверное. И принес шкатулку с драгоценностями. А там был старинный браслет на пряжке, с красными камнями. Настоящими, а не стекляшками какими-нибудь! Вот и думай, где он его мог взять?

…Узкое запястье, и на нем – массивный антикварный браслет со светлыми, почти розовыми, рубинами, в которых от каждого толчка поезда вспыхивают неожиданно темные, кровавые всполохи…теперь понятно, почему эта Наталья такая железная – прикрывает племянничка.

За воротами кто-то кричал – звал хозяина. Дядя Миша вышел.

– Вот я все тут поставлю, Марик, и вы с Михаилом Гавриловичем обязательно поужинайте. А если он у соседа застрянет, так ты сам покушай, хорошо? – хлопотала тетя Дуся. – Потому что я поздно вернусь, а не пойти не могу – обещала давным-давно, не знала же, что гости будут… Не очень-то хорошая я хозяйка, да? Плохо тебя принимаю…

– Да бог с вами, тетя Дуся…

– Да, плохо, – решительно сказала она. – Так что еще один грех на мне, а ведь понедельник только. Ну что делать? Такая жизнь. Будет суббота, исповедуемся, помолимся, и снова начнем. Так ведь? Если виноват, должен мучиться – а как же еще?

– Ну, не мучиться, – мне было неловко.

– Нет, так нельзя. Вот, например, которые говорят, чтобы стариков и больных усыплять – они что себе думают? Человек, он же должен по порядку умирать, правда? Наделал дел – лежи, болей, плачь, кричи, пока не раскаешься, пока не смиришься. А когда Бог решит, что хватит с тебя, тогда он тебя и заберет. Он решит! А не мы.

– То есть мы совсем ничего решать не должны?

– Нет, ничего. Только одно решать – делать или не делать. А если уж сделал – пожалуйста, получи!

– А если просто подумал?

– Ну, тут, я считаю, все от человека зависит. Одни, например, больше в бога верят, другие – меньше, третьи совсем коммунисты, а вот соседкина дочка вообще за турка вышла.

– Это плохо?

– Да нет, почему – просто у каждого своя вера. Соседка вот говорит, что туркам сколько хочешь можно плохое думать – по религии можно. А нам – вроде как нельзя. Но еще больше нельзя забывать свое место. Смириться надо: какие мы есть, такие и есть. Грешим, что поделаешь. Вот и бывает, что думаем плохое.

– А вот если подумать «чтоб ты пропал»? Или вслух сказать – смерти кому-то пожелать? А он возьмет и умрет…

– Ну и что? Ты тут при чем? Если он сам умер – так это его бог прибрал, если убил кто-то – тот и виноват, а твое дело маленькое – исповедуйся батюшке, он задаст пятьдесят поклонов, десять «Отче наш»; еще свечку поставь потолще – и забудешь к понедельнику. В общем, Марик, пойду я, хорошо? Не обижаешься?

Я едва смог помотать головой. Только понедельник, а на мне уже столько грехов: я сотворил себе кумира по образу и подобию тети Дусю, да еще и по самые уши завяз в болоте самой черной на свете зависти. А если бы старина Фрейд услышал то, что тетя Дуся говорила-вообще удавился бы, несчастный.

Цирк имени Залмоксиса

Вернувшись к себе, я прочел ответ Станчу. В письме были уже знакомые мне цифры: 46°36'33" 28°71'37"

Да что ж такое, куда ни кинь – всюду клин, как говорит моя бабушка. Я раскашлялся от злости, а потом, с отвращением глотнув застывшего кофе, стал собираться: камера, фонарик, несколько листов бумаги, скотч. Что еще? Да ничего – диктофон, хоть и паршивенький, есть и в мобильном, ноут тащить – нет смысла. Веревки бы моток на всякий случай… мало ли что. Ладно, веревку куплю по дороге, а еще бутылку воды – тоже на всякий случай. И, значит, придется брать сумку. Так, вроде все. Нож, спички – то есть батарейки, – и физкультпривет юным следопытам.

Цирк – я поглядел на себя в мутное зеркало, – просто цирк.

Надо было дождаться темноты, и я, чтобы не терять времени, позвонил Алексу: утром, решив отдохнуть от теорий, навороченных вокруг раскопа в Рудь, я взялся читать про летаргию. И у меня созрел медицинский вопрос, ответить на который мог только профессионал.

Хорошо что Алекс был свободен: подкинул телефон «узких спецов», и замолвил им словечко за меня, так что через пятнадцать минут я уже разговаривал с местным светилом в области психиатрии.

– Конечно, могло быть и такое, – легко согласился он, – ее могло напугать и что-нибудь незначительное: выскочила собака неожиданно, и бах! – спровоцировала приступ.

– А вы могли бы в двух словах объяснить, какой механизм у этого «бах»?

– Парасимпатическая нервная система. Все дело в ней. В момент стресса именно она отвечает за то, чтобы человек мог успокоиться. Известны даже случаи – хотя, конечно, их не так много, – когда под действием гормонов, которые вырабатываются этой системой, человек умирает. То есть умирая от ужаса, он, грубо говоря, успокаивается навсегда.

– Но почему же все подряд не засыпают на каждом шагу? Стрессов-то, слава богу, хватает.

– Гены. Надо расспросить родственницу: если, допустим, у них в семье проблемы такого плана повторяются из поколения в поколение, то вот вам и объяснение. Хотя, конечно, опасность все-таки должна быть очень серьезная – если рассуждать в общем, – даже если наследственность оставляет желать. Но как я вам и сказал, теоретически можно предположить такую ситуацию: женщина уже находилась в состоянии стресса – неважно, какого рода,

– плюс генетическая предрасположенность, а фактор внезапности – та же собака – послужил спусковым крючком. Вы меня понимаете?

– Да, я все понял, Игорь Анатольевич, Понял, спасибо.

Из кухни донесся бодрый радиосигнал. Четыре. Нервы натянуты до предела, но еще слишком рано. Почитаю-ка что-нибудь завлекательное – да вот хоть про этого готичного Залмоксиса. Что он за птица такая: все про него так важно рассуждают, а я впервые услышал пять дней назад?

К моему стыду, про него, оказывается, писал еще Геродот:

«Я узнал от эллинов, проживающих в Геллеспонте и в Понте35, что этот Залмоксис, будучи обычным человеком, якобы жил в рабстве на Самосе у Пифагора, сына Мнесарха. Заслужив свободу, он нажил большое состояние и вернулся на родину. Фраки жили в страшной бедности и были необразованны. Залмоксис, знакомый с ионийским жизненным укладом и более утонченными нравами, чем во Фракии, к тому же проживший среди эллинов и, главное, рядом с самым мудрым человеком Эллады – Пифагором, решил построить особый дом, в котором он принимал и устраивал пиры для самых замечательных сограждан. Во время пиршеств он учил, что ни он, ни его гости, ни их потомки в будущем не умрут, а лишь переселяться в иное место, где, живя вечно, обретут все блага. Пока Залмоксис принимал гостей и увещевал их таким образом, он строил себе жилище под землей. Когда обитель была готова, Залмоксис исчез, спустившись в свои подземные покои, где и пробыл три года. Фраки очень сожалели о его исчезновении и оплакивали как мертвого. На четвертый год он появился среди сограждан, тем самым заставив их поверить в свое учение. Так рассказывают эту историю эллины. Я сам не подвергаю се сомнению, но и не верю полностью. Думаю, что этот Залмоксис жил задолго до Пифагора. Был ли он простым человеком или в самом деле богом готов – не ведаю, с тем и оставляю его в покое36».

В Сети нашлись энтузиасты, и сегодня верящие, что Залмоксис ждет их не дождется. Только вот для того, объясняли они, чтобы наверняка присоединиться к нему, нужно не расслабляться даже в самый последний свой миг, не пасовать перед смертью, а мысленно кричать, зовя бога по имени. Однако и это только полдела – мало того, что Залмоксис обитает под землей (а значит, лезть туда следует заживо), так еще и никто не знает, как точно его зовут. Потому что Залмоксис – лишь мирской псевдоним, а вот настоящее, сакральное имя ведомо только посвященным.

Что ж, история не новая – в конце концов, христиане тоже не в курсе, как звучит имя их бога, и вряд ли уже узнают когда-нибудь: прочитать тетраграмматон, имя Бога, записанное исчезнувшим языком, невозможно, так что Яхве, Господь, Иегова – тоже лишь псевдонимы. Что толку повторять их? Разве кто-нибудь захочет говорить с тобой, если ты называешь его чужим именем? Я побродил по форуму сообщества и сделал вывод, о там сражались два лагеря – одни усердно напускали туману, делая вид, что они и есть посвященные, а другие издевались над оппонентами – нещадно, нецензурно и несмешно. Растрогал меня только один комментарий – некоего Goth’а, новичка, который написал: ребята, не ссорьтесь – чтобы жить вечно, Залмо вам вовсе не нужен! Гораздо проще стать вампирами – они бессмертные. Тут на беднягу Гота накинулись и посвященные, и все остальные, и мне стало его жалко чуть не до слез. Человек хотел как лучше, а эти…

Спохватившись, я глянул на часы, повесил на плечо сумку и отправился за веревкой. Пока куплю, пока дойду – наверняка стемнеет.

35. По берегам пролива Дарданеллы

36. Элиаде Мирча. От Залмоксиса до Чингиз-хана

На самом дне колодца

Я помнил бегающие глаза смотрительницы Охотничьего домика: за несколько купюр она наверняка пропустила Лялю за забор дворца. А вот дождалась ли назад – не факт.

Координаты тоже указывали на замок Манука. Конечно, полной уверенности быть не может, для этого нужны и цифры, и приборы поточнее, но отступать я не собирался: как только достаточно стемнело, пробрался через дыру в заборе и влез в окно дома.

Внутри было гулко, грязно и пахло пылью. Если задержать дыхание, слышно было, как падают на деревянный пол частички штукатурки. Я не хотел включать фонарь, помня про дедка с дубиной, но нужно было сориентироваться, так что я нащупал в сумке бумагу и скотч и заклеил стекло фонаря. Теперь он светил едва-едва, зато снаружи почти наверняка не было заметно, что в доме кто-то есть.

Почти час ушел на то, чтобы сантиметр за сантиметром обследовать пол, но ни люка, и никакого даже намека на него нигде не оказалось. Что же делать? Я вылез в окно и двинулся вдоль стены – на этот раз вовсе без света, ведь он выдал бы меня с головой. Не успел я пройти и десяти шагов, как мир перевернулся.

Видимо, я лежал на дне колодца. Наверное, он был закидан ветками, землей или чем-то еще, поэтому я его и не заметил, да и что можно увидеть в кромешной темноте? И ведь кто только не говорил мне про провалы в самых неожиданных местах – один такой как-то раз появился даже перед входом в местный универмаг! И моряк дядя Володя тоже предупреждал… я идиот.

Болело буквально все – все, что есть у человека. О господи. Наверное, для начала нужно выяснить, что именно я сломал?

Оказалось – ничего. Только треснулся как следует – хорошо еще, что на дне ничего не было, никаких острых камнней или битого стекла. Похоже даже что я вообще свалился на кучу листьев – просто повезло!

Но как здесь тихо… точно говорят – будто в гробу. И запах похожий.

Отклеив самый краешек бумажной заслонки, я осторожно повел лучом вокруг себя. Корни, куски известняка, здоровенный лаз слева от меня – и очень высоко крошечная тусклая звездочка. Я не мог определить расстояние до края колодца, однако не рискнул полностью раскрыть фонарь: раз удалось не искалечиться, будет глупо звать на помощь прямо сейчас. Вода у меня есть; если придется, буду кричать. В общем – выберусь как-нибудь. К тому же, этот лаз ведет ведь куда-то – может, туда-то мне и нужно.

Войти в него во весь рост невозможно – попробую двигаться на четвереньках. А у входа оставлю веревку: если что, вернусь по ней. Надо только снять скотч с фонаря.

Лаз оказался не слишком длинным и привел меня в галерею – высокою, просторную – по ней мог бы проехать автомобиль. Здесь запах усилился и изменился – стал каким-то угрожающим.

Я посветил по сторонам.

Справа в нескольких шагах- тупик. Похоже, галерея никуда не ведет («если даже найдешь как влезть, несколько метров пройдешь, и все, стена» – пронеслось у меня в голове). Однако слева я разглядел нишу, а в ней – какое-то сооружение.

Батарейки садились. Я опустился на землю прямо там, где стоял, и стал их менять. Это заняло довольно много времени. К тому же, я сглупил: включив фонарик снова, механически направил его себе в лицо – посмотреть, хорошо ли светит. И временно ослеп. Пришлось стоять с закрытыми глазами и ждать, пока под веками перестанут бесноваться фиолетово-изумрудные сполохи. В конце концов я двинулся вперед, вглядываясь в нишу, в смутные очертания сооружения, похожего на строительные леса.

Дойдя до них, я направил луч прямо.

И не смог даже закричать.

На грубо сколоченных многоэтажных нарах лежали безголовые скелеты в остатках одежды.

Когда дыхание вернулось, меня, как обычно, начало тошнить – еще бы! От ужаса я вообще забыл, зачем пришел сюда, осталась только одна мысль – кто и главное зачем устроил это чудовищное общежитие? Что это – военная тюрьма? Говорят, дакские воины были такими свирепыми, что на них нельзя было надеть оковы – поэтому римляне держали их без кандалов, но в подземных казематах… Стоп-стоп: одежда на этих скелетах вполне современная, да и выглядят они вовсе не так, как те, из раскопов, которым тысячи лет.

Я все-таки не удержался, и меня вывернуло наизнанку.

Ладно, ничего, никто же не видит.

Нужно побыстрее поворачиваться и скорее выбираться отсюда – я стал делать кадр за кадром, потом повесил камеру на плечо и осветил фонарем противоположную стену.

Там тоже была ниша, хоть и не такая глубокая. В ее стене торчали шесть копий – их острия смотрели прямо на меня. Я еще раз нажал кнопку спуска.

Вспышка осветила нишу, и стало видно, что в ее боковой стене есть дверь – металлическая китайская дверь-сэндвич. Двести баксов, с панорамным глазком – мамины соседи такую поставили. Я осторожно нажал на ручку. Закрыто на ключ.

Что ж, пора, нужно привести людей. Один я тут не разгребу, да и не мое это дело. И мобильный не ловит – видимо, слишком глубоко. Ну ничего – буду двигаться к лазу, потом к колодцу, а там попробую вылезти по корням старых деревьев – в детстве мы висли на таких по трое-четверо, так что они наверняка выдержат. По спине прошел холодок. Видимо, стена между нишами не сплошная, раз есть движение воздуха… Ощупывая ее, я светил себе фонариком – здесь обязательно должна быть трещина или что-то в этом роде, иначе откуда бы взялся сквозняк?

Я не успел обдумать это как следует, потому что мой череп внезапно раскололся. Последнее, что я увидел в мигающем свете отлетевшего в сторону фонаря, была гигантская тень в капюшоне.

Я снова был железным змеем, своим собственным двойником. Но потом появился волк с человечьими глазами, и я превратился в плоский, невыразительный, черно-белый портрет. Живыми на нем оставались только губы – они шевелились, хотели что-то сказать, но я уже не помнил языка, на котором они говорили, и только с неприязнью смотрел на свой портрет. А волк, отойдя в сторонку, тихонько выл, подпевая неземной музыке, наполнявшей мой кровавый мир. Хотя нет – сейчас все вокруг было серым, выцветшим и очень, очень холодным.

Я попытался сесть. Не могу сказать, что отлично видел, но либо глаза привыкли к темноте, либо удар стронул что-то у меня в голове: теперь я, похоже, мог существовать под землей. А может, откуда-то просачивался свет – лишь пара квантов, но все же больше, чем ничего.

Голова болела чудовищно, желудок выворачивало до судорог, во рту пересохло. Я страшно замерз. Куртки на мне не оказалось. Сумки, воды, фотоаппарата не было и следа. И карманы совершенно пустые.

И этот жуткий запах. Перевернувшись на живот, я понял, что лежу на земляном полу. И вдруг услышал чье-то дыхание, очень тихое и глубокое. Кто-то еще был здесь же, прямо рядом.

Я пополз на звук. Провел руками по лицу человека, по его телу, ощупал все вокруг… здоровенный парень. Спит как убитый. Что это на нем? Вроде бы шкура… и вокруг тоже шкуры – видно, он лежит на них. Не то что я.

Где-то вдалеке послышался уже знакомый голос волка. Сколько же времени прошло с тех пор как я свалился в колодец?

Больше всего на свете я хотел бы спрятаться, забыться, чтоб все это прекратилось, откатилось назад, не случалось. Но сейчас такие мысли только мешали.

Стараясь не стонать, я пополз вдоль стены, сантиметр за сантиметром обследуя ее и земляной пол в пределах досягаемости. Камень или земля, корни… больше ничего…у меня мелькнула какая-то смутная мысль. Остановившись, я стал медленно ощупывать стену, пытаясь подковырнуть ее там, где было помягче. Через некоторое время все мои пальцы были разодраны в кровь, а ногти – сломаны, зато в руках оказался увесистый булыжник. Я лег на спину и подсунул его под себя.

Труднее всего было не уснуть. Несмотря на боль, несмотря на то, что воздух и пол были невыносимо холодными, я отключался каждую минуту – может, из-за темноты и тишины. Укачивали и звуки, которые я слышал еще сквозь сон – причудливую мелодию, видимо, сплетали сквозняки, свистевшие в подземелье. Мысль о них держала меня на плаву: раз есть сквозняки, значит, выходов отсюда как минимум два. Прямо-таки по Мюнхгаузену, оживился мой внутренний оппонент.

Я усмехнулся, и это было очень больно и странно в моей ситуации. А все же лучше, чем кататься по полу и скулить, как тебе хочется, снова вмешался неугомонный голос. На этот раз я был с ним согласен.

Не знаю, сколько миллионов секунд прошло до тех пор, пока я услышал тихие, очень тихие шаги. Даже не услышал, а ощутил: подземелье гасило звуки, однако в тончайших оттенках передавало вибрацию. Я постарался дышать как тот, на полу: спокойно и размеренно, надеясь что бешено колотящееся сердце не выдаст меня – впрочем, то, что подбирается ко мне в темноте, не должно услышать стук моей крови или успеть хоть что-то понять. Мой единственный шанс – опередить его мысли. И я уже достаточно освоился в темноте, чтобы сделать это, хотя и разваливаюсь на куски.

Потерпи, уговаривал я сам не знаю кого, потерпи, сейчас…

Почувствовав на лице дыхание подкравшейся твари, я коротко замахнулся и расплющил булыжником ее нос. Я вложил в этот удар все, что когда-нибудь ненавидел, любил и проклинал, к чему стремился и чего жаждал, и чуть не захлебнулся собственным безумием и яростью.

Следующие полчаса я почти не запомнил. Наверное, просто нечего запоминать в темноте и тишине, когда не нужны ни зрение, ни слух, когда приходится полагаться только на то, что с невыносимо древних времен сидит где-то внутри тебя. Когда ты, как уродливая куколка цикады, которая вот-вот превратится в звонкое крылатое создание – или как металлический змей, которого сжигает жажда жизни и убийства, – рвешься на свободу, ориентируясь лишь на грохот крови в ушах, и ощущаешь тяжесть замкнутого пространства, и всем телом ловишь сквозняк, который означает – небо.

Под небом я и нашел себя – среди сухой травы и земляных комьев, и подсохших серых, и совсем свежих. Рядом зияла прямоугольная яма, а прямо перед мной, как неуничтожимое чудовище из дешевого триллера, стоял бородатый гад из поезда. Его лицо ниже огромных солнечных очков было замотано платком, а в руках поблескивала профессионально заточенная лопата.

Я не мог поверить, что все оказалось зря. Просто не мог. И не мог молиться о спасении, потому что не находил в себе и капли смирения. И я не знаю, как мне удалось подняться, однако через несколько секунд я уже двигался к дороге. Увидев ватагу мальчишек, я отчаянно замахал руками и закричал во все горло. А может, мне так показалось… Последнее, что я запомнил – спина убегающего вниз по склону бородатого и тревожные, нерешительные движения детей.

Совсем скоро синеву надо мной заслонили их глаза, недоумевающие, жалостливые, любопытные, разноцветные. Я попытался объяснить, что надо позвонить, вызвать помощь, но, по-моему, не сумел.

Друзья человека

Волк сидел у меня в головах, изредка помаргивая, и внимательно смотрел на всех, кто приходил и уходил. Видимо, он сторожил меня – и я был ему благодарен. Мне смутно вспоминалось, что он сделал для меня что-то очень, очень важное… Наверное, поэтому наш с ним мир был уже не кровавым, не черным и даже не пепельно-серым, а синим с золотом… вот только голоса извне мешали наслаждаться тишиной и тем, что боль, которая совсем недавно скручивала жгутом мои внутренности, теперь сама свернулась тонкой белой змейкой и пригрелась под левым боком. Голоса удивлялись, поражались, недоумевали, возмущались, жалели и жаловались…

– Бедный, досталось ему.

– Представляешь, а если бы детей там не оказалось?

– Кто же это сделал? Может, хотели ограбить? А у него что-то было? При нем?

– Выйдите, пожалуйста, посетителям можно только по одному.

– Эй, брат, ну ты как? Марик? Марик, хватит уже, эй!

Кристиан стоял напротив меня как футболист на воротах – на полусогнутых ногах, руки в колени. Казалось, он злится, но глаза его непривычно блестели.

– Ну ты и придумал! Что случилось? Ты можешь говорить?

Я не знал. Но даже если и мог, мне совсем не хотелось. Я спешил назад, в голубое с золотом сияние.

Только Крис не из тех, кому можно долго не отвечать.

– Девушка, девушка, – заорал он в коридор, – он опять отключается! Быстрее!

– Все в порядке, дайте ему отдохнуть, – терпеливо сказал звонкий голосок. – Он одной ногой был на том свете, что же вы хотите?

– Хочу поговорить с ним! – возмутился Кристиан.

– Завтра поговорите, дайте ему поспать. Даже полиция ждет, а вы не имеете терпения.

– Полиция? Где? А ну давайте их сюда!

– Домнул Кучук вышел, он у завотделением. Посидите в холле, пока они освободятся.

Я услышал, что Крис вышел, потом с шумом открылась дверь, потом заговорили сразу несколько человек – и вот уже передо мной стоял кишиневский инспектор – тот самый.

– Что вы хотели мне сообщить?

Наверное, он понял, что я удивился, потому что пояснил:

– Вы сообщили мои координаты медперсоналу и попросили чтобы меня вызвали. Вот я – перед вами. Слушаю.

Собравшись с силами, я, как мог, рассказал то что видел и успел узнать – и особенно про бородатого.

– Все это, как минимум, странно, – помолчав, заметил инспектор. – Давайте сделаем так: вот вам контакты местной полиции, обратитесь к ним от моего имени – я зайду к ним предварительно или позвоню. Это другой уезд, и я мало чем могу помочь. Но если что – звоните. Будете писать заявление?

Такое мне и в голову не приходило… но, наверное, без заявления никто и пальцем не пошевелит.

– Домнул инспектор… – начал Кристи. – Борис Федорович! Что значит – другой уезд?! Если кого-то чуть не убили в другом уезде, вы закроете на это глаза?

– У меня своих дел по горло, есть местные органы, к ним и обращайтесь, – посуровел инспектор. – А давить на меня не нужно. Я вообще мог не приезжать сюда, чисто по- человечески пошел навстречу. Так что не надо манифестов.

И инспектор вышел, не сказав больше ни слова.

Домнул Ботнарь, местный следователь, выслушал абсолютно все, что сказал ему Кристи, включая домыслы, гипотезы, возмущенные реплики и невнятные угрозы. За сорок минут он не произнес ни единого слова. Но как только стало ясно, что Кристиану больше нечем поделиться с правоохранительными органами, следователь встал и распахнул дверь:

– Когда потерпевший сможет передвигаться, он имеет право прийти и написать заявление. Будем разбираться.

– Да ведь этот маньяк может до тех пор убить еще сто человек!

– Какой маньяк?

– Я же вам объяснил – там под землей, штабелем сложены трупы!

– Вы видели эти трупы? Я тоже не видел. У господина Вайсса, как я понял, черепно-мозговая травма и сильный шок. Он мог просто упасть в провал – они здесь на каждом шагу – а все остальное ему просто показалось. Пишите заявление, в общем. А до тех пор я ничем не могу вам помочь.

– А после того сразу сможете?

– А после того будет видно. Чтобы задействовать технику, людей, нужны веские доказательства. Пока я их не вижу.

– Ладно, хорошо – оставим трупы. У племянника той женщины, где жила девушка, которая сейчас лежит у меня дома и которую, кстати, тоже нашли на дороге, видели браслет этой девушки.

– Кто видел?

– Женщина, местная.

– Очень хорошо. Пусть пострадавшая или ее доверенное лицо напишут заявление о пропаже браслета. Будем разбираться.

– Но…

– Вы хотите, чтобы я пошел к этому парню и без всяких оснований предъявил ему обвинение по серьезной статье? Это провинция, люди здесь скажут что угодно, лишь бы не скучать, а этот мальчик, может быть, станет через десять лет примаром. В молодости все ошибаются, и женские сплетни к делу не подошьешь. Конечно, вас это не волнует, вам здесь не жить. А мне – и жить, и работать.

– Я…

– Всего хорошего, господин Бурачинский.

Крис рассказывал о своих мытарствах, сидя у края моей кровати и постукивая себя кулаком по колену.

– Не надо было говорить про эти трупы, – сокрушался он. – После этого он вообще перестал на меня реагировать. Не подумал я, блин.

После неудачи в полиции Крис пошел в охотничий домик, чтобы еще раз надавить н а смотрительницу и, если повезет, расспросить профессора. Но профессор не появлялся, а смотрительница ничего толком не знала – несколько лет назад доктор показывал ей бумагу, позволявшую ему пользоваться закутком на втором этаже как временным кабинетом, но что именно там было написано, она не помнила, и только твердила, что доктор – очень хороший человек, работает в центральном университете, уже несколько лет регулярно приезжает, а свой труд готовит для самого президента. А потом и ее, и всю усадьбу покажут по телевизору – профессор скажет, когда передача, и можно будет посмотреть.

Крис набрал ректорат Госунверситета, потом позвонил в отдел кадров, но никого по фамилии Крачун у них не оказалось. Конечно, что взять с полуграмотной тетки…Ей лишь бы болтать, а что именно – не так важно.

Крис перевел дыхание.

Я молчал.

Кристиан внимательно посмотрел на меня – прямо в глаза. Я чувствовал, что он опять читает мои мысли – бог знает, как это ему удавалось, но так было всегда, сколько я себя помню.

Так вышло и сейчас

– Слушай, Марик, давай начистоту. Ты же знаешь, я терпеть не могу эти твои выходы из-за печки. Может, ты в натуре думаешь, что это я напугал твою красавицу до полусмерти? Так вот, я тебе повторяю: я здесь был – конечно, надо было тебе сказать, но что выросло, то выросло, – но не останавливался. Хочешь, найдем свидетелей? И вообще, может, это вообще ты сам все замутил? А что? Угробил девушку силой мысли. На расстоянии. Чем не гипотеза? И если уж говорить про всякие там алиби, я тебя в четверг ночью тоже не видел. Хотя знаю, что ты там в подвале с этой, как ее, зажимался. То есть это она тебя зажимала, конечно, но тебя все равно, наверное, совесть мучает. Короче, расслабься: это не я. И не ты. И вряд ли этот сопляк – будущий примар. Он просто дешевый воришка, а тут совсем другое дело.

Кристиан злился, и мне почему-то стало легче: мы снова были на равных.

– Я тебя сто лет знаю, и знаю, что ты не мог сочинитьпро те трупы, – продолжал мой друг. – Вопрос только в одном – как все это доказать. Или, блин, найти хотя бы – для начала.

– Подожди, Крис, – наконец смог прокаркать я. – Знаешь, что такое селективный измеритель? Такая штука, которой трубы ищут под землей.

– Точно! – Крис от восторга хлопнул по моему одеялу так, что я бы взвыл, если бы мне не перехватило горло от дикой боли. – Так. Ты лежишь, дышишь в две дырочки и трескаешь все таблетки, какие принесут, а я пока быстро смотаюсь к одним знакомым чижикам – и назад. И чтоб ты к тому времени был просто Фэт-Фрумос37, понял? Я тебя не собираюсь на себе таскать

Через секунду моего друга и след простыл. Даже молекулярный.

После капельницы я ненадолго заснул, а когда проснулся, то почувствовал себя почти нормальным человеком – было ясно что если поднапрячься, мне даже удастся более-менее внятно говорить: я жаждал пообщаться с Кларой.

– Нет, вообще никаких изменений, – грустно ответила она. – В посольстве сказали, что если у нас будут затруднения, они смогут помочь добраться домой, но там нужно столько бумаг заполнить и подписать, что я…

– Не беспокойтесь, Клара. Добраться домой – это наименьшая проблема в такой ситуации, вы согласны?

– Да, наверное. Не знаю…

– Знаете, я хотел вам сказать…Вы не могли бы все время говорить с ней? Так будто она сидит напротив вас за столом. Понимаете, я уверен: она слышит все, что вы говорите. Если она будет знать, что происходит, возможно, это подтолкнет ее, заставит поверить, что опасности для нее больше нет, что все позади. Сможете?

– Попытаюсь, – в голосе Клары не было никакого выражения.

Я продиктовал ей телефон Игоря Анатольевича, доктора из психиатрического диспансера, и сказал, что он в курсе дела – если она не верит мне, пусть спросит его, он наверняка скажет то же самое.

– И еще я хотел сказать, Клара… знаете, это так пафосно звучит – раньше мне не приходилось говорить ничего подобного, поэтому я… нет, дело не во мне. Просто хочу, чтобы вы знали: я дойду до конца. Чего бы это не стоило, я дойду до конца и узнаю, что произошло. И я обязательно найду его, и… И не теряйте надежды, прошу вас.

Как ни странно, этот невеселый разговор придал мне сил – возможно, впервые в жизни я почувствовал себя ответственным за кого-то. И впервые поверил, что могу помочь – или хотя бы попытаться.

Под вечер вернулся Кристи, ужасно довольный собой и обвешанный всей аппаратурой, какую только смог добыть у «знакомых чижиков».

А в четыре утра я выскользнул из больницы. Кристиан уже ждал в машине – тыкал в кнопку настройки, бродил по радиоволнам и отчаянно зевал. К парку возле усадьбы Манук-бея мы приехали в музыкальном сопровождении Giants Causeway.

37. Герой молдавских сказок, богатырь. “Фрумос” означает “красивый”

Пара слов об урожае

Сколько я ни пытался представить себе, куда именно попал, провалившись под землю, мне это не удавалось: во-первых, тогда была совершенно безлунная ночь, и я понятия не имел, где именно оказался после того, как вылез из окна замка Манука. Во-вторых, когда летишь вверх тормашками, вообще сложно сохранить представление о частях света. В-третьих, я передвигался под землей в нескольких направлениях, и запутался окончательно.

– Хоть бы знать, какую звезду ты видел, – задумчиво произнес мой товарищ.

Нет, ну это просто потрясающе – а еще говорят, что телепатии не существует. Жаль только, что в нашем с Крисом случае телепатия односторонняя. Хотя с другой стороны кто его знает – может, мне, наоборот, повезло, что я никогда не знаю, что у Криса на уме

Пришлось остаться в машине – Крис наотрез отказался брать меня с собой: заявил, что не собирается таскаться с моей тушей, если я свалюсь – и настроиться на долгое ожидание, но мой друг вернулся буквально через четверть часа и возбужденно сообщил, что ходов, по всей видимости, два, и оба они спускаются от дома к парку.

Спрятав машину среди деревьев, мы обследовали парк метр за метром. Измерительный комплект с наушниками был всего один, так что я мог участвовать в поисках только тогда, когда Крис валился на сиденье, чтобы немного передохнуть. Впрочем, после третьей ходки я почувствовал, что не откажусь еще некоторое время погостить на своей больничной койке.

Крис, видимо опять подслушал мои мысли: немедленно сказал, что ему пора на работу, пока босс не разозлился и не выпер их всех без выходного пособия. Он отвез меня назад, убедил медсестру не поднимать шума – ну что вы, девушка, ему же нужно помыться? Вы бы лучше мне сказали спасибо, а вы сердитесь. Не нужно лишних проблем, я вас умоляю, хорошо? А с доктором я сам поговорю, – и Кристи уехал.

В парк мы вернулись уже в сумерках. Через час я услышал расстроенный голос Кристиана:

– Слушай, не пойму, что тут за черт. Не определяет он большие пустоты, что ли – ну не может же быть такого?!

– Наверное, может. Этот зал, где я стоял, действительно очень большой. Хотя, конечно, не такой, как парк…Но, может, избирательность слишком малая?

– Вот послушай, – Кристи снял наушники, и протянул их мне. Видишь, тут ничего нет. А вот ход. Тут он прерывается. Теперь идем ко второму. Слушай. Здесь то же самое, согласен? Ну и что это за дерьмо? Зарыл их кто-то, что ли, за полдня?

– Наверное, слишком большие пустоты, – повторил я, – в смысле, большие относительно площади парка. То есть одно дело узкая длинная полость, как труба…

Не успел я договорить, как подал голос мой старый знакомый – волк.

– Что за фигня? – искренне удивился Кристи.

– Знаешь, я уже слышал его – тогда, вечером…

Внезапно всплыло другое воспоминание: волк с человечьими глазами, потусторонняя музыка, ледяной воздух и вой – не угрожающий, а безнадежный.

Меня как будто водой окатили.

– Крис, – заорал я, – надо спросить кого-то, кто разбирается в волках – где они прячутся днем? В смысле, где у них норы обычно – в лесу?

– Ну поехали к крестному, а дальше посмотрим. Все равно уже ничего не видно, еще опять влетишь куда-нибудь. Поехали, короче.

Дядя Миша с видимым удовольствием осмотрел мои ссадины и дал авторитетное заключение:

– Хорошо получил, по полной программе. Ну, до свадьбы заживет, как говорится. Заходите в дом, Дуся заму38 сварила, сейчас вылечим тебя.

– Дядя Миша, мне уколы делают… – начал было я.

– Э-эй, уколы… Не морочь голову, от этих уколов одни проблемы. Вот один мой знакомый…

– Нану, – решительно сказал Кристи, – расскажи нам, пожалуйста, про волков.

– Про волков? – дяде Мише было, видимо, все равно, о чем рассказывать, потому что он переключился без малейшей обиды, – а что ты хочешь знать, Кристинел?

– Где вот они живут? Где норы роют? В лесу?

– Да нет, в лесу они как раз не любят. Так только – если лес редкий, или молодой совсем, светлый. Но чаще в кустах, на холмах – только не как лисы, на склоне, а где поровнее.

– А чужую нору могут занять?

– Конечно. Могут сожрать барсука, например, – их мало, но есть еще, – и занять его нору. Или могут возле людей пристроиться. Помню, когда я малый был, батя брал меня смотреть, как соседи волчат из поленницы доставали – зима была холодная, вот они, видно, и решили поближе к теплу устроиться.

– К теплу или к курам?

– Нет, Марик, они не стали бы кур давить, если поселились в том дворе. Они хитрые, охотиться уходят километров за десять. Не воруют где живут – не то что люди!

– Нану, а могут они жить в погребе? Или в подземельях? Ну в этих – помнишь, мы говорили?

– В погребе – навряд ли, я такого не слыхал. А в подземельях – запросто.

– А почему?

– В погребе воздух для них не годный, я думаю, а вот подземный ход – самое то. Волк воду любит, ему много воды нужно, а без воды ему сразу крышка. А подземелья-то здесь к воде ведут – так люди говорят, во всяком случае.

– Что, прям все-все к воде выходят?

– Ну не все, конечно… но все равно – в подземельях волки есть. Вот у одного моего знакомого…

– Нану, – снова перебил Кристи, – а ты, кстати, слышал волка последние дни?

– Так я же тебе и говорю – у одного моего знакомого бахча. Тут, недалеко, слева от Рогатки – участок у него там. А в этом году сам знаешь, какая жара. Так вот: приходит он недавно и видит: кто-то ему арбузы сильно попортил. Вроде как разбитые они, и сердцевина выедена, но кое-где и корки погрызены. Так что, выходит, не люди это сделали. Он сначала подумал, что, может, крысы, или еще кто, а потом смотрит – кругом следы собачьи. Пришел, товарищу рассказал, а товарищ его охотник заядлый. Он пошел, посмотрел и говорит – это не собаки никакие, а волки, чтобы ты знал. Так что вечером лучше туда не ходи. А собака никогда так не сделает, она воду и без того найдет. А волк боится к людям выходить – вот и жрет арбузы. Речка-то наша почти совсем пересохла.

– И что же он?

– Кто?

– Да знакомый твой, нану!

– Ааа… да ничего – не ходит туда вечером, и все.

– А арбузы как же? – не удержался я.

– А арбузов в этом году столько, что всем хватит. Сколько тому волку надо? Пускай жрет, все равно пропадут, никто уже их не покупает – надоело. Наелись!

– Ладно, – сдался Кристи, – давай тогда, нану, за урожай. Хороший этот год! А ты, Марик, иди ложись, а то опять зеленый стал.

38. Традиционный суп с лапшой, курицей и кислым квасом

Антисеймическое

Получается, волк жил в том же подземелье, где я оказался? Я слышал его голос совсем рядом, как будто бы за окном…как же так? Ну а что если в истории про волшебное слово, отмыкающее каменные двери, есть смысл: допустим, ход к реке перегорожен? Неважно, чем, заколдованными валунами, обвалами или гигантскими дверями, которые отрываются, скажем, при помощи рычага – тот, кто смог проложить десятки, а то и сотни километров этих подземелий, не остановился бы перед тем, чтобы сделать такие двери. В них наверняка был смысл: если враги даже узнают, как пробраться к золоту, всегда можно отрезать им выход к реке, на поверхность. Или устроить ловушку: заманить под землю, и закрыть проходы так, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти из подземной тюрьмы.

В общем, в сказке про двери определенно есть зерно. И что же оно нам дает? А вот что: если между нишами как раз находилась такая дверь, все легко объясняется – и сквозняк, и запредельная музыка, и то, что волк выл совсем рядом с моей тюрьмой.

– И что ты про это все думаешь, брат? – спросил вошедший Крис.

Я рассказал.

– Слушай, ну тогда у нас единственный выход…

Вот, опять. Если станет нечем зарабатывать на хлеб, мы сможем выступать с цирковой программой «Чудеса телепатии».

– … надо выследить этого волка и найти, где его нора.

– Еще заражусь от тебя бессонницей, тьфу-тьфу-тьфу, – Крис суеверно поплевал через плечо. В полной темноте мы пробирались на кухню, чтобы набрать воды. – Каждый день вставать в четыре – да мне уже медаль положена!

– Будет тебе медаль, – прошептал я, – посмертно, если дверь не откроешь. Воткнешься же в нее сейчас!

Крис чертыхнулся, потянул ручку на себя – и оказалось, что кухня залита неярким ровным светом: тетя Дуся уже поднялась, чайник горячий, а стол уставлен разнокалиберными тарелками.

– Эхехей, нануца, как ты вовремя, – обрадовался Кристи – он любит, чтоб за ним поухаживали, – а мы за водичкой пришли!

– Кофе тоже попейте, – спокойно сказала тетя Дуся, наполняя пластиковые бутылки, – и поешьте хоть чуть-чуть.

Кристи с удовольствием стал уплетать бутерброды, прихлебывая из красной чашки в белый горошек. Я с завистью наблюдал за товарищем – кусок не лез в горло.

Тетя Дуся выставила бутылки на край стола и стала резать хлеб. Хочет нам и с собой бутербродов дать, что ли, подумал я, а тетя Дуся, не меняя тона, посоветовала:

– Поезжайте на машине прямо вдоль речки, чтобы не бродить по кругу. Сейчас сухо, и берег твердый: даже там, где всегда болото – можно проехать. Так что не забуксуете. И в том месте, где речка к холму походит – там сразу и ищите. Волчица эта там живет.

Кристи подавился.

Я осторожно вернул на место нижнюю челюсть.

А крестная продолжала:

– Только осторожно – люди говорят, что этот холм, в котором ее нора, проклятый. Давным-давно под ним была тайная дорога, по которой можно было в Карпаты попасть, и даже в Трансильванию. А потом, после того землетрясения, когда ничего не осталось почти во всей Молдове – бабушка моя рассказывала, что ее бабушка видела, как даже господарские дома рассыпались в пыль – земля провалилась, и дорогу эту перекрыла. А в холме остался ход. Куда он идет – неизвестно, но люди слышали крики оттуда, и не раз.

Прямо за окном проорал петух, но мы с Крисом сидели не шевелясь. Я, кажется, и не дышал.

– Тогда же, в землетрясение, река повернула за холм, и подрыла его. Холм стал как утюг, а потом вообще треснул. Говорят, через ту трещину во вторую войну то ли немцы, то ли партизаны проходили прямо к дворцу Манук-бея – то ли воровали, то ли шпионили, не знаю.

Кристи обхватил крестную обеими руками, звонко чмокнул в щеку, схватил воду и выскочил на улицу. Я поковылял следом.

– А потом было еще землетрясение, – сказала крестная мне в спину, – и еще несколько. Потому и говорю, чтоб осторожнее.

Мы легко нашли холм, и довольно скоро – нору. Точнее, огромный провал в почти отвесной стене холма. Обнаружить провал, не зная о нем, было абсолютно невозможно – снаружи его скрывали огромные корни с вплетенными в них камнями; все это было присыпано землей, листвой, заросло несколькими поколениями травы и даже мелкого кустарника. Я даже не представлял, что такое бывает.

– Если подпалить, – с энтузиазмом сказал Кристи, – вспыхнет, как спичка.

Наверняка вспыхнет: дождей, насколько я понял, не было почти три месяца.

– Слушай, – продолжал он со своей обычной последовательностью, – а может, ту трещину можно найти так же, как мы ходы в парке искали?

– Теоретически – да, – ответил я. Только как ты будешь передвигаться по склону, ты ж не человек-паук?

– Ну можно его так – поутюжить. Можно, конечно, и отсюда попробовать войти, но я так понял, что мы эту каменную дверь навряд ли сдвинем. А рассчитывать нам не на кого… вот козлы, а? ну почему они нам не верят!

Пока Кристи пытался «утюжить» склон, я шел вдоль подножия холма и по привычке пытался разложить по полкам хотя бы то, что у меня было. Подземные галереи существуют – это факт. Выходов из того подземелья, где я был – минимум два. Это тоже факт. И почти наверняка их гораздо больше, так что я выбрался через третий – ту самую трещину, про которую рассказала крестная. Это, конечно, не факт, но проверить нужно обязательно. Потому что если третий ход существует, по нему будет проще всего попасть внутрь холма – он ведь, похоже, самый короткий из всех.

Позвонил Кристи и сказал, что у него есть идея – можно вызвать автовышку, и обследовать холм с нее. Я сдержанно ответил, что идея неплохая, и что тоже ничего пока не нашел, поэтому пойду дальше. Но честно говоря, я уже устал, моментами едва держался на ногах и невольно высматривал, куда бы присесть на полчасика – попить и отдышаться. Ага, вот отличное дерево, растет прямо из склона – а корни выглядят, как шикарное кресло. Там-то я и устроюсь, приду в себя. Хорошо, воздух чудный, ветерок поднялся, как всегда на рассвете – правда, солнца не вид но, наверное, будет пасмурно. Может, и дождь пойдет? Вряд ли – это было бы настоящее чудо.

Я сел, открутил пробку и только собирался глотнуть, как услышал флуер39. Кто-то выводил на нем странную, ни на что не похожую мелодию – а может, и не мелодию вовсе? Просто дудит кто-нибудь от избытка чувств – ни ритма, ни смысла, так, набор межгалактических звуков. Где-то я уже слышал что-то подобное…

На какой то миг мое сознание отказалось переваривать полученную информацию, а в следующую секунду я уже бегал вдоль склона, как терьер – пытался уловить, откуда доносится звук. Казалось, он идет снизу, из-под земли, поэтому я встал на четвереньки и только что не обнюхал каждый сантиметр этой части холма. В конце концов мне повезло: рядом с извилистым стволом я увидел расселину, наспех забросанную ветками и листвой. С трех метров ее не было заметно – да и кому бы пришло в голову ее искать? Я обернулся, и в этот момент из-за туч брызнуло солнце. Точно! Когда я выбрался из горы – точнее, когда очнулся среди сухой травы и чертополоха, оно стояло как раз здесь! Как я мог не подумать об этом?! Словно обидевшись на меня, лучи снова скрылись за низкими облаками.

Я отпил из бутылки, снова опустился на четыре конечности и протиснулся в расселину. Внутри проход расширялся. Подняв глаза, я увидел, что над головой у меня лишь корни – потолка у этого природного коридора не было. Во всяком случае, я его не разглядел. Наверное, можно подняться в полный рост – тем более что в глаз мне что-то попало, и хорошо было бы отряхнуть руки и достать из кармана платок. Резь в глазу становилась нестерпимой, я злился на собственную неповоротливость и на распроклятую соринку – черт меня дернул смотреть наверх! И где, наконец, этот платок?! Расстегивая молнию на заднем кармане, я ударился обо что-то локтем и зашипел от боли. В ответ тоже зашипело. Надо выбираться отсюда, пока не поздно, почти успел подумать я. Но шипение уже превратилось в невыносимую тяжесть у меня на плечах.

Ну вот, наверное, и конец. Надеюсь, я смогу принять его достойно, мелькнуло в голове, хотя, конечно, не хотелось бы, чтобы все вышло так глупо и не вовремя. Завалило, как последнего идиота, даже пальцем пошевелить не могу…да и лучше, видимо, не шевелиться, иначе все опять поползет, и тогда мне точно крышка. Теперь хоть плачь, хоть кричи, остается надеяться только на удачу – но как можно на нее надеяться в такой ситуации?

В ту же секунду раздался чудовищный треск, а потом – оглушительный грохот, и совсем скоро по земле, которая навсегда осталась там, снаружи, заколотили тяжеленные капли дождя.

39. народный музыкальный инструмент, многорядная флейта

Цитрусовая медитация

Эзотерики говорят будто тот, кто искренне верит в бессмертие души, может остановить сердце: для этого нужно всего лишь уйти в медитацию – как можно глубже. А для медитации нужно принять максимально комфортную позу и грамотно дышать. Только попробовал бы кто-нибудь грамотно дышать, если в ребра ему впиваются камни, а на спине лежит пара ЗИЛов грунта… Но самое обидное было даже не это: из моего кармана доносились звуки мелодии, которую я установил на номер Криса. Ну давай, дружище, догадайся, где я и о чем я думаю. Я же здесь, совсем недалеко – и там, где черт меня дернул залезть в эту гору, осталась бутылка, наполненная колодезной водой. Я не знаю сколько я выдержу, воздуха вроде достаточно, и я постараюсь не сломаться, хотя, возможно, быстрая смерть гораздо лучше, чем вязкий нескончаемый страх перед ней… Так что давай скорее, Кристинел, теперь надежда только на тебя. Как там делают йоги?

И я из последних сил сосредоточился на воображаемом мандарине. Вот он: оранжевый, круглый, ноздреватый, и пахнет так, что можно потерять сознание – и это удивительно приятно.

Дождь уже не выбивал чечетку, а шумел, как водопад. За водопадом работали двигатели, мерно стучала помпа, кто-то кричал во всю глотку, а беззаботный звонкий голосок вел собственную партию:

– … ага, представляешь? Я помню, нам еще в школе, на ОБЖ говорили что-то в этом роде, ну и когда в колледже учились, тоже постоянно всякие случаи разбирали, как дети в проруби выживали, и всякое такое. Но ты ж понимаешь, одно дело – учебники, а тут я сама второй раз его откачиваю! Какой-то Терминатор прямо! А знаешь, он из Москвы, корреспондент или что-то такое – шеф сказал, если все закончится благополучно, заставит его и про нашу больницу написать, и всякое такое – ну там, радио, телевидение…

Это не галлюцинации? Волка с пушистыми ресницами вроде не видно. Я почувствовал, что улыбаюсь – вспомнил, как ворчала рассерженная бабушка: «Сто лет жить будешь». Она говорила так каждый раз, когда я, по ее выражению, «убивался».

– Хотя телевидение и так будет с этими трупами – только вот когда сюда проехать, не знаю. Что? Так ведь кошмар, что творится! Все до самой дороги в болото превратилось! Это спасатели устроили – наши им говорили, что тот кусок, который как нос утюга, отвалится, он же еще после землетрясения пополз. Сюда ведь даже не ходил никто, боялись. А тут еще дождь, представляешь? В общем, они просунули туда какие-то штуки, чтобы этого парня совсем не завалило, и давай бурить. Сейчас, подожди, у другого капельница кончается.

Другого? Кристи?… я хотел повернуть голову, но не смог, потому что был упакован в какую-то штуковину, которая не давала пошевелиться. Скосив глаза насколько мог, я разглядел только покрытую светлыми волосами грязную мощную руку.

– … ну так вот: они, видно, хотели сделать ход – туда, к нему, чтобы вытащить его на носилках, но из-за дождя все заливало. И еще боялись, чтобы река туда не пошла. И, в общем, решили экскаватором сначала, чтобы воду отвести. А он два раза копнул, и хоп! – вся острая часть свалилась в реку. Вот и представь, что здесь теперь!

Захрипела внезапно ожившая рация. «Да», – ответила девушка. Из динамика донеслось что-то невразумительное.

– А чего бояться? Я под крышей, машина новенькая, все тут есть. Хорошо, я поняла, не беспокойтесь, сделаю.

– Абыррбыр? – раздраженно проревела рация

– Сказали ждать, скоро нас трактор вытащит. А если их состояние ухудшится, вызывать санавиацию.

Мысль о самолете не вызвала во мне не то что отвращения – даже малейшего отклика. Шок, наверное, сказывается, – деловито подсказал мне внутренний голос. Зато тебя даже черти не заберут, устало огрызнулся я.

Рация буркнула еще что-то и затихла.

– Это наш ординатор пришел, а шефа нет, никто толком не знает ничего. Да ну их, сами разберутся. И, в общем, гора развалилась, а там – вообще-е… Все как стояли, так и не смогли сдвинуться. Целая улица под землей! Ну, побежали туда, а там такой ужас… парень, здоровый как бык, и голый, только в шкуре, представляешь? И выл, и рычал – как Маугли какой-то. А потом упал без сознания. И сейчас вот у меня лежит, под капельницей, – в голосе девушки переливался восторг. – Нет, не проснется, поверь мне, – снисходительно успокоила она невидимую собеседницу.

– Ну, слушай дальше: там еще нашли лабораторию целую – я сама не подходила, уже некогда было, а потом ребята рассказали. Лабораторию и еще что-то вроде морга – там скелеты безголовые! В общем, все в шоке, теперь будет нашим бабам о чем болтать – на сто лет хватит! Ой, слушай, извини, больше не могу говорить – он очнулся!!!

Сестра взялась за меня всерьез, и я даже пожалел, что открыл глаза. Через некоторое время появился Кристи – мокрый насквозь, заляпанный глиной и в совершенном упоении. Оказывается, он попросил, чтобы девушка бипнула ему, когда я приду в себя, и сейчас собирался обстоятельно рассказать мне, что делается снаружи. Но медсестра раззвенелась, замахала руками, и Кристи сдался – только и крикнул напоследок что трактора уже на месте.

Скоро заглянул и инспектор – тот самый, который выставил Криса пару дней назад. Его тоже отправили восвояси. Я уже гадал, кто будет следующим, но тут «скорая» качнулась и поплыла по жидкой глине – медленно, торжественно и важно, будто карнавальная платформа или катафалк.

День героя

Когда мы прибыли в к до боли знакомому казенному зданию, Крис уже ждал меня, чистый и сияющий. Герой. Он так себя и чувствовал, и выглядел в новой роли удивительно органично – настолько, что моментами начинало казаться, что воздух вокруг него светится.

Звонкая медсестричка, Светлана, подвела к Крису девушку с толстенной косой:

– Это Лена. Поговорите с ней, – и куда-то убежала.

– Леночка… – проникновенно начал Крис, но больше я ничего не услышал, потому что два серьезных паренька ловко закинули меня на каталку и завезли внутрь. Мой сосед остался в машине.

Леночку, как выяснилось, Крис назначил своим референтом – он сам так сказал, заскочив в палату перед тем как тронуться за «скорой». Это было хорошо. Но было и плохое: я совсем не мог шевелиться, и стал подумывать, что, видимо не все так радужно – по пути в палату мне послышалось будто кто-то шепнул что-то вроде «нетранспортабельный», ног я не чувствовал, а голова и плечи были упакованы в устройство, которое, как я подозревал, надевали на больных со сломанной шеей. Только не это, пожалуйста… Хотя даже это лучше, чем спать летаргическим сном.

Во мне снова ожило чувство, очень напоминающее ненависть. Нет, никаких параличей и переломов: я должен довести дело до конца. Должен, и точка.

Референт Лена честно выполняла договор – я был в курсе всего, что узнавал Кристи, и даже больше: девушка не ленилась пересказывать более-менее правдоподобные слухи. Оказалось, что:

Трупы были в разной степени разложения, и их явно копили не год и даже не два, и к тому же обрабатывали раствором для выгребных ям, так что разбираться, что там к чему, будут долго.

В «лаборатории» мало что обнаружили – судя по всему, за несколько часов до обрушения преступник или преступники вынесли оттуда то, что считали самым ценным. Остались несколько препаратов неизвестного происхождения – их забрали криминалисты и сейчас исследуют, хотя уже ясно, что это, скорее всего, срезы человеческих тканей. И еще за тумбой, в углу, нашли половину черепа. Точнее, его верх, отпиленный горизонтально – видно, выпал откуда-то, когда преступники собирались, завалился за тумбу, и его не заметили в спешке.

В городе думают, что там, в горе, выводили новую породу людей, чтобы выращивать солдат для войны. Воровали бы молодых парней, модифицировали и продавали потом в Ирак – ведь пострадавший оказался никаким не Маугли, а был местным жителем и еще с майских праздников считался пропавшим без вести. Родных у него не было, так что заявление в полицию никто не удосужился написать. К тому же, люди постоянно уезжают – кто на заработки, кто на ПМЖ, – и не говорят никому ни слова, кто ж их станет искать-то без надобности?

– Его накачали каким-то наркотиком?

– Ага. Но каким – пока неизвестно. Им нужно время, это быстро не делается.

После нескольких капельниц парень пришел в себя и рассказал очень странную историю: он утверждал, что его похитили прямо с вечеринки и заперли в подземной тюрьме. Тюремщик у него был один, всегда один и тот же – в этом нет сомнений, хотя приходил он в капюшоне, спереди переходившем в маску. Откуда появлялся этот человек, парень не мог понять, но заметил, что незадолго перед тем, как он отмыкал замок, издалека слышался всегда один и тот же звук – вроде того, который получается, когда открываешь деревянную дверь. Да, он бы смог узнать преступника – по голосу, потому что этот человек говорил ему всякие непонятные вещи.

– Какие именно?

– Сказали – пока не разглашают в интересах следствия.

Зато по телевизору и радио сообщили номера телефонов по которым можно позвонить если что-то знаешь. И еще – все дороги усиленно патрулируют, так что из города так просто не выберешься – тем более что кроме дорог все затоплено, и дождь все не прекращается.

А местный инспектор сейчас в Кишиневе, но скоро вернется, и придет побеседовать.

К тому времени, как появился удрученный инспектор, я подготовился на пять с плюсом, и рассказал ему про бородатого гада буквально все, в мельчайших подробностях.

– Хорошо. Мы проверим пассажиров поезда и подготовим фотографии всех мужчин, но на это понадобится время. Вы уверены, что сможете узнать его на паспортном снимке?

– Я постараюсь. Конечно, если на снимке он без бороды… но ведь, наверное, есть какие-то способы?

– Есть, – вздохнул инспектор, – конечно, есть.

Углубляясь в череп

Рентген мне уже сделали, все оказалось на месте, так что я мог облегченно вздохнуть: опасности нет, фиксатора на голове – тоже. Вот только мама уже несколько раз звонила, а я не ответил, и теперь придется с ней объясняться – эта мысль сидела у меня в голове как заноза. Однако было дело поважнее: мне срочно нужно было узнать, что Игорь Анатольевич из психушки думает о трупах с распиленными черепами.

Доктор был явно озадачен.

– А что это у вас за вопросы такие, уважаемый?

– Понимаете, я собираю материал для статьи про обычаи людей, которые в древности жили на территории Молдовы, – соврал я без малейшего усилия, – и хотел бы знать, какой смысл может быть в том, чтобы собирать тела – допустим, трупы врагов, – отрезать им головы, а от черепов отпиливать верхнюю часть?

– А что историки говорят?

– Я, если честно, не спрашивал – для нашего издания будет интересно не столько их мнение, сколько вердикт современного ученого. Мы с удовольствием упомянем в этом комментарии ваше имя и регалии, если вы не против.

– Знаете, – раздумчиво сказал доктор, – если вот так, навскидку, то, думаю, это не совсем наш пациент.

– В каком смысле?

– Вы знаете, кто такой Эдвард Гейн?

– Кажется, американский маньяк?

– Да. Так вот, он тоже отпиливал верх черепов, но он использовал их в качестве посуды. Ел из них, как из тарелок. Но если в вашем случае этого нет, то тут, скорее, можно предположить какие-то манипуляции с мозгом, а не непосредственно с черепом. И хочу заметить, что эти манипуляции не обязательно связаны с извращениями – как в случае с тем же Гейном. Возможно, это следствие какого-то эксперимента, исследования. Жуткого, конечно, но все же исследования.

– Попросту говоря, кто-то мог распиливать черепа, чтобы добывать мозг для опытов?

– Да. Если не углубляться – именно так.

Хотелось бы мне не углубляться.

Хынчештская подземка

Больше всего меня беспокоило то, что работа с пассажирами поезда займет, по-видимому, колоссальное количество времени. И даже если я узнаю бородатого, и полиция получит все его данные, это еще не означает, что его найдут и поймают! Даже Гитлер, видимо, умер своей смертью – для этого ему понадобилось всего только расстаться со своими одиозными усами, побриться наголо и по поддельному паспорту купить билеты в Австралию. Что уж говорить о человеке, которого все видели с огромной черной бородой…

После обеда приехал Кристи, и я поделился с ним своими выводами.

– Да, блин, тут ты прав, брат – это без всяких…И что же делать?

Ответ у меня был уже готов.

На этот раз мы подготовились в лучших традициях расхитителей гробниц. Более того, с нами шел моряк дядя Володя, а точнее – бывший корабельный старшина Владимир Иванович Локтев. Его мы назначили штурманом: под землей электроника вроде GPS могла запросто подвести, а вот на компас вполне можно надеяться, тем более что металлической руды в этих краях никогда не находили.

Расчет у нас был такой: бородатый, кем бы он ни оказался, орудовал в подземной лаборатории несколько лет. Раз он что-то унес оттуда, значит, оно ему позарез нужно, и бросать свое дело он не собирается. Однако с такой ношей далеко не убежишь – все машины потрошат полицейские, а у него разбито лицо, и вряд ли он чувствует себя намного лучше чем я. Но даже если бородатый и сбежал, какие-то следы все равно могли остаться, а пока полиция будет стараться, чтоб все было по протоколу, кто-нибудь запросто может уничтожить эти следы – нарочно или даже без всякого умысла, а просто по незнанию.

В общем, пришлось мне опять собираться в кучу, как говорит Кристи, и лезть под землю.

Скоро я стану обожать самолеты и возненавижу метро.

… (с)

Мы обследовали остаток галереи, и довольно быстро нашли лаз, по которому я в нее попал. Уцелевшая часть подземелья шла чуть дальше, и но потом тоже резко обрывалась.

– Непохоже на завал, – заметил бывший старшина и постучал черенком саперной лопатки перед собой.

В ответ зазвучала пустота.

– Офигеть! – прошептал Кристи и стал быстро-быстро простукивать стену. – Это дверь, точно дверь! Просто землей забросана, как штукатуркой, и не так давно!

Схватив лопатку, Кристи несколькими движениями сбил со стены земляную «шубу», и перед нами оказалась обычная деревянная дверь, прикрепленная прямо к корням кольцами из толстой проволоки. Она легко открылась, и за ней оказалось не слишком темно.

Не разбирая дороги, мы ринулись вперед. Краем глаза я заметил, что старшина выключил свет и сунул за пазуху компас и фонарь, чтобы было удобнее бежать.

Почти сразу ход стал подниматься наверх, и всего через минуту мы уже стояли в каком-то круглом помещении. Я подошел к мутноватому окну – оттуда под новым углом открывалась знакомая картина: пыльные кусты, грубо сколоченный стол, печальная тетя-сторож… в ту же минуту на винтовой лестнице показался профессор самого центрального университета Молдовы. В руках у него был внушительных размеров серебристый кейс.

– Вы не видели здесь такого, с бородой? – задыхаясь, спросил у профессора старшина.

На профессоре оказались совсем другие очки – не те, гаррипоттеровские, что развлекли нас с Кристи несколько дней назад, а огромные дымчатые, в массивной оправе. Его нос был виртуозно залеплен пластырем телесного цвета.

Крис одной рукой перехватил лопатку, а другой взялся за перила.

Профессор медленно попятился.

Выйдя наконец из ступора, я побежал за Кристи. На втором этаже уже слышался шум борьбы, но больше не доносилось ни звука

– Владимир Иванович, сюда! – заорал я и споткнулся о последнюю ступеньку.

Старшина ловко вскарабкался по лестнице.

Профессор извивался, как уж, и в итоге ему удалось вырваться из рук Кристи и добраться до окна. Профессор крепко прижимал к груди кейс – он-то и мешал ему обороняться – и старался отодвинуть шпингалет.

Кристи упал, но тут же вскочил и кинулся профессору на спину.

Я неловко схватил его за ноги и из последних сил крикнул:

– Это он, а не бородатый, мы ошиблись!

Отработанным движением старшина Локтев мгновенно выдернул свой ремень и скрутил руки профессора. Запыхавшийся Кристи рывком усадил его и сдернул очки. Под ними оказались еще одни: глаза профессора заплыли от чудовищных синяков.

– Открывай, сссука, – прохрипел Кристи.

– У него ж руки связаны, – отозвался старшина.

– Тогда говори, падла, код!!!

Профессор тяжело дышал, опустив голову.

– Крис, надо вызвать полицию. Есть у тебя мобильный инспектора?

– Да я сам ему полиция!

– Пусть откроет при них, так будет правильнее. Звони.

Не прошло и пятнадцати минут, как по лестнице взбежал инспектор. За это время мы успели осмотреть весь этаж, но ничего подозрительного не заметили. Шкафы решили не трогать, чтобы никто не мог сказать, будто мы что-нибудь нарушили или превысили.

– Что здесь происходит? – резко спросил инспектор.

– Это он, – веско сказал Крис. – Мы пришли сюда через дверь под землей, про которую тот парень говорил. Пусть откроет свой ящик, и увидите, что там.

– А вы уже видели?

– Нет, он, скотина, код не дает.

– И правильно делает! Немедленно развяжите!… Что вы вообще тут устроили! Простите, господин профессор, за это недоразумение, мы…

– Господин инспектор… – начал я.

– Домнуле Ботнарь… – возмущенно закричал Крис.

– Что за проблема, пусть откроет сундук, и дело с концом, – сказал старшина.

– Немедленно. Освободите. Помещение. Музея, – отчеканил инспектор. – Ждите внизу. Все задержаны. Сейчас прибудут мои коллеги, и будете писать объяснительные.

Картинным жестом он указал нам на лестницу.

– Да что ж за ерунда такая, – сокрушенно сказал старшина, наматывая ремень на руку. – Почему ж не открыть, раз там ничего такого нет?

Точным движением он смахнул кейс со стола.

Я кинулся на профессора, который мгновение назад растирал запястья с видом оскорбленной невинности, а сейчас завыл как раненое животное, почти без усилия отпихнул меня и бросился на колени возле кейса.

Старшина схватил кейс за ручку и стал тянуть к себе.

Инспектор что-то пролаял в свой сотовый.

Крис – под шумок он успел достать зубило из своего томбрайдерского рюкзака – ввинтился между профессором и старшиной.

Я сделал все что мог – попытался задержать инспектора. Ему явно не хотелось ввязываться: только сейчас я сообразил, что он явно пришел с какого-то торжества – в стального цвета костюме, белой рубашке и атласном галстуке.

А по лестнице уже грохотали армейские ботинки. В тот момент, когда патрульные один за другим стали выскакивать на площадку, кейс под Крисовым зубилом распался на две половины.

– … – потрясенно выматерился старшина.

Инспектор даже его не одернул – только очень тщательно пригладил волосы.

В Охотничьем домике не было слышно ни единого звука, кроме тяжелого дыхания нескольких человек.

– Умоляю вас, отпустите меня, аккумуляторов хватает всего на два часа… – простонал профессор.

В уцелевшей половине кейса, опутанный разноцветными проводами, колыхался в прозрачной емкости человеческий мозг. Провода выползали из аквариума и змеились к связке перемотанных скотчем батареек. По полу разлетелись листы, исписанные закорючками, ветхие книги, ноутбук, несколько блокнотов и какая-то мелочевка.

– Не трогайте, не трогайте, вызовите того, кто в этом понимает, вызовите компетентное лицо, – голос профессора почти уже не дрожал, в нем появились требовательные нотки.

– Заткни…, в рот тебе ноги, – сказал старшина.

Остальные согласно промолчали.

– Вы умрете, вы все умрете, – горячо заговорил профессор, – столько лет! Боже, столько лет…

– Господин майор, – медленно сказал в трубку инспектор. – Задержан подозреваемый. Да, так точно. Понял. Да. Да. Так точно.

Я поднял листок с закорючками.

– Это готические руны.

– … – процитировал Крис старшину Локтева.

О проблемах связи

У меня было тяжело на душе. И кто только выдумал мобильные телефоны? Пока бы их не было, можно было с чистой совестью списывать свои душевные метания на элементарное отсутствие связи, а теперь, хочешь не хочешь, придется объясняться.

Сначала я позвонил Кларе, очень сжато рассказал ей о том что случилось, и попросил передать все это Ляле – вместе с приветом от меня и Криса. Клара ответила, что я могу на нее рассчитывать – ответила так, что я понял: она лично не рассчитывает уже ни на что.

Потом пришлось долго молчать в трубку, пока шеф упражнялся на мне в остроумии.

– Ладно, черт с тобой, – в итоге сказал он, – я только не понимаю – как ты умудряешься постоянно во что-то вляпаться?! Пока будешь добираться, подумай, что из этого можно выжать, понял?

– Понял, – покорно ответил я.

Но самым сложным было позвонить маме. Вряд ли она простила бы меня, если бы узнала о моих приключениях из выпуска новостей, так что я решил работать на опережение:

– Обещаю: прямо из аэропорта – к тебе. И все расскажу, минута за минутой. Не переживай. Были проблемы, но сейчас уже все в порядке. Ну что ты молчишь, мам?

– Ох, – простонала она, – что же там случилось, что ты полетишь самолетом?

Что случилось – версия для мамы

Профессор Крачун (которого, кстати говоря, эксперты признали вменяемым), хотел облагодетельствовать человечество.

Объехав старинные молдавские и трансильванские села, он собрал неимоверное количество легенд, сохранившихся еще с тех времен, как сюда вернулись готы, набравшиеся мудрости в северных краях. Им не давало покоя золото Децебала, н о для того, чтобы заполучить его, нужно было сначала вернуть себе свою землю. Для этого готские военачальники решили использовать сохранившиеся с незапамятных времен подземные дороги – пусть у повстанцев было не столько оружия, сколько у римлян, зато теперь их воины могли выскакивать перед врагом буквально ниоткуда. И у них были выносливые и упрямые соратники – последние даки, такие же могучие и голубоглазые потомки Атлантов, как сами готы.

Эффективность этого союза был поразительной – несколько десятилетий никто не мог противостоять отрядам берсерков, которые были отважны настолько, что это граничило с безумием. Их старались заполучить правители всех сопредельных стран, но ничего не выходило – оказавшись на чужбине, богатыри погибали через несколько недель. Люди болтали, будто все дело в том, что душа воинов оставалась на родине – лишенные души, они умирали в положенные сорок дней, и предотвратить это было невозможно. Кроме того, при первой же возможности пленные убивали себя, бросившись грудью на что-нибудь острое – хоть копье, хоть крепкий сук.

Их мужество и фанатизм были непостижимыми, нечеловеческими – тут явно не обошлось без вмешательства высших сил, шептались люди. Это все Залмоксис: он брал безумных солдат под свое покровительство и посылал за ними их даймонов, чтобы те оберегали берсерков во сне и прикрывали им спину на поле боя. Залмоксис, рассуждали старухи, такой же как Иисус – возможно, они даже братья, только один занят тем, чтобы что пестует боевой дух в настоящих мужчинах, а другой старается чтобы все остальные не забывали: кроме силы, крови и золота есть нежность, любовь и дети… а им очень трудно объяснить, зачем это нужно – убивать без жалости правых и виноватых, перерезать горло младенцам и сжигать на кострах их матерей, чтобы спасти их вечную душу.

Так тут и жили до 17 века – между готическими преданиями, дакскими кладами и истовым православием. Да еще и Ульфила, первый готский епископ и неисправимый еретик, подлил масла в огонь, переведя добрую часть Библии на свой язык. Одни трепетали перед священной книгой, другие помалкивали, многие насмехались на дней, но и те, и другие, и третьи твердо знали: «Ульфила» означает «Волк». И никто – ни смертный, ни бессмертный – не в силах изменить свою природу и свое истинное имя. Конечно, имя можно переписать и заставить всех забыть как оно звучало раньше – люди нередко делают такие вещи, странные, показные и жалкие в своей бессмысленности, – только ничего не произойдет: в каждом из нас, пусть и под другим прозвищем, будет бесноваться все та же кровь, вобравшая смелость, блеск, величие и безумие ушедших поколений. Мы попросту не можем взять себе имя, так что нам дают его еще до того, как мы в состоянии отличать одни звуки от других. Ведь выбирать имена – право тех, кто первым разглядел нашу суть.

Они бывают мудрыми и умеют подмечать даже то, что еще даже не проявилось – и тогда нам достается лучшее, единственно верное имя. А бывают – усталыми и равнодушными и потому, не задумываясь, пускают нашу судьбу под откос.

Интересно, а кто же дал имя Богу? Может, незачем и узнавать – и потому что это уже неважно, и потому, что капля крови того, Самого Первого, обязательно есть в каждом из нас. Обязательно – такова логика вещей. А человечий век слишком короткий, и чем пытаться опередить коллайдер, достойнее смириться: пускай существует нечто, на что мы не в силах повлиять, зато никто не отнимет у людей способности проникать в суть вещей и изменять ее до тех пор, пока она не станет совсем другой, необыкновенной, такой, какой еще не бывал – и вот тогда мы получаем истинное право назвать эти вещи по-новому.

Людские же имена неизменны – так же, как человеческая сущность и история каждого, пусть и вовсе безвестного, племени. И хотя Вульфила верил, что Библия на его родном языке поможет его народу выжить, он ошибся: тот народ умер, потому что перестала быть прежней его суть. Началась совсем другая история – новая, новейшая, современная. А история готов, даков и гуннов оборвалась. И, возможно, Клара права: есть вещи, которые лучше не трогать, оставить там, где они были. Только… только ведь невозможно заглушить голос крови: она говорит с нами каждый миг и знает, как до нас достучаться, потому что ведает самые тайные наши имена – не те, что записаны в списках посетителей галерей; не те, звучат рядом с кличками бездомных псов; не те, что треплют языки бесчисленных дикторов, блоггеров, сплетников и доброхотов… Все это пыль. Она год за годом заносит истину, однако та не исчезает, просто теперь ее не вдруг заметишь – придется потрудиться чтобы откопать ее в кучах словесного хлама. Слов стало слишком много – возможно, если сосчитать все на свете, их окажется больше, чем пылинок. Слова заметают, маскируют, нивелируют суть вещей до тех пор пока она не исказится настолько, что начнут литься моря крови – они смоют пыль, и откроется суть. Возможно, есть другой путь найти ее? Наверняка. Только две тысячи лет назад его не знали – как, впрочем, и сейчас…

…Скоро маковок с крестами стало так много, что о старых капищах и думать забыли – но ведь любое правило на то и существует, чтоб оставить место исключениям.

В голове профессора, например, слухи о Залмоксисе и отчаянный страх перед концом этого мира, который обещали изо всех динамиков, со всех экранов и мониторов, которым пугали и глянцевые, и желтые страницы, и наспех расклеенные где попало объявления, и тяжко рериханутые граждане – так вот, эти слухи превратились у него в навязчивую идею: профессор решил любой ценой узнать настоящее имя Бога, которого на Земле как только не называют, но который, как хочется верить, един для всех. Если обратиться к Богу по имени, рассудил профессор, он наверняка пропустит тебя к Свету, к избранным – а ведь только они будут существовать вечно даже после того, как этот мир исчезнет. Остальных людей ждет участь осенних листьев – удобрять землю на будущее.

Может, все это так и осталось бы отвлеченной идеей, если бы под руку профессору не попалась газетная статья, автор которой уверял: в глазу умерших отпечатывается то, что они видели в тот миг, когда их сознание окончательно растворилось в ноосфере. Профессор пришел в восторг – значит, момент, когда мы встречаемся с богом, фиксируется! Застывает, как муха в капле янтаря – нужно только разглядеть его как следует,.

Прочитав тысячи историй людей, «вернувшихся с того света» после клинической смерти, профессор сделал окончательный вывод: на том конце тоннеля нас действительно ждет сияние. И если бы пациенты реанимаций не испугались, прошли по тоннелю до конца, за сиянием они увидели бы Бога. И тогда, чтобы сохранить свое «я» нерушимым навечно, им оставалось бы только произнести Его имя – именно так и поступали готы и даки.

Конечно, к Свету уходили не только их воины, но и безумцы, и калеки от рождения, отчаявшиеся выздороветь, и те, кто был изуродован в битве, и старики, постигшие все, для чего попали в этот мир. Безграничный свет принимал всех – из жалости и ради них самих.

Тем же, кто хотел задержаться на земле, было несколько сложнее, однако хитрые жрецы и тут придумали как выкрутиться: для того чтобы с Ним могли пообщаться все, кто пребывал в добром здравии, раз в четыре года к Залмоксису отряжали молодого, сильного и красивого мужчину, специально подготовленного для почетной миссии: целый месяц он должен был молчать, спать, есть за четверых, вдыхать одурманивающие запахи волшебных снадобий и принимать царские почести – правда, при этом он был пленником, запертым в подземной темнице, чтоб не отвлекался от цели своей миссии.

Перед тем, как отправить посланника в последний путь, ему передавали все пожелания от соплеменников, а потом, раскачав за руки, бросали на копья. Если он умирал сразу – значит, Залмоксис услышал просьбы мирян. Если выживал – значит, его сочли недостойным, и нужно немедленно исправить ситуацию.

Естественно, жрецам приходилось инициировать сразу нескольких юношей, чтобы в случае прокола не ждать еще етыре года, но если все получалось с первого раза и в дублерах не было нужды, «запасных» не брали в курьеры второй раз, а отпускали в мир.

Однако инициация навсегда изменяла психику молодых мужчин, и несостоявшиеся посланники чаще всего становились берсерками – живыми машинами для убийства, которых мечтали заполучить все вражеские правители. Эти варвары не боялись ничего на свете, потому что знали: Свет ждет их в любую минуту. Ведь безумные воины – особая каста, которую Он объявил избранной. Новые берсерки получались всегда к новому году, ведь «сеансы связи» с Залмоксисом выпадали на те двенадцать суток после Ночи Матери40, которые завершают годовой виток. Эти дни и ночи, оставшиеся после зимнего солнцестояния – трещина между старым и новым годом, сакральный период, когда не существует времени, потому что Вечная Мать открывает ворота иного мира и закроет их только в назначенный срок, 31 декабря.

Важнейшей была вторая ночь солнцестояния, самая длинная в году: после нее в самом сердце тьмы рождается свет. Именно этой ночью к Залмоксису шел курьер, и если он проваливал задание, дело спешили поправить до рассвета: отправлять посланника после того, как на землю ляжет первый отблеск Солнца, было бессмысленно. К тому моменту Бог уже занят – принимает паломников к Свету и неспешно творит следующий год.

После ухода посланника наставала очередь стариков и калек – они спускались в древние пещеры, глубоко-глубоко под землю, и там останавливали свое сердце, чтобы не досталось оно чудовищным Духам Иного Мира, обитающим на пути к Свету – в такие дни они свободно проходят через ворота, открытые Великой Матерью и пожирают все, что не имеет сил сопротивляться. Эти непостижимые в своей мерзости духи вечны как Земля, поэтому и сегодня ничего не изменилось: в декабре изо всех щелей Вселенной на Землю выползают безжалостные многоликие твари – люди не видят их, но чувствуют смертную тоску, и, чтобы было не так страшно, стараются держаться поближе друг к другу, жечь как можно больше света и фейерверков, петь и кричать, заглушая вечный ужас и скорбь…

Жрецы, постигшие все тайны общения со Светом, знали, что в критических случаях можно инициировать посланников и не в високосные годы – Он был милостив к достойнейшим, – однако отправлять курьера следовало лишь в особые ночи, в минуты, скрупулезно рассчитанные по древним таблицам, которые Залмоксис оставил верным людям еще до того, как скрылся в священной Горе. Посвященные знали, что рано или поздно наступит такой момент, когда проткнувшие небо кресты заслонят вечный Свет…

…21 декабря 1638 года, в два часа, когда лунный диск полностью скрыла невыносимо огромная тень Земли, в распахнутые ворота Ночи с воем ринулись омерзительные чудовища. В этот Раз они явились чтобы раздуть костры Инквизиции, но готам это было уже безралично – все они, спасибо жрецам, встретили страшную минуту в пещерах Залмоксиса, который ждал их долгие десять тысяч лет.

Урд, веретено судьбы, на секунду замедлил свое бешеное вращение, и Свет принял своих детей…

Профессор рассчитал, что следующее полное лунное затмение, которое совпадает с днем зимнего солнцеворота, произойдет в 2010 году, утром 21 декабря. К этому моменту он хотел быть полностью готовым.

40. Ночь перед 21 декабря, днем зимнего солнцестояния

Что рассказал профессор

На самом деле, никто так никогда и не узнал, был ли он хотя бы студентом какого-нибудь университета – этот человек категорически отказался назвать свое имя, и даже Интерпол не смог помочь в его идентификации. В конце концов всем пришлось смириться с тем, что придется обращаться к нему «профессор», потому что в ответ на «подозреваемый», «гражданин» и прочее он просто молчал.

Кто только не приходил к нему – новостийщики, психиатры, медики…профессора это совершенно не интересовало.

После того, как он понял, что ему не вернут его «собственность», он совершенно замолчал, а в сентябре 2010 перестал есть. Его уложили в тюремную больницу, принудительно кормили и не спускали глаз – чтобы не ускользнул на тот свет.

Однако уже к полудню 21 декабря в истории болезни безымянного пациента появилась запись о его смерти. И несмотря на то, что официальная версия звучала совсем по-другому, все, кто так или иначе соприкасался с этим делом, знали, что профессор сам остановил свое сердце ровно в 11.10 по московскому времени – к тому моменту, когда лунный диск окончательно скрыла плотная тень Земли. Реаниматологи не смогли ничего сделать, и даже после всех манипуляций, которым подверглось тело, было видно, что на лице покойника застыла счастливая улыбка.

А власти оказались в затруднительном положении – окончательный суд над профессором так и не состоялся, потому что опознание трупов затянулось, и потому, что не нашлось ни одной действительно стоящей улики, которая бы указывала на то, что он собственноручно убил и обезглавил полтора десятка человек. К моему удивлению, мозг в аквариуме и прочие находки юридически доказывали лишь то, что профессор каким-то образом добывал человеческие органы.

Конечно, это тоже преступление, но подобный судебный процесс должен был продемонстрировать абсолютное торжество закона и здравого смысла, так что полиция старалась собрать максимальное количество улик, доказательств и свидетельских показаний. Однако все, чем могли похвастаться следователи – заявление пострадавшего, который опознал своего тюремщика по голосу, и запись, сделанная адвокатом обвиняемого в первый же день знакомства с клиентом.

Тогда профессор еще верил, что сможет продолжить свои исследования. Вот часть этой записи:

– Вы могли бы объяснить, что за приспособление находилось в вашем кейсе в момент задержания?

– Безусловно! Это аппарат, искусственно поддерживающий биологическую активность мозга.

– Откуда он у вас?

– Я лично собрал его, пользуясь собственными разработками и информацией из открытых источников.

– Нет, откуда у вас сам мозг? Как вам удалось его получить?

– Господин адвокат, зачем говорить о несущественных вещах? Вы не представляете, как мало у нас осталось времени! Вы обещали проследить за тем, чтобы мой аппарат попал в надежные руки. Я могу надеяться, что вы сдержали свое слово?

– Ээ… Конечно, конечно.

– За ним нужно бдительно наблюдать – он не должен прекращать подачу энергии, вы же это понимаете?

– Конечно-конечно. Но вы объясните мне, зачем это нужно? Зачем постоянно поддерживать напряжение?

– Да, да, да! Я столько лет шел к этому, столько лет! Понимаете, сначала я думал, что мне нужна сетчатка, потому что именно на ней отпечатывается все то, что видит человек в свой последний миг, и внутренне ухо, чтобы расшифровать то, что человек в этот миг слышит. Но в девяносто восьмом году я понял свою ошибку, и понял, что мне нужен мозг и только мозг – ключ был именно в нем.

– Что именно вы собирались делать?

– О, я объясню, это очень легко: понимаете, мне нужно было совместить изображение и звук. Ведь когда вы говорите с кем-нибудь, стоя перед ним, его имя появляется у вас в голове еще до того, как вы произнесете его, правда? А когда вы обращается к своему собеседнику, вы слышите, что говорите ему, ведь так?

– Согласен.

– Да-да, все именно так. Это очень просто. Вы берете последнюю картинку и последнюю звуковую дорожку, и получаете совершенный кадр, в котором звук подтверждается тем, что вы видите. Вы ведь не станете спорить, что слепые слышат все иначе, чем зрячие?

– Не стану.

– Вот и я хотел быть во всеоружии, понимаете?

– Не совсем. Для чего вам нужен был этот последний кадр, что вы собирались там увидеть?

– Не увидеть – услышать! Видеть мне нужно было только затем, чтобы не ошибиться, чтобы точно знать, что я слышу, как зрячий, а не как слепой. Калеки, знаете ли, убоги мыслью.

– Давайте не будем отвлекаться. Итак, что вы хотели услышать в последнем кадре?

– Имя бога, конечно. Настоящее имя, а не те эвфемизмы, которыми пользуются люди.

– Хорошо, допустим. Зачем оно вам?

– Поймите, мировой цикл завершился. Все, конец. Больше ничего нет. То, что осталось – только оболочки, желтые листья, которые вот-вот оторвутся от веток и разлетятся. И сгниют.

– Вы имеете в виду гипотезу о событиях две тысячи двенадцатого года?

– Две тысячи двенадцатого! Это момент, когда листья уже полетят, когда уже ничего нельзя будет изменить.

– А сейчас пока можно?

– Да-да, конечно, только умоляю вас, дайте мне закончить!!! Вы первый будете благодарить меня, поймите!

– Что именно вы хотите закончить?

– Мою работу! Я дошел почти до конца, единственное, что мне осталось – проверить все на практике.

– То есть теория не вызывает у вас сомнений?

– Ни малейших! Смотрите: последнее изображение в глазу – как и любое другое – вызывает появление электрического сигнала, который поступает на сетчатку, а оттуда – в зрительный отдел мозга. То же самое происходит со звуком. Я научился улавливать и дешифровать эти сигналы – у меня записан каждый шаг, как это делается, а моя программа, которая сопоставит изображение и звук, уже готова, осталось только ее отладить.

– Так получается, что вы все уже закончили?

– Нет!!! В прошлом году я потерпел чудовищную неудачу, это…это… я не могу об этом говорить. У всех нас остался последний шанс – умоляю вас, верните мой аппарат и компьютер! Клеточный обмен еще продолжается, однако запасы энергетиков в мозге могут истощиться. И нервная ткань умрет! О-оо! Проклятая тварь, надо было удушить ее, и ничего этого бы не случилось! Но я не убийца, поймите! Я не мог взять и просто так зарезать ее или еще что-нибудь. Не мог! Я припугнул ее как следует, и все! И не моя вина, если она скончалась – или что там с ней стало.

– Про кого вы говорите?

– Эта проклятая девка, которой нужно золото, золото, золото – как будто оно хоть что-то значит!

– А всех остальных вы тоже припугнули – или все же убили?

– Как вы могли такое подумать?! Еще раз повторяю – я не палач, а ученый!

– Хорошо, вы ученый, а кто эти люди, которых нашли в вашей пещере?

– Она не моя, что вы! Ей двадцать тысяч лет.

– В это трудно поверить.

– Как хотите. В любом историческом материале вы найдете упоминания о том, что такими галереями пронизана земля по обе стороны Карпат. Это древние пути, которые вели в Когайонон – гору, где живет Тот, которого в наших краях называют Залмоксис.

– Он и сейчас там живет? Под землей?

– Осталось еще недолго. Скоро будет ни земли, ни неба, останется только свет, и в нем будут купаться лишь те, кто обрел своего даймона.

– Что такое даймон?

– Истинное предназначение. То, ради чего разум поселяется в теле.

– Хорошо, я понял. Давайте вернемся к людям в пещере. Кто они? Полиция утверждает что как минимум некоторые из них числятся пропавшими без вести по нескольку лет.

– Они воины, которые жаждали постичь себя и открыться для света. Прошу вас…

– Что они делали в пещере?

– Готовились встретиться со своим даймоном. Умоляю – верните мне мой компьютер и аппарат! Время уходит, драгоценное время!

– Я поговорю с полицейскими, обещаю вам. А сейчас давайте уточним: они жили в пещере, постигали себя, а потом?

– В назначенный час они открывались Свету.

– Каким образом? Для чего служили копья в стене?

– Копье – это символ мысли, высшего проявления разума. Это ключ!

– То есть вы бросали этих людей на копья? Экспертиза показала, что они умерли именно от этого.

– Да нет же!!! Повторяю – я не убийца! Все они были счастливы встретиться со своим даймоном, они жаждали этого!

– Они сами бросались на копья?

– Конечно! Только так можно завершить посвящение и встретиться с Ним.

– Вы давали им наркотики?

– Древние обряды не могут быть изменены, иначе в них не останется смысла.

– Так, понятно. Значит, после того, как они встречались со Светом, вы отрезали им головы?

– Тело – это просто вместилище, Свет равнодушен к тленным оболочкам. А если вы читали Фрейда, то знаете, что любая органическая жизнь стремится как можно быстрее вернуться в свое первичное состояние, освободившись от непосильного для себя бремени – разума.

– Допустим. Теперь давайте поговорим о времени. Вы утверждаете, что его очень мало – почему?

– Поймите, только раз в четыре года Он принимает посланников. Лишь раз в четыре года! Но в случае смертельной опасности есть момент, когда он может принять вас…

– Без очереди?

– Если угодно. Это время рассчитано задолго до нас, и оно неизменимо. Умоляю…

– Так когда же наступает этот момент?

– В этом году41 – вечером тридцать первого декабря, в день лунного затмения.

– Уточните.

– В девятнадцать двадцать три по Гринвичу, в двадцать один двадцать три по местному42 – когда Солнце спустится в созвездие Козерога. Тогда даже Огонь отступит перед силой Земли.

– В этот момент потерпевший должен был броситься на копья?

– Его ждал Свет.

– А что дальше?

– Пожалуйста, пусть мне вернут мою собственность, и я смогу наглядно показать вам, что собираюсь сделать.

– Хорошо, мы обсудим этот вопрос с компетентными лицами, как вы и просили.

41. вечером тридцать первого декабря

42. 22.23 московского времени

И снова про связь

Когда адвокат вошел в зал заседаний, его, кроме нас с Кристи, нескольких человек в погонах и гражданских, профессия которых была ясна с первого взгляда без всяких погон, поджидали два десятка журналистов. Их немедленно выставили за дверь – а нас чуть было не выпихнули следом, но, к счастью, со мной был Кристиан, а ему никто не может отказать, если уж он что-то задумал. Так что мне повезло: я слышал эту запись собственными ушами.

Мы решили дождаться конца совещания, пригласить адвоката на кофе и расспросить как следует, и сидели, почти не дыша, чтобы нас не отправили в компанию к новостийщикам, но тут у меня завибрировал мобильный, и на дисплее высветился домашний номер Криса.

Я молча поднес трубку к уху.

– Она проснулась, Марк, – дребезжащим голосом сказала Клара.

Несколько слов о карте

Ляля ловко уклонилась от разговора о том, каким образом ей досталась эта карта, но я понял, что она добыла ее через своих интернетовских знакомых, фанатов-кладоискателей, и решил не форсировать события: Ляля выглядела еще слишком слабой да и не обязана была отчитываться передо мной – хотя у меня не оставалось сомнений в том, что рано или поздно она расскажет о своей мечте и о том, как собирается ее воплотить. Пока же я только знал, что под усадьбой Манука находился первый пункт длинного пути к кладам Децебала, и несмотря на все происшедшее, Ляля, по крайней мере, получила подтверждение своей версии и теперь была стопроцентно уверена, что двигается в правильном направлении.

Последняя ночь в Кишиневе

Будто бы кто-то ворожил нам: с билетами на самолет не было никаких проблем, ничего не случалось – даже мелких неприятностей, а погода стояла невероятная – золотая, ярко-синяя, истекающая свежестью.

– Слушай, а этот, с бородой – где он сейчас, интересно? – ни с того ни с сего вдруг спросил Крис.

– Да кто его знает? Копает где-то. Ищет золото даков, – я скосил глаза на Лялю.

Мы сидели на кухне у Кристи и ели потрясающе вкусный виноград. Крис сказал, что это новый сорт, генетически модифицированный и очень перспективный.

– Это же, наверное, плохо – такой виноград? – спросила Клара.

– Да что плохого? Просто подкорректировали, что там не додумали, – Крис ткнул пальцем в направлении потолка, – вот и все.

– Точнее, вмешались в естественный ход вещей?

– Все зависит от точки зрения, – парировал Крис, – разве естественно, чтобы людям не хватало еды? Может, этот виноград спасет от голода всю Африку? Он даже там сможет без полива расти, и приживается почти что на голых камнях.

Пока Клара собиралась с мыслями, чтобы ответить, мой друг – как всегда, очень к месту – добавил:

– А знаешь, что, брат? Я, кстати, заметил, что ты кашлять перестал – ну, знаешь, как ты делаешь, когда бесишься? – и спишь как убитый! Видать, Алекс тебя вылечил? Или не Алекс? – Кристи скроил невинную физиономию.

Нет, ну это просто невероятно! Хотя после того, как я дважды вырвался из горы, слово «невероятно» придется, видимо, исключить из своего лексикона. Однако Кристиан, как всегда, поймал меня: пока все обсуждали супервиноград, я думал о своем сегодняшнем сне. В него опять пробрался волк с пушистыми ресницами – пришел попрощаться.

Когда он показался из-за сумрачных деревьев, все кругом снова казалось размытым, печальным и траурным. Однако страшным этот мир больше не был, и я видел, что где-то там, в самой сердцевине лилового тумана, рождается новый, очень хрупкий, бледно-розовый свет – вроде того, что получается когда смотришь на солнце сквозь лепестки цветов абрикоса. Или на сияющее лицо невесты через густую фату… Волк высунул язык и ушел в предутренний сумрак, таща в зубах пустую змеиную броню и размахивая хвостом, как простая собака. А я впервые за много лет оказался на волшебном лугу – наверное, каждый из вас побывал там хотя бы раз – и смог, подпрыгнув на цыпочках, пролететь несколько сантиметров…

Но, как вы уже поняли, Кристи не из тех, кто смущается, если долго не отвечаешь. Он упорно гнул свое:

– Слушай, я вот не помню, брат: говорил я тебе, что тот мой кум, у которого мы на даче были, – полиграфист? Делает нам винную этикетку. А еще занимается визитками и всякой такой чепухой. Он и пригласительных на свадьбу может наваять! Если скажешь, что ты от меня, он тебе по блату сделает вообще почти даром. И у него такие стильные есть – закачаешься! Лично мне нравятся – видел, может? – которые будто старинная рукопись: лентой перевязана, а внутрь можно засунуть какую-нибудь фигню – ну типа символический подарок для гостей.

– Ты хочешь получить что-то конкретное, Кристиансен?

– Эммм… ну да. Золотую монету из того клада, который вы откопаете. Вы ж поедете его искать, правда? Ну, чтоб хватило на две свадьбы: и в Москве этой вашей – так, по быстрому, а потом здесь, у нас – уже по-человечески. И вообще, ни у кого из моих знакомых нет дачи в Трансильвании, так что давайте, делайте что-нибудь.

Не сговариваясь, мы с Лялей кинули в Криса по генетически модифицированной виноградине.

Эпилог

В конце концов, большая часть материалов дела профессора так и осталось засекреченной. Думаю, это правильно – иначе, скорее всего, получилось бы как с собакой художника Абакука. Однако кое-что все-таки просочилось благодаря вездесущим СМИ – то есть вернулось на просторы Интернета, страницы газет и экраны телевизоров.

Впрочем, Ляля говорит, что тревожиться из-за этого – то же самое, что беспокоиться по поводу фармацевтической промышленности: что для одних – лекарство, для других – наркотик, яд, но выдавать по рецептам абсолютно все – невозможно, потому что тогда огромное количество людей будет мучительно решать, можно ли делиться тем или иным препаратом (читай, информацией) с остальными – или нельзя? И это будет глупо, громоздко и совершенно несправедливо.

Я пока не решил, соглашаться с ней или нет. И потому, что сам не знаю, кто из нас прав, и потому, что слишком дорожу нашими отношениями, чтобы бесконечно дебатировать даже по самым важным вопросам, и потому, что с красивыми женщинами вообще сложно спорить. Может, это слабость – такая позиция? Не знаю…

Кишинев, 2009

Приложение. Некоторые материалы дела № 367-3541

Газетная вырезка

В глазу умершего человека возникают изображение того, что он видел перед собой в момент смерти. Это объясняли тем, что под действием света на сетчатке глаза происходит разложение зрительного пурпура – родопсина. Этот зрительный пигмент под действием попадающего на сетчатку света разлагается и меняет ионный транспорт в фоторецепторе. Разлагающийся родопсин постоянно восстанавливается притекающей кровью. В случае смерти человека притока крови, а следовательно, и восстановления пурпура не происходит, и на сетчатке остается изображение того, что проецировалось хрусталиком.

Такое изображение знакомо каждому в виде «постизображений» или «последовательных образов», возникающих в глазу после взгляда на ярко окрашенные и освещенные предметы. Закрыв глаза, можно долго видеть меняющий окраску последовательный образ. При наличии соответствующей аппаратуры изображение может быть заснято на пленку».

Ксерокопия книжной страницы

Геродот сообщает нам то, что он узнал от греков Геллеспонта и Черного моря о религиозных верованиях гетов, в частности, об их боге Залмоксисе: «Геты – самые отважные из фраков и самые справедливые. Они считают себя бессмертными», и вот почему: «согласно их вере, они не умирают, а отправляются после смерти к Залмоксису – их богу (даймону), – которого некоторые отождествляют с Гебелейзисом». Далее Геродот описывает два ритуала, посвященных Залмоксису: кровавое жертвоприношение посланника, осуществляемое раз в четыре года, и стрельба из лука во время бури^43.

43 Мирча Элиаде. От залмоксиса до чингиз-ханаКалендарь лунных затмений (из блокнотов профессора)

1638 год Dec 21 Полное

1741 Dec 22 Частичное

1991 Dec 21 Частичное

2010 Dec 21 Полное 8:10 UMT

Петиция против убийства!

(скопировано с Интернет-страницы Ame Kamura)

Некий костариканский «художник» подобрал на улице бездомного пса и привязал его к стене в художественной галерее, чтобы посетители выставки могли воочию наблюдать, как пёс умрет от голода и жажды. Это произошло в августе прошлого года. В поимке пса помогали дети, которые получили от «художника»-убийцы деньги за помощь. В течение нескольких дней животное мучалось, пока, наконец, несчастная собака не умерла прямо у стены галереи. Некоторые посетители просили освободить животное, но им было отказано. Вы думаете, это жесть? Мало того. Престижная Центральноамериканская Биеннале Искусств не только не осудила этого, но и предложила этому художнику-живодеру повторить акцию в 2008 году на Биеннале в Гондурасе. Имя живодера Гильермо Варгас Абакук. Имя пса было Нативидад (c испанского – Рождество или Рождение).

Теми, кто считает данную акцию беспрецедентной жестокостью и крайним проявлением негуманного отношения к животным, была составлена петиция в адрес руководства Биеннале с требованием запретить проведение акции. На данный момент под интернет-петицией подписалось более миллиона человек. Петиция здесь (на испанском): http://www.petitiononline. com/13031953/petition.html

Любой может поставить под ней свою электронную подпись.

Требуется ввести:

Name – Имя

Email Address – адрес электронной почты

Ciudad / Localidad – город/деревня

Pais – страна

Я бы в петицию добавила предложение привязать к стене Гильермо Варгаса Абакука!

Ame Kamura159

Content

Марк Вайс
Имя Бога (готичный детектив)

Рельсы, рельсы, змеи, шпалы

Гербы в шкафах

Реакция Вассермана

Капли и капища

Осознание

Дело техники

Без звука

Кружева и пролежни

Медицинское заключение

Бабуля Эржебет

Что рассказала Клара Кертис

Что могла бы рассказать Клара

Недвижимость как повод

В местечке Ганчешты

Ziua Crucii

Камень для египтян

Коллега Прометей

Топографическая поэма

Цирк имени Залмоксиса

На самом дне колодца

Друзья человека

Пара слов об урожае

Антисеймическое

Цитрусовая медитация

День героя

Углубляясь в череп

Хынчештская подземка

… (с)

О проблемах связи

Что случилось – версия для мамы

Что рассказал профессор

И снова про связь

Несколько слов о карте

Последняя ночь в Кишиневе

Эпилог

Приложение. Некоторые материалы дела № 367-3541