Алексей Калугин

Мертвоград

Если тебе кажется, что все в порядке, это еще не значит, что система работает.

Император Ху

«Неотложка». Санитары

Ночной город сияет огнями, будто зовет куда-то.

Зачем?

Странно, но кажется, что после Исхода людей в городе стало больше. На улицах постоянная сутолока. Лоточники и зазывалы, юродивые и бродячие проповедники, наркоманы и наркоторговцы, проститутки и жулики, ищущие легкой добычи, безработные, высматривающие возможность быстрого заработка, просто шатающиеся без дела. Последних большинство. Всех тянет на улицу. Как будто страшно им оставаться в своих квартирах, наедине с телевизорами, транслирующими только развлекательные программы для жертв лоботомии. Ни истории, ни новостей. При слове «культура» рука тянется к бутылке. Даже фильмов серьезных не показывают. Как будто весь мир сошел с ума и хохочет с утра до ночи и всю ночь напролет, до рассвета. Так и будет надрываться от смеха, пока не задохнется и не околеет, подавившись собственной блевотиной.

Ночь раскидывает вокруг сеть своих черных щупалец. Толстые, упругие, маслянистые, они сжимаются кольцами вокруг домов; цепляясь за окна, лезут на крыши. Они хотят коснуться всего, всего, что есть в городе.

Парень в широченных синих штанах и желтой кофте, с морковкой в руке, неумело и нелепо приплясывает под грохот стоящего позади него на перевернутом ящике бумбокса.

Волосатый малый что-то невнятно бубнит под гитару и будто ловит зубами губную гармошку.

Размалеванная до полного беспредела рыжеволосая дамочка в короткой кожаной юбке и пушистом апельсиновом топике, с сигаретой в руке прогуливается вдоль тротуара. То ли клиента высматривает, то ли просто покурить вышла. Кому надо, тот разберется.

Два бородатых мужика о чем-то спорят, агрессивно, но беззлобно, то и дело выдергивая из рук оппонента початую бутылку.

И все это на залитой ярким электрическим светом улице. На фоне сияющих витрин. Как будто канун грандиозной предпраздничной распродажи.

Игорь смотрит на все это из кабины «неотложки» с зеленым крестом, и кажется санитару, будто город посылает ему, именно ему какие-то знаки. Вот только понять, расшифровать их ему никак не удается.

– Ты когда спал последний раз?

– А что?

– Паршиво выглядишь.

– Как обычно.

– Нет, обычно паршиво, но не настолько.

Игорь провел ладонью по заросшему колючей щетиной лицу.

Сколько дней он не брился. Три? Может быть, четыре?

Нет, лучше спросить иначе – когда он перестал считать дни?

Сегодня, когда он заступал на смену, Молчун окинул его недовольным взглядом, но ничего не сказал. Как обычно. А что он скажет, когда у него санитаров работоспособных раз-два и обчелся.

Поначалу Игорь никак не мог понять, откуда на лице Молчуна это неизменное выражение вселенской скорби. Пока кто-то, да, может, тот же Верша, не рассказал ему, что прежде, до Исхода, Молчун был военным медиком и носил на погонах майорские звездочки.

Крепко держась за баранку, Верша смотрит вперед, на освещенную фарами дорожную разметку, так, будто читает зашифрованное послание, адресованное грядущим поколениям.

– Ты так себя угробишь… Слышишь, что ли, Гибер?

– Ага…

– Ну, и кому от этого лучше станет?

– Никому.

– Вот то-то и оно!

Верша точно знает когда, что, как и почем. В тех случаях, когда дело касается других, а не его самого.

Глянув на часы, Верша резко крутанул руль. Скрипнув тормозами, машина свернула в проулок.

– За полночь уже. Перекусить пора. Тут неподалеку есть китайский ресторанчик. Хочу говядину с лапшой.

– Может быть, просто пиццу возьмем?.. Или блинов?

– Хочу говядину с лапшой!

Игорь не любил китайскую еду, но спорить не стал. Верше ежели что в голову втемяшится, так его уже не переубедить. Каждый раз, когда они вместе на ночное дежурство выезжали, Верша тащил его в китайский ресторан. И каждый раз, часа через два после этого, он начинал жаловаться на газы в животе.

Ударив ногой по педали тормоза, Верша остановил машину в нескольких сантиметрах от нахально вывалившегося на дорогу старика в замызганном длиннополом пальто с меховым воротником, толкавшего перед собой тележку с огромным плоским телевизором.

– Ну, куда тебя несет, старый? – беззлобно, а только так, для порядка, заорал, выглянув в окошко, Верша. – Жить надоело, да?

Старик даже не глянул в его сторону. Но ответил таким отборным матом, что Верша от изумления рот разинул.

– Нет, ну, ты слыхал?! – спросил он, растерянно глядя вслед старику. – Надо было этого гнуса переехать! Точно! В следующий раз тормозить не стану! Я ему, можно сказать, жизнь спас! А он меня, ты слышал, куда послал?.. Пень бородатый!..

Машина нырнула под мост, выехала на Бутырскую и едва не врезалась в стоящий поперек улицы троллейбус.

– Да что ж это такое делается!

Отчаянно сигналя вставшим позади него машинам, Верша начал сдавать назад. Задние делали то же самое, но очень неохотно. Чтобы объехать брошенный троллейбус, Верше пришлось проявить все свое мастерство.

– Может, с патрульными связаться? – предложил Игорь. – Пусть уберут троллейбус.

– Да они все равно до утра заниматься этим не станут, – равнодушно махнул рукой Верша. – А к утру, глядишь, и хозяева объявятся… Кто-то ведь пригнал его сюда.

– Пригнал. Только непонятно, откуда и зачем. Из наземного транспорта только маршрутки остались.

– Электрички еще ходят.

– Ходят, только недалеко.

– А нам далеко и не надо, – хохотнул Верша.

У главного входа на Савеловский вокзал горел большой костер, разложенный прямо на мостовой, меж ларьков.

– Это что ж за празднество такое? – вытянул шею Верша.

– А какое сегодня число?

– Тринадцатое.

– А месяц?

– Ты что, Гибер, совсем спятил? Может, тебе и год сказать?

– Успокойся, пошутил я.

– Дурацкие у тебя шуточки… Честно, Гибер, я подумал, что у тебя на самом деле крыша съехала.

– Тринадцатое мая. – Игорь достал из кармана тифон, включил календарь и ткнул пальцем в сегодняшнюю дату. – День явления Фатимской Божьей Матери.

– Ну да, – хохотнул Верша. – И по этому поводу народные гулянья в чумном городе.

– А еще сегодня пятница.

– Пятница тринадцатое? Это уже ближе к теме… Знаешь, Гибер, я хочу как-нибудь на камлание «Оков» посмотреть. Так просто, ради интереса. Говорят, у них забавно.

– Кто говорит?

– Ну… Мне сосед рассказывал. Он у «Оков» вроде агитатора – ходит по домам, листовки раздает…

Взвыла, будто насмерть перепуганная, бортовая рация.

– «Зебра», это «Линия»! Срочный вызов!

– Гибер, не отвечай, – зашептал Верша, словно боялся, что на другом конце линии его могут услышать. – Давай сначала поедим…

– «Зебра»! Срочный вызов! Ответьте!

Голос у Молчуна почти умоляющий. Вот так послушать его, и не скажешь, что был когда-то военным. Хоть бы одна командирская нотка.

– «Зебра»!..

– Надо ответить.

– Да брось ты, Гибер!..

Верша даже руку протянул, чтобы помешать напарнику ответить, но Игорь все же успел щелкнуть клавишей бортовой рации.

– «Линия», я – «Зебра»! Что там у нас?

– Сырец на Второй Хуторской улице.

– Кто именно?

– По всей видимости, гаст или гулл.

– Ну, надо же! – хохотнув, ударил ладонью по рулю Верша. – Они до сих пор гастов от гуллов отличать не научились!

– Тварь одна? – спросил Игорь.

– Вроде одна. «Неотложку» вызвала пожилая семейная пара, заметившая странное существо во дворе дома.

– Из окна?

– Да.

– Из окна они и обдолбанного нарка могли за сырца принять.

– Могли. Но мы обязаны проверить.

Судя по голосу, Молчун, как всегда, чувствовал себя виноватым. За все и вся. Игорь не выносил, когда он начинал говорить таким тоном.

– Пострадавшие?

– По словам свидетелей, тварь пытается атаковать прохожих, но не очень активно.

– Не очень активно – это как? – криво усмехнулся Верша.

– Вызов принят. Через десять минут будем на месте.

– Патрульных попридержите! А то ведь начнут палить во всех подряд, не разобравшись, что к чему!

Верша включил сирену.

На крыше «неотложки» забегали желто-зеленые огни.

Ехавшие впереди машины шарахнулись в стороны.

– Понял… Спасибо, «Зебра».

Игорь щелкнул выключателем.

– Надо же, – насмешливо качнул головой Верша. – Молчун поблагодарил меня за то, что я остался голодным.

– Давай, давай, Верша! Набирай скорость!

– А я что делаю?

О, да!

Заслышав вой сирены, машины тут же прижимались к обочине, уступая первую полосу фургону с зеленым крестом. Зеленый крест был все равно что пропуск в ад. Вам с нами по пути? Нет? Тогда – в сторону! «Неотложка» чистильщиков – это вам не патруль! Патрульные – они с живыми дело имеют! Как правило.

С патрулем мирные граждане связываться не любили. Хотя те, не в пример былой милиции, вели себя предельно корректно. Особенно после того, как вышел приказ о расстреле мародеров на месте задержания. Ну чего, спрашивается, собачиться с человеком, если его можно просто пристрелить. Причем на совершенно законных основаниях. Правда, чей это был приказ, никто точно не знал. Версия о том, что патруль выполняет прямое распоряжении Гильдии чистильщиков, казалась самой правдоподобной. Все высшие чины, попы и руководство города первыми рванули из столицы, как только стало ясно, что заражение приобретает неконтролируемый характер и едва ли не у каждого, невзирая на должность и размер банковского счета, есть шанс обернуться сырцом. Жизнью столицы и прочих зараженных территорий теперь управляла Гильдия. Но верить в это никто не хотел. Упорно и тупо. Возможно, потому, что в прежние времена, до Исхода, о чистильщиках рассказывали и писали только всяческую ахинею и чистой воды бред:

«Тайное правительство, пришедшее к власти в день распятия Христа».

«Кто стоял за спиной Ленина, Сталина, Гитлера и Мао».

«Год 2012: Конец мировой цивилизации или возрождение Гильдии чистильщиков?»

Хотя, быть может, в этом и заключался замысел чистильщиков? Никто не знал о них ничего. Кроме того, что они существуют – в этом, пожалуй, не сомневался никто. Они рассказывали о себе только то, что сами хотели. Прочие же публикации создавали вокруг Гильдии ореол таинственности. А источник их силы и власти оставался тайной за семью печатями. Даже после того, как сама Гильдия вышла из тени на свет. То есть впервые официально признала факт своего существования.

Как правило, люди относятся с настороженностью и опаской к тому, что не могут понять. От чистильщиков же шарахались, как от чумы. Словно и правда заразиться боялись. Как будто они не боролись с заразой, а сами были ее источником. Быть может, все дело в том, что Гильдия сама назначила себя ответчиком за все, что происходит?

А что бы стало с городом, если бы не Гильдия?..

Все катилось кувырком, и все казалось неправильным.

Ну и ладно! Кому какое дело?

Многие так просто отказывались признавать сам факт существования Гильдии чистильщиков. Наверное, так им было проще принять съехавшую набекрень реальность. В новой и без того извратившейся до полного безобразия картине мира они не хотели оставлять место еще и для Гильдии. И без нее тошно было. А Гильдии было все равно. Чистильщики делали свое дело. И этим они отличались от прежних властей. Чистильщики существовали как объективная реальность, вне зависимости от того, верили в них или нет. И в этом было их принципиальное отличие от бога.

Снова развернувшись под мостом, машина вырулила на Вятскую и понеслась вперед, набирая скорость.

Быстрее… Еще быстрее…

Огни за бортом мелькают, скачут, сливаются в сплошные линии.

Игорь выставил руку в окно и почувствовал упругий поток прохладного ночного воздуха.

Скорость – только она давала ему ощущение жизни. Чем выше скорость несущейся по шоссе машины, тем больше шансов у ее пассажиров умереть.

– Быстрее!.. Быстрее!..

При аварии на скорости свыше ста двадцати километров в час, как правило, никто не выживает. Не спасают даже ремни безопасности.

– Еще быстрее!..

Бац – и все!

– Гибер! Ты сумасшедший! – кричит Верша и хохочет во всю глотку.

– Я знаю!.. Быстрее!

Машины отскакивают в стороны, как бильярдные шары, разбитые точным ударом.

Фабрика «Свобода». Разворот на Первую Хуторскую.

– Ну, куда ты прешь? Куда?..

Ударив бампером, «неотложка» вынесла на тротуар неудачно попытавшуюся обогнать ее розовую «Хонду».

Игорь сдавленно хохотнул. Он не любил сидеть за рулем. И ему не нравились мелкие полуспортивные машинки, юлившие в дорожном потоке, будто сардинки, уверенные, что на них хищная пасть не найдется.

Едва вырулив на Вторую Хуторскую, чистильщики сразу увидели зевак, собравшихся на углу дома. Это в первом-то часу ночи. Словно дел у них других не было.

Выпрыгнув из кабины на асфальт, еще не остывший после убийственной дневной жары, Верша красиво, как в кино, передернул затвор итальянского «Спектра» со снятым прикладом. Маленький, аккуратный, как игрушка, пистолет-пулемет – штатное оружие чистильщиков, работающих на улице.

– Так! По какому поводу собрание?

Игорь обошел машину с другой стороны и встал чуть позади Верши, держа в одной руке автомат, в другой – чемоданчик первой помощи.

Зеваки, собравшиеся на углу дома, не сказать что выглядели странно. Обычные ночные прохожие – безликие, будто смазанные лица, мелькающие в потоке точно таких же невыразительных полумасок. Странными делало их то, что они вдруг собрались вместе. Ночью. Под фонарем, горящим так ярко, будто он призван был уничтожить все тени. Чтобы сорвать покров с истины, разумеется.

Тринадцать-четырнадцать человек. Что они делают ночью на улице? Двое молодых парней в темных ветровках с капюшонами здорово смахивают на драгдилеров. Хотя на самом деле могли быть законопослушными гражданами и даже успевающими студентами одного из московских вузов. Не особенно престижного, но дающего законный диплом о высшем образовании. Который, наверное, еще кому-то зачем-то нужен. А наркоторговцем запросто мог оказаться молодой мужчина приятной наружности, в строгом деловом костюме, с темно-коричневым чемоданчиком-дипломатом в руках. Большие очки в роговой оправе делали его похожим на Бадди Холли. Кто он? Клерк, шедший с работы и задержавшийся, чтобы посмотреть, что тут происходит? Это какая же контора закрывается в полночь?.. Двое пожилых мужчин в поношенных спортивных костюмах, с красными одутловатыми лицами и несколько осоловевшими взглядами – страдающие бессонницей пенсионеры. Скорее всего, местные. Соседи. Вышли, чтобы пивом убить ночной недуг. И, судя по оттопыренным карманам, уже успели прогуляться до ближайшего ларька. Существует множество способов прикончить себя. Выбор конкретного зависит от того, насколько сильно ты любишь или ненавидишь то, что заключено в твоем теле. Можно пустить себе пулю в лоб – быстро и бесповоротно. А можно медленно и планомерно разрушать свою печень – метод вполне надежный, но вот концовка непрезентабельная. Все равно что в собственном дерьме утонуть…

Женщина среди зевак только одна. Далеко не молодая и крепко пьяная. В розовом банном халате, в нелепо съехавшем набок парике, с комично размазанной по лицу косметикой и сигаретой, нахально торчащей из угла рта. Увидав санитаров, она удивленно сказала: «О!» – и принялась хлопать в ладоши.

– Н-да, – картинно цокнул языком Верша. – Вижу как минимум пять кандидатов для психушки.

Не прекращая хлопать, пьяная тетка согласно мотнула головой.

– Точно!..

– Кто вызвал «неотложку»?

Зеваки искоса, настороженно поглядывали друг на друга. И молчали. Как будто связанные порукой.

– Ну, ладно, а тварь-то где?

Стоявшие на тротуаре медленно, с неохотой вроде расступились.

– О дьявол!..

Верша вскинул автомат, целясь в голое, грязное человекообразное существо. С расцарапанными плечами и свалявшимися, будто кусок войлока, волосами. Существо сидело на корточках возле выкрашенной желтой краской кирпичной стены, упиралось согнутыми кистями рук в асфальт и хищно дергало губами, не то рыкнуть пытаясь, не то зубы скаля неумело.

– Гаст! – уверенно поставил диагноз Верша.

– Странный какой-то, – с сомнением поджал губы Игорь. – Недоделанный…

– Незавершенная трансформация.

– А раны на плечах?

– Она, тварь эта, по асфальту каталась, – объяснил один из любителей ночного пива. – Вот и подрала шкуру-то.

Мужик-то мог и не в курсе быть, а вот чистильщики точно знали, что на теле сырца любые раны заживают быстрее, чем на пресловутой собаке. А мелкие ссадины и царапины, вроде тех, что украшали плечи присевшей на корточки и злобно шипящей твари, так и вовсе на глазах затягивались. Регенерация, жуть ее.

Позади гаста, у самой стены, лежала девушка. С растрепанными светлыми волосами, в прямой серой юбке, задранной выше колен, и белой порванной блузке. Открытые участки тела искусаны в кровь. Волосы с куском кожи наполовину сорваны с головы и съехали на сторону, будто парик у пьяньчуги. Ужасная рана на шее, из которой торчал кусок разорванной трахеи, не оставляла никаких надежд на то, что девушка могла быть еще жива. Неподалеку от нее, вжавшись спиной в стену, сидел парень в синих джинсах и черной майке без рукавов. Парень тоже был перемазан кровью, но, судя по всему, не своей. Во всяком случае, обильно кровоточащих ран на его теле заметно не было. Парень сидел, скорчившись, зажав голову локтями, и, видимо, пребывая в шоковом состоянии, даже не помышлял о бегстве. Хотя в подобной ситуации любая попытка бегства закончилась бы тем, что гаст напал бы на него со спины и либо свернул не в меру строптивой жертве шею, либо размозжил голову об асфальт. Кровожадности гастам было не занимать. Даже гуллы по сравнению с ними были в этом отношении куда более сдержанными.

– Ща, я пристрелю его. – Верша прицелился в тварь.

– Нет, постой.

В принципе, Верша был прав. Если бы рядом находились патрульные, можно было бы попытаться поймать гаста живым. Медики всегда рады живым особям. Особенно таким, как эта, – не до конца трансформировавшимся. Что за исследования проводили медики, санитарам знать не полагалось. В Гильдии так уж заведено – каждый занимался только своим делом. Хотя кем заведено? Когда? И, пожалуй, самое главное, с какой целью?.. Подобные вопросы задавать тоже не полагалось. Да и кому их задашь? Молчун, как полагал Игорь, знал не больше его самого. Он идеально подходил для своей должности, потому что не задавал никаких вопросов и не говорил лишнего. Игорь полагал, что медики пытались разобраться с тем, что происходит в организме человека, когда он превращается в тварь. И, наверное, искали способ повернуть этот процесс вспять. Ну а чем еще они могли заниматься в своей лаборатории?.. Дело, несомненно, нужное. Однако ж пытаться взять живого гаста вдвоем – затейка за гранью безумия. Тварь придушит их, как котят. А потом еще и поглумится над телами. Любит гаст это дело. Ох как любит. Поэтому пристрелить его было самым правильным решением.

Однако что-то останавливало Игоря.

– Чего ждем-то?.. Когда он еще кого-нибудь загрызет?..

Игорь и сам не мог понять, почему он медлит. Но что-то с этим сырцом было не так. Определенно – не так… Хотя, с другой стороны, так или не так – какая разница? Гаст он и есть гаст. Прикончить – и делу конец.

Хищно разинув пасть с уже полностью трансформировавшимися звериными клыками, гаст бросился на размалеванную дамочку. Та, взвизгнув, шарахнулась назад и оступилась на бордюре. Пожилой мужчина в спортивном костюме с оттопыренными карманами хотел было ей помочь. Но закончилась эта неловкая попытка тем, что оба в обнимку завалились на асфальт.

– Глянь! – Парень в куртке с капюшоном радостно толкнул приятеля локтем в бок. – Брюлово!

О ком это он, подумал Игорь, о кувыркающейся на асфальте парочке или о гасте?

Гаст, сделав два прыжка вперед, внезапно схватился руками за горло, как будто на нем захлестнулась невидимая петля. Изогнувшись в спине, гаст развернулся на пятках, попытался было подпрыгнуть, но упал неловко на бок и, повизгивая, будто побитый пес, пополз на прежнее место к стене.

Сидевший у стены парень, должно быть, решил, что тварь утратила бдительность. Вскочив на четвереньки, он решил дать деру.

Глупец!

Гаст настиг его одним прыжком, схватил за голень и дернул так, что парень грудью проехался по асфальту. А гаст тем временем впился зубами в его икру.

– Хоп!

– Стой!

Верша нажал на спусковой крючок.

Мозги гаста кровавым плевком разлетелись по стене.

Тварь тупо ткнулась лбом в асфальт.

Парень вырвал ногу из скрюченных, будто сведенных судорогой, пальцев сырца и, подвывая, пополз куда-то.

– Эй! – щелкнув пальцами, Верша указал на наркоторговца с дипломатом. – Попридержи его!

Бадди Холли улыбнулся, пальцем поправил очки и поставил ногу ползущему парню на спину.

– Отцепись от меня, урод!

Размалеванная дамочка влепила звонкую пощечину своему случайному кавалеру.

– Дура, – с тоской ответствовал тот.

Причиной тоски было не то, что робкие попытки мануального ухаживания были на корню пресечены, а то, что находившаяся в кармане штанов бутылка пива раскололась при падении. Теперь и пива не было, и штаны остались мокрыми. Все старания – впустую.

Верша поставил автомат на предохранитель и опустил ствол.

– Ну, теперь можешь сказать, что не так?

– Видел, как тварь перевернулась в воздухе?

– Ну, да. Его шоггот за горло держал.

– Не было шоггота.

– Как это – не было?

– Вот так. Не было и нет.

– Да ну тебя, Гибер! У тебя с недосыпу в башке свинец!

– Сам посмотри!

Игорь выдернул из нагрудного кармана Вершиной куртки красно-синие пластиковые очки. В таких очках дети волшебные трехмерные картинки рассматривают. И, как ни странно, через них можно углядеть гнездо шоггота. Другой вариант – расфокусировать зрение и смотреть не на предметы, а как бы за них. Но это не у каждого получается. Вот Верша, например, без очков не может ничего увидеть на псевдотрехмерной картинке. Хоть убей.

– Точно, нет гнезда, – убрав очки, Верша озадаченно посмотрел на напарника. – Откуда же тварь недоделанная?

Игорь непонимающе пожал плечами.

– Господа! – поднял руку Бадди Холли. – Мне его еще долго держать?

Он указал на парня, придавленного к мостовой.

– А что, устал уже? – недружелюбно глянул на потенциального наркоторговца Верша.

– Нет, но у меня свои дела…

– И что теперь?

Верша был явно настроен втянуть Бадди Холли в ссору.

Где-то очень далеко послышался вой патрульной сирены.

Собравшиеся поглазеть на тварь ночные гуляки занервничали. Встреча с патрулем явно не входила в планы ни одного из них.

Первой исчезла пьяная тетка. Она смоталась быстро и по-тихому. Следом за ней потопали к ларьку двое выпивох в спортивных костюмах. Возвращаться назад они, скорее всего, не собирались.

Игорь посмотрел на суетливо оглядывающихся парней и очкастого наркоторговца, от желания поскорее убраться едва не приплясывающего на спине у пострадавшего. И вдруг, широко улыбнувшись, раскинул руки в стороны:

– Всем спасибо! Все свободны!

И – никого не стало.

В какой-то момент Игорю подумалось, что даже мертвецы поднимутся и скроются в мерцающей разноцветными огнями ночи. Как в рекламе мороженого «Зомбушка».

– За что я люблю нашу работу, – пафосно изрек Верша. – Так это за то, что людям нравится смотреть на то, что мы делаем! – Он искоса глянул на Игоря и, непонятно с чего, вдруг подмигнул: – Кем займешься? Раненым или мертвыми?

– Раненым. – Игорь кинул автомат в кабину и с чемоданчиком первой помощи направился к лежащему на мостовой парню.

– А мне все равно! – ни к кому не обращаясь, Верша развел руками. – Да! Абсолютно все равно!.. Знаешь, Гибер, что я больше всего не люблю?

– Ночные дежурства. – Игорь поставил чемоданчик на тротуар и присел на корточки.

– Лицемерие! – вознес указательный палец к темным, безмолвным и абсолютно безразличным ко всему небесам Верша.

Игорь осторожно перевернул раненого на спину. Достал влажную антисептическую салфетку и быстро протер ему лицо и руки – от плеч и до кистей. Ран было не так уж много. И, пожалуй, самая неприятная – последняя. На икре, в которую вцепился зубами гаст.

– Это ты к чему?

– К тому, что мертвые не лицемерят.

Верша открыл свой чемоданчик, гораздо меньших размеров, чем у Игоря, достал из него самый обычный поршневой шприц и пару ампул. Действуя почти на автомате, чистильщик вскрыл ампулы и пустил мертвому гасту по вене сначала двадцать кубов нитрата серебра, а затем – десять кубиков инсулина. Это было необходимой мерой предосторожности. После такого коктейля любая тварь, какой бы живучей она ни была, концы отдаст. Но вот то, что после инъекции инсулина у мертвого сырца не начались судороги, было нетипично. Настолько нетипично, что Верша озадаченно нахмурил брови и занялся тем, что изначально делать не собирался – приступил к тщательному осмотру тела. Собственно, в задачу «неотложки» входила только нейтрализация твари, консервация гнезда шоггота и оказание первой помощи пострадавшим. Все прочее было на совести медиков. Но поскольку отсутствие у твари реакции на инсулин оказалось уже второй странностью – первой было то, что рядом с ней не удалось обнаружить гнездо шоггота, – Верша счел возможным, да просто-таки необходимым, превысить свои служебные полномочия. Тем более кто сказал, что санитар из «неотложки» не имеет права провести осмотр тела? Пусть он и не смыслит в этом ничего, но право-то имеет!

Сочно, сонно и странно…

Покусанный гастом парень открыл глаза и посмотрел на Игоря.

Странный у него был взгляд. Не испуганный, не умоляющий, не растерянный. И даже страдания в нем не было. Сначала Игорю показалось, что взгляд у парня рассеянный. Но потом он понял, что парень смотрит куда-то вдаль, по ту сторону предметов. Возможно, это было следствием эмоционального шока. Но все равно это было неправильно. Поэтому Игорь щелкнул пальцами перед носом у пострадавшего.

– Я знаю, что вы здесь, – устало произнес парень, едва шевеля губами.

– Уже хорошо, – улыбнулся чистильщик. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

Парень оперся рукой об асфальт и сел. Попытался сложить ноги крестом, но сморщился от боли.

– Меня первый раз пытались съесть.

– Гасты не поедают тела своих жертв.

Игорь осмотрел место укуса на икре. Зубы вошли глубоко в мышцу. Но кровотечение был несильным. И, что самое странное, не было характерной припухлости и синеватого оттенка отечной кожи вокруг места укуса.

– Как тебя зовут?

– Меня?.. Семен Каламазов.

– Что ты ночью делал на улице?

– Так еще ж не поздно совсем…

– Я тебя не о том спросил.

– С девушкой встречался.

– А-а… Ну, и как?

– Что – как?

– Удачно?

– Смотря что вы под этим понимаете.

Чистильщик быстро обработал рану антисептиком, положил мазь с антибиотиком и закрыл рану марлевой повязкой.

– Еще укусы есть?

Семен показал место на шее. Там кожа была только слегка поцарапана клыками гаста. И снова – никаких признаков воспаления.

Достав пневмошприц, Игорь ввел парню сыворотку.

Семен болезненно поморщился и потер плечо.

– Да, больно, – кивнул Игорь. – Будет хуже. Температура поднимется под тридцать восемь. Может и бред случиться… Некоторые мочиться кровью начинают… Но в клинике за тобой присмотрят.

– В клинике? – Семен посмотрел на чистильщика, как на сумасшедшего. – Зачем?.. Со мной ведь все в порядке. Подумаешь, пара укусов…

Сказав это, он невольно покосился на труп девушки, лежавший в стороне так, будто про него все забыли.

– Тварь сначала на нее напала? – спросил Игорь.

– Да, – кивнул парень. – А я хотел помочь…

– Надеюсь, эта не та девушка…

– Нет. Я никогда прежде ее не видел.

– Да ты, как я погляжу, отчаянный парень! С голыми руками бросился на гаста!..

– Да нет… Я просто не понял сначала, что это сырец. Думал, псих какой-то… Он же голый был…

– Ну, все равно. Народу вокруг было полно, а помочь только ты решил.

– Все равно же… – Парень взглядом указал на труп девушки.

– Поступки, которые мы совершаем, далеко не всегда приводят к тем результатам, на которые мы рассчитываем. Но главное, что мы их все же совершаем. Иначе… – Игорь задумался. – Иначе бы в этом вообще не было смысла.

– В чем?

– В том, что мы делаем.

С истошным воем, мигая сине-зелеными огнями, из-за угла вылетел бронированный патрульный джип.

– Как всегда, вовремя, – усмехнулся Верша.

– Скажи спасибо, что вообще приехали.

– Кому? Господу Богу?

– Может, я пойду? – с надеждой посмотрел на чистильщика Семен. – Со мной все в порядке… Честно!.

– Это ты врачу в клинике скажешь, – не глядя на парня, усмехнулся Верша.

– После укуса сырца тебя дня три корежить будет, – объяснил парню Игорь. – Хорошо, что мы оказались рядом и сыворотку вовремя ввели, пока не началась трансформация. Но все равно могут потребоваться дополнительные процедуры…

– Какие еще процедуры?

– Язык тебе укоротят, чтобы не болтал попусту, – снова вставил Верша. – Хочешь сам сырцом обернуться?

– Нет.

– Ну, так сиди и не петюкай.

Патрульный джип лихо тормознул возле бордюра.

Из машины красиво, как в кино, выпрыгнули четверо патрульных. Серая униформа, блестящие полушлемы с затененными пластиковыми забралами, автоматы в руках – любо-дорого поглядеть.

Стволы автоматов – ширь-ширь в разные стороны.

Где противник?..

Нет противника!

Что за дела?..

Патрульный с лейтенантской нашивкой на кармане указательным пальцем поднял забрало, ногтем большого пальца провел по коротеньким, аккуратно подстриженным усикам и недовольно на чистильщика поглядел.

– Ба! – Верша руки широко раскинул, будто брата родного встретил. – Кого я вижу! Лейтенант Ширшов! Собственной персоной!

– Ага, давно не виделись, – мрачно усмехнулся патрульный. – С прошлой ночи аж.

Странная у него была ухмылка. Казалось, эмоции выражала только левая половина лица. Правая же при этом оставалась невозмутимо спокойной, будто из камня вырубленной. Или, если смотреть в профиль, отчеканенной на монетном аверсе.

– Вы не любите свою работу, лейтенант Ширшов?

– Какая уж тут любовь, если я продаюсь за деньги.

Лейтенант профессиональным взглядом окинул место происшествия.

– Что тут у вас?

– Два трупака и один покусанный.

Лейтенант, не спеша, заложив руки за спину, прошелся от одного трупа к другому.

– Порядок?

– Ну, в общем, да. – Верша прищурился, как будто его слепил яркий свет. – Если не считать того, что в сырца стрелять должны были твои ребята.

– У тебя тоже неплохо получилось. – На левой половине лица Ширшова нарисовалась одобрительная ухмылка.

– Ну, раз я выполнил вашу работу, самое время и вам мне пособить.

– Да не проблема. Раз уже все равно приехали… Кого-то еще пристрелить нужно?

– Пристрелить – дело нехитрое. Нужно трупаки в машину закинуть.

– Ты что, сдурел, Верша?

– А что? Твоим ребятам все равно заняться нечем. А нам с напарником нужно еще с сырцом разобраться. Так что начинайте с бабы. Мешки у задней дверцы, в синем контейнере.

Лейтенант повернулся к Игорю. Демонстративно.

– Что за проблемы с сырцом?

– Да жуть его знает, – озадаченно потер колючий подбородок чистильщик. – Нетипичный какой-то сырец.

– Нетипичный, говоришь? – Ширшов кивнул с пониманием – мол, да, и такое в жизни случается. В принципе, такое объяснение лейтенанта вполне устраивало. – Трупы в перевозку! – скомандовал он подчиненным. – Действуйте!

– Ты бы, в самом деле, взглянул на сырца, – предложил напарнику Верша. – Пока не убрали.

– Оно того стоит? – устало провел ладонью по лицу Игорь.

– По-моему, стоит. Нетипичный, как ты выразился, случай. Очень, между прочим, нетипичный.

Патрульные расстелили на асфальте мешок и стали старательно, но неумело укладывать в него мертвую девушку. Не имея навыка, с трупом справиться не так-то просто, как кажется. На самом деле, проще сопротивляющегося человека в мешок затолкать, чем мертвое, ко всему безучастное тело.

Ширшов вместе с Игорем подошел к мертвому сырцу – посмотреть. Так, на всякий случай. Может, будет потом о чем рассказать знакомым. Чистильщик присел на корточки. Патрульный остался стоять, убрав руки за спину – с него было довольно и верхнего обзора. Лейтенант Геннадий Ширшов не боялся покойников – какой бы он после этого был патрульный! – просто не любил. А потому по возможности старался держаться от них подальше.

– Эта тварь похожа на не закончившего трансформацию гаста.

Верша растопырил пятерню, согнул пальцы и кончики приложил к груди мертвого сырца. Глядел он при этом на напарника.

– По внешнему виду и по поведению – типичный гаст, – согласился Игорь.

– Вот! – указал на него пальцем Верша. – Именно что только по поведению! Во-первых, рядом нет шоггота. Во-вторых, у сырца не было никакой реакции на инсулин, который я ему ввел. В-третьих, – чистильщик взмахнул рукой, как официант, закончивший сервировку стола и приглашающий клиентов занять свои места, – на теле нет избыточной растительности. В-четвертых… – Верша достал из кармана выкидной нож, нажал на кнопку и сделал надрез на предплечье сырца. – Видишь, ни малейших признаков регенерации. А ссадины на плечах даже и не думают затягиваться.

– В самом деле, странный экземпляр, – серьезно, со знанием дела высказал свое мнение патрульный.

И это были отнюдь не пустые слова. За четыре года службы в патруле лейтенант Ширшов прикончил столько тварей, что если бы все они, сговорившись, заявились вдруг среди ночи к нему в гости, в доме не хватило бы места, чтобы вместить всех желающих. Да и угощения для стольких гостей не нашлось бы. Так что лучше им было оставаться там, куда он их отправил.

– Это еще что! – хитро подмигнул Верша. – Смотрите и удивляйтесь!

Он двумя пальцами оттянул нижнюю челюсть мертвеца, засунул другую руку ему в рот и, поковырявшись малость, вытащил оттуда красивый, поблескивающий серебристым металлом бюгельный протез с огромными, похожими на автоматные пули клыками.

– Твердь твою, – тихо произнес Игорь.

– У парня были проблемы с зубами? – спросил Ширшов.

– Скорее уж с головой.

Игорь оттянул губу мертвеца и заглянул ему в рот. Как будто хотел убедиться, что новые клыки на месте тех, что вытащил Верша, не выросли.

– Имитатор?

– Похоже на то.

– Поэтому на теле пострадавшего нет характерных воспалений в местах укусов.

– Нужно еще труп осмотреть…

– Но когда гаст не смог допрыгнуть до той размалеванной бабы, я был уверен, что это шоггот его не пускает.

– Я тоже. Иначе бы не стал стрелять. Но шоггота рядом не было. – Верша развел руками разочарованно, а может быть, обиженно. – Вообще.

– А он должен быть? – спросил лейтенант.

– Вам что, не объясняли? – снизу вверх посмотрел на него чистильщик.

– Про что?

– Про то, откуда берутся сырцы? Про шогготов?

– Ну… – Ширшов сделал весьма неопределенный жест кистью руки – не то муху попытался поймать, не то показал, как лампочку нужно вворачивать. – В общих чертах.

– Ага, понятно, ну, тогда, лейтенант, ты и бойцов своих позови, им тоже полезно будет послушать.

Лейтенант сделал знак рукой, и патрульные, оставив мешок с трупом, подошли к нему.

– Гнездо шоггота может появиться где и когда угодно. Хоть в канализационном коллекторе, хоть в роскошном пентхаусе на крыше «Балчуга». Предсказать или как-то предугадать их появление невозможно. Но самое противное в них то, что для простого, нетренированного взгляда шогготы невидимы. Разглядеть этих тварей можно либо через специальную аппаратуру, – Верша с серьезным видом достал из кармана и продемонстрировал бойцам очки с разноцветными пластиковыми вставками, – либо научившись определенным образом расфокусировать взгляд.

Услыхав такое, патрульные начали настороженно оглядываться вокруг.

– Без паники, братцы! Можете довериться специалистам. Сейчас шогготов поблизости нет.

– А откуда они вообще берутся? – спросил один из парней с автоматом.

– Честно? – хитро прищурился Верша.

– Хотелось бы.

– Ну, если честно, то этого никто не знает. Как говорится, на сей счет существует множество теорий, ни одна из которых не способна до конца и полностью объяснить феноменологическую природу шогготов.

Верша с чрезвычайно серьезным видом заложил руки за спину и, опустив голову вроде как в задумчивости, прошелся вдоль трупа ненастоящего, как выяснилось, сырца. Чувствовал себя он при этом не иначе как профессором, объясняющим студентам основы дисциплины, без которой в дальнейшем им нечего и мечтать о Нобелевской премии.

– А что они собой представляют, шогготы эти?

– Хороший вопрос! – Внезапно остановившись, Верша направил указательный палец на задавшего вопрос патрульного. – Очень хороший вопрос! И что бы вы сами на него ответили?

Игорь посмотрел на лейтенанта, и, дабы обозначить свое отношение к актерским способностям Верши, закатил глаза и едва заметно головой качнул. Но Ширшов не обратил на это внимания. Он, как и рядовые патрульные, с неподдельным интересом слушал выступление санитара. Должно быть, они действительно почти ничего не знали о том, с чем им каждый день приходилось сталкиваться на улицах города. Так же как и большинство жителей города. Представители власти, первыми сбежавшие из зараженной столицы и, по слухам, обосновавшиеся теперь в Новгороде, считали, видимо, что население следует держать в неведении о подлинной причине и масштабах случившейся катастрофы. Ну, как обычно – во избежание панических настроений. Должно быть, они всерьез полагали, что человек, узнавший истину про шогготов, должен немедленно найти какой-нибудь простой и эффективный способ продырявить себе голову. Как же тогда быть патрульным, санитарам и локализаторам, которым изо дня в день приходилось давить этих тварей? И почему тогда они сами, в смысле, не твари, а члены правительства, принявшие столь мудрое решение, следовательно, обладающие всей полнотой знаний о происходящем в столице и других зараженных городах, до сих пор живы?

Хотя, если подумать, ну, а что толку в том, что живы? Кого это нынче, кроме них самих, волнует? А может, они и сами ни черта не знали о том, что случилось? Потому и сбежали, предоставив чистильщикам свободу действий и всю полноту власти? А впрочем, кому она, трель ее, нужна, власть такая? По результатам опроса жителей Москвы, проведенного незадолго до Исхода, выяснилось, что большинство жителей столицы хотели бы видеть на посту президента Гендальфа, а мэра – Фродо Беггинса. После такого Горлумам во власти оставалось только удавиться. Или свалить куда подальше, прихватив все свои прелести. Что они и сделали.

– Шогготы – твари! – четко, как на смотре, доложил один из ребят. – Их следует уничтожать!

– Верно, – кивнул одобрительно Верша. – Только ведь это ничего не объясняет.

Не зная, что еще сказать, патрульные неловко замялись. Начали переступать с ноги на ногу, проверять затворы автоматов.

– Ну?.. Я жду ответа!

Верша был настолько убедителен в роли строгого, брюзгливого преподавателя, что лишь затемненные забрала шлемов освобождали патрульных от необходимости пристыженно отводить взгляды в сторону.

– Шогготы превращают людей в сырцов, – не очень уверенно произнес лейтенант. – Я где-то слышал об этом, – быстро добавил он, увидев, как недовольно поморщился Верша.

– Близко к теме, но все равно не то. – Чистильщик с досадой хлопнул себя по колену. – Сами по себе шогготы никого ни во что не превращают. Они являются своего рода биопроводниками, через которые осуществляется воздействие, вызывающее трансформацию биологических объектов. Понятно?

– Нет, – честно признался один из патрульных.

Остальные, включая лейтенанта, были с ним согласны.

Пока Верша рассказывал патрульным про то, о чем и сам имел весьма поверхностное представление – а, спрашивается, кто вообще знал что-то определенное про шогготов? – Игорь раскрыл мешок, в который ребята успели упаковать труп девушки. Тело погибшей было покрыто множеством рваных ран и глубоких укусов. Клыки на бюгеле, что вынул Верша изо рта псевдогаста, идеально совпадали со следами от зубов. Однако на теле жертвы не было ни малейших признаков воспаления, характерного для ран, нанесенных сырцом. Причиной же смерти стала рана на шее, вызвавшая массированное кровотечение вследствие разрыва сонной артерии, и раздавленная трахея. Если бы они прибыли чуть раньше, девушку, возможно, удалось бы спасти.

– С телом и разумом человека, вступившего в вольный или невольный контакт с шогготом, – продолжал между тем Верша, – происходит аномальная трансформация. Почему аномальная, спросите вы? Да потому, что ее невозможно объяснить, оперируя доступными нам знаниями. Если тигр, напавший на человека, откусывает ему руку – это понятно. Шоггот же как будто меняет всю программу, заложенную в человеке природой.

– На генетическом уровне, – решил блеснуть знаниями патрульный.

– Не угадал, – тут же осадил его Верша. – На генетическом уровне только рак случается. Под воздействием шоггота человек как бы перемещается в иную плоскость реальности. В иное измерение, если хотите. Он начинает видеть, слышать и чувствовать по-другому, не так, как мы. Поэтому он не понимает, что с ним происходит. Отсюда его агрессивность. Кто знает, быть может, мы представляемся сырцу такими же чудовищами, как и он нам. Более того! Когда трансформация сырца завершится и он окончательно сформируется как гаст или гулл, а может, и еще в какую тварь превратится, он сам становится источником аномальной активности. Он изменяет мир вокруг, приспосабливает его под себя. Делает его комфортным для своего существования, но агрессивным для человека. И человеку, для того чтобы стать сырцом, совсем необязательно оказаться укушенным гастом или гуллом. Достаточно какое-то время побыть с ним рядом. Но воздействие на физическом уровне, конечно же, значительно ускоряет процесс.

– Значит, если все станут сырцами…

– Точно! – щелкнув пальцами, указал на догадливого паренька Верша. – Мир станет другим. Как вывернутый наизнанку носок. И это, между прочим, подтверждает старую мысль о том, что разум способен управлять реальностью, делать ее иной.

– И с этим никак невозможно бороться?

– С чем именно?

– Ну, с теми же шогготами…

– А мы, по-твоему, чем сейчас занимаемся?

– Я имел в виду так, чтобы разом, – патрульный рубанул рукой воздух. – Под корень!

– Ну, не знаю даже, – с озадаченным видом почесал щеку Верша. – Чтобы вот так, разом… У меня лично на сей счет никаких замечательных соображений нет. Они ведь, сволочи, постоянно изо всех щелей лезут… То есть щели – это образное выражение. А откуда именно – черт их знает.

– Все дело в том, – решил внести некоторую ясность Игорь, – что мы понятия не имеем, что представляют собой шогготы. Кто они? Живые существа, растения или что-то вроде технического устройства? Есть даже предположение, что они вообще не материальные объекты, а некие образы, генерируемые сознанием кого-то, кто сам находится за пределами нашей реальности. Или, может быть, правильнее будет сказать, за границей наших представлений о мире. Нечто вроде материализованных мысленных образов.

– Как-то все это очень путано, – смущенно покачал головой Ширшов. – Неопределенно.

– А истина, лейтенант, она никогда не бывает однозначной.

Игорь полагал, что его замечание примирит лейтенанта с неопределенностью, но, похоже, оно лишь повергло патрульного в еще большее замешательство.

– Ну, хорошо, шогготы – это…

Ширшов покрутил рукой, словно нитку на палец наматывал. И посмотрел на подчиненных, надеясь, что кто-то из них сможет развить в правильном направлении его не до конца сформировавшуюся мысль.

– Это – потусторонние твари! – браво выдал один из патрульных.

– Именно так, – подумав секунду-другую, согласился лейтенант. – А это кто? – кивнул он на труп псевдогаста.

Чистильщики переглянулись.

– Имитатор, – сказал Игорь.

– Псих, – добавил Верша.

– Больной человек, – уточнил Игорь.

– Ага. – Лейтенант потер двумя пальцами подбородок, выбритый настолько чисто и гладко, что можно было подумать, на нем вообще никогда не росли волосы. – И какого же тюна вы пристрелили этого больного человека?

– Этот больной загрыз девчонку! – Верша указал на труп в мешке.

– Да и выглядит он как сырец.

Наклонив голову, лейтенант посмотрел на застреленного чистильщиками безумца.

– Я вообще-то не спец по сырцам. Черт их знает, как они должны выглядеть.

– Если бы на тебя кинулся урод с безумно вытаращенными глазами и вот такими клыками, – Верша сунул лейтенанту под нос зубной протез имитатора, – ты как, выстрелил бы?

Ширшов потрогал кончиком пальца клык.

– Пожалуй.

– Вот и я выстрелил. – Верша сунул бюгель покойнику в рот и легонько стукнул его по нижней челюсти, чтобы все встало на свои места. – И стрелял я не в человека, а в гаста… Давай, лейтенант, организуй ребят, пусть покойников в машину закидывают. Наше дело – собрать трупы и доставить пострадавших в клинику. С остальным специалисты разбираться будут.

Ширшов жестом велел патрульным продолжать работу.

– А откуда названия такие взялись? – поинтересовался лейтенант, провожая взглядом черный мешок, в который уложили тело псевдогаста. – Шоггот, гаст, гулл?.. Как-то не по-нашему звучит. Нельзя было чего попроще придумать?.. Ну, вроде там упырь, оборотень?..

– Терминология взята из лавкрафтовской мифологии, – ответил Игорь.

– Из какой мифологии? – переспросил Ширшов.

– Говард Филлипс Лавкрафт. Американский писатель прошлого века. В своих произведениях разрабатывал довольно стройную картину мира, населенного всевозможными тварями. Наши твари к тем, что описывал Лавкрафт, никакого отношения не имеют. Но названия оказались кстати.

– Надо же, – удивленно качнул головой лейтенант, никогда даже не слышавший о писателе с именем, таким же странным, как и названия его персонажей. – И кто же это придумал?.. Мне бы такое даже в голову не пришло.

– Киуры, – сказал Верша. – Старшие посвященные Гильдии чистильщиков.

Ширшов усмехнулся, давая понять, что оценил шутку.

– А что смешного? – непонимающе посмотрел на него Верша.

– Вы с напарником небось тоже члены Гильдии?

– Конечно. Мы же на нее работаем.

– А на папу римского ты, часом, не работаешь?

Верша взялся за заднюю дверцу «неотложки» и удивленно посмотрел на лейтенанта.

– Лейтенант Ширшов, я не понимаю причину вашего телячьего восторга!

– Знаешь, Верша, я уже столько наслушался про Гильдию чистильщиков, – лейтенант, казалось, едва сдерживался, чтобы не рассмеяться в полный голос, – что впору, наверное, самому объявить себя ее членом. С тех пор, как начался весь этот кавардак, все только и делают, что по поводу и без повода ссылаются на Гильдию. Гильдия всем управляет, Гильдия за всем следит, Гильдия все контролирует. Если бы Гильдии не было, ее бы непременно стоило придумать. Только знаешь в чем весь фокус, Верша? В том, что ее действительно придумали!

– Кто?

– Власть, которая больше ничего не контролирует и ни за что не хочет отвечать. Но при этом не желает терять своих привилегий. Теперь за все отвечает Гильдия – с нее и весь спрос. Гильдия – это всего лишь новое олицетворение старой власти. Раньше был президент, которого мы лишь по телевизору видели, теперь есть Гильдия чистильщиков, о которой известно лишь то, что она есть. И спорить с этим бесполезно. Доказать существование Гильдии невозможно точно так же, как невозможно его опровергнуть. Гильдия – это власть и Бог в одном лице.

Игорь подошел к угрюмо сидевшему на бордюре парню и тронул его за плечо.

– Поехали.

– Надолго? – Не поднимая головы, парень угрюмо смотрел в асфальт.

– Три-четыре дня… Если все в порядке.

– А если нет?

– Слушай, что ты беспокоишься? Сырец, как выяснилось, был ненастоящий. И шоггота поблизости нет.

– Точно? – как-то странно, недоверчиво, что ли, глянул на чистильщика Семен.

– Точно, – уверенно кивнул Игорь.

Верша захлопнул задние дверцы «неотложки» и в знак благодарности кивнул загрузившим машину патрульным.

– А кому ты служишь, лейтенант Ширшов?

– Как это кому? – растерялся патрульный, явно не ожидавший такого вопроса в ответ на свою пространную реплику о сути государственной власти в новых условиях.

– Государству или Богу?.. Ну, раз уж они в одном лице?.. Или ты не делаешь между ними различия?.. Ты, лейтенант, вообще-то человек верующий?.. Или – как?..

– Скорее или как, – подумав, сказал Ширшов.

– Вот это хорошо, – улыбнулся Верша.

Семен вдруг обхватил голову руками и стал медленно, мерно раскачиваться из стороны в сторону, тихо подвывая, как от зубной боли.

– Эй, ты чего? – тронул его за плечо Игорь.

– Там… – кивнул парень.

– Что – там?

– У патрульного под ногами…

– Ты это о чем? – непонимающе сдвинул брови Игорь.

– Да вон же… – Парень вяло, с неохотой как будто, снова кивнул в сторону стоявшего в двух шагах от них лейтенанта Ширшова. – Слизь какая-то у него под ногами… Копошится…

Игорь быстро закрыл глаза и протер веки согнутыми пальцами. Медленно сосчитал до четырех. Открыл глаза и направил взор не на лейтенанта, а дальше, гораздо дальше, почти в бесконечность. Контуры предметов и людей, оказавшихся в поле зрения чистильщика, сделались неопределенно-расплывчатыми. И тогда он медленно, стараясь ни за что не зацепиться, опустил взгляд.

– Верша!..

Закричал он так, что напарник вздрогнул.

– Да что б тебя в прах!.. Совсем обалдел, Гибер!..

Под ногами у Ширшова растекалась лужа полупрозрачной слизи, из которой вверх и в стороны тянулись извивающиеся, подобно щупальцам, выросты. Три или четыре щупальца, обвиваясь, будто гигантские змеи, опутывали ноги лейтенанта, а одно из них забралось уже выше колена. С краю два щупальца зависли, чуть приподнявшись над асфальтом, явно примеряясь, как бы дотянуться до Верши. Если заставить себя видеть только обросшую щупальцами студнеобразную массу и больше ничего вокруг, то можно заметить, как внутри нее тихонько, приглушенно мерцают крошечные серебристые искорки. Красиво. Как будто звезды далекой, чужой, незнакомой галактики.

– Уходи, Верша!.. Назад!.. Шоггот!..

На «шоггота» Верша среагировал мгновенно – чай, не первый день в «неотложке». И ведь надо же – перед тем, как назад отпрыгнуть, успел еще и лейтенанта толкнуть. Да только толку от этого никакого – ухватившись за человека, шоггот просто так уже не отцепится.

– Где?.. – Верша вытаращил глаза на Игоря. Как безумный. – Где шоггот?.. – и, выдернув из кармана двухцветные очки, сначала посмотрел себе под ноги.

– Да что происходит?.. – растягивая слова, совсем не по-командирски, но пока еще не слишком испуганно закричал лейтенант.

– Стоять! – рявкнул, как положено, на кинувшихся было к командиру на выручку патрульных Верша. – Стоять, иначе все передохнете!

То ли голос у чистильщика был соответствующим, то ли мысль о смерти как-то совсем не вдохновляла на подвиги. Бойцы остановились. Точно ноги их в расплавленный асфальт влипли. Автоматы наготове. Стволы по сторонам – ширь-ширь. Да только что от них толку.

Хорошая штука – шлем с затемненным забралом. Можно не беспокоиться о том, что кто-то увидит, какое дурацкое у тебя выражение лица. А в том, что лица патрульных были сейчас похожи на древнегреческие маски Комедии и Трагедии, разбитые на осколки и неумело собранные археологом-любителем, Игорь не сомневался. Он видел лица людей, оказавшихся в подобной ситуации. Они понимали, а может быть, и чувствовали каким-то сверхъестественным образом, что где-то рядом, совсем близко от них притаилась смерть. И это было не просто страшно, а жутко. Как остаться в темной комнате со скользким каменным полом и мокрыми стенами, зная, что вокруг кишат ядовитые змеи и пауки. Жутко до рвотных спазмов и звона в ушах. В то же время они не видели, не ощущали физически никакой угрозы вокруг. И это было странно. Это вызывало растерянность и недоумение. Как человек, проходящий сквозь стену. Жуткий страх, помноженный на хрусткую растерянность, искажал лица не хуже, чем мучительная боль. Такие лица старались прятать. Чтобы никто не увидел. Не узнал. Даже не вспомнил никогда.

Переход…

– Ах ты студень с киселем! – не то выругался, не то запричитал Верша, глянув сквозь очки лейтенанту под ноги.

Ширшов подпрыгнул, по-козлиному взбрыкнув ногами. Как будто кто пятки ему щекотать принялся. Или раскаленное железо прикладывал. Должно быть, так или примерно так отплясывала мачеха Белоснежки, когда на нее надели раскаленные докрасна железные туфли, непонятно с чего вдруг подумал Игорь.

– Стой на месте, лейтенант! Стой, не двигайся!

– Да, чтоб вас всех!..

Лейтенант стиснул зубы, сжал пальцы в кулаки и чуть приподнялся на цыпочки. Казалось, вот сейчас он сорвется с места и кинется… Куда? Ну, в общем, куда-нибудь непременно кинется. Может быть, в бой, а может, в бега. Человек похож на маятник, находящийся в положении неустойчивого равновесия. На то, в какую сторону он качнется, влияют одновременно множество факторов, каждый из которых в отдельности настолько незначителен, что в иной ситуации его не стоило бы даже брать в расчет. Но сейчас все могло оказаться в зависимости от траектории полета пылинки. Или от взмаха бабочкиного крыла. А может, и от того, что увидела во сне девочка Аня, живущая на восьмом этаже двенадцатиэтажного дома, в котором есть зоомагазин и ларек «Pirat Bay».

– Стой на месте, лейтенант! Стой! Или хуже будет!

Очень хорошая, просто замечательная угроза. Эффективна всегда и при любых обстоятельствах. Скажите, вы хотите, чтобы вам стало хуже? Вряд ли вы ответите утвердительно, даже если в данный момент вам очень хорошо. Ну а если вам плохо, неужели вы пожелаете, чтобы стало еще хуже? Да можно ли вообще вообразить такую ситуацию, в которой хуже быть уже не может? Всегда, в любых условиях, при любых обстоятельствах человек надеется на лучшее. Даже если петля уже затянута на шее, ноги в пустоте болтаются и слышно, как шейные позвонки хрустят, ломаются.

Ширшов замер, прислушиваясь к самому себе, к своим ощущениям. Как человек, впервые почувствовавший укол в сердце.

Может быть, показалось?.. Может, и не случилось ничего?.. Может, все обойдется?..

Да нет, приятель, уже не обойдется. Прижало тебя всерьез, и времени у тебя в обрез.

Никогда не задумывался о том, сколько стоит человеческая жизнь?.. Нет, не твоя именно. А так, вообще – абстрактная?.. Вот у древних египтян Осирис, или кто-то там еще, взвешивал души людские на весах. Как мясник потроха в лавке. Какой-никакой, а все же способ объективной оценки значимости того или иного субъекта. Конкретного представителя рода людского.

– Мужики… – Лицо у лейтенанта Ширшова скривилось, сморщилось, на сторону поехало. Как будто он сливу неспелую раскусил. Или вдруг понял, как жалко ему себя, родного. – Верша… – Он быстро провел сухим языком по губам. – Гибер… Жуть твою!.. Ну, скажите же наконец, что за жесть?.. А?.. Мужики?.. Иль вы дуркуете?..

Верша показал лейтенанту палец – стой, мол, и не шебуршись, – и, как пенсне, нацепив на нос двухцветные очки, еще раз внимательно осмотрел прилипшего к лейтенанту шоггота.

Желеобразная тварь уже не пускала щупальца по сторонам, а старательно затягивала лейтенанта в студенистый кокон. Глядя на него, Верша вспомнил, как, впервые увидав такое, он попытался сжечь шоггота оказавшейся под рукой паяльной лампой. Вот тогда-то он и убедился воочию, что на самом деле шоггота не существует. Вернее, его не было на том уровне реальности, на котором обосновалось синеватое пламя, вырывающееся из сопла горелки, что держал в руках Верша. Пламя – отдельно, шоггот – сам по себе. Они не существовали друг для друга. И то, что человек видел шоггота, ровным счетом ничего не значило. Ни для него самого, ни для твари. Шоггот ведь тоже ощущал его на каком-то уровне доступной ему реальности. Вот только кем был для него человек? Добычей, жертвой, объектом, подлежащим немедленной трансформации?.. Может быть, он видел в нем врага? Такую же тварь, какой сам представлялся человеку?.. Об этом лучше было не думать. Всякий раз, когда Верша пытался представить себя на месте шоггота, он чувствовал, как в голове у него все начинает куда-то плыть. Мысли и образы, заполняющие сознание, приобретали странный, размазанный вид. А само сознание становилось похожим на молочную реку, в которую дурак, стоящий на холме, выливал одно за другим ведерки с яркими, чистыми красками. Это было невообразимо красиво и настолько же лишено какого бы то ни было смысла.

Верша хмыкнул многозначительно, спрятал очки в карман, помял пальцами подбородок и озадаченно посмотрел на Игоря:

– Что скажешь, Гибер?

– Неприятная ситуация.

– Это я уже понял. Что делать будем?

– Геннадий, – Игорь впервые обратился к лейтенанту по имени. Доверительно. И, когда тот посмотрел на него, показал пневмоинъектор, – сможешь сам укол себе сделать?

– Не знаю… Наверное… Да что со мной?!

– Ты только не суетись, – сделал успокаивающий жест Верша.

– Да я спокоен!

– Точно?

– Точно!

– Сними шлем.

– Зачем?

– Не спрашивай, а делай, что тебе говорят!

– Жесть твою!..

Ширшов щелкнул зажимом, сорвал шлем с головы и метнул его в Вершу. Санитар был к этому готов и легко увернулся.

– Теперь сосчитай до десяти.

– Зачем?

– Тебе что, трудно?

– Нет…

– Ну, так считай.

– Один, два, три, четыре…

– Медленно считай! Сначала!

– Один… Два… Три…

Игорь вставил в рукоятку пневмошприца картридж с сывороткой.

– Четыре… Пять… Шесть…

Верша приоткрыл заднюю дверцу фургона и жестом подозвал к себе патрульных.

– Семь… Восемь…

Двоим он вручил широкое асбестовое одеяло. Третьему показал проволочную петлю, закрепленную на длинном шесте. Как для отлова собак.

– Девять… Десять!

– Теперь сделай три глубоких вдоха.

Ширшов поначалу стиснул зубы – подумал, что над ним издеваются. Но тут же решил, а черт с ними, сделаю все, что велят. А уж потом!.. Лейтенант вдохнул так глубоко, что даже голова закружилась и глаза сами собой начали закрываться.

– Ага, повело его, – кивнул напарнику Верша.

– Куда? – прорвавшись сквозь полудремотное оцепенение, спросил Ширшов.

– Дело в следующем, лейтенант. – Верша в растерянности как бы или в нерешительности малость поскреб щеку, подцепил ногтями торчащий волосок, дернул и сморщился от боли. – В общем, тебя шоггот за ноги схватил.

– Кто? – Ширшов растерянно посмотрел себе под ноги и, дело ясное, ничего там не увидел. Уголки губ его обиженно, но вместе с тем и угрожающе поползли вниз. – Ты что, издеваешься, опоссум?..

– Естественно, сам ты ничего не видишь…

– Естественно?..

– И пока ничего не чувствуешь. Кроме легкого головокружения и странной усталости. Спать ведь хочется? Как будто три дня не спал?..

– Мне уже третий день спать хочется!

– Но не так, как сейчас?

– Нет, – лейтенант быстро-быстро замотал головой. – В смысле, ничего необычного я не чувствую!

– А когда почувствуешь, тогда поздно будет, – сказал Игорь. – Тогда ты уже сырцом станешь. И нам, то есть твоим ребятам, – он кивнул на патрульных, – придется тебя пристрелить. Устраивает такой вариант?

Ширшов снова уставился вниз.

– Жуть твою…

Он наклонил голову сначала в одну сторону, потом – в другую.

– Я ни рожна не вижу!..

Он похлопал себя ладонью по бедру. И только Игорь увидел, как вязкая полупрозрачная слизь потянулась за его ладонью.

Только он один?..

Продолжая наблюдать за лейтенантом, чистильщик искоса глянул на то место, где минуту назад на бордюре сидел парень, назвавшийся Семеном.

– Да что б тебя в прах! – в отчаянии всплеснул он руками.

– Ну?.. – уставился на него Верша, верно решив, что подобное восклицание могло означать лишь еще одну гадость, явившуюся откуда не ждали.

– Парень сбежал! – указал на пустой бордюр Игорь. – Которого имитатор покусал!

– Ну и прах с ним, – безразлично махнул рукой Верша. – Сырцом он не станет. А ежели какую другую заразу подцепил – так то не наша, а его забота. Дураку свои мозги в башку не вложишь. Да и жалко, честно сказать… А, да ладно! – Верша еще раз, для убедительности, махнул рукой. – Что, это первый в жизни Буратино, которого мы встретили?.. Давай решать, как Генку вытаскивать.

– А в чем проблема? – осторожно поинтересовался Ширшов. – Я вроде бы и сам могу…

– Не можешь! – резко обрубил его речь Верша. – Понял?.. Сам ты сейчас ничего уже не можешь!

– Разве?.. – не спросил, а едва слышно промямлил лейтенант.

Все, понял Игорь, Ширшов израсходовал весь свой боевой запал. Но в данной ситуации это было хорошо. Чем меньше инициативы будет проявлять лейтенант, тем больше шансов на спасение у него останется. Чтобы вбить последний гвоздь, можно бы спросить, хочет ли он жить. Но, пожалуй, это уже будет слишком.

– Геннадий, посмотри, пожалуйста, сюда. Внимательно. – Игорь показал патрульному пневмошприц. – Сначала надо прижать жало пневмошприца к любому открытому участку кожи. Удобнее всего – в предплечье левой руки. Если ты, конечно, не левша. Когда прижал – плотно, но не сильно, – нажимаешь вот эту красную клавишу. И – все. Ты даже укола не почувствуешь. Понятно?

– А что в шприце?

– Сыворотка.

– Для чего?.. Или – от чего?

– Это особый состав, – терпеливо принялся объяснять Игорь, – который стабилизирует твое состояние и не позволит начавшимся в тебе изменениям зайти слишком далеко.

– Я ничего не понял, – затряс головой Ширшов. – Что именно вы собираетесь стабилизировать?

– Слушай, если ты будешь продолжать выяснять, что да как, то и стабилизировать будет нечего. – В своей обычной манере Верша объяснял все коротко и ясно. Хотя конкретики ему определенно не хватало. – Ты хочешь превратиться в сырца? Ну, так имей в виду, ты уже на полпути к этому. А может, и дальше!

– Давай шприц! – Ширшов протянул руку.

– Лови!

Не приближаясь, Игорь кинул лейтенанту шприц.

Ширшов поймал его и перехватил правой рукой.

Верша жестом велел патрульным быть настороже.

Ширшов до локтя отдернул левый рукав.

Вот сейчас-то оно и начнется. Самое что ни на есть веселье.

Лейтенант прижал жало шприца к коже, секунду помедлил и надавил клавишу активации.

В наступившей вдруг тишине слышно было, как прошипела плотная, тонкая струйка воздуха, пробившая капсулу с лекарством и вдавившая сыворотку лейтенанту под кожу.

Двое парней лет двадцати остановились за спиной у Верши. Оба высокие, худощавые. Одеты в кожаные шорты и жилетки. Длинные темные волосы у обоих заплетены в тоненькие косички с вплетенными в них разноцветными светящимися нитями. Мода нынешнего лета. Суровая, как приказ об отступлении из захваченного неприятелем города.

– Эй, а что тут у вас? – спросил один из парней у Верши.

– Рыбу удим, – не оборачиваясь, ответил чистильщик.

– Какую еще рыбу? – вполне серьезно удивился парень.

– Большую, крупную… – Верша подумал и добавил: – С красными плавниками.

– А какой в этом смысл? – спросил другой парень.

Вот ведь как завернул! Ни зачем, ни почему, а какой в этом смысл? Как будто в этой жизни вообще хоть в чем-то можно было обнаружить пусть хотя бы крупицу смысла. Даже до Исхода смысла не было ни в чем и нигде. А уж после него само по себе слово «смысл» утратило какую-либо конкретику и определенность. Нынче каждый мог понимать под ним все, что заблагорассудится. Вот, скажем, что имел в виду, говоря о смысле, парень со светящимися нитками в волосах?

Однако Верша тоже не особенно задумывался над проблемой поиска смысла, а потому ответил красиво и быстро:

– Мы к жертвоприношению готовимся.

Услыхав такое, оба случайных прохожих оживились. Со времен Исхода дикие, первобытные культы оттянули на себя большую часть оставшихся в городе душ. А попы, вместо того чтобы бороться, значит, за эти самые души людские, едва ли не первыми рванули из зачумленной Первопрестольной.

– Кому жертва-то?

– Знамо дело кому – Ктулху Великому! Да пребудет он вечно в славе и почестях!

– Так вы из Общества Ктулху!

– Мы из Гильдии чистильщиков! Йог твою Сатот!

Ребята в кожаных шортах настороженно переглянулись.

– А где рыба?

– Какая еще рыба? – не понял Верша.

– Ну, вы же рыбу будете в жертву приносить?..

– Рыбу сам жуй! – презрительно сплюнул Верша. – Ктулху только человеческие жертвы признает!.. Вот! Гляди! Начинается!

Лейтенант Ширшов выронил пневмошприц, прижал руку, в которую ввел сыворотку, к животу и согнулся в поясе, как будто у него началась кишечная колика. Лейтенант наклонялся все ниже, и в какой-то момент наблюдавшим за ним показалось, что он вот-вот уткнется лбом в асфальт. Но неожиданно тело лейтенанта распрямилось. Столь стремительно, как будто внутри у него сработала потайная пружина. Он откинулся назад, запрокинул голову, вскинул вверх сжатую в кулак руку с пульсирующими венами и закричал в темные, пустые и бесчувственные небеса. Это был странный, ни на что не похожий крик, без начала и конца, тянущийся на одной ноте и рвущийся, кажется, в бесконечность. Это был не крик безумца, чье тело разрывала на части боль – то был крик человека разумного, пришедшего в ужас от понимания того, что с ним еще только должно произойти.

Один из парней двумя пальцам взял приятеля за локоток, очень тихо прошептал:

– Пойдем отсюда.

И они начали осторожно пятиться, стараясь незаметно, неслышно отойти подальше. Уйти, раствориться во мраке. Они не понимали, что тут происходит, между фургоном с зеленым крестом и бронированным патрульным джипом, но, черт возьми, они точно знали, что не хотят принимать в этом участия!

Верша приметил, что ребята решили потихонечку убраться от чужих грешков подальше. Но ему сейчас было не до них. Начиналось действие, в котором ему была отведена едва ли не самая главная роль.

Крик лейтенанта оборвался в тот момент, когда никто этого не ждал. Вскинутая к небу рука упала вниз. Тело Ширшова дернулось в одну сторону. Будто марионетка, которую потянули за нить. Затем – в другую. Совершенно немыслимым образом лейтенант завел руку за спину и схватил себя сзади за шею.

И – покатило.

Лейтенант раскинул руки в стороны, и тело его затряслось, будто через него пропустили высоковольтный разряд тока. Разве что только глаза не светились, как лампочки, и икры из ушей не сыпались.

Верша взмахнул шестом, накинул проволочную петлю лейтенанту на шею и рывком повалил его на мостовую.

– Давай!

Вместе со стоявшим рядом патрульным они ухватились за шест и поволокли лейтенанта на другую сторону дороги, подальше от шогготова гнезда. Лейтенант рычал, сучил ногами, но руки у него были заняты – чтобы не оказаться удавленным проволочной петлей, ему приходилось держаться за основание шеста, на котором она крепилась. На это и был весь расчет. Иначе с сырцом не совладать. Живьем он, тварь, в руки, как правило, не дается.

– Ну, чего ждете! – вскинув голову, заорал на двух других патрульных Верша.

Растянув края асбестового покрывала, парни накинули его лейтенанту на ноги и, упав сверху, придавили дергающееся и извивающееся тело к асфальту.

Игорь ткнул в шею лейтенанту жало пневмошприца и нажал клавишу. Затем быстро сменил картридж и сделал еще одну инъекцию. Тройная доза сыворотки и лошадиная порция транквилизатора. Если и это не успокоит Ширшова, останется только вырубить его передозом инсулина. Кома – это такая штука, из которой, как из болота, сам не выберешься.

– С-суки… – глядя в небо, сдавленно прохрипел Ширшов.

– Ага, – кивнул Верша. – Ты нам потом еще спасибо скажешь, конечно. – Чистильщик толкнул локтем патрульного: – Держишь?

– Держу, – кивнул тот.

– Хорошо держишь?.. Крепко?

– Крепко.

– Ладно, давай держи. Выпустишь – он тебе первому голову свернет.

Патрульный это понимал. И к порученному заданию отнесся со всей ответственностью – натянул петлю так, что у Ширшова глаза закатились и язык изо рта вывалился.

– Эй, потише! Не усердствуй! – осадил парня Игорь. – А то, не ровен час, удавишь командира-то!

Верша распахнул заднюю дверцу фургона «неотложки». И оттуда на него, рыча и скаля зубы, вывалилась искусанная имитатором девица. Которую все, между прочим, считали упокоившейся если не с миром, то по необходимости, и, уж точно, всерьез и надолго. Верша, никак не ожидавший столь пакостного поворота событий, на миг растерялся. А нахальная девица схватила его за плечи, потянула к себе и щелкнула зубами в опасной близости от сонной артерии чистильщика. Услышав этот сухой щелчок, Верша в момент пришел в себя и со всей силы врезал девице кулаком в левую скулу. Та только головой тряхнула и посмотрела на Вершу весьма недобрым взглядом. Классический сырец, готовый гуллом обернуться. Тут уже никаких сомнений быть не могло. И Верша, не ведая сомнений, двумя короткими ударами сбил лежавшие у него на плечах руки. Девица, в этот самый момент вновь потянувшаяся к шее чистильщика, потеряла равновесие и резко подалась вперед. Что характерно, зубы скалить при этом она не забывала. Хотя, скорее всего, дело было вовсе не в особой агрессивности конкретной твари, а в том, что особое устройство ротового аппарата не позволяло ей полностью сомкнуть челюсти. Не упустив представившуюся возможность, Верша нанес серию коротких, но сильных ударов локтями по и без того распухшей физиономии гулла-кровопийцы. Тварь откинулась назад и тут же получила дверцей по лбу, затем – кулаком в нос и снова – дверцей по голове. Верша молотил без остановки, как будто перед ним был подвешенный на веревке мешок с песком, служащий для отработки самых грязных ударов боя без правил. Тварь успевала только рыкать в ответ и временами взмахивала руками, будто ища опору или что-нибудь, за что можно зацепиться скрюченными пальцами. Если бы чистильщик сделал паузу хотя бы на секунду, тварь извернулась бы, прыгнула и вцепилась в него. Как следует. И это был бы конец. Еще никому не удавалось победить сырца в честном, открытом бою. Потому что сырец и сам не станет драться честно. Удары со спины и ниже пояса – это именно то, что получается у твари лучше всего.

Работая попеременно дверцей и кулаком, Верша загнал гулла-сырца в глубь фургона, захлопнул дверь, привалился к ней спиной и посмотрел на небо. Все такое же черное, бездонное. Звезд не видно. Тоска.

– Эй, служивые! У кого автомат под рукой?

Одной короткой репликой Верша моментально привлек к себе внимание всех присутствующих. Чего, собственно, и добивался.

– Не до шуток, Верша, – недовольно буркнул Игорь.

Лейтенант, получив дозу транквилизатора, которая слона могла свалить, и не думал успокаиваться. Напротив, он, казалось, становился все сильнее и агрессивнее. Игорь старался не смотреть Ширшову в лицо – боялся, что уже не увидит в нем ничего человеческого. Он то и дело посматривал в сторону напавшего на лейтенанта шоггота, опасаясь, что тварь попытается вылезти из гнезда. Но шоггот вел себя тихо – сжался в плотный слизистый комок и сделался почти незаметным. В общем, такое поведение было наиболее характерным для шоггота. Как правило, он не искал жертву, а ждал, когда она сама к нему придет.

Верша качнулся вперед, когда гулл изнутри бросился телом на дверь.

– Девка ожила! – крикнул он.

– Какая еще девка? – рыкнул в ответ Игорь.

– У нас что, полная машина баб?.. Та самая, которую недавно загрузили!

Только теперь Игорь поднял голову и посмотрел на напарника.

– Она же мертвая.

– Я тоже так думал… – Верша снова дернулся от удара в дверь изнутри. – Да пристрелите же ее кто-нибудь!

Нет, Верша не шутил. Такими вещами – ночь бы в карман! – вообще не шутят! В особенности – чистильщики!

Игорь жестом попросил у патрульного автомат. Тот скинул с плеча «калашников» с откидным прикладом и протянул оружие чистильщику.

– Держите лейтенанта.

Игорь снял автомат с предохранителя, передернул затвор и подошел к Верше. Поставив ноги чуть шире плеч, Игорь откинул автоматный приклад, плотно прижал его к плечу и аккуратно прицелился. Точно – чуть выше головы Верши.

– Готов?

– Да.

Верша упал на мостовую.

Дверца фургона отлетела в сторону.

Игорь трижды плавно надавил на спусковой крючок. Три посланные в цель пули разнесли голову высунувшемуся было из машины сырцу.

– Все? – чуть приподнял голову Верша.

– Ну, если у тебя там больше никого нет…

– У меня? – Верша криво усмехнулся и поднялся на ноги. – Можно подумать, это я ее покататься пригласил!

Игорь поставил автомат на предохранитель и опустил ствол.

Верша заглянул в машину и густо выругался.

– Вот же, гать через болото… Теперь замучаешься отмывать.

Вся машина изнутри была уделана кровью и разлетевшимися по стенкам мозгами. Хорошо еще, что перегородка с водительской кабиной была закрыта – иначе бы и там была кровавая баня.

– Что с девчонкой случилось?

– Ты у меня спрашиваешь? – не то насмешливо, не то обиженно посмотрел на напарника Верша.

– У нее не было никаких признаков заражения.

– Ага. А еще я ее обработал, как всякую мертвую тварь. Нитрат серебра с инсулином. На всякий случай.

– А имитатор как?

Вытянув шею, Верша заглянул в машину.

– Вроде не шевелится…

Игорь подошел к напарнику, откинул в сторону ногу мертвой – теперь уж, надо полагать, окончательно мертвой девицы, подтянул мешок с трупом и расстегнул молнию. Имитатор был мертв. Или, по крайней мере, производил впечатление абсолютно мертвого тела. Струйка крови, вытекшая из пулевого отверстия в центре лба, успела засохнуть. Игорь застегнул молнию на мешке и затолкнул труп в машину.

– Ну и ночка сегодня, – глядя на напарника, покачал головой Верша. – Скажи, Гибер?.. Я, как до дома доберусь, сутки отсыпаться буду… Не, сначала душ приму… Или, еще лучше, ванну горячую.

– Почему девка ожила?

– Ты у меня спрашиваешь?

– А у тебя есть соображения?

– Не-а, – мотнул головой Верша. – Только автомат я теперь из рук не выпущу.

– Ну, если шоггот за ногу схватит, то и автомат не поможет.

– Если шоггот схватит, тогда я сам себе мозги вышибу.

Игорь внимательно посмотрел на напарника. Нет, Верша не дурачился. И героя из себя не корчил. Он действительно сделал бы то, что сказал. Причем – не задумываясь. Потому что сам не раз видел, что происходит с теми, кого коснулся шоггот.

– Не пойму, что происходит. – Игорь достал из машины сложенные вместе металлические рейки с фиксаторами. – Гаст точно был ненастоящий. Шоггота рядом не было…

– А тот, что лейтенанта хапнул?

– Он позже выполз… Мне на него тот парень указал, которого псевдогаст покусал.

– Парень увидел шоггота раньше тебя?

– Да.

– Такое вообще-то может быть?

– Не знаю.

– А что, если он тоже инфицированный?

– И что ты предлагаешь?

– Я не предлагаю, а спрашиваю.

– Лучше бы предложил что-нибудь.

– Оставь это кримам, Гибер. У нас и без того забот хватает… Да какое там! – Верша с досадой махнул рукой. – Мы сегодня, скажем прямо, в полном дерьме.

Он забрал у Игоря фиксаторы и точными, отработанными движениями разложил не особенно сложную крестообразную конструкцию.

– Мы? – саркастически усмехнулся Игорь. – Город в дерьме тонет. А мы еще как-то на плаву держимся.

Это была уже реплика, адресованная самому себе – Верша его не слушал.

– Ну, как? – поинтересовался санитар у патрульных. – Все еще дергается?

– Да еще как! – ответил тот, что не давал лейтенанту распустить затянутую на шее проволочную петлю.

– Ну, сейчас мы его утихомирим… Растяните-ка руки в стороны… До упора… Сильнее!

Присев на корточки, Верша наложил крестообразную раму лейтенанту на грудь, подтянул перекладины до рук и защелкнул на запястьях и локтях широкие, проложенные мягкой, пористой резиной фиксаторы. Четыре других фиксатора защелкнулись на щиколотках и чуть выше коленей лейтенанта. После чего Верша прижал к телу распятые на перекладинах руки Ширшова и закрепил их на центральной штанге. Теперь оставалось самое главное. На полуподвижном шарнире, расположенном на верхней части металлической конструкции, Верша закрепил проволочный каркас с кожаной полумаской и одним поворотом винта зафиксировал ее на лице Ширшова.

– Вот так! – Нажав клавиши одновременно с двух сторон, он загнал в рот лейтенанту стальной мундштук, как на удилах. – Можно снимать петлю, – сказал он патрульному. – А теперь подняли и осторожно понесли.

Патрульные взялись за рукоятки на штангах фиксатора и понесли обездвиженного командира к машине «неотложки».

– Ох, и ни фига себе! – тяжко выдохнул первый, заглянувший в машину.

– Как на скотобойне, – поморщился второй.

– И не говорите, ребята, – удрученно кивнул Верша. – Вот так, прикиньте, каждый день. – Он посмотрел на Игоря. – Уйду я с этой работы, Гибер. Точно, уйду.

– Да куда ты уйдешь? – Игорь даже не усмехнулся, настолько привычными были причитания напарника. И если бы один Верша тянул этот заунывный плач. – Тебя Молчун не отпустит.

– А что мне Молчун! – с вызовом вскинул подбородок Верша. – Не он меня на службу принимал!.. А если потребуется, я до самого старшего киура дойду!

Верша запрыгнул в машину, сдвинул в сторону мертвых и накинул на их тела прорезиненную простыню.

– Так он тебя и ждет.

– Кто?

– Старший киур, кто же еще.

– Ждет не ждет, а ежели меня все это сильно достанет… – Не закончив фразу, Верша протянул руку патрульному. – Ну-ка, давай!

Перехватив рукоятки распорки, чистильщик втащил обездвиженного лейтенанта в машину, уложил его по правому борту рядом с поднятой скамейкой и защелкнул на штанге боковые зажимы, чтобы во время движения не мотало.

– Ну, как, удобно? – Верша заглянул Ширшову в глаза.

И в этом не было даже намека на насмешку. Он и в самом деле заботился о том, чтобы не причинять лейтенанту лишних неудобств.

Проволочная петля на горло – это для сырца, а бывшему лейтенанту Ширшову лежать должно быть удобно, пусть даже связанным и с железным мундштуком во рту.

– Может, ему еще транквилизатор вколоть? А то взгляд какой-то совсем уж безумный.

– На него лекарства уже не действуют.

– И что с ним теперь будет? – спросил один из патрульных.

– Я не врач.

Игорь не хотел смотреть на патрульных – знал, что увидит лишь затемненные забрала. Рядом с ним находились четверо ребят, на глазах у которых их командир только что обернулся тупой, злобной тварью. И ни одного из них чистильщик не смог бы узнать в лицо, даже если бы столкнулся с ним нос к носу в метро. Или в маршрутке сел на соседнее сиденье.

Почему они прячут лица?

Или лучше спросить – от кого?

А может, лучше и не спрашивать?

Может, так и должно быть?

Может, так было правильно?

Может, это санитары дураки, что выставляют лица на всеобщее обозрение? Будто они знаменитости какие! Ведь можно же хотя бы темные солнцезащитные очки надеть… Хотя ночью – это глупо… Ну, тогда, марлевые повязки. Санитарам – в самый раз… Легко, должно быть, жить тому, кто смотрит на мир сквозь танковую амбразуру.

Игорю вдруг захотелось закрыть глаза и начать считать проплывающих перед мысленным взором слонов. Можно – розовых. С ажурными, полупрозрачными крылышками и длинными, закручивающимися на концах усиками, как у бабочек. С добрыми, задумчивыми взглядами и мохнатыми ресницами… Чтобы уснуть… Уснуть и видеть сны… Сны про розовых слонов. А не кошмары про залитые кровью машины «неотложки», превращающихся в чудовищ людей и вовсе неведомых тварей, лезущих сквозь прорехи в гнилом, затасканном полотне мироздания.

– …И пусть сам старший киур с этим разбирается!

Игорь открыл глаза:

– Что?

Верша сидел на подножке, подперев голову кулаком.

– Скажи мне, Гибер, для чего существует Гильдия чистильщиков?

– А она существует? – недоверчиво спросил один из патрульных.

– Существует, – уверенно кивнул Верша. – Хотя это великая тайна. Так что я тебе об этом ничего не говорил.

Игорь не видел лица патрульного, но был уверен, что тот недоверчиво поджал губы.

Гильдия не афиширует свою деятельность. Поэтому все разговоры о ней ведутся на уровне слухов и домыслов. Сам Игорь Песков уже второй год работает на Гильдию чистильщиков. И что он знает о ней? Не больше, чем патрульный, недоверчиво слушающий Вершины байки. Да тот же Верша, собравшийся жаловаться старшему киуру на свою судьбину тяжкую, хотя и уверен в том, что глава Гильдии существует, понятия не имеет, как попасть к нему на прием. И где она вообще находится, приемная эта? В Кремле или в ином витке вселенской суперструны? Быть может, что-то было известно о Гильдии Молчуну. Он ведь как-никак руководил районной службой неотложной помощи. А значит, должен перед кем-то и ответ держать. Но на то он, видно, и Молчун, чтобы знать, что надо, да помалкивать. Хотя, может, и Молчун ничего толком не знает.

А может, и нет действительно никакой Гильдии?..

Может, это чья-то не слишком умная шутка, зашедшая так далеко, что хода назад уже нет? Шутка, которая начала жить собственной жизнью, превратившись в некое подобие реальности? В которую верят теперь даже те, кто когда-то ее сотворил?..

Скажете, не бывает такого?

Да еще как бывает!

– Ну, что, займемся шогготом? – Верша водрузил на нос разноцветные очки. – Ты посмотри, как скукожился! Сейчас самое время его накрыть.

Шогготы ничем не лучше Гильдии. Они вроде как существуют, присутствуют в нашей реальности, даже в какой-то степени доступны для восприятия. Но, с другой стороны, их вроде бы и нет. Патрульные, наверное, до сих пор не понимают, что произошло с их командиром. Они были свидетелями того, как лейтенант Ширшов сошел с ума. И – все. С кем, спрашивается, не бывает? И при чем тут шоггот? Ну, в самом деле, как можно поверить в то, чего ты сам не видел? А чистильщики – да они сами ненормальные! Может, ничего-то они не видят на самом-то деле, а только притворяются? Чтобы людей в заблуждение вводить? Игорю доводилось слышать и такую версию. Зачем они это делают? Понятное дело, это – заговор! На самом деле нет ни шогготов, ни сырцов! Есть эпидемия. Эпидемия массового безумия! А сказки про вторжение – для того чтобы паники не возникло… Можно подумать, эпидемическое безумие не так страшно, как банальное вторжение шогготов. Хотя, если бы население принялись убеждать в том, что в стране эпидемия, сторонники теории заговора тут же решили бы, что это делается лишь для того, чтобы скрыть правду об инопланетном вторжении.

Игорь достал из машины заглушку – обруч с натянутым на него асбестовым полотном.

Асбест, говорят, вреден для здоровья. Даже рак из-за него случается. Однако это единственное надежное средство, позволяющее нейтрализовать шоггота. А задача «неотложки» в том и заключается, чтобы на время закрыть гнездо этой твари так, чтобы в него кто-нибудь не попал. Сдуру или по неосторожности. Вытравляют шогготов локализаторы. И как они это делают, Игорь не знал. Да и знать не хотел. Как говорил Верша: что, у нас своих забот мало? В иерархии чистильщиков локализаторы стояли на ступеньку выше санитаров. А значит, чуть ближе к киурам Гильдии. Что им это давало? Скорее всего, ничего, кроме чувства морального удовлетворения. Существует определенная категория людей, для которых вялотекущий бред – это нормальное состояние ума. Удивительно не то, что их число значительно превышает среднестатистическую норму идиотов на душу населения, а то, что зачастую бред приобретает самые удивительные формы. Вплоть до национальной идеи.

Верша вооружился пневматическим молотком и для проверки вогнал пару девятидюймовых гвоздей в асфальт.

– Порядок! Укладывай!

Старательно расфокусировав зрение, Игорь осторожно приблизился к гнезду шоггота. Асбестовую заглушку он держал в левой руке, чуть отнеся ее в сторону – как тореадор мулету. Шоггот вел себя спокойно. Можно даже сказать, вяло. Он был похож на комок полупрозрачной слизи, размером чуть больше баскетбольного мяча, внутри которого плавали, приглушенно мерцая, крошечные серебристые искорки. Как блестки, имитирующие снег в игрушечных шарах с заснеженными альпийскими домиками. Короткие псевдоподии слепо шарили по асфальту, как будто искали на ощупь потерянную монетку. Что представлял собой этот комок слизи? Живое, разумное существо? Биомеханизм? Некое пространственное образование? Что-то вроде искривления пространственно-временного континуума?.. Последнее определение Игорь слышал от одного из локализаторов. И оно ему страшно понравилось. Ну, в самом деле, что может быть лучше искривления пространственно-временного континуума? Особенно когда требуется объяснить нечто, вообще не поддающееся объяснению. А искривление пространственно-временного континуума хотя ничего и не объясняет, но все как бы расставляет по местам. Вам непонятно, что происходит? Искривление пространственно-временного континуума! Вот так! Теперь ясно?.. Ну кто, спрашивается, после такого объяснения наберется смелости заявить, что он ничего не понял? Вот для Верши, например, большего и не требовалось. Осознавая, что происходящее находится за гранью его понимания, он не задавал лишних вопросов. Однако заковыристое определение – искривление пространственно-временного континуума! – означало, что кто-то все же в курсе того, что происходит. Например, киуры из Гильдии чистильщиков. Значит, ситуация под контролем. Пускай все летит к чертям, но ситуация-то под контролем!

Вот так-то, братцы.

Тот, кто стоит на ступеньку выше, знает немного больше того, кто находится ниже него. И не потому, что умнее, а потому, что у него обзор шире.

– Как ты думаешь, – почему-то шепотом обратился к напарнику Игорь. – Какова вероятность того, что человек наступит точно в гнездо шоггота?

Он словно боялся, что шоггот может его услышать.

Хотя, по словам все тех же локализаторов, у шогготов не было никаких органов чувств. Для того они вроде бы и использовали людей – чтобы через них воспринимать окружающий мир.

Все тот же бред – из серии основополагающих.

«То есть создание монстров не являлось для них самоцелью?» – спросил тогда Игорь у небритого, уставшего, как и он сам, лока.

Локализатор сосредоточенно поскреб в затылке, будто собирая мысли в кучку, и дал весьма определенный ответ: «А черт их знает!»

– Ты про лейтенанта? – спросил Верша.

– Ну да, – кивнул Игорь. – Шоггота не было, когда ты пристрелил псевдогаста. Значит, либо Ширшов встал точнехонько в гнездо только что выбравшегося на свет божий шоггота. Либо шоггот вылез в том самом месте, где стоял лейтенант.

– Мне все равно, – честно признался Верша. – Мне не нравится то, что я был совсем рядом с ним… Как подумаю – мороз по коже… Знаешь, Гибер, сколько сырцов я пристрелил за время работы в «неотложке»?

Верша настолько круто сменил тему, что Игорь не сразу нашелся что ответить. Да и не принято среди чистильщиков обсуждать подобные вопросы. При чем тут убийства – это работа.

Игорь достал из кармана монету и, даже не посмотрев на ее достоинство, кинул в шоггота.

Звякнув, монета упала на асфальт.

Для нее шоггота не существовало.

А существовала ли она для него?

– Зачем ты это сделал? – удивленно посмотрел на напарника Верша.

– Просто так… Захотелось.

– А больше тебе ничего не хочется?

– В каком смысле?

– Не знаю. Может, у тебя возникают какие-нибудь странные, неожиданные и непредсказуемые желания? Которые даже тебе самому кажутся странными?

– Нет, не возникают.

– Точно?..

– А в чем проблема?

– Ну, мне не хотелось бы оказаться рядом в тот момент, когда ты окончательно с катушек слетишь.

– Попроси Молчуна, пусть переведет в другую смену.

– Давно бы так и сделал, если бы в нашей конторе работал хотя бы один нормальный, вменяемый санитар.

– Переходи в локи.

– На лока учиться нужно.

– И что тебе мешает?

Верша прищурился и посмотрел на Игоря так, будто хотел сказать: «А сам-то чего?» – но промолчал.

– Ладно, давай покончим с этим.

Игорь поудобнее перехватил асбестовую мулету и на вытянутой руке откинул ее в сторону.

– Красиво, – заметил Верша.

– Что? – непонимающе посмотрел на него Игорь.

– Ну, вообще… – Верша помахал пневмомолотком. – Если бы я снимал фильм про чистильщиков…

– Помолчи, Верша!

– Ладно.

Верша сделал умиротворяющий жест рукой – все, мол, в порядке, все хорошо… Хотя и обиделся. Самую малость.

Игорь сделал шаг вперед, одновременно широко взмахнул асбестовой мулетой, занес ее над гнездом шоггота, поймал летящий по воздуху край другой рукой и бросил заглушку вниз, на асфальт. На шоггота.

– Давай!

Всякий раз, когда он накрывал шоггота заглушкой, Игорю казалось, что он должен почувствовать какое-то сопротивление. Или – рывок. Одним словом, попавший в ловушку шоггот должен был как-то проявить себя. Попытаться вырваться. Но ничего не происходило. Ровным счетом ничего. Заглушка ложилась на асфальт, как монета, пролетевшая сквозь призрачное тело шоггота. Порой у Игоря возникало искушение чуть приподнять заглушку и посмотреть, что там, под ней, происходит? Быть может, шоггота там уже нет? Сбежал, почуяв неладное? Назад? В другое измерение? Но ему все же хватало здравомыслия не делать этого. Игорь стоял на четвереньках, прижимая обруч раскинутыми в сторону руками и коленями, и ждал, когда напарник зафиксирует каркас. Верша работал споро – на то, чтобы загнать девять гвоздей, у него ушло не больше пятнадцати секунд. После этого он откладывал пневмомолоток и заливал щель между асфальтом и обручем жидкими гвоздями из баллончика.

– Готово! – Верша собрал инструменты, выпрямился и довольно улыбнулся. – Как говорил Слепой Пью – дело сделано!

Игорь натянуто улыбнулся и потер пальцами уставшие глаза.

– Умаялся, – с пониманием кивнул Верша.

– Дурная сегодня смена, – вздохнул Игорь.

– А у тебя случались удачные дежурства? – усмехнулся Верша.

– Случались, – кивнул Игорь. – Только давно.

– И с тех пор ты не спишь?

– Наверное.

Игорь посмотрел на стоявших возле «неотложки» патрульных. Ему показалось, что ребята в шлемах с затененными забралами и короткими автоматами в руках чувствуют себя неуверенно. Или – неловко. Должно быть, непривычно им без командира. Не знают, что делать. Вот и ждут приказов хотя бы от чистильщиков. Интересно, за кого они их принимают? За безвестных героев, ведущих невидимую битву с потусторонним злом? Или же за служителей тайного культа, посвященных в оккультные знания и приобщенных к древним мистериям?.. А может, просто за дураков, которым среди ночи больше заняться нечем, как только сырцов отстреливать?

– Полночи еще впереди, а у нас уже два трупа – один сырец и сбежавший парень, возможно, инфицированный.

– Бывало и хуже, – непринужденно дернул плечом Верша.

Хотя Игорь был уверен, что безразличие это показное. На девяносто девять процентов. Так нужно. Иначе ведь и с ума сойти недолго. А то и спиться. Или на какую другую дурь подсесть.

– Мы должны спасать людей. А вместо этого… Сколько человек ты спас за последнее время?

– За какое время?

– Ну, скажем, за неделю.

– Знаешь, что я тебе скажу, Гибер, – Верша положил руку приятелю на плечо и аккуратно, но настойчиво повлек его в сторону машины, – если бы не мы с тобой, этот город давно бы вымер. – Игорь недоверчиво усмехнулся. – Даже не сомневайся! Точно тебе говорю! Все только на нас с тобой, дружище, и держится! Ну, сам посуди, если не мы с тобой, так кто еще станет убирать всю эту нечисть с улиц? Они, что ли? – Верша взглядом указал на патрульных. – Сам видел, как их лейтенанта шоггот схавал! И все бы они там были, дружной командой, если бы не мы! Так что давай-ка без соплей. – Верша еще раз ободряюще хлопнул приятеля по плечу. – Садись в машину, вызывай локов. А я тут пока все приберу. Идет?

– Идет, – кивнул Игорь.

– Давай!

Направив санитара в сторону кабины, Верша подошел к патрульным:

– Значит так, ребята, мы свои дела закончили. Ваша задача – расставить знаки и охранять гнездо шоггота, чтобы какой дурень туда с перепугу не влез.

– А сам он оттуда не вылезет?

Задавший вопрос патрульный смотрел, должно быть, на асбестовую заплатку на асфальте. Да и остальные небось тоже. К дребеням бы их затененные забрала!

– Кто?

Верша сделал вид, что не понял, о чем идет речь. Зачем – он и сам не знал. Настроение, видно, было такое, дурацкое – потянуло вдруг на конкретику.

– Шоггот, – уточнил патрульный.

– Да нет, – устало усмехнувшись, махнул рукой чистильщик. – Гнездо законсервировано. Локализаторы приедут и прикончат тварь.

– Как?

– Что – как?

– Как они ее прикончат?

– Шоггота?

– Ну, да.

– Вот приедут, ты у них и спроси. Они тебе все расскажут и покажут. А нам еще твоего лейтенанта в клинику доставить нужно.

– С ним все будет хорошо?

– Всякое бывает. – Верша решил пожалеть ребят и не резать правду-матку. Им ведь еще службу нести в этом зачумленном городе. – Глядишь, может, и выкарабкается.

– И каковы его шансы?

Вот же въедливый попался!

– Чьи?

– Лейтенанта.

– А… Примерно такие же, как после укуса бешеного енота… Слушайте, а вы что, шлемы никогда не снимаете?..

Верша задал вопрос с одной-единственной целью – сменить тему. Однако он все же рассчитывал хоть на какой-то ответ. Поэтому молчание его удивило.

– Ну, если вам так удобно…

Он повернулся к патрульным спиной, заглянул в фургон, проверил распорку, фиксирующую тело сырца, и захлопнул заднюю дверцу.

– Не положено шлемы снимать, – произнес у него за спиной один из патрульных.

– Ну, если не положено…

Верша не собирался развивать тему.

– Случись что – страховку не выплатят.

– Серьезно?

– Точно.

– Тогда – понимаю. – Верша повернул дверную ручку. – Ну, будьте здоровы, парни. Глядишь, еще свидимся, вместе сырцов подавим.

Все, более никаких формальностей.

Открыв дверцу, Верша успел заметить, как Игорь сунул в стоявшую рядом с сиденьем сумку водочную поллитровку. Да и запах в кабине стоял соответствующий.

– Приложился? – спросил Верша без осуждения, лишь для порядка.

– Для тонуса, – буркнул в ответ Игорь.

Верша сел на водительское сиденье.

– Локов вызвал?

– Да.

Сунул автомат в держатель. Повернул ключ зажигания.

– Ты хотя бы закусывал, что ли…

– Не хочу.

– Чего не хочешь?

– Есть не хочу.

– Ну, не есть, а так… Для тонуса.

– Да не голодный я.

– Тебе хорошо, а я жрать хочу, как черт!

– Ты все время жрать хочешь.

– А что я могу сделать, если у меня организм такой.

– Какой?

– С ускоренным метаболизмом.

– Если бы у тебя был метаболизм ускорен, ты бы бегал как заводной. Ты просто обжора, Верша.

– А ты – алкаш!

– Ну и ладно, – не стал спорить Игорь.

Какой смысл в споре, когда никто из спорщиков друг друга не слушает? Да и не спор это был вовсе, а ритуальный обмен репликами. Им обоим нужно напряжение скинуть.

– Куда едем?

– Молчун велел везти сырца в одиннадцатую.

– А покойников?

– Там же кинем.

– А потом – поедим!

– Как скажешь, начальник.

– Не будем отвечать на вызовы, пока не поедим!

– Договорились.

Верша отпустил педаль тормоза, и машина, набирая скорость, покатила вперед.

Мимо темных окон чужих домов.

Мимо ярко освещенных витрин.

Мимо зарешеченных окошек ларьков, торгующих черт знает чем, но зато в круглосуточном режиме и почти по бросовым ценам.

Мимо одиноких прохожих, бредущих невесть куда по ночным улицам.

Мимо ярко разодетой шпаны, толкущейся у рекламных щитов.

Мимо, мимо, мимо…

– Знаешь, почему я не люблю ночь?

– Ну?..

– Каждый раз боюсь, что она не кончится.

– Для тебя?

– Нет, вообще для всех.

– Могу понять.

– Вряд ли. Я сам этого не понимаю.

Ночь. Двое и бродяга

– Знаешь, порой мне кажется, что на самом деле ничего нет.

– Ничего?

– Ничего.

– Вообще ничего?

– Вообще!

– Ни шогготов, ни сырцов, ни гастов с гуллами?

– Нет даже Гильдии!

– Ну, это ты хватил…

– Ничуть!

– А как насчет нас?

– Нас тоже нет!

– Здорово!.. Нет, на самом деле! Вот это действительно здорово!

– Еще бы!

– Мне нравится!

– Конечно!

– Определенно нравится!

– У нас лучшая в мире работа.

– Почему?

– Мы обращаем нечто в ничто! А ничто – в нечто!

– Да!

– И это – здорово!

– Отлично!

– Ну, ладно. – Брим провел ладонью по влажному от пота лицу. – Подурачились – и будет.

– Провались оно все пропадом, – поддакнул Шика.

– Что за ночь сегодня… – Брим глотнул пива из бутылки и недовольно поморщился. К горлу подкатил плотный, кисловатый комок тошноты. – Даже пиво горячее… Не помню, чтобы еще когда был такой жаркий май… Ночь, а духота, как в парилке. – Брим недовольно посмотрел на бутылку в руке. – Даже пить не хочется.

– Ну, и не пей.

– А я и не пью. – Брим кинул бутылку в гулко ухнувший мусорный ящик.

– Дурак совсем? – расстроенно посмотрел на Брима бездомный, завернутый в рваную солдатскую шинель с поднятым воротником, сидевший, сложив ноги крестом, по другую сторону аллеи, на травке, под кустом. – Не хочешь пить – не пей. А добро-то чего переводить?

Брим будто и не услышал его. Кинул руки на спинку скамейки, голову запрокинул и в небо уставился. Темное, беззвездное, пустое.

Где-то вдалеке играет музыка. Так далеко… Не то что слов не слышно, а и мелодию не уловить. То ли плясовое что-то, то ли тоскливый, надрывный блатняк.

С истошным завыванием сирены и мертвенным мерцанием желто-зеленых огней из переулка вылетела машина «неотложки», развернулась на крошечном перекрестке и провалилась в ночь.

Снова стали слышны отголоски музыки. День рождения у кого? Или народ просто так, сам по себе дуреет?

– Еще бы не сдуреть в такой-то духоте…

Шика посмотрел на бездомного:

– Из-за духоты у людей бессонница…

Тот сидел на корточках, втянув кудлатую голову в плечи. Нахохлившись, будто сыч. И словно ждал чего.

– А бессонница – это прямой путь к психозу.

Нет, не сыч, а стервятник. Сидит, смотрит на них и ждет, когда они от жары издохнут. Тогда-то он их и сожрет. Теплых еще выпотрошит.

– Пошел вон! – цыкнул на бродягу Шика.

Не зло, а лениво.

А потому – совершенно неубедительно.

Нищий даже взгляда его не удостоил. Лишь презрительно сплюнул в траву.

– Не слышал, что ли?.. Вали отсюда!

– Ты чего это раздухарился? – Брим скосил на приятеля утомленный взгляд.

– Не нравится он мне, – мрачно буркнул Шика.

Прищурив левый глаз, Брим оценивающе посмотрел на бездомного.

– Мне он тоже не по душе… Какой-то он уж больно…

Не найдя нужного слова, Брим сделал эдакий неопределенный жест рукой.

– Подозрительный! – подсказал Шика.

– Нет, – качнул головой Брим.

– Грязный!

– Само собой… Но я не о том.

– Вызывающий!

– Да! Он провоцирует нас! Тебе так не кажется?

– Верно, – кивнул Шика.

– И вообще, – Брим озадаченно сдвинул брови, – откуда он здесь взялся?

– Не знаю, – пожал плечами Шика.

– Он был здесь, когда мы пришли?

– Да, вроде… – не очень уверенно протянул Шика.

Бродяга прислушивался к разговору двух человек, сидевших напротив него на скамейке. Но не очень внимательно. Вполуха. Они принадлежали к одному биологическому виду, но к разным мирам. Между ними не было и не могло быть ничего общего. Брим и Шика были одеты в дорогие черные костюмы, кожа у них была чистая, ухоженная, прически хотя и не самые модные, но аккуратные. Манеры их не блистали изысканностью. Но в то же время понятно было, что есть мясо они предпочитали вилкой с ножом. Хотя все же Брамсу предпочли бы что-нибудь более попсовое. Хотя бы Шевчука. У бродяги под шинелью была драная, грязная тельняшка, которая стала видна, когда, опершись на руки, он подался назад. За прической он явно не следил. Ел что придется, в любых условиях. Знал ли он, кто такой Брамс? Возможно, что и нет. Хотя кто его знает? А вот от Шевчука ему непременно сделалось бы тошно.

– Эй! – окрикнул Брим бродягу. – Ты давно здесь сидишь?

– Да уж достаточно, чтобы увидеть, как ты почти полную бутылку пива в мусорку выкинул, – с упреком ответил нищий.

– Смотри-ка, с гонором! – усмехнулся Шика. – Ишь ты!

– Мне кажется, я его знаю, – приглушив голос, сообщил приятелю Брим.

– В каком смысле?

– Я его вроде уже где-то видел.

– А, все эти уроды на одно лицо, – махнул рукой Шика.

– Не скажи. Уроды, они, понимаешь ли, бывают разные… – Не зная, что к этому еще добавить, Брим многозначительно помахал рукой. И тут же в голову пришла нужная мысль: – Да, брат! Природа, она, понимаешь, не терпит однообразия.

– А вот дураки, к примеру, все похожи друг на друга, – вроде как ни к кому не обращаясь и глядя при этом как будто в безысходную бездну, которая, по идее, должна в тебя всматриваться, не сказал, а как бы между прочим заметил нищий.

Прищурившись, Брим попытался повнимательнее присмотреться к оборванцу. Неподалеку горел фонарь, но тень от листвы превращала и без того крепко изуродованное бесформенной бородой лицо бродяги в причудливый пазл.

– Эй! – снова окликнул он нищего.

– Сам ты Эй, – беззлобно, однако весьма неучтиво отозвался тот.

Брим решил не обращать внимания на вызывающее поведение бродяги.

– Что ты тут делаешь? – спросил он в меру спокойно и по возможности миролюбиво.

– А сам-то? – Брим не мог рассмотреть точно, но ему показалось, что нищий усмехнулся. – Два часа ночи, а ты с приятелем в скверике пивко попиваешь. Жена из дома выгнала? Или, может, вы оба из этих?.. – Бродяга многозначительно кивнул куда-то в сторону Тверского бульвара.

Брим аж опешил от такой наглости.

– Слушай, – предложил приятелю Шика. – А давай его пристрелим!

– Шума много будет.

– Ну и что?

– У нас дело.

– Ну да, конечно.

Лицо Шики приобрело чрезвычайно серьезное выражение. Оно всегда становилось таким, когда он думал о деле. К делу он относился со всей серьезностью. А как же иначе?..

– Иди отсюда! – недовольно рыкнул он на бродягу.

Нищий усмехнулся – на этот раз уж точно! – и прилег на травку. Шинелькой аккуратно прикрылся. Как будто сентябрь на дворе, а не середина мая, с небывалой для этого времени года жарой. Днем, казалось, даже асфальт под ногами становился мягким, так, что хотелось наклониться и пальцем потрогать, чтобы убедиться в том, что так оно и есть.

– Назад гляньте-ка.

Шика и Брим разом обернулись. Не испуганно, но настороженно. Брим даже руку под пиджак сунул. Так, мало ли что. Но позади никого не было.

– Придурок, – зло процедил сквозь зубы Шика.

– Видите ларек на другой стороне улицы? – продолжил как ни в чем не бывало нищий.

Ларек и в самом деле был. Светился тусклым желтоватым огоньком.

– Ну? – выжидающе посмотрел на нищего Брим.

– Они булками с сосисками торгуют, – почесав бороду, сообщил бомж. – Булки черствые, а сосиски поганые. Вопрос: какого черта они этим занимаются? В два часа ночи, заметьте!

Шика и Брим непонимающе переглянулись.

– Он издевается над нами?

– Да, похоже на то.

– Хотя, конечно, – продолжил бродяга. – Я бы сейчас и от такой сосиски не отказался. Лучше – двух.

– Может, тебе еще и пивка из мусорки достать? – участливо предложил Брим.

– Не, – отрицательно мотнул головой нищий. – Оно – теплое. От него тошнит. Лучше в ларьке свежего возьми. Если у них, конечно, холодильник работает.

– Я все же пристрелю его.

– Не стоит, – не очень-то усердно попытался урезонить приятеля Шика.

– Почему?

– Ты злишься на жвачку, что прилипла к подметке твоего ботинка.

– И что?

– Это глупо.

– Все?

– Глупо и необдуманно.

– Понятно.

Брим сунул руку под мышку, положил пальцы на рифленую рукоятку пистолета, надежную и убедительную, как глоток настоящего «Гиннеса», что наливают в шеффилдском пабе «Герб старого герцога». Там – и больше нигде.

– Сломай скамейку, в конце концов! – чуть приподняв, развел руки в стороны Шика.

– Зачем?

– Тебе нужно сбросить напряжение.

– Хороший, между прочим, совет, – сказал, выглянув из-за воротника, нищий.

– Держи. – Шика протянул приятелю глушитель.

– Спасибо. – Брим вынул пистолет из кобуры и навернул на ствол глушитель.

Бродяга, приподняв голову, с интересом наблюдал за приготовлениями. При этом он не проявлял ни малейшего беспокойства. Как будто все происходящее не имело к нему никакого отношения.

– Это у тебя «глок»? – спросил он Брима.

– Да! – Брим передернул затвор.

– Неудачный выбор.

– Да что ты говоришь!

– Точно! Выпендрежный пистолет. Легкий, но чертовски ненадежный. Будь я локализатором, я бы предпочел «Хеклер и Кох» или «Десерт Игл». По ситуации. Но уж никак не «глок».

– А с чего ты взял, что я локализатор?

– А кто же еще? – с безразличным видом пожал плечами бродяга. – Для контролера у тебя мозгов маловато.

– Слушай, оставь его, – дернул приятеля за рукав Шика.

– Ага! Щас!

– С ним что-то не так!

– Не так с ним будет, когда я ему в башке дырку сделаю!

Брим перехватил рукоятку пистолета обеими руками и выставил его перед собой.

– Стой! Брим!

– Ну?..

– Посмотри вокруг… – Шика медленно, с каким-то странным, таинственным, что ли, видом развел руки в стороны и даже как будто слегка присел. – Прислушайся… – произнес он сдавленным полушепотом.

– Я ничего не слышу, – недовольно дернул подбородком Брим.

– То-то и оно! – вскинул указательный палец Шика. – Ничего не слышно!.. Ни звука…

– Потому что уже третий час ночи.

– Нет, – странно оскалившись, тряхнул головой Шика. – Такой тишины не бывает… Никогда… Ее просто не может быть… Посмотри наверх! – Он резко вскинул руку вверх. – Листва на деревьях не шевелится!

– Потому что ветра нет.

– Что-то случилось, Брим… – Шика выставил руки позади себя, будто боясь налететь на препятствие, и начал медленно пятиться. – Что-то пошло не так…

– Постой. – Брим опустил руку с пистолетом, достал из кармана белый, накрахмаленный носовой платок и тщательно вытер сначала мокрый от пота лоб, затем – щеки и скулы и только после этого – шею. – Ты можешь мне сказать, что мы тут делаем?

– Гениально!

Нищий звонко хлопнул в ладоши и рассмеялся во весь голос. Чисто и открыто – что называется от души.

– Зря ты это.

Брим вскинул руку с пистолетом и, почти не целясь, нажал на спусковой крючок.

Он был уверен, что попал.

Да с такого расстояния просто невозможно было промахнуться!

Но в тот момент, когда хлопок выстрела не разорвал, а как будто еще сильнее спрессовал нереальную, противоестественную тишину, накрывшую город, будто пластиковый звуконепроницаемый колпак, стрелок почувствовал нестерпимую, выворачивающую душу тошноту. Время будто остановилось. Тишина вновь заложила ватой уши. На кончике глушителя, откуда должна была вылететь пуля, повисло сероватое, кажущееся нереальным облачко дыма. Как на картинке из комикса.

Все должно быть не так, совершенно не так, подумал вдруг стрелок.

В ладонь, сжимавшую теплую рукоятку пистолета, ударил толчок отдачи.

Неправильно… По-другому…

Застывший мир будто перевернулся. Опрокинулся, а затем снова поднялся. Но при этом совершил разворот на половину окружности горизонта, скрытого зелеными деревьями, скамейками, домами, припаркованными возле обочин машинами, ларьками, под покровом ночи торгующими черт знает чем…

Хлопок выстрела разорвался праздничной петардой.

В ноздри ударил резкий, чуть кисловатый запах пороховой гари.

– Шика… – одними губами прошептал Брим.

Во лбу у Шики образовалась аккуратная черная дырочка. Из которой потекла струйка крови. Не очень плотная, но густая. Капля на конце будто живая. Ползет уверенно, как жук. По переносице сползла к левому глазу, по щеке – к уголку рта… Когда капля доберется до подбородка, она сорвется и упадет на горячий асфальт. И тогда уже, наверное, свернется…

– Шика… – Брим отвел в сторону руку с пистолетом. – Да как же…

Шика начал заваливаться на правую сторону. Глаза его при этом оставались открытыми. Он смотрел на Брима не с осуждением, а скорее с растерянностью. С непониманием. Затем колени его подкосились, и он упал на асфальт. Ударился лбом о бордюрный камень. А руки раскинул в сторону, как будто пытался еще опереться на них, чтобы все же подняться и что-то сказать.

– А я что тебе говорил, – услыхал позади себя Брим.

Рвотный спазм заставил его согнуться пополам и обхватить живот руками.

В глазах помутилось. Уши заполнил пронзительный, тянущийся на одной нескончаемой ноте звон. Боль от которой отдавалась в висках. Брим едва ли не с надеждой ждал, когда же его наконец вывернет. Он был уверен, что это принесет облегчение. Однако тошнота никак не желала переходить в рвоту. Тошнота заполняла все тело, вытесняла мысли из головы…

Брим выронил пистолет на асфальт, сделал шаг вперед и оперся рукой о скамейку.

Кто-то взял его за плечи, довольно грубо и бесцеремонно, и помог сесть.

– Знаешь, в чем твоя ошибка? – Это был голос нищего.

Брим даже не мог сказать, кого он сейчас больше ненавидит – себя, этого нищего, воняющего, как треснувший писсуар в бесплатном сортире на станции «Кукулино»… Или весь мир?.. Да, именно осознание того, что он живет в этом мире, ничего не может в нем изменить и даже покинуть не в силах, вызывало у него тошноту.

– Эй! – Бородатый бродяга в шинели встряхнул Брима за плечи. – А ну-ка, не расслабляйся!.. Ты меня слышишь?..

– Что?..

Нищий усмехнулся, подтянул рукав шинели, которая была ему здорово велика, и хлестко ударил Брима по щеке.

Брим не почувствовал ни боли, ни обиды. Он чувствовал лишь тошноту. От которой невозможно было избавиться.

– Посмотри на меня!.. Ты слышишь?.. – Нищий влепил Бриму еще одну звонкую оплеуху. – Смотри на меня!

– Убей меня, – процедил сквозь стиснутые зубы Брим.

– Думаешь, тогда все закончится? – недобро усмехнулся бродяга.

– Посмотрим…

Голова Брима откинулась назад. Взгляд устремился в темноту неба.

– Куда подевались все звезды?

– Сейчас я тебе покажу.

Бродяга положил широкую пятерню Бриму на затылок и, надавив, заставил наклонить голову.

– Смотри!.. Видишь?.. Видишь, я тебя спрашиваю?..

– Да… – не произнес, а выблевал из себя короткий, бессмысленный звук Брим.

А видел он затылок лежащего на асфальте, возле самых его ног, Шики. Вокруг его головы растеклось широкое пятно темной, будто блестящей пленкой подернутой жидкости. В глубине которой мерцали серебристые искорки.

Как звезды.

А может, это они и были? Упавшие на землю и захлебнувшиеся в крови звезды?..

– Ну, как?

Брим сглотнул застрявший в горле кислый комок.

– Я вижу их…

– Еще смотри!

Не отпуская Брима, нищий другой рукой схватил мертвого за плечо и рывком перевернул на спину.

– Ну, и как оно?

Перемазанное кровью лицо Шики было похоже на неравномерно запекшуюся картофелину… Почему-то именно это – дурацкое и абсолютно неуместное сравнение – пришло Бриму в голову… С одной стороны подгорела, с другой – осталась сырой… Он никогда не любил картошку… В детстве Брима тошнило, когда ему в рот пытались запихнуть кусок картофельной запеканки… Кто бы это ни был – мама, бабушка, воспитательница в детском саду, вожатый в пионерском лагере, – они всегда неизменно иезуитскими, будто смазанными подсолнечным маслом голосом приговаривали: «Ты только попробуй, попробуй, как это вкусно…» Брим не хотел пробовать. Он знал, что ненавидит картошку. Но его мнение никого не интересовало… Ты только попробуй, глупенький… Давясь, он со слезами глотал омерзительную, липкую крахмальную массу… От которой оставалось чувство неизбывной тошноты.

– Зачем ты это сделал, Брим? – мягким, почти ласковым голосом поинтересовался вонючий нищий.

– Я… Я не знаю…

Брим крутил головой, стараясь не смотреть в мертвые, обращенные к такому же мертвому, беззвездному небу глаза Шики, но бродяга крепко держал его за волосы.

– Ага… А теперь еще скажи, что ты не хотел.

– Я не хотел… – покорно повторил Брим.

– Чего ты не хотел?

– Я…

Брим закашлялся.

Нищий отпустил его волосы и толкнул на спинку скамейки.

– Ты хотел застрелить меня.

– Это была ошибка…

– Нет. – Наклонившись, бродяга помахал перед его носом пальцем с грязным, обкусанным ногтем. – Ты совершил ошибку, когда отказался купить мне сосисок с пивом.

– Разве?..

Брим растерянно шмыгнул носом.

– Именно, – кивнул нищий. Беззлобно, но убедительно. – Если бы ты сделал то, о чем я тебя просил, ты бы не спеша поднялся на ноги, внимательно, как и полагается, посмотрел по сторонам и, уж поверь мне, непременно заметил бы шоггота, пристроившегося возле самой скамейки. Но – нет! Тебе ведь нужно было покрасоваться! Пистолетом, понимаешь ли, помахать!.. И ты вляпался в шоггота. После чего окончательно утратил контроль над реальностью. И смотри, к чему это привело… Нет, ты не отворачивайся, а смотри! Смотри! Чего теперь-то морщиться!

В луже крови, оставшейся на месте, где лежала голова Шики, как будто что-то вздрогнуло. Шевельнулось. Поверхность будто слегка вздулась. Приподнялась. Бриму показалось, что из темноты кровавого пятна на него смотрит чей-то недобрый взгляд.

– Смотри!..

Он, даже если б захотел, не смог бы отвести взгляд.

Перед ним разверзлась бездна.

– Смотри!

Лужа крови оживала.

Сначала что-то заставило ее вздуться, подобно плотному пузырю. Затем из нее полезли щупальца. Скользкие, полупрозрачные, лишенные не только формы, но и какой-либо иной физической сущности, они не ползли, а, казалось, перетекали по воздуху. Зыбкие, как дыхание ветра, породившего их. Легкие и ненадежные, как свет далеких звезд, который они в себя вобрали. Холодные и неумолимые, как смерть, которую они несли.

Брим вдруг будто со стороны себя увидел.

Он сидел с раскрытым ртом и вытаращенными глазами, вцепившись обеими руками в скамейку. Все его тело, казалось, было сковано судорогой. А взгляд – будто ледяной коркой подернут.

– Смотри!

Щупальца шоггота скользнули по его начищенным ботинкам, обернулись вокруг щиколоток и, будто плотное, эластичное трико, начали обтягивать ноги.

Икры, голени, колени…

– Во время нашей весьма непродолжительной беседы я использовал стандартный мемвирус для создания новой модификации широко распространенного дефектного мемплекса. Вы же с приятелем, вместо того чтобы блокировать и уничтожить его, создали критическую ситуацию, которая привела к спонтанному самокопированию мемплекса, а в конечном результате – к появлению шоггота. – Нищий, который, судя по речам его, был вовсе и не нищим, и не бродягой даже, сцепил руки за спиной, низко наклонил голову и прошелся дважды вдоль скамейки, на которой сидел Брим. Он аккуратно переступил через мертвое тело и осторожно обошел стороной обернувшуюся шогготом лужу крови. – И ведь что обидно, причиной всему – глупость, помноженная на чудовищную самонадеянность. – Бородатый только приподнял руки, как будто собирался молитвенно вскинуть их вверх, и тут же снова уронил. – Ребячество, да и только! Получили оружие – значит, нужно непременно пустить его в дело! Увидали нищего – значит, непременно нужно дать ему пинка под зад! Зачем? Чего ради? А просто так! Чтобы не вонял тут! Потому что, видишь ли, нас от него тошнит! – Согнувшись в поясе, бородатый низко наклонился и немного подался вперед, чтобы попытаться заглянуть Бриму в глаза. – Ты ведь так и не понял, от чего тебя тошнит, – произнес он негромко. И с досадой тряхнул кудлатой головой. – Нет. Не понял. Приятель твой, – он быстро, искоса глянул на лежащего на асфальте Шику, – тоже ничего не понял. Но он хотя бы почувствовал, что что-то не так. И попытался остановить тебя. А ты его за это пристрелил.

Странный человек, одетый в драную солдатскую шинель, поднял руку с двумя сложенными вместе пальцами, направил их ошалевшему Бриму в лоб и изобразил выстрел.

Бах! – Голова Брима дернулась, как будто и впрямь в лоб ему угодила пуля.

– Я… Я не хотел… Не хотел его убивать…

– Понятное дело, не хотел, – усмехнулся в бороду мужик, прикидывающийся бездомным. – Тоже мне, наемный убийца, – теперь он хохотнул едва не в полный голос. – Ты бы со стороны на себя посмотрел! Ну, какой из тебя, к лешему, киллер!.. Ну?..

Шоггот уже добрался Бриму до пояса. А он сидел, боясь пошевелиться. Хотя ему отчаянно хотелось бежать.

Прочь отсюда! Прочь!

Прочь от шоггота, от странного нищего, от мертвого Шики… От надрывно стонущей где-то за раскрытым в ночной духоте окном вконец расстроенной гитары, исполнитель на которой к тому же еще ни играть, ни петь толком не умел, но при этом старательно вытягивал гнусавым голосом какой-то похабный мотивчик… От тошноты, комом забившей горло…

Но Брим сидел, не двигаясь с места. Будто парализованный. Или околдованный. А может быть, – загипнотизированный…

Точно!

Бродяга – гипнотизер, незаметно погрузивший его в транс! А на самом деле все не так! Все совсем не так!..

Он не убивал Шику!

Да!

Не убивал!

Потому что он не убийца… У него и оружия нет… Да и вообще, он понятия не имеет, как обращаться с пистолетом!..

Точно!

И он не знает, что за мужчина лежит у его ног. Потому что его – не существует.

И, что самое главное – шоггота тоже нет!

Нет!

Нет вообще ничего!

Нет ночной темноты. Нет майской жары. Нет удушающей зелени. Нет страха смерти. Да и смерти тоже нет! Он пребывает в вечности, как в великом топографическом океане. Покой и целесообразность окружают, обволакивают его, подобно легчайшим шелковым покрывалам… Все ушло прочь, растворилось, исчезло…

Осталась только выматывающая душу тошнота.

Брим открыл глаза.

Псевдонищий стоял рядом, поставив ногу на край скамейки. В руке, что лежала на колене, он держал Бримов пистолет. «Глок». Который ему не понравился… Или он нарочно так сказал, чтобы позлить Брима?.. Сам-то он пистолет держал как профессионал. Небрежно и уверенно. Так может держать оружие только тот, кто никогда с ним не расстается. Даже во сне.

– Я застрелил Шику, – убитым голосом произнес Брим.

Это прозвучало как признание перед судом. Мол, все, больше отпираться не стану. К лешему! Ведите меня, сажайте на электрический стул. Или – иголку в руку и тиопентал натрия по вене. И при этом можно кувалдой по затылку – чтобы наверняка.

– С чего это ты взял? – удивленно вскинул густые, кустистые, явно ненастоящие, приклеенные брови нищий.

Брим словно и не услышал вопрос. Медленно и плавно, будто двигаясь в невесомости, он опустил руку на обтянутую прозрачным, студенистым телом шоггота бедро и попытался ухватить в пригоршню шматок слизи. Сначала Бриму показалось, что ему это удалось. И он даже улыбнулся. Непонятно, с чего? Но когда Брим перевернул руку и разжал пальцы, оказалось, что ладонь пуста. Он почувствовал страшное разочарование. И обиду. Такую, что в носу защекотало и слезы на глаза навернулись. На шоггота ему было плевать – Бриму было жалко себя. Жалко до тошноты.

Он поднял мутный от слез взгляд. И увидел стоящего рядом с нищим Шику.

Мир снова перевернулся.

Да так резко, что Брим и заметить не успел, как свалился со скамейки.

Теперь он лежал на противно-теплом асфальте, смотрел в недружелюбно-темное небо и чувствовал, как из пулевого отверстия в виске пульсирующими толчками выплескивается кровь. Ему было не больно, а щекотно.

Склонившись, сверху на него смотрели двое. С одной стороны – ненастоящий нищий в солдатской шинели. С другой – Шика. У каждого – пистолет в руке.

– Меня убили? – тихо прошептал Брим.

Ему не было страшно – просто хотелось знать, что происходит?!

– Похоже на то, – кивнул странный тип, выдающий себя за бродягу. – Теперь твой приятель пропустил зараженный мемвирусом активный мемплекс и спровоцировал его самокопирование.

– Зато ты словил пулю, – весело подмигнул Шика.

– Тебя все еще тошнит?

Брим прислушался к тому, что происходило у него внутри. Ощущения были разные. Странные и по большей части непривычные. Оно и понятно – прежде ему не доводилось бывать мертвым. Он не мог сказать, тошнит ли его, но он точно знал, что слышит доносящийся откуда-то издалека блатняк, исполняемый под гитару сиплым, противным голосом. От которого у него тотчас же возникло устойчивое, подавляющее все остальные чувство вселенской тошноты.

– И что теперь? – полюбопытствовал Брим.

– А что теперь? – пожал плечами нищий, не то безразлично, не то устало. – Придется еще раз повторить.

– Что?

– Переход через точку поливариантности.

– На этот раз кто кого застрелит? – спросил Шика.

– Поглядим, – с недовольным видом буркнул нищий.

– Слушай-ка, – Шика посмотрел на нищего так, будто за его длинной, густой, нелепой, откровенно ненастоящей бородой стал просматриваться знакомый образ. Он поднял пистолет и озадаченно почесал стволом висок, – а ты вообще-то кто такой?

«Ай, молодец! – мысленно похвалил приятеля Брим. – Наконец-то спросил о самом главном!» – Вслух ему говорить было тяжело. Да и не хотелось.

– Я есмь начало и конец, – усмехнулся притворщик.

– Да кончай ты, – недовольно скривился Шика. – Что, совсем нас за дураков держишь?

– Ну, ладно, – не стал спорить незнакомец. – Пусть будет просто конец. Устраивает?

Спиной, мокрой от пота и крови, прилипшей к горячему асфальту, Брим вдруг почувствовал, что сейчас произойдет. Нет! Мысленно заорал он во всю глотку. И, оттолкнувшись локтем, перевернулся на живот с надеждой успеть подняться на ноги. Первая попытка оказалась неудачной. Носок ботинка скользнул по асфальту, не найдя точку опоры. Но со второй попытки Бриму все ж таки удалось подняться. Даже не успев выпрямиться во весь рост, раскинув для устойчивости руки в стороны, он побежал.

Куда?

Да куда угодно!

Лишь бы подальше от темноты, жары и тошноты! От шогготов, цепляющихся за ноги!..

Он сделал всего шесть или семь шагов, как вдруг ноги его почти по колени провалились в асфальт. Как в жидкую грязь. Продолжая по инерции двигаться вперед, Брим упал на четвереньки. Прямо перед его носом из трещины в асфальте проклюнулся малюсенький шоггот. Булькнул, надулся пузырем и начал быстро расти. Тоненькая, с крошечной луковичкой на конце ложноножка старательно, изо всех сил тянулась вверх, чтобы прилепиться к потному, перекошенному от испуга лицу.

На кончике носа повисла тяжелая, мутная капля пота.

Брим тряхнул головой.

Капля осталась на месте…

Он застрял!

Он понял, что застрял!

Крепко застрял!

И, как это ни смешно, надежно.

И виной всему был вовсе не расплавившийся от несусветной жары асфальт. А стервец, выдающий себя за нищего. С его – чтоб ему заживо сгнить! – мемвирусами!..

Бриму показалось, будто кто-то крепко наподдал ему ногой под зад. Он рыпнулся вперед и ткнулся лбом в асфальт. Точно в то самое место, где маленький шоггот только-только начал обустраивать свое слизистое гнездышко…

Шогготы внушают страх всем и вся. Наверное, нет человека, который не вздрогнул бы при одном лишь упоминании об этой твари. Хотя, надо признать, есть существа внешне гораздо более омерзительные. Шогготы вызывают тошноту не тем, как они выглядят – да большинство их попросту не видит! – а тем, что они делают.

Мир рухнул и рассыпался, как упавший пазл.

А затем сложился снова. Хотя какие-то фрагменты, скорее всего, оказались потерянными. А некоторые встали не на свои места. Неровно встали, косо, кое-как. Но это все лучше, чем дыры, зияющие в пространственно-временном континууме.

Хотя, конечно, как посудить…

– Кто-то должен сегодня умереть, – с мрачной, ненавязчивой решимостью Клинта Иствуда изрек Шика. И для убедительности добавил: – Непременно.

А затем языком ловко перекинул зубочистку из одного уголка рта в другой.

– И это буду не я, – в тон ему отозвался Брим.

– Да сколько же это будет продолжаться! – с граничащей с отчаянием тоской всплеснул руками неизвестный в шинели.

Ни один даже глаз на него не скосил.

Ай молодцы, ребята!

Шика и Брим стояли на расстоянии пяти шагов друг от друга. Каждый держал в вытянутой руке пистолет, направленный на приятеля. А между ними, как гигантский анемон, шевелил щупальцами небывалых размеров шоггот. Даже псевдонищему, который, судя по всему, много чего повидал и почти обо всем был осведомлен гораздо лучше обоих, вместе взятых стрелков, прежде такого видеть не доводилось. Никогда. И он полагал, что этот случай непременно должен войти в анналы Гильдии. Но для начала следовало разобраться с парочкой не в меру ретивых пентюхов.

– Дуэль! – вскинул вверх руки бродяга. – Дуэль по всем правилам! Не как-нибудь, а в строгих правилах искусства! – Он взмахнул белым батистовым платочком с кружевными оборочками, непонятно каким образом оказавшимся у него в левой руке. – Я бросаю платок. И как только он коснется земли, то бишь асфальта, вы оба стреляете. Промахнуться с пяти шагов весьма сложно. Но все же я на всякий случай приберег это, – таинственный нищий показал большой дуэльный пистолет. Тот самый, что был в руке у Гумилева, когда он стрелялся с Волошиным. – Если после того, как вы оба выстрелите, кто-то все же останется жив, я добью его из этого пистолета. – Незнакомец почесал стволом пистолета кончик носа, как будто прикидывая: ничего ли не забыл? – Ну вроде бы все ясно. Начинаем!

– Постой! – Шика щелкнул зубами, не сводя взгляда с противника. – Какой в этом смысл?

– Да, точно! – поддержал его Брим. – Я тоже не понимаю.

– Надо же, – озадаченно качнул головой человек с дуэльным пистолетом. – Два чудака, собравшиеся убить друг друга, заговорили о смысле жизни. Эй! – Он поднял руку с платком и посмотрел вверх. Как будто обращался к кому-то, скрывавшемуся за черным бархатным занавесом, имитирующим ночное небо. – Я надеюсь, это кто-нибудь записывает?

– Почему ты хочешь убить одного из нас? – Брим будто и не услышал последней реплики незнакомца.

– Я? – Бородатый недоуменно ткнул себя пистолетом в грудь. – Это вы собираетесь пристрелить друг друга!

– Это наше дело.

– Ну, хорошо! Делайте свое дело! А потом я сделаю свое! Я прикончу того, кто останется в живых!

– Какой в этом смысл? – повторил вопрос Шики Брим.

– А какой вообще смысл в том, что происходит вокруг? – широко взмахнул руками бродяга. – Ты задумывался когда-нибудь об этом? Или же всю жизнь давился тошнотой, полагая, что так оно и должно быть? Так и заведено от начала веков?

– О чем он? – едва заметно прищурился Шика.

– Он пытается сбить нас с толку, – ответил Брим.

– Ай! Маменька, роди меня обратно! – Странный тип с пистолетом и батистовым, благоухающим бергамотом платочком едва на месте не подпрыгнул. Аж полы расстегнутой шинели взметнулись вверх, как крылья пытающегося взлететь индюка. – Я, видишь ли, их с толку сбиваю! – Он вновь обращался к кому-то в небесах. – И это притом, что они вообще, я бы даже сказал в принципе, не понимают, что происходит. А я! – Он снова ткнул себя пистолетом в грудь. – Я – единственный, кто может им это объяснить! И именно меня они слушать не желают! Вот не желают, и все тут! Прикинь, а… – Лицо псевдонищего, та его часть, что не была покрыта густой растительностью, сморщилось, как будто от обиды. Глаза сощурились. Уголки губ поползли вниз. Бородач сначала шмыгнул носом, затем звучно высморкался в платок. – Ну, ладно. – Он еще раз шмыгнул носом, на этот раз куда как увереннее. – Начали!

Платок взлетел в воздух.

– Эй!..

– Стой!..

– Что ты делаешь!..

Забыв о пистолетах, Брим и Шика разом кинулись к платку, надеясь поймать, пока он не коснулся асфальта.

Бородач отпрыгнул на два шага назад, громко щелкнул курком гумилевского пистолета и зловеще, а может, еще и злорадно, захохотал.

– Ах-ха-ха-ха-ха-хах…

Ну, примерно вот так. Мефистофель, твердь его…

Тем временем шоггот, не теряясь, выстрелил щупальцами и подцепил за ноги сразу обоих дуэлянтов. Которые, понятное дело, не обратили на это внимания. И совершенно напрасно. Потому что шогготы – это такие твари, с которыми всегда следует держать ухо востро. И то, что ты не видишь шоггота, не чувствуешь его появления, да и вообще понятия не имеешь, что он собой представляет, – вовсе не оправдание. Согласись, если, сыграв в русскую рулетку, ты прострелил себе голову, глупо сетовать на то, что, мол, не повезло. От везения в этом мире вообще мало что зависит. Как правило, выигрывает не тот, кто стоит на месте и ждет, когда же ему наконец подмигнет удача, а тот, кто, несмотря ни на что, продолжает двигаться, видя перед собой не Цель, а Путь.

Это понимал человек в драной солдатской шинели. И не понимали Шика с Бримом. Именно поэтому ни одному из них не удалось поймать парящий в раскаленном, как в духовке, воздухе благоухающий бергамотом батистовый платок. Именно поэтому каждый из них получил пулю в голову еще до того, как начал обращаться в сырца.

Глядя на их безжизненные тела, бородач развел руками:

– Глупо и бессмысленно! Провалена уже третья попытка. По-моему, мы попусту теряем время. Из этой пары не выйдет толк.

Но у того, кто руководил процессом, имелось на сей счет свое мнение.

Мир в очередной раз перевернулся.

Теперь уже никто точно не смог бы сказать, где у него верх, а где низ.

– Хотя, с другой стороны, что такое верх и низ? Всего лишь условности. Такие же, как правая и левая нога. Которые остаются таковыми лишь до тех пор, пока мы их так называем. Свет и тьма. Холод и тепло. Один и два. Условности, о которых договариваются заранее. Исключительно ради удобства общения. Или – обмена информацией, – если хотите. Поэтому, не влезая в философские дебри, давайте просто договоримся: там, где мрачно и недоступно чернеет ночное небо – это верх, а где почти так же мрачно, но уже куда как доступнее и ближе чернеет асфальт, – это низ. Ну, вот и все. Мир снова обрел порядок и стабильность. По крайней мере, в нашем понимании, – грязный, вонючий бродяга, едва не по самые глаза заросший кудлатой бородой, в какой-то степени с надеждой, но в основном все же с тоской посмотрел на сидевших перед ним на скамейке разодетых в дорогие костюмы щеголей. – Я понятно излагаю?

Брим сделал глоток из бутылки, что держал в руке, недовольно поморщился – пиво оказалось отвратительно теплым.

– Слушай, скунс, у тебя пока еще есть выбор. Так постарайся воспользоваться им. Ты можешь прямо сейчас повернуться ко мне спиной и убраться куда подальше, и тогда я кину эту бутылку в мусорный ящик. А можешь продолжать излагать свои бредовые теории – и тогда я расшибу ее о твою башку. Ферштейн?

– Ты идиот, Брим. – Оборванец даже не улыбнулся. – Твой приятель, Шика, хотя бы молчит, если не понимает, что происходит. Что за пиво ты пьешь?

Брим удивленно посмотрел на пивную этикетку. Море, кораблик, парус… Только картинка, а названия почему-то нет.

– Ладно, поставим вопрос иначе… – Вонючий бродяга усмехнулся в бороду. – Какое пиво ты предпочитаешь?

– Чего? – непонимающе глянул на него Брим.

– Я, конечно, могу и угадать, но интереснее будет, если ты сам скажешь.

– Да пошел ты!.. Комик струганый!..

– Отличный выбор! – Бородатый щелкнул пальцами. – Посмотри на этикетку!

Теперь по волнам рядом с корабликом плыли, слегка покачиваясь, буквы, складывающиеся в слова: «Комик Струганый». Не успел Брим рот удивленно разинуть, как из-под кормы вынырнул дельфин, сделал пируэт над волной, подмигнул ему в полете и снова ушел в воду.

– Да пошел ты!.. – Брим взмахнул бутылкой столь энергично, что пиво вспенилось и выплеснулось из горлышка. – Видал я таких фокусников!..

– Боюсь, что еще не видел, – с сочувствием покачал головой бородатый. – Ты предпочитаешь пиво холодным?

– Чего?..

– Охладить, спрашиваю, пиво?

Брим растерянно посмотрел на бутылку. Дельфиний плавник вновь мелькнул среди волн.

– Как ты это сделаешь?

– Очень просто.

Бродяга даже бровью не повел.

А бутылка в руке Брима покрылась мельчайшими капельками прохладной росы, побелела от изморози, а из горлышка ее полезла влажная ледяная масса.

– Да пошел ты в рай!.. – Брим запустил бутылку в мусорный ящик.

Сообразив, что он уже в третий раз повторил одну и ту же не слишком выразительную фразу, Брим решил, что пора переходить к более радикальным мерам. Картинно, как в кино, откинув полу пиджака, он сунул руку под мышку…

– Не-а! – На этот раз бродяга наконец-то усмехнулся по-настоящему.

И покачал стволом пистолета, который держал в руке.

Оставшись без оружия, Брим почувствовал себя как-то совсем уж неуютно. Откинувшись на спинку скамейки, он наконец-то задумался о происходящем.

Шика меж тем осторожно сунул руку под пиджак и убедился в том, что его пистолет тоже пропал. Но, в отличие от приятеля, Шика не стал возмущенно орать и размахивать руками. Шика решил, что раз уж он все равно не в состоянии как-то повлиять на происходящее, то лучше позволить событиям течь по-своему. Ведь даже оставаясь на месте, ты можешь продолжать двигаться по Пути. Это Шика, кажется, начал понимать. Вот только куда ведет этот Путь? И ведет ли он вообще куда-нибудь? Эти вопросы Шика даже задавать себе боялся. Неведение порой лучше знания того, что ты не в состоянии постичь. Или это уже перебор?

– Это гипноз! – выдал Шика первое, что пришло ему в голову.

– Нет, – отрицательно мотнул головой бородатый. – Это управление сознанием на вербальном уровне.

– То есть? – непонимающе сдвинул брови Брим.

– То есть с помощью определенных словесных конструкций я заставляю ваше сознание создавать так называемые мемплексы – структурные элементы памяти, отвечающие за восприятие действительности.

– То есть ты можешь сказать, что наступил день и на небо взойдет Солнце?

– Нет, Солнце не всходит по моему приказу. И даже просьбу мою, боюсь, оно рассматривать не станет. Но я легко могу убедить вас в том, что сейчас не ночь, а день.

– Серьезно?

– Это проще, чем может показаться. Слова – чисто условные символы, связанные с теми или иными явлениями или предметами. Для того чтобы считать ночь днем, достаточно всего лишь изменить правила.

– Даже если мы станем называть ночь днем, она вовсе не станет таковой.

– Почему же?

– Потому что все остальные будут знать, что это все еще ночь.

– А если все станут называть ночь днем?

Шика озадаченно прикусил губу:

– Откуда, по-вашему, берутся шогготы?

Услыхав про шогготов, Брим и Шика тут же, как их учили, постарались расфокусировать взгляды и принялись настороженно озираться по сторонам.

– Да нет здесь шогготов, – с досадой притопнул ногой нищий. – Я просто так спросил. Знаете ли вы, откуда берутся шогготы?

– Из дырок в асфальте, – сказал Брим.

– Ну, все, приехали.

Бродяга присел на корточки так, что длинные полы шинели легли вокруг него на асфальт, и положил на колени руки. В каждой – по пистолету.

– Мне кажется, мы попусту теряем время.

– Точно, – не задумываясь, согласился Брим. – Верни пистолет и разойдемся миром.

– А иначе? – из-под бровей глянул на него бродяга.

– Что – иначе? – непонимающе переспросил Брим.

– Какая у нас альтернатива?

– Альтернатива?

– Что вы вообще тут делаете? – Бродяга посмотрел сначала на одного, затем – на другого. – А, ребята?.. Вдвоем, среди ночи…

– Мы на задании, – доверительным полушепотом сообщил бродяге Шика.

Он почему-то вдруг решил, что нищему можно доверять. Возможно, это сработал очередной, запущенный бородатым бродягой мемвирус.

– Ну, это я понимаю, – кивнул вполне удовлетворенно бородатый. – А в чем конкретно оно заключается? Задание ваше?

Шика и Брим переглянулись. Растерянно или удивленно. А может быть, удивленно и растерянно одновременно. Простой, казалось бы, вопрос поставил их в тупик. И ведь, что любопытно, на него даже необязательно было отвечать. Можно было просто послать нищего бородача. Дальше по Пути. Туда, где живут, размножаются и так вольно дышат шогготы. Но столь простой выход почему-то даже не мелькнул в сознании ни одного из парочки растерянных чудаков.

– Что с вами, ребята? – недоуменно чуть подался вперед бродяга. – Совсем память отшибло?.. Ну?.. Напрягитесь!.. Ну же!.. Да постарайтесь же!

Что-то похожее на понимание мелькнуло в глазах Шики. Он вдруг приоткрыл рот и сделал глубокий вдох. Затем медленно поднял руку и ударил себя кулаком в висок.

– Мать честная!.. – протяжно и жалостливо пропел он, как старательный дьячок. – Да что б меня развернуло и вывернуло!..

– Тошнит? – участливо осведомился нищий.

– Еще как! – не стал отпираться Шика. – Так блевать охота, что сам себе противен!

– Это хорошо, – одобрительно кивнул нищий. – Тошнота – это начало понимания.

– Ты что, совсем дурной? – едва не подскочив на месте, заорал на бородатого Брим. – Какое, к лешему, понимание?.. – Он посмотрел на нищего, на Шику, снова на нищего. – Что мы вообще тут делаем?

– Я уже спрашивал вас об этом, – напомнил бродяга.

– Да?.. И что?

– Ты вообще не захотел со мной разговаривать. – Бродяга поднял кверху ствол пистолета. – Оружием принялся грозить.

– А как пистолет у тебя оказался?

– Мне пришлось тебя обезоружить. В целях безопасности. Ты сначала приятеля застрелил, потом сам хотел застрелиться. – Оборванец дунул в ствол пистолета. – Как только человек берет в руки оружие, он начинает стремительно тупеть. Не замечали?

– Нет, – качнул головой Шика.

– А стоило бы.

Бродяга перехватил пистолет за ствол и кинул его в кусты. Следом – другой.

Брим посмотрел в ту сторону, куда улетели пистолеты, прикидывая, не стоит ли пойти и подобрать. Однако если пистолетов в кустах не окажется – а такое запросто может случиться, – он будет выглядеть полным идиотом… Хотя, конечно, он и сейчас выглядит немногим лучше. Но стоит ли усугублять ситуацию?

– Мне очень жаль, ребята, но, похоже, у вас осталась последняя попытка. Скажу честно, будь на то моя воля, я бы уже давно выгнал вас отсюда взашей. Не скажу, что вы худшие из всех кандидатов, которых мне доводилось тестировать, но вашего опыта, умений и природных способностей явно недостаточно для того, чтобы стать контролерами…

– Контролерами? – изумленно вытаращился на человека в шинели Брим. – Так нас хотят сделать контролерами?

– Поправка, – поднял ствол пистолета нищий. Или кто он там был на самом деле. – Вас всего лишь направили на учебное тестирование. Главным образом мы оценивали вашу способность удерживать в стабильном состоянии собственное представление о реальности. Потому что именно дефектные мемплексы, появляющиеся в ходе мемвирусных атак, деформируют реальность до такой степени, что это приводит к появлению шогготов. Ну а что происходит потом, вы и сами прекрасно знаете… Как давно вы работаете локализаторами?

– Я – полтора года, – сказал Шика.

– А я – девять месяцев, – доложил Брим. – До этого – год в «неотложке».

Бородатый головой покачал не то удивленно, не то разочарованно.

– Либо я чего-то не понимаю, либо жизнь стала совсем другой. Как можно полтора года проработать чистильщиком, но так и не научиться видеть дальше собственных ушей?

– Ты, наверное, хотел сказать – носа, – поправил странного собеседника Шика.

– Я сказал именно то, что хотел сказать. – Бородатый, похожий на бродягу человек резко поднялся на ноги и одернул полы драной шинели. – Я, в отличие от вас, понимаю, что означает каждое – повторяю, каждое! – произнесенное мною слово! И если я говорю «дальше собственных ушей», значит, именно это я и имею в виду.

Брим хмыкнул – вроде бы озадаченно, но в то же время и насмешливо, – и осторожно потрогал двумя пальцами кончик левого уха.

– Ну и как? – подался навстречу ему псевдобродяга. – Что-нибудь чувствуешь?

– Нет, – постарался изобразить разочарование Брим.

– Вот поэтому тебе и не стать контролером! – Бородатый резко и довольно-таки больно ткнул Брима пальцем в лоб. – Контролер все время, в любую секунду, даже когда спит, должен знать о том, что происходит вокруг. Вокруг, а не только перед носом!

– Можно вопрос? – поднял руку Брим. Он понимал, что бородатый не удостоит его ответом, поэтому сразу продолжил: – Я что-то не припомню, чтобы подавал заявление в спецподразделение мемкоммандос. Меня, между прочим, вполне устраивает работа локализатора.

Бородатый расставил ноги чуть пошире, заложил руки за спину и вперил в переносицу Брима тяжелый, немигающий взгляд.

– Я полагал, мы живем в свободной стране, – робко улыбнулся Брим.

– Все? – мрачно спросил бородатый.

– Ну, это смотря в каком смысле, – снова попытался сострить Брим.

– Не стоит говорить о том, что находится за границами твоего понимания, – холодно и сухо парировал бородатый. – А если не знаешь что сказать, так лучше промолчи. Речь человека, не понимающего того, что он говорит, кишит мемвирусами. Которые, попав на благодатную почву, тут же начинают самовоспроизводиться. А задача контролеров заключается в том, чтобы отследить ареал распространения потенциально опасного мемвируса, локализовать его и, в идеале, уничтожить.

– Я думал, этим занимаются локи.

– Локализаторы уничтожают шогготов. То есть они борются не с причиной, а со следствием. Хорош был бы врач, который при любом заболевании назначал бы пациенту ампутацию пораженной части тела или органа.

– И для этого контролер должен уметь видеть ушами, – вновь не удержался от сарказма Брим.

– Вовсе нет, друг мой, – улыбнулся в ответ ему бородатый. Вот только улыбка у него была какая-то странная. Недобрая, что ли. Или не в меру жизнерадостная. Если, конечно, такое может быть. – Контролер должен уметь верно интерпретировать то, что он видит, слышит и чувствует. Работа контролера чем-то сродни работе сапера. Достаточно единожды допустить ошибку, чтобы лишиться если не жизни, то разума.

– И на такую-то работу вы пытаетесь нас затащить? – Брим растянул губы в ухмылке и сделал резкий отрицательный жест рукой. – Я не готов ставить на кон свои мозги! Ни за какие деньги!

– А они у тебя есть? – участливо осведомился бородатый.

– На что это ты намекаешь?

– Я не намекаю, а говорю прямо – ты отказываешься от самого интересного, самого волнующего, что только может случиться с тобой в жизни. Все остальное по сравнению с этим – фу! – Человек в шинели дунул на раскрытую ладонь, и в воздух взлетело облачко золотистой пыли. – Такая же пыль, которую ты видишь, но не можешь взять в руки. Ты отказываешься от единственной, уникальной в своем роде возможности – увидеть мир таким, каков он есть на самом деле, а не как его представляют себе остальные.

– А что, есть разница? – на этот раз Брим не насмешничал, а спрашивал вполне серьезно.

– Для тебя – нет, – махнул на него рукой бородач.

– А я бы хотел попробовать, – произнес негромко Шика. – Ты ведь сказал, что у нас есть еще одна попытка. Верно?

Прикидывающийся нищим вздохнул и, дабы выразить сожаление, развел руки.

– На мой взгляд, вы оба безнадежны. Для вас мир – это набор условностей, в рамках которых живет подавляющее большинство людей, даже не подозревающих о том, что на самом деле все совсем не так, как им кажется…

– Но я вижу шогготов!

– Их могут видеть даже санитары из «неотложки». Контролер же должен определить причину появления шоггота и найти способ устранить ее.

– Наверное, этому можно научиться.

– Увы, нет. Если у человека есть способности к мемевтике, то их можно развить. Но учить человека, лишенного таких способностей, – это все равно что объяснять глухому, чем Моцарт отличается от Брамса.

– Но у нас есть еще одна попытка!

– Эй, Шика, говори только за себя, – одернул приятеля Брим. – Я не собираюсь заниматься укрощением шогготов. Мне нравится их убивать!

– Ты серьезно это говоришь? – как-то недоверчиво посмотрел на него бородатый.

– Что именно? – не понял Брим.

– Ты считаешь, что можно уничтожить то, чего не существует?

– Ну, до последнего времени нам это удавалось, – снисходительно усмехнулся Брим. – Как правило, два-три шоггота за ночь… Кстати, а почему шогготы появляются по большей части ночью?

– Потому что днем мозг человека занят повседневными, рутинными делами. Ему элементарно не хватает ресурсов для создания и клонирования новых мемплексов.

– И?..

– Поток информации, изливающийся на человека в течение дня, до поры до времени сдерживается виртуальной плотиной. Сброс происходит, как правило, вечером, когда он садится у телевизора, включает компьютер, чтобы нырнуть в какой-нибудь блог или социальную сеть, либо просто открывает газету. Даже если его интересует в ней только спортивный раздел. И хорошо, если это плавный, постепенный сброс, а не катастрофа, когда беснующийся поток сносит все на своем пути.

– Красиво излагаешь.

– Красиво будет, когда тебя самого накроет этой волной.

– Меня не накроет.

– Уверен?

– Я слишком хорошо знаю шогготов, поэтому им меня не достать.

– Ты, трель твою, ни фига не понимаешь. Шогготов – не существует. Все, что происходит в столице и в других крупных городах, – порождение современной цивилизации, основной составляющей которой является информационный бум. Мы сами создали чудовищ, пожирающих нас. – Бородатый поднял руки с растопыренными и чуть согнутыми пальцами, как будто держал в ладонях невидимый шар. – Своими собственными руками.

– А вот этими руками, – Брим повторил его жест в несколько утрированной форме, – я убиваю чудовищ.

Человек в шинели направил на Брима указательный палец. И замер в таком положении.

– Готов доказать?

– Легко.

Бородатый перевел взгляд на Шику:

– Хочешь еще раз испытать себя?

– Да.

– Ну, хорошо. – Бородатый вознес руки к небесам. – Начали!

Шика подобрал ноги под скамейку.

Брим затаил дыхание.

Мир вокруг завис, что твой Windows. Будто в ожидании того, что должно было произойти. С неизбежностью, предопределенной всем ходом чумовой истории.

Но ничего не случилось.

Бородатый опустил руки.

– Все? – подчеркнуто серьезно спросил Брим.

– Смотрите на меня. – Взмахнув кончиками пальцев, бородатый словно поманил к себе сидящих на скамейке локов. – Не оборачивайтесь. Я скажу, когда можно будет это сделать.

– А что там?

– Ты мне ответь.

– В смысле?

– Ты слишком часто пытаешься говорить о смысле, которого нет. Без всякого смысла, просто скажи мне, что находится у тебя за спиной? Ты ведь помнишь, что там?

– Ну… Да…

Брим засунул два пальца за воротник рубашки и покрутил головой. Он делал вид, что ему душно, но на самом деле это была уловка – Брим пытался посмотреть через плечо.

Бородатый погрозил ему пальцем.

– Ну, там… трава!.. Кусты!.. Аллея!.. – Брим скосил взгляд на приятеля: – Так ведь?

– Еще узенькая тропинка возле самой изгороди, – быстро добавил Шика. Изгородь невысокая, металлическая, черная… Проезжая часть и дом… Кажется, четырехэтажный…

– Точно, – кивнул бородатый. – Я заставил вас вспомнить все это для того, чтобы вы потом не обвиняли меня в том, что я что-то изменил. И вы тоже, – добавил он, обращаясь к небесам. – Но одну немаловажную деталь вы все же забыли.

– Какую?

– Не хотите попытаться вспомнить?

– За это призовые очки дают?

– Нет, но…

– И, видимо, не штрафуют. Тогда скажи нам, что мы забыли?

Бородатый прикусил губу. Вид у него был крайне недовольный. Однако спорить он не стал.

– Можете посмотреть.

На другой стороне дороги, в узком темном проулке между двумя домами, под сенью старой, развесистой липы, ветви которой были настолько большими и тяжелыми, что казалось, вот сейчас они завалят дерево, стоял маленький белый ларек, будто странный жучок, светивший из мрака тусклым, желтоватым огоньком.

– Ночной фастфуд, – кивнул Брим.

– Сосиски в булках и бутылочное пиво, – добавил Шика. – Сосиски дрянные, пиво теплое.

– Если помните, я уже предлагал вам посмотреть, что это за странный ларек, торгующий сосисками в три часа ночи.

– Ты, помнится, предлагал нам угостить тебя сосисками.

– Иначе бы вы не поняли, что от вас требуется… Впрочем, вы все равно не поняли. Поэтому сейчас я говорю вам открытым текстом: ваша цель – ларек. Есть подозрение, что там прячутся твари. Ваша задача – прояснить ситуацию.

– И уничтожить тварей! – закончил Брим.

Наставник в шинели спорить не стал.

– Ну, если будет желание… – Он улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой. – Контролер должен сам принимать решение, как поступить в той или иной ситуации.

– Отлично! – Брим живенько вскочил на ноги, одернул пиджак и картинно раскинул руки в стороны. – Насчет контролеров не знаю, но как работают локи, я тебе сейчас покажу. – Он щелкнул пальцами и протянул руку. – Оружие верни.

– Я ничего у тебя не забирал.

– Ну да, конечно.

Брим сунул руку под мышку и сразу же наткнулся пальцами на теплую рукоятку «глока». Кто тут кого дурачил – поди разберись. Брим на всякий случай достал пистолет, проверил магазин, передернул затвор.

– Настоящий? – недоверчиво посмотрел он на бородатого.

Тот в ответ хитро прищурился.

– А ты как думаешь?

Брим перехватил рукоятку пистолета обеими руками.

– Я ведь и выстрелить могу.

Бородатый беззвучно рассмеялся.

– Подумай сам, к чему это приведет?

Брим взвесил пистолет на ладони. Он никак не мог понять, кажется ли он ему слишком легким или непривычно тяжелым?

– Бессмыслица какая-то.

– Мы сегодня так много говорим о смысле, что само это понятие, кажется, утратило всякий смысл.

– Дельное замечание.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом?

– С удовольствием. Если вернетесь.

Брим озадаченно наклонил голову:

– Ты, должно быть, хотел сказать «когда вернетесь»?

– Я сказал именно то, что хотел сказать. – Бородатый зябко запахнул полы шинели, как будто в воздухе вдруг повеяло ноябрьской прохладой. – И вообще, ты задаешь слишком много вопросов.

Брим хмыкнул и посмотрел на Шику. Он хотел знать, что приятель думает по этому поводу.

– Я один пойду, – глядя в сторону, мрачно буркнул Шика.

– С чего это вдруг?

– Ты ведь не хочешь.

– Не хочу. Но не могу же я тебя бросить. – Брим почесал согнутым пальцем переносицу и быстро, хитро глянул на бородатого: – Что ты там говорил насчет этого ларька?

– Есть подозрение, что там укрываются твари, – менторским тоном повторил человек в шинели.

– И все?

– А что тебе еще нужно?

– Ну, какое-нибудь доброе слово или напутствие старшего товарища.

– Обойдешься.

– Честно говоря, я особо-то и не рассчитывал, – усмехнулся Брим.

– Ты нарочно время тянешь?

– Ты ничего не говорил про лимит времени!

– Знаешь, почему я все еще стою здесь и разговариваю с тобой? Потому что имею привычку все начатое доводить до конца. До логического, так сказать, завершения. И, между прочим, я уже точно знаю, чем закончится ваш поход к ларьку…

– Не говори! – вскинув руку, прервал бородатого Брим. – А то неинтересно будет! Еще один вопрос…

– Еще один вопрос – и можете считать, что вы провалили задание.

Брим только хмыкнул в ответ, развернулся на пятках и пошел в сторону изгороди, загребая начищенными ботинками уже поникшую от предутренней росы траву.

Примерно на полпути он обернулся, указал на бородатого пальцем и сказал громко и выразительно:

– Я вернусь!

И это была не угроза и уж тем более не насмешка. Он просто счел нужным что-то сказать. И даже не сказал первое, что пришло в голову, а сплюнул то, что вертелось на кончике языка.

Бородатый расправил плечи и по локоть засунул руки в карманы шинели. Он ничего не сказал. Но Бриму показалось, что мир за его спиной едва заметно качнулся, подернулся зыбким маревом и будто поплыл, начал вращаться, медленно, плавно, по ходу циклопической часовой стрелки вселенских часов. Мир снова готовился перевернуться. Обратиться в нечто противоположное самому себе.

Брим еще быстрее зашагал в сторону проезжей части.

Странно, что на дороге ни одной машины. Три часа ночи, но все равно странно. И то, что трава под ногами мокрая, – тоже странно. Роса? В такую-то жару?.. И не странно это было уже, а неправильно. Совсем неправильно.

– Что-то здесь не так, – догнав Брима, произнес негромко Шика.

– Точно, – кивнул на ходу Брим. – Этот нищий дурачит нас.

– В каком смысле? – насторожился Шика.

Он сам точно не знал, что имел в виду, но явно не то, о чем говорил Брим.

– Вот только не надо больше говорить о смысле. – Брим болезненно поморщился, почувствовав, как накатывает очередной приступ тошноты. – Идем! Скорее!

Он с ходу перепрыгнул невысокую, уродливую железную ограду, как будто сделанную большими, неловкими пальцами занимающегося на досуге изготовлением миниатюр великана.

– Постой…

– Что?

– Стой, тебе говорю!

Шика схватил приятеля за локоть.

– Ну? – недовольно оглянулся Брим.

– Что ты собираешься делать?

– Купить бутылку пива и сосиску в ларьке. И отнести их этому бородатому… Ну, в общем, тому типу, что послал нас.

– Ты думаешь, он за этим нас послал?

– У тебя есть другие соображения?

– Он говорил про тварей.

– Он много чего говорил. Вопрос в том, чему из сказанного им можно верить? Мы здесь проходим какой-то новый тест на профпригодность – это факт. Он здесь для того, чтобы дурачить нас и заставлять совершать ошибки – это второй факт. Все остальное – ложь. Ты просил перевести тебя в группу контролеров?

– Нет, но я собирался…

– Мысли читать они не умеют.

– Кто?

– Да кто угодно! – всплеснул руками Брим. – Даже киуры, если они существуют, не могут читать мысли!

– Почему ты в этом так уверен?

– Потому что само предположение о возможности чтения мыслей противоречит моему здравому смыслу.

– А как же шогготы?

– При чем тут шогготы? – Брим поморщился, пытаясь подавить приступ тошноты.

– Шогготы не противоречат твоему здравому смыслу?

– Шогготы противоречат всему, что угодно. Но они есть. И для меня этого достаточно, чтобы признать факт их существования.

– А киуры, значит, не существуют?

– Я в этом не уверен.

– Почему?

– Потому что не видел ни одного из них.

– Ты видел хотя бы одного индейца сиу?

– При чем тут индейцы?

– Ты их не видел, но, несмотря на это, они существуют.

Брим задумался. Почесал висок.

– Не уверен.

Он шагнул на проезжую часть. И чуть было не угодил под колеса вылетевшей бог весть откуда машины. Секунду назад ее не было. Брим был готов поклясться, что дорога пуста. Однако ж чуть не угодил под колеса.

Взвыв сиреной, машина моргнула фарами, резко вывернула влево и, продолжая надсадно завывать, унеслась в ночь.

Прочь.

– Вот же, жуть твою, – с трудом перевел дух Брим. – Чуть было… – Брим не хотел уточнять, что именно чуть было не произошло на ночной улице, а потому ограничился неопределенным взмахом руки. – Откуда, ночь бы в карман, взялась эта гигнутая машина?

– «Чуть было!..» – передразнил Шика, перепугавшийся едва ли не сильнее приятеля. – Надо смотреть, куда идешь!

– Хочешь сказать, ты видел машину?

– Конечно, видел! Слепым нужно быть, чтобы не увидеть!

– Врешь!

– А…

Шика махнул рукой и быстро перешел улицу.

– Это все бородатый, – прошипел себе под нос Брим.

Он настороженно посмотрел по сторонам, убедился, что машин нет, и быстро перебежал на другую сторону улицы.

Едва Брим ступил на тротуар, как за спиной у него, хлестнув плотным потоком горячего, упругого воздуха, пронесся грузовик.

Брим тихо выругался, отошел подальше от проезжей части и переложил пистолет из кобуры в карман. Ему все меньше нравилась затея с проверкой странного ларька. Не хватало только, чтобы кирпич на голову свалился. Брим посмотрел наверх. Так, на всякий случай. Да вроде бы неоткуда. Конечно, существует чудовищно малая статистическая вероятность того, что кирпич на голову может упасть просто так, ниоткуда. Или, если угодно, с неба. Его может принести ураган, бушующий в верхних слоях атмосферы. Или он может выпасть из багажного отделения самолета, груженного кирпичом… Бред, конечно. Но в том-то и суть.

Шика чуть пригнулся, пытаясь рассмотреть, что происходит в ларьке. Но витринные стекла были так плотно заставлены пивными бутылками, сигаретными пачками, упаковками презервативов, пакетиками с чипсами и прочей несъедобной снедью, что увидеть что-либо за ними было решительно невозможно. А полукруглое окошко закрывала серая картонка с грубо намалеванным на ней черным маркером одним только словом – «РАБОТАИТ!!!». Именно так – через «И». Прописными буквами и с тремя восклицательными знаками. Внутри играла музыка. Какой-то хрипатый блатняк под гармошку. Звук настолько плохой, что слов не разберешь. Как будто пиратскую запись, сделанную на подпольном концерте, прослушивали на плохоньком тифоне без наушников, зато на полную громкость.

Брим посмотрел на Шику.

Шика едва заметно кивнул.

Они уже полгода работали в паре и, случалось, понимали друг друга без слов.

Брим подошел к окошку и тихонько постучал.

Имитация музыки оборвалась.

Изнутри послышалось не то шуршание, не то кряхтение.

– Чего надо?

Голос недовольный. И – странный. Настолько странный, что не разберешь, мужчина говорит или женщина.

– Сосиску в булке и пиво, – нарочито громко произнес Брим.

– Какое пиво?

– Все равно, лишь бы из холодильника.

– Щас…

Снова невнятное ворчание внутри. Затем – скрежет с подвыванием. То ли микроволновка работает, то ли шкаф двигают. А может быть, и то и другое одновременно.

Брим весело подмигнул Шике. Порядок, мол. И полез в карман за бумажником.

У Шики лицо напряжено. Взгляд нервно скачет из стороны в сторону. Будто чует он опасность, но никак не сообразит: где ж она? И под какой личиной таится?

Картонка с надписью «РАБОТАИТ!!!» поползла в сторону.

– Сколько? – наклонился к окошку Брим.

Он успел увидеть два вороненых ствола обреза, пристально и вроде бы с тоской глядящих на него из окошка.

Выстрел прозвучал на удивление тихо.

Будто приглушенный хлопок.

Или это только Бриму так показалось?..

Да, наверное…

Потому что звук выстрела стал последним, что связывало его с миром. Он уже не увидел, да, наверное, и не смог бы запомнить свинцовые шарики, летящие ему в лицо.

Пригоршня картечи будто отшвырнула Брима назад. Раскинув руки в стороны и неловко подогнув ноги, он упал на горячий, кажущийся мягким асфальт.

Впрочем, горячим и мягким асфальт казался тем, кто был еще жив. Бриму же было уже все равно.

– Твердь твою!..

Выхватив пистолет, Шика метнулся к окошку.

И тоже получил заряд крупной дроби в лицо.

– Ну и стоило ли все заново начинать? – спросил, обратив взор к темному, беззвездному небу, человек в солдатской шинели.

Ему никто не ответил.

Бородатый удрученно цокнул языком.

– На стороне нужно искать. Таких, которые не рисуются. Которым действительно по фигу весь этот цирк с мемами.

Он снял шинель, аккуратно сложил ее и повесил на спинку скамейки. Проведя ладонями по густым, растрепанным волосам, он посмотрел по сторонам, будто хотел убедиться, что ничего не потерял и не забыл, и пошел по аллее.

Вдаль.

Туда, где вскоре должна была заняться заря.

Локализаторы. Гнездо шоггота

Гнездо шоггота закрыто серым асбестовым полотном, натянутым на круглую алюминиевую раму, прибитую к асфальту девятидюймовыми гвоздями. В девяти точках, равномерно распределенных по окружности. Щель между асфальтом и заглушкой залита жидкими гвоздями. Все по инструкции. Рядом установлены предупреждающие знаки. Все как и полагается. Неподалеку стоит патрульный джип. И четверо ребят в шлемах с затененными забралами.

– Так, кто здесь старший? – с ходу, из машины не выбравшись, натянул поводья Брим.

– Нет старшего, – ответил один из патрульных.

– Как это – нет?

Не глядя на тех, с кем он разговаривал, Брим принялся ладонью очищать рукав стильного темно-синего пиджака с широкими лацканами и короткими полами от налипших на него волосков. Шика днем отвозил собаку к теще. И додумался посадить ее на переднее сиденье. А собака у него ворсистая. Какой-то странной породы – на лису похожая. Теперь все сиденье, да что там сиденье – весь салон в собачьей шерсти! И ведь не скажешь ему, что болван, – обидится. Брим искоса глянул на хлопнувшего дверцей с другой стороны Шику. Да уж, чувствительный ему достался напарник. Но вообще-то Брим о том не жалел. Пусть лучше чувствительный, чем зануда. Или, того хуже, – дурак. В смысле, истинный дурак, по жизни, а не тот, что собак на переднем сиденье возит. Как-то раз, еще до Исхода, Бриму довелось работать с дураком, который сам прекрасно понимал, что он дурак. Вот это была песня! Занимался Брим доставкой экспресс-почты. А дурак был у него шофером. Водилой дурак был профессиональным, но во всем остальном – дурак дураком. И чуть что не так, голову – в плечи, руки – в стороны. Ну, чего вы от меня хотите? Дурак я! Дурак! Порой у Брима закрадывались подозрения, что напарник его вовсе и не дурак, а лишь прикидывается дураком. Чтобы, значит, жить было проще. С дурака ведь какой спрос? Однако ж если так, то делал он это настолько профессионально, что Бриму ни разу не удалось его подловить. Интересно, чем сейчас этот дурак занимается? А впрочем, какая разница? Он – где-то там, а Брим – здесь. Шогготов изводит. Работа у него такая. Шогготы любят ночь, а Брим не любит шогготов. Поэтому и работает он преимущественно по ночам. Многие, вот хотя бы Шика, ночь не любят. Шику дома жена ждет, дети. Та же теща с псом блохастым. А Брим один – ему все равно. Ночью даже лучше. Не так бросаются в глаза городские мерзости. Кто-то говорит, что это после Исхода город так запаршивел. А Брим полагает, что он всегда был таким. Только Исход сорвал с него золоченое покрывало, под которым прятались гниль да плесень. Мертвое, полуразложившееся тело.

– Как это – нет старшего? Куда он, за пивом, что ли, пошел?

– Чистильщики его увезли.

– Чистильщики?

Брим выразительно посмотрел на патрульного. Но у того на голове шлем с затененным забралом, и ему все равно. Как бильярдному шару. Тогда Брим перевел удивленный взгляд на напарника. Шика как раз вытащил из багажника машины дьюар с жидким азотом и устанавливал его возле заглушки. Ему, видно, тоже было не до похищенного чистильщиками командира патрульных – он лишь безразлично пожал плечами. Присел на корточки и стал вворачивать клапан в отвод на ободе заглушки.

– Какие, трель твою, чистильщики? – снова уставился на патрульных Брим.

– Санитары на «неотложке».

– Слыхал, Шика? – через плечо глянул на приятеля Брим. – Санитары у патрульных командира увезли!

– Ну и что? – не отрываясь от работ, буркнул Шика. Он подсоединял к клапану гибкий шланг в металлической оплетке. – Увезли – значит, так надо.

– Кому, трель твою, надо катать патрульных на «неотложке»?

Брим взмахнул руками – универсальный жест, которым можно выразить многое, если не все. В исполнении Брима взмах руками выражал недовольство, возмущение, протест, непонимание и, самую малость, желание отлынить от дела, которым он должен был заниматься. Нет, ну в самом деле! Удавить прикрытого заглушкой шоггота – дело нехитрое. Интереснее выяснить, куда это и зачем укатил старший патрульный с санитарами? Брим видел «неотложку» не только снаружи, но и изнутри. На прогулочный фиакр не похоже. Да и на карету «Скорой помощи» – тоже. Одно только название, что «неотложка». Чтобы людей не пугать. На самом деле фургон этот и труповозкой не назовешь. Хуже. Гораздо хуже. Есть вещи, которые самому лучше не видеть. Да и с чужих слов знать о них вовсе не обязательно.

Говорят, в Китае из города в город курсируют передвижные фургоны смерти – автобусы, специально оборудованные для приведения в исполнение смертных приговоров. Технология, в принципе, понятна. При массовом вынесении смертных приговоров экономическая выгода – налицо. А китайцы – народ рачительный, добро понапрасну разбазаривать на станут. Не то что наши соотечественники, для которых главное – широта да простор. Так, чтобы махнул одной рукой – гуси из рукава полетели, махнул другой – вино рекой полилось. Ну, или, на худой конец, пиво… Вот и возникает вполне, так сказать, технологический вопрос: как и, главное, куда из этих фургонов трупы казненных исчезают? Вопрос, может, и возникает, только вслух его никто не задает. Зачем? Эдак ведь недолго и на нелицеприятный ответ нарваться. В смысле, а вам-то, дорогой товарищ, что за дело до наших покойников?

И все же Бриму хотелось знать, что произошло со старшим патрульным.

Брим достал из кармана небольшую зажигалку в блестящем металлическом корпусе и щелкнул ею, точно в руке у него диктофон.

– Вы не станете возражать, если я буду записывать наш разговор?

Патрульные плотнее сбились в кучку. Бриму даже показалось, что сейчас они начнут биться шлемами, чтобы таким образом наладить невербальный контакт. Глядя со стороны, их запросто можно было принять за инопланетян. Гадких и злобных элайнов. Вышедших на улицы города в поисках жертв. У которых они здоровенными шприцами отсасывают особую спинномозговую субстанцию, образующуюся в момент…

– Брим!

– Ну, что еще? – недовольно оглянулся стильный лок.

Оглянулся – и тут же забыл, о чем спросил. Асбестовое полотно заглушки на гнезде шоггота вспучивалось и поднималось вверх, как будто под ним надувалось сразу несколько воздушных шаров. Или же какая-то бесформенная масса, плотная и упругая, пыталась выбраться наружу. Спрашивать, что это такое, не имело смысла: если Брим не знал ответа, откуда Шике знать?

– Ты отвлекаешься от работы, – медленно процедил сквозь зубы Шика.

Глядел он при этом не на Брима, а на асфальт у себя под ногами.

Бриму только показалось или Шика на самом деле злился на него?.. Странно, Брим вовсе не чувствовал себя виноватым. Ни в чем… Ну, разве что неделю назад… Так это когда было!

– Брим, сосредоточься на работе, – снова зашипел Шика.

– А я что делаю? – непонимающе округлил глаза Брим.

– Тащи сканер. Живо!

– Да не проблема. – Брим достал из багажника большой чемодан из черного пластика и демонстративно хлопнул дверцей. – Чего ты так разбухтелся?

– Ты видишь, что происходит? – Шика указал на вздувающееся полотно. – Видишь?

– Ну и что? – с показным безразличием дернул плечом Брим. – Шоггот зашевелился. Сейчас мы его…

– С чего он вдруг зашевелился?

– Да откуда мне знать-то? Может, неудобно ему там, решил на другой бок перевернуться…

Волнение под полотном стало затихать. Как будто вниз, под асфальт уходило.

– Вот видишь! Порядочек!

Брим поставил чемодан, щелкнул запорами и откинул крышку.

Шика слышал множество историй о пробудившихся шогготах, которые начинали проявлять себя на физическом уровне. Но при этом не встречал ни единого человека, который сам бы был тому свидетелем. О чем это говорило? О том, что, скорее всего, все эти истории являлись либо выдумкой чистой воды, либо фантастической интерпретацией неких вполне реальных событий, к шогготам отношения не имеющих. Шогготы не существовали на привычном нам физическом уровне – сей непреложный факт локализаторам был известен лучше, чем кому бы то ни было.

Шика был локом.

И все же…

Шика покосился на двух пожилых мужичков в спортивных костюмах со вздувшимися на коленях пузырями и оттянутыми карманами. Они сидели на бордюре, не спеша потягивали пивко из бутылок и наблюдали за работой локализаторов. Им было все равно, на что смотреть – просто нечем было заняться. Они могли бы точно так же сидеть и пить пиво, глядя на спаривающихся дворняг. Или на крысу, размазанную по асфальту колесом грузовика. Состарившиеся, обрюзгшие, страдающие простатитом и геморроем Бивис и Батхед. Их мемплексы – куча подпирающих друг друга стандартных блоков.

Чуть в стороне, возле сломанного банкомата, топтались трое молодых ребят в широченных штанах, свисающих до колен майках и одинаковых сине-белых банданах. Они негромко переговаривались, демонстративно громко хохотали, толкали друг друга с показной агрессивностью и время от времени настороженно поглядывали в сторону обосновавшейся на проезжей части компании. Интересовали их не локализаторы, а патрульные. Ребята то ли затевали что-то нехорошее, то ли уже что-то натворили и теперь пытались понять, не пало ли на них подозрение? И не по их ли душу прибыли среди ночи стражи порядка? Стандартная малобюджетная сборка из примитивных, уже побывавших в употреблении мемплексов.

Больше никого поблизости не было. Значит, спровоцировать шоггота мог либо кто-то их патрульных, либо ушедший в глухую несознанку Брим.

– О чем ты думал, Брим?

Брим даже головы не поднял.

– Когда?

И все же…

Если чего-то никогда прежде не происходило, сей факт вовсе не означает, что этого вовсе не могло быть. Это означало лишь одно – никто прежде этого не видел. И, если ты хочешь стать свидетелем того, что никогда прежде никто не видел, нужно лишь не упустить случай. И в нужный момент, оказавшись в нужном месте, посмотреть в нужную сторону.

Что, если именно им, Шике и Бриму, выпала такая удача? Стать первыми свидетелями того, что прежде считалось невозможным?..

– О чем ты думал, когда я тебя окликнул?

– А… Ну, точно не помню…

– Напрягись.

– Слушай, ты постоянно донимаешь меня этими дурацкими расспросами. О чем ты думал?.. Что ел на ужин?.. Сколько раз в туалет ходил?.. Тебе что, заняться больше нечем?

– Я делаю свою работу.

– Я тоже!

Брим включил сканер.

На экране появилось причудливое, диковинное существо, будто снятое на дне самой глубокой морской впадины. Тело похоже на скрученную в упругую спираль раковину моллюска, из которой торчат длинные, тянущиеся вверх и словно колеблемые невидимыми потоками многочисленные щупальца. Что самое удивительное, существа этого на самом деле не существует. Сканер улавливает лишь его образ, отражение, спрятанное под асбестовой заглушкой.

– Красиво, черт возьми…

Один из наставников, объяснявший будущим локализаторам, в чем будет заключаться их работа, сравнил шогготов с темной материей – их присутствие невозможно зафиксировать на физическом уровне, но их необходимо принимать в расчет. Иначе вся картина мироздания довольно быстро превратится в грязный комок копировальной бумаги, летящий в разверстое жерло черной дыры… Он даже порядковый номер этой чертовой дыры назвал. Да только номер у Брима из головы вылетел. У него вообще была плохая память на цифры. Он даже свой собственный возраст знал весьма приблизительно. В случаях, когда нужно было точно его назвать, Брим принимался на пальцах считать прожитые годы.

Ладно, к дьяволу то, что кануло в Лету!

Под асбестовой заглушкой ничего нет.

Повторим это медленно, выразительно, по слогам: ни-че-го!

Отраженный образ. Подсознательная флуктуация воображения.

Тогда что же пыталось выбраться из-под заглушки?..

Брим растянул губы в подобие усмешки Гуимплена и ногтем постучал по обнажившимся, крепко стиснутым зубам. Он знал за собой эту дурацкую привычку. Сам ее ненавидел. И даже пытался бороться. Вот только совладать с ней ему не удавалось. Почти никогда.

– Брим…

– Да?

– О чем ты думал?

– О том, что патрульные похожи на инопланетян, с мясорубками наперевес вышедших на охоту за человеческими мозгами! – Брим махнул рукой в сторону так и стоявших плотно, едва не касаясь плечами друг друга, патрульных. – Скажи, что нет!

Шика отрицательно качнул головой:

– Это не то, что могло пробудить шоггота.

– О чем ты, дружище? – непонимающе посмотрел на приятеля Брим.

На самом деле он, конечно же, понимал, что имел в виду Шика. А Шика, в свою очередь, прекрасно понимал, что Брим притворяется. Но Брим не хотел говорить Шике, что порой его стремление выслужиться здорово отдает идиотизмом. А Шика был уверен, что Бриму просто нечего сказать.

– Ты сам видел, что произошло.

– Я ничего не видел.

– Ничего?

– Ничего такого, чему невозможно дать разумное объяснение.

– Чьи-то мысли породили мемвирус, который, в свою очередь, вызвал пробуждение шоггота. Это как, сойдет?

– Знаешь, на кого ты сейчас похож?

– На кого?

– На дворника, начитавшегося попсовых брошюр и решившего, что теперь он лучше всех понимает теорию относительности.

– Я говорю лишь о том, что мы оба видели.

– Да наплевать мне на то, что мы видели! – едва не с отчаянием всплеснул руками Брим. – Я знаю, что шогготы нереальны! Что они не могут оказывать физическое воздействие на предметы! Все, Шика! Точка! Я понятия не имею, что происходит там, под заглушкой. Да, честно признаться, и знать не хочу. Мы здесь для того, чтобы прикончить этого шоггота. И мы знаем, как это сделать. Так чего ж мы тянем?

Тянул вообще-то Шика. Но Брим из дипломатических соображений использовал местоимение «мы». И, надо сказать, поступил весьма разумно. В данном, конкретном случае.

Мироздание могло катиться в тартарары, но короткое слово «мы», произнесенное одним из напарников, сплавляло их в единую двутелесную сущность. С которой чужаку лучше было не связываться. Потому что она готова была защищать себя с силой и яростью объединившихся в ней существ. Причем, что самое удивительное, удвоения интеллектуальных способностей у данной андрогинной сущности не наблюдалось. Скорее наоборот, уровень мыслительной активности снижался почти вдвое, приближаясь порой к отметке легкого идиотизма. Должно быть, все нервные синапсы были задействованы на обеспечение стремительной и бесперебойной рефлекторной деятельности. Длилось подобное экстатическое слияние недолго, но эффект его мог значительно превзойти ожидания тех, кто прежде не сталкивался с подобным феноменом.

Брим хотел, чтобы Шика прекратил свои поиски причин, а может быть, заодно и виновника странного происшествия, свидетелями которого они стали. Да – удивительно. Да – ничего подобного они никогда прежде не видели. Ну и черт с ним! Под заглушкой сидел шоггот. Самый обыкновенный шоггот. Для того чтобы удостовериться в этом, достаточно было взглянуть на экран сканера. Их задача – уничтожить шоггота. Для этого Шике достаточно кран повернуть, выход от которого он уже подсоединил к заглушке. Три-четыре минуты – и от шогготика останется лишь воспоминание! Да еще сделанная сканнером запись – как подтверждение того, что локи выполнили свою работу. А раз выполнили – значит, могут отвалить! Именно так гласит народная мудрость, которую Брим готов был превратить в Первую Заповедь Локов.

А почему нет? У врачей ведь есть их клятва Гиппократа!.. Вот только можно ли приравнивать к врачам патологоанатомов?.. Что может означать заповедь «Не навреди» в отношении покойника?.. И на что они кладут руку, когда произносят свою крякнутую клятву?.. И можно ли после этого им руку пожимать?..

На этот раз Брим почувствовал, что его понесло. О, на этот раз он первым окликнул приятеля!

– Шика! – он сделал движение кистью руки, как будто что-то повернул. – Крути краник!

– Нет! Нет! – Шика вскинул руку, как будто испугавшись чего.

Или – желая защитить глаза от внезапно вспыхнувшего яркого света.

– Что – нет?

Брим озадаченно посмотрел сначала на заглушку – лежит, не шелохнется, затем – на экран сканера. Там тоже полный порядок – шоггот съежился, затих, щупальцами неторопливо перебирает. Как будто вылавливает что-то из потоков чужих мыслей и чувств, сквозь которые плывет из ниоткуда в никуда. Оставаясь при этом на месте. Пришпиленный к асфальту асбестовой заглушкой.

– В чем проблема, Шика?

Брим спросил это так, для порядка. На самом-то деле он знал ответ. Ну, или, по крайней мере, полагал, что знает… Да к черту все! Брим точно знал, был уверен в том, что Шика мечтает выслужиться в контролеры. Как он дослужился до локализатора, Шика никогда сам не рассказывал, но Брим-то знал, что прежде его напарник работал санитаром! Ага! «Неотложку» водил!.. К дьяволу, лешему, в жопу крякнутому шогготу все… Если хочет – пусть будет. Это, в конце концов, его право… Его желание… Санитар может стать локализатором. Лок, если как следует подпрыгнет, может зацепиться за должность контролера. Но дальше-то дорога все равно закрыта. Еще ни один контр не стал криминалистом. Все! Дальше хода нет. Кримы – это уже другой мир. Кримы – это уже действительно Гильдия, а не прихожая, в которой обслуга топчется – локализаторы, санитары, контролеры. Да, и патрульные, пожалуй, тоже. Они хотя формально и самостоятельная структура, а все одно, под Гильдией ходят. А Гильдия – это уже другой мир. В который ни нахрапом не прорвешься, ни тихой сапой не проберешься. А ежели так, то какой смысл корячиться да из кожи вон лезть? Кто сказал, что контрам живется веселее, чем локам? У контра палец все время на спусковом крючке пляшет. И, в отличие от того же санитара, он до последнего не знает, в кого нужно стрелять. Да и нужно ли?..

Шика пальцем подозвал Брима к себе. И, когда тот подошел, прошептал таинственно:

– Здесь что-то не так.

– Где именно? – уточнил на всякий случай Брим.

Хотя, в принципе, ему было понятно, в какую сторону клонит напарник.

– Шогготы не имеют физического воплощения. По крайней мере, в нашей реальности.

– Да, я в курсе…

Шика едва заметно повысил голос:

– Мы должны этим заняться.

– Мы? – недоумевающе уставился на него Брим. – Почему это мы?.. И кому это мы должны?.. И чем именно мы, по-твоему, должны заниматься?.. А еще!.. – Шика показал приятелю ладонь, давая понять, что он уже все понял и продолжения не требуется. Но Брима было уже не остановить. – А еще я хочу узнать, какого, пся крев, ты возишь в служебной машине свою собаку? Черт с ней, с тещей! Она не линяет! Но псина! Паршивая, блохастая псина!..

Хлоп!

– Что?

Взгляд Брима мгновенно сделался растерянным. И даже немного испуганным. Самую малость.

– Что?

Хлоп!

– Сам посмотри. – Шика взглядом указал в сторону, где находилась асбестовая заглушка.

– Нет, – мотнул головой Брим. – Не хочу!

– Он снова шевелится.

Хлоп!

Как будто кто-то несильно постукивает спичечным коробком или пустой сигаретной пачкой по туго натянутому брезенту.

– Пошел он в рай, – медленно, едва слышно процедил сквозь зубы Брим. И вдруг взорвался: – Открывай этот крякнутый баллон, Шика! Открывай немедленно! Открывай, или… – Он вскинул руку, сжатую в кулак, как будто собирался ударить. – Или я сам это сделаю! Честное слово, сделаю, Шика!..

Шика положил руку напарнику на плечо и не похлопал даже, а успокаивающе погладил. Взгляд же его при этом скользил по сторонам, перескакивая с одного выступающего из темноты предмета на другой, перебегая от одного растворяющего мрак пятна света к другому. Он будто искал, за что бы зацепиться. И не находил. Все, что он видел, казалось ему ненужным, не несущим никакой смысловой нагрузки. Абсолютно никаким. Или, во всяком случае, не тем, что он искал.

– Он снова успокоился.

– Давай придавим его, пока…

Брим чуть было не прикусил язык, с которого едва не слетели слова, которые не следовало произносить вслух. Не здесь, не сейчас. Не в это время, остолопы!

– Брим. – Шика смотрел на приятеля едва ли не с сочувствием. – Бедняга, Брим, да как же ты не поймешь. Мы столкнулись с уникальным явлением.

– Ну, в рай его, Шика. – Незаметно для себя, Брим перешел на ту же манеру говорить, что и Шика. Он будто пытался в чем-то убедить и одновременно успокоить напарника. – Давай наконец сделаем свое дело. А?.. Ну, что нам мешает?.. Формально ведь не произошло ничего из ряда вон выходящего. Вот если шоггот не сдохнет после того, как мы его азотом обработаем, – тогда другое дело. Совсем другое дело, Шика. Тогда я полностью на твоей стороне… Но прежде времени чего огород-то городить?

– Шоггот проявил себя физически.

– Подумаешь, дернулся пару раз! – протестующе взмахнул руками Брим. – Тоже мне, физическая активность! Он ведь не выпрыгнул из-под заглушки?.. Нет. И за ногу никого не схватил… Верно?.. Не схватил ведь?..

– Дело не в шогготе.

Брим сначала не понял, что Шика сказал. Затем решил, что ослышался. Или – что-то не так понял. А может быть… Да нет же! Он именно это и сказал – «Дело не в шогготе!» Брим будто нашатыря из пузырька вдохнул. Хорошо так вдохнул, от души. Полной грудью. Так что слезы из глаз, сопли из носа и пар из ушей. А в голове – такое просветление, что лучше уж полный кавардак. Нет, в самом деле…

– Тогда в чем проблема?

А разве не об этом он спрашивал в самом начале?..

Нет, не спрашивал, а вопрошал!..

Или он только подумал о том, что, мол, надо бы спросить…

– Проблема, говоришь? – загадочно прищурился Шика.

– Я говорю? – искренне удивился Брим.

Шика взял Брима за плечо, наклонился и тихо-тихо прошептал ему в самое ухо:

– Посмотри вокруг. Внимательно. Но осторожно. Не привлекая внимания.

Черт с ним, сделаю, как он говорит, решил Брим. Вреда от этого, пожалуй, большого не будет.

Только на что смотреть-то? Вокруг – ничего интересного. Улица в меру загаженная. Именно что в меру – пару дней назад забастовка мусорщиков закончилась. Пока все дерьмо разгрести не успели. Но, видно, очень старались. Еще бы им не стараться – говорят, мусорщики в Гильдию обратились, требуя улучшения условий труда, повышения заработной платы, более современного технического обеспечения, страховку… Ну, в общем, все как полагается. Почему в Гильдию – непонятно. Хотя, с другой стороны, а куда еще? Гильдия хотя официально никогда не претендовала на то, чтобы занять место сбежавших властей, да и неофициально тоже особо ни в какие посторонние дела не лезла, что, надо заметить, многим казалось странным и даже настораживающим, оставалась единственной системообразующей структурой в городе. Вот мусорщики и заявились туда со своими требованиями. Мол, либо нас приголубьте, ну, к примеру, как патрульных, либо город в собственных испражнениях утонет. С городом ничего страшного не случилось – он и не к такой грязи и вонище привык. При прежних-то властях бывало, что гниющий мусор горами вдоль дороги лежал, как сугробы снежной зимой. В смысле, не такие высокие, но такие же грязные. А вот с мусорщиками стали всякие неприятности случаться. То шоггот кого схватит. То гаст кого загрызет. То гулл кровушку у кого-то высосет. У кого, спрашивается? А даже и спрашивать не надо – ясное дело, у мусорщика! Несчастные все, понимаешь, случаи. Да только случаются несчастья эти все больше с мусорщиками. Будто злой рок какой. Или чья-то умелая рука. Ну, слухи-то, конечно, разные ходили. Но открыто никто никого не обвинял. Еще бы! Кому охота на себя беду накликать? А мусорщики посчитали потери, почесали в затылках, да и взялись за работу. Как прежде. Как говорится, все всегда вернется к тому, с чего началось…

Или – нет?..

Брим озадаченно сдвинул брови. С чего это вдруг ему в голову пришла такая мысль? И чего это он вообще о мусорщиках думать начал?.. А, точно! Шика велел осторожно по сторонам поглядеть…

Ладно, дальше смотрим.

Влево по улице, метрах в ста, ларек стоит, разноцветными огоньками помигивает. Пиво, сигареты и презервативы. Ночной ассортимент. Днем они еще горячими бутербродами и печеными каштанами торгуют. Черт его знает, откуда эти каштаны берутся, но пристрастился к ним народ. Как ни странно. Хотя Бриму они не нравились. Все равно что сладкая картошка. А картошку он не любил ни в каком виде.

Дальше, за ларьком, еще что-то светится. То ли магазин, то ли забегаловка какая… А впрочем, какая разница. Шика явно не это имел в виду.

Брим недовольно покосился на приятеля.

– Ну, что? – тут же спросил тот.

– Ничего, – недовольно буркнул в ответ Брим.

– Вот именно! – многозначительно произнес Шика, да еще и палец указательный зачем-то показал.

Брим на всякий случай еще разок по сторонам глянул.

Бесформенные старики сидят на бордюре и пиво свое дуют. Ребята в мешковатых штанах негромко матерятся и пинают друг друга – стиль общения у них, видно, такой. Патрульные жмутся к своему джипу, как будто там безопаснее… Нет, в самом деле!.. А, ну да, они же без главнокомандующего остались. А здесь еще двое странных локов прикатили. Стоят и, вместо того чтобы делом заниматься, перешептываются да по сторонам настороженно поглядывают.

Шиза!

Полная шиза!

– Я бы тоже испугался.

Брим и сам не заметил, что произнес это вслух.

А Шика не стал обращать внимания. Видно, понял, в чем дело. Уж лучше шиза, чем полный ступор. Шика снова ободряюще погладил напарника по плечу. И одарил всепрощающей улыбкой забиваемого каменьями праведника… Хотя, если подумать, кому может прийти в голову кидать камни в праведника?.. Или?.. Ну да! Если забить праведника каменьями, он станет святым! Какой, псу под хвост, праведник не мечтает стать святым!..

Бессмысленность происходящего начинала угнетать.

Хотелось действия.

– Время на нашей стороне! На нашей, Брим!

– Иди ты в рай, Шика! – Брим скинул руку приятеля с плеча. – Я ни бельмеса не понимаю! Что ты несешь?.. Или – куда мы катимся?

– Брим, это наш шанс!

– Что?.. – Лицо Брима сморщилось, как будто он вмиг постарел на сто двадцать один год. – Что ты называешь шансом?.. Свихнувшегося шоггота?

Шика улыбнулся чуть лукаво, слегка прищурил левый глаз и помахал указательным пальцем.

– А то я не знаю!.. Но ты же сам говорил…

– Происходит нечто странное. Я бы даже сказал – из ряда вон вываливающееся. Как гуркх, убитый случайно залетевшей во двор шрапнелью.

– При чем тут гуркх?

– Гуркх – это аллегория.

– Ну, если ты так ставишь вопрос…

Брим задумался.

Очень, очень глубоко задумался.

В том, что происходило, было что-то… Вот именно – что-то. Не то близко знакомое, не то смутно узнаваемое. Но он чувствовал, что знает… нет – пока еще не знает, но скоро поймет, от чего следует оттолкнуться.

Да! Именно так!

Короткий старт – быстрый финиш!

Ешь быстро – умри молодым!

Сколь дурака ни корми – дураком помрет!

Реальность уплывала. Куда-то в сторону. Конкретно – влево. Относительно той точки в пространстве, которую он занимал в данный момент. Относительно географической сети координат это был юго-юго-восток, помноженный на северо-северо-запад… И что-то там еще в придачу.

Полный пентакль.

– Шика…

– Я держу тебя, Брим… Держу…

Хлоп!.. Хлоп!..

Бум! Бум! Бум!

Мир шатался и плыл, рассыпался тысячью осколков и собирался вновь. Но это был уже совсем другой мир.

Ш-ш-ш-а-а-а-а…

– Нужно убить его, Шика! Убить немедленно!

– Дело не в нем, Брим!

– Шика…

– Возьми меня за руку.

– Шика!

– Возьми меня за руку, Брим!

Брим несколько раз взмахнул рукой, ловя в пригоршню пустоту.

Бред!

Он видел Шику. Который стоял прямо перед ним. И он не мог взять его за руку?..

– Соберись, Брим… Соберись, я тебе говорю! Все это уже было! Было!

– Было… – как эхо провыл или как пес проскулил Брим.

– Я убью тебя, сволочь!

– Ты уже убивал меня.

– Помнишь?

– Еще бы!..

– Контролер должен уметь управлять реальностью.

– Черт с ней, с реальностью! К дьяволу контролеров! Это ты хотел стать контролером, Шика! Ты, а не я! Я тут ни при чем!.. О, боже милостивый…

Брим, будто тисками, сдавил ладонями голову. Он никак не мог сосредоточиться, собраться с мыслями, прийти в себя… В конце-то концов!.. Перед глазами все скакало и куда-то плыло, предметы меняли цвета и очертания. Но даже не это пугало Брима, а то, что в любой момент – он чувствовал это! – они вдруг могли начать превращаться во что-то вообще невообразимое… Боже, дай мне сил смириться с тем, что я не могу изменить. А еще лучше – провались ты пропадом! Потому что ты тоже слабак! Бездарный, ни на что не годный болтун! Балаганный шут, научившийся вытаскивать монетку из уха и возомнивший себя фокусником! Факиром, жуть твою!..

А все ведь началось, как в прошлый раз, – с того, что поплыл асфальт.

Асфальт!

Вот начало всех начал!

Пока ты чувствуешь почву под ногами, ты способен противостоять вторжению этих крякнутых, инфицированных вирусами мемплексов.

Но асфальт уже начал плавиться!

И реальность – побежала.

Понеслась вскачь.

Галопом.

А потом – взлетела!

Как китайский летающий конь!..

– Брим!.. Смотри на меня, Брим!

Шика тряс его за грудки. И рожа у него при этом была такая, что Бриму стало не по себе. Откуда у него эти ужасные бородавки на щеках? И почему зубы – будто зубья пилы, которой пытались разделить надвое бетонный блок?..

– Шика… Ты знаешь, какой ты урод?

Шика оскалился и подался вперед.

Брим испугался, что это странное существо, которое он почему-то до сих пор продолжал называть именем своего напарника, сейчас непременно что-нибудь ему откусит. Скорее всего, нос. Или – ухо.

– Знал бы сам, на кого ты сейчас похож, – тонкие, покрытые слизистой пленкой губы Шики растянулись в уродливом подобии ухмылки. – Происходит то же самое, что и в тот раз, когда мы стреляли друг в друга.

– Тогда это был мемевтик. Очень сильный, жуть его, мемик…

– И сейчас тоже мемевтик! Но он не чистильщик… Понимаешь?.. Он не с нами.

Так…

Мысли в голове у Брима начали собираться в комок. И это было хорошо. Он все еще не контролировал реальность, но, по крайней мере, начал связно соображать.

– Не с нами… А с кем тогда?

– Не знаю. Но он не из Гильдии. Он прячется где-то поблизости и возбуждает шоггота.

– Возбуждает?.. – Брим потер пальцы друг о друга и с удивлением обнаружил на них длинные, хищно загнутые когти. Как у какого-нибудь, жуть его, броненосца… Ну, да ладно, подумаешь, когти. Что, мы когтей никогда не видели? – В каком смысле возбуждает?

– Да не знаю я! – Перед лицом или, может быть, мордой Брима проскользнула когтистая лапа Шики, самую малость не задев кончик приплюснутого, как у кабана, носа. – Просто так сказал! Этот мемевтик каким-то образом воздействует на шоггота…

– И на нас тоже.

– Да, и на нас тоже. Но если мы начинаем видеть мир его глазами…

– Каким он хочет заставить нас его видеть.

– Верно… То шоггот, находясь в контакте с ним, обретает физическую плоть.

– То есть он делает реальностью то, что на самом деле не существует?

– Именно! Он вытаскивает шоггота в наш мир!

– Зачем?

– Не знаю. Быть может, он и сам не знает, не понимает, что делает. Но, в любом случае, он где-то рядом, и мы должны его найти.

– Если он сначала не сведет нас с ума.

– Он не сможет этого сделать. Нам известно, какое оружие он использует. Он же этого не знает. Он, скорее всего, сам не понимает, что и как делает.

Брим посмотрел на руку, покрытую плотным слоем болотно-зеленой, отливающей тончайшей бензиновой пленочкой чешуи. Это показалось ему странным, но не испугало. И это было хорошо. Значит, он четко осознает, что это всего лишь иллюзия. Обман его органов чувств осуществляется на уровне вновь внедренных в его сознание мемплексов. Значит, он мог от этого избавиться. Он знал, что такое мемевтика. Он знал, как создаются вирусные мемплексы и как с ними следует бороться. Все благодаря Шике, который вбил себе в башку, что ему непременно нужно стать контролером. А Бриму приходилось за компанию таскаться с ним по семинарам. Ну, честно говоря, делал он это не чисто из дружеских побуждений. Участие в организованных Гильдией семинарах, в смысле, в тех из них, которые тебе дозволено посещать, гарантирует прибавку к зарплате. Что тоже хорошо.

– Если бы он осознавал свою силу и умел ею пользоваться, он не стал бы прятаться. И, наверное, тогда у него была бы какая-то цель.

– Это какой-то новый вид сырца?

– Может быть… Хотя… А впрочем, какая разница. Нам нужно его найти.

– И как ты предлагаешь это сделать? – Брим чуть приподнял похожие на суставчатые клешни руки. – Мы выглядим как два урода!

– Это мы сами себя так видим.

– Хотелось бы знать, как видят нас остальные.

– Ну, если бы патрульные увидели, что мы превращаемся в монстров, они, не раздумывая, открыли бы огонь.

– Хочешь сказать, для них мы остались нормальными людьми?

– Может быть, им и кажется несколько странным то, что мы стоим тут, у всех на виду, и обнимаемся, вместо того чтобы делом заняться. Хотя кого сейчас этим удивишь? – Шика попытался щелкнуть зубами, похожими на торчащие в разные стороны грязно-желтые крючья. Наверное, это должно было означать усмешку. – Он, мемевтик этот клепаный, работает с шогготом. То ли действительно пытается его материализовать, то ли сам из него мемы вытягивает. Мы же с тобой просто оказались рядом. Поэтому нас и накрыло.

– Давай прикончим шоггота – и делу конец.

Брим посмотрел на свои чудовищные руки. Ну, в общем, не настолько уж они изуродованы, чтобы не суметь ими кран повернуть. Тем более что на самом-то деле руки самые что ни на есть обыкновенные.

– Если убьем шоггота, то обрубим ниточку, связывающую его и нас с мемевтиком.

Сказав это, Шика, признаться, был почти готов услышать обычное для Брима: «Ну и рай с ним!» И как же он был удивлен, когда Брим почесал клешней облепленную шишками голову, быстро протер выпученные глаза выскользнувшим из пасти длинным, розовым, раздвоенным на конце языком и сказал:

– Давай-ка достанем этого крякнутого гада, дружище.

Ага! Ну, здорово!

– Помнишь, на чем мы прокололись во время тестирования?

– Прокололись? Да нас укокошили по несколько раз каждого!

– Почему?

– Потому что вели себя как два остолопа.

– В принципе, верно, конечно. А по сути?

– По сути?.. Ну, это смотря по какой сути, – глубокомысленно изрек Брим.

И глаза его, выпученные, как у лягушки, переместились при этом со лба на затылок. Так что Шике даже интересно стало: видит ли он его или нет? Так и подмывало спросить: «Ну, и как там, в Осаке?»

– В Осаке все нормально, – не моргнув глазом, ответил Брим.

– Как ты догадался? – удивился Шика.

– Не знаю. – Брим попытался пожать плечами, но обнаружил, что их у него нет. – Должно быть, один и тот же мемвирус подцепили.

– Знать бы еще, откуда эта тварь выползла.

Шика был так недоволен и говорил столь эмоционально, что вместе со звуками с губ его, похожих на листья морской капусты, по которым прошлись суровыми портняцкими ножницами, слетали хлопья желтоватой пены.

Брим только успевал отмахиваться.

Бешено вращая глазами в разные стороны, он заметил, что при этом фиксируемая мозгом картинка становилась более контрастной и четкой, хотя и не мог объяснить причину столь странного феномена. – Брим изучал доступные взору окрестности, ища того подлеца, который сотворил с ним подобную мерзость. Это ж надо, сам себе сделался противен! Да еще и воняет чем-то приторно-мускусно-кислым. Не то из-под мышек, не то от паха. Может, у него какие новые железы внешней секреции образовались? Ну не на самом деле, конечно, а в мемкошмаре, в котором он сейчас пребывает…

Стоп!

Мысли соскальзывали в сторону легко, как кусочки масла по нагретому железному листу. А этого нельзя было допускать…

Легкая судорога… Растекшиеся желтоватой лужицей мозги…

Нет, ни в коем случае!

Брим цеплялся за эту максиму, как моряк за спасительный конец, брошенный с корабля, когда его в шторм смыло с палубы. Пока буря не утихла, нечего даже пытаться снова забраться на борт – высокий, мокрый, скользкий, похожий на покрытый коркой льда неприступный утес. Но чтобы выжить, чтобы не пойти ко дну и не потеряться в бушующем мраке ночи, нужно было не выпускать конец мокрой веревки из судорогой завязанных в узлы пальцев.

Держать!..

Шика пребывал примерно в том же состоянии. Он чувствовал, как реальность утекает меж пальцев, словно вода, в которую превращался тающий в горячих ладонях лед. И пока еще хоть что-то оставалось, нужно было постараться вернуть все к началу. Вот только как это сделать?.. Очумевший мемтеррорист находился где-то поблизости. Но как до него добраться? Как вычислить его местонахождение?.. Как поступил бы на месте растерявшегося лока настоящий контролер?.. Да, черт возьми! В том-то и фокус, что ни один контролер никогда прежде с подобной задачкой не сталкивался!.. А значит, как ни крути, ему все равно пришлось бы импровизировать. Ладно, мемевтикой контролер владеет лучше лока, но мозги-то у них устроены одинаково! И если плавятся у одного, то потекут и у другого!..

Стоп!

– Брим, ты думал о плавящихся мозгах?

– Да, прямо сейчас…

– Это его мемвирус!

– Да?.. Здорово, конечно… В смысле, замечательный вывод. Но что нам это дает?

Глаза Шики расползлись в разные стороны.

Надо же! Оказывается, он может охватить единым взглядом все, что происходит вокруг!

Ситуация вокруг не претерпела значительных изменений. Старые мухоморы продолжали цедить свое дешевое, кислое пиво, перебрасываясь лишенными какого бы то ни было смысла замечаниями.

– Ды-ть, я ж тебе про то и талдычу.

– Не тренди! Ты мямлил совсем другое!

– Я тебе про то и талдычу! Намедни батюшка с амвона…

– Упал!

– Нет! Речь произнес!

– Значит, все же упал.

– Дурак ты, Федор!

– От дурака и слышу, Абрам!

– Ты сам-то когда последний раз в церковь ходил?

– В какую еще церковь?

– В ту, что в конце сквера. Деревянную.

– Дык там же нынче притон.

– Там и прежде был притон.

– Дык, но прежде ж это был наш притон.

– А теперь?

– А теперь даже не знаю чей…

Трое юнцов в широких штанах, должно быть члены одной из уличных банд, не стояли, а будто пританцовывали на месте. Колени у всех троих чуть подсогнуты, локти к бокам прижаты, ноги переступают с носка на пятку, с пятки на носок… Чего они тут застряли? Другого места нет? Тут ведь не происходит ничего интересного… Но это не они ковырялись в мозгах у локов. Точно – не они. Эти ребята привыкли оперировать готовыми мемплексами. Создать что-то новое на ментальном уровне они были неспособны в силу уникальной специфики своего мышления. Мышление типа DOOM – так классифицировал его специалист из Гильдии, лекции которого слушал Шика. Оно было не лучше и не хуже любого другого. Однако обладателю сего типа мышления не требовалось разрабатывать новые мемплексы. Он пользовался готовыми, переставляя их, как кубики в детском конструкторе. Количество подобных перестановок было ограниченно и определялось, как можно догадаться, числом исходных мемплексов. Человеку с мышлением типа DOOM достаточно было использовать от пятидесяти пяти до семидесяти стандартных мемплексов, чтобы не выглядеть идиотом в глазах окружающих. И это – на всю жизнь!

Патрульные не годились на роль мемтеррористов уже хотя бы потому, что, прежде чем получить оружие и форму, все они прошли серию психологических тестов, закрепивших за каждым из них статус старательного и добросовестного исполнителя, начисто лишенного задатков лидера. Шика читал об этом в одной брошюрке для служебного пользования, которая, в принципе, не должна была попасть к нему в руки.

На другой стороне улочки под фонарем пристроилась парочка фриков. Худющий парень в коротких кожаных шортах и жилетке, которая была бы мала даже трехлетке. Ноги с выпирающими мослами по щиколотки покрыты густой татуировкой в гавайском стиле. На голой груди – густая вьющаяся растительность, явно искусственного происхождения. Жиденькие волосы, выкрашенные в ядовито-зеленый цвет, собраны в две тонюсенькие косички, убранные за оттопыренные уши с мочками, оттянутыми едва не до плеч. Кожа на подбородке пробита толстой металлической вставкой подковообразной формы. А из ноздрей торчат сделанные не иначе как из толстой лески усы, подкрученные на манер кошачьих. Под стать ему и девица. Маленькая, метра полтора ростом, с бритой головой, покрытой руническими письменами, скорее всего, абсолютно ничего не значащими, а лишь призванными отметить преклонение обладательницы сей головки пред всем, что сама она именовала «кельтской культурой», начиная с текстов профессора и заканчивая песнями «Овина». Одежду ей заменяла рыбацкая сеть, а обувь – привязанные к ступням деревянные брусочки.

Глядя на эту парочку, Брим и Шика даже в своем нынешнем состоянии уже не чувствовали себя уродами. Скорее уж несколько чудаковатыми, может быть, экстравагантными даже представителями современной фрик-культуры.

Культуры – заметьте! А не какой-нибудь блевотной отрыжки, воспетой некогда знаменитыми представителями экс-культуры, от чьих имен ныне остались лишь две буквы «ф», обозначившие как начало, так и конец.

– А что, фрики не люди, что ли? – почему-то с обидой в голосе произнес Брим.

– Ты меня спрашиваешь? – удивился Шика.

– Нет, Федерико Феллини! – саркастически осклабился Брим.

– Знаешь, вот Феллини трогать не надо! – обиделся теперь уже Шика. – Феллини – это, понимаешь… наше все! Он, между прочим, тоже умел и любил живописать всяческие уродства.

– Однако при этом был еще и гением.

– А кто в этом сомневается?

– Скажу тебе по секрету – многие.

– Да?.. – Шика задумчиво поскреб чешую на подбородке.

И вдруг ему все стало ясно.

Он понял, что, пытаясь увидеть истину, он смотрел не в ту сторону!

Оба его глаза, выпученные, как у рыбы-телескопа, переместились к затылочной области. И он увидел глубокое, черное, безразличное ко всему небо, нависающее не только над ним, но над всеми, кто был внизу. Страх перед тьмой был одним из древнейших, если не самым древним человеческим инстинктом. Поэтому он всегда старался осветить путь перед собой. Даже если в том не было никакой необходимости. Но в том-то и фокус, что дорога сквозь мрак ведет не к свету, а в еще более глубокую тьму. Об этом, как правило, забывают. Или стараются не думать. Ну, в самом деле, как свет может прятаться в темноте? Да еще и оставаться при этом невидимым? Как? Скажите мне, как?..

На углу дома стояла красная интернет-будка. Лампу из нее давно стащили. А фонарь на столбе, что торчал рядом, наверное, вообще никогда не горел. Из-за угла дома выступали ветки густого, высокого, почти что в рост человека, куста. Ветки прямые, листочки мелкие – черт его знает, что за растение. Скорее всего, мутант какой-нибудь, которого иначе как в городе и не встретишь нигде. Но тьма, царившая среди ветвей мутанта, была почти идеальная.

– Он там, – уверенно заявил Шика.

– Я тоже так подумал, – не поддакнул, а действительно согласился с ним Брим.

– Почему?

– Потому что сам бы там спрятался.

– А, ну тоже верно.

У Шики была несколько иная логика, но он был готов согласиться и с той, что предложил Брим. К тому же тот факт, что оба они, двигаясь совершенно разными путями, вышли в итоге к одному и тому же месту, указывало, что, скорее всего, они не ошибались.

– Будем брать? – шепотом спросил Брим.

– Будем, – кивнул Шика.

– Как?

Вопрос правомерный.

До кустов метров пятьдесят. Ну, может, чуть меньше. Если, как они и предполагали, мемтеррорист прятался среди ветвей, то стоило только локам двинуться в ту сторону, как его и след простынет. Если, конечно, ублюдок не полный дурак. Хотя и такую вероятность нельзя было сбрасывать со счетов. Лекторы из Гильдии рассказывали, что порой именно люди умственно неполноценные либо страдающие психическими расстройствами той или иной степени тяжести обладают феноменальной способностью создавать новые, совершенно оригинальные и неповторимые мемплексы. Которые, как правило, оказывались инфицированы исключительно мерзкими мемвирусами. Так. В отличие от тех же санитаров, у локов даже оружия не было. Ни к чему им оно – до сего дня локи имели дело лишь с эмпирическим противником. Значит, уйдет мемпаразит. Как пить дать – уйдет. Они даже рассмотреть его как следует не успеют.

– Ну, что?

– Не знаю, – честно признался Шика.

И тут вдруг Брима будто обухом по затылку огрели. В смысле – снизошло на него озарение.

– Мы с тобой – два идиота! – радостно сообщил он приятелю.

– Возможно, – кивнул Шика, пока что не разделявший Бримова оптимизма.

– Мы не знаем, как нам поступить, потому что исходим из ложных предпосылок!

– Да ну? – почти искренне удивился Шика.

– Мы почему-то с самого начала решили, что у мемевтика, под воздействие которого мы угодили, есть какая-то определенная цель.

– А разве нет?

– Он сам не ведает, что творит. Он, может быть, и небезобиден, но не опасен. Во всяком случае, у него нет намерения причинить нам зло.

В самом деле, если он хочет их угробить, так чего же тянет? Если собирается выпустить шоггота из-под заглушки – чего же ждет? Одно из двух: либо у него не хватает сил исполнить задуманное, либо он сам не понимает, что происходит. В первом случае самым разумным с его стороны было бы прекратить мематаку и тихо, незаметно скрыться. Чтобы подкачаться и с новыми силами взяться за дело в другом месте и в другое время. Быть может, ему самому требовалась помощь? Может, на него накатило, как на наркомана? Пришибло, придавило, размазало, и сидит он сейчас в глубоком передозе, отравляя все вокруг своими мемиазмами?

Ничего не происходит! Брим хотел убедить себя в этом, и ему это удалось.

– То есть ты хочешь сказать, что мемконтакт с шогготом возник у него случайно? А мы тоже случайно оказались в зоне поражения?

Естественно, у Брима был готов ответ на этот вопрос. Само собой, ответ был положительный. Но, продолжая говорить, они лишь попусту теряли время. Так решил Брим. И вместо того чтобы продолжать спор ни о чем, затягивающий своей бессмысленной неопределенностью не хуже проповеди попа, впервые глянувшего в телескоп, Брим направился в сторону интернет-будки.

Он ожидал, что все встанет на свои места, как только расстояние между ним и шогготом достигнет определенного критического значения. В смысле, он станет самим собой. И Шику станет воспринимать как человека, а не как уродливого монстра, притворяющегося его напарником. Ведь все дело было в шогготе, который дурно на него влиял, заставляя видеть мир не таким, какой он есть. Вернее, каким за миллионы лет эволюции привык воспринимать его человеческий разум. Говоря по-умному, перевозбужденный неизвестным мемевтиком шоггот каким-то образом воздействовал на сознание оказавшихся поблизости от него людей – а звали их, понятное дело, Брим и Шика, – провоцируя перестройку системы мемплексов, отвечающих за восприятие реальности. Собственно, достаточно было одного точно выверенного мемимпульса, который чисто внешне мог сводиться к какому-либо совершенно незначительному воздействию на любой из органов чувств – звук, световое пятно, изменение температуры на определенном участке кожи, слабое, едва различимое тактильное ощущение, и этого хватило, чтобы запустить обвальный процесс изменения закрепленных мемплексами стандартов. Как должен чувствовать себя человек, внезапно обретший способность воспринимать мир как стрекоза? Или – блоха? Или – кишечная палочка?.. Свихнуться можно, правда?

Так вот, Брим полагал, что, стоит только ему отойти от шоггота, как к нему тотчас же вернется способность воспринимать мир во всей его красе, как и полагается любому здоровому на голову представителю рода людского. Что думал по этому поводу Шика, неизвестно – Брим не дал ему возможности высказаться.

Брим был почти счастлив и абсолютно уверен в том, что на этот раз у него все получится. До тех пор, пока за спиной у него не раздался крик.

Не крик даже, а истошный вопль. Так можно кричать, только когда уровень выворачивающих тебя наизнанку эмоций срывает все стрелки в приборах, измеряющих степень охватившего тебя ужаса. Странно, кстати, что такой прибор никто еще не придумал. Вещица, очень нужная в современном мире. Своевременная.

Орала девица-фрик.

И ей, похоже, уже кто-то начал вторить, тоненьким, тонюсеньким таким, протяжным, противным голосочком. Который сам по себе вроде как и не кричал даже, а пытался высокочастотной ниткой распилить вопль фрика на кусочки.

Зачем?..

В отличие от Брима, лишь обернувшегося на крик, Шика видел не только все, что произошло, но и как это происходило. Он видел, как вновь дернулся шоггот под заглушкой. Причем так дернулся, что на миг Шике показалось: сейчас эта тварь порвет асбестовое полотнище, выпростает свои щупальца из прорехи, и тогда… У Шики не хватало воображения, чтобы представить, что может после этого произойти. Да и у кого хватило бы? Мы ведь, как ни стараемся, как ни корячимся, как ни травим себя дурью всякой, все равно ко всему со своими, человеческими, мерками подходим. Что может представлять собой материализовавшийся шоггот? На что способен не шоггот-образ, а шоггот-тварь, получивший возможность не просто изменить твой мемтип, а реально ухватить за ногу?.. А черт его знает! Да и вообще – зачем ему это нужно? Он ведь на то и шоггот, чтобы, значит… Да ладно! Кряк с ним! Все равно мы ничего про него не знаем!..

Короче, рванулся шоггот так, что асбестовая заглушка едва не пузырем вздулась. Того и гляди – лопнет. И сразу после этого – будто невидимая волна во все стороны прокатилась. Как от камня, в тинный пруд брошенного. Это вообще невозможно было объяснить. Что за волна? Откуда она взялась – шоггот, если и имел к ней какое-то отношение, то не являлся ее центром, в этом Шика готов был поклясться. Да, и самое главное – как Шика почувствовал эту волну? Почему только он один? Он не смог бы даже объяснить, на каком уровне восприятия сработал этот странный, необъяснимый эффект. Но в тот момент, как волна коснулась Шики, он всего на миг ощутил будто пустоту внизу живота. И на этот миг время словно застыло. Песчинки в песочных часах мироздания повисли в невесомости. Земля остановилась. Жук-древоточец сжал свои челюсти и умер. Шекспир кинул в огонь незаконченную рукопись «Гамлета». Пуля, выпущенная из пистолета, что поднес к виску Хантер Томпсон, застыла в стволовом канале.

Но лишь на миг.

А затем – снова: хоп!

И мозги великого гонзо разлетелись по комнате кровавыми ошметками.

Шика почувствовал, как пустота в его животе заполнилось чем-то очень похожим на смесь кураре, армянского коньяка и ЛСД. Которая быстро побежала по жилам, вытесняя привычную во всех отношениях кровь. Горячая волна быстро поднялась вверх и схватила Шику за горло так, что он едва не задохнулся. И – дальше! В мозг! Это был восторг и ужас в одном бокале. Смешанные, но не взболтанные. Что самое удивительное, Шика при этом не потерял возможность правильно воспринимать и оценивать то, что происходило вокруг. Более того, чувства его настолько обострились, что он сам реально боялся порезаться. А мысли приобрели кристальную ясность и чистоту. Да! Он определенно нравился – да какое там! – он был в полном восторге, в бешеном экстазе от себя самого. В этот миг ему хотелось лишь в полной мере насладиться обожанием самого себя, любимого. Как бы глупо, черт возьми, это ни звучало.

И тут закричала девчонка-фрик.

Откинувшись назад так, что, с одной стороны, казалось странным, как она сохраняет равновесие, с другой – было непонятно, как у нее спина не переломится – раскинув тощие ручонки в стороны, она вопила, будто пыталась докричаться до небес. Зачем? Если и без того было ясно, что там нас никто и никогда не услышит? Тело ее начало трястись. Это была не судорога – девчонка-фрик будто исполняла некий экзотический танец, включавший элементы джиги, калипсо и цыганочки. Ее приятель, вместо того чтобы попытаться хоть как-то помочь, в испуге пятился назад до тех пор, пока не уперся спиной в фонарный столб.

Патрульные схватились за оружие. Но что дальше делать, они не знали.

– Спокойно! Спокойно!

Размахивая руками, Шика уже бежал туда, где, залитая мертвенно-голубоватым светом неонового фонаря, продолжала свой причудливый танец девица-фрик.

Он, как и все, не понимал, что происходит. Но, в отличие от остальных, знал, что в подобной ситуации кто-то должен хотя бы сделать вид, что ситуация под контролем. Собственно, это он и собирался сделать.

Пожилые выпивохи поднялись на ноги, чтобы лучше видеть, что там такое. Но с места не двинулись – так и остались стоять у нагретых задницами бордюрных камней. Малолетние хулиганы тоже оживились. Но интерес к происходящему был все же не настолько велик, чтобы заставить их покинуть облюбованное место. В этом они были схожи с Бивисом и Батхедом, обрюзгшими, отрастившими животы и обросшими щетиной. Тут уж ничего не поделаешь и даже не попишешь – они представляли собой такой же продукт эволюции, как и любое другое живое существо. Что самое замечательное в эволюции, так это то, что ее законы действуют всегда и везде, вне зависимости от того, верят в них или нет. Дарвин сделал существование Бога не просто ненужным, а лишенным вообще какого бы то ни было смысла.

Девчонка-фрик вдруг прекратила свой странный, пугающий танец. Крик ее оборвался. На миг она замерла в чудовищно нелепой позе – откинувшись всем телом назад, с согнутой в колене левой ногой, а затем резко подалась вперед. Как будто у нее начались рези в животе. Из широко разинутого рта хлынул поток крови, смешанной с густой, липкой слизью. Ее приятель, как стоял, прижавшись спиной к фонарному столбу, так и сполз по нему на асфальт. Ноги в стороны раскинуты, голова на плечо свешена. Будто заснул или сознание потерял. А подругу его тем временем принялось мотать из стороны в сторону. А изо рта у нее, пусть и не с прежним напором, продолжало изливаться жуткое кровавое месиво.

Подбежав к девчонке, Шика обхватил ее за талию и попытался усадить на асфальт. Зачем – он и сам не знал. Наверное, думал, что так проще будет ее успокоить. Но тело ее словно одеревенело.

Девчонка блевала кровью и плакала одновременно.

– «Скорую» кто-нибудь догадался вызвать?! – крикнул Шика со злостью.

Один из патрульных сорвался с места и кинулся к джипу.

– Только нормальную «Скорую»! А не чистильщиков!

Шика почему-то был уверен, что помощь санитаров-чистильщиков девчонке не требуется. С ней явно происходило что-то запредельное, но при этом она определенно не собиралась обратиться в сырца. Симптоматика совсем не та.

– Ну, тихо… Тихо… Успокойся… Ну…

Шика снова попытался усадить девчонку на асфальт. С таким же успехом можно было попробовать согнуть лом.

Девчонка обратила к Шике лицо и посмотрела умоляющим взглядом. Подбородок и губы перемазаны кровью, как у гулла. Плоская грудь, едва прикрытая сеткой, тоже вся в крови.

– Да что ж это с тобой?

Шика поднял руку, чтобы погладить девчонку по лысой голове.

Давясь собственной кровью, она что-то невнятно промычала и головой дернула.

– Будь я проклят!..

Шике, должно быть, почудилось, что причудливый рунический узор, покрывающий лысую голову фрика, вдруг шевельнулся, начал двигаться, зажил собственной жизнью. Казалось, вот-вот, и придуманные безымянным татуировщиком знаки сложатся в осмысленную надпись. Шика уже почти готов был прочитать ее. И он уже даже почти догадывался, что именно предстанет его взору. Но от осознания этого ему вдруг сделалось не по себе, и он невольно подался назад.

– Святые фрики!..

Он увидел, что кровь течет у девчонки по внутренним сторонам бедер.

– Эй! Вы, двое! – Шика махнул рукой патрульным. – Живо! Хватайте ее и тащите в машину!

Закинув автоматы за спину, патрульные подбежали к Шике. Они готовы были выполнить приказ лока, но в недоумении замерли, наткнувшись на спокойный, почти холодный, недоуменный взгляд девушки-фрика.

– Что вам от меня нужно? – согнутым запястьем она отерла кровь со рта и посмотрела на обнимавшего ее за талию и настойчиво тянувшего к себе Шику. – Что ты делаешь?

– Девчонка в порядке, – усмехнулся под шлемом один из патрульных. – «Скорая» не ей, а ее дружку требуется.

Он указал на скорчившегося под фонарем дохлого фрика в кожаном прикиде. Парень окончательно отключился и, похоже, не собирался приходить в себя. Так ему было спокойнее и комфортнее. Как прикинувшемуся падалью опоссуму.

Брим успел заметить, как, прежде чем рвануть с места, Шика вновь обрел человеческий облик. И Брима это, конечно, не могло не воодушевить. Ему не нравилось то, что шоггот под заглушкой начал вести себя так, будто и в самом деле всерьез вознамерился выбраться наружу. Этого не могло быть. Потому что не могло быть никогда. Этому учили Брима. Это было начало всех начал. Шоггот есть сущность, неспособная реализовать себя в плоскости привычной нам реальности на физическом уровне.

Все.

Точка.

Абзац.

Приехали.

Куда уж дальше!

Но то, что видел Брим, вынуждало его либо забыть о том, чему его учили, либо…

Ну, либо может быть разное.

Просто либо.

Либо – либо.

Либо – так, либо – эдак.

В данный момент ни один из предлагаемых вариантов Брима не устраивал. По его пониманию, сейчас никаких «либо – либо» быть не могло.

Кто вообще хотел стать контролером? Он или Шика?

Ага!

Шика обнимался с девицей, блюющей кровью. А он… Он вроде как собирался задержать безумного мемевтика. Но в свете последних событий…

Брим посмотрел на свои руки – нормальные, человеческие руки! Все! Крейза ушла! Потом – на Шику, что-то там пытавшегося сделать с перемазанной кровью девицей, – отлично, Шика хотел стать героем, так пусть будет им! Брим ни на что такое не претендует!..

Брим устало улыбнулся.

Он готов успокоиться и обо всем забыть.

Даже о том, как по милости все того же Шики ему в лицо всадили заряд картечи из дробовика. Да, конечно, иллюзия. Но воспоминание о такой иллюзии душу корежит, будто ржавой отверткой. Хорошо, что у Брима психика крепкая. Иначе бы все вылилось в череду ночных кошмаров…

Кстати, надо бы поинтересоваться у Шикиной жены, не кричит ли ее муж по ночам? А что? Всякое бывает. Бывает, ей-ей!

Брим приятелю ручкой помахал – держись, мол, Шика! И девчонку крепче держи! А то вон ведь как ее мотает… А парень ее уже в отрубе. Слабак.

И тут взгляд Брима упал на экран все еще работающего сканера. Он достаточно нагляделся на беснующихся перед смертью шогготов, чтобы с первого взгляда определить – с этим что-то не так. Во-первых, щупалец у него слишком много. Во-вторых, извивались они как-то странно… Неестественно, что ли… Конечно, сказать, что для шоггота естественно, а что – нет, разве что только он сам, шоггот, в смысле, и смог бы. Если бы сумел заговорить. Но ведь даже человек, ничего не понимающий в ихтиологии и представления не имеющий о том, как устроены рыбообразные, взглянув на то, как завалившаяся набок рыбина странно дергает хвостом, сразу скажет, что с ней что-то не в порядке. Вот так и Брим, едва глянув на шоггота, понял, что дело неладно.

Присев на корточки, Брим развернул сканер так, чтобы свет фонаря не бликовал на экране, и немного поработал с настройками. Он давно уже пришел к выводу, что это был не более чем самообман. Ну, в самом деле, как реально можно улучшить изображение того, что на самом деле не существует? Однако работа с настройками помогала сосредоточиться. То есть настроить не столько сам прибор, сколько собственный разум на восприятие того, что нужно было увидеть. Что-то вроде эффекта плацебо. Который, как ни странно, почти всегда срабатывал.

Брим пытался увеличить глубину резкости и одновременно понизить контрастность изображения, когда ему вдруг стало ясно, что происходит.

Там – под дергающимся куском асбестового покрывала, под заглушкой – находился не один шоггот, а два!

Полный пентакль!

Бриму потребовалось какое-то время для того, чтобы самому поверить в то, что он действительно это видит. Прежде он даже не слышал о том, что в одном гнезде могут находиться несколько особей шогготов. А ведь если бы такое случалось, об этом непременно стали бы говорить.

Так ведь?

Конечно, так!

Так нет же!

Никому ведь в голову не пришло даже байку такую выдумать!

Трель твою!

Тела шогготов плотно прижаты друг к другу. Так что не сразу и разглядишь, что их там двое. Что сразу настораживает, так это слишком большое количество щупальцев. Которые, между прочим, тоже не тянутся, как обычно, в разные стороны, будто ища, за что бы уцепиться, а скручены в плотный клубок, пульсирующий, словно большое, нелепое сердце. И лишь только самые кончики щупальцев, тут и там высовывающиеся из клубка, временами нервно, судорожно подергиваются.

В первый момент, когда Брим понял, что именно он видит на экране заглядывающего под асбестовую заглушку сканера, ему сделалось не по себе. Мелькнула даже мысль: а не спятил ли он? Может, он придумывает то, чего нет? У психологов, кажется, есть такой тест: человеку показывают листы бумаги с черными кляксами на них и просят сказать, что он видит. И вот ведь какая загогулина – всякий больной на голову чудик видит на этих рисунках именно то, на чем свихнулся. Ну, или то, что со временем непременно послужит причиной потери рассудка. Эдакая навязчивая идея, решенная в пространстве черно-белой графики.

Не стреляйте, дурни, в художника, он рисует, как может! Лучше задумайтесь над тем, что у вас с головой! Или – в голове!

Что любопытно, никто не знает, не ведает, что видит на этих картинках человек с абсолютно здоровой, устойчивой ко всем напастям психикой. Или таковых в природе не существует?

Судя по тому, что видел на экране сканера Брим, с головой у него было не в порядке. А в голове – полный кавардак. Одним словом, поначалу он, хотя и чувствовал какую-то странную, сосущую пустоту внизу живота, не поверил тому, что увидел. Он сел на асфальт, чтобы успокоиться, провел ладонями по волосам. Ото лба к затылку. А потом – обратно.

На дисплее творилось черт знает что.

Жуть их!

Как ни крути, а получалось, что либо Брим свихнулся на сексуальной почве, и теперь ему везде и всюду будут видеться половые органы и развратные пары, либо шогготы под заглушкой на самом деле совокуплялись!

И тут асбестовое полотно заглушки рванулось вверх! Так, будто ее как следует наподдали снизу чем-то крепким.

И одновременно с этим, взвизгнув, согнулась пополам девчонка-фрик, которую пытался удержать в руках Шика.

Они стояли в свете фонаря, и Брим отчетливо видел кровь, стекающую по бедрам девчонки.

Жуть твою твердь!

Брим заскреб ногтями по асфальту и начал тихонько клацать зубами. Будто в этом заключался какой-то смысл, связанный с тайными ритуалами пинежских икотниц.

То, что происходило, на самом деле было еще страшнее, отвратительнее и ужаснее, чем поначалу показалось Бриму. Этот урод… Извращенец, жуть его, мемдолботряс, прячущийся в кустах! Он использовал шоггота как посредника для того, чтобы на расстоянии трахать девчонку-фрика!

Холодная ненависть и ярость ударили в голову, как гроздь пузырей из бокала ледяного шампанского. Брим аж поперхнулся сначала. Но тут же кашлянул, плюнул и пришел в себя. Он вскочил на ноги и крутанул, едва не сорвав, головку крана на дьюаре. Как сухой, мелкий песок, просыпающийся тонкими струями на груду такого же сухого, мертвого, безразличного ко всему песка, зашипел вырвавшийся из крана жидкий азот. Из всех щелей и неплотностей заглушки потекли белесые, облачные струи ледяного воздуха. Вымороженная из воздуха влага тут же опадала белым инеем, тающим и расплывающимся мокрыми потеками.

Все!

Шогготы, сколько бы их там ни было под заглушкой, да хоть целая орава извращенцев, были мертвы! Сдохли, к дребеням собачьим!

Брим захлопнул крышку сканера – больше там не на что было смотреть, и со всех ног рванул в сторону красной интернет-будки. Шоггот сдох, но у Брима сохранялась уверенность в том, что извращенец-мемевтик все еще прятался там, в темноте, меж тонких, длинных ветвей мутировавшего кустарника. Он должен был оставаться там, потому что ему было интересно наблюдать за происходящим.

Да нет же!

Интересно – не то слово! Он ловил от этого кайф! Оргазмировал, как бегемот, придавивший на мелководье свою бегемотиху.

Почему так – потому что мерзко и гадко…

Отвратительные, грязные, злые…

Брим запрыгнул на бордюр и, прикрыв лицо локтем, проломился сквозь ветки кустарника.

Он оказался почти прав. Тот, кого он пытался поймать, прятался именно здесь. И он до последнего оставался на месте, прижавшись к самой земле, наблюдая за происходящим. Но, почуяв беду, он пустился наутек. Брим успел увидеть только серую тень, мелькнувшую в свете фонаря дальнего подъезда и скрывшуюся за углом дома.

Брим с досады что было сил саданул кулаком по железной двери парадного, возле которого стоял. Удар отозвался резкой болью в расшибленных костяшках и протяжным, колокольным гулом, заполнившим подъезд.

– Да что б вас всех!.. – Хлопнуло окно на третьем или четвертом этаже. – Когда же все это наконец прекратится?!

– Никогда, – уже спокойно ответил недовольному жильцу Брим. – Можешь поверить моему слову – никогда… Да, собственно, пошел ты в рай!.. Чего тебе не спится?..

– Сам пошел! – отозвался голос сверху. – Ща вот кастрюлю воды на голову-то тебе вылью!..

А ведь и вправду выльет, подумал Брим.

И рассмеялся.

А что ему еще оставалось?

Как вариант – удавиться.

Но это не в правилах цирка.

Шоу, твердь его, должно продолжаться. Даже если все актеры блюют.

Хармс, ты не прав.

– А, пошли вы все…

Санитары. Больница

Игорь притащил два ведра горячей воды, поставил у распахнутой настежь задней двери «неотложки», ополоснул руки и отошел в сторонку. Просто так, чтобы не светиться рядом с фургоном.

Ставить машины на заднем дворе больницы запрещалось, но Верша заверил напарника, что договорился с дежурным. Он каждый раз так говорил, и каждый раз, как только они начинали мыть машину, вылетал сдуревший от такой наглости дежурный и срывающимся от возмущения голосом выдавал все, что полагается в такой ситуации. Для того чтобы заставить его заткнуться, достаточно было «мигалку» включить. Желто-зеленую. Кому охота с Гильдией связываться?

Как-то раз один такой ночной дежурный, пожилой мужчинка маленького роста, заметно прихрамывающий на левую ногу, когда до него наконец дошло, что он на чистильщиков ор поднял, сначала с минуту молча стоял, рот разинув, – Игорь даже испугался, как бы его удар не хватил, – а затем кинулся помогать им мыть машину.

Все так.

Вот только каждый раз в такой ситуации Игорь чувствовал себя по-дурацки. Почему-то у него возникало такое чувство, будто он кого-то обманывает. Подсовывает под нос липовое удостоверение, чтобы, значит, пролезть без очереди. А ему-то самому ничего ведь и не нужно было. Вообще – ничего. Верша вроде как договорился с дежурным, а сам умотал. Сказал, что только за кофе сбегает, и исчез. С концами. Верша ненавидел мыть машину после перевозки сырцов и всякий раз норовил увильнуть. Можно подумать, Игорю эта работа доставляла несказанное удовольствие.

Ага!

Нынче он был явно не в том настроении, чтобы в одиночку драить машину. Вот вернется Верша, кофе нахлебавшись, тогда вместе можно и за дело взяться. Если вода не остынет. Разъезжать на провонявшей сырцами машине – удовольствие для извращенцев. Один такой, живущий с Игорем в одном подъезде, узнав, что сосед его санитаром работает, даже деньги предлагал за то, чтобы он его ночку в «неотложке» покатал, но только чтобы непременно с сырцами. Какой и как он кайф от этого ловить собирался, Игорь выяснять не стал – спустил козла с лестницы. А после, как только подумал о том, что именно ему только что предлагали, так едва не проблевался.

Жуть твою!

Это ж сколько мерзости вокруг! О которой мы, бывает, даже и не подозреваем. Может, конечно, оно и к лучшему, что не подозреваем. Иначе ведь свихнуться можно. Легко и просто.

На заднем дворе было темно и пусто. Неподалеку от машины чистильщиков стояли две «амбулаторки». Вид у них был такой, будто их здесь бросили года три назад. Ободранная краска на бортах, проржавевшие крылья и бамперы, у одной лобовое стекло треснутое, у другой вместо бокового картонка вставлена. Вот только шины им кто-то регулярно подкачивал. Зачем? Неужели у кого-то хватало смелости выезжать на таких машинах в город?

Игорь редко задумывался над тем, как работают муниципальные отделения «Скорой помощи», не связанные с Гильдией чистильщиков. На какие деньги они вообще существуют? Санитары-чистильщики доставляли своих клиентов лишь в те госпитали, где имелись курируемые Гильдией особые отделения. Вот только, чтобы добраться до этих отделений, где все сияло чистотой и поблескивало стеклышками новеньких приборчиков, порой приходилось проходить через общую приемную. Не проходить, а проламываться через столпотворение больных и страждущих. Инфекционные, травмированные, беременные, орущие, возмущающиеся, жалующиеся и тихо умирающие – все были здесь. Как на Страшном суде. Или на концерте в Вудстоке. Койки с больными стояли не только в коридорах, но даже на лестничных площадках. Наверное, ставили бы и двухъярусные, как в армейских казармах, если бы придумали, как больных наверх закидывать. Больничное белье – серое, ветхое, на сгибах едва не до дыр протертое. Врачи – замученные, усталые. Как будто не одну смену отпахали. Порой глянешь такому в глаза, и видишь пустоту, полное безразличие к тому, что вокруг творится. Мозг отключился, чтобы не перегореть. А руки продолжают работать, как манипуляторы конвейерного робота, выполняя заложенную программу. Щупают, сгибают, давят, прижимают, режут, шьют, вправляют… А уж что за запах стоял в коридорах – о том лучше и не вспоминать. Игорь всегда, как только из отделения выходил, первым делом рот водкой прополаскивал. Не столько для дезинфекции, столько затем, чтобы вонь отбить. Хотя вот Верша – тот кофе пьет. Говорит, помогает. А Игорю – нет. Игорю без водки – никак. Даже сигареты – не то. Совсем не то.

Над двустворчатыми стеклянными дверями с неработающими фотоэлементами, неподалеку от которых Верша машину поставил, висел большой светящийся прямоугольник. Вывеска – но без надписи. Чистый, светящийся прямоугольник. Поначалу Игорь все голову ломал: что бы это могло означать? А потом – бросил. Ему-то какая разница? Так даже интереснее. Как будто скрытое послание.

Это ведь не сюр даже. Все вокруг дышит безумием. Разлитым повсюду, как опиумный дым.

Хохочут, суки, хохочут…

Пальцы слегка подрагивали. Нехарактерно. Должно быть, слишком устал.

Слишком…

Ничто не слишком!..

А, забудьте…

Правда, хочется с кем-нибудь поговорить. Только не с Вершей. Он сразу начнет ржать. От души, но все равно противно.

Сегодняшняя ночь ни чем не лучше и не хуже многих других.

Каждую ночь что-то происходит…

Нет, не так!

Каждую ночь происходит одно и то же.

Он страшно хотел спать. Но знал, что, если даже ляжет сейчас в самую мягкую из всех постелей мира, выпив предварительно граммов эдак двести замечательнейшего коньяку, и его примутся убаюкивать полногрудые, черноокие и сладкоголосые гурии, ровно семьдесят две штуки, изюминка к изюминке, он, может и поверит им, но все равно не заснет. Говорят, бессонница убивает быстрее, чем рак. Но ему-то что? Он никогда не задавался вопросом, от чего предпочел бы умереть. Несерьезно это. Потому что все равно получится не так, как задумывал. В этом деле планировать нельзя. А ставки делать – глупо.

Игорь бросил в кусты недокуренную сигарету. Он вообще не любил курить. И вкус табачного дыма ему совершенно не нравился. Просто нужно было чем-то себя занять. А от чего помереть… ну, это мы уже обсуждали.

Игорь подошел к машине, открыл дверцу кабины и достал из-под сиденья бутылку водки. Жидкости в ней оставалось ровно на три пальца. Игорь тяжело, безнадежно вздохнул. Дилемма была серьезная – допить ли водку двумя хорошими глотками или отпить половину и оставить на потом? Конечно, в любом ночном ларьке можно бутылку купить. Но Игорю страшно не хотелось этого делать. Прежде бутылка лежала у него под сиденьем так, на всякий случай. Порой, когда дежурство выдавалось совсем уж поганым, он делал из нее глоток-другой. Не больше. И снова закидывал под сиденье. Потом он начал принимать дозу в самом начале дежурства. Для куража. Иначе у него все из рук валилось, и жизнь казалась выкрашенной не в розовый, а в грязно-коричневый цвет. Как старая, выцветшая кинопленка. А чтобы оставаться в тонусе, нужно было и по ходу дела прикладываться к бутылке. Глоток, другой. Не больше. Особенно хотелось выпить после разгрузки сырцов. Только чтобы выдавить из горла кислосмрадную вонь, похожую на ту, что источает замоченное для стирки и забытое белье. По крайней мере, сначала так казалось. Глоток-другой. Не больше. Полбутылки хватало на дежурство. Если не случалось какого-нибудь форс-мажора. Потом Игорь перестал спать. Без какой-либо особой причины. Просто ложился в кровать, да что там ложился – падал как убитый! – и понимал, что не сможет уснуть. Можно было пролежать весь день, пялясь в потолок, по которому порой проскальзывали какие-то причудливые, невесть откуда взявшиеся тени. Вроде тех картинок, что показывают пациентам психиатры. Лежать и слушать, как кто-то тупо мучает гитару и надрывно пытается вытянуть гнилым голосом какой-то блатной мотивчик. А можно было встать, натянуть майку с надписью «Ктулху жив!» – сосед на День чистильщика подарил, – и отправиться бродить по залитым дурным солнечным светом улицам. Только какой в этом смысл? Он и без того знал все, что там происходит. В городе для него не было никаких тайн. Он видел его ночью. Как патологоанатом – изнутри. Можно было идти, ни на кого не глядя, засунув руки в карманы. Делать вид, что ты не просто так бродишь от дома к дому, от перекрестка к перекрестку, а чем-то очень занят. Ищешь что-то, например. Или опаздываешь на важную деловую встречу. В конце концов, кому какое дело?.. Бутылка за дежурство. Такая была норма последние пару месяцев. Последние глотки Игорь, как правило, допивал, когда, закончив дежурство, они возвращались на подстанцию. Только чтобы не оставлять. Серый, предрассветный свет делал контуры домов расплывающимися, нечеткими. Из приоткрытого окошка тянуло противным холодком. И вонь, обычная городская вонь, под утро почему-то всегда становилась особенно резкой и едкой. Не замечали?.. Игорь возвращался домой на метро, думая, отчего же так воняет… Или это только ему так кажется?.. Он смотрел на других пассажиров – никто вроде нос не воротит. Зато глаза почти у всех сонные. И что за нужда выгнала их в такую рань из-под одеял и затолкала в душную подземку?.. Игорь возвращался домой с надеждой уснуть. Стараясь не думать о том, что заснуть ему снова не удастся… И – что?.. Наверняка жил на свете некто, кто был в этом виноват. Только Игорь не знал, кто это. Имелись у него некоторые подозрения… Но он не хотел об этом говорить. Вообще. Особенно сейчас. Потому что еще три часа до окончания дежурства, а водки – на донышке осталось.

Игорь поболтал водку в бутылке и обреченно вздохнул. Для того чтобы дотянуть с этим до утра, нужно быть Господом Богом. Это он может семью батонами хлеба и пятью тушками минтая батальон солдат накормить и по ходу дела обратить воду в алкоголь. Да уж, это фокус – что надо. Что странно, после такого кто-то еще спрашивает: а почему это народ так много пьет? Да потому что Господь так велел! Ныне он нас покинул, но дар свой, разлитый по тщательно закупоренной стеклянной таре, нам оставил. Наверное, хотел, чтобы мы все же хотя бы иногда о нем вспоминали. Ну, что ж, Игорь был не против. Он мысленно обратился к Богу со словами искренней благодарности, свернул с бутылки пробку, сунул горлышко в рот и разом все оприходовал.

Вот так! И более никаких сомнений! Спасибо тебе, о, Великий Хантер! За мудрость и благодать, что ты нам даровал!..

Стоп!

Игорь почувствовал, что в голове начинается легкий кавардак. Совсем легкий. Очень. Непонятно, откуда лезут мысли, которых там, в принципе, не должно быть. Это непорядок. Не сказать, что совсем уж плохо, но – непорядок. Плохо – это когда мысли о суициде появляются. И начинаешь всерьез рассматривать способы вышибить из себя дух не с точки зрения эффективности, а с позиции эстета. Вот это уже плохо. Крейза похуже той, когда муравьев повсюду видишь.

Игорь кинул пустую бутылку в кусты.

Старики рассказывают о странных временах, когда пустую бутылку можно было назад в ларек отнести и получить за это деньги. Сдуреть можно! Как народ прежде жил?.. А как мы сейчас живем?.. Э, лучше и не спрашивай!

Верша пошел за кофе и пропал.

И что теперь?..

Игорь посмотрел по сторонам.

Сознание наполнялось цветами и звуками, которых в оригинале не должно присутствовать. Это было не страшно. Это было почти привычно. Новые ощущения, новый ритм… Нужно только продолжать плыть по реке времени. Не делать вид, что ничего не происходит, а впитывать в себя все то новое, что хотело принять тело.

Игорь обошел машину и заглянул в заднюю дверь. У него вдруг появилась совсем крошечная надежда на то, что могло произойти чудо и рабочее отделение «неотложки» само собой очистилось от рвоты, крови, испражнений… В общем, от всей той дряни, что извергают из себя сырцы, как живые, так и мертвые. На редкость, надо сказать, нечистоплотные создания. Люрик, другой водитель, с которым Игорю порой доводилось работать, как-то подсунул ему книжку под названием «Очень Большой Секрет». Уверял, что книга перевернула, а может быть, вывернула – тут Игорь не мог ручаться за точность формулировки, – всю его жизнь. В чем конкретно выражалось благотворное влияние книги, понять было трудно – Люрик как работал, так и продолжал работать санитаром. Работа неплохая, кто бы спорил. Но это ведь не значит, что, заполучив ее, уже и мечтать не о чем. Книга была напечатана на хорошей, плотной, белой бумаге. Буквы были большие, как в букваре. А слова простые, будто для дебилов. Суть же вся примитивная сводилась к тому, что для того, чтобы добиться чего бы то ни было, нужно только очень этого захотеть. Так сильно, чтобы даже мысли о чем-то другом на раз обращались в дым. И тогда счастье само влетит к тебе в окошко. Причем в самом что ни на есть материализованном виде. Сейчас Игорь очень, очень, ну, просто до зуда в ладонях хотел, чтобы машина оказалось чистой. Но – не случилось. Кузов машины оставался таким же загаженным, как и в тот момент, когда он поставил возле нее ведра с горячей водой. Которая, кстати, уже остыла.

А Верши все не было.

Ладно, подумал Игорь, быть может, он плохо желал? Или не очень конкретно сформулировал свой мысленный посыл?.. Игорь еще раз заглянул в машину и представил ее чистой. Вполне отчетливо представил. Но чуда снова не произошло. Быть может, чудо должно было свершиться не само по себе, а чьими-то руками? Ну, например, придет Верша и сам вымоет машину. Пример, конечно, не очень убедительный, но все же… Хорошо, не стал отчаиваться Игорь, дадим провидению еще один шанс. Сейчас он пойдет и посмотрит, что происходит в приемном отделении, и задаст пару вопросов медику, работающему с сырцами, которых они нынче привезли, – Игорь вдруг сообразил, что забыл прояснить один очень важный для себя момент. Вернее, он только сейчас, обретя некоторое просветление в мозгу, понял, насколько этот момент важен. Для него. Хотя и не мог точно сформулировать вопрос, который должен задать… В общем, к тому моменту, как он вернется, машина должна оказаться чистой. Вот так! Провидение имеет последний шанс доказать, что оно еще на что-то способно. Хотя бы на то, чтобы просто вымыть санитарную машину. И это – при наличии огромного, просто-таки чрезвычайного желания со стороны самого санитара. Чего уж проще, для высшей-то силищи!

Игорь просунул ладонь в щель меж стеклянных дверей и отвел одну створку в сторону. Запахнув форменную куртку, как будто ему было холодно, он засунул руки в карманы, втянул голову в плечи и вошел в небольшую прихожую.

Короткий коридор, ползущий мимо подсобных помещений.

Двери, двери, запертые двери, чуть приоткрытые двери, двери с номерами, двери с табличками, двери с ободранной краской…

Двери чем-то перепачканные, двери, которые давно уже никто не открывал, двери, за которыми ничего нет…

В приемной, как ни странно, наблюдалось некоторое затишье. По сравнению с тем, что творилось здесь полчаса назад.

Женщина, в общем, еще молодая, хотя и не кажущаяся таковой, в синей кофте ручной вязки, сидела на пластиковом стуле возле стены и, обхватив руками ужасающе раздутый живот, орала благим матом. Осмысленных слов в ее крике почти не присутствовало, зато раздирающей душу боли и страдания – сколько угодно. Полнейшее равнодушие к ней медицинского персонала могло вызвать оторопь у того, кто был не в курсе, что эта особа появлялась здесь через день, а то и чаще. Поскольку жила неподалеку. И страдала болезненным пристрастием ко всяческой мусорной кухне. Один из врачей как-то раз продемонстрировал Игорю, как она впадает в транс при одном только виде красной, плотски округлой, похожей на торчащие кверху сиськи буквы «М». Ей требовалась помощь психолога. А в этом госпитале ей могли разве что только желудок промыть. Так она ж не позволяла этого сделать!

Eat fast – die young!

В центре приемной усатый мужчина лет сорока орал, что его жена умирает, а ни одна падла не желает даже взглянуть не нее. Жена, сидевшая рядом на стуле, умоляюще глядела на мужа, тянула за рукав и пыталась усадить рядом. Умирать она, судя по всему, не собиралась. И это явно шло вразрез с желанием ее благоверного.

– Что с ней? – спросил Игорь у пробегавшей мимо санитарки, маленькой и белобрысой, как Дюймовочка.

Он ее никогда прежде не видел. Должно быть, практикантка.

– Вросший ноготь на ноге, – на бегу ответила девчушка.

– Что?

В голосе Игоря было столько недоумения и даже недоверия, что Дюймовочка остановилась и обернулась. Пачка историй болезней прижата к груди, как любимая книга. Судя по размерам – «Улисс».

– А вы кто?

Куртка на Игоре форменная, а вот лицо – незнакомое. Но, наверное, внушающее хоть какое-то доверие. Иначе бы Дюймовочка сразу охрану кликнула.

– Я на «неотложке» приехал, – принужденно улыбнулся Игорь.

Под пристальным взглядом Дюймовочки он вдруг почти физически ощутил, что кожа на лице у него крепко помята и исколота трехдневной щетиной, а глаза от бессонницы красные, как у кролика-альбиноса.

– Мы тут больных… В смысле, пострадавших привезли… – начал было не то объяснять, не то оправдываться Игорь.

Но Дюймовочка бегло ему улыбнулась и, видимо утратив всякий интерес к незнакомцу, теперь уже обретшему вполне определенный статус в ее глазах, побежала дальше по своим делам.

В центре приемной на каталке корчился человек, весь, с ног до головы, перемазанный кровью. Длинные волосы слиплись от крови, с голых пяток капает кровь. Должно быть, ему было очень больно. Но он не кричал, а только хрипел с присвистом. Как будто у него было прострелено легкое. Две пожилые санитарки старались удержать мечущегося больного на каталке и с надеждой поглядывали по сторонам в ожидании врача, который должен был определить, что делать с пострадавшим. Врач, видимо, был занят в операционной или с другим тяжелым больным. Картина была жуткой. Но лишь для постороннего, впервые попавшего в подобное заведение.

Как ни странно, вид человеческих страданий, когда ты не в состоянии их облегчить, довольно быстро становится привычным и не вызывает почти никаких эмоций. Что бы стало с врачом, если бы он скорбел о каждом, кому не смог помочь? Наверное, спился бы. Или расшиб голову о рельсу. И это при том, что врачам наверняка известно множество более простых и радикальных способов сведения счетов с собственным неугомонным «Я». Ну и кому бы от этого стало лучше? Скажите – кому? Или, лучше, голос подайте. Если еще в состоянии. Да, страдай врачи от чрезмерной чувствительности, мы вскоре не то что без онкологов, но даже без ветеринаров остались бы. Врач должен уметь забывать многое. Чистильщик – все.

Больной, лежавший на каталке, что стояла рядом, своего врача не дождался. Тело его было неподвижно. И кто-то даже позаботился – накрыл его серой простыней с большим синим штампом на углу, удостоверяющим, что это собственность клиники. В смысле – простыня. А покойника можно забрать. Ребята из морга только спасибо скажут. Меньше работы, меньше бумажной волокиты. Да только кому он нужен? Если даже скорбящих родственников поблизости нет, выходит – бесхозный. Ничей то есть. Никому не нужный ни при жизни, ни после смерти.

Молодой парень пытался протолкнуться к стойке регистратуры, бережно прижимая к груди правую руку, похоже сломанную в предплечье. Прислонившись к стене, громко охала беременная тетка с животом, надутым, как арбуз, и, кажется, вот-вот готовым лопнуть. Неподалеку от нее седой, сморщенный старикашка мучительно блевал в пакетик, что заботливо подставляла очень похожая на него старушка.

В общем, все как всегда. Все, как обычно. Как вроде бы и должно быть. Во всяком случае, Игорь не ожидал увидеть ничего другого.

На общем фоне выделялись разве что только двое парней с разбитыми в кровь лицами. Словно и не замечая, что с ними, ребята остервенело ругались и так и норовили съездить друг другу по окровавленной физиономии. Как будто им все еще мало. Глядя на них, хотелось спросить у всех сразу: «Ну, что, нам, в самом деле, все еще мало?.. Мало, да?.. Так когда же будет довольно?» Спросить-то оно, конечно, можно было, только кто услыхал бы в этом гвалте одинокий голос человека? А если бы и услышали?.. Кому какое дело до того, что кто-то орет?

Все неправильно, все должно быть совсем не так…

Игорь почувствовал, что если он еще хотя б ненадолго задержится в этом ужасном месте, наполненном криками, смрадом и аурой всеобщей ненависти, то ему самому придется вызывать врача. Который, естественно, ничем не сможет ему помочь. Игорю могло помочь лишь одно, но правила медицинской этики не позволяли врачу сделать это. Поэтому страждущему, пребывающему в состоянии, когда кажется, что жить дальше уже невмоготу, а умирать пока что нет особого смысла, приходилось рассчитывать только на себя самого. Каждый сам ищет способы пусть не исцеления, но поддерживающей терапии. Говорят, неплохо помогает коллекционирование марок. Еще лучше – этикетки от шпрот. Как считают специалисты, в мире не существует двух одинаковых этикеток от банок со шпротами. Так что возможности для тщательного и основательного подбора коллекции практически безграничны. Есть чем убить не себя – так время. Однако не следует забывать и про то, что при ослабленной печени и больной поджелудочной железе шпроты сами по себе могут стать в меру эффективным оружием самоубийства. Таким образом, убиваются сразу два зайца. В смысле – и тело и дух. Если, конечно, в теле еще хоть что-то осталось от духа. А то ведь чем тело здоровее, тем дух его гнилее – общеизвестный факт.

Так…

Игорь посмотрел по сторонам.

Зачем он сюда пришел?

А! Он собирался о чем-то спросить медика, забравшего сырцов… Нет, сказать ему что-то…

Взгляд Игоря, все время перескакивавший с одной гротескной фигуры на другую, внезапно остановился. Девушка, на которую он смотрел, совершенно не вписывалась в общую картину. Более того, она из нее просто-таки выламывалась. Как ренуаровская балерина, оказавшаяся в шишкинском лесу среди медведей. Розовая пачка – это ведь даже не Красная Шапочка. Девушка смотрела вокруг растерянным, будто что-то ищущим взглядом и судорожно улыбалась, как будто заранее извиняясь за что-то, чего не совершала. При этом выражение ее лица вполне определенно, негромко, но уверенно говорило о том, что она не уйдет, пока не получит то, что ей нужно. Можно было даже не пытаться выставить ее за дверь. Да, лицо… Лицо, в общем-то, было ничем не примечательное. Вполне заурядное лицо девушки лет двадцати семи, не имевшей привычки, а может быть, попросту не умевшей пользоваться косметикой. Наверное, поэтому оно казалось слишком бледным, а глаза – блеклыми, водянистыми. Когда она раздвигала тонкие губы в улыбке, становились видны не очень крупные и не совсем ровные зубы с серыми ниточками щелок между ними. Волосы темного цвета, настолько неопределенного, что Игорь не смог даже приблизительного названия подобрать, были без особых изысков расчесаны на прямой пробор и обрезаны на уровне плеч. Жидкие прядки не очень чистых волос падали ей на лицо то с одной стороны, то с другой – попеременно. Она убирала их за ухо привычным движением. И снова улыбалась, как будто и за это тоже следовало извиниться. На ней была белая блузка, возможно форменная, с накинутой поверх нее толстой, темно-зеленой кофтой, бесформенной и длинной. Девушка то и дело поправляла кофту, стягивая края, будто ее знобило. Снизу из-под кофты высовывался край прямой серой юбки. На ногах – стоптанные парусиновые туфли дурного цвета.

Игорь и сам не понял, с чего вдруг решил, что этой девушке требуется именно его помощь. Это было как ослепительно-яркая вспышка. А может быть, наоборот – внезапное затмение. На какое-то время он будто выпал из реальности. Более или менее ясно он начал осознавать происходящее, когда уже стал протискиваться к ней сквозь толпу.

– Да уберите же кто-нибудь покойника! – громогласно орал кто-то со стороны брошенных посреди приемной каталок.

– Врача нет!.. – Медсестра за стойкой регистратуры орала не столь громко, но куда более профессионально. И голос у нее был очень хорошо поставлен. – Нет, вам говорят, врача!.. Не знаю, где он!.. И когда появится, тоже не знаю!..

– Уберите, к дребеням, покойника!..

– Замолкни, ирод! И без тебя дышать нечем!..

– Так ведь покойник же!..

– Ну, вижу! Покойник! Ну и что?.. Радуйся, что покойник он, а не ты!..

– Так убрать же надо!..

– Надо – так убери!.. Что я его, на себе поволоку?

– Простите…

Девушка даже не посмотрела на Игоря. Наверное, не думала, что он обращается к ней.

– Э… Извините…

Игорь осторожно тронул ее за локоть.

Девушка вздрогнула. Оглянулась. Судя по застывшему взгляду, ничего хорошего она не ожидала.

– Простите, я могу вам чем-то помочь?..

– Что?..

Прядь жиденьких волос упала на лицо, и девушка быстро убрала ее.

– Простите, но мне показалось… Вы кого-то ищете?..

– Да! – Девушка крепко схватила Игоря за запястье. Так крепко, будто боялась, что он может вырваться и с дурашливым смехом убежать. – Вы здесь работаете?

– Ну… Не совсем… Я доставляю больных…

– Вы врач «Скорой помощи»!

Глаза девушки блеснули надеждой. Или чем-то еще. Но Игорь решил с ней не спорить.

– Да. – Он не соврал, а лишь конвертировал действительность. В рамках погрешности, допустимой условиями честной игры.

– Я ищу брата. Понимаете..

– Простите. Давайте отойдем в сторону.

Игорь взял девушку за локоть и настойчиво повлек ее за собой. Сквозь клубящуюся, дуреющую толпу людей, которым требовалась помощь.

– Вот… Вот сюда… Хотите присесть?

Девушка взглянула на Игоря так, будто он предложил ей нечто в высшей степени непристойное.

– Нет!

– Хорошо. – Игорю наконец-то удалось пристроить девушку возле стены так, чтобы ее не толкали. – Может быть, кофе?

– Кофе? – Она как будто впервые услышала это слово.

– Да, кофе. Здесь есть автомат, служебный. Если хотите, я могу принести.

– Нет… Нет, нет, нет! – Девушка едва ли не с отчаянием затрясла головой. – Я ищу брата…

– Да, конечно, я понимаю… Но вы же видите, что здесь творится… И так практически каждый день…

– Я не знаю, – растерянно развела руками девушка. – Так что же мне делать?.. Я ищу брата…

– Да, я понял… Я постараюсь вам помочь. – Игорь улыбкой попытался ободрить девушку.

Он вдруг начал понимать, что влез туда, куда не следовало. Чем он может помочь этой несчастной девушке, где-то потерявшей брата? Без очереди провести в регистратуру? Ну, да, пожалуй, это он сможет… Другой вопрос: зачем? Или, может быть, – почему? Почему именно ее он выбрал из толпы тех, кому требовалась помощь?.. Определенно, это был неосознанный выбор. Определенно, что-то его к этому подтолкнуло. Он почувствовал… Или ему показалось… Что между ним и этой девушкой существует некий ментальный контакт… Но, как говорил еще великий Император Ху: «Если тебе что-то показалось, не стоит надеяться на то, что вся система работает».

– Меня зовут Игорь.

– Марина, – безучастно кивнула девушка.

– Так вы ищете брата?

– Да… – Девушка нервно провела пальцами по лицу, как будто хотела убрать волосы. – Даже не знаю, к кому здесь можно обратиться…

– Обратитесь ко мне, – ободряюще улыбнулся Игорь.

Взгляд девушки сделался недоверчивым.

– К вам?

– А почему нет? Я не внушаю доверия?

– Нет… То есть я не то хотела сказать…

Растянув в полуулыбке тонкие губы, девушка показала мелкие зубы.

– Я вас прекрасно понял.

Чтобы освободить место для девушки, Игорь согнал с синего пластикового стула уютно дремавшего пьяницу, которому явно не требовалась никакая иная помощь, кроме места, где можно спокойно отоспаться.

– Нет, так нельзя! – попыталась было протестовать девушка.

– Можно. – Игорь взял ее за плечи и усадил на стул. – Он найдет себе другое место. А вы едва на ногах держитесь. Сейчас я принесу вам кофе, вы расскажете, что случилось с вашим братом, и мы решим, как его быстрее отыскать… Договорились?

Марина коротко кивнула. И обеими руками убрала волосы за уши.

Пробираясь между койками со стонущими и охающими больными, тумбочками, забитыми папками с какими-то бумагами, скорее всего давно уже никому не нужными, уступая дорогу бегущим по срочному вызову медсестрам, Игорь добрался наконец до закутка в левом крыле больницы, где располагалось небольшое кафе для персонала. Не кафе даже, а так – забегаловка. Чипсы, вафли, шоколадные батончики. Бутерброды с заветренной колбасой и засохшим, свернувшимся сыром. Пара-тройка сортов пирожков, пицца в пластиковой упаковке и сосиски, которые буфетчица разогревала в микроволновке. Сок в пакетиках и кофе из автомата. Буфетчица оказалась незнакомой, поэтому Игорь не стал спрашивать, заходил ли Верша, и если да, то давно ли ушел. Верша – он такой – наверняка знал и другие места, где можно купить кофе. А то и получить его бесплатно. Хотя, на вкус Игоря, кофе из автомата был совсем неплох.

Вытащив из кармана бумажник, Игорь вдруг сообразил, что забыл спросить у девушки, какой кофе она пьет. Пробежавшись взглядом по списку возможных вариантов, он решил выбрать кофе с сахаром, но без сливок. Интуиция подсказала, что так, может, и не совсем правильно, зато вполне ко времени и к месту. Странно было бы пить кофе со сливками в четвертом часу утра. Если, конечно, это не достойное завершение планово затянувшегося ужина при свечах.

С пластиковым стаканчиком обжигающего кофе в руке Игорь вернулся в приемную.

Марина сидела на том же месте, где он ее оставил.

Игорь улыбнулся. Он вдруг понял, что боялся не увидеть ее снова.

– Держите! – Игорь протянул девушке стаканчик с кофе.

– Спасибо. – Марина улыбнулась ему уже как старому знакомому.

Ей действительно приятно было увидеть в этом бедламе знакомое лицо. Даже если знакомым оно стало всего десять минут назад. А Игорь, глядя на девушку, подумал, что имя Марина ей совершенно не подходит. Ирина, Дарья, Катерина. Ну, может быть, Алевтина. Но никак не Марина.

– Да уберите же покойника! – вновь заорал кто-то, налетев на каталку с трупом.

– Тебе надо – ты и убери! – огрызнулся на него мужик, лежавший на соседней каталке.

Каталку с окровавленным, корчащимся телом уже увезли. На ее место поставили две другие. А вот ту, что с трупом, так и оставили. Видно, не до нее сейчас было. Рук катастрофически не хватало. А покойнику все равно уже ничем не поможешь. Так ведь?

– Так что с вашим братом?

– Он сегодня не вернулся домой. – Зажав пластиковый стаканчик меж ладоней, Марина смотрела в темно-коричневую глубину черного кофе с сахаром. – Он вообще поздно возвращается… Но он никогда не попадал в неприятности, – заверила она своего собеседника столь поспешно, что легко было догадаться, что это неправда. Но Игорь не стал акцентировать на этом внимание. С каждым из нас случаются неприятности. Да и, в конце концов, не его это дело. – Но сегодня, когда я вернулась с работы, его все еще не было дома. – Кем же она работает, если возвращается домой за полночь, подумал Игорь. Но снова не стал задавать вопросов. – Я поинтересовалась у соседки… Она у нас, знаете ли… – На губах Марины мелькнула снисходительная улыбка. – Из любознательных. Все про всех знает. Как будто целый день стоит под дверью и слушает, когда у соседей замок щелкнет… Только непонятно – зачем?.. – Девушка сделала глоток кофе. – Так вот, Марья Ивановна, соседка, сказала, что Семен домой не возвращался. А еще она сказала, что неподалеку от нашего дома чистильщики сырцов отстреливали. Вот я и подумала… Ну, знаете…

Марина приложила ладонь тыльной стороной ко лбу и быстро-быстро затрясла головой. Игорь испугался, что девушка сейчас заплачет, и приготовился ее успокаивать. Хотя понятия не имел, как это делается. Но внезапное движение девушки оказалось не признаком приближающейся истерики, а чем-то вроде невротического синдрома. Примерно на минуту она будто в транс впала. Придя в себя, Марина быстро провела ладонью по лицу и резко взмахнула кистью руки, как будто капли воды стряхнула.

– А почему вы решили, что ваш брат в этой больнице?

– Патрульные, охранявшие место происшествия, сказали, что чистильщики увезли нескольких… человек. И назвали номер этой больницы… Они сказали, что среди пострадавших вроде бы был шестнадцатилетний парень… Но там то ли путаница какая произошла, то ли… – На губах Марины мелькнула бледная тень извиняющейся улыбки. – Честно говоря, они вообще не хотели со мной разговаривать. Но, видимо, я оказалась очень уж настойчивой… Или – слишком грубой…

– По вам не скажешь, что вы можете быть грубой или настойчивой, – улыбнулся Игорь.

– Могу, – вполне серьезно заверила его девушка. – Когда потребуется – могу.

– Вы на Второй Хуторской живете?

– Да…

– Да уберите же наконец этого покойника, грязь вашу!.. Или ждете, когда завоняет?..

– Тогда могу заверить, что с вашим братом все в порядке. Во всяком случае, здесь его нет.

– Да?.. – растерянно. – Откуда вы знаете?

– Я привез сюда… пострадавших со Второй Хуторской. И его среди них не было.

– Правда?.. – все еще недоверчиво. – Честное слово?..

– Честное слово.

Марина крепко зажмурила глаза. Руки ее затряслись так, что Игорь испугался, что остававшийся в стаканчике кофе выплеснется. Или же она попросту раздавит стаканчик судорожно стиснутыми пальцами.

Но девушка вновь быстро справилась с собой.

– Спасибо, – прошептала она едва слышно. И уже громче спросила: – Так вы… чистильщик?

– Да. – Игорю совсем не хотелось развивать эту тему, поэтому он быстро добавил: – Я видел вашего брата. Живым и вполне здоровым. Он даже имя свое назвал. Семен… – Игорь сосредоточенно наморщил лоб, пытаясь вспомнить фамилию парня. – Семен… – Он ведь точно ее называл.

Игорь потер пальцами брови.

Не помогло.

– Каламазов, – подсказала Марина.

– Точно! – радостно щелкнул пальцами Игорь. – Каламазов!.. Семен Каламазов! Я его видел… на месте происшествия… Неподалеку от вашего дома.

– И с ним все в порядке?

– Ну, в общем, да. На него напал какой-то псих, считавший себя сырцом…

– Правда? Такое бывает?

– Да! И не так уж редко в последнее время. Одни непонятно зачем притворяются сырцами, другие на самом деле начинают считают себя таковыми. Тоже непонятно, с чего вдруг?..

– Мир сходит с ума, – не то спросила, не то высказала свое мнение девушка.

– Мир давно уже слетел с катушек, – безнадежно махнул рукой Игорь. – Странно, что кто-то еще сохраняет здравый ум.

– Вы серьезно так думаете?

– Что? – не понял Игорь.

– Вы полагаете, что среди этой толпы, – рукой, в которой у нее был зажат пластиковый стаканчик, Марина указала на копошащихся в переполненной приемной людей, – есть хотя бы один здравомыслящий человек?

Зрелище и в самом деле не внушало оптимизма. Перемещение людей с места на место походило на хаотичное движение молекул в перегретом растворе. Или – что, пожалуй, будет вернее, – на нервное подергивание инфузорий, расталкивающих друг друга в бесконечном поиске пропитания. И все же Маринин подход к вопросу показался Игорю слишком уж радикальным. Поэтому он решил отделаться шуткой.

– Ну, если не принимать в расчет нас с вами…

– А чем мы лучше других? – не дослушав, перебила его девушка.

Игорь натянуто улыбнулся, наклонил голову и провел ладонью по шее.

– Вы не любите людей?

– А за что их любить?

– Рассуждая подобным образом, далеко можно зайти.

– А иначе мы все время будем топтаться на месте.

– И что вы предлагаете?

– Я?.. Ничего.

– Вот видите…

– Но и от других я не слышу разумных предложений. А это значит, что все мы не в своем уме. – Марина серьезно посмотрела на Игоря и, видимо, решила проявить снисходительность. – В той или иной степени.

– В той или иной степени, – задумчиво повторил Игорь. – Ну что ж, хоть так…

Он и сам не знал, что хотел сказать этой фразой. Но ему понравилось, как она прозвучала. Не самонадеянно, однако – веско. И все же ему все меньше нравился этот разговор.

Марина словно почувствовала это – сама сменила тему.

– Так с Семкой, вы говорите, все в порядке?

– Ну, тот придурок со вставными зубами…

– Со вставными зубами?

– Он сделал себе протезы, чтобы походить на гаста.

– А…

– И даже укусил вашего брата.

– Боже мой!

– Ничего страшного. Главное – это был не сырец. Я обработал раны и ввел парню вакцину. Честно говоря, я хотел отвезти его в клинику. Просто для очистки совести. На всякий случай. Никаких серьезных оснований для этого не было. Но парню, видно, хотелось поскорее вернуться домой, вот он и сбежал.

– Однако ж домой он так и не вернулся.

– Быть может, он испугался, что домой могут прийти патрульные, чтобы отвезти его в больницу. Он ведь назвал мне свое имя. Вот и решил спрятаться у кого-то из друзей.

– Да, конечно… Наверное, так оно и есть…

Девушка допила кофе, достала из кармана черный маркер и как будто в задумчивости стала рисовать на пустом стаканчике какие-то значки, похожие не то на перекрученные артритом руны, не то на нелепо обрубленные символы готического письма.

– Давайте.

Игорь забрал у нее стаканчик и повернулся, чтобы кинуть в мусорную корзину. Корзину, должно быть, сутки не очищали. Мусор, который, несмотря на полную бессмысленность сего действа, продолжали кидать в переполненную корзину, образовал вокруг нее вал, как по периметру приготовившейся к долгой, тяжелой осаде крепости. Игорь не хотел быть таким, как все, – он зажал стаканчик в кулаке.

– Как видите, зря вы беспокоились.

– Ну, наверное, все же не зря…

На губах у девушки вновь появилась та самая странная улыбка, заставившая Игоря обратить на нее внимание. Странная, потому что невозможно понять, что она выражает: радость, тоску, наслаждение, боль?.. Или же неодолимое стремление уйти из этого мира? Навсегда…

– Вы живете с братом вдвоем?

– Вот уже шесть лет. Наши родители…

Фраза оборвалась внезапно, как лента в старом кассетном магнитофоне. Где-то там, на другом конце обрыва, оставалось продолжение, но для того, чтобы услышать его, нужно было сначала склеить ленту. Игорь решил этого не делать. Ему не было никакого дела до того, что случилось с Мариниными родителями. Так же как не было дела до ее братца-подростка. Его интересовала только она сама. Хотя пока что он и сам не мог понять, чем она его зацепила. Определенно, это была не мимолетная влюбленность и уж точно не спиртом вспыхнувшая страсть… Может быть, у него было что-то не в порядке с головой, когда он решил к ней подойти?.. Может быть… Хотя ведь и сейчас она все еще притягивала его, вызывала какой-то странный, почти противоестественный интерес. Или – любопытство? Игорю вдруг очень явственно, почти живо вспомнилось то странное чувство, с которым он в детстве ковырялся палкой во внутренностях раздавленной машиной кошки. От отвращения он морщил нос и ненавидел, презирал себя за эту мерзость, но все равно не мог отойти. Или хотя бы выбросить палку. Он никогда не имел желания стать патологоанатомом, ни до этого случая, ни после. Он предпочитал живых. Или, по крайней мере, таковыми кажущихся.

– Может быть, вам стоит позвонить домой?

Марина безнадежно махнула рукой:

– Телефон уже два месяца как отключен. За неуплату.

Понятно. Спрашивать про тифон не имело смысла.

Марина сидела, плотно сдвинув коленки, положив на них руки и опустив голову. Игорь видел только неровный пробор с плохо прокрашенными корнями волос. Можно было решить, что девушка заснула. Или впала в транс.

– Послушайте, Марина… Марина?..

– Да? – Девушка даже головы не подняла.

Игорь осторожно коснулся кончиками пальцев ее плеча.

– О чем вы думаете?

– О мертвецах.

– О чем?..

Игорю показалось, что он ослышался. Или, может быть, неверно понял… Хотя какое уж там неверно – все было предельно ясно. Игорю тоже порой казалось, что он видит вокруг себя живых мертвецов. И это была не метафора, а подсознательно искаженная интерпретация действительности. Хотя, как объяснил Игорю знакомый медик, работающий с сырцами, искаженной ее можно было назвать только с точки зрения того, кто был уверен, что видит вокруг себя живых. Все дело в том, что человеческий мозг не тупо считывает картинку, передаваемую внешними органами чувств. Он преобразует и дорабатывает ее. Глазной хрусталик устроен так, что передает на сетчатку перевернутое изображение. И если бы не дальнейшая обработка картинки в мозгу, то мы были бы обречены видеть мир перевернутым кверху ногами. Это только самый простой пример. Мозг каждого человека – сложнейшее устройство, прошедшее индивидуальную настройку. Именно поэтому то, что является нормой для одного, для другого граничит с безумием. Или даже заступает за эту черту. Перепрыгивает с разбега. Но подлинный кошмар заключается в том, что объективной картины мира попросту не существует! Вы только представьте себе это! Мы понятия не имеем, как на самом деле выглядит мир, в котором мы живем! Может быть, небо на самом деле не голубое, а желтое? Может быть, мы, как идиоты, всю жизнь называли желтый цвет голубым? Конечно, чтобы не запутаться окончательно, мы пытаемся договориться между собой о понятиях. Но, как правило, это слабенькие компромиссы, идущие вразнос при малейших несостыковках. Ведь если только предположить, что небо не голубое, а желтое, это уже влечет за собой цепочку перемен, которые с каждым шагом разрастаются, пока не приобретают воистину глобальный, планетарный характер! Поэтому лучше давайте ничего не трогать. Давайте оставим мир таким, каким мы его придумали. Это ведь просто. Как с историей. Нужно только серьезное, веское, авторитетное мнение всеми уважаемого ученого, лучше не одного, а нескольких, расходящихся в мелочах, но единых в главном, и тогда мы будем точно знать, какие исторические события трактовать со знаком «плюс», а какие – со знаком «минус». Кого считать героем, а кого – предателем. Какой цвет называть голубым, а какой – желтым. До каких-то пор эта система худо-бедно, но все же работала. Порой объявлялись странные личности, высказывавшие сомнения в реальности существующего мира. Или не верившие в то, что все полученные знания поддаются однозначной интерпретации и четко укладываются в придуманную для простоты унифицированную картину. Но создаваемые ими мемплексы были слабы и быстро растворялись в общем мемофонде. Хотя, наверное, лучше бы было к ним прислушаться. Потому что скрытая, подавленная неопределенность обернулась подлинным кошмаром, когда универсальную картину мира принялись рисовать средства массовой информации. Газеты, радио и телевидение подготовили почву, а Интернет взорвал систему. Поиски смысла обернулись полнейшей бессмыслицей. Действительность стала похожей на наркотический бред. Первые и наиболее сильные удары мемлихорадки пришлись, как и следовало ожидать, по крупным, густонаселенным центрам, с мощной, развитой системой СМИ. Все новые и новые мемвирусы расковыривали реальность, разъедали ее, как язвы, раздирали, как раковая опухоль. Когда их стало слишком много, между ними началась внутривидовая борьба. И в конце концов выжили сильнейшие. Те, с которыми нам ныне приходится иметь дело. Говорят, что в провинции до сих пор жизнь – как прежде. Только что это значит – как прежде? Старые договоры о понятиях уже недействительны – теперь каждый сам создает смысловые значения. Поэтому, когда двое человек говорят о живых мертвецах, это вовсе не означает, что они имеют в виду одно и то же. Для одного это может быть порода собак, для другого – сорт пива. Так было и прежде. Только мы этого не замечали. Вернее – старательно делали вид, что не замечаем. Тот же, кто был уверен, что видит мир не таким, как все, мог отмахнуть себе левое ухо и удалиться в Красную пустыню на поиски смысла. Бесполезно пытаться доказывать динозавру то, что он динозавр, ежели сам он свято верит в то, что он человек. Это кто ж такое выдумал, что у человека тело не покрыто чешуей?..

– Вы никогда не думали о том, что умершие могут находиться здесь же, рядом с нами, только мы их не замечаем?

– Нет, – честно признался Игорь. – Не думал.

Марина посмотрела на него снизу вверх и чуть-чуть искоса. Должно быть, именно поэтому взгляд ее показался Игорю немного хитрым.

– А почему?

– Не знаю, – пожал плечами Игорь. – Просто не думал, и все. Почему я должен думать о мертвецах?

– А вы представьте хотя бы на минуточку, что вокруг нас толпятся мертвые. Их так много, что было бы не протиснуться, если бы они имели тела. Разве не жутко?

Игорь представил.

– Жутко. Только какой в этом смысл?

Он еще хотел сказать, что ему нет нужды представлять себе мертвецов, потому что он и без того видит их едва ли не каждый день. Но вовремя сдержался. Непонятно, с чего вдруг они вообще заговорили на столь неуместную в любой ситуации тему?

– Где вы работаете?

– В кондитерском магазине.

– В кондитерском магазине?

– Вас это удивляет?

– Вы сказали, что недавно вернулись с работы…

– Ну да, это ночной кондитерский магазин.

– Ночной кондитерский магазин?..

Опять же, к этому хотелось добавить: «Что за бред!» – но Игорь смолчал. Может быть, он чего-то не понимал? На всякий случай он посмотрел на часы.

– Разве бывают ночные кондитерские магазины?

– А вы полагаете, что ночью только сигаретами и пивом торгуют?

– Ну, честно говоря…

Марина улыбнулась. Так, будто ей нравился его растерянный вид.

– Бывают.

– И что, много покупают?

– Достаточно.

– Достаточно для чего?

– Для того, чтобы я не бросала эту работу.

– Ах, вот как…

Последняя фраза была очень красноречива. Так говорят всегда, когда понимают, что пора уже закончить разговор, но не знают, как бы поделикатнее это сделать. Поэтому говорят: «Ах, вот как…» – В надежде, что собеседник отреагирует должным образом.

Вообще-то Игорь не имел в виду ничего такого. Он сказал: «Ах, вот как…» – лишь потому, что ему на самом деле больше нечего было сказать. Но девушка поняла его именно так, как и следует. Она быстро поднялась на ноги, провела ладонями по юбке, коснулась кончиками пальцев волос и смущенно улыбнулась. Как будто хотела поправить прическу, но вдруг вспомнила, что забыла ее сделать.

– Спасибо вам за помощь. – Игорь сделал жест, мол, не стоит. – Нет, правда, я очень вам благодарна. Пойду домой, может быть, Семка и в самом деле уже вернулся.

– Пойдете? – Он ослышался, или это снова подмена понятий?

– Ну, да. Метро ведь еще закрыто.

Игорь живо представил себе, как девушка идет по ночным улицам, уводящим ее все дальше, все глубже в бесконечную круговерть нереальной имитации жизни. Ночью на улице можно было встретить кого угодно, от безобидного чудака, вообразившего себя Иисусом Христом, до маньяка-убийцы, уверенного в том, что он-то как раз и есть истинный Спаситель. Причем зачастую непросто бывает отличить одного от другого. А между ними – масса промежуточных типов, в той или иной степени себялюбивых, агрессивных и ненормальных. Для того чтобы в это время суток отправиться через полгорода пешком, нужно самому быть не в своем уме. Что, в общем, было вполне нормальным в нынешние времена.

«Покажите мне абсолютно нормального человека, и я докажу вам, что он идиот!» – Слоган из рекламы таблеток от дислексии.

Должно быть, Игорь был именно таким идиотом. Потому что вместо того, чтобы пожелать девушке счастливого пути и распрощаться с ней, он сказал:

– Я тут на машине. Если хотите, могу вас подкинуть.

Девушка недоверчиво сверкнула глазами:

– Серьезно?

– Ну а почему нет? – натянуто улыбнулся Игорь.

Он только сейчас подумал, что машина не вымыта – глупо было даже надеяться на то, что Верша сделал это в одиночку. Но отказываться было поздно. Так, по крайней мере, считал сам Игорь.

– Идемте?

– Да, конечно! Спасибо! Даже не знаю, как вас благодарить!

– Не нужно меня благодарить. – Игорь переложил пластиковый стаканчик в другую руку, подхватил девушку под локоток и повлек ее в коридор, ведущий к выходу на задний двор. – Я только по пути в особое отделение заскочу на пару минут… Это здесь, рядом с хирургией… Нужно с медиком словечком перемолвиться…

Честно говоря, Игорь и сам уже не помнил, что ему было нужно в особом отделении. Ну да, собирался зайти. А вот зачем – забыл напрочь. И все же он хотел это сделать. Непременно. То ли для того, чтобы не отступать от намеченного плана, то ли на Марину впечатление хотел произвести?.. Да, в общем, какая разница? Много времени это не займет. Можно даже медика не искать, а у патрульных, что в предбаннике сидят, спросить, как дела у лейтенанта Ширшова. Как он, выкарабкается или уже нет?.. Точно! Так он и сделает!

А через несколько минут после того, как чистильщик с девушкой покинули приемную, после очередного истеричного крика «Да жесть вашу! Когда же наконец покойника уберут?», с каталки, долгое время служившей громоотводом для того негатива, что, подобно грозовым разрядам, скапливался над головами толкающихся в переполненной приемной людей, слетела проштампованная синей типографской краской простыня. Лежавший под ней пожилой мужчина приподнялся, посмотрел по сторонам и сел, свесив ноги с каталки. Безнадежно вздохнув, он пригладил ладонями растрепавшиеся остатки седых волос, довольно живенько спрыгнул с каталки и, недовольно ворча: «Сдохнешь здесь, пока врача дождешься!» – направился к выходу.

О да, это было зрелище!

А люди… Ну что ж, по сути, они ведь были совсем неплохими людьми. Ничем не хуже тех, с которыми можно было столкнуться в фойе театра – когда театры еще работали. В смысле, нормальные театры, в которых Шекспира ставят, а не где полуголые телки на сцене ноги задирают да записные комики бородатые анекдоты рассказывают. Люди вообще в душе добрые. Все. Ну, или почти все. А если вдруг услышите от кого, что он, мол, людей не любит. Вообще. Не верьте ему. Потому что уж к себе-то он точно неравнодушен.

Особое отделение. Патрульные

Восемь столичных больниц имели особые отделения, в которых работали чистильщики. Чем они там занимались, никто из персонала больницы не знал. Чтобы попасть в особое отделение, нужно было пройти через тамбур с наглухо закрытыми дверями, занятый спецгруппой патрульных.

Патрульные сидели на банкетках, обтянутых ярко-малиновым дерматином, низеньких, неудобных – когда сидишь на них, в сон не так клонит, как на стуле, – и читали журналы. Раскладывали ма-джонг на тифонах. Или, расстелив большой лист бумаги, рисовали на нем таблицу для стремительно набиравшей популярность игры со странным названием «капоте». Казалось, им тут вовсе нечего делать. Однако все патрульные были при оружии. И это были не табельные пистолеты, а десантные «СЮ-20». Что они прятали в подсумках, оставалось только гадать.

Также можно было строить предположения насчет того, откуда исходила угроза, которую должны были ликвидировать патрульные. Снаружи или изнутри? Вроде бы никто не слышал о попытках несанкционированного проникновения в особое отделение. Да и кому такое придет в голову? Разве что только крепкому на эту самую голову больному. Но для того, чтобы остановить одного психа, не требуется отряд вооруженных до зубов профессионалов.

Больничный же персонал так и вовсе старался обходить особое отделение стороной. Будто от него чем-то дурным веяло.

Так, значит, патрульные были призваны остановить угрозу, которая могла вырваться из-за плотно закрытых дверей особого отделения?

Возможно.

Однако глубоко заблуждались те, кто был уверен в том, что патрульные-то уж точно знают цель своего пребывания в тамбуре ОО. Им было известно лишь то, что в надлежащий момент они получат приказ. И выполнят его. Четко, быстро и, самое главное, не задумываясь. На последнем пункте делался особый акцент. Патрульные должны быть готовы в любую минуту, получив приказ, зачистить особое отделение. Или – любое другое больничное отделение. Или – всю больницу разом. Включая морг и кафетерий. Не спрашивая зачем и почему. Не задавая вообще никаких вопросов. Им требовался лишь соответствующий приказ.

Что означает эвфемизм «зачистить» на арго военных, никому, надо полагать, объяснять не требуется. В период непрекращающихся локальных конфликтов – кстати, еще один замечательный эвфемизм, – зачистки становятся обычным явлением. Даже присказка появилась: «Не зачищаешь ты – зачищают тебя». Правда, в ходу она была главным образом у банкиров и управляющих госкорпорациями. Но красиво ведь звучит. Точно? И донельзя всеобъемлюще. Сказал такое – хоп! – и не нужны комментарии.

Санитаров-чистильщиков патрульные пропускали в особое отделение беспрепятственно. Они даже старались не смотреть в их сторону. Наверное, не хотели видеть то, что находилось на каталках, которые толкали перед собой санитары. Вне зависимости от того, живо было то, что на них лежало, или нет, оно все равно было омерзительно. И вместе с омерзением внушало страх. Для того, чтобы почувствовать его, не нужно быть экстрасенсом. Особой сверхчувствительности тоже не требуется. Да и мнительность здесь ни при чем. Сначала ты начинаешь чувствовать неприятное покалывание в кончиках пальцев. Затем появляется ощущение онемения на нижней губе. Или над правой бровью. Это уж у кого как. А затем возникает такое ощущение, будто по спине, точно по позвоночной впадинке, ползет, извиваясь, небольшая юркая змейка. Добравшись по шее до основания черепа, змейка вдруг рассыпается на множество маленьких, тоненьких ниточек. Каждая – не толще волоса. Они расползаются в разные стороны, путаются в волосах, щекочут кожу. И вдруг все разом начинают ввинчиваться в волосяные луковицы. Это не больно. И даже не сказать, что неприятно. Но именно в этот самый момент у тебя возникает ощущение истинно инфернальной жути. Ты чувствуешь, как нечто чужое, чуждое, нездешнее пытается ворваться в тебя. И понимаешь, что ничего не можешь с этим поделать. Ни-че-го! Именно ощущение полнейшей беспомощности поднимает этот невесть откуда взявшийся кошмар до высшей отметки по шкале Лавкрафта. Дальше – только выход в безумие.

Шестеро патрульных, несших службу в предбаннике особого отделения городской больницы номер одиннадцать, все это знали. И, надо полагать, были готовы к тому, чтобы выполнить то, что от них требовалось. Иными словами – свой долг. Поэтому, когда из шести индивидуальных мини-раций одновременно раздалось негромкое, но весьма настойчивое попискивание предупреждающих сигналов, патрульные не раздумывали о том, что бы это могло означать. Ситуация была штатной, и каждый знал, что следует делать. Не медля ни секунды, но и не проявляя излишней суетливости, они убрали журналы, выключили тифоны, отодвинули в сторону столик с нарисованным от руки полем для «капоте», надели на головы шлемы с затененными пластиковыми забралами и откинули приклады на десантных «СЮ-20». Поскольку патрульные не знали причины тревоги, они заняли заранее определенные позиции, позволяющие контролировать обе двери, одна из которых вела в особое отделение чистильщиков, другая – в коридор хирургического отделения больницы. За все это время они не обмолвились ни единым словом. Им не о чем было говорить. Они ждали приказов.

Сначала было слышно лишь негромкое синхронное попискивание шести мини-раций. Затем из-за двери, ведущей в особое отделение, раздался грохот. Как будто упал большой, тяжелый, старинный сервант с полками, заставленными фарфором и хрусталем. Который падал на кафельный пол, рассыпаясь тысячью звенящих осколков. Хрусталем и фарфором. Который разламывался и хрустел, как сухое печенье. Потом послышались крики. Поначалу вполне осмысленные – громким голосом кто-то отдавал команды, – они вскоре перешли в протяжные вопли ужаса, перемежающиеся отчаянными, истеричными мольбами о помощи. Сколько всего голосов – понять невозможно.

Что-то тяжелое ударило в дверь тамбура.

Патрульные молча ждали приказа. Без него они были бессильны что-либо предпринять. Без него они оставались игрушечными солдатиками, про которых, увлекшись другой игрой, забыл их владелец.

– Команда «Март»! – раздалось в наушнике у каждого из них. – Немедленно заблокируйте дверь номер один.

– Принято!

Патрульный номер три открыл щиток возле двери, дернул переключатель, и две металлические створки, похожие на двери лифта, только сделанные из высокопрочной стали, наглухо перекрыли проход в хирургическое отделение. Два блестящих стальных стержня прошили двери по вертикали.

– Есть, – произнес негромко патрульный номер три.

Каждый раз на дежурство заступали новые команды, сформированные из патрульных, служащих в разных подразделениях. Специальная компьютерная программа строго следила за тем, чтобы патрульные, входившие прежде в одну команду, не оказались снова вместе. Они не знали имен тех, с кем несут дежурство, и обращались друг к другу только по номерам, обозначенным на желтых треугольных жетонах.

Для чего это было нужно?

В случае необходимости проще убить того, чьего имени ты даже не знаешь.

Почему вдруг у патрульных могла возникнуть необходимость стрелять друг в друга?

А никто и не говорит, что такое может случиться.

Однако ж система безопасности была разработана таким образом, чтобы ни при каких обстоятельствах не дать сбой. На то она и система, чтобы работала.

Жетон на грудь – и ты уже не человек, а боевая единица. Лишенная разума и чувств.

В дверь тамбура вновь что-то с силой ударило. Странным было то, что при этом она даже не приоткрылась. Но патрульные знали, что нельзя обращать внимание на странности. Это отвлекало от выполнения поставленной задачи.

– Патрульный номер пять! – услышал в наушнике пятый патрульный. – Нейтрализовать того, кто попытается покинуть особое отделение.

– Принято.

Из-за двери вновь раздался грохот. Затем – долгий, выворачивающий душу наизнанку крик. Так мог кричать разве что только человек, с которого живьем сдирали кожу. Или, пронзив плоть крючьями, раздирали на куски. Услыхав такое, любой нормальный человек должен либо, позабыв обо всем, кинуться несчастному на помощь, либо убежать прочь, думая лишь о том, как спасти собственную жизнь. Патрульные остались на месте. Они будто и не слышали ничего.

И, едва только дверь распахнулась, номер пятый, не задумываясь, нажал на спусковой крючок.

Получив пулю в лоб, врач упал на спину.

Его голубая форменная куртка была перемазана кровью. Кровью было забрызгано лицо. И даже стекла небольших круглых очков в тонкой металлической оправе были окроплены кровавыми брызгами. К левой щеке прилип небольшой кусочек красного мяса. Можно было подумать, что врач стоял рядом со взорвавшейся мясорубкой. И ему здорово досталось.

– Есть, – произнес номер пятый.

Нога врача, обутая в светло-коричневый мокасин, придержала закрывающуюся дверь. Патрульным, находившимся слева от нее, – пятому, второму и третьему, – был виден коридор особого отделения.

Картина как в малобюджетном фильме ужасов, когда все имеющиеся недостатки, включая непрофессиональных актеров, бездарный сценарий, отсутствие реквизита и денег на спецэффекты, режиссер-самоучка пытается компенсировать обилием разлитого повсюду имитирующего кровь жиденького, опять же по причине отсутствия средств, красителя. Вся разница лишь в том, что здесь-то кровь была настоящая. Но – повсюду. Даже на потолке. Ни одной живой души в коридоре не было. Лишь из второй справа двери торчали чьи-то ноги. Но что было за этими ногами, никто не знал. Хотя, конечно, чего уж тут голову ломать. Ежели человек лежал, вытянув ноги, в луже крови, то, скорее всего, он был и не человеком уже, а телом. Забота о котором переходила всецело в руки патологоанатомов, мумификаторов, гробовщиков и могильщиков.

В дальнем конце отделения будто лопнул наполненный громкими звуками баллон, и все они разом высыпались в коридор. Что-то падало, ломалось, трещало, скрежетало и билось.

В коридор выбежала медсестра в разодранном халате. Волосы у нее на голове торчали в разные стороны, словно кто-то пытался повыдирать их. Либо таскал ее по полу, схватив за выбеленные патлы. Лицо было похоже на творение нервного скульптора, который, оставшись недоволен своей новой работой, сначала как следует хлопнул по ней ладонью, а затем наотмашь ударил острым шпателем.

– Помогите! – увидав патрульных, в отчаянии закричала девушка. При этом стало заметно, что длинная, прямая рана на левой стороне ее лица не просто глубокая, а рассекает щеку насквозь. – Ради всего святого! Помогите! – И побежала к дверям.

Нет, она лишь отчаянно пыталась бежать. Она едва держалась на ногах. Ее мотало от одной стены к другой. Она едва не падала, путаясь в полах разорванного халата.

Ни один из патрульных не двинулся с места, чтобы помочь ей. Патрульные ждали приказа.

– Номер третий! Нейтрализуйте движущийся в вашу сторону объект!

– Принято!

Патрульный номер три сделал полшага в сторону дверного проема, занял удобное для стрельбы положение, поднял автомат, тщательно, как в тире, прицелился и плавно надавил на спусковой крючок.

– Есть!

Бежавшая навстречу ему медсестра до самого последнего момента не понимала, что она сама является мишенью. Она даже улыбнулась за миг перед тем, как пуля выбила ей левый глаз. Она была уверена в том, что патрульный поднял оружие, чтобы защитить ее.

Наивность, перетекающая в безумие.

Безумие с выбитыми мозгами.

Мозги, размазанные по кафелю.

Кафель, заляпанный кровью.

Из дальней двери в коридор выпрыгнуло странное человекообразное существо. Оно метнулось к противоположной стене, подпрыгнуло и коснулось ее одновременно ладонями и пятками. На какой-то миг существо будто зависло, прилепившись к стене. Затем, оттолкнувшись сразу четырьмя конечностями, оно перепрыгнуло на соседнюю стену. Существо было голым, перемазанным кровью. Волосы у него на голове слиплись и стояли колтуном. Губы то и дело расползались в стороны, как будто существо скалилось. Но при этом оно не издавало ни звука. Только ладони и пятки влажно шлепали, прилипая к стене.

Двое патрульных держали чудище на прицеле. Существо приближалось к выходу, а приказа стрелять не поступало. Монстр вовсе не внушал доверия. Он не казался особенно разумным, вроде бы не собирался идти на контакт и, уж точно, миролюбием не отличался. Он не бросался на патрульных только потому, что из-за шлемов головы их казались ему странными. Да и пахли они необычно, не так, как те, кого он уже успел попробовать. Быть может, это какие-то другие существа? – прикидывал монстр. Быть может, с ними стоит быть поосторожнее? Но какие бы мысли ни извивались червяками в складках серого вещества его мозга, инстинкт убийцы толкал гулла вперед. Он лишь ждал момента, чтобы нанести удар. А патрульные ждали приказа. И каждый из них, независимо от другого, думал: а что, если эта тварь бросится на меня? Стрелять без приказа было нельзя. Или все же можно?.. В виде исключения?.. Или – ввиду особых обстоятельств?

Гулл издал короткий, отрывистый звук, похожий на всхлип, оттолкнулся пяткой от стены и на четвереньках побежал по коридору. Бег его казался неловким, положение тела – неестественным, но при этом он стремительно приближался. Гулл намеревался ударом тела сбить с ног обоих патрульных – других, находившихся в тамбуре, он еще не видел – и тогда уже прикончить их.

– Номер третий! Нейтрализовать объект!

– Номер пятый! Нейтрализовать объект!

Оба выстрелили почти одновременно. И обе пули попали в цель.

Гулл будто на стену налетел – подпрыгнул высоко вверх, перевернулся в воздухе и шлепнулся на спину. Но, зло рыкнув, он перекатился через плечо, вновь вскочил на четвереньки и снова бросился на патрульных.

Не двигаясь с места, оба стреляли короткими, скупыми очередями. Три-четыре выстрела в каждой. Точно в цель. До тех пор, пока гулл не растянулся на кафельном полу бездыханный.

Перезарядив автомат, номер пятый подошел и сделал контрольный выстрел в затылок. Подумал, посмотрел на пулевое отверстие в черепе и выстрелил еще раз. По спине мертвого чудовища прошла судорога. Теперь уж с ним точно было покончено.

– Команда «Март»! Зачистить особое отделение!

И все.

Больше никакой информации.

Ни о противнике, ни о том, сколько человек им предстояло убить.

Держа оружие наготове, патрульные медленно двинулись по коридору.

Особое отделение было похоже на скотобойню, в которой давно не делали уборку. И тишина стояла мертвая. Только откуда-то издалека периодически доносились звуки, как будто густые, тяжелые капли медленно, одна за одной, шлепались в лужицу такой же густой, неторопливо растекающейся по кафелю лужицы. Мед или густой кисель.

В первых двух комнатах живых не было. А от мертвых мало что осталось. Казалось, кто-то вконец обезумевший, да к тому же еще и наделенный чудовищной силой, рвал и уродовал попавшие к нему в руки тела до тех пор, пока они не превращались в нечто совершенно неузнаваемое.

В лабораторной комнате среди жуткого разгрома, на единственном уцелевшем письменном столе, сидел голый человек. Как и все вокруг, тело его было забрызгано кровью. Руки измазаны кровью по локоть. Как будто перчатки надеты. Прикусив высунутый язык и склонив голову к плечу, человек водил пальцем по столу перед собой. Словно что-то писал. Конечно, это мог быть и не человек вовсе, а еще один монстр, однако прикончить его удалось одним выстрелом.

Войдя в комнату, чтобы сделать контрольный выстрел, номер четвертый посмотрел на стол, где сидел чудило. Среди кровавых разводов явственно читалось матерное слово. Номер четвертый слышал, что даже превратившиеся в монстров сырцы сохраняют способность мыслить. Только мыслят они уже не как люди, а по-своему, по-монстрячьи. Что это означает, номер четвертый не знал. Но вполне справедливо полагал, что матерное слово мог даже гаст написать. А почему нет?

Человек, которому принадлежали ноги, высовывающиеся в коридор, действительно был мертв. Причем мертв основательно. Мертвее не бывает. У него не было верхней части тела. Ноги были. А все, что выше пояса, отсутствовало. Как будто акула откусила. Большая. Белая. Вынырнула из океана бредовых видений, оттяпала половину тела и снова на дно ушла. Такое порой случается. Нечасто, но бывает. И не исключено, что это был вовсе не галлюциногенный кошмар, а всего лишь сон Алого Короля. Ему что только не привидится порой.

Две операционные располагались напротив друг друга. В обоих – поблескивающие металлом хирургические столы. И куча всяких причудливых инструментов – режущих, колющих, пилящих, щипающих, отрывающих, выворачивающих, сдирающих. Мечта для маньяков-извращенцев. Парочка которых, судя по всему, здесь на славу порезвилась. Пара, потому что одному с такой работой было не управиться. На каждом хирургическом столе – груда дымящихся внутренностей. Будто вываленных из какого-то гигантского контейнера. А по полу разбросаны отрубленные конечности и просто куски мяса. Не позавидуешь патологоанатому, которому придется составлять из этих останков то, что они первоначально собой представляли. Бедолаге придется помучиться. Здесь и опыт не поможет. Разве что только интуиция.

Из дальней комнаты выбежала женщина в очках. В глазах – отретушированный безумием ужас. Полы расстегнутого белого халата разлетелись в стороны, словно нелепые крылья. Можно было подумать, она собралась взлететь. Но для этого ей нужно было прыгнуть с обрыва. Как ни странно, на ней почти не было крови. Лишь отпечаток окровавленной пятерни на левой груди. Как будто она только что зашла в эту кровавую баню. И кто-то сразу ухватил ее за грудь. Чем, понятное дело, страшно напугал.

Следом за женщиной в дверном проеме возник полностью трансформировавшийся гаст. О, это был урод так урод! Всем уродам урод! Внешне он малость напоминал человека. И даже вполне уверенно стоял на задних конечностях. Наверное, если бы его приодеть как следует, так и вовсе бы от человека было не отличить. Однако гаст решил явить себя патрульным в голом виде. Откровенно демонстрируя все свои анатомические отличия. Прежде всего это были суставы. Крупные суставы на руках и ногах, вывернутые совершенно немыслимым образом. Нормальный человек испытывал бы чудовищные мучения, если бы ему какое-то время пришлось держать конечности в таком положении. А гасту это, похоже, не доставляло ни малейшего неудобства. Скорее всего, глядя на целящихся в него патрульных, гаст их принимал за уродов. Кожа у монстра была сухая, чуть коричневатая, как у мумии. Как старый, крошащийся под пальцами пергамент. Кости выпирали из-под кожи так, что казалось странным, почему она не лопается под их внутренним напором. Хотя вроде бы должна дать трещину и поползти. Лицо гаста сохраняло человеческие черты. Но глаза у него был слишком большие и круглые. Надбровные дуги – сглажены. Нос маленький с дико задранным кверху кончиком, так что все сопли наружу. И нижняя челюсть очень массивная, выступающая вперед. Весьма характерная черта для тех, кто имел обыкновение кусаться. Волос на голове у гаста почти не было. Несколько серых, реденьких прядок, аккуратно зачесанных назад, блестели так, будто их смазали вазелином. Собственно, так оно и было. Найдя вазелин, гаст первым делом привел в порядок прическу. Да, и еще – у него не было гениталий. То есть вообще никаких. Абсолютно. И даже волосы на лобке не росли. Так что определить его половую принадлежность можно было, лишь воспользовавшись местоимением «оно». Как оно справляло нужду?.. Слушайте, а вам это интересно?

В общем, расклад такой: шестеро хладнокровных, вооруженных до зубов патрульных, одна обезумевшая от страха дамочка и бесполый гаст с вполне конкретными и откровенно недобрыми намерениями. Патрульные открывают организованную стрельбу и довольно быстро укладывают гаста на кафельный пол. Укладывают основательно, так что он даже не делает попыток подняться. Дамочка, вне себя от счастья, бросается к храбрым спасителям, готовая всех их сразу заключить в объятия. И тоже получает причитающуюся ей порцию свинца. Руки ее плавно, как в замедленном кино, взлетают вверх и так же дивно начинают опадать. Она еще смотрит на патрульных – с недоумением и отчасти с осуждением. Но это ненадолго. Ребята свое дело знают. Вскоре взгляд ее тускнеет, а затем и вовсе гаснет. И она опускается на пол бесформенной грудой. Рядом с гастом. Который, между прочим, только притворяется мертвым. Он рассчитывает отлежаться, прикидываясь трупом, до тех пор, пока патрульные не уйдут. А после продолжить свои гнусные злодеяния. Но этот номер у него не пройдет. Как уже говорилось, ребята свое дело знают. Прежде чем уйти, они кидают туда, где лежит мертвая женщина и притаившийся мертвым гаст, пару гранат.

Вот это называется зачистка.

В отделении оставались еще два непроверенных помещения. Дверь в каждое гостеприимно распахнута. И спрыснута свежей кровушкой. Ну, без этого здесь, судя по всему, было никак. После того как в операционной отгремели взрывы, в одной из комнат что-то с грохотом упало. Из другой послышалось недовольное ворчание. Вряд ли человек стал бы подобным образом выражать свои эмоции. Если он, конечно, находится в здравом уме и трезвой памяти.

Объясняясь условными знаками, патрульные разделились на две группы, чтобы одновременно перекрыть вход в оба помещения.

Но прежде чем они успели сделать это, один из них услышал приказ.

– Третий! Нейтрализуйте пятого!

У номера третьего даже сомнения не возникло в том, что приказ может оказаться ошибкой. Или, того хуже, чьей-то глупой шуткой. Или же голос в наушнике мог и вовсе ему померещиться. Номер третий, так же как и любой другой из группы «Март», знал, что приказ следует выполнять не задумываясь. Поэтому он поднял автомат и выстрелил в номера пятого.

Стрелять пришлось несколько раз. Кевларовый бронежилет надежно защищал грудь и живот патрульного даже от выстрелов с близкого расстояния. С каждым выстрелом тело номера пять вздрагивало, как от удара током, и он делал короткий шаг назад. До тех пор, пока спиной не уперся в стену. Почему-то только тогда номер третий поднял ствол автомата выше, и очередная пуля разбила забрало шлема номера пятого.

Приказ был выполнен, и номер третий почувствовал легкое замешательство. Жесть твою, что ж я сделал? Ну, или что-то вроде того.

Но довести эту мысль до логического завершения он не успел – пуля из автомата номера шестого разворотила ему мозги.

Номер шестой действовал технично. Получив приказ нейтрализовать номер третий, он сзади приставил ствол к срезу его шлема и только один раз нажал на спусковой крючок.

В отличие от номера третьего, номер шестой не испытывал сомнений. И умер он, без сомнения, легко, когда нож номера первого перерезал ему горло.

Естественно, номер первый также действовал не по собственной инициативе, а в соответствии с полученным приказом. Хотя и не понимал его смысла. Но это ведь и не входило в его задачу. Точно?..

Номер второй и номер четвертый одновременно получили приказы нейтрализовать номер первый. Быстро справившись с этой задачей, они получили новые приказы.

– Второй! Нейтрализовать четвертого!

– Четвертый! Нейтрализовать второго!

Они не были знакомы друг с другом. Они даже не знали, как зовут того, в кого они стреляют.

Главным для каждого из них было выполнить приказ. Точно и беспрекословно.

Не думая о том, кто отдает приказы.

Не думая, какой в этом смысл.

Не думая, к чему это может привести.

Не думая вообще ни о чем.

Размышления ни к чему хорошему не приводят.

Как правило.

Ночь. Улица. Гаст

Он шел куда-то.

Медленно переставлял заплетающиеся ноги.

Одну за другой, одну за другой.

Он куда-то шел?

Цеплял носками кроссовок выбоины в асфальте.

Он шел, потому что чувствовал, что надо идти.

Нет, он чувствовал, что нельзя останавливаться.

Он шел, обхватив себя за плечи, опустив голову.

Он видел только асфальт. До отвращения серый.

Временами по серому расползались пятна света. Желтые, зеленые, синие, красные…

При виде красных пятен света его почему-то всего передергивало. Как затвор автомата. Он делал шаг в сторону и, теряя равновесие, едва не падал.

Иногда асфальт становился абсолютно черным. И тогда ему казалось, что он идет над бездной. Которая уже давно всматривается в него.

И намерения ее были темны.

Он не знал, куда он шел. Просто не задумывался над этим. Хотя, наверное, стоило бы.

Или – нет?..

Какая разница!

Да, именно так!

Он уже не видел, не мог различить разницу между тем, что было, и тем, что еще только будет.

Ему было все равно, куда идти.

Не замечая того, он пару раз вывалился на проезжую часть.

Его спасало лишь то, что после Исхода машин на дорогах стал заметно меньше. Особенно ночью. Добропорядочные граждане, если и выходили из своих домов – кто за пивом, кто за дурью, кто за чем-то еще, что может потребоваться среди ночи так, что аж невтерпеж, – старались далеко от своих домов не отходить. Как в былые времена, слово «двор» вновь становилось системообразующим понятием. За свой двор нужно стоять горой. С чужими разбираться строго конкретно. Только так можно выжить в этом новом, распрекрасном, твердь его, мире, где Оруэлл и Хаксли перемигиваются, выглядывая из-за забора, и насмешливо косятся в сторону Кафки. Да и осторожнее стали нынче водители. Осмотрительнее. Потому что неизвестно, на кого еще можно налететь. Рассказывают, что был случай, сбил водитель вот такого же, невесть откуда вывалившегося на дорогу чудака, вроде бы пьяного, потому как мотало его здорово, остановился, вышел из машины, чтобы, значит, глянуть, жив ли, а тот, в смысле жертва, сам на ноги вскочил да и вцепился ему зубами в глотку. Ну а оружие сейчас уплывает на черный рынок быстрее, чем его у незаконных владельцев конфискуют. Говорят, что скоро вообще будет разрешено легально владеть ручным огнестрельным оружием. Потому что человек должен иметь возможность защитить собственную жизнь. А то ведь с голыми руками он против любой из тварей все равно что цыпленок против крокодила. Пыжиться и хорохориться можно сколько угодно, да только все равно изначально ясно, кто кого проглотит. Так что, ежели ж ты сидишь за рулем, а на дорогу перед тобой вываливается какой-то странный тип, смахивающий не то на пьяного, не то на обдолбанного вусмерть нарка, а может, и на сырца, лучше даже не пытайся выяснить, кто он есть на самом деле, а постарайся аккуратно объехать. И следуй далее своим маршрутом, забыв о том, что видел. Честное слово. Это нынче тебе любой автолюбитель скажет. А уж о шоферах-профессионалах и говорить нечего.

Временами он поднимал голову и смотрел по сторонам. Трудно сказать, пытался ли он сориентироваться или делал это автоматически. Но видел он вокруг себя только смутные, расплывающиеся тени, сквозь которые местами пробивался свет. То яркий, то тусклый. Но неизменно такой же неясный, как плывущие сквозь туманное марево призрачные болотные огни. Неизвестно откуда и непонятно куда.

Еще он слышал звуки. По большей части кажущиеся странными и незнакомыми. Нереальными и нездешними. Хотя, скорее всего, это было не так. И причиной всего кошмара было неверное, болезненно искаженное восприятие действительности утратившим привычный ритм работы мозгом.

Как ни странно, он это понимал. Но не мог ничего поделать. Словно чья-то чужая воля влекла его все вперед и вперед, дальше и дальше…

Дальше и дальше…

Дальше и дальше…

Хотя кто может поручиться в том, что он не ходил по кругу? Уж он-то сам точно не был в этом уверен.

Он уже не мог быть уверен ни в чем.

Он словно ушел в другой мир. Перешел на новый уровень. Опрокинулся в иную реальность.

Он не мог с уверенностью сказать, где у него левая рука, а где правая. Да и без уверенности тоже был не в состоянии разобраться в таком простом, казалось бы, вопросе. Он даже и не пытался. Потому что знал, что все равно не получится.

Если что-то еще и связывало его с действительностью, из которой стремилось убежать сознание, так это тошнота, давящая на горло, будто упругое щупальце осьминога, обернувшееся вокруг шеи. Почему так? Действительность была похожа на тошноту или тошнота ассоциировалась для него с действительностью?

Как бы там ни было…

Все неправильно! Все не так!

Он шел, потому что должен был спрятаться.

Да!

Он от кого-то скрывался.

Но – от кого?

И – почему?

Если бы он задумался над этими вопросами, то, наверное, остановился бы.

А он продолжал идти.

Идти.

Вперед.

Дальше.

Идти.

Продолжал.

Продолжал…

Он остановился, только когда почувствовал, что его сейчас вывернет.

Он за что-то ухватился рукой, чтобы не упасть, и наклонился еще сильнее. Разинул рот, вывернул язык.

Он не мог сделать вдох. Тошнота комом стояла в горле.

Ему нужен был воздух!

Он закашлялся. Схватился за горло правой, а может быть, левой рукой. Сунул пальцы в рот, надавил на корень языка.

Ему удалось выдавить лишь задушенный хрип из горла.

От чего невозможно избавиться, с тем нужно учиться жить – так говорил великий Император Ху.

Чувствуя, что силы покидают и он вот-вот упадет, он интуитивно сделал два шага в сторону. Туда, где было темнее. И он все же не упал, а тяжело опустился на траву. Скрестил ноги, наклонил голову и положил левую, а может быть, правую ладонь на затылок. Так ему было хорошо. Так было уютно. Даже с тошнотой можно было смириться.

Посидев так какое-то время, он почувствовал себя лучше. Ему вдруг жутко захотелось пить. Во рту и в горле пересохло, как будто он весь день шел по безводной пустыни, но так и не успел засветло добраться до оазиса. Ночью же идти дальше было нельзя – пауки, змеи, скорпионы, сколопендры, тысяченожки, ядозубы, прыгучие тушканчики и ушастые фенеки вылезали из песка. Тысячи и тысячи тварей, зачастую безымянные, не описанные ни Платоном, ни Семеновым-Тян-Шанским, весь смысл бессмысленного в остальном существовании которых сводился лишь к тому, чтобы кого-нибудь убить. Причем им было абсолютно все равно, кого именно. Поэтому пустыня ночью – это крайне опасное, можно даже сказать, гиблое местечко. Ночью по пустыне лучше не гулять. Даже если вы умираете от жажды. Досветла лучше отсидеться под барханом. Или под кустом.

Что, собственно, он и делал – сидел под кустом и смотрел по сторонам. Пытаясь, теперь уже вполне осмысленно, определить, где он находится. А сидел он под кустом в небольшом палисаднике. В двух шагах от него тянулась заасфальтированная пешеходная дорожка, отделенная невысоким бордюром от проезжей части. Всего две полосы. По другую сторону – длинный дом. Почти невидимый в темноте. Свет горит только возле двух подъездов – а всего их, должно быть, не меньше дюжины, – да редкие окна кое-где желтеют во тьме. Если расфокусировать взгляд, чтобы картинка сделалась нерезкой, можно вообразить, что видишь сыр наоборот – одна большая черная дыра, пробитая кое-где желтыми, жирными вставками.

Здорово.

Если существует сыр наоборот, значит, может быть и мир наоборот? Наверняка существует! Вот только на что он похож? Если смотреть на него со стороны? На кусок гнилого мяса? Или на засохший яблочный огрызок? Непременно на что-нибудь, вызывающее тошноту. Жуткий, невыносимый приступ тошноты!.. И вонять он должен омерзительно! Тошнотворно!

Так, хорошо, двигаемся дальше.

Что у нас слева? Или – справа?..

А впрочем, без разницы.

Повернув голову в одну сторону, он мог увидеть угол жилого дома. В котором все давно уже спали. Или – умерли. В общем, не горело ни одно окно. С другой стороны он видел мерцание разноцветных огней. Оттуда доносились голоса, довольно громкие и чрезмерно веселые. По всей видимости, там находился ночной магазин, возле которого, как водится, расположилась компания уставших от жизни остолопов. Между прочим, они могли оказаться опасными. В первую очередь потому, что сами не знали, что у них на уме. Их путь был не блужданием в темноте и даже не хождением по кругу, а топтанием на месте. Что самое ужасное, их самих это вполне устраивало. После Исхода таких топтунов становилось все больше. А может быть, они просто повылезали из нор, в которых прежде прятались. Прежде они стеснялись своей заурядности. Теперь они ею гордятся. Посредственность – это норма. Глупость – это искренность. Невежество – идеал. Если мы живем сегодня, какой смысл в завтрашнем дне? Не напомните, кто это сказал? До потопа или уже после?

Он хотел пить. Он страшно хотел пить. Но для того, чтобы утолить жажду, нужно было сначала подняться на ноги. В принципе, это было не проблемой – он уже неплохо ориентировался в пространстве и полагал, что смог бы дойти до ближайшего ларька, чтобы купить бутылку воды. Он сунул руку в карман и нащупал там несколько мятых купюр и горсть мелочи. Ну, вот, у него даже деньги имелись! Проблема заключалась в том, что он никак не мог вспомнить себя самого.

Кто он такой и как он здесь оказался?..

Впрочем, продавец не станет задавать таких вопросов. А когда он утолит жажду и перестанет думать только о воде, быть может, тогда он что-нибудь вспомнит.

Он оперся руками о землю и тяжело, медленно встал на ноги. А когда поднял голову, то увидел прямо перед собой, в нескольких сантиметрах от своего лица, отвратительную, скалящуюся, истекающую сочащейся меж клыков слюной морду гаста. О том, что это был именно гаст, наглядно свидетельствовали хищно выступающие челюсти, заостренные уши и густая, жесткая растительность на голове. Которая, между прочим, не без претензии на стильность, была зачесана назад. И даже – он боялся в это поверить, – набриолинена?.. Когда же гаст оскалился и выдохнул ему в лицо теплый воздух, он почувствовал мятный запах! Да и одет гаст был весьма неплохо – майка футбольного клуба «Арсенал» с длинными рукавами и широкие светло-голубые брюки. Отутюженные, жесть его! Со стрелочками! Вот только обувь по размеру гаст, видимо, не смог подобрать, а потому нацепил на лапищи резиновые вьетнамки. Весь внешний вид гаста свидетельствовал о том, что эта тварь не вчера сырцом по двору скакала. Гаст успел адаптироваться к своему нынешнему состоянию. У него было логово. А может быть, он обитал в той же самой квартире, где жил, будучи человеком. Жесть его, может быть, он еще и на работу ходил? Или это уже слишком? А что, если днем он выглядел как обычный человек? Или притворялся человеком?.. Интересно, он умеет говорить?..

– Да, – ответил на его мысленный вопрос гаст. – Я умею говорить. Изменился не я, а то, как меня видят другие.

– То есть на тебе сейчас нет майки «Арсенал»? Я ее сам придумал?

Гаст оттянул майку у себя на груди и посмотрел на нее.

– Это моя любимая майка.

– А зубы? У тебя же зубы, как у волка!

– Ну что ты прямо как Красная Шапочка? – презрительно скривился гаст. – Почему у тебя такие большие зубы? Почему у тебя такие больше уши?.. Большие, маленькие – все относительно. Меня, например, мои зубы вполне устраивают.

– Но ты же ешь людей.

– Бред! Не ем я людей. Я их убиваю.

– Ты считаешь это нормальным?

– Ты ешь кур, свиней и коров. Хотя убивает их для тебя кто-то другой. Ты это считаешь нормальным?

– Это, по крайней мере, не выходит за рамки общепринятой морали.

– «Общепринятой морали», – передразнил гаст. – Ты сам-то понял, что сказал?.. Кто и для кого эту мораль принял? Может, ты сам за нее голосовал на всенародном референдуме? «Считаете ли вы, что убивать коров этично?» – «Да!» – «Считаете ли вы, что убивать людей этично?» – «Нет!» Слушай, это все таким бредом отдает!.. – Гаст взмахнул руками, будто не мог подобрать нужных слов, чтобы выразить все свое презрение и негодование по поводу общепринятых норм морали. – Бунт! Вот лучшее слово, обозначающее, что сейчас происходит! Бунт разума против системы сложившихся стереотипов! Гундосам наконец-то удалось создать общественную систему, при которой большая часть населения избавлена от необходимости мыслить. Они не думают, а оперируют мемплексами, созданными специально для них и заботливо вколоченными им в мозги. Газеты, радио, телевидение, Интернет… Лучше быть богатым и здоровым? Да! Лучше синица в руках, чем журавль в небе? Да! Уничтожим гидру мирового терроризма! Да! Родина! Православие! Президент! Троекратное Да! Да! Да! Мы знаем? Нет! Мы хотим? Нет! Не знаем и знать не хотим!.. И вдруг система взорвалась. Бум! – Изображая взрыв, гаст развел в стороны руки с растопыренными когтистыми пальцами. – Взорвалась изнутри. Мемвирусы, используемые для подавления индивидуальности и аккумулирования эффекта коллективного и тупого бессознательного, дали неожиданные мутации, результатом воздействия которых на сознание стал новый взгляд на привычные, казалось бы, вещи. Мы словно переместились в иное измерение. Стали видеть то, чего прежде не видели. Стали иначе воспринимать действительность. И соответственно стали делать то, что прежде считали невозможным. Проблема заключается лишь в том, что мы никак не можем определиться с новыми понятиями. Соображаешь? Ну, смотри, никто понятия не имеет, чем красный цвет отличается от, скажем, зеленого. Длина волн, световой спектр – с этим все ясно. Но – по сути? Мы просто договорились о том, что называть красным, что зеленым, что синим, а что голубым. Чтобы не возникало путаницы и неразберихи. И вдруг – бам! – Гаст ударил кулаком в открытую ладонь. – Все перемешалось! Перепуталось! Мы не знаем, где красный, а где зеленый цвет. Каждый называет красным то, что считает красным. Но ведь другие могут называть то же самое зеленым. Кто прав?

Гаст указал на собеседника пальцем с длинным, слегка изогнутым когтем.

– Никто.

– Точно! – довольно оскалился гаст. – Потому что на самом деле нет ни красного, ни зеленого!

– А что есть?

– Есть Вселенная! – Гаст широко раскинул руки-лапы в стороны. – Огромная, необъятная, непостижимая Вселенная! А мы… Мы даже не песчинки на берегу этого могучего, безбрежного океана. Мы – абсолютное ничто, на миг вообразившее, что оно что-то из себя представляет. Нашей кичливости и гордости хватает лишь до тех пор, пока мы не начинаем вглядываться в глаза Мировой Бездны. Соображаешь? То, что происходит здесь и сейчас, не имеет абсолютно никакого значения. Даже для нас самих.

– Да… Да, конечно…

Он закрыл ладонями лицо и засмеялся. Почти истерично. С подвыванием и долгими паузами на вдохе. Он определенно спятил. Определенно! Или перебрал какой-то дури. Говорят, что те, кто употребляют дурь регулярно, в любом состоянии, вплоть до полной отключки, способны отличить реальность от кошмара. Хотя если прислушаться к тому, что говорил гаст, то получается, что вся наша жизнь – это не что иное, как попытка выбраться из бесконечного галлюциногенного бреда. Или хотя в какой-то степени систематизировать его, навесив ярлыки на понятия и образы, с которыми приходится сталкиваться регулярно… Но если гаста на самом деле нет, значит, все это его собственные мысли? Он вложил их в уста вымышленного существа, чтобы таким образом поговорить с Богом. С Анубисом, плешь на его собачью голову.

Он убрал ладони от лица.

Гаст никуда не делся. Стоит и ковыряет когтем меж зубов. И взгляд у него какой-то… Насмешливый, что ли? Или – похотливый? Так хищник смотрит на жертву, когда понимает, что ей уже не уйти.

Или это все же Анубис?

Тогда что у него в башке?

– Пойдем, – коротко кивнул гаст.

– Куда?

– Ты хочешь пить. Я хочу разорвать кому-нибудь горло.

Он все еще не мог поверить, что это происходит на самом деле. Ну, ладно, говорящий гаст – это еще можно понять. И даже принять. В какой-то степени. Жесть с ним, нехай себе разговаривает. Пусть философствует, рассуждая о черных дырах, струнах и бранах. Ну, хорошо, он даже готов был смириться с тем, что гаст вполне себе прилично одет и от него не воняет собачьей мочой и трупной гнилью, а пахнет каким-то дорогим парфюмом. Все бы ничего, если бы не одно. Если бы это был настоящий гаст, он первым делом загрыз бы его. Разве нет?

– Нет, – качнул головой гаст. – На всех подряд бросаются только сырцы. Главным образом потому, что сами до смерти напуганы. Ты даже представить себе не можешь, на что, по мнению сырца, похож человек.

– А полностью сформировавшийся монстр снова видит человека?

– Нет, но я приспосабливаюсь к новой ситуации. Я вешаю на то, что вижу, бирку «Се Человек».

– И как? Помогает?

– Отчасти. Зависит от конкретного человека.

– То есть мы способны сосуществовать? Я имею в виду, люди и твари?

Гаст в задумчивости почесал шею:

– Не думаю.

– Тогда, чем все это закончится?

– Я тебе кто, прорицатель? – насмешливо взмахнул руками-лапами гаст. – Прежде подобного не случалось. Вернее, случалось, конечно, но не в таких масштабах. Случаи были по большей части единичные и носили локальный характер. А знаешь, почему? Потому что мозги у людей не были промыты так, как сейчас. В те времена, если человек хотел объясниться в любви, он открывал томик Петрарки. А сейчас заучивает какой-нибудь дурацкий рекламный слоган. Самое отвратительное, что это никого не пугает. Хотя должно бы.

– Я что-то не улавливаю связи между гастами и Петраркой.

– Ты можешь прочитать хотя бы пару строк из Петрарки?

– Нет.

– На вид тебе лет семнадцать…

– Восемнадцать.

Он удивился.

Ага! Он начал вспоминать.

И повторил:

– Мне восемнадцать лет.

– У тебя есть девушка?

– Конечно.

– Как ее зовут?

– Светлана.

– Блондинка.

– А что?

– Светлана – подходящее имя для блондинки. Вот Галина, скорее всего, брюнетка. Ведь так?

– Так.

– И о чем вы с ней разговариваете?

– Ну… – Он задумался. – О разном…

А в самом деле, о чем?

Гаст направил на него кривой, выщербленный коготь и в усмешке оскалился.

– Подумай на досуге, откуда шогготы появляются.

– А откуда они появляются?

– Я же сказал, подумай.

Гаст повернулся к нему спиной, чуть наклонился и подался вперед, чтобы выглянуть из-за ствола дерева, служившего ему укрытием. Оценив обстановку, он удовлетворенно кивнул и глянул через плечо на собеседника:

– Ну, что, идем?

– Идем, – согласился тот.

Он не раздумывал, потому что знал, был уверен в том, что на самом деле гаста не существует. Что это всего лишь плод его воображения. Видно, он все же чего-то перебрал. Все придет в норму, встанет на свои места, вернется, куда положено, как только он убедится в том, что никто, кроме него, не видит этого гламурного гаста. Черт возьми, тогда-то ему точно придется исчезнуть!

Он все еще чувствовал слабость, его слегка подташнивало, но это не могло помешать ему дойти до ларька и купить бутылку воды.

– Идем, идем! – помахал он рукой припавшему к стволу дерева и почти слившемуся с тенью гасту.

Может быть, он там и останется? Растворится во тьме?

Он негромко хохотнул, решив, что это было бы забавно.

Хотя – почему?

Может быть, он ошибался и ничего забавного в этом не было?

Он оглянулся.

Гаст следовал за ним. Их разделяли два шага.

Со стороны, если особенно не приглядываться, гаст походил на человека. Только шел немного странно – ссутулившись, разведя руки в стороны, как будто они ему мешали. И – шлеп! шлеп! – хлопал по асфальту резиновыми вьетнамками.

Ладно, подумал он, давай, шлепай, посмотрим, что ты запоешь, когда мы на свет выйдем.

Ларек грязно-зеленого цвета с аляпистой, окантованной елочной гирляндой из мелких разноцветных лампочек вывеской «Торговое товарищество Барыгин и Нелюдимов» стоял напротив входа в продовольственный магазин, запертый по случаю ночного времени. У двери, закрытой стальной решеткой с навесным замком, топтались четверо ребят в широченных штанах, в разноцветных майках, облепленных дурацкими наклейками, и в узбекских тюбетейках, на которые в последнее время мода пошла, как в предвоенные годы. У одного из парней на шнурке, перекинутом через шею, висел то ли эмпетришник, то ли переделанный под плеер тифон, издающий совершенно непотребные завывания. Вроде мартовских котов, только еще нуднее, заунывнее и противнее. Называлась эта вывернутая нудь синти-стрип-поп-группа «Стиратели» – новый молодежный музыкальный проект-однодневка не то из Минска, не то из Бишкека. Целевая аудитория – второгодники из профтехучилищ. Поглядывая вскользь да искоса на приближающегося к ним чужака, ребята старательно делали вид, что им нет до него никакого дела. И это было плохим признаком – значит, собираются докопаться. Ждут, когда он ближе подойдет. А пока делают вид, что о чем-то разговаривают, и нарочито громко ржут.

Он на ходу оглянулся. Гаст по-прежнему держался в двух шагах позади него.

Ладно…

Стараясь не глядеть в сторону ребят, он подошел к ларьку, сунул руку в карман, нащупал мятую купюру и начал изучать ассортимент, выставленный за зарешеченным стеклом. Черт их знает, может, им действительно нет до него никакого дела… Знать хотя бы, что это за улица. Или какой район. Может, у него здесь есть знакомые?.. Хотя какие к лешему знакомые, когда он себя не помнит.

– Эй!.. – окликнули его сзади.

Притворяться, что не услышал, было совсем уж глупо. Поэтому он сделал вид, будто решил, что это не к нему обращаются.

– Эй, ты!.. Глухой, что ли?..

Голоса и хохот стихли. Только плеер истошно скрежещет. Неужели им правда это нравится? Или это просто очередная придурь? Чтобы позлить тех, кто вокруг?..

– Эй, я к тебе обращаюсь!..

Он обернулся. Не спеша, пытаясь сохранять достоинство.

– Ко мне?

– Тебе чего здесь надо?

К нему обращался здоровый, широколицый парень с оттопыренной нижней губой. Из-под сдвинутой на затылок тюбетейки манерно высовывался длинный чуб.

– Воды хочу купить.

– Все, вода больше не продается.

Ребята за спиной широкомордого негромко засмеялись. Так, для порядка. Пока еще было не очень весело. Но они знали, что это только начало.

– Серьезно?

– А что, похоже, что я шучу? – Широкомордый усмехнулся.

– Да нет, не похоже. – Он решил не нарываться. – Но я все же куплю воды и уйду. А вы здесь продолжайте. – Он сделал жест рукой, вроде как снисходительный. – Развлекайте прохожих.

– Ах ты, гнида!..

Широкомордый рванулся вперед. С совершенно явными намерениями, которые он даже не считал нужным скрывать. А зачем? Как ни странно, он был уверен в своей правоте. И знал, что никто не сможет ему помешать. Перед ним была цель, а голова была пуста, как холодильник в доме забулдыги.

Но на полпути его перехватил гаст.

Выбросив когтистую руку-лапу, гаст схватил широкомордого за шею, одним движением, вроде как и не напрягаясь даже, поднял и кинул спиной на асфальт. Парень шибанулся так, что из него, похоже, одним махом дух вылетел. Он даже звука не издал – так и остался лежать, раскинув руки-ноги в стороны. Как морская звезда, расплющенная волной о бетонный волнолом.

Твердь твою!

Он быстро провел ладонью по лицу.

И с чего вдруг ему пришло в голову это дурацкое сравнение с морской звездой? Он ведь даже забыл, когда был на море! И был ли вообще хоть когда-нибудь?

Трое оставшихся ребят то ли не сразу поняли, что произошло, то ли ошалели настолько, что не знали, как быть. Они стояли на месте и тупо смотрели – кто на превратившегося в морскую звезду приятеля, кто на скромно так щерящегося гаста. А плеер, висевший на груди у одного из них, продолжал тянуть свой заунывно-муторный вой. Будто нервы вытягивал. Потихоньку. Наматывая на карандаш. И вдруг – умолк.

Тишина придавила всех к горячему асфальту.

Тихо рыкнул гаст.

И парни кинулись врассыпную.

Гаст не выбирал, за кем гнаться – он действовал на уровне инстинктов. Первым делом он в два прыжка догнал парня в ярко-оранжевой майке, побежавшего в сторону от двух других, ударом рук-лап сбил его на землю и, прыгнув сверху, одним рывком свернул шею. Голова гаста дернулась вперед, челюсти хищно щелкнули. Он будто хотел отхватить кусок живой еще, теплой, трепещущей плоти и, не пережевывая, тут же проглотить. Но еще две майки, красная и голубая, убегали. При этом голубая отчаянно орала. Громче и противнее, чем вновь затянувший свое плеер на груди у красной майки.

Гаст крутанул головой, глянул на небо – тот, кто наблюдал за ним, решил, что тварь ищет на небе луну, но ночь-то была безлунной, – и, оттолкнувшись всеми четырьмя конечностями, подбросил свое мощное, мускулистое тело вверх. Перевернувшись в прыжке, он кинулся догонять убегающие майки, штаны и тюбетейки. Болтающиеся на пятках резиновые вьетнамки хлопали по асфальту – шлеп! шлеп! – и как только не сваливались?

– Шо там? – выглянула из окошка ларька заспанная, усатая физиономия.

– Гаст, – ответил тот, кто пришел вместе с гастом.

– А…

Он услышал, как щелкнули курки. Должно быть, обрез охотничьей двустволки. Самое популярное оружие у торговцев в маленьких ночных магазинчиках и ларьках.

– А ты чего? – снова глянула на него усатая физиономия.

– Воды хотел купить.

– Ну, так давай, покупай. А то я окошко-то ща закрою.

– Холодная есть?

– С газом или без?

– С газом.

– Держи.

Он сунул в окошко деньги и забрал холодную пластиковую бутылку.

На окошко упала заслонка с надписью: «Техничный перерыв на 15 минут».

Ну, то, что перерыв техничный, бог с ним. Но почему именно пятнадцать минут? Можно подумать, усатый точно знает, что гаст за пятнадцать минут сожрет всех, кто остался снаружи, и уберется восвояси. Или у него здесь гасты каждый день людей валят?

Он свернул крышку с бутылки и сделал глоток холодной, пузырящейся воды. Медленно, не торопясь, наслаждаясь. За первым глотком – еще один. Чуть больше. В горле и во рту удивительно приятное ощущение – словно костер погас. Даже тошнота почти прошла И в голове как будто прояснилось. Не сказать, что совсем, но все же стало заметно лучше, чем было.

И тут он с отчаянной ясностью понял: тварь-то была настоящей!

Ну, надо же, жесть твою!

Тем временем гаст, хлопая вьетнамками, догнал убегавших от него ребят. Тот, что в голубой майке, сам упал, запутавшись в широких штанах. А может быть, споткнулся обо что. Он все время оглядывался. А надо было под ноги смотреть. Гаст схватил его за руку и за ногу, с размаху бросил на стену дома и даже не остановился, чтобы взглянуть, как он там. Вот так. Он в себе не сомневался. В два прыжка нагнав второго парня, гаст схватил его за плечо и рывком развернул к себе лицом. Лица на парне не было. То, что прежде называлось лицом, превратилось в бесформенную, оплывающую восковую маску.

– Пожалуйста… Пожалуйста… – бессмысленно лепетали дрожащие губы.

Гаст, может быть, и услышал бы его, и кто знает, может быть, и внял мольбам. В конце концов, он ведь уже убил троих и его жажда смерти должна быть удовлетворена. Хотя бы отчасти. Но из-за надсадно гавкающего плеера гаст не разобрал ни слова. Он положил ладонь парню на лицо и сжал его так, что из-под пальцев выступила кровь. Парень захрипел, задергал раскинутыми в стороны руками. Гаст разжал пальцы, и бездыханное тело упало на асфальт. Монстр наклонился, сорвал с шеи парня плеер и от души шарахнул его о землю. Расколовшись на несколько частей, плеер все еще продолжал издавать заунывные, воющие звуки. И тогда гаст принялся прыгать, давя резиновыми подошвами вьетнамок разлетевшиеся по сторонам детальки. До тех пор, пока не наступила тишина.

Заслонка «Техничный перерыв» чуть приподнялась.

– Ну, как? Ушел?

– Нет еще.

– А, ну ладно.

Заслонка со стуком упала.

Гаст взял убитого за ногу и потащил его назад, откуда он убежал, когда был жив. По пути он и второго подхватил. Он шел не спеша, будто человек, возвращающийся с работы домой. Уставший, но довольный тем, что он сделал свое дело: рабочий день закончился, и теперь, придя домой, можно будет сесть на кухне перед телевизором, с полной тарелкой политых сметаной пельменей.

Ему это казалось, или на ходу гаст действительно насвистывал Light My Fire?

Дожидаясь возвращения гаста, он еще глотнул водички и подумал, что поступает крайне неразумно. Вообще-то нужно было уже давно свалить. Пока тварь гонялась за ребятами. То, что они так мило поболтали в кустах, может вовсе ничего и не значить для гаста. Вот сейчас придет и свернет ему шею. Или горло перекусит. Интересно, что лучше? В смысле, безболезненнее? Или, когда умираешь, все уже едино?

Он еще выпил воды и завернул крышку. На всякий случай, чтобы вода не пролилась.

Гаст кинул тела, что притащил с собой, возле парня, обернувшегося морской звездой, и посмотрел на последнего, в ярко-оранжевой майке, лежавшего чуть в стороне.

– Хочешь? – Он протянул гасту бутылку с водой.

Тот отрицательно мотнул головой. И спросил:

– Ну, что, видел?

– Ага, – кивнул он.

Гаст смотрел на него так, будто ждал, что он еще что-то скажет. А что он мог сказать? Что ему очень понравилось? Что он никогда прежде не видел ничего подобного? В смысле, никогда прежде у него на глазах не убивали четверых человек разом. Да что там четверых – ни одного! И, что удивительно, он чувствовал себя при этом совершенно спокойно. Ни дрожи в коленках, ни страха, ни нервного возбуждения. Вообще – ничего. Как будто это был театр. Эксклюзивное хоррор-шоу со спецэффектами, устроенное специально для него. А, спрашивается, на фига?

– Это ты меня спрашиваешь?

– Нет. – Он качнул головой и отвел взгляд в сторону.

– А мне показалось…

– Нет!

Воцарилась неловкая пауза. Человек и гаст стояли друг против друга и не знали, что сказать. А может быть, им и в самом деле не о чем было говорить. Гасту и человеку.

Гаст кинул взгляд на раскинувшего руки-ноги в стороны широкомордого.

А он вдруг снова почувствовал тошноту и, чтобы задавить приступ, припал к бутылке с водой.

– Это отребье. Хлам. Генетический мусор.

– А ты, выходит, санитар. – Он сказал это без усмешки, не допуская вопросительных интонаций.

Он констатировал факт.

– Может, и так. – Гаст запрокинул голову и поскреб когтями жилистую шею. – А может… Не знаю. Я делаю то, что считаю нужным. Что подсказывает мне моя природная сущность.

– Инстинкт?

– Нет. Что-то, что сидит еще глубже. – Гаст постучал когтями себя по груди. – Мне-то самому нет до этого никакого дела. Ну, отобрали бы эти уроды у тебя деньги. Ну, морду бы набили. Может, и убили бы, если б под настроение пошло. Так мне-то, спрашивается, что за дело? Я же не супергерой, очищающий город от погани всякой.

– Ну, вид у тебя вполне подобающий.

На этот раз ему не удалось скрыть улыбку. Впрочем, улыбка получилась вполне добрая. И гаст это понял.

– Ах-ах-ах, как смешно, – дурашливо покачал гаст головой. – А я вот каждый раз сам себя спрашиваю: ну на фига мне это надо?

– А с другими гастами ты общаешься? Или с гуллами?

– Нет. Я ведь гастом становлюсь, только когда пора на охоту выходить. А так – обычный человек. Ну, в смысле, такой же, как и все. То есть окружающие видят во мне обычного человека. Да и в голову дурные мысли не лезут. Наверное, с другими то же самое происходит.

– Это случается ночью?

– Как правило. Но бывает, что и средь бела дня накатит.

– Накатит? То есть это происходит помимо твоего желания?

– Да какое уж там желание? – криво усмехнулся гаст. – Порой скрутит так, что аж не могу.

– А как это?.. Ну, в смысле, что ты при этом чувствуешь?

– У тебя вот приступы тошноты бывают? Не той тошноты, что случается, когда пирожных с кремом объешься, а той, что от жизни, сама по себе?

– Почти постоянно.

– Ну, вот это примерно то же самое. Только еще хуже.

– Да… Понимаю.

– А как, кстати, ты от нее избавляешься? От тошноты?

– Стараюсь не думать.

– О тошноте?

– Вообще ни о чем.

– И что? Получается?

– Редко… Приходится стимуляторы использовать.

– Мне это не помогает.

– Значит, когда ты выглядишь как человек, никто в тебе гаста опознать не может?

– Говорят, среди чистильщиков есть эксперты, которые в любом перерожденца увидеть могут. Они на таких, как мы, натасканы, как собаки, что в аэропортах взрывчатку ищут. И знаешь, в чем тут фокус? Они не на запах ориентируются. Они примечают мелкие, для других незаметные изменения в поведении человека.

– Кто? Собаки?

– Нет, эксперты из чистильщиков.

– А чистильщики, они откуда взялись?

– Чистильщики – это обратная сторона медали. Или, если хочешь, иное измерение реальности. С одной стороны – шогготы и то, что они порождают, с другой – чистильщики и то, что они с собой несут. Я, понятное дело, говорю о посвященных чистильщиках, высших чинах – эксперты те же, отчасти криминалисты, ну и киуры, разумеется. Они вообще страх как любят иерархию и порядок. Порядок во всем. Чтобы – как на кладбище. Ровные ряды одинаковых могилок и стандартные досочки с информацией об усопшем на каждой.

– Чистильщики, по крайней мере, никого не убивают.

– Да? А как же сырцы?

– Сырцы – это не люди.

– Вернее, это ты уже не видишь в них людей.

– Ну, можно и так сказать.

– Вот ты неглупый вроде бы парень, а у тебя, выходит, мозги тоже промыты.

– В каком смысле?

– В том самом. Ты хоть когда-нибудь задумывался, откуда они взялись, чистильщики эти? С хорошо организованной, между прочим, структурой. С Гильдией этой клепаной своей. С деньгами, со связями во властных структурах. Сейчас порядок в городе поддерживает только патрульная служба, которая, между прочим, находится на содержании у Гильдии чистильщиков. А следовательно, ей и подчиняется.

– Ну и что? Пусть лучше так, чем вовсе никакого порядка. Я помню, что творилось в первые недели после Исхода. До того, как патрульные взяли ситуацию под контроль.

– Не патрульные, а Гильдия.

– Ладно, пусть Гильдия. Мне-то что?

– Хочешь сказать, что от тебя ничего не зависит?

– Точно!

– Дурак, – безнадежно махнул рукой-лапой гаст.

А ему-то что? Ему и на это наплевать! Подумаешь, большое дело, гаст дураком назвал. Хотя если все же подумать… Вот только думать совсем не хотелось. Не было сил. То ли из-за этих гнилых разговоров с гастом, то ли по какой другой причине, у него страшно разболелась голова. И тошнота снова к горлу подкатила. Он отпил воды из бутылки, что держал в руке. Вода успела согреться и стала противной на вкус.

– Какой смысл был в этих убийствах? – Он взглядом указал на мертвых, сложенных неподалеку от ларька.

– Не знаю, – дернул плечом гаст. – Какой смысл в том, что ты живешь?

– Так уж случилось, – вяло улыбнулся он.

– Могу принять за временный ответ, – в тон ему отозвался гаст. – До тех пор, пока не найдешь получше.

– И что ты теперь будешь делать?

– Пойду домой, поем пельменей. Весь смех в том, что теперь даже пельмени стали китайскими. Но вполне съедобные.

– А они? – Он снова кивнул на мертвых.

– Ты что, думал, я их есть стану? – искренне удивился, а может, и обиделся гаст.

А он и сам не знал, что он думал. Сейчас ему хотелось вообще ни о чем не думать.

Наверное, нужно было сказать что-то друг другу на прощание и разойтись в разные стороны.

Он осторожно коснулся языком треснувшей нижней губы.

Знать бы, где найти нужные слова.

Бабушка, а почему у тебя такие большие зубы?..

А не слишком ли ты много вопросов задаешь, дорогуша?..

Заслонка в окошке ларька чуть приподнялась.

– Ну, как? Закончилось?

– Закончилось, – кивнул гаст.

Усатый, пригнувшись, выглянул в щель.

– Ах ты, трель твою!.. – Это он гаста увидел.

Из щели выглянули два подслеповатых ствола обреза и дуплетом выплюнули добрую пригоршню картечи.

Это была ошибка.

Грубая, непростительная ошибка.

В смысле, стрелять дураку нужно было только из одного ствола, поскольку цели он все равно не видел. А так у него не осталось ни зарядов в стволах, ни времени на то, чтобы перезарядить обрез.

Раз!

Гаст одним прыжком оказался возле ларька.

Два!

С первой попытки выдрал закрывавшую окошко заслонку.

Три!

По плечо запустил руку в ларек, поймал орущего, отмахивающегося незаряженным обрезом продавца, через окошко выволок его на улицу и шваркнул об асфальт.

– О-о-ох… – тяжко выдохнул усатый.

Вид у него был суровый. С таким не поспоришь, когда он на тебя в окошко смотрит.

Гаст поставил ему на горло обутую во вьетнамку ногу. Что-то хрустнуло под резиновой подошвой, голова усатого безвольно повернулась в сторону. Как будто все ему вдруг стало абсолютно безразлично.

– Видел? – с обидой в голосе спросил гаст.

– Видел, – борясь с тошнотой, ответил он.

Гаст снова сунул руку в окошко ларька и вытащил большую бутылку воды.

– Держи, – усмехнулся. – За мой счет.

– Спасибо. – Он сунул бутылку под локоть.

И – все.

Вообще-то он не одобрял действий гаста. Но его вовсе не привлекала возможность тоже оказаться на асфальте с мыслью о том, что последним его воспоминанием станет крайне неприятное ощущение от прикосновения грязной резиновой подошвы.

– Ладно, ты как знаешь, а я пошел. – Гаст, как древний римлянин, вскинул руку в прощальном салюте. – Скоро патрульные нагрянут. После стрельбы их кто-нибудь непременно вызовет.

– Да, наверное, – кивнул он. – Приятно было поболтать. Увидимся.

– Не думаю.

Гаст оскалился на прощание и потрусил в сторону парка. Нырнул в тень и исчез.

Он открыл новую бутылку и как следует отпил из нее.

Может быть, дождаться патрульных? Назваться свидетелем кровавой резни, устроенной здесь гастом. Его-то уж точно в этом не заподозрят. Прикинуться, что от пережитого шока память потерял. Пускай патрульные выяснят, кто он такой и где живет. Он им все, что видел, расскажет, а они его за это домой отвезут. Про разговоры с гастом он, естественно, умолчит. Потому что, с одной стороны, это кажется глупым, с другой – вроде как аморально.

Да, пусть так оно и будет.

Так и будет.

Особое отделение. Криминалисты

– Полный пентакль.

Старший криминалист Беккер произнес это спокойным, ровным, почти равнодушным голосом. Но уже то, что он не удержался от высказывания, не несущего никакой смысловой нагрузки, свидетельствовало о том, что увиденное на какой-то момент вывело его из состояния тщательно сбалансированного равновесия. Подобное со старшим криминалистом Беккером случалось нечасто. Если же быть до конца объективным, то следует сказать, что его напарник, старший криминалист Ржаной, вообще не мог припомнить другого такого случая. А уж за три года совместной работы повидать им довелось всякое. Порой такое, о чем просто сказать, что, мол, даже вспоминать не хочется, все равно что, прослушав Physical Graffiti, кивнуть: да, мне очень понравилось. О чем криминалисты Гильдии чистильщиков не разговаривают никогда, ни с кем и ни при каких обстоятельствах – это о работе. Причин тому несколько. Главная заключается в том, что на работе им, как правило, приходится иметь дело с тем, что лежит далеко за гранью безумия. С точки зрения постороннего человека, разумеется.

Ржаной пальцем подозвал к себе командира отряда патрульных, прибывшего на место происшествия одновременно с криминалистами.

– Перекройте коридор, лейтенант, – произнес он негромко. – Так, чтобы никто посторонний даже заглянуть сюда не смог.

Коротким, заученным движением лейтенант коснулся пальцами поднятого забрала на шлеме и отправился выполнять приказ. Ржаному понравилась манера поведения командира патрульных. Он не задавал лишних вопросов, действовал быстро, четко, без лишней суетливости, приказы подчиненным отдавал спокойно и уверенно. В нем явно чувствовались задатки лидера. Ржаной достал из кармана коммуникатор и записал личный номер лейтенанта. Таких людей нельзя терять из поля зрения.

– Простите… э-э… Вы здесь старший?.. Я правильно понимаю?..

Ржаной оценивающе посмотрел на обратившегося к нему человека. На вид около пятидесяти. Тяжеловат, одутловат – видимо, имеет привычку к сидячему образу жизни и чрезмерное пристрастие к сладкой выпечке. Халат сияет белизной, отутюжен так, что, кажется, о складки можно порезаться. Однако левый карман надорван по шву. Небрежность. Да и к парикмахеру сходить этому светилу отечественной медицины не помешало бы.

Ржаной поправил манжеты рубашки в мелкую серую полоску. Коснулся пальцем одной из запонок в виде улыбающегося, видимо, весьма довольного собой Веселого Роджера. На счастье.

– Я хотел поговорить с главврачом.

– Э-э… Ну, я это он и есть… В смысле…э-э… главврач… Я… Э-э… Сойкин Петр Фомич…

Врач достал из кармана стандартный больничный бейджик и показал его криминалисту.

Прикрыв дверь в особое отделение, к ним подошел Беккер. Такой же безупречно лощеный, от каблуков черных кожаных ботинок, сияющих, точно борт лимузина, до идеального пробора в чуть рыжеватых волосах.

– Это вы вызвали патрульных?

– Э-э… – Будто в нерешительности, Сойкин поправил очки. Большие, в массивной пластиковой оправе. Немодные. Ни сейчас, ни прежде. То есть абсолютно. – Да!

– Как вы узнали о происшествии?

– О происшествии?.. – Сойкин растерянно посмотрел на дверь, ведущую в особое отделение. И невольно передернул плечами. Будто от холода. Или омерзения. Видимо, он туда уже заглядывал, отметил про себя Беккер. Ржаной мысленно с ним согласился. – Э-э… Не помню… Мне кто-то сказал…

– Кто именно?

– Э-э… Я же говорю – не помню!..

– Придется вспомнить, Петр Фомич, – успокаивающе улыбнулся старший криминалист Беккер. – Мы должны восстановить всю последовательность событий. Работа у нас такая, Петр Фомич.

– Я понимаю…

– Кто первым обнаружил место происшествия? – перебил главврача Ржаной.

– Ну, откуда мне знать! – едва ли не с возмущением всплеснул руками Сойкин. – Можно подумать, у нас здесь каждый день… э-э…

– Резню устраивают, – помог найти нужные слова Беккер.

– Э-э… Именно так. – Сойкин недоуменно вскинул брови (как это мне самому в голову не пришло?) – Да, иначе и не назовешь!

– Нам необходимо найти того, кто первым обнаружил место происшествия. А для этого вы должны вспомнить, кто сообщил вам о случившемся.

– Э-э… – Сойкин в задумчивости закатил глаза и, постукивая пальцем по подбородку, уставился на желтое пятно в углу между стеной и потолком.

Трудно, да практически невозможно было понять, пытается ли он действительно что-то вспомнить или только делает вид, чтобы к нему не приставали.

– Где вы в тот момент находились?

– Э-э… На кухне…

– Точно?

– Совершенно определенно!.. Э-э… На кухне!

– Что вы там делали?

– Проверял санитарно-гигиеническое состояние.

– Ну и как? – поинтересовался Ржаной.

Не потому, что ему нужно было это знать, а чтобы таким образом помочь разбегающимся в разные стороны мыслям главврача удержаться в нужном русле.

– Как обычно, – вяло повел плечом Сойкин. – Э-э… Я бы даже сказал больше…

А вот это уже было лишнее.

– Кто-то пришел на кухню?

– Что?.. Э-э… То есть зачем?

– На кухню пришел кто-то, кто сообщил вам о происшествии? – несколько иначе сформулировал вопрос Беккер.

– Нет.

Главврач сказал это очень уверенно. И – умолк. Выжидающе глядя на криминалиста. Быть может, это была его обычная манера разговора. Но Беккер от нее начал уставать. А Ржаной так и вовсе заподозрил, что Сойкин над ними издевается.

– Как вы узнали о том, что случилось в особом отделении? – еще раз спросил никогда не теряющий самообладания Беккер.

– Э-э… Мне позвонили. – Главврач достал из кармана и продемонстрировал криминалистам тифон ярко-розового цвета с прицепленным к нему брелоком в виде миниатюрной упаковки презерватива с надписью «Секс – наша работа!».

– Отлично, – натянуто улыбнулся Ржаной. – Мы уже что-то выяснили.

– Что именно? – непонимающе посмотрел на него Беккер.

– То, что у господина Сойкина есть тифон.

– Вам нужен мой номер? – спросил главврач. – Э-э… Только я его не помню. Знаете ли, я сам себе никогда не звоню… Да и вообще у меня плохая память на цифры.

– А на лица?

– На лица – замечательная, – улыбнулся довольный собой Петр Фомич. – Если я даже мельком кого увижу, так никогда потом не забуду… Я только имена… э-э… забываю.

– Тогда постарайтесь зрительно вспомнить, кто именно вам позвонил?

– Когда?

– Когда вы были на кухне.

– Я был на кухне? – Главврач перевел удивленный взгляд с одного криминалиста на другого.

– Да, – уверенно наклонил голову Беккер.

– А зачем я туда пошел?

Криминалисты переглянулись.

– Кажется, мы что-то не так делаем, – скорбно качнул головой Беккер.

– Такое впечатление что мы с ним находимся на разных уровнях восприятия.

– Хорошо, давай попробуем иначе. – Ржаной снова повернулся к главврачу: – Ваше имя Сойкин Петр Фомич?

– Э-э… Да.

– Вы в этом не сомневаетесь?

– Нет.

– Почему же тогда не ответили сразу?

– Э-э…

– Ваше имя Сойкин Петр Фомич?

– Э-э…

– Ваше имя Сойкин Петр Фомич?

– Ну да! Конечно! – не то с отчаянием, не то возмущенно воскликнул главврач. – Меня зовут Петр Фомич Сойкин!

– Вы главврач больницы номер одиннадцать?

– Э-э…

– Вы главврач больницы номер одиннадцать?

– Да!

– Вы сегодня проверяли санитарно-гигиеническое состояние кухни?

– Да!

– Кто вам позвонил, когда вы там находились?

– Инолиньш Ульгер Янович.

Ржаной щелкнул пальцами – есть! – и сделал знак лейтенанту.

– Кто такой этот Инолиньш?

– Заведующий хирургическим отделением.

– Где его найти?

– Отделение или Инолиньша?

– И то, и другое.

– Мы сейчас находимся рядом с хирургическим отделением. – Сойкин указал на перекрытый патрульными коридор. – Кабинет заведующего – в самом конце.

– Давайте сюда этого Инолиньша! – скомандовал Ржаной.

– Э-э… Я бы мог ему позвонить, – сказал Сойкин, задумчиво глядя вслед бегущему по коридору патрульному.

– Я полагаю, лейтенант быстрее объяснит доктору Инолиньшу, в чем тут дело и что от него требуется, – улыбнулся Беккер.

– Но Ульгер Янович может быть занят.

– А мы тут что, по-вашему, дурака валяем?

Главврач внимательно посмотрел на криминалистов и честно признался:

– Я не знаю. – И вдруг, не сдержавшись, выпалил: – Я вообще был против того, чтоб создавать при больнице особое отделение!

– Я вас понимаю, – с серьезным видом кивнул Беккер.

– Э-э… Сомневаюсь.

– Понимаю.

– Кстати! Вот что я хотел вам сказать! Ваши патрульные перекрыли коридор!

– Это сделано в целях безопасности персонала больницы и пациентов, – не моргнув глазом, соврал Ржаной.

Когда это требовалось, он не хуже Беккера мог изображать Будду.

– Они практически парализовали работу всего хирургического отделения! Вы понимаете это?

– Конечно.

– Ну так отдайте же им приказ убраться отсюда!

– Они уже получили все необходимые распоряжения.

– Ты выпустил джинна из бутылки, – сказал напарнику Беккер.

– Понимаю, – кивнул Ржаной.

– Мне этого можешь не говорить.

– Так как насчет патрульных?

– Патрульные останутся на своих местах.

Лейтенант подвел к криминалистам высокого, болезненно-худого мужчину. Он был или, может быть, только казался чуть моложе главврача. Нездоровую бледность лица подчеркивали длинные иссиня-черные волосы. Цвет был настолько неестественным, что при первом взгляде на врача Ржаной подумал: красит он их, что ли?

– Господин Инолиньш?

– Да, – не спеша, с достоинством чуть наклонил голову черноволосый.

– Старший криминалист Беккер… Старший криминалист Ржаной… Вы первым узнали о происшествии в особом отделении?

– Нет.

– Но Петр Фомич сказал, что это вы сообщили ему о происшествии.

– Да.

Немногословен же ты, братец, подумал, глядя на Инолиньша, Беккер. Но тебя разговорить будет попроще, чем Сойкина. По этой части Беккер был специалист. Большой специалист.

– Вы видели, что произошло в особом отделении?

– Да.

– И как вы это оцениваете?

– Бойня.

– Самое интересное, что не выжил никто.

– Да.

– Куда же делся последний?

– Видимо, покончил с собой.

Догадку можно было бы назвать допустимой, если бы речь шла не о патрульных. Во время подготовительного спецкурса в память каждого патрульного закладывался специально подготовленный и не единожды проверенный мемплекс, помогающий активно противостоять стрессу, вызванному нервным истощением или перевозбуждением. Ни один патрульный не был способен на самоубийство. Это было так же точно, как и то, что пингвины не умеют летать. Хотя сами они об этом, скорее всего, даже не подозревали. В смысле, патрульные, а не пингвины.

– Так кто же первым узнал о происшествии?

– Вы так это называете? – удивленно приподнял бровь Инолиньш.

– А у вас есть другое предложение?

Инолиньш сделал отрицательный жест рукой. Перевести его на язык слов не составляло никакого труда: делайте что хотите, мне-то что.

– Я находился в шестой палате, возле пациента с проникающим ножевым ранением брюшной полости. Его прооперировали два часа назад…

– Эти подробности можете опустить.

– Я хотел воссоздать ситуацию во всех деталях, чтобы ничего не упустить.

– Ну, хорошо, продолжайте.

– Операция прошла успешно. Но спустя пару часов состояние больного резко ухудшилось. Упало давление. Он потерял сознание. Сестра вызвала к больному лечащего врача, а тот позвал меня, поскольку сам не смог разобраться с причинами происходящего.

– Надеюсь, вам это удалось?

– Да, но уже после.

– После чего?

– После того, как в отделение набежали ваши патрульные.

– Это не наши патрульные, – недовольно поджал губы Беккер.

– И они не набежали, а явились по приказу командования, – добавил Ржаной. – Между прочим, для того, чтобы вас же защитить от грозящей вам опасности.

– Смертельной опасности, – поставил последнюю точку над «ё» Беккер.

– Замечательно. – Инолиньш даже не улыбнулся. – Только, как любит повторять один мой знакомый врач-нефролог: «Поздно пить «Боржом», когда почки отвалились».

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался Ржаной.

Беккер тоже слегка наклонил голову. Непонимающе.

– От того, что я видел там, – взглядом указал на дверь особого отделения Инолиньш, – защита уже не требуется.

– Это вы так полагаете, – заметил многозначительно Ржаной.

– Это очевидно. – Инолиньш даже говорить об этом не хотел. Он лишь констатировал факт. Для него – очевидный.

– При всем моем уважении, господин Инолиньш, вы все же не специалист в той области, о которой беретесь судить.

– Возможно. Однако при всем моем уважении, господин криминалист…

– Старший криминалист.

– Извините, господин старший криминалист, но при всем моем уважении меня трудно напугать куском мяса. Даже если мне известно, что это мясо совсем недавно было частью человеческого тела.

– При всем моем уважении, господин доктор, мы с коллегой горим желанием услышать продолжение вашей истории о пациенте с ножевым ранением.

– Э-э… Простите, а я могу быть свободен?

– Вы и так свободны, господин Сойкин. Мы даже и не думали вас задерживать.

– Значит… э-э… я могу идти?

– У вас какие-то срочные дела?

– Ну, я вообще-то… э-э… главврач этой вот самой больницы.

– Которая, к счастью, пока еще не горит.

– Э-э… Что вы сказали?

– Задержитесь еще ненадолго, Петр Фомич. Вы можете нам понадобиться.

– Э-э… Ну, хорошо…

Сойкин засунул руки в карманы халата, низко опустил голову и вроде как задумался о чем-то своем.

– Мы слушаем вас, господин Инолиньш.

– Во время осмотра больного мы услышали звуки, похожие на стрельбу…

– Мы – это кто?

– Мы – это я, доктор Жилонин и дежурная медсестра Тамара… Если не ошибаюсь, фамилия ее Горшкова…

– Горшкова, точно, Горшкова, – не поднимая головы, тихо пробубнил Сойкин.

– Когда мы услышали выстрелы…

– Сколько?

– Я же сказал, нас было трое. Если не считать находившихся в палате больных. В соседних палатах, в операционных, в перевязочной выстрелы тоже слышали. Во всяком случае, те, кто находился в сознании.

– Сколько было выстрелов?

– Я не знаю.

– Много?

– Да.

– Стрельба велась очередями?

– Полагаю, что да… По большей части.

– Были и одиночные выстрелы?

– Возможно… Вы знаете, вот в том, о чем мы сейчас говорим, я точно ничего не смыслю. Выстрел из пистолета я на слух не отличу от выстрела из охотничьего ружья. Так что лучше и не спрашивайте меня об этом. Вот если бы, скажем, где-нибудь неподалеку пушка бабахнула…

Ульгер Янович неожиданно улыбнулся и закатил глаза. Мечтательно вроде как.

Похоже, в этой больнице все не в своем уме, глядя на врача, подумал Беккер.

– Так что же произошло потом? – спросил Ржаной. И, дабы вновь не нарваться на бессмысленный обмен вопросами и ответами, сразу уточнил: – После того, как вы услышали стрельбу.

– Нам показалось, что мы услышали стрельбу, – уточнил в свою очередь Инолиньш.

– Верно, верно, – кивнул несколько раз Сойкин.

Трудно, да что там, почти невозможно было понять, относились ли его слова к тому, что сказал коллега, или к тому, о чем он сам сейчас думал? Да и думал ли он вообще о чем-то? Быть может, разум его пребывал в состоянии покоя и осознания абсолютной бессмысленности всего сущего, откуда до нирваны уже рукой подать?

– Вам показалось, что вы что-то услышали? Или, когда вы услышали какие-то звуки, вам показалось, что они похожи на выстрелы?

Инолиньш с интересом посмотрел на задавшего вопрос Ржанова.

– А знаете, господин криминалист, вы умеете расположить к себе людей.

– Знаю, – коротко кивнул Ржаной. Хотя и не понял, к чему именно относится сделанное врачом замечание. – А еще я задал вопрос, на который так и не получил ответ.

– Мы услышали стрельбу. Во всяком случае, я был почти уверен, что это именно звуки выстрелов. Тем более когда рядом находится особое отделение…

– Насколько нам известно, в особом отделении вашей больницы никогда прежде не случалось никаких чрезвычайных происшествий.

– Верно, – кивнул Инолиньш. – Но даже ребенку должно быть понятно, что если поблизости находится что-то, запертое за железными дверями, которые охраняют вооруженные люди, значит, рано или поздно дело может и до стрельбы дойти.

– Вы ошибаетесь, господин Инолиньш.

– Разве? – высоко вскинув брови, врач сделал вид, что страшно удивлен. – Стрельба-то ведь все же началась.

Посмотрев друг на друга, криминалисты, не сговариваясь, решили, что не стоит развивать эту тему.

– Значит, услышав стрельбу, вы отправились посмотреть, что там происходит?

– Нет.

– Но вы сказали, что были в особом отделении.

– Да, но после.

– После чего?

– После того, как отправил туда дежурную медсестру.

– Зачем вы ее туда отправили?

– Чтобы она выяснила, в чем там дело.

– А никого другого отправить было нельзя?

– Простите, у меня нет под рукой бравых патрульных.

– Черт с ними, с патрульными! Вы отправили женщину туда, где стреляли!

– Я не посылал ее под пули. Ей нужно было всего лишь узнать, что происходит.

Врач и криминалист непонимающе смотрели друг на друга. При этом непонимание каждого было искренним. Граничащим с растерянностью и недоверием.

– Хорошо. – Чтобы успокоиться и привести мысли в порядок, Ржаной медленно опустил вниз руку с раскрытой ладонью, как будто придавил все негативные эмоции к полу. А после смял, как листок, и выкинул, постаравшись, чтобы они не угодили кому-нибудь в карман. – Сестра вернулась и сообщила вам…

– Что в особом отделении, похоже, случилась бойня.

– Как она об этом догадалась?

– Она подошла к дверям особого отделения, которые, как водится, были заперты, и нажала кнопку переговорника. Естественно, ей никто не ответил. Но включился экран переговорного устройства. То, что она увидела, было достаточно для того, чтобы понять, что происходит в отделении.

– Она так и сказала?

– Да, примерно так. В общем, было понятно, что там все мертвы. После этого я позвонил Петру Фомичу, сообщил ему о случившемся и пошел сам взглянуть на место происшествия.

– Один?

– Конечно. Сестра не изъявила желания снова туда возвращаться. А Жилонин должен был оставаться с больным.

– Вы рассчитывали открыть дверь в особое отделение?

– Я понятия не имел, как это сделать. Да, честно говоря…

– Да?..

– Если бы и знал, то не стал бы открывать.

– Даже если бы увидели на экране живых раненых людей, которым требуется немедленная медицинская помощь?

– Даже в этом случае.

– Почему?

– Я понятия не имею, чем вы там у себя занимаетесь. Но, по всей видимости, чем-то очень нехорошим. Недаром же вы двери держите на запоре. А раз так, мне бы не хотелось, чтобы то, что вы прячете за этими дверями, оказалось снаружи. Хотя когда-нибудь это все равно случится. Если уже не произошло.

– А как же клятва Гиппократа?

– Исход все перечеркнул. Все клятвы, присяги и обязательства, данные до Исхода, ныне уже недействительны.

– Что же тогда заставляет вас продолжать выполнять свой врачебный долг?

– По-видимому, то же самое, что заставляет вас мешать мне выполнять мой врачебный долг. – Лицо у Инолиньша, когда он говорил это, было, как у индейца, у которого на спине бритвой вырезали схему Московского метрополитена. – У вас еще есть вопросы?

– Полно. – Ржаной жестом предложил Беккеру продолжить опрос свидетеля.

– Когда мы приехали, экран переговорного устройства особого отделения работал в режиме пяти камер, установленных в разных помещениях.

– Да, я увидел то же самое.

– Что-нибудь из увиденного не показалось вам странным?

– Вы что, смеетесь?

– Нет. Я задал вам вопрос.

– Ну, хорошо… Значит, странным, говорите? – Инолиньш приподнял голову, как будто совершенно неожиданно для себя увидел на потолке что-то интересное, и поскреб ногтем подбородок с небольшой, аккуратной ямочкой. – Нет, странным мне там ничего не показалось. Скорее уж отвратительным, мерзким и диким.

– Ах, вот как.

– Да, примерно так.

– Знаете что, господин доктор, мы с коллегой должны сейчас заняться осмотром места происшествия. Не хотите составить нам компанию?

– Я могу отказаться?

– Нет.

– Зачем же вы тогда спрашиваете?

– Чтобы соблюсти приличие. Мы ведь живем все еще в свободной стране… Не так ли, Петр Фомич?

Главврач от неожиданности вздрогнул и вскинул голову.

– Что?..

– Я хотел узнать ваше мнение о том, что вы увидели в особом отделении.

– Э-э… Я ничего не видел.

– Простите? Вы что же, даже и на экран не взглянули?

– А зачем? Ульгер Янович мне обо всем доложил. Самым подробным и обстоятельным образом.

– И после этого вам не захотелось самому все увидеть?

– Нет. То, что происходит в особом отделении, меня не касается. То есть находится вне моего ведения как главврача больницы. А у меня, поверьте, и без этого дел выше крыши… Э-э… Да! Именно так!

– Охотно верю вам, Петр Фомич. И потому не смею вас более задерживать.

– Я могу идти?

– Конечно.

– Э-э… – В некоторой растерянности главврач посмотрел на криминалистов, на остававшегося с ними доктора Инолиньша. Поправил сползшие на кончик носа очки. – Ну, всего доброго…

– Всего доброго, Петр Фомич, и спасибо за вашу помощь.

Сойкин смущенно пождал плечами – мол, да что там, не стоит, это мой долг как гражданина, коротко кивнул и пошел по коридору. Мимо плотно закрытых дверей, выставленных в коридор кроватей с больными и оккупировавших все свободное пространство патрульных. Он, казалось, ждал, что его остановят, окликнут, скажут, что произошла ошибка, и попросят вернуться. А он не хотел возвращаться. Он хотел уйти и наконец-то обо всем забыть. Вообще обо всем. Какое ему дело, что патрульные искрошили в кровавый хлам весь персонал особого отделения, а после перестреляли друг друга? Он вообще понятия не имел, чем они там занимались. Да и знать не хотел! У него своих забот было выше крыши. Выше самой высокой крыши в этом прогнившем насквозь, вовсе не умирающем, как многие думали, а давно уже мертвом городе!.. А еще ему нужны были таблетки, что лежали под замком в боковом ящичке его рабочего стола. Очень, жесть их, нужны!..

Криминалисты проводили взглядами то ли куда-то очень спешащего по служебной необходимости, то ли слишком уж суетливо и поспешно убегающего от них главврача. Интуиция подсказывала – не просто тихо шептала, а толкала в бок локотком, что с Петром Фомичом Сойкиным что-то не в порядке. Но даже если у него самого были какие-то проблемы, то создавать проблемы другим он пока что не умел. Не научился, не хотел или не мог – это тоже была только его собственная проблема.

– Ну, и как общее впечатление? – спросил напарника Беккер.

– Врачи в порядке.

– Согласен.

– Значит, источник заражения внутри особого отделения.

– Верно.

– Ну, а если так, то занесли вирус, по всей видимости, санитары. Вместе с доставленными образцами. Уровень подготовки не позволяет санитарам определить меминвазию. А врачи из особого отделения, видимо, были чем-то заняты в этот момент. Зараженный мемплекс сработал как противопехотная граната, поразив всех, кто находился поблизости. И – все. Остановить процесс аутодеструкции было уже невозможно.

– Как рабочая версия – годится.

– Значит, наша задача – выявить и локализовать источник меминвазии.

– А он должен быть там, потому что до нашего прихода двери особого отделения были заблокированы.

– Кстати, коллега, вам не кажется странным тот факт, что, прежде чем отдать аутодеструктивный приказ, зараженный мемплекс приказал патрульным заблокировать выход из отделения?

– Пока нет. Прежде чем говорить о странностях того или иного мемплекса, я должен понять его цель, причину его появления и пути распространения.

– Резонно. – Беккер бросил взгляд на Инолиньша. – Идемте, доктор… Вы ведь не против, чтобы я называл вас просто «доктор»?

Вообще-то Инолиньш терпеть не мог, когда его называли просто «доктором». Все равно кто – коллеги, пациенты или их родственники. Но на сей раз, как ни странно, предложение криминалиста не вызвало у него отторжения. Более того, в сложившейся ситуации оно показалось вполне разумным и более чем уместным. Ну, в самом деле, чем плохо обращение «доктор»? Звучит нормально. К тому же, поскольку среди них троих он один имел медицинский диплом, сразу становилось ясно, кому оно адресовано.

Инолиньш хотел было сказать, что не имеет ничего против того, чтобы его называли «доктором», но вдруг понял, что криминалиста не интересует его ответ. Задавая вопрос, он заранее знал, что доктор на него ответит. Это могло показаться странным, но так оно и было.

– Идемте, доктор, – повторил обращение коллеги другой криминалист.

Хотя куда, спрашивается, было идти? До входа в особое отделение – рукой подать.

– Можно задать вам вопрос?

Оба криминалиста разом оглянулись. Они ничего не сказали, но ясно было – они ждут вопрос.

– Почему вы не носите темные очки?

– Очки? – Ржаной потер пальцем переносицу, словно хотел убедиться в том, что он действительно без очков. – Зачем нам очки?

– Я полагал, что люди вашей профессии всегда носят темные очки.

– А… Ну, это, уважаемый, называется стереотип. А со стереотипами, так же как и с предубеждениями, следует бороться.

– Вы, доктор, полагаете, что мы должны носить темные очки, потому что уверены, что мы стремимся что-то от вас скрыть. На самом же деле это не так.

– Разве?

– Конечно. Мы ничего не собираемся от вас скрывать, доктор. К тому моменту, когда мы закончим, вы сами все забудете.

– В каком смысле? – непонимающе сдвинул брови Инолиньш.

– А вот увидите, – лукаво подмигнул ему Беккер.

Доктор растерялся. Складывалось впечатление, что криминалисты выставляют его дураком. Только, простите, перед кем? Или им самим это доставляет удовольствие? Да нет, не похожи они на парочку идиотов, готовых хихикать по любому поводу. А то и без оного.

– Зачем же тогда я вам нужен? – растерянно пробормотал Инолиньш.

– А вот это хороший вопрос, – убежденно кивнул Ржаной. – Вы, доктор, должны знать, когда тестируют новое лекарство, часть испытуемых получают не активный препарат, а пустышку-плацебо. Это так называемая контрольная группа. С показателями которой сравнивают показатели остальных испытуемых. Так вот, вы, доктор, будете нашей контрольной группой.

– Простите, я не понял вашу аналогию.

– Все очень просто, доктор. Нам нужно сравнить свое и ваше восприятие того, что мы увидим в особом отделении.

– Серьезно? – спросил все еще недоверчиво Инолиньш.

Ему по-прежнему казалось, что над ним могут подшучивать.

– А что, похоже на то, что мы сюда дурачиться пришли?

Ржаной остановился возле экрана переговорного устройства. С периодичностью в пятнадцать секунд изображение на нем менялось, последовательно переключаясь на каждую из пяти установленных в особом отделении камер. Это было сделано как раз на случай нештатной ситуации. Чтобы прибывшие спасатели могли, не входя в отделение, оценить степень опасности того, что там происходило.

– Посмотрите на экран, доктор. – Криминалист сделал шаг в сторону, освобождая Инолиньшу место перед переговорным устройством. – Внимательно посмотрите.

Врач сделал то, что от него требовалось. Минуту-другую он добросовестно всматривался в меняющиеся изображения на экране.

– И что дальше? – спросил он наконец, поскольку так и не понял, что именно от него требуется.

– Вы не замечаете никаких изменений по сравнению с тем, что видели в прошлый раз?

– Да вы что, смеетесь? – едва не вспылил Инолиньш. – Я даже не помню толком, что именно я видел!

– Вы сказали, что это было отвратительно.

– Конечно!

– Что именно?

– Все!

– Может быть, вы все же попытаетесь вспомнить какие-то детали, которые особенно потрясли вас?

– Послушайте! Я вижу на экране кровь и мертвых, убитых людей. Вы полагаете, этого недостаточно для того, чтобы вызвать чувство омерзения?

– Но вы же врач. Сами не так давно сказали, что свинина, что говядина, что человеческое мясо – для вас все едино.

– Во-первых, я этого не говорил!..

– Но подразумевали.

– Во-вторых, я не только врач, но к тому же еще и человек! И, что бы вы там ни думали, вид мертвого тела вовсе не доставляет мне удовольствия!

– Что с вами, доктор? Вас ни в чем не обвиняют. Ни в каннибализме, ни в некрофилии. Мы всего лишь попросили вас посмотреть на экран и сопоставить то, что вы видите сейчас, с тем, что видели прежде. Вот и все. Все остальное вы сами придумали, доктор. И, честно говоря, мне странно, откуда у вас такие мысли?.. А, доктор?

Он слишком часто повторяет слово «доктор», подумал Инолиньш. К чему бы это? Хотя какая разница? В конце концов, я действительно доктор. И с этим уже ничего не поделать. Да и надо ли?

Врач молча повернулся к монитору и еще какое-то время всматривался в то, что там происходило. Собственно, там и смотреть-то было не на что, поскольку не происходило ничего. По ту сторону экрана царил мертвый покой. Инолиньшу даже показалось, что он заметил тень улыбки, умиротворенной, а может быть, всепрощающей, на губах трупа в операционной. Но криминалистов ведь не это интересовало?

А что их вообще интересовало?

Они стояли возле Инолиньша – Ржаной едва не касался его плечом – и обсуждали свои проблемы. Открыто, без утайки, без намеков и иносказаний. Как будто рядом никого не было.

– А, собственно, почему экран транслирует съемки контрольных видеокамер?

– Система безопасности переключается на автотрансляцию, если на вызов никто не отвечает.

– То есть, когда посланная доктором Инолиньшем медсестра нажала кнопку вызова, находившимся за дверью патрульным было уже не до нее.

– Конечно. К тому времени уже вовсю шла стрельба.

– Это похоже на случай трехмесячной давности.

– В двадцать седьмой?

– Именно.

– Я бы не сказал, что похоже. В двадцать седьмой патрульные перебили весь персонал и пациентов. А после открыли огонь по прибывшим криминалистам. Поэтому их пришлось ликвидировать. Хотя некоторые общие черты, несомненно, просматриваются…

– Стичкин и Рукер.

– Стичкин погиб, Рукер до сих пор хромает.

– Путь проникновения мемвируса так и не был обнаружен.

– Да. И это, пожалуй, самое непонятное во всей истории с внезапно спрыгнувшими в пасть безумия патрульными.

После четвертого или пятого просмотра определенно и бессмысленно повторяющихся кадров Инолиньш сделал шаг назад и с удрученным видом – исключительно для господ криминалистов – покачал головой.

– Я не вижу ничего, что мог бы назвать необычным. – И, не удержавшись, добавил-таки: – В вашем понимании.

– Хорошо. – Беккер улыбнулся так, будто и не ожидал услышать ничего другого.

Ржаной распахнул дверь в особое отделение:

– Прошу вас, доктор.

– Простите, но я краем уха слышал, что вы говорили о похожем происшествии в двадцать седьмой больнице, имевшем место несколько месяцев тому назад.

Криминалисты непонимающе переглянулись.

– О чем вы, доктор?

– Я хотел спросить…

Инолиньш наклонил голову и сосредоточенно потер пальцами брови. А в самом деле, о чем это он?

– Простите, – натянуто улыбнулся врач. – Я, кажется, переработал сегодня… Замотался…

– Бывает, – с пониманием улыбнулся Беккер. – Надеюсь, доктор, вы все же в состоянии нам помочь?

– Так ведь, доктор? – поддержал напарника Ржаной.

Доктор, доктор, доктор, доктор…

Он ненавидел, не любил, терпеть не мог, когда его называли доктором!

– Да, конечно – с готовностью кивнул Инолиньш. – Все, что в моих силах.

– Большего мы и не просим, доктор.

Криминалисты вошли в тамбур, отделявший особое отделение от основного больничного корпуса. Как шлюз на подводной лодке. Врач остановился на пороге. В тамбуре не было крови или каких-либо других следов случившейся трагедии. Здесь все было как всегда. В противоположных концах небольшого, вытянутого, как пенал, помещения стояли низенькие диванчики, обтянутые искусственной кожей малинового цвета. На краю одного лежала раскрытая примерно на середине и перевернутая переплетом вверх книга. Как будто читавший ее ненадолго отошел. Совсем ненадолго, явно имея намерение вскоре вернуться к чтению. Оставаясь в дверях, Инолиньш смог даже название прочитать: «Мертвоград». Странное название. Не то интригующее, не то отталкивающее. А может быть, и то, и другое одновременно. Ему почему-то вдруг страшно захотелось взять книгу в руки и полистать, быстро пробегая взглядом по страницам, выхватывая даже не разрозненные фрагменты, а всего лишь обрывки предложений и фраз. Этого было достаточно для того, чтобы почувствовать вкус книги. Вернее, чтобы понять, есть у нее вообще хоть какой-то вкус. Или же это очередная многотомная белиберда. О влюбленных вампирах, о близоруких волшебниках, о крысах-мутантах, живущих в канализации, о черепашках-дальнобойщиках, об империи, готовящейся нанести ответный удар, о спецназовцах, пьющих, как лошади, и бьющих без промаха не в бровь, так в пах, о больших космических кораблях, о маленьких, злобных карликах… А может, и еще какая тупая, откровенно безграмотная банальщина, прикрытая яркой обложкой. Да, собственно, кому какая разница. Сам Инолиньш даже и не помнил, когда последний раз книгу в руках держал. В смысле, не просто так, чтобы подержать или переставить с места на место, а чтобы почитать. И не по необходимости, не медицинский справочник какой-нибудь, а для удовольствия. Чтобы вкус языка почувствовать, насладиться сюжетным хитросплетением, начать, в конце-то концов, сопереживать героям, а не представлять себя в образе любвеобильного задиры, рубахи-парня, героя всех пьянок и победителя всех кабацких драк, с бицепсами, что и двумя руками не обхватишь, и мордашкой, смазливой и приторной, как свежий миндальный торт.

Однако брать книгу, наверное, не следовало. Это ведь могло оказаться… Как оно называется? Ну, то самое, что криминалисты очень любят… А! Вещественное доказательство! Точно!.. Или, хуже того – улика. И на ней к тому же могли оказаться отпечатки пальцев и следы ДНК. Жертвы или злодея. Смотря кто из них эту книгу читал.

А правда, кто бы мог читать книгу с таким названием? «Мертвоград». Это ведь не «Любовь в тени акаций». С «Акациями»-то как раз все ясно. Более или менее.

Продолжая осмотр помещения, криминалисты разошлись в разные стороны. Они ничего не трогали, но внимательно осматривали все, что попадалось на глаза. Иногда обменивались короткими репликами, ничего не говорящими непосвященному.

Типа:

– Двойная флуктуация?

– Сомнительно. Слишком низкий фоновый уровень.

– При перекосе в минус два такое вполне возможно.

– Минус два зависает в мизере.

– Гнилой расклад.

– А чего ты ожидал? Джокера и Алого Короля на раздаче?

Инолиньш даже не прислушивался к тому, что они говорили, – бессмысленно.

– Одна лягушка сразу пошла на дно. Другая продолжала отчаянно дергать лапками. Она знала старую притчу и надеялась, что скоро окажется сидящей на куске свежесбитого масла. Но она не знала, что упала в бидон с квасом.

– Это что, анекдот? – спросил Инолиньш.

Оба криминалиста на секунду оставили свои занятия и удивленно посмотрели на врача.

– Немного терпения, доктор. Мы скоро перейдем к делу.

– Кстати, почему про утопленников всегда говорят «пошел на дно»? Или – «пошел ко дну»? «Пошел по дну», наверное, было бы правильнее. Что думаешь?

– Я ничего не думаю. Я делом занимаюсь.

– Ай, молодца!

Рядом с диванами – два журнальных столика. На одном, как и полагается, зачитанные журналы и газеты, растасканные по страничкам. Каждый выдергивал из толстой пачки то, что ему было интересно. Любопытно, сколько всего газет выходит сейчас в столице? Еще любопытнее – кто их выпускает? И уж совсем невмоготу, как хочется знать – зачем они вообще это делают? Те, кто продолжают выпускать газеты и журналы? Какой в этом смысл?

На другом столике поверх журналов лежат два листа бумаги, расчерченные особым образом. Инолиньш уже видел такие в больнице у пациентов. Это была какая-то самодельная игра. Последнее время даже младший медперсонал стал в нее втягиваться. В чем смысл игры, Инолиньш не знал. Не потому, что не понимал, а потому, что не захотел разбираться. Игра не показалась ему заслуживающей внимания.

На краю столика несколько аккуратно сложенных фантиков от конфет и оберток от шоколадок. Видно, среди патрульных был сладкоежка.

Еду патрульным доставляли не из больничной столовой, а из соседней пельменной. Это Инолиньшу было известно. Кофе или чай они могли выпить в любое время – в тамбуре стоял кулер с кипятильником, в который была вставлена большая опрокинутая кверху дном бутыль воды. Упаковка одноразовых пластиковых стаканчиков и чайных ложечек, чай, растворимый кофе, сахар и сливки в пакетиках. Ну, прямо как в купе повышенной комфортности! Так и хочется выйти в коридор, найти проводника и узнать, когда следующая остановка и сколько будем стоять – хочется выйти на платформу, ноги размять.

Два последних штриха: мусорная корзина, наполовину заполненная использованными стаканчиками, и здоровенный фикус возле двери, ведущей в отделение. Вот он-то тут зачем – совершенно непонятно. Фикус, судя по его виду, тоже чувствует себя здесь не на месте. Ствол искривлен, листья помятые, потрескавшиеся, с подсохшими кончиками. Так и кажется, что несчастный цветок готов заплакать. От обиды за себя самого и за столь пренебрежительное к себе отношение.

– Доктор… Доктор!..

Инолиньш вздрогнул и обернулся.

– Да?..

Заснул он, что ли? Стоя на ногах? Бред какой-то! Прежде с ним такого не случалось. Видимо, просто задумался. Замечтался, как в школе на мучительно скучном уроке. Вот только о чем?..

– А вы что думаете по этому поводу, доктор?

– Простите?..

Криминалист кинул взгляд на напарника.

– Он даже не в курсе, о чем идет речь.

Сказано как будто без насмешки. Но все равно – обидно.

– Простите, я, кажется, потерял ход ваших рассуждений…

– Ничего страшного, доктор. Здесь мы уже закончили. Идемте дальше.

Первое, что увидел Инолиньш, когда криминалист открыл перед ним следующую дверь, был труп посреди коридора в растекшейся луже крови. Это была женщина. Она лежала, раскинув руки в стороны и уткнувшись лицом в пол. Светлые волосы рассыпались по спине, свисающие концы мокли в крови. Нелепая, совершенно бессмысленная поза.

Странно, почему именно на ней остановился взгляд медика? Дальше по коридору трупов было куда как больше. И композиции они составляли не менее живописные. Быть может, потому, что это была женщина? Или потому, что на экране переговорного устройства, демонстрирующего онлайн весь тот кошмар, что творился внутри особого отделения, ее не было видно?

– Неслабо? А, коллега? – спросил Ржаной.

– Ну… – Беккер озадаченно почесал затылок. – Честно говоря, даже не могу сказать, что именно я ожидал увидеть.

– Но только не это?

– Нет. Определенно – нет.

– Все как-то очень уж просто получается.

«О чем вы? – хотелось крикнуть Инолиньшу. – О чем вы вообще говорите?..» Но губы его оставались неподвижными. А язык словно прирос к небу. Если как следует подумать, спокойно, без эмоций, то получалось, что в его непроизнесенных словах не было никакого смысла. Его все равно не станут слушать. Скорее всего, криминалистам было совершенно все равно, что он о них думает. Они принадлежали к Гильдии чистильщиков. А это значило… Это значило очень многое. В том числе и то, что они могли просто не замечать прочих смертных. До тех пор, пока им это не нужно.

– Что скажете, доктор?

Беккер расстегнул пуговицу пиджака и чуть отвел левую полу назад. Так что стала видна черная, рифленая рукоятка пистолета в наплечной кобуре. Ржаной сделал то же самое. Криминалисты не ожидали нападения, иначе бы они взяли оружие в руки, но профессиональный навык подсказывал, что нужно быть готовым к любым неожиданностям. Которые, как правило, оказываются неприятными. Вот такой вот сволочной закон мироздания. Неизвестно кем и для кого написанный. Но при этом, жесть его, работающий четко, как закон всемирного тяготения. Неожиданности потому и неожиданности, что к ним никогда не бываешь готов. Но если все же степень ожидания неожиданности превышает некий эмпирический среднестатистический уровень вероятности того или иного события, который каждый сам для себя выводит, то случится, скорее всего, какая-нибудь пакость.

– Что вы имеете в виду?

Инолиньш не понял вопрос.

Что он должен был сказать? О чем? И, что, пожалуй, самое главное, – кому?

– Что вы видите?

– Где?

Беккер посмотрел на врача, дабы удостовериться в том, что тот не корчит из себя клоуна-самоучку, явившегося на званый вечер и не знающего, чем, собственно, развлекать собравшуюся и уже заранее улыбающуюся публику. Ржаной тоже глянул на Инолиньша, но с несколько иной целью – криминалист хотел убедиться в том, что врач не бредит и не впал в прострацию. А то ведь с людьми, впервые оказавшимися на месте преступления, всякое случается.

– Что вы видите прямо перед собой, доктор?

Теперь уже врач смотрел на криминалистов так, будто не мог решить, то ли они сами идиоты, то ли его за такового держат.

– Вы это серьезно?

– Абсолютно.

– Труп. В луже крови. Похоже, труп женский. Могу предположить, что причиной смерти стало пулевое ранение в голову.

– Дальше.

Чуть дальше по коридору лежал мужчина в медицинском халате. Почему-то Инолиньш сразу решил, что это врач, а не санитар. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны и запрокинув голову, так что лица не было видно.

– Мужчина с двумя пулевыми ранениями в грудь.

– Неплохо, – удовлетворенно кивнул Беккер.

И, аккуратно, чтобы не испачкать ботинки кровью, пошел дальше по коридору.

Неплохо?..

– Все в порядке, доктор, – ободряюще подмигнул врачу Ржаной.

В порядке?

Инолиньш недоумевающе приоткрыл рот.

Что он, черт возьми, хочет этим сказать?.. Что они вообще тут делают?

В представлении Инолиньша, осматривающие место преступления криминалисты должны вести себя совершенно иначе. Совершенно! И пусть его взгляды на работу криминалистов сформированы главным образом на основе кинодетективов, которые ему довелось посмотреть – а видел он их не так уж много, – но он был почти уверен в том, что все должно быть совершенно не так!

Не так!

Ну, хорошо, он был в этом уверен. Так что же, ему теперь об этом кричать? Требовать, чтобы прислали других криминалистов? А этих проверили как следует? Может, они и не криминалисты вовсе, а так, самозванцы? Или это уже отдает бредом? Как всякая, жесть ее, хорошая идея!

– Зачем вы меня сюда привели?

– Вы же сами согласились нам помочь, доктор.

– Не вижу, в чем может заключаться моя помощь.

– О! Вы нам уже очень помогли, доктор!

– Вы помогаете нам разобраться в случившемся.

– Я не понимаю! – недовольно и отчасти протестующе взмахнул рукой Инолиньш. – Что от меня требуется?

Ржаной посмотрел на врача и улыбнулся:

– Да, собственно, ничего особенного, доктор. Смотрите внимательно по сторонам и, если вдруг заметите что-нибудь непонятное, неожиданное, что-то, что вызовет у вас удивление, дайте знать.

Инолиньш недоверчиво прищурился. Наверное, подумал он, стоит сказать этому криминалисту, что они совершенно напрасно держат его за дурака. Но Ржаной смотрел на него с такой обезоруживающе открытой улыбкой, что Инолиньш сказал совсем не то, что собирался.

– И все? – спросил он.

– Надеюсь, это не составит для вас труда, доктор?

– Нет, но…

За весьма многозначительным «но», произнесенным врачом, с явным намерением развить и углубить начатую тему, последовать могло все, что угодно. Вот только Ржаному до этого не было никакого дела. То есть абсолютно никакого.

– Ну вот и отлично, – снова подмигнул он врачу и отвернулся.

Инолиньш смотрел на край уха криминалиста и аккуратно подстриженный затылок. Продолжать речь не имело смысла. Да, собственно, и начинать не стоило.

В первой же комнате, оказавшейся лабораторией, они обнаружили еще два трупа. Криминалисты быстро, слишком быстро и невнимательно, по мнению Инолиньша, осмотрели помещение. Сделали несколько снимков. Причем снимали они вовсе не тела жертв тупой и жестокой бойни, а какие-то совершенно незначительные детали, вроде замершей на самом краю и только каким-то чудом не скатившейся на пол колбы или календаря на стене с несколькими днями, помеченными разноцветными маркерами. Беккер всего лишь раз наклонился, чтобы перевернуть бейджик, приколотый к карману одной из жертв. И то, как показалось Инолиньшу, сделал он это не для того, чтобы прочитать имя погибшего, а чисто для порядка, чтобы висел как полагается. А Ржаной даже спрашивать Инолиньша ни о чем не стал, только посмотрел на него выразительно: мол, помнишь, о чем мы говорили? И доктор – жесть твою! он уже и сам мысленно начал называть себя доктором! – лишь покачал головой и чуть пожал плечами. Он не видел ничего, на что стоило бы указать пальцем и воскликнуть при этом: «Вот оно!» Хотя что оно должно было собой представлять, оставалось для врача загадкой. Он даже в самом общем виде не мог это себе вообразить. Два и два никак не складывались вместе у него в голове. Просто не желали – и все тут!

Криминалисты переходили из комнаты в комнату. Врач следовал за ними. Повсюду было одно и то же – трупы и кровь, кровь и трупы. Криминалисты осматривали комнаты, делали несколько снимков, обменивались непонятными, а по мнению Инолиньша, так и вовсе лишенными всякого смысла фразами и переходили в следующую комнату. Они, несомненно, что-то искали на месте преступления. Но вот что именно – этого Инолиньш понять не мог.

Чуть дольше они задержались в операционной, стены и пол которой были иссечены осколками противопехотных гранат. Тела, лежавшие на операционных столах, были разодраны в клочья, как будто гранаты взорвались внутри них. Инолиньш считал, что за годы хирургической практики много чего повидал, но при одном только взгляде на то, во что была превращена операционная, он почувствовал предательский спазм в желудке, а к горлу подкатил кислый комок тошноты. Не желая выяснять, чем все это может закончиться, врач поспешил выйти в коридор. Мертвецов и здесь хватало, но они хотя бы были похожи на то, чем и являлись – на мертвые тела. И запах свежей крови и плоти был здесь не такой плотный.

– Что-то не так, доктор? – спросил, выйдя следом за ним, Беккер.

Инолиньш поморщился и сделал отрицательный жест рукой. Ему было трудно говорить.

– Что вы там увидели? – продолжал давить на него Беккер.

– Ничего, – не разжимая губ, выдавил Инолиньш.

Чтобы прийти в себя, он запрокинул голову и сделал неглубокий вдох.

Беккер продолжал смотреть на него, будто все еще ждал ответа.

– Оборудование в операционной не в пример лучше того, что имеется в нашем распоряжении, – сказал врач.

– Это все?

– Мы, между прочим, людям жизни спасаем! – не выдержав, взорвался Инолиньш. – А здесь мертвых уродов кромсают!

– Откуда вы знаете, чем занимаются в особом отделении? – с профессиональной беспристрастностью осведомился Беккер.

– А! – махнул рукой врач. – Тоже мне, секрет Полишинеля! Да это всем известно!

– Вы видели хотя бы раз тех, кого вы называете уродами, доктор?

– Нет.

Беккер усмехнулся. Холодно. Одними губами. А взгляд у него при этом – как ледяные иголки. Инолиньш даже подумал: а не обидел ли он чем криминалиста? Случайно, необдуманно, но смертельно. Так, что теперь вражда по гроб жизни.

– Вы снова беретесь судить о том, о чем не имеете ни малейшего представления, доктор. Как я понимаю, для вас это обычное дело?

– Нет.

Инолиньш почувствовал себя не пристыженным, а уязвленным. Особенно когда подумал, что, возможно, именно этого и добивался Беккер. Он вдруг понял: криминалисты легко, как марионеткой, манипулировали им, заставляя делать то, что он не желает, используя для этого только слова.

Доктор.

Почему они при любой возможности называют его доктором?

– Идемте, доктор. – Беккер поманил Инолиньша пальцем и повернулся с явным намерением возвратиться в операционную.

Казалось, он ни секунды не сомневался в том, что врач последует за ним. И он оказался прав. А кто бы сомневался?

– Сюда, доктор.

Инолиньш постарался сосредоточить взгляд на хирургическом столе, возле которого остановился Беккер. На столе – все та же кровь и разрозненные фрагменты тела. А может быть, и нескольких тел. Но врач мог убедить себя в том, что на столе это все смотрится нормально. Как в патологоанатомическом кабинете. Главное – не глядеть по сторонам. Сделать вид, что не замечаешь кровавого месива вокруг.

Ржаной стоял чуть в стороне, возле опрокинутого стеллажа, и казалось, с интересом ждал начала демонстрации, что собирался устроить для врача напарник.

– Видите эту кисть руки, доктор?

Беккер указал на оторванную кисть левой руки со скрюченными, но все же не до конца сжатыми пальцами. Она не упала со стола только потому, что была зафиксирована металлическим зажимом.

– Это рука одного из тех монстров, которых здесь, как вы выразились, кромсают.

– Да?.. – Инолиньш убрал руки за спину. – И что же?..

– Дотроньтесь до нее, доктор.

Инолиньш сцепил пальцы спрятанных за спину рук в сейфовый замок.

– Зачем?

– Вас это пугает?

– Я не сказал, что мне страшно. Я спросил, зачем мне это делать? Чего ради?

– Ну, допустим, просто ради интереса.

– Я не вижу в этом ничего интересного.

– Потом будете рассказывать знакомым, что держали за руку сырца, – усмехнулся Ржаной. – Если хотите, я даже сфотографировать могу.

Он показал миниатюрный фотоаппарат, которым не то улики снимал, не то и в самом деле снимки на память делал.

– Это глупо.

– Предложите что-нибудь умное.

Пауза.

– Я хочу отсюда уйти.

– Вам все же страшно, – с пониманием, но без осуждения констатировал Беккер. – Вам нечего стыдиться, доктор. Любой бы на вашем месте…

– Это сказали вы, а не я!

– Что?

– Что я боюсь этой руки!

– Так вы не боитесь, доктор?

Беккер наклонил голову и выжидающе посмотрел на врача.

– Нет!.. Конечно – нет! – Инолиньш резко выдернул руки из-за спины, как будто хотел показать, что ничего там не прячет. – С чего мне бояться оторванной руки?

Он даже попытался усмехнуться. Но получилось у него это не очень убедительно. Скорее – вымученно.

– Прошу!

Беккер сделал короткий приглашающий жест и отступил в сторону. Видя, что Инолиньш все еще сомневается, он ободряюще улыбнулся:

– Уверяю вас, доктор, это совершенно безопасно. Ну, подумайте сами, доктор, стал бы я предлагать вам проводить на месте происшествия рискованный эксперимент? Зачем мне это?

Доктор, доктор…

В самом деле, зачем? Зачем он столь настойчиво предлагает мне коснуться этой мертвой руки?.. Он не знал ответа на этот вопрос. Но он знал, что не хочет этого делать. И знал, что все равно сделает. Почему? Ну, хотя бы потому…

– Ну, что же вы, доктор?

Хотя бы потому, что криминалист все время называет его доктором. А он терпеть не может, когда его так называют!

Петля захлестнулась и начала затягиваться.

Инолиньш медленно протянул руку и выставленным указательным пальцем, самым кончиком, едва ли не ногтем, коснулся тыльной стороны ладони мертвой руки.

Почему их называют сырцами? Кто это придумал?

Они как тесто, из которого можно вылепить все, что угодно. И это никто не придумал – сырцами их называли всегда.

Каким-то совершенно немыслимым образом мертвая рука вывернулась из удерживающего ее зажима и вцепилась мертвыми пальцами в запястье Инолиньша.

– А-а-а!..

Вскинув руку над головой, как будто в ней был факел, который должен был рассеять тьму вокруг, Инолиньш отшатнулся назад, метнулся в одну сторону, в другую.

– А-а-а!..

Он махал рукой из стороны в сторону, надеясь стряхнуть с нее мертвую пакость. Он даже попытался ударить рукой о стену.

– А-а-а!..

Ему казалось, что рука, за запястье которой цеплялись мертвые пальцы, начинает неметь и становится холоднее. Как будто в нее проникал яд, постепенно стекающий вниз и убивающий живые клетки.

– А-а-а!..

Он обхватил немеющую руку у локтя. Крепко обхватил. Очень крепко. Чтобы перекрыть доступ яда дальше. К телу. К сердцу. К мозгу… Нужно наложить жгут! Конечно!

– А-а-а!..

Поскользнувшись в луже крови, он едва не упал. Но кто-то схватил его за локоть и помог сохранить равновесие. Кто? Да какая разница! Ему нужен жгут! Немедленно! Нужно наложить жгут! На шею! Чтобы перекрыть доступ яда к мозгу! К его драгоценному мозгу!

– А-а-а!..

В кармане брюк у него лежал бумажник. А в бумажнике – карточка компании «Морозко-Фобос». Беспроцентная рассрочка на пятьдесят лет. Ежемесячная оплата – пятьсот рублей, индексированных с учетом безумствующей инфляции. И право на крионирование и криосохранение головы. Даже в случае неполной выплаты по кредиту! Нужно только найти жгут, чтобы спасти голову!

– А-а-а!..

Он снова поскользнулся и больно ударился о какой-то выступ локтем свободной руки.

– Доктор!

С запоздалым отчаянием он вдруг понял, что происходит.

Чистильщики!

В них все дело!

Они намеренно заманили его сюда, чтобы заразить и обратить в сырца!

– Доктор!

Они – посланцы Сатаны!

– Доктор!

Засланцы!

– Доктор!

Они – слуги дьяволовы!

– Господи Иисусе! Не покинь меня в минуту тяжкого страдания!..

– Доктор! Придите в себя! Церкви больше нет!

– Как это нет?

– Вот так. Нет – и все тут. Помните – Исход?.. Ну?..

– Исход…

Медленно, почти по буквам повторил Инолиньш.

Петля ослабла и соскользнула.

Он вернулся в реальность.

Он стоял возле хирургического стола. Одна его рука была вскинута высоко вверх. Другой рукой он цеплялся за локоть поднятой. И выражение лица у него, по всей видимости, было самое что ни на есть глупое. Да какое там глупое – дурацкое!

Щелк!

Ржаной опустил фотоаппарат, улыбнулся и показал большой палец.

– Отлично, док! Вы похожи на Эйфелеву Свободу! Хотите, скину вам фотку?.. А, доктор?

Инолиньш медленно поднял взгляд на свою руку, вознесенную к забрызганной кровью и облепленной мелкими ошметками плоти бестеневой лампе. Рука была свободна. И, похоже, сверху ему никто не угрожал. Он посмотрел вниз. Мертвую кисть сырца с вывернутыми судорогой пальцами по-прежнему крепко держал зажим на краю хирургического стола.

Инолиньш опустил руку. Встряхнул ею, как будто она затекла. Улыбнулся смущенно. В самом деле, глупо все как-то получилось… Или лучше сказать – нелепо?.. Да, именно – нелепо!.. Хотя со стороны он выглядел довольно-таки глупо. Скорее всего… Ночь бы в карман, что о нем подумали криминалисты!..

Но, жесть твою, что же произошло?.. Почему он видел то, чего на самом деле не было? Почему поддался глупой, бессмысленной панике и вел себя как последний олух?..

– Все в порядке, доктор, – спокойно, мягко, будто сквозь сладкое, смазанное глицерином облако сахарной ваты, улыбнулся ему Беккер. – Ничего не произошло, доктор.

Доктор, доктор…

– Но… – Инолиньш покосился на мертвую руку, чтобы убедиться в том, что она на прежнем месте. Пристегнута железным зажимом к краю хирургического стола. – Мне показалось…

– Вам это только показалось, доктор, – не дослушав, перебил его Беккер. – Здесь вокруг столько крови. Столько крови… – Он заботливо взял Инолиньша за плечи и, аккуратно переступая через лужи крови и разорванные части тел, невесть кому принадлежавшие, повел к выходу. – Кругом смерть, доктор. Повсюду. Смерть и ужас. Страх и ненависть. Хуже, чем в Лас-Вегасе. О! В такой атмосфере что угодно может померещиться, доктор.

– Вы так думаете? – робко, с надеждой спросил врач. – Серьезно?

– Конечно, доктор! – горячо заверил его Беккер. И, наклонившись к самому уху, доверительно прошептал: – Мне и самому, знаете ли, порой такое привидится… – Он смущенно улыбнулся и замахал рукой. – Нет, мне даже говорить об этом неудобно.

Инолиньш вроде бы успокоился и немного пришел в себя. Конечно же, криминалист был прав. В обстановке тотального безумия трудно адекватно воспринимать ситуацию и трезво оценивать происходящее. Он принял свой кошмар за реальность. Ну и что? Подумаешь! С кем не бывает!

– Знаете, что я вам посоветую, доктор, – продолжал на ходу говорить Беккер. – Отправляйтесь-ка вы домой. Хотите, я попрошу патрульных, чтобы вас на машине отвезли? Вы нам очень, очень помогли, доктор, и я обязан хоть что-то для вас сделать в ответ. Вот. Дома выпейте грамм сто, а лучше – двести коньячку. Или что вы предпочитаете? Водочку? Ну, тогда двести грамм водочки. Только спать сразу не ложитесь. Сначала посидите, послушайте музыку. Вы любите музыку? – Инолиньш молча кивнул. – Ну, вот отлично! Послушайте музыку. Расслабьтесь. Помечтайте о чем-нибудь приятном и красивом.

Так они дошли до тамбура.

– Еще раз большое вам спасибо за помощь, доктор, – продолжая улыбаться, но уже не дружески, а вполне себе дежурно, Беккер пожал Инолиньшу руку. Ту самую, за которую его держали мертвые пальцы.

– Да, собственно, не за что, – смущенно улыбнулся в ответ врач.

Вопреки тому, что он сам не понимал, за что, собственно, его благодарят, внутри него родилось и быстро пошло в рост теплое, как грелка, приятно греющее душу ощущение собственной значимости. Видно, он действительно сделал какое-то большое и важное дело, раз его так благодарят.

– Позвольте вопрос, доктор? – тронул его за плечо державшийся все время чуть позади Ржаной.

– Да, конечно, – с готовностью повернулся к нему Инолиньш.

Сейчас он готов был ответить на любые вопросы.

– Вы действительно верите в Бога?

Лицо врача сразу же сделалось серым, мрачным и скучным. Как будто туча на солнце набежала, смешав все цвета и смазав оттенки.

– Это имеет какое-то значение?

– Нет. – Ржаной качнул головой с показным безразличием. – Просто любопытно. Нынче нечасто встретишь религиозных людей. Я имею в виду приверженцев традиционных, архаичных религий, а не последователей неокультов.

– Я могу не отвечать на ваш вопрос?

– Конечно. Мы ведь пока что живем в свободной стране. И вы пока что не под присягой, – Ржаной подмигнул, давая понять, что шутит. – И еще один вопрос, доктор. Вот на него я бы попросил вас ответить. Ну, хотя бы постараться сделать это. Почему вы не покинули город с Исходом?

Инолиньш ненадолго задумался. Вернее, сделал вид, что задумался. Он знал, что ответит, но не хотел, чтобы криминалист решил, будто он говорит, не подумав. Он полагал, что на подобные вопросы не следует отвечать с ходу. Иначе у собеседника создастся мнение, что ты пытаешься скормить ему заранее подготовленную ложь.

– Честно признаться, сам не знаю, – пожал он плечами. – С одной стороны, казалось, что скоро все закончится. С другой – мне, собственно, некуда было уезжать. Мне и сейчас кажется, что здесь, в зараженном городе, лучше и спокойнее, чем в лагере для беженцев.

– Ну, лагеря, допустим, давно уже расселили…

– По пустующим пансионатам и домам отдыха. Для того чтобы нормально устроиться на новом месте, нужно иметь деньги и связи. Ни того ни другого у меня не было и нет. А жить на пособие, – врач покачал головой и обозначил усмешку. – Нет, господа, это не по мне.

– Спасибо, доктор, – вполне серьезно поблагодарил его Ржаной.

И отвернулся в сторону. Как будто Инолиньш пропал. Растворился в воздухе. Как призрак. Как бесплотный дух. Для Ржаного его более не существовало.

– Вы точно не хотите, чтобы я вызвал для вас машину? – в очередной раз предложил Беккер.

И после того как врач в очередной раз отказался, криминалист приоткрыл перед ним дверь, ведущую в хирургическое отделение.

– И вымойте ботинки, доктор, – сказал он на прощание.

Беккер закрыл дверь.

Ржаной присел на низкий, неудобный диван и сложил руки на коленях.

– Ну, что? Видел реакцию? Он чуть было из штанов не выпрыгнул!

Ржаной дернулся и издал звук, как будто проглотил смешок.

– Находишь это смешным?

– Не смешным, но забавным. В меру.

– Ладно, как бы там ни было, благодаря доктору Инолиньшу мы теперь точно знаем, что мемвирус, результатом внедрения которого в сознание патрульных стала кровавая бойня в особом отделении, никак не связан с находившимися здесь сырцами. Они, как и полагается, способны вызывать у неподготовленных людей ужас, граничащий с безумием, но не желание убивать всех вокруг.

– В подсознание патрульных внедрены антивирусные мемплексы, база данных которых обновляется каждый раз перед тем, как бойцы заступают на дежурство. Чтобы сломать эту защиту, нужно как следует поработать. Либо точно знать, где находится брешь.

– Это самоуничтожающийся мемвирус. Он исчез, как только отключилось сознание последнего из его носителей. А до тех пор, пока нам неизвестна структура мемвируса, мы не будем знать, как с ним бороться.

– Эффективная, надо признать, тактика.

– До поры до времени. Пока мы не найдем путь проникновения мемвируса в то место, где он наносит удар.

– Такое впечатление, что он берется ниоткуда!

– Так не бывает. Мемвирус не может взяться ниоткуда. Ему требуется прежде всего информационная среда.

– Все информационные носители, попадающие в особое отделение, проходят жесткую проверку на мемстерильность. – Беккер приподнял и снова кинул на стол кипу журналов и газет. – Здесь все чисто, можно не копать. Тифоны патрульных также проходят тщательную проверку. Допускаются только лицензированные Гильдией софт и игры. Телефонные звонки и текстовые сообщения проходят специально установленный на тифоне фильтр и еще раз проверяются операторами.

– Вариант А. – Ржаной показал напарнику указательный палец. – Один из патрульных пронес с собой запрещенный или не прошедший надлежащую проверку носитель, который и стал источником мемвируса. Вариант Б. – Ржаной показал еще и средний палец и стал похож на празднующего победу Черчилля. – Мемвирус был занесен извне кем-то посторонним.

– Вероятность случайного, не спланированного заражения мы, понятное дело, исключаем?

– Увы, друг мой, ни о какой случайности и речи быть не может, – скорбно склонил голову Ржаной.

Ему и самому хотелось бы списать все на случай и забыть о том, что произошло. Потому что в противном случае – противном во всех отношениях этого слова – вырисовывалась крайне неприятная, запутанная схема, в начале которой они сейчас находились, а конец уходил в такую беспросветную тьму, что при одном только взгляде туда становилось тошно. Говоря просто, для того, чтобы понять или хотя бы приблизиться к пониманию того, что же произошло в особом отделении больницы номер одиннадцать, криминалистам предстояло проделать путь, почти каждый шаг по которому не приближал, а все дальше уводил от цели. На жаргонном языке чистильщиков это называлось инверсивным драйвом. Одно название чего стоит. Словом, никто не горел желанием браться за подобную работенку. А все равно, кто-то ведь должен ее делать. Так что можно сказать, что Ржаному с Беккером не повезло. А можно сказать иначе – что им выпала особая честь. Суть-то от этого не менялась. Каждый чистильщик должен выполнять свою работу, нравится она ему или нет. Так было всегда. Так уж заведено. И спорить с этим бесполезно. Да, впрочем, никому и не приходило в голову. Никогда.

– Самоуничтожающийся мемвирус, программирующий выполнение сложной, многофункциональной задачи, это, безусловно, ручная работа. И выполняли ее руки истинного мастера. Я бы даже сказал – ювелира. Тут ведь надо было совместить несколько задач, каждая из которых сама по себе непроста. Во-первых, мемвирус должен быть очень компактен, чтобы его можно было незаметно поместить на любой, самый неожиданный носитель. Во-вторых, его эффективность должна быть поистине феноменальной – он должен моментально внедряться в сознание. Промедли он самую малость, и антивирусная защита успеет среагировать и создать новый мемплекс, который непременно прихлопнет активный мемвирус, потому что, как уже было сказано, он очень маленький. В-третьих, его принцип действия. Исходя из того, что мы видели в записях камер наблюдения, я могу нарисовать примерную картину случившегося. Патрульные отвечали на команды, которых на самом деле не было. Понимаешь, в чем тут фокус?

– Заставить человека слышать несуществующие голоса не так уж сложно. – Беккер заложил руки за спину, прижав ими полы пиджака так, что стала полностью видна наплечная кобура с торчащей из нее рукояткой пистолета. – Однако патрульные не станут слушаться абы кого. И все же они четко и слаженно исполняли несуществующие приказы. Которые должен был отдавать хорошо знакомый им голос. И каждая фраза должна быть выстроена совершенно определенным образом. Мало того, что это практически невозможно воспроизвести на уровне быстродействующего мемвируса, так еще и никто посторонний не мог знать, как именно нужно отдать приказ, чтобы у патрульных даже сомнений не возникло в том, что это не обман. Они ведь ребята тренированные и неплохо представляют, к чему следует быть готовыми. И все же их провели. Причем как-то очень уж подозрительно легко и просто. Исходя из всего этого, я бы рискнул предположить, что мы имеем дело с мемвирусом, который, внедряясь в сознание, не создает новые мемплексы, а каким-то образом вызывает точечную злокачественную мутацию уже существующих.

– Точно! – щелкнул пальцами Ржаной. – Патрульные сами себе отдавали приказы! Мемвирус лишь задал им конечную цель – уничтожить все живое, что есть в особом отделении!

– Это что-то невероятное, – с сомнением покачал головой Беккер.

– Другого объяснения я не вижу.

– Чтобы создать такое…

Беккер запнулся, не найдя нужных слов. Если они были правы в своих выводах – а Беккер, так же как и Ржаной, почти не сомневался в том, что найти другое объяснение случившемуся невозможно, – это означало переход на новый этап мемреволюции, грозящей обернуться мемкатастрофой. И тогда те твари, что сейчас терроризируют жителей мегаполисов, покажутся не более чем забавными зверушками. Чебурашками и покемонами со съехавшими набекрень мозгами. Скорее смешно, хотя отчасти и страшно.

– Кто вообще мог подобное сотворить?

Он так и сказал – не «сделать», а именно «сотворить». Потому что это уже было не ремесло, а истинное творчество. Которое восхищало и ужасало одновременно. Как «Герника» Пикассо.

Ржаной не то хмыкнул, не то сдавленно кашлянул. Весьма двусмысленно и более чем неопределенно. Опершись широкими ладонями о псевдокожаный диван, так, что гладкая синтетика скрипнула, он поднялся на ноги, подошел к напарнику и, глядя ему прямо в глаза, произнес тихо-тихо, так, будто боялся, что кто-то может подслушать:

– Если хочешь знать мое мнение, то этот мемвирус не что иное, как весточка ОТТУДА. С той стороны. Вот так-то, дружище. – Он легонько похлопал Беккера по плечу и брызнул настороженным взглядом по сторонам. – Мы должны быть готовы к тому, с чем нам предстоит иметь дело. Мемвирусом, которым патрульных пришибли, нас с тобой не возьмешь. Но кто знает, на что ОНО еще способно.

Ржаной быстро подмигнул Беккеру и направился к стенному шкафу, в котором находилась система видеонаблюдения. Как будто ничего и не произошло. Как будто он спокойно и невозмутимо продолжал заниматься своим делом. Как будто он и не понимал вовсе, что ОНО уже рядом. Притаилось где-то неподалеку и ждет.

Рядом с ними находились только мертвые.

Они это знали.

На дороге. No future!

Машина едва вписалась в поворот. Ее выбросило на встречную полосу, и благо, что других машин на дороге не было. Пропев тормозами «Марш Макгрегора» для роты шотландцев с волынкой, машина просела на рессорах так, что ударилась бампером о бордюрный камень. И остановилась. Но тут же снова рванула с места, пересекла по диагонали проезжую часть и затормозила возле тротуара на противоположной стороне. Старенькая, помятая и поцарапанная «Вольво» с треснувшим лобовым стеклом и зияющей дырой на месте заднего могла похвастаться разве что только своей вместительностью. Число людей, которое она способна была заглотить, варьировалось в зависимости от обстоятельств и степени необходимости. Вес и габариты пассажиров тоже имели значение, но сказывались они в основном на удобстве и комфортабельности поездки. О последнем имело смысл говорить, если забыть о выпирающих из продавленных сидений пружинах. Зато магнитола в машине работала – ночную тишину в клочья рвало энергичное, но какое-то уж очень нетрадиционное исполнение «No Future».

– Могвай! – заглушая безумствующего вокалиста, заорал высунувшийся по пояс в окно парень с водительского места. – Ты че тут делаешь?

– Патрульных жду, – машинально ответил он.

И только после этого внутренне содрогнулся.

Могвай – это его имя. Вернее, прозвище. А парня, что торчит в окне машины, зовут Вадиком. Это тоже кликуха, потому что настоящее его имя Сидор. По мнению Могвая, имя как имя, не лучше и не хуже других. Однако самого Сидора это имя почему-то категорически не устраивало. Поэтому он всем представлялся как Вадик. Ну и трель с ним! Хочет быть Вадиком – пусть будет! Мы живем в свободной стране! Пока что.

– Ты че, Могвай, с дубу рухнул? Зачем тебе патрульные?

– Да, понимаешь, здесь гаст людей пожрал…

Круглая физиономия Вадика вытянулась, когда он увидел разбросанные по асфальту мертвые, окровавленные тела.

– Ох и ни фига себе! Полный пентакль!

– Чего там? – выглянул из другого окошка парень по прозвищу Альпачино. Именно так – в одно слово.

– Могвая гаст чуть не сожрал! – объяснил ему Вадик.

– Правда, что ли?

– Да вон, гляди, повсюду трупаки лежат!

Из-за надрывающейся музыки им приходилось орать друг на друга. А вот приглушить звук почему-то никому не приходило в голову. Наверное, так было надо.

No future! No future! No future! For me!..

Никто не знает, что он собирается делать до тех пор, пока не сделает это. Но тогда уже будет поздно. Слишком поздно.

– Могвай! Могвай!

Он тряхнул головой. Мысли разлетелись мелкими крошками, вспыхнули и замерцали, словно искры в ночи. Глухой, непроглядной.

No future! No future! No future! For you!..

– Ну что, так и будешь стоять? Забирайся в машину! Живо!..

Альпачино распахнул заднюю дверцу:

– Давай, Могвай, поехали с нами! Прыгай!

Он знал этих ребят. Они вместе учились в школе. Друзьями никогда не были, но, встретившись на улице, здоровались. Случалось, курили втихаря вместе, травили анекдоты про баб. Парни из одного двора – свои в доску.

И все же какие-то сомнения у него оставались. И кто их знает, откуда они выползали?

Может быть, все же лучше патрульных дождаться?

Чуть прихрамывая, он подошел к машине:

– А вы куда направляетесь?

– На вечеринку к Берте!

– Я ее не знаю.

– Ну и что? Она тебя тоже не знает! Сегодня ночь Ктулху, Могвай!

– А, ну да, – кивнул он и посмотрел назад.

Ночь Ктулху. Может быть, гаст тоже по этому поводу резвился? Хотя – нет. Ночь Ктулху – это люди придумали. Как Ночь Всех Святых. Или День святого Валентина. Лишний повод, чтобы дурака повалять. А гасту, чтобы резню устроить, повод не нужен. И может, прав был гаст? Насчет того, что у каждого свой путь? И очень многое, если не все, зависит лишь от точки зрения?

– Могвай! Ну ты едешь или нет?

– Да!

– Ну вот!

Альпачино подвинулся в глубь машины, освобождая место новому пассажиру.

Он сел на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

Вадик вдавил в пол педаль газа. Машина не то охнула, не то застонала. Могвай подумал даже, что все, никуда они не поедут. Но старенькая «Вольво» взяла-таки старт. И, разогнавшись, неплохо, почти уверенно покатила вперед.

В машине стоял плотный, сладковатый запах конопли. И это при том, что все окна были открыты, а заднего стекла так и вовсе не было.

На переднем сиденье, рядом с Вадиком, сидел парень, страдающий тяжелой формой ожирения. Он даже голову не смог назад повернуть, чтобы взглянуть на Могвая, когда их представляли друг другу. Только складки жира на шее мерзко колыхнулись. Вадик назвал толстяка Блюром. Тот влажно чмокнул губами и что-то булькнул. Собственно, Могваю было совершенно без разницы, что имел в виду Блюр. Он не собирался вникать в его невнятицу. Альпачино прижал к дверце двух девиц в коротких юбчонках, сетчатых чулках и переливающихся топиках. Могвай не видел, но готов был поспорить, что на ногах у них уродливые босоножки на высоченной, сантиметров девять-десять, платформе из прозрачного пластика – мода нынче такая. Иногда внутри такой платформы еще и искусственные рыбки плавали. Или разноцветные звездочки мерцали, перемигивались. Но это уже были фирменные примочки. Девчонки же носили китайский ширпотреб. Как пить дать. Одна из них была совсем худющая, как жердь, с длинными, прямыми, абсолютно бесцветными волосами. Могвай даже подумал, не альбинос ли она. Но глаза девчонки закрывали круглые темные очки. Она даже не улыбнулась, когда Альпачино представил ее – Катюша. Вторую, ту, что поплотнее да пониже ростом, звали Светлой. Именно так, уточнила обладательница необычного имени – не Света, а Светла. Ну и ладно, подумал про себя Могвай. Ему было все равно, как зовут девчонок – он свое имя не мог вспомнить. И это начинало его раздражать. Конечно, можно было спросить у ребят, да только сначала нужно было придумать, как это лучше сделать. А то ведь на смех поднимут, если напрямую спросишь: мол, мужики, никто не напомнит, как меня зовут? Как назло, дельных мыслей в голове не было. А те, что ползали, были настолько скучны и неинтересны, что о них хотелось поскорее забыть.

– Далеко нам? – спросил он у Вадика.

– Да уже рядом, – не оборачиваясь, ответил тот.

– А где вы меня подобрали?

– Ты че, серьезно, Могвай?

– Ну… Вообще-то хотелось бы знать.

– Да неподалеку от парка Калинина. Прямо за железкой. Мы туда за девчонками заезжали. И Блюра, вон, подхватили.

Толстяк снова колыхнулся, как студень, и булькнул что-то неопределенное.

Его никто не слушал.

Он был никому не интересен.

Так же как и его мнение по тому или иному вопросу.

Разговор шел помимо него. Не обтекая даже, а просачиваясь сквозь его необъятную тушу.

Что он вообще делал в этой машине?

Могвай наклонил голову и прижал ладони к вискам. Ревущая, долбящая по мозгам музыка не давала сосредоточиться. А ему нужно было подумать. Хотя бы самую малость. Собраться с мыслями.

Его подобрали неподалеку от дома. Но он не понимал, где он находится и как туда попал…

У него болела левая нога. Могвай подвернул штанину и увидел рану на щиколотке. Как будто укусил кто. На локтях тоже были ссадины. Свежие, еще сырые. Но, так же как и укус на ноге, обработанные антисептиком. Могвай провел ладонью сначала по одной щеке, затем – по другой. Коснулся пальцами лба. Быть может, у него и лицо разбито?.. Может, подрался с кем?..

– Ты, видно, Могвай, какой-то классной дури засадил, – хитро прищурился Альпачино. – По самые уши. Не то счастливый, не то тормознутый.

– А может быть, тормознутый оттого что счастливый, – хихикнула Катюша.

– Или счастливый, потому что тормозит, – поддакнула ей Светла.

– Умолкните, бестолковки! – цыкнул на девчонок Вадик. – У Могвая шок! Его гаст чуть не сожрал!

– Нет, – вяло мотнул головой Могвай.

– Ну, я и говорю – не сожрал!

– Ты у нас теперь не Могвай, а Красная Шапочка, – улыбнулся Альпачино.

– Кончай! – осадил приятеля Вадик.

Могвай открыл бутылку с водой, которую так и держал в руках, и тремя большими глотками допил все, что в ней оставалось. Во рту все равно было сухо.

Толстый достал из кармана портсигар, старый, металлический, помятый. На крышке – памятник воину-освободителю в Трептов-парке. Из портсигара появилась аккуратная самокрутка, похожая на готовую к бою торпеду. Блюр сдавил конец самокрутки мокрыми, липкими губами, щелкнул зажигалкой и начал раскуривать. Тщательно, со знанием дела. С переднего сиденья потянуло густым, терпким, чуть сладковатым запахом конопли. Ну, теперь, по крайней мере, понятно было, что делает в машине толстяк. По всей видимости, он был источником травы. За то его и взяли с собой, на вечеринку к Берте. Чтобы, укурившись в хлам, скакать всем вместе вокруг зажженной черной свечки и напевать на мотив рождественской песенки:

Ктулху жив! Ктулху жив!

Ктулху жив, эге!

И в тебе, и во мне!

Ктулху жив везде!

Дурь беспросветная.

Затянувшись как следует, толстяк задержал дыхание, раздул щеки, выпятил живот. А руки с растопыренными пальцами выставил перед собой. Как будто схватил и боялся выпустить резиновый детский мячик. Только два пальца, указательный и средний, промеж которых торчал косяк, он держал плотно сжатыми. На него жутко было смотреть – казалось, вот-вот лопнет. И тюн бы с ним, пусть бы лопнул, не жалко. Так ведь всю машину уделает, паскудник. Большое удовольствие, по уши в чужом дерьме сидеть. Своего, можно подумать, мало.

Вообще-то это было странно. Могвай обычно был к людям терпим. Многие, в том числе и сестра, говорили, что сверх всякой меры. Что иные, пользуясь его терпимостью, пытаются к нему на шею забраться. Но сам-то он знал, что долго на нем не покатаешься. А относиться ко всем людям как к потенциальным врагам он не мог. Пробовал – не получается. Не то чтобы ему жесткости или решительности не хватало. Нет. Дело здесь было в другом. В общем мировоззрении. Он любого человека считал хорошим до тех пор, пока тот своими действиями не доказывал обратного. После чего человек сей для него переставал существовать. Просто выпадал из окружающего его пространства – и все. Тихо, спокойно и безболезненно. Для всех. О том, что эти люди, случалось, уносили с собой, Могвай никогда не жалел. Он называл это жертвой богам. Которая сулила ему счастье, деньги и удачу в дальнейшем. Впрочем, случалось порой, крайне редко, что при первой же встрече Могвай понимал, что этот человек ему не нравится. И уже никто и ничто не могли его переубедить. Даже он сам, как ни старался. Он мог притвориться. Мог улыбнуться. Мог пожать руку не понравившемуся ему человеку. Мог даже мило с ним побеседовать. Но это уже ничего не меняло. И, как ни странно, он еще ни разу не ошибся в своей категоричной оценке. Если человек ему с первого взгляда не нравился, значит, с человеком этим что-то было не так. По-серьезному. По-крупному. Гниль была у него внутри, а не сердцевина. Как у прилипшего к переднему сиденью толстяка. Могвай не имел предубеждения против полных людей. Но этот, как его, Блюр, ему сразу не глянулся. У него была классная трава, поэтому он так красиво вписывался в эту компанию. Не было бы травы – и его бы здесь не было. И ведь наверняка он сам это отлично понимал. Но делал вид, что не сомневается в том, что все вокруг любят его просто потому, что он такой брюловый парень. И он в ответ готов был всех любить. И угощать травой.

Ктулху жив! Ктулху жив!..

No future! No future!..

Все еще удерживая дым внутри своего разбухшего тела – интересно, как выглядят его легкие изнутри, подумал вдруг Могвай: должно быть, похожи на мокрые, вонючие, дряблые тряпки, которыми моют полы в общественном привокзальном сортире. – Толстяк протянул косяк Вадику. Кончик, мокрый от слюны. Противно и мерзко. Как будто взялся рукой за перила, на которые кто-то плюнул. Плевок-то что – его смыть легко. А вот ощущение гадливости остается надолго.

Вадик взял самокрутку и, не отрывая взгляда от освещенной фарами да редкими фонарями дороги, быстро затянулся.

– Кайф! – Толстяк наконец-то выдохнул облако сизого дыма.

И оплыл на сиденье, как большая, скользкая медуза, раздавленная собственным весом.

Вадик затянулся еще разок и через плечо протянул косяк Могваю.

Он принял самокрутку двумя пальцами и с сомнением посмотрел на нее. Он старался смотреть на красновато тлеющий кончик, а не на тот, что следовало взять губами, чтобы сделать затяжку.

– Не, ты точно тормознутый какой-то, Могвай! – Альпачино повернулся вполоборота, придавив спиной сидевшую рядом с ним девчонку. – Давай, дергай! Отличная травка. Блюр подкатил.

Толстяк как-то странно, неестественно повернул голову – складки на шее сложились, превратившись в широкий воротник, – и кинул на Могвая косой взгляд. Насторожился. Не мог понять: чего этот чудила на заднем сиденье от халявной дури отказывается? А еще ему нужно было понять, какое место занимает Могвай в иерархии компании, в которой он оказался. Чтобы знать как себя вести и ненароком не попасть впросак.

Могвай усмехнулся, перевернул косяк в пальцах и протянул Альпачино:

– Дунь.

Тот сразу сунул самокрутку зажженным концом в рот и принялся выдувать из нее дым, который Могвай ловил широко открытым ртом. Наполнив легкие конопляным дымом, он махнул рукой – все, хорош, – и расслабленно откинулся на спинку сиденья.

Толстяк Блюр все еще косился на него, усмехаясь неизвестно чему.

Могваю все равно.

Могваю нет до него дела.

Могвай закрывает глаза.

И видит прямо перед собой оскаленную пасть гаста.

Меж хищных зубов сочится слюна, смешивается с перемазавшей губы кровью. Тяжелые капли срываются и падают… Падают… Падают… Падают… Падают в пустоту. Падают в никуда. Падают и все никак не могут упасть. Потому что мира нет. Его не существует. Мир, в котором происходит подобное, не имеет права на существование. И виноват в этом не гаст. А те, чье извращенное, пресытившееся всем сущим воображение создало и выпустило на свободу куда более страшного монстра. Если отдавать гасту на съедение виноватых, то начать следует с попов, не умеющих и не знающих ничего лучшего, как только пугать свою паству геенной огненной. Задумывался ли хоть один из этих долдонов, какие рубцы, какие шрамы оставляют их слова в душах живых еще людей? О нет! Для того чтобы думать, нужен мозг. Тем же, кто хочет верить, разум противопоказан. Ну, что ж, вы ждали ада на Земле? Надеялись на него? Так вот он! Получите! Да, и не забудьте расписаться в получении!

Могвай отплывает.

Берег мечты остается позади. А впереди – затянутая туманной дымкой даль. Путь, ведущий из никуда в неизвестность. Те, что остались на берегу, машут платками, бейсболками, треуголками, пилотками и кричат: «Вернись назад!» Лишь потому, что у них самих не хватает смелости поднять паруса. Мы их уже не слышим. Мы их почти не видим. Они – призраки прошлого, увязшие в паутине дней. Они и знать не знают, что самое главное в этой жизни – не тревожить сон Алого Короля.

Машину как следует тряхнуло – должно быть, колесо угодило в выбоину, – а затем бросило вправо. Могвай подпрыгнул так, что едва не ударился головой о крышу. Он открыл глаза, ухватился обеими руками за спинку переднего сиденья и резко подался вперед.

– Да, трель твою, Вадик! – выругался Альпачино. – Я чуть косяк не проглотил!

– Не ссать! Все брюлово! – хохотнул Вадик и, крутанув руль, вернул машину в правильное положение. – Брюловее просто не бывает!

Ему, похоже, на самом деле было хорошо. Очень хорошо. Так хорошо, что и словами не опишешь. А потому – глубоко плевать на то, что они чуть было не протаранили на полной скорости фонарный столб. Подумаешь, столб! Он – повелитель Вселенной! Ему подвластно все! Включая фонарные столбы!

Могвай не думал ни о фонарном столбе, в который они чуть было не врезались, ни о клепаной выбоине на дороге, из-за которой они чуть было не погибли. Он даже не почувствовал, как до предела натянулась паутинка, удерживающая его в той плоскости реальности, что называлась жизнью. И дело было вовсе не в том, что он не понял, что произошло. Ему просто было все равно. Не наплевать, как Вадику, а именно все равно. То есть – безразлично. Какой смысл цепляться за паутинку, если разница между жизнью и смертью лишь в названии? Для того чтобы почувствовать, чем отличается вкус одного и того же сорта вина, разлитого в разные годы, нужно перепробовать множество других вин. Чтобы понять, в чем заключается разница между жизнью и смертью, нужно хотя бы раз умереть. Да, вот так просто.

Могвай смотрел вперед, через плечо Вадика, сквозь кривую трещину, рассекающую лобовое стекло машины. Черное полотно дороги стелилось под колеса. Неслись навстречу огни едущих по встречной полосе машин. Пролетали синеватые, мертвенные огни уличных фонарей. Взрывались разноцветными вспышками праздничные гирлянды, отмечающие места, где особо активно бурлила, вскипала и пенилась ночная жизнь. Где можно обменять валюту или снять деньги с банковской карты. Купить выпивку или наркоту. Обзавестись временной подружкой, на полчаса или на всю ночь – все дело только в цене. Сыграть в карты, в домино, в лото или рулетку. Купить ствол и патроны к нему. Новый пистолет стоил дорого, юзаный отдают едва ли не за бесценок. С юзаным лучше не попадаться. Патрульные и разбираться не станут, откуда у тебя ствол, сразу к стенке поставят. Что, наверное, правильно. Каждый должен быть в ответе за то, что прикупил. Ну а прикупил паленый ствол, так не суйся с ним туда, где замести могут. Лучше купи себе раков и пива к ним. Здесь все можно купить. Даже раков. И все это – среди кромешной ночной тьмы.

Могвай смотрел сквозь треснутое лобовое стекло и не мог понять, проваливается ли автомобиль в гигантскую черную воронку, озаряемую редкими всполохами света, или же это сама ночь несется им навстречу, безжалостно пожирая все, что встречается на пути. Время, пространство, люди, автомобили – ей все равно. Она голодна. Зверски голодна. И голод ее никто и никогда не утолит. Это как проклятие, древнее, как сам мир.

Края воронки, в которую неудержимо падал автомобиль, начали вращаться. Прилипшие к ним огни, описывая круг за кругом, превращались в светящиеся кольца. Откуда-то издалека доносился бессмысленный смех и сдавленное хихиканье. И над всем этим плыл густой, тяжелый аромат травы с необыкновенно красивым, поэтическим названием.

Могвай решил, что пока они еще не провалились в разверзшуюся темную бездну, он должен написать поэму. Призванную запечатлеть в словах их падение. Чтобы потом поведать о нем другим. Предтечам или потомкам. Это будет восторженный гимн безумию. И одновременно предупреждение тем, кто осмелится идти тем же путем, не будучи готов заглянуть в глаза бездне.

И тут из воронки мрака выплыло то, чего он никак не ожидал.

– Могвай!

Хотя если подумать…

– Могвай!.. Вадик, Могвая накрыло!

Бездна проглотила его имя, а затем отрыгнула его. Должно быть, оно показалось ей несъедобным.

– Кончай дурковать, Могвай!

Это уже Вадик, выйдя из машины и открыв заднюю дверцу, тряс его за плечо.

Он поднял руку:

– Я в порядке!

– Ну, так вылезай! Приехали!

Он посмотрел на Блюра, расплывшегося по переднему сиденью. Ему вдруг стало интересно, как он-то будет вылезать из машины. И как его туда вообще запихнули? Он ведь вдвое шире дверного проема. Не иначе как здесь крылась какая-то хитрость. Или – обман. А может, оптическая иллюзия.

– Могвай, трель твою!..

Его имя не Могвай. Хотя многие его так называют.

Его имя – Семен.

Да.

Семен Каламазов.

Это имя выплюнула ему в лицо бездна.

Вместе с заклинанием:

No future!

Неотложка. Санитары

– Движение вперед всегда связано с необходимостью оторвать зад от стула.

– А с чем связано движение назад?

– Вперед, назад – какая разница! Все относительно, друг мой.

– Так уж и все?

– Абсолютно! Старик Эйнштейн был гением. Хотя сам он этого не признавал. Назад, вперед – это только абстракция. Слова, которые мы сами придумали, рассчитывая сделать окружающий нас хаос более упорядоченным и понятным, а на самом деле только окончательно все запутали.

Марина сидела меж двух санитаров и вертела головой из стороны в сторону. Кто говорил – на того и смотрела. Ей было абсолютно все равно, что они говорят. Она даже не особенно прислушивалась к словам. Для нее были важны голоса. Они были живые. И внушали надежду на то, что все будет хорошо. Прежде она была совершенно иного мнения о санитарах-чистильщиках. Они казались похожими на ангелов смерти. Ну или что-то вроде того. А эти двое были обычными парнями. Настолько обычными, что это казалось невозможным. Рядом с ними было легко и спокойно.

– Слова – это все равно что фантики от конфет. Зачастую мы их просто не замечаем. А порой обертка оказывается куда интереснее содержимого.

– «Раковые шейки».

– Что?

– Конфеты были такие – «Раковые шейки».

– Мне они не нравились.

– Мне тоже. Но я все время думал, при чем тут раки? Не из раков же конфеты делают? И где у рака шея?

– Ха! А ты вспомни – «Мишка на севере», «Белочка», «Ласточка».

– Это что! Были еще «Красная Шапочка», «Буратино» и «Гулливер»!

– Так вот я как раз об этом и говорю! Слова зачастую ничего не значат. Они существуют только для того, чтобы маскировать скрытый за ними смысл. В результате мы начинаем воспринимать окружающий мир не как реальность, а как набор символов. Сложность прикрывается видимостью простоты. Проблемы оборачиваются блестящей мишурой. То, что говорят о том или ином предмете, становится важнее его самого. Человек так просто уже ничего собой не представляет, не будучи запечатлен системой мультимедиа.

– А мне вот, например, не хватает интереса.

– А по мне, так и черт с ним.

Особенно Марине нравилось, когда, подъезжая к заполненными машинами перекрестку, Верша включал мигалку и сирену. Нужно было видеть, как старательно, едва не наезжая друг на друга, освобождают им путь все прочие автомобили. А Верша только посмеивался и знай себе давил на газ. Он был уверен, что даже если зацепит какую-то из машин, у владельца и мысли не возникнет затеять с ним разборку по поводу случившегося. Он будет думать лишь о том, как бы незаметно и поскорее умотать куда подальше. Туда, где нет чистильщиков.

Ан нет! Не угадал! Не выйдет, братишка! Чистильщики нынче повсюду. Гильдия, понимаешь ли…

– Гильдия! – косясь на девушку с глубокой гордостью и чувством собственного достоинства, произносил Верша. – Гильдия, понимаешь ли!

Хотя и сам плохо понимал, что это значит.

Зато как звучит!

– Гильдия, трель ее!

Верша тащится, как удав!

Еще бы!

С ним рядом в машине едет девушка!

И пускай она совсем не в его вкусе, да и косится чаще не в его сторону, а на Гибера – все равно! Да, все равно! Все равно – девушка в машине это брюлово. Это создает какую-то совершенно новую, волшебную, отчасти дурманящую атмосферу. Шарм – это вам не свинина под сырным соусом. Шарм – это, надо сказать, нечто совсем иное. Стал бы он иначе разводить философскую канитель насчет слов и образов! Можно подумать, ему это очень интересно. Он не понимал и половины из того, что говорил. Только повторял запомнившиеся слова. Два раза в месяц лекции для санитаров читали эксперты из Гильдии. Посещение этих собраний было обязательным. Хотя, по мнению большинства слушателей, ни о чем дельном речь там не шла. Лектор говорил много, витиевато и затейливо. Плел словесные арабески, будто только этим всю жизнь и занимался. Его совершенно не интересовало, понимают ли его слушатели. Он выстраивал словесные конструкции, объединял их в блоки и отправлял в зал. Дальнейшее происходило само собой. Уже без его участия. О том, чего ради на самом деле проводятся эти так называемые лекции, поведал Верше один знакомый лок. По его словам, эксперт встраивал в подсознание санитаров мемплексы, которые должны были защищать их от шогготов. Это как регулярная вакцинация тех, кто работает в очаге опасного инфекционного заболевания. Никаких доказательств лок, разумеется, предъявить не мог. Так что ему можно было верить. А можно было – и нет. Существовал еще и третий вариант – можно было забыть все, что он сказал. Многие знания, как известно, счастья и радости никому не принесли. По мнению Верши, это был наилучший выбор. В конце концов, это ведь ровным счетом ничего не меняло. Зато теперь он ходил на лекции и даже не пытался вникать в то, о чем вещал эксперт-чистильщик. Зачем? Для корректной работы мемплексных блоков никакого осознанного участия с его стороны не требовалось. Как и при введении сыворотки. Достаточно лишь подставить плечо для укола.

– Слушайте, а давайте-ка заедем куда-нибудь перекусить! – предложил Верша, вспомнив вдруг, что он таки пропустил время послеполуночной трапезы.

А это было нехорошо. Это было неправильно. Питание должно быть регулярным и сбалансированным. Шогготы – это еще не повод, чтобы морить себя голодом.

К тому же имелась у Верши мыслишка потаенная. Надеялся он, что Марина пригласит их к себе в гости и угостит хорошим домашним ужином. Но девушка промолчала. Что ж, Верша не собирался напрашиваться. Его и пельменная устроит.

Верша искоса, ненароком как бы глянул на Гибера. Собственно, ведь это он предложил девицу до дома подвезти. Значит, у него имелись какие-то планы на ее счет? Имелись или нет? Судя по тому, как он себя вел, можно было предположить, что планы имелись, да вот только как их реализовать, Гибер понятия не имел.

И Марина с чего-то вдруг погрустнела. И враз подурнела. Руки на колени положила, голову опустила и угрюмо смотрела на переплетенные пальцы. Она то разводила пальцы в стороны, то плотно прижимала их к ладоням. Вроде похоже на игру, только в чем ее смысл – не понять.

Все было как-то не так.

Неправильно как-то.

Чем ближе они подъезжали к дому девушки, тем более мрачная, тяжелая атмосфера воцарялась в кабине. Напряженная, как перед грозой. Окна раскрыты, а кажется, будто дышать нечем. Если поначалу Верша с Гибером непринужденно болтали обо всем, что приходило в голову, а Марина честно наслаждалась их совершенно необязательным, а потому и ненапряжным трепом, то теперь все повернулось иначе. Гибер смотрел угрюмо, из-под бровей и отвечал односложно. Порой так и вовсе пропускал реплики напарника, будто не слышал. Положив локоть на край открытого окна, он смотрел в темноту, словно боялся пропустить одному лишь ему знакомое место. Проехать мимо которого ну никак было нельзя. Марина, будто чувствуя что-то неладное, тоже больше не улыбалась. Хотя, надо сказать, улыбка ей была совершенно не к лицу. Она и без того была далеко не красавица, а улыбка – редкий случай, – превращала ее лицо в подобие уродливой маски, которую хотелось немедленно расшибить об угол.

– Так что, есть у вас тут где перекусить среди ночи? – спросил у девушки Верша.

И это была не попытка вновь размять слипшийся в плотный, совершенно несъедобный комок теста разговора, а насущная необходимость. Сосущая пустота начинала потихоньку скручивать желудок, как выстиранный носок, а район Дмитровки Верша знал совсем плохо. Конечно, можно было и по светящимся вывескам сориентироваться, однако совет знатока был бы весьма кстати. Мелкие забегаловки, в особенности работающие по ночам, обладали удивительным, малоизученным свойством: разброс цен в них был так же велик, как и качество подаваемых блюд. Причем второе, как правило, вовсе не находилось в прямой зависимости от первого. За одну и ту же сумму в одной кафешке можно было как следует пообедать, в то время как в другой разве что только чашку жидкого, растворимого кофе выпить. Да и та будет треснутой.

– Ну, так как? – снова посмотрел на девушку Верша.

– Я не знаю, – не поднимая головы, тихо, почти шепотом произнесла Марина.

– Как? Вообще? – удивился Верша.

– Я ем дома.

– Ну, да, конечно.

Верша кивнул, решив, что следует заканчивать этот разговор. Все равно никакого проку не будет.

Он даже обрадовался, когда раздался сигнал бортовой рации. Надо же, кто бы ему прежде такое сказал.

– «Зебра»! Слушаю!

Он ответил так быстро и в голосе его было столько готовности немедленно нестись выполнять любое задание, что Молчун какое-то время ошарашенно молчал.

– «Линия»! Я вас не слышу!

– Э… «Зебра»?

– Конечно, «Зебра»! Кто же еще?.. Ну, что там у вас?

– Э… Вертелкин?

– Он самый, господин майор!

– Я давно уже не майор…

– Для меня вы всегда..

– Кончай, Верша! Песков с тобой?

– Конечно. Где же ему еще быть? Вон, рядышком сидит.

– Где вы сейчас?

– Неподалеку от Дмитровской.

– Отлично.

– Правда?

– Да. Вызов рядом. На Второй Хуторской…

– Мы там уже были сегодня.

– Не совсем там! Дальше! Возле парка Калинина.

– И что там?

– Пять трупов.

– Пять?

– Тебе мало?

– Что за трупы? Откуда взялись?

– Патрульные прибыли по вызову, обнаружили пять трупов. Речь шла о перестрелке, но патрульные решили, что всех пятерых гаст задрал. Вам следует забрать трупы, провести соответствующую обработку и доставить в двадцать четвертую клинику.

– Одиннадцатая ближе.

– Я сказал – в двадцать четвертую!

– Да как скажете, мне без разницы.

– Ну, вот и отлично. Все. Действуйте.

Верша посмотрел на Игоря:

– Слышал?

– Да.

– Едем?

– Да.

– Слушай, Гибер, ты мне не нравишься. – Верша быстро-быстро затряс головой. – Совсем не нравишься!

– В следующий раз попроси у Молчуна другого напарника.

– Я могу выйти прямо здесь, – вскинула голову Марина. Как будто испугавшись чего. – Здесь недалеко.

– Не вопрос, дамочка, доставим до места. – Верша свернул в проулок между домами. – Нас ведь покойники ждут. А им спешить уже некуда.

– Следующий подъезд, – указала рукой вперед Марина.

Верша затормозил возле указанного подъезда.

Игорь выбрался из машины и протянул руку, желая помочь Марине выйти. Девушка словно и не заметила протянутой руки. Или не привыкла к тому, чтобы ей руку подавали.

– Ну вот. – Игорь смущенно спрятал руку за спину и перевел взгляд на железную дверь подъезда с выломанным домофоном. – Вы и дома.

– Да, спасибо.

Они оба не знали, что сказать.

Хотя причины у обоих были разные.

– Надеюсь, ваш брат уже дома.

– Да, наверное.

– Ну, мы поедем… У нас вызов.

– Конечно. Спасибо, что подвезли.

– Не за что. – Он уже направился было к машине. Но вдруг обернулся. Марина стояла возле двери, обхватив себя руками за плечи. Как будто ждала, знала, что он не все еще сказал. – Я заеду к вам?.. Если вы, конечно, не против?

Марина улыбнулась. Лицо ее вновь повело на сторону, будто от зубной боли. Она быстро провела рукой по краю волос, убирая их с лица. И быстро, нервно кивнула.

– Хочется быть уверенным, что с вашим братом все в порядке, – быстро, словно боясь, что его могут неправильно понять, добавил Игорь. – Ну, собственно, я уверен, что с ним все в порядке, однако ж всякое случается. Поэтому, чтобы быть уверенным…

Игорь умолк, как будто запнулся о труднопроизносимое слово. Или запутался в сложной и бессмысленной словесной конструкции.

– Да, конечно, заходите, – еще раз быстро кивнула Марина.

– Хорошо! – Игорь сложил ладони вместе и слегка потер одну о другу. Так или примерно так поступают обычно, когда не знают, куда деть руки. – И, если мне вдруг что-то станет известно, я непременно дам вам знать… Да… Непременно.

– Спасибо.

Не зная, что еще сказать, Игорь сделал шаг вперед и распахнул дверь подъезда.

– Прошу вас!

Еще раз:

– Спасибо.

Низко наклонив голову, придерживая одной рукой падающие на лицо волосы, Марина будто нырнула в полумрак подъезда.

Постояв несколько секунд, слушая, как гулко звучат ее шаги на пустой лестнице, Игорь осторожно, чтобы не хлопнула, закрыл дверь.

– И это все? – разочарованно протянул, выглянув из машины, Верша.

– А чего ты ожидал? – нервно дернул плечом Игорь.

– Ну, даже и не знаю, – мечтательно закатил глаза Верша. – Однако, сдается мне, Гибер, мы не просто так катали эту подружку. А? Верно?

– У нее пропал брат.

– Это я уже слышал.

– Тот самый парень, которого гаст покусал.

– И это все?

– А что еще?

– Хотелось бы побольше романтики.

Игорь забрался в машину и хлопнул дверцей.

– Поехали.

– Нет, я серьезно, Гибер. Если ты решил за этой девицей приударить, так надо действовать более напористо. Я бы даже сказал, – Верша выразительно тряхнул сжатой в кулак рукой, – дерзко!

Игорь посмотрел на подъездную дверь, выкрашенную, будто вымазанную, грязно-серой краской. Черным маркером неровно, наискосок написано: «No Future!»

– Поехали!

– Торопишься куда? – усмехнулся Верша.

– У нас вызов.

– Покойники подождут.

– Мне невтерпеж!

– Ну, так бы и сказал. – Верша хмыкнул и дернул рычаг переключения скоростей. – Во всем нужно знать меру, Гибер. Улавливаешь?

– Да. – Игорь засунул ладони между плотно сжатых коленей.

– Ни фига ты не понимаешь, – досадливо цокнул языком Верша. – Угробишь ты себя, Гибер. Дело, конечно, не мое…

– Вот именно, что не твое, – резко, почти грубо оборвал приятеля Игорь. – Быстрее ехать можешь?

– Не гони.

– Вон, ларек! Останови возле него!

– Я, между прочим, еще не ел!

– Купить тебе шаурму?

– Иди ты в рай, Гибер!

Игорь трусцой добежал до ларька, сунул в окошко деньги и быстро вернулся с бумажным пакетом в руках. Машина еще с места не тронулась, а он уже достал из пакета бутылку водки, зажал пробку в кулак, свернул одним движением, приложил горлышко к губам и сделал три торопливых, алчущих глотка. Спиртное обожгло небо и горло. По лицу Игоря растеклась блаженная улыбка. Опустив руку с бутылкой на колено, он зажмурился, как кот на залитом солнцем подоконнике.

Глянув на напарника, Верша неодобрительно головой качнул. Но говорить ничего не стал. Не видел смысла. Гибер шел вразнос. Это замечал не он один. Но с этим ничего нельзя было поделать. Это знали все. Такое порой случалось с чистильщиками. Говорят. Не только с санитарами, а вообще с кем угодно. Человек вдруг начинает чувствовать, что выпадает из реальности. Кажется, что мир вокруг плывет, смазывается, вот-вот исчезнет. Провалится куда-то или улетучится, испарится, как туман поутру. Ну, в общем, канет в небытие. И дабы вернуть себе это исчезающее ощущение твердой почвы под ногами, чувство прочной заякоренности в реальности, человек начинает вытворять самые странные, невообразимые, совершенно не свойственные ему в обычном состоянии вещи. В конечном итоге все сводится к экспериментам на выживание. Одни полностью утрачивают чувство страха и пробуют ходить по лезвию ножа. Другие впадают в депрессию и начинают биться головой о стенку. Третьи бьют других, демонстрируя патологические приступы немотивированной агрессии. Но в большинстве случаев все сводится к спиртному и наркоте. Заканчивается это у всех по-разному. Некоторые, случается, приходят в себя.

Гибер – кто его разберет. И куда его вынесет – тоже никто не скажет. Парень он вроде крепкий. Однако ж такие крепкие как раз и ломаются в первую очередь. Потому что гнуться не желают. А может, и не умеют.

Один черт.

В общем, пожрать нужно.

Криминалисты. Особое отделение

Небольшая комната прямоугольной формы. Похожа на коробку из-под летних туфель. Две вентиляционные решетки под потолком. Такие, что и голову не просунешь. Ни одного окна. Две двери с сейфовыми замками. На случай нештатной ситуации. Обычно же обе двери заперты на простые замки. С обеих сторон установлены переговорные устройства с камерами видеонаблюдения. Таким образом, возможность того, что кто-то случайно, по ошибке попадет в особое отделение, полностью исключается.

Ржаной установил в меню просмотра видеонаблюдения 21:00 – время, когда заступил на дежурство отряд, устроивший ночную бойню, – и включил ускоренное воспроизведение записи.

– У всего, что происходит, есть свой смысл. Тайный или явный. Тайный приходится искать. Явный лежит на поверхности и всем своим видом говорит: вот он я! Но, как ни странно, его-то, как правило, и не замечают. Упорно не хотят видеть. И начинают вместо этого строить сложные умозаключения, выдавать вымороченные гипотезы, надеясь найти тайный смысл, которого на самом-то деле нет.

– Отлично сказано! Сможешь повторить это перед следственной комиссией?

Беккер улыбнулся. Им обоим уже сейчас было ясно, что расследование будет похоже на поездку на машине без тормозов по встречной полосе. А выводы, к которым они в результате придут, непременно кому-нибудь не понравятся. Иначе и быть не может. И если начнутся поиски виноватых, то тут уж не составит большого труда догадаться, что именно у них все шансы оказаться победителями. Из главных действующих лиц, как и положено в трагедии, никто не выжил. Следующие по списку – они. Гильденстерн и Розенкранц, которые и сами не поняли, за что легли на плаху.

– Что здесь в первую очередь бросается в глаза?

– То, что все умерли.

– Верно. Но – по-разному. На телах людей только пулевые ранения. А вот сырцы разнесены в клочья. Их не просто расстреляли, а подорвали гранатами. Возможно, предварительно еще и на куски порубили. В записи это должно быть видно.

– Не видно. Камера наблюдения в операционной сбита. Наверное, рикошетом.

Беккер поставил на полку перед напарником автоматный патрон.

– Пуля с полым наконечником. Почти не рикошетит и практически не отклоняется от траектории, пробивая стекло, пластик или дерево.

– Хочешь сказать, камеру сбили прицельным выстрелом?

Беккер пожал плечами.

– Значит, целью были сырцы?

Беккер снова не ответил.

На экране мелькнул санитар, толкающий перед собой тележку для транспортировки лежачих больных. Ну, и трупов, конечно.

– Ну-ка, верни назад!

Санитар пробежал по экрану в обратную строну, задом наперед.

Ржаной включил воспроизведение с нормальной скоростью.

– Сделай помедленнее.

Чтобы лучше видеть, что происходит на экране, Беккер наклонился так, что едва не положил подбородок напарнику на плечо.

– На нем форма патрульного!

– На санитаре?

– На сырце! И он еще жив!

Ржаной еще раз вернул запись назад. И, как только на экране появился санитар с тележкой, нажал кнопку паузы.

– Точно, патрульный… И вроде как офицер. – Ржаной покосился на напарника. – Запросим Штаб Патрульной службы?

– Успеется. Давай дальше посмотрим.

Другой санитар вкатил в отделение еще одну каталку. На ней лежало тело, упакованное, как и полагается, в черный пластиковый мешок для трупов. Затем первый санитар вышел и спустя какое-то время провез второй труп в мешке.

– Время?

– Час тридцать четыре.

– Безумие началось спустя примерно час после этого.

– Не улавливаю связи.

– Я тоже. Но теперь у нас, по крайней мере, есть живые свидетели.

– Свидетели чего?

– Свидетели того, что здесь происходило за час до интересующих нас событий, – не дернув бровью, ответил Беккер.

– Об этом и я могу тебе рассказать. – Ржаной щелкнул ногтем по экрану.

– Ты расскажешь неинтересно. Я бы даже сказал, скучно. Без сочных деталей и пикантных подробностей.

– А санитары? Им вообще ни до чего нет дела. Притащили трупы, побросали и ушли.

– Ну, санитары – они, знаешь ли, тоже разные бывают.

– О! Смотри – уходят!

Санитары покинули отделение. Один из патрульных запер за ними дверь, снова сел на диван и углубился в чтение журнала по домоводству.

Беккер взял со столика тот же журнал, что находился в руках у патрульного, и быстро перелистал его. Ни пометок на полях, ни загнутых уголков страниц, ни отчеркнутых ногтем строк. Беккер посмотрел на обложку. Журнал аж за позапрошлый год. А выглядит как новый. Потому что так оно и есть. Исправленный и переработанный тираж отпечатали заново, чтобы разложить в присутственных местах, где посетителям просто необходимо что-то листать, дожидаясь своей очереди. Беккер глянул на экран. Патрульный читал журнал – рецепты блюд домашней кухни, советы, как легко и просто удалить известковый налет с водопроводного крана в ванной, рекомендации по уходу за домашними растениями и питомцами, восторженные рецензии на позапрошлогодние книги и фильмы, напрочь лишенные какой бы то ни было художественной ценности, – с таким видом, будто это был хит сезона – «Моя интимная жизнь. Откровенные мемуары Стивена Хоукингса, удачно прокомментированные и дополненные Клайвом Баркером». Все правильно. Так и должно быть.

– Позволь, я мемку достану.

Чуть отодвинув Ржаного от экрана, Беккер запустил руку за видеомагнитофон. На ощупь нашел нужную ячейку и надавил на закрывающую ее металлическую пластинку. Едва слышно щелкнула скрытая пружина, и в ладонь ему упала маленькая прямоугольная мемори-карта. Беккер улыбнулся, достал из внутреннего кармана коммуникатор – «Blue Bird 120-25», вручную доведенный до ума мастерами из Гильдии, так, чтобы неопасно было пользоваться, – и скормил ему мемори-карту.

Пользоваться портативными коммуникаторами имели право только члены Гильдии чистильщиков, уровнем не ниже старшего криминалиста. Медикам, даже в особых отделениях, дозволялось работать лишь с компьютерами, не имеющими никаких выходов вовне, с непременно установленной специальной антивирусной программой «DOG-999», также вышедшей из недр Гильдии. Компьютер, стоявший на столе заведующего особым отделением, был разворочен автоматной очередью. Пуль ему досталось больше, чем тому, кто за ним работал. Как будто били с твердым намерением уничтожить все данные. Скорее всего, это удалось сделать. Однако никому, в том числе и патрульным, не было известно, что вся информация с единственного в отделении компьютера копировалась на маленькую, но очень емкую мемори-карту, спрятанную в том же шкафу, что и система наблюдения. Об этом вообще мало кто знал. Во многом знании, как известно, много печали.

– Кроме тех трех сырцов, что были доставлены сегодня ночью, в холодильниках отделения хранились еще четыре тела, – сообщил напарнику Беккер. – Но дело, похоже, не в замороженных мертвяках, а в новой поставке.

– Ты уверен?

Ржаной вывел на экран изображения сразу со всех камер наблюдения и внимательно следил за ними, стараясь не пропустить ничего важного. Когда что-то происходившее в той или иной комнате казалось ему интересным, он касался пальцем экрана и растягивал нужную ему картинку. Но все, что он видел, было рутиной. По мнению криминалиста, не раз наблюдавшего за тем, как обрабатывают мертвых сырцов, все шло, как и должно. По плану. В полном соответствии с регламентом. Поначалу трупы не стали даже из мешков вынимать. Люди в медицинской униформе – Ржаной почему-то даже мысленно не мог назвать их врачами – медики еще куда ни шло, но уж никак не врачи, – расстегнули молнии на мешках и принялись колоть мертвых сырцов иголками, проверяя рефлекторные функции. И, что самое удивительное, мертвецы начинали дергаться, двигать конечностями. Временами казалось, что один из них пытается приподняться и выбраться из мешка. Но медики, судя по всему, остались довольны результатами тестов. Видимо, именно так и должны вести себя мертвые сырцы. А может быть, медики таким образом хотели удостовериться в том, что покойники на самом деле мертвы. А то ведь нынче всякое случается.

– Бригада «Зебра» из городского подразделения скорой помощи «Линия» прибыла на вызов, поступивший со Второй Хуторской улицы. Обнаруженного на месте сырца санитары идентифицировали как не закончившего перерождение гаста. Сырец успел убить одну жертву и покусать вторую. Поскольку гаст представлял опасность для находившихся поблизости людей, санитары приняли решение о его ликвидации. Однако при осмотре мертвого тела оказалось, что сырец на самом деле был имитатором.

– Сырец-имитатор? – удивленно переспросил Ржаной. – И кого же он имитировал?

– Это был человек, имитировавший гаста. Санитары обнаружили у него во рту бюгельный протез с клыками, как у твари.

– Да иди ты! – на этот раз изумился Ржаной. – Однако ж кого-то он загрыз!

Медики на экране успели переложить доставленные тела на операционные столы и быстро, умело освобождали их от одежды. Зафиксировав конечности и головы трупов металлическими зажимами, медики сначала вставили им в шеи большие толстые иголки, подсоединенные прозрачными шлангами к перистальтическим насосам. Не дожидаясь, когда насосы вытянут всю кровь из мертвецов, медики закрепили на височных областях головы псевдогулла и его жертвы массивные электроды. Чем окончательно придали трупам сходство с несчастной жертвой снедаемого амбициями и неудовлетворенными сексуальными фантазиями доктора Франкенштейна.

– На телах жертв псевдогаста не было обнаружено характерных признаков сырцовой инфекции. Сам имитатор при ближайшем рассмотрении мало чем напоминал сырца. И, заметь, поблизости не оказалось шоггота.

– Выходит, у парня просто поехала крыша?

– Ну, наверное, не все так просто…

– Слушай, что они с ними делают? – кивнул на экран Ржаной.

Отсоединив обескровленные тела от насосов, медики вновь принялись проделывать с ними различные манипуляции, заставляя мертвецов дергаться. Теперь, когда они не были упакованы в мешки, а лежали на столах, голые, выглядело это не столько пугающе, сколько отвратительно.

– Я, конечно, понимаю, медицинские исследования и все такое… Расширение горизонта познаний, опять же… Но, согласись, со стороны это здорово смахивает на какую-то извращенную игру. Или – на нацистские эксперименты.

Беккер мельком глянул на экран:

– Я никогда не задавался этим вопросом.

– Каким? – не понял Ржаной.

– Что делают с мертвыми сырцами?

– Так это ж, получается, и не сырцы даже!

– Должно быть, медики хотят в этом удостовериться.

– В чем?

– В том, что перед ними обычные люди.

– И для этого не существует более надежного способа, как только выкачать из них всю кровь, а потом заставить мертвецов извиваться на столах?

– Я не знаю, – пожал плечами Беккер. – А почему тебя вдруг это заинтересовало?

– Да, в общем-то, и не вдруг вовсе… – Ржаной осекся. Как будто почувствовал, что сказал лишнее. И, подумав самую малость, решил, что лучше сменить тему. – Третий, что в патрульной форме, – это тот, кого псевдогаст покусал?

Он начал быстро переключать изображение с камеры на камеру, ища, куда подевался доставленный санитарами патрульный.

– Э, нет. Самое интересное только начинается…

– Твердь твою! Ты только посмотри, что там творится!

Неожиданный возглас Ржаного относился к тому, что он увидел на экране. Патрульный, которого санитары первым доставили в отделение, лежал на операционном столе, совершенно голый, раскинув руки и ноги в стороны. Похожий на странное, внеземное существо. Почему? Да потому, что тело его было утыкано блестящими металлическими стержнями, от каждого из которых тянулся гибкий проводок, уползающий в большую черную коробку у изголовья. А суетившиеся вокруг стола медики – их было двое, мужчина и женщина, – вводили в тело бедолаги все новые и новые зонды.

– Что они делают?..

Ржаной вдруг подумал, что тело, лежащее на столе, вывернуто наизнанку. Почему ему в голову пришла столь странная мысль и что это должно было означать, он и сам не знал. Быть может, виной всему был застывший, остекленевший взгляд жертвы, устремленный прямо в камеру. Он был похож на обратную сторону человеческой души. Так можно смотреть, лишь находясь по ту сторону черты, за которой уже ничего нет. Вообще – ничего.

– Что они, твердь их, делают?!

– Тебе не все равно?

– Этот парень был жив, когда его сюда привезли!

– Ты хочешь заняться выяснением причины его смерти?

Ржаной оглянулся на Беккера. Если это была шутка, то шутка дурная. Он такие не любил.

Но Беккер не развлекался. Он был занят коммуникатором, который, похоже, выдавал крайне любопытную информацию.

– Так что с этим парнем? С патрульным?

– Его схватил шоггот.

– Ты же говорил, шоггота там не было.

– Не было. До тех пор, пока не оказалось, что лейтенант патрульных стоит точнехонько в центре его гнезда.

Ржаной озадаченно почесал щеку:

– Санитары не могли ошибиться?

– Чем еще объяснить то, что на глазах у санитаров патрульный начал превращаться в сырца?

– Какие признаки?

– Как обычно. Крайне агрессивное поведение, бессвязная речь. Врачи из особого отделения диагноз подтвердили.

– Твердь твою. – Ржаной переключил видеомагнитофон на мультиэкранную трансляцию. Ему не хотелось далее наблюдать за тем, что медики проделывали с сырцом. – Значит, либо санитары не заметили шоггота, либо он вылез прямо у них на глазах.

– Взрослый, заметь, полностью сформировавшийся шоггот, сумевший тут же заразить человека.

– И то и другое – невероятно.

– Было. До тех пор, пока не произошло.

– Хорошо, какое это имеет отношение к бойне в особом отделении?

– Это еще не все, – как-то совсем уж необнадеживающе усмехнулся Беккер. – Девица, которую санитары сочли мертвой, упаковали в мешок и загрузили в машину, ожила и напала на них.

– До того как патрульный обратился в сырца или после?

– Примерно в то же самое время. Она прыгнула на санитара, когда он открыл машину, чтобы загрузить туда сырца.

– И что потом?

– Ее пристрелили.

– Насмерть?

Беккер молча указал на ту часть экрана, где можно было видеть операционную, в которой находилось тело девушки.

– Значит, санитары приняли ее за мертвую, в то время как она была жива?

– Даже если и так, что, честно говоря, представляется мне довольно глупым, в отчете санитаров сказано, что они обработали тело девушки как сырца. На всякий случай. Вакцина и нитрат серебра по вене. После такого даже живые мертвецы уже не встают на ноги.

– Тогда чем ты объяснишь ее воскрешение?

– Я? – удивленно повел левой бровью Беккер. – Почему я должен объяснять необъяснимое?

Ржаной задумался, выгнул губы и сделал короткое, крайне неопределенное движение кистью левой руки. Ему все меньше нравилось дело, которым они занимались. Собственно, оно не понравилось ему с самого начала. Кровавая бойня в особом отделении, в которой не выжил никто, а убийцами являлись патрульные, призванные охранять это самое отделение, – уже ничего хорошего. Теперь же поблизости замаячил псих, возомнивший себя гастом, живая мертвая девушка и невесть откуда взявшийся крайне нетипичный шоггот – это уже очень здорово напоминало нелепый детектив, в котором автору никак не удается свести концы с концами, поэтому он и вворачивает в сюжет все новые и новые сущности, не несущие никакой смысловой нагрузки. Задача у них одна – запудрить мозги читателю так, чтобы он вообще ничего не понял. В такой ситуации можно ткнуть пальцем в любого, кто первый подвернется, и заявить, что вот он-то и есть главный злодей. Здорово, конечно. В смысле, ловкий прием. Отлично срабатывает, когда уже ничего другого не остается. Вот только в следственном отделе Гильдии чистильщиков такие номера не проходят. В смысле, никто прежде даже не пытался разыгрывать что-то подобное. Да и причин на то никаких не было.

Ржаной потер пальцами лоб, словно пытаясь разогнать набежавшие морщины.

– Все это очень странно. Очень. Но я все равно не вижу связи между тем, что произошло на Второй Хуторской, и здесь, в особом отделении. Если только…

– Вот оно! – Беккер ткнул пальцем в кнопку паузы на видеомагнитофоне. – Это санитар из группы «Зебра»! Он доставил пострадавших со Второй Хуторской, а спустя сорок шесть минут вернулся! Что ему здесь нужно?

– Может, что-то забыл? – не очень уверенно предположил Ржаной.

– Давай посмотрим.

Ржаной включил воспроизведение в режиме нормального времени и растянул показывающее тамбур окно до размеров полного экрана.

Санитар о чем-то разговаривал с патрульным. Они обменялись парой фраз, после чего патрульный кивнул в сторону двери, ведущей в отделение. Санитар кинул что-то, что держал в руке, в мусорную корзину и вошел в отделение.

Ржаной переключился на запись с камеры, показывающей коридор.

– Что у него было в руке?

– Кажется, пластиковый стаканчик.

– Зачем он его принес?

– Выпил по дороге кофе?

Санитар прошел по коридору и, постучавшись, зашел в кабинет заведующего. Другой экран. Санитар остановился возле двери и, видимо, о чем-то спросил. Заведующий ответил, устало потер глаза пальцами и еще что-то добавил. Санитар, должно быть, услышал то, что ему было нужно. Коридор. Тамбур. Патрульный запер за ним дверь.

– Все.

Ржаной нажал кнопку паузы.

Беккер недовольно поджал губы:

– За неимением ничего лучшего, предлагаю начать с допроса санитаров.

– Секундочку! – показал указательный палец Ржаной. – А куда делся еще один пострадавший? Тот, которого покусал псевдогаст?.. Ну, помнишь, ты говорил, что, когда санитары приехали на место происшествия, там был этот псих, которого они приняли за гаста, девчонка, которую он загрыз, и еще кто-то, кого он только покусал? Санитары были обязаны доставить покусанного в особое отделение, поскольку он тоже мог оказаться инфицированным. Но здесь его не было, это точно.

– Может быть, отвезли в другую больницу?

– Почему?

– Какого тюна мы гадаем? Нужно найти санитаров!

Беккер переключил коммуникатор в режим телефонной связи.

Через две минуты он уже знал имена санитаров «Зебры» и то, что они сейчас собирают трупы все там же, на Второй Хуторской, правда, уже на другом конце улицы.

– Веселенькое у них там местечко, – хмыкнул Ржаной, когда напарник вкратце пересказал ему разговор с дежурным по «Линии». – Что за трупы-то?

– Говорят, гаст загрыз пятерых.

Ржаной только свистнул, услыхав такое. Семь, а если вместе с патрульным, которого прихватил шоггот, то восемь трупов за ночь, причем все на одной улице, пускай и в разных концах – это уже явный перебор. Криминалист взял с полки патрон, что поставил туда Беккер, и задумчиво крутанул его в пальцах.

– Знаешь что, пускай-ка они этих покойников сюда везут. – Ржаной стукнул патроном по полке так, будто хотел, чтобы капсюль взорвался, подпалил порох и упругая струя дыма вытолкнула полую пулю из гильзы. – У нас тут уже есть взвод патрульных, прошедших спецподготовку и инструктаж. Если что случится, так пусть лучше здесь, чем в другом месте.

– Плохое предчувствие? – не в шутку, а вполне серьезно спросил Беккер.

Уж он-то знал, что предчувствие, даже ничем не мотивированное, очень много значит в их работе.

– Предчувствие? Нет! – затряс головой Ржаной. – Мне только думается, что это не последние трупы за сегодняшнюю ночь. Так пусть они лучше все будут в одном месте. – Криминалист приоткрыл дверь в особое отделение. – Только нужно, чтобы здесь порядок навели. – Он перешел к другой двери, ведущей в холл. – Сержант! Давайте уборщиков!

Не прошло и пары минут, как в предбанник вошли шестеро человек в серых прорезиненных комбинезонах с капюшонами. На шее у каждого большие пластиковые очки, как у лыжников. В руках – необычные предметы из хромированной стали с белыми пластиковыми ручками, напоминающие увеличенные в несколько раз хирургические инструменты. Двое катили небольшие тележки. На одной – разнокалиберные баллоны и смотанные в бухты шланги. На другой – пластиковые ведра, черные мешки, то ли для мусора, то ли для останков. Швабры. Очень хорошие швабры с длинными, крепкими ручками и самоотжимом.

– Можем приступать? – спросил один из уборщиков у криминалистов.

– Да, – кивнул Беккер.

– Все, как обычно?

– Да, стандартная процедура. В холодильниках есть место, куда можно сложить останки.

– Понятно. – Уборщик двумя руками оттянул очки и переместил их на лицо.

– И вот что, – показал указательный палец Ржаной. – Первым делом наведите порядок в кабинете заведующего. Мы займем его на время.

Уборщик посмотрел на часы.

– Полчаса. Вместе с полной дезинфекцией.

– Годится, – кивнул Ржаной.

Уборщики проследовали в отделение.

Ржаной подошел к видеомагнитофону и принялся снова прокручивать эпизод с санитаром, зашедшим в отделение для того, чтобы о чем-то переговорить с заведующим. Увеличив изображение, он как следует рассмотрел то, что санитар кинул в мусорную корзину. Вне всяких сомнений, это был смятый пластиковый стаканчик с эмблемой кофейни, чьи автоматы стояли в холле.

Беккер тем временем разыскал по телефону локализаторов, занимавшихся уничтожением шоггота на Второй Хуторской.

Ржаной освободил журнальный столик, скинув все, что на нем находилось, на диван. Взял мусорную корзину и вывалил ее содержимое на стол.

Беккер молча наблюдал за странными манипуляциями напарника. То, что рассказывал ему в данный момент захлебывающимся от волнения голосом локализатор, было не менее увлекательно, чем куча мусора на столе. И примерно столь же жизнеутверждающе.

Вечеринка. Ктулху жив!

В большой квартире с множеством комнат было не протолкнуться. Народ сидел на диванах и стульях, топтался в прихожей и коридорах, нервно дергался под рваные всплески звуков, отдаленно напоминающих музыку, но вызывающих неосознанное желание двигаться. На кухне что-то ели, а может быть, только готовились что-то съесть. В туалете кто-то заснул, сидя на унитазе. Дверь была незаперта, но будить спящего никто не собирался. Возможно, в квартире имелся еще один туалет. А может быть, никого еще не подперло так, что невмоготу. Хотя пива было полно – повсюду стояли откупоренные и недопитые банки и бутылки. А вот ванная, куда Могвай дернулся было с желанием умыться, оказалась заперта. Так же, как и самая дальняя комната, на двери которой висела ярко раскрашенная монгольская маска. Утрированно страшная, с безумно вытаращенными глазами, скалящая клыки щекастая рожа в окружении кучи черепов.

– Это папин кабинет, – объяснила Могваю высокая худющая девица лет девятнадцати, затянутая в черную кожу.

Волосы у нее тоже были черные. Или казались такими в полумраке. В помещении горели только тусклые ночники с накинутыми на них разноцветным платками и расставленные где попало свечи. Волосы были расчесаны на прямой пробор и перехвачены на лбу узким кожаным ремешком. Девица была на редкость страшненькая, но сама этого, по-видимому, не понимала. Общаясь с Могваем, она жеманно поводила плечиком, улыбалась и странно щурилась, как будто ей дым в глаза попал. Видимо, в ее представлении это являлось кокетством. С другими, кстати, она общалась примерно в той же манере. Но Могвай узнал об этом чуть позже.

Ее звали Берта. И это была ее вечеринка.

Гости узнавали ее, только когда сталкивались лоб в лоб. Для большинства было неважно, кто здесь хозяин дома. А кто-то так и вовсе этого не знал. Они даже не пытались создать подобие некой общности. Вся тусовка разваливалась на мелкие группы, числом от одного до четырех. Состав их был нестабилен, а принцип, руководствуясь которым несколько человек на какое-то время оказывались вместе, неопределен. Это был хаос, представляющий собой вовсе не отсутствие порядка, а некую нелинейную систему, не поддающуюся однозначному описанию. Странно это или вполне закономерно, только выбраться из этого хаотичного перемещения тел, образов и мыслей было куда сложнее, чем оказаться в нем.

Могвай потерял из виду тех, с кем пришел на вечеринку, как только они переступили порог квартиры. Длинноносый парень, открывший им дверь, даже не поинтересовался: кто они, к кому пришли и кто их пригласил. Он лишь кивнул вяло, не то приветствуя таким образом гостей, не то давая понять, что не имеет ничего против их присутствия, молча забрал у Альпачино упаковку пива и потащил ее на кухню. Походка у него была странная – как будто при каждом шаге носки ног за что-то цеплялись, и ему приходилось постоянно помнить об этом, чтобы сохранять равновесие.

Вадик сказал, что для начала нужно бы травки курнуть, а после уж разбираться, что здесь к чему и зачем. И многозначительно посмотрел на Блюра. Толстяк ничего не имел против такого плана. Он был даже рад, что его персона находилась в центре хотя бы небольшого водоворотика людского внимания. Блюр улыбнулся, влажно чмокнул губами и благосклонно кивнул.

Решив, что самое подходящее место для воскуривания фимиама это кухня, вся компания, включая пару девиц, потянулась в выбранном направлении. Могвай несколько поотстал от них, предприняв безрезультатную попытку попасть в ванную. Однако когда он добрался до кухни, никого из знакомых там не оказалось. Быть может, они нашли другое, более подходящее место для того, чтобы раскурить косяк. А может быть, для толстяка Блюра места на кухне оказалось маловато. Хотя кухня была не просто большая, а огромная. Расточительно, безумно огромная. В старых коммунальных квартирах не было кухонь размером с эту. А там ведь не одна семья за место под солнце сражалась.

В центре кухни стоял длинный разделочный стол с развешенной над ним кухонной утварью, у окна – два двудверных холодильника, стол между похожей на небольшую ванну раковиной и электрической плитой был заставлен изощренной бытовой техникой. Могвай, пожалуй, не удивился бы, обнаружив среди прочих кухонных автоматов универсальный агрегат для очистки яиц. Почему универсальный? А почему бы нет? Скажем, на нем можно задавать толщину снимаемой с яйца скорлупы. И силу первоначального удара. Или, в угоду безумствующей политкорректности, предоставить пользователю самому выбирать, с какого конца, тупого или острого, разбивать яйцо.

Одним словом, на кухне имелось все и даже кое-что лишнее. Народу там было тоже более чем достаточно для того, чтобы загородить все проходы. Вот только Могваевых приятелей там не оказалось.

Чисто из любопытства Могвай решил заценить, чем занимается собравшийся на кухне народ. Ведь не потому же он здесь сгрудился, что в комнатах вообще места не осталось? Или – именно потому?

Странный собрался на кухне народ. И дела, которыми он занимался, были тоже в высшей степени неопределенными. Проще говоря – совершенно бессмысленными. Свершалась вся эта бессмыслица в свете двух висящих на стене пригашенных ночников, один из которых мерцал, подобно гаснущей свече, а второй временами как будто взрывался ворохом мелких, острых, как иголки, серебристых игл и под медленную, тягучую синтезаторную музыку, стекающую, как густой, переваренный кисель, откуда-то из-под потолка. Совершенно не к месту и не в тему большая настенная телепанель без звука демонстрировала «Ежика в тумане». А может, все было как раз наоборот – в тему и к месту. Впрочем, никто все равно не смотрел мультфильм. А ведь зря. Стоило бы.

На дальнем краю длинного кухонного стола двое длинноволосых парней, одетых только в облегающие шорты, самозабвенно кормили друг друга мороженым с ложечек. Они расположились по разные стороны столешницы, а между ними стоял большой бокс с разноцветным мороженым, откуда они поочередно цепляли его, чтобы отправить в рот соседу. Оба придурочно улыбались и ничего не говорили. То ли им страшно нравилось мороженое, то ли сама процедура доставляла несказанное удовольствие. Хотя, конечно, можно было предположить и то, что в мороженое кто-то всыпал дурной порошок. Так, шутки ради. В общем, это было очень похоже на истину.

Невдалеке от полуголой парочки, непринужденно болтая ногами, сидела на столе девчонка, на вид лет тринадцати, с очень коротко остриженными волосами, такими светлыми, что голова казалась покрытой пухом. Рядом стоял парень раза в два ее старше, с тремя серьгами в ухе и гайкой, не то пришитой, не то приклеенной к щеке. Глядя на мельтешащие коленки девчушки, парень скучно и монотонно пересказывал ей сюжет какой-то видеоигры, дотошно объясняя все перипетии сложных проходов и технику уничтожения боссов. Девчушка пялилась в потолок и, похоже, не слышала ничего из того, что говорил ее приятель.

Еще чуть дальше за тем же столом расположился лысый парень в затасканных джинсах, тяжелых армейских ботинках, черной майке без рукавов, разорванной в нескольких местах, с кривой, откровенно любительской татуировкой в виде свастики на левом плече. Он расставил перед собой перевернутые кверху дном кастрюли, сковородки и сотейники и увлеченно, зажмурив от удовольствия глаза, молотил по ним ложками, изображая ударника. На Майка Портного он явно не тянул ни по внешнему виду, ни по технике. Но ему, наверное, было все равно. Сознание его находилось не здесь, а где-то очень, очень далеко. Ну а слух – слух у каждого свой. Остальным он вроде бы не мешал. Это – самое главное.

Привалившись к разделочному столику, безнадежно, как будто в последний раз, целовались парень с ядовито-зелеными и девушка с ярко-желтыми волосами. Хотя, возможно, все было наоборот. В смысле – девушка с зелеными и парень с желтыми волосами. Никакой разницы. Даже дела никому нет.

Что Могваю нравилось больше всего, так это то, что его уже не донимали приступы тошноты. Он взял со стола бутылку пива, свернул пробку, сделал глоток и сморщился, как от хинина. Дрянь какая-то, а не пиво. Он посмотрел на этикетку. Человек, придумавший добавлять в пиво яблочный сок, должен быть совсем больным на голову. А может быть, он просто сам не любил пиво. А тех, кто пиво любил, так и вовсе ненавидел. И то, что он взялся выпускать эту мерзость, назвав ее пивом, было не чем иным, как жестокой издевкой. Глумлением над всеми и вся. Ведь если у него было достаточно денег, чтобы наладить выпуск этого продута, провести неслабую рекламную кампанию и внедрить его на рынок, то, приложив еще немного усилий и вложив еще малость средств, он мог сделать его популярным продуктом. Или – модным. Что, конечно, не одно и то же, но, тем не менее, срабатывает по принципу подмены понятий. Добавьте к этому грамотную, творческую работу специалистов по рекламе и маркетингу. Несколько ярких пиар-акций. Новая, агрессивная рекламная кампания на телевидении под лозунгом «Пиво – это совсем не то, что вы думали!». И максимум через полгода все, кроме самых упертых, будут уверены, что эта-то бурда как раз и есть настоящее пиво. Извращение, конечно. Но в том-то и фокус, что ныне все, заслуживающее внимания, балансирует на очень узкой грани между извращением и полным маразмом. Все остальное – просто невыносимый отстой.

Лысый со свастикой на плече быстро глянул на Могвая, ловко, не прекращая выбивать дроби на кастрюлях, одной рукой выхватил у него открытую бутылку пойла, лживо и беспринципно названного пивом, и ловко метнул ее в большую корзину, на дне которой лежало нестираное белье, а сверху уже набралась приличная груда бытового мусора.

– Меня Скипом зовут, – представился юный контркультурный герой.

– Могвай, – кивнул в ответ гость.

– В холодильнике пиво возьми. В том, что со стеклянной дверцей. Там пиво нормальное.

– Спасибо, – еще раз кивнул Могвай.

Ему не хотелось пива. Он взял бутылку только потому, что она оказалась под рукой. Сейчас он, наверное, не отказался бы посмотреть «Ежика в тумане». Только нормально, со звуком. И чтобы все вокруг заткнулись!

– Как тебе? – взглядом указав на расставленные перед ним кастрюли, спросил Скип.

Могвай понятия не имел, о чем он его спрашивает. Предлагает оценить качество посуды? Или его исполнительское мастерство? А может быть, всю вечеринку в целом? Может, он один из организаторов? Или идейный вдохновитель всего этого многопланового действа?

– Брюлово, – в третий раз кивнул Могвай.

И, не спеша, потек в коридор.

Он опасался, что неугомонный Скип начнет приставать к нему с дальнейшими расспросами. А он последнее время и без того уже слишком часто кивал.

У дверей, ведущих в самую большую комнату, прямо на полу сидели четверо ребят. С виду вполне приличные, вели они себя как законченные идиоты. Ребята сидели кружком, рядом с каждым стояло несколько бутылок пива, в центре – наполненный водой таз, в котором плавали разноцветные свечки. Зажав в каждой руке по бутылке, ребята громко выкрикивали какие-то слова, что-то вроде «камень! ножницы! бумага!», после чего разом вскидывали руки с бутылками вверх. И начинали ржать как одержимые. Посмеявшись как следует, ну, в смысле, до тех пор, пока им самим не становилось тошно, парни принимались тыкать друг друга бутылками. Как понял Могвай, таким образом они пытались определить победителя сей в высшей степени странной игры. А может быть – проигравшего. Не суть важно. Главное, что каким-то образом им удавалось это сделать. Под бурные возгласы одобрения и поддержки победитель или проигравший залпом выпивал бутылку пива и, не успев отдышаться, нырял головой в таз. А трое других принимались хором, но нестройно считать. Когда приходило время и оказавшийся под водой предпринимал попытку вынырнуть из таза, все трое изо всех старались помешать ему сделать это. Попавший в таз, понятное дело, отчаянно сопротивлялся. Так что в конечном итоге мокрыми оказывались все. После того как благополучно выбравшийся из таза герой, отплевываясь, обкладывал матюгами своих тупорылых приятелей, свечи вновь зажигались, пускались на воду, и все четверо переходили к следующему туру игры.

– Что это они делают? – спросила, остановившись рядом с Могваем, девушка в шотландской юбке и короткой маечке, с красивыми, длинными, светлыми волосами и мутным, почти ничего не понимающим взглядом.

– Играют, – ответил Могвай.

– Во что?

– В трансгенные овощи.

– А-а-а, – многозначительно протянула девчонка.

Как будто и правда поняла, в чем тут дело.

– Интересная игра?

– Тупая.

– А-а-а, – почти так же многозначительно, как и в первый раз. – А давай тоже сыграем!

Могвай удивленно посмотрел на девчонку. К ее волосам и лицу клеились разноцветные, яркие пятна скользящих по стенам, потолку и полу отсветов.

– Ты это серьезно?

Чтобы услышать друг друга, им приходилось почти кричать – музыка была настолько громкой, что впитывалась уже не ушами – уши ничего не слышали, – а всей кожей, каждой ее порой, каждой волосяной луковкой.

– Конечно! Там ведь нужно целоваться?

Могвай посмотрел на парней, вновь топивших в тазу одного из своего круга.

– По-моему, нет.

– А по-моему, нужно.

Девчонка обеими руками обхватила Могвая за шею, встала на цыпочки и поцелуем прилипла к его губам. Поцелуй был сахарный – видимо, совсем недавно девчонка пила или ела что-то сладкое, – и долгий. Могвай, в принципе, был не против. Вернее, в данной ситуации он предпочитал не придерживаться вообще никаких принципов. Каждому известно, что бывают моменты, когда принципы только мешают жить и получать удовольствие от жизни.

Шустрый язычок девчонки скользнул сначала по губам Могвая. Затем забрался к нему в рот. Тронул зубы…

Нет.

– Нет!

– Что не так?

Могвай выплюнул на ладонь фиолетовую таблетку.

Дурацкий смайлик хмылился, подмигивая ему. Ну-ка съешь меня, дружок!

– На фиг!

– Что значит, на фиг? – обиделась девица. – Я что, отравить тебя пыталась? Это даже не экстази, а энергетик. Так, чтобы расшевелился малость.

Расшевелиться, оно, конечно, неплохо было бы. Да вот только Могвай обычно не глотал что попало. Особенно – таблетки неизвестного происхождения. Пренебрегая сим правилом, можно напороться на неприятности. А он и без того почти не помнил, как день провел. Только гаст в памяти отпечатался. И резня, что устроила тварь возле магазина. Странно, почему он его не тронул?.. Нужно было попытаться вспомнить, что говорил гаст. Попытаться…

…давящие на кожу децибелы, мелькание разноцветных пятен в темноте, бессвязные обрывки фраз, вылетающие из общего фонового грохота…

…ухмыляющаяся девчонка с ямочками на щеках…

…скалящийся смайлик на таблетке…

Какое здесь, к дребеням, вспомнить!

Здесь имя-то свое и то забудешь!

Да и напрягаться, честно говоря, не было ни малейшего желания.

Хотелось все забыть и упасть в привычную сладкую истому.

Когда мысли плывут, взгляды скользят, а движения становятся плавными и слегка неуверенными.

И это – хорошо.

Как будто наступил шестой день творения. Когда творить уже больше нечего.

– Скажи, ты веришь в Бога? – спросил Могвай.

Девчонка презрительно скривилась и нос наморщила.

– Дурак совсем?

Могвай улыбнулся – ему понравился ответ, – и кинул таблетку в рот.

– Где ты взяла таблетку?

– Там, – кивнула девчушка в сторону распахнутых дверей самой большой комнаты. – Кто-то целую вазу насыпал.

Могвай почувствовал, как его качнуло из стороны в сторону. При этом он твердо стоял на ногах. Упругая волна будто прошла сквозь его тело и рассыпалась холодными, колючими иголками в кончиках пальцев. На действие энергетика это было не похоже. Да и не цепляет энергетик так скоро.

– А кто тебе сказал, что это энергетик?

– Бегемот.

– Бегемот, значит…

Выяснять, кто такой Бегемот и откуда он знает, что насыпано в пресловутой вазочке, по всей видимости, не имело смысла.

Грохочущая музыка стала уходить куда-то в сторону. Создавалось впечатление, будто между источником звука и слушателем возникла стена, которая быстро становилась все толще. Вскоре фоновый шум сделался едва различимым, зато теперь сквозь него отчетливо прорезалась другая музыка. Та самая, которую Могвай хотел сейчас слышать. А может быть, он сам ее сочинил.

– Ты сама пробовала? – Как ни странно, себя Могвай слышал очень ясно.

– Три штуки съела. – И голос девушки тоже звучал отчетливо.

– Ну и как?

– Брюлово.

Именно так – брюлово.

Ей было брюлово.

Ему было брюлово.

Им обоим было брюлово.

Именно так.

Потому что только они двое реальны во всем этом бедламе. Все остальное – люди, их голоса, музыка, пятна света, дым ароматных палочек, похожий на распустившиеся локоны упавшей в воду так и не научившейся плавать Офелии, – было лишь фоном для их встречи.

– Чем займемся?

Голос девушки звучал словно из пустоты. Или – со дна пропасти.

– Ты хотела поиграть в трансгенные овощи.

Могвай медленно – быстрее у него никак не получалось, – повернул голову и посмотрел на ребят, сидевших вокруг тазика с плавающими в нем свечами. Компания была на месте. Только они почему-то еле двигались. Как в замедленном кино. И лица их были покрыты странными, уродливыми наростами. Как будто они и правда начали превращаться в овощи. Могвай задумался. Он никак не мог для себя решить, смешно это или страшно. А если страшно, то почему он с интересом смотрит на этих уродов, а не бежит прочь отсюда? А если он вдруг соберется бежать, то в какую сторону? Он забыл, где находится дверь. А если он побежит, не погонятся ли за ним эти люди-овощи? А если погонятся, то смогут ли догнать? А если догонят, то что они тогда с ним сделают? А если они ничего не собирались с ним делать, так, может, и бежать не стоило?

– Уже не хочу.

Что ж, правильное решение. У Могвая тоже не было ни малейшего желания заниматься ерундой. Мир ждал от него более значимых, может быть даже великих дел.

– Лучше держаться подальше от людей-овощей. И от того, что они затевают.

– А что они затевают?

– Я же сказал, лучше этого не знать.

– А ты знаешь?

– Конечно.

– Откуда?

Могвай было задумался. Но ответ пришел сам собой.

– Я знаю их язык.

– И что же они затевают?

– Это секрет.

– Ну, так скажи мне. – Девчонка повисла у Могвая на шее и слегка куснула его за мочку уха. – По секрету.

– Тогда мне придется тебя убить, – зловеще прошептал в ответ Могвай.

– О! – слегка отстранилась от него девушка. – И ты сможешь это сделать?

– Легко.

Что удивительно, в этот момент он и сам был уверен в том, что говорил. Он верил в заговор людей-овощей, в то, что ему об этом заговоре известно нечто такое, чего не знает больше никто и что он должен всеми доступными, пусть даже противозаконными, способами оберегать эту тайну.

Всеми!

– Ну, тогда лучше не говори.

Краем глаза Могвай приметил проходившую мимо девушку. Быть может, это была сама Берта. Или кто-то другой, но очень на нее похожий. Суть не в этом. А в том, что в руках у нее была большая декоративная корзина, до краев и выше наполненная разнообразными фруктами. Не корзина, а готовый натюрморт. Не хватает разве что только фазана со свернутой шеей. Или – зайца выпотрошенного. Да нет, и так все было хорошо. А девушка – Берта, или очень на нее похожая, – не шла, а медленно-медленно перемещалась в выбранном направлении. Как будто плыла сквозь встречный поток густого, упругого воздуха. Только волосы у нее при этом почему-то не развевались. Впрочем, Могвай уже начал привыкать к подобной манере перемещения всех, кто находился рядом с ним. За исключением угостившей его улыбающейся таблеткой блондинки. Он протянул руку и взял из корзины, что несла Берта, а может, и не Берта, большой, просто-таки огромный оранжевый грейпфрут. Берта или не Берта медленно, очень медленно повернула голову в его сторону и начала что-то говорить. Но делала она это так неимоверно медленно, так страшно растягивая слова, что они превращались в басовый гул, похожий на бульканье болотных газов, вырывающихся из-под толстого слоя густой грязи. Тут уж, даже если очень постараться, все равно не разберешь, что она говорит. Поэтому Могвай даже и слушать не стал.

– Знаешь, что это такое? – показал он гигантский фрукт блондинке.

– Грейпфрут, – уверенно ответила та.

– Нет, – Могвай покачал головой и улыбнулся. – Это оружие. Единственное, чем можно защититься от людей-овощей.

Глаза блондинки удивленно-восторженно округлились.

– Правда?

– Ты мне не веришь?

– Меня слишком часто обманывают.

Блондинка, видимо, вспомнила о чем-то своем, девичьем, обиженно надула губы, грустно вздохнула и жалобно шмыгнула носом.

– Слушай, а как тебя зовут?

– Джульетта.

– Да ну? А меня – Ромео! Вот это я называю совпадением!

– Дурак! Меня действительно зовут Джульеттой!

Похоже было, девчонка не врала. Судя по ее виду, она готова была заплакать и врезать своему тупому собеседнику по носу. Вот только не могла решить, с чего начать. Это-то ее и останавливало.

– Что я, виновата, что ли, что меня родители так назвали?

– Да ладно, не расстраивайся. Бывают имена и похуже. – Могвай честно пытался успокоить девчонку, но сам понимал, что получается у него это как-то очень уж неловко. – Слушай, а в честь кого тебя так назвали?

– Догадайся с двух раз.

– С трех!

– С двух!

– Ну, наверное, родители твои Шекспира любили.

– Не угадал.

– В честь бабушки?

– Проиграл!

– Ну, тогда сама скажи.

– Не скажу! Ты ведь мне про свой грейпфрут ничего не говоришь.

– Ну, это ведь совсем другое дело.

Могвай подкинул в руке грейпфрут, про который уже почти забыл. Посмотрел на Берту – не-Берту, все еще мычавшую на него. На четырех идиотов, по очереди нырявших в тазик.

– Ну и тюн с тобой!

Джульетта вскинула руку со сжатым кулачком. Как будто собиралась ударить его в грудь. Но по ходу дела передумала. Слишком много чести для дурака. Еще возомнит о себе незнамо что.

– Я ухожу!

– Постой!

– Иди ты в рай!.. Вон, Берте на уши свою лапшу вешай!

А, так, значит, это все же была Берта.

– Привет, Берта. – Могвай махнул хозяйке рукой. – Джульетта! – Он поймал блондинку за локоть. – Ладно, хочешь я тебе продемонстрирую?

– Что?

– Как работает грейпфрутовая бомба!

– Дурак!

– Честно!

– Я тоже хочу посмотреть, – неожиданно ясно и отчетливо произнесла Берта.

Видимо, действие таблетки заканчивается, подумал Могвай. Но нет. Глянув по сторонам, он убедился, что все вокруг, как и прежде, движутся в замедленном темпе. А музыка так и вовсе превратилась в едва различимый стон черной змеюки. Должно быть, Берта каким-то образом проникла в тот уголок реальности, что отгородили для себя Джульетта и Могвай. Впрочем, Могвай ничего не имел против. В данный момент появление Берты никак не нарушало его планы.

– Ну, что ж. – Могвай подкинул грейпфрут в руке, сделал вид, что едва не уронил его и при этом страшно испугался. – Уф!.. С этой штукой следует быть осторожным!.. Готовы?

– Да! – за обеих ответила Берта.

Хозяйку разбирал интерес. Она понять не могла, что собирается сотворить с грейпфрутом Могвай. И это подхлестывало ее любопытство. От нетерпения Берта едва не приплясывала на месте. Быть может, лишь тяжелая корзина, которую она прижимала к груди, мешала ей сделать это как следует. А делать что-либо кое-как она не хотела. Да и не умела. Джульетта же демонстративно смотрела в сторону. Всем своим видом – с вызовом вскинутый подбородок, чуть приподнятые плечи, скрещенные на груди руки – она демонстрировала полную независимость и отстраненность от происходящего. Она здесь не потому, что ей интересно, а лишь потому, что ей хочется сейчас находиться здесь. Потому что она так решила. А захочет – уйдет. Вот и весь сказ.

Могвай аккуратно взвесил грейпфрут в руке, тщательно прицелился и навесом кинул его точно в таз с водой, стоявший в середине кружка, образованного людьми-овощами.

Грейпфрут, конечно был большой. Очень большой. С два кулака размером. Но это был всего лишь фрукт. Хорошая пригоршня сочной мякоти в ярко-оранжевой целлюлитной упаковке. Однако ж попадание грейпфрута в таз произвело эффект разорвавшейся бомбы. Едва ли не вся вода, находившаяся в тазу, взметнулась вверх – причем вместе с ней взлетели и все еще горящие свечки, – на неуловимо короткий миг будто зависла в наивысшей точке своего стремления к горним высям, а затем, раскинувшись, подобно зонту, накрыла всех четверых игроков.

Взвизгнув от восторга, Берта подпрыгнула-таки на месте.

– Брюлово! Брюлово! – визжала она, точно истеричка.

Игроки, мокрые от задницы до ушей, сидели, вскинув руки, и ошалело глядели на потолок. Как будто ждали молнию, которая должна была их теперь поразить. Поразить – в смысле, не повергнуть в удивление, а вполне конкретно испепелить. Ну, в крайнем случае, поджарить.

Несколько человек, находившихся поблизости, судя по удивленным лицам, тоже не поняли, что произошло. Но их в большей степени интересовали не подвергшиеся внезапной атаке смертельно опасного грейпфрута люди-овощи, а с криками – «Брюлово! Брюлово!» – прыгающая в обнимку с натюрмортом Берта. Должно быть, они решили, что грейпфрут сам собой вылетел из ее корзины. Ну, в общем, правильно решили.

Могвай посмотрел на Джульетту.

– Ну, как?

Джульетта улыбнулась:

– Брюлово.

Услыхав и из ее уст набившее оскомину словечко, не так давно запущенное в обиход шоуменом с «ТуТВ» Шмариком И-Ди, Могвай почувствовал приступ тошноты.

Ну, почему? Почему?

– Идем!

Он схватил Джульетту за руку и потащил за собой в комнату.

– Брюлово! Брюлово! – продолжала скакать у него за спиной Берта.

Из ее корзинки выпали два яблока и ананас.

Видевшие, что произошло, с ужасом замерли. По полу катились фрукты. Смертоносные. Готовые в любую секунду взорваться. И разнести вдрызг, в хлам, в ошметки все. Абсолютно все, что окажется в зоне поражения. Кто сказал, что фрукт – это звучит гордо? Нет! Фруктам нельзя доверять! Вот овощи – совсем другое дело. Деточка, все мы немного овощи! Каждый из нас по-своему овощ!..

– Куда ты меня тащишь?

Джульетта если и упиралась, то ровно настолько, чтобы лишь создать иллюзию того, что ей приходится следовать за Могваем не по своей воле.

Иллюзия, накладывающаяся на иллюзию, порождает новую реальность. Которая, по сути, все та же иллюзия. Но нам очень хочется делать вид, что мы умеем отличать одну от другой. И это еще одна иллюзия, за которой если что и стоит, так только зеркало. В котором она же сама и отражается.

– Где ты брала таблетки?

– В хрустальной конфетнице. Она на подоконнике стояла.

Действие улыбающейся таблетки начинало ослабевать. Музыка звучала все громче. Она еще не била по мозгам, но уже давила на уши. Люди двигались, что-то делали, перемещались с места на место. Движения их были хаотичны, бессистемны и бессмысленны. Создавалось впечатление, что они и сами не понимают, чего хотят. Возможно, они искали в происходящем смысл, но не отдавали себе в этом отчета. Возможно. Хотя, скорее всего, нет. Движение являлось для них символическим воплощением жизненной силы. Манны, растворившейся в крови. Оставаться в системе было проще, чем пытаться выломаться из нее.

Что произойдет, когда я останусь один?

Вам хочется знать ответ на этот вопрос?

На двух противоположных стенах, слева и справа от входа, висели огромные телепанели, транслирующие два разных развлекательных канала. Без звука. Оба травили рекламу. В полумраке, наполненном запахами ароматических палочек, выкуренных косяков и разлитого где-то пива, разбавленном хаотично мечущимися по сторонам разноцветными пятнами сигнальных огней, скомканном и разорванном странными, мало похожими на музыку синтетическими, как маргарин, ритмами, это создавало атмосферу поистине сюрреалистического перформанса.

Левый экран заполняли влажные, пунцовые, что-то быстро выкрикивающие губы. Вместе со словами с губ слетали буковки различных размеров и цветов. Большинство из них взрывались, рассыпались в пыль или сгорали. Но те, что оставались, постепенно собирались в слова: «Скажи мне, что ты любишь?»

В это время на другом экране мужчина с заплаканным лицом засовывал себе в рот ствол пистолета.

– Скажи мне, что ты любишь? Скажи?.. – снова и снова шептали огромные губы.

Мужчина нажимает на спусковой крючок. Курок бьет в пустоту. Барабан проворачивается.

Слов не нужно, потому что все и без того знают их наизусть.

– Играешь в русскую рулетку?

– Скажи мне, что ты любишь?

Вся суть в образах.

Еще одно нажатие на спусковой крючок.

Крупным планом – наполненные слезами и ужасом глаза.

– Не можешь сделать правильный выбор?

– Спроси у меня – как?

Губы.

Глаза.

Ствол, засунутый в рот.

– Делай то, что ты любишь Если, конечно, ты не народный избранник. Только в этом случае импотенция – это уже окончательный приговор.

Губы смыкаются.

Курок ударяет по капсюлю.

На нижней губе – адрес клиники.

Кровавый плевок на стене.

– Заплатил бы, сука, налоги, так и жил бы себе!..

Чего не хватает – так это по-отечески спокойного лица дона Карлеоне, произносящего сакраментальную фразу: «Мы ведь не коммунисты».

Споткнувшись обо что-то, Могвай посмотрел под ноги.

На полу, прямо посреди комнаты, кто-то спал, свернувшись калачиком. Рядом со спящим сидела, поджав ноги, коротко остриженная девушка с большой, очень большой банкой пива. Она что-то проникновенно говорила, обращаясь к тому, кого видела только она одна. И замолкала лишь затем, чтоб сделать глоток пива. А сделав глоток, она немного выплескивала из банки на голову спящего. Который никак на это не реагировал. Все это было похоже на какой-то таинственный ритуал, непосвященному непонятный.

Добравшись до окна, они забрались за шторы.

Там уже находилось несколько человек. Двое передавали друг другу косячок и, показывая пальцами на что-то за окном, надрывались со смеху. Могвай любопытства ради глянул в ту же сторону, но ничего не увидел. Вообще ничего. Только темное небо, похожее на лист черной бумаги, проткнутый в нескольких местах иголкой. Наверное, над этим можно было посмеяться. Если настроение было соответствующее. Еще там, за шторами, была девушка в длинном вечернем платье. Она сидела на подоконнике и, наклонив голову, давила на виски крепко сжатыми кулаками. Ее никто не беспокоил. Быть может, из чувства такта. А может быть, всем просто было не до нее. Так бывает. Человек потерялся в людской круговерти и не может сам себя найти. Могваю подобное зрелище всегда почему-то казалось грустным. Но только не сейчас.

– Ну и где эта, трель твою, конфетница?

– Не кричи на меня!

Могвай медленно сделал вдох.

– Я просто спросил.

Он действительно просто спросил. Но Джульетта уже была настроена на негатив. Видимо, несмотря на то что она проглотила три таблетки, ей тоже пора было догнаться.

– Ты уверена, что она была здесь?

– Да!

В принципе, кто угодно мог забрать конфетницу, наполненную веселыми, улыбающимися таблетками. И найти ее теперь можно был разве что только по чистой случайности. Другой вариант – спросить у хозяйки. Если, конечно, она сама сейчас хоть что-то понимала.

– Вон она!

Джульетта указывала за окно.

Балкон, тянущийся по стене от комнаты к кухне, был заставлен живыми цветами, удрученный вид которых свидетельствовал о том, что человек, некогда ими занимавшийся, куда-то уехал. А может быть, умер. Теперь их если и поливали изредка, то явно не тем, чем следовало.

Конфетница стояла между грустным фикусом и большим цветком с длинными, посеревшими листьями.

Могвай перелез через подоконник и помог выбраться на балкон Джульетте. Дверь находилась всего в шаге от них, но почему-то им не пришло в голову ею воспользоваться. Да и зачем нужна дверь, если окно открыто?

Конфетница была почти пуста. На дне ее оставалось всего десятка полтора разноцветных улыбающихся таблеток. Одну из них, зеленую, Могвай тут же кинул в рот. Остальные аккуратно собрал и ссыпал в карман.

– А мне?

Могвай посмотрел на Джульетту, улыбнулся и сунул ей в руки пустую конфетницу.

– Сходи поищи. Я думаю, где-то еще должны быть.

Джульетта что-то возмущенно закричала в ответ. Но он ее уже не слышал. Она находилась за пределами его восприятия реальности. Новый уровень предоставлял новые возможности. Старые, непрокачанные юниты должны быть принесены в жертву. Только такая стратегия может принести успех, если занят строительством Цивилизации.

Джульетта со злостью шарахнула конфетницу об пол.

Всплеск бьющегося хрусталя.

Мерцающие брызги взлетели и повисли в воздухе.

Сколько раз должно повториться одно и то же событие для того, чтобы цепочка ведущих к нему действий наконец-то оборвалась?

Криминалисты. Старший дознаватель

У любого человека может вдруг возникнуть чувство, что – вот оно! – этого момента он ждал всю свою жизнь! Как правило, это совершенно иррациональное чувство, не поддающееся никакому объяснению. Что особенного в этом моменте? Ну что в нем такого, в моменте этом? Ты ведь не грудью на амбразуру бросаешься. Не чеку из гранаты вырываешь. Не бежишь по рельсам навстречу несущемуся на всех парах поезду. Просто луч света лег на стену как-то по-особенному. Или скрипнула под ногой половица, которая прежде всегда молчала. И – вот оно! Потом ты можешь стараться забыть этот момент, выбросить его из головы. Или же станешь искать какие-то объяснения странному, невыразимому словами чувству, охватившему тебя в тот момент. Бесполезно! Это навсегда останется с тобой. Но ты никогда не сможешь ни с кем этим поделиться. Потому что это только твое. И еще потому, что это случалось с каждым.

Старший дознаватель Ботти испытал это чувство в пять лет. Он провел лето на даче с бабушкой, и вот они вернулись в ее городскую квартиру. Вернее, это была не квартира даже, а комната в бесформенной, как раздавленный паук, коммуналке. Комната была большая, и все лето в ней никто не жил. Повсюду лежала пыль, а в воздухе витал какой-то странный запах, затхлый и чуть сладковатый. Приятный и одновременно отталкивающий. Маленький Александр – бабушка всегда называла его полным именем, а что говорили другие, он чаще всего вообще не слышал, – уже тогда обращал внимание на то, что в комнатах пожилых женщин, как правило, стоит тяжелый дух лекарств, похожий на запах зубоврачебного кабинета. Но к бабушке это не относилось. В ее комнате пахло только фруктами, цветами и розовым маслом.

Занеся вещи в комнату, бабушка сразу куда-то вышла.

Александр остался один.

Один.

Один в огромной, заставленной старой мебелью комнате. С разноцветными коврами на стене. С круглым столом, который умел раздвигаться и превращаться в овальный, когда приходили гости. Он пристроился возле самого окна, которое было закрыто, хотя погода все еще стояла теплая. День только-только начал клониться к вечеру. Это были и не сумерки даже, а лишь первые предвестники того, что скоро начнет темнеть. На окне не было штор. Не было слышно ни звука. Александр стоял один, в странной тишине, в комнате, показавшейся ему в тот момент неимоверно огромной, наполненной чужими, незнакомыми запахами, смотрел на парящую в лучах заходящего солнца пыль. И вдруг понял – вот оно! Тот самый миг, ощущение которого останется с ним на всю жизнь.

Так он считал до сегодняшнего дня.

А между тем ему было без трех месяцев сорок семь.

А может быть, сорок восемь.

Или – тридцать четыре.

Ботти никогда не считал свои годы. И точно знал лишь то, что ему больше тридцати, он не женат и у него двое детей.

А большего и не требовалось.

Ну, по крайней мере, никто не требовал от него большего.

Включая детей, которым вообще было все равно, сколько ему лет, потому что он для них был просто папой.

До сегодняшнего дня.

Вернее – ночи.

Нынешней ночью не произошло ничего странного. Ничего, что сломало бы привычную для него систему мироздания. Ничего, что изменило бы его вполне устоявшийся взгляд на действительность. Но он вдруг понял, а может быть, почувствовал, что после этой ночи он может стать совсем другим. Всем вокруг знать об этом было вовсе не обязательно. Но он-то знал. И он уже знал, заранее знал, что запомнит эту ночь надолго. Быть может, что и навсегда.

Изображая некоторую задумчивость, которая ни в коем случае не должна была показаться чрезмерной, старший дознаватель Ботти постучал зажатым в пальцах световым пером по развороченному пулями корпусу системного блока.

– Поправьте меня, господа, если я ошибаюсь. – Проведя пальцем по сенсорному экрану лежавшего перед ним на столе планшета, Александр Константинович вернулся к началу записей. – Я хочу убедиться, что, во-первых, правильно вас понял. – Он бросил быстрый взгляд на сидевших по другую сторону стола криминалистов. – А во-вторых, у меня пока что все это не укладывается в голове.

Старший дознаватель быстро улыбнулся, давая понять собеседникам, что он тоже человек, а значит, кое-что человеческое ему не чуждо. Следовательно, с ним можно быть абсолютно откровенным – он свой мужик, он не подведет, не сдаст и не обманет.

Беккер коротко кивнул в ответ. Лицо его при этом осталось совершенно бесстрастным. Ржаной чуть наклонил голову и приглушенно кашлянул в кулак. Это означало, что оба они уловили те мемы, что были спрятаны в короткой речи старшего дознавателя, и, в принципе, были согласны с заложенными в них посылами.

Что ж, именно так и должны общаться между собой истинные чистильщики. Увы, не многим известно, что искусство мемевтики заключается не в том, чтобы на лету поймать смысл обнаруженного мемплекса, и даже не в том, чтобы верно его интерпретировать. Мастерство заключается в том, чтобы суметь мгновенно деконструировать мемплекс и так же быстро собрать из его фрагментов новый блок с необходимыми тебе свойствами. Действуя таким образом, можно не только контролировать, но даже управлять мутациями мемвирусов. Сидевшие напротив Ботти криминалисты были далеко не мастерами, но кое-что в искусстве мемевтики они все же смыслили. И это были принципиально важные для чистильщиков моменты.

– Итак, все началось на Второй Хуторской улице. Бригада «неотложки», прибывшая по экстренному вызову, обнаружила сырца, трансформирующегося в гаста. Однако, застрелив тварь, они выяснили, что это был человек, имитирующий гаста. – Старший дознаватель посмотрел на криминалистов поверх темной пластиковой оправы тяжелых, с очень толстыми линзами очков. Как будто желал знать, кто первым из них сознается в том, что дома, после работы, любит переодеваться в женское белье. – Я все верно излагаю?

– Это не первый случай имитации, – сказал Ржаной.

– Верно, – не стал спорить Ботти. – Но те, с которыми мы сталкивались прежде, были именно что имитацией. Дуракавалянием в чистом виде. Человек лишь прикидывался тварью, но при этом вовсе не считал, что стал ею на самом деле. В данном же случае, как я понимаю, застреленный санитарами человек полностью отождествлял себя с гастом.

– Скорее всего, он был не в своем уме, – высказал предположение Беккер.

– Либо находился под воздействием очень сильных, тщательно подготовленных мемвирусов, – добавил Ботти.

– Теперь мы этого уже никогда не узнаем, – сказал Ржаной. – От тела бедняги почти ничего не осталось. А результаты всех тестов, что успели провести врачи, уничтожены. Их не успели занести в главный компьютер. – Криминалист взглядом указал на искореженную груду железа на столе.

– Вот это уцелело. – Ботти приподнял за уголок самозапечатывающийся целлофановый пакетик, в который был уложен бюгельный протез, имитирующий клыки гаста. – И это, скажу я вам, господа, едва ли не самая интересная деталь в сей захватывающей истории.

– Разве? – немного удивился Ржаной.

– Человек, носивший этот бюгель, заблаговременно готовился к тому, чтобы стать гастом. Понимаете? Это было не спонтанное решение и уж тем более не умопомрачение.

– С ума сходят по-разному, – заметил Беккер. – Кто-то вмиг слетает к катушек, а кто-то постепенно теряет разум, кроха за крохой.

– Возможно. – Ботти кинул пакетик с бюгелем на стол. – Но мне все же кажется, что тут не обошлось без опытного, хорошо подготовленного мемевтика.

– Которых готовит только Гильдия.

– Ну, не скажите. Встречаются и талантливые самоучки. Очень талантливые. Вам, должно быть, доводилось слышать о мемевтиках, способных убить словом.

– Один из многих мифов, сложенных вокруг Гильдии чистильщиков, – с недрогнувшим лицом произнес Беккер. – Людей пугает то, что они не в силах понять.

– Да? – Левая бровь Ботти едва заметно шевельнулась. Если бы не оправа очков, относительно которой сместилась бровь, этого никто бы и не заметил. – А я вот, знаете ли, встречался с одним из таких гениев.

– И чем же, позвольте спросить, закончилась ваша встреча?

– Я убил его первым.

Фраза была двусмысленная. И произвела именно тот эффект, на который рассчитывал Ботти.

– Хорошо, продолжим. – Старший дознаватель вновь уперся взглядом в экран планшета. – Не обнаружив поблизости гнездовья шоггота, санитары должным образом обработали тела имитатора и убитой им девушки. Юноше, также пострадавшему в результате нападения псевдогулла, была оказана первая помощь. Пока они этим занимались, рядом, буквально в двух шагах от них, объявился взрослый шоггот, тут же атаковавший командира отряда патрульных. Пока санитары пытались помочь патрульному, мертвая девушка ожила и напала на них. Причем это был даже не сырец, а именно ожившая мертвая девушка. Которую санитарам пришлось застрелить. Я все верно излагаю?

– Я позволил санитарам пойти в пельменную, – сказал Ржаной. – Они работали всю ночь. Это рядом, в двух шагах. Если у вас есть какие-то сомнения, я могу послать за ними патрульного.

– Нет-нет, пока не нужно. – Глядя Ржаному в глаза, Александр Константинович сделал отрицательный жест рукой. – Я всего лишь хочу быть уверен, что мы движемся в верном направлении.

– А мы куда-то движемся? – Беккер и не думал иронизировать. Он действительно был уверен в том, что расследование застряло в липкой грязи несопоставимых фактов и пробуксовывает на месте.

– Несомненно, – заверил его старший дознаватель Ботти. – Однако за то время, что санитары наводили порядок на месте происшествия, второй пострадавший, которому была оказана первая помощь, сбежал.

– Да, но они узнали его имя. Семен Каламазов.

– Мы уже направили к нему домой оперативную группу.

– Это хорошо, – кивнул Ботти. – Однако же санитары допустили граничащую с преступной небрежность.

– Учитывая сложившуюся ситуацию… – начал было Беккер.

– Не нужно рассказывать мне о ситуации, господин старший криминалист, – холодно и отстраненно перебил его Ботти. – Санитары упустили очень ценного свидетеля. Возможно, соучастника преступления.

– А может быть, парень вообще ничего не знает, – ввернул Ржаной.

– Возможно, – согласился Ботти. – Но, как бы там ни было, санитары должны понести предусмотренное регламентом наказание. Сообщите об этом их руководству.

– Я займусь этим, – пообещал Беккер.

– Не забудьте. – Ботти вновь углубился в собственные записи. – Так… Так-так… – Он пролистнул часть текста. – Значит, санитары Вертелкин и Песков доставили два мертвых тела и подвергшегося нападению шоггота патрульного в особое отделение больницы номер одиннадцать… Почему именно сюда?

– Эта больница ближе всего к месту происшествия и здесь были свободные места.

– Хорошо. Значит, они доставили тела в больницу, а спустя примерно час после их отъезда патрульные, охранявшие особое отделение, устроили здесь резню. Они прикончили всех врачей и уничтожили тела, доставленные со Второй Хуторской. После чего перестреляли друг друга.

Ботти положил на стол световое перо и потер пальцы друг о друга. Как будто прял невидимую нить.

– Я бы посоветовал вам посмотреть запись с камер наблюдения, – сказал Ржаной.

– Там есть что-то интересное?

– Да как вам сказать… Скорее – атмосферное.

– Я и так могу представить, что здесь творилось.

Странно, подумал Ржаной, глядя на старшего дознавателя. Он не похож на пустого болтуна, приписывающего себе несуществующие подвиги ради того, чтобы произвести впечатление. В то же время не похож он и на человека, побывавшего в серьезных переделках. Так кто же он?

Примерно то же самое думал о старшем дознавателе и коллега Ржаного Беккер.

Вернее, это он думал, что так думает.

На самом деле думать так их обоих заставлял старший дознаватель Ботти. Он любил окружать себя неким ореолом таинственности. Ничего дурного за этим не крылось. В ситуации зыбкой неопределенности Ботти чувствовал себя комфортно, и это помогало ему в работе. А что еще нужно? Работе он отдавал себя всецело. Потому что понимал, насколько она важна. А может быть, тот, кто стоял выше его на иерархической лестнице Гильдии, заставлял старшего дознавателя проникаться всей важностью возложенных на него обязанностей? Ботти не исключал и такой возможности. Но в этом ведь тоже не было ничего дурного. Так ведь? Александр Ботти понимал в мемевтике несколько больше, нежели криминалисты. Однако он тоже не был мастером. И прекрасно осознавал это. Мечтой всей его жизни было хотя бы раз пообщаться с глазу на глаз с истинным мастером. Случись такое, Ботти знал бы, о чем его спросить. Именно по этой причине старший дознаватель Ботти сорвался среди ночи с места и прибыл на место преступления, где работали криминалисты. Едва глянув на первое сообщение, поступившее от криминалистов Ржаного и Беккера, Ботти нутром почувствовал, что это тот самый случай, которого он ждал если не всю свою жизнь, то уж точно все годы, что состоял в Гильдии. За тем, что происходило в особом отделении одиннадцатой больницы и вокруг нее, стоял очень сильный мемевтик. Он все время находился в тени, но присутствие его ощущалось по тем незримым следам, что он оставлял. Ботти понял, для того, чтобы не упустить главного, он сам должен находиться в центре событий. Где бы ни располагался этот центр.

После безупречной работы уборщиков особое отделение сияло чистотой и удивляло порядком. Уборщики смыли или затерли каждую капельку крови. Каждый кусочек плоти уложили в пакет и убрали в холодильник. Все вещи расставили по своим местам. Отдельные поврежденные при стрельбе предметы, такие как простреленный системный блок или пробитый пулей диплом заведующего отделения в рамке со стеклом, были оставлены намеренно, как напоминание о том, что произошло. И, надо сказать, они блестяще вписывались в интерьер. Если забыть о том, как и при каких обстоятельствах они обрели свой нынешний вид, их можно было принять за элементы модного декора. Говорят, стиль «милитари файт» снова входит в моду. Так что не удивляйтесь, если вскоре, придя в гости к друзьям, знающим, что такое стиль, увидите на окнах шторы из крапчатой маскировочной ткани, а на диванах и креслах чехлы цвета хаки. Александр Константинович Ботти не следил за тенденциями современной моды, однако он знал, как ведут себя и на что способны мемзомби. Несколько лет назад он был занят в проекте создания мемплексов, позволяющих с помощью сверхкоротких информационных образов запускать в подсознание человека пучок ассоциативных связок, приводящих в конечном счете к желаемому результату. Конкретно, человек обязан совершить определенную последовательность действий, необходимость которых должна быть подтверждена четкой и убедительной мотивацией, созданной самим подопытным, но воспринимаемой им как поступившая со стороны.

– У вас есть распечатка переговоров патрульных во время происшествия?

– Да. – Беккер положил на стол две скрепленные вместе странички. – Мы показали видеозапись специалисту, читающему по губам. Поэтому он смог воспроизвести лишь слова тех, кто стоял лицом к камере. Зачастую, это лишь обрывочные реплики… Да, собственно, там и читать-то нечего… «Так точно, понял, приказ принят…»

– Такое впечатление, как будто кто-то отдает им приказы через индивидуальные переговорники, – уточнил Ботти.

– Именно так, – согласился Беккер.

– При этом, естественно, командование не отдавало никаких приказов.

– Да.

– А используемая патрульными система кодирования сигнала исключает всякую возможность того, что в нее мог вклиниться кто-то посторонний, – добавил Ржаной.

– То есть патрульные разговаривали сами с собой. – Ботти кинул листки с распечаткой на стол. – Иными словами, слышали несуществующие голоса. – Старший дознаватель пристально посмотрел на криминалистов. Сначала – на одного, затем – на другого. И улыбнулся едва заметно. – Надеюсь, вы не считаете это массовым помешательством?

– У нас есть предположение насчет того, с чем мы имеем дело. – Ржаной посмотрел на Беккера и продолжил лишь после того, как напарник согласно кивнул: – По всей видимости, это мемзомбирование.

– О! – Ботти вскинул брови. – Приятно иметь дело со столь вдумчивыми и хорошо осведомленными молодыми людьми!

Старший дознаватель был искренне удивлен тем, что криминалисты сделали те же выводы, что и он. Поскольку у них не было, да и не могло быть того же опыта, что и у Ботти, оставалось только предположить, что им было известно что-то, о чем старший дознаватель пока еще не знал. И – твердь твою! – его разбирало любопытство! Такое, что он едва мог на месте усидеть.

– У вас есть какие-то предположения насчет того, каким образом зомбирующий мемвирус проник в изолированную группу патрульных?

Ботти задал вопрос и уже почти не удивился, услышав:

– Нам кажется, мы знаем, как это произошло.

Хотя это было и неуверенное «Да», но тем не менее звучало весьма многообещающе!

– Я слушаю. – Ботти весь подобрался, как почуявший дичь охотничий пес. Каковым он, по сути, и являлся. Хотя внешне смахивал на человека. – Я вас внимательно слушаю.

– Примерно через час после того, как санитары доставили в особое отделение мертвых и пострадавшего со Второй Хуторской, один из них, Игорь Песков, снова ненадолго зашел в отделение. По его словам, он сделал это, чтобы поинтересоваться, как дела у доставленного им патрульного. Песков был знаком с лейтенантом Ширшовым. Они не были друзьями, но несколько раз пересекались по службе и вроде бы испытывали взаимную симпатию. В хорошем смысле этого слова…

– Понимаю.

– Кроме того, Песков считал себя в какой-то степени виноватым в том, что произошло с Ширшовым. Потому и решил поинтересоваться его состоянием.

– Вам не кажется несколько надуманным такое объяснение? Санитар-чистильщик, не первый день работающий в «неотложке», должен знать, что человек, угодивший в гнездо шоггота, практически обречен.

– Да, конечно. Песков производит впечатление опытного санитара. На службе о нем также отзываются неплохо. Но, похоже, он злоупотребляет спиртным.

– Ах, вот как.

– Да. От него разит тиамином. Витамин B-1 в жидком виде напрочь отбивает запах спиртного.

– Серьезно? Не знал. Ну, если так, то это объясняет некоторые странности в мотивации поступков санитара. Дальше.

– Я все же хотел бы продемонстрировать вам видеозапись. – Заметив, как недовольно поморщился Ботти, Ржаной быстро добавил: – Совсем небольшой фрагмент.

Многие члены Гильдии испытывают вполне оправданное недоверие к видеоинформации по той причине, что именно она является основным источником распространения самых вредоносных мемвирусов. Старший дознаватель Ботти, видимо, был из их числа. Ржаной понял это и действовал без промедления. Подключил к лежавшему на столе планшету свой коммуникатор, выбрал нужный видеофайл и запустил воспроизведение.

На экране появилась запись камеры наблюдения, установленной в тамбуре на входе в особое отделение. Все было спокойно и тихо. Патрульные и не подозревали, что жить им оставалось меньше часа.

– Смотрите, вот входит Песков. – Ржаной замедлил воспроизведение. – Видите?

– Он бросает в мусорную корзину какой-то предмет.

– А перед этим?

Ржаной чуть отмотал картинку назад и снова включил воспроизведение.

– Он… – Ботти весь внимание: оперся руками о стол, подался вперед, навис над планшетом. – Он показывает его патрульному!

– Именно! – Ржаной поставил изображение на паузу. – Песков зашел в отделение, держа в руке пустой стаканчик из-под кофе, купленного в автомате. Он показал стаканчик патрульному и спросил, куда можно его выбросить. Патрульный указал на корзину. Вот и все.

– А – стаканчик?

– Вот он. – Криминалист выложил перед Ботти упакованный в целлофановый пакет смятый стаканчик. – Мы нашли его в корзине.

– Вы успели произвести дактилоскопический анализ, чтобы убедиться, что это именно тот стаканчик, что кинул в корзину санитар?

– В этом нет необходимости. – Ржаной перевернул стаканчик другой стороной.

– О нет! – только и произнес старший дознаватель.

И похоже было, он здорово испугался.

Ботти склонился над упакованным в целлофан вещдоком с таким видом, будто это было очень редкое, может быть, вовсе не известное науке насекомое, ядовитое, смертельно опасное, но в то же время необычайное, удивительное и по-своему красивое. Большая часть его притягательности заключалась как раз в том, что оно легко могло убить. Может, даже не осознавая при этом, что оно сделало. Именно в бессмысленной неосознанности действия присутствует своеобразная красота.

На столе перед старшим дознавателем Ботти лежал самый обыкновенный пластиковый стаканчик из автомата, продающего кофе. Светло-коричневый, с темной каемочкой по верху. Но испугал Ботти не сам стакан, а три значка, нарисованные на нем черным маркером. Знаки представляли собой комбинации линий, изломанных под острыми углами, с длинными, тянущимися вверх и вниз концами. Они были похожи на сплав рун с готическим шрифтом. Три небольших, странных, неопределенных знака. За которыми стояла гибель всего особого отделения и группы охранявших его патрульных.

– Офигенно! – не смог сдержать своего восхищения Ботти. И тут же добавил: – Извините.

– Мы вас понимаем, – за двоих ответил Беккер. – Мы почувствовали примерно то же самое, когда поняли, в чем тут дело. Поэтому и поспешили отправить вам свой предварительный отчет.

– Вы поступили совершенно правильно! Господа! Я полагаю, вы засиделись в криминалистах!

Криминалисты переглянулись. Растерянно, но и настороженно в то же время.

– Нет, я серьезно! – заверил их Ботти. – Быть может, вы и сами не до конца понимаете, насколько важную улику вы обнаружили…

– Мы понимаем, – спокойно и уверенно перебил старшего дознавателя Беккер. – Это графический мемвирус узконаправленного действия. Он не подействовал ни на нас, ни на доставившего его в отделение санитара. Однако патрульному оказалось достаточно бросить на него взгляд, чтобы подцепить заразу. Затем за невообразимо короткий срок он инфицировал этим вирусом всех своих сослуживцев. После чего началась бойня. Причем, судя по видеозаписи и расшифровкам переговоров, патрульные не только слышали голоса, отдающие им приказы, но у них даже мысли не возникало в том, что эти приказы неправомерны. Не колеблясь ни секунды, они стреляли не только в медперсонал, но и друг в друга.

– Совершенно верно. – Ботти медленно опустился в кресло. На лице у него блуждала странная полуулыбка, точно интерпретировать которую ни один из криминалистов не мог. А сам старший дознаватель даже не подозревал о ее существовании. – Это очень сильный мемвирус строго избирательного действия. Создать который мог лишь истинный мастер. Полагаю, это был не санитар?

– История о том, откуда появился этот вирус, сама по себе заслуживает особого внимания, – усмехнулся Ржаной. – Если создал его мастер-мемевтик, то доставил на место не иначе как мастер манипулирования людьми.

Ботти быстро облизнул губы кончиком языка. Как будто ему предложили кусок его любимого пирога.

– Удивите меня, – сладострастно выдохнул он.

– Хорошо, – согласился Ржаной. – Итак, наш санитар Песков увидел в приемном отделении девушку, уже немолодую, с неброской внешностью, которая почему-то сразу привлекла его внимание. Почему – он и сам не смог объяснить. Говорил весьма неопределенно что-то насчет того, что, мол, было в ее внешности что-то эдакое. – Ржаной выразительно щелкнул пальцами. – Его напарник, также видевший девушку, соглашался – было. А вот что именно?..

Ржаной развел руками:

– Впору задаться вопросом, а была ли вообще-то девушка?

– Была, – кивнул уверенно Ржаной. – Мы видели ее на записи камер наблюдения. И должен вам сказать, не то что ничего особенного, а вообще – ничего. На таких не то что не засматриваются, а скользят взглядом и не замечают. Тем более в приемном отделении городской больницы.

– А что в приемном отделении?

– Вы там были?

– Нет, я зашел сзади, через служебный вход.

– В приемном отделении – сущий бедлам. Здоровые вперемешку с больными, живые рядом с мертвыми. В больнице ни рук, ни мест не хватает.

– Понятно. И что же произошло дальше?

– Заметив девушку, санитар подошел к ней и предложил свою помощь. Как оказалось, девушка искала брата, которого вроде как увезли в больницу чистильщики.

– Чистильщики?

– Именно! Эта дамочка, совершенно случайно, заметьте, встретившая санитара, оказалась родной сестрой того самого покусанного псевдогастом парня, что сбежал от чистильщиков на Второй Хуторской!

– Опа! – Ботти действительно был удивлен.

– Песков сообщил девушке, что ее брата здесь нет и с ним, по всей видимости, все в порядке. А дабы помочь ей успокоиться, угостил девушку кофе из автомата. – Ржаной взглядом указал на упакованный в целлофан стаканчик. – Он не помнит, чтобы девушка рисовала что-то на стаканчике. Но на записи это видно четко. После этого она вернула пустой стаканчик санитару, попросив выбросить. А санитар вдруг почувствовал неодолимое желание вернуться в особое отделение и поинтересоваться здоровьем своего приятеля.

– Где сейчас девушка? Вы сделали хоть что-нибудь, чтобы найти ее?

– Я уже сказал, мы послали к ней домой оперативную группу.

– Сколько человек?

– Пятеро.

– Если этот мемвирус создала она, то ей не составит труда вывести из строя пятерых оперативников.

– Это опытные оперативные работники. И они представляют, с чем им предстоит иметь дело.

– Представляют? – Едва не подпрыгнув на месте, Ботти что было сил влепил ладонью по столу. – Да ни черта они не представляют! Даже я не представляю, на что может оказаться способен человек, создавший такой мемвирус!

– Мы полагаем, мемвирус создала не та девушка, что доставила его в больницу.

– Да? И что же, позвольте вас спросить, заставляет вас так думать?

– То, что происходило в это же самое время на Второй Хуторской улице.

– Где? – не веря тому, что он только что услышал, Ботти подался вперед.

– На Второй Хуторской улице, – повторил Беккер. – Причем сразу в двух разных местах. Санитары Песков и Вертелкин не успели еще девушку домой отвезти…

– Так они еще и домой ее отвезли!

– Да.

Старший дознаватель только головой покачал. Слов у него уже не оставалось.

– Так вот, не успели они доехать до дома, как получили новый вызов. В другом конце Второй Хуторской улицы гаст задрал пятерых человек.

– Пять трупов – это, конечно, из ряда вон. – Ботти взмахнул руками, как будто пытался поймать в воздухе что-то невидимое и почти невесомое. – Но как это связано с резней в больнице?

– Возможно, что никак. Но вот второй случай… На место, где санитары Песков и Вертелкин оставили опечатанного шоггота, как и полагается, прибыли ликвидаторы. На их глазах шоггот изнасиловал находившуюся неподалеку девушку.

– Ну, это уже сущий бред! – воскликнул, всплеснув руками, Ботти.

Он был возмущен. Он отказывался верить тому, что слышал. Но при этом ждал, что ему станут возражать. И, само собой, возражения последовали.

– Может быть, и бред, – сказал спокойно Беккер. – Только имеется куча свидетелей этого бреда. Вполне вменяемых и трезвых. Кроме того, есть запись сканера ликвидаторов. На которой отчетливо видно, что под установленной санитарами заглушкой находятся два шоггота. Два шоггота в одном гнезде. Которые, извиняюсь, яростно совокупляются.

– Вы специалист по интимной жизни шогготов?

Ботти и сам не понимал, зачем задал этот вопрос. Беккер, тем не менее, на него ответил:

– У меня нет другого объяснения тому, что там происходит. Если вы сами взглянете…

– Не сейчас!

– Кроме того, два шоггота в одном гнезде – вещь уже сама по себе невероятная. По крайней мере, нас учили, что одно гнездо – это один шоггот. И это железное правило.

– Ну, в общем, да, – вынужден был согласиться старший дознаватель, настолько ошарашенный обилием обрушившихся на него новостей, что спорить ему уже не хотелось.

– А еще ликвидаторам едва не удалось задержать мемевтика, который прятался в кустах неподалеку и управлял всем этим процессом.

Ботти хотел было снова воскликнуть «Что?», но сумел удержаться. Что бы изменилось от того, что он выплеснул свои эмоции вовне? По сути – ничего. А реальность – ну, что ж тут поделать, – давно уже перестала соответствовать своему названию. Сюрпризы, что она преподносила, становились все более изощренными и странными. Зачастую так и вовсе необъяснимыми. И, что еще немаловажно, старший дознаватель понял, стоит ему сейчас только произнести вслух «Что?», как вопросы посыплются, будто жратва из зависшего на команде «выполнить» рога изобилия.

Что это за мемевтик такой?

Откуда он, жесть его, взялся?

Что ему, в конце-то концов, нужно?..

И это только так, для затравки.

А на закуску – главный вопрос. Когда наступит конец? Конец всему?

Поэтому вместо того, чтобы задавать вопросы, старший дознаватель Ботти сказал:

– Свяжитесь с оперативной группой! Пусть немедленно тащат сюда этих бабу и пацана!

– Сюда? – уточнил на всякий случай Ржаной. – В больницу?

– Да, сюда! – не сдержавшись, рявкнул на него Ботти. – Здесь у нас будет временный оперативный штаб!

И тут старший криминалист Беккер понял, что происходит. Почему старший дознаватель Ботти вопреки всем правилам организует какой-то там временный оперативный штаб и приказывает доставить двух важных подозреваемых в больницу номер одиннадцать, а не на Лубянку, где работают все дознаватели. Если эта парочка, брат и сестра Каламазовы, имели в запасе еще что-то, вроде того мемвируса, с помощью которого организовали резню в особом отделении, то они запросто могли взорвать изнутри любую систему, в которую им удастся проникнуть.

И, гниль твою, кто знает, может быть, в этом и заключался их план?

Вечеринка. Мертвая Овер-Голова

Куда бы он ни пошел, он все время находился в ступице выкрашенного смазанными, растекающимися красками, мерцающего блеклыми огнями, надрывно завывающего и отвратно ревущего, несущегося невесть куда колеса. Наверное, он был богом, создавшим эту безумную круговерть, которую сторонний наблюдатель легко мог принять за само мироздание.

Ну да, а почему бы и нет?

Он точно помнил, что ему удалось отделить тьму от света. Но потом они снова смешались. Но в том уже не было его вины. Он предоставил бытию проявить свою сущность. Как оказалось, сущность бытия есть хаос. Дабы не позволить мирозданию окончательно погрязнуть в хаосе, он превратил его в кольцо. Зациклил на самом себе. Изначально в этом был заложен какой-то смысл. Несомненно. Вот только какой именно – он уже не помнил.

Наверное, он был очень старый бог.

Он не помнил даже, сколько ему лет. Хотя, если как следует подумать, правомерно ли говорить о возрасте, если речь идет о боге? То бишь о нем, любимом? У него ведь нет мамы и папы. Следовательно, и дня рождения тоже нет. Что, надо сказать, обидно. Ни праздничного пирога тебе со свечами, ни подарков в разноцветной обертке. Ежели копнуть еще глубже, то сие есть не что иное, как жесточайшая дискриминация по национальному признаку. Или – по половому? Бог – существо неопределенного пола, то есть среднего рода. Не трансвестит даже, а нечто вообще совершенно уникальное! Так что ж, его теперь за это без дня рождения оставлять? А нужду где справлять? Под буквой «М» или под буквой «Ж»? Голосить, чуть чего «С нами бог!» все готовы. Жертвы приносить – приносили. Убивать во имя господа, с именем его на устах – да сколько угодно! А вот сделать в общественном сортире кабинку с надписью «БОГ» никто не додумался! Либо все вокруг считают его законченным снобом, не пользующимся общественным туалетом даже при острой на то необходимости, либо сие есть полнейшее неуважение.

Ну, хорошо, закрываем тему сортиров. Есть множество других, не менее животрепещущих вопросов, интересующих его как творца мироздания и существа, лишенного родителей и пола. К примеру, откуда он вообще взялся? Ведь если он создал весь этот мир, выходит, он всемогущ! Но ежели кто-то в свое время создал его самого, то, получается, существует или, по крайней мере, существовал еще до него кто-то, гораздо более всемогущий, нежели он сам? И куда же, спрашивается, делся его творец? Умереть он точно не мог, поскольку создал бессмертное и всемогущее существо, а значит, неплохо разбирался в этих вопросах и сам был как минимум бессмертным и всемогущим.

Наверное, он очень грустный бог. Потому что он очень одинок.

А может быть, он заснул? Как Рип Ван Винкль? А теперь, проснувшись, ничего не может вспомнить? Ни кто он, ни откуда, ни как тут оказался?.. Тогда получается, что весь мир, все, о чем он знает, что чувствует и о чем думает, – это только его сон? И сейчас, в момент его пробуждения, начался период распада? Интересно, сколько пройдет времени до того, как все вокруг обратится в ничто? Хотя нет, такой вопрос неправомерен. О каком времени может идти речь, если он сам его придумал?..

Мир крутился вокруг него, как гигантское колесо, измазанное разноцветными красками и даже как будто подожженное в нескольких местах. Мир обстреливал его световыми вспышками и плевался яростными звуками. Но ему все еще удавалось остаться целым.

И это было хорошо!

Нет, в самом деле, ему было хорошо!

Быть может, потому, что он не осознавал, насколько ему плохо?

Во всяком случае, тошнота его не мучила.

И у него еще оставался полный карман улыбающихся таблеток!

– Могвай!.. Могвай!..

Из мерцания звуков и переливов цветов вынырнул человек и схватил его за локоть.

– Жесть твою! Куда ты пропал?

– Соскучился? – улыбнулся Могвай.

– Иди ты в рай! – Альпачино хохотнул и дурашливо ткнул его кулаком в плечо. – Ну, как тебе вечеринка?

– Брюлово, – кивнул он.

– Ну, так! А еще ехать отказывался!

– Я не отказывался, а сомневался!

– О! О! Смотри! Это моя любимая!

Могвай повернулся в ту сторону, куда указывал Альпачино, и сфокусировал взгляд на огромном плоском экране. Дородная блондинка с ярко накрашенными губами и абсолютно бездумным взглядом что-то беззвучно шептала. Затем она повернулась к зрителям задом, наклонилась и принялась стягивать джинсы, облегающие роскошные ягодицы, точно вторая кожа. Камера крупным планом ловит фирменный лейбак с изображением похотливо высунувшей язык дворняги. Ягодицы блондинки заливают весь экран. И вот – кульминация! Джинсов больше нет. А на голой ягодице остается лейбак – собачка с высунутым языком, которая вдруг оживает, игриво подмигивает зрителям и радостно тявкает.

– Знаешь, кто это снял? – Альпачино локтем ткнул Могвая в бок.

– Не иначе как Бекмамбетов.

– Сам ты Бекмамбетов! – Альпачино бросил уничижительный взгляд на приятеля. Сам-то он считал себя знатоком большого кино. – Джеймс Кэмерон! Знаешь как клево это в 3D смотрится!

– Даже не представляю, – покачал головой Могвай.

– Да, это нужно видеть. – Альпачино чуть прищурился и сладострастно цокнул языком. – Мастер, что и говорить! – И гордо добавил: – У меня есть этот бидюшник.

Могвай решил, что ослышался. Или сошел с ума.

– Рекламный ролик на диске «блю-рей»?

– Ну да, – и бровью не повел Альпачино. – Там еще куча допов. Альтернативные варианты концовки, неудачные дубли, комментарии режиссера. В общем, есть на что посмотреть.

– На жопу?

– А, есть еще съемки с разных углов! – вспомнил Альпачино.

– Ты знаешь, по-моему, с какого угла ни смотри, жопа она и есть жопа, – сказал Могвай как можно мягче.

Чтобы не обидеть невзначай приятеля. Это вовсе не входило в его планы.

– Ну да, – не стал спорить Альпачино. – Зато какая жопа! Ты знаешь, что этот ролик стоил дороже «Аватара»!

– Я не знаю даже, что такое «Аватар», – размашисто, не задумываясь о последствиях, расписался в собственном невежестве Могвай. – Лучше скажи, ты уже купил себе такие джинсы?

– Могвай, тебе нужно выпить пива.

Альпачино обнял приятеля за плечи и повел куда-то в сторону мерцающих огней.

Могвай не противился. Но все же спросил:

– Зачем?

– Чтобы прийти в себя. Чушь, что ты сейчас несешь, можно нести только на трезвую голову. Но далеко ты ее все равно не унесешь. А значит, тебе нужно получить просветление. И тогда ты либо осознаешь всю тщету своих бесплодных попыток, либо смиришься с осознанной необходимостью, которую идиоты долгое время принимали за свободу. И первый, и второй пути ведут к постепенной деградации личности с последующим распадом до состояния первоначального субстрата.

– К деградации? – озадаченно повторил Могвай.

– Можешь мне поверить, – ободряюще похлопал его по плечу Альпачино.

– А это не слишком?

– Ничто не слишком, мой друг! Ничто! Да ты сам посмотри! – Альпачино широко взмахнул рукой. Как будто хотел дотянуться до обода созданного Могваем тантрического Колеса Времени. – Вокруг лишь деградация и упадок! Упадок и деградация! – Протянутой рукой он поймал что-то в месиве звуков и красок и, к вящему удивлению Могвая, вытянул оттуда на свет божий щуплого паренька с всклокоченными волосами ярко-фиолетового цвета. – Ты со мной согласен? – заорал в лицо ему Альпачино.

Вместо ответа паренек вдруг резко присел, вскинул обе руки вверх и ловко, как ящерица, выскользнул из разноцветной рубашки, за ворот которой держал его Альпачино. В момент паренька не стало. Пропал. Растворился в кислотном субстрате.

– Ну, вот, – грустно посмотрел на оставшуюся в его руках рубашку Альпачино. – Что я тебе говорил? Упадок, помноженный на деградацию!.. Могвай?..

Могвай сделал шаг в сторону и пропал из поля зрения Альпачино. Он вдруг решил, что ему вовсе не хочется пива. Ему и без пива хорошо. Ему хочется остаться в этой пестрой, тупой, одуревшей черт знает от чего толпе. Среди людей, медленно, хаотично, без какой-либо видимой причины перемещающихся с места на место, и образов, порожденных странными мыслями этих странных людей.

На ходу закинув в рот еще одну улыбающуюся таблетку, Могвай приблизился к человеку, сидевшему, скрестив ноги, под искусственной пальмой. Хотя, конечно, все могло быть совсем наоборот – пальма живая, а человек искусственный. Листья на пальме, как и полагается, были зелеными. А вот лицо человека наполовину скрывали большие мотоциклетные очки с темными стеклами. И, несмотря на это, он делал вид, что читает книгу, которая лежала у него на коленях.

– Что читаешь? – спросил у странного человека Могвай.

– Книгу, – коротко ответил тот, старательно делая вид, что не может оторвать взгляд от строчек.

– Интересная?

– Чрезвычайно!

– Как называется?

– «Трамвай-2022».

– Сколько?

Человек впервые приподнял голову, чтобы взглянуть на того, кто пытался с ним говорить.

– Две тысячи двадцать два.

– Это много или мало?

– А сам ты как думаешь?

– А мне по гигу, – честно признался Могвай. – Но я бы столько не дал.

– Две тысячи двадцать два – это не цена.

– Я понимаю, – кивнул Могвай. – Но все равно бы не дал.

– Значит, не понимаешь, – удрученно качнул головой читатель. – Нумерология – это тебе не мухоморы.

– А чья книга-то?

– Я читаю только свои книги.

– Да я и не говорю, что ты ее у меня спер. Я спрашиваю, кто автор?

– Я читаю только те книги, которые сам написал.

Могвай понял, что ему больше не о чем говорить с этим самочитающим писателем и тихонько, дабы никого не потревожить, отошел в сторону.

И тут же нос к носу столкнулся с Бертой – хозяйкой квартиры.

– Привет, Берта! – Могвай ухватил хозяйку за руку.

– Ты кто? – непонимающе уставилась на него та.

– Я – Могвай.

– Мы что, знакомы?

– Ну, вроде того… Недавно познакомились.

– Насколько близко?

– Слушай, я тебе только пару вопросов задам.

– Зачем?

– Чтобы получить на них ответы.

– А я их знаю?

– Надеюсь.

– Ну, давай.

– Ты читала книжку «Трамвай-2022»?

– Смеешься?

– А что, похоже?

– Да.

– Я серьезно спрашиваю.

– Ее все сейчас читают.

– Вот прямо сейчас? В данный момент?

– Иди ты в рай!

Берта попыталась скрыться в толпе, но Могвай снова поймал ее за руку.

– Тебе самой книжка понравилась?

– Нет!

– Почему?

– Хочешь получить ответ в двух словах или развернутую рецензию?

– Лучше коротко.

– Полный пентакль. Ничего и ни о чем.

– Почему же ее тогда все читают?

– Ты совсем тупой или прикидываешься?

– Сам не знаю. Просто ответь.

– Да потому что ее Беликин написал! Еще есть вопросы?

– Можно я тебя поцелую?

Могвай и сам не знал, с чего вдруг задал этот вопрос. Ему просто вдруг захотелось сделать Берте что-нибудь приятное. И Беликин здесь был вовсе ни при чем. Если он вообще был хоть при чем-то.

Берта глянула на Могвая сначала недоверчиво. Затем, когда девица поняла, что он не шутит, взгляд ее сделался хищным.

– Пошли!

Она схватила Могвая за руку и дернула за собой.

– Куда?

– Не задавай глупых вопросов.

– А какие вопросы ты считаешь глупыми?

– Сейчас – все!

Могвай никуда не хотел идти. Особенно – с Бертой. Он хотел найти Альпачино. Чтобы тот сказал ему, куда подевался Вадик. С тем его приятелем, толстым. У которого имелся неисчерпаемый запас весьма забористой травки.

Да!

Вот это сейчас было бы в самый раз.

А Берта, жесть ее, все тянула и тянула его за собой.

А он никак не мог придумать, как бы эдак попроще и поделикатнее сказать хозяйке дома, что ему с ней не по пути.

– Куда?.. Эу! Куда ты меня тащишь?..

Неожиданно Берта остановилась, повернулась к нему лицом и улыбнулась. Довольно глупо и наивно. Но при этом искренне.

– Я хочу познакомить тебя с папой!

– С кем? – перепросил Могвай только затем, чтобы хотя бы на время защититься от неизбежной реальности.

– С папой.

– С твоим папой?

– Конечно, с моим. С чьим же еще?

– С твоим реальным папой?

– Да! Врубился наконец?

– Он здесь?

Могвай глянул по сторонам, пытаясь угадать, в каком круге созданного им непрерывно вращающегося мира может находиться отец Берты? Как он выглядит? Да и вообще, что он там делает? Он что, поклонник молодежной контркультуры? Знаток Калачакры? Или этнограф, изучающий языки и обычаи чуждых ему цивилизаций?..

– Нет. Он у себя в кабинете.

Берта снова ухватила Могвая за запястье, чтобы он не потерялся в толпе. Потом ведь не сыщешь.

– Постой, постой, – уперся в пол пятками Могвай. – А зачем нам к папе?

– Он хочет с тобой поговорить.

– Именно со мной?

– Ну, конечно. А ты запропастился куда-то, как на зло. – Это было сказано уже почти с обидой. – Я еле тебя нашла.

Вот так.

Могвай не знал даже, как себя чувствовать. То ли круглым дураком, готовым поверить в любую сказку, то ли полным идиотом, не помнящим, что было полчаса назад.

– Ну, ты идешь?

– А?.. Да, конечно, – быстро кивнул Могвай.

Но при этом не двинулся с места.

Ему вдруг стало страшно.

Психоделический кокон, в который он умудрился втиснуть свое слабое, легкоранимое тело, дал трещину. И мир, находящийся за его пределами, снова сделался для него угрозой. Он не хотел туда возвращаться. Он хотел, чтобы время остановилось. А реальность вновь превратилась бы в то, во что не только можно, но и хочется верить.

Разноцветное, мерцающее огнями, хлещущее потоками звуков колесо крутилось вокруг него. Все быстрее, быстрее, быстрее. Смазывая окончательно остатки того, что еще можно было принять за реальность.

И вдруг остановилось. Замерло. И рассыпалось на сотни тысяч осколков, каждый из которых представлял собой крошечный фрагментик, выпавший из общей картины бытия. И кто теперь будет наводить здесь порядок? Не иначе как Берта. Могвай посмотрел на худую, длинноносую девушку, что держала его за руку. Ну да, она ведь здесь хозяйка.

– Внимание! Вы слушаете обращение Пиратской Сети Мертвой Овер-Головы!

На телепанели, занимающей полстены, вместо ног, задниц, джинсов, одеколонов, пива, дезодорантов, Беликина, орущих ртов, бегущих ног и жующих челюстей – странная, вытянутая, как дыня, голова. Голова без тела, зависшая в черной, пульсирующей пустоте. Пугающая своей сюрреалистической нереальностью голова. С широким носом, круглыми, выпученными, едва не вываливающимися глазами, плоским, срезанным подбородком и толстыми, вывернутыми губами. Голова, никому не принадлежащая. Рассыпающаяся на пиксели и тут же снова возвращающаяся в относительно сбалансированное состояние. Такую голову можно увидеть лишь в двух местах – в бредовом сне и в судебном морге. В мире теней и в мире боли.

– Внимание! Вы слушаете обращение Пиратской Сети Мертвой Овер-Головы! Мы обращаемся к вам из Пупка и будем вещать до тех пор, пока нас не отключат от Сети! Мы ссылаемся на самих себя одновременно как на агентов и агентство, действующее изнутри, извне и помимо Сети!

Кто-то включил свет, и в комнате стало непривычно светло. Кто-то выключил музыку, и голос Мертвой Овер-Головы раскатывался в полной тишине, молотил, словно тяжелый язык по краю колокола, отдаваясь тяжким гулом далеко за стенами. А может быть, ничего этого не происходило в действительности. Может быть, сама реальность сделалась иной.

– Вы слышите наш голос, даже если у вашего телевизора выключен звук. С помощью мемкодов мы транслируем свое послание непосредственно в ваш разум. Мы ссылаемся на другие подсистемы, и, поступая так, мы переплетаем их мемевтические подходы со своими собственными!..

Могвай почувствовал, как его губы онемели и будто налились кровью. Если бы он сейчас захотел что-то сказать, то смог бы издавать только неопределенные, бессмысленные булькающие звуки.

– Мы ссылаемся на самоорганизующуюся систему Временных автономных зон, существующих в катакомбах Сети в форме разнообразных чатов, блогов и списков рассылок и образующих свободный альянс для воздействия на природу миллениумного аттрактора при помощи принципа самоисполняющегося пророчества. Будьте внимательны, ибо это самое важное из того, что вы когда-либо узнаете в своей жизни! Пиратская Сеть Мертвой Овер-Головы создана для того, чтобы разоблачить самый колоссальный обман! Самый грандиозный заговор! Цель которого неясна даже нам самим!

Ногти Берты принялись царапать запястье Могвая.

– Мы ссылаемся на песню группы Led Zeppelin «Trumpled Under Foot»! Тамплиеры, масоны, розенкрейцеры, святоши, попы, политики, коммунисты, фашисты, последователи преподобного Муна и Чарльза Менсона – все это звенья одной цепи, сковавшей всех нас. Это все те, кто заставлял нас видеть мир вывернутым наизнанку. Гильдия чистильщиков проглатывает все названные и многие еще не названные системы и создает из них собственную подсистему.

Губы большой Мертвой Овер-Головы на экране мерно двигались, рассыпаясь на пиксели и собираясь вновь. Рассинхрон с произносимым текстом был чудовищным, но, как ни странно, это только усиливало эффект эмоционального воздействия на слушателей.

– Мы ссылаемся на книгу Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес» и на одноименный фильм Тима Бертона! Они знали, что хотели нам сказать, но мы не захотели их слушать. Или не смогли понять. Теперь же мы ссылаемся на славу Алого Короля! И на тот сон, в котором все мы ему снимся! Откуда пришли чистильщики? Кто их позвал? Каковы их цели? Сами они об этом молчат. А мы не задаем вопросов. Потому что полагаем, что без чистильщиков мир окончательно рухнет, а реальность обратится в бред. Это и есть самое грандиозное надувательство! Самый большой, самый грандиозный обман, на который всех нас купили! Мы уже живем в мире, вывернутом наизнанку!

Гипнотический взгляд выпученных глаз Мертвой Овер-Головы и ее мерный, словно бы отстраненный от всего сущего голос были не живыми, но и не мертвыми.

Они были другими.

– Мы ссылаемся на следующие дисциплины: на теорию комплексных систем и постструктурализм; на мемевтику как интегральную дисциплину для изучения всех дисциплин; на автологию как на средство сплочения и выживания сообщества! Гильдия чистильщиков существовала всегда! Если не от начала веков, так уж точно от начала цивилизации. Гильдия чистильщиков – это и есть те самые кукловоды, в чьих пальцах зажаты нити, на которых подвешены политики, диктаторы и президенты. С самого начала они знали главное – миром правит тот, кто обладает всей полнотой информации. И они умело управляли информационными потоками, заставляя нас видеть мир не таким, какой он есть на самом деле, а каким они хотели его нам представить. Вся тысячелетняя история человечества – это чудовищное нагромождение обмана, фальсификации и лжи!

Могвай чувствовал себя как кролик перед удавом. Как олень, среди ночи выскочивший на дорогу и замерший в ослепительном свете фар несущегося прямо не него автомобиля. Он не понимал, что происходит, поэтому не испытывал страха. Хотя испугаться, наверное, стоило.

– Мы ссылаемся на книгу Ричарда Докинза «Бог как иллюзия» и работу Карлхайнца Дешнера «Криминальная история христианства»! Мы ссылаемся на «Книгу Постоянств» Императора Ху! Религия – бредовый, мутировавший мемплекс, разъедавший наши мозги! Войны, государственные перевороты, геноцид, мировые финансовые кризисы – ничто не слишком, когда речь идет о господстве кучки посвященных над миром. Ради того чтобы удержать власть, они были готовы на все. И они шли на все, не задумываясь и не испытывая угрызений совести. Однако привычный для них мир начал рушиться с появлением дешевых и мобильных средств распространения информации. Сотовые телефоны, коммуникаторы, Интернет – это уже было не подвластно контролируемым Гильдией и засыпающим нас тоннами лжи медиаимпериям. Газеты, радио, телевидение – теперь они могли врать только себе самим. Почувствовав, что выстроенная ими система зашаталась, дала трещины и вот-вот начнет развалиться, Гильдия ликвидировала своих ставленников и наконец-то сама вышла из тени.

Мертвая Овер-Голова таращилась на него своими сумасшедшими, круглыми глазами, которые, казалось, вот прямо сейчас вывалятся из глазниц и покатятся по полу.

– Мы ссылаемся на Шпренгера и Инститориса! На Ленина, Троцкого и Аполлинера! Общедоступные средства обмена информацией были запрещены как источники меминфекции, породившие шогготов и прочих тварей. Объявив противозаконным то, что уже стало повсеместной практикой, Гильдия создала общество преступников, каждого из которых можно арестовать в любой момент. Таким образом, все мы стали заложниками Гильдии чистильщиков. Они уверяют нас, что лишь они одни способны остановить деградацию реальности! Только они знают, как спасти нас от шогготов! Только они смогут вернуть мир на путь поступательного развития! Но на самом деле они ничего не хотят менять в сегодняшнем положении дел! Они сами выпускают в нашу реальность шогготов, превращающих людей в тварей! Только так они могут удержать ситуацию под контролем. И они будут пользоваться этим до тех пор, пока не отыщут другой, более простой и эффективный способ контролировать наше восприятие реальности.

Каждый раз, рассыпаясь на пиксели и собираясь вновь, Мертвая Овер-Голова менялась, приобретала несколько иные черты. Почти незаметно. Но в какой-то момент у Могвая вдруг появилось странное ощущение, будто прежде он уже где-то видел это лицо. Оно определенно было ему знакомо.

– Мы ссылаемся на Гогена, Дали и Буковского! На число три целых четырнадцать сотых! На три оставшиеся карты – тройку, семерку, туз! Кто они? Откуда они пришли? Каковы их цели? Мы не знаем ответов на эти вопросы. Но у нас есть гипотезы. Есть предположения. И, самое главное, мы располагаем информацией! А это значит – мы способны вести борьбу! Мы будем выходить в эфир везде и повсюду, как только у нас будет появляться такая возможность. Слушайте и смотрите выпуски Пиратской Сети Мертвой Овер-Головы. Если у вас есть такая возможность, записывайте их и распространяйте среди друзей и знакомых. Нет – тогда просто расскажите им о нас!

Мы ссылаемся на все знаки, на все, что они означают, и на результирующий процесс обозначения как в глобальном, так и в локальном масштабе! Мы ссылаемся на то, что мы содержим, и на то, в чем содержимся сами! И теперь мы ссылаемся на вас!..

Всплеск света и ураган звука едва не снес Могваю башку.

Все продолжалось.

Все было как прежде.

Никто не включал свет и не выключал музыку.

По-прежнему чадили ароматические палочки, понатыканные, казалось, повсюду. И кто их только зажигал?

Могвай чувствовал себя так, будто впервые встал после долгой, тяжелой болезни. И сразу же оказался посреди этой круговерти. Он ощущал разъедающую его изнутри слабость, дрожь в коленях. В ушах у него звенело, голова шла кругом.

В резко сузившееся поле зрения вплыло девичье лицо. Злое и противное.

– Что, плохо? Так тебе и надо, скотина!

Он определенно где-то видел эту девицу.

– Ну, ты идешь? – тянула его за руку другая.

Неужели никто, кроме него, не видел обращение Мертвой Овер-Головы? Или ему все это привиделось?

– Идем!

– Отстань…

Он задыхался, как будто на голову ему надели пластиковый пакет.

А вокруг продолжалось безумство света и звука.

– Идем! Нас уже ждут!

Он молча вытянул руку из цепких пальцев Берты и опустился на пол.

Перед лицом сновали ноги. В чулках и джинсах. Голые. Ноги, казалось, жили своей жизнью. Независимо от тел, которые где-то потерялись. Ноги встречались и расставались. Порой задерживались, чтобы перекинуться парой слов. Но вообще-то им не было никакого дела до других ног. Все они куда-то спешили. Или только делали вид, что торопятся. Не произнося ни слова, они обманывали друг друга. Причем левые ноги были более убедительны в своем вранье, нежели правые. Зато на правых обувь сидела более изящно. И вообще держались они с большим достоинством. Судить с полным пониманием о достоинстве ног можно, лишь оказавшись на одном с ними уровне.

– О! Могвай!

На пол рядом с ним плюхнулся Альпачино.

– Держи! – Он сунул в руки Могваю открытую бутылку пива. – Куда ты, тюн, запропастился?

Могвай сделал глоток из горлышка. Пиво оказалось теплым, но ему все равно стало лучше. Дыхание сделалось свободным. Дрожь в кончиках пальцев исчезла. Могвай еще глотнул пива.

– Я тебя повсюду ищу! А повсюду столько народу!..

Альпачино схватил проходившую мимо ногу за штанину и дернул. Нога приподнялась, как будто хотела ударить его, затем опустилась и пошла дальше.

– Ты видел?

– Что?

– Обращение Пиратской Сети Мертвой Овер-Головы.

– О да! – Откинув голову назад, Альпачино закатил глаза.

– Ну и как?

– Брюлово!

– И это все?

– А что еще ты хочешь услышать?

– Что ты обо всем этом думаешь?

– Я тащусь от этих ребят. – Альпачино забрал у Могвая бутылку и приложился к горлышку. – Отрубить Первый общенациональный вещательный канал и влезть на его частоту – это брюлово! Это самые брюловые ребята, Могвай! Согласен? Они брюловее нас с тобой! Мы вот сидим здесь, как два пиндоса, и пиво пьем, а они, между прочим, запускают в наше сознание свои мемвирусы. – Альпачино поставил бутылку меж ног, раскинул руки в стороны и, как щупальцами, пошевелил пальцами. – Это очень брюлово, братан!

– Ты думаешь, то, что они говорят, это правда?

– А вот об этом, приятель, думать вообще не стоит. – Альпачино положил руку Могваю на плечо, притянул его к себе поближе и тихонько стукнулся лбом о его лоб. – Потому что, – это уже Альпачино шептал Могваю на ухо, – смысл не в том, что они говорят. А в том, как это интерпретирует твое подсознание. – Альпачино похлопал Могвая по плечу ободряюще, а может быть, с сочувствием, отстранился от него и допил остававшееся в бутылке пиво. – Все хорошо, Могвай, – сказал он уже нормальным, громким голосом. – Все хорошо до тех пор, пока никто не тревожит сон Алого Короля.

– Почему не Ктулху? – спросила изящная женская ножка в сетчатом чулке, проходившая мимо.

Альпачино коснулся кончиками пальцев красиво прорисованной икры:

– Ктулху уже пробудился.

Могвай этого не понимал. Но, в принципе, подумав, готов был согласиться.

– Я ссылаюсь на все те книги, что, к сожалению, не написал Толкиен, и, будем надеяться, никогда не напишет Роулинг. Я ссылаюсь на все фильмы Бунюэля, начиная с «Андалузского пса» и заканчивая «Этим смутным объектом желания»; за исключением разве что только «Робинзона Крузо». Я ссылаюсь на себя самого, ибо я есть Альфа и Омега… Слушай, Могвай, пойдем, поищем выпивку.

Оперативная группа. I’m a fool. Вдребезги

Лампочка на первом этаже, как водится, не горела. И как во всех подъездах со сломанными кодовыми замками, едко воняло мочой. Так что, казалось, глаза начинали слезиться. Лифт не работал – тоже дело привычное. Возле мусоропровода, под косо обвисшими почтовыми ящиками, – куча грязного, зловонного тряпья. То ли бомжи здесь ночуют, то ли кому-то просто лень было выносить мусор, вот и бросили в подъезде. Перила изрезаны, как будто кто-то делал зарубки, отсчитывая число жертв. Или недели до дембеля. На стене лестничного пролета – размашистая надпись черной краской: «СКРЫТОЕ ПОСЛАНИЕ».

На втором этаже горела тусклая желтая лампочка. Да и то потому, что проход к дверям закрывала решетка, грубо сваренная из толстых арматурных прутьев. Иначе бы непременно выкрутили или разбили.

Квартира, которая была нужна оперативникам, находилась на четвертом этаже. Слева от лифта. Дверь обита черным дерматином с длинным разрезом поперек. Как будто ножом кто полоснул. Хотя, возможно, так оно и было. Не так уж мало дураков на свете. А дураков с ножами – еще больше. Один из них вполне может оказаться твоим соседом.

За каждой дверью – свой мир. В каждой двери – замок. А то и не один. Счастье, запертое на ключ. Мечта, посаженная в клеть.

Личная жизнь = Персональный бред.

Старший группы знаком велел остальным занять исходные позиции. Двое – на лестнице, ведущей вниз, один – на лестнице вверх, еще один – возле лифта и последний – рядом с дверью.

Расфокусировав зрение, старший еще раз проверил лестничную площадку. Пол, стены, потолок. Язык не поворачивался сказать «все чисто», но, в общем, никакой опасности не было. Распределительный щиток на стене. Должен быть заперт, но до этого, естественно, никому нет дела. У нас каждый, у кого есть плоскогубцы, чуть что, лезет с ними в распределительный щит. Веря в свою счастливую звезду и напрочь позабыв закон Ома. А может, и не подозревая о его существовании. В соответствии с последним телефонным опросом, проведенным как раз перед Исходом, когда мода на кресты достигла пика, девяносто семь процентов взрослого населения столицы знали, что Земля круглая, однако тридцать два процента были уверены, что Солнце вращается вокруг Земли. Сорок семь и три десятых процента верили в то, что последний президент был помазанником Божьим. При этом имя Бога, что его помазал, смогли припомнить только двадцать шесть процентов. Из них восемнадцать процентов назвали не то имя.

Почему эта статистика пришла на ум старшему группы, когда он подошел к двери, он и сам не ведал. Он был хорошим оперативным работником и отлично знал свое дело. Так же как и все в его группе. Случайных людей среди них не было. Каждый точно знал, зачем он сюда пришел и что должен делать. Каждый прошел специальную подготовку. Каждый в совершенстве владел холодным и огнестрельным оружием, приемами рукопашного боя и техникой мемзащиты. Можно ли сказать, что они были ко всему готовы? Пожалуй. Но при этом следует учесть, что каждый из них знал, что это то же самое, что и ничто; одно без другого не существует, а вместе они неразделимы. И подлинную силу может обрести лишь тот, кто поймет, что все это и есть ничто.

Как написал в своей бессмертной, до конца еще не расшифрованной книге Император Ху: «Стремясь ко многому, потеряешь все».

Старший внимательно осмотрел дверной косяк. Мемевтики-нелегалы, которых ему приходилось брать, частенько наносили на косяк скрытые мемвирусы. Подходя к двери, незваный гость невольно цеплял их взглядом. Одни вызывали страх, желание немедленно бежать куда подальше; другие – растерянность и недоумение; третьи – кратковременную потерю памяти – жесть твою, что я здесь делаю! Вариантов было множество, все зависело от продвинутости мемевтика и его фантазии. Но здесь не было ничего. Хотя старшего предупреждали, что ему, по всей видимости, придется столкнуться с сильным противником.

Что ж, посмотрим, решил старший. Ему нравились сильные противники. До тех пор, пока он их побеждал. А иначе не бывало. Да и не могло быть. Потому что все, с кем ему приходилось иметь дело, были любителями. Самоучками. Дилетантами. Он же – профессионал, прошедший серьезную подготовку. И за спиной у него стояли не испуганные члены семьи, а всемогущая Гильдия чистильщиков.

Старший приложил ладонь к двери и неслышно провел ею сверху вниз и слева направо. Ничего подозрительного. Под конец он запустил пальцы в разрез на обивке. Его могли сделать намеренно, чтобы спрятать что-нибудь за края – обереги, амулеты, бумажки с тайнописными заговорами. Архаичная мемевтика, именовавшаяся в просторечье магией или колдовством, была малоэффективна против хорошо подготовленных специалистов, но консервативно мыслящих обывателей порой рубила под корень. То, что за дверной обивкой не оказалось никаких магических элементов, старшему оперативной группы понравилось. Это свидетельствовало о том, что в квартире живет как минимум неглупый мемевтик, понимающий, что всему свое время и место.

Внутренне собравшись, старший мельком взглянул на бирку с номером квартиры. И здесь – никакого подвоха. Ну что ж, ему даже стало интересно. Чем собираются удивить его обитатели нехорошей квартиры?

Старший молча поднял над плечом сложенные вместе два пальца. Знак остальным – приготовились!

Тонкие кожаные перчатки на руки, чтобы исключить возможность тактильной передачи мемвирусов. Темные, очень темные, чтобы почти не различались цвета, очки, чтобы снизить до минимума возможность подцепить визуальный мемвирус. На нос зажим с фильтрами – запахи тоже могут передавать мемвирусы.

Мемвирусы везде и повсюду. Они постоянно атакуют наше сознание и особо активно – подсознание. Защититься от них полностью – значит стать слепоглухонемым паралитиком. Однако если действовать грамотно, можно значительно снизить риск заражения. Самый эффективный способ отсечения звуковых, наиболее агрессивных и вирулентных мемвирусов – это, конечно же, наушники в уши и какой-нибудь старый, добрый хардушник на всю катушку. Deep Perple, Kiss, Van Hallen, Dio – все для дела сгодится. Нужно только правильную подборку сделать, без медляков, и ставить композиции без пауз. Meat Loaf свой «Hang Cool Teddy Bear» как будто специально для этого записал. Бери и пользуйся. Но это лишь в том случае, если можно позволить себе такую роскошь – на время лишиться слуха. Если же нет, тогда нужно действовать иначе. Раз двадцать прослушайте какой-нибудь дурацкий мотивчик из современных однодневных хитов. И – все. Успех обеспечен. Песенка будет крутиться в голове, не отсекая, конечно, полностью, но в значительной степени глуша аудиомемы, поступающие извне. Пока оперативники ехали в машине к месту вызова, старший как следует загрузил их развеселой песенкой «Hymn of fools». И теперь, стоя перед дверью, которую им предстояло вскрыть, все они про себя напевали дурашливо-детскими голосками «I’m a fool and you are fool – Both we holy cretins!».

Вскрыть дверь можно было на раз.

Раз!

И дверь открыта!

Пистолет в руке.

– На пол! Все на пол!

Но сейчас они должны действовать по-другому. До тех пор, пока подозреваемые не представляют реальной угрозы, с ними следует обращаться корректно. Как с подозреваемыми.

– Что не так? Что не так? Чем ты, сука, недоволен?..

И рукояткой – по зубам. Аккуратно, так, чтобы зубы остались целы, но губы разлетелись в лохмотья и кровь потекла в рот. Соленая. Кислая. Многим противно глотать собственную кровь, и она начинает вытекать из уголков рта. Эдакий вампирский раскардаш.

Весело?

Может быть.

Но старший никогда не смеялся. Он всегда делал свою работу.

А вот вампиров, по-нынешнему гуллов, он всегда кончал на месте. Это был его принцип. Или, если угодно, личные счеты с этими тварями.

Но сегодня он пришел не за ними. Брать мемевтиков проще, чем тварей. И одновременно труднее. Потому что они все же люди. Во всяком случае, сохранили человеческий облик. А пристрелить человека и пристрелить тварь – это две разные штуки. Совсем разные. Даже старший группы и то порой чувствовал, как у него палец начинает плясать на спусковом крючке, когда приходилось наводить ствол на человека. И в голове сразу ворохом дурацкие мысли: зачем? ради чего? И попробуй убеди себя в том, что все ради того, что так надо.

Так надо?

Да?

Уж кто, как не он, умел играть со словами!

И не нужно ему говорить, что надо, а что не надо!

Он – знал!

Один… Два… Три!

Старший убрал два пальца – секунда, вобравшая в себя вечность, – скомкал, смял, разом выбросил из головы все лишние, не относящиеся к делу мысли и надавил на кнопку звонка.

Раздался резкий, отрывистый сигнал. Похожий на треск расколотой чашки, по краю которой что есть мочи колотили чайной ложкой. Старший аж поморщился – звук оказался настолько неожиданно противным, что, в принципе, мог пробить мемзащиту. Если бы был инфицирован сильными, агрессивными мемвирусами. Однако звук был чистым. Во всяком случае, оперативник не смог уловить присутствия меминфекции. А он-то свое дело знал.

Почти сразу за дверью послышались быстрые, легкие шаги. Выходит, в пять утра обитатели нехорошей квартиры не спали. Что само по себе, конечно, подозрительно. Хотя и не является прямым доказательством вины. Кому-то рано идти на работу. Кто-то беспокоится, ждет загулявшего до утра сожителя или родственника. Кого-то сурово мучает бессонница. Однако если в пять утра человек сразу распахнет дверь, даже не поинтересовавшись, кто за ней находится…

– Кто там?

Голос негромкий. Встревоженный. Молодая женщина.

Прежде чем ответить, старший дождался, когда она еще раз спросила:

– Кто там?

Определенно, в голосе больше тревоги. Это хороший знак.

– Марина Викторовна?..

– Кто вы?

– Я представитель Гильдии чистильщиков. Мне нужно с вами поговорить.

– Сейчас?

– Дело не терпит отлагательства.

– Что-то с Семеном?

Старший бросил быстрый, обеспокоенный взгляд на стоявшего возле двери напарника. Похоже, что Семена Каламазова, которого им также следовало забрать, дома не было. Это нехорошо. Это – дополнительная работа. Лишние, никому не нужные хлопоты.

– Откройте, пожалуйста, дверь, Марина Викторовна.

Щелкнул дважды нижний замок. Затем повернулся ключ в верхнем.

Дверь чуть приоткрылась.

Старший лишь самую малость надавил на нее кончиками пальцев и понял, что дверь удерживает цепочка. Большинство мирных граждан свято верили в то, что подобная предосторожность непременно защитит их от дурных людей. А между тем он, к примеру, мог открыть дверь, лишь ударив по ней кулаком в определенном месте.

– Покажите документы.

Прихожая за дверью тускло освещена. Женщина стояла так, что ее не было видно. Старший видел только угол выкрашенной в грязно-желтый цвет стены. Он двумя пальцами достал из кармана закатанное в пластик удостоверение и просунул его в щель между дверью и косяком, пониже цепочки. Он полагал, что женщина возьмет удостоверение и что-то скажет. Но она изучила его молча, оставаясь невидимой. После чего спросила:

– Почему у вас на руках перчатки?

– Мне так удобно, – ответил старший таким тоном, будто только этого и ждал.

Хотя прежде ему таких вопросов не задавали.

– А не жарко?

Старший почувствовал легкое раздражение. И это уже было нехорошо. Не он сам, а стоявшая за дверью невидимая женщина начинала вести его эмоции. Скорее всего, делала она это совершенно бессознательно, но тем не менее – нехорошо.

Старший сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Чтобы собраться, сконцентрироваться и полностью взять себя в руки.

Один… Два… Три!

Так, порядок.

– Скажу вам по секрету, я делаю это главным образом в целях гигиены. По долгу службы приходится бывать в самых разных местах. Порой люди бывают не очень-то чистоплотны… Ну, вы меня понимаете?

– Понимаю.

Сработало.

Женщина прикрыла дверь. Только для того, чтобы снять цепочку. Его слова «Ну, вы меня понимаете?» убедили ее быстрее и надежнее, чем удостоверение Гильдии чистильщиков. Вот что значит умело собранный и правильно использованный мемплекс. Работает лучше любой отмычки.

Открыв дверь, женщина осталась стоять на пороге. Она смотрела на старшего и его вжавшегося в угол напарника оценивающим взглядом. Как будто еще не решила, впускать ей ночных гостей или не стоит? На вид ей было лет тридцать. Может, чуть больше. Хотя, скорее всего, так казалось из-за того, что лицо и волосы у нее были неухоженными, одежда – неновая, да и надета кое-как, небрежно. Не надета даже, а наброшена. Так вещь кидают на ночь на спинку стула, не заботясь о том, как она после этого будет смотреться.

Квартира была под стать хозяйке. Не сказать, что грязная, но неухоженная, запущенная. Пол подметен, но при этом мусор по углам остался. На полу под вешалкой – куча обуви, явно не для этого сезона. На вешалке – шарфы, зимние шапки, куртки. Перчатка, надетая на рог вешалки, торчит, будто кроличье ухо. Старший готов был поспорить, что пару этой перчатке если и удастся отыскать, то очень нескоро. Где-нибудь в комнате, за диваном.

– Марина Викторовна Каламазова?

– Да.

Женщина плотнее запахнула светло-коричневую вязаную кофту с длинными полами. Как будто ей было зябко.

– Вы позволите? – рукой в перчатке оперативник указал ей за спину.

– Да, входите. – Женщина наконец-то сделала шаг в сторону, освобождая проход.

Старший вошел в квартиру. Следом за ним – напарник. Он прикрыл дверь, но не захлопнул ее и остался стоять у входа. Четверо человек на лестнице перегруппировались, переместившись ближе к квартире. Но при этом они, как и прежде, надежно перекрывали ведущие вверх и вниз лестницы, а также блокировали двери соседних квартир и лифт.

Старший знал планировку квартиры и даже то, как расставлена в ней мебель. Он смотрел по сторонам с неярко выраженным интересом человека, впервые оказавшегося в новом, но не особенно любопытном для него месте. Он искал скрытые мемпослания. Но ничего не видел. Либо отправившие его на задание криминалисты здорово заблуждались насчет обитателей этой квартиры. Либо они, обитатели эти, были до жести хитры. Для того чтобы провести его, нужно быть настолько хитрым и ушлым, что он даже не мог представить себе такой вариант. Все шло к тому, что произошла ошибка. Ну что ж, может, оно и к лучшему. Не ему разбираться и не ему судить. Он делал свою работу.

– Чему обязана? – спросила хозяйка.

Старший повернулся к женщине и посмотрел на нее сквозь темные стекла. Он полагал, что это ее смутит и она отведет взгляд в сторону. Как правило, люди испытывают дискомфорт, беседуя с человеком, глаза которого закрыты темными очками. Но Марина вновь удивила оперативника:

– Вы не могли бы снять очки?

– Вам это мешает?

– Да.

– Сильно?

– Оценить по пятибалльной шкале?

Оперативник изобразил улыбку:

– Простите, Марина Викторовна, но у меня редкая форма нейропсихологического расстройства. Меня раздражает, буквально выводит из себя яркий свет.

– Ах, вот как.

– Не беспокойтесь, агрессивным я при этом не становлюсь.

Шутка, призванная смягчить необходимость принять его требование.

– А ваш брат?

Старший на мгновение растерялся:

– Кто?

– Ваш брат, – Марина взглядом указала на второго оперативника. – Он, так же как и вы, в темных очках и перчатках. Надо полагать, у вас одно и то же наследственное заболевание.

Оперативник вновь изобразил улыбку, давая понять, что оценил своеобразный юмор хозяйки.

– Так что же привело вас ко мне в столь ранний час? Если это никак не связано с исчезновением брата, то я даже предположить не могу, чем еще могла вызвать интерес оперативного отдела Гильдии.

– Я так понимаю, что вашего брата Семена Викторовича Каламазова дома нет?

– Верно понимаете.

– И вы не видели брата с тех самых пор, как искали его в больнице номер одиннадцать?

– Нет.

Старший чуть поджал губы – хозяйка должна была понять, что он не доверяет ей.

– Вы позволите? – Он указал рукой в глубь квартиры.

Женщина напряглась.

– Зачем?

– Хочу убедиться, что, кроме нас, здесь никого нет. – Короткая, едва заметная, но весьма многозначительная пауза. – Или у вас кто-то в гостях?

– Какое это имеет значение?

– Знаете что, Марина Викторовна, – старший расправил плечи и заложил руки за спину, – давайте придерживаться правил. Согласны?

– Правил? – Женщина стянула края кофты на груди и вцепилась в них пальцами. – Каких еще правил?

– Правило первое. Я – спрашиваю, вы – отвечаете. – Он не задавал вопрос. И не делал предложения. И первое, и второе подразумевало размышления. Как возможное следствие – сомнение. Он диктовал правила. Поэтому он даже не сделал паузы перед тем, как задать вопрос: – В квартире есть еще кто-то, кроме нас?

– Нет.

– Где ваш брат?

– Я не знаю. Я думала, это вы мне скажете.

Последнее замечание провалилось в пустоту. Ее мнение в данный момент никого не интересовало.

– У вас имеются предположения или хотя бы догадки насчет того, где он может находиться?

– Нет.

– Когда вы видели его последний раз?

– Когда уходила на работу.

– Вы работаете в ночной кондитерской.

– Да.

– Значит, уходили из дома?..

– В половине девятого. Примерно. Я работаю неподалеку.

– Ваш брат в это время был дома?

– Да.

– Чем он занимался?

– Не знаю. Он не любит, когда я захожу к нему в комнату.

– То есть вы ушли, даже не сказав ему об этом?

– Я крикнула, что ухожу.

– У вас с братом плохие отношения?

– Почему плохие? – Марина пожала плечами. Или, может быть, поежилась. – Нормальные.

Старшему оперативной группы не казалось нормальным то, что сестра говорит брату «пока», даже не заглянув к нему в комнату. Но он не стал акцентировать на этом внимание. Его мнение на сей счет не имело отношения к делу.

– У него были какие-то планы на вечер?

– Не знаю. Он не говорил.

– Только сегодня не говорил? Или – вообще не говорит?

– Вообще.

– И вы понятия не имеете, куда он обычно ходит?

– Нет.

– С друзьями его, полагаю, вы тоже не знакомы?

– Нет.

Старший широко улыбнулся и погрозил девушке пальцем:

– Мне кажется, вы не хотите нам помочь.

– В чем?

– В поисках вашего брата.

– Я не заявляла о пропаже.

– Да, но вы искали его. И мы решили, что вам необходима помощь.

– Лично ваша?

– Помощь Гильдии.

– Можно подумать, Гильдии есть до нас какое-то дело.

– Гильдии до всего есть дело.

– Что-то я раньше не замечала проявлений заботы с ее стороны.

– А мы не выставляем свою работу напоказ. И не требуем за нее благодарности. Мы просто делаем свое дело.

– Как сейчас?

– Именно.

Со стороны разговор мог показаться бессмысленным. Но по ходу его было проведено и отражено несколько легких мематак. Как и предполагал старший опергруппы, Марина был совершенно неопытным мемевтиком. Вернее, она даже понятия не имела о технике мемпоединка и действовала исключительно по наитию. Некоторые способности у нее просматривались. Но можно было с уверенностью сказать, что их развитием никто и никогда не занимался. Между тем старшему обещали сильного и опытного бойца. Теперь же ему становилось откровенно скучно. При желании он мог легко заставить хозяйку якобы нехорошей квартиры сделать заявление о том, что она и ее брат состояли в преступном сговоре со всеми, без исключения, соседями, с первого по девятый этаж, целью которого было физическое устранение киуров Московской Эсперанты с последующим захватом власти. Только это было не нужно. Да и неинтересно. Все равно что отнять у малыша конфету.

Нельзя сказать, что внимание старшего опергруппы усыпила слишком спокойная обстановка. Потому что именно это – слишком уж все тихо! – должно было его насторожить. Ну, а раз этого не произошло, значит, противник оказался куда хитрее и коварнее, чем предполагал оперативник. В противном случае он бы непременно обратил внимание на явно неспроста пришедшее ему в голову шаблонное выражение о малыше и конфете. Деконструировать его не составляло труда. Многие, пытавшиеся отобрать у малыша его законную конфету, терпели фиаско. А это означало, что все не так просто, как кажется. Старший оперативник подсознательно чувствовал угрозу. Но почему-то оставил это без внимания.

Почему?

– Угостите-ка нас чаем, Марина Викторовна! – бодро улыбнулся старший оперативник. – За чайком-то мы все и обсудим.

Одно из тех предложений, от которых невозможно отказаться. Просто невежливо.

Марина ничего не ответила. Лишь плечом повела как-то неловко. И пошла на кухню. Гостям незваным приглашение сделано не было. Подразумевалось, что они сами проследуют куда нужно.

Так они и поступили.

Стоявший у двери пошел следом за девушкой на кухню. А старший направился в глубь квартиры. Он хотел осмотреть ее спокойно и без помех. Оперативник был уверен, что ему удастся обнаружить следы якобы бесследно исчезнувшего младшего братика. Братик Семка непременно должен был оставить ниточку, которая приведет оперативников прямехонько к нему. Где бы он, зараза, ни прятался.

Первая комната с отдельным входом принадлежала хозяйке. Тут даже вопросов никаких быть не могло. Старший только заглянул в комнату, убедился, что в ней никого нет и, с осуждением покачав головой, вышел. Он не испытывал ни малейшего желания рыться без надобности в чужом нижнем белье. А оно, это самое белье, было разбросано повсюду. Похоже, Марина Викторовна понятия не имела, что такое порядок. А может быть, неверно интерпретировала значение этого слова.

Следующая комната оказалась чуть больше первой. Это было что-то вроде небольшой гостиной. Или общего зала. С телевизором, несколькими шкафами как платяными, так и книжными, и старой продавленной тахтой. Войдя в комнату, оперативник задумался. Крепко задумался. В мире существует уйма всяческих фобий. Люди боятся самых разных, зачастую совершенно безопасных и безвредных вещей, событий и явлений. Говорят, есть такие, кто панически боится рыжих. Или – клоунов. Но, кажется, он даже не слышал о том, что существуют люди, которым внушает ужас сама только мысль о том, что там, где они находятся, можно навести порядок. Как должна называться такая фобия? Клинофобия? Или как-то иначе? На полу разве что только гниющие объедки не валялись. А вот тарелки грязные высовывались из-под тахты. Одежда, книги, журналы, постельное белье, какие-то инструменты – все было заботливо свалено в кучу. Чтобы добиться подобного беспорядка, нужно не просто прекратить убираться, а прилагать еще массу усилий к тому, чтобы мусора становилось все больше, совершенно ненужные вещи появлялись невесть откуда и оставались навсегда, а все остальные вроде как необходимые вещи занимали совершенно не предназначенные для них места, где их почти невозможно было отыскать. Окинув все это взглядом – даже «бардак» – неподходящее слово, – оперативник только порадовался тому, что ему не пришлось заходить на кухню. Можно было представить, что там творится.

Дверь слева, по всей видимости, вела в комнату брата Семки. На двери красной краской, имитирующей кровавые потеки, было наискосок намалевано: «Put In! Forever!» А чуть ниже, уже по-русски, черным маркером: «До Бетельгейзе нам не долететь!» Это были весьма распространенные в молодежной субкультурной среде мемконструкции, которые, как полагали их создатели и распространители, должны защищать от шогготов и Ктулху. Скорое пришествие последнего в среде маргиналов считалось фактом неоспоримым. С Ктулху, понятное дело, никто опытов не проводил, а против шогготов используемые пацаньем мемы были абсолютно неэффективны. Факт, увы, неоспоримый.

Оперативник хмыкнул, толкнул двумя пальцами дверь и вошел в комнату. Ему даже не пришла в голову мысль о том, что демонстрация неактивных мемов могла быть намеренной. Удивительное легкомыслие.

Оперативник провел рукой по стене, но не нашел выключателя. Не растерявшись, он громко хлопнул в ладоши. Под потолком загорелась трехрожковая, вся выгнутая, будто гибнущий Лаокоон, люстра. Алюминий и пластик – неомодерн. Ну, что ж, парнишка любил гаджеты. Это – понятно. Более того – это нормально. В комнате, как и во всей квартире, царил беспорядок. Но это был какой-то упорядоченный или, может, лучше сказать, систематизированный беспорядок. Хозяин легко мог отыскать в нем все, что ему требовалось. А так – низкая кровать, полуразвалившееся кресло, стол с музыкальным центром, старое пианино, на котором, судя по всему, уже много лет никто не играл. На стенах – плакаты. Как типографские, так и самодельные. Коллаж в сочетании с хоум-граффити. Видимо, парнишка увлекался конструированием простеньких мемвирусов. Ну а кто сейчас этим не увлекается? Прежде все на гитарах бренчали. Да только Роберт Джонсон как был, так и остается единственным и неповторимым. И новый «Перекресток» никто еще не написал. Старший опергруппы не сомневался, что, заглянув в стол, обнаружит там ноутбук с перепрошитым аккумулятором и пиратским софтом. Что ж, хуже было бы, окажись вся его комната заставленной горшками с марихуаной. А до пиратского ноутбука оперативнику дела не было. Ноутбук был нужен только затем, чтобы выяснить контакты и вычислить возможное местонахождение разыскиваемого парня. Впрочем, начать можно было с коллажей. Самодеятельные создатели коллажей и граффити, как правило, занимаются этим с одной-единственной целью – заявить о себе миру. При этом каждый стремился не поведать зрителю о своем богатом внутреннем мире, которого, впрочем, могло и вовсе не быть, а лишь обозначить сам факт своего существования. Застолбить место под солнцем. Каждое из подобных творений кричало одно и то же.

Я – есть!

Смотрите на меня!

Здравствуй, мир!..

Впрочем, последнее – уже явный перебор. Заявление, хотя бы самую малость тянущее на философское осмысление действительности, было уже не по зубам нынешним маргиналам. И могло вызвать разве что вялое недоумение. Здравствуй, мир? Какой еще мир? При чем тут мир? Мы ждем пришествия Ктулху!

Вот Ктулху – это им понятно! Ктулху – это по-нашему! Ктулху, Put In и Бетельгейзе – ирландское рагу под любимым домашним соусом Аль-Яд аль-Ямма.

При всей своей убогости и безнадежной вторичности такие откровенно любительские работы, подобно древним окаменелостям, хранили в себе отпечатки личной жизни их создателя. Нужно было только научиться читать эти порой едва различимые следы. Которые могли завести в такие дебри, куда лучше бы и не заходить. Без компаса, провианта и ружья.

Старший оперативной группы понял, что допустил ошибку, когда услышал негромкое, монотонно повторяющееся звяканье, доносящееся из соседней комнаты. Как будто кто-то постукивал металлическим стерженьком по подвешенной на веревочке маленькой медной тарелочке. В этих звуках уже явственно различалось мемпослание. Но он не мог понять, какое именно? В чем его смысл?..

Это было все равно что сидеть в одной клетке со спящим тигром и ждать, когда зверь проснется. Звать на помощь – разбудишь зверя. Сидеть тихо на месте, не двигаться – так рано или поздно он все равно проснется.

Старший опергруппы почувствовал зуд между лопаток и сухость в горле. Это было странное, нетипичное для него состояние. Страх, растопленный в растерянности, умноженный ощущением полнейшей беспомощности и отшлифованный до зеркального блеска чувством безнадежности. Прежде с ним такое случалось всего раз. Было это много лет назад. И он предпочитал никогда не вспоминать о том случае, оставшемся, тем не менее, в памяти темным, марким пятном. Он не знал, что делать. А что, собственно, следует предпринять, если ты последний человек на Земле? Не в иносказательном, а в самом прямом, убийственно конкретном смысле. Последний! Погрязший в отчаянии и безнадеге.

Невольно лицо его сморщивалось, сминалось, будто носовой платок. Слезы начинали щипать глаза. Но для того, чтобы утереть их, нужно было снять очки и перчатки. Ему было плевать на человечество – он чувствовал жгучую, рвущую в клочья душу и жалость к самому себе. Человечество получило по заслугам. Но он-то здесь при чем? Он ведь ни в чем не виноват!..

Звуки текли неторопливой, тонкой струйкой, втекали в щелку между дверью и косяком, скользили по полу, вползали вверх по рулю стоявшего возле пианино колесами вверх велосипеда, закручивались меж колесных спиц, изгибаясь знаком интеграла, перебрасывали крючок на люстру, под которой стоял оперативник, и свешивались вниз петлей, грозящей обернуться вокруг его шеи. Оперативник глянул на петлю и чуть заметно усмехнулся. Что ж, возможно, это было самое правильное решение.

Он уже потянулся рукой к петле, когда к монотонному звону, доносящемуся из соседней комнаты, добавилось меланхоличное, заунывное пение. Негромкое, больше похожее на завывание. На бесконечное вращение бесконечной спирали. Уходящей в глубину ночной тьмы и уводящей за собой в безвестность. А к голосу начал примешиваться странный, чуть сладковатый и отдающий легким дымком, дурманящий и будоражащий память аромат благовоний. Это было как воспоминание о том, чего еще не было. Но что непременно случится.

Человек, прежде считавший себя старшим опергруппы, попытался вспомнить, кто он такой. Что он здесь делает? Где он? И как, в конце концов, здесь оказался?

Ему определенно что-то мешало…

А, ну конечно!

Он медленно, палец за пальцем, сдернул с рук перчатки и кинул их на крышку пианино. Затем снял темные очки и положил их рядом. Вытащил из ноздрей фильтры. Странно, но после этой процедуры аромат благовоний, который он ощущал, не сделался сильнее, насыщеннее и ярче. Притом что запах вообще не мог проникнуть сквозь специально разработанный в лаборатории Гильдии фильтр…

Будто яркая молния пронзила его разум, на миг осветив все то, что было скрыто завесой дурмана.

Гильдия чистильщиков!

Он работал на Гильдию чистильщиков!

Он пришел сюда, чтобы сразиться с врагами Гильдии!

И, жесть твою, им, этим гнойным, ублюдочным тварям, почти удалось его провести!

Запах, который он ощущал, не стал сильнее после того, как он вынул фильтры, потому что его не существовало! Это была всего лишь игра воображения, подстегнутого внезапной и, следует признать, весьма и весьма изощренной мематакой!

Ну что ж, теперь он понимал, что происходит. А значит, готов был противостоять врагу.

Легко!

Оперативник отогнул лацкан пиджака и прижал подушечку большого пальца к круглой, похожей на значок металлической бляшке. Выгравированный на бляшке символ Гильдии чистильщика будто прикипел к коже. Оперативнику не надо было даже смотреть на него – знак раскаленным тавром тут же вспыхнул в мозгу. С точностью до последнего завитка.

О да!

Он будто видел его перед собой! Горящий символ, олицетворяющий собой все надежды человечества! Знак, созданный величайшими мастерами мемевтики. Знак, перед которым пасует любое зло. Знак, разрывающий связь между прошлым и будущим и связывающий в узел настоящее. Знак, вытравляющий все сомнения и снимающий все вопросы. В том числе и классический контркультурный мем: «Быть или не быть?»

Знак!

Ведущий за собой!

Знак!

Который видишь, но не знаешь, что на нем изображено!

Знак!

Оперативник выдернул пистолет из спрятанной под мышкой кобуры и дернул затвор. Подняв пистолет к плечу, он кончиками пальцев свободной руки зацепил край двери и медленно потянул на себя.

Он не знал, что ждет его за дверью. Но, в общем, ему было все равно. Его пытались уничтожить – не вышло. Теперь его ход. Он готов был убить. Или сам умереть. В общем, ему было все равно. Теперь уже – все равно.

Знак Гильдии, используемый как мемсимвол, выполнял всего одну, но очень важную задачу. Знак срывал все стоп-сигналы, что имелись в подсознании любого человека, и при этом наглухо закупоривал все клапаны безопасности. Человек превращался в эмоциональную бомбу, готовую взорваться в любую секунду. Однако этого не происходило, потому что никакие внешние раздражители на него уже не действовали – невозможно еще что-то влить в бочку, и без того уже наполненную под завязку.

Старший опергруппы никогда прежде не видел крутящихся дервишей. Но сразу понял, что человек в странной одежде, кружащийся на одном месте, рядом с телевизором, точно под люстрой, – это он и есть. Крутящийся дервиш. Ну а кто еще это мог быть, если не он? Другой вопрос: что делал крутящийся дервиш в московской квартире? Которую к тому же старший сам недавно проверил и убедился, что посторонних в ней нет.

Не обращая внимания на человека с пистолетом, дервиш выделывал одно фуэте за другим, да так ловко, что позавидовала бы профессиональная балерина. Правда, осанка у него была несколько не та. Дервиш кружился, чуть согнувшись в поясе, и казалось, что его заносит то в одну сторону, то в другую. На голове у дервиша была темно-малиновая шапка без полей и козырька, с высокой, плоской тульей. Полы его серого халата разлетались в стороны, образуя вокруг странного танцора живое, колышущееся кольцо. Под халатом у него были фиолетовые шаровары. А на ногах – красные узконосые шлепанцы. В общем, все, как и полагается дервишу. Вот только лица его оперативник разглядеть не мог. Когда дервиш поворачивался к нему лицом, он видел лишь неопределенное, смазанное пятно. Как будто лицо дервиша было залеплено шматком сырого теста. Кружась, дервиш мычал что-то протяжное и безостановочное. И время от времени ударял тоненькой металлической палочкой, которую держал в руке, по маленькой медной тарелочке, висевшей на кожаном шнурке, в петлю которого был продет палец другой руки дервиша.

В какой-то момент оперативнику почудилось, что это он кружится на одном месте в бесконечном мистическом танце. Он кружится и бьет в странный колоколец. Он кружится и ждет откровения. Он кружится и забывает обо всем. Он кружится…

Кружится…

Ему быстро удалось взять себя в руки. Сияющий знак Гильдии выжег из его мозга все, чему там было не место. Может быть, и еще что-то ненароком задело, однако сейчас это не имело значения.

Старший опергруппы направил ствол пистолета на крутящегося дервиша:

– Именем Гильдии чистильщиков! Вы арестованы!

Слова, которые еще никогда прежде ему не приходилось произносить, прозвучали не в меру пафосно. Но сам он этого не заметил. А дервишу, похоже, было все равно. Дервиш продолжал свой бесконечный танец.

Спираль сворачивалась все туже, туже, туже, грозя обратиться в точку.

Из-под быстро переступающих ног дервиша потекли струйки серого, легкого, полупрозрачного дыма. Дым стелился по полу, но то и дело из него вырастали тонкие, тянущиеся вверх протуберанцы с небольшими округлыми утолщениями, похожими на нераспустившиеся бутоны пионов. Поначалу оперативник не мог понять, что ему это напоминает. Но вдруг сообразил – точно так выглядит снятый в рапиде всплеск от упавшей на поверхность воды капли. Зрелище было красивое, но совершено неуместное. Особенно на фоне все еще горевшего перед внутренним взором оперативника знака Гильдии.

– Немедленно остановитесь! – прикрикнул на дервиша оперативник. И, помедлив секунду-другую, добавил: – Я требую!

Заявление было в высшей степени странное.

Во-первых, старший опергруппы вовсе не был уверен в том, что дервиш выполнит его приказ. Более того, он сильно в этом сомневался. Во-вторых, он даже не знал, услышал ли его дервиш. Он ведь мог пребывать в трансе. Или же просто оказаться глухим. Оперативник мало что знал о дервишах. Прежде ему не приходилось иметь дела ни с одним из них. Но он был почти уверен в том, что дервиши не просты. Весьма не просты. К примеру, что представляет собой для дервиша окружающий мир? Точку? Спираль? Или рисунок тушью? Наверное, стоило спросить об этом самого дервиша. Да ведь только он все равно не даст прямого, однозначного ответа. На то он и дервиш, чтобы все время ходить вокруг да около. Или крутиться на одном месте, как волчок, в ожидании просветления. А что, если это и есть решение всех проблем? Самое простое. Так, чтобы раз – и навсегда! Одним махом!.. Ладно… В-третьих, наконец, оперативник понятия не имел, что ему делать, если дервиш не выполнит приказ. А он, судя по всему, так и намеревался поступить. Что тогда? Стрелять в ногу или сразу в голову? Мысль о том, что можно позвать на помощь оставшихся за дверью соратников, почему-то не посетила светлый разум старшего оперативника. И вовсе не потому, что он был абсолютно уверен в том, что ситуация у него под контролем и он сам отлично со всем справится. Он терял контроль не только над ситуацией, но и над своим разумом. В голове у него творилось черт-те что. Кавардак. Бедлам. Сорочинская ярмарка. Все сразу. Единственной целью, на которой он пока еще мог сосредоточиться, оставался дервиш. Только зачем это было нужно? Это он уже не понимал. Да и не считал нужным понять.

– Повторяю последний раз! – медленно, тщательно артикулируя слова и красиво играя голосом, произнес он. – Именем Гильдии чистильщиков! Прекратите крутиться и повернитесь ко мне лицом!

Ему понравилось, как он это сказал! Ну, просто Цицерон какой-то! Ну, или, по крайней мере, Тупак Шакур! Точно – Тупак!

Однако гласу Шакура дервиш также не внял. Он остался равнодушен к нему. И продолжал крутиться, завывая и позвякивая тарелочкой. Тем самым он не оставил оперативнику выбора.

Чтобы сделать первый предупредительный выстрел, старший опергруппы сначала было прицелился в люстру. Но в последний момент передумал и выстрелил в телевизор.

Кинескоп будто взорвался изнутри тысячью мелких осколков, брызнувших в сторону дервиша.

А потом произошло нечто невообразимое. Или – совершенно невозможное. Хотя с чьей точки зрения? Дервиш, к примеру, ни капли не удивился. А вот оперативник опешил. И даже рот слегка приоткрыл, дабы выразить надлежащим образом свое изумление.

Осколки лопнувшего экрана замерли. Повисли в воздухе. Как… Трудно даже сказать, на что это было похоже. Стоп-кадр – слишком уж банально. Да и невыразительно к тому ж. Можно было сказать, что время остановилось. Однако дервиш продолжал крутиться как ни в чем не бывало. Он сделал еще три или четыре оборота и вдруг тоже остановился. Лицом к целящемуся в него из пистолета оперативнику. Впрочем, лица у него, как и прежде, не было. Лицо дервиша закрывало некое подобие восковой маски, оплывающей на жарком солнце. А может, это и было его истинное лицо?

Оперативник больше не думал о том, что представляет собой существо, которое он видит перед собой. Он направил прицел в центр того, что должно бы быть лицом дервиша, и нажал на спусковой крючок. Пистолет медленно, словно совершая колоссальное усилие, да к тому ж и с неохотой, дернулся в его руке. Он почувствовал вибрацию в рукоятке. Прошла секунда. Другая. Третья. И наконец из стволового отверстия показалась тупая, округлая головка пули. Выбравшись полностью из ствола, пуля встряхнулась, как резвая, вполне довольная жизнью собачонка. И упала. Гулко ударившись о застилающий пол ламинат.

Дервиш вытянул руки перед собой и сам весь подался вперед. Тело его стало неестественным образом изгибаться и вытягиваться, будто было сделано из мягкого, очень пластичного материала. Текучая масса, заменявшая ему лицо, начала приобретать некую видимость формы. Вот – на ней вырос нос. Вот – прорезались глаза. Вот – образовалась щель на месте рта. Вскоре это уже было вполне сформировавшееся лицо. Оперативнику даже показалось, что он узнает в нем знакомые черты. Но в этот миг черты лица дервиша снова смазались, перемешались, и из однородной массы будто вынырнуло совсем другое, новое лицо. Оперативник не успел сообразить, на кого похож новый лик, как на него уже смотрело совсем другое лицо. Лица менялись, будто перетекали одно в другое. Мужские, женские, детские, чудовищные лица всматривались в старшего опергруппы большими, круглыми, голубыми, зелеными, выпученными, черными, карими, раскосыми, миндалевидными, вытаращенным глазами и по мере этого приближались к нему все ближе.

Ближе…

Ближе…

Когда до лица дервиша – ну, или кто он там был на самом деле? – стало можно рукой дотянуться, оперативник поднял руку и ударил его рукояткой пистолета. В висок. Не очень сильным, но точно выверенным ударом. Таким, что валит человека с ног, каким бы прочным ни был у него череп.

На виске у дервиша образовалась неглубокая вмятина. Которая тотчас же затянулась. Но дервишу это, видимо, не понравилось. Лицо его продолжало меняться, но теперь оно приобретало все более чудовищные черты. Нос сделался плоским, кожистым, подбородок заострился, челюсти вытянулись. Глаза приобрели зловещий отсвет. А зубы – оскал.

Оперативник подумал, что зря он, пожалуй, ударил эту тварь рукояткой пистолета. Ведь можно было, наверное, и как-то иначе разобраться. Или – нельзя?

Дервиш, превратившийся в некое подобие извивающегося змея, поднял руки, словно хотел продемонстрировать оперативнику, какие у него замечательные вещицы. В одной – медная тарелочка на кожаном шнурке, в другой – тоненькая металлическая палочка. Оперативник натянуто улыбнулся. Как идиоту, с которым лучше не связываться. А дервиш чуть приподнял палочку и едва коснулся ею края металлической тарелочки. И сказал лишь одно только слово:

– Ом!

И мир содрогнулся.

Во всяком случае, так показалось оперативнику.

Все, что его окружало, стало зыбким и неверно-обманчивым. Цвета скользили и перетекали. Звуки плыли и колыхались. Все имело свой ритм. Но – ритм неправильный. Кем-то предумышленно нарушенный. Сбитый.

Ужасающее лицо дервиша стало растекаться по сторонам. Его изуродованные пропорции становились все более уродливыми. Нереально уродливыми!

Но оперативник не смотрел на дервиша. Он видел перед собой только маленькую медную тарелочку, все еще совершающую обманчиво медленные колебательные движения. Ему казалось, что он видит не только саму тарелочку, но и плывущие от нее в разные стороны звуковые волны. Они окутывали его, подобно кокону, сплетенному гигантским пауком, любителем человеченки, – и откуда только берутся такие твари! И ладно бы кокон! Так ведь они еще и жужжали, как рой обезумевших пчел, прилетевших с медосбора и обнаруживших на месте родного улья разворотившего его и сожравшего весь мед негодяя! И звуки эти были гораздо болезненнее реальных пчелиных жал.

А звуковые волны все плыли и плыли. Накладывались одна на другую. Резонировали. И будто спрессовывали при этом саму реальность. Делали ее все более компактной и плотной. Информационная загруженность одной условной единицы пространства сделалась примерно в семьдесят пять целых и восемнадцать сотых раз больше, чем была прежде. Информационные символы и знаки сменяли друг друга с такой неимоверной скоростью, что их невозможно было уловить глазом. Однако все они отпечатывались в подсознании, превращая его в подобие винегрета, приготовленного в блендере. Оперативник чувствовал, как чудовищный объем информации распирает его голову изнутри. Давит на свод черепа. Течет через синусы, как сопли. И если поначалу это было просто омерзительно и гадко, то очень скоро ощущение сделалось еще и болезненным. Выронив пистолет, оперативник сдавил виски ладонями – давление изнутри в височных областях было или казалось наиболее сильным. Глаза его наполнились слезами, а рот – слюной. Он видел перед собой лишь молочно-белую пустоту, пронизанную красной капиллярной сеткой. Он уже кричал от боли, но не слышал собственного голоса. Из разинутого рта летели брызги слюны, перемешанной с кровью. Кровь текла из ушей, из носа. Сочилась из глаз.

Это был кошмар, которому не было конца.

Так казалось захлебывающемуся собственными соплями бедняге.

Конец наступил в тот момент, когда его голова взорвалась, подобно праздничному фейерверку, разметав по сторонам кровавые ошметки.

И это было словно кусочек счастья.

Во всяком случае, так показалось в последний миг несчастному, избавившемуся наконец-то от страданий.

«I’m a fool and you are fool – Both we holy cretins!»

Тем временем его коллега мирно, ни о чем не подозревая, пил чай на кухне. С женщиной, которую он должен был задержать и доставить в оперативный штаб, расположенный в особом отделении одиннадцатой больницы. К чаю было подано шоколадное печенье, пирожные с заварным кремом, вафельные трубочки и конфеты с суфле. Они пили чай, ели сладости и мило разговаривали. О том о сем. О капусте, о королях. Или, к примеру, увлеченно обсуждали фильм «Касабланка». Она оказалась горячей поклонницей Хэмфри Богарта, а он – не менее жгучим почитателем таланта Ингрид Бергман. И ему не было никакого дела до того, что происходило в это время на лестнице.

«I’m a fool and you are fool – Both we holy cretins!»

А на лестнице тем временем сгущалось напряжение.

– Они не вернутся, – сказал один из оставшихся на лестнице оперативников, имея в виду тех, кто вошел в квартиру.

– Нужно уходить, – сказал другой.

– Может быть, заглянуть? – кивнул на дверь третий. – Ну, в смысле, посмотреть, как там?..

– Лучше – не стоит, – уверенно сказал четвертый.

– Почему?

– Мы не знаем, что там. И нам не полагается это знать.

– У нас не было приказа входить в квартиру.

– Нужно уходить, – повторил второй.

Ему никто не ответил. Но, в принципе, все были с ним согласны.

Они говорили странные вещи. И мысли в головы им приходили тоже странные. Но в данный момент это почему-то казалось им нормальным. Как будто все так и должно было быть. Именно так, а не иначе. Почему? Это сложный вопрос. Задумываться над ним сейчас не хотелось. В голове у каждого и без того было полно странных мыслей. Первый думал о сэндвиче с двумя говяжьими котлетами, сыром, репчатым луком и помидорами, который он не так давно отведал в открывшейся неподалеку от его дома забегаловке. Ему не давала покоя мысль о том, что этот сэндвич – самое вкусное из всего, что он когда-либо пробовал. Это было странно и глупо одновременно, он вообще не был любителем фастфуда, но он ничего не мог с собой поделать. Он страшно хотел этот самый сэндвич! Прямо сейчас! Именно поэтому он и считал, что нужно уходить. Второй вспоминал сон, приснившийся прошлой ночью. И никак не мог его вспомнить. Это беспокоило его как больной зуб. Он должен был непременно вспомнить этот сон и записать его в особый журнал. Так велел ему психоаналитик, к которому он ходил каждую среду в восемнадцать сорок пять. Третий вдруг понял, что он может сочинять стихи. Никогда прежде он этим не занимался, а смотри-ка, оказывается – зря! Он слагал вирши так же легко, как дышал. Даже не замечая этого. Все, что он видел вокруг, что думал и что чувствовал, само собой укладывалось в рифмованные строчки. Похожие на ровные, аккуратные столбики таблицы умножения. Его беспокоила лишь мысль о том, сможет ли он теперь говорить прозой. Четвертый вдруг всерьез озаботился проблемой глобального потепления. Это ж не проблема, а черт знает что, если как следует задуматься! Все, что ему было известно о глобальном потеплении, прямо здесь и сейчас, на лестнице, сложилось в почти законченную картину. Отдельных мелких фрагментиков еще не хватало, но в целом все было предельно ясно. Никакой проблемы глобального потепления не существовало и в помине! Был глобальный сговор крупных межконтинентальных корпораций! Цель его оставалась пока что неясна, но средством достижения служило именно глобальное потепление! Вернее, даже не само по себе глобальное потепление – его-то, как мы выяснили, на самом деле не было, – а та шумиха, что была поднята вокруг этой лжепроблемы средствами массовой информации, государственными чиновниками и продажными учеными. Это была гигантская ложь, направленная на удовлетворение своекорыстных корпоративных интересов, которую необходимо было немедленно, не теряя ни секунды, разоблачить! Таким образом, как мы видим, мысли у всех были разные. Объединяло их то, что теперь каждый из оставшихся на лестнице оперативников был уверен в том, что он лишь попусту теряет здесь время, тогда как у него есть другие абсолютно неотложные дела.

Нужно было уходить.

Об этом думал каждый. Но что-то еще вынуждало их оставаться на месте. Быть может, это были какие-то мемы, намертво вколоченные в подсознании, как старые, ржавые гвозди. Такие если и выдирать, так вместе с мясом. Хотя, может быть, все было гораздо проще. Каждый хотел, чтобы кто-то другой первым повернулся спиной к двери нехорошей квартиры.

А в то время, пока они ждали, ужас поднимался вверх по лестнице. Ступень за ступенью. Один лестничный пролет за другим. Ужас незримый и безымянный. Выбравшийся из самых запредельных глубин. Никто не знал, какими меммутациями было порождено это отвратительное чудовище. Никто даже не догадывался о его существовании. Однако ж оно уже было здесь. Оно медленно взбиралось вверх по лестнице. Чтобы сделать то, зачем его позвали, и снова исчезнуть. Кануть в небытие. До следующего раза.

Первым почувствовал его присутствие оперативник, стоявший на лестнице, ведущей вниз. Он оглянулся и замер, скованный замогильным ужасом. Он не увидел ничего. Но то, что он вообразил, оказалось во сто крат страшнее того, что могло бы предстать перед ним в зримой форме. А тварь протянула огромную лапищу со скрюченными, как будто даже неспособными распрямиться до конца, когтистыми пальцами, возложила длань сию на голову человека и раздавила ее, выжала, будто лимон. Гримаса невообразимого ужаса застыла на лице умершего.

«I’m a fool and you are fool – Both we holy cretins!»

Второй жертвой адской твари стал оперативник, находившийся возле дверей лифта. Так же как и первый, он не издал ни звука – леденящий страх сдавил ему горло. Упав на колени, он еще попытался подняться. Но попытка эта была такой же тщетной, как бегство курицы с отрубленной головой.

«I’m a fool and you are fool – Both we holy cretins!»

Двое пока еще остававшихся в живых кинулись бежать вверх по лестнице. Один из них даже попытался выхватить пистолет из кобуры. Но рукоятка обожгла ему руки, и бесполезным куском металла оружие упало на лестницу.

Ужас, не торопясь, следовал за ними. Он знал, что им не уйти. Что рано или поздно они станут его добычей. Как и все остальные.

Тварь настигла третьего на лестничной площадке седьмого этажа. Человек вдруг почувствовал, что нет смысла бежать. И остановился. Сделал шаг назад. Прижался спиной к обитой дерматином двери. Наверное, можно было нажать на дверной звонок. Или лучше начать колотить в дверь кулаками – так куда драматичнее. И, быть может, ему даже открыли бы дверь. Но это не стало бы для него спасением. Ничто уже не могло избавить его от холодного, вязкого, смердящего смертью ужаса. Потому что ад был повсюду.

«I’m a fool and you are fool – Both we holy cretins!»

Четвертый добежал до самого верха. Но дверь на чердак оказалась закрыта железной решеткой с навесным замком. Он метнулся из стороны в сторону, сбежал вниз на один лестничный пролет и запрыгнул на подоконник. А тварь вдруг остановилась. Ей будто стало интересно, что собирается предпринять человек, загнанный страхом не в угол даже, а на грязный подоконник с воткнутыми по углам окурками. Девятый этаж – ни малейшего шанса выжить. И тем не менее человек имел возможность сделать выбор. Он мог убить себя сам. А мог дождаться, когда ужас сделает это.

Человек приложил ладонь к оконному стеклу.

Тварь снизу потянулась к нему.

Лицо человека исказилось от страха. Если бы Медуза горгона существовала в реальности, то лица ее окаменевших жертв были бы точно такими.

Человек с размаха ударил локтем в стекло. Осколки полетели вниз. И прежде чем они разбились об асфальт, человек сделал шаг в пустоту.

«I’am a fool and you are fool – Both we holy cretins!»

Ужас, не имеющий ни имени, ни зримого воплощения, остался доволен проделанной работой. Все случилось именно так, как и должно было.

«I’m a fool and you are fool – Both we holy cretins!»

Тем временем в нехорошей квартире на четвертом этаже продолжалось безумное чаепитие.

И когда хозяйка встала и сказала, что ей нужно ненадолго отойти, оперативник не стал возражать. Он лишь спросил, разворачивая конфету:

– А как вам Тарантино?

– Эпигон, лишенный чувства меры, – обернувшись на ходу, бросила через плечо хозяйка.

– Скрупулезно подмечено! – довольно щелкнул пальцами оперативник.

И сунул конфету в рот. Затем – еще одну. Кусок шоколада. Пирожное. Следующую конфету. Вафельную трубочку. Он заталкивал еду в рот обеими руками, не успевая жевать. Глотал, давясь, отрыгивал и снова забивал в глотку. Пирожные, печенье, конфеты – все, что было на столе. До тех пор, пока не начал задыхаться. Вены на шее у него надулись, глаза выкатились, лицо посинело. Из углов рта потекла густая слюна, перемешанная с жидким шоколадом. Человек страшно захрипел. Тело его судорожно содрогнулось. Пальцы вцепились в край стола. Голова упала в тарелку, лбом раздавив эклер. Чуть желтоватый заварной крем гнойно брызнул в стороны.

«I am a fool and you are fool – Both we holy cretins!»

Марина вышла за дверь. Перешагнула через мертвое тело, лежавшее возле лифта. Затем – через другое. Быстро сбежала вниз по лестнице и вышла на улицу. Лишь глянув искоса на распятое в луже крови тело, она поплотнее запахнула кофту на груди. И скрылась в ночи.

Будто ее и не было.

Будто кто ее придумал.

Эсперанта. Смоленская-Сенная

Эсперанта.

Так называлась вершина пирамиды, Высший Совет Гильдии чистильщиков. Откуда пошло такое название, никто уже не помнил. Тайна сия навеки канула в глубь веков. Да и неважно это было – откуда, почему. Главное – теперь уже все знали, что такое Эсперанта. А значит, – живучесть этому мему была обеспечена. В Эсперанту входили только высшие посвященные – киуры. В каждом мегаполисе имелась своя Эсперанта, контролирующая жизнь города. Московская Эсперанта располагалась в высотке на Смоленской-Сенной, где прежде, до Исхода, находилось Министерство иностранных дел. Ныне упраздненное по причине извращенной бессмысленности его дальнейшего существования.

Кабинет.

На двенадцатом этаже главного здания находился рабочий кабинет старшего киура Московской Эсперанты, к которому примыкала комната для совещаний, окнами выходящая на Старый Арбат.

Глюк.

Это слово, которое страшно не любил старший киур Московской Эсперанты. К достопочтенному кавалеру Глюку это не имело никакого отношения. И тем не менее в присутствии старшего киура это слово произносить не следовало. Последствия могли оказаться весьма и весьма плачевными.

Весьма и весьма.

Старший киур частенько повторял это выражение. В шутку, посмеиваясь про себя. Потому что для того, чтобы другие поняли и оценили комизм ситуации, пришлось бы рассказывать целую историю, уходящую корнями аж в далекие восьмидесятые годы прошлого века. «Весьма и весьма» было любимой присказкой замполита воинской части, запрятанной глубоко среди забайкальских сопок, в которой проходил срочную службу будущий киур. И это были последние слова, которые он, замполит, будучи в стельку пьяным, сумел выговорить во время вечернего построения части, перед тем как, запутавшись в полах собственной шинели, упасть и скатиться по широким ступеням штабной лестницы. После построения они пошли в клуб смотреть фильм. Какой именно, он – киур – уже и не помнил. А вот укутанный в шинель замполит, катящийся по ступенькам, будто кулек, – гениальный мем! На уровне записей в дембельских альбомах: «Сынок! Два года – должок!», «Кто не был – тот будет. Кто был – не забудет!», «730 дней в сапогах!» Блестящие мемы! Работавшие из поколения в поколение! Киур помнил, как искренне переживали солдаты-срочники, когда умер в те времена казавшийся таким же бессменным, как Генеральный секретарь КПСС, министр обороны Устинов. Из-за того, что фамилия нового министра обороны ну никак не желала рифмоваться со строчками дембельского стишка.

Програма «Октябрь-Олимпия» – в действии. Версия 80.03.

И – вот!

Комната для совещаний старшего киура. Шторы плотно задернуты – за окном ночь. За столом расположились восемь московских киуров, экстренно вызванных в Эсперанту. Старший киур стоял во главе стола. Он вообще редко когда присаживался во время совещаний. Стоящий человек кажется остальным более высоким. На уровне подсознания это придает ему дополнительный вес в глазах окружающих. Прием далеко не новый, всем хорошо известный, но, как ни странно, по-прежнему действующий даже на тех, кто знает, в чем тут фокус. Особенно если подкреплять его дополнительными мемами. Лучше – вербальными.

Большой, вполстены, плоский монитор за спиной у старшего киура был включен еще до того, как приглашенные вошли в комнату и начали рассаживаться на своих местах. Сейчас на нем мелькали ночные московские улицы, снятые из окна быстро едущего автомобиля. Изображение воспроизводилось в ускоренном режиме, из-за чего контуры предметов казались размытыми, огни – смазанными. Зрительно невозможно было определить, где именно, по каким улицам едет машина, из которой производится съемка. Стремительность в сочетании с нервозной неопределенностью создают ощущение угрозы, непонятно откуда исходящей. Экран, особенно если он большой, с четким, сочным изображением, представляет собой неистощимый рог изобилия, из которого сплошным потоком сыплются и сыплются мемы. Миром правит рука, управляющая этим потоком. А вовсе не та, что качает колыбель. Нынче младенец засыпает не под бабушкину сказку, а глядя в телевизор. А просыпаясь, тут же тянется к пульту. Малыш начинает сам включать окружающие его экраны, прежде чем научится ходить. Он еще не понимает, что происходит, а мемвирусы уже проникают в его мозг и, встраиваясь в локусы, вызывают мутации самых глубинных мемплексов. Результатом столь раннего и, как правило, почти неконтролируемого вмешательства становятся как гении, так и идиоты. Чаще – идиоты. Но от этого уже никуда не уйти. Увы. Это новый этап эволюции.

Ну, да ладно. К делу.

– Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие. Мне весьма и весьма неприятно это говорить, но у нас кризис.

Начать совещание с подобной фразы все равно что на пятом ходу шахматной партии, когда только-только начался размен фигур, сказать не уступающему тебе в мастерстве сопернику: «Вам мат, гроссмейстер!»

На экране за спиной у старшего киура появилась доска, расчерченная на черно-белые квадраты. Черный конь бьет белого слона.

Естественно, киуры зашевелились, заерзали на стульях, завозились руками по столу, принялись переглядываться да перешептываться.

– Как – кризис?

– Как кризис?

Один так даже достал носовой платок и принялся старательно в него сморкаться.

– В следующий раз, господин Шульгин, не забудьте принести зубную щетку, – сказал, обращаясь к сопливому коллеге, старший киур.

– Что, простите? – Шульгин вытер красный нос скомканным платком.

– Зубы почистить не желаете? – радушно улыбнулся старший киур.

– Э-э…

Шульгин понял, что пропустил сильный мем. Однако теперь уже поздно было пытаться что-либо предпринять. Оставалось только смириться. И, дождавшись конца совещания, заняться деконструктивированием мема. Работа нудная, кропотливая и весьма неблагодарная. Все равно что рис перебирать.

Старший киур не любил Шульгина. И не упускал случая подсадить его на мем. Будь его воля, он давно бы погнал Шульгина из Эсперанты. Но при том, что мемевтиком Шульгин был весьма средненьким, а аналитиком – так и вовсе никаким, он умел обзаводиться друзьями. И многие его друзья были весьма и весьма влиятельными персонами. Мнениями и пожеланиями которых не мог пренебрегать даже старший киур Московской Эсперанты. Хотя он-то свое место заслужил по праву. Заработал потом и кровью. Особенно – кровью. И по большей части не своей.

– Станислав Викторович…

Юрьев Станислав Викторович.

Так звали старшего киура Московской Эсперанты. И он предпочитал, чтобы к нему обращались по имени-отчеству. Просто. Без долгого перечисления чинов, должностей и регалий.

– Станислав Викторович, – обратился к нему самый молодой из киуров, Дмитрий Тарусов, которому Юрьев тайно симпатизировал. Он полагал, что со временем из Тарусова выйдет толк. Если только ему хватит ума не связываться с такими, как Шульгин. – Мы все уже в курсе. И примерно представляем, что происходит.

– Представляете? – Юрьев наклонил голову, усмехнулся едва заметно и бровью повел. – Ни черта вы, скажу я вам, не представляете! То, что происходит сейчас в городе, – это не системный сбой. У нас именно кризис. – Более не демонстрируя сдержанность, старший киур саданул кулаком по столу. Так, что, будь на нем стаканы, – подпрыгнули бы. – Потому что система, твердь ее, полетела к черту! К лешему! К дребеням!

Киуры снова заерзали. Надули щеки. Сдвинули брови.

Да уж, глядя на них, подумал Юрьев, выразительно сдвигать брови – это мы умеем. Этому мы выучились. Да только сейчас в этом нет никакого смысла! Потому что система вышла из-под контроля и пошла вразнос!.. Хотя, с другой стороны, если как следует подумать, что еще остается в такой ситуации? Только бровями шевелить. Выразительно.

– Мне кажется, вы придаете слишком большое значение прозвучавшему в эфире обращению Мертвой Овер-Головы, – тяжело вздохнул киур Шумейко с обвислыми, будто у бульдога, щеками и мешками под вечно полусонными глазами. – Такое и прежде случалось… Конечно, давно пора прижать к ногтю этих подонков. Но, уверяю вас, Станислав Викторович, это всего лишь вопрос времени. Ничего нового в своем обращении они не продемонстрировали. Мы забили их мемы своими, запустив повтор праздничного концерта и юмористического реалити-шоу «Кто хочет стать Президентом?». Через полчаса мемвирусы Мертвой Овер-Головы сделались нежизнеспособными.

Юрьев хорошо знал Шумейко. Он не только внешне, но и своим подходом к делу напоминал старого, матерого пса. Если вцепится, то уже не вырвешься. И если он говорит, что ликвидация Пиратской Сети Мертвой Овер-Головы – это вопрос времени, значит, так оно и есть. В этом-то как раз старший киур не сомневался. Беда в том, что не было у них этого времени. Уже не осталось.

– Пиратская Сеть Мертвой Овер-Головы вышла в эфир одновременно в девяти округах, – заметил Тарусов.

Старший киур кивнул – молодец, Дима, в корень зрит.

– Вконец обнаглели, – негромко, но зло, процедил сквозь зубы тощий Гигин.

Постоянно недовольное выражение лица Гигина вызывало подозрение, что у киура проблемы с желудком. Может быть, даже язва.

– А позвольте вас спросить, Илларион Павлович, – прищурился старший киур. – Вот вы, лично вы, что сделали для того, чтобы этого не произошло?

– Я делаю то, что от меня требуется, – буркнул, глядя не на старшего киура, а в сторону занавешенного окна, Гигин.

– Ознакомьтесь, господа. – Юрьев кинул на стол стопку документов. – Мои помощники потрудились над тем, чтобы сопоставить разрозненные на первый взгляд события, что происходили сегодня ночью в городе, и свести все в единую схему. Против нас, господа, начинают действовать нашим же оружием. Впрочем, начинают – это не то слово. Они используют его быстрее, точнее и изощреннее, чем мы!

Старший киур вновь почувствовал эмоциональный всплеск и, чтобы снять напряжение, быстро провел кончиками пальцев по лбу.

– Честно говоря, я и сам еще до конца не пойму, в чем тут дело. То ли они действуют более изобретательно, то ли мы хуже ориентируемся в ситуации.

По экрану у него за спиной разлился мягкий, успокаивающий перламутровый свет. Временами сквозь него проступали тусклые, расплывающиеся, едва заметные знаки и символы. Даже если очень внимательно присматриваться, все равно трудно понять, что они означают. Однако у каждого из них имелось свое конкретное назначение. Каждый раз перед важным заседанием старший киур лично подготавливал скрытые послания для коллег. Киуры, конечно же, знали, что их разум подвергается насильственной перепрошивке. И, конечно же, им это не нравилось. Но каждый держал свое недовольство при себе. Потому что начать возмущаться означало бы расписаться в собственной слабости. А слабому мемевтику не место среди высших посвященных. Вот так. Оставалось только сидеть и молча ловить чужие мемы, надеясь деконструировать их если не с ходу, то после заседания.

Киуры потянулись за листами, что кинул на стол старший киур. Медленно, неохотно. Юрьев их прекрасно понимал. Им страшно не хотелось верить в то, что их спокойный, правильный мир закачался, пошел трещинами и вот-вот рухнет. Они были похожи на глупых свинов из сказки про трех поросят, уверенных, что смогут спастись от беды в своих соломенных хижинах. Если бы Юрьев мог принять решение без их участия, он так бы и поступил. Тем более что решение давно уже было готово. Однако, в соответствии с Кодексом Гильдии чистильщиков, решение должно быть принято всеми киурами Эсперанты. Единогласно. В Кодексе были предусмотрены лазейки, как то: внезапная кончина одного или двух киуров, не согласных с общим мнением. Однако внезапная смерть всех, ну или почти всех киуров Московской Эсперанты явно вызвала бы недоумение у высших иерархов Гильдии. Юрьеву не нужны были проблемы. Поэтому он все же надеялся, что сможет уговорить своих киуров принять правильное, единственное правильное в данной ситуации решение. Которое сам он уже принял.

– Они используют наши же мемплексы. Но по-новому их прошивают. Так, что наши мемы начинают работать против нас!

– Все началось со случая на Второй Хуторской! – ткнул пальцем в распечатку Тарусов. – Но он был не единичный!

– Верно! – указал на него пальцем Юрьев. – В семи округах были отмечены случаи появления псевдосырцов. Санитары, прибывшие на вызов, не обнаружили гнезд шогготов, которые внезапно появились там спустя какое-то время. – Старший киур изобразил на лице усмешку. – Как вам это нравится, господа?

– Сырцы без шогготов?

– Шогготы в необозначенных местах?

Ну наконец-то! До них начало доходить!

– Этого не может быть! – Киур Купсов положил документы на стол и прихлопнул их сверху ладонью.

– Простите? – чуть подался в его сторону Юрьев. – Вы что-то вякнули?

Конечно, замечание было лишним. Но он не смог удержаться.

На экране за спиной старшего киура появился символ звука «Ом», написанный шрифтом Деванагари. Широкие, размашистые красные штрихи едва заметно двигались, слегка изгибались, как будто искали положение, в наибольшей степени отражающее смысл того, что они в себе заключали.

– Простите, уважаемый, – тут же смутился Купсов. – Но… Даже не знаю, как это лучше сказать… Мне кажется странным… В высшей степени необычным…

– Очень правильное замечание! – указал на него пальцем старший киур.

Купсов, дай ему волю, будет долго и нудно трендеть, но ничего дельного так и не скажет. Жалко время на него тратить.

– Еще какие будут мнения?

– Я не понимаю! – вскинул руку киур Василевич. Черные брови, пронзительный взгляд, бородка клинышком. Он едва ли не каждую свою реплику начинает со слов: «Я не понимаю!» Хотя на самом-то деле он все понимает гораздо лучше других. Буквально на лету мемы схватывает. С ним ухо держи востро. – Здесь говорится, что шоггот, появившийся бог весть откуда…

– Заметьте, взрослый шоггот! – вставил Купсов.

– Именно так, взрослый шоггот, появившийся там, где его не должно быть, напал на офицера патруля и вызвал почти мгновенную трансформацию.

– Точно, – подтвердил Юрьев.

– Но я не понимаю, – недоумевающе развел руками Василевич. – Разве мы не контролируем шогготов? Разве патрульные не проходят процесс иммунизации?

Все он прекрасно понимал! Но решил опробовать на коллегах новый мемплекс. И сделал он это умело, так что никто, пожалуй, и не заметил. Кроме старшего киура, который именно поэтому и не стал отвечать на вполне себе риторические вопросы Василевича. Таким образом, Юрьев не позволил втянуть себя в игру по обмену инфицированными мемплексами. Не до того ему сейчас было. Совсем не до того. Восемь лет он строил крепость, которую считал неприступной. И вдруг он почувствовал, что стены ее заколебались, как сёдзи, которых коснулся пронесшийся мимо порыв ветра, вроде бы и не очень сильный, но явившийся невесть откуда.

– Это были не наши шогготы, – объяснил все прекрасно понимающему коллеге Шумейко.

– Не наши? – Темные брови Василевича взлетели едва не к середине лба. – Я не понимаю, чьи же тогда? – Он посмотрел на старшего киура. – Кто еще, кроме Гильдии, способен создавать шогготов?

– Не только создавать, но еще и контролировать, – заметил Тарусов. – Если верить отчету локализаторов, работавших с «ненашими» шогготами, они очень странно себя чувствовали рядом с ними. Одним казалось, что мир вокруг видоизменяется, другим представлялось, что они сами становятся другими, третьи слышали голоса. На Веерной локи разговаривали с шогготом. И обсуждали не что-нибудь, а Витгинштейна. А взвод патрульных, охранявших место происшествия в Большом Каретном, отправился защищать Сараево.

– От кого? – поинтересовался молчавший все это время Иван Иванович Сверликов.

Он сидел дальше всех от старшего киура и все время вытирал большую лысую голову шелковым носовым платком бледно-розового цвета с вышитой в уголке таинственной монограммой «АК». Сколько Юрьев знал Сверликова, он никогда не расставался с этим платком. И, кажется, не выпускал его из рук. Порой старший киур спрашивал самого себя, не считал ли Иван Иванович платок сей чем-то вроде оберега, отводящего дурной взгляд и порчу. Если так, то напрасно. Монограммные мемы почти полностью утратили свою эффективность ко второй половине двадцатого века.

Тарусов перевернул страницу отчета, взглядом наискосок пробежал текст.

– Об этом ничего не сказано.

– Жаль. – Сверликов вновь приложил платок к лысине.

Покосившись на него, насмешливо хмыкнул Илларионов – последний из киуров. И, между прочим, зря. Иван Иванович задал дельный вопрос.

– А локи, работавшие на Второй Хуторской, уверены, что видели в одном гнезде двух шогготов, занимающихся сексом.

Тарусов выдал эту информацию абсолютно бесстрастным голосом. Другой на его месте непременно хмыкнул бы насмешливо. Дабы выразить свое отношение к подобным завиральным идеям. Тарусову мнение окружающих было безразлично. Казалось, для него имело значение только то, что он пропустил сквозь свое сознание. И не отбросил в сторону, как использованный одноразовый носовой платок. Все остальное – прах. Отряхнул с ног и дальше пошел сквозь предутренний туман. Временами старший киур почти завидовал столь замечательной способности Тарусова. Если, конечно, это была серьезная жизненная позиция, а не демонстрация на публику. Как писал Император Ху: «Дорога у всех у нас одна – от рождения к смерти, а вот Пути – разные».

– А как они догадались, что это именно секс? – Шульгин усмехнулся, как и полагалось. – Я, например, понятия не имею, как шогготы занимаются сексом.

– Достаточно проявить чуточку воображения, – улыбнулся в ответ Купсов.

– А еще шоггот якобы на расстоянии изнасиловал девушку.

– Девушку? Какую еще девушку?

– Случайно оказавшуюся рядом девушку. Впрочем… – Тарусов перелистнул страницу. – По всей видимости, это уже была инсценировка. По прибытии в больницу пострадавшая и ее друг бесследно исчезли.

– Артисты, – хмыкнул Илларионов. – Художественная, жесть ее, самодеятельность!

– А еще сегодня ночью было вырезано особое отделение больницы номер одиннадцать. – Старшему киуру надоело ждать, когда остальные перейдут к сути. К той самой сути, ради которой они как раз и собрались. Ночью. – Патрульные из взвода охраны перестреляли сначала всех пациентов отделения и медперсонал, а затем – друг друга. И это было не массовое сумасшествие, не наркотики и не нервный срыв. Это была тщательно продуманная и идеальная проведенная спецоперация. В результате которой в сознание патрульных оказался внедрен самораспаковывающийся мемвирус невероятной разрушительной силы. Создал его гениальный мемевтик… Я посмеюсь вместе с вами, господин Гигин! – Юрьев едва удержался, чтобы не стукнуть кулаком по столу, заметив скептическую усмешку на лице одного из киуров. Экран у него за спиной вспыхнул ярко-зеленым пламенем, сквозь которое на миг проступил знаменитый фотопортрет Эйнштейна с высунутым языком. – После того как вы сами, уважаемый, несколькими росчерками пера создадите мемплекс, порождающий мемвирус, действующий строго избирательно, вызывающий слуховые и зрительные галлюцинации, заставляющие человека убивать, и, в конце концов, способные его самого довести до самоубийства! Удивите меня, Гигин! Выйдите на улицу и словом убейте первого попавшегося бомжа! – На экране – пуля, в замедленном режиме пробивающая спелый, ярко-оранжевый апельсин. – Бомжа, а не прошедшего курс психологической спецподготовки патрульного! Ну? Вы готовы?

Киур слегка пожал плечами:

– Вы ведь это несерьезно, Станислав Викторович?

– Ну, почему же. – Юрьев уже взял себя в руки. Речь его вновь потекла спокойно и размеренно. – Если хотите, я даже могу составить вам компанию.

Усмешка будто прилипла к губам Гигина. Он бы и рад от нее избавиться, да не знал, как это сделать.

– Но мы же не ради этого здесь собрались? – Он посмотрел на других киуров. – Так ведь, господа?

Никто не желал встречаться с ним взглядом. Даже Сверликов наклонил голову и принялся сосредоточенно тереть платком затылок.

– Вы способны убить человека мемом, господин Гигин?

– Вы имеете в виду, в достаточной ли степени я владею мемевтикой для того, чтобы сделать это? Или хватит ли у меня на это духа?

– И то, и другое.

Рука в белой перчатке вставила ключ в простреленный апельсин и трижды повернула его.

Гигин поджал губы.

– Мы попусту теряем время, господин Гигин.

– Я не знаю…

– Не знаете?

– Не уверен…

– Так не знаете или не уверены?

– Я не хочу об этом говорить, – медленно и тихо процедил сквозь зубы Гигин.

На лице старшего киура не дрогнул ни единый мускул. Хотя в душе он ликовал. Хохотал и подпрыгивал. Гигин сам подставился. Как водится, не столько по глупости, сколько из-за чрезмерной самоуверенности. А он в очередной раз доказал высшим посвященным, что на должность старшего киура его привела не протекция и не лизоблюдство. А то, что он был истинным мастером. Словесная мемевтика была его призванием. И, в отличие от того же Гигина, он знал, что способен убить словом. Более того, он был уверен, что, если потребуется, сделает это, не колеблясь ни секунды. И после его не будут мучить раскаяние и угрызения совести.

– Господа, в городе творится черт знает что. – Старший киур вновь оперся пальцами о край стола и, весь подавшись вперед, будто навис над собравшимися. Пол в том месте, где стоял старший киур, был незаметно, совсем чуть-чуть приподнят. Но этого было достаточно для того, чтобы добиться желаемого впечатления. На экране за спиной у Юрьева огромная волна с неотвратимой яростью, сметая все на своем пути, обрушилась на берег, застроенный красивыми, маленьким коттеджиками с красными крышами. – Десятки событий происходят одновременно в разных местах. Одни из них могут показаться странными, другие – забавными, третьи – так и вовсе невероятными. Между ними как будто нет никакой связи. Единственное, что их объединяет, – это то, что их, в принципе, не должно было быть! (На экране – ослепительно-белый, яркий световой взрыв.) – Посудите сами, гаст убивает пятерых. – Он поднял растопыренную пятерню – для наглядности и еще раз – для убедительности – повторил: – Пятерых человек! При этом последняя жертва открывает стрельбу из обреза. Естественно, просыпается весь дом, все выглядывают в окно, видят тварь, и начинаются звонки в патрульную службу!

– Тварь невозможно застать на месте преступления, – тряхнул щеками Шумейко. – Если несколько человек одновременно фиксируют взгляд на визуализированном мемплексе, он начинает распадаться. В конце концов, кто-нибудь непременно увидит то, что не предназначено для его глаз.

– Принцип невидимости несуществующего, предложенный в свое время нашими коллегами из Парижской Эсперанты, блестяще работал до последнего времени. Никто не видел шогготов, кроме санитаров, которых мы специально этому обучали. Но сегодня многие используемые нами мемвирусы перестали работать. Пока далеко не везде, но начало положено. Посмотрите. – На экране появилась схема города, усеянная многочисленными красными точками, будто лицо больного корью. – На карте отмечены места сегодняшних происшествий. Это уже похоже на инфекционное заражение. Начнется ли эпидемия, зависит от того, насколько быстро и решительно мы станем действовать.

– Для одной ночи действительно многовато, – не поднимаясь с места, подал голос Сверликов. – Но, простите, Станислав Викторович, вы сказали, что большинство происшествий никак не связаны друг с другом.

– Именно. – Свечение с экрана очертило голову Юрьева ореолом, подобно нимбу. – И это пугает меня более всего. – Масштаб карты города начал быстро меняться. Район, улица, дом. Что-то неясное, расплывшееся, будто амеба. Ничто. Темнота. – Мне нет дела до тех, кто за всем этим стоит. Рано или поздно мы это выясним. Но меня пугает то, что я не понимаю, ради чего все это делается.

Красный вопросительный знак на экране распался на пиксели, которые кровавым дождем осыпались вниз.

– Демонстрация силы? – предположил Купсов.

– Для этого хватило бы бойни, устроенной патрульными в больнице, – возразил ему Тарусов. – Но для того, чтобы это сработало, нужно было поднять шумиху, подтянуть прессу. О случившемся должно было узнать как можно большее число людей. Несколько простеньких мемов – «Это могло бы случиться и с вами! Гильдия не контролирует ситуацию!» И дело было бы сделано. Однако, – киур кинул быстрый взгляд на Юрьева, – как я понимаю, никакой утечки информации не произошло.

Старший киур утвердительно наклонил голову:

– Место происшествия было локализовано быстро и без проблем. Все прошло почти идеально. Такое впечатление, что наши противники сами не хотели, чтобы вокруг этого происшествия был поднят шум.

– Тогда я не понимаю… – начал было Гигин.

И похоже было, что на этот раз он действительно не понимал.

– Вот именно! – не дослушав, перебил его старший киур. Ему было абсолютно все равно, что именно не понимал Гигин. Но реплика непонимающего киура пришлась весьма кстати. – Мы не можем понять логику действий нашего противника. Значит, не можем им противодействовать. Единственное, что нам остается в такой ситуации, – нанести упреждающий удар!

Экран на стене взорвался разноцветной вспышкой. В момент пикового напряжения изображение неожиданно замерло. Застыло. И вдруг начало медленно расплываться яркими, психоделическими красками. Это действовало как транквилизатор. Сбивало с мысли. Не давало сосредоточиться на главном.

– Ну, мы можем завтра же, вернее уже сегодня, запустить парочку новых развлекательных телешоу, – забормотал, забубнил Сверликов. – В меру скабрезных и не в меру тупых. В общем, то, что доктор прописал. Смотреть будут еще как. У нас уже отснято по три-четыре выпуска. – Он вроде как ни к кому и не обращался, а говорил лишь для самоуспокоения. – Еще готовы пилоты для ударной тройки телесериальчиков. Думали с осени запустить, но можно и сейчас. Один – про бандюков, другой – про семью идиотов, третий… Третий – тоже про современников, только там все они нетрадиционно ориентированы, причем каждый по-своему. С претензией на юмор. Я видел пару сценок – тупо и безобразно. В общем, все как обычно. Народ будет лопать и просить добавки. Так что, – Сверликов поднял взгляд на старшего киура, – с моей стороны, Станислав Викторович, заслоны, как говорится, выставлены. Враг, что называется, – киур показал кулак невидимому врагу, – не пройдет!

На экране за спиной старшего киура рухнуло сооружение, здорово напоминающее Великую Китайскую стену. В образовавшийся пролом ринулись толпы потрясающих мечами и копьями, беззвучно орущих на бегу варваров. Это было сигналом для всех присутствующих – Сверликов предлагает неверное решение.

– Может быть, используем метод эскалации? – предложил Илларионов. – Пусть шогготов станет в несколько раз больше. А твари станут нападать на людей средь бела дня.

– Можно задействовать несколько новых типов тварей, – поддержал идею Тарусов. – У нас уже имеются соответствующие наработки. Компьютерные модели смотрятся весьма впечатляюще…

За спиной у старшего киура рухнула еще одна стена.

– Поймите, господа, нам предстоит защищаться от противника, о котором мы ничего не знаем. Сколько их? Каковы их цели? Где и когда нанесут они новый удар? Мы должны действовать радикально.

По экрану побежали цифры, буквы, знаки. Некоторые складывались в слова и математические формулы. Другие сами по себе ничего не значили. Их действие определялось соседством. Они являлись либо точками запуска, либо – катализаторами, многократно ускоряющими процесс. Экран заполнился, и новые ряды символов начали наползать на предыдущие, порой сливаясь с ними, а временами переплетаясь так причудливо и плотно, что в результате образовывалась некая новая, не имеющая ничего общего с двумя предыдущими, сущность.

– Программа «Шеврон», – тихо, но так, что его все услышали, произнес Тарусов.

– Именно. – Юрьев вскинул подбородок, расправил плечи и сцепил руки за спиной. – Новая прошивка для всей системы.

Купсов хмыкнул. Весьма неопределенно. Расценивать это можно было не двояко даже, а вообще… как угодно.

– Я не понимаю… – завел обычную заунывную песню Гигин.

Но, не закончив фразу, умолк.

Скорее всего, он сам не знал, что хотел сказать. А расчет на то, что, привычно среагировав на стандартный мем, кто-нибудь непременно продолжит фразу, не оправдался.

– Значит так. – Сверликов расстелил розовый платок на столе и аккуратно сложил пополам. Затем перевернул и сложил еще раз. Прижал сверху широкой, как утюг, ладонью. – Мы меняем правила игры.

Юрьев молчал. За него должны были говорить остальные члены совета киуров. И пока они говорили именно то, что он и ожидал услышать.

– А как на это посмотрит Высший совет Гильдии? – вскинул голову Шульгин.

Выпад, направленный в Юрьева, парировал Тарусов.

– А что скажет Высший совет Гильдии, если завтра вся существующая система в Москве пойдет вразнос?

Сверликов согласно кивнул. Помедлив секунду-другую, кивнул и Шумейко. Следом за ним – Илларионов.

– К тому же не будем забывать, что наш старший киур также входит в Высший совет Гильдии, – добавил Купсов.

– Я не понимаю, мы вводим свои правила игры? – Гигин сделал особый нажим на слове «свои».

– Вам всем известно, что представляет собой программа «Шеврон». – Юрьев, не оборачиваясь, указал рукой на экран. Знаки и символы, ползущие по нему, продолжали плести причудливую сеть, похожую не то на арабеску, не то на паутину. А может быть, на то и другое одновременно. Как бы то ни было, происходящее на экране завораживало настолько, что стоило лишь начать всматриваться в вычурную вязь удивительных узоров, как невозможно уже было отвести глаза. Казалось, вот-вот, и ты сможешь разгадать этот хитрый ребус, постичь заключенный в нем тайный смысл. И будет тебе за это счастье. Даром! – Она разрабатывалась Московской и Питерской Эсперантами как альтернатива программе «Джи-Эф-Эл». Однако Высший совет Гильдии отдал предпочтение последней. На мой взгляд, дело не обошлось без лоббирования и протекционизма. Оно и понятно, утверждавшаяся унифицированная программа была призвана заменить все существовавшие до нее национальные программы. Однако принцип «Один мир, одна Гильдия, одна программа» не сработал. Главным образом потому, что утвержденная программа не учитывала многих национальных особенностей потенциальных пользователей. Всем нам известно, сколько дыр пришлось латать уже после того, как программа «Джи-Эф-Эл» была запущена во всех центральных мегаполисах. В городах с населением меньше миллиона программа до сих пор работает с такими сбоями, что о полной ее интеграции пока что и речи не идет. Мелкие населенные пункты так и вовсе остались неохваченными. В том, что произошло в Москве сегодня, в значительной степени виноваты разработчики программы «Джи-Эф-Эл», так и не сумевшие довести ее до совершенства программы «Октябрь», без существенных изменений успешно работавшей на протяжении семидесяти пяти лет. Или хотя бы программы «Буш», особенно во второй ее версии. В том, что рано или поздно «Джи-Эф-Эл» рухнет повсюду, лично у меня нет ни малейших сомнений. Нам уже сейчас не на что ставить заплаты. Поэтому, господа, в свете последних событий мы имеем право, да нет, просто обязаны немедленно заменить ее на программу «Шеврон».

– А ведь, помнится, предупреждали мы Высший совет Гильдии! – грозно вознес палец к потолку Шульгин. – Предупреждали! Что в России лавкрафтовская мифология не сработает. Нет таких мемов, чтобы заставить русского человека на полном серьезе Ктулху воспринимать! Что нам этот их Ктулху, когда нам сам черт не брат!

– В России много чего не работает, – усмехнулся Илларионов. – Однако ж культ Ктулху пользуется определенной популярностью. Особенно среди молодежи.

– Для молодежи культ Ктулху – очередной прикол. Как пятница тринадцатое, День святого Валентина или Хеллоуин.

– От традиционной религии они не очень-то прикалывались!

– А с чего там было прикалываться? С попов, не понимающих, что такое стиль в одежде, уверенных в том, что мир был сотворен за шесть дней, а Новый год наступает тринадцатого января? Это перестало быть смешным еще в двадцатом веке!

– Однако ж прежний старший киур, – Шульгин быстро глянул на нынешнего главу Эсперанты, – считал, что религиозные мемы играют важную роль в формируемом Гильдией глобальном мемплексе.

– Наверное, поэтому-то он и бывший, – негромко, но отчетливо произнес Юрьев. Произнес спокойно, как будто лично его это никак не касалось. – Именно благодаря провалу курируемой лично им программы «Православие и власть» мы получили разработанную для западных отделений Гильдии «Джи-Эф-Эл». Сегодня, господа, у нас есть шанс наконец-то поставить все на свои места.

– С помощью «Шеврона»? – уточнил на всякий случай Гигин.

– Да. С помощью программы «Шеврон», разработанной специально для местных условий, с учетом отечественного менталитета.

– Хорошее слово «менталитет», – без тени улыбки заметил Купсов. – Можно использовать где угодно, когда угодно. При любых обстоятельствах и перед любой аудиторией. Не беспокоясь о том, что кто-нибудь спросит, а что это, собственно, за штука такая? Менталитет? Все потому, что каждый уверен в том, что знает, что это такое.

– Спасибо за комментарий, господин Купсов. Полагаю, я могу расценивать вашу реплику как согласие с моим предложением?

Старший киур вернул Купсову его же мем, повернув его столь неожиданным образом, что Купсов не то что не успел вовремя сориентироваться и выставить блок, он даже не сразу понял, что произошло. Мяч был уже в сетке. Однако старший киур поступил благородно. Он оставил Купсову возможность решить, за какую команду он играет. За ту, которая забила гол или пропустила мяч в ворота?

– Ну, собственно, принципиальных возражений у меня нет…

Разговаривать с киурами – все равно что медленно тянуть гнилой зуб, который, хотя и знает, что в конце концов его непременно выдерут, упорно не желает вылезать, цепляется за десну всеми нервами. Простого ответа, вроде «да» или «нет», ну или хотя бы «посмотрим», «надо подумать», от них не дождешься. Каждый старается не просто вести свою линию, но ловить чужие мемы и отпасовывать их обратно. Либо перебрасывать коллегам. Как сделал это сейчас киур Купсов. Он начал фразу и сделал паузу. Тому, кто ее прервет, непременно придется сказать, что у него тоже нет возражений. Либо, ежели таковые имеются, предъявить их коллегам. Сейчас, должно быть, каждый лихорадочно решал, как ему поступить? Высказать свое мнение или промолчать? Но тогда кто-то другой получит возможность сделать первый ход. А это отнюдь не маловажно в той игре, что ведут они меж собой. Но почему-то все они, включая того же Купсова, упорно не желали принимать в расчет тот факт, что старший киур играет в эту игру гораздо лучше их. И может переиграть не только каждого поодиночке, но и всех разом. Гордость, должно быть, им мешала. Та же самая гордость, что не давала вести командную игру. Каждый непременно хотел показать, что он лучше всех. Что ж, старшему киуру это было только на руку. Он готов играть с ними даже с гандикапом. Поэтому он тоже молчал.

А за спиной у него экран, будто плесенью, зарастал непрерывной вязью, в которой уже невозможно было вычленить осмысленные фрагменты. Ни знаков, ни букв, ни цифр, ни символов – одни только узелки да петельки. Кипу!

Сверликов кашлянул в кулак и протер платком блестящую лысину.

Собирается говорить, понял Юрьев. Но собирается слишком демонстративно и долго. Кто-то непременно должен его опередить. Кто?

– Я согласен с вами, Станислав Викторович! Мы не можем ждать!

Тарусов! Юрьев почти не сомневался в том, что это окажется именно он. У мужика нюх, как у ищейки. И интуиция на грани невероятного.

Старший киур благосклонно наклонил голову.

Ну? Кто следующий?

– Я все же не понимаю. – Естественно, прежде чем согласиться, Гигин счел нужным поделиться своими сомнениями со всеми присутствующими. Так сказать, для проформы. – Почему мы не можем согласовать этот вопрос с Высшим советом Гильдии?

– Потому что на это у нас нет времени, – спокойно объяснил Юрьев. – Одним телефонным звонком не обойтись. Начнутся вопросы, уточнения, согласования. К нам пришлют специалистов по «Джи-Эф-Эл». От нас потребуют развернутого доклада по «Шеврону». К тому моменту, когда решение наконец примут, будет уже слишком поздно. В Москве, а может быть, и в других городах, где сейчас действует программа «Джи-Эф-Эл», воцарятся хаос и полнейшая неразбериха.

– Но… – Гигин поднял руки перед собой и медленно соединил кончики пальцев. А затем так же медленно развел их в стороны. – Я просто подумал… – Он еще раз повторил то же самое движение.

– Да бросьте тянуть кота за причинное место, Гигин! – не выдержав, рявкнул Шумейко. – Говорите все как есть! Вы же среди своих!

Отлично сказал старик, отметил про себя Юрьев.

– Я подумал, не будут ли расценены наши самовольные действия по запуску новой, не утвержденной Высшим советом программы, как… – Гигин вновь развел в стороны ладони с растопыренными пальцами, – скажем, как самоуправство?

– Или – как переворот! – более точно сформулировал мысль Гигина Шумейко.

– Или – так, – согласился Гигин.

– Господа киуры. – Старший киур улыбнулся и не спеша обвел взглядом всех присутствующих. – Так ведь это и есть переворот. Само собой, в наши намерения не входит свержение Высшего совета Гильдии чистильщиков. – Улыбка старшего киура сделалась снисходительной. – Нам это ни к чему. Но мы заставим Высший совет считаться с нами как с полноценным партнером. Им не останется ничего другого, поскольку ключи от программы «Шеврон» будут лежать в нашем кармане. А убедившись в преимуществе «Шеврона» над «Джи-Эф-Эл», на нашу программу станут переходить и другие Эсперанты Российского региона. Мы будем распространять свое влияние неторопливо, но верно.

Он говорил «мы» и «нам» так, будто уже получил согласие всех киуров Московской Эсперанты. Будто все они уже заодно.

Собственно, так оно и было. Только сами киуры об этом, возможно, еще не догадывались.

Вечеринка. Камлание. Отец

– Выключите музыку!.. Эй!.. Да выключите ж, к дребеням, эту гадскую музыку!..

Истошный крик хозяйки наконец-таки был услышан кем-то, находившимся поблизости от микшерского пульта, и протяжная, заунывная лента целлулоидных звуков, на которую равномерно и четко, как на конвейере, накладывалось ритмичное, басовое уханье сабвуфера, оборвалась. В будто с неба рухнувшей внезапной тишине ползущие по стенам и потолку разноцветные сюрреалистические разводы казались особенно таинственными. А трио певцов, отчаянно разевающих безмолвные рты сразу на обоих экранах, почему-то внушало неосознанное отвращение. Хотя, возможно, это было побочным действием улыбающихся таблеток, легкого алкоголя, травы и бог знает еще какой дури, принятой сегодня, а может, добавленной к той, что была принята накануне.

Наконец кто-то догадался отключить светомузыкальную установку и телепанели. Теперь огромную комнату-зал освещали лишь развешанные по стенам тусклые ночники, имитирующие пятиконечные звезды, и оплывающие восковые свечи. Они не рассеивали тьму, а только делали ее гуще и плотнее. Свет, падавший из коридора через квадрат открытого дверного проема, казался нереальным, потусторонним.

В дальнем углу комнаты звякнула упавшая бутылка. Кто-то сдавленно хихикнул. И снова наступила тишина.

– Все здесь? – грозно вопросила Берта.

– На кухне двое, – ответил ей голос из темноты. – Но они, во-первых, уже ничего не соображают, во-вторых, не могут самостоятельно передвигаться, в-третьих, они не наши.

– И в туалете кто-то заперся, – добавил другой голос. – И не отзывается.

– Хорошо, – сказала Берта.

По комнате поплыли низкие, тягучие звуки совсем другой музыки. Негромкие, они, казалось, заставляли тело вибрировать в строго определенном, заданном ритме.

– А теперь отойдите все к стенам! – приказала Берта. – Освободите место в центре комнаты!

Толкаясь и перешептываясь, гости начали смещаться от центра комнаты к стенам. Движение был хаотичным и неровным, а людей, собравшихся в зале, слишком много. Но в конце концов в центре образовалось небольшое открытое пространство.

Берта вышла в круг. В руках у нее была большая круглая корзина из ивовых прутьев.

– Мы все знаем, как важна для нас эта ночь! – торжественно провозгласила, почти пропела Берта. – Мы все знаем, ради чего мы здесь собрались! Мы знаем, на чей зов мы явились! Каждому из нас известно его имя! Но пока еще не время произносить его вслух!

– Отстой какой-то, – недовольно зашептал на ухо Могваю Альпачино. – Пора сваливать.

– Погоди, давай посмотрим, – шепнул в ответ Могвай.

– Да на что тут смотреть-то. Каждый раз одно и то же.

– Вот в этом, дружище, ты не прав. Каждый проводит церемонию по-своему.

– Что-то я не замечал разницы, – проворчал в ответ Альпачино.

– Наверное, потому, что был под кайфом.

– А ты сейчас не под кайфом?

– Я именно под тем кайфом, что надо. Мне сейчас для полного счастья только Ктулху и не хватает.

Услыхав имя, которое пока что нельзя было произносить, со всех сторон на Могвая зашикали. Могвай сделал успокаивающий жест: мол, все понял, извиняюсь, больше не повторится.

– Да ты посмотри на эту Берту, – еще тише зашептал Альпачино. – Сразу видно, она на этом деле завернута по самое не могу. А значит, будет проводить церемонию по полной программе. С коллективной медитацией, хоровым песнопением и жертвоприношением. Мы тут со скуки сдохнем. Давай лучше прихватим бухла да свалим. В конце концов, в парке на травке посидим.

– По парку сейчас, может, твари бродят.

– Ты так думаешь? – Альпачино озадаченно почесал кончик носа.

Упоминание о тварях произвело на него впечатление. И, прикинув все «за» и «против», которые он еще мог прикинуть, Альпачино решил, что, пожалуй, лучше все же остаться на церемонию. Оно, может, и скучно, зато безопасно. И выпивка с дурью хотя и не совсем под рукой, но, в общем, сыскать несложно.

Берта тем временем обходила гостей, вручая каждому толстую черную свечу, яблоко и небольшую пальчиковую батарейку. Судя по всему, в корзине у нее было полно этого добра.

Могвай тоже протянул руку за раздачей. Но Берта только взглянула на него и отдала свечу, яблоко и батарейку Альпачино.

– А тебя папа ждет, – сказала она Могваю.

– Какой еще папа? – недовольно сдвинул брови Могвай.

– Мой папа.

Могвай окинул взглядом заполненную людьми комнату. Он видел лица лишь тех, кто стоял рядом с ним. Остальные сливались в плотную, темную массу людей, лишенных лиц и по большей части половой принадлежности. Как-то все это не вязалось с упоминанием о папе. Тем более что про папу он сегодня уже слышал. И, честно говоря, полагал, что тема исчерпана и закрыта.

– Папа у себя в кабинете, – уточнила Берта.

– И хочет видеть меня? – Могвай попытался, но не смог стряхнуть растерянность.

– Точно. Иди, а то он будет сердиться.

– Почему? – задал совсем уж глупый вопрос Могвай.

– Потому что не любит терять время попусту. Помнишь, как пройти?

– Помню, – кивнул Могвай.

– Вперед!

Берта достала из корзины еще один комплект, необходимый для проведения предстоящей церемонии, и протянула его следующему адепту. Хотя, может быть, это был неофит.

Могвай удивленно посмотрел на Альпачино.

– А что ты на меня смотришь? – Тот попытался развести руками, но оказалось, что для этого слишком тесно. – Меня папа в гости не звал!

– Зачем я ему нужен?

– Откуда мне знать? Может быть, ты сделал его дочери предложение? И он теперь хочет воочию увидеть будущего зятя?

– А, – безнадежно махнул рукой Могвай и начал пробираться к выходу.

В принципе, он мог бы и не ходить. Он даже не был знаком с папой Берты. И предложения Берте не делал. Случись такое, он бы, уж наверное, запомнил. Но ему стало интересно, что этот совершенно незнакомый человек собирался ему сказать. Или он хотел что-то у него узнать? В любом случае, он ничего не был должен Бертиному отцу, их ничего не связывало и у них вообще не могло быть никаких общих интересов. А значит, он мог в любую минуту повернуться к нему спиной и уйти. Даже не попрощавшись. Вот так.

Он подошел к двери кабинета и поднял руку, чтобы постучать. Но тут же передумал. Сунул руку в карман, нашел там улыбающуюся таблетку и кинул ее в рот. Для куража. А затем толчком распахнул дверь. Как делают крутые ребята в фильмах Джонни То.

За дверью действительно находилось то, что порой еще называют старомодным слово «кабинет». Комнатка, по сравнению с остальными совсем небольшая, казалась еще меньше из-за того, что стены по обе стороны от двери были заставлены книжными шкафами. Слева от двери стояла еще стойка с дисками. Прямо напротив двери, у окна, закрытого соломенной римской шторой, крепко обосновался старомодный двухтумбовый стол. Должно быть, очень вместительный и совершенно неподъемный. На столе – компьютер и еще какая-то оргтехника, стопка книг и сетка для бумаг. Верхний свет не был включен. Горела только настольная лампа и экран компьютерного монитора. Как и во всей квартире, в кабинете пахло благовониями. Только какими-то особенными, с легкими примесями резких, при первом знакомстве даже немного раздражающих ароматов.

За столом сидел человек, лица которого не было видно. Но Могвай почему-то сразу решил, что где-то когда-то уже с ним встречался. Это было очень странное, не поддающееся объяснению чувство. Могваю казалось, что он помнит не столько самого человека, сколько эмоциональный окрас, сопровождавший их прошлую встречу. Это был страх, смешанный с удивлением и пропитанный непониманием. Что-то в темно-пурпурной гамме с розовым отливом и незначительными желто-зелеными вкраплениями. Пахло это, как домашний зеленый салат, что частенько готовит сестра.

Это было похоже на предчувствие беды. На попытку балансировать на краю пропасти. Но, что злило Могвая больше всего, он никак не мог определить своего отношения к сидевшему за столом человеку. Какие чувства вызывал он у него, помимо вкусовых и цветовых ассоциаций?

– Закрой дверь, – негромко произнес хозяин кабинета.

Голос у него был сильный, глубокий, внушающий доверие. Или же, наоборот, подозрительно спокойный и ласковый.

Есть такой психологический тест. Двум группам испытуемых показывают фотографию одного и того же человека. С внешностью самой заурядной и невыразительной. Одним говорят, что перед ними великий мыслитель, гений, равных которому нет. Другим представляют незнакомца как жестокого маньяка-убийцу, садиста и психопата. И первых, и вторых просят найти во внешности совершенно незнакомого им человека черты, подтверждающие или опровергающие его репутацию. И тем, и другим удается найти то, что нужно, – зримые свидетельства гениальности или моральной деградации. Причем, по мнению представителей разных групп, одни и те же черты лица зачастую свидетельствовали о диаметрально противоположных наклонностях их обладателя. Все зависело от того, как на них посмотреть. А если быть точнее, от той первоначальной установки, что получили испытуемые.

Могваю никто такой установки не давал. Поэтому голос человека за столом казался ему то дружеским, то враждебным, то добрым, то злым, то мягким, то резким, то притягательным, то отталкивающим. Он говорил одновременно обо всем и ни о чем.

Короче, Ломброзо отдыхает!

Решив, что нет смысла продолжать поиски черной кошки в темной комнате, Могвай сделал шаг вперед и прикрыл за собой дверь.

– Садись.

Из-за угла стола выкатился полумягкий стул на колесиках.

– Берта сказала, что вы хотите о чем-то со мной поговорить, – начал Могвай, не сходя с места.

– Садись, – повторил человек за столом.

При этом голос его ничуть не изменился. Он звучал так же, как и в первый раз. Спокойно, без эмоций. Как однажды оцифрованный и сохраненный на флешке.

Выждав секунд десять, не больше, Могвай сел. Хотел было откинуться на спинку стула, но она оказалась плохо закреплена, и он чуть не упал.

– Осторожнее. – Голос звучал все так же спокойно, без иронии или насмешки. Вообще без какой-либо эмоциональной окраски. – Забыл предупредить, спинка разболтана.

Могвай молча кивнул, мол, все нормально, цел. Он не знал, о чем говорить с этим человеком, прячущим лицо во тьме. Намеренно или случайно? Он не знал даже как к нему обращаться? Не называть же его, в самом деле, папой?

– Можешь и папой, если тебе так удобно. – На этот раз в голосе была слышна едва уловимая насмешка.

– Как вы догадались? – удивился Могвай.

– Ты читал Эдгара По?

– При чем тут это?

– Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?

– Только когда не понимаю заданный мне вопрос.

– У Эдгара По есть два рассказа, посвященных герою по имени Огюст Дюпен. Человеку, наделенному чудовищной логикой и нечеловеческой проницательностью. Так вот, он утверждал, что внимательно наблюдая за человеком, можно продолжить ход его мыслей от последней произнесенной им фразы до текущего момента.

– Но я еще ничего не сказал.

– Разве?

– Так как же мне к вам обращаться?

– Можешь обращаться ко мне просто «Эй!». Можешь называть меня «приятель». Или – «чувак»… У вас сейчас в ходу обращение «чувак»?

– Смотря кого вы имеете в виду, когда говорите «у вас», – сухо ответил Могвай.

Он ощущал некую психологическую преграду, стоящую между ним и человеком за столом. И дело было вовсе не в том, что он прятал лицо и не желал называть свое имя. После Исхода многие люди стали скрывать свои настоящие имена и не позволяли себя фотографировать. Бытовало мнение, что имя – это очень прочный, проверенный веками мем, который можно использовать как во благо, так и во зло его носителю. Фотографию, опять же по слухам, можно было использовать в магических ритуалах. Кроме того, шарлатаны, называющие себя экстравизионерами, утверждали, что по чертам лица могут предсказать, какая потусторонняя, тварная сущность вылезет из человека, если его инфицирует шоггот. Многие принимали это за чистую монету. И им не нравилось, что кто-то станет выворачивать их сущность наизнанку.

– Насчет фотографии – бред чистой воды, – вторя мыслям Могвая, сказал человек за столом. – А вот имя действительно определяет очень многое в жизни человека. Недаром деятели искусства, да и просто публичные люди, зачастую берут себе псевдонимы или придумывают прозвища.

– Вы не хотите называть мне свое имя?

– Если хочешь, называй меня Исмаилом.

– Отлично. – Могвай изобразил улыбку. – А я – Могвай.

– Я знаю, кто ты такой.

– Откуда?

– Мы уже встречались.

– Что-то не припомню.

– Ну и ладно. Не о том разговор.

– А о чем тогда?

Разговор, о чем бы он ни шел, Могваю уже не нравился. Так же, как не нравился ему и собеседник, на лету угадывающий мысли. Тоже мне, Огюст Дюпен выискался. Ежели ж он умеет мысли угадывать, так, может, и еще на что способен? А?.. Ну, что, думал Могвай, глядя в темноту, туда, где должно было находиться лицо собеседника. Давай, скажи, о чем я сейчас думаю?

Человек, назвавшийся Исмаилом, молчал. Кисть правой его руки неподвижно лежала на краю стола. Как будто ненастоящая.

Могвая все сильнее раздражала неопределенность ситуации. Больше всего она была похожа на кастрюлю с жидким, едва сладеньким, бледно-розовым киселем, остывшим и подернувшимся желатиновой пленкой. Хотя почему именно у него возникла такая ассоциация, Могвай и сам не понимал. Он вообще-то не любил кисель.

– Как тебе вечеринка? – спросил Исмаил.

– Нормально, – кивнул без особого энтузиазма Могвай.

– Ты впервые у нас?

– Кажется.

– Понимаю.

– Что вы понимаете?

– С вечеринки на вечеринку – так недолго и забыть, в каких местах успел побывать.

– Осуждаете?

– Нет.

– У вас в доме часто случаются вечеринки?

– Два, три раза в неделю.

– Вам это не мешает?

– Я привык.

– А соседям?

– Соседи… Они, полагаю, тоже привыкли.

Вот тут, признаться, Могвай оказался не просто удивлен, но еще и озадачен. Не так уж много найдется родителей, которые не станут возражать против вечеринок, что едва ли не ежедневно устраивают их чада у них же на дому.

– И вы… Вы не имеете ничего против?.. – Могвай пальцем указал на дверь, через которую вошел.

– Ты имеешь в виду громкую музыку, легкие наркотики и алкоголь?

– Да, именно это я и имею в виду. А еще – поклонение Ктулху.

– Видишь ли, Могвай, я пытаюсь видеть жизнь такой, какая она есть. Это весьма непросто, учитывая то, что все мы постоянно находимся под чудовищным прессингом сконструированных кем-то мемплексов и мемвирусов, совокупность которых принято называть цивилизацией. Мы живем в мире обманов и ошибок, где зачастую невозможно отличить правду от вымыслов. А порой они на самом деле неразделимы. Как симбионты. Наше прошлое такое же неопределенное, как и будущее. А настоящее сгенерировано из обрывочных фрагментов информации, к которой каждый из нас имеет доступ.

– То есть вы хотите сказать, что каждый воспринимает реальность по-своему?

– Не воспринимает, а создает ее. – Средний палец лежавшей на столе руки поднялся, согнулся и резко ударил ногтем по дереву. – Каждый сам создает для себя реальность. Девяносто девять процентов всех конфликтов, будь то мировая политика или драка возле пивного ларька, происходит по одной простой причине – люди не понимают друг друга. Они либо говорят об одних и тех же вещах, но называют их разными именами. Либо, наоборот, под одно и то же слово подводят разные смысловые значения. Последователи всех монотеистических религий согласны с тем, что Бог один. Разногласия, доводящие до убийств и войн, начинаются, как только заходит речь об имени Бога. Хотя, казалось бы, какая разница, если мы сами даем ему это имя. Вот, смотри.

В пятне света, лежащем на столе, появилась вторая рука. Она взяла небольшую коробочку и вытряхнула из нее две деревянные зубочистки. Обе руки взяли по зубочистке, сложили их крест-накрест и разошлись в стороны.

– Что это?

– Крест.

– Нет никакого креста. – Правая рука смахнула зубочистки в подставленную левую ладонь, которая тут же снова кинула их на стол. – Есть лишь две деревянные палочки. А крест – это символ, существующий только у тебя в голове.

Могвай невольно улыбнулся – ему определенно нравилась предложенная Исмаилом логика.

Исмаил подался вперед, и Могваю показалось, что на миг он увидел белое пятно его лица. Он даже не успел разглядеть его черт, но ему почудилось, что выражение лица было немного грустное, и при этом Исмаил одобрительно улыбался. Правда, улыбка у него была странная. Как бы съехавшая на сторону. Хотя, возможно, Могвай это не увидел, а уже после придумал.

– Легкие, природные наркотики и рок-н-ролл – это то, что позволяет сознанию раскрепоститься и начать отсеивать атакующие его постоянно, со всех сторон мемплексы. Большинство из которых созданы специально с целью оболванивания людей. Реклама, сериалы, ток-шоу, реалити-шоу – все это плотно упакованные мемплексы, дающие зрителю установку на то, как жить, для чего жить, чему верить и чему служить.

– И с этим никак невозможно бороться, кроме как с помощью наркотиков и рок-н-ролла?

– Наркотики и рок-н-ролл – это не средства борьбы, а средства самозащиты. Как бронежилет и каска для бойца. Оружие мы используем другое.

– Мы? – удивленно повторил Могвай.

Исмаил сделал вид, что не заметил, как оговорился. А может, это была и не оговорка вовсе?

– Как тебе понравилось обращение Пиратской Сети Мертвой Овер-Головы?

– Забавно, – усмехнулся Могвай.

– Забавно? – Голос у Исмаила такой же удивленный, как незадолго до этого у Могвая. – И это все, что ты можешь сказать?

– Ну, в этом присутствует, конечно, некий политический подтекст, – с умным видом начал нести чепуху Могвай.

– Чушь! – Исмаил резко хлопнул ладонью по столу. – Ты хоть сам-то понимаешь, что говоришь?

– Нет, – честно признался Могвай.

– Уже хорошо. – Судя по голосу, откровенность собеседника Исмаилу понравилась. – Быть может, тебе известно, что в некоторых случаях при отравлении химическими ядами пострадавшему дают также не совсем безвредное, но значительно менее токсичное вещество, которое блокирует те химические связи, которые атакует яд. По тому же принципу действует и воззвание Мертвой Овер-Головы. Оно нашпиговывает сознание зрителей и слушателей мемплексами, которые отражают атаки мемвирусов из других источников. И это уже начало лечения.

– Лечение от какой зависимости нам требуется?

– От информационной зависимости.

– То есть вы полагаете, что нам следует бросить читать, слушать музыку…

– Нет, нет, нет! – не дослушав Могвая, протестующе замахал рукой Исмаил. – Под информационной зависимостью подразумевается некритичное восприятие информации из любых источников. Чем проще, чем примитивнее мем, тем легче он встраивается в систему мемплексов, формирующую мировосприятие человека. Но при этом вред от него колоссален. В первую очередь потому, что он действует незаметно, исподволь, тихой сапой. Проще выучить двухстрочный рекламный слоган, чем сонет Шекспира. Легче дослушать до конца трехминутную поп-безделицу, даже если она тебе страшно не нравится, чем Бранденбургский концерт Баха. Спокойнее верить тому, что говорят в новостях, нежели анализировать и сопоставлять информацию из разных источников, пытаясь докопаться до истины. Таким образом тот, кто занимается распространением информации, в любом ее проявлении, фактически формирует мировоззрение большей части подконтрольного ему населения. Лишь единицы не подвержены пагубному воздействию медиавирусов. Система контроля за населением, описанная Оруэллом, кажется порождением чудовищного кошмара. Однако на деле она не в меру громоздка, трудоемка и неэффективна. Не нужно следить за каждым человеком двадцать четыре часа в сутки. Достаточно поставить в каждую квартиру большой, красивый экран, транслирующий двадцать четыре часа в сутки красивые, веселые картинки. И все свободное время человек будет пялиться в этот экран. Который заменит ему все – секс, наркотики и рок-н-ролл. А ему в это время будут снова и снова промывать мозги. «Кометом», который заодно еще и микробов убивает. Чтобы добиться от человека полного подчинения, не нужно держать его в страхе. Достаточно постоянно твердить ему о том, что он живет в самом лучшем из возможных миров, которым управляют самые умные представители власти, и если все же что-то не совсем так, как всем нам хотелось бы, то прямо сейчас решением этого вопроса непременно кто-то занимается. Чем примитивнее сознание человека, тем легче им манипулировать. Хлеба и зрелищ – принцип, открытый еще в Древнем Риме, но полностью реализованный только в наши дни. Шекспир и Бах – вот кто вышибает почву из-под ног власть имущих. Человек, посмотревший хотя бы один фильм Дерека Джармена, не станет после этого читать Беликина. При современных способах копирования и распространения информации любой запрет неэффективен. Он лишь подогревает интерес к запретному плоду. Поэтому вместо запрета следует предложить человеку сначала упрощенный вариант Шекспира и Баха. Затем – адаптированный. Далее – примитивизированный. И наконец – выхолощенный до полного идиотизма. «Гамлет» в виде комикса и «Магнификат» в виде десятисекундной вставочки в середине легкой попсовой песенки. А после еще усмехнуться и спросить: «И этого вы хотели?» И народ запоем читает «Трамвай-2022». И давится на концертах «Трех Братьев». Где им снова и снова вколачивают в головы все те же мемплексы. Парень – ты должен быть самым крутым! Девчонка – ты должна стать самой клевой! Все остальное – не ваша забота! Программы минимум и максимум – в одном флаконе!

Пальцы лежавшей на столе руки пробежались по краю столешницы, точно по клавишам рояля.

– Что, все так плохо? – спросил Могвай.

Ему нужен был не столько ответ на заданный вопрос, сколько пауза. Хотя бы небольшая. Исмаил вывалил на него столько информации разом, что у него аж голова закружилась. Чтобы все это осмыслить, требовалось время.

– Извини. – Лицо Исмаила, как и прежде, оставалось в тени, но Могваю показалось, что он улыбнулся. А может быть, глаза Могвая привыкли к полумраку и он начал различать отдельные черты лица собеседника? – Я, кажется, здорово загрузил тебя.

– Загрузил – это не совсем то слово. – Могвай улыбнулся и двумя сложенными вместе пальцами погладил висок. – В принципе, все, что вы говорите, – вполне очевидные вещи. Вот только выдаете вы их в очень компактной, сжатой форме. Как многотомный архив – куча информации в одном файле. И пока я вижу только названия на корешках.

– Преимущество и одновременно уязвимость вашего поколения в том, что вы способны воспринимать информацию в таком виде. Вы мгновенно улавливаете и легко усваиваете любое скрытое послание. Зачастую вам достаточно лишь намека, чтобы все понять. Но именно это делает вас особо уязвимыми для медиавирусов. Их легко подсунуть вам в любой упаковке. А вы проглотите и не поморщитесь.

– Я должен обидеться?

– С чего бы вдруг?

– Не знаю.

– Ты хочешь меня о чем-то спросить?

Могвай задумался. Странное дело, двадцать минут назад он понятия не имел, зачем пришел сюда. Просто так. Потому что в комнате, где готовились к камланию, ему вдруг стало смертельно скучно. Хотя, пожалуй, нет. Не так. Скучно стало не ему, а Альпачино. Это Альпачино уговаривал его уйти, а он хотел остаться. А потом подошла Берта, сказала, что ее отец хочет с ним поговорить, и он с готовностью последовал в указанном направления. Понятия не имея, с кем и о чем ему предстоит говорить. Это было совершенно на него не похоже. Выходит, им манипулировали?

– В какой-то степени, – ответил на еще не заданный вопрос Исмаил. – Иначе бы ты не принял приглашение.

Как бы там ни было, сейчас у Могвая было множество вопросов, которые он хотел задать Исмаилу. Но начать он решил не с главного. Потому что сначала хотел прозондировать почву.

– Как Мертвой Овер-Голове удалось выйти в эфир на центральном канале?

– На всех каналах сразу! – Указательный палец Исмаила взлетел вверх.

– Верно, – согласился Могвай. – Так как же?

– Технически все очень просто. Сначала нужно найти план прокладки кабеля. Затем отыскать тихое, укромное место и вырыть кабель из земли. После этого остается только подсоединить к кабелю плеер с заранее записанным обращением – и весь район слушает и смотрит телепрограмму Пиратской Сети Мертвой Овер-Головы. К сожалению, продолжительность вещания Пиратской Сети невелика. Возмущенные граждане начинают звонить в диспетчерскую, аварийная бригада быстро находит место незаконного подсоединения и восстанавливает порядок. Поначалу диспетчерская реагировала медленнее. Но сейчас в нашем распоряжении, как правило, пятнадцать-двадцать минут. Не больше. Приходится настолько сильно сжимать используемые мемплексы, что некоторые их даже не воспринимают.

– Так вы и есть Мертвая Овер-Голова!

– Нет. Я лишь один из тех крошечных пикселей, на которые рассыпалось ее изображение.

– Пиратское телевещание – не единственное лекарство от распространяемых Гильдией медиавирусов?

– Разве я упоминал Гильдию?

– А разве не ее вы имели в виду?

– Я могу иметь в виду все, что угодно. Но вслух название Гильдии чистильщиков я ни разу не произносил.

Голос Исмаила был холоден, сух и странно отстранен. Как будто он вдруг перестал узнавать человека, который сидел по другую сторону стола и разговаривал с ним вот уже без малого полчаса. Могвай понял, что сказал что-то не то.

– О чем мы тогда вообще говорим?

Помимо желания в голосе у него прозвучала обида. Он только-только начал входить во вкус, а его вдруг – хлоп! – и осадили.

– Это ты мне скажи.

Руки Исмаила соскользнули со стола и скрылись в темноте. Ничего не осталось от человека.

– Да, к дребеням вашу Мертвую Овер-Голову и Гильдию в придачу! – Могвай рывком поднялся со стула. – Какого тюна вы меня сюда позвали? Чтобы вворачивать мне в мозги свои гнилые мемвирусы? Не выйдет! – Могвай выгреб из кармана пригоршню улыбающихся таблеток и сунул ладонь под лампу. – Видали? – Он взял розовую таблетку и кинул в рот. За ней – зеленую. – Надо будет – все проглочу! – Синяя таблетка. – И попробуйте тогда достаньте меня! – Желтая. – Мне что Гильдия, что ваша Овер-Голова – все фиолетово-сине! – Черная…

– Довольно.

Могвай усмехнулся, перевернул ладонь, и все таблетки рассыпались, раскатились по столу.

– Пока.

Он пошел к выходу, с каждым шагом ожидая, что вот сейчас его окликнут, остановят, попросят вернуться. Но сзади была тишина. Тогда он сам остановился и обернулся.

Свет от лампы, стоявшей на письменном столе, как будто обрел объем. Он расплывался жирным амебообразным сгустком, медленно, плавно меняя расцветку и форму. Две руки, появившиеся из темноты, провели по его краям. Они как будто ощупывали психоделическое световое пятно, стремясь лучше почувствовать его фактуру и плотность, чтобы затем уже придать требуемую форму.

– Зачем вы меня позвали?

Ладони вошли внутрь живого пятна света и соединились кончиками пальцев.

– Нужно решить, что с тобой делать.

Голос Исмаила дрожал, звенел и рассыпался эхом в голове у Могвая.

– В каком смысле?

– Тебе нельзя возвращаться домой.

– Почему это?

– Там уже поработали оперативники Гильдии чистильщиков.

Могвай растерялся всего на секунду. Затем выдал с полной определенностью:

– Вранье!

– Зачем мне тебя обманывать?

Могвай саркастически усмехнулся:

– Это вы мне скажите.

Исмаил рассмеялся. И смех его рассыпался пригоршнями по углам.

– Ты быстро все схватываешь.

– Я вообще способный.

– Если бы я в самом начале нашего разговора сказал, что дома тебя ждут оперативники, это ничего бы не изменило. Кроме твоего настроения. А мне хотелось получше тебя узнать.

– Они пришли за мной?

– Как я погляжу, тебя это почти не удивляет.

– А моя сестра? Что с ней?

– Твоя сестра в безопасности.

– Где она?

– О ней позаботятся.

– Я хочу знать!..

– Замолчи. Ты все узнаешь в свое время. Может быть.

Сказано это было таким тоном, что Могвай понял, он может закатить здесь истерику, может начать резать себе вены и биться головой о стол или кинуться с ножом на Исмаила – это ничего не изменит. Да и не было у него ножа.

– Что им нужно?

– Сам не догадываешься?

– Я сегодня сбежал от санитаров-чистильщиков.

– Верно.

– И только из-за этого чистильщики устроили на меня облаву?

– Не только.

– Еще я сегодня видел гаста.

– Гаст здесь ни при чем. Вернее, он выполнил свою миссию. Но тебя ищут не из-за него. Ты был свидетелем только двух необычных происшествий. Но на самом деле их сегодня было больше. Намного больше. Можно сказать, что по всем городу творилось черт знает что. – Могваю показалось, что он услышал, как Исмаил довольно усмехнулся. Или только хмыкнул. – Или, как вы нынче говорите, полный пентакль. – Он пошевелил кончиками пальцев, сложил их вместе и повторил. – Полный пентакль! – Со вкусом повторил: – Да! Именно так! Полный пентакль! – Выражение ему определенно нравилось. А может, и само звучание ласкало слух. – Все это было затеяно с тем, чтобы отвлечь внимание чистильщиков от главного события сегодняшней ночи.

– Камлания во славу Ктулху?

Могвай задал вопрос на полном серьезе. Глупо, конечно, но он просто не мог представить, что еще значительного могло произойти нынче ночью. Ночь как ночь. Не самая темная. И, надо полагать, не последняя ночь на Земле.

Могвай посмотрел на погруженные в полумрак книжные полки. Казалось, что по книжным корешкам бегают сотни, тысячи светящихся муравьев. Причем свет каждого из них был совершенно особенным, неповторимым и несравнимым ни с чем. Разве что с тем, как сияют звезды на небе, если смотришь на них, находясь вдали от города, в совершенно безлюдной местности. Такое зрелище действует умиротворяюще и одновременно будоражит воображение. Ты вдруг понимаешь, насколько ты ничтожен и мал по сравнению со Вселенной, и в то же время осознаешь свою приобщенность ко всему, что в ней творится. Ведь для того, чтобы быть включенным в бесконечный круговорот рождений и смертей, совсем необязательно знать, почему и как это происходит.

– Я крепко влип? – спросил Могвай.

– Полагаю, что если все пойдет, как должно, завтра чистильщикам будет уже не до тебя. Но сегодня тебе лучше с ними не встречаться. Иначе тебя могут сделать козлом отпущения.

– Ну, в общем, я и сам не горю желанием…

– У тебя есть место, где можно отсидеться?

– Наверное, найду.

– Если хочешь, можешь остаться.

– Что, прямо здесь?

– У нас большая квартира. Правда, после сегодняшней вечеринки предстоит серьезная уборка. Придется помочь.

– Ладно, я подумаю.

– Если все же решишь уйти, будь добр, поставь меня в известность.

– Договорились, Исмаил.

Могвай улыбнулся – он впервые назвал своего незримого собеседника по имени. Пусть даже это имя было вымышленным. Но, вопреки опасениям, прозвучало оно вполне естественно.

– А что теперь?

– Можешь присоединиться к камланию. Или у тебя есть еще вопросы?

Могвай усмехнулся, как-то совсем уж невесело, и головой покачал. Он вдруг почувствовал себя страшно уставшим. Или, точнее, опустошенным. Настолько, что захотелось прямо здесь, прямо сейчас опуститься на пол, сложить ноги по-турецки, закрыть глаза и не заснуть даже, а просто расслабиться. И попытаться все выкинуть из головы. К дребеням!

– У меня столько вопросов, что я даже не знаю, с чего начать. – Могвай посмотрел в темноту, туда, где должно было находиться лицо собеседника. – Может быть, вы мне подскажете?

– Знаешь что, Могвай, давай оставим все вопросы на потом. Чтобы было о чем поговорить.

Исмаил подался чуть вперед. И Могвай впервые увидел его лицо.

То, что он увидел, потрясло парня настолько, что он молча попятился назад. Он делал шаг за шагом до тех пор, пока не уперся в дверь. Найдя на ощупь ручку, он открыл дверь и вывалился в коридор. Как будто в другой мир. И только после этого перевел дух.

Споткнувшись обо что-то, он посмотрел на пол. Привалившись к стене и вытянув ноги, в прихожей спал парень. Голова его лежала на плече. Изо рта сочилась слюна. На парне были дурные зеленые штаны и красная майка с золотой серпасто-молоткастой звездой и надписью: «СССР».

Полный пентакль!

Эсперанта. Братья Пронины

Братьев Прониных многие считали близнецами. Хотя внешне они если и были чем-то похожи, то самую малость.

Старший, Оскар, был всегда подчеркнуто аристократичен и утончен. Ему было тридцать два, и он считал, что жизнь еще только начинается. Оскар презирал роскошные, дорогие салоны за их снобизм и дурацкое требование заранее записываться к мастеру, как к врачу. В дешевых парикмахерских все было примерно так же, только там еще и стричь не умели. Поэтому своим имиджем Оскар занимался сам. Его светлые слегка вьющиеся волосы были старательно уложены и зачесаны назад, острый подбородок гладко выбрит, ногти на руках вычищены и отполированы. На нем были серые брюки с широкими отворотами и тщательно отутюженными стрелками, серый сюртук со стоячим воротником и майка, разделенная на две половины: снизу – черная, сверху – белая. Черным по белому написано: «Скрытое послание». Под надписью – стрелка, указывающая вниз, на девственно чистую, то есть угольно-черную половину майки. Само же послание если для кого и оставалось загадкой, то уж точно не для тех, кто эти майки носил. У Оскара было много маек с забавными надписями и рисунками, но эту он считал любимой. И надевал только по особым случаям. Как сегодня.

Младшему, Виктору, было двадцать девять. И он полагал, что все самое главное в жизни он уже узнал и совершил. А посему дальнейшее существование не имело смысла. Разве что чисто символически. Его длинные, отдающие в рыжину волосы были убраны за уши. Лицо украшала реденькая светленькая бороденка, выглядевшая так, будто ее старательно выщипывали. И примерно такие же усики. На нем были давно вышедшие из моды джинсы с декоративными поперечными разрезами на бедрах. Впрочем, их закрывала длинная желтая кофта ручной вязки, доходящая Виктору до колен. Шею младшего Пронина украшал небрежно повязанный фиолетовый платок из крепдешина.

На первый взгляд – два совершенно непохожих друг на друга человека. Да и на второй – тоже. Однако ж таилась в них обоих некая черточка, снимающая всякие сомнения в том, что они родные братья. Но чтобы заметить и оценить ее, нужно было увидеть Прониных в деле.

Было шесть часов утра. Ночная духота немного спала. Однако ж в воздухе не ощущалось даже легкого дуновения ветерка. И вид у воробьев, сидевших на парапетах, отделявших проезжую часть от тротуаров, был будто ошпаренный.

– Видно, дождя сегодня не будет, – поделился своими наблюдениями за природой Виктор.

– Якши, – отозвался Оскар, любивший вворачивать в свою речь слова иностранного происхождения, смысл каковых зачастую был ему неизвестен.

Братья бодро вышагивали по Садовой-Сенной, направляясь в сторону бывшей мидовской высотки. Будто шли на работу. Машин было так мало, что им даже не пришлось спускаться в подземный переход, для того чтобы пересечь Садовое кольцо. Быстрой трусцой взбежав по широким ступеням, братья оказались возле парадного входа в Московскую Эсперанту.

Оскар дернул дверь с пуленепробиваемым стеклом. Дверь оказалась заперта – час был еще слишком ранний. Виктор приблизил лицо к стеклу и ладонями прикрыл глаза от света. Полюбовавшись недолго внутренним убранством парадного холла, Пронин-младший хмыкнул насмешливо и кивнул брату: «Порядок!» Оскар постучал кулаком в стекло. Подождав с минуту, он снова поднял кулак. Но прежде чем он успел ударить, за стеклом нарисовалась широкая ряха охранника.

Для защиты собственной безопасности посвященные Гильдии чистильщиков использовали не патрульных, а людей из созданной специально для этой цели охранной фирмы. Все они были здоровыми мужиками в возрасте от двадцати семи до сорока пяти лет. Вот только форму для них разрабатывал не Хьюго Босс. Синие рубашечки с бело-голубыми вставочками и простроченными воротничками, такие же синие, зауженные брючки и пилотки с эмблемами Гильдии вызывали двоякое чувство – очень хотелось посмеяться над человеком, вынужденным носить такую форму, и одновременно возникало острое желание пожалеть его, как убогого. Если именно на этом строился расчет меммодельеров, то оставалось непонятным, в чем его смысл.

У мужика за стеклом были оттопыренные уши и пышные рыжие усы. Взглянув на братьев, он недовольно нахмурился и коротко кивнул: чего, мол, надо?

– Открывай! – крикнул Виктор и озорно подмигнул охраннику.

Стекло не только пули, но и звуки не пропускало.

Охранник беззвучно шевельнул губами и махнул рукой в сторону: «Проваливайте!»

Оскар поднял руку, показал охраннику указательный палец и начал делать движения, как будто набирал телефонный номер.

Выражение лица охранника сделалось еще более недовольным и он уже с явной угрозой замахал рукой: «Убирайтесь вон!»

– По-моему, он нам грубит, – посмотрел на брата Виктор.

– Мне тоже так показалось, – удрученно кивнул Оскар, не выносивший грубости. – Аригато.

– А мы ведь хотели по-хорошему. – Теперь Виктор с укоризной смотрел на усатого охранника.

– Мне всегда хочется думать о людях лучше, чем они того заслуживают, – скорбно вздохнул Оскар.

– Ну что ж, если по-хорошему не получается…

Пронин-младший глянул по сторонам, быстро сбежал вниз по лестнице и так же скоро вернулся, держа в руке увесистый булыжник. Размахнувшись как следует, он саданул булыжником по стеклу, в то самое место, где находилась рожа охранника. На стекле не осталось и трещинки, но охранник невольно отшатнулся, и выражение лица его сделалось испуганным.

Братья весело переглянулись, и Виктор еще разок вдарил булыжником по стеклу.

Охранник был зол. Очень зол. Зол настолько, что передумал вызывать патрульных. Он собирался сам проучить распоясавшихся хулиганов. Рванув с пояса тазер, охранник распахнул дверь. Но у него не было ни малейшего шанса. Потому что Оскар держал в руке двенадцатизарядный «зигзауэр». Ствол, украшенный цилиндрическим глушителем, был направлен охраннику в лоб. И, что самое главное, Пронин-старший не шутил и не собирался играть с охранником. Он сразу нажал на спусковой крючок.

Плавно, спокойно, без эмоций.

Едва слышно хлопнул выстрел.

Виктор схватил за грудки охранника с аккуратным пулевым отверстием во лбу и втолкнул его в помещение. Прикрываясь бездыханным телом, он побежал в сторону длинной стойки, за которой находились еще четверо охранников. Те хотя и не сразу, но все же поняли, что произошло, и схватились за оружие. Несколько пуль вошло усатому охраннику в спину. Но он уже был мертвым и ему было все равно. А Виктор просунул охраннику под мышку руку, в которой держал такой же, как у брата, «зигзауэр» с глушителем, и открыл ответный огонь.

Стрелял Пронин-младший явно лучше – двое охранников тут же упали под стойку. Двух других уложил Оскар, стрелявший с обеих рук.

Виктор кинул мертвого охранника на пол и первым делом посмотрел, не запачкалась ли кровью кофта. Убедившись, что все в порядке, он перезарядил пистолет и, подтянув кофту, достал сзади из-за пояса второй.

Оскар быстро заглянул за стойку охранников, дабы удостовериться, что подвоха ждать неоткуда. Сделав на всякий случай два контрольных выстрела, он выбросил из рукояток пистолетов пустые магазины.

– Как думаешь, они успели включить тревогу? – спросил Виктор.

– По фигу! – Ударом ладони Оскар загнал новый магазин в рукоятку «зигзауэра».

– Как скажешь, братишка!

Виктор запрыгнул на стойку и пробежал по ней, чтобы не провоцировать стоявшую на входе рамку металлоискателя.

Спрыгнув по другую сторону охраняемого периметра, он нажал глушителем на кнопку вызова лифта.

Кабина лифта блистала зеркалами и сияла фальшивой позолотой.

Оскар придирчиво осмотрел себя в зеркало. Взяв оба пистолета в одну руку, он аккуратно поправил чуть сбившуюся прядку волос на левом виске. Провел кончиками пальцев по подбородку, как будто хотел удостовериться, что щетина, сбритая час назад, не успела вновь заявить о себе.

– Не в курсе, на каком этаже у них здесь столовка? – глядя на отражение брата, поинтересовался Виктор.

Оскар недовольно поморщился, обнаружив небольшой волосок в левой ноздре, который прежде не замечал. Видно, потому, что освещение было другим.

– Проголодался?

– Я слышал, в здешней столовке подают отличный ирландский эль.

– Где слышал?

– Каррузо сказал.

– А он-то откуда знает?

– Не знаю, – пожал плечами Виктор.

– Трепач он, Каррузо твой! – сделал вывод Оскар. – Пся крев.

Виктор спорить не стал. Собственно, ему было по фигу. Тем более что в такую рань столовка, скорее всего, не работала. Как пить дать, не работала.

Лифт остановился на двадцать втором этаже.

Без лишнего шума уложив дежуривших в холле троих охранников, братья направились к дверям, за которыми находилась вотчина старшего киура Московской Эсперанты.

Двери широко распахнулись, и братья Пронины вошли в комнату.

Лица их были сосредоточенны.

Руки, сжимающие снятые с предохранителей пистолеты, опущены и чуть разведены в стороны.

На кого они были похожи в этот миг?

Да на кого угодно, только не на ангелов смерти. Это затертое и, давайте уж честно признаем, довольно безвкусное сравнение никак не соответствовало братьям Прониным.

Впрочем, даже оценить их грозный вид оказалось некому – комната была пуста и чисто прибрана. Шторы на окнах задернуты. Стулья аккуратно расставлены вкруг стола.

– Ну и какого ляда? – не глядя на брата, тихо, с угрозой в голосе произнес Виктор. – Где, жесть их, интервенты?

Услышав голос, из кабинета, расположенного на другом конце комнаты для совещаний, выглянул старший киур Юрьев.

После того как совещание закончилось, старший киур остался в своем кабинете. Ему не нужно было далеко ехать. У него не было загородного дома или хотя бы квартиры в элитном районе Москвы. Его дом находился на три этажа выше. Точнее, это была небольшая, весьма скромно обставленная двухкомнатная квартира – спальня, кабинет и душ. А большего ему и не требовалось. Как у всякого фанатика, всецело посвятившего себя служению делу, семьи у старшего киура не было. Друзей, по всей видимости, тоже не было. Во всяком случае, всех тех, кто называл себя его друзьями, Юрьев подозревал в том, что делают они это небескорыстно. И ежели он вдруг лишится власти, то они тут же перестанут даже имя его упоминать в беседах за кухонными столиками. Почему-то все люди во власти страшно боялись прослушки. Хотя прослушкой нынче занимаются разве только мелкие хулиганы, вроде Пиратской Сети Мертвой Овер-Головы. Но до них-то дела никому нет. Вернее, не было до последнего времени. До самого последнего времени. Мертвая Овер-Голова сыграла свою партию хорошо. Можно даже сказать – отлично. Она даже имела шанс выиграть, если бы по другую сторону доски оказался чуть менее опытный, менее проницательный и не такой напористый противник. Мертвой Овер-Голове, можно сказать, не повезло. Самую малость. А может быть, у нее просто была плохая карма?

Юрьев не пошел домой, потому что ему нужно было еще раз просмотреть в записи все совещание, вспомнить мельчайшие детали, проанализировать все фразы, произнесенные киурами, оценить их интонации, расшифровать их жесты, взгляды, которыми они обменялись. Они все были весьма и весьма опытными игроками. Ну разве что за исключением Шульгина. Чего им не хватало, так это изощренности. И еще – умения видеть ситуацию не изнутри, что, конечно же, удобно во всех отношениях, а со стороны, что позволяет дать точную и беспристрастную оценку всем, включая себя самого. Именно этим и воспользовался старший киур для того, чтобы добиться желаемого. И потребовалось ему на это совсем немного времени. Меньше часа. Точный хронометраж – сорок семь минут одиннадцать секунд.

Что двигало им?

Порою он сам задавал себе этот вопрос.

Стремление к власти?

Пожалуй.

Но власть был нужна ему лишь как инструмент, позволяющий осуществлять задуманное. Он не желал, чтобы власть его была единоличной, бесконтрольной и всеобъемлющей. Он готов был поделиться ею с любым умным человеком, в котором видел единомышленника.

А как же иначе?

Отдавать власть в руки противника или хотя бы соперника – чистой воды идиотизм.

Лично для себя Юрьев не хотел никаких благ. Ему было довольно того, что он имел.

Выходит, он думал о благе других?

Наверное.

Но стремился ли он помочь всем, кому мог?

Скорее всего, нет.

Общество, та его часть, на которую распространялась власть старшего киура Московской Эсперанты, представлялась ему чем-то вроде живого организма, вверенного его попечительству и заботам. Смотритель зоопарка не обязан любить всех животных, за которыми он присматривает. Но тем не менее он должен всех их содержать в чистоте и сытости. Работа старшего киура была не в пример сложнее и опаснее работы смотрителя зоопарка, потому что организм, за которым приглядывал он, постоянно видоизменялся, становился все более активным и агрессивным. Чтобы не попасться в зубы крокодила, достаточно хорошо изучить его повадки. С общественным организмом этот номер не проходит. Он каждый раз поступает иначе, прыгает в другую сторону, испуганно припадает к земле, когда, казалось бы, следовало сделать бросок, прячется и атакует в самый неожиданный момент. Он совершенно не поддается дрессировке, как, скажем, слон. Какое-то время, запугав и задавив, его можно держать в узде. Но в конце концов какие-то его составные части все равно начнут бунтовать. И как после этого ни старайся, идея бунта все равно вызреет и в конце концов взорвет всю систему. Даже если в этом уже не будет никакого смысла.

Чрезвычайная сложность поставленной перед ним задачи и исключительная опасность, связанная с ее выполнением, – вот что в первую очередь манило старшего киура Юрьева. Дурманило его разум, словно наркотик. Доводило его до бешенства или до экстаза – разница порой была несущественна. Его работа была похожа на мечту фаната компьютерных игр, отчаянного безумца, ночи напролет, зажав в руке мышку, просиживающего перед экраном. Бесконечная стратегия, в которой можно совершенствоваться до беспредела. В которой, даже решив основную задачу, ты никогда не увидишь надпись: «GAME OVER». Потому что все равно окажется, что конечная цель еще не достигнута. Игра, в которой можно побеждать, но невозможно выиграть.

Управление регионом как компьютерная стратегия. Юрьев давно уже занимался разработкой этого мема. Чисто ради личного интереса, но, конечно же, подразумевая, что когда-нибудь его удастся использовать. И мем отлично себя показал, когда старший киур запустил его на собрании. Юрьев выбрал два несущих стержня, на которых собрал остальную конструкцию. Первый: мы, киуры Московской Эсперанты, все члены одной команды. Второй: в игре, которую мы ведем, невозможно выиграть. Но мы не должны проиграть!

После этого внутреннее сопротивление киуров оказалось сломленным, и каждый из них с готовностью и даже с радостью проголосовал за немедленную активацию программы «Шеврон». Дольше всех сопротивлялся, как ни странно, Шульгин. Не из чувства противоречия, а лишь потому, что не мог понять, что же происходит. Принятие обычного рабочего плана на текущее полугодие или заговор с целью захвата власти в Гильдии? Собственно, он и в заговоре не прочь был бы поучаствовать, если бы только кто-нибудь сказал ему, что это действительно заговор. И когда ему наконец объяснили: нелегкий сей труд взял на себя Тарусов, – он с готовностью поддержал предложение старшего киура!

Илларионов тут же достал планшет и начал прикидывать, какие вирусные мемы следует запустить в первую очередь через средства массовой информации. Василевич стал рассуждать о том, как в соответствии с новой идеологией преобразовать Патрульную службу. Спустя какое-то время он с грустью констатировал, что, как ни крути, от расстрелов на улицах придется отказаться. В программу «Шеврон» эта, в целом неплохо себя зарекомендовавшая норма поддержания правопорядка, увы, не вписывалась. Гигин, сообщив перво-наперво, что он все же чего-то еще не понимает, сделал несколько весьма дельных предложений о привлечении людей на спортивные мероприятия. В качестве зрителей, разумеется. Толпа легко аккумулирует самые бредовые идеи. Особенно такая толпа, которая верит, что бегающие по полю в трусах миллионеры делают это исключительно ради ее, толпы, удовольствия. Достаточно легкого толчка в виде самого простенького мема, чтобы заставить толпу поверить в то, что земля плоская. Или – квадратная. Здесь, что называется, возможны варианты. Но, раз ухватившись за брошенную ей, как кость собаке, идею, толпа ее уже не отдаст. И если потребуется, пойдет за нее убивать. Легко. Без колебаний и затей.

По большому счету ничего нового для себя старший киур не услышал. Все это было классикой жанра. Но он не прерывал выступающих. Лишь изредка дополнял их или делал короткие замечания. Исключительно по сути. Приняв принципиальное решение, что потребовало от них как мудрости, так и мужества, киуры должны были получить возможность выговориться. И Юрьев не собирался им в этом мешать. Напротив, он старался дать им понять, насколько весомо и значимо каждое произнесенное ими слово. И он использовал для этого все доступные средства, включая экран за спиной.

Расходились киуры с мыслями о том, что сегодня они приняли важное, судьбоносное решение. Как минимум. А может быть, так и вовсе повернули ход всей мировой истории. Что, в общем, тоже вполне приемлемо. В сложившейся ситуации.

Увидев двух незнакомых, да к тому же еще и вооруженных людей, старший киур ничуть не испугался. Он даже не смутился, а лишь почувствовал чисто профессиональный интерес к личностям этих двух довольно странных на вид людей.

Вопрос первый: что привело их в столь ранний час в кабинет старшего киура Московской Эсперанты?

Вопрос второй: как им удалось сюда пройти?

– Кто вы такие? – спросил старший киур Юрьев. – Что вам здесь нужно?

Голос его звучал совершенно невозмутимо. И это было вовсе не показное спокойствие, за которым крылось стремление продемонстрировать противнику свое превосходство. Он и в самом деле был абсолютно убежден в том, что эти двое, странная парочка, как назвал он их про себя, ничего не могут ему сделать.

Ничего!

Братья переглянулись.

– Этот? – спросил Виктор.

Спокойно и уверенно Оскар наклонил голову. Как будто приветствуя старшего киура.

Юрьев в ответ улыбнулся. Дружески и немного покровительственно. Это был один из излюбленнейших его мемов, действующий безотказно в любой ситуации.

– Вы не ответили на мои вопросы.

– А нам по фигу твои вопросы!

Виктор направил на старшего киура оба пистолета и решительно зашагал в его сторону.

Плечом к плечу с братом шел и Оскар.

На лицах у обоих одинаковые выражения. Настолько необычные, что старший киур на миг даже засомневался в том, что сможет их остановить. Он не знал, как назвать то, что было написано на лицах братьев Прониных. Глядя на них, он видел одновременно сосредоточенность и безразличие. Странное – да какое там! – безумное сочетание, которое можно увидеть разве что только на лице безумца. Но братья не были похожи на сумасшедших! Напротив – они были нормальны. Нормальны, как никто другой! Запредельно нормальны!

– Секундочку!

Старший киур выставил перед собой руку с открытой ладонью.

– Ну, что еще? – остановился в шаге от него Пронин-младший.

Оскар встал рядом с братом.

Так.

Они остановились.

Это уже хорошо.

Однако четыре ствола с глушителями по-прежнему смотрят на него.

Очень недобро, надо заметить, смотрят.

И это уже плохо.

Да какое там плохо – хуже некуда!

Старший киур почувствовал легкий приступ паники, но быстро справился с ним.

Это его кабинет. Его территория. И ситуацию здесь контролирует он. А не эти двое с пистолетами.

Об этом не стоило забывать самому.

Это следовало объяснить и странной парочке с пистолетами.

– Вы пришли меня убить.

Это был не вопрос, а утверждение. Старший киур повел игру на опережение.

– Смотри-ка, а он неглупый мужик, – подмигнул брату Оскар.

– Вас прислала Мертвая Овер-Голова.

– Чего? – непонимающе сдвинул брови Виктор. Посмотрев на старшего брата, младший спросил: – О чем это он?

– Нас предупреждали, что он будет нести всякую чушь, – осадил младшего Оскар.

Все верно – забываться не стоит. Они сюда не развлекаться пришли, а дело делать. А значит…

Услыхав шум сзади, Оскар обернулся.

В комнату для совещаний вбежали двое охранников. В синеньких рубашечках, в синеньких штанишках и в синеньких пилотках. Вбежали – и замерли. Как будто в растерянности. Интересно, а что они ожидали увидеть после трех трупов у лифта?

Охранники только успели прийти в себя и схватиться за оружие, а Оскар уже упал на одно колено и открыл огонь сразу из двух стволов.

Выбросив из пистолетов пустые магазины, он посмотрел на Юрьева. Старший киур стоял как стоял. Не то что не шелохнулся, а даже бровью не повел. Как будто все происходящее его не касалось. Он даже не смотрел на стволы пистолетов, что направлял на него Виктор. Он решил поменять тактику.

– А вы уверены, что пришли туда, куда нужно?

Безразлично, устало, немного с ленцой. Так булочник мог говорить с рассеянным, но в целом безобидным покупателем, попросившим продать ему сапоги.

– Ты старший киур Юрьев? – махнул в его сторону перезаряженным пистолетом Оскар.

– Да.

Юрьев не стал отпираться, потому что это было бессмысленно и глупо. И только усугубило бы его положение потенциальной жертвы.

– Ну, тогда не тяни резину.

– А что я должен сделать? – искренне удивился старший киур.

– Скажи что-нибудь напоследок. Какие-нибудь слова, обращенные к миру. Если, конечно, хочешь.

– Или помолись, – предложил Виктор.

– Вы верите в Бога? – снова удивился Юрьев.

– Ну, что ты несешь? – недовольно поморщился Виктор. – Ни в какого Бога я не верю. Это просто выражение такое. Понятно?

– Нет.

– Ну и черт с ним! Говори, что хочешь!

– Кому?

– Ну, хочешь – мне. Хочешь – Оскару.

– А вы запишете?

– Запомню! У меня память хорошая!

– И передадите кому следует?

– Нет, конечно!

– За дураков-то нас не держи. Ты ведь можешь напихать в свои речи мемов, как сала в сервелат.

– Но вы ведь не боитесь разговаривать со мной.

– А нам по фигу!

Старший киур улыбнулся. Снисходительно, но не обидно. Какие славные, наивные ребята. Пришли сюда, рассчитывая на защиту, выстроенную из одного-единственного мема. Нам все по фигу! Как ни странно, в первый момент это почти сработало. Должно быть, расчет строился на внезапности и неожиданности. Ну, в самом деле, кто бы мог такое ждать? Нам все по фигу! Все равно что с шашкой на танк. Право же, от людей, пришедших убивать старшего киура Московской Эсперанты, ждешь чего-то более изощренного.

– Я могу дать вам совет, господа?

– Чего ради?

– Ну, скажем, вместо моего последнего слова.

– Ладно, валяй. Только чтоб недолго.

– Вы, должно быть, уже думали о том, что меня можно оставить в живых.

– Разве? – удивленно посмотрел на брата Виктор.

– Нет, – отрицательно качнул головой Оскар.

– Думали, думали, – едва заметно улыбнулся старший киур. – Только сами не отдавали себе в этом отчета.

– Я обычно помню, о чем думаю, – уверенно заявил Оскар.

– Да с чего нам вообще было думать о тебе! – качнул стволом пистолета Виктор. – Мы ведь знать тебя не знаем!

– И тем не менее собирались меня убить.

– Как человек, ты нам совершенно безразличен… – начал было Виктор. Но остановился. Для того чтобы костяшками пальцев, в которых он держал пистолет, почесать голову. – Нет, пожалуй, не так… Или все же… – Виктор с надеждой посмотрел на брата: – Что-то я запутался.

– Да какая разница, – недовольно поморщился Оскар. – Он должен умереть, потому что его имя уже вписано на соответствующей странице Книги Жизни и Смерти. Аста маньяна, братец!

Порой, если подворачивался соответствующий случай, Оскар любил красиво, витиевато высказаться. И сейчас был именно такой случай. Смерть человека, любого человека, даже самого никчемного, достойна красивых слов. Так говорил отец Виктора и Оскара – Пронин-старший. А сам он вычитал это в Книге Постоянств Императора Ху.

Юрьев ожидал совсем не такой реакции на мем, который он запустил. Нужно было снова менять тактику.

– От живого меня вам будет куда больше проку, чем от мертвого.

– А что с тебя вообще толку-то?

Вопрос Оскара буквально ошеломил Юрьева. Он даже не сразу нашелся что ответить.

– Я – старший киур, – изрек он весьма и весьма многозначительно.

И с запоздалым раскаянием подумал о том, что сморозил глупость.

Быть может, самую большую глупость в своей жизни.

– Слыхал? – весело глянул на брата Виктор. – Он – старший киур! А я, – перевел он взгляд на Юрьева, – папа римский! Что? Давай крутизной мериться?

– Нет-нет. – Старший киур поднял руку и сделал очень осторожный успокаивающий жест. – Я совсем не то хотел сказать.

– Ну, так говори, что хотел. Только скоренько. Мы ведь не станем ждать вечно.

Старший киур мысленно собрался и приготовился использовать главное свое оружие. Все, что он сказал до этого, было, как говорят военные, наведением на цель. Он пытался прощупать пришедших по его душу убийц, чтобы нейтрализовать их одним точным ударом. Удивительно, но у него ничего не вышло. Поначалу старший киур объяснил это тем, что он слишком спокойно, можно даже сказать, легкомысленно отнесся к случившемуся, не придал ему должного значения, а потому начал работать вполсилы. Когда же после того, как он удвоил, а затем и утроил свои старания, у него все равно ничего не вышло, он решил, что недооценил киллеров, намеренно прикидывающихся эдакими простаками, для которых старший киур – всего лишь еще одна цель. Он испробовал несколько тактик воздействия на собеседника, причем некоторые из них были весьма изощренными, и снова не добился успеха. После этого оставалось только сделать вывод, что киллеры использовали какие-то очень мощные, но при этом чрезвычайно простые защитные мемплексы. Они сдерживали все атаки мемвирусов, которые использовал старший киур, но при этом его мемпоисковики не могли их обнаружить. Поначалу это казалось старшему киуру странным. Затем стало представляться невероятным. И теперь он считал, что это практически невозможно. Да что там! Он был уверен в том, что подобная защита несостоятельна! Это ведь все равно что прикрываться решетом от дождя!

Старший киур чувствовал обиду и стыд за то, что это происходит с ним. С ним, здесь и сейчас. Прежде он счел бы подобное абсурдом. И лишь рассмеялся бы в лицо тому наглецу, что набрался бы духу хотя бы намекнуть ему об этом.

Но при этом старший киур не чувствовал себя беспомощным. Мемзащита, способная предугадывать маневр «умных» мемвирусов, не сможет устоять против мощного лобового удара. В этом он не сомневался.

– Слушай меня внимательно, – негромко, едва шевеля губами, быстро заговорил он, глядя Виктору в глаза. – Я буду говорить тебе, что делать, а ты будешь выполнять. Ты будешь делать все в точности так, как я скажу. Ты знаешь, в чем тут дело. Ты готовился к этому дню всю свою жизнь. И вот этот день настал. День твоего триумфа. День радости. День гнева.

Виктор озадаченно сдвинул брови.

Старший киур ожидал несколько иной реакции. Вернее, совсем не такой. Реципиент должен был слушать его внимательно, не проявляя никаких сомнений.

– Я знал, что рано или поздно ты придешь, – обратился старший киур к Оскару. – Я даже знал день, когда это произойдет. Это работа, которую мы должны сделать вместе. Нас должно было оказаться трое, но твой напарник предал нас. Посмотри, посмотри на него. Он предал нас. И я даже знаю, кому. И сколько он получил. Но тебе ведь это неинтересно. Совсем неинтересно. Ты знаешь, что с этим пора кончать. И даже если я попытаюсь, я не смогу остановить тебя. Ты убьешь его. Да, убьешь. Потому что его имя уже вписано в Книгу Живых и Мертвых.

Оскар посмотрел на Виктора:

– Ты не в курсе, о чем это он?

– Нет, – покачал головой Пронин-младший.

Оскар перевел взгляд на Юрьева.

– Пристрели его, – почти неслышно, одними губами произнес старший киур.

– По-моему, у него от страха крышу снесло, – поставил диагноз Оскар.

– А мне кажется, он придуряется, – высказал свое мнение Виктор. – Юродствует, твердь его, чтобы, значит, нас разжалобить. Нас ведь предупреждали, что он станет мемами играть!

– Оф коз, братишка! – Оскар ткнул в Юрьева насаженным на ствол глушителем. – Он хочет, чтобы мы его приняли за убогого! Решил, что тогда мы не станем в него стрелять! Ты знаешь, я где-то читал, что убить придурочного – это не к добру.

– Ясный пень, – с пониманием кивнул Виктор.

Старший киур слушал разговор братьев Прониных, и потихоньку ему начинало казаться, что он на самом деле сходит с ума. Это были не люди! На них не действовали самые сильные его мемы! Мемы, которые он разработал сам! Которые прошли неоднократную проверку в самых жестких условиях! Мемы, которые ни разу не подвели его и не дали сбоя!.. Это было что-то невероятное. Невозможное. Невообразимое. За гранью понимания. А если этого не мог понять старший киур, то кто тогда был на это способен? Мир, который создал старший киур Московской Эсперанты Станислав Викторович Юрьев, рушился в его сознании. И это было все равно как если бы он разрушался в действительности у него на глазах.

– Ну, ладно, давай.

Виктор поднял пистолет, который он держал в правой руке, и приставил его к левому виску старшего киура. С другой стороны приставил свой пистолет к голове Юрьева Оскар.

– Постойте… Подождите…

Юрьев чуть подался назад.

Он не был напуган. Он не боялся умереть, потому что, как и все остальные живущие, не знал, что такое смерть. Но он не хотел уйти в небытие, пребывая в неведении.

– Не двигайся! – предупредил его Оскар.

– Да… Да! Я не двигаюсь! – Старший киур чуть приподнял руки и легкими кистевыми движениями сделал успокаивающий пас. По привычке он все еще продолжал играть мемами. От которых почему-то не было никакого толку. – Вы, конечно, можете убить меня. Но должен вам сказать, что в моей смерти нет никакого смысла. Уже запущена новая программа «Шеврон». А это значит, что всем пиратам, всем, кто мечтает о свободном и беспрепятственном обмене информацией, придет конец. Понимаете?.. Программу запустят и без меня, но остановить ее могу только я. Я один знаю все коды к «Шеврону». Без этого не удастся провести корректную замену одной программы на другую. Это… Это все равно как запустить на компе одновременно две разные оперативные системы. Понимаете?.. Вот в чем дело… То есть я вам нужен живым, а не мертвым… Я надеюсь, это-то вы хотя бы понимаете?

– А нам по фигу.

Оскар искоса глянул на брата, и они оба разом нажали на спусковые крючки.

За миг до того, как две пули одновременно проломили височные кости его черепа, старший киур Московской Эсперанты понял, что все дело было в том, что им, этим двум гигнутым братьям – и откуда только такие берутся? – и в самом деле все было по фигу.

И Юрьев умер счастливым.

Потому что теперь ему тоже все было абсолютно по фигу.

Или, лучше сказать…

К сожалению, сказать он уже ничего не мог.

Утро. Марина и санитар. «Шеврон»

Солнце, только-только вывалившееся из-за горизонта, сонное еще, большое и пухлое, светило через лобовое стекло «неотложки» прямо в глаза. Верша опустил козырек, чтобы видеть дорогу впереди. А Игорю было даже приятно сидеть, откинувшись на спинку, и, прищурясь, смотреть на то, как город оживает, подобно гигантскому организму. Он словно приподнимался, медленно, с неохотой, готовясь встряхнуться, чтобы сбросить с себя ночной морок.

– Тебе бы отоспаться, Гибер. Давай я тебя до дома подкину. Это почти по пути.

– Не хочу спать. – Игорь плотно закрыл глаза и провел ладонью по лицу. – Вот побриться бы не помешало.

– Ну так в чем проблема? Придешь домой, побреешься, душ примешь. Сваришь себе кофе крепкий…

– Я кофе не пью.

– А я думал, ты водку только на работе… Чтоб, значит, с катушек не слететь… Ну а дома, ты прости меня, конечно, Гибер, но это уж совсем погано.

– Дома я чай пью.

– Во! Это дело! Выпей чайку крепенького… Телик посмотри.

– Я что, похож на сумасшедшего?

– Если честно, то малость смахиваешь.

Игорь устало улыбнулся и прищурился – довольно и лениво, как кот на подоконнике, когда солнце полоснуло по глазам.

– Не бойся, Верша, я пока еще в своем уме.

– Тем более! Дай своему уму отдохнуть! А то ты уже которые сутки без сна?

– Я не считал.

– Ну, так что? Домой?

– Ты меня, Верша, до кондитерской подбрось, а там я уж сам.

– Как знаешь.

Верше надоело спорить. Да и какой смысл? Как можно что-то доказать человеку, который отказывался слушать то, что ему говорят? Свои мозги в чужую голову не вложишь. А если бы и можно было такой трюк проделать, так все равно страшно. Во-первых, непонятно, как оно, без мозгов совсем остаться? Чужие брать напрокат – тоже вроде как стремно. Во-вторых, неизвестно еще, с чем твои мозги вернутся, в чужой голове побывав. Может, подцепят там какую заразу, какой-нибудь мемвирус, по сравнению с которым вирус иммунодефицита – все равно что легкий насморк. Нет, свои мозги, хорошие они или плохие, всегда при себе держать следует. Неизменно.

Верша проводил взглядом компанию ребят, собравшихся возле здания с вывеской «Городской концертный зал». Все в брючках аккуратненьких, в белых рубашечках, на все пуговки застегнутых. В руках папки большие – для нотных листов. Дальше – две бабулечки на скамеечке сидят, прохожим приветливо кивают. Вроде как все вокруг их старые знакомые. А может и родственники.

Свернув на светофоре, «неотложка» выехала на площадь с фонтаном. И фонтан – чудное дело! – работал! Разбрызгивал во все стороны тонкие, искрящиеся водяные нити. Вокруг фонтана голуби чинно прогуливались. Сытые, надутые. А невдалеке, на парапете, влюбленные сидели. Любо-дорого посмотреть.

– Гибер, тебе не кажется, что город стал каким-то другим? – задумчиво спросил напарника Верша.

– Он каждое утро другой, – не размежая сомкнутых век, ответил Игорь.

– Нет, я серьезно. Все вроде как на своих местах, но… другое.

– В каком смысле?

– Ну вроде как все чище, опрятнее…

Приподняв голову, Игорь оценивающе глянул в окно.

– Да нет, все как обычно.

– Понял! – Верша вдруг хлопнул ладонями по рулю. – Безопасность!

– При чем тут безопасность?

– Ощущение безопасности! Посмотри! Люди на улицах как будто ничего не боятся!

На этот раз Игорь даже смотреть не стал.

– Это у тебя после ночной смены, Верша. Поспишь, и все пройдет. Все станет как прежде. Траурно и напряженно.

– Ты так считаешь? – Верша сник.

Какое-то время они ехали молча.

– И все же, мне кажется…

– Да откуда оно могло взяться, это твое клепаное ощущение безопасности! – не дослушав, перебил напарника Игорь. – Кончай эти штучки, Верша! Меня сумасшедшим называешь, а сам несешь какой-то полный пентакль! Хочешь жить, трель твою, Верша, не расслабляйся! Мы живем в мире, где даже думать о безопасности уже опасно!

– Да знаю я, – недовольно буркнул Верша. – Просто… – Он постучал пальцами по рулевому колесу, думая, как сказать о том, чего он и сам до конца не понимал. – Ну, понимаешь…

– Понимаю, – успокоил напарника Игорь. – Все я прекрасно понимаю. Но – не одобряю. С таким подходом долго не проживешь.

– А тебе никогда не хотелось обо всем забыть?

– О чем именно?

– Да обо всем! Вообще!..

Не находя более слов, Верша взмахнул рукой, насколько позволяла кабина, пытаясь обрисовать нечто похожее на круг.

Игорь ответил не сразу. Со стороны могло показаться, что он обдумывает заданный вопрос. На самом же деле он изо всех сил боролся с дремотой. Для него это было все равно что борьба нанайских мальчиков – символическое преобладало над решающим.

Наконец он открыл глаза и посмотрел на Вершу. Профиль Верши на медаль явно не годился. На монету – разве что на самую мелкую.

– Хочешь знать, о чем я думал, когда меня последний раз чуть было не сожрали?

Верша бросил на Игоря быстрый, настороженный взгляд:

– Это ты к чему?

– Да так просто, – пожал плечами Игорь. – Ни к чему… Хотя… – Прищурившись, он посмотрел на свет, исходящий от Солнца, и почесал заросшую щетиной щеку. – Не думаю, что смогу когда-нибудь это забыть. Даже если очень захочу.

– Что ж, так и жить с этим?

– А как иначе?

– Я уже думал.

– И – что?

– Концы с концами не сходятся.

– Ну, может, оно и к лучшему.

– Ты так думаешь?

– Нет, конечно. Я только так говорю.

– Уж лучше б молчал.

– Хорошо.

Весь оставшийся путь они молчали. Да и ехать было недалеко.

– Притормози здесь, – сказал Игорь, когда они уже почти доехали до места.

Верша остановил «неотложку» у обочины, неподалеку от газетного ларька, несмотря на ранний час уже открытого.

Игорь вышел из машины, снял мятый, затасканный халат и кинул его за спинку сиденья. Одернул майку – красная, с портретом Маркса в лихо заломленном десантном берете. Майку ему сосед подарил. Звали соседа Оскар, жил он вместе с младшим братом Виктором. И работал, судя по всему, дизайнером модных маек. Игорь так решил, потому что у Оскара полным-полно было самых разных маек с невообразимо причудливыми рисунками. Хлопнув Маркса ладонью по носу – на удачу! – Игорь перекинул через плечо лямку небольшой серой сумки на молнии и сдвинул ее на поясницу, чтобы не мешала. Взяв с сиденья короткий автомат с откидывающимся прикладом, Игорь проверил обойму, щелкнул затвором, поставил автомат на предохранитель и повесил на плечо.

– Кто вооружен – тот предупрежден, – подмигнул он наблюдавшему за ним Верше.

– Хочешь, я тебя подожду, – предложил Верша.

– Не стоит.

– Тебе ж через полгорода до дома добираться!

– Не волнуйся, мамочка, со мной все будет в порядке.

– Как знаешь. – Верша сделал вид, что обиделся.

А может, и правда расстроился из-за того, что Игорь не хотел с ним ехать.

Он потянулся к дверце, чтобы захлопнуть ее.

– Так я скажу Молчуну, чтобы поставил нас вместе на следующую смену?

– Конечно, – улыбнулся Игорь.

Лицо Верши просветлело.

– Забыл. – Он протянул Игорю початую бутылку водки.

Игорь взял бутылку и, не глядя, нарочито небрежно сунул в сумку. Так, что горлышко осталось торчать.

– Ну, будь здоров!

Верша хлопнул дверцей.

Фургончик «неотложки» с зеленым крестом на борту отъехал от бордюра и легко влился в не особенно плотный поток машин, тянущихся по Дмитровскому шоссе в сторону Центра.

Игорь затолкал бутылку поглубже в сумку и застегнул молнию. Достал из кармана жвачку со вкусом перечной мяты, кинул в рот и принялся старательно работать челюстями. Провел руками по волосам, приглаживая их ото лба к затылку. И медленно пошел по тротуару в ту же сторону, куда умчалась «неотложка».

Солнечные лучи скользили по молодой, зеленой листве, отчего деревья казались покрытыми позолотой. Отчаянно пищали воробьи, подравшиеся из-за корки хлеба, которую им и двоим было не съесть. А за ними лениво приглядывал толстый, вполне довольный жизнью кот. Черный, с белой манишкой и белыми кончиками передних лап. Кошара явно не испытывал ни малейшего желания разнимать воробьев. Ему всего лишь хотелось узнать, чем закончится ссора.

Толкая перед собой розовую коляску, навстречу Игорю шла молодая, чертовски привлекательная мамаша. Девушка лучилась счастьем, как утреннее солнце, игравшее в ее волосах. Она улыбалась всем – своему спящему ребенку, идущему навстречу небритому санитару, дерущимся воробьям, толстому, ленивому коту. На плече у счастливой мамаши висел маленький, аккуратный автомат «узи». Игорь почувствовал, что невольно тоже улыбается ей в ответ.

И это было нехорошо.

Любуясь очаровательной мамашей, он утрачивал бдительность. Которую нельзя было терять ни при каких обстоятельствах. Иначе – смерть.

Твари.

Твари были повсюду.

Даже в такой замечательный солнечный тень они таились в подъездах, в подворотнях, за мусорными контейнерами, в темных углах. И только ждали момента, чтобы наброситься, окутать, запеленать, заморочить, затуманить человеческий разум, выпить жизнь и превратить живого человека в ужасающее подобие себя. Они могли появиться откуда угодно. Упасть с неба, вылезти из-под земли, просочиться сквозь трещину в стене. Это был кошмар, от которого невозможно спрятаться. И люди научились жить вместе с этим вездесущим кошмаром.

Трель твою!

Чему только не могут научиться люди!

Наверное, если очень сильно припрет, они и под водой дышать научатся.

Игорь остановился возле витрины с насыпанными горками конфетами в разноцветных обертках, с бутафорскими, но все равно очень красивыми пирожными в стеклянных вазочках и с огромным, можно сказать, монструозным тортом, украшенным голубыми розами в самом центре. По верху витрины были рассыпаны витиевато закрученные буквы, складывающиеся в знакомое с детства, самое вкусное в мире слово «КОНДИТЕРСКАЯ».

Ладонями прикрыв глаза от света, Игорь приблизил лицо к витрине, пытаясь увидеть, что происходит внутри, за горами конфет. Ему удалось разглядеть только прилавок с несметными залежами каких-то сладостей. Если внутри и находились люди, то ни один из них не попал в поле зрения санитара.

Игорь не хотел заходить в кондитерскую. Сам не знал почему, но – не хотел. Поэтому он встал возле витрины, неподалеку от входа, перекинул автомат на живот и приготовился ждать.

Он мог ждать долго. Ему некуда было спешить. Следующая смена – через сутки. И спать уже почти не хотелось. Лишь под веками ощущалось ставшее привычным легкое жжение. Он стоял и медленно считал. Сначала до ста. Потом еще раз до ста. Потом – до тысячи. Снова до тысячи…

Мимо него проходили люди. Молодые и старые. Одетые красиво и небрежно. Поодиночке и парами. Один раз пробежала группа аж из семи человек. Мальчишки и девчонки, что-то весело галдящие, размахивающие руками, обгоняющие и толкающие друг друга. Множество разных, непохожих друг на друга лиц. Но было в них нечто общее.

Настороженность.

Чувство постоянного ожидания беды.

Обычные люди могли его не замечать. Но санитар читал безошибочно. Все-все до последнего жителя этого города постоянно были готовы к тому, что что-то может случиться. Что угодно, где угодно и когда угодно. В любую минуту. Хочешь остаться живым – будь готов к беде. Бди. Иначе сожрут.

Игорь страшно не любил это мерзкое чувство. Но от него было никуда не деться. В мире, в котором все они жили, жить – означало бояться. И лучше уж так, чем вовсе никак.

Игорь почувствовал давящую на шею усталость. И рука сама собой потянулась к сумке, в которой лежала бутылка.

Э, нет! Сейчас пить было нельзя. Ну, никак нельзя. Ни глоточка.

Чтобы как-то взбодриться, Игорь нашел взглядом ближайший мемхелпер. По большому световому щиту, словно тараканы, бегали зеленые буквы. На первый взгляд перемещение букв было совершенно бессмысленным и хаотичным. Однако если расфокусировать взгляд, как будто смотришь на трехмерную картинку, то буквы тут же складывались в слова: «План Гильдии – выбор народа».

Бодрит, как сто грамм. Или – как щелчок по носу. И, самое главное, неясно – почему? Никто ведь понятия не имеет, что представляет собой План Гильдии? Да и был ли он вообще, этот План? Кое-кто выражал даже сомнение в существовании самой Гильдии. Но это уж Игорь считал полным бредом. Он ведь и сам работал на Гильдию чистильщиков. Правда, в самой низовой структуре. Ну и что с того? Если Гильдии не существовало, кто тогда платил ему зарплату?..

Зазвенел колокольчик над дверью.

Игорь вздрогнул и резко повернулся в сторону звука. Рука автоматически легла на спусковой крючок автомата.

Марина стояла у входа. Правая рука ее была опущена. Пальцы левой мяли краешек воротника белой блузки в мелкую серую крапинку. Взгляд у нее был усталый. Губы улыбались, но как-то не по-настоящему, растерянно. Вся она была похожа на маленького испуганного зверька.

– Здравствуйте!

Игорь сделал шаг навстречу девушке.

– Я не ожидала вас увидеть, – сказала она вместо приветствия.

– Но я же обещал заглянуть, – принужденно улыбнулся Игорь.

– Я не ожидала увидеть вас так скоро, – уточнила Марина.

– Ну а я подумал, чего тянуть?

– Почему вы решили, что найдете меня здесь?

– Вы сказали, что работаете в кондитерской.

– В ночной кондитерской.

– Другой поблизости нет.

– Но сейчас ведь не ночь.

– Я позвонил вам домой – никто не ответил. Вот я и подумал, если вас нет дома, то где же вам еще быть, как не в кондитерской?

– А если бы меня здесь не оказалось?

– Ну, не знаю… Быть может, я дождался бы вечера, когда вы пришли бы на работу.

Как ни странно, Марину подобные речи ничуть не удивляли. Глядя на ее задумчиво-безразличное лицо, можно было подумать, что едва ли не каждый день поклонники сутками ждут ее у дверей кондитерской. А может, думала она вовсе не о том.

– Вы вышли ненадолго? – спросил Игорь.

– С чего вы взяли?

– Вы без оружия.

– А… – Марина плотнее прижала локтем небольшую дамскую сумочку. – У меня полуавтоматический «кольт» сорок восьмого калибра.

– О! – Игорь вскинул брови, выражая свое восхищение.

Хотя на самом деле «кольт» был всего лишь дорогой и редкой игрушкой. Чтобы с одним только «кольтом» остановить тварь, нужно быть первоклассным стрелком. И брюлово удачливым сукиным сыном к тому же.

– Значит, вы собирались идти домой?

Марина подумала о том, что сейчас творится у нее в квартире, и у нее пропало всякое желание идти домой. Позже. Позже ей, конечно, все равно придется туда пойти. Чтобы навести порядок и сделать вид, что ничего не произошло. Хотя, признаться, она и без того плохо помнила случившееся…

Она посмотрела на ожидавшего ее ответа санитара. Поправила упавшую на лицо прядь волос. Улыбнулась.

Позже, но не сейчас.

– Я хотела пройтись… Просто так. – Она махнула рукой в направлении Савеловского вокзала. – Или, если хотите, в другую сторону.

– Мне все равно, – с готовностью согласился Игорь.

Чтобы удобнее было идти, он перекинул автомат за спину.

А Марина, напротив, свою сумочку обняла и прижала к груди. Сумочка была далеко не новая, потертая на углах. И, по мнению Игоря, которое он благоразумно не стал озвучивать, слишком маленькая для того, чтобы в нее можно было затолкать «кольт» сорок восьмого калибра.

– А какой у вас автомат? – поинтересовалась Марина.

В былые времена таким же по-особенному плывущим голосом, примерно с такими же нарочито небрежными интонациями светская дама интересовались у подсевшего к ней кавалера: «И сколько же у вас душ?» А чуть позже: «И сколько же у вас в банке?» Еще позже: «А какая у вас машина?»

– «Спектр» Эм-четыре, – не без гордости ответил Игорь. – Итальянский пистолет-пулемет с диоптрическим прицелом. Калибр – девятка. Восемьсот пятьдесят выстрелов в минуту.

Тут было чем гордиться. В Москву «спектры» поступали только по официальным каналам, и вооружали ими исключительно чистильщиков. Любых категорий. Гильдия ценила своих служащих.

– А как ваш брат? Вы нашли его?

– Да. – Марина низко наклонила голову, так что за волосами не стало видно лица.

– С ним все в порядке?

– Да.

Она явно была не расположена продолжать эту тему.

А о чем еще говорить с девушкой, Игорь не знал. Они ведь, по сути, были совершенно чужими людьми. У них не было ничего общего. У каждого была своя жизнь, о которой другому ничего не было известно.

С чего он вообще решил, что она захочет с ним встречаться?

Прежде можно было бы пойти в кино. Но после Исхода все кинотеатры оказались закрытыми. Из-за тварей, которых привлекала темнота и скопление народа. Резня, устроенная тварями в «Октябре» и «Звездном», вошла в историю.

Или это был уже конец истории?

Фукуяма верхом на осле, украденном у Буридана. А вокруг – мельницы, мельницы, мельницы, мельницы…

– Я бы хотела, чтобы все стало как прежде.

Марина произнесла эти слова, не поднимая головы. Как будто разговаривала не со спутником, а сама с собой.

– Как прежде? – растерянно повторил Игорь.

Как прежде…

Он уже и представить себе не мог, что все могло бы стать как прежде.

Как прежде – это как?

Или лучше спросить – когда?

До Исхода?

Игорь попытался, но так и не смог вспомнить, что было до Исхода. Он мог лишь сказать, что жизнь тогда была совсем другой. Но вот лучше или хуже?..

– Когда не было Гильдии. – Марина подняла голову и искоса посмотрела на Игоря. – Ты бы хотел вернуться в те времена?

– Гильдия была всегда! – снисходительно улыбнулся Игорь.

Он даже не заметил, что девушка обратилась к нему на «ты». А ведь это могло быть воспринято как жест, призывающий к более доверительным, более близким отношениям.

– Может быть, – не стала спорить Марина. – Но прежде мы о ней не знали.

– Разве?

– Ничего, кроме слухов и публикаций в желтой прессе.

– Я думаю… – начал было Игорь.

И – запнулся.

Собственно, он ничего не думал. Слова Марины погружали его мозг в какое-то странное оцепенение, а сам он будто впадал в ступор. Его словно несло куда-то. Или – возносило к небесам.

Это было плохо. Потому что в таком состоянии трудно оставаться бдительным.

И вдруг в мозгу у него что-то щелкнуло. Будто открылась потайная ячейка секретера.

– Гильдия контролирует информацию, которую следует доводить до непосвященных, – теперь он говорил уверенно. – Переизбыток информации, которую человек не в состоянии осмыслить и правильно интерпретировать, может привести к нервному расстройству, дезориентации и антиобщественным проявлениям (как будто в голове у него включился неясно как туда попавший эмпетришник). – Сегодня мы знаем о Гильдии чистильщиков гораздо больше, чем знали, скажем, до Исхода. Но это вовсе не означает того, что мы знаем о ней все. Мы знаем только то, что необходимо знать. Согласитесь, далеко не каждый представляет себе, в чем смысл теории относительности. Но, несмотря на это, постулаты ее верны и она работает.

Марина посмотрела на Игоря, не скрывая удивления.

– И что это значит? – спросила она.

– Как в прежние времена, так и сейчас мы везде и повсюду сталкиваемся с деятельностью Гильдии. Хотя зачастую не знаем, что это так. Вся история человеческой цивилизации – это, по сути, история Гильдии чистильщиков.

– Ты это серьезно?

– Конечно.

– Можешь привести примеры?

– Вторая мировая война.

– Вторая мировая война. – Марина едва заметно улыбнулась. – При чем тут это?

– Вторая мировая война была попыткой отстранить Гильдию от управления всемирными финансовыми потоками.

– Серьезно? И на чьей же стороне была Гильдия?

– Вопрос следует ставить иначе: кто был на стороне Гильдии?

– Надо полагать, те, кто в итоге победил?

– Видишь ли, кто бы ни победил, Гильдия все равно оказалась бы в выигрыше.

– Как это?

– Киуры не участвуют в сражениях. Они наблюдают за ними и направляют воюющие стороны. Направляют таким образом, чтобы в конечном итоге самим оказаться в выигрыше при любом раскладе.

– Ты считаешь, это возможно?

– Я считаю, это – гениально!

Марина посмотрела на спутника долгим, внимательным, оценивающим взглядом. Игорь почувствовал себя неуютно. Как во сне, когда вдруг обнаруживаешь себя голым среди толпы. Может быть, у него с лицом что-то не так? Да нет же, в машине он смотрел на себя в зеркальце и ничего предосудительного, кроме трехдневной щетины, не заметил.

– Ты слышал утренний выпуск ПСМОГа?

– Чего? – не понял Игорь.

– Пиратской Сети Мертвой Овер-Головы?

– А-а?.. – Игорь озадаченно провел рукой по небритой щеке.

Он не понимал, о чем говорит Марина. Но сказать об этом открыто не решался. Не хотелось выставлять себя неотесанным увальнем, даже не слышавшим о том, что знала, похоже, уже вся Москва. Да, наверное, так. Потому что Марина сейчас олицетворяла для него все хорошее, что было в этом поганом городе.

По счастью, Марина все правильно поняла. И отреагировала на невнятное мычание Игоря так, как следовало. Или так, как посчитала нужным. Она достала из сумочки маленький, совсем простенький эмпетришник, свободно продающийся в любом ларьке, протянула один наушник Игорю, а другой приложила к своему уху. И коснулась ногтем сенсорной кнопки.

– …Сегодня утром в своем кабинете, расположенном в бывшей мидовской высотке на Садовой-Сенной, двумя выстрелами в голову был убит старший киур Московской Эсперанты Станислав Юрьев. Об этом сообщили сразу несколько закрытых интернет-порталов, базирующихся на южноамериканских и албанском доменах…

Голос был странный. Он казался до боли знакомым. Но при этом бесполезно было пытаться вспомнить, когда и где ты его слышал. Казалось, он звучал не из наушника, а возникал в мозгу. Сам собой. Как мысль, давно уже бродившая по извилистым коридорам памяти и наконец нашедшая выход. В древности, слыша подобные голоса, люди думали, что с ними разговаривает Бог. И им даже мысль в голову не приходила, что это они сами с собой разговаривают. Вот как получается – едва научившись мыслить, человек сразу перестал доверять себе.

– …По неуточненным данным, убийц было двое. Им удалось беспрепятственно покинуть место преступления. О заказчиках и мотивах убийства старшего киура Московской Эсперанты также ничего не сообщается. Хотя, по нашему мнению, все невозможно просто. Перед нами очередной этап закулисной борьбы за власть. Дмитрий Тарусов, назначенный временно исполняющим обязанности старшего киура Московской Эсперанты, сделал официальное заявление для Высшего совета Гильдии чистильщиков, в котором заявил, что буквально за несколько часов до своей гибели Юрьев единолично принял решение о запуске в Московском регионе программы «Шеврон». Что это означает, мы пока еще не разобрались. Слушайте дальнейшие выпуски Пиратской Сети Мертвой Овер-Головы. Записывайте их, если у вас есть такая возможность. Если нет – просто расскажите о нас своим друзьям и знакомым. Мы не знаем, когда и где снова выйдем в эфир. Но, как говорил Великий Император Ху: «Смерть – это временное явление. Впрочем, точно так же, как и жизнь». И если…

В наушнике послышался треск, затем – высокочастотный писк. Запись оборвалась.

Потянув за провод, Марина выдернула наушник из руки Игоря и спрятала эмпетришник в сумочку.

– Ну, что скажешь?

Игорь чувствовал себя так, будто только что его грубо и беспринципно выдернули из зеленовато-розового сна. Он спал, как Алый Король, и ему снился сон о чуде. А тут… Мертвая Овер-Голова! Игорь представлял, как она выглядит. Очень ярко, зримо представлял. И картина сия ему вовсе не нравилась.

– Это чья-то глупая шутка, – с трудом выговорил он деревянным голосом.

Ему казалось странным, что Марина сама это не понимает. Мелькнула даже мысль: что, если таким образом она решила посмеяться над ним?.. Но – нет. Марина смотрела на него, чуть прищурясь. Как и прежде – оценивающе. Но без улыбки.

– Разве может быть иначе? – Игорь улыбнулся и пожал плечами, ясно давая понять: что – нет! Иначе быть не может!

– Ты хочешь поговорить об этом? – спросила Марина.

– О чем? – не понял Игорь.

– О том, что происходит вокруг.

Честно говоря, Игорь предпочел бы поговорить о чем-нибудь другом. Да хоть о последней книге Беликина! «Трамвай-номер-какой-то-там». Ему Верша всучил эту книгу, сказал, что все ее сейчас читают, значит, и ему тоже надо прочесть. Игорь дома добросовестно пролистал с десяток страниц, почувствовал, что ему безумно хочется водки, и больше за эту книгу не брался. Но сейчас…

– Ты читала последнюю книгу Беликина?

– Нет. А стоит?

– Не знаю. Я тоже не читал.

Игорь обреченно вздохнул.

– Здорово, – улыбнулась Марина. – У нас уже есть что-то общее. Так, значит…

Марина сделала решительное движение подбородком, означавшее не иначе как, что она вознамерилась в клочья разорвать сотворенную Игорем утопическую картину бытия. Но прежде чем она успела начать, с той стороны, откуда они не спеша шли, раздался крик:

– Твари!

Игорь одним движением вытащил автомат из-за спины и дернул затвор. Одновременно с этим он толкнул Марину плечом и прижал спиной к стене. Он был готов.

Люди, находившиеся на улице, поступили точно так же – прижались к стенам и приготовились обороняться. Женщины с детьми прятались в ближайшие парадные и подворотни.

Летучие твари приближались со стороны Дмитровской. Их было не меньше десятка. Издалека они походили на летящие по ветру черные, почти бесплотные шелковые платки. Казалось, ветер треплет их, мнет и рвет. Казалось, вот-вот – и он швырнет их на землю, погонит по пыльному асфальту, как обрывки вчерашних газет. Но это было обманчивое впечатление. Твари точно знали, куда они направляются. И каждая из них уже выбрала себе жертву. А то и не одну. Оказавшись рядом с человеком, тварь могла прикинуться кем угодно. Могла обернуться самым страшным его кошмаром. Или – чудовищным, кровожадным монстром. Или – клоуном с водяным пистолетом. Но, в любом случае, чем бы или кем бы ни прикинулась кошмарная тварь, имя ей было одно – Смерть! Единственное спасение от твари – не допустить ее трансформацию. Для этого нельзя было подпускать ее к себе слишком близко. Трудно сказать, можно ли было убить тварь. Но если какое-то время продержать ее на расстоянии, не позволяя начать трансформацию, тварь исчезала. Или, если угодно, дематериализовывалась. Это – для тех, кто верил в то, что твари материальны.

Что на самом деле представляли собой твари? Откуда они появились? Сколько их? Что им нужно?..

Ни на один из этих вопросов ответа не существовало.

Определенно о тварях можно было сказать лишь одно – они есть! Они существуют.

И они охотятся на людей.

– Ты этого ждал от чистильщиков?

– При чем тут чистильщики? – Игорь непонимающе посмотрел на девушку.

Она стояла у него за спиной, зло стиснув зубы. И в руках у нее действительно был полуавтоматический «кольт» сорок восьмого калибра.

– Не расслабляйся!

Марина подняла кольт обеими руками и начала стрелять.

Нет, не так! Она выстрелила только раз.

Лысый мужчина лет сорока пяти с «калашниковым» в руках, стоявший возле интернет-киоска «Pirat Bay», упал лицом вниз на асфальт.

– Ты!..

Игорь смотрел на Марину так, будто перед ним была тварь, обернувшаяся девушкой. И ясно было, что стрелять уже бесполезно.

Он видел, что произошло.

Но он не понимал: что случилось?

Мир перевернулся? Или в голове у него все расползлось?

– Не расслабляйся, – теперь Марина произнесла эти слова с усмешкой.

Точно!

Игорь резко развернулся в ту сторону, откуда приближались твари.

Впереди было чистое небо.

Он не потерялся во времени и не сошел с ума. Люди, стоявшие неподалеку и минуту назад готовившиеся отражать атаку тварей, с таким же недоумением глядели в небо и даже махали руками в ту сторону, откуда надвигалась угроза, оказавшаяся призрачной. На лысого, лежавшего на асфальте с простреленной головой, тоже обратили внимание. Но живым он был не так интересен, как сгинувшие невесть куда твари. Одна жертва – это не так уж и много для десятка тварей.

– Но ведь это ты его убила, – прошептал Игорь, глядя, вернее, пытаясь заглянуть Марине в глаза.

– Я, – не стала отрицать девушка.

– Зачем?

– Если бы я этого не сделала, пострадало бы гораздо больше людей.

Марина радостно улыбнулась – ей наконец-то удалось втиснуть «кольт» в сумочку.

– А твари? Куда делись твари?

– Не было никаких тварей. Был мемевтик, – Марина взглядом указала на лысого, – внушавший людям страх перед несуществующими тварями.

– Эти несуществующие твари, между прочим, убивают людей.

– Людей убивают не твари, а страх перед ними. Люди вообще готовы поверить во все, что угодно. Вот смотри, на асфальте лежит труп с пулей в голове, а все уверены, что его убили твари. Ну, не абсурд ли?

Со стороны Тимирязевской послышался быстро приближающийся вой сирены.

– Патруль, – насмешливо хмыкнула Марина. – Как всегда, вовремя.

– Нет, – автоматически качнул головой Игорь. – Это сирена «неотложки».

– Все равно, пойдем отсюда. – Марина взяла Игоря под руку и повлекла его за собой, вверх по улице. – А то начнутся расспросы. Кто вы такая да что вы здесь делаете? Сколько было тварей, восемь или семь? Так вы уверены, что восемь или вам только так показалось?..

Со стороны они, наверное, были похожи на парочку не юных уже влюбленных.

– Кто был этот?.. Ну, тот, которого ты убила?

– Я же сказала – мемевтик, внушавший людям мысль о том, что их атакуют твари.

– Я имел в виду… Кто он такой?

– Имя его я не знаю.

– Да к дребеням мне его имя!.. Зачем он это делал? Его кто-то послал?

– Я тоже хотела бы это знать.

– А как ты узнала, что это он вызывает тварей?

– Ну, скажем, у меня такой талант.

– То есть ты не в первый раз стреляешь в человека?

– Думаю, что и не в последний.

– А настоящие твари?.. Они существуют?

– Понятия не имею.

– А… А куда мы сейчас идем?

– Не знаю. Это ведь ты пригласил меня на свидание.

– Правда?

– Ну, да.

Пальцами свободной руки Игорь коснулся лба и попытался разогнать морщины.

Не получилось.

Надо же…

В городе творится черт знает что, а Гильдия…

Куда же смотрит Гильдия?..

Полный пентакль!

Марина шла навстречу солнцу, гордо вскинув голову, и озорно улыбалась. Она выглядела счастливой. По-настоящему счастливой. Как будто у них действительно было самое настоящее свидание.

Встречные прохожие провожали их завистливыми взглядами. Хотя чему тут было завидовать? Небритый санитар и продавщица из ночной кондитерской.

Странные люди.

Странные.

А Игорь…

Он пытался навести порядок у себя в голове. В которой творилось черт знает что. Как в архиве, где какой-то негодяй выдвинул из шкафов разом все ящички и раскидал все бумаги. И теперь найти то, что нужно, можно было лишь по чистой случайности.

А вы готовы вверить случаю свою жизнь?

Ну, или – разум?

Вот то-то и оно!

Хорошо, что Гильдия думает за нас, приглядывает за нами и, в конце концов, не даст нам пропасть.

Content

Алексей Калугин
Мертвоград

«Неотложка». Санитары

Ночь. Двое и бродяга

Локализаторы. Гнездо шоггота

Санитары. Больница

Особое отделение. Патрульные

Ночь. Улица. Гаст

Особое отделение. Криминалисты

На дороге. No future!

Неотложка. Санитары

Криминалисты. Особое отделение

Вечеринка. Ктулху жив!

Криминалисты. Старший дознаватель

Вечеринка. Мертвая Овер-Голова

Оперативная группа. I’m a fool. Вдребезги

Эсперанта. Смоленская-Сенная

Вечеринка. Камлание. Отец

Эсперанта. Братья Пронины

Утро. Марина и санитар. «Шеврон»