Керстин Гир

Я сказала правду

1

– Подай мне, пожалуйста, маленькое блюдо из шкафа, Лу... Ти... Ри... – сказала мама.

После обеда остались одна картофелина, тонюсенькая сосиска и столовая ложка красной капусты. Выбросить все это маме было жалко.

– Тут как раз хватит на одного, – произнесла она.

Конечно же, меня зовут не Лутири. Просто у меня есть еще три старшие сестры, и маме всегда бывает сложно с ходу сообразить, как обратиться к каждой из нас. Зовут нас Тина, Лулу, Рика и Герри, но мама называет нас Лутири, Гелути, Рилуге и так далее – благо вариантов существует бесконечное множество, если считать четырехсложные. Я Герри, самая младшая. И я, единственная из всех, живу одна. И почему-то считается, что я должна наедаться одной картофелиной, крохотной сосиской и столовой ложкой красной капусты. Как будто у одиноких людей аппетит автоматически снижается.

– Это не тот контейнер, он же двойной, а я просила маленький, – начала нервничать мама.

Поставив пластиковый контейнер обратно в шкаф, я протянула ей другой.

Я пришла на субботний обед к своим родителям, чтобы не вызывать лишних подозрений. Но, согласно моему плану, этот обед должен был стать нашей последней совместной трапезой.

– А это специальный контейнер для хранения продуктов в холодильнике, чтобы они оставались свежими! – Мама бросила на меня недовольный взгляд. – Он же просто огромный. Ну не прикидывайся глупее, чем ты есть на самом деле.

– А этот как тебе?

– Тоже не тот! Это контейнер из набора «Кларисса». Но ладно уж, сойдет. Давай его сюда.

То, что моя мама не в состоянии запомнить имена своих детей, зато точно помнит назначение всей кухонной утвари, уже само но себе странно. Не говоря о том, что я с гораздо большим удовольствием называлась бы, например, Клариссой, а не Гердой. Но так уж повелось: почти у всех людей имена лучше моего.

Хотя моих сестер назвали тоже не ахти как красиво. А дело в том, что все мы должны были появиться на свет мальчиками: Тина – Мартином, Рика – Эриком, Лулу – Людвигом, а я – Гердом. После рождения каждой из нас родители просто привешивали букву «а» в конце мужского имени.

Тина особо не жаловалась на свое имя. Единственное, что ей не нравилось, – это то, что имя Мартина часто встречается. Более того, она вышла замуж за человека по имени Франк Майер, которого тоже не радовала распространенность его имени. И теперь у их детей такие имена, которых больше ни у кого нет (если вы меня спросите, я скажу: и, слава богу, что нет!). Их зовут Хизола, Арсениус и Хабакук.

Хизоле двенадцать, и говорит она очень мало, что Тина объясняет наличием у дочери зубных скоб, я же грешу на четырехлетних братьев Хизолы. Они близнецы и безобразничают постоянно. Что они и продемонстрировали только что, во время обеда.

Мне совершенно не надо было переживать о том, что кто-то может заметить, что со мной не все в порядке – близнецы, как всегда, успешно удерживали всеобщее внимание. Даже если бы я за обедом непринужденно держала свою голову под мышкой, этого все равно бы никто не заметил.

Хабакук размазал картошку поверх капусты, а потом попытался, не разжимая челюстей, протолкнуть в рот кусок сосиски через дырку, оставшуюся от недавно выпавшего зуба. При этом Арсениус молотил ложкой по тарелке и ревел: «Хабакук! Шпук! Шпук! Шпук!» Через некоторое время Хабакук, закашлявшись, выплюнул сосиску обратно на тарелку.

– Хаби! – тихо и с укором произнесла мама. – Что о нас подумает Патрик?

– Мне дела нет до того, что он подумает, – заявил Хабакук и выковырнул кусок капусты, застрявший у него между зубов.

Патрик – это новый парень моей сестры Лулу. Когда Лулу привела его в первый раз, у меня глаза на лоб полезли: Патрик был как две капли воды похож на моего знакомого.

Ну, «знакомого» – это, пожалуй, слишком сильно сказано. Он выглядел точно как один тип с сайта знакомств, с которым я однажды встретилась после того, как мы пообщались в Сети. Называл он себя otboyniymolotok31. Воспоминания о той единственной встрече у меня были малоприятные, поэтому я сначала, ошарашено уставилась на Патрика. Но он ничем себя не выдал – сделал вид, что мы незнакомы. Этот молодой человек даже глазом не моргнул после того, как Лулу меня представила, а я сказала: «Очень рада познакомиться. Ты просто молоток, что пришел» – и пожала ему руку. Хотя у меня отличная память на лица, я тогда пришла к выводу, что ошиблась. Патрик просто очень сильно похож на парня под ником otboyniymolotok31. Он отлично выглядел, даже несмотря, на маленькую, остренькую козлиную бородку. И, в отличие от того типа, в общем и целом вел себя нормально. Правда, он очень загадочно ответил на вопрос о своей работе.

– Кто вы по профессии? – спросил мой папа, и Патрик небрежно бросил:

– Ай-ти[1].

Сегодня он уже в третий раз пришел в гости к моим родителям, но они и на этот раз постеснялись спросить, что это за работа такая – ай-ти. Но я заметила, как мама отвела Лулу в сторону:

– Так чем же все-таки занимается Патрик, дорогая?

О, и Лулу ответила:

– Ай-ти, мама. Он ведь уже говорил в прошлый раз.

В результате мама так ничего и не поняла. Но я не сомневаюсь, что она рассказала всем своим подругам, что новый молодой человек моей сестры «очень милый» и что он «зарабатывает много денег». И что она очень надеется, что на этот раз все серьезно.

Что Патрик думает о нас, сказать было сложно. На лице у него застыло абсолютно нейтральное выражение.

– Ну, Патрик ведь знает, что маленькие мальчики иногда шалят, – произнесла Тина. – В конце концов, он и сам ведь когда-то был таким же проказником.

– До того, как стать ай-ти, – откликнулась я.

– Но он был хорошо воспитанным маленьским проказником, – продолжила Лулу и похлопала Патрика по руке.

– Конечно, – проговорил тот. – Мой отец придавал большое значение манерам поведения за столом.

– Ты что, хочешь сказать, что наши дети плохо воспитаны? – спросила Тина, обменявшись с мужем, Франком, сердитыми взглядами.

– Можно, – изрекла вдруг моя мама. Это был ответ на немой вопрос Арсениуса: «Можно мне еще яблочного сока?»

– И пожалуйста, – сказала я. Что означало: «Можно мне еще яблочного сока, пожалуйста?»

– Дайте мне яблочного сока! Сейчас же! – потребовал Арсениус. – Мне нужно перебить чем-нибудь этот отвратительный вкус.

– И мне тоже, пожалуйста, еще сока, – прошептала Хизола.

– Невоспитанные, зато выражаются метко, – заметила Лулу.

– Сначала своих детей заведи, потом будешь высказывать мнение, – парировала Тина.

– Я дипломированный педагог, – взорвалась Лулу. – И вот уже шесть лет работаю с детьми. Полагаю, что я уже сейчас могу высказываться на тему воспитания.

– Девочки! – Мама налила Арсениусу и Хабакуку яблочного сока и поставила бутылку обратно в буфет. – Хватит уже. Каждое воскресенье все об одном и том же. Что о нас подумает Патрик?

Патрик сохранял все то же, непроницаемое выражение. Он жевал свиную сосиску, устремив взгляд на фигуру фарфорового леопарда почти в натуральную величину, которая стояла на большом мраморном подоконнике рядом с пальмой в бело-золотом горшке. Этот великолепный ансамбль довершали бело-золотые занавески со шнурами, украшенными двумя невероятно упитанными ангелочками. Если Патрик в этот момент вообще думал о чем-то, то наверняка мысль его была следующей: «Это самая безвкусно обставленная столовая из всех, где мне доводилось бывать».

И у него, несомненно, было основание так думать.

По обстановке комнаты безошибочно угадывались предпочтения моей мамочки: куда ни глянь, всюду пухлые ангелочки и бело-золотая цветовая гамма. И леопарды. К этим диким кошкам мама питала особенно нежные чувства. Любимой ее вещицей был торшер, подставка для которого была сделана в виде леопарда.

– Совсем как настоящий, правда? – любила она спрашивать.

И точно. Если бы на голове у леопарда не красовался бело-золотой абажур, наверное, его можно было бы принять за настоящего, особенно учитывая, что шерсть и усы у него были самые что ни на есть натуральные.

Каждое воскресенье наша семья собирается на обед в этой клетке с хищниками. Только Рики, моей второй по старшинству сестры, с нами не бывает. Она живет с мужем и дочкой в Венесуэле. И даже мама, которая в географии полный ноль, успела уже понять, что нельзя вот так запросто смотаться из Венесуэлы на обед к родителям в Дельбрук[2].

– В той Венесуэле, которая в Южной Америке, – иногда поясняла она знакомым. – А не в той, которая в Италии.

Как я уже говорила, в географии мама полный ноль. А вот свиные сосиски у нее получаются просто супер. Я съела три штуки, а Хабакук – целых четыре. К картошке с капустой он больше так и не притронулся. Но под конец обеда Тина, как всегда, забрала у Франка пустую тарелку, поставив перед ним тарелки детей. А Франк и глазом не моргнув подмел все остатки еды, включая те, которые уже были пережеваны. В прошлом году Арсениус жутко вопил, когда Франк, по привычке доедая из тарелок детей, заглотил выпавший у Арсениуса молочный зуб, который тот положил на край блюда. Мне до сих пор становится плохо, как только подумаю об этом.

Обсуждение проблем воспитания сошло на нет.

– Вот всегда так, – все-таки добавила Тина. – Своих детей нет, а к моим вяжутся постоянно.

Я налила себе и Хизоле яблочного сока.

– Спасибо, – прошептала Хизола.

– Бабушка, Герри у нас весь сок выпьет! – завопил Хабакук.

– Дедушка принесет из кладовой еще, – сказала мама и окинула меня злобным взглядом. Папа встал и скрылся в кладовой.

Он вернулся с яблочным соком и каким-то конвертом, который протянул мне.

– Тебе письмо, Герри. – Папа легонько погладил меня по щеке: – Ты сегодня какая-то бледная.

– Это потому, что она совсем не бывает на свежем воздухе, – тут же вставила мама.

– С каких это пор вы стали получать мою корреспонденцию? – спросила я. Конверт уже был любезно распечатан, видимо, чтобы мне не пришлось напрягаться. Я взглянула на имя отправителя: – К. Колер-Козловски. Не знаю такого.

– Ну конечно же, ты знаешь Клауса, – сердито возразила мама. – Он хочет пригласить тебя на встречу выпускников.

– Разве у него двойная фамилия?

– Современные мужчины часто берут себе двойную фамилию, – сказала мама.

– Но не в том случае, когда жену зовут Кошелка, – возразила я.

Арсениус и Хабакук от смеха брызнули яблочным соком прямо на скатерть.

– Если бы тогда ты пошла с ним на выпускной, его бы сейчас звали Клаус Колер-Талер, – мечтательно произнесла мама. Это была одна из самых любимых ее фантазий.

– Да нет, готова побиться об заклад, что он просто хотел, чтобы у него было три К в инициалах, – сказала Тина. – Кто он по профессии? Крутой королевский кондитер?

– Кретинский коротышка-контролер, – предположила я. – Это хорошо подойдет.

Близнецы восторженно заулюлюкали и выпалили почти одновременно: «Козлиный конченый кретин» и «Конкретно крутой каналочистильщик».

– Клаус занимает высокую должность, – важно произнесла мама. – Я тебе уже много раз об этом рассказывала. И он очень прилично зарабатывает. Ханне не надо ходить на работу. Она сможет сидеть дома и заботиться о детях. И Анна- Мари не нарадуется на свою невестку и внучат.

Ханна Козловски, которую за глаза все называли Кошелкой, тоже училась с нами в школе. Из неких, и по сей день непонятных мне, соображений она соглашалась не только танцевать с Клаусом, но еще и заниматься тем, что позволяет людям плодиться и размножаться.

– Ну, так ты пойдешь на встречу выпускников? – спросила Лулу.

Я пожала плечами:

– Посмотрим.

На самом деле я твердо решила там не появляться. Это просто сумасшествие. О встрече одноклассников я узнала еще пару недель назад. Моя подруга Чарли переслала мне письмо Бритты Эмке со следующим текстом: «Здравствуйте, бывшие наши соратники! Как вы, наверное, все прекрасно знаете, в прошлом году исполнилось уже десять лет с тех пор, как мы закончили школу. И вот Клаус Колер (продвинутый курс Математика/Физика) и я (продвинутый курс Педагогика/Биология) как бывшие старосты нашего класса подумали, что здорово будет нам всем собраться снова на одиннадцатую годовщину окончания школы и поболтать о том, как сложилась наша жизнь, а также вспомнить старые добрые времена».

И какие старые добрые времена можно вспомнить с Бриттой Эмке? Бритта, а ты еще не забыла, как сказала тогда на уроке истории: «Господин Мюллер, если вы поставите Герри тройку, это будет несправедливо по отношению к Катрин. Ведь Герри за эти полгода ни слова не сказала и не наиисала. Вместо этого на каждом уроке она списывала у Шарлоты домашнее задание по химии или играла с ней в «морской бой».

А о том, как сложилась ее жизнь, эта доносчица Бритта уже кратко обрисовала в письме на случай, если это вдруг кого-то заинтересует: «После того как я закончила факультет социальной педагогики, я год проработала с детьми-инвалидами. А потом мы с моим мужем Фердинандом Фрайгерром фон Фалькенхайном поселились в большом поместье в Нижней Саксонии[3]. Наша дочка Луиза сейчас ходит в детский сад, а в прошлом году родился наш наследник Фридрих. Мы очень счастливы, у нас прекрасная жизнь. Всем сердечный привет. Ваша Бршта Фрайфрау фон Фалькенхайн».

Жизнь Бритты после школы, какой бы сказочной она ни казалась, на самом деле была печальным свидетельством того, что мы уже живем не в старые добрые времена, где желания иногда исполнялись. Потому что, если бы все сложилось в соответствии с моими и Шарлотиными желаниями, Бртта сегодня сидела бы в кондитерской за кассой и жила бы вместе с мужем-алкоголиком и собакой бойцовской породы, страдающей недержанием мочи, в замшелой полуподвальной государственной квартирке.

А я была бы замужем за Фердинандом Фрайгерром фон Фалькенхайном, который остался бы тем, кем он сейчас является.

– Я бы на твоем месте не пошла, – сказала Лулу. – Они там все будут хвастаться своими шикарными мужьями, домами, детьми, суперработами, дорогими машинами, путешествиями и докторскими степенями. Ты будешь чувствовать себя там ужасно. Ведь у тебя даже жениха нет!

– Спасибо, что напомнила, – откликнулась я.

– К тому же со школьного выпускного ты набрала вес, – сказала Тина.

– Всего два килограмма, – запротестовала я. – Ну, максимум пять.

– А еще она очень бледная, – снова сказал папа. Я изумленно на него взглянула. Неужели здесь все-таки кто-то заметит, что со мной не все ладно?

– Так выглядит не только она, – вставила мама. – И все, кто так выглядит, еще не замужем или не женаты. Кстати, мужчины, которые там будут, сейчас как раз в том возрасте, когда они готовы навсегда связать себя узами брака. Ти... Лу... Герри может просто сказать, что она редактор. Или книготорговец.

– Вот еще! Зачем мне так делать? – возмутилась я. – У меня нет повода стыдиться своей профессии. Даже наоборот, очень многие мне завидуют.

– А чем же она занимается? – спросил Патрик у Лулу.

– Я писате...

– Она пишет дешевые романы, – ответила Лулу. – Повести о врачах, сопливые любовные истории и тому подобную дешевку.

– А! Моя бабушка такие все время читала, – сказал Патрик. – И на это можно жить?

– Конечно, – кивнула я. – На са...

– Скорее, плохо, чем хорошо, – вклинился пала.

– У меня есть сбережения, – сказала я. Ну, дня на три еще хватит. – И ещ...

– Зато нет нормального пенсионного обеспечения и мужа, который это компенсировал бы, – снова перебил меня папа. А я всего лишь хотела объяснить этому чертову Патрику, что мои романы читают и молодые женщины. – А ведь тебе уже тридцать!

И почему эту цифру всегда произносят с таким дурацким выражением?

– Ну, тридцать лет – это же совсем не много, – сказала Лулу. – Я вот, например, познакомилась с Патриком, когда мне было тридцать два.

Случилось это два месяца назад. А я до сих пор даже не спросила, где они познакомились. Ну, уж точно не по Интернету, потому что, когда я рассказала Лулу о найденном сайте знакомств, она презрительно наморщила нос и сказала:

– Да там собираются всякие уроды, которые в реальной жизни никому не нужны.

Насчет того типа, с ником otboyniymolotok31, она точно угадала.

– У тебя другой случай, – обратился к Лулу папа. – Ты работаешь учительницей и отлично обеспечила себе старость. Ты можешь позволить себе еще немного подождать с замужеством.

– К тому же ты блондинка, – сказала мама. – А вот как может Тилури найти себе жениха с такими-то волосами, когда она, ко всему прочему, только и делает, что торчит у себя в квартире и пишет?

– Мама, я...

– Она должна обязательно пойти на встречу одноклассников. Это хорошая возможность посмотреть, как обстоят дела у мужчин, которых она знает еще со школы, – обеспокоенно прибавила мама. – А иначе что ей остается? Только объявление о знакомстве подавать!

– Это она уже давно попробовала, – сказала Тина. Она познакомилась со своим Франком в супермаркете.

– Что? – На мамином лице появилось выражение неподдельного ужаса. – Так, значит, вот как далеко это все зашло! Моя дочь дала объявление о знакомстве! Боже мой, не вздумай ни слова сказать об этом на серебряной свадьбе Алексы! Если ты это сделаешь, я от стыда сквозь землю провалюсь.

– Никаких проблем, – сказала я. На серебряной свадьбе тети Алексы я не появлюсь, точно так же, как и на встрече выпускников нашего класса.

Как раз в этот момент Хизола любезно опрокинула свой стакан с яблочным соком, тем самым положив конец этому разговору. Часть вылитого сока попала на брюки Хабакуку, он поднял оглушительный рев и успокоился, только когда мама подала десерт.

После обеда все попрощались и разошлись. Лишь мне пришлось остаться, чтобы забрать с собой остатки еды.

Мама сунула в мои руки тот самый контейнер, обернутый пакетом:

– И пожалуйста, сделай мне одолжение. Забрось как-нибудь в аптеку вот это. – И водрузила на контейнер обувную коробку.

– Туфли? В аптеку?

– Не говори ерунду, – раздраженно сказала мама. – Это старые лекарства. Просто твой отец не разрешает мне выбрасывать их вместе с остальным мусором. Он утверждает, что это не бытовые отходы. А в аптеке их с удовольствием забирают для бедных из стран третьего мира. Ты действительно дала объявление о знакомстве?

– Нет. Но я ответила на такое объявление.– Я осторожно приподняла крышку обувной коробки. – Вряд ли в третьем мире нужны капли от насморка, срок годности которых истек в июле 2004 года.

– Но там ведь есть и другие лекарства. Дареному коню в зубы не смотрят. В аптеке всегда радуются, когда им что-то приносят. – Мама всхлипнула. – Вот уж никогда не думала, что моей дочери придется отвечать на объявление о знакомстве. Впрочем, ты всегда была трудным ребенком.

У меня в руках уже была следующая упаковка лекарств.

– Дальмадорм. Это ведь снотворное. – Вот теперь я по-настоящему удивилась. Это никак не могло быть случайным совпадением. Сердце у меня забилось чуть быстрее.

– Мне назначили курс перед Рождеством, – произнесла мама. – И когда твой отец вышел на пенсию, мне на всякий случай пришлось целый год держать для него что-то подобное. – При воспоминании об этом она закатила глаза.

– Срок годности еще не истек. – У меня задрожали руки, но мама этого не заметила.

– Конечно, – строго сказала она. – А ты знаешь, какой у всех этих средств побочный эффект? К ним очень быстро привыкаешь. Я никогда не стала бы принимать такие таблетки. И твой отец тоже.

– Тогда зачем ты пошла к врачу и попросила тебе их прописать?

– Что ты хочешь этим сказать? – завелась мама. – Я ведь только что тебе объяснила: мы не могли спать! Целый год глаз не смыкали! Работа, дети, снова работа... Это невыносимо. Сон жизненно необходим. К бессоннице нельзя относиться легкомысленно.

– Но ты же только что сказала, что никогда в жизни таких таблеток принимать не станешь, – возразила я. Боже мой, да здесь же больше десятка запечатанных упаковок!

– Не все проблемы нужно решать с помощью медикаментов. А если без этого никак не обойтись, то всегда под рукой есть старая добрая валерьянка, вот ей я доверяю.

– Да, но... – начала я.

– Почему ты каждую свою фразу начинаешь с «но»? – спросила мама. – Ты всегда такой была. Хлебом не корми, только дай поспорить. От этого все твои проблемы с мужчинами. Ну так как, ты поможешь отнести это в аптеку или нет?

Я уже давно оставила попытки разгадать смысл маминых парадоксов.

– Легко, – согласилась я. – Но я сомневаюсь, что в странах третьего мира очень нужно снотворное.

– Опять «но», – вздохнула мама и чмокнула меня в щеку, подталкивая к входной двери. – Мне очень хочется, чтобы ты настроилась на более позитивный лад. – Она провела рукой

но моим волосам. – Ты ведь сходишь в парикмахерскую перед серебряной свадьбой Алексы, правда? Хорошая укладка тебе очень пойдет. Дорогой, попрощайся с Тирилу! – крикнула она через плечо.

– До свидания, Герри! – заорал папа из гостиной.

– Я бы не была в этом так уж уверена, – пробормотала я, но мама уже захлопнула дверь у меня за спиной.

Обувную коробку я принесла к себе домой. Мне никто не запрещал выбрасывать этот хлам в мусоропровод, даже моя совесть преспокойно молчала. Ну, что такое загрязнение свалки каплями от насморка и снотворным по сравнению со всякими захоронениями радиоактивных отходов?

Хотя снотворное выбрасывать я вообще не собиралась. Эти таблетки были ответом на все вопросы, которые меня мучили в последние два дня. То, что эта обувная коробка оказалась в моих руках, было настоящим знаком судьбы. И теперь я могла использовать ее содержимое по максимуму.

Прямо как в тот раз, когда я хотела купить себе ноутбук и на блошином рынке наткнулась на первую отпечатанную копию книги Томаса Манна «Будденброки», подписанную автором. Стоила она пятьдесят центов.

– Потому что этот шрифт ни одна свинья не прочитает, – сказал тогда продавец. – И то, что там нацарапано от руки, тоже.

Я не являюсь истовой поклонницей творчества Томаса Манна, и рукописный текст длиной в целую страницу читаю только в случае крайней необходимости. Поэтому я выставила книгу на торги в Ибэй, где какой-то антиквар из Гамбурга заплатил за нее две с половиной тысячи евро.

Покупка ноутбука после этого не представляла для меня никаких сложностей.

Обычно мне так сильно не везет.

Если честно, мне так никогда не везет.

Я тщательно перебрала все коробочки с лекарствами и, в конце концов, отложила не меньше тринадцати упаковок снотворного. Тринадцать нераспечатанных упаковок снотворного. Я раскладывала их так и сяк на своем письменном столе и не могла отвести от них взгляда. У всех были красивые названия, вроде ноктамид, реместан, рогипнол и лендормин. У некоторых еще не вышла даже половина срока годности.

Таблеток было столько, что могла возникнуть лишь одна сложность: успеть проглотить последние, пока первые еще не подействовали. Но в этом отношении я могла быть совершенно спокойна: для меня быстро есть не проблема. Я бы даже сказала, что быстро есть вообще является моей единственной выдающейся способностью.

Я заметила, что при виде всех этих коробочек у меня мурашки по спине забегали.

За последние два дня я прокрутила в голове все возможные варианты и все их посчитала неподходящими. Большинство из них отпало потому, что для их осуществления требовались определенные технические знания и практические навыки, которыми я не обладала. Волокита с венами была исключена, потому что я не выношу вида крови, да и потом, новичку не так-то просто найти эти самые вены.

А вот вариант со снотворным я осилю. Да это просто детские игрушки.

Дорогая мама!

Спасибо тебе огромное за прекрасную коллекцию снотворного. Предоставив ее в мое распоряжение, ты уберегла меня от трудоемких и, возможно, незаконных действий.

Конечно, ты права: не все проблемы нужно решать с помощью медикаментов. Просто жаль было упускать такую возможность. К тому же тут как раз хватит для одного.

Ладно, шутки в сторону: я прошу прощения за то, что рассержу тебя этой историей с таблетками, но, прежде чем злиться, подумай, от скольких будущих разочарований я, таким образом, тебя уберегла. Мне правда искренне жаль, что до сих пор я тебя – только разочаровывала. Причем, как ты заметила, 26 впервые я разочаровала тебя, родившись, потому, что оказалась не Гердом, а Гердой. А еще я разочаровала тебя тем, что я брюнетка, а не блондинка. Но хотя бы поверь, что я не меньше, а может быть, и больше тебя сожалела о том, что тетя Алекса хотела, чтобы на ее свадьбу цветочные лепестки разбрасывали только девочки со светлыми волосами. И что все мои сестры и кузины разбрасывали эти чертовы цветочные лепестки, а я нет. Почти всю свадьбу я просидела под столом. Да, скорее всего, мне не стоило привязывать шнурок дедушки Роденкирхена к ошейнику Вальди, но я понятия не имела, что маленькая такса может дернуть так сильно и что дедушка Роденкирхен сдернет скатерть вместе с праздничным тортом и лучшим фарфором бабушки Роденкирхен.

Я также хочу извиниться за то, что отказалась идти на выпускной с Клаусом Колером, несмотря на то, что он сын твоей обожаемой подруги Анны-Мари и, несмотря на твои заверения, что прыщи, запах пота и отвратительное кривляние – нормальные явления для юноши пубертатного периода, которые исчезают сами собой по мере взросления. Теперь и дня не проходит, чтобы ты мне не сказала, каким успешным и красивым мужчиной стал Клаус и как повезло Ханне Козловски, что она тогда пошла с ним на выпускной вместо меня.

Поверь, теперь я и сама уже иногда сожалею о своем тогдашнем упрямстве. Но в пятнадцать лет я и представить себе не могла, что в тридцать буду рада заполучить даже кого-то вроде Клауса. Потому что, если бы я знала об этом, я бы уже тогда начала собирать снотворное.

Твоя Герри

Р.S. И даже если я не стала учительницей, не стоит скрывать от друзей и родственников, чем я зарабатываю себе на хлеб. Я послала четырнадцать экземпляров своей книги «Ночная сестра Клаудия под подозрением» вместе с письмами всем, кому ты вот уже много лет на вопрос о моей профессии отвечаешь: «У нашей младшей свое маленькое машинописное бюро». Родители Клауса и наша богатая тетя Хульда тоже получили по книжке.

Р.Р.S. В Италии есть Верона и Венеция. Венесуэла – город в Южной Америке. Но так как ты, вероятно, все равно мне не поверишь, я прилагаю к письму свой школьный атлас, чтобы ты смогла все основательно перепроверить.

2

По гороскопу я Дева. Мы, Девы, люди прагматичные, аккуратные и надежные. Если мы сталкиваемся с проблемой, то подходим к ее решению рассудительно и взвешиваем все ходы. Как правило, мы намного лучше контролируем ход собственной жизни, чем впечатлительные Рыбы, осторожные Раки, нерешительные Весы и так далее.

Таким образом, очень многое в нашей жизни должно зайти в тупик, прежде чем мы, Девы, придем к выводу, что лучшим решением проблемы станет самоубийство. Говорю это для того, чтобы пояснить: мы отнюдь не склонны пасовать перед трудностями и опускать руки при первой же неудаче.

Поэтому я с присущей мне аккуратностью разделила все свои проблемы на три категории.

1.Личная жизнь.

2.Профессиональная сфера.

3.Другое.

С личной жизнью дела у меня обстояли паршиво. Точнее сказать, она вообще отсутствовала. Со времени моего последнего романа прошло уже четыре с половиной года. И хотя эти отношения закончились настоящей катастрофой – под конец у меня уже вошло в привычку швыряться посудой и другими предметами, – я совершенно не планировала оставаться в одиночестве больше пары месяцев. Поэтому я вплотную приступила к поискам партнера, стараясь не упускать ни единой возможности. Я зарегистрировалась на сайтах знакомств, отвечала на объявления, поданные с той же целью, что и мое, и даже позволила себе пойти на свидание со школьным другом мужа моей подруги. В результате я действительно познакомилась с кучей мужчин, такими как: otboyniymolotok31, damskiyugodnik007 и Макс, 29, 1,89, б/в/п, робкий, но любящий развлечения.

В общей сложности я встретилась с двадцатью четырьмя мужчинами. Результат совсем скромный, если учесть, что на сайтах знакомств я переписывалась по электронной почте с сотнями мужчин и как минимум с тремя десятками разговаривала по телефону. Но набралось всего двадцать четыре неженатых мужчины, которым было меньше сорока, они не работали кровельщиками и были готовы встретиться с такой особой, как я, то есть женщиной старше двадцати пяти, не блондинкой и с размером бюстгальтера А. И еще эти мужчины должны были достаточно хорошо владеть немецким языком и не писать писем вроде: «Пожалуста, пришли как о можно скарее твае фото в полный рост». К сожалению, все эти условия – как выяснилось позже при встрече – являются недостаточными критериями для отбора претендентов на роль мужа.

Возьмем, к примеру, otboyniymolotok31, того, который так сильно похож на нового друга моей сестры. Otboyniymolotok31 хотел как можно скорее продемонстрировать мне, почему он называл себя otboyniymolotok31. Причем по возможности он желал сделать это прямо в кафе, в котором мы с ним сидели, средь бела дня. И пока я пыталась выяснить его с мнение о старых фильмах с Кэтрин Хепберн и отношение к детям и домашним животным, он пытался взять мою руку и положить ее себе на ширинку.

– 31 – это не мой возраст, – шептал он. – Если ты понимаешь, о чем я.

– Может, тогда номер дома, где ты живешь? – Я попыталась прикинуться дурочкой, одновременно убрав руку как можно дальше от него. Сказать по правде, я подняла ее над головой. Официантка подумала, что я ее зову, и крикнула: «Сейчас иду!»

– А ты знаешь фильм «Африканская королева»?

– Мой молоток, – произнес otboyniymolotok31. – Длина моего молотка ровно тридцать один сантиметр. Ты сама это можешь проверить.

– Ох, нет, – сказала я, покраснев, как свекла. – Наверное, мы друг друга не поняли. К сожалению, меня не интересуют инструменты вне зависимости от их длины и твердости.

otboyniymolotok31 со свистом выдохнул:

– Я так и подумал. Сразу, как ты сюда вошла. Фригидная корова! До тебя еще никто не жаловался. Так что ты и представить себе не можешь, что потеряла.

А потом он встал и вышел из кафе, не заплатив за свой капучино.

– В чем дело? – удивилась официантка. Наверное, моя рука все еще беспомощно болталась в воздухе.

– Счет, пожалуйста, – вздохнула я.

После этого случая я стала немного осторожнее. И выбирала кафе с черным ходом, через который можно исчезнуть до того, как счет свалят на меня. Ведь мы, Девы, натуры экономные и не любим разбрасываться деньгами. Свидание с типом по имени damskiyugidnik007 тоже ни к чему не привело – я сбежала с него, когда заметила некоторые странности. Damskiyugodnik007 высыпал сахар на скатерть, потом облизывал палец и принимался выводить им неведомые рисунки на сахаре, после чего запихивал палец с прилипшими к нему кристалликами в рот. Понаблюдав за этими действиями с четверть часа, я отчетливо поняла, что он рассчитывал на дам вполне определенного сорта, когда выбирал себе ник. И я к этому сорту уж точно не отношусь.

К сожалению, и в случае с Максом, 29, 1,89, б/в/п, робким, но любящим развлечения, я прокололась. На самом деле его звали Дитрих, было ему тридцать девять, а не двадцать девять лет, и роста он был такого же, как я, то есть маленького. Ко всему прочему он вовсе не был робким. При нашей первой встрече он объяснил мне, что назвался Максом, убавил себе десять лет и прибавил двадцать сантиметров, потому что его опыт

показывает, что, если написать о себе правду, на его объявление откликаются неподходящие женщины. Ну, в этом он был прав, и я лучшее тому подтверждение. Однако мне такие развлечения совсем не импонировали, поэтому я слиняла через уже опробованный черный ход. После этого вот уже несколько лет в моей личной жизни царила тишь да гладь.

Самым милым из всех оказался Оле, с которым меня познакомили мои друзья Каролина и Берт. Мне, конечно, стоило насторожиться, когда я узнала, что он недавно расстался со своей девушкой, с которой встречался несколько лет. С первого же взгляда на Оле я поняла, что в нем все так, как надо: у него была красивая улыбка, светлые волосы, причем несколько прядок постоянно падали ему на лоб, а еще у него отсутствовали сколь-нибудь заметные признаки невроза. Вдобавок ко всему ему нравилось то же, что и мне: старые фильмы с Кэтрин Хепберн, итальянская еда и Том Уэйтс[4]. Оле был дантистом и как раз собирался заняться частной практикой. Мы пару раз с ним встретились, и он очень понравился мне. Но именно в тот момент, когда я уже начале себе в этом признаваться, появилась его бывшая подружка, и через восемь недель они уже были женаты. Я притворилась, что рада за Оле, но на самом деле, конечно же, ни капельки радости я не испытывала.

Для меня вообще все более проблематичным становилось радоваться за других, что подводило меня к категории «Другое».

Я совершенно не собиралась до тридцати лет оставаться в одиночестве. Свою жизнь я планировала иначе: самое позднее к двадцати восьми годам я хотела быть замужем за мужчиной моей мечты, а к двадцати девяти родить первого ребенка и посадить как минимум одну яблоню.

А вместо этого вышли замуж почти все мои сестры, кузины и подруги, а почти все кузены и друзья женились. Даже Клаус Колер и Бритта Эмке. Они рожали детей, строили дома и сажали яблони, пока я улепетывала из кафе через черный ход. Тина и Франк, Рика и Клаудиус, Каролина и Берт, Марта и Мариус, Чарли и Ульрих, Фолькер и Хилла, Оле и Миа, Лулу и Патрик – куда ни глянь, везде счастливые пары.

Все, что входило в категорию «Другое», выглядело неутешительно с точки зрения одинокого человека, окруженного веселыми парами. Особенно с тех пор, как мои друзья обзавелись детьми. Когда у них появлялось время для развлечений (что случалось нечасто), они засыпали в кино, от них разило скисшим молоком и говорили они только о том, как бы добыть место в садике или собрать все необходимое первокласснику к школе.

Тем не менее я совсем не отказывалась стать такой же занудой. Конечно, с правильным мужем рядом.

– Ты слишком требовательная, – любил повторять Ульрих. – В этом твоя проблема. Ты ищешь мужчину, которого в принципе не существует.

Ульрих – мой бывший жених, из-за которого я, в числе прочего, расколошматила о дверь ванной молочник бабушки Талер – единственную вещь из знаменитого мейсенского фарфорового сервиза, которая осталась цела после свадьбы моей тети Алексы. Конечно, этот молочник не составлял мое наследство, но я бы никогда не стала швыряться им, если бы так сильно не разозлилась. Ульриху всегда удавалось привести меня в бешенство присущим ему одному особенным способом, который состоял в том, чтобы ничего не делать. На протяжении нашего трехлетнего романа Ульрих только и делал, что лежал: на ковре, на диване, в ванне, в кровати. Все, что принадлежало Ульриху или чем он пользовался, тоже лежало где попало. Одежда, носки, нижнее белье, тарелки, столовые приборы, коробки из-под пиццы, папки, гантели, бумаги, книги и мусор. А квартирка у меня маленькая, и меня выводило из равновесия, что я буквально на каждом шагу натыкалась на Ульриха и его вещи. Но тот считал, что, раз платит половину арендной платы, он может быть, по его словам, «самим собой». В это понятие входило, в частности, следующее: он принимал оздоровительные ванны с морской солью и никогда не счищал за собой коричневый налет, остававшийся на стенках; съедал йогурт и никогда не покупал новый; брал молоко из холодильника и никогда не ставил его обратно; ел конфеты, швыряя обертки на пол.

Несмотря на то, что Ульрих огромное значение придавал личной гигиене и сам был невероятно чистым и ухоженным, в квартире стало вонять: носками Ульриха, его кроссовками и объедками, которые он оставлял гнить повсюду. Что бы я ни говорила и какие бы ни приводила доводы, Ульрих хотел «оставаться самим собой» и продолжал валяться без дела и так же разбрасывать везде свои вещи.

– Тебе мешает, вот сама и убирай, – таков был его стандартный ответ.

И тогда я начала швыряться в него предметами, преимущественно кроссовками, стаканчиками от йогурта и книгами по ведению хозяйства. Молочник пошел в ход по чистому недосмотру.

Да и потом, я разлюбила Ульриха, среди всего этого хаоса его хорошие качества совершенно потерялись. Когда я все-таки положила этому конец и моя квартира снова стала моей, меня много недель не покидало чувство огромного облегчения. Несмотря ни на что, мы с Ульрихом умудрились остаться друзьями. И, когда не надо было больше орать на него и швырять в него, чем попало, встречаться с ним стало вновь приятно. Я уже почти заново в него влюбилась, но тут он закрутил роман с моей лучшей и самой давней подругой Чарли, вскоре переехав к ней.

Теперь мне даже немного жаль, что Ульрих валяется в квартире у Чарли, и у меня часто комок в горле застревает, когда она жалуется мне на его носки на журнальном столике, коричневый налет от морской соли на стенках ванны и пустые стаканчики из-под йогурта под диваном.

По-настоящему больно мне стало, когда Ульрих закончил изучение юриспруденции (что он делал в положении лежа, с чем я его сердечно и поздравляю!) и вдруг перестал быть самим собой.

Его новая личность не мешала ему носить костюм и каждое утро ровно в восемь выходить из дома, чтобы зарабатывать дикое количество капусты. Этой капустой Ульрих оплачивал – и это уже было пределом моего терпения! – услуги домработницы, которая приходила два раза в неделю. Конечно, время от времени он еще оставлял фантик от конфеты на полу, но в общем и целом его было не узнать. И квартиру тоже. В прошлом году Ульрих с Чарли поженились, а я была на их свадьбе свидетельницей и должна была притворяться, что рада за них обоих.

Конечно, я уже и сама задавалась вопросом, не слишком ли требовательно подхожу к выбору партнера. Но что я могу поделать,если мои гормоны не пускались в радостный пляс, когда я сидела напротив парня с ником otboyniymolotok31?

Это был горький урок, но я поняла, что есть вещи, ход которых, как эти самые вещи ни продумывай и ни изучай, заранее предсказать просто невозможно.

На прошлой неделе, ровно за три дня до того, как мама отдала мне снотворное, позвонила Чарли, чтобы сообщить, что я стану крестной. Я не сразу поняла, что это значит.

– Ты беременна! – дошло до меня, наконец.

– Да-а-а! – ликующе завопила Чарли. – Черт, ну разве это не здорово?

Ну, что за вопрос! Без сомнения, это было здорово. Для Чарли и для Ульриха. Для меня это было просто ужасно. Я даже сама удивилась, насколько чудовищной мне показалась эта новость.

Я кое-как сумела выжать из себя поздравление, потом соврала, что у меня убегает молоко, и быстро повесила трубку.

Уронив голову на кухонный стол, я разрыдалась, сама себя не узнавая. Что со мной стало? Я превратилась в завистливое, злобное существо, не способное радоваться даже самым прекрасным в жизни вещам: у моей подруги будет ребенок, а мне хотелось умереть.

Да, точно. Умереть было бы действительно лучше всего.

Осознав это, я от страха прекратила плакать и стала раздумывать – как истинная Дева, – какие меры можно предпринять, чтобы избавиться от подобных мыслей. Сначала я поискала в Интернете информацию о «суицидальных настроениях» и диагностировала у себя депрессию.

В Сети было полно сайтов, посвященных этой теме. Вероятно, людей, страдающих депрессией, тоже было пруд пруди. В этом я явно не одинока. Мы, люди, страдающие депрессией, составляем основу весьма и весьма прибыльной отрасли.

Существует два вида депрессии – эндогенная и реактивная. Люди, страдающие эндогенной депрессией, отличаются крайней степенью мрачности. Люди, страдающие депрессией реактивной, реагируют на внешние обстоятельства. Осознав, что еще не окончательно спятила, я с облегчением вздохнула и причислила себя ко второй группе.

На другой страничке я прочитала, что депрессии делятся на невротические, психопатические, соматогенные и циклотимические. И после некоторых размышлений и изучения основных симптомов я с тяжелым сердцем решила, что моя депрессия относится к разряду невротических.

Надо ли говорить, что диагноз меня вовсе не обрадовал. Ведь он еще больше осложнял поиск партнера.

– Привет, меня зовут Герри Талер, и у меня невротическое расстройство. Реактивная депрессия с невротическим компонентом.

Лишь когда человек твердо решает сделать однозначные выводы из своего невроза, ему становится все равно, что о нем подумают. Но на тот момент я еще не успела зайти так далеко. Пока с что я была намерена предпринять какие-то действия в борьбе с собственной депрессией. Действия систематические.

Когда раздался звонок телефона, я вздрогнула. Наверняка это опять Чарли, которая удивилась, что я не перезвонила ей после того, как спасла свое сбегавшее молоко. Но в трубке я услышала незнакомый женский голос, который поинтересовался:

– Могу я поговорить с Гердой Талер?

– Да, – нерешительно протянула я.

Я почти готова была услышать, как все тот же женский голос сейчас гневно произнесет: «Как вам не стыдно? Ваша лучшая подруга беременна, а вы, вместо того чтобы радоваться, страдаете депрессией!» Но она лишь сказала:

– Поздравляю, вы выиграли!

Я облегченно вздохнула. Совсем недавно мне пришлось вступить в длительные переговоры, чтобы избавиться от этих ребят, которые всегда сообщают вам, что «вы выиграли». Ума не приложу, откуда они берут мой телефон, но почти каждую неделю мне звонит кто-то и утверждает, что я выиграла. Ну, то есть почти выиграла, почти совсем. Нужно только купить подписку на какую-то лотерею, и ты уже миллионер. И всегда одно и то же. А стоит проявить явное нежелание, как они кричат в один голос: «Как? Вы не хотите стать миллионером? » Наверное, все они посещали одинаковые семинары по телефонному маркетингу, где их учили главному правилу: ни в коем случае не оставляйте собеседника в покое, даже если у него в этот самый момент убегает молоко.

Чарли, услышав нечто подобное, тут же бросала трубку. А если ждала чьего-то звонка, то перед тем, как швырнуть трубку, успевала прокричать телефонным продавцам что-то вроде: «Поищи себе другую работу, придурок!» или «Да пошла ты!» (у Чарли с манерами дело обстоит неважно).

Я каждый раз собираюсь сделать ровно то же самое – вплоть до финального ругательства, но у меня никак не получается. Мне кажется, что по отношению к этим бедным любезным людям несправедливо будет бросить трубку, не проявив даже элементарной вежливости и не выслушав их. Не все ведь могут найти достойную работу. Притом что я уже однажды купила лотерейный билет и не выиграла ни обещанной микроволновки, ни почти наверняка светившего мне миллиона, мне все равно каждый раз бывало стыдно за то, что я не покупаю этот лотерейный билет. Чтобы оправдаться перед самой собой, мне обязательно нужно было найти вескую причину, иначе весь оставшийся день я буду страдать от – угрызений совести.

Например, веской причиной для отказа являлось сильное разочарование. Тогда разговор происходил бы следующим образом:

– Поздравляем, фрау Талер, вы выиграли! Вы в финале розыгрыша прелестного «жука»! И вы...

– Да вы что?! Серьезно? – восторженно прерывала я любезную женщину или любезного мужчину. – Жука?! А которого? Пола Маккартни? Или Ринго Стара? Ну, все равно здорово! А на сколько я смогу оставить его у себя? Как вы думаете, он будет выполнять работу по дому?

– Ха-ха-ха, я, конечно же, имею в виду машину! Замечательный « Фольксваген-жук-кабриолет». Отличный подарок к лету, не так ли, фрау Талер? И вы не только становитесь счастливой обладательницей «жука», но, если вам повезет, сможете стать миллионером! Потому что мы зарезервировали для вас подписку. Если вы сейчас решите купить подписку на эту лотерею, вы получите шанс выиграть до двух с половиной миллионов евро! Здорово, правда? И это всего за шесть евро в неделю!

Ну вот, теперь у меня появилась веская причина – крайнее разочарование.

– Как невежливо с вашей стороны, – говорила я, прежде чем положить трубку. – Сначала вы дразните меня Полом Маккартни, а теперь хотите так дешево развести. Ну, скажите на милость, чем мне в хозяйстве может пригодиться машина? Тем более кабриолет! Я ведь так боюсь сквозняков! Никогда больше сюда не звоните! Let it be!

Так я прощалась со всеми звонившими, но меня все равно мучила совесть. Ведь я так и не купила чертову подписку.

Но теперь эта проблема исчезла из моей жизни благодаря диагнозу, который я поставила сама себе, покопавшись в Интернете. Вы и представить себе не можете, как быстро вешают трубку даже идеально обученные телефонному маркетингу люди, когда слышат, что человек страдает депрессией с невротическим компонентом! Стоит только начать им рассказывать про разницу между невротическими и психопатическими расстройствами – как они сразу сдаются! И нет никакого повода мучиться угрызениями совести!

На удивление легко избавившись от назойливой собеседницы, я снова засела за компьютер, чтобы побольше узнать о себе и своей депрессии. Чтиво было на редкость занудным. В числе прочего я прочитала, что постоянные жалобы людей, страдающих депрессией с невротическим компонентом, на то и дело возникающие конфликтные ситуации нормальны, в отличие от таких же жалоб людей, страдающих депрессией с психопатическим компонентом.

Да ну?

Жаль, никто не потрудился напрячь мозги и понять, что человек в депрессии постоянно находится в состоянии конфликта. Может быть, я с моим депрессивным расстройством еще могла бы рассчитывать на понимание, если бы всю мою семью накрыло лавиной. Но уж точно никто не понимал, почему мне до чертиков хотелось умереть из-за того, что моя лучшая подруга ждет – ребенка.

Я и сама этого не понимала.

«Прекрати хныкать и начни мыслить позитивно». Еще в детстве я возненавидела эту фразу. Моя мама повторяла ее, чуть ли не каждый день. Много лет я не могла быть в согласии с самой собой из-за того, что у меня не получается мыслить позитивно. Например, о Клаусе Колере. Или о парне с ником damskiyugodnik007. Если бы я могла позитивно отнестись к мужчинам, которые в ресторане рассыпают на стол сахар и выписывают на нем рисунки, мне никогда не пришлось бы уходить через черный ход. Если посмотреть на это таким образом,то получается, что позитивное мышление – совершенно идиотский способ решения проблем.

Для людей с аналитическим складом ума, таких как я, самое худшее – видеть перед собой решение проблемы и не иметь возможности им воспользоваться. Теперь, покопавшись в Интернете, я наконец-то все поняла: просто «позитивное мышление» определенно лежало за рамками возможностей человека, подверженного депрессии с невротическим компонентом.

Наверное, предрасположенность к такого рода заболеваниям у меня с детства. Вспоминаю случай с пасхальным шоколадным зайцем. Мне тогда исполнилось восемь лет, и я так полюбила этого зайца, что решила не есть его, а состариться с ним вместе. Но моя прожорливая сестра Лулу, прикончив все свои сладости, нацелилась на Ральфа.

В то время наша мама увлекалась здоровым образом жизни и правильным питанием, и сладости были в нашем доме редкостью. Они появлялись только на Рождество и Пасху. Когда гости приносили нам шоколадки или что-то подобное, мама все забирала и потом выдавала строго в соответствии с нормой, существовавшей только в ее голове. Иногда мы покупали разные вкусности на свои карманные деньги, но делать это было запрещено, поэтому поглощать все приходилось вне дома с соблюдением самых строгих мер предосторожности. Мы завидовали детям, которые имели свободный доступ к полкам со сладостями, и дружили охотнее с этими детьми, чем с остальными. Например, Чарли стала моей лучшей подругой, в частности, потому, что могла есть столько «Киндер» -шоколада, сколько хотела, и всегда делилась им со мной.

«Когда-нибудь вы меня еще поблагодарите», – неизменно отвечала мама, услышав наши жалобы на то, что единственной сладостью, которую мы получили за день, был изюм в мюсли. Насколько мне известно, никто из моих сестер до сих пор ее не поблагодарил.

Лулу больше всех страдала из-за дефицита шоколада и повсюду разыскивала моего зайца Ральфа. Она даже предложила мне почитать свой дневник, если я добровольно отдам его ей. Но я осталась верна Ральфу.

Через пару дней Лулу все-таки нашла зайца в коробке из-под обуви на шкафу, где я, казалось бы, надежно спрятала его под кучей платьев Барби. Я подняла дикий рев, вернувшись домой и обнаружив, что от Ральфа осталась только обертка.

Лулу на два дня посадили под домашний арест и заставили извиниться передо мной.

– Мне жаль, что я его съела, – сказала она и стерла шоколадное пятно с уголка рта. – Но он бы все равно скоро начал таять.

Я заревела, и Лулу пришлось возместить стоимость Ральфа из своих карманных денег. Она нехотя положила две монеты на мою тумбочку.

– Ну вот, теперь ты можешь прекратить эту истерику, – сказала мне мама. – Все опять хорошо.

Но это было не так, потому что, как я теперь знаю, я была склонна к депрессии с невротическим компонентом. И, согласно сведениям, приведенным в Интернете, моя мама должна была с понять мое сложное конфликтное состояние, но она этого не сделала.

– Ну почему ты все еще ревешь? – удивленно спросила она.

– Потому что я хочу своего Ральфа обратно, – всхлипнула я.

Лулу заявила:

– Я могу засунуть два пальца в рот, тогда он вернется. – И все, кроме меня, рассмеялись.

– Это был всего лишь дурацкий шоколадный заяц, – сказала мама. – Ну же, перестань плакать. Посмотри, как на улице светит солнышко.

Но я была не в состоянии увидеть хоть что-то позитивное в этой ужасной ситуации.

Через некоторое время мама совсем потеряла терпение:

– Тебе не стыдно устраивать такой театр из-за шоколадного зайца? В Африке дети голодают, им вообще не знаком вкус шоколада. Если ты немедленно не прекратишь истерику, тоже несколько дней будешь сидеть у себя в комнате.

Если бы я по гороскопу была не Девой, а кем-нибудь еще, я бы, наверное, уже тогда подумала о самоубийстве.

Вместо этого я проанализировала проблему. И точно поняла, что столкнулась с неразрешимой задачей: я хотела вернуть Ральфа, но Ральф исчез безвозвратно. Даже если бы я (на дворе была середина мая) тем же способом раздобыла себе еще одного пасхального зайца, это был бы не Ральф.

Немного денег и домашний арест Лулу – этого было недостаточно, чтобы возместить мою потерю, которую я ощущала всем сердцем. Вдобавок мама напустилась на меня, хотя в этой ситуации я, несомненно, жертва.

Мне было всего восемь, поэтому, когда я раздумывала о том, что же предпринять, в голову мне пришла лишь она идея, которой я стыжусь до сих пор.

Дорогая Лулу!

Помнишь, как однажды в четвертом классе ты проснулась и обнаружила, что очень сильно смахиваешь на Барта Симпсона?Ты все эти годы думала, что это. Рика разделалась с твоим светлым хвостиком, не так-ли? А Рика до сих пор верит, что она бродила во сне. На самом деле она никогда не страдала лунатизмом, о, это сделала я, и сна у меня не было ни в одном глазу! Я хотела, чтобы на школьной фотографии ты выглядела – ужасно. Так и произошло. Ты заслужила эту прическу. Ты помнишь, что сделала с Ральфом (шоколадным зайцем) и как я из-за этого расстроилась. Перед тем как свершить свою месть, я выждала пару недель, но мой гнев ни капельки не уменьшился. А вы, очевидно, совсем забыли об этой истории, иначе на меня упала бы тень подозрения. Теперь ты видишь, как мало в нашей семье обращали на меня внимание уже тогда.

Конечно, сегодня я жалею о содеянном. Я же не знала, что этот поступок вызовет цепную реакцию. На следующую же ночь Рика получила такую же прическу в стиле Барта Симпсона, за что сбрила тебе брови, а ты приклеила ей уши к подушке клеем «Момент». Кто знает, чем бы это все закончилось, если бы мама не стала на ночь запирать вас в разных комнатах. Вы с Рикой до сих пор друг друга терпеть не можете. А если бы не мой глупый детский гнев, сейчас были бы, возможно, лучшими подругами. Может быть, ты, пользуясь удобной возможностью, на моих похоронах помиришься с Рикой? Тебе ведь будет нужен кто-то, чтобы злословить о Тине и Франке и их подходе к воспитанию детей, когда меня не будет рядом.

От всей души желаю тебе счастья. Ну, по крайней мере, настолько, насколько это возможно в моем невротическо-депрессивном состоянии.

Что касается Патрика: возможно, он когда-то искал себе пару, называя себя otboyniymolotok31, и при нашей с ним встрече очень подробно описывал мне свойства своего... э-э... молотка. Как я уже сказала возможно. И даже если Патрик и otboyniymolotok31 - одно и то же лицо, это не должно испортить тебе радость от твоей влюбленности. Ведь то, что он некогда показывал свой молоток всем, кому только мог, еще не значит, что он плохой человек. Ко всему прочему ты владеешь искусством «позитивного мышления» почти столь же виртуозно, как мама.

С наилучшими пожеланиями, любящая тебя сестра Герри.

Р.S. Пожалуйста, позаботься о том, чтобы Хизола получила мои жемчужные бусы, ноутбук и mрЗ-плеер. И пусть мама и Тина не говорят, что это несправедливо по отношению к близнецам. Им остаются все мои книги, CD и DVDдиски. Те книги, которых у тебя окажется по два экземпляра, ты можешь продать или сдать в библиотеку.

3

Отсутствие у меня способности к «позитивному мышлению», а также то, что в личной жизни мне катастрофически не везло, совсем не означало, что меня вообще ничто не радовало. Мена радовала моя работа. Это сразу же пришло мне в голову, когда на сайте www.ostoroznodepressiya.de я прочитала, что люди, страдающие депрессией, ничему не радуются.

Во мне снова вспыхнула надежда: может быть, у меня все-таки нет депрессии! Ну, или совсем в незначительной степени.

Может, я и ненавидела свою жизнь, зато любила свою работу. Каждый день я просто нарадоваться ей не могла. Очень нетипично для страдающего депрессией человека.

То, что я прирожденный автор любовных романов, я поняла еще в первом семестре обучения на факультете германистики. Нам нужно было – в качестве примера, как писать нельзя, – прочитать и проанализировать роман о врачах. И, в отличие от своих сокурсников, я была очарована этой гениально продуманной любовной драмой на восьмидесяти страницах. Вместо того чтобы выполнять домашнюю работу под названием «Место и значение так называемого бульварного романа в литературе», я написала свой собственный роман. Меня и саму удивил мой поступок. Возникало такое чувство, что историю белокурой кудрявой медсестры Ангелы из детского отделения мне надиктовала какая-то сверхъестественная сила. Ангела обладала настолько чистым и добрым нравом, а руки у нее были такие искусные, что перед ее невинным обаянием не мог устоять ни строгий, но положительный главный врач, ни подлый, но ужасно привлекательный заведующий отделением. И даже коварная рыжеволосая старшая медсестра Александра вынуждена была, в конце концов, признать, что зависть и интриги бессильны перед неподдельной человеческой добротой. Когда на последних страницах романа главный врач заглянул моей Ангеле в глаза и искренне заверил ее в своей вечной любви, меня охватило чувство такого глубокого удовлетворения, какое я никогда прежде не испытывала. Да, вот так все должно происходить в мире. Так и никак иначе. И здесь нет никакой банальности, просто это... закон мироздания! У меня было такое чувство, словно я узнала очень важную и большую тайну. Наверное, примерно так же чувствовал себя Эйнштейн, открыв теорию относительности.

В тот же вечер я послала «Медсестру Ангелу» в издательство «Аврора» и нисколько не удивилась, когда всего через пару дней мне позвонили и сказали, что хотят опубликовать рукопись. Второе их желание – чтобы я написала еще. Моя семья была шокирована, когда я бросила учебу и всю себя посвятила написанию любовных романов под псевдонимами Джулиана Марк и Дайана Доллар. Но мне до этого не было никакого дела. Я нашла то, что мне доставляло удовольствие и с чем я неплохо справлялась, – так зачем мне было продолжать учебу? Работа эта была непростая. «Аврора» издавала юмористические, научно-фантастические, детективные, приключенческие,

любовные романы, а также романы в жанре вестерна в мягкой обложке и карманные издания. Любовные романы выходили в следующих сериях: «Родина», «Врачи», «Аристократы», «Нанетта» и «Норина», в других жанрах тоже были многочисленные серии. Многие люди делали вид, что никогда не слышали об «Авроре», но это утверждение всегда оказывалось ложью. Хоть что-то об «Авроре» знали все.

Я писала два романа в год для серии «Частная клиника доктора Олсена», а в остальном все внимание уделяла романам серии «Норина». Законы тут работали те же, что и в романах о врачах, только профессия главных героев была любой, необязательно относящейся к медицине.

На написании романов подобного рода никому еще не удалось разбогатеть, несмотря на слухи, которые время от времени вдруг начинают бродить в соответствующих профессиональных кругах. Мне приходилось писать по два романа в месяц, чтобы покрыть свои (более чем скромные) расходы. Это означало, что каждые две недели передо мной стоял срок сдачи романа, который нельзя было никуда перенести или отодвинуть. По большей части справлялась я за последние сорок восемь часов, в которые писала не переставая, день и ночь. В издательстве не принимали никаких объяснений. Ни болезнь, ни личные проблемы – ничто не могло быть важнее, чем своевременная сдача очередной рукописи. Я вовсе не была уверена, что даже смерть станет веской причиной. Каждую неделю в киоске можно было купить свежий роман серии «Норина», поэтому поток дешевой литературы должен был идти непрерывно. Не знаю, сколько еще авторов

писало для серии, но, наверное, не много, потому что пока чуть ли, не каждый второй роман в серии «Норина» выходил из-под моего пера. И я этим чрезвычайно гордилась.

Между романами серии «Норина» и романами серии «Нанетта» было только одно различие: «Норину» можно было читать детям, а «Нанетту» нельзя. Приведу пример, чтобы было понятнее. В серии «Норина» мужчина после выяснения некоего недоразумения нежно приподнимал робко опущенный подбородок женщины, чтобы их взгляды встретились, и в ее горящем взоре читал любовь к нему. На этом истории в «Норине» заканчивались.

В серии «Нанетта» мужчина в схожей ситуации страстно прижимал женщину к себе, и она чувствовала, как в ее бедро упирается напряженная плоть, отчего ее охватывал трепет. И здесь история не заканчивалась, а только по- настоящему начиналась.

Я уже десять лет зарабатывала себе на жизнь писательством, и мое занятие доставляло мне массу удовольствия. Каждые две недели, когда я распечатывала готовую рукопись и укладывала ее в конверт, меня охватывало то же ощущение счастья, какое я испытала, закончив «Медсестру Ангелу», – чувство, что в мире все снова встало на свои места, хотя бы в романе. Там не было таких мужчин, как otboyniymolotok31 и damskiyugodnik007. Мужчины в моих произведениях были широкоплечими, отличались хорошими манерами и не вели разговоров о своих инструментах. Даже в негодяях было какое-то обаяние... А еще в моих романах не было тридцатилетних одиноких женщин. Всех героинь я умудрялась выдать замуж до наступления этого возраста.

Перерывов в работе я себе никогда не позволяла. Перед тем как начать очередное произведение, я должна была позаботиться о сюжете следующего романа. Если хочешь жить писательством, нужно быть очень организованным, « и я это условие соблюдала. Еще ни разу за все десять лет мой идеально продуманный рабочий процесс не дал сбоя: я продолжала писать даже в отпуске, для чего специально припасла ноут-бук. И теперь из-за пары дурацких мыслей о самоубийстве я не собиралась отлынивать от работы!

Дважды энергично кликнув мышкой, я отключила Интернет и глубоко вздохнула. Все не так плохо. Мое желание умереть наверняка всего лишь шоковая реакция на новость, которую мне сообщила Чарли. Через пару дней, возможно, я приду в себя. А пока займусь тем, что люблю больше всего, – писательством.

На тот момент я работала над замыслом романа, который кратко звучал так: «Путь Ли. Женщина побеждает смертельную болезнь и находит любовь». Мои нервы заметно успокоились, пока я, попутно заменяя кое-какие слова, в очередной раз перечитывала повествование о нелегком пути, который Ли прошла от центра для больных лейкемией до того, как попала в крепкие объятия анонимного донора костного мозга.

В квартире подо мной известный певец воспевал свой тернистый путь, который он прошел, и я нахмурилась: этот парень, похоже, претендует на часть лавров моей отважной Ли. Ее путь был по-настоящему тернистым, но она даже ни разу, не пожаловалась! И ей не приходило в голову надоедать людям нудными песнями.

Хилле, моей соседке снизу, Ксавьер Найду помогал справиться с мытьем посуды. Посудомоечной машины у нее не было, зато было четверо детей, поэтому неудивительно, что сам процесс представлялся ей тернистым путем.

Лично я никак не могла представить себе вид деятельности, который давался бы мне легче с подобным аккомпанементом, поэтому всегда, когда Хилла мыла посуду, я втыкала в уши mрЗ-плеер и слушала альтернативную музыку. На этот раз я не успела прибегнуть к привычному способу избавления от нудного завывания, потому что опять зазвонил телефон.

Я засомневалась, стоит ли поднимать трубку. Что, если это опять Чарли с дружескими вестями, которые доводят до слез? И это как раз в тот момент, когда мне с огромным трудом удалось-таки восстановить внутреннее равновесие.

Но это была не Чарли, а Лакрица, моя редакторша из издательства «Аврора».

– Какое совпадение! – воскликнула я. – Я как раз работаю над замыслом романа «Путь Ли». Если успею послать заявку сегодня, завтра она уже будет у вас.

– Принесите завтра материалы к новому роману лично, чтобы мы смогли его с вами обсудить, – сказала Лакрица.

Я подумала, что ослышалась.

– Заодно я познакомлю вас с нашим новым главным редактором, – не сворачивала с избранного пути Лакрица. – В одиннадцать вас устроит?

Лакрицу на самом деле звали Габриэла Критце, она была ответственным редактором серии «Норина». И я еще ни разу в жизни ее не видела. По большей части мы с ней общались по электронной почте, иногда созванивались. Договоры мне присылали по почте, тем же путем я отсылала их обратно, как и свои рукописи. До сих пор никто из издательства «Аврора» не проявлял желания лично со мной познакомиться.

– Герри? Вы слушаете?

– Да, – нерешительно ответила я. – Значит, завтра мне нужно прийти в издательство?

– Ну, ведь вам это нетрудно, правда? – поинтересовалась Лакрица. – Вы живете совсем рядом.

– Да, практически за углом. – В действительности мы существовали на разных планетах: я жила под самой крышей, в однокомнатной квартире моего дяди со стенами, пропускающими все ненужные звуки, а издательство «Аврора» – в красивом четырехэтажном здании на другом берегу Рейна.

– Ну, тогда до завтра. – И Лакрица повесила трубку прежде, чем я успела еще что-нибудь спросить.

Что все это значит? Зачем мне нужно лично приносить заявку? Вот уже десять лет я работала как часы и всегда вовремя сдавала свои романы. Очевидно, что моей работой были довольны. Может быть, это прозвучит нескромно, но я знала, что пишу хорошо. Еще ни разу мою заявку не отклонили, только однажды меня попросили сделать маму главной героини не намибийкой, а ирландкой и чтобы ее лицо было не цвета кофе с молоком, как я написала вначале, а просто веснушчатым. Но это мы без проблем уладили по электронной почте.

Тогда какого же черта «Аврора» вдруг захотела изменить схему работы и познакомиться со мной? Пока я распечатывала заявку, у меня возникло две версии. Первая: мне хотят повысить гонорар в честь десятилетия нашего сотрудничества. Или вручить почетный знак с логотипом «Авроры». Или и то и другое сразу. Вторая версия: финансовый отдел провел проверку, в ходе которой установили, что я ни разу не была с редакторшей Г. Критце на бизнес-ланче и поэтому с меня не списывали налоги трижды в год, как положено. Может быть, завтра в кабинете Лакрицы меня уже будет ждать сотрудник налоговой полиции, позвякивая наручниками.

Хотя последняя версия казалась мне маловероятной.

Гораздо вероятнее, что мою безупречную работу наконец заметили. Напряжение, кольцом сжимавшее грудь с тех пор, как позвонила Чарли, и мешавшее дышать, заметно ослабло. Для начала я решила больше не называть мое подавленное состояние невротическим расстройством или депрессией – пусть у меня просто будет сложный период в жизни, знать о котором другим совершенно необязательно. Как ни крути, а моя карьера точно пошла в гору. Лучше мне на какое-то время сосредоточиться на работе, по крайней мере, в этом отношении у меня все надежно.

Мне стало намного лучше.

Я даже смогла позвонить Чарли и вполне убедительно заверить ее, что я в восторге от известия о ее беременности и польщена предложением стать крестной ребенка. Может быть, на тот момент это было еще не совсем правдиво, но я твердо вознамерилась работать над собой. Самое позднее, к рождению ребенка я снова стану уравновешенным, довольным жизнью человеком. Чарли же совершенно не обиделась на то, что я не перезвонила ей сразу, как сняла молоко с плиты. Даже наоборот, она еще и извинилась передо мной:

– Ты наверняка уже не первый час пытаешься дозвониться. Но я так спешила поделиться новостью со всеми, что кучу времени провисела на телефоне. Извини.

– Ничего.

– Я совершенно обалдела! – Голос Чарли буквально искрился радостью.

– Я тоже, – откликнулась я.

– Черт подери, да мне хочется обнять весь мир!

Над этим мне еще предстоит потрудиться.

– У меня теперь даже есть грудь! – продолжала Чарли. – Ты можешь себе это представить? Настоящие сиськи! Ты обязательно должна их потрогать, они просто классные.

– Да? Ну, я тебе и так, на слово, верю.

– Теперь я ужасно рада, что иду на встречу с одноклассниками! Эта коза Бритта Эмке уже не будет единственной, кто сможет тыкать всем в морду своим наследником. Просто не верится, что эта корова с плоским задом теперь титулованная аристократка. Я однажды поискала в «Google» про этого Фердинанда фон Фалькенхайна, и знаешь что? Ему пятьдесят пять лет! Ну, кто бы мог подумать, что Бритта Эмке пойдет по стопам Анны Николь Смит?

– Я так думала. Но мы ведь тогда не хотели умирать молодыми, – сказала я.

– А теперь, – хмыкнула Чарли, – теперь у меня наследник в животе и настоящие сиськи в бюстгальтере. Приходи на встречу, будет весело. Наверняка еще кто-нибудь подтянется. Мы нажремся и учиним какое-нибудь безобразие.

– Чарли, ты же беременна. Тебе нельзя напиваться.

– Ах да. Без разницы, все равно мы здорово повеселимся! Только представь себе, ты сможешь сказать этой сволочи Роте, что он сволочь, а он тебе ничего не сможет сделать, потому что аттестат у тебя уже давно в кармане.

– Во-первых, мне столько не выпить, чтобы осмелиться на такое. Во-вторых, хоть он теперь и не сможет поставить мне плохую оценку, зато сможет написать на меня заявление в полицию о нанесении оскорбления. А в-третьих...

– Ах, Герри, ну не будь же такой пессимисткой! Мы пойдем туда и прекрасно проведем время. Ты напьешься, а я всем покажу свою грудь. Будет здорово!

– Да, точно, – протянула я и невольно взглянула на собственный бюст. Грудь у меня всегда была небольшой, а вот зад со времени окончания школы увеличился. Ну, ничего, не важно! Нет причин впадать в депрессию! В конце концов, у меня есть моя работа, а в ней размер груди никакой роли не играет.

На следующее утро я вовремя вышла из дому и отправилась в издательство «Аврора». фойе здания оказалось просто огромным. Оно было отделано таким количеством мрамора, что это производило очень сильное впечатление, а также свидетельствовало о том, что на дешевых романах можно прилично заработать. Я невольно расправила плечи, ведь всем было ясно, что и мои романы внесли свою лепту в это богатство и великолепие. Может быть, они пошли вон на ту симпатичную колонну с инкрустацией. Или на полированную стойку, за которой сидела строгого вида дама, сверкавшая на меня недружелюбным взглядом из-за стекол очков.

– Герри Талер, – радостно сказала я ей. – У меня встреча с фрау Лакрицей.

Дама недоверчиво насупила брови.

– С фрау Критце?

– Именно.

Пока секретарь по телефону сообщала Лакрице о моем приходе и вежливо просила меня подождать, пока за мной придут, я безуспешно искала в стеклянных витринах свои романы из серии «Норина». Со всех сторон на меня смотрели только книги «Гари Пейтон, охотник за призраками» и «Мэгги, дьявольская невеста»,

да еще куча вестернов с жуткими ковбоями и кактусами на обложке. Неужели кто-то это читает? Наверное, те же, кто смотрит эти древние вестерны по четвертому каналу.

Из лифта вышла пожилая дама в очках, в полосатой блузке и с короткой стрижкой, и я сразу поняла, что это Лакрица. Именно такой я ее себе и представляла. Она же, напротив, лишь кинула на меня беглый взгляд и стала оглядывать фойе, в котором, кроме меня, никого не было.

– А что, фрау Талер уже ушла? – спросила она секретаря.

– Да вот же она стоит, – откликнулась та. Лакрица изумленно воззрилась на меня.

– Здравствуйте, – дружелюбно сказала я и протянула руку. – Рада с вами наконец-то познакомиться.

Лакрица с явным сомнением пожала мою руку:

– А что, сама Герри не смогла прийти? Я попыталась рассмеяться, но у меня получилось только откашляться:

– А вы ожидали увидеть кого-то другого?

– Да, наверное, – выдавила из себя Лакрица и из-под сдвинутых бровей оглядела меня с ног до головы. – Я... Боже мой, да сколько же вам лет?

– Тридцать, – ответила я с легкой горечью. Эта цифра всегда давалась мне нелегко. Зачем ей это вообще знать? Ей что, показалось, что я выгляжу старше? Не надо было мне надевать черный пуловер. Но ведь он из кашемира. К тому же это единственная вещь в моем гардеробе, которая выглядит элегантно и в то же время неофициально.

Тридцать, – повторила Лакрица. – Значит, когда вы начинали писать, вы были еще почти ребенком.

– Я была совершеннолетней.

Лакрица еще какое-то время молча смотрела на меня, качая головой, и наконец, сказала с легкой улыбкой:

– А я-то думала, что вы примерно моего возраста.

Меня никогда не спрашивали о моем возрасте. Спрашивали номер моей социальной страховки, номер налогоплательщика, номер банковского счета, а вот сколько мне лет, никто не интересовался. Неужели Лакрица хочет сказать, что мой голос, который она за эти годы довольно часто слышала по телефону, тянул на голос пятидесятипятилетней женщины? Я даже немного обиделась. Может быть, это из-за имени меня считали старше, чем я есть на самом деле. Готова побиться об заклад, что я единственная Герда в своем поколении. Спасибо, мама!

– А что-то изменилось бы, узнай вы мой возраст?

– Мое дорогое дитя, – сказала Лакрица снисходительно. – Если бы я знала, что вы так молоды, я бы, несомненно, посоветовала вам найти себе приличное за... – Она замолчала и бросила испуганный взгляд на секретаря. – Пойдемте, поднимемся наверх. – Лакрица ухватила мою руку. – Сначала в мой кабинет. Там мы сможем спокойно поговорить. А в одиннадцать нас будет ждать господин Адриан.

– Из налоговой полиции?

– Конечно, нет. – Лакрица вдруг хихикнула. – Господин Адриан – новый главный редактор. Жду не дождусь, когда смогу взглянуть на выражение его лица. Он наверняка полагает, что вы медсестра на пенсии, которой он должен максимально тактично преподнести плохую новость.

– Какую такую плохую новость? – заволновалась я. – И почему медсестра?

– Многие наши авторы – бывшие медсестры. Это открывает большие перспективы, особенно тем, кто пишет романы о врачах. – Лакрица снова бросила взгляд в сторону секретаря за стойкой и завела меня в лифт. Когда двери за нами закрылись, она продолжила: – У нас произошли некоторые изменения, о которых мне нужно вам рассказать. Именно поэтому я пригласила вас сюда.

– Боже, только не это, – пробормотала я. а Лакрица продолжила:

– Как вы, наверное, уже читали в газетах, «Аврору» поглотила большая издательская группа, которая тоже успешно издает романы в мягкой обложке, – «Лаурос».

– Это не то издательство, в котором выходит серия «Коринна»? – спросила я, наморщив нос.

– Именно, – кивнула Лакрица. – «Лаурос» купил «Аврору» с потрохами.

– Звучит не очень.

– Это действительно не очень хорошо, – сказала Лакрица. Двери лифта открылись, и мы оказались в коридоре третьего этажа. – Не хочу ходить вокруг да около. Из всей нашей любовной литературы останется только серия «Нанетта».

– Но я думала, что книги хорошо продаются.

– Так и есть. Но у «Лауроса» есть свои серии любовных романов, и они не хотят создавать себе конкуренцию с нашей литературой этого жанра. Они надеются, что все поклонники серии «Норина» переключатся на «Кориину». А вместо серии «Дом лесника Фридрихсхайна» будут покупать серию «Горное лесничество Вольфганга». И я очень сомневаюсь, что эта концепция принесет большие плоды.

– А что с серией «Частная клиника доктора Олсена»?

– Ее закрывают, – сказала Лакрица. – Хотя наша «Частная клиника» продается гораздо лучше, чем их «Скорая помощь доктора Мартина». – Она фыркнула. – Взамен мы должны расширить наш сектор ужастиков и экшн. Наш редактор серии «Родина» должна к следующему месяцу создать новую серию романов о вампирах. Вчера она сообщила, что заболела: нервный срыв. Ее муж сказал, что это случилось, когда она мелко резала чеснок к ужину.

Я тоже была на грани нервного срыва. Коленки у меня вдруг так ослабели, что я не могла идти дальше. Лакрица втолкнула мое безвольное тело в светлый кабинет с множеством зеленых растений и усадила на стул.

– Я понимаю, эти новости сильно вас потрясли. Но мы обязательно найдем какое-то решение. Вы ведь еще так молоды. Давайте сначала

выпьем шампанского за здоровый испуг, а потом за то, что мы наконец-то познакомились с вами лично.

С легким хлопком она открыла бутылку шампанского и разлила его по бокалам.

– За лучшие времена. Мы все сидим в одной лодке, если вас это утешит.

– Лучше бы у меня были проблемы с налогами, – сказала я и сделала несколько торопливых глотков. – А нельзя мне писать для серии «Скорая помощь доктора Мартина» и «Коринна»? Я буду писать хорошо.

– Вы и так хорошо пишете. Вся проблема в том, что у «Лауроса» для этих серий хватает своих авторов. Конечно, можно время от времени напечатать рукопись в какой-то из этих серий, но если вы хотите на это жить... А кто вы по профессии, Герри? Я вас еще об этом не спрашивала.

– Я писательница, – сказала я.

– Да, но чему вы учились? Я имею в виду, чем вы зарабатывали себе на жизнь до того, как начали писать?

– Я никогда ничем другим, кроме как писательством, на жизнь не зарабатывала, – ответила я.

– Понимаю, – сказала Лакрица и подлила мне шампанского, которое я выпила, как воду, одним глотком. – Вам было тогда всего двадцать. Ну, наверняка представится какая-то возможность. Я так думаю: когда одна дверь закрывается, где-то непременно открывается другая...

– Я могу еще писать эротические романы для серии «Нанетта». Мне только нужно изучить кое-какие справочные материалы. Например, поискать информацию в Интернете.

– К сожалению, в «Нанетте» у нас и так слишком много авторов, – сочувственно произнесла Лакрица. – Очевидно, все хотят описать собственный опыт. Знаете, иногда это очень сильно действует, даже...

– Но мне нужна эта работа! – перебила я ее. – Я люблю писать! Понимаете, я только что выяснила, что у меня невро... Что без этой работы я совсем расклеюсь.

Лакрица немного помолчала, потом продолжила:

– Я желаю вам найти более надежную и прибыльную работу. К счастью, вы еще достаточно молоды, чтобы начать все заново.

– Но я не хочу ничего менять! К тому же вы сами сказали, что у меня неплохо получается. Писательство – мое истинное предназначение.

– Вы действительно очень хорошо пишете, – сказала Лакрица. – И моя коллега, у которой случился нервный срыв, тоже прекрасно справляется со своей работой. Но в настоящее время нам это мало чем может помочь. Ведь нам всем нужно как-то зарабатывать себе на хлеб, правда? Советую вам на какое-то время сделать писательство своим хобби, которым вы будете заниматься параллельно с другой работой.

– Хобби... параллельно... – Я совсем поникла.

– Сделайте еще глоток. – Лакрица подлила мне шампанского и залпом осушила свой бокал. Я последовала ее примеру. – Мы все здесь пребываем в шоке с тех самых пор, как стало ясно, что многие потеряют свои рабочие места. Я уже знаю, что новую серию о вампирах повесят на меня, если моя коллега не вернется. Новое начальство, очевидно, надеется, что некоторые из нас сами уволятся, но мы не сделаем им такого одолжения. Мне ведь всего три года осталось до пенсии, и нужно их как- то пересидеть.

– А мне до пенсии осталось тридцать пять лет.

– Уверена, вы найдете какое-то решение. – Лакрица плеснула в мой фужер остатки шампанского и пошла к холодильнику, чтобы достать новую бутылку.

– Конечно, – пробормотала я. Это мы уже проходили. – Мне нужно только начать мыслить позитивно.

Дорогая Чарли!

Я только что подсчитала: прошло ровно двадцать три года с того дня, когда моя мама в первый раз сказала, что ты для меня – неподходящая компания.

И она была права: ты пичкала меня шоколадом, уговорила меня попробовать первую в жизни сигарету и привила мне привычку грызть ногти. Именно благодаря тебе я открыла для себя алкоголь, лифчики push-up, матерные выражения и краску для волос. И когда меня в первый и единственный раз застукали за прогуливанием школы, я тоже была вместе с тобой.

У нас дома и по сей день о тебе отзываются не иначе как «эта ужасная Шарлота». «И то, что у этой ужасной Шарлоты на пупке пирсинг, еще не означает, что ей это идет». (А вот мне шло, только это жуткое воспаление смотрелось не очень хорошо. Оно и понятно, ржавчину дезинфицируй не дезинфицируй...) «Только из-за того, что эта ужасная Шарлота бросила учебу, ты не должна этого тоже делать!» (Некоторые вещи в нашей с тобой жизни происходили параллельно.) «Просто удивительно, что эта ужасная Шарлота увела у тебя парня и она все еще твоя подруга». (Моя мама никак не может поверить, что я выгнала Ульриха по доброй воле. Равно как я не могу поверить, что Ульрих кладет свои носки в стиральную машину и что он повесил в своем платяном шкафу освежитель воздуха.)

Правда в том, что моя жизнь без этой ужасной Шарлоты была бы еще более печальной, чем она есть сейчас. Ты была первым человеком, который объяснил мне, что каштановые (так же как и красные, синие и лиловые) волосы ничуть не хуже светлых и что родители и учителя не всегда бывают правы. Ты поддержала меня, когда мама хотела свести меня с Клаусом Колером, и ты до сих пор единственная, кто всерьез воспринимает мою профессию, покупает каждый мой роман, как только его привозят в киоск, и с жадностью его проглатывает. Ни с одним другим человеком мне не было так весело, как с тобой.

Если у тебя будет девочка, я желаю ей в подруги такую же «ужасную Шарлоту», потому что лучше просто не бывает.

Сблагодарностью и любовью, твоя Герри.

Р.S. Не надо было тебе бросать учебу ради твоей так называемой певческой карьеры. Даже, несмотря на то, что ты жутко любишь петь, получается у тебя просто ужасно. Но до сих пор никто не решался тебе этого сказать. Спроси Ульриха, если не веришь мне. Он, конечно же, тебя любит, но он также любит повторять: «Лучше удалить себе корни зубов без обезболивания, чем слушать, как Чарли поет». Поэтому, пожалуйста, воздержись от мысли исполнить на моих похоронах «Ave Maria» или нечто подобное. Потому что я не хочу, чтобы у людей, собравшихся около моей могилы, появились веские причины посмеяться от души.

Р.Р.S. Сразу же забери себе все мои сережки и подушку, на которой вышиты розы и которая тебе так нравится. В ванной еще стоит новая, не начатая пачка краски для волос оттенка «Бабье лето», который тебе очень пойдет. И не волнуйся: ты будешь чудесной матерью.

4

От шампанского я ударилась в сентиментальность. «Наверное, такое же чувство возникает, когда весь мир рушится, – подумала я. – Когда земля уходит из-под ног. Когда выбивают последнюю опору...»

– Что, простите? – спросила Лакрица.

Очевидно, я озвучивала свои мысли.

– По-моему, шампанское не пошло, – сказала я. – У меня голова кружится.

– У меня тоже. Но это даже кстати. – Она посмотрела на часы. – Мы уже можем идти к господину Адриану.

– Зачем? – спросила я. – Я ведь уже все знаю.

– Да, но ведь он здесь новенький. Мы же не хотим, чтобы он подумал, будто мы забираем у него все обязанности. Прежде всего, обязанности неприятные. Я хочу понаблюдать за тем, как он будет краснеть, лишая вас средств к существованию.

– Ах, ну да, – сказала я и, поднявшись на ноги, слегка покачнулась. Оп-ля! – Об-б-бычно днем я не пью. И об-б-бычно я лучше выговариваю слово «об-б-бычно». Мне пора домой.

– Возьмите. – Лакрица протянула мне мятную конфетку. Вторую конфетку она закинула себе в рот. – Не дадим мальчику повода думать, будто заливаем свои проблемы спиртным.

– Какому мальчику?

– Да этому Адриану. Он еще совсем зеленый. «Лаурос» поставил его над нами начальником, чтобы он проводил так называемую реструктуризацию. И, по-моему, он не особо доволен новой должностью. Конечно, он пытается казаться крутым. Но к нему предъявляют слишком высокие требования. Наши старые кости ему не по зубам. Мы уверены, что еще до конца этого квартала он отсюда свалит. Даже, несмотря на то, что спит с нашей директоршей проектов.

Кабинет этого Адриана был всего через пару комнат от кабинета Лакрицы. Я добралась до него почти без потерь, держась за стены коридора то левой, то правой рукой.

– На самом деле это даже никакой и не кабинет, – злорадно заметила Лакрица. – Это комната, где раньше хранили всякие там швабры. Бедный мальчик до сих пор не смог добиться того, чтобы ему выделили постоянное рабочее помещение, да и вообще его здесь никто не слушается! Просто он не начальник по натуре. – Она постучала и одновременно повернула дверную ручку.

Бывшая кладовка оказалась крохотной, на стенах до самого потолка висели покосившиеся полки. Посередине комнатки стоял письменный стол, который явно знавал лучшие времена. А за столом сидел зажатый со всех сторон и крайне ограниченный в движениях новый главный редактор.

Он был не таким уж юным, как его описывала Лакрица. На вид я бы дала ему лет тридцать пять. А был он зеленым или нет, я сказать не могла. Но глаза у него точно были зеленые. Они сразу привлекли мое внимание. Такие глаза до сих пор я встречала только в своих собственных романах. «Его глаза обрамляли черные, невероятно густые ресницы, а их цвет напоминал темный блестящий нефрит. От его взгляда у нее по спине бежали мурашки, хоть она и не понимала причины такой реакции».

– Это наш новый главный редактор Грегор Адриан. Господин Адриан, это наш автор, с которым мы уже много лет сотрудничаем, – Герри Талер, – объявила Лакрица и прикрыла за нами дверь кабинета.

– Входите, – сказал Адриан. Прозвучало это немного неуверенно.

Его звали Грегор. Какое совпадение. Анонимного донора костного мозга в «Пути Ли» я тоже назвала Грегор. Он сдвинул черные брови, словно сомневался, стоит ли ему выражать недовольство, ясно написанное на его лице, или нет. Наконец его хорошие манеры взяли верх, губы растянулись в улыбке, он поднялся и протянул ей руку.

– Очень рад с вами познакомиться, фрау Талер. – Его волосы выглядели так, словно он все утро теребил и трепал их. Волосы у него были темные, чуть курчавые, редеющие на висках, и их давно пора было подстричь. И причесать. Мне очень нравилось, когда у мужчины такой слегка растрепанный вид.

А какое рукопожатие! Я с трудом удержала равновесие – настолько крепким оно было.

– Мне тоже приятно, – пробормотала я. – Я... – Я снова запнулась, потому что забыла, что хотела сказать. «Рукопожатие Грегора было крепким, а ладонь на ощупь – теплая и сухая. Ей приятно было ощущать его прикосновение.

Она с удовольствием задержала бы его руку в своей, но правила хорошего тона требовали, чтобы она ее отпустила. Ощутил ли он то же притяжение? Его лицо не выражало никаких эмоций».

Да, я была пьяна в дымину. Два раза подряд употребить глагол «ощущать», да еще так бездарно! Такого со мной еще никогда не случалось.

– Герри все еще находится под впечатлением от новостей, – сказала Лакрица. – Она работала в сериях «Норина» и «Частная клиника доктора Олсена».

«Точно, а еще она сейчас упадет, если ей не дадут сесть», – подумала я. Шампанское больше всего отразилось на моей устойчивости. Но в этой кладовке даже места не было для еще одного стула. Я осторожно прислонилась спиной к одной из полок. Уже лучше. Теперь нужно как-то развязать язык.

– Я понимаю, – сказал Адриан. – Вас удивили произошедшие изменения.

Я кивнула:

– Мне придется жить под мостом.

– Что, простите? – переспросил Адриан.

– Видите ли, я целый год старалась откладывать деньги в социальный фонд работников культуры. Но сэкономить у меня получалось не больше нескольких евро. Так что мне предстоит жить на сто пятьдесят евро, ведь примерно столько у нас составляет пособие по безработице. А на это можно жить только под мостом.

Просто удивительно, как я смогла так легко выговорить эту сложную фразу. Даже Адриана поразила моя изящная манера выражаться.

– Для внештатных сотрудников реструктуризация «Авроры» – дело неприятное, но издательство по возможности старается и здесь искать какие-то варианты, – сказал он.

– Хм, хм, – промычала Лакрица. Каким-то образом ей удалось сделать так, что это междометие в ее устах прозвучало крайне язвительно.

– Хотя в принципе мы это делать не обязаны, потому что внештатные сотрудники подвержены определенной доле риска, – продолжал

Адриан, приподняв брови. – В «Лауросе» мы всегда рекомендовали нашим авторам ни в коем случае не бросать хлебную работу.

– А что такое хлебная работа? – спросила я. Он что, хочет сказать, что в «Лауросе» романы писали только продавщицы булочных? Вполне вероятно, судя по паре их романов, которые мне попались на глаза.

– Хлебная работа – это та работа, которой человек зарабатывает себе на хлеб, – пояснила Лакрица. – До сих пор в «Авроре» ставку делали на профессиональных авторов, а не на тех, для кого писательство – хобби. Но в жизни качество не всегда имеет решающее значение. – Она вздохнула.

– Значит, у вас нет никакой профессии? – спросил Адриан, притворившись, что не слышал Лакрицу.

– Конечно, у меня есть профессия, – крикнула я и при этом так сильно покачнулась, что с полки за моей спиной упала пара книжек. – Я писательница!

– Причем один из наших самых лучших авторов, – сказала Лакрица. – Если вообще не лучшая!

– Как э... – начал Адриан.

– Есть еще один вариант. – Мне вдруг пришла в голову альтернатива мосту. – Я могу переехать обратно к родителям. – Я намеренно долбанула затылком по одной из полок у меня за спиной. – Или в психушку. Это практически одно и то же.

Адриан еще какое-то время растерянно меня разглядывал, а потом спросил:

– Вы замужем или, может быть, у вас есть с кем-то прочные отношения?

Я изумленно на него уставилась. «Вопрос был неприличным, но его интерес ей польстил. Она почувствовала, как краска заливает ей щеки, и опустила глаза».

– Нет. А вы женаты?

Адриан в ответ также изумленно уставился на меня:

– Я спрашиваю только потому, что... в такое... э-э... переходное время полезно иметь рядом человека, который заплатит за вас арендную плату.

– Что, простите? – Я все больше грустнела.

– «Лаурос» советует своим внештатным авторам предусмотрительно найти кого-то, кто готов будет платить за них арендную плату, – вмешалась Лакрица. – А мы в «Авроре» до недавнего времени этого не делали.

– Фрау Критце, мне кажется, что от ваших саркастических замечаний в данный момент мало проку, – сказал Адриан. – Я всего лишь пытаюсь помочь фрау Талер.

– Ну, так сделайте же это. Я могу писать для серии «Коринна» или для «Хреновой скорой помощи», – сказала я. – Пожалуйста! Иначе у меня опять начнется пневмоторная депрессия, и тогда я уже ни за что не отвечаю! Ну, то есть, я хочу сказать, невротическое деактивное репрессивное расстройство... Вы можете об этом прочитать в Интернете.

Теперь Адриан смотрел на меня так, словно не верил своим глазам и ушам. Я понимала, что несу чушь собачью, но ведь я была в отчаянии.

– К сожалению, в настоящий момент «Лауросу» новые авторы не требуются, – сказал Адриан. – Но, как вы, наверное, уже знаете, «Аврора» расширяет сектор экшн и ужастиков.

Что скажете, может быть, вам применить свой талант в этой области?

– Это просто ужасно. – Я скрестила руки на груди.

– Ну, хорошо! У нас открывается новая серия «Леди-вампир», книги начнут издавать в июне. Предлагаю вам как можно скорее написать заявку в эту серию.

– «Леди-вампир»? – повторила я. – Я даже не знаю, что это.

– А этого никто точно не знает, – пробормотала Лакрица.

– Вампиры – это неземные существа, которые обладают сверхъестественными способностями и должны питаться кровью, – серьезно сказал Адриан. – Делают они это либо при помощи консервированной крови, большим запасом которой располагают многие вампиры, или посредством знаменитого укуса в сонную артерию человека.

Я с подозрением уставилась на него. Но в его тоне не было и тени иронии.

– Вампиры могут передвигаться в параллельном мире и таким образом за сотые доли секунды переноситься с одного места нашей планеты на другое, – продолжал он. – Различают два типа вампиров: вампиры от рождения и те, кто стал вампиром благодаря жизненным обстоятельствам. Вопреки легенде вампиры переносят солнечный свет, хотя и не любят его. И конечно же, они не рассыпаются в пыль, если на них вдруг упадет солнечный луч. Они владеют восточными боевыми искусствами, умеют обращаться с древними видами оружия, могут читать мысли и манипулировать людьми, обладают определенным магическим потенциалом, который с возрастом увеличивается. Всем известные зубы вампиров отрастают у них только тогда, когда они испытывают жажду крови, в другое время с виду они ничем не отличаются от простых смертных. История существования вампиров очень древняя, и она тесно связана с эльфами, феями и другими обитателями волшебного мира, которые относятся либо к темным, либо к светлым силам. Вампиры и оборотни, в большинстве своем, существа незлые, хотя и среди них, к сожалению, встречаются исключения. – Он сделал паузу и выжидательно посмотрел на меня.

Я изо всех сил боролась с искушением перегнуться через письменный стол, схватить его за воротник и хорошенько встряхнуть. «Слушай-ка, ты, зеленоглазый, я тебя тоже сейчас отправлю в параллельный мир, если ты не прекратишь нести эту чепуху!» Но мне пришлось бы оторваться от полки, которая меня так хорошо поддерживала, а в этом случае я плюхнулась бы животом прямо на его письменный стол.

– Конечно, не каждый, кого укусит вампир, сам становится вампиром, – добавил Адриан. – Трансформация – дело очень непростое. Так, например, никто из них не спит в гробах. Это все выдумки, которыми нас пичкают кино и телевидение.

– Ага, – усмехнулась я. – А то, что вы мне сейчас рассказываете, это голые факты, да?

– Ах да, – встрепенулся Адриан, и его щеки порозовели, – это основные положения, которые

мы разработали для нашей серии «Леди-вампир». Вампиры сейчас в моде. Они страшные, сверхъестественные и эротичные. Как раз то, чего хотят наши читатели.

– Не понимаю, что тут эротичного. Это же полное дерь...

– А чеснок – это тоже все выдумки кинематографистов или он и правда помогает? – не дала мне договорить Лакрица.

– Нет, – ответил Адриан. – Только в одном случае – если его при помощи магии вставить в защитный амулет.

– Ну, все, хватит! – Я рассердилась по-настоящему. – Защитный омлет – это уже для меня слишком.

– Очень интересно, – сказала Лакрица. – Пойдемте, Герри, не будем больше задерживать господина Адриана.

– Как скоро вы сможете написать заявку? – спросил Адриан.

– О владеющем восточными боевыми искусствами кровососущем человеке и его эротических приключениях в параллельном мире? Определенно никогда...

– К следующей пятнице, не раньше, – снова перебила мою пламенную речь Лакрица и за локоть вытащила меня в коридор. – Фрау Талер – профессионал. Она очень быстро переключится на новый материал.

– Ну, тогда я с нетерпением буду ждать ваших идей, – сказал Адриан. – Очень приятно было с вами познакомиться.

– Мне тоже, – сказала я, но тут Лакрица захлопнула за нами дверь.

Так пал мой последний бастион на пути депрессии. Моя работа, единственный свет в окошке, канула в лету. Теперь ничто не стояло на пути мыслей о самоубийстве. Если я умру, может быть, все поймут наконец, что есть предел человеческим страданиям.

Мои страдания, очевидно, достигли этого самого предела.

Теперь мне хотелось одного – поскорее попасть домой и поискать в Интернете самый лучший способ самоубийства. По возможности бескровный.

– Не принимайте близко к сердцу, – сказала Лакрица. – Когда этот парень говорит о вампирах, его всегда распирает от гордости. Он хорошо в этом разбирается. Он даже лично написал первую книгу серии «Леди-вампир Ронина».

– Я никогда в жизни не стану писать такую чепуху! Сейчас я вернусь и скажу ему, чтобы он срочно сварганил себе защитный амулет с чесноком, иначе я лично укушу его за шею. – Эта неожиданная идея на время даже меня саму выбила из колеи, и предложение я закончила как-то вяло: – А, потом... э-э... я пойду домой...

Не надо так торопиться, – сказала Лакрица. – Ведь это прекрасная возможность перетерпеть период дефицита финансов. Нужно брать то, что дают. По крайней мере, когда речь идет о работе. В личной жизни это правило не действует. А вот в остальном можно позволить себе отклонить предложение, только если у вас на примете есть нечто лучшее. Так что напишите этот чертов роман о вампирах.

– Что? Но я не могу этого сделать, – запротестовала я. – Я ни слова не поняла из того, что Адриан мне рассказывал о параллельных мирах и оборотнях-трансвеститах.

– Конечно, можете, – сказала Лакрица. – Вам нужно только вникнуть в материал.

Я покачала головой:

– К сожалению, я убежденная поборница здорового образа жизни. Так что это невозможно, если только в природе не существует вампиров-вегетарианцев.

– Глупости. Вы просто пьяны. Это я виновата – я должна была знать, что вы, нынешняя молодежь, совсем нестойкие. – Она снова усадила меня в своем кабинете на стул и начала складывать в пакет книги, мягкие обложки которых пестрели летучими мышами и жуткими рожами. А я наблюдала за ней, болтала ногами и размышляла, стоит ли дать себе волю, чтобы меня стошнило прямо здесь, или нет. Подумав, я решила, что обстоятельства этому не благоприятствуют: мусорное ведро было металлическим, с дырками по низу.

Уставившись на мусорное ведро, я задавалась вопросом, что обо мне подумал этот Адриан. Вела я себя не очень примерно и не очень умно. Раз в жизни встретила симпатичного мужчину, и в этот момент мне обязательно нужно было быть пьяной в дымину.

А что, собственно, представляет собой эта дымина? Нужно как-нибудь посмотреть в Интернете.

Кто-то вошел, не постучавшись. Это была темноволосая дама, вся в черном, с невероятно бледным лицом.

– Леди-вампир, – прошептала я. Значит, правда: они могут ходить при дневном свете, не рассыпаясь в пыль.

Леди-вампир не обратила на меня ровным счетом никакого внимания:

– Мне только что сообщили в кадровом отделе, что фрау... э-э... Дингбумс, эта старая кошелка, страдающая ипохондрией, на два месяца ушла на больничный. Так что позаботьтесь, пожалуйста, о ее серии, фрау... э-э... Дингскирхен.

– Критце, – поправила Лакрица. – Я уже обо всем подумала и начала работать в этом направлении. Позвольте представить вам нашего нового автора серии «Ронина». Это Герри Талер. Герри, это Марианна Шнайдер, директор проектов «Авроры».

– О! Та самая директор проектов. – Я с интересом протянула леди-вампир руку. Значит, вот какой тип женщин нравится этому Адриану. Не хватает только острых клыков. – Очень приятно. Вы, случайно, не знаете, что такое дымина?

– Птица, наверное, – сказала директор проектов, коснулась моей руки, но тут же, ее отпустила. Хотя на ее лице не было ни одной морщинки, я решила, что ей под сорок или даже за сорок. Значит, Адриану нравятся женщины постарше.

Интересно, очень интересно. – Или накидка для пляжного плетеного кресла. А что, мы тут в рабочее время играем в игру «Кто хочет стать миллионером»?

– Да нет, я спросила из чисто спортивного интереса, – испуганно ответила я. Что за глупая гусыня! Накидка для пляжного плетеного кресла! Смех да и только.

Леди-вампир снова повернулась к Лакрице:

– И не думайте тоже сказаться больной, фрау... э-э... Дингенскирхен, это обернется против вас же самой. А это что, бутылки из-под шампанского? Вы же не устраиваете пьянку в рабочее время, фрау... э-э... Дингсбумс?

– Критце, – невозмутимо произнесла Лакрица. – Нет, в эти бутылки я ставлю цветы.

– Хорошо. Даже если вы здесь работаете уже сто лет, это еще не значит, что вы останетесь тут и на следующую сотню и что вас никем нельзя заменить. То же самое можете передать своим замшелым коллегам, которые отказываются работать, – заявила дама, крутанулась на своих черных вампирских шпильках и вышла из кабинета, не попрощавшись. Впрочем, и вошла она, не поздоровавшись.

– Э... она явно претендует на звание «Самый любимый начальник года», – заметила я.

– Редкостная стерва. – Лакрица в первый раз за день разозлилась по-настоящему. – Не знаю, что мальчик в ней нашел.

– Может, ему нравится одежда в стиле садо-мазо. Или талия такой же толщины, как моя шея. Да еще ко всему прочему у нее размер лифчика С – некоторым все достается задаром, даже удивительно.

– Все ненатуральное, – сказала Лакрица. – Силикон в груди, ботокс во лбу, и зубы все в коронках. Но недооценивать эту даму не стоит. – Она протянула мне папку. – «Ронина – приключения леди-вампир». Вот, это наше с вами невеселое будущее.

Я какое-то время молча смотрела на папку:

– Просто неслыханно! Эту «Леди-вампир» состряпали из нашей «Норины». Даже шрифт не стали менять.

– Да, сейчас, когда вы об этом сказали, я тоже заметила. Чудовищно. – Лакрица сунула мне в руку пакет с книгами. – Вот, этого должно хватить для ознакомления с материалом. Задайте нашему юнцу! Напишите классный роман о вампирах. И примите аспирин. Я позвоню вам в понедельник.

Покачиваясь, я поднялась со стула.

– А что же будет с «Путем Ли»? – спросила я.

– Ну, если вы все еще хотите его опубликовать, то, вероятно, «Путь Ли» удостоится весьма О сомнительной чести стать последним романом, выпущенным в серии «Норина».

– Только через мой труп, – сказала я.

В издательство «Аврора» господину Адриану лично в руки.

Дорогой Грегор!

Да, я знаю, мы не переходили на «ты». Но в данных обстоятельствах вполне можно перешагнуть через этикет. Тем более, когда ты будешь читать это письмо, я давно уже буду в параллельном мире. Ха-ха, это была всего лишь шутка. Я католичка и попаду на небо, потому что до этого самоубийства никогда не делала ничего плохого. Ну, может, еще то, что я учинила с волосами Лулу. Все остальное было не нарочно или совершено в целях самообороны.

Перед тем как я начну ругать вас, то есть тебя, хочу сказать, что вы очень красивый мужчина, к тому же очень сексуальный. И говорю я это не только потому, что, когда нас представляли, я была пьяна вдрызг. Хотя и сейчас, когда я об этом пишу, я опять вдрызг пьяна – просто мне нужно немного потренироваться в переносимости алкоголя, чтобы легко запивать спиртным снотворное, ведь к самоубийству нужно готовиться основательно во всех отношениях.

Так на чем я остановилась? Ах да, на вас. То есть на тебе. Когда я говорю, что вы очень сексуальный, вы можете не сомневаться в моих словах, потому что я очень критична во всем, что касается мужчин – кого угодно спросите. А кстати, вы носите цветные контактные линзы или нет?

Вне зависимости от этого, у нас с вами, к сожалению, ничего не получится, потому что: а) я сейчас мертва и b) у вас роман с вампиршей Шнайдер. Но вы и сами знаете. Хотя, по-моему, это немного неразумно с вашей стороны, ведь не хотите же вы потерять уважение своих новых коллег, не успев его толком заслужить, правда? Эта женщина вам не подходит, она получила должность директора проектов только потому, что перед новым руководством плела интриги против старого директора проектов. Ее поступок тем отвратительнее, что до этого у нее много лет был роман с тем самым мужчиной, который занимал должность директора проектов до нее. К тому же у вашей вампирши силиконовая грудь. Что вы, по всей вероятности, уже заметили. Все это я узнала из достоверного источника, но сдавать своего информатора я не собираюсь, а то вам еще придет в голову уволить Лакрицу.

А теперь о «Ронине – охотнице во тьме». К сожалению, вы можете засунуть ваше любезное предложение прямо в свою сексапильную задницу. (Я думаю, что она у вас сексапильная, даже несмотря на то, что вы, к моему огромному огорчению, сидели на ней, когда мы с вами виделись.) Если бы вы потрудились прочитать хотя бы один из моих романов, вы бы знали, что между моими произведениями и этой кровожадной ерундой разница как между небом и землей, ничуть не меньше, потому что качество моей работы неизмеримо выше. Честное слово, в жизни большего отстоя не читала. Не говоря уже об отдельных погрешностях в языке и стиле, весь сюжет этого произведения – полнейшая лажа. Ну как эта тупая корова Кимберли может при полной луне срезать дорогу через тот самый парк, в котором всего месяц назад вампиры высосали всю кровь из ее подруги? А что означает вот это предложение: «Ее о грудь бездыханно вздымалась и опускалась?» АЛЛО! Мне жутко хотелось, чтобы вампиры положили конец

бессмысленному существованию Кимберли, но нет же: когда все стало так хорошо, этой чертовой Ронине обязательно нужно было выпрыгнуть из параллельного мира и все испортить. Почему Ронина и ее приятели- кровопийцы могут, когда заблагорассудится, силой мысли открывать вход в параллельный мир и переноситься из Перу в Париж за секунду, но не могут сделать этого тогда, когда появляются целые полчища предателей? Вместо этого они размахивают своими отравленными мечами и прибегают к помощи сомнительных приемов кунг-фу... Кстати, я все время тщетно искала в книге эротику, или этот аспект должна была компенсировать необъятная грудь Кимберли?Извините, но такую гадость и бессмыслицу я, при всем моем желании, написать не смогу. И сомневаюсь, что вы найдете на нее покупателей. Даже люди, которым нравится читать истории про битвы на отравленных мечах, хотят найти в книге хоть что-то об истинных чувствах и настоящей любви, не так ли? А героиня, обладающая сверхъестественной силой, интересна лишь тогда, когда у нее есть какие-то слабости (помимо гастрономических предпочтений). А иначе, откуда взяться драматизму?

У меня есть еще много замечаний по поводу «Ронины», но на этой неделе ожидается очень напряженная программа. Мне нужно, наконец, дописать другие предсмертные письма. А еще я хотела успеть сходить в парикмахерскую.

Чуть второпях, но от этого не менее сердечно желаю вам всего наилучшего.

Ваша Герри Талер.

Р.S. Я только что сделала знаменитый тест с карандашами. Вы наверняка знаете, в чем он заключается: чем больше карандашей удерживается под грудью, тем раньше нужно начинать копить на силикон. Наверное, вам это будет совершенно безразлично, но у меня места не хватило даже на один-единственный тонюсенький карандашик.

Р.Р.S. В приложении к письму вы получите мой прощальный подарок – «Путь Ли в мире тьмы», который мне не удалось доработать более тщательно из-за нехватки времени. В этом романе смертная сестра Ронины – Ли – заболевает лейкемией, по крайней мере, такой диагноз ей ставят врачи. Но Ронина узнает, что Ли укусил предатель и ее кровь отравлена ядом. Спасти жизнь Ли может только ее самый близкий друг из другого мира – могущественный, но испорченный вампир Грегор... В общем, сами почитайте. Вот это эротика.

5

Когда я пришла домой, то обнаружила, что проход в мою квартиру загораживает детская машинка, в которой сидит мальчик.

– Ге-ер-ри? Знаешь что-о? У меня новая наклейка.

– Иоанн-Павел, извини, но у меня сейчас нет времени, – отрезала я. И почему дети так любят болтать?

– Ну посмотри-и же. – Иоанн-Павел развернул свою машинку на сто восемьдесят градусов.

«Я с Иисусом», – прочитала я на борту машинки.

– Здорово, Иоанн-Павел.– А сейчас пропусти меня, пожалуйста. Мне нужно срочно себя убить.

– У Терезы то-о-оже новая наклейка. – Иоанн-Павел снова развернул машину передом ко мне. – Хочешь посмотреть?

– Я посмотрю сверху, – сказала я. – Ты меня пропустишь?

– И у мамы новая наклейка на машине. Знаешь, что на ней напи-и-исано?

– «Болтливые дети в машине»? – ехидно спросила я.

– Не-ет, – сказал Иоанн-Павел. – Там написано: «С нами едет Иисус».

Ага. Прекрасно подходит к другой наклейке Хиллы, на которой написано: «Позволь Иисусу управлять твоей жизнью». Хилла обожает такие наклейки. На ее почтовом ящике вместо «Пожалуйста, никакой рекламы» написано: «Брак – это дар Божий». До сих пор я не отважилась спросить, почему там висит эта наклейка, но я уверена, что она предназначалась почтальону, чтобы ему в голову не пришла грешная мысль развестись. Сначала из-за обилия наклеек я решила, что Хилла – член секты «Свидетели Иеговы». На самом деле она была простой католичкой, хотя, может, и выражала свои религиозные чувства чересчур восторженно.

Иоанн-Павел был сыном моего кузена Фолькера, женатого на Хилле. Наверное, Иоанн-Павел также был моим кузеном, или племянником, или внучатым племянником. Ну, в общем, он был мне каким-то боком родней, как и половина людей в Кельне, живущих на правом берегу Рейна. Я снимала квартиру у своих тети Эвелин и дяди Корбмахера (имя у дяди тоже было, но с течением времени все его как-то позабыли), в квартале от того места, где жили мои родители. Дома здесь стояли в основном на одну семью, но имелись и рассчитанные на несколько семей, а еще здесь было очень много садов. Статистики на этот счет нет, но я уверена, что нигде не мыли машины о чаще, чем в этом районе. Кроме одной восьмидесятипятилетней дамы, проживавшей наискосок – от меня, я была, вероятно, единственным одиноким человеком во всей округе.

На самом деле я уже не первый год подумывала о том, чтобы перебраться на другой берег Рейна, туда, где было меньше родственников, меньше гаражей, зато больше кинотеатров, магазинов и ресторанов. Но арендная плата там была просто заоблачной, а здесь я жила бесплатно. Мне, конечно, приходилось раз в неделю по три часа натирать мраморные полы в доме тети Эвелин и пылесосить ее персидские ковры. А еще иногда тетя заставляла меня скоблить зубной щеткой краны и смеситель в ванне, но чего не сделаешь, |чтобы сэкономить на квартплате.

– Наверное, у тебя склонность к мазохизму, – нередко иронизировала Чарли.

– Ты мне просто завидуешь, – отвечала я.

А главное, здесь спокойно. Это просто неоценимое качество квартиры и района, если вы работаете дома. Не считая случающихся время от времени аудиоатак Ксавьера Найду, тут царила почти мертвая тишина. На первом этаже жили тетя Эвелин и дядя Корбмахер, на втором – мой кузен Фолькер с Хиллой и их четырьмя детьми – Петрусом, Терезой, Иоанном-Павлом и Бернадеттой, которые вели себя пугающе тихо для детей их возраста. Если они предпринимали хоть малейшую попытку поссориться, Хилла грозно сообщала им, что этим они очень огорчают Христа. А так как дети совсем не хотели расстраивать Христа, они тут же прекращали ссориться.

На самом верхнем этаже было две квартиры – маленькая и большая. В первой жила я, а вторую Фолькер во время ремонта присоединил к своей. Сделано это было, конечно же, из-за четырех детей. Общая лестничная клетка пала жертвой строительных работ, дверь в мою квартиру наглухо заделали, и с тех пор я попадала туда кружным путем, по дребезжащей стальной винтовой лестнице, вмонтированной в наружную стену дома. Зимой, в мороз, лестница становилась очень скользкой. В прошлом году в январе я с размаху шлепнулась на ней, итогом чего стал крайне неприятный ушиб копчика. Зато летом винтовая лестница заменяла балкон:

можно было сидеть там, греться на солнышке и наблюдать, как соседи с любовью моют свои автомобили.

В общем и целом ситуация с квартирой у меня была очень даже приемлемая.

Чарли мое мнение по этому поводу не разделяла. Тетю и дядю она считала ханжами и мещанами, моего кузена – странным, а Хиллу и детей – просто чокнутыми. Ну, то, что они слегка с приветом, не вызывает сомнений. В прошлый раз, когда Чарли заходила в гости, дети в песочнице играли в мореплавателей- проповедников.

– Что у тебя там в су-у-умке? – спросил меня Иоанн-Павел.

– Ронина. Леди-вампир, – ответила я и быстро скользнула на пожарную лестницу сквозь появившуюся наконец щель.

– Что такое – ле-еди-и-ивам-пир? – донеслось мне вдогонку.

– Почитаешь об этом в детской Библии. – Обычно я не так гадко веду себя с детьми, просто сегодняшний допрос меня взбесил. Я вскарабкалась по шатающимся ступеням, открыла дверь, зашвырнула пакет с книгами и свою сумочку в угол и щелкнула замком. Имей я табличку «Не беспокоить», обязательно повесила бы ее на ручку. Чтобы меня, наконец, все оставили в покое. Мне хотелось только одного – пару дней провести в тишине и одиночестве в поисках подходящего способа свести счеты с жизнью. Неужели я требовала слишком многого?

Будучи человеком основательным, я, конечно, прочитала на сайте, посвященном депрессии, всё, в частности – что есть и другой выход, помимо самоубийства. Например, медикаменты. Но меня мучили сомнения, что существует лекарство, способное помочь мне увидеть в розовом свете мою собственную жизнь – такую, какой она на данный момент была. К тому же препараты, о которых шла речь, казалось, обладали всеми существующими побочными эффектами, от них даже волосы выпадали. Не знаю, сколько нужно заглотить таблеток, чтобы смириться не только с неудавшейся жизнью, но еще и с поредевшими волосами.

Другой выход из сложившейся ситуации – подвергнуться гипнозу, ну знаете, такому, когда человек считает себя курицей, крутит головой, кудахчет и пытается снести яйцо. Но гипнотизеров, которые действительно способны мне помочь, очень мало. Большинство из них требуют кучу денег за то, что тридцать раз повторяют вам: «Тебя будет тошнить от одного вида сигареты». К такому шарлатану Чарли как-то ходила, и курит она до сих пор.

Что касается психотерапии – пока доктор узнает столько же, сколько и я, пройдут годы и годы. А так долго я точно не протяну.

Чаша моего терпения переполнилась. Из нее даже полилось через край. Все. Хватит. Финита ля комедия. Больше не могу.

Все равно скучать по мне ни одна душа не будет. А если кто и будет, то ему стоило побеспокоиться об этом раньше.

«Вам пришли сообщения», – уведомил компьютер.

– Мне плевать, – ответила я на его призыв. Но потом все-таки посмотрела на монитор. Наверное, теперь сообщения на тему «вы выиграли» стали приходить по электронной почте. Но это были всего лишь Бритта Эмке, ныне Фрайфрау фон Фалькенхайн, и мой кузен Гарри.

«Дорогие бывшие одноклассники и одноклассницы, – писала Бритта. Нужно будет потолковать с Чарли, ведь это она выдала мой электронный адрес Бритте. Наверное, последняя теперь при первой же возможности пришлет мне фотографию своего аристократичного ребенка-наследника в шапке Санта-Клауса. Хотя это совсем не важно, потому, что на Рождество меня уже не будет в живых. – Дата нашей встречи назначена – мы собираемся третьего июня этого года. Пока у нас всего шесть согласившихся посетить эту встречу и четырнадцать отказавшихся. Один/на одноклассник/ца, к сожалению, умерла. Из всего нашего выпуска мы ожидаем еще девяносто восемь подтверждений. Пожалуйста, поторопитесь с ответом, чтобы мы с Клаусом Колером могли организовать аренду соответствующего помещения».

«Один/на одноклассник/ца, к сожалению, умер/ла»? Интересно, кто? И отчего «он/она умер/ла»? Почему Бритта не сообщает нам имя? И почему она сделала тайну даже из пола? Может, это всего лишь дешевый трюк, чтобы заманить нас на встречу класса?

Что бы написала Бритта, если бы узнала о моем самоубийстве? «К сожалению, за это время умер/ла еще один/на одноклассник/ца. Если вы хотите узнать, кто это, приходите третьего июня».

Может быть, мне следует все рассчитать так, чтобы встреча класса и мои похороны произошли в один день?

Я посмотрела на календарь. Нет, так долго я ждать не буду. Сейчас конец апреля, а я хотела как можно скорее с этим разобраться. Чтобы основательно подготовиться, мне понадобится неделя-две, не больше. И время терять никак нельзя: без работы деньги у меня закончатся уже к середине июня.

Подстегивало мое решение и то, что празднование серебряной свадьбы тети Алексы было назначено на третьи выходные мая, а мне совершенно не хотелось на нем присутствовать. Каждый член семьи должен был прочитать четверостишие собственного сочинения. Даже не прочитать – спеть на мелодию известной песни «Слушай, кто-то там идет» под фортепианный аккомпанемент моего кузена Гарри. До сих пор в голову мне не пришло ничего лучше, чем: «Дядя Фред, тупой дурак, холла хи, холла хо, носит чертов белый фрак, холла хи-ха-хо!». Но дядя Фред на самом деле был очень милым человеком, тупой была тетя Алекса, но она не носила фрака.

Семейные праздники, что проводила моя мать, всегда были скучнейшим мероприятием. На них постоянно присутствовала куча седовласых тетушек, которые были похожи друг на друга, как две монеты, и всегда спрашивали одно и то же: «Ты что, немного поправилась, да?» Принадлежащий этой же компании дядя любезно добавлял: «Но тебе идет» – и шлепал меня по попе так, словно это была местная традиция. Кузины и кузены, успевшие обзавестись потомством, спешили радостно сообщить мне, что чувствуют тиканье моих биологических часов, а мама, оказавшись в пределах слышимости, все время шипела: «Держи спину прямо».

И даже деликатесная еда и хорошее обслуживание не могли компенсировать этот психологический террор. От свадьбы тети Алексы, произошедшей двадцать пять лет назад, у меня остались самые что ни на есть неприятные воспоминания.

Тетя Алекса была младшей из четырех маминых сестер. На ее свадьбе присутствовало двести гостей. Само торжество проходило в отеле, расположенном в замке, и здесь было всё: роскошно декорированные залы, струнный оркестр, собранный по этому случаю со всей Германии лучший мейсенский фарфор и семейное столовое серебро. Моим белокурым кузинам сшили розовые платья, прически украсили розами, а в руки всучили обитые атласом корзиночки с розовыми бутонами.

И только мне пришлось все время стоять в – своем дурацком темно-синем платье. Я не могла нести цветы, потому что темными волосами испортила бы на свадебных фотографиях всеобщее златовласое впечатление, как объяснила тетя Алекса.

Даже моя мама посчитала, что это чересчур, но тетя Алекса твердо стояла на своем. «В конце концов, замуж я выхожу один раз в жизни, и все должно быть идеально, – сказала она. – К тому же она еще такая маленькая, что ничего и не поймет».

Как бы не так! Эту свадьбу я до сих пор помню в мельчайших подробностях. Например, то, что мой папа подмешал мне в рис камешки, которыми я перед церковью кидалась в только что обвенчанную пару. И что один из двух белых голубей, которых там выпустили, накакал прямо на лысину моему дяде Густаву. Эта свадьба была очень далека от идеала. А ведь она могла бы пройти с меньшими потерями, если бы тетя Алекса не устроила этот театр из-за моего цвета волос. Если бы меня одели в розовое платье и позволили мне рассыпать цветы, я бы от унижения не заползла под стол, где лежала такса моего дедушки. И мне бы никогда не пришло в голову от скуки привязать шнурок дедушки к ошейнику Валдиса. Если бы я с другими девочками, рассыпавшими цветы, строила из себя принцессу, я бы не бросила любимый мячик Валдиса на лужайку, и Валдис не стащил бы дедушку Роденкирхена со стула, и дедушка Роденкирхен не ухватился бы за скатерть, и весь фарфор не опрокинулся бы на пол и не разлетелся на тысячу осколков. И меня в нашей семье не называли бы «младшенькая Доротеи, у которой на совести фамильный фарфор». Хотя сейчас меня, наверное, называли уже «младшенькая Доротеи, у которой на совести фамильный фарфор и которая до сих пор не замужем».

«Дорогая Герри, – писал мой кузен Гарри, – вчера был последний срок сдачи четверостиший, посвященных серебряной свадьбе моих родителей. Я хотел собрать все стихи, записать их, красиво завернуть и подарить виновникам торжества на память. Поэтому я прошу тебя срочно прислать мне свой отрывок. Кстати, выступать мы будем в алфавитном порядке, так что твоя очередь как раз между кузиной Франциской и дядей Густавом. Для репетиции: петь песню мы будем в ре-мажоре».

– Ты такой юный и уже такой занудный, холла хи, холла хо, – запела я, пусть и не совсем в ре-мажоре. – Ты же меня знаешь, хоть с этим ничего и не срифмуешь, холла хи-ха-хо. – Значит, к этому дерьмовому представлению нужно еще и готовиться, репетировать, хотя в этом нет ровным счетом ничего удивительного. Так все обычно и бывает. В качестве источника вдохновения и позитивного примера Гарри приложил к письму плод собственных поэтических потуг. Мне сразу бросилось в глаза, что в каждой строчке у него встречалось слово «создавать».

«Гарри не умеет стихи создавать и меня еще хочет к чему-то припахать». Я одним кликом отделалась от его глупостей и открыла новый документ.

«Обязательно сделать перед смертью, – напечатала я в первой строчке. – Во-первых, написать завещание. Во-вторых, подумать над чертовым четверостишием для Гарри, иначе этот придурок припрется сюда. В-третьих, убрать квартиру и избавиться от всех неприятных вещей. В-четвертых, написать предсмертные письма, см. на других страницах. В-пятых, отказаться от похода на встречу класса. В-шестых, сходить в парикмахерскую».

Завещание – дело важное. Моя бабушка Роденкирхен завещания не оставила. Она только устно приказала раздать ее украшения внучкам.

– Каждая девочка сможет себе что-то выбрать, – сказала она. – По очереди, начиная с младшей.

Мысль на первый взгляд была очень даже неплохая, но, после того, как бабушка оттуда, сверху, увидела склоку, разыгравшуюся над ее шкатулкой с драгоценностями, она наверняка решила, что лучше бы оставила завещание.

Тетя Эвелин, у которой были только сыновья, из-за чего она осталась совершенно не у дел, стояла в углу комнаты, скрестив руки, и кипела от негодования. Моя мама же, со своими четырьмя дочерьми, напротив, казалась чрезвычайно довольной. Я думаю, это был первый и единственный день в ее жизни, когда она не жалела, что хоть кто-то из нас не мальчик.

– Бери сапфир, сапфир, – шептала тетя Алекса моей тогда еще трехлетней кузине Клаудии.

Но Клаудия, которая не представляла себе, как выглядит сапфир, сначала ухватилась за коралловое ожерелье, а потом за янтарную подвеску с какой-то мухой внутри. После этого тетя Алекса разразилась слезами. Наши кузины Дайана, Франциска, Мириам и Бетти набросились на фальшивый жемчуг, фигурную серебряную подвеску, гранатовый гарнитур и ожерелье из розового кварца, а их мать в это время билась головой об стенку. А вот Тина, Рика, Лулу и я, не обращая внимания на дешевое барахло, выбрали очень правильные вещи. Тине досталось сапфировое колье, Рике – бриллиантовые сережки, Лулу – прелестные платиновые часы с бриллиантами, а я выискала себе кольцо с огромным шлифованным аквамарином.

И когда я его нацепила на свой маленький пухлый пальчик, тетя Алекса громко всхлипнула, а тетя Эвелин пробормотала: «Маленькая ведьма!»

– Помолчи лучше, – заткнула ей рот моя мама. – Ты и так уже заграбастала весь антиквариат и фарфор.

– Какой еще фарфор? – завопила тетя Эвелин. – Наш лучший мейсенский фарфор расколошматила твоя младшая.

– Точно, – сказала тетя Алекса. – Так что ее вообще нужно было исключить из числа наследников.

Но об этом моя бабушка ничего не упоминала.

И во второй заход – «Не эти красные сережки, Дайана, другие красные сережки!» – мы инстинктивно выбрали самые ценные вещи: Рика – опаловую подвеску, Тина – кольцо с изумрудом, Лулу – рубиновые сережки, а я – жемчужное ожерелье с бриллиантовой застежкой. Моя мама была чрезвычайно горда за нас. Никаких ценных вещей, кроме этих украшений, у меня не было. И все же мне не хотелось, чтобы то немногое, чем я владела, попало не в те руки: к примеру, моя коллекция детских книжек (некоторые из них были антикварными), мой mрЗ-плеер и ноутбук. Я чуть было не взялась за телефонную трубку и не позвонила маме: «Не вздумай все отдавать Арсениусу и Хабакуку, ты слышишь меня?» Но потом спохватилась, что выдам себя с головой – а это будет просто глупо с моей стороны. До самого дня моей смерти я должна вести себя по возможности обычно. Иначе все поймут, что я задумала, и отправят меня в психушку.

Мне хотелось подойти к этому мероприятаю, как и ко всему остальному в моей жизни, хорошенько все просчитав и взвесив. На вопрос «почему» я уже ответила. Дальше мне следовало позаботиться о том «как». Это должно произойти как можно более безболезненно и технически несложно. И ни в коем случае не отвратительно. Даже после смерти я хотела выглядеть хорошо. К тому же нужно продумать о том, кто тебя найдет.

В действительности все оказалось не так просто.

По субботам мы с друзьями всегда устраивали кулинарные вечера. Готовясь к очередному такому вечеру, я продолжала раздумывать над тем, как мне «это» сделать.

На сайте www.ostorozhnodepressiya.de я нашла психологический тест «К какому типу самоубийц вы относитесь?». Пройдя этот тест, я совершенно точно определила, что я отношусь к типу «Мэрилин Монро» и точно не к типам «Анна Каренина» и «Харакири». Честно сказать, мне это даже польстило. Но вот найти снотворное без рецепта казалось совершенно невозможным. Я нашла лишь одну фирму в Интернете, которая предлагала любые «фармацевтические препараты без оригинальной упаковки» по цене 50 центов за таблетку. Может, мне просто заказать у них килограмм таблеток, съесть их и посмотреть, что будет? Но ведь я могу нарваться на «Виагру» или витамин С. Или, что еще хуже, на таблетки, от которых растут усы.

Я натянула свой старый зеленый свитер и джинсы, вдела в уши любимые сережки с лягушками. Потом посмотрела на себя в зеркало, чтобы проверить, не читаются ли по выражению лица мои суицидальные планы, и заметила, что уголки губ у меня приподняты, а это было совершенно неуместно. Но в таком положении они находились постоянно. Это была анатомическая особенность: всех женщин нашей семьи отличали широкие, пухлые, вечно улыбающиеся рты.

– Чувственные губы, – так всегда называл их Ульрих.

– Широкая пасть, как у лягушки, – выразилась как-то про мой рот Бритта Эмке в шестом классе.

И мы с Чарли положили ей в учебник по латыни в качестве закладки лягушку, которую незадолго до того кто-то переехал. Мы хотели, чтобы она увидела, как на самом деле выглядит широкая пасть лягушки. Боже, как она орала!

Когда я с грохотом спускалась вниз по пожарной лестнице, Фолькер и Хилла с детьми уже сидели за накрытым к ужину столом.

Я услышала, как они все хором произносили:

– ...И благослови ту пищу, которую ты нам послал.

Из приоткрытого окна доносился очень аппетитный аромат жареного мяса

– Бог сегодня был щедр к ним.

И тут я вдруг поняла, что почти весь день ничего не ела, и поспешила к трамвайной остановке.

Когда-то наши кулинарные вечера проходили очень весело. Мы с нетерпением их ждали и с большой охотой готовили сложные экзотические блюда, пили дорогие аперитивы и вино и до поздней ночи пировали и болтали. Однако с тех пор, как у моих друзей появились дети, у них, кажется, напрочь отбило понимание экзотики. Фондю из не прошедшего термической обработки сыра, алкоголь и тандури вдруг стали опасными. И, несмотря на существующий уговор, на наших встречах теперь каждый раз присутствовал как минимум один ребенок – «няня не пришла», «она так хотела тоже пойти», «у него зубки режутся»; суши на наших кулинарных вечерах теперь тоже не было, потому, что дети суши не любят.

Пока благородного палтуса превращали в банальные рыбные палочки (к которым впоследствии подавался кетчуп), дети прямо на кухне играли в догонялки. Потом чей-нибудь ребенок, а иногда и несколько детей засыпали у меня на коленях. И я боялась пошевелиться. У меня затекали ноги, и я силилась не заснуть, слушая разговоры о детских отелях и условиях в детских садах. Дальше, если не засыпала я, то засыпал кто-то другой из взрослых, а то и не один. Чаще всего это служило сигналом к тому, что пора расходиться, причем случалось это обычно задолго до одиннадцати.

Оле и Миа – кроме меня и Чарли с Ульрихом, только у них в нашей компании не было детей – в последнее время подозрительно часто болели гриппом или другими заразными заболеваниями. В действительности, я думаю, они просто субботними вечерами спокойно ходили вместе в кино. Или готовили себе что-то не доведенное до консистенции пюре, острое и сырое на своей собственной кухне.

Ульрих и Чарли теперь тоже ждут ребенка, и скоро у меня не останется никого, с кем я могла бы посмеяться над остальными.

Раньше мы готовили во всех наших квартирах по очереди, и даже на моей крохотной кухоньке, а летом еще и в парке на гриле. А теперь мы все время встречались у Каролины и Берта, потому что у них была самая большая кухня, самая бесшумная посудомоечная машина, больше всего детей и самая ненадежная няня. Жили они в обычном доме, который был обставлен со вкусом, если только суметь разглядеть обстановку за кучей игрушек и другого детского хлама, валявшегося повсюду.

Каролина встретила меня сердечным объятием, отпихнула машинку лего и маленькую вязаную розовую кофточку в сторону и радостно сказала:

– Ты первая, как всегда, вовремя. Заходи, я сказала Флорин, что ты к ней заглянешь, чтобы пожелать ей спокойной ночи, ты же знаешь, как она тебя обожает, ух ты, это новый свитер, да, ты здорово выглядишь, ты похожа на ту актрису, как же ее зовут, дорогой, ну, та, которую поймали на воровстве, как думаешь, очень о плохо, что мы купили свиную вырезку вместо седла барашка, баранине нужно было бы еще много часов томиться в духовке, а свинину мы сможем быстренько пожарить на сковородке, это будет – дорогой, ты видел, что послезавтра родительское собрание, и я сразу могу тебе сказать, что на этот раз пойдешь ты, это же кошмар, в прошлый раз они чуть не выбрали меня ответственной за деньги, а я ведь считать ну совершенно не умею, и наш счет всегда в минусе... Ух, ты новый свитер, он тебе здорово идет. – Где-то между вторым и третьим ребенком Каролина перестала делать паузы там, где в предложении должна стоять точка. Она говорила просто до тех пор, пока ей хватало воздуха. И очень многое повторяла по два раза.

– Привет, Герри, милая, – сказал Берт. На руках он держал совсем еще маленького Северина, но умудрился-таки поцеловать меня в щеку. Северин тут же ухватился за мою сережку с лягушкой. – Я не пойду на родительское собрание.

– Я тоже, – добавила Каролина. – Я была там последние пять раз и слушала чушь, которую ни один нормальный человек вынести не в состоянии. И эти тайные голосования до поздней ночи...

Северин попытался сорвать лягушку с моего уха. Силища у него была недюжинная для его возраста, и ему наверняка удалось бы осуществить задуманное, если бы я вовремя не ухватилась за сережку. Когда я разогнула его пальчик, он весь наморщился и захныкал. Я потерла покрасневшую мочку.

– Ну, тогда никто из нас не пойдет, – заявил Берт. Северин сердито задрыгал ножками у него на руках, потому что не мог больше дотянуться до сережки.

– Пойду, пожелаю Фло спокойной ночи, – сказала я.

– Да, это будет очень мило с твоей стороны. А я тогда начну чистить овощи, – затараторила Каролина. – Купырь я не купила, но с жерухой тоже будет вкусно, правда? Если никто из нас не пойдет, то они у нас за спиной решат, что хлеб с шоколадной пастой – подходящая еда для завтрака или что нужно устроить День домашнего питомца, в который все смогут приносить с собой своих шиншилл...

– Мне все равно, – сказал Берт.

– А мне нет. Я тут должна целый день валандаться с кучей орущих детей, а тебе-то, конечно, хоть шиншилла, хоть «Нутелла»...

– Ты так говоришь, будто меня никогда дома не бывает, – возмутился Берт.

– А тебя и не бывает...

Я пошла вверх по лестнице, и Северин внезапно заревел во все горло.

– Смотри, как мило, – сказала Каролина. – Ты ему нравишься. Все наши дети тебя любят. А свитер у тебя новый, да? Тебе очень идет. Герри здорово выглядит. Правда, дорогой? Как та актриса, которую поймали на воровстве...

Фло лежала в кровати, но еще не спала. Ее брат Гереон сладко посапывал в постели у нее над головой. Это было очень кстати, потому, что я кое-что принесла Фло – свою старую музыкальную шкатулку, в которой крутилась танцовщица, о когда поднимали крышку.

– А что это за мелодия? – спросила Фло, открыв шкатулку.

– «Дунайский вальс», – ответила я.

– И ты, правда вот так спокойно мне ее даришь? Насовсем или даешь на время?

– Нет, не на время. Она теперь твоя.

– Ой, спасибо. Ты самый лучший человек на свете, Герри! Герри, а когда ты была маленькая, у тебя был домашний питомец?

– У нас была кошка. Но ее приходилось делить с тремя моими сестрами. А так как я была самая младшая, мне принадлежал только ее хвост.

– Все равно это лучше, чем совсем без зверей. Герри, а ты не можешь мне на день рождения подарить кролика? Тогда мама с папой не смогут его сдать обратно.

– Посмотрим, может быть.

В горле у меня вдруг застрял комок. День рождения у Фло в июле, а тогда меня уже точно не будет. Она была моей крестницей, и, должна признаться, я любила ее гораздо больше, чем Хабакука, которого мне также навязали в качестве крестника.

– Я бы очень любила кролика, – сказала Фло. А потом она задала вопрос, который задавала мне каждую субботу: – А ты на этой неделе познакомилась с мужчиной, Герри?

– Да, – честно ответила я, подумав о Грегоре Адриане. – У него зеленые глаза и очень красивое имя.

– А твое сердце подпрыгнуло?

– Конечно. Но, к сожалению, этот мужчина уже занят. Леди-вампиршей.

– Все хорошие всегда бывают уже заняты, – вздохнула Фло. – Обнимешь меня? – Она обвила меня руками за шею. – М-м, ты вкусно пахнешь.

– Это «Грейпфрутовые грезы», – сказала я. – Могу отдать тебе, когда захочешь.

– Я больше хочу кролика.

Дорогая тетя Эвелин, дорогой дядя Корбмахер!

Хочу сообщить вам, что отказываюсь от квартиры. К сожалению, я не могу соблюсти соответствующий срок расторжения договора, потому что уже в следующую пятницу я покончу с собой. Но я уверена, что вы быстро найдете нового жильца. Может быть, это будет пожилая дама, истовая католичка. Или верующая студентка из Кореи, приехавшая к нам по обмену. Лучше, конечно, студентка, потому что пожилая дама может поскользнуться на пожарной лестнице и пожаловаться на вас.

В интересах нового жильца я настоятельно советую вам купить Хилле посудомоечную машину. И еще вместо того, чтобы засовывать ей в почтовый ящик новые брошюры с заголовками типа «Пригласи Христа в свою жизнь», вы могли бы время от времени приглашать ее на ужин.

Дорогая тетя Эвелин, может быть, ты думаешь, что я была тогда еще слишком глупой, чтобы что-то понимать, но я очень хорошо помню, что ты чаще других называла меня маленькой ведьмой. У меня перед глазами до сих пор стоит картина: вы с тетей Алексой, хихикая, обсуждаете мой цвет волос, который якобы свидетельствует, что меня либо подменили в роддоме, либо зачали от почтальона. Мне были не совсем ясны ваши предположения, но, когда мы на биологии начали изучать основы генетики, я поняла, к чему вы клонили. Могу вас успокоить: я дочь своего отца, это от него я унаследовала темные волосы и карие глаза. Конечно, это все сложно уяснить, потому что сам он светлый шатен, но если изучить законы Менделя [3], то разобраться можно. Вместе с этим письмом я кладу вам в почтовый ящик мой старый учебник биологии, чтобы вы спокойно могли изучить главу 5 (стр. 144). У моих родителей очень интересное сочетание генов. У Тины светлые волосы и карие глаза. У Рики светлые волосы и голубые глаза. У Лулу светлые волосы и зеленые глаза. А я вообще кареглазая брюнетка. Но, конечно же, цвет волос и глаз не могут просто перемешиваться как попало и передаваться по наследству. Тут в дело вступают понятия доминантного и рецессивного признаков. Согласно генетическому учению Менделя, невозможно, чтобы у голубоглазой женщины (как, например, ты) и голубоглазого мужчины (как, например, дядя Корбмахер) родился кареглазый ребенок (как, например, Фолькер).

Обо всем этом ты теперь можешь внимательно почитать. Тема в высшей степени интересная. Чем глубже ее изучаешь, тем пристальнее заглядываешь другим людям в глаза.

Передавайте мои наилучшие пожелания Фолькеру, Хилле, Иоанну-Павлу. Петрусу. Терезе и Бернадетте. Наверное, за меня не помешает помолиться.

Ваша Герри.

6

Когда я спустилась вниз после пожеланий Фло спокойной ночи, все друзья уже были в сборе: Марта и Мариус, Ульрих и Чарли и даже Оле и Миа. В виде исключения Марта и Мариус сегодня не притащили с собой ни одного ребенка, конечно, не считая того, который был у Марты в животе. А ребенок этот, судя по размеру живота, с таким же успехом мог оказаться и маленьким слоненком.

Чарли пребывала в состоянии крайне радостного возбуждения.

– Я уже три дня не курю, – заявила она. – И без всякого гипноза. Здорово, да? И еще у меня прорезался зверский аппетит на салат! Но самое классное – это сиськи. Наконец-то мне больше не нужен увеличивающий объем лифчик! Потрогайте, все натуральное!

Мариус хотел тут же воспользоваться любезным приглашением, но Марта стукнула его по рукам.

– Чарли просто шутит, – сказала она. Ее собственные груди по сравнению с, образно выражаясь, апельсинами Чарли были настоящими тыквами, которые выставляют на Хэллоуин.

– Да нет, я серьезно! – воскликнула Чарли. – Вы все должны пощупать. Давайте! Не стесняйтесь! – Она слегка напомнила мне того типа в кафе: «Ну же, давай, не ломайся, пощупай, он и вправду супертвердый».

– Сегодня вы не страдаете никакой заразной болезнью? – спросила я злорадно, когда Оле обнял меня в знак приветствия. У него были такие же непослушные светлые волосы, несколько прядок то и дело падали на лоб. Очень сексуальный мужчина. Мне до сих пор жалко, что он женат на другой. Правда, от него всегда слегка пахло зубным врачом, как бы тщательно он ни мылся.

– Тсс, – он рассмеялся, – мы просто не и смогли придумать больше ни одного предлога. К тому же я люблю это деревенское блюдо – седло барашка.

– Надеюсь, седло свиньи тебе тоже нравится, – остудила я его. – Вместо барашка Каро припасла свиную вырезку.

– Вот черт! – Оле взглянул на жену, которую Чарли заставила-таки пощупать свою грудь. – Эй, Миа, ты поведешь, я сегодня напьюсь.

– Нет, я, – откликнулась Миа, симпатичная рыжеволосая женщина, обладающая на зависть длинными ногами.

Она работала заместителем администратора в отеле-замке «Лексингтон – пять столетий». Кстати, именно в этом отеле предполагалось отпраздновать серебряную свадьбу тети Алексы. Аренда Зеркального зала там стоила две с половиной тысячи евро без обслуживания – это Миа узнала по просьбе моей мамы. По какой-то причине Зеркальный зал стоял у мамы поперек горла. Наверное, потому, что празднование ее собственной серебряной свадьбы состоялось дома, в гостиной, в окружении леопардов и ангелов, от которых тетя Алекса презрительно воротила нос.

– Заплатить две с половиной тысячи евро за аренду зала! И при этом она еще имела наглость жаловаться на финансовые трудности в гостях у тети Хульды! – закричала мама, узнав цену, и тут же схватилась за телефонную трубку.

Двоюродную бабушку Хульду у нас в семье нередко называли еще богатой теткой, потому что у нее не было собственных детей, зато было большое состояние и роскошная вилла. Моя мама и ее сестры с самого детства делали все, чтобы попасть в фавориты двоюродной бабушки Хульды. В разряд этого «всего» входили, в том числе, постоянные сплетни и доносы на конкуренток.

– Ты пил в прошлый раз, – невозмутимо парировала Миа. – Привет, Герри, рада тебя видеть. Ты, случайно, не беременна?

– Нет. Если ты еще не забыла, я до сих пор не замужем.

– И никто не может понять почему, – вставил Оле. Он всегда флиртовал со мной так мило и так безобидно, что у меня сразу поднималось настроение, в то же время я не питала напрасных надежд. Оле был во всех отношениях моим типом мужчины. Иногда – правда, очень редко – я позволяла себе помечтать о том, что происходило бы, не будь рядом с ним Миа.

Каролина обняла меня, словно я только что вошла.

– У тебя новый свитер? – удивилась она в очередной раз. – Он тебе очень идет. Правда же, Оле, Герри выглядит просто супер, как та актриса, которую поймали на воровстве.

– Вайнона Райдер[4], – сказал Оле.

– Точно, – успокоилась наконец Каролина. – Герри выглядит точно как Вайнона Райдер.

– Ха-ха-ха, – протянула Миа.

Каролина бросила на нее сердитый взгляд. Она недолюбливала Миа, ведь, когда она и Берт пытались свести его со мной, он снова вернулся к Миа.

– Герри определенно принадлежит к тому же типу, что и Вайнона Райдер: большие карие глаза, темные кудри...

– Толстый зад, – добавила Миа.

– Если у Герри зад толстый, то какой же тогда у меня? – возмутилась Каролина.

– Еще толще, – спокойно ответила Миа.

– На самом деле я тип Мэрилин Монро, – поспешно вставила я, чтобы Каролина не напустилась на Миа.

– Нет, это уж точно нет, дорогая, – вмешалась Чарли и расцеловала меня с чрезмерным энтузиазмом. – Мэрилин была блондинкой, и у нее были большие сиськи. Вот как у меня, пощупай!

– Ага, радуйся, пока еще есть повод – усмехнулась Каролина. – Я как-нибудь при случае с удовольствием продемонстрирую тебе свои растяжки.

Миа закатила глаза:

– Оле, а ты уже успел полапать сиськи Чарли? Если нет, то приступай, не то она весь вечер будет нас этим донимать.

– Вот только не надо завидовать, – сказала Чарли. – Герри, а ты тоже получила письмо по электронной почте от Бритты Эмке? Ужасно, да, что кто-то из наших умер? Я очень рада, что бросила курить. Ведь никто не знает, когда это может случиться. Мы постепенно входим в тот возраст, когда нужно за собой следить.

Вдруг Ульрих смачно хлопнул меня по плечу: – Эй, подруга! – С тех пор как они сошлись с Чарли, он вел себя со мной так, будто мы два старых собутыльника, словно между нами никогда ничего и не было. – Что скажешь о наших новостях?

– Поздравляю, – вяло сказала я.

– Да, и я тоже, – вставила Миа. – Действительно классные сиськи.

– Простите, что с барашком так вышло, – произнес Берт. – Но обещаем, в следующую субботу все будет, как положено.

– К сожалению, в следующую субботу меня не будет, – сказала Миа. – Я еду на курсы повышения квалификации в Штутгарт[5].

– Может быть, меня тоже не будет, – робко проговорила я.

– А где ты будешь? – удивилась Каро.

– Я... э-э... – запнулась я. Черт! Все-таки я себя выдала. К счастью, друзья мое смущение истолковали превратно.

– Ого! – воодушевился Мариус. – У Герри свидание!

– Рандеву для Герри, – закричал Берт. – Вот это да!

Рандеву? Ну да, так тоже можно выразиться. По спине у меня забегали мурашки. Рандеву со смертью. Как в фильме с Брэдом Питтом[6]. Рандеву с Джо Блэком.

– Ну, и как его зовут? – спросила Чарли.

Э-э... Джо, – выпалила я, покраснев.

А чем он занимается? – поинтересовался Оле.

– Он большая шишка в... э-э... ну, они поставляют всякие там косы, – выдавила из себя я.

Газонокосилки? – спросил Мариус.

Я покачала головой:

– Нет, нечто гораздо более старомодное... клинки.– Наверное, ножи фирмы «Золинген», – сказал Берт. – Может, ты сумеешь достать нам пару хороших ножей для суши. Кстати, кто сегодня готовит закуски?

Марта зевнула:

– На меня не рассчитывайте.

– Слушайте, а может, нам суп вообще пропустить, а? – спросила Каролина и тоже зевнула. – Я хочу сказать, его так долго готовить. И если мы просто закинем овощи и филе в сковородку и потушим, тоже ведь получится ничего, правда? И тогда у нас посуды грязной меньше будет.

– Я лично за, – произнес Мариус, зевнув в свою очередь.

Оле бросил многозначительный взгляд на Миа и меня и схватился за штопор. Мы молча протянули ему свои бокалы.

На следующий день мама положила конец тяжким раздумьям, передав в мои надежные руки, как вы уже знаете, коллекцию снотворного. Я не верила своему счастью. Если у меня еще и оставались сомнения относительно того, правильно ли я собираюсь поступить, то теперь они полностью улетучились. Для меня стало очевидным: то, что я собиралась покончить с жизнью, не противоречит воле провидения. Иначе, зачем судьба с такой готовностью подкинула мне целую гору снотворного?

Теперь, держа в руках решение всех проблем, я могла совершенно спокойно планировать свое рандеву с Джо – это звучало намного приятнее, чем «самоубийство». Я даже купила себе новое платье.

Повторюсь, что расточительностью я не отличаюсь, но теперь я знала, что деньги мне больше не понадобятся, и могла в кои-то веки потратить их, не мучаясь угрызениями совести. Ведь мне было важно хорошо выглядеть, когда меня найдут. А это платье сразило меня наповал с первого взгляда: узкое, облегающее, но не слишком, с глубоким вырезом, но без всякой вульгарности, к тому же огненно-красное – цвет, который мне очень шел.

– Красота, вам до смерти идет, – сказала провинциального вида продавщица, даже не подозревая, как близка к истине, По глупому стечению обстоятельств у меня не нашлось подходящих к этому платью туфель. Сначала мне не хотелось их покупать, ведь я все –равно буду лежать, когда меня найдут, но потом я увидела эти чудесные красные босоножки с бабочками из стразов. Хотя они были слишком дорогими и я могла ходить на таких шпильках лишь держась за стенку, я их купила. Ведь носить долго мне их не придется. Зато лодыжки теперь казались такими стройными. В гробу я буду смотреться в этих туфлях неотразимо.

Еще я купила две бутылки очень дорогой водки. Одну для тренировки, вторую – на всякий пожарный. Самое сложное будет удержать в желудке алкоголь и снотворное, чтобы они не вышли обратно. Это требовало определенной закалки. Я собрала спиртное, какое было в доме, и решила время от времени к нему прикладываться. Это немного повысит мне настроение, а также будет тренировкой и всяким пожарным случаем одновременно.

Для рандеву с Джо я наметила следующую пятницу. Собственная квартира – неподходящее место для подобных «свиданий». Да и потом, я не могла не проявить уважение к Хилле и детям, тем более пугать их. Поэтому я забронировала двухместный номер в отеле «Редженси Палас» с видом на Рейн, который стоил 320 (!) евро за ночь. С завтраком, хотя он мне уже не понадобится. Да и счет тоже – что было самое приятное в сложившейся ситуации – оплачивать мне не придется.

Но до этого момента многое еще нужно было успеть. В воскресенье вечером я приступила к тренировкам, начав с двух бутылок красного вина, полученных в подарок от дяди Корбмахера на тридцатилетие. Я ходила по квартире с бокалом вина в одной руке и мешком для мусора в другой и старалась посмотреть на окружающую обстановку критичным взглядом ближайших родственников умершей – то есть своих ближайших родственников. Прежде всего, я выбросила вибратор, который мне подарила Чарли. Страшно подумать, что будет, найди его моя мама. Или тетя. Это была жуткая штуковина, ничего общего не имеющая со своим мужским прототипом, ведь мужчин с двумя членами в природе не существует! К тому же он был кислотного цвета. Для чего предназначался второй член, я так до сих пор и не поняла. Сказать по правде, этот прибор лежал у меня даже не распакованный. Когда я швырнула вибратор в мусорный мешок, на мгновение во мне заговорила совесть. Чарли намекнула тогда, что эта штука очень дорогая, одна из лучших моделей на рынке, ограниченный тираж, но теперь уже выставлять вибратор на интернет-аукцион слишком поздно. Я не стала выбрасывать мешок в мусоропровод – вдруг они решат его обыскать. Вместо этого я аккуратно отнесла компрометирующие меня пожитки в урну на трамвайной остановке. Может быть, мой сверток найдут бомжи и он принесет им радость.

Вернувшись домой, я споткнулась в прихожей о пакет, который мне всучила Лакрица. Сверху лежала «Ронина – охотница во тьме». Первая книга серии, автор – сам Адриан. Я хотела сразу отложить все это в мусор, но тут меня разобрало любопытство, и я стала читать. Ронина, новоиспеченная леди-вампир, должна была спасти девушку по имени Кимберли от зубов вампира-изменника. Книга была дьявольски скучна, и мне пришлось опустошить целую бутылку вина, чтобы дочитать до конца.

Да уж! Этот Грегор Адриан радоваться должен, что у него есть «хлебная» работа и что ему не нужно зарабатывать на жизнь писательством. Талант у него отсутствовал напрочь – это было видно невооруженным глазом. А вот с фантазией, напротив, все было в порядке – тут жаловаться ему не на что.

Невольно я начала размышлять над тем, как можно улучшить только что прочитанную историю. У этой самой Кимберли отсутствовали какие бы то ни было яркие качества, да и вампир-предатель имел совсем уж слабые мотивы для того, чтобы укусить Кимберли, даже группа крови там не упоминалась. Нет, как ни крути, в книге не хватало драматизма, хорошей мотивации и глубоких чувств. Эмоций, как у больной лейкемией Ли... Не успела я и глазом моргнуть, как уже сидела за своим письменным столом и писала совершенно новую версию «Пути Ли».

В процессе работы разнообразные битвы на мечах прибавили моему роману размаха, а то, что у некоторых героев отросли длинные резцы, вынуждена признаться, придало всему повествованию накала и некоторого драматизма.

Что касается эротики: когда не знаешь точно, поцелует тебя герой в следующую секунду или укусит, как выяснилось, делает ситуацию весьма пикантной.

Посреди ночи – я как раз работала над сценой трансформации: щекотливая мешанина из того, что происходит на станциях переливания крови, и собственно секса, – зазвонил телефон. Это была Чарли.

– Мне сейчас приснился кошмар, – пожаловалась она. – Разбудила?

– Нет. – Я налила себе еще красного вина. – Мне самой только что приснился извращенный кошмар. В котором было много крови.

– Мне приснилось, что мы с Ульрихом будем паршивыми родителями, – поделилась Чарли. – И когда я проснулась – поняла, что это правда.

– Да что ты! Вы будете прекрасными родителями!

– Нет. Вчера вечером я опять начала курить. Конечно, выкурила всего полсигареты, но это было сильнее меня.

– Полсигареты – не так уж и плохо.

– Ты ведь знаешь, что всегда происходит с моими комнатными растениями, – произнесла Чарли. – Что, если с ребенком будет так же?

– Не стоит об этом беспокоиться, – уверенно ответила я. – Ты обязательно справишься.

– Я забуду его в супермаркете.

– Мы привяжем ему колокольчик.

– Черт, как мне плохо, по-моему, меня сейчас стошнит. Спасибо, что выслушала.

– Да не за что. – И я вернулась к своей рукописи.

Неделя, остававшаяся до моего рандеву с Джо, пролетела незаметно. Каждый день я усердно повышала переносимость спиртного и пункт за пунктом работала над списком того, что мне необходимо было сделать. Помимо всего, я дописала «Путь Ли в мире тьмы», потому что мы, Девы, не любим бросать дело на полдороге. Если уж мы что-то начали, то обязательно доводим до конца.

Это относится и к освобождению квартиры от хлама.

Я мешками выносила из дому мусор. Раз возникнув, моя страсть к избавлению от балласта вскоре брала надо мной верх окончательно. Предметы домашнего обихода, одежда, обувь, нижнее белье, бижутерия, картины, бумаги, постельное белье, косметика – все, что мне не нравилось на сто процентов, покинуло квартиру. Остаться должны были только вещи, которые позволяли моей натуре раскрыться и светить в полную силу. Их было очень мало.

От моего гардероба, к примеру, не осталось почти ничего.

Если бы я не пребывала в депрессии с невротическим компонентом, подобная чистка доставила бы мне огромное удовольствие. Квартира после нее стала казаться больше, шкафы теперь были полупустыми, и все аккуратно лежало на своих местах.

По средам я всегда убиралась у тети Эвелин. И хотя на этот раз она заставила меня расчесывать бахрому персидского ковра и чистить духовку, время пролетело очень быстро. Если бы я только раньше знала, как приятно убираться после водки с тоником

– На следующей неделе будем мыть шкафы изнутри, – заявила тетя Эвелин. Она всегда говорила «мы», описывая мои задания, в действительности ни разу и пальцем не пошевелила, только смотрела на меня и молола языком.

– Я уже заранее радуюсь, – ответила я с готовностью. На следующей неделе меня здесь уже не будет.

Когда я вернулась к себе, позвонила Лакрица и спросила, как у меня продвигается дело с заявкой. Я сказала, что в пятницу пошлю по почте готовую рукопись. Ее это очень обрадовало.

– Быстро и надежно, как всегда! А я уж подумала, вы меня бросите. Без вас я оказалась бы совсем в отчаянном положении. Рукописи, которые я успела просмотреть, просто ужасны. Людям никак не удается описывать кровососов на человеческом уровне.

Лакрица не входила в список тех, кто получит от меня прощальное письмо. Ведь не могла же я, в самом деле, написать всем. Поэтому (а еще потому, что в целях тренировки уже были выпиты два стакана водки с апельсиновым соком) я ухватилась за эту возможность и сказала:

– Вы мне очень, очень симпатичны, Лакрица. И я от всей души желаю вам всего самого лучшего.

Лакрица индиффирентно восприняла мой взрыв эмоций:

– Ну, вы мне тоже очень симпатичны, Герри. Я рада работать с вами.

Ах, как мило! От умиления у меня на глаза навернулись слезы.

– До встречи в лучшем мире, – торжественно провозгласила я.

– Да, – согласилась Лакрица, – мы будем над этим работать.

Потом позвонила мама. И я уверена: знай она, что разговаривает со мной в последний раз, она. О, сказала бы что-нибудь другое. – Я просто хотела быстренько спросить, что –– ты наденешь на серебряную свадьбу Алексы, ребенок, – сказала она.

– Ну, наверное, пи...

– Пожалуйста, только не свой древний бархатный пиджак. Для этого случая можешь купить какую-нибудь обновку. Недавно Ханна, ну, ты же знаешь, Ханна, которая с Клаусом Колером, пришла на шестидесятилетие Анны-Мари в очень стильном брючном костюме. А под пиджаком у нее был миленький жилетик. Тебе тоже пойдет что-то в этом роде. Я могу спросить у Анны-Мари, может, она узнает у Ханны, где та его купила. Тогда мы могли бы сходить с тобой вместе за чем-то подобным.

– Я... э-э... я уже купила себе очень красивое красное платье, – сказала я. – И подходящие к нему туфли.

Несколько секунд мама молчала, она явно была поражена. Затем спросила:

– Красное? Но почему? Красный–такой заметный цвет! Его могут носить очень немногие.

Я думала о чем-то бежевом. У Ханны брючный костюм был бежевый.

– Платье очень милое, мама. Оно потрясающе мне идет. Даже продавщица отметила.

– Ой, да они что угодно скажут, лишь бы продать товар. Ты разве не знаешь, что они получают процент с каждой покупки? А может, ты одолжишь что-нибудь симпатичное у сестер, а?

– Ты имеешь в виду Тинину спецодежду от Лоры Эшли?' Или черный костюм Лулу? Нет, мама, платье отличное, вот увидишь. Оно стоит четыреста тридцать евро.

– Четыре евро тридцать? Да, это на тебя похоже. Ты всегда экономишь на чем не нужно. Я уже представляю себе этот дешевенький сарафанчик...

– Мама, четыреста тридцать! Это со скидкой, без скидки оно стоило восемьсот.

– Я тебе не верю, – заявила мама. – Это ты просто так сейчас говоришь.

Я вздохнула.

– Ну, я же хочу как лучше, Рилуте, – продолжила уговоры мама. – Ты ведь сама лучше будешь себя чувствовать, если красиво оденешься. А то получится как всегда. «Неудивительно, что твоя младшая до сих пор без мужчины, раз она позволяет себе выходить в свет в таком виде».

Я снова вздохнула.

– Ты знаешь, что среди нашей родни уже ходит слух, что ты не совсем... ну, нормальная? – спросила вдруг мама.

– Что-что?

– Ну, не как все. А, знаешь, другая.

– Какая такая другая?

– Ох, ну не притворяйся же глупее, чем ты есть! – сказала мама. – Другая. Другого рода. Другого направления. С другого берега.

– Лесбиянка? Наши родственники думают, что я лесбиянка?

– Дочка, я не люблю, когда ты используешь в речи подобные выражения.

– Мама, лесбиянка – это правильное выражение. А вот другого рода, другого направления и с другого берега – это как раз выражения неправильные, – вскипела я.

– Если тебя послушать, так и, правда, можно подумать, что ты...

– ...лесбиянка? Нет, мама, я не лесбиянка. Для этого я должна любить секс с женщинами. Ну, или, на худой конец, хотя бы таким сексом заниматься. А у меня вообще секса нет, ни с женщиной, ни с мужчиной. Но я не думаю, что это кого-то касается. Ведь никто не спрашивает, спят ли все еще друг с другом тетя Алекса и дядя Фред.

– Тигелу! – возмущенно воскликнула моя мама, снова перепутав имена.

– Вот видишь, – сказала я. – Такие вопросы неприличны и неприятны, и все же нам, одиноким людям, все время приходится с ними сталкиваться.

Пару секунд мама молчала. Потом произнесла « мирным тоном:

– Ты ведь знаешь, что Фреду прооперировали простату?

– Что?

– Больше я об этом ничего говорить не буду. Молчу. Я воплощение тактичности. Знаешь, если бы ты, хоть изредка приходила на семейные праздники с мужчиной, ты могла бы избежать таких неприятных слухов. Вот как твои кузины Франциска и Дайана.

– Они приходят каждый раз с новыми мужчинами, – проговорила я. – Тетя Мари-Луиза все притворяется, что вот-вот уже прозвучат свадебные колокола, но, если ты меня спросишь, я скажу: все эти парни наняты в службе эскорта. Так в кого они на этот раз почти что влюблены?

– О, новый друг Дайаны – биржевой маклер. А Франциска еще с тем, которого она приводила в прошлый раз. У них осенью свадьба.

– Это парикмахер с прической Элвиса и голосом Гуффи?[7] – спросила я, несколько ошарашенная этой новостью.

– Он не только парикмахер. Ему принадлежат четыре магазина цветов в городе. И Мари-

Луиза ясно дала понять Франциске, что после тридцати непозволительно ждать, пока прискачет галопом принц на белом коне. Уже пора идти на компромиссы. А мужчинами, у которых четыре флористических салона, в наше время не разбрасываются. А кстати, что в аптеке сказали про лекарства?

– Что?

– Ну, мою коробку из-под обуви с лекарствами. Ты обещала занести ее в аптеку.

– Ах да. Они жутко обрадовались, – не растерялась я. – В Эфиопии опять разыгралась эпидемия бессонницы, и твое снотворное как раз кстати.

– Отлично, отлично. Ну, мне нужно готовиться к игре в бридж. Я все-таки спрошу, где Ханна раздобыла тот брючный костюм. И посмотрю в новом каталоге, нет ли там чего подходящего к этому случаю. А потом тебе перезвоню.

При других обстоятельствах я, возможно, еще попробовала бы возразить. Ну а так... зачем мне было затевать ссору?

– Да, мама, конечно, так и сделай. И спасибо тебе за все. – По-моему, это были достойные последние слова.

– Ну, ведь для того и существуют матери, – философски произнесла она.

Милая моя Фло!

Помнишь, как мы с тобой читали историю о двух индейцах, которые во сне разговаривали друг с другом и могли даже забраться на гору? Так вот, представляешь, я сегодня во сне разговаривала со своим будущим мужем. У него было орлиное перо в волосах, а еще – умные любящие глаза. Я сразу же поняла, что он тот, кто мне нужен, потому что мое сердце подпрыгнуло и заколотилось, как бешеное.

«Не трать больше времени впустую, оставаясь вдали. Приди сюда, к священной рябине у подножия Орлиной горы, и выходи за меня замуж, – сказал он (на индейском языке, но я сумела его понять!). – Потому что мы с тобой созданы друг для друга».

Это был чудесный сон. Когда я проснулась, то обнаружила на подушке рядом с собой орлиное перо. Я, конечно, тут же побежала бронировать билеты на ближайший рейс в Америку. Еще в детстве я хотела выйти замуж за индейца. У меня как раз хватило времени упаковать несколько самых необходимых вещей (мне теперь жутко пригодится бархотка с жемчужинами и монетками, которую ты мне подарила!) и написать тебе это письмо, чтобы ты не волновалась, куда это я исчезла.

Мой будущий муж – вождь индейцев племени никати, что в переводе означает «Живущие в раю». А самого его зовут Якуту, что означает: «Умный, красивый мужчина, который носит свою жену на руках». Имена индейцы всегда выбирают очень мудро. Я рада, что не была создана для брата Якуту – Ратули, что в переводе означает: «Тот, у кого воняют ноги». Уф, какое счастье.

Та часть деревни никати, которую я успела разглядеть во сне, и правда похожа на рай: прозрачное синее море, леса и луга, и за всем этим величественная Орлиная гора с укрытой снегом вершиной, и повсюду бегают лошади, и кролики прыгают между пестрыми вигвамами. Еще там было очень много кустов с клюквой. И я заметила пару громадных черепах: крошечные дети индейцев катались на них.

Как ты, наверное, догадываешься, я безумно счастлива, что буду женой вождя, но, как ни глупо это звучит, в деревне нет ни телефона, ни почтовых ящиков, ни сотовых телефонов. Поэтому я буду очень скучать по тебе. Может, мы сможем как-нибудь поболтать с тобой во сне и обменяться новостями.

Ешь, побольше овощей.

Твоя Герри.

(которую с завтрашнего дня будут звать Йоката, что значит «Парящая в облаках»)

Р.S. Дорогая Каролина, дорогой Берт! Домашние питомцы очень положительно влияют на развитие психики ребенка. Они вырабатывают в нем чувство ответственности и способствуют формированию личности в целом. Заботливые родители позволяют детям держать дома животных, и Фло сейчас как раз в том возрасте, когда ей надо завести кролика. Я нашла в Интернете несколько статей на эту тему и прилагаю их к письму. Очень надеюсь, что вы не откажете своей старой подруге и исполните ее последнее желание.

Пожалуйста, не отдавайте Фло кольцо с аквамарином до ее совершеннолетия или даже еще дольше. До тех пор, пока она не вырастет и ее психика не окрепнет, пусть лучше думает, что я живу счастливо в индейской деревне. Я уверена, что детей не следует рано лишать иллюзий, будь то пасхальный заяц, Санта-Клаус или жизнь незамужней тридцатилетней брюнетки в этой стране. Хотя у вас, по-моему, с этим проблем нет. Ведь вы даже заставили ребенка поверить в существование феи пустышек, которой использованные пустышки якобы нужны для недавно родившихся детей – ну разве это не отвратительно?

7

То, что я спустилась в фойе, было ошибкой. Даже, можно сказать, огромной ошибкой. Непоправимой, роковой ошибкой.

И все это – из желания порисоваться.

Дело было в том, что я потрясающе выглядела. Волосы, макияж, платье, туфли – все вместе смотрелось просто отпадно! Честно говоря, еще никогда в своей жизни я не выглядела так здорово. Неделя обильного употребления алкоголя пошла моей фигуре на пользу, потому что большую часть времени меня тошнило и есть я почти не могла. Результатом всего этого явился плоский живот и заметно похудевшее лицо. Мои глаза стали казаться больше от темных кругов под ними. А парикмахер сделал мне мелирование, и теперь в волосах у меня были карамельные и светло-медные прядки – смотрелось это потрясающе.

«В последний свой вечер она светилась неземной красотой. Никто из встретивших ее тогда не сможет забыть ее чудесный образ. Похоже, над ней поработал волшебник, сделавший ее неотразимой и в то же время неприступной».

Просто жалко было хоть раз не показаться людям живой в таком платье. Ведь в отеле внизу была всего лишь пара незнакомцев, да и выйти я собиралась на пять минут, не больше. Заодно выброшу упаковки из-под снотворного. Сами таблетки я вытащила из коробочек и облаток и разложила на столе по пять штук в ряд. Рядом уже стояли приготовленные бутылка водки, бутылка воды, стакан для воды и стакан для шнапса.

Предсмертные письма я бросила в почтовый ящик отеля, одно за другим. Писем оказалось довольно много, к тому же некоторые конверты были очень пухлыми. Я целое состояние потратила на почтовые расходы. Когда в руках у меня не осталось ни одного письма, почтовый ящик был набит доверху.

В шесть вечера почту забрали, сейчас была половина восьмого. Все мои последние слова летели к своим получателям.

Все шло точно по плану. Теперь уже ничего не могло помешать его выполнению.

– У меня еще есть время, – сказала я своему отражению. Большое зеркало от пола в моем номере было обрамлено в раму с позолотой, и мое отражение в нем смотрелось просто восхитительно. – Я могу спуститься вниз и дать всем немного собой полюбоваться. А потом снова подняться наверх и начать заглатывать таблетки.

Мое отражение не стало возражать, оно даже кокетливо провело рукой по волосам и улыбнулось мне. Я улыбнулась ему в ответ. Эта алая помада мне очень идет. До сих пор я всегда пользовалась светлыми оттенками, боясь еще больше подчеркнуть свой и без того большой рот. Но ведь Джулия Робертс так делать не боится! И я решила, что сегодня самый подходящий для этого день...

Спустившись в фойе и выбросив коробки от снотворного в мусорное ведро, я не обнаружила никого, кроме двух пожилых дам, вид которых наводил на подозрение, что они забыли свои очки дома. Девушка за стойкой администратора не удостоила меня даже взглядом. Два бизнесмена в костюмах вошли через крутящиеся двери, но сразу же, свернули налево в бар. Они меня вообще не заметили. Эй, алло! Это последняя уникальная возможность полюбоваться мной живой!

Мне бы в этот момент развернуться и уйти в свой номер, но я услышала звуки рояля, доносившиеся из бара, и меня посетила прекрасная идея – выпить последний бокал шампанского, для того чтобы настроиться на нужную волну. Если эти бизнесмены и в баре не обратят на меня внимание, увидев, как я сижу у стойки, закинув ногу на ногу, – значит, им уже ничто не поможет.

И вот, стуча каблучками своих красных туфель, я прошла в бар – прямиком на свою погибель. Но сначала я ничего не заметила – я ловила кайф от восхищенных взглядов обоих бизнесменов, которые сели за столиком напротив стойки. Так, как я и надеялась! С довольной улыбкой я взгромоздилась на высокий стул, что стоял в поле зрения мужчин. Да, это все же того стоило. Официанту я, похоже, тоже понравилась.

– Бокал шампанского, пожалуйста, – попросила я, хлопая ресницами.

– Сию минуту, – произнес официант.

Я закинула ногу на ногу, разгладила платье и огляделась. Помещение с множеством ниш, обитых мягкой бархатистой тканью, заливал холодный приглушенный свет. В это время особого оживления здесь еще не наблюдалось. Кофеварка тихо бурчала, пианист играл «Когда время пройдет». А в углу, напротив бизнесменов, наполовину скрытая от глаз каким-то зеленым растением, обнималась парочка. Я не хотела пялиться, но эти, с позволения сказать, «влюбленные» обнимались так яростно, что не возникало сомнений: они пускают в ход языки, засовывая их друг другу в рот и уши – брр, гадость какая.

Женщина в узком черном платье была рыжеволосой, с руками, усыпанными веснушками. Она была похожа на Миа. Мужчина вынул язык у нее изо рта, и она улыбнулась. Улыбка ну совсем как у Миа.

Секунду! Теперь я могла разглядеть ее профиль. И точно! Это действительно была Миа, без всяких сомнений.

Но мужчина – не ее муж. Этот темноволосый и минимум на десять лет старше Оле.

– Ваше шампанское, – объявился официант.

Нет, не может быть. Миа на курсах повышения квалификации в Штутгарте, к тому же она счастлива в браке. Женщина, которая сейчас встала, тесно прижалась к незнакомцу и прошествовала с ним в обнимку мимо меня, не могла быть Миа. И все же это была она. Она подошла ко мне так близко, что я даже почувствовала запах ее духов.

Я открыла рот, собираясь что-то сказать, но Миа меня не заметила. Мужчина положил руку на ее зад, и она противно хихикнула, потом они вышли через стеклянную дверь и скрылись в фойе.

– Я сейчас вернусь, – бросила я официанту и последовала за парочкой. Я видела, как они разговаривали с девушкой на ресепшне, как получили ключ и, все так же крепко обнявшись, пошли к лифту.

Что же мне теперь делать? Не должна ли я как минимум рассказать Оле обо всем, перед тем как пойти и прикончить единственную свидетельницу этого инцидента, то есть себя саму? Бедный Оле думает, что его жена повышает квалификацию, а она на самом деле изменяет ему с типом, который любит хватать женщин за задницу и облизывать им шею! Печально.

С другой стороны, ну какое мне, до это дело? Может быть, это был единственный раз, и Оле никогда об этом не узнает и счастливо состарится вместе с Миа...

В этот момент кто-то положил руку мне на локоть. Я испуганно взвизгнула.

– Тсс, – сказал кто-то. – Не пугайся, это всего лишь я.

Это был Оле.

Я уставилась на него как на привидение. Но это действительно был он. Светлая прядка ниспадала на его лоб, и весь он распространял легкий запах зубоврачебного кабинета.

– Что... что ты здесь делаешь? – спросила я.

– Я сидел вон там. – Оле показал на дальнюю нишу. – Глазам своим не поверил, когда ты вошла.

– Да, но... Миа... – промямлила я.

– Да, Миа тоже здесь, – сказал Оле. – Со своим любовником.

Я уставилась на него, разинув рот.

– Да, я сначала тоже пребывал в легком изумлении, – поделился Оле. – Пойдем, бери свое шампанское, сядешь со мной там, в уголке. И я поведаю тебе эту грустную историю. Длинную грустную историю о том, как я превратился в человека, шпионящего за своей женой.

– Ты... нет, так не пойдет, у меня... у меня другие планы.

Хотя Оле явно был не в себе, я понимала: он очень скоро спросит меня о том, а что, собственно говоря, я делаю в этом отеле. И тогда мой план окажется под угрозой.

Оле откинул волосы с лица:

– Ах да, извини. Ну конечно. У тебя же свидание. Его зовут Джо, так? Ты, наверное, его здесь дожидаешься, правильно?

Я кивнула.

– А, тогда понятно. У тебя сейчас голова занята совсем другим. Тебе не до разговоров с каким- то жалким неудачником о его разваливающемся браке. Я понимаю. – При этом у Оле был такой вид, будто он сейчас расплачется.

– Сейчас и правда неподходящий момент, – признала я, чувствуя себя виноватой.

– Разумеется. Конечно. Понимаю. Просто, когда ты вошла сюда, я подумал: это, наверное, судьба, ну или что-то в этом роде... знакомое лицо! Кто-то способный помочь мне найти луч света среди всего этого сумасшествия... Жаль. Ну, ты уж прости.

– Ничего, – сказала я.

– Это все равно было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. – Оле посмотрел на часы. – Еще только без пятнадцати восемь. Знаешь что? Я просто посижу тут рядом с тобой, у стойки, и постараюсь напиться до того, как придет твой друг. На сколько вы договорились?

– Э-э... ну, честно говоря, на восемь. – Я снова опустилась на стул у барной стойки и постаралась привести мысли в порядок. Господи, ну и как же я теперь отделаюсь от Оле? Ох, если бы только мне не пришла в голову эта безумная идея – выйти из своего номера! – Э-э... ты на меня не злись, ладно? Но будет как-то немного странновато, если мы будем его дожидаться вдвоем. Я не думаю, что...

– О, понимаю, понимаю, – сказал Оле и опустился на стул рядом со мной. – Я совсем не хочу испортить тебе свидание.

– Хорошо.

– Не волнуйся, я слежу за дверью и, как только зайдет твой бойфренд, сделаю вид, что не знаю тебя. Притворюсь, что я просто нажравшийся тип, который сидит рядом с тобой в баре. Дайте мне, пожалуйста, виски. Двойной. Или тройной, если такой имеется. Безо льда.

Я потягивала свое шампанское. Какое неприятное стечение обстоятельств. Раз в жизни человек собрался себя убить и...

Может, мне просто крикнуть: «А, вон же он!» – выбежать в фойе и свалить в свой номер прежде, чем Оле поймет, в чем дело. Это был единственный способ убежать от него, который мне пришла в голову.

Я посмотрела на стеклянную дверь. В фойе торчала целая группа японцев. Отличный повод. Мне жутко хотелось выбраться из бара.

– А, вон же... – начала я, но тут Оле разрыдался. Он положил голову мне на плечо и стал плакать. Официант поставил перед нами стакан с виски и окинул меня сочувственным взглядом.

– Вот дерьмо... – сказала я.

– Да-а-а, та-ак впо-о-олне можно выразиться, – всхлипывая, произнес Оле. Какое-то время я не мешала ему плакать. Но, почувствовав, что мое платье промокло от слез, и ощутив на коже соленую влагу, я мягко отодвинула от себя Оле.

– Ну-ну, – сказала я. – Все не так уж плохо. По данным статистики, шестьдесят процентов женщин изменяют своим мужьям. А семьдесят процентов мужчин изменяют своим женам.

Оле засопел:

– Я не думал, что попаду в число тех, кому изменяют. Я всегда полагал, что у нас с Миа нечто особенное.

– Но это так. Несмотря на...

– Ты думаешь? Вот что я тебе скажу. Это продолжается уже несколько лет. Она уже не первый год мне изменяет, теперь я в этом абсолютно уверен. А я-то, дурак, совершенно ничего не замечал. И дальше продолжал бы в том же духе, если бы вчера не вышел на пробежку к Ахенскому пруду и не встретил случайно коллегу Миа.

– Да-да, все эти совпадения, – сказала я.

– Действительно, обычно я бегаю в Штадт-парке, – откликнулся Оле. – Ну, как бы там ни было, мы очень мило пообщались с коллегой Миа, и из нашего разговора выяснилось, что эта самая коллега ничего не знает ни о каких курсах повышения квалификации в Штутгарте. Она думала, что мы с Миа месяц назад ездили в Париж.

– Что, серьезно? Вы ничего об этом не рассказывали. – Да потому что мы не были ни в каком Париже! – заорал Оле. – Тогда Миа была на курсах повышения квалификации, а я оставался один дома. Прости, я не хотел на тебя кричать.

– Ничего. Так, значит, она была не в Париже, а на курсах повышения квалификации?

– Нет! Ты что, не понимаешь? Она врет мне и всем остальным без зазрения совести. Им она говорит, что со мной в Париже, а мне – что на курсах повышения квалификации. А на самом деле...

– Ах, вот оно что...

– Ну, в общем, я остался дома и притворился, что ничего не знаю. Тогда я и, правда, ничего не знал. Я думал, может, эта самая коллега просто болтает зря или перепутала что-то и все это вполне безобидно... Но сегодня утром Миа уехала в Штутгарт на курсы повышения квалификации. И я отправился за ней.

– В Штутгарт?

– Нет! – опять завопил Оле. Бизнесмены с любопытством на нас взглянули. Оле пришлось понизить голос. – Всею лишь до ближайшей стоянки. Там она оставила машину и пошла за покупками. Купила нижнее белье! Темно-красное!

– Хм-хм, – сказала я. – И ты все время за ней следил?

Оле кивнул:

– Да, я следил за своей женой, как жалкий второсортный частный детектив. В торговом центре, в отделе нижнего белья, мне пришлось нырнуть за полки с бюстгальтерами. Остальные покупатели подумали, что я извращенец.

– Наверное, – автоматически выдала я. – То есть, я хотела сказать, ну что ты!

– Мой кабинет сегодня был закрыт целый день, – продолжал Оле. – Моим помощницам пришлось все утро звонить пациентам, чтобы отменить все назначенные на сегодня визиты. Потому что доктору нужно было шпионить за собственной женой. На чем я остановился?

– Что было после того, как Миа купила нижнее белье?

– Она прошлась по бутикам с неподдельным интересом, и я уж было решил, что она придумала всю эту историю с повышением квалификации, чтобы спокойно прошвырнуться по магазинам. Но потом в кафе на Эренштрассе она встретилась с этим мужиком.

– Вот с этим, с которым она была только что?

– Ну, естественно, с этим, – вздохнул Оле. – Он тут же принялся облизывать своим языком ее шею, даже не оставив мне времени подумать, не один ли это из тех кузенов, с которыми я не знаком.

– А потом?

– О, это было отвратительно. Они, держась за ручку, добежали до ближайшей стоянки такси и взяли машину до этого отеля.

– А почему они не взяли ее машину? – спросила я. – Или его?

– Понятия не имею. – Оле бросил на меня сердитый взгляд. – Это никакой роли не играет.

Я думаю, они так сильно друг друга жаждали, что не хотели терять время и стали друг друга щупать уже в такси. К тому же от Эренштрассе досюда расстояние приличное, и, может быть, они просто испугались, что их увидят. Как бы там ни было, они поехали на такси в этот отель. Ты знаешь, сколько здесь стоит ночь? Я кивнула.

– Надеюсь, этот подонок хоть сам заплатит, – возмущался Оле. – А то нижнее белье и так дорого.

– А как тебе удалось проследить за такси? – спросила я.

– На другом такси. Я был в шоке и плохо соображал, что делаю.

– А вот таксист уж точно обрадовался, – предположила я. – «Поезжайте вон за той машиной»... Он наверняка много лет ждал подобного момента.

– И я дал ему десять евро чаевых. Миа с этим типом сняли номер и проторчали там все время после обеда и до самого вечера. Я был просто сам не свой. Не знал, что мне делать.

– Это я могу понять.

– И я сел в баре и стал ждать. Не знаю, чего я хотел добиться, но в голове у меня не прояснилось. Потом эти двое все-таки вышли сюда. Я весь сжался в углу, хотя они все равно смотрели только друг на друга. И она все время так странно хихикала.

– Может, в носу у нее было щекотно от его языка, – предположила я.

– А потом вошла ты. – Оле поднял глаза. – Как ангел в этом красном платье. Я подумал: ну вот, у меня начались галлюцинации! Но, с другой

стороны, я испытал облегчение. Честно, не знаю, что я делал бы, если бы ты не пришла. Скорее всего, подошел бы к этому типу и начистил ему морду.

– Да нет, навряд ли. Я так не думаю.

– Вот и я так не думаю, – сказал Оле и весь поник. – Я трусливо забился в угол и еще дыхание задержал, чтобы меня не заметили. Ужас. Ну что я за тряпка!

– Ты не тряпка. Ты просто в шоке.

– Да-да, конечно. Слава богу, что ты теперь здесь. – Оле вытер слезы. – Господи, как же это больно! Серьезно! Слушай, ты радуешься прекрасному вечеру, а я тут ною. Ты не думай – мне стыдно. Мне правда жаль.

– Да ладно. Давай-ка выйдем, поищем тебе такси, и ты спокойно...

Оле покачал головой и посмотрел на часы:

– А пунктуальностью он, похоже, не отличается. Этот твой Джо.

Оле словно приклеился к своему стулу. Никак не отодрать. Я повернулась к двери. Японцев в фойе уже не было. Но у стойки администратора как раз стоял мужчина. Я могла бы выбежать к нему и притвориться, что он и есть Джо. Но вовремя заметила, что у него сильно оттопыренные уши. Даже на расстоянии они выглядели кошмарно. Мне не хотелось, чтобы Оле подумал, будто я западаю на мужчин с такими ушами.

– В «Лексингтоне» Миа получила бы скидку как сотрудник, – сказал Оле. – Но там ей неудобно встречаться со своим любовником. Глупо, да? А можно мне, пожалуйста, еще виски? Двойной, а лучше тройной.

– Вопрос в том, почему они не встречаются у него дома.

Оле пожал плечами:

– Может, он просто далеко живет. Или у него какая-нибудь грязная маленькая комнатушка.

– Или он тоже женат.

– О боже, – сказал Оле. – Вот свинья.

– Я думаю, для них обоих это всего лишь временное увлечение. А вот их семьи для них важны, и они не хотят от них отказываться, – предположила я. – Если ты притворишься, что ни о чем не знаешь, все со временем забудется и вы с Миа счастливо проживете вместе всю жизнь.

– Ты что, спятила? – закричал Оле. – Это что за такие странные отношения получатся? – Он снова посмотрел на часы. – Может, твой Джо застрял в пробке? Откуда он едет?

Прямо из загробного мира. И с косой наперевес.

– Из... э-э... Франкфурта.

– О, – сказал Оле. – Надеюсь, он говорит не на этом ужасном гессенском диалекте1. Ты как- то обмолвилась, что совершенно не находишь его сексуальным.

– Да, не нахожу. Но Джо говорит на абсолютно правильном немецком языке. Он родом из... э-э... Бремена.

– Ага, если он придет, – произнес Оле. – Нехорошо заставлять человека ждать одного в баре.

Постепенно он начинал действовать мне на нервы.

– Слушай, я и одна подожду с большим удовольствием. На твоем месте я бы сейчас поехала домой.

– Это исключено. Я не позволю, чтобы на тебя глазели какие-то незнакомые мужики.

– Да никто здесь не смотрит на меня, – возразила я.

– Ну конечно. Все пялятся. У двух типов вон там уже слюнки текут. Это платье, оно... очень пронзительное.

– Хм, спасибо.

– Серьезно. Я еще ни разу не видел тебя в нем. Еще эти туфли...

– Они у меня уже давным-давно, – зачем- то приврала я.

– И ты была в парикмахерской. Миа тоже вчера в парикмахерскую ходила. – Тут подоспел виски, и Оле сделал два небольших глотка. – Как думаешь, сколько ему лет?

– Джо?

– Нет, любовнику Миа. Как он выглядел?

– Я бы сказала, лет сорок пять – пятьдесят.

– Старая развалина. Наверное, переживает с Миа свой кризис среднего возраста. А сколько лет Джо?

– Тридцать пять, – снова соврала я. Ровно столько таблеток снотворного ждали меня наверху в номере. И они наверняка уже задавались вопросом, где, черт возьми, я пропадаю.

– Ну и куда запропастился этот парень? – спросил Оле. – Он мог бы, по крайней мере, позвонить и предупредить, что задержится.

– Я оставила свой сотовый наверху в номере, – пробубнила я. – Пойду, принесу.

Оле ошарашено на меня уставился:

– Ты сняла здесь номер?

– Нуда.

– Но зачем? Ты ведь можешь пойти с Джо к себе домой. Или... о нет, только не говори, что у вас тоже тайный роман, о котором никто не должен знать.

– Чепуха! Ведь вы же все об этом романе

– Он женат, да?

– Нет! – сказала я. – Нет-нет!

Оле замолчал, но молчание это было каким-то

сочувственным. Пианист снова заиграл «Когда время пройдет». Может, он больше ничего играть не умел. Мне жутко захотелось выбраться отсюда.

– Хотите еще бокал шампанского? – предложил официант.

– Нет, спасибо... хотя ладно, давайте. – Я вздохнула. Не могла же я так просто пойти наверх и убить себя, когда Оле страдал от серьезной жизненной проблемы. Я должна была, по крайней мере, убедиться, что он целым и невредимым добрался до дому и тоже с собой чего-нибудь не сделал. – Ты собираешься сидеть здесь всю ночь и ждать Миа?

– Не знаю, – ответил Оле.

– По-моему, это не очень хорошая идея.

– Тогда предложи что-нибудь получше, – произнес он.

– Лучше тебе поехать домой и гам спокойно подумать.

– Интересно о чем? О том, какой я идиот?

– Ну, например.

Оле заказал еще виски.

– Но мне здесь нравится, – сообщил он.

Ну, все, хватит. Я уже довольно выслушала.

Перед мысленным взором проплыли мои предсмертные письма так, как работает сортировочная машина для писем на почте, когда распределяет письма по индексу. Что я до сих пор делаю здесь, внизу? Я что, совсем лишилась разума?

– Я пойду, – решительно заявила я.

– Куда? – Оле бросил на меня испуганный взгляд.

– В свой номер. Я позвоню Джо.

– Нет, Герри, останься со мной, пожалуйста!

– Нет.

– Да-да, я понимаю. Конечно, нет. Прости. – Оле взглянул на часы. – Просто я думаю, он вообще уже не придет. Этот женатый подлец тебя обманул.

– Может быть, – произнесла я. – Поэтому я и хочу позвонить.

– Значит, он все-таки женат! Я так и знал. Вот подлец. Изменяет своей жене, а тебя просто использует. Такая женщина, как ты... опустилась до положения любовницы. А потом он еще и не приходит вовремя. – Оле нагнулся над стойкой. – Эй, вы, – обратился он к официанту, – можете себе представить? Этот подонок ее обманул.

– Да нет же! – Я соскользнула со стула. – Вы не могли бы записать шампанское на мой счет? Номер 324.

Официант кивнул.

– Нет-нет, – сказал Оле. – Я заплачу.

– Возьми такси и поезжай домой, Оле.

– Ты так хорошо ко мне относишься, – расчувствовался Оле. – Ты, без всякого сомнения, самый милый человек из всех, кого я знаю. И красивая, и умная, и с чувством юмора. Ты чересчур хороша для этого Джо.

– Слишком поздно. – Я чмокнула его в щеку,чтобы в последний раз вдохнуть запах зубного

врача. И чуть не расплакалась. Но теперь мне действительно необходимо было проявить твердость. – Пока, Оле. Вот увидишь, все будет хорошо. И, надеюсь, тебе в голову не придут всякие там глупости.

– Нет-нет, не волнуйся, Герри. Я позвоню тебе, когда снова смогу мыслить ясно.

Я закусила нижнюю губу и, спотыкаясь, побрела к двери.

– Я буду здесь на случай, если тебе понадоблюсь, – крикнул Оле мне вслед.

Дорогая фрау Колер!

Да-да, вы уже много лет предлагаете мне называть вас тетя Анна-Мари. Но у меня столько настоящих тетушек, что я до сих пор не могу пойти на подобную фамильярность. К тому же мне известно, что с тех пор, как я отказалась идти с Клаусом на выпускной бал, вы меня терпеть не можете.

Хочу прояснить здесь раз и навсегда старое недоразумение: «я так неожиданно передумала» НЕ для того, чтобы оставить бедного Клауса без пары. Наоборот, я очень ясно и не один раз давала понять своей маме и Клаусу, что лучше съем фунт живых слизней, чем пойду с этим парнем на выпускной бал, потому что:

1)когда он танцует, он всегда оттопыривает зад как утка, справляющая нужду;

2)воняет так, как будто пару лет не мылся;

3) во время перерыва между танцами ковыряет в носу и выдавливает себе прыщи на шее;

4) несмотря на все это, считает себя неотразимым.

Тут нужно отдать вам должное – именно это я называю отличной воспитательной работой.

Вероятно, именно из-за своей самоуверенности Клаус в день выпускного бала заявился к нам с букетом цветов. Одновременно с ним пришел Георг Штауб, у которого в руках тоже был букет (на всякий случай и для вашего успокоения говорю: хотя от Георга Штауба всегда хорошо пахло, во время румбы он постоянно сбивался со счета, а во время танго планомерно оттаптывал мне ноги).

Неправда, что я открыла дверь и начала смеяться. И я не кричала: «Ха-ха, Клаус, вот теперь ты по- настоящему сел в лужу, дурень!»

На самом деле я испытала сильнейшее в своей жизни потрясение, когда увидела двух парней с букетами цветов у своей двери. Клаус полностью проигнорировал Георга и его букет. Он спокойно поковырял в носу и спросил: «Ты готова, Герри?»

Как будто я могла быть готова! Особенно учитывая мое нервное состояние.

«Но, Клаус, я же сказала, что не хочу с тобой идти», – произнесла я, а Клаус ответил: «Но я думал, что ты это несерьезно. Так ты идешь?»

Ну и что мне было делать? Ведь, в конце концов, я должна была уже подумать и о Георге. Было бы просто несправедливо, если бы Георгу или мне пришлось расплачиваться за невежество Клауса, правда?

Моя мама попыталась еще подкупить Георга и дать ему полтинник, чтобы он уехал обратно домой. Но родители Георга уже ждали внизу в машине, чтобы отвезти нас на выпускной. И на моем лице не было никакой издевательской ухмылки, когда я садилась в эту машину, как все время рассказывают. Я была очень подавлена.

И я не показывала Клаусу средний палец!

Ведь все закончилось хорошо. Ханна Козловски, которая так внезапно меня заменила, стала настоящим подарком вашей семье и самому Клаусу, и это, несомненно, было в ваших же интересах. Я слышала, что Ханна великолепно смотрелась в своем бежевом брючном костюме и прекрасно влилась в вашу компанию, играющую в бридж. И с деловой хваткой у нее все в порядке: она не взяла полтинник, который моя мамапредложила ей, чтобы спасти честь Клауса, а сторговалась на сотне.

Еще раз всего вам наилучшего, ваша Герри Талер.

Р.З. К этому письму я прилагаю экземпляр своей книги «Ночная медсестра Клаудия под подозрением». Юлиана Марк – один из моих псевдонимов. Я очень горжусь тем, что я успешный автор любовных романов, а не владелица жалкого машинописного бюро.

8

В номере я сразу же сбросила туфли и плюхнулась на кровать. Моя концепция пошатнулась.

До сих пор я исходила из убеждения, что среди моих знакомых нет никого, кому сейчас хуже, чем мне. Однако я вынуждена была признать, что Оле очень несчастен. Конечно, неприятно узнать, что твоя жена тебе изменяет, что тебя предал любимый человек.

С другой стороны, все же лучше, когда у тебя что-то было, и ты это что-то потерял, чем когда у тебя этого никогда не было. Правда? И потом, сегодня он, возможно, и чувствовал себя более паршиво, чем я, но у него проблемы на личном фронте начались всего пару дней назад, в то время как, я всю сознательную жизнь пребывала в состоянии депрессии с невротическим компонентом, что гораздо хуже.

Даже если Оле разведется, к нему выстроится целая очередь из женщин, готовых броситься на шею симпатичному блондину-дантисту. А ко мне кто встанет в очередь? И потом, это мое право – завершить жизнь, пока она не стала еще хуже.

Я снова натянула туфли и причесалась. Макияж был все еще в полном порядке, только помаду пришлось слегка освежить. Сейчас без двадцати девять, если все пойдет хорошо, самое позднее в одиннадцать я уже крепко засну. Навечно.

«Она напоминала свежую розу, которую никто не сорвал и чьим ароматом никто не хотел насладиться. А теперь она завянет за одну ночь, и все ее кроваво-красные лепестки развеет ветер».

По какому-то странному стечению обстоятельств именно в этот момент нижний зуб слева вдруг заявил о себе ноющей болью. Я пощупала его языком. Нет-нет, этого просто не может быть: Оле только в прошлом году поставил на этот зуб новую пломбу. Боль прекратилась. Ну вот!

Я радостно уселась перед столиком с разложенными таблетками и выпила водку из маленького стакана и воду из большого.

– Твое здоровье, – подмигнула я своему отражению в зеркале. Отражение в ответ окинуло меня довольно скептическим взглядом.

– Да ладно, – попыталась я его уговорить. – Не сердись. Мы же все тщательно обдумали. По-другому никак. Будет только хуже, неделя за неделей, год за годом.

Отражение в зеркале продолжало недоверчиво глядеть на меня.

– Ни работы, ни мужа, ни дома, ни детей, – взялась я за свое. – А если все прочитали адресованные им письма, то мы к тому же растеряли всех наших друзей. Обратного пути нет. Одинокая невротичка, страдающая депрессией, старая и вся в морщинах – ты хочешь такой стать?

Мое отражение в зеркале покачало головой. Ну вот. Тогда все можно закончить сейчас.

Я залпом опрокинула в себя водку – так, как натренировалась это делать. Брр, какая гадость. А теперь таблетки. Начну с розовых, затем перейду к голубым, а потом заглочу беловато-серые в крапинку. А между делом буду иногда делать пару глотков воды и пить водку из стакана для шнапса.

Таблетка номер один: положить на язык, запить, проглотить. Есть. Номер два: положить на язык...

Стук в дверь. Это в моем плане предусмотрено не было, и я просто осталась сидеть на стуле с высунутым языком в надежде, что стучат в соседнюю дверь. Как бы не так. Стук раздался снова, барабанная дробь в дверь звучала все громче.

– Герри? Герри? Ты здесь? – закричал в коридоре знакомый голос. Оле! Я застыла с высунутым языком, от страха не в силах двинуться с места.

– Герри! Это я, Оле! – крикнул он из-за двери. – Я знаю, что ты там. Давай открывай! Иначе меня арестуют за нарушение общественного порядка. Герри! Мне нужно тебе что-то сказать. Герри!

Я потихоньку начинала злиться. Засунув язык обратно в рот, я проглотила таблетку, но забыла запить.

– Уходи, Оле, – попыталась прикрикнуть я, но во рту пересохло, и Оле не услышал меня. Он как одержимый колотил в дверь.

– Герри! Открой, Герри!

Я встала. Нужно отделаться от него. Иначе он всю ночь будет барабанить в дверь и орать.

– Сдесь нет никак-к-кой Гэ-эрри. Сдесь жи-вйот Юшенка. Уха-а-дите, или я пазаву пали-цийя, – крикнула я.

– Слава богу, ты там, Герри, – произнес Оле из-за двери. – Открой! Мне нужно поговорить с тобой.

– Не пойдет. Проваливай!

– Но почему? Я знаю, что Джо не пришел. Я все время глаз с фойе не спускал. Ты одна!

Открывай, впусти меня, люди уже и так странно на меня смотрят. – Очевидно, кто-то шел по коридору. – Добрый вечер, – поприветствовал этого кого-то Оле. – Не думайте, я не всегда такой. Просто сегодня жена мне изменила, и я напился. Не очень оригинально, я понимаю, но ничего лучшего мне в голову не пришло. Может, вы что подскажете? Ну, не смотрите же с таким идиотским выражением лица! На третьем верхнем зубе у вас кариес, я даже отсюда вижу.

Это совершено невыносимо. Если Оле продолжит приставать к постояльцам, то появление персонала гостиницы станет лишь вопросом времени, а мне это было совершенно ни к чему. Я открыла дверь.

– Ты чего так долго? – бесцеремонно спросил Оле и протиснулся мимо меня в комнату. – Ты что, была голая?

– Нет, я как раз... – О боже! Таблетки! Я пронеслась мимо Оле к столику и смахнула их себе в руку. При этом минимум половина оказалась на полу.

Но Оле этого не заметил. Он тяжело опустился на двуспальную кровать и растянулся на ней во весь рост.

– Только что внизу мне пришла в голову гениальная идея, – сказал он. – Пока я сидел там, в фойе, и глазел по сторонам в поисках твоего Джо, мне пришла самая потрясающая мысль из всех, что посещали меня когда-либо!

– Ты что, хочешь проспаться здесь, наверху? – спросила я, швырнув таблетки в ящик одной из тумбочек. Потом нагнулась и незаметно подобрала остальные.

– Нет, кое-что получше. Мне пришло в голову, что мы можем убить три выстрела одним зайцем. – Да, похоже, он набрался. – А что это ты там делаешь? Ты потеряла контактные линзы? Подожди, я тебе сейчас помогу.

– Нет-нет! – закричала я, от страха снова выпустив из рук таблетки. – Нет у меня никаких контактных линз. Я просто собираю... э-э... крошки...

– Значит, вот как: твой Джо тебя покинул, я прав? А мне изменила Миа. Звезды привели всех нас одновременно в этот отель. Ты следишь за моей мыслью?

– Всех, кроме Джо, – вставила я.

– Да-да. Ну, и где он там застрял? – спросил Оле. – Дай-ка я угадаю: у одного из его детей корь, правильно? Они всегда так говорят, эти женатые подонки.

– У него нет детей, – оборвала его я, осторожно запихнув таблетки под стол. Оле точно их не заметит: его способность к восприятию явно была сильно ограниченна. – И он не женат. Он появится здесь с минуты на минуту.

– Что? – Оле выпрямился. – Серьезно?

Я кивнула. «И у него черный пояс по карате», – хотелось мне добавить, чтобы Оле, наконец, убрался. Но это, к сожалению, не входило в его планы.

– Ха-ха, я почти попался! – Он снова откинулся на кровати. – Но что за свидание в столь поздний час? Слушай, Герри, дорогая, тебе незачем меня стесняться. Это может случиться и с самыми лучшими и красивыми из нас. Да, всех могут бросить, и любой неожиданно может оказаться в полной заднице.

– О, пожалуйста...

– Да-да, вот взгляни, например, на меня! Я тоже никогда не думал, что моя жена будет изменять мне, да еще с таким отвратительным мужиком. Посмотри на меня: я выгляжу намного лучше его, – самонадеянно произнес Оле. – Я, совершенно определенно, вообще самый красивый мужчина в мире. И к тому же стоматолог. Таким, как я, не изменяют.

– Оле, конечно же, это для тебя сильнейшее потрясение, и я с удовольствием поговорю с тобой об этом... как-нибудь в другой раз, а сейчас...

– Ты только послушай, какой у меня возник гениальный план. И тебе сразу станет лучше. Ты веришь в карму?

– Оле! Мне бы очень хотелось остаться одной. – Я зевнула. Неужели снотворное начало действовать? Быть этого не может!

– Ты не должна думать, что совершила ошибку, – проговорил Оле. – То, что Джо так отвратительно себя ведет, не имеет никакого отношения к тебе лично, поверь. Ты замечательная, а Джо, этот придурок, больше всего на свете жалеет, что женился не на тебе, а на своей жене. Но теперь уже слишком поздно. Он сам виноват. Подонок. Надо было раньше думать. Да и ты всегда плохо разбиралась в мужчинах, честно, я должен тебе в этом признаться. Ты выбираешь типов, у которых напрочь, отсутствуют чувство долга и ответственность и которые гонятся только за удовольствием. Все эти мужчины хотят всего лишь воспользоваться твоей молодостью и красотой, ничего не дав тебе взамен.

– Ха-ха-ха!

– Скажи-ка, а в этом роскошном номере люкс что, даже мини-бара нет?

– Есть. Вон там, – сказала я. – Только бутылочка кока-колы ноль два литра стоит семь евро двадцать центов.

– Но я не хочу колы. – Оле перевернулся на живот и прополз по кровати к мини-бару. – Я хочу виски. Очень к нему привык. Мне все равно, сколько это стоит. Я богат. Да, я богатый мужчина. Красивый богатый мужчина! Наверное, поэтому рыжеволосая стерва за меня и вышла. – Он открыл холодильник. – Виски нет. Только красное вино и шампанское. И пиво. Фу. Я позвоню в обслуживание номеров. Они же должны что-то придумать для своих постояльцев. Где телефон?

– Могу предложить тебе водку, – сказала я и налила ему своей дорогой водки в стакан для воды.

– Водка – это хорошо. – Оле сделал большой глоток. – Я за все заплачу. А теперь слушай внимательно: в общем, карма – это когда ничего о не бывает случайно. Ну, так вот, это карма. Все. Поэтому план такой: пока Миа трахается со своим любовником, а твой любовник трахается со своей женой, мы с тобой, то есть ты и я, проведем ночь вместе. Здесь, в этом номере. Ну, как тебе? Гениально, а? Скажи же: гениально!

– Это полная чепуха, – возмутилась я. – Просто детский сад какой-то! Смотри, Миа, я занимаюсь тем же! Не говоря уже о том, что я от этого плана никак не выигрываю.

– Неправда, ты задашь этому Джо. Ну как ты не понимаешь, он же уверен, что заставляет тебя сидеть и ждать его. А если ты вместо этого

с привлекательным стоматологом, у которого «Порше»...

– Но Джо-то от этого ничего не будет, – сопротивлялась я.– Да, может быть. Не напрямую. – Оле почесал затылок. – Но косвенно ты точно выигрываешь! Карма! Случайностей не бывает! Речь идет о принципе, понимаешь?

– Нет.

– Но, это же совсем несложно! Миа завтра утром зайдет в ресторан со своим стариканом, чтобы позавтракать. А там уже сидим мы, такие все из себя влюбленные, и держимся за руки. И я даю тебе откусить свою булочку с джемом. Тогда Миа увидит, каково это.

– Теперь ясно, – догадалась я. – Ты хочешь заставить Миа ревновать. Но, как я уже сказала, это чересчур по-детски. Я в этом участвовать не буду.

– Но ты только оцени, насколько это гениально! – закричал Оле. – Она не сможет устроить сцену, потому что этим выдаст себя. Представь: ты изменяешь мужу, а на следующее утро узнаешь, что он тебе тоже изменил, той же ночью и в том же отеле. Это же прямо как в кино, разве нет?

– Послушай, Оле. Я понимаю, ты жаждешь мести. Но не нужно мне плести про карму. К тому же не ясно, какую выгоду от всего этого получу я.

– Согласен, не напрямую, – ответил Оле и залпом осушил стакан.

– Не напрямую?

– Ну, хорошо, хорошо, твоя роль здесь действительно довольно неблагодарная. Но Миа тебя все равно недолюбливает, ты знала об этом? Так что тебе нечего терять.

– Это вообще не важно... – начала я и тут же осеклась: – Миа меня недолюбливает? Правда? Почему?

Оле захихикал:

– Она думает, что ты в меня влюблена. Смешно, да? Как будто в меня влюблены все женщины.

– Конечно же, нет, – раздраженно произнесла я. Ну, ладно, ладно, я действительно была влюблена в Оле, но никогда не позволяла себе в этом признаться. – Ас чего Миа так решила?

– Ну, потому что у нас тогда почти уже что-то было, – мечтательно проговорил Оле. – У тебя и меня.

– Да, но только почти. Потому что вскоре снова появилась Миа.

– Точно. – Оле протянул мне свой стакан. Я плеснула в него водки. – Как раз когда все уже пошло на лад. Это так похоже на нее. Она всегда завидует чужому счастью.

– Не надо тебе было возобновлять с ней отношения. – В моем голосе прозвучала досада. Я все еще хорошо помнила тот вечер, когда Оле сообщил мне, что они с Миа снова сошлись. А ведь я была уверена, что между ними все кончено.

– Да нет, я... А, ладно, это долгая история.

– Тогда не рассказывай мне ее. – В тот вечер, помню, я собиралась произнести одну из классических фраз вроде: «Не хочешь зайти ко мне на чашечку кофе?» Вместо этого я пробубнила: «О, как замечательно. Я очень за тебя рада» и «Конечно же, мы останемся друзьями». Это был жуткий момент.

– Да нет, я расскажу, – упорствовал Оле. – Это должно когда-нибудь выйти наружу. Как ты думаешь, почему мы так торопились со свадьбой, а?

– Потому что... О! Потому что Миа думала, что она беременна? – осенило меня. Это же меняло все дело, теперь мой взгляд на ситуацию стал кардинально иным.

– Точно. Ну, так она, по крайней мере, утверждала. Но потом выяснилось, что все- таки нет. – Оле откинул со лба светлые пряди волос. – И, честно говоря, я обрадовался, потому, что не имел уверенности, что ребенок от меня. Ведь до этого мы с ней порвали, потому что Миа влюбилась в другого. В этом вся она, Миа. Вечно у нее все временно. Я сниму ботинки, ладно?

Я отрицательно покачала головой:

– Я все еще хочу, чтобы ты ушел. Я устала. – И это была правда. Я смертельно устала. Проклятые таблетки! Не могли же они подействовать так быстро!

– Это так на тебя похоже. – Оле снял ботинки и одарил меня нежным взглядом. – Ты считаешь, что это аморально. И ты не хочешь, чтобы я совершил что-то аморальное. Ты такая милая. Такая порядочная. В отличие от Миа. Настоящее сокровище. Я и, правда, могу начистить этому Джо рожу.

– А я могу начистить рожу тебе, – огрызнулась я, но Оле этого не слышал.

– Знаешь что? Я сейчас приму дуга, а потом мы сможем уютно устроиться в постели

и поговорить о том, какой ты замечательный человек. – Он начал стягивать с себя одежду. – Глупо, что у меня с собой нет зубной щетки. С другой стороны, я же не мог всего предвидеть, правда?

Я безропотно наблюдала за тем, как Оле, нелепо размахивая руками, разделся, бросил вещи на стул, а потом совершенно голый повернулся ко мне и спросил:

– А можно воспользоваться твоей зубной пастой?

– В косметичке, – произнесла я, отведя взгляд. – Но не вздумай трогать мою зубную щетку.

– Не волнуйся, я почищу зубы пальцем, сопунчик.

Оле, шатаясь, прошлепал в ванную.

Как только он закрыл за собой дверь, я оживилась, сделала глубокий вдох, активизировав оставшиеся во мне силы, присела, собрала с пола все валявшиеся там таблетки и швырнула их к другим в ящик тумбочки, рядом с Библией. Я пересчитала таблетки: тридцать одна. Две я проглотила, где еще две? Одна закатилась под шкаф, а одна пропала бесследно – сколько я ее ни искала, найти не смогла. Я выругалась про себя. Эти таблетки – самое ценное, что у меня есть, это мой билет на тот свет. А теперь я никак не могу их проглотить. Оле заметит, что со мной что-то не так, и тогда меня ждут промывание желудка и одиночная камера в психушке. Что же мне делать?

А если я сейчас возьму себя в руки, все сложу и свалю, пока Оле не вышел из ванной? Закину

таблетки в сумочку, надену туфли и рвану к лифту? Я могла бы взять такси до другого отеля и там совершенно спокойно...

Не успела я додумать мысль, как Оле с повязанным вокруг бедер полотенцем прошлепал из ванной мимо меня.

– Надо же. От такого душа я почти протрезвел.

– Дорогой Оле, если ты протрезвел, тогда будь так любезен, возьми такси и поезжай домой, – произнесла я и снова зевнула. Все мое тело словно налилось свинцом. Но это ощущение тяжести было довольно приятным. Напряжение, которое я много недель чувствовала в шее где-то в области затылка, наконец отступило.

– Ну, я не настолько трезвый. Думаю, что еще не скоро у меня будут два промилле. К тому же моя идея просто супер. У Миа глаза на лоб вылезут. И твоему Джо это будет хорошим уроком.

– Слушай, Оле, не строй из себя идиота, при чем здесь Джо? Ну как ты не понимаешь, что он об этом вообще ничего не узнает? А Миа, скорее всего, наймет киллера, чтобы он убил меня из-за угла, – об этом ты подумал? И о том, что я этого совсем не хочу!

– Подумал! Но неужели мне хоть раз нельзя повести себя эгоистично? Такая возможность бывает раз в жизни, ее нельзя упускать! Миа тебе ничего не сделает. Если она и наймет киллера, то закажет ему меня. А тебе нужно только притвориться, что между нами что-то есть.

– Вот еще!

– Пожалуйста, Герри, ну сделай это для меня, – умоляющим тоном попросил Оле и налил себе водки. – Я всю жизнь буду лечить тебе зубы бесплатно. Ставить лучшие пломбы. Кстати, сопунчик, у тебя очень хорошие, ухоженные зубы. Я тебе когда-нибудь об этом говорил?

– Да, на последнем профилактическом осмотре. И не называй меня сопунчиком.

– Извини, сопунчик. Я говорю так только потому, что пьяный. И потому, что я всегда хотел тебе это сказать.

У меня вдруг ослабли колени, но ощущение нельзя назвать неприятным. Казалось, до этого они были сильно напряжены, а теперь вдруг расслабились. Я плюхнулась на кровать.

– Ты ведь выпила всего два бокала шампанского, – сказал Оле. – Ты самая трезвая из нас. И должна будешь призвать меня к порядку, если в голову мне придут какие-нибудь неприличные мысли. Я на тебя надеюсь.

– Но я слишком устала для того, чтобы мне самой в голову пришли неприличные мысли. – Я откинулась на кровати. А розовые действуют быстро.

– Что? Эй, ты же не собираешься спать! Ночь еще только начинается. Сейчас всего половина десятого. Как насчет романтического вечера?

Я сбросила туфли, расстегнула молнию на платье и лежа, как змея, вылезла из него.

– Ты не повесишь его на стул? – спросила я, с трудом удерживаясь от того, чтобы не закрыть глаза. – Оно стоит четыреста тридцать евро.

Оле схватил платье и повесил его на стоящий за его спиной стул.

– Слушай, Герри, если ты собираешься продолжать раздеваться, я, со своей стороны, не могу ничего гарантировать, – произнес он.

– Еще лифчик, пожалуйста – протянула я, чувствуя, что глаза уже закрываются. – А то я вздохнуть не могу.

– Я тоже, – пробормотал Оле. – О боже!

Открыть глаза еще раз мне не удалось.

– Я сейчас немного посплю. – Слова давались мне с трудом. – Хочу, чтобы ты в это время вел себя прилично, это понятно?

– Ну, тогда прикройся, – произнес Оле. – Я ведь всего лишь человек.

Я натянула на себя одеяло. Господи, какая же это была удобная кровать! От подушек исходил аромат свежести, который бывает, когда наволочки только что выстирали и погладили. Когда еще в жизни удастся поспать на глаженом постельном белье?

– Там была шоколадка, ты ее раздавишь, – проговорил Оле.

– Выключи свет, сопунчик, – попросила я.

– Ладно, я тоже сейчас ложусь, – сообщил мне Оле. – Только еще стакан водки выпью, чтобы уж точно на тебя не наброситься.

Я хотела еще что-то сказать, но не успела, потому что провалилась в чудный сон.

Дорогая двоюродная бабушка Хульда!

Я Герри, младшая дочь племянницы Доротеи, ну, знаешь, та единственная, которая не блондинка и у которой на совести мейсенский фарфор.

Из всех двоюродных бабушек ты у меня самая любимая. Честно говоря, ты также единственная, кого я могу отличить от других моих бабушек. Может быть, потому, что ты не завиваешь свои седые волосы и не укладываешь их в стандартную прическу. И до сих пор пользуешься помадой и тушью, хотя тебе уже за восемьдесят. А еще потому что, когда ты смеешься, у твоих глаз собираются симпатичные морщинки, и потому что ты куришь сигариллы с золотым фильтром. Потому что ты с большим удовольствием говоришь об интересных вещах, а не изливаешь бесконечный поток жалоб на разные болячки. И потому что ты отпускаешь меткие остроты в адрес дяди Густава и кузена Гарри. А может быть, еще и потому, что с тобой рядом нет дряхлого двоюродного дедушки, который использует любую возможность, чтобы хлопнуть по попе всех женщин младше пятидесяти.

Почему ты никогда не была замужем, бабушка Хульда?

«Останешься в старости одна, как тетя Хульда» – это привычная в нашей семье присказка. Мне ее точно говорили не меньше тысячи раз. Например, когда я в первом классе столкнула в крапиву Клеменса Дидериха, потому что он хотел меня поцеловать, хотя перед этим съел бутерброд с тунцом. И, конечно же, когда я с Клаусом Колером не... не важно, в общем. С тех пор как мне исполнилось тридцать, я чуть не каждый день слышу: «Останешься в старости одна, как тетя Хульда».

Ну ладно! Можешь не сомневаться, что я бы не стала убивать себя, если бы точно знала, что в старости буду такой же, как ты, – богатой теткой, на щеках которой образуются симпатичные складки от широкой улыбки. Бьюсь об заклад, мужчины всю жизнь штабелями укладывались к твоим ногам. Также бьюсь об заклад, что ты не могла удержаться от волнующих романов. Все эти дивные платья и шляпки, огромная вилла и восхитительные путешествия на Лазурный берег, в Индию и Нью-Йорк! Наверное, при таких обстоятельствах было не так уж и трудно отказаться от мысли завести детей. Я бы тоже хотела такую жизнь. (А правда, что у тебя был сифилис, или это всего лишь семейный слух вроде того, что я лесбиянка?)

Но времена изменились, бабушка Хульда. Сегодня люди уже не могут выбирать между всем и ничем, между деньгами и любовью, между детьми и роскошными вещами, между мускулами и мозгами, между приключениями и приличиями – в наше время выбор есть только между Клаусом Колером и такими, как otboyniymolotok З1, между навозной кучей и удобрениями, между адом и чистилищем. А промежуточных вариантов не существует.

Поэтому я не хочу жить дальше. А еще потому, что у меня депрессия с невротическим компонентом и я не собираюсь принимать лекарства, от которых выпадают волосы.

А еще потому, что я верю в любовь, бабушка Хульда! Я твердо в нее верю.

Как ты знаешь, моя мама тоже нацелилась на твое наследство, как и все твои сестры, кузины и кузены. Поэтому она всегда просила нас, чтобы мы посылали тебе открытки из тех мест, куда уезжали на отдых, дарили тебе на Рождество многочисленные ненужные сувениры собственного изготовления и расточали тебе благодарности за колготки, которые ты всегда дарила нам на день рождения. Мы должны были произвести на тебя очень приятное впечатление, поэтому мне нельзя было говорить тебе, чем я на самом деле занимаюсь. Но знаешь что? Я горжусь своей профессией. У меня нет никакого «маленького машинописного бюро» – я пишу любовные романы. Никто из членов моей семьи еще ни разу не потрудился хоть один из них прочесть. Если им верить, все они читают Кафку и Томаса Манна. Но, может быть, тебе мои книги понравятся. К письму прилагаю копии романов «Первый поцелуй Софии» и «Медсестра Ангела из детского отделения», напечатанные крупным шрифтом, который ты сможешь прочитать даже без очков.

С наилучшими пожеланиями, твоя Герри.

9

Когда я открыла глаза, то не сразу поняла, где нахожусь. А когда вспомнила, тут же снова их закрыла.

Рядом со мной лежал Оле. Это я могла определить и с закрытыми глазами – по запаху: в воздухе витали пары водки и виски, к которым примешивался запах зубного врача. И это было не так неприятно, как может показаться по описанию. Он не храпел, но дышал громко и тяжело.

Какое-то время я дышала с ним в такт.

Все было неправильно. Его здесь не должно быть. Меня тоже. По крайней мере, живой.

Меня совершенно не радовало то, что я до сих пор жива. Теперь все было даже еще хуже, чем раньше. И нижний зуб слева снова начал болеть. Ай.

– Ну вот, как всегда, – прошептала я и села.

На улице уже рассвело. Занавески были раздвинуты, и я в первый раз в жизни залюбовалась действительно грандиозным видом Рейна. Вверх по течению медленно плыла баржа, ее опознавательные огни в утренней дымке едва светились. Небо было чистым и синим. Весенний день обещал быть теплым и радостным.

Немецкие почтальоны давно уже вышли на работу, мои отсортированные предсмертные письма лежали в их сумках. И почтальоны грузили эти письма в свои желтые машины или кидали в сумки, навьюченные на их велосипеды.

При мысли об этом у меня перехватило дыхание. Так, ладно, только без паники! Еще не все потеряно. Я медленно выдохнула. Если мне удастся выскользнуть из этого отеля со своими таблетками и найти укромное местечко, где можно будет их проглотить прежде, чем проснется Оле, я смогу восстановить контроль над ситуацией.

И тут я со всей ясностью осознала свое чудовищное положение: у меня же нет денег, чтобы заплатить за номер в отеле. Меня арестуют, когда я буду выбираться отсюда. А в полицейском участке обыщут и предъявят обвинение в махинациях со снотворным.

Я снова усилием воли заставила себя дышать ровно. Все не так уж плохо. Ведь у меня есть кредитка. Я спокойно выйду отсюда и оплачу свой счет. К тому времени, как деньги спишут со счета, я давно уже буду мертва и готова к похоронам.

Не может быть, чтобы все это было так сложно, черт возьми!

По крайней мере, хоть зубная боль опять прекратилась. Я осторожно поднялась. Я полагала, что голова у меня будет раскалываться, но, как ни удивительно, боли совсем не было. Даже наоборот, я чувствовала себя отдохнувшей и выспавшейся. Эти розовые таблетки просто отличные, можно спокойно рекомендовать их знакомым. От зеркала я сначала шарахнулась. Не потому, что на мне ничего, кроме трусов, не было, а потому, что я вчера вечером не стерла косметику. Тушь и тени размазались по всему лицу.

Я оглянулась и посмотрела на Оле. Он крепко спал. Неудивительно – после всего, что он в себя вчера влил. Хорошо, для начала приму душ и приведу мысли в порядок.

Теплая вода подействовала на меня благотворно. Паника, исподволь поднимавшаяся в ну- три, немного улеглась. У меня была еще пара часов, пока тот, кто поднялся сегодня раньше всех, откроет мое первое предсмертное письмо и поднимет тревогу. Кроме Оле, никто не знал, где я. А так как никто не знает, что Оле знает, никому в голову не придет спрашивать его о моем местонахождении. Написала ли я кому-нибудь, что собираюсь снять номер в отеле? Этого я уже не помнила. Но если написала, то они, скорее всего, будут искать меня во всех отелях города. Может, мне нужно отъехать куда-нибудь подальше? Взять такси до вокзала, а там сесть на ближайший поезд! Куда бы он ни шел, там наверняка найдется номер в отеле, где я смогу спокойно съесть свои таблетки. Еще осталось тридцать две штуки, этого должно хватить. Даже после тех двух, которые я проглотила вчера вечером, я спала как сурок.

Да, так я и сделаю. Главное – сохранять спокойствие, сейчас выходим из душа, одеваемся, кладем таблетки в сумку и прочь отсюда. Такси, вокзал, поезд, отель – и готово!

Я быстро вытерлась и скользнула обратно в комнату.

– Герри? Это и, правда ты или всего лишь одна из моих грязных фантазий? – Оле проснулся и теперь смотрел на меня покрасневшими глазами с полопавшимися сосудами.

Черт! Черт! Черт!

– Это одна из твоих грязных фантазий, – прошептала я. – Ты еще крепко спишь. А теперь закрой глаза...

– О-о, не так громко, – простонал Оле. – Умоляю! У меня голова просто раскалывается. Здесь, случайно, нет аспирина?

– Спи! Спи! – Я попыталась его заговорить. – Это сон... Ты устал, у тебя тяжелеют

веки, ты хочешь спать и не можешь бороться со своим желанием...

– Ты голая, – трезво заметил Оле.

– Потому что это сон.

– Хм, – с сомнением протянул он. – Ты голая, это номер гостиницы, я тоже голый. – Чтобы проверить последнее утверждение, он приподнял одеяло и заглянул туда.

– Да-да, грязная фантазия. Спи, Оле, засыпай, скоро взойдет луна...

– А, я все вспомнил! – осенило его. – Миа и ее любовник, отель, бар, ты...

– Это был всего лишь сон, – продолжала настаивать я, уже не надеясь на успех. – Если ты сейчас опять уснешь...

– О боже... – задумчиво произнес Оле. – Как подумаю о том, что было прошлой ночью, ход моих мыслей тут же круто меняется.

– Со мной то же самое. – Я плюхнулась на свою сторону кровати и закрыла лицо руками. Просто чертовщина какая-то!

– Все равно, так Миа и надо. Я ей этого, конечно, не скажу, но ты намного лучше ее.

– В чем? – удивленно спросила я.

– Ну, как же. В постели. Ты настоящая бомба, честно.

Такое я бы не забыла. Черт, да я же снотворное выпила, а не какой-то там афродизиак! И я была на сто процентов уверена, что Оле ко мне даже не прикоснулся. Ну, скажем, на девяносто

девять целых и девять десятых процента – ведь я все-таки спала. Но это был всего лишь сон, а не общий наркоз. Я бы проснулась, если бы Оле до меня дотронулся. Ну, самое позднее, когда его прикосновение стало бы безнравственным. Но он этого не сделал. Вообще чудом было уже то, что он добрался до кровати, если учесть, насколько он был пьян.

Но Оле уже выстроил для себя новую реальность:

– Я всегда это подозревал. Миа на самом деле... ну, она такая... Честно говоря, она очень скучная. В том, что говорят про рыжеволосых женщин, нет ни слова правды.

– Оле, по-моему, ты все-таки помнишь далеко не все. Ты выпил столько водки, черт бы тебя побрал!

– Да, но я все помню! – запротестовал он. – Каждую деталь.

– Да что ты?

– Как ты сняла платье, нет, как мы сорвали одежду друг с друга и как мы с тобой везде... мы еще вместе принимали душ, и там под душем мы тоже... а потом – о боже, ты что, плачешь?

Я отняла руки от лица:

– Нет, я не плачу. Просто думаю, что наши воспоминания о прошлой ночи немного разнятся.

– Что ты хочешь этим сказать? Я что, не был достаточно хорош? – Оле смущенно почесал затылок. – Это все спиртное! Обычно я намного лучше в постели, честное слово!

– Нет, я хочу сказать, что мы вообще нечто ты делаешь?

Оле схватился за телефон:

– Мне нужна таблетка. Или даже пара таблеток. И зубная щетка. В хорошем отеле меня ведь должны этим обеспечить, не так ли?

И действительно, ему пообещали через десять минут принести и то и другое.

– Ну, я же говорил – Оле победоносно улыбнулся мне. – Тогда я сначала в душ. И... Герри... Мне очень жаль. Прошлой ночью я был... ну, в общем, это было только слабым подобием того, что я могу.

– Оле, да ты вообще... А, ладно, забудь! – Бесполезно. Он отказывался верить, что мы упали и заснули рядом, как два трупа.

Кстати, о трупах. Я ведь могу сбежать, пока он в душе. Не успел он дойти до ванной комнаты, как я вскочила и стала вертеться вокруг своей оси, мало что соображая. В голове у меня вихрем закружились мысли: таблетки, такси, вокзал...

А где моя одежда? Я должна надеть то, в чем сюда пришла: джинсы, черную футболку с Кермитом[10], ботинки со шнурками. И еще я, естественно, должна надеть нижнее белье, причем прежде, чем надевать все остальное... Ну же, сосредоточься, черт возьми! А теперь самое главное: таблетки. Если их по одной выуживать из ящика, это займет вечность. Но ведь я могу вытрясти их все скопом прямо к себе в сумку.

Вот черт, этот дурацкий ящик заело! Для такого роскошного отеля совсем не подходит эта гребаная двухзвездочная тумбочка! Я потянула ручку изо всей силы и – бах! – отлетела с ящиком на другой конец комнаты. Таблетки разметало по всему номеру вплоть до подоконника, а Библия шмякнулась об стену.

– Твою мать! – вырвалось у меня.

Раздался стук в дверь:

– Обслуживание номеров!

– Открой, пожалуйста, Герри! – крикнул Оле. Шум воды в душе затих.

– Я сейчас не могу, – кое-как выдавила я, пытаясь одновременно засунуть ящик на место и собрать таблетки с кровати.

Оле вышел из ванной голый и мокрый.

– Иду, – невозмутимо произнес он и открыл дверь типу в униформе. Молодой человек сделал вид, будто здесь в порядке вещей то, что гость выходит встречать его голым.

– Аспирин и зубная щетка.

– Большое спасибо. Запишите это, пожалуйста, на счет номера.

Оле вынул бумажник из кармана брюк, висевших на стуле, и дал парню десять евро чаевых.

Мне удалось, наконец, впихнуть ящик на его законное место. А таблетки так и остались валяться повсюду. Несколько штук, я пинком закинула под кровать, чтобы Оле не наткнулся на них и не начал задавать неприятные вопросы.

Но Оле вообще ничего не заметил.

– Теперь мне гораздо лучше, – сообщил он, закрыв дверь за парнем.

– Рада за тебя.

– Ты сердишься? Понимаю. Я повел себя не совсем по-джентльменски. Я хочу сказать, сначала плакался тебе, а потом... Но я ведь мужчина, а ты очень привлекательная женщина...

– Я на тебя не сержусь.

– Ну да, конечно. Но уж точно ничего хорошего обо мне не думаешь, – философски произнес Оле.

Ты прав, черт возьми, не думаю. Да ты же, как репей, пристал и не отцепишься! А время все идет.

Больше ничего из того, что говорил мне Оле, пока одевался, я не слышала. Только как тикают часы, отсчитывая секунды. Как часовой механизм бомбы. Первые почтальоны уже были в пути, тик-так, вот они неудержимо двигаются вперед, тик-так, от ящика к ящику, они пробираются через палисадники, тик-так, обходят злых собак и таблички с надписями: «Пожалуйста, никакой рекламы»...

– Я хочу есть, – заявил Оле.

– Я тоже, – поддержала его я и слегка этому удивилась. И правда, я ведь была голодна как волк. Ну, ладно, так уж и быть, мы с ним вместе позавтракаем. После этого у меня еще останется время, чтобы собрать таблетки, поехать на вокзал и запрыгнуть на поезд до Новосибирска...

– Ты хочешь, чтобы Миа нас увидела, да?

– Кто такая Миа? – Оле приподнял брови.

– Ах, Оле, не прикидывайся: Миа – твоя жена, которая вчера разбила тебе сердце. – Я вдруг поняла, что больше не сержусь на Оле. У него сейчас в жизни по-настоящему тяжелый момент. Неудивительно, что он так странно себя ведет.

– На самом деле с моим сердцем... все в порядке, – сказал он и стал смотреть, как я крашу ресницы и наношу на губы свой обычный прозрачный блеск. – Почему женщины всегда открывают рот, когда красят ресницы?

– Это заложено в нас на генетическом уровне. – Я взяла сумочку и ногой отпихнула еще пару попавшихся на глаза таблеток снотворного. – Я готова, можем идти.

– Ты выглядишь очень мило, – произнес Оле. – Честное слово, когда вот так на тебя смотришь, даже и не подумаешь, какой ты можешь быть дикой кошкой иногда...

Я не удосужила его ответом, только глаза закатила.

Завтрак был сервирован в огромном, полном света и воздуха зимнем саду. Когда я вошла туда, мое настроение заметно поднялось. Приготовленные к завтраку блюда радовали глаз. На столах возвышались горы экзотических фруктов, свежего хлеба и булочек, а еще сыр, ветчина, поджаренный шпик с хрустящей корочкой, яичница с креветками и маленькие сосиски. Кофе и чай во всех возможных вариациях, свежевыжатый сок и взбитые сливки. В воздухе витал дивный аромат.

– Вот так я представляю себе рай, – восхищенно прошептала я.

– А чего тебе больше всего хочется? – поинтересовался Оле.

– Всего.

Мне пришлось четыре раза подходить к столу, чтобы набрать того, чего пожелала моя душа: тарелка с ананасом, манго, малиной и папайей, стакан морковно-апельсинового сока, капучино, булочка с маком, цельнозерновой тост, масло, яичница с креветками, кусок сыра «Морбье Ройял», кусок ароматного эльзасского сыра и одна крохотная сосиска.

Оле одобрительно взглянул на то, что я выбрала.

– По крайней мере, проголодаться я тебя заставил, – сказал он. – Или... я надеюсь, ты не пытаешься компенсировать едой недополученное удовольствие?

– На самом деле я со вчерашнего утра ничего не ела.

– Мне нужно отойти на минутку, – произнес Оле и подмигнул мне. – Ты не жди, приступай.

Так я и сделала: откинулась на спинку удобного ротангового стула и попробовала свой ароматный капучино. В зале было еще человек двадцать-тридцать постояльцев. Но основной наплыв посетителей либо еще ожидался, либо уже схлынул. Миа с ее любовником нигде не было видно. Наверное, у них нашлось какое-то более интересное занятие. Хотя, что может быть лучше, чем насладиться подобным завтраком? Честное слово, мне будет не хватать еды, когда я умру.

Оле отсутствовал долго. К тому моменту, когда он наконец появился, я успела опустошить тарелку с фруктами, расправиться с тостом, яичницей с креветками, половиной булочки с маком и начать поедать сыр.

– Где ты был так долго? – удивилась я, накалывая на вилку маленькую сосиску. – За это время я бы успела три раза съездить в Новосибирск.

Я уже решил вопрос с номером, – бодро сообщил Оле. – Твои вещи собраны, они у стойки администратора, счет оплачен.

– Что? – От страха я уронила с вилки миниатюрную сосиску.

– Да ладно, брось. Это самое меньшее, что я могу сделать, – заплатить за номер. К тому, что произошло между нами сегодня ночью, это не имеет никакого отношения. Я просто хотел хотя бы счет оплатить сам. Для своей подруги, которая помогла мне, когда я... оказался в беде.

Неужели это слезы в его глазах?

– Ну ладно, хорошо, – быстро сказала я. – А как же мои вещи? Ты все собрал?

– Ну, вещей там было совсем немного. Я просто закинул все к тебе в дорожную сумку, и то, что было в ванной, тоже.

– Но ты не... А под кровать и в ящики ты тоже заглядывал?

– Нет. А что, должен был? О, если ты забыла что-то, не проблема, мы можем потом все забрать. Это не какое-нибудь там украшение или еще что-то ценное?

– Э-э... нет. Это всего лишь книга.

– Там была только Библия, – сказал Оле. – Я думал, она принадлежит отелю.

– Э-э... нет, она моя.

Оле тепло на меня посмотрел:

– Знаешь, Герри, я открываю для себя все новые стороны твоей натуры. Заберем Библию потом. В таком отеле, как этот, ничего не пропадает. Как кофе, вкусный?

– Просто божественный. – Я снова наколола сосиску на вилку и поспешно сунула ее в

рот. – Пойду еще себе принесу. И знаешь, Оле... Библию я заберу сама.

– Ах ты, черт, – воскликнул Оле. – Миа! Я про нее совсем забыл.

– Ну как же!

– Нет, серьезно! Она здесь! Она и ее мистер Любовник. Вот бедняга, при свете дня он выглядит совсем уж древним. И измотанным. Как будто не спал ни минуты.

– Может, так и было!

– Как я выгляжу? – вдруг спросил Оле.

– На удивление хорошо, – сказала я. – Откуда у тебя такой потрясающий загар?

– Они садятся за столик прямо за нами. Только не смотри туда. Притворись, что ты их не видишь.

– А я их и не вижу. У меня же на затылке глаз нет.

– Ну, и что мне делать, когда она нас заметит? – занервничал Оле.

– Вообще-то это был твой план, – невозмутимо напомнила я.

– Какой план? – удивился Оле, еще больше разволновавшись.

– Ну, тот план, который камня на камне не оставил от моих планов.

Оле не слушал. Его взгляд скользил поверх моего левого плеча в сторону Миа.

Я вздохнула:

– Перестань на нее пялиться. Лучше подвинь стул сюда, ко мне. Тогда она будет тебя видеть, а ты ее нет, и она не поймет, что ты заметил ее.

– Ладно. – Оле подвинул стул. – А теперь что?

– А теперь подожди, пока принесут взбитые сливки, – посоветовала я, неожиданно тоже заволновавшись. Что сделает Миа, когда нас заметит? Как бы поступила я на ее месте?

Я сделала глоток своего морковно-апельсинового сока.

– У тебя усы, – сообщил Оле.

– Что?

– Над верхней губой. От сока.

Он взял салфетку и нежно стер с моего лица след от сока.

– О, вот это здорово, – догадалась я. – Миа просто лопнет от злости, когда увидит.

Оле опустил салфетку:

– Да плевать мне на Миа! Я сделал это совсем не из-за нее. У тебя такой красивый рот, я тебе уже говорил об этом? – А потом он меня поцеловал. Я какое-то время пребывала в шоке, но затем подыграла ему: это был отличный поцелуй, прямо как в кино, со всеми неотъемлемыми атрибутами. Поцеловались мы на Оскара, ничуть не меньше. Я запустила руку в светлые волосы Оле. Мне всегда хотелось это сделать.

Прекратили целоваться мы только тогда, когда у Оле зазвонил сотовый.

– Ух, ты! – Оле, чуть запыхавшись, вынул телефон из кармана брюк. – Это Миа! – прошептал он.

– Супер! Давай ответь, – посоветовала я. Хм, а это было очень даже неплохо. Теперь я пожалела, что всю ночь проспала, как сурок.

– Привет, дорогая! – сказал Оле. – Как там погода в Штутгарте?

Я сделала вид, что у меня шнурок развязался, и, наклонившись, незаметно оглянулась. За столиком сидел в одиночестве любовник Миа, самой ее нигде видно не было. Вид у любовника был несколько потерянный, даже смущенный. Он вертелся во все стороны, словно искал кого-то.

– О, здесь просто замечательно, – продолжал Оле. – Я как раз сейчас на пробежке в парке. – Он подмигнул мне. – Вчера вечером? Да ничего особенного. Занимался счетами и смотрел телевизор. А ты? Нуда, конечно, понимаю. Такие курсы повышения квалификации всегда отнимают много сил. Воздух в этих конференц-залах всегда такой спертый, что просто нечем дышать. А когда ты приедешь? Хочешь, сходим сегодня вечером к Каролине и Берту на кулинарный вечер? Или просто посетим какой-нибудь ресторан? Да, как знаешь. Езжай осторожно, дорогая. Я тебя люблю. Ну, пока. До скорого.

Он нажал кнопку «отбой» и сунул телефон обратно в карман брюк.

– Ну, как я справился? А где она?

– Думаю, в холле. Ее любовник с идиотским видом оглядывается по сторонам, наверное, ищет ее. Она точно нас увидела и выскочила отсюда, чтобы позвонить тебе.

– Так ей и надо, – сказал Оле. – Серьезно, Герри, ну взгляни на него. Ну что у этого типа есть такого, чего нет у меня?

Снова зазвонил телефон. На этот раз сотовый любовника Миа. Он поговорил с кем-то недолго и вышел из зимнего сада.

– Ха-ха! – рассмеялась я. – Это была Миа. Наверняка сказала ему, что сегодня не сможет

с ним позавтракать. Теперь мне ее почти жаль. Ситуация у нее – не позавидуешь. Оле обхватил мое лицо ладонями:

– Ты просто чудесная, Герри!

– Стараюсь.

Оле явно собрался снова меня поцеловать.

Я от него отодвинулась.

– Эй! Больше на нас никто не смотрит.

– Но... – растерянно произнес Оле.

– Никаких «но»! Твой гениальный план сработал! – Я резко поднялась с места. – Понятия не имею, чего ты этим добился и что будет дальше. Но теперь мне нужно снова подумать о себе и своих планах. – Прежде всего, мне стоило вернуться в номер и подобрать с пола таблетки.

Вот только сейчас быстро доем последний кусочек этого великолепного эльзасского сыра. Мм, вкуснотища!

Вид у Оле был подавленный.

– Я понимаю, тебе нужна передышка. Все это очень запутанно... жуткая неразбериха. А тут еще этот Джо.

– Точно, – согласилась я. И взяла еще кусочек «Морбье Ройял», но тут же, положила его обратно на тарелку. Что же я делаю? Уже достаточно времени потрачено на еду. Я резким движением закинула сумку на плечо.

– Ладно, Оле, спасибо тебе за очень... увлекательно проведенное время. А сейчас мне действительно нужно бежать.

И это была правда. Пока я спешно покидала зал, почтальон, возможно, уже бросал мое предсмертное письмо в зеленый блестящий почтовый ящик моих родителей. Мне нужно

было уехать в Новосибирск, причем как можно скорее.

– Герри, этот Джо тебе не подходит. Ты всегда выбираешь не тех мужчин! – крикнул вдогонку Оле, но я притворилась, что уже не слышала этих слов.

В фойе от меня не ускользнуло, как какая- то рыжеволосая женщина быстро метнулась за колонну, но я даже не посмотрела на нее, а побежала дальше, вверх по лестнице. Когда я добралась до третьего этажа, мне пришло в голову, что нужно было спросить у администратора ключ от комнаты, но дверь номера 324 была открыта.

Какая удача! Значит, мне не придется еще раз спускаться вниз и выдумывать байки для служащих отеля.

Я забежала в комнату и чуть не сбила тележку с моющими средствами. Из-за тележки на меня изумленно воззрилась маленькая упитанная женщина. На плече у нее висел пылесос, под мышкой была зажата метелка для смахивания пыли.

– Не надо пылесосить! – завопила я. – Это мой номер!

– В этом номере никто не живет, – заявила горничная. – Я как раз приготовила его для следующих постояльцев.

– Что – уже? Да мы всего час назад выписались из него! – закричала я. – Это просто ни в какие ворота не лезет!

– Вы что-то забыли? – удивилась горничная.

– Да, забыла!

– Что именно?

– Мои...

Чертова корова! Она наверняка заметила, что засосала в пылесос тридцать три таблетки снотворного! Но, что же мне теперь делать? Вырвать у нее из рук пылесос и разодрать мешок для пыли?

Горничная взглянула на меня как на умалишенную, покачала головой и протолкнулась со своей тележкой в коридор.

Я осталась стоять в комнате.

Я проиграла. Мой билет на тот свет бесследно исчез в брюхе пылесоса.

А по всей Германии почтальоны уже были в пути.

Дорогая Тина, дорогой Франк!

Пишу коротко и ясно. Мое завещание не подлежит обсуждению. Я хочу, чтобы Хизола получила жемчужное ожерелье, ноутбук и mрЗ-плеер. причем без всяких дискуссий, которые могут испортить ребенку настроение. А Арсениус и Хабакук пусть купят себе жемчужное ожерелье, ноутбук и mрЗ-плеер за ваши деньги и подумают о том, почему вы любите своих сыновей больше дочки и к чему может привести постоянное третирование своих сестер или братьев (вот так!).

И еще кое-что: может быть, на свете и существуют свиньи, манеры которых за столом схожи с вашими, но вообще-то у людей не принято еще раз есть то, что однажды уже было съедено. И если вы задаетесь вопросом, почему у вас в гостях никто никогда не ест салат, вспомните замечание, которое прошлым летом отпустило Тина. Я цитирую: «Да, это блюдо точно стоит тех денег, которые мы за него заплатили. Мы используем его для всего: в качестве блюда для салата, блюда для пудинга, тазика для принятия ножных ванн и для рвоты, когда в очередной раз разражается эпидемия абдоминальной формы гриппа[12]. Еще вопросы есть?

Я могла бы еще кое-что написать на тему «Хорошие манеры и этикет», но мне надо закончить еще пять предсмертных писем, заказать номер в отеле и разморозить холодильник.

С наилучшими пожеланиями, ваша очень занятая Герри

10

Конечно, и без снотворного можно сесть на поезд и куда-нибудь уехать. И действительно, если подумать, это была единственная альтернатива. Домой вернуться я теперь уже не могла, абсолютно точно. И вообще, теперь, когда все уже прочитали мои письма, мне совсем некуда было идти.

А чего я там только не написала!

Например, тете Эвелин! Если она узнает, что я жива, она придушит меня собственными руками. Наверное, ни Фолькер, ни дядя Корбмахер не обрадуются тому, что Фолькер не сын дяди Корбмахера. Ну, и тетя Эвелин, конечно же, тоже не обрадуется.

А что я написала этому Адриану из «Авроры»! Точно я уже не помнила, но была почти уверена, что описала ему в письме свою грудь. О боже!

Что я наделала? И что же мне делать теперь? Мне необходимо место, где можно надежно спрятаться. Но где найти такое место? Я напряглась и сделала вывод, что могу пойти только к одному человеку.

– Привет, подруга, – воскликнула Чарли. – Какой приятный сюрприз. Ульрих, поставь на стол еще одну тарелку. Герри пришла к нам на завтрак.

– А почты еще не было? – осторожно спросила я.

– Только что принесли, – как всегда, жизнерадостно ответила Чарли. – И еще доставили

пакет из интернет-магазина детских товаров. Ужасно симпатичная крошечная одежка! Да, еще увлажняющее масло для детской кожи. Не терпится открыть посылку и все посмотреть. А почему ты с дорожной сумкой? – удивилась Чарли.

– Э-э... Так вышло, что я не могу вернуться в свою квартиру. Тетя меня заживо съест, если я там появлюсь.

– Чем эта старая карга опять недовольна? Ты что, забыла почистить перила на ее лестнице?

Ульрих – в одних трусах – похлопал меня по плечу:

– Доброе утро, подруга. Кофе?

– Да, пожалуйста. – Я плюхнулась на один из плетеных стульев, расставленных вокруг старого кухонного стола. На столе лежал большой толстый пакет в голубую и розовую полоску, а на нем – два письма. Одно из них от меня.

– Хорошо, а то Чарли теперь у нас пьет чай из фенхеля, – сказал Ульрих.

– Ты бы тоже пил, если бы тебе было так плохо, как мне. – Чарли села рядом со мной. – Про то, что тошнит по утрам, все вранье. Я чувствую себя отвратительно целыми днями.

– Я тоже, – сказала я и уставилась на свое письмо. Можно было бы схватить его и съесть. Этот номер я уже однажды проделала в школе с запиской, которую Чарли подсунула мне тайком.

«Дайте-ка сюда записку, барышня, – прорычал Роте. – Ну же, быстро! Считаю до трех. Раз, два...»

До счета три я успела засунуть записку в рот. Ничего другого не оставалось, потому что в записке было написано: «Роте – пузатый садист и неофашист», что, к сожалению, было правдой.

– Ты помнишь, как я спасла тебя от Роте, Чарли? – спросила я. – Мне тогда пришлось сто раз написать: «В Германии не принято есть бумагу».

– Да уж, методы воспитания и обучения у него и правда были средневековые, – сказала Чарли. – А ведь ему тогда было, ну, самое большее, лет сорок. Стоит задуматься. Если мне не повезет, он и моего ребенка еще будет учить. О, что это? Письмо от тебя, Герри? Мне? Ты что, не могла позвонить? – Она рассмеялась.

У меня внутри все опустилось.

– Знаешь, Чарли, я на прошлой неделе очень много пила и вела себя неадекватно... Прочитаешь это письмо потом.

Но Чарли в полном восторге вытащила листок из конверта и развернула его. Она пробегала глазами строчки моего письма:

– Почему ты пишешь... Да-да, к сожалению, это так... Нет-нет, ржавчину дезинфицируй не дезинфицируй... – Она хихикнула, потом на глаза ей вдруг навернулись слезы. Это она дошла до того места, где я писала, что она лучшая из всех, кого я встречала, и что я желаю ее дочери найти такую же подругу, как она. – О, как чудесно! Ульрих, Герри написала мне любовное послание. Ах, Герри, это правда? Как это мило!

Я закусила нижнюю губу.

– Такая замечательная идея могла прийти в голову только тебе... – Тут она нахмурилась – вероятно, дошла до постскриптума. Несколько последних предложений она прочитала вслух: – «Лучше удалить себе корни зубов без обезболивания, чем слушать, как Чарли поет». Поэтому, пожалуйста, воздержись от мысли исполнить на моих похоронах «Ave Maria» или нечто подобное. Потому что я не хочу, чтобы у людей, собравшихся около моей могилы, появились веские причины посмеяться от души». Что все это значит?

Ульрих потрясенно на меня уставился:

– Герри!

– Э-э... – Я не знала, что сказать, и лишь пожимала плечами.

У Чарли был очень сердитый вид.

– Это правда, Ульрих? Ты действительно говорил такое?

– Э-э... ну да, может, когда-то и говорил – точно не помню, – кивнул Ульрих. – Но Герри...

– Но ты ведь говорил это несерьезно!

– Ну, раз уж ты так прямо меня спрашиваешь, то я говорил это с определенной долей серьезности, – сознался Ульрих. – Но ты лучше спроси, почему Герри тебе...

– Ты хочешь сказать, что я плохо пою? – перебила его Чарли. – Я ведь очень много выступаю. У меня... куча заказов. В следующие выходные, например, я опять буду петь на свадьбе. Ты хоть знаешь, сколько раз я уже пела в церкви «Ave Maria»? Не говоря уже о песнях «Я берегу всю свою любовь для тебя» и «Свеча на ветру»!Я их пела столько раз, что уже и не сосчитаешь.

– Правильно, – согласился Ульрих. – Но поэтому Герри и не...

– Ты никогда не замечала, что везде поешь только один раз? – Я уставилась в пол. – Никто два раза тебя не приглашает.

– Ну да, потому что я чаще всего пою на свадьбах, а свадьбы у нормальных людей в жизни случаются не так уж часто. То же самое касается и похорон. Ульрих, ну ты же помнишь, как я почти заполучила тот контракт на запись диска? А ведь это была солидная компания! У них записываются звезды, а они хотели пригласить меня!

– Да, – произнес Ульрих. – Но это было до того, как они услышали твое пение.

Чарли словно остолбенела.

– Мне очень жаль, – сказала я.

– Да, мне тоже! – воскликнула Чарли. – Я вот уже десять лет пытаюсь сделать карьеру в этой области. И вот, наконец, кому-то пришло в голову сообщить мне, что я совсем не умею петь! Хорошие же у меня друзья, ничего не скажешь.

– Ну, ты, конечно же, умеешь петь, – возразила я. – Только плохо.

– То есть, ты хочешь сказать, недостаточно хорошо! Мне уже тридцать, а у меня, получается, нет профессии.

– Но у тебя же, есть я, – заявил Ульрих.

– Ой, да заткнись ты! – прикрикнула на него Чарли. – Вы оба ничего не понимаете в музыке. Вы абсолютно не музыкальны.

– Но и ты тоже, – сказала я.

– А ты вообще молчи, – напустилась на меня Чарли. – Хороша подруга! И вообще, чтобы сказать мне такое, необязательно было писать письмо! Не беспокойся, на твоих похоронах я петь не буду! Только танцевать! – Она запнулась и снова посмотрела на письмо. – А что это за чушь с похоронами?.. И почему ты даришь мне свою подушку с розами?

Я снова опустила глаза.

– О боже! – прошептала Чарли.

– Я сразу же понял, как только ты сюда вошла: что-то не так, – произнес Ульрих. – У тебя был такой взгляд...

– Герри. – Чарли смотрела на меня большими глазами, ухватившись рукой за сердце. – Пожалуйста, скажи, что ты не хочешь этого делать.

– Я хотела это сделать. Ты даже не представляешь себе, как сильно.

– Пожалуйста, скажи, что ты не хочешь этого делать, – повторила Чарли, на этот раз в ее тоне послышалась угроза.

– Мне жаль. Все должно было быть совсем не так. Я все точно спланировала. Но потом горничная засосала все своим пылесосом. – Я заплакала. – А теперь все получили мои предсмертные письма, и я понятия не имею, что делать!

– Если тут кому-то и надо плакать, то мне! – закричала на меня Чарли. – Как ты могла так со мной поступить! Я ведь беременна! Ты хоть раз обо мне подумала?

– Я... но... эй, я ведь все еще жива.

– Слава богу! – завопила Чарли и чуть не задушила меня в объятиях. – Слава богу!

Понадобился целый час, чтобы рассказать Чарли и Ульриху мою трагическую историю. Причем во время рассказа Чарли семь раз вскакивала, и ее тошнило, из них пять раз, просто тошнило, а два раза стошнило в прямом смысле.

Поэтому я постаралась закруглиться как можно скорее и опустила некоторые философские аспекты катастрофы. И о нас с Оле я не стала рассказывать во всех деталях: например, не упомянула, что оба мы были более или менее голыми, – а лишь рассказала, как он, сам того не подозревая, не дал мне проглотить таблетки и в известной мере послужил причиной того, что они оказались на полу и пали жертвами пылесоса.

В то время как Ульриха больше всего заинтересовала часть истории, касающаяся Оле и Миа («так, значит, у этой рыжеволосой мегеры и правда роман?»), Чарли, несмотря на дурное самочувствие, удалось понять, что рассказ про Оле и Миа был лишь обрамлением истинной драмы, и постичь всю ее глубину.

– Значит, в эту самую минуту все твои друзья и родственники думают, что ты покончила жизнь самоубийством.

– Нет, не все. Только те, которые получили мои письма. – Я вздохнула: – А их немало.

– Твои родители?

– Хм, да.

– У тебя что, совсем крыша поехала? – завопила Чарли. – Да у них же инфаркт будет! Сейчас же им позвони и скажи, что ты жива.

Я затрясла головой.

– Этого я сделать не могу. Мама меня точно убьет.

– Но ты, же этого и хочешь, – иронично заметил Ульрих.

– Ты должна это сделать, – настаивала Чарли. – Тебе известно, я терпеть не могу твою мать, но такого она точно не заслужила. – Чарли вскочила и сунула мне в руки телефон. – Давай звони.

– Я боюсь.

– Позвони ты, – предложил Ульрих жене. – Герри в данный момент находится не совсем в здравом уме, ты что, не понимаешь? Она серьезно собиралась это сделать. Иначе она не стала бы посылать все эти письма.

– Поверить не могу, что она действительно хотела это сделать! Она хотела лишь... Она хотела только всех нас как следует встряхнуть! Это была глупая идея, возникшая спонтанно, правда, Герри? – попыталась уговорить меня Чарли.

Ульрих покачал головой:

– Герри не такая, Чарли. Она всегда все очень тщательно продумывает. Ей всерьез нужна помощь.

– Я ни за что не лягу в психушку! – заявила я. – Если ты это имеешь в виду.

– Конечно, нет, – заверила Чарли.

– Но тебя просто необходимо туда отправить, – задумчиво проговорил Ульрих. – Чтобы ты точно не бросилась под первый попавшийся поезд.

– Но я не принадлежу к типу «Анна Каренина», мой тип – «Мэрилин Монро», – возразила я. – Мне нужно снотворное, а оно в мешке для сбора пыли у горничной «Редженси Палас». Таким образом, никакая опасность мне в данный момент не грозит. – И что только на меня нашло! Нужно было вырвать у нее из рук этот чертов мешок для сбора пыли. Тогда сидела бы я сейчас себе спокойно в купе поезда и по одной вытаскивала таблетки из гостиничной пыли. Возможно, это и не самое лучшее, что может быть, но хоть какая-то перспектива, по крайней мере.

– Ладно, я сейчас позвоню твоим родителям, – заявила Чарли. – Чтобы избежать еще более серьезной катастрофы.

– Я пока пойду в ванную, – меланхолично сказала я.

– Ни в коем случае! – Ульрих схватил меня за локоть. – Там ножницы и бритвы!

– К типу «Харакири» я тоже не отношусь, – произнесла я и тоскливо окинула доску с ножами на серванте. – И очень об этом жалею.

Чарли уже набрала номер моих родителей:

– Да, доброе утро, фрау Талер, это Чарли. Шарлота Марквард. Эта ужасная Шарлота. Послушайте, фрау Талер, если вы уже успели прочитать почту... Еще не открывали даже? Хорошо, тогда лучше и не делайте этого вовсе... Да, письмо от Герри, правильно, именно его и не нужно читать, потому что Герри там такую чертовщ... ну, в общем, письмо это просто глупая шутка, нет, оставьте его! Не читайте его совсем. Черт, да почему же вы не слушаете, что вам говорят... С Герри все хорошо, правда, она здесь, стоит рядом со мной. Да, я тоже не понимаю, что все это значит, но... да, тут она права, вы все время говорите гадости о ее волосах... не читайте дальше, я же сказала, таблетки эти горничная... она стоит здесь живая и здоровая... да, но Клаус и правда был отвратительным придурком. Все, у кого зрение, слух, обоняние и так далее были в порядке, на дух его не переносили... Нет, Ханна Козловеки до шестнадцати лет читала книги

про всяких там пони и выцарапала «Я люблю Черного Красавчика» на своем портфеле, алло? Послушайте меня, пожалуйста... Да, я ей передам, хотя, возможно, сейчас не самый подходящий момент... Но и вы должны, наверное... Фрау Талер! Вам сейчас нужно, наверное, позвонить всем, кому Герри послала предсмертные письма, чтобы не возникло паники... Да, я могу вас понять... нет, конечно же, тетя Хульда из-за этого не вычеркнет вас из своего завещания... Но это, же очень достойная профессия, вы можете гордиться, моя мама лопалась бы от... но... Э-э... знаете что?! Ничего удивительного, что у Герри депрессия! Вы ужасная мать, я давно хотела вам сообщить об этом!

Чарли нажала на кнопку «отбой» и швырнула Ульриху телефон:

– Эта чертова корова опять думает только о себе! Можно не беспокоиться, что у нее случится инфаркт. Она жутко зла на Герри.

– Думаю, она не одна такая, – произнес Ульрих. – Какого черта ты написала людям все это, Герри?

Да, действительно, какого черта я написала людям все это?

– Я должна уехать в Новосибирск, – прошептала я. – Мне нужно где-то спрятаться.

Телефон, который Ульрих все еще держал в руке, зазвонил.

– Пожалуйста, спрячьте меня!

– Герри, я думаю, лучше будет... – начал Ульрих.

– Пожалуйста!

– Но, Герри, такими вещами не шутят. И психиатрическая помощь...

– Я поселю ее в детской, – перебила его Чарли. – Там она день и ночь будет у меня на глазах.

– Спасибо, – сказала я. – Спасибо, спасибо, спасибо.

В доме моей тети все было тихо. Мы, пригнувшись, проскользнули мимо ее окон и осторожно поднялись по пожарной лестнице, бесшумно ступая мягкими подошвами. Сердце гулко стучало у меня в ушах, а руки тряслись так сильно, что я с трудом попала ключом в замочную скважину.

– Не понимаю, зачем я это делаю, – прошептала я. – Если тетя Эвелин меня тут застукает, всему конец.

– Но тебе, же нужны твои вещи, – тоже шепотом ответила Чарли. – Если бы я пошла одна, меня могли бы арестовать за ограбление. И потом, в любом случае твоя тетя будет безумно рада, что ты жива.

– Ты плохо знаешь моих родственников.

Когда мне удалось, наконец, открыть дверь, мы

увидели, что нас кто-то опередил. А именно – тетя Эвелин. Она сидела за кухонным столом, запустив обе руки в мою шкатулку с украшениями.

Испугалась она не меньше, чем я, а может, и больше. Я остановилась как вкопанная и уставилась на нее, а она уставилась на меня.

Только Чарли удалось сохранить спокойствие, и она заявила:

– Добрый день! Извините за беспокойство. Мы хотели лишь забрать кое-какие вещи. И не пугайтесь, это не призрак Герри, она настоящая.

– Я вижу, – прошипела тетя Эвелин. – Доротея мне уже позвонила и сказала, что ты позволила себе сыграть в высшей степени греховную шутку. Лично я все равно ни на секунду в это не поверила.

– Извините, – запинаясь, пробормотала я. – Я не хотела...

– Твоя мать исправляет то, что ты натворила, – сообщила тетя Эвелин. – Она вынуждена звонить всем и объяснять, что у тебя даже на то, чтобы наглотаться таблеток, мозгов не хватило.

– Послушайте-ка, – начала Чарли.

– Если об этом узнает тетя Хульда... – сказала тетя Эвелин.

– А что ты, собственно говоря, ищешь в моей шкатулке с украшениями? – Меня внезапно обуяли стыд, страх и гнев.

– Ничего, – безапелляционно произнесла тетя Эвелин. – Хочу сразу же все прояснить: это уже не твоя квартира. Ты от нее отказалась. А учитывая то, что ты натворила, ты утратила всякое право жить здесь.

– И тем не менее, это вещи Герри! – воскликнула Чарли. – И украшения тоже ее.

Тетя Эвелин захлопнула шкатулку:

– Вы намекаете, что меня может интересовать это барахло... эта дешевка?

– Похоже на то, – сказала Чарли.

– Не нашла того, что искала, да? – не без злорадства спросила я. До меня дошло, что она хотела там найти. – Кольца с аквамарином и жемчужного ожерелья в шкатулке нет!

– Что за чушь? Хотя они принадлежат мне по праву, – заволновалась тетя Эвелин. – И ты прекрасно об этом знаешь.

Чарли решила игнорировать тетю Эвелин. Она достала из ниши мой чемодан и бросила его на кровать:

– Боже мой, Герри, да у тебя вещей-то осталось всего ничего. Что ты сделала с этой квартирой?

– Очистила от дерьма, – ответила я, не выпуская тетю Эвелин из поля зрения.

– Мне искренне жаль твою мать, – бросила тетя Эвелин. – Наказал же Господь такой дочерью. Безбожная маленькая ведьма – вот ты кто. Я всегда это говорила.

Гнев во мне пересилил остальные эмоции.

– Не называй меня больше ведьмой, тетя Эвелин!

– Но я, же не имею в виду ничего плохого. Ты такая чувствительная. Попробуй относиться к себе чуть менее серьезно.

– Ты уже заглянула в мой учебник биологии, тетя Эвелин?

– Ты имеешь в виду те гнусные намеки в твоем письме? – Тетя Эвелин скрестила руки на груди. – Слепой и тот увидит, что Фолькер – сын Райнера: те же волосы, кривые ноги, нос. Если ты надеялась таким образом посеять раздор в нашей семье, я вынуждена тебя разочаровать: свою желчь ты потратила понапрасну.

– Ну да, конечно, тетя Эвелин, тебе лучше знать. – Я взяла со стола свой ноутбук. – Этот Мендель, разумеется, ни черта не смыслил в генетике.

Чарли открыла ящик комода:

– Ну, хоть пара трусов-то у тебя должна была остаться?

– Остались только самые красивые, – ответила я.

– Ну, это всего три пары.

– Да, – кивнула я и вдруг пожалела, что выбросила все утягивающие трусы телесного цвета, которые стоили мне целого состояния.

– Квартира должна быть приведена в порядок, – вмешалась в мои мысли тетя Эвелин. – Еще нужно будет заново выкрасить стены. И вообще, будет лучше, если ты здесь проведешь ремонт, и, таким образом, нам не придется делать эту работу. Еще ты должна заплатить нам за три следующих месяца.

– Але! Да прекратите же вы, в конце концов! – вмешалась Чарли. – Ваша племянница чуть не покончила жизнь самоубийством, а вы вместо того, чтобы радоваться, что она все еще жива...

– Да это все спектакль, – заявила железным голосом тетя Эвелин. – Она это все устроила, чтобы наконец-то оказаться в центре всеобщего внимания. Точно так же она совершенно сознательно расколотила мейсенский фарфор. Я знаю ее с самого рождения и хорошо представляю себе, на что она способна.

Мое терпение лопнуло.

– А дядя Корбмахер мое письмо читал? – спросила я. – Или Фолькер?

Тетя Эвелин запричитала:

– Мы приняли тебя здесь, у нас, ты счастливо жила здесь все эти годы. И вот благодарность!

– Нет. Я не обязана выказывать вам свою благодарность. Если Фолькер был внимательным на уроках биологии в школе, он наверняка уже задумывался о несоответствии цвета своих глаз. Может, он даже пытался его сменить.

– Ты хочешь своими лживыми, подлыми намеками разрушить счастливую семью, да? – Тетя Эвелин бросила на меня злобный взгляд.

Чарли, запихнув в чемодан все, что попалось ей под руку, замерла, выжидающе глядя на меня.

– Я не хочу разрушать счастливую семью, – сказала я. – Но я также не хочу ни платить за три месяца, ни делать здесь ремонт. И если ты будешь на этом настаивать, я непременно помогу дяде Корбмахеру разобраться с теорией наследственности. Или даже не ему, а тете Хульде.

– Это шантаж, – прошипела тетя Эвелин.

– Если бы я сказала, что ты каждый месяц должна мне отписывать по тысяче евро, вот тогда это был бы шантаж.

– Какая подлость! – возмутилась тетя Эвелин.

Чарли застегнула молнию на чемодане и подняла его с кровати:

– Остальное заберем завтра.

– Я бы поставила на дядю Фреда, – заявила я. – По цвету глаз он подходит идеально.

Тетя Эвелин ничего на это не ответила и стояла, проглотив язык.

Дорогая Бритта!

К сожалению, я вынуждена отклонить приглашение на встречу выпускников нашего класса: в следующую пятницу я умру от передозировки снотворного и поэтому не смогу прийти.

Несомненно, тебя жутко интересует, как сложилась моя жизнь, потому что, зная это, ты сможешь, как обычно, выпендриваться и казаться более важной персоной, чем ты есть на самом деле. Ну что ж, скрывать мне нечего!

Я не замужем, у меня нет жениха и уже несколько лет не было нормального секса. Я живу в съемной однокомнатной квартире, бросила свое обучение на факультете германистики в первый же семестр, со времен выпускного набрала ровно четыре с половиной килограмма. Все мои друзья и подруги счастливо женаты, и/или у них прелестные дети. Я езжу на «Ниссане-Микра», которому уже четырнадцать лет, у меня появилось четыре седых волоса, а по вечерам я больше всего люблю смотреть экранизации романов Джейн Остин[15] на DVD. Раз в неделю я хожу убираться к моей тете. Вот уже десять лет я пишу любовные романы для издательства «Аврора» под псевдонимами Джулиана Марк и Дайана Доллар, но, к сожалению, в настоящее время они больше не пользуются спросом. На данный момент мое финансовое положение и баланс моих средств составляют минус четыреста девяносто восемь евро двадцать девять центов. К тому же у меня депрессия с невротическим компонентом, и я ни разу в жизни не выигрывала «Фольксваген жук». Ну как, довольна?

И еще, это не я тогда макнула твою косу в клей и приклеила ее к спинке стула, хотя ты именно так сказала Роте, причем весьма убедительно. Мне тогда, несмотря на все клятвенные заверения в собственной невиновности, пришлось сто раз написать: «Немецкая девочка не должна завидовать красивым волосам другой девочки», а ты зловредно ухмылялась сквозь свои крокодиловы слезы. Как будто меня тогда хоть капельку могли впечатлить твои жиденькие волосы, больше всего напоминавшие мочалку! Все же я и сегодня не выдам того, кто сделал это, – я буду до самой смерти солидарна с ним!

Герри Талер,урожденная Лягушка с широкой пастью.

11

Внизу у пожарной лестницы сидел Иоанн-Павел на своей машинке и загораживал нам проход.

– Ге-а-ари? А правда то, что сказала моя мама?

– Нет, точно нет. Она все время мелет только всякий вздор, – произнесла Чарли. – Ну-ка, подвинься, Петрус. Это ведь не врата рая. – Чарли захихикала над собственной шуткой, но Иоанн- Павел и бровью не повел.

– Меня зовут Иоанн-Па-а-авел. А Петрусом зовут моего бра-а-ата. Ге-а-ари? А правда то, что сказала моя мама?

– Слушай, что ты завел волынку? Ты глухой, что ли? Нам нужно пройти!

– А что сказала твоя мама? – спросила я.

– Она сказала, что ты не любишь Христа.

– Но... я очень хорошо отношусь к Христу, – ответила я довольно резко.

– Да откати ты свою чертову машину в сторону, а не то я ноутбук уроню! – заорала Чарли. – Это твоей маме дорого обойдется!

– Но мама сказала, что ты очень расстроила Христа. – Иоанн-Павел стал медленно отъезжать. – Что ты такого сделала, что Христос расстроился?

– Я... я... Христос не расстроился, – запинаясь, проговорила я.

– Точно, – проговорила Чарли. – Он гораздо лучше переносит удары, чем ты думаешь. А еще он великодушный, в отличие от некоторых. Можешь так, и передать маме.

– А что ты сде-ела-ала? – не унимался: Иоанн-Павел.

В кухонном окне возникла Хилла.

– Иди завтракать, Иоанн-Павел, – сказала она, окинув меня холодным взглядом. Чарли она вовсе проигнорировала. – Ребенку трудно понять, что кто-то вот так запросто вдруг захочет выбросить эту прекрасную жизнь, которая была дарована ему Христом. Честно говоря, и нам, взрослым, это непонятно.

Я ощутила глубокую внутреннюю потребность защититься, вот только не знала, как это сделать.

– Моя жизнь не такая уж и прекрасная, – произнесла я. – Можно даже сказать, что она... Просто ужасная жизнь. Но я вовсе не виню в этом Христа.

– Свою жизнь ты получаешь из рук Господа, но что ты потом будешь с ней делать, за это уже ты сама отвечаешь, – сказала Хилла.

– Ну да, может быть. Процентов на пятьдесят.

Но тут Хилла уперла руки в боки:

– Ужасная? Ужасная? Ты называешь свою жизнь ужасной? Но ты ведь здорова, так? У тебя есть крыша над головой, и ты всегда сыта, или я в чем-то ошибаюсь? – воскликнула она с эмоциональностью, которой я от нее не ожидала: ее глаза сверкали, а взгляд был полон праведного гнева. – Ты хоть представляешь себе, скольким людям на планете действительно плохо? Сколько людей живет в странах, где война, голод и бедность? Сколько людей мечтают о том, чтобы быть здоровыми? Ты грешишь против Господа, когда отказываешься признать, как все у тебя хорошо.

Я закусила нижнюю губу.

– Если бы ты только знала, как ты мне действуешь на нервы! – воскликнула Чарли. – Ты, упертая религиозная фанатичка! Ты хоть представляешь себе, сколько денег твоим детям придется потратить на психоаналитиков, когда они вырастут? Вы расстраиваете Христа, когда ссоритесь. Вы расстраиваете Христа, когда шумите. Вы расстраиваете Христа, когда делаете пи-пи в штаны! Если уж тут кто-то и грешит против Господа, если тут кто-то богохульствует, так это ты! Только ты этого не замечаешь. Герри, пошли отсюда, пока она не начала окроплять нас святой водой.

В машине я заплакала.

– Хилла права, – всхлипывала я. – Если бы все, кому так же плохо, как мне, себя убивали, проблема перенаселенности планеты решилась бы в один миг.

– Нуда, всегда есть кто-то, кому еще хуже, – сказала Чарли. – Ешь свои овощи, дети в странах третьего мира рады, если у них есть хоть какая-то еда. Не жалуйся на синяк на коленке, подумай о людях, у которых вообще нет ног. Не плачь из-за того, что умерла твоя кошка, бедная Катерина Лемуская потеряла в резне под Владивостоком своего мужа, сыновей и дочерей.

Да, давненько я уже газет не читала.

– А кто такая Катерина Лемуская и что там за резня была во Владивостоке?

Чарли вздохнула:

– Понятия не имею: я все это только что придумала. Я просто хотела сказать, что не существует меры несчастья. Несчастье – вещь относительная.

– Бедная Катерина Лемуская, – всхлипнула я и горько заплакала о тяжелой судьбе Катерины Лемуской, пусть ее и не существовало на свете. А потом у меня снова заболел зуб.

Не все люди сердились на меня за то, что я все еще была жива. Некоторые были рады. Так, по крайней мере, говорил Ульрих, который в эти выходные отвечал на большинство телефонных звонков. Позвонили мои сестры, Каролина и Берт, Марта и Мариус, тетя Алекса и кузен Гарри. Все хотели сказать мне, что очень рады, что я жива. Во всяком случае так утверждал Ульрих. Я не отваживалась подойти к телефону, только молча мотала головой, когда он протягивал мне трубку. Я просто не в состоянии была ни с кем разговаривать, потому что мне хотелось от стыда сквозь землю провалиться. И я была совершенно уверена, что тетя Алекса и кузен Гарри не собирались говорить мне ничего приятного, а, скорее, наоборот. Да и Лулу с Тиной, наверное, тоже.

– Герри перезвонит позже, – говорил Ульрих и делал записи, как примерная секретарша.

Время от времени он давал мне краткий отчет:

– Лулу спрашивает, сохранился ли у тебя адрес электронной почты того парня с ником otboyniymolotokЗ1 и означает ли тридцать один именно то, что она думает. Тина хочет знать, какие батарейки вставлять в mрЗ-плеер. Кузен Гарри сказал, что твоя очереди теперь не между Франциской и дядей Густавом, а сразу после некой Габи, которая недавно решила тоже прийти.

Все выходные я сидела или лежала на диване в комнате, в которой Чарли обычно репетировала – и которой предстояло в скором времени превратиться в детскую, – уставившись в стену или в потолок. Жалюзи были опущены, и я не видела, был ли на улице день или ночь. Хотя, в сущности, мне было все равно.

Я думала, такое просто невозможно, но теперь мне было даже хуже, чем до самоубийства. Ну, то есть я хочу сказать, до неудавшегося самоубийства. А ведь я все так хорошо спланировала! Нечего было воображать, что у меня есть талант организатора. Даже самый лучший план может разбиться вдребезги о непредвиденные обстоятельства, я должна была это понимать. По крайней мере, мне следовало разработать план Б.

Ну, хоть зубная боль снова прекратилась.

Я посмотрела на потолок. Пару лет назад мы устроили в комнате звукоизоляцию при помощи упаковок из-под яиц, чтобы соседей не беспокоило пение Чарли. Эти картонки, толстым слоем покрывающие потолок и стены, смотрелись довольно странно. Да еще Чарли зачем-то покрасила их в темно-лиловый и кремовый тона.

– Хотя подобная звукоизоляция в детской комнате – штука весьма практичная, я бы все- таки предложила подумать о новом дизайне – без картонок из-под яиц, – сказала я, когда Чарли в очередной раз зашла в комнату и растянулась рядом со мной на диване.

– Предлагаешь сделать светло-голубую детскую со всякими там облачками? – спросила подруга. – Да, я об этом уже думала. Теперь, когда петь я смогу только в ванной, времени у меня будет воз и маленькая тележка.

– Мне, правда жаль, Чарли. Я знаю, как тебе нравится петь. Не надо было мне все портить, – вздохнула я.

– Но мне доставляет удовольствие еще куча других вещей, – проговорила Чарли. – И, к сожалению, ты права: пою я даже не посредственно, а еще хуже. И я бы поняла это намного раньше, если бы мне кто-нибудь на это указал. Но таковы люди: по-настоящему важные вещи они друг другу не говорят. Думаю, ты подала очень хороший пример. Я даже позвонила отцу и сказала ему, чтобы он срочно принял какие-то меры против запаха изо рта.

– И он, конечно, этому совсем не обрадовался.

– Нет, но если он даст себе труд немного над этим поразмыслить, то будет рад, что я ему сказала. Все чувствуют запах, но никто не дает ему повода исправиться, это ведь несправедливо, не так ли? Всем нам следует иногда говорить правду, пусть и неприятную. Герри, ты не хочешь чем-нибудь перекусить?

Я отрицательно покачала головой.

– Я надеюсь, ты не думаешь все время о том, как бы сделать это еще раз? – спросила Чарли.

– Не все время, – ответила я. – В перерывах я пытаюсь вспомнить, кому и что я написала.

– Но ведь у тебя, наверное, должен сохраниться текст этих писем в компьютере. Или ты их стерла?

– Конечно, – кивнула я. – Я почти все стерла, выбросила и уничтожила. Я хотела, чтобы остались только настоящие вещи, понимаешь?

– Понимаю. Но в этом есть и кое-что положительное. Ты избавилась от ненужного балласта и можешь начать теперь жизнь с чистого листа.

– Без работы, без денег, без квартиры, – сказала я. – И когда все вокруг на меня обижены.

– Ну, обижена только твоя чокнутая семейка. А что касается работы, ты можешь подыскать себе что-нибудь еще. В другом издательстве. Знаешь, может, я и не умею петь, но ты точно умеешь писать.

– Я хочу писать только для «Авроры». Но после того, как я оскорбила своего главного редактора в трехстраничном памфлете, исчезла последняя крохотная возможность это делать. – Я закрыла лицо руками. – И это притом, что он показался мне очень даже ничего.

Ульрих открыл дверь и неуклюже просунул голову в комнату.

– Пришли Каро и Берт.

– Я никого не хочу видеть, – устало произнесла я.

Но Каролина уже протиснулась мимо Ульриха и театрально упала на одно колено возле дивана, чтобы меня обнять.

– Герри, о Господи, как же ты меня напугала, я так рада, что ты этого не сделала, я бы никогда себе не простила, что ничего не заметила, я всегда думала, что ты счастлива, ты такой веселый, светлый, замечательный человек, и все тебя так любят, особенно дети, как ты думаешь, почему мы именно тебя попросили стать крестной Фло, меня всегда так успокаивала мысль о том, что ты будешь о ней заботиться, если с нами что-нибудь случится, ах, Герри...

– Мне очень жаль, – пробормотала я.

– Вот твое кольцо, – сказала Каролина. – Это так здорово, так мило с твоей стороны, что ты решила оставить его Фло, но я бы хотела, чтобы оно перешло к ней как минимум лет через сорок...

Она надела мне кольцо с аквамарином на безымянный палец.

– А что с кроликом? – спросила я. – Через сорок лет для него будет уже, скорее всего, поздновато.

Каролина вздохнула:

– Ну, конечно, в конце концов, возиться с ним придется мне... но места у нас достаточно, и Флорин уже во вполне разумном возрасте... Да, думаю, она получит кролика.

– Ну, это уже что-то.

Берт облокотился о косяк двери.

– Ульрих сказал, ты потеряла работу. Почему ты ничего нам не говорила? У нас в фирме все время кто-нибудь требуется в офис. Там ты будешь зарабатывать не меньше, чем писательством.

– Это было бы... – начала я и закашлялась. – Спасибо.

– А что касается мужчин – слушай, Герри, такие красивые, умные и стильные женщины, как ты, рано замуж не выходят, – продолжал Берт.

– Точно, – согласился Ульрих.

– Ну, тебе я уже не нужна, – усмехнулась я.

– Нет, это я тебе уже не нужен, – возразил Ульрих.

– Да, потому что я не нужна тебе.

– Пока есть такая возможность, наслаждайся свободой, – посоветовал Берт. – Тащить на горбу семью и ипотеку не очень-то приятно. Иногда я готов отдать все что угодно, чтобы отоспаться в воскресенье, как раньше.

– Вот эгоист, – хмыкнула Каролина. – Типичная мужская позиция. Но, конечно, и в этом есть доля правды, Герри. Ты только посмотри, как может веселиться незамужняя женщина. Взять, к примеру, хоть Бриджит Джонс.

– Плохой пример, – заметила Чарли. – Она в результате заполучила лишь жалкого Колина Ферта.

– Ну, это же только в фильме, – пожала плечами Каролина.

– Да, но ты подумай обо всех браках, которые не сложились, – произнес Берт. – Вы знаете, у Оле и Миа жуткий кризис в отношениях.

– Да что ты? – воскликнула Чарли.

– О да. – Берт кивнул. – Оле вчера вечером к нам заходил и сделал пару весьма недвусмысленных намеков. Миа...

– ...Ветреная особа, – вставила Каролина.

– ...Ему изменяет. И репутация Оле находится под угрозой. Черт, ну и вид же у него был. Таким я его еще никогда не видел.

– И он был просто в шоке, когда мы рассказали ему про Герри, – добавила Каролина. – Он прямо весь побелел.

– Точно, – кивнул Берт. – Он раз пять переспросил нас, уверены ли мы, и хотел знать все подробности.

– Серьезно? – удивилась Чарли. – А где была Миа?

– Лежала дома в постели с мигренью, – ответил Берт. – Якобы жутко измотана курсами повышения квалификации.

– Она настоящая стерва, – не удержалась Каролина. – Я всегда это говорила. Но нам уже пора. Няня согласилась прийти только на час. – Она поцеловала меня в щеку. – Отдыхай, Герри. А вы двое хорошенько за ней присматривайте.

– Мы так и делаем. – Чарли положила руку на живот. – Кроме тех моментов, когда мне приходится срочно удалиться, чтобы поблевать.

– Ха-ха, – рассмеялась Каролина. – Да рвота – это пустяки, по сравнению с тем, что тебя ждет впереди.

Я бы с огромным удовольствием осталась навсегда сидеть на диване в квартире Чарли, но становилось все более очевидным, что это невозможно. Взвесив все, я обнаружила только три варианта дальнейших действий, и ни один из них мне не нравился: я должна была либо попытаться еще раз, либо позволить поместить себя в дурдом, либо как-то жить дальше.

В воскресенье вечером Ульрих опять зашел в комнату с листочком и прочитал:

– Твоя мама просила тебе передать, что завтра утром в восемь ты должна быть у нее как штык, или ты ей больше не дочь. И имеешь ли ты хоть малейшее представление о том, что ей сейчас приходится переживать по твоей милости. Если ей еще раз придется рассказывать по телефону о твоей безнравственной и трусливой выходке, она попадет в больницу с сердечным приступом.

– Хорошо, – вставила Чарли. – По-моему, там ей и место.

– Самое меньшее, что ты можешь сделать, это сама подойти к телефону и объяснить свое поведение, говорит твоя мама, – продолжил Ульрих.

– О, черт! – воскликнула я.

– Ты не обязана туда ходить, – заверила меня Чарли. – Она побушует и успокоится.

– Но ты ее не знаешь. Она это серьезно. Я не смогу больше никогда показаться ей на глаза.

– Ну и что? В худшем случае она лишит тебя наследства, и тогда ты не получить ни одного глиняного леопарда. О-о-ох, какая жалость!

– Но она права. Я действительно веду себя трусливо.

– Я так не думаю, – философски произнесла Чарли. – По-моему, ты очень даже смелая. Написать все эти письма, а потом остаться в живых...

– Но как раз этого она делать не собиралась, – заметил Ульрих. – Боже, Чарли, ну сколько раз мне тебе еще объяснять?

– А вот и нет, – твердо сказала Чарли. – Вы недооцениваете роль подсознания! Оно сильнее нас. И Герри подсознательно хотела жить! Ее внутреннее «я» жаждало скандала, каких-то действий. Подсознательно Герри тошнило от всей этой вежливой лживой псевдожизни.

– Отлично. А теперь мне приходится все это расхлебывать. Я ненавижу свое подсознание.

Но, может быть, Чарли и была права: потому что, хотя в тот момент мне больше всего на свете хотелось забиться в дальний угол дивана, на следующее утро мое подсознание разбудило меня рано и выдернуло из постели. Видимо, оно на самом деле жаждало скандала.

Ровно в восемь я позвонила в дверь квартиры своих родителей.

Дверь мне открыл папа. Выглядел он усталым и немного старше, чем обычно.

– Привет, папа, – поздоровалась я.

– Привет, Герри. – Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он также не сделал ни единой попытки обнять или поцеловать меня, как обычно. – Твоя мама на кухне.

– Знаешь, сейчас перед тобой стою вовсе не я, – сказала я, – а мое подсознание.

Никаких эмоций на его лице не отразилось.

– Твоя мама не хочет тебя видеть. Она уже получила цветы. От тети Хульды.

– О. Я думала, вы сказали тете Хульде, что я себя... что я не... Мне уйти?

– Не смей! – крикнула из кухни мама. – Пусть войдет!

– Входи, – произнес папа.

– Тети Хульды в выходные не было дома, – крикнула мама из кухни. – И я передала все ее домработнице. Я просила ее уничтожить твое письмо. Но эта польская гадина притворилась, что меня не поняла...

– Мне очень жаль, – проговорила я. Та часть моей личности, которая предположительно нарывалась на скандал, снова отползла на задний план. И вот я стояла перед мамой, готовая на компромисс, как всегда.

– Ах, молчи! Сейчас ты позвонишь тете Хульде и лично объяснишь все ей, ты меня поняла? Номер лежит около телефона.

Мой папа с каменным лицом принес стул из столовой, поставил его рядом с аппаратом и исчез в гостиной.

Я набрала номер тети Хульды.

– Беркштфлукманскижов, – сказал кто-то на другом конце провода. Судя по неудобоваримому и абсолютно бессмысленному сочетанию произнесенных букв, в которых смутно угадывалась фамилия моей тети, мне ответила домработница.

– Это Герри Талер, внучатая племянница фрау Флугманн. Скажите, она дома? – Было еще раннее утро, а мне уже до смерти хотелось водки. По нелепому стечению обстоятельств все алкогольные напитки находились в кухне, где также находилась моя мама. Скорее всего, она прижала ухо к двери и слушала, чтобы проконтролировать, все ли я сделаю так, как мне велели.

– Да, я слушаю. – Это уже был приятный молодой голос моей тети.

Я кашлянула:

– Это Герри.

– Герри?

– Герри, младшая дочь твоей племянницы Доротеи.

– Доротеи? Я вздохнула:

– Герри, у которой на совести мейсенский фарфор, тетя Хульда.

– Ах, эта Герри! Спасибо за милое и оригинальное письмо, душенька. Но я думала, что ты уже свела счеты с жизнью. Наверное, я что-то пропустила и недопоняла. Как глупо, а я уже послала твоей матери цветы.

– Да, знаю, большое спасибо. Э-э... в общем, я все еще жива, и я хотела тебе сказать, что... в общем, моя мама, она очень... Она хотела бы... Из всех сестер она самая...

– Немедленно прекрати это, – прошипела мама из-за кухонной двери. Я замолчала.

– Ну, конечно, ты жива, иначе ты вряд ли могла бы мне позвонить, так ведь, душенька? – Тетя Хульда сделала паузу. Я услышала, как она зажигает одну из своих сигарилл. – Ну, и как ты собираешься это сделать? Теперь, когда все знают, что у тебя на уме, будет трудновато, тебе так не кажется?

– Я... ну, я хотела принять снотворное, – ответила я. – Все было точно рассчитано. У меня было тридцать пять таблеток. Но все эти таблетки в силу обстоятельств, рассказ о которых займет слишком много времени, я потеряла.

– Потеряла?

– Горничная все их засосала в пылесос.

– Ах, вот как, понимаю, душенька. Все, конечно, пошло совсем не так, как ты задумывала, – произнесла тетя Хульда. – А ты не могла быстренько придумать какой-нибудь другой способ?

– Нет.

– Нуда, ну да. Все это так неаппетитно. И когда нужна какая-то там жалкая поганка, вечно ее не найти. – Неужели тетя Хульда только что хихикнула? – А ты собираешься попробовать еще раз, душенька?

Я и сама не знала ответа на этот вопрос. Хотела ли я еще раз попробовать?

– Ну, извинись же, наконец, – прошипела мама из-за кухонной двери.

– Извини меня, пожалуйста, тетя Хульда, – пробормотала я.

– Это за что же, душенька?

– Ну, что я... что ты... получила это письмо, – запинаясь, произнесла я.

– Да что ты, душенька! Это была такая замечательная встряска. И спасибо тебе большое за книги. Я, честно говоря, такие книги не читаю...

– Ну, конечно, – сказала я с горечью. Все ведь читают только Кафку и Томаса Манна.

– ...А вот картинки мне очень понравились. Как, например, вот эта – женщина наклонилась в своем белом халатике, очень ловко. А здесь вот у молодого человека просто потрясающая грудная клетка. А какой суровый у него взгляд! Здорово. Думаю, сейчас я немного почитаю эти бульварные романы. Ариведерчи, душенька.

– Э-э... нуда, ариведерчи, тетя Хульда.

– Что, уже все? – крикнула моя мама из кухни. – Ну, что она сказала?

– Передавала привет. Можно мне теперь уйти?

– Ни в коем случае, – отрезала мама. – Будешь сидеть тут целый день и отвечать на звонки. Ты сама заварила эту кашу, и будет справедливо, если ты же ее и будешь расхлебывать.

– Почему бы тебе просто не включить автоответчик? – предложила я.

– Потому что от этого будет только хуже, – произнесла мама. – Тогда мне придется всем перезванивать... Нет-нет, ты сама лично объяснишь людям по телефону, что все это было большим недоразумением и что я никакого отношения к этому не имею.

– Ты имеешь в виду недоразумение... в смысле... э-э...

– В смысле... Не смей, черт тебя подери! – крикнула моя мама. – Ведь из-за этого может пострадать моя репутация.

Итак, я поудобнее устроилась на стуле, от души надеясь, что телефон просто-напросто не позвонит. Но, к сожалению, зазвонил он довольно скоро. Первой оказалась фрау Колер, мать Клауса Колера.

– Я сразу так и подумала, что это неудачная шутка, – заявила она, когда узнала меня. – У тебя всегда было очень своеобразное чувство юмора.

– Извинись! – прошипела моя мама из-за двери.

– Извините, – сказала я.

– Извиняться ты должна перед Клаусом, – проговорила фрау Колер. – Как ты растоптала его чувства! К сожалению, у тебя своего сына никогда не будет, а иначе рано или поздно ты бы узнала, как больно бывает матери, когда на ее глазах у ее сына из груди вырывают сердце... Когда его лишают иллюзий насчет того, что в мире все бывает по справедливости!

– Но я же написала вам, как все было, фрау Колер! На самом деле это Клаус лишил меня иллюзий!

– Моя дорогая девочка, – сказала фрау Колер, хотя было совершенно ясно, что я ей ни капельки не нравлюсь. – Как ты ни юли, а все равно в твоей биографии останется позорное пятно,

потому что ты договорилась идти на выпускной бал сразу с двумя мальчиками. Но я всегда предупреждала Доротею: маленькие вертихвостки, которые рано созревают, потом долго не выходят замуж.

Ну да! А вонючие ковырялыцики в носу не сегодня-завтра станут кинозвездами! Я никогда не была вертихвосткой! И уж точно не относилась к разряду тех, кто рано созрел. В шестнадцать я все еще не знала, как пользоваться тампонами. Но зачем сообщать об этом фрау Колер?

– Извинись! – снова прошипела мама из-за двери.

– Еще раз извините, – произнесла я и положила трубку. – А почему фрау Колер уверена, что у меня не будет детей, мама? Она тоже думает, что я лесбиянка?

– Чтобы завести детей, нужен мужчина. А после того, что ты сделала, жениться на тебе никто не захочет. По крайней мере, уж точно не захотят те, у кого функционирует хотя бы половина из восьми органов чувств. Представляешь, как радуется Клаус, что сия чаша его миновала! Ах, я готова сквозь землю от стыда провалиться!

Восемь чувств? У Клауса Колера было восемь чувств? Зрение, слух, обоняние, вкус, осязание, испускание вони, ковыряние в носу – а какое восьмое чувство?

Следующей позвонила моя тетя Алекса:

– Ну-ну, Герри, детка, ты дома? А я думала, твоя мать больше никогда тебя на порог не пустит!

– Пустила. Но только в прихожую.

– Извинись! – привычно раздалось из-за двери.

– Извините, тетя Алекса, – заученно произнесла я.

– Но за что? – спросила тетя Алекса. Ах да, ей же я не писала никаких оскорбительных писем.

– Извините, что разбила мейсенский фарфор.

– Ну что ты, давно простила, и забудем об этом, – сказала тетя Алекса. – Я всегда говорила Доротее, что ее промахи в воспитании когда-нибудь ей аукнутся. Боже мой, Герри, детка, ну кто так делает! Ну, предсмертные письма оставляют иногда на случай кончины, но их не посылают заранее! Надеюсь, моя Клаудия никогда не совершит подобной глупости.

Она была просто невыносима, как все мои тетки. Но она была права. Я сильно сглупила: если бы я не отправила письма, сейчас на меня не изливался бы, как из ушата, этот всеобщий гнев, вдобавок к той злости на меня, которая накопилась у моих родных и близких до настоящего момента.

– А тетя Хульда уже как-то отметилась? – спросила тетя Алекса.

– Она послала маме цветы, – ответила я.

– Серьезно? – Тетя от души рассмеялась. – А она уже знает, что снотворное ты получила от собственной матери?

– Нет.

– Ну, так надо ей об этом немедленно поведать, – сказала тетя Алекса, явно пребывавшая в отличном расположении духа, и повесила трубку.

Третьим оказался Грегор Адриан из издательства «Аврора».

– Талер слушает, – сказала я.

– Добрый день, это Адриан из издательства «Аврора», – произнес он теплым баритоном. – Герри Талер работала у нас. Вы, случайно, не ее родственница?

Я не могла выжать из себя ни слова. У меня вдруг от волнения закружилась голова. Хорошо, что я в тот момент сидела.

– Кто это? – прошептала из-за двери мама.

– Алло? Выслушаете? – спросил Адриан. – Я хотел бы выразить вам соболезнования от лица коллектива «Авроры»... и... э-э... Ну, в общем, Герри была прекрасным человеком...

– Да вы же ее совсем не знали, – вырвалось у меня.

С минуту на другом конце провода царило молчание, потом Адриан произнес:

– Конечно, я знал ее не очень хорошо, но все же достаточно для того, чтобы сказать, что она очень талантливая писательница.

– Ха-ха-ха! А почему вы тогда ее выкинули из серии «Норина» ? Почему вы не предложили ей писать для «Лауроса» ? А?

– Потому что... Видите ли, все решения относительно «Лауроса» находятся вне моей компетенции, – проговорил Адриан. – К тому же я здесь недавно и не мог знать... – Он прокашлялся. – Конечно, я понимаю, что еще рановато об этом... но... – Он снова прокашлялся. – Когда состоятся похороны?

– Никогда, – резко заявила я.

– Что, простите?

– Никогда! Потому что я не умерла. Опять молчание, на этот раз пауза длилась заметно дольше.

– Герри? То есть, я хотел сказать, фрау Талер? Это вы?

– Да, – с вызовом подтвердила я.

– Значит, вы не умерли?

– Именно. Хотя вообще-то я предпочла бы сейчас быть мертвой. – Особенно в эту самую секунду, когда неприятности навалились на меня огромным снежным комом и конца-края им видно не было.

– А... а что это тогда было? Это что – такой своеобразный... э-э... пиар-ход? – спросил Адриан.

– Никакой не пиар-ход! – крикнула я. Я и сама понять не могла, почему я так сильно разозлилась именно сейчас. И именно на него. – У меня просто ничего не вышло, понятно? Как всегда! Со мной такое постоянно в жизни случается. Вы что, думаете, я написала бы вам это письмо, если бы знала, что еще хоть раз с вами встречусь?

И опять на другом конце линии на несколько секунд воцарилось молчание, а потом Адриан произнес:

– Наверное, нет.

Мы еще немного помолчали.

– А что я там написала? – робко спросила я.

– Вы что, уже не помните?

– Я была пьяна. И я написала много писем.

– Понимаю, – сказал Адриан.

– Извинись, – вновь раздалось из-за двери.

– Извините, – по инерции повторила я.

– За что? – спросил Адриан.

– Вы что, садист? – Мое терпение лопнуло. – Я уже не помню точно, что я там написала, но я прошу за это прощения и беру все свои слова обратно!

– А, – отозвался Адриан. – Значит, вы не считаете, что стиль и язык у меня слабые, а сюжет, который я придумал, полнейшая лажа?

– Э-э... считаю, – ответила честно я. – Но прошу за это прощения. И за все остальное тоже. А Лакрица теперь очень злится из-за того, что столько всего мне выболтала?

– У меня такое ощущение, что вы действительно не помните, что написали.

– Так и есть. Но я помню, что Лакрица мне рассказывала. Она сильно рассердится, что ее откровения вышли наружу?

– Нет, – ответил Адриан. – Это может остаться между нами.

Очень мило с его стороны, действительно мило.

– Спасибо. Она, наверное, теперь дуется на меня из-за того, что я покончила жизнь самоубийством, да?

– А она тоже получила от вас прощальное письмо?

– Нет.

– Ну, тогда она ничего не знает, – сказал Адриан. – Она сегодня в первой половине дня не работает. Послушайте, Герри, я прочитал вашу рукопись. И должен сказать, что она мне понравилась. Очень понравилась.

– Спасибо, – смущенно протянула я. «Он случайно назвал ее по имени, и по какой-то необъяснимой причине сердце у нее в груди забилось быстрее».

– И ваши аргументы мне показались вполне убедительными, – продолжал Адриан. – Вы хорошо разбираетесь в создании образов и тонкостях сюжета.

– Ну, я же говорила, – напомнила я.

– В общем, я с удовольствием опубликую роман «Путь Ли в мире тьмы», он будет первым в серии «Ронина». Поэтому я, собственно, и позвонил. Я хотел получить согласие на посмертную публикацию и выяснить, кто будет получателем гонорара.

– Ну, для этого, пожалуй, еще рановато, – иронично заметила я, представив, как отреагировали бы мои родители на этот звонок, если бы я и правда наглоталась снотворного. «Приношу вам свои искренние соболезнования. Скажите, а мы можем опубликовать роман вашей дочери о вампирах? На вырученные за него деньги вы сможете купить отличный гроб».

– Да, я знаю. Я просто хотел справиться, как у вас дела.

– Но если бы я умерла...

– Но ведь могло же быть и такое, что вы приняли недостаточно таблеток, – сказал Адриан; теперь голос у него звучал немного раздраженно. – Или вас могли вовремя обнаружить.

– Но... – начала я.

– Никаких «но», ребенок! – в силу привычки прошипела мама из-за двери.

– Гонорар в любом случае получу я, – произнесла я. – Это хотя бы мой баланс обратно в плюс выведет.

– Хорошо, – согласился Адриан. – Значит, это мы прояснили. Все остальное обсудим позже.

Мне не хотелось, чтобы он клал трубку.

– А вы бы пришли на мои похороны? – спросила я тихо.

– Я бы послал венок, – ответил Адриан и повесил трубку.

Дорогой Гарри!

Извини, пожалуйста, за опоздание, у меня просто было слишком много хлопот в связи с подготовкой к самоубийству. Вот наконец обещанные два четверостишия для юбилейного сборника, который ты готовишь на серебряную свадьбу родителей:

Алекса хочет богача, холла хи, холла хо,

И Фред не смог дать стрекача, холла хи-ха-хо.

Машина, собака, дом и дети, холла хи, холла хо,

У нее есть все на свете, холла хи-ха-хо.

Чу, у других дела получше, холла хи, холла хо,

И Алекса Фреда дрючит, холла хи-ха-хо.

А у него еще к тому же проблемы с простатой, холла хи, холла хо.

Как хороша жизнь, не правда ли, холла хи-ха-хо.

С наилучшими пожеланиями в ре-мажоре, твоя кузина Герри.

Р.S. Прости, что сказала тебе, что, если наесться мыла, можно полететь. Но я тогда еще сама была маленькой и никак не могла знать, что через несколько лет ты, придурок, натаскаешь мыла из туалетов и нажрешься его. Тебе ведь было уже девять, когда ты – основательно подкрепившись мылом – спрыгнул с крыши гаража дяди Густава. По правде говоря, я до сих пор иногда задаюсь вопросом, как ты при столь вопиющей тупости сумел подняться до высокой должности специалиста в области экономики и организации производства.

12

Мама отпустила меня вскоре после обеда, когда отзвонились последние из ее сестер, партнерш по игре в бридж и тетушек. (Насколько я помнила, никому из них я писем не писала, но чего уж там – я попросила прощения у всех.)

И хотя за это время моя мама как минимум трижды прошествовала мимо меня (например, в туалет), она на меня не смотрела и больше со мной не заговаривала. Она лишь время от времени шипящим шепотом давала различные указания из-за двери. Ни пить, ни есть она мне не дала.

После окончания занятий в школе позвонила моя сестра Лулу:

– Вот это да, что это ты делаешь дома? Я думала, мама тебя на порог больше не пустит.

– К сожалению, пустила, – сказала я.

– Ладно, раз уж я на тебя нарвалась, слушай, что я тебе скажу. Во-первых, хорошо, что ты жива. И во-вторых, твои подозрения насчет Патрика не подтвердились.

– Ну и, слава богу.

– Да, – проговорила Лулу. – Патрик никакого отношения не имеет к тому типу, которого ты тогда подцепила...

– OtboyniymolotokЗ1.

– Да, этот извращенец... так вот, между ними нет ничего общего.

– Ага, только внешность, – кивнула я. – Наверное, они астрологические близнецы, такое иногда бывает.

– Чепуха, – сказала Лулу. – Ты просто что-то спро-е-ци-ро-ва-ла на Патрика! – Когда Лулу использовала в разговоре со мной заимствования, она всегда произносила их очень медленно. – Otboyniymolotok! Вечно ты выбираешь каких- то невообразимых типов. Да еже в Интернете! Я тебе сразу сказала, что там сидят одни только чокнутые и извращенцы. Ну-ка, позови маму к телефону, мне нужно кое-что с ней обсудить.

– Ладно, только недолго, бабушка Элсбет еще не звонила. Я не знаю, за что, но я должна буду срочно перед ней извиниться.

Перед своей мамой я тоже извинилась.

– Мне очень жаль, мама, – произнесла я, когда мы не смогли больше никого вспомнить, кто еще не позвонил.

– Со мной у тебя этот номер так просто не пройдет, – заявила мама. – Ты должна думать, прежде чем что-то делать.

– А если бы я сейчас была мертва? – спросила я.

– Было бы не лучше, – сказала мама.

Мда, спасибо и на этом.

Перед тем как уйти, я поискала папу и нашла его в саду. Он высаживал цукини на грядку.

– Папа! Ты тоже больше со мной не разговариваешь?

– А о чем ты хочешь поговорить, дочка? – Его лицо все еще сохраняло прежнее каменное выражение. – Приятного мало, ты согласна?

– Я никому не хотела причинить боль.

– Это просто смешно! – неожиданно закричал он на меня. – Как это ты хотела лишить себя жизни, никому при этом не причинив боли?

– Я думала, вас это не заденет так сильно... – Глупо, но по щекам у меня опять заструились слезы. – В последнее время дела у меня шли неважно, папа. Не только вы по-другому представляли себе мою жизнь – я тоже никогда не думала, что получится вот так! И потом, у меня есть определенная склонность к неврозу, и... хотя я боролась и пахала, как вол... в конце концов, у меня остался только один выход.

– Не всегда в жизни у нас все получается так, как мы себе представляли. – На лбу у папы вздулась вена, которая появлялась там, только когда он проигрывал в теннис. – Я тоже себе и представить не мог, что моя младшая дочь когда-нибудь попытается лишить себя жизни.

– Как я уже сказала, я никому не хотела причинить боль, – откликнулась я.

Мой отец сжал губы.

– По правде говоря, я ни по кому из вас скучать бы не стала! – вдруг выпалила я. А, ну вот, опять мое склочное подсознание себя проявило. – Все равно, что я ни сделай, вам все не так. Вы же стыдитесь моего цвета волос и моей профессии, вы стыдитесь того, что я все еще не нашла себе мужа. Я знаю, что вообще-то должна была родиться мальчиком. Вы четыре раза хотели сына, а получали «всего лишь» дочку. С каждым разом ваше разочарование становилось все больше. Но ведь никто не получает именно такую жизнь, какую хочет, правда? Человек должен довольствоваться тем, что у него есть.

Меня охватила такая ярость, что я даже перестала плакать. А мой отец, очевидно, был так поражен, что не смог ничего возразить.

– Ну, по крайней мере, теперь у тебя есть внуки, – добавила я, развернулась и ушла.

– Смотри, кто здесь у нас, – сказала Чарли, открывая мне входную дверь.

Этим кем-то оказался Оле.

Он смотрел на меня очень серьезно, насупив брови, так что они сходились на переносице. Никогда прежде я не видела, чтобы у него был такой взгляд. Обычно он смотрел на меня, словно я была младенцем Иисусом – никак не меньше: широко раскрытыми блестящими голубыми глазами.

Да ладно, чего уж там! Он был не единственным, кто одарил меня сегодня мрачным взглядом. К этому вполне можно привыкнуть.

– Нам нужно поговорить, – произнес Оле.

– Я ни с кем не хочу разговаривать. – Я обошла его и поплелась к Чарлиной комнате для репетиций. Мне жутко хотелось громко и от души поплакать в окружении коробок из-под яиц. К тому же выглядела я не ахти как. Волосы у меня были немытые, макияжа на лице нет (хотя это как раз было весьма кстати – я собиралась рыдать, так что все равно косметика бы стерлась), и на мне была надета футболка с красноречивой надписью «Fuck yourself», которую мне любезно одолжила Чарли.

– Она только вернулась от родителей, – пояснила Чарли. – Что, очень паршиво все было, да, Герри? А, мышонок?

Сама того не желая, я начала плакать прежде, чем успела дойти до дверей своей комнаты.

– Вот клуша, твоя мать! – возмутилась Чарли. – Вместо того чтобы радоваться, что ты еще жива, и задаваться вопросом, зачем ты это сделала...

– Зачем ты это сделала, Герри? – спросил Оле.

– Но я, же этого не сделала, – всхлипнула я. – В этом вся моя проблема.

– Так ты сняла номер в этом отеле только потому, что хотела свести счеты с жизнью?

– Оставь меня в покое, Оле. – Я попыталась закрыть обшитую коробками из-под яиц дверь. – У тебя своих проблем хватает, и мы в них не лезем.

Оле поставил ногу в дверной проем:

– Я просто хотел выяснить пару вещей.

– Нечего тут выяснять. Ты просто оказался не в том месте и не в то время.

– В нужном месте в нужное время, – поправила меня Чарли. – Если бы не Оле, тебя бы уже сегодня не было в живых.

– Да, и как бы это было хорошо, – сказала я.

Чарли положила руку Оле на плечо:

– Ей нужно еще пару дней, чтобы оклематься. Тебе лучше уйти.

– Да, сейчас. У меня всего пара вопросов. Что с Джо?

Я ничего не ответила, только сильнее прижала дверью ботинок Оле.

– Ты сделала это из-за него? – спросил Оле.

– Ах, Оле! Джо всего лишь выдумка, фантом, – ответила я.

– Что?

– Акрополь!

– А?

– Акроним, – поправилась я. – Ну откуда мне знать, как это называется правильно?!

– Аноним, – предложила Чарли свой вариант. – Псевдоним. Метафора.

Оле наморщил лоб:

– Все равно не понимаю.

– Я придумала Джо, – созналась я. – Сочинила себе рандеву, и мне это понравилось. Рандеву со смертью. Как в фильме с Брэдом Питтом.

– «Знакомьтесь, Джо Блэк», – догадалась Чарли. – Где смерти было скучно. До любовной сцены.

– То есть нет вообще никакого Джо? – спросил Оле.

– Ну почему же, наверное, есть где-то, – раздраженно откликнулась я. – Но лично я ни с одним не знакома. А теперь иди домой, Оле. Я хочу побыть одна.

Но Оле упрямо не убирал ботинок из дверного проема. Это был качественный, дорогой итальянский ботинок ручной работы, и он наверняка страдал от дурного обращения.

– Где ты взяла таблетки?

– Подарили, – ответила я, с силой наступив Оле на ногу. Тот и глазом не моргнул.

– Зачем ты пришла в бар? Что тебе там понадобилось?

– Хотела выпить последний бокал шампанского, – зачем-то призналась я. – Да, я знаю, это была большая глупость. Но назад уже ничего не воротишь. А теперь, пожалуйста, иди!

– Невероятно! Только представлю себе, что я мог действительно просто взять такси и уехать домой...

– Ты спас Герри жизнь, – с теплотой в голосе проговорила Чарли.

– Да, – произнес Оле и слабо усмехнулся. – Как-то спас. Но если бы я тогда заметил, что что-то не так, я по крайней мере мог бы теперь собой гордиться.

– Я всегда буду тебе за это благодарна. – Чарли поцеловала его в щеку, и Оле на мгновение отвлекся. Воспользовавшись этой возможностью, я отпихнула его ногу и захлопнула дверь.

– Эй! – крикнул Оле. – Вообще-то я еще не закончил!

– Оставь ее, – попросила Чарли. Несмотря на обилие коробок от яиц, мне было слышно каждое слово. – На нее сейчас столько всего навалилось. Ну, и тебе, конечно, тоже нелегко. Мне жаль, что так вышло с Миа. Вы поговорили?

– Все это очень сложно, – сказал Оле. Да уж, это точно.

– Она любит того, другого? – спросила Чарли.

– Откуда мне знать? Мы это не обсуждали.

– Но она знает, что ты в курсе про ее измену?

– Не знаю. Без понятия, что думает Миа. Как я уже сказал, все это очень сложно. Мы в последнее время мало друг с другом разговариваем... я и Миа.

– Но... Слушай, но как, же так можно! Такие вещи нужно обязательно прояснять. Ведь вы же женаты.

– Я знаю, – произнес Оле. – Поэтому я здесь.

– А какое Герри имеет к этому отношение? – спросила Чарли. – А, я поняла! Потому что Миа думает, будто между гобой и Герри что-то есть!

– Я же сказал, я не знаю, что думает Миа. И что думает Герри, я тоже не знаю.

«Герри и сама не знает, что она думает», – пронеслось в моей голове. Я покинула свой пост для подслушивания у двери и легла на диван.

Буквально через минуту в комнату вошла Чарли.

– Оле ушел. Слушай, а тебе тоже кажется, что он ведет себя как-то странно?

– Он думает, что между нами что-то было, – объяснила я.

Чарли прилегла рядом со мной на диван:

– Что?

– Он был настолько пьян, что уже не разбирал, где сон, а где явь. И когда утром он проснулся рядом со мной голый, то просто сам себе что-то напридумывал.

– А почему он был голый? – удивленно спросила Чарли.

Я пожала плечами:

– У него с собой не было пижамы.

– Но ведь нельзя не помнить, был у тебя с кем-то секс или нет, – пыталась рассуждать Чарли.

– Да ну? А как же случай с тем типом, когда ты боялась, что забеременела только оттого, что уснула у него на диване?

– Его звали Каспар. И это было совсем другое. Я тогда реально вырубилась.

– Вероятно, Оле тоже.

– Но ты, конечно же, объяснила ему, что все это чепуха? – спросила Чарли.

Я снова пожала плечами:

– Он мне не поверил. – Я села. – Чарли, я больше не могу этого выносить. Чем показаться еще кому-нибудь на глаза, я лучше сама добровольно пойду и сдамся в психушку. К тому же там тепло и сухо, и мне будут давать достаточно сносной еды.

– Чушь собачья. По-моему, ты только выиграла от всего случившегося. Ты сказала людям, что о них думаешь, и теперь наконец сможешь легко отделить зерна от плевел. И иметь дело только с теми, кто для тебя действительно что-то значит и любит тебя по-настоящему.

– Но перед ними мне тоже стыдно, – созналась я.

– Стыдно? Да ты что, тебе сколько лет? Стыд – это для маленьких девочек, – безапелляционно заявила Чарли.

– Сегодня Адриан из издательства звонил моим родителям. Это тот тип, которому я написала, что считаю его очень сексуальным, что его подружка ему не подходит и что под мою грудь не влезает ни одного карандаша. Тебе на моем месте не было бы стыдно?

– Нет, – сказала Чарли. – Ведь все это правда.

– Но я, же его совсем не знаю.

– Тем более. А чего он хотел?

– Он хотел послать венок на мои похороны и спросить, могут ли они посмертно издать мой роман о вампирах.

– Ну, так это же замечательно! – воскликнула Чарли. – Значит, у тебя снова есть работа!

– Ты не ослышалась: роман о вампирах, – повторила я, стараясь придать своему голосу как можно более презрительный тон.

– И где он? – спросила Чарли.

Я махнула рукой на ноутбук:

– Вон там. «Путь Ли в мире тьмы». Но, если ты боишься крови, лучше не читай.

Чарли пришла от Ли в полный восторг. После того как она взяла мой ноутбук и открыла файл, она умудрилась меньше чем за сорок пять минут прочитать восемьдесят страниц. Все это время я сидела напротив нее и наблюдала. Чарли явно была захвачена разворачивавшимися в романе событиями. Иногда она даже принималась грызть ногти, а это она делала только в кино.

– Просто супер, – произнесла Чарли, дочитав до конца. – Очень увлекательно. А что будет дальше? Ронина и сэр Амос поженятся?

– Ну, этим вопросом читатели должны задаваться в каждом романе, – ответила я. – Я задумывала этих героев по типу Кларка Кента и Лоис Лейн. Или Ремингтона Штеле и Лауры Холд.

– А, я поняла. Это чтобы было еще интереснее. А когда ты напишешь следующий?

– Чарли, я не пишу романы о вампирах. Это же полное фуфло.

– Но фуфло очень увлекательное, – возразила Чарли. – И вообще, с каких это пор у тебя появились такие литературные притязания? То, что ты ведешь себя, как юный Вертер, еще не значит, что ты Гете[19]. Не говоря уже о том, что мне этот самый Вертер всегда казался ужасно противным. Вся эта возня, жалость к самому себе, которые он развел из-за этой Шарлотты. Я пойду с к твоему Адриану из издательства и скажу ему, что ты будешь для него писать.

– Хм... – неуверенно промычала я. – Но в этой серии столько совершенно невообразимой ерунды...

– Ну и что? Скажешь ему, что хочешь работать на своих условиях: никакой ерунды и побольше денег. Все равно тебе терять нечего.

– Хм... – задумалась я.

– Пошли! Если он звонит, чтобы купить роман покойницы, значит, ему очень нужна эта хрень. Ты знаешь, как я люблю твои истории, но это не только романтично – это еще и очень увлекательно. И как-то даже... эротично со всеми этими темными силами, странным оружием и телепортацией, – сказала Чарли. – Так вот, не умаляя достоинств остальных твоих романов, в этом что-то есть. Ты только представь себе, что было бы, если бы эти изменники проникли в клинику доктора Олсена и захотели стащить оттуда все запасы крови. Если бы медсестра Ангела была вампиршей, а заведующего отделением Гозвина укусил бы оборотень... Да ты почти из любого своего романа можешь сделать историю о вампирах! Ну, то есть, я хочу сказать, трансформировать!

В ее словах была доля правды. С Ли у меня все получилось довольно легко. Чарли вдруг спросила:

– Сколько романов ты написала за последние десять лет?

– Двести сорок один. Если считать «Путь Ли» – двести сорок два.

– Ну, вот видишь! – радостно воскликнула Чарли. – Материала у тебя хоть отбавляй. Стоит только добавить немного вампиризма...

– И все они у меня записаны на диски, – вслух размышляла я.

Чарли рассмеялась:

– А вот все свои трусы ты повыкидывала, фанатичка, помешанная на порядке. Хотела, чтобы мы поверили, будто ты носила одни только маленькие хорошенькие трусики «танга», да? А кстати, куда подевался вибратор, который я тебе подарила?

– Э-э... он... – я почесала затылок, – его тетя Эвелин присвоила, наверное...

– Так я и знала! Ты его проморгала! Человек, который так пренебрежительно относится к своим трусам, не может позаботиться о своем вибраторе! Ты хоть знаешь, сколько он стоит?

– Герри Талер. У меня назначена встреча с Лакрицей, – деловито произнесла я.

Секретарь наморщила лоб:

– С фрау Крице?

– Да. Только не говорите мне, что сами не называете ее Лакрицей.

Секретарша медленно покачала головой.

– Что – правда, нет? Габриэла Крице? – Я недоверчиво на нее воззрилась. – Ну, слушайте, вы, наверное, святая, раз не дали ей такого прозвища.

– Мы ее называем Твидовая попа, – нехотя призналась секретарша.

– Твидовая попа?

Мы всем здесь даем прозвища в зависимости от того, какие у них пятые точки. Те, которые ничего, называют попами, а которые не очень – задницами. Костлявая задница, Полосатая попа, Чертова задница. К сожалению, задницы преобладают.

– О! Ну, это... А как называют нового главного редактора Адриана?

– Трескучая задница, – ухмыльнулась секретарша.

– То есть он явно относится к разряду тех, которые не очень, – с сожалением констатировала я.

– Нет, просто всех новеньких принципиально сначала именуют задницами, – пояснила секретарша и схватилась за телефонную трубку. – Не возьму в толк, зачем я вам все это рассказываю! Фрау Крице, к вам пришла Герри Талер.

Лакрица спустилась через минуту и отвела меня в свой кабинет.

– Шампанского?

– Нет, спасибо, у меня еще свежи воспоминания о прошлом разе.

– Но ведь он сподвиг вас на такие успехи. Я просто в восторге от «Пути Ли в мире тьмы», – искренне произнесла Лакрица. – И мальчик тоже. Следует отдать ему должное. Увидев ваше произведение, он тут же отказался от мысли публиковать собственную писанину. Кстати, а где же он?

– Я думала, встреча назначена в его кабинете, – удивилась я.

– В этом чулане? – рассмеялась Лакрица. – Ну конечно! И что же, нам с вами все время стоять? Уж поверьте мне на слово, это не самое выгодное положение, чтобы требовать повышения гонорара.

Наверное, вид у меня был удивленный, потому что Лакрица добавила:

– Ну, взбодритесь, деточка, ведь вы сами хотели этой встречи, так?

– Нет, речь должна была идти о... А вы полагаете, что я могу просить прибавки?

– Ну конечно, – заверила меня Лакрица. – По сотне сверху за каждый роман.

Раздался стук, и в кабинет вошел Адриан. Вот теперь я бы не отказалась от шампанского, чтобы иметь возможность спрятать лицо за бокалом. Мои щеки залила краска, хотя как раз для того, чтобы не покраснеть, я сотню раз прокручивала этот момент в голове в Чарлиной комнате для репетиций.

«Все элементарно, – уверяла Чарли. – Ты просто не должна думать обо всем, что ему там написала».

Однако не думать о чем-то гораздо сложнее, чем кажется. Вот вы, например, уже много месяцев не думали о броненосце, так? И тем более о броненосце, который курит сигары и носит бикини, не правда ли? А вот если я вам сейчас скажу: пожалуйста, не думайте о броненосце в бикини, который курит сигары, – что вы сделаете? Правильно.

– Доброе утро. – Адриан протянул мне руку. Я в это время старалась смотреть на него как

можно беззаботнее и забыть о том, что он знает, что я считаю его сексуальным. А я считала так до сих пор. Хотя он был ниже, чем я себе представляла. Максимум метр восемьдесят. Уж точно ниже Оле.

– Очень рад видеть вас столь жизнерадостной, – произнес он. Неужели он мне и, правда, подмигнул? Я одернула свою футболку с Кермитом, злясь на себя за то, что не надела чего-нибудь поприличнее. Хотя как я смогла бы это сделать, если свою одежду я выбросила, а у Чарли почти не было вещей, которые можно надеть средь бела дня и при этом избежать ареста за нецензурщину?

– Хотите шампанского? – вкрадчиво поинтересовалась Лакрица.

– А что, есть повод праздновать? – вопросом на вопрос ответил Адриан и повернулся к Лакрице, предоставив мне возможность оценить, почему коллеги называли его Трескучей задницей.

– Конечно: нам удалось уговорить Герри публиковать свои романы в серии «Ронина». Мало того, мы уже получили первый шедевр, – ответила Лакрица.

– Ну, хорошо, выпью немного, – кивнул. Адриан.

– Сбегаю за чистыми бокалами. – Лакрица протиснула свою твидовую попу к двери. – Герри, вам тоже принести?

– Нет, спасибо. Я в последнее время и так перебирала с алкоголем.

– In vino veritas?[20] – хмыкнул Адриан.

– Да, но я пила водку, а не вино, – ответила я. – А в таких случаях иногда пишешь не совсем то, что имеешь в виду.

– Ну, тогда хорошо, что вы не помните, о чем писали, – заметил Адриан, бросив беглый взгляд, если только глаза меня не обманывали, на мой бюст.

Я – если, конечно, это было возможно – покраснела еще больше.

Лакрица вернулась с бокалами и откупорила бутылку шампанского.

– Роман просто замечательный, да? Если так пойдет и дальше, я сама стану фанаткой вампиров. Герри, а вы уже работаете над следующей рукописью? За ваше здоровье и за новых лидеров продаж «Авроры».

– За здоровье, – поддержал Адриан.

– Не так быстро, – вмешалась я. – Я готова писать для этой серии о вампирах только в том случае, если концепция будет доработана.

– Согласен. Я уже говорил вам по телефону, что ваши предложения и пожелания показались мне весьма убедительными. Вы можете обсудить это с фрау Крице, чтобы она учла все в следующей презентации на общем собрании.

– Нет, вы меня не так поняли. – Я положила на стол прозрачную папку. – Вот новая концепция. И с прежней у нее мало общего. Я переработала все образы, придумала с десяток новых героев, описала модель структуры произведений и показала это все на примере произвольной выборки из десяти сюжетов романов. Тридцати- страничный глоссарий и «Десять золотых правил мира вампиров» облегчат авторам работу и помогут избежать противоречий в изложении материала.

Лакрица и Адриан смотрели на меня одинаково ошеломленно.

– Понимаю, это звучит слегка самонадеянно, – продолжала я. – Но после того, как я поискала информацию в Интернете, я пришла к заключению, что этот род литературы действительно обладает большим потенциалом в плане продаж. Вы были правы. Вампиры наступают по всем фронтам, но мы ведь хотим, чтобы наши вампиры выгодно выделялись на фоне остальной низкокачественной продукции, верно? Поэтому я решила убрать говорящую летучую мышь Ронины Яву. Говорящие звери больше подходят для детских комиксов.

– Но ведь Ява не разговаривает в общепринятом смысле этого слова, она может только объясняться с Рониной, – произнес Адриан.

– Позвольте! – возмутилась я. – Эта дамочка и так уже слишком много всего умеет: телепатия, кунг-фу, телекинез, нетрадиционная медицина – неужели ей обязательно ко всему прочему разговаривать с летучими мышами? Я думаю, что нет. По-моему, Ява может остаться в качестве экзотического домашнего питомца, но она не должна играть решающую роль в выслеживании врагов.

– Хм-м, – промычал Адриан, затем взял мою папку и принялся нерешительно перелистывать страницы.

– Мне сейчас очень нужна работа, но сотрудничать с «Авророй» я смогу только в случае, если то, чем я занимаюсь, будет на приемлемом для меня уровне, – столь же решительно заявила я. – А если нет, я, к сожалению, вынуждена буду отказаться от дальнейшего сотрудничества.

– И что вы за это хотите?

Я положила перед ним вторую папку:

– Вот синопсисы на первый блок из десяти романов. Вы можете получить от меня еще двести тридцать романов при условии, что читателям они понравятся.

От меня не укрылось, как Лакрица ущипнула себя за руку, словно хотела убедиться, что это не сон.

Я набрала полную грудь воздуха:

– Я хочу не гонорар, а долю с продаж.

И у Лакрицы, и у Адриана на лице застыло ошеломленное выражение. Оба они уставились на мои папки так, словно не могли поверить собственным глазам и ушам.

– Но это же... неслыханно, – выдавил наконец, Адриан.

Я пожала плечами:

– Подумайте, сколько вы сэкономите, если вам не придется заключать контракты с десятком бездарных авторов. И даже если все это будет плохо продаваться, вы ничем не рискуете.

Адриан смотрел на меня в упор. Я старалась не отвлекаться на мысли о его зеленых глазах и выдерживать его взгляд по возможности спокойно. Эту неделю я напряженно работала, и мне удалось, не без помощи Чарли, переделать все десять сюжетов, в которых главной героиней была медсестра Ангела, в сюжеты для серии «Ронина». Ангелу теперь звали Белинда, и за ней ухаживал заведующий отделением Гозвин, дьявольски красивый блондин. Делал он это потому, что: а) питал симпатию к смертным с первой группой крови, особенно при полной луне, б) хотел прикончить Ронину, которая, будучи с Белиндой в доверительных отношениях, пыталась помешать махинациям коварной старшей медсестры Александры, в свою очередь активно торговавшей запасами из банка крови больницы и таким образом втайне поддерживавшей упырей. К счастью, в больнице был еще и главврач Орландо, который, как всегда, сумел разобраться с царящим вокруг хаосом и установить порядок, проявил свои таланты в битве на мечах и к груди которого после всех этих приключений смогла припасть Белинда. Никто бы не узнал в ней Ангелу, но я без труда могла слово в слово повторять целые абзацы из произведений, в которых она была главной героиней. Так что написать это будет раз плюнуть.

– Если вы не хотите брать мои материалы, я предложу их другому издательству. Как вы, верно заметили, вампиры сейчас в моде.

– Мы так уже делали, – сказала Аакрица Адриану. – С серией «Кольт». Конечно, это было еще задолго до того, как вы к нам пришли, но тогда автор получал процент с продаж.

– Ну, это не моя идея, – произнесла я. – Многие поступают подобным образом.

– Сколько вы хотите? – спросил Адриан.

– Пять процентов, – ответила я.

Лакрица и Адриан переглянулись. Потом

Адриан задумчиво кивнул:

– Разумеется, мне нужно еще обсудить это с бизнес-отделом. И прочитать ваши синопсисы. И как вы умудрились так быстро их написать? У вас ведь было столько других хлопот.

– Герри – гений, – констатировала Лакрица.

– Хм, – протянул Адриан и окинул меня пронзительным взглядом.

– Не торопитесь, думайте, – ответила я и постаралась взглянуть на него не менее пронзительно. – Скажем, до следующей пятницы. К этому сроку у меня должен быть ответ. – Я вытащила из сумки ручку и блокнот и записала номер телефона Чарли. – Вот мой номер.

– Но у меня же есть ваш номер, Герри, – удивилась Лакрица.

– Нет. Потому что я... э-э... временно переехала.

Проницательный Адриан улыбнулся:

– Вы написали своему домовладельцу прощальное письмо?

Интересно, а он знает, как здорово выглядит, когда улыбается? Что в левом уголке рта у него появляются три маленькие морщинки и еще больше морщинок – в уголках глаз?

– Не все люди могут так спокойно реагировать на правду, – произнесла я. – Некоторые очень плохо переносят то, что другой человек о них на самом деле думает.

– А о чем это мы, собственно, сейчас говорим? – встрепенулась Лакрица.

Здравствуйте, господин Роте!

Не знаю, помните ли вы меня, поэтому готова сразу же помочь и дать вашей памяти толчок, который наверняка приведет к желанному результату: Герри Талер, год выпуска 1998, курс немецкого для продолжающих.

Хотя мне не повезло и вы с седьмого класса были моим учителем (попеременно истории и немецкого), не думаю, что вы помните мое имя: ведь вы всегда называли меня «выскочка», «всезнайка» и «ротозейка». Мы тоже в ответ давали вам разные прозвища, но, уж поверьте, вам о них лучше не знать.

Я та самая ученица, которая заслуживала пятерки по немецкому, но которой вы ставили всегда только четыре с минусом, потому, что вам не нравились мои интерпретации Гете и Шиллера[21].

Теперь, когда мне осталось совсем чуть-чуть до конца земного пути, подводя итоги, я вынуждена, к огромному своему удивлению, признать, что за многое вам благодарна. Я никак не могла понять разницы между «не» и «ни», пока вы не заставили меня в седьмом классе сто раз написать: «Немецкая девочка ни за что не должна перечить старшим».

Ну и, конечно же, замечательная фраза «Дареному коню в зубы не смотрят, а повторять – все равно, что воровать». Это предложение мне пришлось писать сто раз, когда Бритта Эмке одолжила у меня ручку и отдала ее лишь после того, как я пригрозила стукнуть ее учебником латыни по голове. К сожалению, как раз в этот момент вы вошли в класс и приняли сторону Бритты, мне пришлось подарить ей ручку. Почему вы ее пожалели? Потому что ее лицо напоминало лошадиную морду? Потому что она всегда могла, когда надо, заплакать, а я только зубами от злости скрипела?

Я даже и не думала дарить ей ручку! Между прочим, это был подарок моей двоюродной бабушки Хульды, который – редкий случай – мне понравился, потому что это, наконец, были не вызывающие кожный зуд колготки. В этой ручке взад-вперед ездит маленький поезд. Она у меня до сих пор хранится. Хорошо, что вы не знаете, как я сумела получить ее назад, потому, что иначе мне пришлось бы еще сто раз написать: «Немецкая девочка не должна тыкать в другую девочку белым штрихом».

С уважением. Герри Талер

13

Дверь нам открыла Фло:

– Вы нам что-нибудь принесли?

– Почему ты до сих пор не в постели? – прикрикнула для виду Чарли.

– Потому что я еще не устала, – ответила Фло. – И потому что я хотела дождаться вас. – Она порывисто обняла меня, а потом еще раз, когда я сунула ей в ручку переводную картинку с единорогом. – Ты самая лучшая на свете, Герри!

– А если бы я тебе что-нибудь принесла, я была бы самой лучшей на свете? – ревниво спросила Чарли.

– Нет, – ответила Фло. – Но ты была бы второй самой лучшей.

– Иди спать, – сказала Чарли.

– Сегодня полнолуние, а в полнолуние дети не спят принципиально. Так что привыкай! – Каролина вышла из кухни, чмокнула нас в щечки и опять затараторила: – Чарли, дорогая, тебя все еще тошнит, да? Ха-ха, я тебе сразу сказала, что это не сахар, Ульрих, ты что, не брился сегодня, колючий, как ерш, Герри, как хорошо, что ты пришла, ты прелестно выглядишь, это что, у тебя новая футболка, да, Северин, сейчас же отпусти ее сережку, я купила лосось, стейков из тунца не было, да и не знаешь, покупать ли их... эта избыточная ловля, скоро весь тунец вообще вымрет, потому что он не успевает вырастать и размножаться, и есть им тоже нечего, Северин, я же сказала, оставь сережку, потому что маленьких рыбешек мы тоже всех вылавливаем, какой стыд, иногда мне стыдно быть человеком, а лосось специально выращивают, так что мы можем спокойно его есть, не мучаясь угрызениями совести, я подумала, может, приготовим его в сливочном соусе с укропом, и еще с лапшой, быстро и сытно, и детям понравится, Марте и Мариусу пришлось привести обоих с собой, няня не смогла, Оле и Миа уже тоже здесь, пожалуйста, ни слова не говорите о том, что мы знаем, что у них кризис семейной жизни, Оле нам об этом рассказал при условии, что мы будем молчать, притворитесь, что все как обычно, Фло, иди скорее наверх в детскую, по-моему, Одетта хочет напялить на твою Покахонтас[22] платье Спящей красавицы.

– Да она спятила! – Фло помчалась вверх по лестнице.

– Отличный трюк, – похвалила Чарли.

– Но действует только на девочек, – сказала Каролина, подхватила Северина на руки и пошла вперед, прокладывая дорогу между горами тряпок, обуви и игрушек и отпихивая то, что мешало ее и нашему продвижению.

Я вдруг почувствовала, что не решаюсь идти дальше, но Чарли ухватила меня за локоть:

– Пойдем! Тебе нечего стыдиться.

Ах, Чарли, и что бы я только без тебя делала? Сегодня утром у нее было последнее официальное певческое выступление: на свадьбе в церкви Святой Агнессы она пела «Ауе Мала», а мы с Ульрихом сидели в последнем ряду и слушали. Причем не только пение Чарли, а еще и комментарии приглашенных на свадьбу гостей: «Боже, и кто только ее пригласил?» – «Наверняка она чья-то родственница». – «Неудивительно, что мать невесты плачет».

«Спасибо, – шепнул мне Ульрих. – Самое время было положить этому конец». – «Пожалуйста», – откликнулась я, хотя сердце у меня кровью обливалось, потому что как раз в этот момент Чарли с невероятным усердием брала невозможно фальшивую ноту.

– Грудь вперед, голову высоко поднять, – произнесла Чарли, и я ее послушалась. Действительно, не было никакой причины стыдиться. Особенно перед своими друзьями.

Все было как обычно, как в любую другую субботу. Мы готовили и по мере возможности старались игнорировать детей, мастерски производящих шум. Хотя, с другой стороны, конечно, все было не так, как обычно. Во-первых, потому, что Мариус и Марта очень странно на меня смотрели, говорили со мной очень медленно и слишком отчетливо, а еще потому, что Оле старался на меня не смотреть, в то время как Миа, наоборот, буравила меня взглядом.

Я даже всерьез начала подумывать о том, чтобы встать на стол и объясниться: «Я не принимаю психотропных препаратов, и у меня никогда ничего не было с Оле. Клянусь жизнью».

Но сделать этого у меня, конечно же, духу не хватило. И потом, хоть у меня и правда ничего не было с Оле, я уже начала об этом сожалеть, потому что и для Оле, и для Миа это мало что изменило бы.

У меня даже создалось такое впечатление, что Миа хотела, чтобы я заметила ее пронзительные взгляды.

– Миа, как прошли твои курсы повышения квалификации на прошлой неделе? – не выдержав, поинтересовалась я, когда мы, наконец, сели за стол, чтобы вкусить лосося с лапшой. Фло, как всегда, забралась ко мне на колени, чтобы я кормила ее с ложечки, как маленького ребенка.

– Скука смертная, как всегда, – ответила Миа. – А вот у тебя, насколько я слышала, выходные выдались волнительные.

– Миа! – прошипел Мариус, но Миа сделала вид, что не слышала его шипения.

– Открывай ротик, паровоз на подходе, – сказала я Фло.

– Мне даже любопытно, Герри, ну, и как это было? – Миа чуть подалась вперед, и в свете лампы ее рыжие волосы стали переливаться огненными бликами. – Ты хотела наглотаться снотворного, но тут что-то тебе помешало, да? А можно поинтересоваться, что именно ? Или, может быть, кто?

– Миа, прекрати немедленно! – рявкнула на нее Каролина. – Я ужасно рада, что она этого не сделала. И пожалуйста, не забывай, что здесь дети!

– Мне просто интересно. На месте Герри я бы порадовалась интересу к своей персоне. Это уж точно лучше, чем делать вид, что ничего не случилось. Или ты со мной не согласна, Герри? Ну же, расскажи нам, как все было.

– Обычно люди сначала спрашивают «почему», – произнесла я и отправила очередной груженный едой вагон-ложку в рот Фло.

– А, ну если ты серьезно хочешь это сделать, то я тебя прекрасно понимаю, – кивнула Миа. – Ты живешь в жалкой однокомнатной квартирке в доме твоей жуткой тети, пишешь порнороманчики, и у тебя задница, которой с легкостью хватило бы на двоих.

– Миа, у тебя что, совсем крышу снесло? – воскликнул Берт. – Герри пишет не порнороманы! Как ты можешь так говорить с подругой, которая чуть не пошла на само... Ты же знаешь, через что она прошла?

– Действительно! – фыркнула Марта.

– Жизнь Герри объективно нисколько не хуже твоей или моей, – сказала Чарли.

– А что такое порно? – услышала незнакомое слово дочка Марты и Мариуса Одетта.

– Ну, вот видишь, что ты наделала? – упрекнула Каролина Миа, а потом пояснила Одетте: – Дорогая, порно – это интересные истории про пони, так их называют.

– Жалко, что ты не пишешь порно, Герри, – расстроилась Одетта.

Мне вдруг пришло в голову, что никто не высказался в защиту моей задницы. А ведь она совсем не превышала среднестатистических размеров, чтобы вот так громогласно можно было об этом заявлять. А в последнее время моя попа стала еще меньше, потому что я почти ничего не ела.

– О, прости, Герри, я совсем не хотела тебя обидеть, – слащаво протянула Миа. – Конечно же, у тебя были какие-то свои личные причины.

– Придержи язык, Миа, – тихо, но внятно проговорил Оле.

Миа последовала его совету, по крайней мере до тех пор, пока дети не поели, не встали

из-за стола и не затеяли свою обычную буйную игру, в ходе которой каждые пять минут кому-нибудь делали больно и этот кто-то с воем прибегал жаловаться. Я с удовольствием вытянула ноги – они порядком затекли от давившего на них некоторое время веса Фло – и украдкой бросила взгляд на Оле. Он в ответ тоже украдкой взглянул на меня. Я хотела было ему улыбнуться, но тут мой взгляд упал на Миа, и улыбку пришлось сдержать.

Миа пересела на свободный стул рядом со мной, причем специально пододвинула его поближе ко мне, что было, совсем уж необязательно.

– Вот я все время думаю, а как бы я все обставила, если бы захотела свести счеты с жизнью, – тихо начала она. Миа выбрала удобный момент для атаки: Чарли как раз помогала Каро убирать со стола тарелки, Марта вынимала из носа Одило, младшего брата Одетты, деталь конструктора «Лего», а остальные были заняты беседой. Один только Оле встревоженно на нас поглядывал, но явно с другого конца стола не мог расслышать, что говорит Миа. – Может быть, я бы сняла хороший номер в отеле, нацепила бы какой-нибудь суперклассный прикид и позвонила бы тому, на кого давно положила глаз.

А, ну вот, наконец, перешла к делу. Хочет закинуть удочку. По мне – так на здоровье. У меня было явное преимущество. Во-первых, я знала то, что знала она, а во-вторых, всем понятно, что она ничего не может знать, если только не откроется, что была не на курсах повышения квалификации, а со своим любовником, в том же отеле, что и мы. Ну и, наконец, в-третьих, у меня действительно ничего не было с Оле!!!

– А что, есть кто-то, на кого ты давно глаз положила? – с невинным видом спросила я. – Ну, конечно же, я имею в виду – до замужества!

– Нет-нет, ты меня не поняла. Я пыталась поставить себя на твое место, – прошептала Миа.

Ее светлые, водянистого оттенка глаза благодаря рассеянному освещению комнаты казались полупрозрачными, и зрачков не было видно вовсе, что производило жутковатое впечатление. Надо запомнить этот эффект и использовать его потом для «Ронины». – Я просто размышляла о том, как бы поступила, окажись я в той же ситуации, что и ты. Я бы позвонила тому типу, по которому давно уже сохну. А потом прорыдала бы ему что-нибудь в трубку про самоубийство, и он, конечно же, тут же примчался бы ко мне, чтобы не позволить мне себя убить.

– Ну, это было бы очень глупо с твоей стороны, – поддержала я ее игру. – Потому что тогда ты не смогла бы покончить с собой.

– Так в этом-то все и дело. Ты знала, что тридцать процентов всех попыток свести счеты с жизнью не что иное, как просто способ привлечь внимание к своей персоне! Получить похвалу и заботу, которую самоубийцы, по их мнению, заслужили!

– Ты это в Интернете выискала?

Миа кивнула:

– И знаешь что? По-моему, это как раз твой случай.

– Ну, как минимум это объясняет полное отсутствие сочувствия и тревоги с твоей стороны.

– Должна сказать, приемчик очень даже ничего, – проговорила Миа. – Коварный, зато действенный. Тот тип, по которому ты давно сохнешь, конечно, не в силах тебе противиться, когда ты стоишь перед ним вся такая несчастная и страдающая. Ну и конечно, не следует забывать, что мужчины любят чувствовать себя спасителями. Глазом не успеешь моргнуть, как уже окажешься в койке с объектом своей страсти.

– Не знаю, Миа, по-моему, слишком много мороки только для того, чтобы затащить кого-то в койку, – рассудила я.

– Ну, некоторых мужчин не так-то просто соблазнить. Например, женатых.

Я рассмеялась:

– Ну, какая же дура будет вешаться на шею женатому мужику?

Миа серьезно на меня взглянула:

– Многие женщины охотятся на женатых, Герри. Их больше, чем ты думаешь. Ты, наверное, не поверишь, но даже Оле время от времени сворачивает с истинного пути налево.

– Оле? – Я бросила взгляд в его сторону. Вид у него был обеспокоенный, как будто диванная подушка под ним раскалилась. – Нет, только не Оле!

– А вот представь себе, – прошептала Миа. – Он еще об этом не знает, но моя подруга в эти выходные видела его с другой.

– Может, это была его кузина? – с серьезным видом предположила я. Вся эта ситуация начала меня сильно забавлять.

– Нет-нет, ты меня не понимаешь, – сказала Миа и наклонилась ко мне поближе. – Моя подруга видела Оле с его любовницей в отеле. За завтраком. В очень интимной обстановке. Они лапали друг друга на глазах у всех.

Наверное, Миа посчитала меня настоящей стервой, потому что я, выслушав это признание, даже не покраснела:

– Нет, в это я ни за что не поверю. Только не Оле! Твоя подруга наверняка его с кем-то спутала.

Миа затрясла рыжей гривой:

– Она уверена на все сто процентов!

– И когда это было?

– В позапрошлые выходные, – ответила Миа, и ее зрачки стали совсем крошечными, с булавочные головки.

– О! Бедняжка! – посочувствовала я. – Это когда ты была на курсах повышения квалификации? Какая пошлость! Ну, и что он на это сказал?

– Он еще ничего не знает. Я решила сначала... выждать.

– Так ты думаешь, это у него серьезно? – поинтересовалась я.

Миа долго меня разглядывала, потом заявила безапелляционно:

– Это совершенно исключено.

Да что ты? Какая наглость! Задиристая коза!

– Ну и славно, – спокойно произнесла я. – Только не понимаю, почему ты прямо не сказала Оле о том, что видела твоя подруга, – давно бы все выяснила.

– Может быть, я так и сделаю, – ответила Миа. – Я бы давно с ним поговорила, если бы не началась вся эта кутерьма из-за твоего неудавшегося самоубийства. А ты собираешься попробовать еще раз?

– Да нет, знаешь, мне хватило внимания и похвал, которые обрушились на меня после первого раза.

– А тебе совсем неинтересно, что это за женщина?

– Ты имеешь в виду любовницу Оле? Конечно, мне интересно, – сказала я. – Я просто подумала, что, может, тебе больно говорить об этом.

– Нет, вовсе нет. Подруга сказала, что это была пустышка весьма невыразительной наружности.

– Ну, – одарила я Миа дружественной улыбкой, – на ее месте я тоже бы так сказала. Кто же захочет во всех подробностях описывать подруге, которой и так неприятно, какая горячая штучка ее соперница. Довольно уже и того, что он вообще тебе изменил, так ведь?

– Да нет же, правда! Подруга удивилась, что только Оле в ней нашел.

– Просто когда дело касается любви... – протянула я.

– Любовь! – фыркнула Миа. – Я же только что сказала, что там ничего серьезного!

– Хм, ну, значит, это просто... животное влечение, – сделала я вывод. – Тем лучше. Такое быстрее проходит.

– Да! Да-а-а! – Марте, наконец, удалось извлечь автомобильную фару от конструктора «Лего» из носа Одило, и она с видом победителя подняла ее в воздух. Одило с облесением ретировался. Он часто засовывал что-нибудь себе в нос, и не всегда Марта могла вынуть это. Перед Пасхой Одило проделал фирменный номер с каской одного из членов игрушечной пожарной команды, которая входила в комплект машинки того же назначения. И извлечь ее смог только врач дежурной скорой. А еще Марта клялась, что в носовой полости Одило бесследно канули как минимум две туфельки Барби.

– Нам уже пора, – сказал Мариус, взглянув на Берта, который заснул, сидя с Северином на плече, как бывало почти каждую субботу.

– Да, нам тоже, – поддержал его Оле и тут же вскочил. – Ты идешь, Миа?

– Но я так замечательно общаюсь с Герри, – ехидно ответила Миа.

– Договорим в следующий раз. – Я позволила себе слегка улыбнуться. – Мне очень интересно, что будет дальше.

– Мне тоже, – бросила Миа.

Оле наморщил лоб.

Среди общей суматохи, которая сопутствовала сборам, потому что дети уходить не хотели и за ними пришлось гоняться по всему дому, Берт проснулся и тщетно пытался установить местонахождение пиджака Миа, а Оле вдруг схватил меня за руку:

– Нам нужно поговорить!

– На твоем месте я бы лучше поговорила с Миа, – передразнила я его. – Она думает, что я заманила тебя в отель под предлогом предотвращения моего самоубийства. И сразу тебе поверит, если ты скажешь ей, что легко смог устоять перед моим толстым задом.

– Но это неправда, – возразил Оле.

– Но правда так же безобидна, – сказала я. – Кроме правды о Миа, конечно! Ну, чего же ты ждешь? У тебя все козыри на руках.

Берт торжественно извлек пиджак Миа из-под красного анорака и пары резиновых сапог и отдал ей. Марте в это время удалось поймать Одило, схватив его за локоть. Тот жутко ревел и дергался.

– В понедельник в половине первого в кафе «У Фассбиндера». Пожалуйста, приходи, – произнес Оле тихо, почти одними губами.

Тут Миа повисла у него на руке и заглянула ему в глаза, изогнув губы в соблазнительной улыбке:

– Мне не терпится поскорее оказаться в постели, дорогой. А тебе?

Оле высвободился из ее объятий, и тогда Миа окинула меня в последний раз, причем в ее взгляде явственно читалось: «А что касается тебя, я договорюсь с киллером, как только доберусь до дома».

В принципе я была не против. Оставалось только надеяться, что она наймет не какого-нибудь неумеху, а профессионала, выполняющего свою работу быстро и безболезненно.

На следующее утро позвонила мама.

– Сегодня воскресенье, – сообщила она.

– Да, мама, – вежливо согласилась я.

– Ровно в половине первого еда будет на столе, – продолжала мама. – Камбала, спаржа и вареная картошка. Я просто хотела тебя предупредить, потому что, если ты придешь поздно, рыба пристанет к форме.

Я ошарашенно переспросила:

– Мама, ты приглашаешь меня на обед?

– Ну конечно!

– И ты даже не хочешь посадить меня с тарелкой в прихожей и игнорировать меня во всех прочих отношениях?

– Не говори глупостей. В общем, договорились, ровно в половине первого. И надень что-нибудь поприличнее, Патрик приведет свою маму, и я хочу, чтобы все произвели на нее самое приятное впечатление. Мы просто обязаны это сделать ради Ригелулу.

Ух ты, похоже, у сестры и правда намечается что-то серьезное, раз Лулу отважилась привести свою будущую свекровь в нашу клетку с леопардами и познакомить ее со всей семейкой, в том числе с Арсениусом и Хабакуком и их весьма своеобразными манерами за столом. Прежние романы Лулу кончались через два, ну, максимум через три месяца, и я не помню, чтобы хоть раз знакомилась с ее потенциальной свекровью. Чтобы отважиться на нечто подобное, человек должен быть чертовски уверен в отношениях.

Ну, лично я Лулу не завидую. Тот факт, что где-то бродит извращенец, вылитый будущий муж моей сестры, вызывал у меня довольно неприятные ощущения.

– Ладно, тогда скоро увидимся, пока. – Очевидно, мама решила, в силу неизвестных мне обстоятельств, забыть о том, что очень на меня разозлилась и не собиралась больше никогда со мной разговаривать.

Найти что-нибудь приличное в плане одежды было сложно, потому что в результате моих действий по очистке квартиры от хлама большинство вещей отправились на помойку, а в шкафу у Чарли, к сожалению, было мало того, что в представлении моей мамы являлось «приличным». Когда я отложила в сторону все ее вещи с надписями «Риск» и «Shit», выбирать мне осталось только между футболкой с надписью «Подольски, я хочу от тебя ребенка» и просвечивающей белой блузкой.

– Остальное в стирке, – извиняющимся тоном произнесла Чарли, протягивая мне черный кожаный корсет.

– Ну, уж нет, – ответила я. – Тогда лучше рубашка с черепом.

– У нее, к сожалению, под мышкой огромная дыра.

В конце концов я надела просвечивающую блузку, потому что Чарли сказала, что с симпатичным кружевным лифчиком (он немного царапал кожу, зато смотрелся очень благородно, поэтому я его не выбросила) блузка выглядит элегантно и очень стильно.

Когда я вышла из ванной, Ульрих восхищенно присвистнул.

– Эй, подруга! Вот ведь правду говорят – никогда не знаешь, кто именно перебежит тебе дорожку.

Чарли ткнула его локтем под ребро и кивнула мне:

– Ты выглядишь вполне подобающе для общественной жизни, мышка.

– Ну, не знаю, – сказала я. – А соски через эту блузку не просвечивают?

– Да уж, детка, – продолжал Ульрих. – Вполне подобающе, ничего не скажешь. И как же зовут этого счастливчика? А ты не думаешь, что еще немного рановато для такого? По-моему, ты должна прийти в стабильное, с точки зрения психики, состояние и только потом уж... Ай!

Чарли еще раз двинула ему по ребрам.

– Сегодня к моим родителям придет будущая свекровь моей сестры, – сообщила я, окидывая себя нерешительным взглядом.

– А, понятно, – протянул Ульрих. – Ну, для такого случая костюмчик что надо.

– Грудь вперед, плечи назад, голову выше, – скомандовала Чарли. – Не вздумай больше облажаться, слышишь! Все это не должно быть напрасным.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Ну, все это смертоубийство, – произнесла Чарли.

Мама Патрика была миниатюрной невзрачной женщиной с седыми, коротко подстриженными волосами. Общую картину дополняли очки и бежевая блузка в цветочек. В столовой она уважительно огляделась и сказала: «О, как у вас тут мило», чем в одно мгновение покорила сердце моей мамы.

– Очень простая женщина, но сердце у нее золотое, – говорила она позже на кухне, когда я помогала ей раскладывать еду по тарелкам. – Блузка, конечно, у нее просто невообразимая, но, с другой стороны, когда ей, бедняжке, было следить за модой? Она ведь пошла мыть полы, чтобы заработать сыну на образование. А теперь она очень гордится тем, что Патрик нашел себе такую умную девушку, как Геритилу. Ведь она учительница и из хорошей семьи.

– И блондинка, – вставила я.

– И блондинка, – повторила мама. – У них будут прелестные детишки. Больше соуса, Тиригерри, но клади его только на спаржу. Кстати, у тебя блузка тоже совсем никуда! Сквозь нее даже лифчик просвечивает. Разве я не ясно выразилась, когда сказала, чтобы ты надела что-нибудь приличное? Вот один раз в жизни я тебя о чем- то попросила и...

– Извини, – прервала я ее обвинительную речь я. Надо было все-таки надеть футболку с Подольски.

– Да что уж там. Ты делаешь это нарочно. Вечно с тобой так: ты никогда не вписываешься в рамки!

Обед был вкусным, несмотря на то что Арсениус с Хабакуком презрительно отвергли некоторые блюда и проделали неприятные фокусы с картошкой. Все вели себя как обычно, и только папа не удостоил меня взглядом. Наверное, все еще сердился за грубости, что я наговорила ему в прошлый понедельник.

Хизола села рядом со мной и робко мне улыбнулась:

– Вот, твой mрЗ-плеер. Он теперь тебе и самой понадобится.

– Можешь оставить его себе, Сисси. – Я так иногда называла ее, и это уж точно было лучше, чем Хисси, как нередко звала ее моя мама: ведь не все сокращения бывают удачными, а краткость иногда бывает таланту сводной, а не родной сестрой. – Дареному коню в зубы не смотрят, а повторять – все равно, что воровать.

– Но ты ведь остаешься жить, правда? Я вздохнула:

– Вероятно.

– Спаржа на вкус полное дерьмо! – завопил Хабакук.

– А рыба – говно, – в рифму прибавил Арсениус. Хорошо, что они только близнецы, а не тройняшки, а не то картофелю тоже пришлось бы подбирать рифму...

– Хаби! Арсениус! Что про нас подумает наша гостья? – одернула их мама. Гостья, в единственном числе. Патрик, очевидно, уже относился к членам семьи.

– Ах, иметь большую семью – это так прекрасно, – защебетала мама Патрика. – Я всегда хотела, чтобы у моего Патрика были братья и сестры, но... – тут она вздохнула, – видно, не судьба. – Значит, у Патрика никогда не было брата-близнеца, бесчинствовавшего в Интернете под ником otboyniymolotokЗ1. Жаль.

– Здесь еще нет одной из сестер, Тигелу, – сказала мама. – Моя вторая дочь живет с семьей в Венесуэле. Ее муж дипломат, и наша Гетирика работает переводчицей в посольстве. Она говорит на трех языках.

– О, как чудесно. Какие у вас талантливые дочери! – Мама Патрика повернулась к Тине: – А кем вы работаете?

– У меня сейчас хватает забот по хозяйству и воспитанию детей, – с достоинством пояснила Тина. – Но когда у близнецов самый трудный период будет позади, – интересно, и когда, же это, наконец, случится? – я хочу вернуться на работу в школу.

– Тоже учительница... – Мама Патрика явно находилась под впечатлением, а моя мама чуть не лопалась от гордости. Но, когда мама Патрика повернулась ко мне, моя молниеносно сунула ей под нос блюдо с картошкой:

– Еще немного?

– Нет, спасибо, – поблагодарила та. – Все было очень вкусно. Как в ресторане. Я ничего такого сама не делаю.

– Да что ты, мама! Как будто ты не можешь приготовить ничего вкусного! – Патрику явно было немного неловко за свою мать.

Мама Патрика опять повернулась ко мне:

– А чем вы занимаетесь?

Моя мама вскочила и лихорадочно начала собирать тарелки:

– Луриге, ты не поможешь мне на кухне с десертом?

– О, еще и десерт будет! – удивилась мама Патрика.

– Мама, пожалуйста, не надо делать вид, что ты никогда не готовишь десерт, – попросил Патрик.

– Герри – писательница, – громко заявил вдруг мой папа. Мама замерла с горой тарелок в руках. Все остальные тоже изумленно уставились на папу, причем больше всех изумилась я.

– Писательница! – восторженно повторила мама Патрика. – О, но это, же просто великолепно! А что вы пишете? Может быть, я что-нибудь читала?

– Я... – начала я, но мама уронила вилку на кафельный пол, и я замолчала.

– Лично мне больше всего нравится «Ночная сестра Клаудия под подозрением», – сообщил важно папа. – Очень увлекательно, невозможно оторваться до самой последней страницы.

Будь у меня в руке вилка в тот момент, я бы тоже ее уронила.

– Или вот еще «Роза для Сары», – продолжал папа. – Очень проникновенное произведение.

– Звучит потрясающе, – произнесла мама Патрика. – Надо будет при случае купить.

– Я могу дать вам почитать свои экземпляры, – предложил папа. – Если вы пообещаете, что они никуда не денутся.

– Ну, это само собой, разумеется, – кивнула мама Патрика.

Господину Дитмару Мергенхаймеру,

Молткештрассе, 23

Дорогой Дитмар, он же Макс, 29, не курящий, робкий, но любящий развлечения.

Во время уборки у себя дома я случайно наткнулась на письма, которыми мы обменялись, и вспомнила тебя. К сожалению, наша первая и единственная встреча прошла не очень хорошо. Наверное, ты и по сей день задаешься вопросом: а не случилось ли со мной тогда чего-нибудь в женском туалете.

Прости, что я оставила тебя вот так просто сидеть в кафе, выскользнув через заднюю дверь. Но я была слишком шокирована тем, что тебя зовут не Макс и что тебе не 29 лет, ну... и что ты совсем не робкий. Я тогда предположила только, что ты и правда любишь развлечения и что с тобой интересно, – но, судя по письму, которое ты мне тогда прислал, и это тоже неправда. (Извини, что я не ответила на твое письмо, я просто не хотела подливать масла в огонь!)

Откровенно говоря. Макс или Дитмар, так нельзя! Нельзя писать, что ты на десять лет моложе, чем ты есть на самом деле, когда в жизни ты выглядишь на пять лет старше своего возраста. И если ты Дитмар. то ты тогда уж точно не Макс. Мне тоже не так легко быть Гердой, а вот, скажем, Хлоей я могла бы быть запросто. Но вот что: наше имя – это часть нас. Я понимаю, что зваться Дитмаром и в то же время быть сексуальным тяжело, но почему бы тебе не назваться, скажем. Диди? Или называйся своей фамилией. «Привет, я Мергенхаймер» – вот это я понимаю, звучит... ну ладно, ладно, тоже дерьмо полное. Но клоню я к тому, что с человеком гораздо проще общаться, если он искренен и честен. Поэтому я приложила к письму роман, в котором совсем непривлекательному главному герою, в конце концов, удается завоевать любовь потрясающей женщины именно потому, что он честен, искренен и чрезвычайно сексуален. Прочитай «Летом, когда Дара нашла любовь», и ты будешь располагать всеми необходимыми знаниями об отношениях мужчин и женщин.

Желаю удачи в поиске партнерши.

С наилучшими пожеланиями, Герри Талер.

Р.S. Пять евро – это за латте макиато, который тебе тогда пришлось оплатить вместо меня. Еще раз извини.

14

– Не пойму, и что это нашло на твоего отца, – сказала мне мама на кухне.

– Я тоже, – пробормотала я.

– Мы никогда здесь не говорим о твоей профессии. Так почему же он решил сделать это именно сегодня?

– Может быть, он думал, что мама Патрика читает дешевые романы?

– Да, вполне может оказаться, что она и впрямь их читает. Она очень простая женщина. – Мама поцокала языком: – По одному персику, ребенок! И клади точно посередине. Малиновым соусом поливай по часовой стрелке – боже, да не прикидывайся же ты глупее, чем ты есть.

Я была почти рада, что между мной и мамой все опять было по-старому.

– Надеюсь, хотя бы на Алексину серебряную свадьбу ты оденешься прилично, – сказала она, выписывая палочкой симпатичный узор из малинового соуса и взбитых сливок.

– Мама, не думаю, что мне стоит идти на эту серебряную свадьбу после того, как все получили мои предсмертные письма.

– Ты что, переживаешь из-за Эвелин и дяди Корбмахера? – Мама взялась за следующую тарелку. – Эвелин мне на тебя пожаловалась, сказала, что ты высказала сумасбродную идею о том, что Фолькер не мог родиться от дяди Корбмахера, потому что у него глаза карие.

– Так и есть, – подтвердила я.

– Должна сказать, тут ты попала в яблочко, – призналась мама.

Я изумленно на нее уставилась:

– Я написала это только потому, что они относятся ко мне покровительственно и свысока. И еще потому, что тетя Эвелин всегда называет меня ведьмой.

– Кто высоко заносится, обязательно когда- нибудь упадет, – невозмутимо продолжала мама. – Я сказала ей: ничего не могу поделать с тем, что мои дети были внимательны на уроках биологии.

– Правда?

– Нельзя сердиться на человека только за то, что он говорит правду. – Мама нарисовала на персике идеальной формы спираль. – Я предположила, что это был Гаральд, с которым она тогда работала. И она быстро замолчала и вообще ничего больше не смогла вымолвить.

– Так это был не дядя Фред? – удивилась я.

– Хм... Тоже вариант. Причем еще более пикантный, если можно так выразиться. Как бы там ни было, ты в любой момент можешь вернуться в свою квартиру. Уведомление о прерывании договора аннулировано. Возьми, эти тарелки Арсе- ниусу и Хабакуку.

Наверное, у меня отпала нижняя челюсть от услышанного, потому что мама попросила:

– Пожалуйста, не делай такое глупое лицо, ребенок. Я хочу, чтобы у мамы Патрика сложилось о нас самое приятное впечатление.

Поведение моих родителей потрясло меня и совершенно сбило с толку, при этом меня вдруг охватило какое-то теплое, неведомое доселе

чувство, которое я смогла распознать не сразу. А именно: так чувствует себя человек, когда он ощущает родительскую любовь и заботу. Ну конечно, любовь эта в моем случае была своеобразной, с особинкой.

Ощущение показалось приятным, и на какое- то время оно даже заставило меня забыть обо всех остальных проблемах.

Но проблемы не заставили себя ждать. Через час я шла к своей машине, и вдруг меня кто-то грубо схватил сзади за руку.

– Что за хренотень ты там написала Лулу? – прошипел этот кто-то и встряхнул меня, как мешок муки. – Она копалась в моей электронной почте и смотрела, на какие сайты я хожу.

– Ах, это! Извини, Патрик, но ты как две капли воды похож на одного типа, с которым у меня был не очень удачный опыт общения. И я решила, что Лулу должна об этом знать.

– Ты ничего не можешь доказать! – нервно сказал Патрик. – Что, съела?

– Э-э... совсем не собиралась... Хочешь сказать, что это был ты?.. Ай, ты делаешь мне больно!

– Я не позволю тебе все испортить, дрянь! Только из-за того, что ты одна из этих чокнутых подстилок, падких на секс на одну ночь! Да, такие всегда ищут в Интернете, с кем бы трахнуться, а потом расстраиваются, что мужик на них сразу же не женится! При всем моем желании я не могу тебя вспомнить, хотя все вы, бабы, для меня на одно лицо.

– Что?! Послушай, Патрик...

– Что бы ты ей ни сказала, я буду все отрицать, – перебил меня Патрик. – Она мне верит больше, чем тебе.

Я должна была знать это с самого начала: такого невероятного внешнего сходства просто не бывает на свете. Даже у астрологических близнецов!

– Ну что, ты все поняла? – спросил otboyniymolotokЗ1. – Радуйся молча, что мой молоток хоть раз в жизни побывал у тебя между ног, и закончим на этом!

А потом он просто развернулся и пошел назад, к своей машине, где его уже ждали мама и моя сестра.

Я невольно вздрогнула. И что за сны снятся ему ночами? К его молотку я ни разу не притрагивалась даже плоскогубцами. Фу!

Но этот случай в очередной раз доказал, что мир тесен.

По дороге к Чарли я терла руку и размышляла, могло ли быть такое, что я сразу узнала Патрика, а он, наоборот, напрочь меня забыл. Либо моя внешность действительно была так скучна и непримечательна, как сказала Миа, либо otboyniymolotokЗ1 схожим образом назначал свидания такому количеству женщин, что и правда уже счет им потерял и не запоминал ничью внешность. Впрочем, уверена, что многие из попавшихся на его удочку прямо в кафе или в другом месте, в котором проходило первое свидание, заявили о полном отсутствии интереса к его молотку, как это сделала я, и что Патрику пришлось, бросив пару оскорблений, сбежать, не заплатив по счету, не от меня одной. Удивительно другое – что он, очевидно, встречал достаточно женщин, которые с ним... О-о-ох, нет, уж слишком отвратительной была эта мысль.

Лучше подумаю о тете Эвелин.

– Хорошие новости, – сказала я, когда Чарли открыла мне дверь. – Я могу вернуться к себе в квартиру.

Вид у Чарли стал крайне испуганным:

– Обратно, в эту жуткую дыру? Ты что, совсем спятила?

– Но, Чарли, я же не могу вечно жить тут, у вас.

– Неделю! – воскликнула Чарли. – Ты живешь здесь всего неделю. И мы очень хорошо проводим время, разве нет?

– Да, конечно, но ты и Ульрих...

– Ульриху ты тоже очень нравишься. Правда, Ульрих, ты ведь не хочешь, чтобы Чарли возвращалась к своей ужасной тете? На этот крошечный отвратительный чердак!

– Ульрих когда-то сам жил на этом крошечном отвратительном чердаке, – заметила я. Точнее сказать, по большей части на нем валялся.

– Я тоже считаю, что возвращаться туда, где начались все несчастья, не очень хорошая идея, – произнес Ульрих. – Эй, подруга, а почему бы тебе спокойно не поискать себе что-нибудь получше? Можешь оставаться, пока не найдешь то, что нужно.

– Точно, – согласилась Чарли. – Ты теперь больше зарабатываешь и можешь позволить себе более удобную квартиру. Где-нибудь в нашем районе!

– Пока еще не ясно, получится с работой или нет, – вздохнула я. – А поиски новой квартиры могут затянуться.

– Мы не против, – настаивала Чарли. – Правда, Ульрих, ведь нам это совсем не сложно?

– Правда, – уверенно подтвердил Ульрих.

Я была искренне растрогана, и мне опять захотелось плакать.

– Я тоже очень, очень люблю вас обоих.

– Хорошо, – обрадовалась Чарли. – Тогда, пожалуйста, больше никогда себя не убивай, слышишь?

Я просто обязана была рассказать Лулу о нападении Патрика – как потом она распорядится информацией, это уж ее дело. Если честно, в самом факте, что охваченный плотским желанием Патрик под ником otboyniymolotokЗ1 когда-то бороздил просторы всемирной паутины и принуждал женщин в кафе трогать его – боже мой! – молоток, я ничего предосудительного не видела. У всех в жизни есть свои темные пятна. Но мое мнение о нем резко ухудшилось с момента нашего разговора: я поняла, что он просто отвратительный, лживый шовинист и ублюдок.

Так что я позвонила Лулу.

– Лулу, теперь я точно знаю, что Патрик и otboyniymolotokЗ1 – это один и тот же человек, – без лишних слов выпалила я. – Он мне недавно сам об этом сказал.

– Я знаю, о чем вы с ним говорили, – спокойно откликнулась Лулу. – Патрик мне сразу же обо всем рассказал.

– Да что ты? Странно. Мне он заявил, что все будет отрицать и что ты веришь ему больше, чем мне.

– Герри, ты моя младшая сестра, и я очень хорошо к тебе отношусь, но тут ты заходишь слишком далеко. Одно дело, что тебе нравится Патрик и что ты клеишься к нему, и совсем другое, когда

ты наговариваешь на него такие ужасы, чтобы нас с ним разлучить.

– Что? Да я никогда не стала бы клеиться к этому типу, ты что, спятила? Не знаю, что он там тебе наговорил, но это... – Это была такая чушь, что я не смогла сдержаться и расхохоталась. Но – сейчас о главном, не время вдаваться в подробности. – Знаешь, Дулу, Патрик – настоящая скотина. Он снимал женщин в Интернете, а потом их – уж не знаю, с какими целями, – заманивал в постель размером своего молотка, а теперь не хочет в этом признаваться. – От воспоминаний, которые все еще были свежи в моей памяти, у меня опять разболелся зуб.

– Прекрати, – рассердилась Лулу. – Я знаю, что у тебя сейчас в жизни сложный период, но это – просто извращение какое-то!

– Правильно, извращение. Он меня вообще не узнал – со столькими женщинами он встречался. Он даже не помнит, отношусь ли я к тем, с которыми он переспал, или к тем, кто ответил ему отказом. Последних, наверное, набралось немало потому, что этот номер «Потрогай у меня здесь», который он проделал в кафе, был просто отвратителен.

– Все, я кладу трубку, – заявила Лулу строгим учительским тоном. – Я на тебя не сержусь, но хочу прекратить этот разговор.

– Бьюсь об заклад, он в длину не тридцать один сантиметр, – добавила я, но Лулу уже повесила трубку. – И до отбойного молотка ему наверняка тоже далеко.

Когда я рассказала об этом Чарли, она только посмеялась:

– Твоя сестра – взрослый человек, и, если она хочет в мужья этого гнусного интернет-трахальщика, это ее выбор.

Ну ладно, хорошо. Значит, с этим мы разобрались. Остается тайная встреча с Оле.

Когда я на следующий день ждала его в кафе «У Фассбиндера», зуб у меня все еще болел. До этого неприятная тянущая боль всегда быстро прекращалась, но теперь я не могла больше обманывать себя, выдавая зубную боль за какой-то фантом.

Несмотря на это, я положила в свой латте макиато пол-ложки сахара, нервно оглядываясь по сторонам, не сидит ли где-нибудь в засаде Миа, готовая выпустить в меня ядовитую стрелу. На улице стоял прекрасный майский день, и я устроилась за столиком на улице с видом на церковь Святого Апостола.

Оле влетел в кафе с опозданием всего в пять минут. Его кабинет был совсем близко, практически за углом.

– Маленький упрямец отказывался открывать рот, – запыхавшись, произнес он. – Его мать водила его уже к трем зубным врачам, и ни у одного из них он рот не открыл. А у меня получилось. Ну, как, хорош я, а? Извини, я искренне хотел быть пунктуальным. Кстати, ты потрясающе выглядишь. Ты что-то сделала со своими волосами?

– Я их помыла, – честно ответила я. На самом деле я собиралась более основательно привести себя в порядок, но после того, как мне пришлось надеть джинсы и футболку с надписью «Подольски, я хочу от тебя ребенка», ведь ничего другого не было, – я расслабилась и не очень-то волновалась о том, как выгляжу, потому, что это было уже бесполезно.

– Жаль, что я не Подольски, – пошутил Оле, несмотря на все вышеупомянутое. – Но скажи честно, ведь я намного привлекательнее его?

– Это футболка Чарли. И я подозреваю, что в этой надписи скрыта изрядная доля иронии, – пояснила я. – Подольски для нас слишком молод. Или, точнее, мы слишком старые для него. – Зуб заболел по-настоящему, так что я схватилась рукой за щеку. – А ты, наконец, поговорил с Миа?

Оле кивнул:

– Все кончено.

Я на секунду забыла о зубе и вцепилась Оле в руку:

– Оле, мне так жаль. Значит, у Миа с ее любовником все серьезно?

– Не знаю. Об этом типе мы с ней не говорили.

– Ты хочешь сказать, Миа не захотела о нем говорить?

– Я не захотел, – произнес Оле. – Я вообще не стал ее о нем спрашивать. Знаешь, мне до него нет никакого дела.

– Да ладно, брось, ведь это именно из-за него ваши отношения пошли наперекосяк.

– Нет. Нам вообще не надо было жениться, теперь мне это стало совершенно ясно.

– Оле, я... ты не делаешь слишком поспешные выводы? Меньше двух недель назад ты был счастлив в браке... Ой!

– В чем дело?

– Зуб болит, – призналась я. – Сильно.

– И как давно? – поинтересовался Оле.

– Пару дней. Но до этого боль всегда прекращалась сама собой.

Оле поднялся:

– Пошли! С этим мы сейчас разберемся. – Он махнул рукой официантке и заплатил за мой латте макиато, не обращая внимания на мои протесты. – С твоего последнего посещения прошло уже полгода.

– Может, само пройдет? – сказала я, но Оле уже ухватил меня за локоть и вытащил на улицу.

– Который зуб болит? – спросил он.

– Предпоследний внизу слева. По-моему. На самом деле у меня такое ощущение, как будто везде болит.

– Хм-хм, – недоверчиво протянул Оле. – Мы только в прошлом году запломбировали этот зуб.

– Точно! – закивала я. – Но, возвращаясь к Миа: она знает хотя бы, что ты был в гостинице не из-за меня, а из-за нее?

– Нет, – сказал Оле. – Я до этого не дошел. Как только в субботу вечером она села в машину, то сразу же заявила: я знаю, что у тебя роман с Герри, но я готова тебя простить. Давай начнем все с начала.

– Как раз в этот момент ты должен был сказать, что проблема не во мне, а в том старом козле, с которым Миа обменивалась французскими поцелуями.

– Я же говорил, что все не так просто! Потом Миа совсем с катушек слетела. Она обрушила мне на голову мощнейший поток оскорблений, в том числе – что я все время работаю, а ею вообще не интересуюсь, что мы слишком редко занимаемся сексом, а когда занимаемся, то это происходит до чертиков вяло, что в выходные и в свободное от работы время я все время говорю только о зубах и что при всем этом завести роман – это верх бесстыдства, особенно с кем-то вроде тебя, у которой задница никак не меньше, чем у цирковой лошади.

– Вот еще один удачный момент для того, чтобы сказать: «Эй, помолчи-ка минутку, лживое чудовище с костлявой задницей, кто из нас тайно встречается в гостиницах с женатыми мужчинами: ты или я? » – вставила я, все больше раздражаясь.

– Но я этого не сделал, – произнес Оле. – Я сказал, что попа у тебя просто высший класс и что стоит только мне о ней подумать, как у меня сразу встает.

– О!.. Это, конечно... Ты что, совсем с катушек слетел?

– Нет, но я еще недорассказал про Миа, – продолжал Оле. – Она только пробурчала: «Вот посмотришь, чем все это закончится», а дома она собрала чемодан, крикнув мне: «Даже не пытайся меня удерживать», хотя я этого делать вовсе не собирался. А потом села в свою машину, и след ее простыл.

– Поехала к своему любовнику! Отличная работа, Оле!

– К своим родителям, – поправил меня Оле. – Ее отец звонил мне вчера утром, чтобы воззвать к моей совести. Он сказал, что не очень красиво для походов налево выбирать женщин из круга своих друзей, и спросил, неужели я не мог думать головой, а не членом. И что я теперь знаю, где найти Миа, если опомнюсь.

– Ну что за семейка! – Я была откровенно шокирована. – Он что, прямо так и сказал: «членом»? Ну, как раз в этот момент уж точно и нужно было сказать: «Свекор, спроси-ка лучше свою дочь о том хрене, с которым она встречалась в пятницу в «Редженси Палас». Это же совершенно... о, кстати, как больно-то!

– Мы уже почти пришли, – сказал Оле, открывая дверь своего кабинета.

– Вы уже вернулись с обеденного перерыва, доктор? – спросила его ассистентка за стойкой в приемной.

– У фрау Талер острая боль. Посадите ее в первое кресло и пришлите мне Лену.

Оле подмигнул мне и исчез за дверью, а я стояла и смотрела на другую дверь, ведущую в кабинет.

– Дайте мне, пожалуйста, вашу карточку социального страхования, – попросила ассистентка. Я дала. – Вам повезло, – прощебетала она. – У господина доктора прием расписан до конца следующего месяца.

– Повезло? – Мое определение везения явно не совпадало с определением этой девушки. Я просто ненавидела подобные незапланированные мероприятия. К такому визиту я всегда готовилась пару дней, морально и физически.

Как только я села в кресло, боль туг же прекратилась.

– По-моему, прошло. – Я встала. – Пожалуй, пойду.

– Сидите. Так всегда бывает, – пояснила Лена, стройная блондинка-практикантка, и прикрыла мне шею салфеткой. – Это адреналин. Как только придете домой, снова начнет болеть.

– Сейчас посмотрим, – произнес Оле. В белом халате он был прямо-таки воплощением главврача Гозвина из моих книг. (Когда я его придумала, я еще не была знакома с Оле, но по непонятной мне причине он оказался очень на него похож.) Еще с секунду я любовалась тем, как белый цвет идеально подходит к его голубым глазам, загорелой коже и светлым волосам, а потом он опустил кресло и направил мне в лицо лампу.

Я автоматически открыла рот и закрыла глаза.

– Очень хорошо. – Оле постучал железякой по зубам. Болел не запломбированный зуб, который когда-то доставил мне кучу неприятных ощущений, а соседний, последний с левой стороны, на котором не было пломбы. Зубы у меня были ровные и белые, но не особенно хорошие. И это несмотря на то, что в детстве мне запрещали есть сладости. Спасибо, мама!

– А, ничего, это мелочь. – Оле засунул мне за щеку два ватных тампона. – Всего лишь маленькая дырочка. Для этого нам обезболивающее не нужно, правда?

– Хех! Хез хукола я хихего хелать хе хам! – закричала я с набитым ватой ртом.

– Ну вот, я знал, что ты храбрая девочка, – кивнул Оле и взялся за бормашину. – Так, на чем мы остановились?

– Хукол! Хукол! – Я размахивала в воздухе кулаками.

– А, ну да, – вспомнил Оле, а бор тем временем уже буравил мой больной зуб. О, как же я ненавижу этот звук. – Миа ушла, а ее отец думает, что я не могу держать свой член в узде.

Услышав эти слова Оле, медсестра ткнула слюноотсосом мне в горло. Очевидно, она еще не успела посплетничать о недавно произошедших в личной жизни шефа изменениях.

– Кх-кх-кх-кх! – напомнила я ей о своем существовании.

– Извините, – пробормотала Лена.

– Я собираюсь на днях пойти к адвокату, чтобы посчитать, что мне останется после развода, – сообщил Оле и стал сверлить прямо по больному месту.

– А! – воскликнула я. – Хукол! Хукол!

Но Оле только осторожно прижал меня к креслу и продолжил сверлить. Так он раз и навсегда излечил меня от фантазий, как мы с ним занимаемся страстным сексом в этом самом зубоврачебном кресле. Как я уже сказала – это было только в моих фантазиях. И ни бормашина, ни медсестра там уж точно не фигурировали.

– Вот и все, – бодро произнес Оле как раз в тот момент, когда я уже была готова потерять сознание. – Ты очень храбрая. Возможно, мне и не придется платить много. Кредит за мой кабинет большой, а детей у нас нет. Конечно, мне придется заплатить ей за квартиру, но это я как-нибудь переживу. Нет-нет, лежи, сейчас поставим пломбу. Еще немного, Лена, да, как раз. Ну, или она может получить квартиру, но тогда ей придется платить. Ха-ха, интересно только чем. Она же все, что зарабатывает, до последней копейки тратит на туфли.

Он подул мне на нерв чем-то холодным.

– Ай! – вяло отреагировала я.

Когда меня, наконец, вернули в сидячее положение и я ополоснула рот, то сказала:

– Мне было больно! Почему ты мне не сделал укол?

– Но ведь все отлично получилось, – произнес Оле. – Лена, можешь десять минут передохнуть.

– Скажи, а ты всегда так делаешь? – потребовала я ответа, когда дверь за Леной закрылась. – Ты ведь прекрасно слышал, что я кричала!

– Но ведь боль прошла. – Оле снял с моей шеи салфетку. – И никакого онемения, как от укола! – Он осторожно провел по моей нижней губе подушечкой большого пальца. – Если бы я тебя сейчас поцеловал, ты бы все почувствовала.

– Вот именно – если. После таких страданий меня совсем не тянет целоваться. Оле, по-моему, то, что ты позволил Миа думать, будто вы расстались из-за меня... это неправильно.

– Но причина действительно в тебе, – опровергнул мои доводы Оле.

Я ошарашенно на него уставилась:

– Конечно, нет!

– Именно так, – подтвердил Оле.

– Чепуха! Напряги память: Миа тебе изменила!

– Я люблю тебя, Герри, – сказал Оле.

Чарли держала у меня перед носом снимок УЗИ:

– Вот! Твой крестник! Ну, где-то тут, посередине.

– Мило, – рассеянно откликнулась я.

– Ни хрена не мило, – проворчала Чарли. – Там же ничего нельзя разглядеть! А я всегда думала, что при нынешнем уровне технологий можно точно увидеть, сосет он пальчик или нет. И я искренне разочарована. Я столько недель ждала этой фотографии, и что? Моя матка – как черная дыра в космосе. А какая дешевая бумага! Как чек в продуктовом магазине.

– Чарли, но у тебя же совсем маленький срок. У ребенка пока вообще нет пальцев.

– Все равно, – пробурчала Чарли и вытерла слезинку, скатившуюся из уголка глаза. А потом вдруг ни с того ни с сего прямо-таки просияла: – А теперь к хорошим новостям: тебе звонила тетка из издательства. Она приглашает тебя послезавтра в двенадцать на бизнес-ланч в «Бетховен». Я взяла на себя смелость сказать «да».

– О! И кто же она? – Я мгновенно включилась в происходящее.

– Ну, крутая фря из издательства, с которой ты теперь будешь делать большой бизнес, одним словом, бизнес-леди, – сообщила торжественно Чарли и еще больше просияла. – Я так тобой горжусь!

– Очень мило с твоей стороны. Но не стоит торопиться. Может быть, она хочет мне отказать.

– Чушь! – Чарли взяла меня за руки и покружилась. – Для этого она не стала бы приглашать тебя в «Бетховен».

Тут она была права.

– Ну же, не смотри так скептически, порадуйся! – попросила Чарли.

Ну, хорошо. Немножко порадоваться можно.

– Но мне нечего надеть! – воскликнула я ровно через две секунды.

– Я тебе дам что-нибудь свое, – пропела Чарли. – Посмотри, как прекрасна жизнь! Ради нее можно вынести что угодно! – Она взмахнула руками, уронив с комода пачку писем, которые рассыпались по паркету. – Ах да, еще тетя Эвелин принесла твою почту, и сестра твоя звонила.

– Какая? – Я быстро просмотрела письма, которые принесла тетя Эвелин. Черт! Уведомление об удержании средств с кредитной карты! И письмо от Дитмара Мергенхаймера, он же Макс, 29 лет, не курящий, любитель развлечений.

– Это была Лулу, – сказала Чарли. – Как всегда, задирала нос. Просила тебя перезвонить.

– Ха! Значит, она наконец-таки вывела Патрика на чистую воду.

Но все было не так.

– Мама сказала, ты не хочешь возвращаться в свою старую квартиру, это правда? – спросила Лулу.

– Э-э... да, – подтвердила я. – Поищу что-нибудь другое.

– Ну, то есть переехать ты можешь практически сразу, так?

– Да, – ответила я. – Не думаю, что тетя Эвелин станет чинить какие-то препятствия. А что?

– У меня есть для тебя квартира, – сообщила Лулу. – Если конкретно, квартира Патрика. Ну, конечно, если ты подпишешь договор и найдешь общий язык с домовладелицей.

– А куда переезжает Патрик? – спросила я, не понимая, к чему она клонит.

– Ко мне, – произнесла Лулу. – Моя квартира больше и ближе к школе и компании, в которой работает Патрик. Он и так почти все время проводит у меня, просто глупо платить за две квартиры. Деньгам мы сможем найти лучшее применение.

– Послушай, Лулу, я бы на твоем месте хорошенько подумала, прежде чем...

– Так нужна тебе эта квартира или нет? – резко оборвала меня Лулу. – Квартира очень симпатичная, не шикарная, конечно, но расположена в южной части города, двухкомнатная, есть кухня, прихожая, ванная, балкон; второй этаж. Внизу, прямо в этом же доме, сырная лавка. В соседней квартире наверху – домовладелица со своей подружкой, а на третьем этаже – пара студентов. Арендная плата небольшая, состояние отличное, во внутреннем дворе много зелени, и все жильцы могут им пользоваться.

– Звучит неплохо. Но...

– Патрик должен за три месяца предупреждать о расторжении договора, но, если домовладелица согласится, его договор можно будет аннулировать, и ты сможешь переехать уже первого июня.

– Ну... – протянула я. – А когда я могу посмотреть квартиру?

– Завтра после обеда, когда занятия в школе закончатся, – сказала Лулу. – Я заеду за тобой к трем. И еще, Герри, пожалуйста, веди себя с Патриком прилично!

– Лулу, ты заговорила прямо как мама.

– Я уже взрослая, – отрезала Лулу. – И ты тоже со временем сможешь вырасти.

– Надо же, прямо одно к одному, – проговорила я. Дела у меня шли очень неплохо. С работой все выглядело весьма многообещающе, зуб больше не болел, а если я теперь еще и переселюсь в новую квартиру, то пожаловаться мне совсем будет не на что. Ну, кто бы мог подумать?

– Квартира извращенца? Но ты, же не собираешься всерьез туда переезжать! – воскликнула Чарли, когда я ей обо всем рассказала.

Я пожала плечами:

– Если квартира ничего, а арендная плата приемлемая – я соглашусь. Можно привести туда эксперта по фэн-шуй, чтобы он изгнал из квартиры гадкую ауру Патрика или сделал еще что-нибудь в этом роде.

– Но тогда тебе придется благодарить этого интернет-маньяка! А главное – к чему такая спешка? У тебя лишь две с половиной недели, чтобы организовать переезд. Почему бы тебе просто еще немного не пожить у нас?

– Я живу здесь уже достаточно долго, Чарли, дорогая, – Воистину, Чарли – лучшая подруга, о которой можно только мечтать. – К тому же не я должна быть благодарна Патрику, а он мне, потому что иначе ему пришлось бы долго и нудно искать нового жильца, да еще и платить за три месяца.

– Но нам же, так весело вместе! А если ты снова будешь жить одна, тебе в голову опять могут полезть всякие дурацкие мысли. Здесь я могу за тобой присматривать... – У Чарли на глазах выступили слезы. В последнее время такое поведение стало для нее типичным: она то, танцевала и смеялась, то в следующую минуту горько рыдала. Но виной всему гормоны, которые за время беременности совсем взбесились, так что поводов для беспокойства не было. – От всей души надеюсь, что эта квартира окажется страшной дырой. Где жильцы беспрерывно слушают Ксавьера Найду, а их птичка имитирует звуки самолета, заходящего на посадку. В полную силу.

– Нет, наверняка нет! Чарли, по-моему, в моей жизни началась белая полоса, – улыбаясь, произнесла я. – Кстати, Оле сказал, что меня любит.

Чарли тут же переключилась:

– Ну, конечно. Мы все тебя любим. Ты нам нужна. Без тебя наша жизнь была бы печальной, унылой и пустой. Мы...

– Да нет же. Не такой любовью, что черт-тебя-подери-мы-тебя-любим-только-больше-не- пытайся-себя-убить. Он любит меня по-насто- ящему. В романтическом смысле этого слова. Миа ушла жить к родителям, и Оле не хочет, чтобы она возвращалась. По крайней мере, так он говорит.

– О, ну так это же чудесная новость! – воскликнула Чарли и опять просияла. – Поздравляю!

– Эй, але? – И что только со всеми творится? Они все как-то перепрыгнули целую главу, и только я – нет. Но это же плохо! Бедняга сам не понимает, что он говорит.

– Ну, Оле явно не из тех, кто легко и с готовностью говорит: «Я тебя люблю». – Чарли снова исполнила свой дикий танец, на этот раз без меня. – Наконец-то до него дошло, мы уже сколько лет ждем этого! Каро просто с ума сойдет от радости. И именно сейчас ты собираешься переезжать в другую квартиру? Да это же просто трата времени! Ну, подумай: ты только переехала, а тут тебе опять надо переезжать – к Оле. О, я от всей души надеюсь, что ему достанется эта потрясающая квартира! Чего только стоят эти высокие арочные окна.

– Ты что, совсем спятила, Чарли? Неужели ты и, правда, не понимаешь, какое это безумие! – Я покачала головой. – Оле окончательно слетел с катушек. Он совершенно не соображает, что чувствует. Всего пару недель назад он узнал, что жена ему изменяет. Ему нужен психотерапевт, чтобы справиться с шоковым состоянием.

– Иногда нам в жизни нужен легкий толчок, чтобы переосмыслить свои чувства и выбрать новое направление, которое давно уже нас поджидает, – принялась философствовать Чарли. – Для этого никакая терапия не нужна. Он ведь тебе тоже нравится, так?

– Конечно, он мне нравится. Даже очень.

– Ну вот, – улыбнулась подруга. – Тогда просто наслаждайся тем, что наконец-то получила его. О, а секс в зубоврачебном кресле! Ты обязательно должна будешь рассказать мне, каково это!

Я покраснела:

– Я, что, тебе когда-то?..

– Да, Герри, да! – Чарли засмеялась. – Правда, в тот вечер ты была пьяна. И я в ответ рассказала тебе очень неприятную историю о том, что случилось у меня с Лео Кернманном в туалете самолета.

– О, этого я тоже совсем не помню.

– На это я и надеялась. Есть вещи, которые лучше никому не рассказывать.

– Я сегодня лежала в зубоврачебном кресле Оле. И, можешь мне поверить, в тот момент я совершенно не думала о сексе. Я даже наклонила голову набок, когда Оле попытался меня поцеловать в придачу к своему признанию. «Извини, Оле, но все это как-то слишком быстро», – сказала я. Вид у Оле был слегка разочарованный.

– Я понимаю... слишком мало времени прошло с тех пор, как ты... – проговорил он. – Но ты ведь тоже это чувствуешь, правда? Между нами существует эта особая связь... и она является причиной цепочки событий, которые с виду кажутся случайными и которые привели нас в одно и то же время в отель. Волшебная ночь...

– Оле, я тебе это уже говорила несколько раз: в ту ночь между нами ничего не было! Я приняла снотворное, а ты был мертвецки пьян. Не было в этом ничего волшебного, кроме того, что ты сам себе напридумывал.

– Ну, может быть, в моей памяти и не сохранились все подробности, – признался Оле. – Но одно я знаю точно: мои чувства к тебе не выдумка.

Я долго и очень скептически на него посмотрела. Выглядел он просто потрясающе: эти серьезные голубые глаза, непослушные светлые волосы, которые постоянно падали ему на лоб, и дополняющий картину белый халат. Если бы я родилась под другой, более страстной звездой, я бы, наверное, отбросила все сомнения в сторону и уткнулась лицом в его широкую грудь. Но себя не переделаешь. Скептицизм у нас, у Дев, – качество врожденное.

– Ты что, ходишь в солярий? – наконец спросила я иронично.

Оле вздохнул:

– Я понимаю, тебе нужно время, Герри. Об отношениях с мужчинами у тебя остались не самые приятные впечатления.

Тут он по большому счету был прав. Среди прочих отношений общение с ним тоже принесло мне не самые приятные эмоции. Когда влюбляешься в кого-то, а потом вынуждена глядеть, как он женится на другой, рассчитывать на позитивные чувства не приходится.

– Ты... сначала должен прояснить ситуацию с Миа, – сказала я и пошла к двери. – Я отказываюсь быть причиной вашей ссоры. Это нечестно!

– Я могу подождать, – крикнул Оле мне вслед.

Фрау Герри Талер,

Дорнрошенвег, 12

Дорогая Герри!

Спасибо большое за письмо, я очень удивился, когда получил от тебя весточку, ведь прошло уже полтора года с того дня, как ты бросила меня одного в кафе. У меня тогда состоялся очень резкий разговор с официанткой и управляющим из-за того, что я отказался платить за твой лапе макиато. В конце концов, я все же отстоял свои права и не заплатил, после чего мне, правда, запретили впредь появляться в этом кафе. История вышла малоприятная, как ты, наверное, можешь себе представить. Но оставим это.

То, что ты написала в своем письме, заставило меня серьезно задуматься. На самом деле я встречался еще со многими женщинами, и некоторые из них были даже симпатичнее тебя. Но только одна из них захотела познакомиться со мной поближе. Джессика, 24, сексапильная, натуральная блондинка. Но эту Джессику в действительности зовут Хильдегарда, ей тридцать четыре года, она и, правда натуральная блондинка, но вдобавок ко всему еще и толстая. Ну, или как минимум пухленькая. Она очень милая, но свою будущую жену я представлял себе совсем по-другому.

Однако теперь, после прочтения «Летом, когда Лара нашла любовь», я, возможно, позвоню ей еще раз. Ведь эротичность на самом деле проявляется не в таких вещах, как внешность, возраст и имя. Мне было очень интересно читать о том, как Лара медленно, но верно влюблялась в Натана. Особенно мне понравилось, что Натан в конце двинул в челюсть этому высокомерному Торстену и тот отлетел на кофейный столик и снес с него весь мейсенский фарфор. Автор явно большой специалист в любовных делах.

А сейчас я закончу свое письмо и, может быть, позвоню Хильдегарде. Кстати, у нее красивая фамилия: Кац. Я мог бы называть ее «Котенок», что скажешь?

Засим прощаюсь желаю всего наилучшего, искренне твой, Диди Мергенхаймер.

Р.S. Если с Хильдегардой ничего не выйдет, как ты посмотришь на то, чтобы еще раз встретиться? И я тогда смогу вернуть тебе твои пять евро.

15

Квартира Патрика оказалась еще лучше, чем я ожидала. Особенно мне понравились практичные встроенные шкафы в прихожей и спальне.

– Я сам их выточил и покрыл лаком, – не без гордости сказал Патрик. Я вдруг заметила, что он избегает моего взгляда. Может быть, ему пришло в голову, что он еще должен мне деньги за капучино, а может быть, ему просто было стыдно за все сразу. Я изо всех сил постаралась не оставаться с ним в комнате наедине, потому что немного его побаивалась. На том месте руки, за которое он схватил меня в прошлый раз, появились сине- зеленые синяки.

Вся квартира была выдержана в черно-белых тонах. Кафель выложен в шахматном порядке, полы в белую полоску, белые стены, черная кухня со встроенной бытовой техникой и блестящими стальными панелями, черные кожаные диваны, белые книжные полки, на полу – плюшевый половичок с рисунком под зебру, на стенах – черно-белые фотографии в рамках.

– Извращенец, – пробормотала Чарли, которая настояла на том, чтобы поехать со мной.

Мне дизайн понравился. И балкон действительно оказался большой. Там вполне можно было разместить диванчик с креслами, и еще останется место для шезлонга. Или для гамака. И как я столько лет прожила без балкона?

Домовладелица оказалась милой дамой лет пятидесяти, а ее подруге, которая с ней жила, принадлежала сырная лавка, располагавшаяся на первом этаже. Когда мы шагали по подъезду, Чарли демонстративно задрала нос и шумно принюхалась, но мне запах сыра совершенно не мешал. Я люблю сыр! К тому же в квартире никакого запаха не чувствовалось. Самое главное, что домоправительница ничего не имела против расторжения договора: к первому июня я могла спокойно переехать. И справка о доходах ей была не нужна, она полагала, что, будучи человеком свободной профессии, я вообще не обязана ее иметь.

Единственной проблемой был залог за три месяца, с этим моя кредитка уже не в состоянии была справиться.

– Я одолжу тебе деньги, – предложила щедрая, как всегда, Чарли. Но у нее не было своих денег, а раз не было, значит, она говорит о деньгах Ульриха. А их взять я никак не могла.

– В этом нет необходимости, – вставила Лулу. – Папа заплатит залог.

– Хо-хо-хо! – обрадовалась Чарли.

Я чуть в обморок не упала. Со времен моего первого и последнего семестра в университете я не получала денег от родителей. Даже на Рождество или день рождения. Моя мама предпочитала на праздники дарить вещи, которые, по ее мнению, мне были совершенно необходимы, как то: зимнее пальто, костюмы-двойки из сероватой ангорки и соковыжималка «2020», которая в мгновение ока превращала нечищеные фрукты в сок.

– Ты можешь спокойно взять эти деньги, – сказала Лулу.

– Мне не нужны подачки, – ощетинилась я.

– Заткнись, – посоветовала Чарли.

– Тебе еще придется заплатить за кухню, – вставил Патрик. – Ты будешь должна мне за нее минимум три пятьсот.

– Патрик! – В тоне Лулу послышалось предостережение. – Герри – моя младшая сестра, и у нее нет денег.

– Но эта кухня стоила мне пять тысяч восемьсот, – произнес Патрик. – И то лишь потому, что я получил огромную скидку. Один только холодильник...

– Патрик! – возмутилась Лулу. – Мы теперь одна семья. А в семье никто никому ничего должен не бывает.

– Все равно кухня ужасная, – добавила Чарли. – Как у Франкенштейна. Стоит только прикоснуться к этой блестящей поверхности, тут же останется отпечаток. Я бы за нее ни цента не дала.

У меня никаких претензий к кухне не было. Честно говоря, я считала ее суперклассной. Эти плавно скользящие выдвижные ящики, как в аптеке, потрясающий американский холодильник, отпадная газовая плита... наконец-то мы сможем иногда проводить наши кулинарные вечера и на моей кухне. А Фло, Гереон и Северин смогут валяться на кровати совсем рядом, в моей спальне. Спальня была небольшой, но со встроенными шкафами, и все в ней было устроено очень удобно. А если понадобится, в гостиной можно будет еще поставить кровати для детей Марты и Мариуса.

– Полки мне тоже придется тебе продать, – продолжал Патрик. – Это дизайнерские вещи.

– О, они куплены на Ибэй? – спросила Чарли. – Ты же здорово разбираешься в Интернете, да? Прямо молоток!

Патрик бросил на Чарли уничтожающий взгляд:

– Да и потом, сборка и установка мебели стоят целое состояние.

– Из двух квартир не так-то просто сделать одну, – вздохнула Лулу. – Каждому приходится жертвовать какими-то вещами, но ничего не поделаешь. Мне, например, придется расстаться со своим любимым диваном. Кстати, а он тебе, случайно, не нужен, Герри?

– Ты мне его подаришь? – Диван стиля необарокко цвета баклажана был любимым предметом мебели Лулу. У него были позолоченные ножки в виде львиных лап, а обивку украшало шитье с золотыми коронами. Он стоял у выкрашенной в лавандовый цвет стены рядом с комодом из «Икеи», покрытым самодельными салфеточками. Кстати говоря, изготовление салфеток было одним из хобби Лулу. Черные кожаные диваны Патрика на их фоне будут смотреться странновато.

– Конечно, подарю, – сказала Лулу. – Он ведь мне больше не нужен.

Долго раздумывать мне не пришлось. Свой старый красный диван я с удовольствием кому-нибудь отдам. То же самое касается и старой кухни. Может быть, тетя Эвелин найдет в церкви кого-нибудь нуждающегося в них.

– Хорошо, – согласилась я.

Домовладелица принесла договоры, и мы все

уселись за блестящий обеденный стол Патрика, чтобы подписать бумаги. Причем Чарли настояла, чтобы Патрик в придачу ко всему написал мне дарственную на кухню.

– Чтобы у тебя не проснулось желание все-таки срубить с Герри деньги за нее, – пояснила она.

– Но мы, же теперь одна семья, – снова сказала Лулу. – По-моему, такой документ будет совершенно лишним.

– Доверяй, но проверяй, – произнесла Чарли. – В таких вещах я всегда тверд а, как молоток.

– Как хотите, – пожал плечами Патрик. Вид у него был скучающий.

На улице, у дверей дома, ему представилась еще одна возможность поговорить со мной наедине, пока Чарли и Лулу возле магазина выспрашивали у домовладелицы секрет бурного цветения ее герани.

– Я предупреждал тебя, шлюшка. Она верит мне больше, чем тебе.

– К сожалению, это правда, – согласилась я. – Кстати, грязный извращенец, у нас с тобой никогда ничего не было, так что не называй меня шлюшкой. Ты расстроился из-за того, что я не захотела щупать твой резиновый молоток, и заставил меня заплатить за твой капучино, после чего весьма неблагозвучно меня обругал.

– Я ведь тебе подарил уже за это свою кухню. Так что, полагаю, мы квиты, шлю... фригидная корова.

Да, правда, я заключила очень выгодную сделку. За эту кухню и отличную квартиру вполне можно было еще раз стерпеть такое обзывательство.

Я никогда еще не была на бизнес-ланче в ресторанах, подобных «Бетховену», но знала, что туда не стоит заявляться в футболке с надписью «Подольски, я хочу от тебя ребенка». Поэтому я взяла свою Master Card, проигнорировав тот факт, что баланс на моем счету и так был в минусе, и купила себе кое-что из одежды и нижнего белья. Когда я снова надела нечто непрозрачное, не рваное и без всяких неприличных надписей, на меня снизошло приятное ощущение новизны. Светло-серые легкие брюки и трикотажная кофта с коротким рукавом в тон не были особенно броскими, зато смотрелись элегантно, красиво облегали тело, выгодно подчеркивая достоинства фигуры, и почти не мялись. Перед тем как выйти из машины, я еще раз окинула взглядом свое отражение в зеркале, чтобы убедиться, что на зубах нет следов помады, а в волосах не осталось бигуди (с Чарли такое случалось постоянно: до самой середины свадебной церемонии Каролины и Берта она умудрилась просидеть с парой бигуди на затылке. Я заметила их, только когда мне стало любопытно, чего все так хихикают). Еще я вынула изо рта жвачку – иногда в ресторанах сложно от нее избавиться, оставалось только ее проглотить, а делать этого мне не хотелось.

По радио пообещали грозу, которая прогонит теплую весеннюю погоду, но пока на улице было сухо, что позволило мне надеть новые умопомрачительные туфли, которые я купила, – лодочки с узким носом, поразительно удобные, несмотря на высокий каблук.

«Бетховен» оказался приятным рестораном, по крайней мере, снаружи он смотрелся хорошо. Заглянув в окно, я удивилась тому, сколько людей обедает здесь среди недели.

Я, как всегда, была пунктуальна и пришла минута в минуту, но подумывала о том, чтобы немного прогуляться, потому, что не хотела первой садиться за стол. Этим я продемонстрировала бы излишнее рвение, а мне хотелось произвести впечатление человека спокойного и с достоинством. К тому же я не знала, заказала Лакрица столик или нет.

– А, вот вы где, – раздался прямо у меня над ухом мягкий баритон.

Это Адриан. На нем были джинсы и зеленая рубашка поло, идеально гармонирующая с цветом его глаз. Я не сомневалась, что эту рубашку ему купила женщина, которая заглядывала в самую глубину этих бездонных озер. Может быть, даже его мама.

– Хорошо, что вы пунктуальны.

– Я всегда прихожу вовремя. Это все мой знак зодиака.

– Дева, – сказал Адриан.

Я удивленно кивнула:

– Откуда вы знаете? Вы что, тоже Дева?

– Нет, – ответил Адриан. – Я Стрелец.

– А это хорошо или плохо? – спросила я.

– Мне совершенно все равно. – Адриан открыл дверь в ресторан и пропустил меня вперед. – Я не верю в гороскопы.

– По правде говоря, я тоже, – соврала я, отчаянно пытаясь вспомнить, подходят друг другу Девы и Стрельцы или нет. Дома надо будет сразу посмотреть в Интернете. Официант подвел нас к столику в углу, накрытому на двоих.

– А мы что, будем обедать вдвоем? – вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

– Фрау Крице просила ее извинить. Она не сможет прийти по семейным обстоятельствам.

– О, – проговорила я, – надеюсь, ничего плохого у нее не случилось.

Адриан неопределенно покачал головой.

– Что вы будете? – спросил он. – Еда здесь всегда вкусная, блюда из разных стран, вот только порции маловаты.

Я заглянула в меню. Интернациональная кухня всегда предполагает, что в меню можно встретить названия на самых разных языках. Увидев незнакомое слово, я тут же поинтересовалась:

– А что такое абалонэ?

– Улитки, насколько мне известно, – ответил Адриан.

– А эминсэ?

– Мясо, нарезанное тонкими полосками, – пояснил Адриан.

Я взглянула на него – вот это да! Впечатляет! Очень даже неплохо. Посмотрим, что он еще знает...

– Скопароло?

– Сыр. Овечий.

Адриан, приподняв брови, стал рассматривать меня поверх своего меню:

– Вы действительно хотите все это знать или проверяете меня?

– Шиффонадэ?[24]

– Это... э-э... я не знаю. – Адриан наморщил лоб.

– Все равно очень хорошо, – заключила я. – Вы часто ходите в дорогие рестораны?

– Да, – ответил Адриан, – но с еще большим удовольствием я смотрю кулинарные передачи по телевизору.

– Я тоже их люблю, – воскликнула я и, не успев призвать себя к порядку, просияла. – Готовить очень интересно. Мы с друзьями каждую субботу устраиваем кулинарные вечера.

– О, как замечательно! Мы тоже раньше так делали. Готовили или просто весело проводили время... Но сейчас почти у всех друзей дети... – Он замолчал.

– Да, когда у них появляются дети, они начинают вести себя довольно странно, – понимающе откликнулась я. – Но что делать? Не будешь же искать новых друзей только из-за того, что старые обзавелись детьми?

– Но и проводить время с этими счастливыми семействами тоже стало совершенно невозможно. Этого ни один нормальный человек не выдержит.

– Иногда возникает такое ощущение, словно ты с другой планеты, – кивнула я. – Или еще хуже: как будто весь мир двинулся вперед, и только ты один остался стоять, разинув рот.

– Точно, – согласился Адриан. – Все только твердят, что завидуют одиноким, на самом деле они сочувствуют таким, как мы.

– Да, и все время приглашают стать крестной матерью, как бы на замену... Но вы, же не одиноки! – вырвалось у меня, и я тут же, залилась краской. – Я хотела сказать... э-э... извините...

– Вы про историю с Марианной? Я и не догадывался, что об этом всем известно, пока не получил ваше письмо.

Адриан смущенно потер нос! Я тут же забыла о собственном конфузе.

– Ну, такой служебный роман удержать в секрете просто нереально, – произнесла я, причем в моем голосе послышались материнские нотки.

– Да, наверное, вы правы. Ну, как бы там ни было, я с этим покончил.

– Что? Из-за меня? – воскликнула я и покраснела еще больше, если только это было возможно. – То есть, я хочу сказать, из-за моего письма? Из-за того, что я написала... о... э-э?..

– Да, – проговорил Адриан. – Из-за того, что вы написали. И еще потому, что роман все равно был несерьезный и мимолетный. А вы что, вспомнили содержание своего письма?

Я покачала головой – мое лицо упорно сохраняло пунцовый оттенок.

– Только в самых общих чертах. – Мне не терпелось спросить его, что именно в этом романе было несерьезно и мимолетно, но я не решалась. Наверное, эта Марианна Шнайдер занималась сексом, не снимая своих высоких сапог, что было несерьезно и мимолетно.

К нашему столику подошел официант, чтобы принять заказ, и во время этой короткой передышки мое лицо из свекольного успело приобрести свой естественный оттенок. Когда мы опять остались одни, Адриан достал из портфеля конверт и протянул его мне:

– Я принес договор, по которому вам причитается пять процентов с продаж книг серии «Ронина». Отчисления будут производиться раз в год. Поэтому я включил сюда пункт о гарантированном гонораре, чтобы вам не пришлось ждать своих денег до февраля. В случае подписания договора вы получите пятьдесят процентов гонорара.

– Ну, тогда мне стоит побыстрее подписать, – пытаясь не выдать обуревавших меня чувств, произнесла я. О боже! Договор! Гарантированный гонорар! Деньги!!! Теперь я смогу заплатить залог за квартиру, и мне даже не придется грабить банк или принимать предложение отца, чтобы это сделать. – К сожалению, мой баланс сейчас в минусе из-за непредвиденных расходов. А какая там сумма? – Я открыла конверт из плотной бумаги и вынула оттуда стопку отпечатанных листов формата А4. Мои руки так и порывались задрожать, но я им этого не позволила. Я ведь профессионал! Ну, или как минимум на пути к тому, чтобы им стать.

– Прочитайте все спокойно и внимательно. Подписав этот договор, вы не только получите определенные права, но еще и возьмете на себя ряд обязанностей. Вы уверены, что справитесь с такой нагрузкой?

– Конечно. – Я не понимала почти ничего из того, что читала, нетерпеливо пробегая глазам страницы в поисках цифры, которая снова выведет мой баланс в плюс. И, когда я, наконец, обнаружила ее на третьей странице, я чуть в голос не взвизгнула от радости. – Двадцать четыре тысячи евро!

– Половина этой суммы сразу, – сообщил Адриан. – Это только гарантированная сумма. Конечно, мы все будем надеяться, что «Ронина» принесет больше денег. Намного больше.

А вот теперь руки у меня задрожали, несмотря на все мои усилия себя в них держать:

– Двадцать четыре тысячи в год! Столько я никогда еще не получала.

Брови Адриана взметнулись вверх.

– Ну, это все относительно. Во-первых, вам предстоит еще уплатить с них налог. Во-вторых, вы должны будете предоставлять по два романа в месяц, а в-третьих – вы когда-нибудь пробовали подсчитать, сколько стоит час вашего труда? Меньше зарабатывают, наверное, только поляки, которые выращивают в теплице спаржу.

– И все же это явное улучшение по сравнению с тем, что было раньше, – заметила я. – К тому же моя работа доставляет мне удовольствие.

– И все-таки я хочу быть уверен, что вы справитесь с такой нагрузкой.

– Послушайте! Я десять лет писала для «Авроры» по два романа в месяц, все до единого я сдала вовремя. Без ошибок и готовые к печати.

– Да, конечно, – согласился Адриан. – Но... э-э... в интересах издательства я должен убедиться, что вы не попытаетесь еще раз себя убить. Вот тогда у нас возникнет настоящая проблема.

– Ну, – заметила я, – в этом никогда нельзя быть уверенным. Я хочу сказать, ведь никто не застрахован от болезни, или со мной может произойти несчастный случай. И с вами тоже. С каждым может что-нибудь случиться.

– Значит, вы не намерены совершить еще одну попытку?

– Э-э... пока точно нет, – ответила я.

Я ждала, что Адриан спросит, почему я хотела это сделать, но он сдержался.

– У меня не было никакой депрессии с невротическим компонентом, – все же решила объяснить я. – Просто затянулся неудачный период в жизни. В личной жизни, работе и других сферах – нигде никаких перспектив. Но теперь все изменилось.

– Очень рад за вас, – сказал Адриан.

– Не то чтобы сейчас все великолепно, – добавила я. – Просто стало лучше.

– Во всех областях?

– Что, простите?

– Личной жизни, работе и других областях? – перечислил Адриан.

Я немного подумала, прежде чем ответить:

– Да. Можно и так сказать.

Принесли еду, которая оказалась очень вкусной. Под шиффонадэ, очевидно, подразумевалась зелень для супа – нарезанный полосками зеленый салат. Адриан заказал себе суп-пюре со спаржей и чесночным песто[25] на первое и палтуса на второе. Я бы с удовольствием попробовала его блюда, но, конечно же, не осмелилась попросить. Моя цесарка была весьма недурна. Во время еды мы почти не разговаривали, но это молчание было приятным.

– А откуда вы знаете, что Девы отличаются пунктуальностью? – спросила я, когда мы перешли к десерту.

– Да я этого совсем не знал, – ответил Адриан.

– Но вы угадали мой знак зодиака! Там, в дверях, вы что, не помните? Вы сказали что-то

про мою пунктуальность, а я ответила, что это черта, присущая моему знаку, и тогда вы сказали...

– Я помню, что я говорил. Я просто запомнил, что вы родились четырнадцатого сентября, вот и все.

– Ах, вот как. – Я доела последнюю ложку своего малинового мороженого. Неужели?

Адриан откинулся на спинку стула:

– Эспрессо?

– А откуда вы знаете, когда у меня день рождения? – спросила я.

– Понятия не имею. Наверное, из старых договоров, которые я просматривал. А может быть, он был отмечен в календаре фрау Крице. Я всегда запоминаю то, что прочитываю. Эспрессо?

– Да, с удовольствием.

Странно. Могу поклясться, что Лакрица не знает, когда у меня день рождения, и ни в одном договоре дата указана не была. Иначе Лакрица не удивилась бы так, узнав мой возраст.

Я посмотрела Адриану прямо в глаза. Он отвел взгляд.

– Ну, хорошо, хорошо, я выудил информацию о вас из Сети, – сдался он.

– Но где это в Интернете можно узнать дату моего рождения?

Мне это даже польстило. Как мило! Он искал информацию обо мне в Интернете. Хотел выяснить про меня как можно больше. Я не додумалась сделать то же самое в его отношении. Хм, нужно будет непременно исправить это упущение, когда вернусь домой.

– На домашней странице вашей школы. – Адриан раскрыл карты. – А еще там есть оценки из вашего аттестата и отмечены продвинутые курсы, которые вы прошли.

– Но это, же наверняка подпадает под статью о защите личных данных!

– Да уж, это точно, – согласился Адриан. – Я бы подал жалобу на свою школу, если бы они обнародовали мои выпускные оценки. Но в вашем случае – средний балл одна целая семь десятых[26] – это очень даже ничего.

– Было бы еще лучше, если бы этот лысый неофашист Роте не испортил мне все оценки перед экзаменами. А так – это самый плохой аттестат, который когда-либо приносили домой члены нашей семьи. Ну конечно, не считая моей мамы, у нее вообще нет аттестата. И, тем не менее, она была сильно разочарована, узнав, что я не вошла в тройку лучших выпускников, как Тина, Рика и Лулу. Это мои сестры. Они ну просто во всем лучше меня. Они блондинки, умные и уже замужем. Или, по крайней мере, помолвлены. – Я замолчала, надеясь, что в моих словах не прозвучало горечи и зависти.

– А у меня два брата, – вдруг поделился Адриан.

Я улыбнулась его тону:

– Неужели все так же плохо?

– У одного докторская степень по ядерной физике. Да к тому же он участвовал в Олимпиаде в Сеуле[27] в составе команды по гребле. А все его дети играют на скрипке и на пианино. Второй мой брат продолжил дело отца, взял на себя управление семейным бизнесом и женился на фотомодели. Мои родители очень гордятся моими братьями.

– А вами нет? Но вы же...

– Я сижу в «Авроре» в какой-то кладовке, – перебил меня Адриан. – О чем, конечно же, никто из знакомых не должен узнать. Обычно обо мне рассказывают так: наш Грегор занимает руководящую должность в издательстве. Название «Авроры» под строжайшим запретом. Это настоящее табу.

– С ума сойти, – сказала я. – А сколько вам лет?

– Тридцать четыре, – вздохнул Адриан. – И я до сих пор должен каждое воскресенье являться к родителям на обед.

Я подалась вперед:

– Я тоже! И все это только ради того, чтобы дать им возможность меня растоптать. А вы никогда не думали уехать в другой город?

– О да, – отозвался Адриан. – Я два года учился в Англии.

– Ну вот, видите! Этим же ваши родители должны...

– А мой брат был приглашенным доцентом в Оксфорде, – снова перебил меня Адриан.

– Хм, да, я вижу, ваши братья – крепкие орешки, – улыбнулась я. – Но они не могут быть такими же красивыми, как вы! – Последнюю фразу я произнесла тоном, пронизанным уверенностью в том, что одержала победу в споре.

– Альбан во время учебы в университете работал моделью. А Николауса всего четыре недели назад в Интернете назвали самым привлекательным ученым в Европе.

– К тому же их зовут Николаус и Альбан, – произнесла я, потому как ничего умнее мне в голову не пришло. И глупее тоже. – Просто поверить не могу, что они могут быть красивее вас. Почему вы не работали моделью во время учебы? Что под силу Альбану, то вам совсем уж точно раз плюнуть.

– Я слишком маленького роста. Всего метр восемьдесят один. В то время как мои братья...

– Знаете что? – перебила я его. – Я не хочу больше ни слова слышать о ваших братьях! Если я говорю, что вы самый красивый мужчина, который мне встречался за несколько лет... самый красивый мужчина, который мне вообще когда-либо встречался, вы должны мне просто поверить. А я знаю немало симпатичных мужчин.

– Но вы ведь никогда не видели моих братьев, – поникшим тоном произнес Адриан. – До сих пор они уводили у меня всех подружек. По крайней мере, тех, которых я приводил с собой на воскресные семейные обеды.

– И Марианну Шнайдер тоже?

– Марианну я не знакомил со своей семьей, – испуганно ответил Адриан. – Да она никогда и не стремилась к этому. Я ведь уже сказал, что роман, который был между нами, мало что для меня значил.

– Вы сказали, он был несерьезный и мимолетный, – поправила я его.

Подошел официант и принял у нас заказ на эспрессо.

– А почему все ваши сестры блондинки, а вы нет? – спросил Адриан, когда официант снова ушел.

– Моя тетя Эвелин уверена, что моим отцом был почтальон, – ответила я. – Но на самом деле я единственная пошла в отца. Каштановые волосы, карие глаза...

– Но ваши глаза совсем не карие, – сказал Адриан и подался вперед, чтобы получше рассмотреть. – Они как карамельный сироп, пронизанный лучами солнца.

Хм, какое милое сравнение, лучше, чем сравнение с янтарем, которое мне иногда доводилось слышать.

– У моей сестры Тины глаза такого же цвета, но со светлыми волосами они смотрятся лучше, – проговорила я, чтобы скрыть свое смущение.

– Знаете что? – произнес Адриан и улыбнулся. – Я не хочу больше ни слова слышать о ваших сестрах.

Я готова была поспорить на свой новый договор, что у его братьев не такая очаровательная улыбка, как у него. Улыбка настолько манящая, что хотелось улыбнуться в ответ.

Принесли эспрессо, а потом медленно, но верно подошел к концу и наш бизнес-ланч, о чем я сильно сожалела. Но Адриану нужно было возвращаться в свою кладовку, а мне – ехать к Чарли, которая припасла бутылку шампанского, чтобы отпраздновать мой новый контракт. А перед этим я собиралась нанести визит отцу.

– Я очень приятно провел время, – сказал Адриан, выйдя из ресторана, и странно вытянул руку, так что я не знала, пожать ли ее. И ничего не стала делать.

– Я тоже. – Я вдруг немного смутилась. – Спасибо за приглашение. До свидания.

– До скорого, – произнес Адриан. Не успела я сделать и пары шагов, как он меня

окликнул:

– Подождите!

Я обернулась и выжидательно на него посмотрела.

– Мне кажется... э-э... я подумал, что теперь, когда мы, так сказать, стали партнерами, мы можем называть друг друга по имени, вы не против? – спросил он.

– Хорошо. Хотя Адриан мне нравится больше, чем Грегор... Тем более что я этого вампира назвала Грегором, – немного подумав, добавила я.

– В общем, речь тут больше о том, чтобы перейти на «ты», – проговорил Адриан. – А уж как ты потом будешь меня называть, значения не имеет.

Как только папа меня увидел, на лице его появилось уже знакомое мне каменное выражение.

– Герри, какой сюрприз! Сегодня ведь даже не воскресенье! Проходи, твоя мама ушла играть в бридж. Чай будешь?

– Лулу сказала, что ты хочешь заплатить залог, папа. И я пришла сказать тебе, что не могу принять эти деньги. Хотя очень любезно с твоей стороны было их предложить.

– Это не имеет никакого отношения к любезности. Я уже перечислил деньги.

– Правда, папа. Я сама разберусь. Я всегда справлялась сама.

– Доченька, две недели назад ты пыталась покончить жизнь самоубийством, – заметил

папа. – Я бы не сказал, что ты хорошо справилась.

Я покраснела:

– Да, но не считая этого... Сейчас у меня дела идут очень хорошо. Как раз сегодня я подписала новый договор с «Авророй». Договор, по которому я получаю процент с продаж. Одного только гарантированного гонорара я буду получать двадцать четыре тысячи евро в год.

– То есть, получается по две тысячи в месяц. Это нельзя назвать роскошью. Особенно учитывая, как мало денег ты отчисляешь в пенсионный фонд. По стечению обстоятельств я перечислил на твой счет тоже ровно двадцать четыре тысячи евро.

– Что? Но ведь залог всего-то...

Мой отец поднял руку:

– Ровно такая сумма тебе причитается, – проговорил он. – Надо было давно отдать тебе эти деньги.

– Но я совершенно не пони...

Он снова не дал мне договорить:

– Двадцать четыре тысячи евро я заплатил за учебу каждой из твоих сестер. А ты бросила институт в первый же семестр и с тех пор сама себя обеспечиваешь. И будет справедливо, если

ты сейчас получишь эти деньги.

Просто ужасно, но в это мгновение я заплакала:

– Хоть ты и сердишься на меня... Мне так жаль, папа, прости меня. Я не написала тебе прощальное письмо.

Папа сделал такое движение, будто собирался меня обнять, но ограничился лишь тем, что взял меня за руку:

– За эти недели я много передумал о нас и о тебе. И я винил только себя в том, что произошло.

Помнишь свои слова в саду, в чем ты меня обвинила... Это правда: мы никогда тебе не показывали, как сильно тобой гордимся. И я злился, когда ты бросила учебу, потому что ты не менее умная и одаренная, чем твои сестры. Все эти годы я думал, что ты попусту растрачиваешь свою жизнь...

– Но не всем, же быть учительницами и дипломированными переводчицами, – возразила я.

– Это правда, – согласился папа. – И потом, эти твои романы совсем не так уж плохи. Серьезно. Когда я на минуту забыл, что все это навыдумывала моя собственная дочь, я даже увлекся. Ты можешь попытаться написать настоящую книгу.

– Папа...

– Да-да, прости, я не хотел тебя критиковать. Может, тебе написать книгу о молодой женщине, которая решает покончить жизнь самоубийством и пишет всем предсмертные письма?

– Сначала я должна написать тридцать два романа о вампирах. Вампиры сейчас на пике моды.

– Это порадует твою тетю Алексу, – философски заметил папа. – Она ведь тоже одна из них.

В дом скорбящих Талеров,

Хазенакер, 26

Уважаемая госпожа Талер, уважаемый господин Талер!

Позвольте выразить вам свои искренние соболезнования в связи с кончиной вашей дочери Герды. Мы с Герри с пятого класса учились вместе в школе и были очень близки. К сожалению, в последние годы мы потеряли друг друга из виду (я изучала социальную педагогику в Мюнхене, после выпускных экзаменов работала с отстающими в развитии детьми, а потом вышла замуж, переехала жить в большую усадьбу и родила двух детей – Луизу, 4 года, и Фридриха, 1 год), и поэтому я ничего не знала о проблемах Герри.

Ах, если бы только она обратилась ко мне! Я еще в школьные годы столько раз помогала ей справиться с неприятностями. А теперь, к сожалению, слишком поздно, и нам, оставшимся на этом свете, остаются в утешение лишь слова поэта: «Терять человека тяжело, но большим утешением всегда служит тот факт, что его многие любили».

В этот трудный момент я разделяю точку зрения, высказанную Отто фон Лейкснером: «Утешение – это настоящее искусство, и состоит оно зачастую в том, чтобы помолчать, будучи преисполненным любви, и молча посочувствовать»[28], и мысленно я сейчас с вами.

Искренне ваша. Бритта фрайфрау фон Фалькенхайн, урожденная Эмке.

16

– Тебе все еще нехорошо, Чарли, бедняжка, я кое-что для тебя приготовила, мне всегда помогало, и никаких побочных эффектов, Ульрих, ну когда же ты, наконец побреешься, ты колючий, как ерш, Герри, ты потрясающе выглядишь, у меня есть ягнятина, а вот баклажанов нигде не было таких, которые точно без всяких там генетических изменений, Северин, прекрати, ты же не собака, проходите, Марта и Мариус уже здесь, только, пожалуйста, никаких глупых шуточек по поводу ее отекших лодыжек, а то она начинает плакать, и ее уже ничем не остановишь, и когда уже родится этот ее слоненок, Оле тоже пришел, без Миа, они расстались, но вы наверняка уже знаете, и я не могу сказать, что это меня сильно расстраивает... – Каролина закончила свой привычный субботний монолог, и мы начали прокладывать себе дорогу между игрушками и горами одежды.

Фло и Гереон уже лежали в постели, Фло была очень сонной, но все же, взяла мой подарок – заколку с розовой блестящей стрекозой, и пробормотала «ты самая лучшая на свете» перед тем, как заснуть.

– Мы ездили в горы, – объяснила этот феномен со спящими детьми Каролина. – Четырнадцать километров вокруг одной единственной горы. Мы все ужасно вымотались, кроме Северина – он все это время в полном комфорте восседал у меня за спиной в специальной штуке, в которой носят маленьких детей.

– Ну, значит, Берт сегодня заснет уже в половине девятого, – прошептал мне в ухо Оле.

– Привет, – смущенно пробормотала я.

Я не разговаривала с ним с тех пор, как в понедельник мне довелось пережить острые ощущения от лечения зубов у него в кабинете и при его активном содействии.

Оле улыбнулся своей очаровательной улыбкой абсолютно в духе заведующего отделением Гозвина.

– Приветик. – Прозвучало это очень нежно. Слишком нежно, на мой взгляд.

– Миа все еще живет у родителей? – поинтересовалась я, чтобы немного отрезвить и его, и себя.

– Да. Она приезжала забрать кое-какие вещи, ну и, естественно, не упустила случая еще полить меня грязью. Ну, я имею в виду, словесно.

– И тогда, надеюсь, ты спросил, наконец, что она нашла в этом старикане из отеля?

Оле покачал головой:

– Мне это совсем не нужно. Так она еще подумает, будто мы с ней расстались, потому что у нее роман.

– Но так оно и есть, Оле.

– Нет, не так, – упрямо возразил Оле. – И надеюсь, ты тоже когда-нибудь это поймешь.

– Нарежьте мелко овощи, – скомандовала Каролина и бросила Оле два цукини, которые тот ловко поймал. Каролина мне подмигнула и многозначительно улыбнулась.

– Классные туфли, – сказала мне Марта.

– Спасибо. Они новые.

– Здорово смотрятся, – заметила Марта и вдруг заплакала. – Только представь себе мои

толстые ноги, переплетенные этими ремешочками! Чего бы я не отдала, чтобы у меня опять были такие стройные лодыжки! Или такие прелестные маленькие грудки. Понять не могу, как такая девушка, как ты, могла...

– Марта! – прошипела Каролина.

Марта засопела.

– Ах, Марта, но это, же временно, – стала утешать ее я. – Скоро твои ноги опять придут в нормальное состояние. – Хотя, откровенно говоря, глядя на ноги Марты в старых стоптанных башмаках Мариуса, поверить в это было крайне сложно.

– Да-да, – всхлипнула Марта. – Но только ноги. А все остальное?.. Когда кормишь ребенка, грудь становится только больше.

– Зато у тебя на руках будет прелестный малыш.

– Правильно, – сказала Каролина.– А теперь прекрати реветь и порежь мелко вот этот лук.

– Но как, же я тогда перестану реветь? – всхлипнула Марта, и мы все рассмеялись.

Берт поставил старую запись «Джипси Кинге»[29]громче, чем обычно, надеясь на то, что дети после утомившей их прогулки в Зибенгебирге крепко спят. Ритм был очень заразительный, и мы кромсали овощи, повиливая задами, покачивались в такт и щелкали пальцами. Северин радостно гукал на руках у Берта. Даже Марта расслабилась и отважилась немного покружиться.

– Моя милая слониха, – довольно произнес Мариус и решил обойти ее, пританцовывая, что

длилось довольно долго из-за габаритов Марты. Та засмеялась.

Кто-то постучал в окно кухни. Очевидно, звонка в дверь мы не услышали.

– Кто бы это мог быть? – встревожилась Каролина.

Берт, не прекращая танцевать самбу, прошелся до входной двери и вернулся вместе с Миа.

– Привет всем, – как ни в чем не бывало, поздоровалась Миа.

Она выглядела эффектно, как всегда. Может, даже чуточку лучше, чем обычно, в голубом летнем платье, которое выгодно подчеркивало ее глаза и стройность фигуры. Я могла поклясться, что оно было совершенно новым, так же, как и босоножки к нему в тон.

Понятно, что танцевать мы перестали, хотя музыка продолжала играть.

– Что ты здесь делаешь? – холодно спросил Оле.

– Я думала, сегодня у нас, как всегда, вечер готовки, – ответила Миа. – А я не отказывалась приходить, правда, Каролина?

– Да, – кивнула Каролина.

– Тогда почему же вы так удивляетесь, что я здесь? На прошлой неделе я ведь была с вами.

– Перестань. – В голосе Оле звучала досада.

– Что перестать? – с вызовом ответила Миа, откидывая свои огненно-рыжие волосы назад.

– Выпьешь чего-нибудь, Миа? – предложил Берт.

– Да, спасибо. Правда, я уже достаточно выпила дома, но трезветь не хочу, ни в коем случае. Так что налей мне чего-нибудь покрепче.

– Надеюсь, ты не за рулем, – сказал Оле.

– О-о-о, ты что, за меня беспокоишься? Боишься, что я могу съехать с моста? Ты ведь западаешь на самоубийц, да? Тебя это заводит?

– Миа, – одернула ее Каролина. – По-моему, тебе лучше...

– Что? – накинулась на нее Миа. – Исчезнуть, чтобы вы тут могли спокойно дальше без меня веселиться? А как бы тебе понравилось, если бы не Оле, а Берт переспал с Герри?

– Придержи язык, Миа, – оборвал ее Оле. – Я тебе вызову такси.

– Здорово ты все провернула, Герри! – Миа словно с цепи сорвалась. – Интересно, а вот как себя чувствуешь, когда у тебя на совести развалившийся брак?

– Оставь Герри в покое, – вступилась за подругу Каролина. – Она никакого отношения не имеет к тому, что вы с Оле разъехались.

– Разъехались, ха-ха-ха! Я вижу, вы не в курсе новостей, да? Вы не знаете, что у Герри с Оле интрижка?

– Это полнейшая чушь, – сказала Чарли.

– Слушайте, свои с Оле отношения вы вполне можете выяснить где-нибудь в другом месте... – миролюбиво заметил Мариус, но Миа грубо его оборвала:

– А ты не вмешивайся, идиот! Или мне рассказать Марте, как часто ты якобы случайно клал руку на мою попу и как ты все время пялишься мне в вырез платья? – Она взглянула на Марту и презрительно скривила губы. – Все вы лицемеры!

– Если тут кто-то и лицемер, так это ты! – заявил Ульрих.

– О, интересно, почему же? Потому что все эти годы я делала вид, что субботние вечера не наводят на меня смертельную скуку, как это было на самом деле? Я вам сейчас скажу то, чего вы не знаете: в ту пятницу, когда Герри якобы собиралась покончить жизнь самоубийством, она на самом деле провела горячую ночь с моим мужем в «Редженси Палас». Их видела моя подруга. Они сидели в обнимку за завтраком.

– Ну а ты в это время была на курсах повышения квалификации в Мюнхене и ни о чем не подозревала, да? – ухмыльнулась Чарли.

– В Штутгарте, – поправила ее Миа. – Да, именно так. И, между прочим, мои дорогие друзья, Оле не стал этого отрицать. Он признался, что влюблен в Герри.

– Это так, – кивнул Оле. – Я из этого не делаю тайны.

Каролина прикрыла рот рукой.

– О! – Воскликнула она.

– Да, о, – передразнила ее Миа. – И поэтому я ушла из дому. Но тебя-то это совсем не должно расстраивать, Каролина. Ведь ты всегда пыталась свести Оле с Герри и не простила мне до сих пор, что я увела его. Но теперь она мне отплатила тем же. Заманила Оле в отель своими россказнями о самоубийстве, ваша милая, беззащитная Герри... А вы еще ей сочувствовали и старались обращаться с ней как можно бережнее и деликатнее. Не важно, что она разрушила мою жизнь, главное, чтобы у бедной, обделенной любовью Герри все было хорошо.

– Заткнись, Миа! – грубо оборвала ее Чарли. – Мы знаем, что Оле и Герри вместе видела не твоя подруга, а ты сама!

– Но, она же была в Мюнхене, – удивился Мариус.

– В Штутгарте, – поправила Миа.

– Нет, не была, – продолжал Ульрих. – Она сняла номер в отеле «Редженси Палас» со своим любовником.

– О! – на этот раз хором воскликнули Каролина, Марта и Мариус. Вид у Миа стал каким-то сконфуженным.

– И это был далеко не первый раз, – добавила Чарли. – Она говорила Оле, что едет на курсы повышения квалификации, а на самом деле каждый раз встречалась со своим любовником.

– Со старым сморщенным стручком, – произнес Оле.

– Он вовсе не старый! – завопила Миа, которая быстро справилась с конфузом. – И он в постели в десять раз лучше тебя! Ты вообще ни хрена не умеешь! Ни хрена!

– Ну, так и отправляйся к нему! – отрезал Оле. – Чего же ты ждешь? Мне ты больше не нужна.

– Конечно, нет. У тебя ведь теперь есть Мисс Толстая Задница. Если бы я знала, что это тебя заводит, просто набрала бы пару килограммов.

– По правде говоря, я ничего не понимаю, – пробормотала Каролина.

– Я тоже, – сказала Марта. – Миа и ее любовник были в одном отеле с Оле и Герри?

– Нет! – вскрикнула я.

– Да, были, – проговорила Чарли. – Но Герри просто хотела там спокойно покончить с собой. Она ни в чем не виновата. Оле пошел за Миа и проследил за ней и ее любовником до отеля. А там он случайно встретил Герри, которая его утешала, потому что он был в шоке.

– И еще накачался виски, – вставила я.

– Ха-ха. – Вид у Миа стал какой-то неуверенный.

– Это был перст судьбы, – Оле взялся за старое. – Карма. Из всех отелей города мы встретились именно в этом. Кто заговорит о случайностях, ни черта не понимает.

– Да? – вклинилась Марта. – Может, мне тогда кто-нибудь объяснит, почему Герри вообще была в этом отеле и как они с Оле встретились?

– Карма! – хором ответили Берт и Мариус.

– На самом деле мы должны быть благодарны Миа, – сказал Ульрих. – Потому что, если бы она действительно была на курсах повышения квалификации, Оле никогда бы не пришел в этот отель и не смог бы помешать Герри покончить с собой.

– Ух ты! – выдохнул Мариус. – Вот это история.

– Я все еще не понимаю, – проговорила Марта. – Откуда Оле узнал, что Герри хочет покончить жизнь самоубийством? И почему они обнимались за завтраком?

– Да он этого и не знал вовсе, – пояснил Берт. – Просто оказался в нужное время в нужном месте.

– Из-за Миа, – добавил Ульрих.

– За Миа! – Берт поднял свой бокал. – За Миа, которая своей изменой спасла Герри жизнь.

– За Миа! – торжественно произнес Ульрих.

– За Миа! – присоединился Мариус.

Миа окинула всех пронзительным взглядом.

– Я вам всем еще покажу! – Она откинула назад гриву. – Вы и правда, полные придурки!

И с этими словами пулей вылетела из кухни. Через мгновение весь дом сотрясся – это Миа изо всех сил хлопнула дверью.

– Пока, – сказала ей вслед Каролина. – И все-таки я не понимаю, почему вы обнимались за завтраком.

– Потому что у Герри над верхней губой были усы из морковного сока, а еще потому, что у нее такой сладкий ротик, – пояснил Оле.

– Потому что Миа должна была нас увидеть, – проговорила я. – И так оно и случилось.

– Гениально, – протянула Каролина.

– Ты правда хватал Миа за задницу? – Марта мрачно воззрилась на Мариуса.

– Да там хватать-то не за что, – сказала Чарли.

– Это точно, – согласилась Марта и опять заплакала.

– Ну, теперь-то ты, наконец, довольна? – спросил меня Оле перед самой дверью.

Чарли и Ульрих уже сидели в машине и ждали, пока мы поговорим.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, теперь, когда Миа, наконец, узнала, что я в курсе про ее измену, – пояснил Оле. – Ведь именно это тебя все время беспокоило.

– Да, – согласилась я, – но для этого не обязательно было устраивать Миа такую неприятную сцену.

– Ну, в этом я совсем не виноват. Это Чарли с Ульрихом все затеяли.

– Потому что не следовало позволять Миа думать, что я стала причиной вашего разрыва.

– Но причина именно в тебе. – Оле был непоколебим.

Я вздохнула:

– Почему у меня ощущение дежавю?

– Потому что у нас уже был похожий разговор пару дней назад, – сказал Оле. – Я люблю тебя, Герри, и хочу быть с тобой. Разве это так сложно понять?

– Оле, прости! Я не могу принять всерьез твои слова. Ты должен сам задаться вопросом, откуда вдруг у тебя так внезапно возникли эти чувства? Четыре недели назад ты меня тоже любил?

На секунду на лице Оле отразилось сомнение, но потом он уверенно произнес:

– Ну, в общем, да. Только я об этом тогда еще не знал. А если даже и нет – разве нельзя влюбиться в кого-то неожиданно?

– Навряд ли. Очень уж неудачный, по моему мнению, момент. Примерно через шесть часов после того, как ты узнал, что твоя жена тебе изменяет, ты влюбился в первую встретившуюся тебе женщину. Это можно назвать кармой, а еще это можно назвать реакцией короткого замыкания, проецированием и реакцией оппозиции.

– Ну почему ты не хочешь впустить в свою жизнь хоть немного позитива? – спросил Оле. – Раз в жизни, Герри, попробуй поступить не так, как обычно. Вот счастье, прямо у тебя под рукой, тебе остается только схватить его – ну так давай же, вперед! Поверь мне, любая другая женщина на твоем месте была бы рада.

– Что ты имеешь в виду, Оле?

– Я имею в виду, что я очень даже ничего. Женщины всегда на меня западали. Высокие красивые блондины-стоматологи высоко ценятся. Вне зависимости от того, что у Миа проблемы с сексуальной жизнью и что она нацелилась на другого. Кто знает, может, у нее просто рано проявились симптомы климакса? Это ничего не значит. Лучше меня тебе не найти. Ты должна это понять.

– Но, может быть, я найду кого-нибудь поскромнее, – одернула его я. – Эй! А ты, случайно, не слишком высокого о себе мнения?

– В данном случае скромность совершенно ни к чему, – серьезно заявил Оле. – Ты только подумай, Герри! Я лучшее, что когда-либо может произойти в твоей жизни, потому что я вижу тебя такой, какая ты есть, со всеми твоими замечательными чертами характера и маленькими странностями и недостатками. За них я тебя и люблю. Я буду всю жизнь носить тебя на руках, и все будут нам с тобой завидовать.

Мне хотелось расспросить подробнее о замечательных чертах моего характера и маленьких странностях и недостатках, но вместо этого я спросила:

– Так, а что, если мне нужно еще немного времени, чтобы разобраться в своих чувствах?

– Сколько времени? – пытливо спросил Оле.

– Понятия не имею.

Он закусил нижнюю губу.

– Я уж точно не буду ждать вечно. Это просто глупо.

– Да, я понимаю.

– Ты глупая, – констатировал Оле. – Правда, глупая.

– Спасибо большое. Это одна из моих замечательных черт характера?

– Может, тебе стоит подумать о том, как я себя чувствую, когда ты все время меня отшиваешь и сомневаешься в моих чувствах?

– Но я только этим и занимаюсь: думаю, – сказала я.

– Мы просто созданы друг для друга, – не унимался Оле. – У нас общие друзья, общие интересы, мы любим одно и то же, и у нас полная гармония в постели. Чего тебе еще надо?

– Дорогой Оле, есть ли у нас гармония в постели или нет, нам еще только предстоит выяснить, потому что между нами ничего не было! – Последние слова я произнесла очень медленно и отчетливо.

Оле с секунду помолчал.

– А как насчет поцелуя? – спросил он, наконец. – Вот только не надо мне рассказывать сказки о том, что ты ничего не почувствовала, когда мы поцеловались, что у тебя мурашки по всему телу не забегали.

– Хм... – задумалась я.

Поцелуй действительно был в высшей степени приятным, но ведь таковы все поцелуи, разве не так? Если только не целуешься с тем, кто тебе категорически не нравится, и если тот, с кем целуешься, не засовывает сразу тебе язык в самое горло, – от поцелуя всегда бывают мурашки. Ну, или почти всегда. Уж точно в пятидесяти процентах случаев первых поцелуев. Или в сорока пяти. Все равно процент очень даже неплохой.

Оле истолковал мое молчание в свою пользу и довольно улыбнулся.

– Подумай еще сегодня об этом, – проговорил он ласково, поцеловал меня в щеку и пошел к своей машине. Это был черный «Порше-Каррера». Оле называл его своей «зубоврачебной машиной», а Берт, Ульрих и Мариус жутко ему завидовали. Я смотрела, как он ловко вырулил с места парковки и покатил по улице.

– Герри! Он уехал, можешь залезать! – крикнула Чарли из машины Ульриха.

Я запрыгнула на заднее сиденье, пробормотав:

– Извините.

– Ничего, – сказала Чарли. – Это был важный разговор, так что времени на него не жалко.

– А вы что, все слышали?

– С того момента, как Чарли опустила стекло, – смущенно признался Ульрих.

– И Оле прав, Герри, – уверенно затараторила Чарли. – Ты все испортишь своими сомнениями! Откуда это недоверие к собственным чувствам? Ты должна просто ухватить счастье двумя руками и крепко за него держаться.

– Чепуха, – возразил Ульрих. – Герри права: эти чувства и правда возникли как-то неожиданно. Если бы Миа ему не изменила, Оле и сегодня был бы с ней. А если у него это серьезно к Герри, он не должен так на нее давить, а просто предоставить всему идти своим чередом.

– И потом, речь совсем не о чувствах Оле, – добавила я. – Речь о моих чувствах!

– Но ведь тебе нравится Оле! – сказала Чарли.

– Да, я даже когда-то была в него влюблена. Но это было давным-давно!

– Вот только не говори мне, что ты не находишь его привлекательным, – ухмыльнулась Чарли.

– Да, но привлекательными я также считаю Робби Уильяме а[30] и Дэвида Бэкхема. Даже Ульриха – ну, иногда.

– Спасибо, детка, – обрадовался Ульрих. – Если хочешь, я все время, пока ты живешь у нас, буду ходить по дому в одних трусах.

– Но... – снова начала Чарли.

– Оставь ее в покое, – перебил ее Ульрих. – Если между ней и Оле все серьезно, у нее есть целая вечность, чтобы это выяснить.

– Если только потом не будет слишком поздно, – заметила Чарли. – И тогда у нее опять появятся мысли о самоубийстве, а никто не хочет, чтобы это случилось!

– У нас есть три варианта дизайна обложки, и мы должны услышать ваше мнение по этому поводу, – заявила Лакрица по телефону.

– Мое мнение?

– Да, деточка, вы что, не читали свой договор? У вас есть право голоса в этих вопросах, и, должна сказать, оно вам понадобится, потому что на одном варианте обложки Ронина похожа на Мадонну образца восьмидесятых вплоть до костюма для занятий аэробикой. А на других – на квадратный метр крови льется больше, чем в битве при Уотергейте. Приходите в понедельник, и я отведу вас прямо в отдел дизайна.

– Хорошо. – Я взяла себе на заметку разузнать что-нибудь про битву при Уотергейте.

Вот это да! У меня есть право голоса в вопросах дизайна обложки. Да это просто революционное новшество! Наконец-то цвет волос моих героинь будет совпадать с цветом волос персонажей на обложке!

– А как ваши семейные обстоятельства... ну, то есть... я хочу сказать... надеюсь, ничего дурного не случилось? – осторожно спросила я Лакрицу.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, вы ведь в прошлую среду не смогли прийти на обед и... – сказала я.

– Ах, вы об этом, – ответила Лакрица. – Да, мне тогда срочно понадобился выходной, а еще я подумала, что вам с мальчиком не повредит побыть немного наедине. Вы знаете, что он больше не встречается с этой Шнайдер?

– Да, – ответила я. – Это было несерьезно и мимолетно.

– Ну, не знаю, так ли она на это смотрит. Но ему, кажется, разрыв пошел на пользу. Он уже собирается переехать из своего чулана в угловой кабинет.

– О, значит, он, наконец, продемонстрировал норов?

– Да нет, – невозмутимо произнесла Лакрица. – Просто кабинет пустует с тех пор, как у моей коллеги случился нервный срыв. Но это ведь только начало. Приятных вам выходных, Герри. Увидимся в понедельник.

– Буду ждать с нетерпением, – ответила я, подразумевая понедельник, а уж никак не выходные, которые должны были пройти под знаком серебряной свадьбы тети Алексы.

Неделя пролетела быстро. Я раз сорок поговорила с Оле по телефону, написала пятьдесят страниц второго романа о Ронине и помогла Патрику и Лулу с переездом. Последнее я сделала только потому, что непременно хотела первой увидеть, как начищенная до блеска стальная полка Патрика с музыкальными дисками будет смотреться рядом с комодом Лулу, покрытым самодельными салфеточками.

В четверг вечером, после того, как мы занесли в мою новую квартиру диван Лулу и вынесли из нее диваны Патрика, он наконец передал мне ключи.

– А это все ключи? – недоверчиво поинтересовалась я.

– Конечно, – ответил Патрик. – Чего ты боишься? Что я прокрадусь сюда ночью и буду к тебе приставать?

– Именно!

Патрик презрительно скривился:

– Можешь не волноваться! Такую, как ты, я стал бы трахать только в самом крайнем случае.

Естественно, во время этого обмена любезностями Лулу была вне зоны слышимости. Когда она находилась поблизости, Патрик всегда был до противного мил со мной. Однажды он даже назвал меня сестренкой.

– Ты могла бы пойти ему навстречу, – сказала как-то Лулу. – Он из кожи вон лезет, чтобы быть с тобой любезным.

– Извини, Лулу, в этом случае, в виде исключения, я лучше знаю, как обстоит дело: этот тип был подонком, им и остается!

– Что не мешает тебе переехать в его квартиру и взять его кухню, – выпалила Лулу. – Тебе должно быть стыдно!

– Я и сама долго думала, могу ли я оправдать это в моральном плане, – проговорила я. – И оказалось, что да, могу!

В пятницу утром в квартире поменяли замок. Домовладелица была немного удивлена, но я, естественно, сама оплатила счет и объяснила, что это связано с принципами фэн-шуй, которых я придерживаюсь. Рядом с замком я еще специально попросила установить на двери задвижку. Когда все было сделано, я со спокойным сердцем поехала к родителям.

Мама заказала брючный костюм для меня и настояла на том, чтобы я пришла его померить.

– Я ведь уже говорила тебе, что у меня есть платье.

– Красное! – ответила моя мама. – Я помню. Наверняка с тонюсенькими бретельками и такое обтягивающее, что вырисовывается контур трусов.

– Нет, – возразила я. – Платье очень красивое, правда.

– Брючный костюм тоже очень красивый, – заявила мама. – Точно такой был на Ханне на шестидесятилетии Анны-Мари. Давай-ка надевай.

Я со вздохом сделала ей такое одолжение. Брючный костюм был бежевый, жутко не шел к моему цвету лица и висел на мне мешком.

– Не понимаю, – удивилась мама. – Это сорок восьмой размер! Ну-ка встань прямо.

– У меня сорок четвертый размер, мама.

– Правда? Странно, обычно я очень хорошо определяю размер на глаз. И потом, ты ведь самая толстая в семье. Ну, ничего, они работают круглосуточно. Если я позвоню им прямо сейчас, завтра в первой половине дня у тебя будет такой же, размером поменьше.

– Мама... – Тут зазвонил мой сотовый. Я бросила взгляд на дисплей: Оле. Опять.

– Нет, не спорь со мной. Для меня очень важно, чтобы завтра ты выглядела прилично, потому что все тебя будут разглядывать, можешь не сомневаться, – произнесла мама. – Я хочу, чтобы ты могла там появиться с высоко поднятой головой. И я тоже! Надеюсь, ты не забыла, в какое положение меня поставила, – мать, чья дочь хотела покончить с собой... Ну, ответь же, деточка, эта штука производит просто невообразимый шум.

– Алло!

– Привет, дорогая, я просто хотел спросить, как у тебя дела, – бодро проговорил Оле.

– Кто это? – прошептала мама.

– У меня все в порядке, я сейчас у мамы, – ответила я в трубку.

– А ты ей уже обо мне рассказала?

– Оле, да нечего тут рассказывать.

– Заканчивай скорее! – велела мама. – Скажи, что перезвонишь. У нас дела!

– Ты перегибаешь палку с этим ожиданием, – настаивал Оле. – Сказать тебе, сколько женщин на этой неделе явно продемонстрировали мне, что готовы занять место Миа? Со всеми связанными с этим правами и обязанностями?

– Бьюсь об заклад, каждая твоя помощница- практикантка, – скептично произнесла я. – Сколько их у тебя, кстати?

– Хо-хо-хо, кажется, кто-то ревнует? – самонадеянно спросил Оле.

– Эти сотовые телефоны – настоящая напасть, – пробормотала мама. – Их нужно запретить. Всегда и везде быть на связи – это просто ужасно. А эти, как их там, СОС-сообщения! Уже даже Арсениус и Хабакук вовсю начали их рассылать.

Я вздохнула:

– Оле, мне нужно идти. Увидимся в субботу у Каролины и Берта. – Я положила сотовый обратно в сумочку.

– Наконец-то! У тебя есть подходящие туфли? – спросила мама. – Простые черные, на низком каблуке хорошо подойдут. Должна сказать, что твои волосы, вопреки обыкновению, выглядят довольно аккуратно. Если ты их уложишь круглой щеткой, так вполне сойдет. А если тебя кто-нибудь спросит, где ты сейчас живешь, пожалуйста, не говори, что ты живешь у этой ужасной Шарлоты, потому что ты знаешь, о чем они все подумают... Еще эта татуировка у Чарли на руке...

– Мама! Никто не может подумать ничего дурного из-за того, что я временно живу со своей замужней беременной подругой и ее мужем.

– Ха! Плохо же ты знаешь людей и их страсть к грязным фантазиям. По неподтвержденным слухам твоей кузине Дайане пришлось расстаться с биржевым маклером. Но, как я уже сказала, до сих пор этим слухам не нашлось никакого подтверждения. – Мама вздохнула. – Наверняка завтра вечером ты единственная придешь без кавалера. Я рада, что хоть Ригелулу в этот раз не придется идти одной. Алекса просто лопнет от зависти, ведь Патрик – человек с высшим образованием, а ее Клаудия смогла подцепить лишь мелкого служащего. Когда я сказала ей, сколько может зарабатывать ай-ти, она даже побледнела.

– А что лучше: ай-ти или стоматолог? – задумчиво спросила я.

– Глупый вопрос. Конечно же, стоматолог, – ответила мама. – В этом случае, по крайней мере все понимают, о ком именно идет речь. Но их очень трудно заполучить. Нужно быть реалисткой.

Я не смогла сдержать своих фантазий, принявших весьма опасный оборот: я представила, как мы с Оле подъезжаем к отелю на черном «Порше-Каррера» и выходим на красную дорожку. У моих тетушек и двоюродных бабушек челюсти отвиснут, когда они увидят Оле. А когда они еще узнают, что он дантист, зубы у них от ужаса застучат, а мама будет так мной гордиться, что даже забудет поворчать из-за красного платья...

– И сделай, наконец, маникюр! – велела мама. – Скажи, ты что, грызешь кожу вокруг ногтей, да? Ты разве не знаешь, что этого делать нельзя!

«Мама, я буду грызть, что и когда мне вздумается, и я ни за что не надену этот унылый брючный костюм!» Именно так мне хотелось сказать, глядя прямо в глаза своей матери. Но я не смогла этого сделать.

Вот почему, оказавшись у Чарли дома, я вся кипела от ярости.

– Должна же я хоть раз в жизни ей возразить, – причитала я. – Но когда она вот так стоит передо мной, у меня все слова из головы вылетают и ноги подкашиваются. Может быть, завтра я и напялю этот бежевый мешок на себя и буду потом страдать.

– Эй, куда подевалась наша маленькая революционерка? – спросила Чарли. – Герри, которая послала эти взбудоражившие всех предсмертные письма? Герри, которая закадрила самого красивого дантиста в городе, а теперь держит его на расстоянии вытянутой руки, заставляя изнывать от желания? Герри, которая так легко разобралась с серией вампирских романов? Герри, которая поменяла замок в своей новой квартире?

– Ты имеешь в виду ту Герри, которая завтра совершенно спокойно появится на серебряной свадьбе тети Алексы в роскошном красном платье?

– Да, именно эту Герри, – улыбнулась Чарли. – Давай-ка ее скорее сюда, а Герри-мямлю задвинь подальше. Выше голову! Живот втянуть! Грудь вперед! Кулаки вверх!

– Хорошо. – Я схватила телефонную трубку и даже не дала маме как следует сказать: «Я слушаю». – Мама, спасибо за помощь, но я все-таки надену красное платье.

– Не говори глупостей, Ригелу, – остудила мама мой пыл. – Завтра рано утром они доставят брючный костюм меньшего размера, и отец завезет его.

– Ноя...

– Это тебе от меня подарок. Нет-нет, не благодари, на то и существуют на свете матери. О, у меня звонок на другой линии, это наверняка Эвелин, представляешь, она пыталась у меня за спиной договориться с твоим отцом об арендной плате за твою старую квартиру. Невероятно корыстный и жадный человек. Мне пришлось объяснить твоему отцу, что эта благочестивая тихоня, моя сестра, настоящая простату... Простушка. Ну, все мне нужно бежать.

Чарли подняла руку с вытянутым большим пальцем вверх.

– Вот видишь, все-таки ты смогла, – торжественно произнесла она.

– Когда я завтра надену красное платье, мне нужно будет, как минимум за час до выхода из дому начать напиваться, – заметила я. – А может, мне просто залить в уши воск, как моряки Одиссея при встрече с сиренами? Тогда я не услышу, как мои родственники оскорбляют меня, и смогу все время расслабленно улыбаться.

– Ах, Герри, просто оставайся дома, закинь ноги на диван и посмотри со мной DVD, – предложила Чарли.

– Но это будет как-то не очень революционно.

– Это будет тихая революция. Я думаю, такое вполне можно себе позволить.

Привет Герри!

Мама говорит, что мы должны тебе написать что мы рады что ты себя не убила и что мы тебя любим.

Но мы думаем это очень плохо с твоей стороны завещать все хорошие вещи Хизоле а не нам. Если еще раз захочишь себя убить пажалуста будь справедлива. Ты можешь отдать Хизоле ожерелье но мы хотим ноутбук и айпод и немного денег чтобы купить еще адин айпод веть мы близнецы и нам все нужно па два.

С наилучшими пожеланиями любящий тебя Арсениус и любящий тебя твой кресник Хабакук.

Р.S. Тиливизор мы тоже с удовольствием возьмем если он больше никаму не нужен.

17

Могу с гордостью сказать, что мне не пришлось напиваться для того, чтобы заявиться на семейное торжество в красном платье. Абсолютно трезвая, с блестящей красной помадой на губах и уложенными волосами (я уложила их круглой щеткой, но так, что сзади этого не было видно), свой образ я завершила сногсшибательными красными босоножками с бабочками. Также, будучи абсолютно трезвой, я выслушала комплименты Ульриха и Чарли, будучи абсолютно трезвой, ушла из их квартиры и абсолютно трезвая явилась в «Лексингтон – Пять времен года». Но тут я сразу пожалела, что проявила такую смелость, черт бы меня подрал, и не заглотила-таки перед выходом пару рюмок водки.

– Смотри, Генрих, это Герри! – крикнула моя двоюродная бабушка Элсбет как раз в тот момент, когда я уже вошла в фойе, но еще не успела спрятаться за огромным фонтаном. – Герри, у которой на совести фамильный мейсенский фарфор и которая на прошлой неделе хотела покончить с собой.

Наверное, излишне будет говорить, что после этого замечания посмотрел на меня не только мой двоюродный дедушка Генрих.

– Но покончить с собой я хотела отнюдь не из-за этого, бабушка Элсбет. К тому же все это было так давно.

– Я не твоя бабушка Элсбет, я твоя бабушка Адельхайд, – сказала моя двоюродная бабушка Элсбет или моя двоюродная бабушка Адель-хайд – мне, честно говоря, все равно, тем более что я уже упоминала, как они все друг на друга похожи. – Ты хорошо выглядишь, деточка. Ты что, поправилась?

– Нет.

– Но тебе идет, – заметил двоюродный дедушка Генрих, прищелкнул языком и ущипнул меня за талию.

– А это правда, что ты пишешь порнокнижки, которые продают из-под полы? – спросила моя двоюродная бабушка Адельхайд.

– Их продают вовсе не из-под полы, – вздохнула я. – Эти книги можно купить в любом киоске. Или в супермаркете. Это не порно.

– Ну да, времена сильно изменились, – заметила бабушка Адельхайд. – Сейчас везде открыто продают всякий срам, даже несовершеннолетним. Ты чем-то напоминаешь мне мою сестру Хульду в молодости. У нее тоже была склонность к скандалам. Ты знаешь, что она когда-то была стриптизершей? У нее на сосках были только такие помпоны, и невозможно было понять, как они держатся. Может, она их двусторонним скотчем приклеивала?

– Что-то не верится, – засомневалась я.

– Да, мне тоже, – согласилась двоюродная бабушка. – Наверняка тут есть какой-то секрет.

– Я имела в виду, что поверить не могу, что бабушка Хульда танцевала стриптиз, – пояснила я.

– А может, я это в каком-то фильме видела... – Бабушка Адельхайд взяла меня под руку. – В моем возрасте трудно одни воспоминания отделять от других. Ах, я сегодня просто счастлива! Такие солидные праздники, как этот, в наше время большая редкость. Сейчас люди предпочитают праздновать у себя в гостиной. Но в таком прекрасном отеле все намного торжественнее. И так приятно снова со всеми повидаться. Мне не терпится познакомиться с молодым человеком твоей сестры Лулу. Про него рассказывают только хорошее. А твоя кузина Франциска, я слышала, уже не собирается замуж за этого парикмахера. Ну, и слава богу, у него была ужасная прическа, правда, Генрих? Он был похож на скунса.

– Значит, Франциска снова одна? – Мое настроение тут же немного поднялось. Может быть, я сегодня вечером все же буду не единственной, кто пришел без сопровождения. Я окинула взглядом фойе в поисках Миа, которая временно исполняла обязанности администратора в этом отеле, и внутренне приготовилась к тому, что мне придется с ней столкнуться. (Что было еще одним аргументом против скучного бежевого брючного костюма и в пользу сексуального красного платья.) Но ее нигде не было видно. Оставалось надеяться, что у нее сегодня выходной.

– Зеркальный зал просто великолепен. – Бабушка Адельхайд продолжала держать меня под руку, пока мы поднимались по широкой мраморной лестнице, ведущей к банкетным залам. – Но соседний Хрустальный зал еще великолепнее. К сожалению, он был уже заказан для другого праздника. Бедная Алекса пыталась все поменять, но напрасно: те, другие, оказались на редкость упрямыми. Тем более обидно, что они празднуют чей-то семидесятилетний юбилей, так что танцев там все равно не предвидится.

– А что, у нас опять будут танцевать?

– Ну конечно, деточка. Венский вальс, как тогда, на свадьбе. Когда ты свалила фарфор. Какой был грохот! Ты помнишь, Генрих? Просто невероятно, совсем ничего не уцелело. Один только молочник, интересно, и куда он потом подевался? Кстати, Хульда не придет. Она улетела на Сардинию[32]. С мужчиной, который ей во внуки годится.

– А я думал, что это медбрат, – удивился двоюродный дедушка Генрих.

– Держи карман шире!

Не успели мы дойти до середины лестницы, как я увидела свою маму в сиреневом костюме – она стояла у дверей Зеркального зала с моим папой, Лулу и Патриком. На Лулу был черный брючный костюм, который отличался от приготовленного мне только цветом.

Вся моя смелость вдруг испарилась, как по волшебству. Я отодвинулась от бабушки Адельхайд и сказала:

– Ой, я кое-что забыла. Идите, не ждите меня.

Моя двоюродная бабушка недоуменно вскинула брови:

– Куда это ей так срочно понадобилось?

– Может, ей пришла в голову хорошая идея для нового порноромана? – предположил мой двоюродный дедушка Генрих.

Я быстро сбежала обратно вниз по лестнице. Да что это со мной творится? Я, похоже, окончательно спятила! Я подумала, что если сейчас быстренько поеду домой, то еще успею переодеться и вернуться к тому моменту, когда дядя Фред произнесет речь и откроет банкет. И тогда я смогу весь вечер тихо стоять в уголке и напиваться.

На предпоследней ступеньке я врезалась в мужчину, который застыл, восторженно меня разглядывая. Это был Адриан.

– А вы что здесь делаете? – спросил он.

Я смотрела на него не менее восторженно, чем он на меня. Он был в костюме и галстуке, и, если только мои глаза меня не обманывали, его темные волосы, которые обычно казались слегка растрепанными, были гладко зачесаны на пробор в стиле Пирса Броснана образца восьмидесятых. С одной стороны они загибались наружу, с другой – внутрь.

– О нет! – воскликнула я. – Только не говорите, пожалуйста, что вы новый ухажер кузины Франциски! Этого я точно не вынесу!

– Ну, в этом я могу вас разуверить, – произнес Адриан. – Я не знаком с кузиной Франциской. А вы... вы, случайно, здесь не с кузеном Мартином? Он такой высокий, стройный, IQ сто восемьдесят, слегка склонен к облысению.

Я отрицательно покачала головой.

– К сожалению, нет.

– Слава богу, – сказал Адриан. – Обычно все подружки Мартина жутко тощие и в очках, выглядят так, будто совершенно за собой не следят. Это, конечно, лучше, чем приходить одному, но для меня вид этих очковых змей неизменно служит некоторым утешением. Хотя все они имеют докторскую степень и медаль за заслуги, которую заработали тем, что пожертвовали свои яйцеклетки науке для изучения.

– Значит, вы тоже пришли сюда на семейный праздник?

– Да, – подтвердил Адриан. – В Хрустальный зал.

– А, семидесятилетний юбилей, – кивнула я.

– Точно, – проговорил Адриан. – Моего отца.

– Мы в соседнем Зеркальном зале празднуем серебряную свадьбу тети Алексы. С небольшим оркестром смычковых инструментов.

– А у нас вокальный ансамбль, который поет акапелла, и фокусник.

– А у нас еще будет пятиэтажный свадебный торт, – похвасталась я. – С серебряной глазурью!

– Мой дядя прочтет стихотворение из трехсот строф, – сообщил Адриан.

– А мы будем петь стихи собственного сочинения на мотив «Слушай, кто-то там идет».

– Моя мать произнесет хвалебную речь в честь моего отца и троих его прекрасных сыновей. Она будет возносить Николауса до небес, прольет слезы радости по поводу Альбана, а потом вздохнет и скажет: «Ну, и, конечно, не будем забывать о нашем младшеньком – Грегоре, который опять не смог аккуратно повязать галстук», и все засмеются.

– Мои дядя с тетей будут танцевать вальс, и все пары должны будут танцевать вместе с ними, – сказала я. – Так сложилось, что я опять

единственная женщина без кавалера на этом празднике, а единственный одинокий мужчина – мой двоюродный дедушка Август, которому скоро исполнится девяносто три. И во время танца с ним мне придется поддерживать его мешочек для сбора мочи.

– Ладно, сдаюсь, вы выиграли, – рассмеялся Адриан.

– Ваш галстук в самом деле завязан неправильно, – заметила я.

– Знаю. Я смотрел в «Желтых страницах», но там не оказалось раздела «Экстренная помощь в завязывании галстука».

– Я могла бы вам помочь.

– А откуда вы знаете, как это делать? – недоверчиво поинтересовался Адриан.

– О, этому нас научила мама, – успокоила его я. – Она убеждена, что это одна из тех вещей, которые должна уметь делать приличная девушка. – Я осторожно распустила узел его галстука в крапинку, потом расправила его и снова затянула. – Мы тренировались на отце. Каждое утро ему четыре раза завязывали галстук. Ради этого ему приходилось вставать на четверть часа раньше. Но метод обучения сработал. Видите? Идеальный узел.

Адриан пощупал свою шею:

– О, вы просто ангел! Правда! Теперь моя мама растеряется – и как только она втиснет меня в свою речь.

– Ну, у нее наверняка появятся и другие идеи по этому поводу. На месте вашей мамы я бы обязательно сделала общее замечание в отношении вашей прически.

– А что с ней не так?

– Ну, ваши волосы... они такие... прилизанные.

– О, это моей маме как раз нравится, – усмехнулся Адриан.

– Вы уверены?

– Разве мы давно уже не перешли на «ты»? – ответил он вопросом на вопрос.

– Тилури? Это ты? – окликнул меня кто-то с верха лестницы.

– О нет, – простонала я, не поворачиваясь. – Мама!

– Дама в лиловом?

– Сиреневом, – проговорила я.

– Лавандовом, – поправила мама, которая теперь стояла возле меня, источая крайне интенсивный аромат «Сaleche». – Ну что, деточка, мы можем вздохнуть спокойно! Твоя кузина Дайана пришла одна! Мари-Луиза, конечно, уверяет, что биржевой маклер болеет и лежит дома с температурой, но мы знаем, что между ними все кончено! Ну, чего ты тут стоишь? Тебя все ждут.

– Я только... я хотела... – запинаясь, пробормотала я.

– Она просто хотела поздороваться, – произнес Адриан. – Добрый вечер. Полагаю, вы фрау Талер? Доктор Грегор Адриан. Мы с Герри тут случайно столкнулись. У нас сегодня семейный праздник в Хрустальном зале.

– Доктор? – изумленно повторила я, пока мама пожимала ему руку.

– Очень рада познакомиться, – улыбаясь, сказала она и при этом разглядывала его так, как обычно разглядывала в супермаркете паприку, прежде чем положить ее к себе в тележку. – А вы стоматолог Луригерри? – Тут сердце у меня в груди подпрыгнуло, потому что мне на секунду показалось, что маме известно о нас с Оле.

– Или гинеколог? – продолжила опрос мама, и, когда я представила, как Адриан проводит мне гинекологический осмотр, мое лицо стало одного цвета с платьем.

– Надеюсь, она здорова? – никак не успокаивалась мама. – В последнее время она немного... подустала... О нет, вы же не психотерапевт? – В этот момент я покраснела бы еще больше, но физически это было невозможно.

– Я не врач. У меня докторская степень по истории искусств, – смущенно пояснил Адриан. – К сожалению.

– О, как интересно! – воскликнула мама. – У моей второй младшенькой Тигелулу докторская степень по германистике. И она ведет курс преддипломной подготовки. А скажите, пожалуйста, откуда вы знаете Рилуге?

– Э-э... кого, простите? – удивился Адриан.

– Она меня имеет в виду, – поспешно объяснила я, при этом щеки у меня пылали, а в мозгу билась только одна отчетливая мысль: не говори! не говори! не говори!

– О, мы познакомились... в музее, – видимо, угадав мои мысли, начал сочинять Адриан.

Я отвела взгляд.

– В музее? – удивленно повторила мама. – А, нуда, конечно, вы же историк искусства... Но что Лугерри делала в музее?

– Э-э... кто, простите?

– Она имеет в виду меня, – в отчаянии проговорила я.

– О, Герри пришла в музей с, так сказать, исследовательскими целями, – продолжил Адриан.

Я отрицательно замахала рукой у себя перед носом.

– Для своего исторического романа, – добавил Адриан.

– Ах, вот как! – Мама ухватила меня за локоть так, словно собиралась арестовать. – Очень приятно было с вами познакомиться. К сожалению, сейчас нам нужно идти. Моя сестра очень много значения придает пунктуальности. А Герри еще предстоит на входе сфотографироваться для гостевой книги. И именно в этом платье. Я так и знала, что ты обязательно постараешься меня опозорить. И что я тебе только такого сделала, что ты никогда не хочешь меня слушать? Ну что это за помада? Ты что, красный сигнал светофора или молоденькая девушка?

– Красный сигнал светофора, мама.

Она потащила меня вверх по лестнице, но я успела бросить взгляд через плечо на Адриана. Он улыбнулся и поднял руки со сжатыми кулаками. Боже, ну как же мило он выглядит с этой сумасшедшей прической!

– Может быть, увидимся позже! После вальса с двоюродным дедушкой Августом, – бросила я.

– Да, – ответил Адриан. – Я точно буду время от времени выходить глотнуть свежего воздуха.

– Приятный мужчина, – заметила мама – Женат?

– Нет.

– Нетрадиционной ориентации?

– Тоже нет.

– Ну, вот видишь, – сказала мама, – надо чаще ходить в музеи.

Время до начала банкета тянулось бесконечно долго, будто жвачка. Особенно невыносимо стало после того, как я нашла место с карточкой, на которой было написано мое имя, – место это оказалось между двоюродным дедушкой Августом и двоюродным дедушкой Генрихом, и оба они попеременно щипали меня то за щеку, то за талию, то за бедро. Двоюродный дедушка Август хотел меня ущипнуть и за другое место, но, как только он попытался это сделать, я довольно сильно ударила его по руке столовой ложкой.

– Ай! – вскрикнул он. – С нами, стариками, вы спокойно можете немного подурачиться!

– В следующий раз я возьму вилку, – предупредила я.

Напротив меня сидели Тина с Франком, Хизолой, Хабакуком и Арсениусом. На Тине был такой же брючный костюм, как и на Лулу, только светло-коричневый.

– Есть, есть, хотим есть! – завопили Хабакук и Арсениус, стуча вилками по столу. Незадолго до этого я подарила им по айподу – конечно, с педагогической точки зрения это было не очень правильно, но деньги у меня сейчас водились, а они все правильно написали в своем послании. От изумления они как минимум еще четверть часа вели себя хорошо. Я оценила, что они не спросили про ноутбук или телевизор.

Но теперь они снова стали такими же, как обычно.

– У меня такое ощущение, что мы ужинаем с какими-то дикими туземцами, – произнесла двоюродная бабушка Адельхайд, которая сидела через два места от меня. – В наше время дети совсем не умеют себя вести. Когда мы были маленькими, нас били розгами, если мы не сидели тихо.

Это замечание очень заинтересовало Арсениуса и Хабакука. Они попросили бабушку Адельхайд рассказать поподробнее, и та поведала, как однажды учитель ударил ее так, что у нее кровь по ногам текла. Арсениус и Хабакук были в полном восторге.

– И когда же это было? – спросила двоюродная бабушка Элсбет (по крайней мере, я думаю, что это была Элсбет) с другого конца стола.

– Хм, в тысяча девятьсот... Хотя, может быть, я это тоже видела в каком-то фильме, – задумалась двоюродная бабушка Адельхайд.

– Красивое платье, – подметила Тина. – Тебе очень идет. Ты похудела, да?

– Может быть, немного.

– Я бы тоже предпочла платье, – жалобно сказала Тина. – Но мама настояла на этом брючном костюме...

– Он выглядит очень даже неплохо, – пыталась поддержать я сестру.

– Жалко только, что он цвета какашки, – добавил Хабакук, а Арсениус ту же завопил:

– Цвета поноса! Мама наложила в штаны! Мама наложила в штаны!

Дедушка Август вытащил какой-то листок из кармана.

– Мои стихи. Я без очков не вижу. Прочитай мне их, пожалуйста, моя дорогая внучатая племянница, – обратился ко мне дедушка.

– «Слушай, кто-то там идет, холла хи, холла хо, – прочитала я. – Наверное, это мой милок, холла хи-ха-хо». Дедушка Август, это оригинальный текст песни, ты должен сочинить свой.

– Да-да, – согласился тот. – Но мне как-то ничего в голову не пришло.

Мой сотовый в сумке заиграл симфонию «Юпитер».

– Теперь этот зануда мне совсем не даст выступить, – запричитал двоюродный дедушка Густав. – А я так люблю петь. Это несправедливо. Я знаю столько прекрасных песен и пою просто великолепно. Женщины штабелями укладывались к моим ногам, когда я пел.

– Откуда эта прекрасная музыка? – поинтересовалась двоюродная бабушка Адельхайд.

– Из сумки Герри, – пояснила Тина. – Герри! Мы должны отключить сотовые.

Я вынула телефон из сумочки.

– Да, – прошептала я в трубку.

– Привет, милая. Чем занимаешься? – как ни в чем не бывало, спросил Оле.

– Он хочет оставить меня за бортом! Боится, что я привлеку к себе все внимание своим выступлением, – жаловался двоюродный дедушка Густав. – С этой его дурацкой игрой на пианино!

– Оле, сейчас неподходящий момент. Я на серебряной свадьбе в «Лексингтоне», о которой я тебе рассказывала, и сотовые здесь под строжайшим запретом, – прошептала я.

– В «Лексингтоне»? Ты уже видела Миа?

– Нет, пока еще нет, – ответила я. – Но у меня с собой перцовый баллончик на всякий случай.

– И как это сумка может играть такую красивую музыку? – удивлялась двоюродная бабушка Адельхайд. – Я тоже такую хочу, Генрих. Спроси у Герри, где они продаются.

– Чарли сказала, что ты подписала договор аренды на новую квартиру, это правда? – спросил Оле.

– Да, все верно. Это отличная квартира в южной части города. А я тебе разве не рассказывала об этом? Вчера я получила ключи.

– Нет, мне ты не рассказывала, – ответил Оле. – Видимо, ты забыла. Тебе не кажется это немного странным?

– Что именно?

– Ну, что все знают о твоем переезде, а я, твой друг, не знаю.

– Оле, ты не мой друг – ну, то есть, конечно, ты мой друг, но не в этом смысле...

– А зачем тебе вообще нужна новая квартира? Ты можешь переехать ко мне – хоть сейчас!

– Спасибо за предложение. Но – нет, спасибо.

– Герри, все эти игры, чтобы потянуть время, тебя недостойны, – произнес Оле.

– Оле, это никакие не игры!

– Ты уже несколько недель держишь меня на расстоянии. Если это не игра, то что?

– Горькая правда, – сказала я, но Оле не засмеялся.

– Я хочу получить четкий ответ. Только это меня устроит. Ты любишь меня или не любишь? Ты хочешь быть со мной или нет?

– Конечно, я очень, очень тебя люблю, Оле, ноя...

– Герри! Убери эту штуку, тетя Алекса идет! – прошипела Тина.

– Э-э... знаешь... я сейчас не могу говорить... – прошептала я, спрятавшись за двоюродным дедушкой Генрихом.

– Да или нет? – продолжал настаивать Оле. – Тебе нужно просто сказать, да или нет. Это не так уж сложно.

– А какой был вопрос?

– Герри, не перегибай палку!

– Пожалуйста, Оле, я...

– Ты хочешь быть со мной? Да или нет.

– Что такое? Здесь кто-то не выключил сотовый? – услышала я грозный голос тети Алексы.

– Оле...

– Сумка Герри может играть музыку, – сообщила двоюродная бабушка Адельхайд.

– Да или нет? – спросил Оле.

– В данный момент, скорее, нет. Извини. Не люблю, когда мне к виску приставляют пистолет.

– Понятно, – протянул Оле. – Значит, ты хочешь и дальше играть в прятки.

– Ты хочешь получить ответ...– начала я, но Оле уже положил трубку. Я зашвырнула сотовый в сумку как раз вовремя, за секунду до того, как меня обнаружила тетя Алекса.

– Чтобы больше из твоей сумки я ни звука не слышала.

– Яблоко от яблони, – плаксиво заметил двоюродный дедушка Август. – Ее сын от меня тоже ни звука слышать не хочет. С нами, стариками, нельзя так обращаться.

– Хочешь, мы за тебя сочиним стихи, дедушка Август? – предложил Арсениус. – Мы с Хаба- куком здорово умеем рифмовать. Вот послушай. Если бы у меня тоже была гангрена, холла хи, холла хо, не избежать мне твоей красоты плена, холла хи-ха-хо.

– И еще что-нибудь со словом «какашка», – предложил Хабакук.

– Неплохо, – произнес дедушка Август. – Вот только у меня нет гангрены. Попробуйте найти слово, которое рифмуется с искусственным мочеиспускательным каналом.

После такого предложения Арсениус с Хаба- куком надолго прикусили языки.

– Знаешь что? – Меня вдруг посетила гениальная идея. – Я подарю тебе свои стихи, дедушка Август. Посмотри, я так крупно их напечатала, что ты сможешь прочитать их даже без очков. – И, вероятно, они были не так плохи, как я думала, потому, что этот простофиля кузен Гарри включил их в свой юбилейный сборник, не редактируя.

Мой двоюродный дедушка Август был тронут.

– Ты сделаешь это для меня? Подаришь мне свое великолепное выступление? Ты настоящий ангел, милая моя племянница.

– Да, я знаю. Но это не повод хватать меня за бедро!

– Ах, – произнес Август. – А я и не заметил. А потом мы с тобой вместе станцуем венский вальс, да?

– Похоже на то, дедушка Август, – пробормотала я.

– Банкет открыт! – торжественно объявил дядя Фред, и Арсениус с Хабакуком тут же вскочили и понеслись вперед.

– Берите только то, что любите! – закричал Франк им вслед. Его можно понять, бедняжку, ведь именно ему придется доедать все, что останется у детей в тарелках.

– Лучше пойди с ними, – попросила Тина. – Иначе они опять начнут с десерта, и тетя Алекса будет читать мне лекцию о воспитании.

В прошлый раз Арсениус и Хабакук с необычайной легкостью расправились с мороженым, которое было рассчитано человек на двадцать. И все было бы не так уж плохо, если бы потом их не вырвало примерно половиной съеденного. Куда именно их вырвало, я вам говорить не буду на случай, если вы вдруг сами сейчас едите.

Я подождала, пока схлынет первый поток, а потом подошла с Хизолой к банкетному столу. На подобного рода семейных праздниках еда всегда отменная и ее бывает в достатке – это я, чтобы сказать хоть что-нибудь позитивное о вышеупомянутых сборищах.

– Сейчас я покажу тебе, что нужно обязательно съесть, когда идешь на праздник вроде этого. Некоторые вещи выглядят не очень впечатляюще, но они очень вкусные. А другие блюда можно спокойно пропустить.

– Я все равно ничего не могу есть из-за дурацких скобок на зубах, – поведала Хизола.

– О, бедняжка. И сколько их тебе еще носить? – спросила я.

– Четыре месяца, – тоскливо ответила девочка. – На последнем празднике, который мы устраивали с классом, за них зацепился кусок шпината, а я не заметила. С тех пор все в классе называют меня пиццей со шпинатом. Ни один мальчик не хочет целоваться с пиццей.

– Ну, я бы так не сказала. Чем старше они становятся, тем большее значение для них приобретает еда, – произнесла я.

– Герри! – Хизола что-то вспомнила, вдруг посмотрев на меня круглыми глазами. – Мама говорит, в детстве ты тоже была страшненькой, это правда?

– Нет, – невозмутимо проговорила я. – А вот твоя мама была страшнее некуда! У нее были оттопыренные уши, торчавшие даже из- под перманентной завивки, которая ей тогда очень нравилась. И она все время носила вещи с огромными плечиками, в которых напоминала накачанного тестостероном боксера на ринге.

– А как ты думаешь, я буду красивой, когда вырасту? – спросила Хизола.

– По-моему, ты и сейчас уже красивая, Сис-си, – сказала я. – А когда снимут эти скобки и ты почувствуешь себя лучше – наверняка мальчики увидя, наконец, какая ты красавица. Как бы там ни было, очень важно держаться прямо. Нужно отвести назад плечи, приподнять подбородок и смотреть людям прямо в глаза. Голову вверх, грудь вперед – видишь, как я.

Тут я случайно ткнула своей тарелкой в Лулу, которая стояла с кузиной Дайаной у трех видов жаркого и полностью загораживала дорогу. Хизола захихикала, глядя, как я незаметно убрала с нового пиджака Лулу кусок моцареллы.

– Привет, Герри. Ты потрясающе выглядишь, – произнесла Дайана. – Это все для того директора музея, с которым ты должна встретиться?

– Вот как? – удивилась Лулу.

– Моя мать передала мне этот слух, – проговорила Дайана. – Или это не слух, а правда?

– Я не знакома ни с каким директором музея, – покачала головой я.

Дайана вздохнула:

– Ужасная семейка. Они постоянно что- то выискивают о человеке и вмешиваются в его личную жизнь. У нас с Ником отношения были совсем никуда. Любая другая мать обрадовалась бы, когда я наконец-то с ним порвала. А моя разрыдалась: «Боже мой, деточка, биржевой маклер, такого больше нигде не найдешь!»

– Я ее отчасти понимаю: нужно обладать изрядным мужеством, чтобы появиться на таком мероприятии одной, – заметила Лулу.

– Хорошо тебе говорить. У тебя же теперь

есть этот... чем он там занимается?

– Ай-ти, – сообщила Лулу. – Кстати, мы живем вместе. И это здорово. Я тебя сейчас с ним познакомлю.

– Это не к спеху, – остановила ее Дайана. – Франциска сказала, что лучше сдохнет, чем появится перед этой сворой в одиночестве. Интересно, кого она привела.

– Я ее видела недавно с симпатичным мужчиной, – вставила Лулу. – Мама говорит, он ветеринар.

– И где она так быстро его откопала? – удивилась Дайана. – Наверняка это очередной слух. – Она оглянулась вокруг. – А где она? Я ее сегодня что-то вообще не видела. Меня посадили рядом с кузиной Клаудией и ее финансовым клерком, а напротив сидят все одиннадцать детей кузины Мириам.

– Пятеро, – сказала Лулу.

– Четверо, – вздохнула Хизола.

– Да какая разница, – отрезала Дайана. – Мириам их научила издавать звуки, похожие на тиканье часов. И каждый раз, когда она говорит: «Но Дайана, тебе ведь уже за тридцать, ты что, не слышишь, как тикают твои биологические часы? » – все ее дети начинают тикать: «Тик-так- тик-так», как Крокодил в Питере Пэне. О, вон Франциска! Рядом с вашими родителями!

– Мы с Патриком сидим рядом с Фолькером, Хиллой и их детьми, – сообщила Лулу. – До того, как открыли банкет, мы успели произнести две застольные молитвы. Их дети так странно бубнят эти молитвы. А вы знаете, что Хилла опять беременна?

– Ну, в этот раз они точно назовут ребенка Бенедиктом, – произнесла Дайана. – Глазам своим не верю! Этот тип рядом с Франциской!

– Ветеринар?

– Черта с два ветеринар! – воскликнула Дайана. – Я его знаю!

– А где они? – Мы с Лулу вытянули шеи.

Дайана рассмеялась:

– И познакомилась я с ним при весьма пикантных обстоятельствах! Не может быть! Моя сестра нашла себе ухажера в Интернете! И именно этого!

– Где? Где? – возбужденно воскликнули мы с Лулу, тщетно пытаясь обнаружить в толпе кузину Франциску и ее нового ухажера.

– Обалдеть можно! – не унималась Дайана. – Этот тип настоящий придурок! Otboyniymolotok35 или что-то вроде этого! Я с ним в прошлом году познакомилась на одном сайте. Ну, не смотрите на меня с таким ужасом! У меня тогда был не самый удачный период в жизни, а Интернет – вполне подходящий способ знакомства. И не все оказались такими уродами, как этот otboyniymolotokЗ5.

– Тридцать один, – тихо произнесла я, наконец-то отыскав Франциску, которая разговаривала с моими родителями в конце зала. Рядом с ними стоял Патрик.

– Нуда, конечно, тридцать один! – хмыкнула Дайана. – Он был абсолютно нормальной средней длины. Ну, максимум шестнадцать. Этим своим размером он только меня заманил. Вот смеху-то, а! Вот это совпадение! Сначала он подцепил меня, а потом мою сестру!

Лулу заметно побледнела.

– Кажется, я сейчас упаду в обморок, – сказала она.

– Мне так жаль, – пробормотала я.

– Пойду-ка я чуда и поздороваюсь с ним, – проговорила Дайана. – Уж больно хочется взглянугь на выражение его лица!

– Может статься, он тебя и не узнает, – бросила я ей вслед. – Память у него не ахти.

– О боже! – воскликнула Лулу. – По-моему, меня сейчас стошнит.

Дорогая внучатая племянница Герри!

Мы с тобой не увидимся на праздновании серебряной свадьбы тети Алексы, потому что я отправляюсь в путешествие. Так что я решила дать ответы на все твои вопросы тоже в письменной форме.

Прежде всего, я рада, что ты решила жить дальше. Жизнь – это большое путешествие, дорогая, а проблемы даются человеку как шанс показать, на что он способен. Так что задай им, милая! Ты молода, красива, и у тебя богатая фантазия! Я бы поменялась с тобой местами, не раздумывая, будь моя воля.

Я так и не вышла замуж, потому что мужчина, которого я любила, уже был женат. Женат на женщине, которая была так больна, что мы не хотели добавлять ей проблем. Мне не нужен был никто другой (хотя возможностей для этого у меня было предостаточно) – мы были как Спенсер Трейси[36] и Кэтрин Хэпберн: пара, которую объединяла тайная любовь и которая никому о ней не могла рассказать. С той лишь только разницей, что мы, в отличие от них не могли вместе сниматься в фильмах. Но я не пожалела, что сохранила верность этому мужчине. Он умер больше двадцати лет назад – а его больная жена до сих пор жива.

Очень разумно с твоей стороны ждать настоящей большой любви. И не обращай внимания на всех этих родственников, не поддавайся их панике. Ни в коем случае нельзя довольствоваться малым. Нужно стремиться заполучить того, кого любишь, иначе придется полюбить того, кого удастся заполучить, – а это гораздо сложнее.

Мне очень понравились твои романы, и женщины на обложках очень привлекательны. А ты уже написала еще что-нибудь? Если да, мы все будем очень этому рады. Мне жаль только, что твои книги напечатаны на такой тонкой дешевой бумаге. Поэтому я попросила друга все слово в слово перепечатать и переплести. В приложении к письму ты найдешь копию твоего романа о медсестре Ангеле в красивом красном сафьяновом переплете с золотым обрезом. Уверена, что в таком оформлении твои книги станет покупать другая публика. Может, ты предложишь этот вариант своему издательству.

Меня так взволновало чтение, что я начала писать сама и описала некоторые события, происходившие в моей жизни. Если ты будешь так любезна, показать рукопись, приложенную к письму, своему редактору, я буду тебе крайне признательна. Я назвала ее «Забытые дни на Ривьере», хотя это, конечно же, рабочее название. Если им понравится, я могу написать еще. А если любовные сцены они посчитают слишком откровенными, пусть сами их сократят.

А тебе, милая, я желаю счастливой жизни. Помни: отдать свое сердце – это лучший способ доказать, что оно у тебя есть!

Твоя двоюродная бабушка Хульда.

Р.S. Пожалуйста, прими этот чек и купи себе пару шляпок или что-нибудь еще. Конечно, способ это не стопроцентно верный, но я также советую тебе при случае приобрести кабриолет и/или собаку. И то и другое чрезвычайно облегчает первый контакт с сильной половиной человечества. Помимо этого, и то и другое делает жизнь без мужчины более сносной.

18

Лулу не стошнило. (Стошнило ее позже, когда она выпила целую бутылку скотча.) Она наплескала себе в лицо не один литр холодной воды в туалете, но не плакала. Ни единой слезинки не проронила.

– Мне правда жаль, Лулу – пыталась я ее утешить. – Я совсем не хотела, чтобы так получилось.

– Ты не имеешь к этому никакого отношения. Ты ведь меня предупреждала.

– Знаешь, я думаю, период отбойного молотка у Патрика уже прошел, – сказала я, хотя мне совершенно не хотелось защищать этого подонка. – Он явно изменился. И он тебя искренне любит.

– Он лживая скотина, – процедила Лулу. – Ты даже не представляешь, с какой невозмутимостью он заявлял, что не знаком с тобой.

– Он наверняка меня забыл, – оправдывала я Патрика. – Так что он не притворялся.

– Только потому, что ты была одной из многих. Как и Дайана.

– Нет уж, извини. В отличие от Дайаны, я, во-первых, не стала проверять, насколько его данные о длине в сантиметрах соответствуют истине. Он обругал меня фригидной коровой и вылетел из кафе. Мне пришлось заплатить за его капучино.

– Я ничего дальше своего носа не видела. – Лулу снова открыла кран с холодной водой. – Извини, что не послушала тебя, Герри! И ведь чего я тебе не наговорила! Как я могла быть такой слепой?

– Ничего страшного. Я бы предпочла, чтобы выяснилось, что у него есть двойник.

– И что мне теперь делать? – спросила Лулу.

– Ну... не знаю, – ответила я, оставив при себе все ответы, которые рвались у меня из самого сердца. – Если любишь человека, то подобные разногласия можно как-то преодолеть...

– Ты что, спятила? – рявкнула на меня Лулу. – Что, по-твоему, я должна продолжать отношения с этим лживым ублюдком? Тебе не кажется, что я для него слишком хороша?

– Конечно! – искренне поддержала я сестру. – Но ты подумай еще раз...

– О чем? О том, что мне тридцать два? Что мама жутко разорется, если я снова останусь одна? О том, что вся семья будет со мной обращаться как с прокаженной?

– Ну, хотя бы...

– Фи, – отмахнулась Лулу. – Мне все это по боку. В отличие от тебя, мне в голову не приходят мысли о самоубийстве, когда в жизни у меня не все идет гладко. Я пошлю этого типа куда подальше, и мне безразлично, что подумает или скажет моя мать!

– Хорошо! – с облегчением выдохнула я. – Ты должна немедленно выкинуть его из своей квартиры, слышишь? И обязательно поставь новый замок, как я.

– Нет! Так не пойдет! – объяснила Лулу. – Если я его сейчас выгоню, он вернется в свою старую квартиру. Его договор аренды действует до первого числа.

– Но он все равно войти не сможет. Я же сменила замок, – не без гордости заявила я.

– Какая разница! По закону он еще до следующего четверга имеет право вселиться в эту квартиру! – Лулу потерла глаза. – Может, он сумеет даже как-то опротестовать твой договор... Этого ни в коем случае нельзя допустить.

– Лулу, я отказываюсь от квартиры! – приняла я решение. – Так что не медли – вышвырни его на улицу.

– Ни за что, – проговорила Лулу. – Так легко он не отделается. – Она выпрямилась. – Как я выгляжу?

«Как сотрудница «Похоронного бюро Фельдмана», – хотелось мне ответить, но вместо этого я сказала:

– Как всегда, только лицо немного мокрое. Тебе косметика нужна? У меня кое-что есть в сумочке.

– Спасибо, – поблагодарила Лулу. – Я не хочу, чтобы заметили, что со мной не все в порядке.

– Ты не выдержишь до следующего четверга, – сочувственно сказала я.

– Ха, плохо же ты меня знаешь! – хмыкнула Лулу. – Я могу выдержать все, даже диету, когда надо есть один капустный суп. А теперь иди в зал и сделай вид, что ничего не случилось. Дайане можешь наврать с три короба про астрологических близнецов. Я сейчас приду.

У туалета, облокотившись на перила, стоял Адриан. В руках у него была сигарета, по виду напоминающая самокрутку.

– Вы курите? – спросила я.

– Нет. Но серьезно подумываю о том, чтобы начать. На самом деле это косяк, который я только что отобрал у своего шестнадцатилетнего племянника.

– Ага! Ну вот, видите! – обрадовалась я. – Ваши братья все-таки не идеальны.

– Мои братья очень даже, а их дети – нет, – произнес Адриан.

– Да, как же, помню-помню, постоянные уроки игры на скрипке. Но что-то, я смотрю, они не помогли. Это же очевидно! Я бы лично быстро указала своему брату на то, что с воспитанием детей у него получилось не очень.

– Мне пришлось пообещать племяннику, что я не донесу, – сказал Адриан.

– Жаль. Ваша мать уже произнесла свою речь?

Адриан кивнул и мрачно начал перекатывать косяк, зажав его двумя пальцами.

– О! Все было так плохо? – сочувственно поинтересовалась я.

– Да нет, на этот раз все было вполне сносно, только в конце она обратилась с открытым призывом ко всем родственникам найти мне женщину: «Нашему Грегору скоро уже тридцать пять, и, может быть, кто-то из вас знает приятную молодую женщину, которая смогла бы о нем позаботиться».

Я засмеялась:

– Потрясающе! Наверняка следующие пару недель тебе придется принимать звонки и письма от толп желающих.

Адриан тоже засмеялся:

– А как у тебя прошло? Ты уже станцевала с мочеприемником?

– Еще нет. Но и без того все было очень увлекательно! – Я порадовалась тому, с какой легкостью мы перешли на «ты», и улыбнулась ему.

Лулу вышла из туалета.

– Я же сказала тебе, чтобы ты меня не ждала, – раздраженно бросила она.

– У тебя слева чуть-чуть помада размазалась.

Лулу потерла щеку:

– Так лучше? – Только теперь она заметила Адриана и оглядела его с ног до головы. – А вы кто? Ветеринар Франциски?

– Нет, – смутился Адриан. – Я... э-э... – Он вопросительно на меня посмотрел.

– Боже правый, – возмутилась Лулу. – Лучше бы вам знать, кто вы такой!

– Грегор Адриан – главный редактор «Авроры», – объявила я. – Его отец празднует здесь рядом, в Хрустальном зале, свой день рождения. Грегор, это моя сестра Лулу. Она только что разошлась со своим молодым человеком, осталась в очередной раз одна и все еще не оправилась от шока. Обычно она бывает любезнее.

– Я пока еще не осталась одна, – произнесла Лулу. – Одна я буду только со следующего четверга. Скажите, а это у вас косяк?

– Да, – кивнул Адриан.

– А можно мне его?

– Конечно, пожалуйста, прошу вас.

– Спасибо! – Лулу забросила косяк к себе в сумочку. – Аадно, до скорого! Пока. Я иду туда.

– Голову выше, живот втянуть, грудь вперед, – бросила я ей вслед.

Моя сумка заиграла симфонию «Юпитер».

– Твой сотовый! – воскликнул Адриан. – Счастливая ты, он все еще у тебя! А нас всех на входе обыскивали, чтобы никто не смог пронести их внутрь.

– Хочешь, я дам тебе свой? – Я, наконец, выудила сотовый из сумочки.

– А у тебя там пара хороших игр есть? – спросил Адриан.

– Подожди, мне нужно ответить. Алло!

– Я все обдумал. – Оле был настроен решительно. – Этому не бывать.

– О чем ты?

– О нас – обо мне и о тебе!

– Да, и мы это уже выяснили, – согласилась я.

– Но ты, же это не серьезно, – сказал Оле. – Я же тебя знаю.

– К сожалению, нет.

– О нет, Герри Талер, я знаю тебя как облупленную. И я уверен, что ты пожалеешь о том, что сказала, если еще раз подумаешь. Не сопротивляйся.

– Может быть, ты знаешь мои зубы, Оле, но что касается остального... – Я оглянулась на Адриана. Он отвернулся и смотрел через перила вниз, в фойе. – Почему мы все время обсуждаем одно и то же?

– Потому что я жду ответа, ты что, уже забыла?

– Я дала тебе ответ, ты что, уже забыл?

– Но тот ответ ты как следует, не обдумала.

– В этом и заключается вся проблема, – произнесла я. – Ты не даешь мне времени подумать.

– Потому что тут думать не о чем, – безапелляционно заявил Оле. – Такие решения нужно принимать по велению сердца.

– Вот именно! – Я бросила взгляд в сторону Адриана.

В ярком свете роскошных люстр его гладко зализанные волосы слегка отливали рыжиной. И они все еще с одной стороны загибались вовнутрь, а с другой наружу. У меня вдруг возникло яростное желание основательно их растрепать.

– Это все, что ты можешь сказать?

– Наверное, ты прав, Оле, – задумчиво протянула я, продолжая разглядывать затылок Адриана. – Если бы я тебя любила, я бы об этом знала. Тогда у меня в животе возникало бы это странное тянущее чувство просто оттого, что я тебя вижу. Тогда мне хотелось бы все время быть с тобой рядом и защищать... – О боже! Ну конечно! Именно это я и чувствую!

Но только не к Оле.

– Значит ли это, что ты меня не любишь?

– Не так, как тебе хотелось бы. Но мы ведь можем остаться лучшими друзья...

– Не говори так! – закричал Оле. – Замолчи!

– Что мы останемся друзья...

– Я же сказал, чтобы ты этого не произносила! – проревел Оле так громко, что Адриан повернулся и вопросительно на меня взглянул. – Я сейчас к тебе приеду, и тогда мы, наконец, с тобой все выясним! Ты просто не понимаешь, что говоришь.

– Оле! Не смей сюда приходить! – крикнула я, но Оле уже положил трубку.

– Кто это был? – удивился Адриан.

– Э-э... мой стоматолог, – ответила я и заглянула ему в глаза. Сердце в груди подпрыгнуло, но вслух я лишь произнесла: – А тебе не пора обратно? Твои родственники, наверное, тебя уже потеряли.

– И тебя тоже, – вздохнул Адриан. – Я имею в виду твоих.

– Да уж, это точно. Не сомневаюсь, что кузина Хилла хочет прочитать мне очередную лекцию об Иисусе, двоюродная бабушка Эл- сбет – нотацию о порно, которое я пишу, а тетя Мари-Луиза хочет убедиться, что у меня нет романа с директором музея. Ах да, еще мои двоюродные дедушки хотят знать в подробностях, что именно лесбиянка делает с другой женщиной.

Адриан рассмеялся:

– Слухи о том, что я голубой, прекратились, когда прошел новый слух, что меня видели в компании проститутки.

– Они наверняка говорили о Марианне Шнайдер, – предположила я и тут же прикрыла рот рукой: – Извини. Я просто подумала, что из-за обилия черной кожи...

– Да, точно. Они решили, что она хозяйка, ну, то есть доминирует в отношениях.

– Конечно, я могла бы пойти туда с тобой и подтвердить, что у тебя нет склонности к садомазо, – предложила я. – Но, боюсь, автор романов о вампирах – это тоже не совсем то, чего хотят для тебя родители, или я не права?

– Да что ты! – запротестовал Адриан. – Они уже настолько отчаялись, что готовы принять даже хозяйку в коже и с хлыстом, которая

сделает из меня раба. От тебя они были бы в полном восторге.

– Но я недоучилась в институте. И моделью тоже никогда не была.

– Можешь мне поверить, они с ума от радости сошли бы, если бы у меня появилась такая девушка, как ты. Но что сказала бы твоя семья, заведи ты роман с главным редактором «Авроры»?

– «О, «Аврора»! Это случайно не то издательство, что выпускает дешевые романчики, которые потом продают из-под полы? Хотя, с другой стороны, ей ведь уже тридцать. И посмотри только на ее голову: с такими волосами дантиста она уже не завлечет».

– А дантист – это хорошо? – спросил Адриан.

– Да, дантиста мог бы переплюнуть только какой-нибудь знатный землевладелец-аристократ. Кстати, а у тебя на самом деле докторская степень по истории искусств или ты это выдумал?

– У меня действительно есть эта ученая степень, – ответил Адриан. – Только вот пользы она до сих пор мне не принесла. Я был ужасно рад, получив работу в «Лауросе». И теперь, став главным редактором «Авроры», я очень неплохо зарабатываю.

– Да, но к истории искусств эта работа имеет опосредованное отношение.

– Ну вот, еще ты к этому будешь цепляться. – Адриан не смог сдержать досады.

– Нет, конечно, не буду. – Я слегка испугалась того, как нежно прозвучал мой голос. – Я ужасно рада, что ты работаешь на этой должности в «Авроре». Если бы не это, мы никогда бы не встретились.

– Да, это правда. Откровенно говоря, пока это лучшее, что случилось на моей работе. – Адриан шагнул ко мне. – «Со стоном он притянул ее к себе и поцеловал безумно и отчаянно».

– Что? – Мне вдруг стало не хватать воздуха от того, что он стоял так близко.

– «Ему понадобилось немало времени, чтобы понять: только она смогла подобрать ключик к его сердцу и подарить его телу настоящий экстаз», – процитировал он.

– Серьезно? – Теперь у меня еще и ноги обмякли. Мне пришлось ухватиться за балюстраду.

– «Она была лучом света в темноте», – продолжал Адриан.

– О, черт, это что, из моих книг? Звучит пошло...

– Но дальше будет очень хорошо: «Сжимая ее в объятиях, он отнес ее к своей постели, бросил на медвежью шкуру и...»

– О боже, я, кажется, вспомнила, – прошептала я. Мои соски стали твердыми, как два камушка.

– С тех пор как я это прочитал, я мечтал сделать с тобой именно это, – прошептал Адриан и наконец дотронулся до меня, пусть и не там, где мне хотелось ощутить его прикосновение: он очень осторожно погладил мои волосы от корней до самых кончиков.

– Это гостиница, – сказала я, причем прозвучало это так, словно я только что пробежала стометровку на пределе своих возможностей. – Здесь можно снять номер!

– С медвежьей шкурой? – спросил Адриан, и его рот был теперь так близко от моего лица,

что я чувствовала его дыхание. От него пахло малиной.

– Насчет медвежьей шкуры придется подключать воображение.

– Ты уверена, что... О, кто это?

Возле нас как из-под земли возникли Арсениус и Хабакук, которых явно подослали.

– Герри! Бабушка говорит, что ты должна срочно вернуться, потому, что мы сейчас будем петь. Сказать ей, что ты предпочитаешь обниматься на лестнице?

– Да. То есть, нет! Скажите ей, что я иду. Хабакук и Арсениус исчезли.

– Скорее, давай исчезнем. – Я взяла Адриана за руку и потянула его к ступенькам.

– Но ты, же сказала...

– Я сказала, что я иду, – ответила я. – Что я и делаю.

Адриан вдруг остановился как вкопанный, потом притянул меня к себе и поцеловал – ох, ну ладно, скажу точнее: поцеловал безумно и отчаянно. А я так тесно к нему прижалась, что между нами не втиснулось бы ни одной странички даже самого дешевого романа.

Этот поцелуй, как и положено, длился целую вечность, а потом, наконец, мы взялись за руки и побежали вниз по лестнице к стойке администратора.

– Номер на двоих, пожалуйста, – попросил Адриан. – Если можно, с ванной.

Ноги у меня стали ватными, когда я это услышала. Мне оставалось только крепко ухватиться за стойку.

– Только не сцена в ванной! – испуганно прошептала я.

– Я просто подумал, что можно посмотреть, насколько далеко мы зайдем, – улыбнулся Адриан. Я была безмерно благодарна судьбе, что ключ от номера нам выдала не Миа и не она с любопытством смотрела нам вслед, когда мы, тесно обнявшись, проследовали к лифту.

– Тилугерри! На этот раз ты действительно перегнула палку! Где тебя носит? – закричала моя мама. – Дяде Августу пришлось за тебя петь, а Дайана танцевала с ним вальс, и с его мочеприемником произошло нечто ужасное... А потом появился этот молодой человек и заявил, что он твой стоматолог и что ему срочно нужно с тобой поговорить!

– О нет! Оле! – Я совершенно про него забыла. – И где он сейчас?

– Понятия не имею. О нем позаботились Лулу и Патрик. Мы ведь думали, что ты появишься с минуты на минуту! Где ты была?

– Я... кое-что забыла дома, – ответила я, проводя пальцами по губам. Они распухли от поцелуев. – А разве меня долго не было?

– Больше двух часов! – завопила мама.

Мы с Адрианом остались бы в номере и дольше, но нам обоим стало ясно, что необходима передышка.

– Хотя бы ради того, чтобы сохранить здоровье, – сказал Адриан, и я решила, что, как только появится такая возможность, нужно будет посмотреть в Интернете, вредно ли, когда оргазмов бывает слишком много. Если мы потихоньку прокрадемся назад, может, они и не заметят, что нас не было. Еще с часок поболтаем с тетушками и кузинами, а потом слиняем и встретимся здесь снова.

Идея была замечательная, но мое отсутствие, естественно, не прошло незамеченным.

– Это так на тебя похоже, – проворчала мама. – А вот и Лулу со стоматологом. Кстати, а он женат?

– Да, но он не живет со своей женой, – ответила я.

– Тогда выпрями спину, – прошипела моя мама.

– Привет, Герри, – крикнул мне Оле. – Милая вечеринка. А скотч просто класс. Мы с твоей сестрой уже целую бутылку выпили. И знаешь что? Лулу тоже хочет полечить у меня зубы.

– Но Лулу не пьет спиртного, – растерянно произнес Патрик.

Лулу подняла свой бокал:

– Помолчи, ты, ай-ти, или как там тебя...

– Луриге! – одернула ее мама.

– За здоровье! Все-е-ех! В этот прекрасный, прекрасный майский де-е-ень, – пропела Лулу. – Мама, а ты знаешь, что Герри и этот симпатичный доктор-блондин чуть не начали встречаться?

– Правда-правда-правда, – закивал Оле. – Я был готов подарить ей свое сердце и в придачу сиденье в «порше» рядом с водительским. Но Герри сказала жестокую фразу с буквой «д».

– Ничего подобного, – ответила я. С «д»? И что это за фраза? «Д-д-д-до-свидания»?

– Ну, как же, – произнес Оле. – Ты растоптала мои чувства.

– Да нет же, – вмешалась моя мама. – Наверняка это простое недоразумение. Быстро извинись! – Последний приказ был обращен ко мне.

– Извини, – тут же выпалила я. Это был выработанный с годами рефлекс, справиться с которым оказалась непросто.

– Теперь уж-же с-л-лишком поздно, – заикаясь, проговорил Оле. – Я тебя предупреждал. И у моих чувств есть предел.

– И поэтому ты сюда примчался?

– Да, именно поэтому. Подобные вещи девушкам по телефону не говорят, – заявил Оле. – Я знаю, как положено поступать.

Лулу рассмеялась:

– Ну, да! Прав-в-вильно!

– Не повезло! – Оле тоже засмеялся.

– Ну, вот мы все и выяснили, – сказала я. – От души надеюсь, что мы с тобой останемся др...

– Вот! – завопил Оле. – Она снова хочет это сделать! Фраза с «д».

– «Мы можем остаться друзьями», – кривляясь, произнесла Лулу. – О да, я тоже ненавижу эту фразу! – Они с Оле согнулись от смеха так, что чуть не ткнулись в стол лбами.

– Но тебе наверняка никогда этой фразы не говорили – при твоей-то внешности, – произнес Оле, когда успокоился. – Спорю на что угодно, мужчины штабелями укладываются к твоим ногам!

Лулу взвизгнула от смеха.

– Да! – едва смогла выговорить она. – Еще как! – А потом наклонилась к Оле и прошептала ему что-то на ухо.

– О, до четверга, – хихикнул Оле. – Ну, до тех пор мое разбитое сердце, может, еще и придет в норму.

Лулу подняла свой бокал.

– Ваше з-з-здаровье! Слушай, ай-ти, ты бы тоже чего-нибудь выпил, что ли!

– На это просто невозможно смотреть. – Патрик поднялся. – Если ты не против, я пойду поболтаю с твоим отцом. Он по крайней мере трезвый.

– Я са-а-авсем не против, – сказала Лулу, и Оле это показалось настолько смешным, что он чуть не опрокинулся со стула.

– Патрик прав, – заявила мама. – Ритилулу, мне за тебя стыдно!

– Мне тоже, – откликнулась Лулу. Вид у нее был такой, будто от смеха она наделала себе в штаны.

– А я и не знал, что у тебя такая милая сестра, Герри! – обратился ко мне Оле.

– На самом деле у меня три милых сестры, – сообщила я и незаметно попятилась к выходу.

– Куда это ты собралась? – набросилась на меня мама.

– Я вдруг вспомнила, что еще кое-что забыла.

– Ты что, хочешь... – Мама следовала за мной по пятам. – Тирилу! Достаточно того, что твоя сестра позорит меня здесь почем зря, хоть ты веди себя прилично! О нет, сюда идет Алекса! Слушай, ни слова об этом пьяном дантисте! Скажем, что вообще его не знаем.

– А где ты была, когда все пели, Герри, девочка моя? – спросила тетя Алекса. – Мне тебя очень не хватало.

– Э-э... дедушка Август так расстраивался, что не сочинил стихов и не сможет петь, что я уступила ему свою часть выступления, – ответила я.

– Хорошая девочка, – кивнула тетя Алекса. – Мари-Луиза говорит, что ты сейчас встречаешься с хранителем музея естествознания. Ты нашла наконец мужчину всей своей жизни? А ведь еще так мало времени прошло с тех пор, как ты пыталась себя убить... Наверное, в твоем изможденном душевном состоянии непросто общаться с человеком, который препарирует трупы животных?

– Нет, – сказала я, игнорируя жестикуляцию своей матери, которая так активно махала руками, будто хочет сама себе отрубить голову. – Грегор специализируется на истории искусств. И работает он не в музее, а в издательстве. Я бы с радостью представила его сегодня всей нашей семье, но он празднует в соседнем Хрустальном зале семидесятилетие своего отца.

– Так он один из Адрианов? – удивилась тетя. – Этой богатейшей профессорской семьи?

– Да. Грегор – их младший сын.

Тетя Алекса осталась стоять с разинутым ртом. Мама тоже.

Я воспользовалась этим случаем, чтобы сбежать.

– Мне нужно сходить туда ненадолго, поискать его, – бросила я. – До скорого!

Подойдя к двери, я мысленно представила, как захожу в Хрустальный зал за Грегором. Но в этом не было необходимости. Он уже стоял в холле, облокотившись на балюстраду, и ждал меня.

– Мы ведь планировали прерваться на час, – с улыбкой произнес он.

– А знаешь, я чувствую себя уже вполне отдохнувшей.

– Я тоже. – Адриан подмигнул мне. Волосы у него вновь приобрели свой естественный вид – в номере у меня была масса возможностей растрепать их.

Тут Лулу с Оле, шатаясь, вышли из зала. Мы с Грегором застыли в сторонке, надеясь остаться незамеченными.

– Сейчас меня, кажется, стошнит по-настоящему! – радостно крикнула Лулу.

На что Оле ответил:

– Я буду поддерживать твою голову. Настоящий джентльмен никогда не оставит девушку блевать в одиночестве.

– Тебе ни в коем случае нельзя этого видеть. – Лулу захлопнула дверь туалета у него перед носом. – Есть вещи, которые девушка должна делать в одиночестве. Этому меня научила мама.

– Я подожду. – Оле облокотился о дверь туалета. Заметив меня, он сказал: – Имей в виду, в следующий раз меня не будет рядом, чтобы удержать тебя от самоубийства. Надеюсь, это ты уяснила.

– Следующего раза не будет, Оле, – парировала я, затем взяла Грегора за руку и побежала с ним по ступенькам вниз.

– Кто это такой? – спросил Грегор, когда мы были уже внизу.

– Это... э-э... это завотделением Гозвин.

– А... Мне еще раз подняться наверх и двинуть ему в челюсть?

– Это необязательно, – проговорила я и потянула его к лифтам. – Это место мы пропустим.

И последним, что я видела перед тем, как за нами закрылись двери лифта, было крайне озадаченное лицо рыжеволосой интриганки, старшей медсестры Александры, которая маячила у стойки администратора.

1

Ай-ти—специалист по информационным технологиям.

2

Дельбрук — район Кельна.

3

Нижняя Саксония – одна из земель Германии.

4

Том Уэйтс американский певец, композитор и киноактер.

5

Грегор Иоанн Мендель (1822— 1884) — ученый, занимался ботаникой, сформулировал основные генетические законы.

6

Вайнона Райдер — голливудская актриса.

7

Штутгарт — город, административный центр земли Баден-Вюртемберг на юго-западе Германии.

8

Имеется в виду фильм режиссера Мартина Бреста «Знакомьтесь, Джо Блэк», в котором Брэд Питт играет роль смерти, а Энтони Хопкинс — роль человека, к которому эта смерть пришла.

9

Гуффи — пес, герой одного из мультфильмов студии Уолта Диснея.

10

Песня «Когда время пройдет» («As time goes by») — из американского кинофильма «Касабланка» с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман в главных ролях (1942). Слова и музыку к песне написал Герман Хупфельд. В фильме песня прозвучала в исполнении Дули Уилсона, который играл роль Сэма.

11

Афродизиаки — средства, повышающие жизненные силы организма, в том числе усиливающие сексуальное влечение.

12

Лягушонок Кермит — популярный герой американских детских программ «Маппет-шоу» и «Улица Сезам».

13

Ротанг — пальма.

14

Абдоминальная форма гриппа — та, при которой проявляются симптомы желудочного расстройства.

15

«Я берегу всю свою любовь для тебя» Saving all my love for you; англ)— песня, которую исполняет американская певица Уитни Хьюстон.

16

«Свеча на ветру»(Candle in the wind; англ.) — песня, исполняемая американским певцом Элтоном Джоном.

17

Джейн Остин (1775-1817) — английская романистка, прославившаяся остроумным и проницательным изображением провинциального общества. Автор таких известных романов, как «Гордость и предубеждение», «Чувство и чувствительность», «Мэнсфилд-Парк», «Эмма» и «Доводы рассудка».

18

Колин Ферт — голливудский актер, исполнявший роль Марка Дарси в фильмах «Дневник Бриджит Джонс» и «Бриджит Джонс: Грани разумного». Именно за Марка Дарси вышла Бриджит Джонс в конце второй части. В то время как мечтала она о беспримерно более сексуальном Дэниеле Кливере в исполнении Хью Гранта.

19

Кларк Кент — герой серии комиксов о супермене, созданной Джо Шустером и Джерри Зигелом; Лоис Лейн — героиня тех же комиксов, в которую супермен влюблен.

20

Герои американского детективного сериала «Ремингтон Штеле», который впервые был показан в 1982 — 1987 годах. Роль частого детектива Лауры Холд в сериале исполняла Штефани Зимбалист, а роль бывшего мошенника, назвавшегося именем Ремингтон Штеле, — Пирс Броснан.

21

«Страдания юного Вертера» (1774) — роман в письмах Иоганна Вольфганга фон Гете (1749—1832), немецкого поэта и мыслителя. Главный герой романа Вертер кончает жизнь самоубийством из-за несчастной любви.

22

«Истина в вине» (лат.).

23

Иоганн Кристоф Фридрих Шиллер (1759- 1805) — немецкий поэт, драматург и философ-эстет.

24

Покахонтас — рисованная героиня популярного одноименного диснеевского мультфильма.

25

Лукас Подольски — немецкий футболист, член национальной футбольной сборной Германии.

26

Шиффонадэ (фр.) — способ приготовления трав или зеленых овощей с длинными листьями (таких, как шпинат и базилик), их нарезают длинными тонкими полосками. Обычно делается это следующим образом: листья кладут друг на друга, плотно сворачивают, а потом режут поперек острым ножом.

27

Песто — итальянский соус из базилика, чеснока, специй и сыра.

28

Где-то между пятеркой и четверкой, но ближе к четверке.

29

Олимпиада в Сеуле — XXIV летние Олимпийские игры 1988 года в Сеуле, Корея.

30

И первая, и вторая цитаты — никому неизвестных поэта и писателя.

31

«Джипси Кингс» (англ. Gipsy Kings) — известная группа, начавшая свою карьеру в восьмидесятые и игравшая музыку в стиле фламенко с уклоном в поп-музыку.

32

Робби Уильямс — американский поп-певец.

33

Никакой битвы при Уотергейте не было. Был Уотергейтский скандал, когда в феврале 1971 года всплыли записи разговоров американского президента Ричарда Никсона с разными чиновниками Белого дома, а в 1972 году пятеро неизвестных проникли в штаб Демократического национального комитета, располагавшийся в «Уотергейт-отеле». Целая цепочка скандалов, последовавших один за другим далее, привела к отставке президента Никсона в 1974 году.

34

Сардиния — остров в Средиземном море, к западу от Апеннинского полуострова.

35

Сaleche (фр.) — духи от Hermes.

36

Симфония «Юпитер» — симфония № 41 до мажор Вольфганга Амадея Моцарта, название «Юпитер» ей дал не сам Моцарт.

37

Питер Пэн — имя героя нескольких произведений Джеймса Барри.

38

Спенсер Трейси (1900— 1967) — голливудский актер.

Content

Керстин Гир
Я сказала правду

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

1