Михаил Палев

Повелитель прошлого

Светлой памяти Лэи Фархай

Глава 1

Глядя на сидевшую передо мной женщину, я вспоминал старый анекдот про фальшивые елочные игрушки: игрушки красивые, блестящие, внешне неотличимы от настоящих – но радости от них никакой.

Сидевшая передо мной женщина была очень недурна собой: стройная фигура, не выдающийся, но умело подчеркнутый бюст, стройные ноги, правильные черты лица. Ее можно было бы назвать красавицей, если бы не странный взгляд прозрачных, словно лед, серо-голубых глаз. Такие глаза, наверное, были у Снежной королевы. В общем, женщина она была видная, но почему-то не вызывала никаких желаний, которые по идее неизбежно должна вызывать у мужчины красивая женщина. Отсюда и возникла ассоциация с фальшивыми елочными игрушками и Снежной королевой. Впрочем, Снежную королеву я не видел, но глаза и связанное с ними неприятное ощущение казались мне знакомыми. Где я мог видеть эти глаза?

– Честно говоря, Валерия… э-э… – замялся я, не зная отчества собеседницы.

– Витольдовна.

– Да, Валерия Витольдовна… Так вот, я абсолютно не понимаю, чем могу вам помочь. Дело в том, что мы дружили с Сашей, виделись как минимум раз в неделю за субботним преферансом и покером, на дискотеках МГУ, но это было давным-давно, двадцать пять лет назад. Поэтому мне странно, что вы, Сашина жена…

– Я уже давно не его жена! – решительно перебила меня Валерия. – Вот уже пятнадцать лет. За все эти пятнадцать лет мы ни разу не только не виделись, но даже не говорили по телефону. Понимаете? А вы с ним виделись совсем недавно. Более того: месяц назад Саша звонил вам на ваш телефон. Особо отмечу: не на городской телефон, а на мобильный. Значит, вы с ним виделись последний раз не двадцать пять и даже не десять лет назад, раз обменялись номерами мобильных телефонов. Ведь так?

Она испытующе впилась в мои глаза ледяным взглядом Снежной королевы. И тут я вспомнил, где видел похожий взгляд. Это вовсе не был взгляд Снежной королевы. В одной из книг я наткнулся на большую цветную фотографию фюрера Третьего германского рейха Адольфа Гитлера. Так вот, у него были именно такие серо-голубые до прозрачности глаза и ледяной пронизывающий взгляд. Сходство было поразительное – как будто фамильное! М-да, Валерия Алоизовна…

– Видите ли, Валерия Ало… извините, Валерия Витольдовна… Я действительно месяца два назад совершенно случайно встретил Сашу в пивном ресторане «Дурдин». Я зашел туда после работы с коллегами, а Саша отмечал там с однокашниками юбилей выпуска, двадцать пять лет… Кстати, это он меня узнал и подошел. А я, встретив его на улице, прошел бы мимо: он полностью изменился.

– У вас характерная внешность, – заметила Валерия, оценивающе скользнув по мне взглядом. – Я даже помню, что как-то раз вас видела мельком. Вы мало изменились, лишь отрастили небольшой пивной животик и несколько полысели.

Я не знал, как отреагировать на столь сомнительный комплимент и, откашлявшись, продолжил:

– Мы с ним поговорили, обменялись мобильными телефонами, но за два месяца так и не созвонились. Вот и все!

– Нет, не все! – резко отозвалась Валерия. – Месяц назад Саша вам звонил. Не отпирайтесь: я видела распечатку звонков с мобильника Саши. Разговор был короткий, продолжался одну минуту пять секунд. Что он вам сказал?

Мне очень не понравился ее тон, и я почувствовал себя оскорбленным. Да что она позволяет себе, черт возьми?! Что это за допрос?! Надо немедленно поставить ее на место. Не в грубой форме, разумеется, – но поставить.

– Послушайте, Валерия! – решительно заявил я. – Вы сами говорите, что разговор был короткий. Да, Саша неожиданно позвонил мне, но я был занят, и разговор не получился. Разумеется, мне было неудобно так сразу оборвать его, и я поинтересовался, как его дела, как здоровье… Короче, набор общих фраз. Да что еще можно сказать за минуту пять секунд?! Я попросил его позвонить позже, но он так и не позвонил. Как видите, мне скрывать абсолютно нечего. Да и с какой стати мне что-то скрывать?

– Да, наверное… – задумчиво протянула Валерия, сверля меня ледышками глаз. Но сильное раздражение помогло мне достойно выдержать этот взгляд.

Валерия закинула ногу на ногу и положила на колено ладони со сцепленными пальцами. От этого движения юбка еще выше обнажила ее безупречные ноги. Но они меня не волновали. Разве могут вызывать положительные эмоции фальшивые елочные игрушки, Снежная королева и Адольф Алоизович в юбке?

– Я так рассчитывала на то, что он вам сказал нечто важное, Слава! – с досадой проговорила Валерия.

– Увы, ничего такого! – развел руками я. – Но вы можете сказать, что произошло? С чего это вдруг вы заинтересовались судьбой своего бывшего мужа, которого ни разу не видели за последние пятнадцать лет?

– Саша исчез, – коротко ответила Валерия.

– Как исчез?! – удивился я. – Каким образом?

– Если бы я знала! – дернула плечом Валерия. – Вы были последним, кому он позвонил. Вообще-то, ничего странного в этом нет: у Саши нет близких родственников, друзей он еще двадцать лет назад порастерял. Только коллеги по работе. Они и забили тревогу. Больше месяца назад Саша взял отпуск. Две недели назад он должен был выйти на работу, но не вышел и не позвонил. В его институте встревожились: мало ли что могло случиться с одиноким человеком. Может, он лежит беспомощный в своей холостяцкой квартире, или еще что… Надо отдать должное коллегам Саши: они обратились в милицию и настояли на том, чтобы вскрыли дверь в его квартиру. Но Саши там не было.

– Я как-то не пойму одного: если вы с Сашей не общались вот уже пятнадцать лет, то откуда все это знаете? – насторожился я. Действительно, все это очень странно!

– Вопрос в самую точку! – криво усмехнулась Валерия. Она достала пачку сигарет «Вог» и закурила.

– Неделю назад мне позвонил незнакомец и потребовал, чтобы я отдала ему вещь, которую я будто бы вывезла с квартиры Саши. Я рассмеялась в ответ и сообщила, что не была на Сашиной квартире с тех пор, как мы развелись и разъехались пятнадцать лет назад. Но он мне не поверил и сообщил удивительную вещь: дескать, меня видели свидетели, которые подтвердили, что я руководила грузчиками, которые вынесли из Сашиной квартиры бронзовую статую.

– Простите… что вынесли? – не поверил я своим ушам.

– Вот-вот! – кивнула Валерия. – И я то же самое спросила. А он уточнил: бронзовая статуя длиной около метра, изображающая лежащего на ложе воина, на основании статуи имеется надпись латинскими буквами «Спартакус».

– Не ожидал, что у Саши может быть такой предмет обстановки, – недоверчиво покачал я головой.

– Именно! – подтвердила Валерия. – Я прожила с Сашей десять лет и знаю все его увлечения. Он не увлекался украшением интерьера, терпеть не мог все эти, как он выражался, «пылесборники». Он только книги собирал. Даже покупка нового стула вызывала целую дискуссию о ее целесообразности. Я, кстати, так и сказала настырному незнакомцу. А он сообщил, что статую Саша забрал из квартиры своего умершего приятеля, и потому это самое настоящее воровство. И я, дескать, соучастница этой кражи. Тут я не выдержала, послала его подальше и нажала отбой.

Валерия с силой вмяла сигарету в пепельницу, чуть не сломав при этом длинный ноготь о стеклянное дно.

– И что дальше? – спросил я.

– А дальше не прошло и минуты, как этот тип перезвонил и сообщил: если я в течение двух недель не верну ему статую, то к моему мужу попадет такой компромат на меня, что он меня выставит из дома голой и без всякого содержания, – мрачно сообщила Валерия, закуривая новую сигарету.

– Это реально может случиться? – осторожно осведомился я.

– Это обязательно случится, если они действительно выполнят свою угрозу, – с кислой усмешкой предсказала Валерия. – Мой нынешний муж – ревнивый козел и мерзкий жмот.

Валерия нервно дернула шеей, и в такт ее движению в ушах качнулись бриллиантовые серьги. Скромненькие такие, в стоимость дешевенького автомобильчика типа «Хюндай Акцент», не больше. За каждую серьгу. Н-да, похоже, что у нас с Валерией разные понятия о значении слова «жмот».

Пора было ставить точку в этом затянувшемся диалоге. Я откашлялся и сказал:

– Я вам сочувствую, Валерия, но решительно не понимаю, чем могу вам помочь.

– Мечислав! Раз я к вам пришла, то это означает одно: я уверена, что вы можете мне помочь, – веско заметила Валерия.

– Я все-таки думаю, что вам лучше нанять профессионала, частного детектива и… – начал было я, но Валерия меня решительно перебила.

– Я уже наняла частного детектива. Именно он получил распечатку звонков с Сашиного мобильника, именно он нашел вас. И он навел о вас справки. Вы успешно сотрудничаете с частным детективом Тавровым, и я полагаю, что вы с ним вдвоем сможете успешно заняться этим делом.

– Да, но… – замялся я. – Боюсь, что Тавров сочтет неэтичным отбирать дело у своего коллеги.

– Насчет этого можете быть спокойны, – усмехнулась Валерия. – Как раз частный детектив, к которому я обратилась, порекомендовал для этого дела вас и Таврова.

– Вот как? – удивился я.

– Именно так. Поэтому я прошу вас как можно скорее устроить мне встречу с господином Тавровым. Я хочу нанять его для скорейшего решения вопроса с этим наглым шантажистом. Думаю, что это не займет много времени, поскольку налицо недоразумение, – высказала уверенность Валерия.

Я лично этой уверенности не разделял: ну не из пальца же высосал свои претензии шантажист! Значит, он располагает какими-то фактами.

– Валерия! – осторожно сказал я. – У меня нет оснований сомневаться в ваших словах, но неизвестный вам шантажист наверняка действует на основе имеющихся у него фактов. Вы уверены, что не имеете никакого отношения к исчезновению этой самой статуи?

– Я не подозревала о ее существовании до тех пор, пока этот козел не позвонил мне! – с досадой воскликнула Валерия.

Хм… Я не считаю себя тонким психологом, но похоже, что Валерия была вполне искренна.

– Хорошо! Я сегодня же свяжусь с Тавровым, чтобы не позднее завтрашнего дня вы смогли переговорить с ним, – пообещал я.

– Замечательно! – воскликнула Валерия и придвинулась ко мне, добавив доверительным тоном: – Мне очень хотелось бы, чтобы вы, Мечислав, тоже приняли активное участие в этом деле… гарантирую вам персональное вознаграждение.

При этом строгая офисная юбка, до этого почти прикрывавшая колени, от ее скользящего движения вдруг съехала сантиметров на тридцать вверх, а расстегнутая на две верхние пуговицы блузка явила передо мной то, что, по идее, должна была скрывать. Я на мгновенье ощутил замешательство, но тут перехватил ледяной взгляд «а-ля фюрер» и немедленно пришел в себя.

– Спасибо, Валерия! – отозвался я, торопливо вставая. – Обещаю, что я… э-э… приму посильное участие в этом деле.

– Не забудьте: у нас в распоряжении осталась неделя, – напомнила Валерия.

* * *

Я покинул кафешку почти сразу за Валерией. Сдержав обещание, я немедленно позвонил Таврову и рассказал о перспективной клиентке.

– Шантаж? – переспросил Тавров, и я явственно представил, как он недовольно морщится: больше дел о шантаже Тавров не любил только дела о супружеских изменах.

– Зато платежеспособна, – подчеркнул я. – У нее одна серьга стоит больше, чем ваш автомобиль.

– Хорошо, давай завтра в двенадцать, – согласился Тавров. – И сам приезжай, раз ты ее бывшего мужа знал.

– Обязательно! – заверил я. Затем позвонил Валерии и сообщил о назначенной встрече.

– А вы человек дела, Мечислав! – похвалила Валерия. – Извините, но не ожидала. Спасибо! Надеюсь, что вы и в дальнейшем будете так же энергичны.

Хм… Что она имела в виду? Ладно, там разберемся.

Честно говоря, дело было вовсе не в том, что я когда-то знал Сашку Гардина. Я предпочел утаить от Валерии кое-какую информацию. Пока утаить, поскольку сам только что вспомнил о ней и хотел убедиться, что она действительно представляет хоть какую-то ценность.

* * *

Сашку Гардина я знал со студенческих времен. Учились мы в разных институтах: я в Московском авиационном, а он в Физико-техническом. Познакомились же мы в общежитии географического факультета Московского университета.

Дело в том, что обычные для советских студентов начала восьмидесятых годов пьянки было удобнее проводить не в общаге альма-матер, а на нейтральной территории. Блюдущие нравственность студентов студенческие «оперативные отряды народной дружины» периодически проводили внезапные проверки в студенческих общежитиях, и организаторам «пьянок», – а под «пьянки» подпадали любые мероприятия, во время коих на столе появлялась хоть одна бутылка вина, – грозило серьезное наказание: от строгого выговора с занесением в учетную карточку комсомольца до отчисления из института. Но это касалось только «своих» студентов. Если сотрудники оперотряда, к примеру, обнаруживали в туалете общаги вдрабадан пьяного студента, то первым делом проверяли его студенческий билет. В случае если это оказывался студент другого учебного заведения, то его оставляли там, где нашли: с такой находкой хлопот больше, поскольку надо вызывать наряд милиции, который и оформит официальный протокол о «нарушении общественного порядка». А кому нужна лишняя морока? Куда как проще со «своими»: изымаешь студенческий билет, передаешь с сопроводительным письмом в деканат и получаешь заслуженную благодарность от комитета комсомола института, а самое главное – прошение о преимущественном назначении стипендии или, в случае необходимости, прошение о продлении сессии. Озабоченное воспитанием студенчества руководство учебного заведения неизменно положительно реагировало на такие бумаги, так что рвение комсомольских оперативников было вполне понятно. Но «чужие» студенты руководство не интересовали и потому для увеселений общаги чужого института были куда как безопаснее. Именно по этой причине и сошлись наши с Гардиным пути-дорожки в общаге МГУ.

Как сейчас, помню: это был день рождения приятеля, студента МГУ. Примерно через полчаса после начала мероприятия нагрянул оперотряд, конфисковал почти все спиртное, после чего с чувством выполненного долга оперативники удалились, уводя с собой виновника торжества как «организатора пьянки» и унося пару первокурсников, успевших за полчаса «наотмечаться» до полного бесчувствия. Остальные разбежались как тараканы, и в резко опустевшей комнате остались только я со своими однокурсниками Андрюхой и Мишкой, малознакомый тогда еще Сашка Гардин и развеселая девица, успевшая спрятать под собственной юбкой от бдительных оперативников непочатую бутылку водки.

Мы распили водку в такой компании – благо закуски осталось достаточно, после чего отправили порядком захмелевшую девицу в женскую половину общежития в сопровождении Сашки. Сашка получил строгий наказ: вернуться вместе с симпатичными, веселыми и бодрыми девушками для продолжения банкета, благо Андрюха специально для этого предусмотрительно приобрел в ближайшем универсаме большую бутылку божественного югославского шерри-бренди «Мараска». Стоила бутылка емкостью ноль семь десятых литра аж двенадцать рублей пятьдесят копеек. К слову, этот напиток до сих пор продается в Хорватии и Черногории. Не скажу за Хорватию, но сейчас в Черногории указанная продукция из славного хорватского города Задара стоит около двенадцати евро – отсюда любопытствующие могут вычислить реальный курс советского рубля начала восьмидесятых годов двадцатого века.

Ждали мы Сашку часа два, за это время втроем благополучно «уговорили» весь запас шерри-бренди. Как позже выяснилось, захмелевшего Сашку «пробило» на философию, и он два часа рассказывал несчастным девушкам про особенности мировоззрения Гегеля, пока потерявшие терпение раздосадованные девушки не выставили его в коридор. Но это так, к слову…

В нашу компанию студентов МАИ Сашка вошел по следующей причине. Мы традиционно в ночь с субботы на воскресенье играли в преферанс и покер. И нам как раз не хватало четвертого человека: наш друг и партнер Олег после неудачно сложившейся для него очередной сессии безвременно покинул нас и пополнил ряды доблестной Советской армии. Сашка же любил перекинуться в обе указанные игры, а потому занял место Олега.

По окончании института, как водится, связь с Сашкой я потерял. И потому для меня полной неожиданностью явилась встреча с ним спустя двадцать пять лет в пивном ресторане «Дурдин» на Полянке.

Мы с коллегами по работе, пользуясь тем, что день выплаты зарплаты счастливо совпал с дорогим сердцу каждого работающего русского человека «праздником пятницы», позволили себе устроить душевный вечер. За соседним столиком заседала компания из примерно десятка человек. Один из них долго присматривался ко мне, затем все-таки подошел и нерешительно спросил:

– Извините… Вы Мечислав?

Я подумал было, что это один из поклонников моего творчества опознал меня по фотографии на обложке романа, и с добродушной улыбкой отозвался:

– Именно так, дружище! Хотите автограф? Нет проблем, только ручки у меня с собой, к сожалению, нет.

– Я Саша. Саша Гардин.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить сказанное. Плешивый мужик с помятым лицом любителя спиртного и солидным пивным животиком был совсем не похож на стройного аристократичного Гардина. Положим, и мне время волос на голове убавило, но мой живот вполне помещался в брюки на пару размеров меньше, чем у этого мужика. А ведь когда-то мы с Сашкой носили джинсы одного и того же тридцать второго размера, которые еще приходилось ушивать в поясе.

Эх, старина Время! Ведь мы же не ссорились с тобой, как кэрролловский Болванщик – так почему же ты к нам так беспощаден?!

– А я тебя сразу узнал! – улыбнулся Сашка. – Глаза все те же. И усы прикольные, ни с кем не перепутаешь.

Мы разговорились. Вначале, как положено, ударились в воспоминания. Затем вкратце поведали жизненные события за последние четверть века. Сашка давно развелся с женой и жил полным бобылем, а детей у него не было. Затем его на очередной тост позвала компания однокашников, с которыми он «заседал» в ресторане, мы обменялись номерами мобильников. И все.

Собственно, я и не думал, что он позвонит. Но он позвонил, и в этом Валерия была права. И я не врал, когда сказал ей, что мы практически не пообщались, поскольку именно в тот момент я был на важной встрече.

И все же одну деталь нашего короткого разговора я утаил от Валерии. И позже поясню, почему утаил.

Когда Сашка понял, что мне действительно некогда, то торопливо сказал:

– Я положил в твой почтовый ящик конверт. Обязательно посмотри его и сохрани: это очень важно.

Я пообещал, но в водовороте забот сразу забыл об этом. Однако следующим вечером, открыв почтовый ящик, я обнаружил большой белый конверт с лаконичной надписью, выполненной на принтере: «Мечиславу Булгарину, лично». Вспомнив про разговор с Гардиным, я, едва войдя в квартиру, торопливо распечатал конверт. В нем оказалась стопка стандартных листов бумаги с текстом, отпечатанным двусторонней печатью на принтере. Листы были с колонтитулом и пронумерованы: на последнем стояла цифра 49. Колонтитул, кроме номера листа, содержал еще имя автора и название рукописи – «Гардин Александр. Бронзовая статуя».

Я пролистал несколько страниц. Судя по всему, это текст повести. Я почувствовал легкое раздражение: ну почему некоторые знакомые, узнав о том, что я публикующийся автор, тут же начинают докучать мне назойливыми просьбами дать отзыв на их опусы?! Ребята, я все-таки писатель, а не читатель! Вот и Гардин туда же…

Я засунул стопку листов обратно в конверт и забросил его на самую верхнюю книжную полку. Если Гардин позвонит, то порекомендую ему искать издателя. Или выложить текст в Интернет, на «Самиздат» Мошкова: там немало писателей получили путевку в творческую жизнь. А не позвонит, так значит, не очень ему и нужно.

Гардин не позвонил, и я благополучно забыл о конверте с текстом повести. И вспомнил только тогда, когда Валерия упомянула о бронзовой статуе, которую она, по утверждению неизвестного шантажиста, якобы похитила из квартиры Гардина.

А что, если Гардин написал не повесть, а что-то вроде мемуаров? Надо немедленно прочитать Сашкин текст: вдруг он содержит объяснение таинственного исчезновения как самого Гардина, так и бронзовой статуи?

Я встал на стул, достал с верхней книжной полки успевший немного запылиться конверт. Усевшись в кресло, я извлек из конверта листы с текстом и, пару раз чихнув от попавшей в нос пыли, принялся читать. По мере чтения я начал испытывать легкое недоумение, переходящее в недоверие. Вначале текст выглядел как обычная повесть «за жизнь», нечто вроде дневника одинокого стареющего мужчины, с грустью вспоминающего свою легкомысленно утерянную первую и, как выяснилось, последнюю настоящую Любовь. Но то, что касалось истории бронзовой статуи, вызвало у меня нечто вроде шока.

Впрочем, судите сами.

Глава 2

Александр Гардин «Бронзовая статуя»

Почему бывают дни, когда все идет совсем не так, как планируешь? Составляешь план на завтра, кажущийся вполне реальным и выполнимым, стараешься все учесть и предусмотреть. И вдруг на следующий день один из пунктов программы (как правило, самый важный) вдруг летит к чертям! А все остальные мероприятия идут совсем не так, как хотелось бы: нужные люди куда-то исчезают, проблемы решаются совсем не так, как нужно, а то и не решаются вообще. И в конце дня ощущаешь себя выжатым лимоном, самонадеянным идиотом и жертвой судьбы.

Впрочем, еще классик предупреждал: «Завтра – ненадежный дар!»

Еще вчера я собирался подарить себе день отдыха и расслабления в рамках личной кампании по борьбе со стрессами и депрессией. Для чего поставил в бар бутылку кизлярского коньяка «Лезгинка», купил пару отличных лимонов и положил на столик рядом с диваном «Жизнь сэра Артура Конан Дойла» Джона Диксона Карра. Заключительный аккорд – извлеченная из коробки (сбереженной с «застойных» времен) драгоценная гаванская сигара. Да, таких сейчас уже не достать, а ведь раньше в каждом табачном ларьке продавались! Вот тебе и «застой»… Хорошо «стояли», черт подери!

Я неторопливо позавтракал, поглядывая в окно на спешащих под нудным осенним дождем прохожих и испытывая удовлетворение от того, что мне некуда спешить и уж тем более бежать под дождем. Затем закурил первую, самую сладкую сигарету и… Вот зараза! Так и есть – забыл отключить телефон!

Телефон заливался трелью. Я не хотел брать трубку, но зачем-то взял. Это был Вовчик.

– Я тебе на работу звонил, а там сказали, что ты сегодня работаешь в библиотеке. Но я так и знал, что ты дома! Я заеду к тебе, мне с тобой поговорить надо… заодно и клюв замочим! Как?

Я вначале хотел соврать, что ухожу. Или – жду женщину. Или – еще что-нибудь. Но потом вспомнил, как мало осталось на этом свете людей, которым хоть иногда хочется со мной поговорить. И предложил:

– Давай, заезжай. Но только чего-нибудь полегче возьми – пива или сухенького. А то у меня сегодня еще дела.

Вовчик поклялся, что будет максимум через час.

Появился он через час пятнадцать. Как всегда, непричесанный, говорливый и с кучей проблем. Он выставил на стол четыре бутылки «Балтики-портер» и с ходу принялся вываливать на меня свои проблемы.

Я слушал его, время от времени вставляя ничего не значащие комментарии; мы пили пиво с чипсами и сервелатом; дождь устало барабанил мокрыми пальцами по стеклу; еще один день начал ползти к своему неизбежному концу, крутя неумолимый жизненный счетчик не в нашу пользу.

Все Вовкины проблемы я знал наизусть: за последние двадцать лет он совсем не изменился. Одной из постоянных его проблем была квартирная.

Вначале Вовчик сокрушался, что приходится ютиться в коммуналке в комнатушке с родителями и сестрой. Потом родителям дали квартиру, а сестра вышла замуж, и комната досталась Вовчику. В институтские годы мы неоднократно претендовали на его жилплощадь с целью организации вечеринок и встреч с девушками. Но Вовчик сразу принимался подробно рассказывать о вредных соседях, отравляющих ему жизнь, – и в конце концов мы от него отстали.

Потом Вовчик женился и съехался с женой. И теперь последние пятнадцать лет рассказывал, как тяжело ему живется с вредной тещей, перманентно больной дочерью и вечно пропадающей на работе женой. Жена его действительно работала допоздна в какой-то фирме и получала зарплату в долларах: по сути, именно она и содержала семью.

Вовчик когда-то числился со мной в одном НИИ, даже собирался защищать диссертацию, но потом устроился по «блату» на завод слесарем-сборщиком и стал «заколачивать» в четыре раза больше, чем заколачивал, будучи инженером, – такой вот экономический парадокс эпохи «застоя»! Тогда его жена была в декрете, а потом – в отпуске по уходу за ребенком, и Вовчик жаловался, что ради семьи ему приходится вкалывать на проклятом заводе не разгибаясь: ничего не поделаешь – сдельщина!

Теперь на заводе он уже полгода не получал зарплату и боялся, что жена в конце концов выгонит его к чертовой матери.

Правда, у Вовчика была женщина с отдельной квартирой, с которой он встречался уже года два: он называл ее «мой действующий резерв» и собирался использовать в качестве запасного аэродрома для «птицы личного счастья». Но в последнее время «действующий резерв» стал проявлять тенденции к дезертирству, что ввергло Вовчика в состояние депрессии. Он так и заявил после того, как залпом прикончил бутылку портера:

– Я в жуткой депрессии!

– Вся твоя жизнь – депрессия, – бестактно заметил я. – Сколько тебя помню, все время сокрушаешься по поводу сделанного вчера вместо того, чтобы хорошенько обдумать то, что будешь делать завтра. Вовчик, пойми ты наконец, что прошлое не изменить, а поняв – расслабься!

– Тебе хорошо говорить! – возразил Вовчик. – В отдельной квартире живешь. А я, дурак, съехался со своей тещей по глупости. А ведь была своя жилплощадь! Пусть коммуналка, но – свой угол. Эх, знать бы, как все обернется, я тогда комнату сдавал бы, денег скопил; сменял бы комнату на отдельную квартиру, а уж потом бы – женился! Жену прописывать не стал бы. Сейчас сдавал бы квартиру баксов за триста в месяц, и теща бы слова сказать не могла! Эх, вернуться бы в то время, – уж я бы дурака не свалял!

– Валять дурака – твое любимое занятие! – назидательно заметил я. – Ты бы все равно выкинул какую-нибудь глупость, потерял бы жилплощадь и сейчас бы жалел, что не съехался с женой!

Вовчик начал возражать, – и тут зазвонил телефон. Я глянул на часы: без пятнадцати два. Я снял трубку. На этот раз звонил мой лучший друг Андрюха.

– Намечается маленький сабантуйчик! – радостно сообщил он. – И, между прочим, ожидается присутствие того самого Льва Григорьича, с которым тебе так давно не терпится свести знакомство! Так что в три жду тебя на Полежаевке у первого вагона из центра. Давай не опаздывай!

Я положил трубку и с досадой посмотрел на пустые бутылки «Балтики». Точно говорят: пиво с утра – и день потерян! Теперь вот – вечеринка. Правда, должен быть нужный человек – Лев Григорьевич, которого надо бы заинтересовать одним проектом и получить под него деньги. Но действительно ли он будет там? Мое знакомство с ним уже пару раз срывалось. Ну, да ладно!

А Вовчик тем временем продолжал развивать мысль:

– Самое обидное, что только теперь ясно, что именно нужно было сделать по-другому! Но уже ничего не изменить. Обидно, да?

– Я тебе как-нибудь машину времени подарю, – пообещал я. – А сейчас извини, но мне пора собираться!

Я открыл кухонный пенал и достал лежащие там с незапамятных времен две коробки конфет. Одну я вручил Вовчику со словами:

– Держи! Подаришь «действующему резерву» или жене – смотря по обстоятельствам.

Вовчик ушел, а я стал бриться и переодеваться к вечеринке. Ровно в три я уже был на Полежаевской с коробкой конфет и бутылкой «Лезгинки», которую собирался распить с нужным человеком Львом Григорьичем. Андрюха опоздал на дежурные десять минут, а через полчаса мы уже входили в гостеприимный дом где-то на проспекте Маршала Жукова.

Разумеется, Лев Григорьич оказался занят до зарезу и не смог почтить своим присутствием мероприятие. Зато мне удалось занять место за столом рядом с привлекательной шатенкой лет тридцати пяти. Однако, в соответствии с неумолимым законом подлости, ее почему-то больше заинтересовал Андрюха.

Ну что за день такой?!

* * *

Вечеринка явно не удалась. Встреча с вожделенным Львом Григорьичем в очередной раз перенеслась на неопределенный срок. «Лезгинку» мгновенно вылакали в качестве аперитива, да еще под квашеную капусту. Женщина, за которой я ухаживал весь вечер, ушла с моим лучшим другом Андрюхой. На прощание он весело и немного виновато подмигнул мне: дескать, сорри – ничего личного!

Гости мало-помалу расходились по домам. Наконец настал момент, когда хозяева еще не поглядывают в твою сторону молчаливо, но с определенным контекстом, а намек уже висит в воздухе на упруго натянутых нитях ожидания.

Я покинул гостеприимный дом одновременно с мужчиной лет пятидесяти. Он пришел, как и я, один. И так же, как и я, один уходил. Мы вышли из подъезда и закурили. Торопиться было некуда и не к чему. Мы разговорились, обмениваясь ничего не значащими фразами. Наконец мужчина бросил окурок и предложил:

– Если вы не против, можно зайти ко мне и посидеть за бутылочкой. Я в двух кварталах отсюда живу. Как смотрите на это?

Я внимательно посмотрел на него. Невысокий, с большой плешью и лицом Жана Габена за день до смерти. На «голубого» он вроде не похож, время не жмет, голова не кружится, да и – скучно! Почему бы не пойти?

– Только денег у меня на метро да на пачку сигарет, – честно предупредил я.

– У меня дома все есть! – отмахнулся мужчина.

И мы отправились к нему домой.

* * *

Жил он в крохотной однокомнатной квартирке старой «хрущобы». И в холодильнике действительно стояла матовая бутылка водки «Исток Люкс», а также просматривались соленые огурчики и квашеная капустка в банке; и еще колбаска – неплохая на вид. Кроме того, я углядел торчащий из бумаги краешек ветчины, а за ним… Впрочем, о чем это я? Короче, намечалось нормальное «продолжение банкета» с хорошей выпивкой, отличной закуской и задушевной беседой.

Холодильник радовал глаз содержимым – не то, что часто видишь в холодильниках холостяков: засохший до твердости алмаза кусочек эдамского сыра да пара дохлых тараканов. Зато комната поражала пустотой и неухоженностью.

В ней не было практически ничего, кроме продавленного дивана, явно принесенного с помойки облезлого стола с круглой столешницей, пары драных стульев того же происхождения и древнего телевизора «Рубин» – гордость последних пятилеток Страны Советов, стоявшего прямо на полу.

И еще – бронзовой статуи. Именно она сразу же приковала мое внимание и заставила забыть о спартанской убогости окружающего быта.

На массивном литом основании размером примерно метр на полметра, сделанном в виде пиршественного ложа, возлежал воин в доспехах времен Римской империи. Он опирался на левую руку, а правую положил на лежавший у бедра шлем. На основании отчетливо виднелась глубоко вырезанная латинская надпись – Spartacus.

Появился хозяин с бутылкой и закуской. Он сноровисто расставил тарелки, плеснул водки в стаканы.

– Потрясающая скульптура! – заметил я, усаживаясь за стол. – Похоже, настоящая бронза. Это изображение Спартака?

– Угадал! – ответил мужчина, грузно осев на стул, и испытующе взглянул на меня. – Кстати, он тебе никого не напоминает?

Я вгляделся в лицо бронзового Спартака. Нет, никого он мне не напоминал. Лицо странное: честно говоря, я представлял вождя восставших рабов несколько иначе… более мужественным, что ли. А здесь: безвольный рот, усталый взгляд глаз над четко очерченными мешками. Ни дать ни взять, спивающийся интеллигент.

– Нет, – мотнул головой я. – Никого не напоминает.

– Ну нет, так нет, – вздохнул мужчина, берясь за стакан. – Будем!

Выпили.

– Антиквариат или новодел? – спросил я, кивая на статую.

– Какая разница? – проворчал мужчина, жуя кусок ветчины. – Никакой разницы. Хотя, конечно, древняя. Хочешь купить?

– Да у меня таких денег никогда не было! – засмеялся я.

– Дешево отдам, – посулил мужчина.

– Тогда уж лучше подари, – пошутил я.

– Дарить нельзя! – помрачнел мужчина и поднял стакан. – Ну, будем!

Мы выпили.

– Как тебя зовут? – спросил мужчина, морщась и загребая вилкой капусту.

Я сказал.

– А меня зови Стасом, – предложил мужчина, наливая по новой. – Ну, со знакомством!

«Исток» резво бежал по жилам. Жить стало лучше, жить стало веселее.

– Ты гляди – я серьезно, – снова начал гнуть свое Стас. – Нравится – продам хоть сейчас!

– Нет! – решительно отказался я. – Тебя, как видно, приперло, а я не привык пользоваться бедственным положением других. Даже если и не антиквариат, так тут одной бронзы на солидную сумму.

– Да ты знаешь, за сколько я его в свое время купил? За сто двадцать пять рублей!

И Стас уставился на меня, ожидая всплеска удивления. Я не обманул его ожиданий. Поудивлявшись, я поддел его:

– Небось, у бабки из глухой деревни купил?

– В комиссионке! – ответил Стас. – В обычной комиссионке. Первоначальная цена была пятьсот рублей. Я думал – сразу возьмут. Через месяц зашел – стоит! И цена – двести пятьдесят!

– Но у тебя и таких денег не было, – съязвил я.

– Шутишь! – обиделся Стас. – Я, между прочим, был известным человеком среди коллекционеров. Так что двести пятьдесят рублей для меня в то время было – тьфу! Просто когда я увидел, что цена падает, а статую не берут – заинтересовался. Вещь-то настоящая!

* * *

Вещь могут не покупать из-за явно завышенной цены, из-за сомнений в подлинности или существенных, хотя и не очень заметных на первый взгляд, дефектов. Но здесь явно был не тот случай.

И Стас поинтересовался у продавца.

– Да один чудак тут продает, – нехотя ответил продавец. – Почему не берут? Да шут его знает! Вещь хорошая, антикварная. Даже подозрение было, что античного происхождения. Но эксперт уверенно определил, что отливка недавняя. Но бронза настоящая.

– А кто хозяин? – спросил Стас.

– Не положено! – с достоинством ответил продавец. – Здесь все-таки государственный магазин, а не толкучка. Берете – платите через кассу!

– Да мне просто необходимо знать происхождение вещи. Поговорить с владельцем, узнать подробности… Поймите, я же коллекционер, а не какой-нибудь спекулянт! – пояснил Стас и для убедительности мягким, незаметным движением опустил в карман халата продавца хрустящую бумажку.

– Возле тульских самоваров стоит мужчина в засаленном пиджаке, видите? – процедил сквозь зубы продавец, не поворачивая головы. – Это и есть владелец.

Возле витрины с тульскими самоварами действительно стоял мужичонка с испитым лицом, одетый в пиджак с засаленными рукавами и мятые брюки с лоснящимся задом.

Стас подошел к нему и осведомился:

– Прошу прощения! Это вы продаете бронзовую статую Спартака?

Мужичонка вздрогнул, повернулся к Стасу и, нервно дернув кадыком, ответил:

– Да-да, я! Вы желаете купить? И правильно! Старинная вещь, в отличном состоянии! Вы не пожалеете!

– Боюсь, для меня это дороговато, – запустил пробный шар Стас.

Мужичонка схватил его за рукав.

– Что вы?! Впрочем… я же вижу, что вы – настоящий ценитель! А это же просто сокровище! Я бы никогда и ни за какие деньги… если бы это не был для меня вопрос жизни или смерти… Короче, ваша цена?

– Сто рублей! – предложил Стас, холодея от собственной наглости.

– Идет! – немедленно согласился мужичонка и потащил ошарашенного Стаса к кассе.

– Позвольте! – пробормотал Стас. – Но надо же произвести уценку…

– К чему все эти формальности?! – возразил мужчина. – Платите! Какая там сейчас проставлена цена? Двести пятьдесят? Вот разница!

И он протянул Стасу сто пятьдесят рублей.

Почему Стас не ушел? Это сделал бы на его месте любой разумный человек. Но коллекционеры не относятся к числу разумных людей. И Стас взял деньги, выписал чек у продавца и оплатил покупку.

– Прямо сейчас заберете? – спросил продавец. – Тогда с вас еще двадцать пять рублей за доставку.

Стас заплатил двадцать пять рублей, хотя мужичонка порывался оплатить и доставку.

Пришли сонные грузчики и попытались оторвать основание статуи от пола. Статуя покачивалась, но не поддавалась.

– Да, я должен вас предупредить! – в отчаянии проговорил мужичонка, с тоской наблюдая за мучениями грузчиков. – Эта статуя обладает… короче, она позволяет своему владельцу изменить прошлое!

– В смысле?! – удивился Стас.

– В прямом смысле! – пояснил мужичонка, не отрывая глаз от кряхтящих грузчиков. – Будучи владельцем статуи, вы можете по своему желанию изменить свою жизнь с любого момента в прошлом.

Грузчики наконец оторвали статую от пола и понесли. Мужичонка облегченно вздохнул и рванул к выходу.

– Постойте, что значит – изменить прошлое? – спросил вслед ему недоумевающий Стас. – Каким же это образом?

– Вам это расскажут! – прокричал не оглядываясь мужичонка.

– Когда расскажут?

– Сегодня же!

Хлопнула входная дверь. Мужичонка исчез.

«Да он просто псих!» – с некоторым облегчением подумал Стас. И отправился домой.

Весь вечер он не отходил от статуи: любовно протирал ее салфеткой, любовался красиво очерченным телом воина, его доспехами и радовался удаче, пославшей в его руки практически даром уникальную вещь.

Когда Стас наконец улегся в постель, то еще долго смотрел на статую, пока статуя в сумраке комнаты не засияла странным мерцающим светом – и Стас погрузился в сон.

* * *

– Приношу вам свои искренние извинения, милейший, но придется вас побеспокоить. Ничего не поделаешь – служба!

Негромкий, но отчетливый голос проник в сонный мозг и сдернул пелену сна с головы Стаса. Он приоткрыл глаза.

Перед ним на стуле сидел человек в черном костюме и белой сорочке с черным галстуком. Деталей Стас не разглядел из-за светившей в окно луны: только черный костюм, белое пятно сорочки и полоска галстука. Лишь силуэт незнакомца четко обрисовывался в серебристом потоке лунного света, лившегося через не полностью зашторенное окно.

Стас рывком приподнялся на кровати и резко спросил:

– Какого черта вам здесь надо?

Человек засмеялся и покачал головой:

– Ах, любезный Станислав Евгеньич! Да кто же это черта к ночи поминает?! Еще накличете на свою голову!

– Вы кто такой? – спросил сбитый с толку Стас. – Грабитель?

– Хорош грабитель! – улыбнулся человек. – Расселся и лясы точит! Нет, милейший, я не грабитель. Я – Хранитель!

– Чего Хранитель? – удивился Стас.

– Хранитель Статуи, – пояснил человек.

– А я кто тогда? – машинально задал нелепый вопрос Стас. Но человек спокойно и монотонно, словно рассказывал малышу сказку, ответил:

– Вы есть Владелец Статуи, и она в полном вашем распоряжении. Вы можете использовать ее как украшение интерьера, а можете, воспользовавшись магическими свойствами Статуи, изменить свое прошлое с любого, угодного вам, момента времени неограниченное количество раз. Наконец, вы можете ее продать, как только пожелаете. Единственное, что вы не сможете сделать, – это уничтожить Статую или подарить ее. Отвечая же на ваш самый первый вопрос, скажу, что, как Хранитель Статуи, я обязан сообщить вам об условиях владения Статуей, а также о порядке ее использования. Что, кстати говоря, я сейчас и делаю. В заключение я отвечу на три любых ваших вопроса, касающихся непосредственно Статуи.

Тут Стас заметил, что его собеседник не отражается в висящем на стене зеркале, и с облегчением подумал: «Да это же сон! И больше ничего!»

– Нет, Станислав Евгеньевич! Это не сон, а самая что ни на есть суровая реальность, – возразил Хранитель, – уж поверьте мне!

Стас поднялся и подошел к Хранителю. Тот, не шевелясь, вопросительно посмотрел на Стаса, усмехнулся и предложил:

– Можете дотронуться до меня, дабы убедиться в полной реальности происходящего. Смелее, Станислав Евгеньич!

Стас дотронулся до Хранителя. Мужик как мужик, костюм только странноват: сейчас такие не шьют… и галстуки такие не носят… похож на городского интеллигента начала двадцатого века… Черт возьми!

Стас хлопнул себя по лбу. Да это же ряженый! Сейчас воры его квартиру чистят, а этот клоун ему тем временем зубы заговаривает!

Стас рывком выдернул из-за спинки кровати ружье-бокфлинт и обежал всю квартиру. Никого в квартире больше не было, лишь в коридоре испуганно шарахнулся из-под ног кот Ипполит. Замки закрыты, засов задвинут, с окнами тоже все в порядке. Стас в полном замешательстве вернулся в спальню и навел ружье на Хранителя.

– А ну колись, шпана уголовная! Как сюда проник, есть ли подельники? И поживее, пока я тебе мозги не вышиб!

– Ай-ай-ай, Станислав Евгеньич, – укоризненно покачал головой Хранитель, – как вам не стыдно! Интеллигентный человек, а опустились до тюремной лексики! И стрелять вы не будете: ружьишко дробью крупной заряжено, а ковер на полу – ручной работы уникальной, не захотите вы его кровушкой пачкать. Нет?

Стас опустил ружье и сел на кровать.

– Что вам надо? – с безнадегой в голосе спросил он.

– Я вам уже объяснил, Станислав Евгеньевич! Экий вы недоверчивый, право слово! – с упреком заметил Хранитель. – Ну, да ладно! Повторюсь немного, – благо время еще есть. Итак, вы стали Владельцем Статуи и обрели чудесную возможность мгновенно и исключительно в соответствии со своим желанием изменить любой момент в своей жизни! И поступать таким образом вы можете столько раз, сколько вашей душе угодно! Впечатляет, не правда ли?

И Хранитель, негромко рассмеявшись, продолжил:

– И обратите внимание, милейший Станислав Евгеньевич, что ради такой уникальной возможности вам ничем, ну абсолютно ничем не придется жертвовать! Не нужно продавать душу дьяволу и подписывать кровью договор; не нужно отдавать кусок собственной жизни за исполнение самого ничтожного желания, как это происходило с владельцами шагреневой кожи; не нужно сбывать магический предмет по меньшей цене, чем та, за которую он вам достался, как это было с сатанинской бутылкой; не надо задумываться о разумном использовании лимита желаний, как если бы вы имели дело с каким-нибудь джинном. Короче, все достоинства налицо!

– А как насчет недостатков? – поинтересовался Стас.

Хранитель иронически взглянул на него и насмешливо произнес:

– Осмелюсь напомнить вам, Станислав Евгеньич, что недостатки есть всего лишь продолжение достоинств! Наличие или отсутствие недостатков по сути своей явление сугубо субъективное и зависящее лишь от нашего отношения к соответствующему достоинству, продолжением коего и является данный недостаток. И не более того!

– Сами то поняли, чего сказали? – сумрачно осведомился Стас.

– Непонятно это вам, Станислав Евгеньевич! – покачал головой Хранитель и вздохнул. – А хотите знать, от чего непонятно? А от того, что вы не философ по складу ума. Вы – умный, энергичный, напористый, но – не философ! Ну, ничего… Еще станете философом, это уж как пить дать!

– Хорошо, допустим, что… что я поверил вам, – медленно произнес Стас. – Как в реальности происходит процесс… э-э… изменения прошлого?

– Предельно просто! – заверил Хранитель. – Как только вы принимаете решение изменить какой-либо момент вашего прошлого, вам достаточно подойти к Статуе, вспомнить этот самый момент и представить, каким образом вы хотели бы его изменить. Затем вы кладете руку на голову Статуи. Как только Статуя уловит ваше желание, она засияет неярким светом, и в следующий момент вы окажетесь в измененном в соответствии с вашим желанием моменте прошлого, после чего начнете дальнейшую жизнь именно с этого момента. Понятно?

– Так просто? – недоверчиво усмехнулся Стас. – Как в компьютерной игре.

– Все гениальное – просто! – позволил себе напомнить Хранитель и добавил, взглянув на большие карманные часы: – Вот и все! Теперь можете задавать вопросы. Только три!

Стас немного подумал и спросил:

– А как появилась магическая Статуя?

Хранитель рассмеялся:

– Сразу узнаю коллекционера! Прямо сгорает от нетерпения узнать подробную историю попавшего в его руки раритета. Ну что же, извольте!

Хранитель принял более удобную позу и продолжил:

– Если вы вспомните школьный курс истории, то наверняка слышали об этрусках. Этот народ, населявший Центральную и Северную Италию, задолго до римлян, еще в восьмом веке до Рождества Христова, создал высокоразвитую цивилизацию. Особенным мастерством этруски отличались в создании бронзового литья. Один из образцов их искусства вы имели честь вчера приобрести. По сути, это бронзовая пеплохранительница, предназначенная для размещения в специальном внутреннем отделении пепла кремированного покойника. Две с половиной тысячи лет назад трагически погиб этрусский юноша. Его отец был буквально раздавлен безвременной смертью единственного сына и не находил себе места от горя. Только поселившимся в душе несчастного отца безысходным горем можно объяснить тот факт, что он обратился к потусторонним силам с отчаянным призывом воскресить его горячо любимого сына. Потусторонние силы откликнулись, явившись в виде таинственного старца, который придал магические свойства пеплохранительнице. Он сообщил, что покойный, чей прах будет помещен в пеплохранилище, воскреснет к новой жизни, – но не в этом, а в другом мире, – причем полностью сохранив память о своей прежней жизни. Сейчас подобные миры вы называете «параллельной реальностью». Таким образом, юноша получит возможность избежать той опасности, вследствие которой он погиб. Но это, разумеется, не страхует его от других угроз. Что любопытно, этот артефакт получил своеобразный мистический сверхэффект. Когда с течением времени пеплохранительница была увезена с древнего этрусского кладбища и в силу древности превратилась в украшение интерьеров особняков и коллекций раритетов, выяснилось, что любой, кто купил или получил в наследство бронзовую статую возлежащего на ложе юноши, является ее законным владельцем и может, не дожидаясь собственной смерти, изменить свою жизнь с любого момента, который он захочет изменить. Для этого ему достаточно просто представить момент своей жизни, который ему хотелось бы изменить, положить руку на голову юноши и – вуаля! Вы уже в параллельном мире, а в этом мире возле Статуи останется лежать бездыханное тело владельца. Итак, я вам объяснил принцип действия магической Статуи и ответил на ваш первый вопрос. Задавайте следующий, если есть такое желание.

– А почему на основании Статуи написано по-латыни «Спартак»? – полюбопытствовал Стас.

– Я знал, что вы об этом спросите, – улыбнулся Хранитель. – Об этом все спрашивают. Извольте! Когда в 71-м году до Рождества Христова римский полководец Марк Лициний Красс разбил войско Спартака, то было достоверно известно, что Спартак погиб в сражении, и даже известно имя воина, убившего Спартака: это был некий Феликс из города Помпеи, который в ознаменование своей победы даже украсил свой дом мозаикой с изображением последнего боя Спартака. Эта мозаика была обнаружена археологами, раскопавшими погребенный вулканическим пеплом древний римский город Помпеи. Однако так же достоверно известно, что тело Спартака так и не нашли, и сей факт представлялся неразрешимой загадкой для историков. Они предположили, что уцелевшие воины армии Спартака сумели вынести тело своего предводителя и похоронить его. Предположение недалеко от истины. Необходимо заметить, что в повстанческую армию Спартака входили не только рабы, но и даже римские граждане, пытавшиеся при помощи восставших свести счеты со своими врагами. Один из таких римских граждан, потомок рода, из которого происходил тот самый этрусский юноша, предложил дать возможность своему любимому предводителю избежать гибели в новой жизни. Похищенное тело Спартака было кремировано, сосуд с прахом перенесен на древнее этрусское кладбище и помещен внутрь магической прахохранительницы. Необходимо сказать, что с возрождением к новой жизни лицо Статуи обретает черты последнего владельца или того, чей прах был помещен внутрь Статуи. Естественно, что после вышеописанной манипуляции Статуя обрела лицо Спартака. Верный сподвижник вождя повстанческой армии превратил Статую в предмет тайного культа, для чего и сделал надпись на основании Статуи, удостоверяющую, что это и было последнее прибежище Спартака в этом мире. Итак, я ответил на ваш второй вопрос».

Глава 3

Дочитав до этого места, я вдруг почувствовал непреодолимое желание отбросить листки и заняться более полезным делом, чем чтение разной ерунды. Культ «божественного Спартака»! Это надо же такое придумать! Да еще магическая статуя, призрак Хранителя… Какая-то высосанная из пальца альтернативная история!

Я уже хотел швырнуть листки обратно на полку, но тут вспомнил про требовавшего от Валерии Витольдовны возврата статуи шантажиста, про исчезновение Гардина… Это ведь не мистика, не альтернатива – это реальность. И я продолжил чтение.

* * *

«– Подождите! – воскликнул заинтригованный Стас. – Вы утверждаете, что в Италии существовал культ Спартака? Невероятно! Как это могло случиться?

– Почему же невероятно? – пожал плечами Хранитель. – Ничего удивительного. И если вы желаете, я могу ответить на ваш вопрос.

– Разумеется, желаю! – нетерпеливо отозвался Стас.

– Ничего удивительного в таком культе нет: у древних были весьма популярны культы героев, которых в соответствии с принятой тогда традицией обожествляли, – а Спартак, несомненно, был героем для всех, кто ненавидел по тем или иным причинам официальную римскую власть. Ну а с течением времени любой культ обрастает ритуалами. Поклонники тайного культа из числа рабов, которым вдруг удавалось обрести свободу, искренне верили, что это заслуга их обожествленного героя. Богатеи из числа вольноотпущенников делали щедрые дары тайному храму Спартака в знак признательности за то, что он помог им разбогатеть, и в надежде на то, что их покровитель поможет приумножить богатство. Культ получил распространение и в армии: легионеры, среди которых становилось все больше и больше неримлян, верили, что покровительство легендарного воина и умелого бойца Спартака поможет им побеждать и оставаться невредимыми в кровопролитных сражениях. С культом пытались бороться, как случилось позднее с последователями Христа, но адепты культа Спартака не обладали смирением христиан и беспощадно расправлялись со своими преследователями. Поэтому ни один император не рискнул официально дать приказ об искоренении культа Спартака: каждый император знал, что некоторые преторианцы исповедовали этот культ, и потому опасались быть убитыми своей же собственной охраной. Последователи культа в целях сохранения тайны в разговорах между собой и в молитвах избегали упоминания имени «Спартак», а использовали слова «Воин» или «Божественный меч». Таким образом, существование распространенного среди легионеров, гладиаторов, вольноотпущенников и других категорий населения культа Божественного меча осталось неизвестным историкам. Так случилось в силу того, что на территории империи был всего лишь один катакомбный храм, в котором и находилась Статуя и местонахождение которого было известно лишь посвященным. Эти посвященные ходили по империи, собирали пожертвования и записки с просьбами от почитателей культа. И никто, даже самые отчаянные разбойники, не смели напасть на посвященных, ибо знали: их ждет неизбежное возмездие от безжалостных адептов культа Божественного меча!

Последние слова Хранитель произнес торжественно, с нескрываемым восхищением.

– И как же исчезла такая могущественная организация? – спросил Стас.

Хранитель посмотрел на него и сказал:

– Я отвечу, поскольку это продолжение ответа на предыдущий вопрос. Все дело в христианстве. Идеи правят миром! Не сила, а идеи. Сила лишь инструмент претворения идеи в жизнь, но без Идеи Сила – ничто! Христианство несло мощнейший нравственный и идеологический потенциал, перед которым в те времена не могла устоять никакая сила. Лишь ислам смог на равных состязаться с христианством. Когда Римская империя стала христианской, воины стали молиться Михаилу Архангелу и Георгию Победоносцу. Интерес к культу упал, просвещенные замуровали ходы, ведущие к подземному храму, и разбрелись, кто куда. И лишь в восемнадцатом веке храм случайно обнаружили и, как водилось в те времена, немедленно разграбили. Статую купил в антикварной лавке портового города Чивиттавекья русский путешественник и привез в Санкт-Петербург. Затем Статуя попала в императорскую коллекцию и украшала помещение одного из дворцов. После революций и Гражданской войны Статуя сменила много владельцев. Ей удалось уцелеть, поскольку революционные власти благосклонно относились к увековечиванию памяти «вождя восставшего римского пролетариата Спартака». Но никому из них не приходило в голову возродить культ Спартака – они поклонялись новым вождям.

– Это понятно, – кивнул Стас. – Новые времена порождают новых вождей. Но вот что интересно: вы не похожи ни на древнего этруска, ни на сподвижника Спартака.

– Это верно, – грустно подтвердил Хранитель. – Я коренной петербуржец, окончил в 1897 году Техноложку… то есть Технологический институт.

– А как же в таком случае вы стали Хранителем Статуи? – спросил Стас.

Мрачный смех Хранителя сухими орешками раскатился по углам комнаты.

– Я бы с удовольствием ответил на ваш вопрос, – отсмеявшись, невесело произнес Хранитель. – Но это был четвертый вопрос, Станислав Евгеньич. А я имею право ответить только на три вопроса. А эти правила нельзя нарушать никогда и ни при каких обстоятельствах. Ну-с, я свою миссию выполнил и, с вашего позволения, удаляюсь! Владейте Статуей, любуйтесь, пользуйтесь… Можете попробовать возродить культ Спартака! Хе-хе… Шучу, разумеется. Удачи вам в ваших трудах по изменению прошлого, паче чаяния возникнет такая необходимость. А удача вам теперь ох как нужна! Хотя вы сами об этом пока и не догадываетесь…

Хранитель подошел к Статуе и исчез. Просто растворился во вспыхнувшем вдруг вокруг Статуи сиянии, как кусок воска в кипятке, был – и вот уже нет.

Стас некоторое время сидел, пытаясь разгрести извилинами осевшую под черепной коробкой информацию. Потом лег, но сон не шел. Стас встал, закурил и отправился на кухню. Пуская дым в приоткрытое окно, он размышлял о свалившемся на него чуде и не знал – радоваться или ужасаться.

«Допустим, что это все – правда. Ну хотя бы на минуту допустим! Что тогда? Моя жизнь вроде бы и так неплохая, чтобы в ней что-либо менять. Да разве может быть плохой жизнь здорового, крепкого физически и нравящегося женщинам мужчины, не обремененного семейными заботами, которому едва перевалило за тридцать, со вполне приличным окладом на службе и увлекательным хобби, приносящим периодически весьма ощутимые денежные поступления? Да чего еще желать?!»

Однако червячок сомнения уже зашевелился где-то в подсознании. Он упорно прокладывал себе дорогу к памяти, и тут Стас вспомнил эпизод, который он очень охотно изменил бы в выгодную для него сторону. Впрочем, что значит «охотно»?! Да он до сих пор до утра уснуть не может, когда вдруг к ночи вспоминает ту историю!

* * *

Года за два до покупки Статуи у Стаса неожиданно раньше времени подошла очередь на автомобиль. Была в советские времена такая очередь, – примета эпохи Тотального Дефицита. Кто-то из очередников не то умер, не то не собрал вовремя денег, не то отказался, – короче, Стасу вдруг позвонили и предложили срочно выкупить автомобиль. Стас порадовался внезапной удаче – по самым оптимистичным расчетам, его очередь должна была подойти не раньше чем через год – и помчался снимать деньги с книжки. Излишне говорить, что приличная сумма ушла, как водится, на «обмывон».

Радовался Стас покупке ровно две недели. А потом ему вдруг позвонил Вениамин.

Вениамин был художником-реставратором и месяцев пять-шесть в году обычно проводил в разъездах по стране. В затерянных в глуши деревнях и забытых Богом городках он иной раз откапывал подлинные раритеты, приводил их в порядок и продавал коллекционерам по весьма умеренной цене. Единственное требование, которое он выдвигал и которому неукоснительно следовал, – деньги сразу и только наличными!

Никаких авансов и кредитов он не признавал. Перед ним стояли на коленях, обещали сумму вдвое-втрое большую, но только через неделю или через месяц – но Вениамин был неумолим. Кто первый в течение суток приносил оговоренную сумму, тот и получал все. Продавал Вениамин комплектом, как продуктовый заказ в советских учреждениях: покупай все, что дают, нужное оставишь, а остальное – хоть на помойку выбрасывай!

Полученную сумму Вениамин делил на две части. Одну в тот же день телеграфом переводил матери во Владимир, с остальных денег немедленно отдавал долги. Обычно оставалась довольно приличная сумма, и Вениамин уходил в запой. Недели три его никто не видел, затем он появлялся – худой, пергаментно-бледный, с ввалившимися красными глазами – и одалживал у знакомых трояки и пятерки. Больше зараз он никогда не просил, хотя и предлагали. «Берешь чужие и на время, а отдаешь свои и насовсем!» – криво усмехался он и исчезал.

Но в командировках он не пил. Ни капли – даже пива! Потому до сих пор не спился, не слетел с катушек и мастерство не потерял.

Услышав в трубке голос Вениамина, Стас очень удивился: тот не должен был появиться раньше чем месяца через два.

– Что так рано?

– Я нашел! – хрипло произнес голос Вениамина в трубке.

– Что нашел? – не понял сразу Стас.

– Монастырский деисус! Ну помнишь, я тебе рассказывал?

Стас вспомнил, как Вениамин однажды обмолвился о том, что мечтает найти деисусный чин из трех икон, когда-то находившийся в одном из северных монастырей. Деисус вывез из Новгорода один из соратников Марфы Борецкой, когда к городу уже подошли войска Ивана III, а в самом Новгороде сторонники московского князя дрались с пролитовской партией. Беглый боярин, лишившись своих вотчин, постригся в монахи и принес икону в дар монастырю. В двадцатые годы местные комсомольцы разогнали монахов, устроили в монастырском храме клуб, а иконостас сожгли. Но Вениамину удалось выяснить у немногих оставшихся в живых очевидцев вандализма, что деисус еще накануне исчез из храма – во всяком случае, все они сходились на том, что иконы деисусного чина в костер не попали. И вот…

– Ты уверен?! – осторожно осведомился Стас. Он почувствовал, как от волнения у него задрожали руки.

– Приезжай, сам увидишь! – отозвался Вениамин.

Стас немедленно помчался на квартиру к Вениамину. С трудом поймав такси – недавно купленную машину он еще не научился водить, Стас через час наконец ввалился в маленькую и донельзя запущенную квартиру Вениамина.

На засаленной, бугрящейся от выпирающих пружин оттоманке в ряд стояли три иконы. Деисусный чин: центральная, с изображением Христа, справа и слева – Богоматерь и Иоанн Предтеча. Все три явно древние, но в превосходном состоянии.

– Неужели?! – изумленно выдохнул Стас.

– Все сходится! – кивнул Вениамин. – Четко выраженная новгородская школа без малейших признаков московского влияния. Никак не позже пятнадцатого века. А сохранность – просто сказка! И это при практически полном отсутствии следов реставрации или поздних правок. Чудо! Истинное чудо!

– Сколько? – спросил Стас.

Вениамин назвал цену. Стас крякнул. Вениамин поморщился.

– Ты знаешь, вообще, сколько это стоит?! Если я запрошу настоящую цену, то ты такие деньги за всю жизнь не соберешь!

Вениамин был прав. Даже страшно было представить, во сколько раз истинная цена деисуса превышала запрошенную Вениамином сумму!

Стас лихорадочно пытался сосчитать, сколько денег осталось на книжке. Нет, суммы явно не хватало. Чертов автомобиль! Проклятая консервная банка с мотором! Но что же делать? Единственный выход – немедленно продать машину. Конечно, ее с руками оторвут – спасибо родной партии за вечный дефицит. Но как успеть это сделать за сутки?!

– Дай мне три дня! – предпринял безнадежную попытку Стас, но Вениамин с ходу отверг его жалкие потуги.

– Ты мои условия знаешь! – недовольно бросил Вениамин. – В твоем распоряжении сутки. И не больше! Время пошло. Через двадцать четыре часа приносишь всю сумму, или – прости-прощай!

– Но такую сумму в течение суток достать тяжело! – возразил Стас.

– Петр Сергеич достанет! – отрезал Вениамин.

«Петр Сергеич! Ну конечно! У этой крысы нюх на такие вещи, да еще и куры денег не клюют!»

Стасу не удалось за сутки достать денег. Когда назначенный Вениамином срок подошел к концу, Стас принялся названивать ему домой. В нем еще теплилась надежда, но Вениамин не брал трубку, и с каждым гудком надежда таяла, как сугроб под дождем. Стас не выдержал и помчался к Вениамину.

Возле подъезда дома, где жил Вениамин, стояла «Волга». Стас увидел, как из подъезда появился сияющий, словно новогодняя елка, Петр Сергеевич. В руках он нес аккуратно упакованный в оберточную бумагу сверток. Петр Сергеевич положил сверток на заднее сиденье «Волги» и сел за руль.

Стас сделал шаг вперед, зацепился за что-то ногой и чуть не упал. Посмотрел вниз: из земли торчал кусок водопроводной трубы. Стас выдернул железку. Это был обрезок длиной сантиметров семьдесят.

Мимо, рокоча мотором, проехала «Волга» Петра Сергеевича. Стас увидел его лицо совсем рядом. Петр Сергеевич ехал очень медленно, аккуратно преодолевая колдобины: берег машину. «Хорек самодовольный! Перехватил все-таки! Такую вещь из-под носа увел!»

Стас испытал вдруг резкое, почти непреодолимое желание ударить Петра Сергеевича по голове обрезком трубы, схватить сверток с драгоценным деисусом и бежать в укромный уголок, чтобы остаться наедине с сокровищем. Желание было настолько сильным, что Стас уже сделал шаг к машине, но Петр Сергеевич резко прибавил газу, машина резво вылетела на ровный асфальт и умчалась прочь. Стас тоскливо проводил ее глазами.

Из подъезда выскочил Вениамин и почти бегом промчался мимо Стаса, не обратив на него никакого внимания. Вениамину надо было спешить: успеть до вечера раздать долги, отправить часть денег матери и уйти в запой.

Чертов алкоголик!

Стас отбросил трубу и зашагал в сторону метро.

Ночью ему снилось, что он разбивает ветровое стекло «Волги», вытаскивает из машины перепуганного Петра Сергеевича и бьет, бьет его по голове обрезком трубы, пока череп не превращается в кровавое месиво. Затем Стас хватает сверток и убегает. Забегает в лифт, останавливает его между этажей, разворачивает сверток и достает иконы. Он нежно гладит их древние доски – нежнее, чем кожу любимой женщины – и вдыхает трепещущими от волнения ноздрями запах старины, словно тонкий аромат духов. Счастье обладания заливает его доверху, и он просыпается на волне экстаза, – как будто провел ночь первой любви! Но в следующий момент он осознает, что это всего лишь сон, и горькое сожаление сжимает цепкой лапой горло.

Петра Сергеевича с тех пор Стас больше не видел: тот бесследно исчез. В кругах коллекционеров глухо поговаривали, что Петром Сергеевичем заинтересовались органы, но тот якобы ухитрился переправить свою богатую коллекцию за границу и теперь живет безбедно в Швейцарии, выехав туда по купленным за огромные деньги подложным документам.

Вениамин так и не вышел из запоя: через три недели после продажи деисуса он умер от обширного инфаркта.

* * *

Именно эту историю и вспомнил Стас, сидя на кухне и дымя второй подряд сигаретой. Он вернулся в комнату и сел напротив Статуи. Он знал, что это не подлинный облик Спартака, а всего лишь лицо предыдущего владельца Статуи, хотя и совсем не похожее на испитую физиономию мужичонки из антикварного магазина, – иначе тот не смог бы продать Статую, не являясь ее Владельцем. Впрочем, Время творит с нашими лицами престранные вещи – Дориан Грей отдыхает! Бронзовый воин, развалившись на ложе, пристально смотрел на нового Владельца, словно спрашивая: «Ну? Ты готов?»

И вдруг Стас понял: он готов. Решимость пронзила мозг, словно молния. «Вот какой момент жизни наверняка стоило изменить! Вот он, именно тот случай, терзающий его который год своей необратимостью! Ох, если бы я тогда не поторопился с покупкой злосчастного автомобиля!»

Стасу показалось, что Статуя окуталась призрачной дымкой. Он поднялся из кресла и вплотную подошел к Статуе. Да, действительно! Статую словно окутал синеватый туман, а на голове изваяния в извивах бронзовых волос метались нетерпеливые крохотные червячки голубых молний. Стас вспомнил инструкции Хранителя и решительно поднял руку, готовясь положить ее на голову Статуи. Ну, была не была! Итак, необходимо сосредоточиться на изменяемом моменте жизни: тот роковой звонок председателя профкома, контролировавшего очередь на автомобили…

* * *

Стас закрыл глаза и положил ладонь на голову бронзового воина. В глубине души он опасался, что его пронзит удар током. Но почувствовал лишь прикосновение к необычно теплому металлу. Затем ощутил мгновенное головокружение и в испуге открыл глаза. Вроде бы ничего не изменилось. Все предметы обстановки остались на своих местах. Стас убрал ладонь с головы ощутимо похолодевшей Статуи и разочарованно огляделся по сторонам. Все как было! Неужели это розыгрыш? Но как же Хранитель?

Тут Стас понял, что изменилось. На стене висел ДРУГОЙ календарь. Только что там висел календарь «Автоэкспорт» с рекламой «Лады», и вдруг на этом месте появился плакат «Союзплодоимпорт» с большой бутылкой «Столичной». Стас замер, пытаясь осмыслить ситуацию. Из этого состояния его вывел телефонный звонок. Стас глубоко вздохнул и взял трубку. В ухо ворвался голос председателя профкома:

– Спишь уже, что ли? Напрасно! Тебе тут пофартило, – короче, с тебя бутылка!

– Что случилось-то? – спросил Стас, хотя прекрасно знал – что.

– Короче, появилась внеплановая «шестерка», усекаешь? И на профкоме мы решили отдать ее тебе! Деньги-то успеешь собрать?

Есть! Сработало! Стас усмехнулся, предвкушая удовольствие, и ответил:

– Спасибо, конечно, Коля, но сейчас у меня с деньгами напряженка! Так что – извини…

– Что – извини?! Я так понимаю, что ты отказываешься?! Или я ослышался?

– Нет, ты правильно понимаешь и не ослышался. Ну не могу я сейчас машину купить, понимаешь? Не могу!

– Вот тебе раз! – расстроился профсоюзный босс и закадычный друг Стаса. – Ты же говорил, что давно деньги отложил! И что вдруг?

– Так получается, извини, – коротко ответил Стас.

– Ну, расстроил ты меня, брат! Я тут на профкоме за тебя бился, как лев, ведь хотели тачку этой шалаве Эльвире отдать. Понимаешь? Я поднапрягся, позвонил кое-кому – заткнули ей все-таки рот путевкой на Золотые Пески, и – вот тебе раз! От тебя я такого не ожидал!

Стас положил трубку со смешанным и странным чувством тревоги и облегчения одновременно. Деньги он сохранил, а вот друга обидел. А ну как Вениамин не позвонит – что тогда?!

Н-да, нервное это все-таки дело – изменение прошлого!

Две недели Стас жил практически на грани нервного срыва. Он мало ел и почти не спал, выкуривал по две пачки сигарет в день.

Вениамин позвонил точно в то же время, как и в «прошлой» реальности. Стас был готов к этому событию и немедленно поехал к нему с деньгами.

– Вот это дело! – обрадовался Вениамин, торопливо проверяя пачки денег. – Уважаю тебя, Евгеньич! Забирай деисус… стой! Дай я тебе его запакую аккуратненько.

Стас взял тщательно упакованный сверток, простился с Вениамином и вдруг вспомнил, что через три недели Вениамин должен умереть. Он немного помедлил у дверей и нерешительно сказал:

– Ты знаешь, чего… Тебе надо пить бросать, Вениамин! Возраст у тебя такой… для инфаркта самый опасный.

– Да я что – алкоголик, что ли, какой?! – обиделся Вениамин. – Я просто как заведусь, то остановиться долго не могу. А за здоровье мое не беспокойся – тебе могу одолжить!

Стас немного постоял возле подъезда, с наслаждением закурив сигарету. Докурив, он заторопился к проспекту – ловить такси. Ему не терпелось поскорее остаться наедине со своим сокровищем!

Дома он поставил иконы на пол рядом со Статуей и долго ласкал их взглядом, сидя в своем любимом вольтеровском кресле. Потом встал и укрепил деисус в заранее приготовленном месте на стене. Потом подошел к Статуе и с благодарностью погладил ее холодную бронзовую поверхность. «Спасибо тебе, сокровище мое! Что бы я делал без тебя?!»

Бронзовый воин безмолвно возлежал на ложе: дескать, ничего особенного, просто свою работу выполняю! Обычная магия, понимаешь…

Стас каждый день с нетерпением ждал встречи со своим сокровищем, изнывая на работе и слоняясь от стола к курилке и обратно. Вечером он с радостным волнением спешил домой, вваливался в комнату, плюхался в кресло и с наслаждением созерцал древнюю простоту и в то же время тщательность и скрупулезность работы безвестного новгородского иконописца, сотворившего образа полтысячи лет назад.

«Боже мой, какое это счастье – быть избранным для владения такой ценностью! Вот оно – счастье!»

Счастье Стаса длилось ровно месяц.

Однажды, едва он пришел с работы и не успел еще даже взглянуть на свое сокровище, как в дверь позвонили. Звонок был долгий и требовательный. Стас почувствовал, как беспричинный холодок пробежал у него между лопатками. Он на цыпочках прокрался к двери и осторожно приоткрыл заслонку на дверном глазке.

– Открывайте, гражданин Никодимов! – послышался из-за двери голос участкового. Растерянный Стас открыл дверь и в квартиру деловито ввалились милиционеры. Прижимаясь к стенке, неловко прошли двое соседей по лестничной клетке – понятые.

– Гражданин Никодимов? Вот постановление о проведении обыска!

Стас тупо глянул на протянутый листок бумаги. Он все равно ничего не мог прочитать: буквы расплывались перед глазами. Он ошеломленно пробормотал:

– А что вы, собственно, собираетесь искать?

– Похоже, что уже нашли! – сказал один из милиционеров, кивая на деисус. – Три иконы с Христом, Богоматерью и Иоанном Предтечей. Так, по-моему?

Дальше все шло как в кошмарном сне. Иконы изъяли, а Стаса препроводили в отделение. Там молодой, но не по годам суровый следователь начал задавать вопросы, скептически играя бровями при каждом ответе Стаса.

– Как к вам попали изъятые у вас при обыске три иконы деисусного чина?

– Я приобрел их у Вениамина… то есть у гражданина Борисова, художника-реставратора. Он может подтвердить!

Следователь двинул бровью и ответил:

– К сожалению, гражданин Борисов Вениамин Иннокентьевич ничего не сможет подтвердить, поскольку неделю назад скончался от обширного инфаркта.

«Ах да, я и забыл!» – чуть было не вырвалось у Стаса, но он вовремя спохватился – ведь следователь черт знает что может подумать! А тот тем временем продолжал:

– Советую вам откровенно все рассказать, гражданин Никодимов, чистосердечное признание может существенно облегчить вашу участь!

– Да в чем, собственно, меня подозревают?! – попробовал возмутиться Стас.

– Пока только в скупке краденого.

– Что значит – пока?!

– Здесь вопросы задаю я! – жестко разъяснил положение вещей следователь. – Работа моя такая. А вы должны на них отвечать! Вам понятно?

Стас вздохнул и рассказал о том, как купил деисус у Вениамина. Следователь задавал уточняющие вопросы: где и при каких обстоятельствах он познакомился с Вениамином, когда впервые услышал о деисусе и еще много другое.

Когда Стас закончил, следователь откинулся на спинку стула, поиграл бровями и заметил:

– Неувязочка получается, гражданин Никодимов! Вы сообщили, что гражданин Борисов вернулся на два месяца раньше, чем вы ожидали; что ничего конкретно для вас он привезти не обещал; и то, что он привез деисус, он сообщил вам только накануне вашей покупки. Так?

– Так! – согласился Стас.

– Почему же в таком случае вы за две недели до этого отказались от приобретения автомобиля, на который так долго стояли в очереди?

Стас похолодел. Да, как это объяснить?!

– Я… полагал, что Вениамин привезет что-нибудь интересное, и решил поберечь деньги на этот случай.

– М-да… поберечь… весьма крупную сумму… Хотя и не знали, что именно он привезет, да и привезет ли вообще. Так? И ради этого эфемерного «на всякий случай» вы отказались от приобретения автомобиля, за которым несколько лет стояли в очереди? – следователь сдержанно улыбнулся. – За какую сумму вы приобрели у покойного Борисова иконы?

Стас назвал.

Следователь кивнул.

– Да, примерно такая сумма денег находилась у Борисова на руках в тот вечер. Мы просуммировали все его расходы с того вечера и до дня смерти, сложили с теми деньгами, которые нашли у него в квартире. Расходов было немного: половину отправил матери, треть отдал за долги, ну а выпивка – так во время запоя он посуду не сдавал, так что можно точно подсчитать и эту статью расхода. Все сходится! Одного понять не могу – откуда вы знали, сколько денег Борисов запросит с вас за то, что привезет, если вы не знали, что именно он привезет? Я понятно излагаю?

– Да, конечно! Но я не мог знать, что именно он привезет!

– Но вы уже покупали у него до этого какие-либо вещи?

– Да, я же вам рассказывал.

– Да, рассказывали. И суммы каждый раз были разными, иногда различаясь на порядок! Тогда откуда же вы могли знать, сколько с вас в этот раз запросит Борисов?

– Да с чего вы взяли, что я знал, сколько он с меня запросит?! – воскликнул Стас.

– А с того, что именно такую сумму вы сняли с книжки почти за две недели до приезда Борисова! – веско заметил следователь. – Вообще, я советую вам хорошо обдумать ситуацию, в которой вы оказались. Дело по обвинению вас в скупке краденого можно хоть завтра передавать в суд. Но передавать я его пока не буду, поскольку подозреваю предварительный сговор между вами и Борисовым при совершении последним кражи.

– Какой кражи?! – воскликнул Стас. – Вениамин… то есть Борисов, сказал мне, что купил деисус у какой-то старушки!

– Гражданин Борисов похитил иконы из запасника владимирского музея, и, кстати говоря, кражу обнаружили совершенно случайно, хотя он очень хорошо подготовился – даже подменил иконы копиями. Значит, готовился заранее! А когда человек готовится к краже музейных ценностей, он почти всегда действует по заказу: ведь раритет из музея в комиссионку не сдашь и на толкучке не продашь.

Следователь выжидающе посмотрел на Стаса, ожидая реакции, но реакции не последовало, и он продолжил:

– Дело было так: Борисов заранее продумал план похищения икон, заранее договорился с вами о том, за сколько вы их купите и каким образом он устроит так, чтобы кражу долгое время никто не обнаружил. Именно поэтому вам и не пришло в голову спрятать иконы – слишком уверены были в безнаказанности! Обращаю внимание, что кража была совершена из хранилища, за что по статье 89 Уголовного кодекса РСФСР полагается не менее трех лет лишения свободы. Ну а если истинным организатором кражи являлись вы, а Борисов был просто исполнителем? Организатору ведь срок положен гораздо больший! Обычно организатор получает по максимуму, что в вашем случае означает – восемь лет с конфискацией имущества. Так что подумайте! Чистосердечное признание – и вы всего лишь скупщик краденого, для которого можно ограничиться общественным порицанием. Будете упрямиться – сядете как организатор кражи музейных ценностей! Ситуация ясна?

Стас кивнул, хотя, вернувшись домой, пришел к выводу, что ситуация запутана до предела. Следователь сейчас сладкие песни поет, – а как вдруг поступит в органы указание об очередном «усилении борьбы с кражами госсобственности»? Тогда сразу из гражданина Никодимова слепят организатора и – восемь лет таежного санатория! И ведь могут все конфисковать, – все, на что он полжизни потратил, отказывал себе во всем, любовно подбирал, реставрировал… И вот – все коту под хвост! Да, угораздило Вениамина деисус из музея умыкнуть! Да уж лучше бы он старушку ограбил – меньше дали бы. А тут – государственная собственность! Здесь государство беспощадно. И теперь вот трепещи и жди, чем дело закончится – общественным порицанием или восьмушником с конфискацией! И не сидеть ему больше в любимом вольтеровском кресле, и не любоваться древней Статуей… Статуя!

Стас облегченно рассмеялся. Именно так! Вот его сказочный парашют, при помощи которого он может выпрыгнуть из любой безнадежной ситуации. Хрен вам, гражданин следователь! Хрен вам, дорогие товарищи судьи и народные заседатели! Хрен вам, дорогие товарищи из товарищеского суда, общественные обвинители и общественные порицатели! Теперь я неподсуден вашему суду. Я – выше вас! Вас – просто нет. Вы не существуете! Вы – ирреальны! А самая реальная действительность – это мое сознание и мое желание создать новую действительность с любой страницы.

Да, вот так вот, гражданин следователь! Не понравились вы мне, и поэтому я вас вычеркиваю из новой реальности, которую начну писать с чистого листа, выбросив из своей жизни обстоятельства встречи с вами, как исчерканные страницы черновика.

В состоянии эйфории от внезапного облегчения Стас налил себе пятьдесят грамм коньяка и уселся в вольтеровское кресло поразмышлять: с какого момента изменить свою жизнь в этот раз.

Действительно, а как он жил все эти годы? Добрая половина жизни потрачена на охоту за редкостями. Ради них он отказывал себе во всем: в мелких радостях жизни типа поездки на курорт с обязательным и ни к чему не обязывающим курортным романом; в спокойной уверенности складывания по кирпичику карьеры – с положением в обществе, дачей, машиной, квартирой, спецбуфетом и персональной пенсией; в семейном счастье, наконец! И что он имеет теперь в награду? Угрозу лишения доброго имени, а то и свободы, главное же – лишения тех дорогих ему вещей, которым он посвятил жизнь! А сколько у него в доме ценностей откровенно сомнительного происхождения? Уж этому следователю только дай зацепку – потянется ниточка!

А с чего все это началось? Когда им овладела эта болезненная страсть к раритетам?

Стас вспомнил, как однажды, когда ему только исполнилось двенадцать лет, родители взяли его с собой в гости к дяде Жоре. Стасу не хотелось идти: как раз накануне местный заводила Гришка Самурай милостиво принял его в свою компанию. Но отец не терпящим возражений голосом позвал его домой – переодеться в приличную одежду для похода в гости, – и Стас подчинился. В детстве он был послушным мальчиком.

Дядя Жора собрал превосходную коллекцию фарфора. Стас вспомнил, какое впечатление произвели на него старинные фарфоровые статуэтки. Это вам не мордастые киски, страхолюдные лебеди и неопознаваемые писатели, от которых ломились полки универмагов! Стас как зачарованный смотрел на галантных кавалеров и прекрасных дам, изящных балерин и чудесных зверей – творения старых мастеров.

Дядя Жора заметил это неподдельное детское восхищение и растрогался. Он подарил Стасу фарфоровую статуэтку балерины и сказал:

– Смотри, Стасик! Эта балерина стояла на каминной полке в комнате маленького князя Трубецкого. Мальчик вырос, стал декабристом, состарился, умер… его дети и дети его детей уже ушли из жизни – а статуэтка все живет и радует нас! Это очень дорогая вещь, но я дарю ее тебе, потому что верю – она станет началом твоей прекрасной коллекции. Я чувствую в тебе настоящего, прирожденного коллекционера!

Дядя Жора не ошибся: Стас стал как одержимый рыться в книгах по искусству, просиживал в читальных залах вместо того, чтобы играть на улице с ребятами. Во дворе его стали дразнить «архивариусом», – впрочем, большинство из дразнивших даже не понимали значения этого слова.

Он стал для ребят белой вороной, а таких очень не любят в детских коллективах. Его поколачивали, не принимали всерьез, а Стас все больше уходил в себя, в свой мир прекрасного, который для других был всего лишь кучей старых безделушек.

Когда он стал старше, то мучительно долго не мог найти себе девушку. А когда нашел, то быстро спугнул ее своими разговорами на антикварные темы, потому что ни о чем другом он говорить не любил, да и не умел.

Когда Стас понял, что вряд ли сможет сойтись с какой-нибудь женщиной поближе и надолго, то он даже вздохнул с облегчением: нет, женщину невозможно даже представить в его святилище – еще разобьет драгоценную китайскую вазу, смахивая с нее пыль, или испортит бесценную инкрустацию, протерев мокрой тряпкой ломберный столик княгини Волконской!

В конце концов Стас ограничил свой интерес к женщинам мимолетными встречами со случайными знакомыми да визитами к местной проститутке, принимавшей клиентов на дому и слывшей непревзойденной мастерицей минета.

Стас даже передернулся лицом, вспомнив это. Нет, теперь он знает, как надо изменить жизнь! Нужно жить как все, и тогда жить будет легко и просто. И даже если вдруг жизнь покажется прожитой зря, всегда можно утешить себя мыслью – дескать, не беда, ведь все же так живут!

Решено! Стас встал и подошел к Статуе. Устало раскинувшийся на ложе воин окутался синеватой дымкой: он ждал Стаса, чтобы ввести его в новую жизнь. Стас в последний раз оглянулся на вольтеровское кресло, мысленно попрощался с ним и решительно положил руку на потеплевшую бронзовую голову Статуи».

Глава 4

Я прервал чтение текста, чтобы немного осмыслить полученную информацию. Если это бред, фантазии, то весьма связные. Ладно, сделаем допущение, что статуя реально существует и есть люди, верящие в ее магические свойства. Один из них, некий Стас, даже подробно описал магическое действие статуи. Посмотрим, чем завершились его эксперименты.

* * *

«Первое, что он увидел, был узор. Узор на поблекших обоях в прихожей. Он вспомнил эти старые обои. Новые наклеят во время ремонта, когда он перейдет в восьмой класс. Потом он услышал голос матери:

– Стасик, не путайся под ногами, ты мне мешаешь!

Мать протирала пыль с большой бронзовой Статуи. С той самой: воин, отдыхающий на ложе. Странно, ведь в детстве Стаса Статуи не было, ее просто не могло быть в их квартире – в то время Статуя принадлежала совсем другому человеку. Впрочем, это было в другом мире.

– Мама, а давно у нас эта Статуя? – спросил Стас.

– Ты уже сто раз спрашивал! – вздохнула мать. – Сколько я помню, эта тяжеленная штука все время здесь стоит. Тяжелая и места много занимает, но это наша семейная реликвия, принадлежала еще моему покойному деду… Ну, ты наденешь наконец новую рубашку? Мы и так опаздываем! Это неудобно – ведь мы обещали дяде Жоре, что будем ровно в два часа, а сейчас почти половина второго!

– Я не поеду к дяде Жоре! – сказал Стас.

– В чем дело? – удивилась мать. – Ведь ты так хотел посмотреть коллекцию фарфоровых статуэток! Что случилось?

В коридоре появился отец. Он на ходу завязывал галстук.

– Женя! – обратилась к нему мать. – Стасик не хочет ехать в гости!

– Что за новости? – нахмурился отец. – Ведь сам же рвался!

– Раньше рвался, а сейчас не хочу! Я лучше с ребятами во дворе погуляю, – упрямо заявил Стас. Он уже начал беспокоиться, удастся ли осуществить задуманное. Это взрослый человек сам себе хозяин. А кто будет считаться с желаниями ребенка?

На его счастье, из кухни вышла бабушка и вмешалась в принимавшую нежелательный оборот дискуссию.

– Что вы ребенка заставляете ехать в такую даль, через пол-Москвы, чтобы весь день сидеть в прокуренной комнате?! – напустилась она на родителей. – Пусть лучше на улице погуляет, а потом поужинает нормально! А то в гостях он крем-соды напьется и есть ничего не будет. И потом – крем-сода портит желудок!

Отец махнул рукой и взглянул на часы.

– Ладно! Нам уже пора, мать. Выходим быстрее, а то и так опаздываем! Хочет – пусть остается.

– Так вот лучше! – удовлетворенно ответила бабушка. – Идем, Стасик, на кухню, я тебе пирожка дам. Твои любимые – с вишней!

Стас схватил пирожок и отправился на улицу, оставляя за спиной бабушкины напутствия.

Гришкину компанию он нашел на обычном месте: за кучей угля возле котельной.

– Ну, вот и Стас! – удовлетворенно заметил Гришка, поворачиваясь к своему верному другу Толику. – А ты говорил – не придет. Я своих пацанов знаю, они со мной – в огонь, и в воду, и в медные трубы! Верно, Стас?

– А то! – солидно ответил Стас и сплюнул сквозь зубы, как это делал Гришка. Сердце пело: Гришка признал его своим! Пусть теперь в школе кто-нибудь попробует к нему пристать, – Гришку все боятся.

– Значит так, пацаны, слухать сюды! – распорядился Гришка. – Сегодня потрясем Митрича из пятого подъезда. Дело верное: Митрич в день получки завсегда на рогах возвращается, наверняка даже и не узнает никого! А узнает, так кто ему поверит, пьяному-то, когда его уж раз пять с белой горячкой увозили? Помните, как он вылез на крышу, прыгал там и матерился, а потом сказал, что это он от фашистских диверсантов отбивался?

Все помнили этот случай и дружно закивали головами.

– Так вот! – подытожил Гришка. – Возьмем Митрича на пустыре, когда он пехом от электрички пойдет. Со мной идут Толик и Стас. Стас, твоя задача – догнать бегом Митрича и вырвать у него чемоданчик, в котором он инструмент носит.

– На фига нам его инструмент? – удивился Стас.

– Я точно знаю, что в день получки он туда деньги кладет. Лопатник он по пьяни уже пару раз терял, а вот свой инструмент он даже мертвым не потеряет! – разъяснил Гришка. – Толик подстрахует. Ежели Митрич тебя догонять станет, Толик ему навстречу выйдет и даст разок по башке. Много ли пьяному надо? Остальные будут сидеть здесь и подтвердят в случае чего, что мы тут весь вечер были. Все ясно?

Стас с восторгом посмотрел на Гришку. Как он здорово все продумал! С таким не пропадешь.

Сохрани он после временного перемещения здравый смысл зрелого мужчины, то сразу понял бы, что и план Гришкин – дерьмо, и сам Гришка – дерьмо законченное. И побежал бы Стас от этих отморозков! И молился бы только об одном – чтобы наш гуманный и справедливый суд совершил высший акт гуманизма по отношению к своим многострадальным гражданам и заранее приговорил бы Гришку с Толиком к расстрелу, пока они еще не успели пролить реки слез и крови.

Но двенадцатилетний Стас думал только об одном: как поднимется его авторитет в школе и во дворе, когда все узнают, что Гришка принял его в свою компанию. Те, кто еще вчера унижал его, будут пресмыкаться перед ним; кто не замечал – будет с опаской обходить. Вот оно, счастье дворового пацана!

Они сидели, играли в карты, курили. Гришка что-то бренчал на гитаре, поблескивая золотой фиксой. Идиллия: вожак и его стая, – верная и преданная до последнего вздоха. Кто откажется быть членом такой стаи? Только сумасшедший или патологический индивидуалист! В двенадцать лет никому не дано еще познать древнюю как мир истину: за ошибки вожака всегда расплачивается стая.

Когда настало время идти на «дело», Гришка с Толиком повели Стаса на пустырь. Гришка положил Стасу руку на плечо: то ли в знак особого расположения, то ли чтобы не сбежал.

Проходя через подворотню, они столкнулись с Ленькой Рыжим и его компанией. Гришка не любил Леньку и враждовал с ним, но трогать его опасался: Ленька был сильнее Гришки, занимался боксом и местную шпану в грош не ставил. Они прошли, не глядя друг на друга. Ленька лишь удивленно приподнял бровь, глядя на Стаса. Ленькина компания прошла уже мимо, как вдруг кто-то из Ленькиных ребят сказал:

– А давай Стаса в ворота поставим. Он прыгучий как кошка!

– Стас! – окликнул его Ленька. Стас остановился и оглянулся. Гришка с Толиком тоже остановились. Ленька подошел к Стасу, не обращая внимания на Гришку и Толика.

– У нас вратаря нет. Некого поставить – Серега ногу сломал. Может, сыграешь за нас?

У Стаса горло перехватило от неожиданности. Гришка сжал пальцы на его плече и сказал, с угрозой скаля фиксу:

– Чего тебе от моих ребят надо? Он со мной, ясно?

– С каких это пор? – удивился Ленька.

– С этих самых! Так что – разошлись как в море корабли. Я твоих пацанов не трогаю и своих трогать не позволю!

Ленька смерил Гришку тяжелым взглядом и веско произнес:

– А что ты за него решаешь? У него язык есть, пусть скажет сам!

Он наклонился к Стасу и сказал:

– Ну что, Стас, пойдешь с нами? Или с ними?

Стас сглотнул слюну. Если Ленька заступится, то Гришка его, пожалуй, не тронет. А вдруг Ленькина команда проиграет из-за него? Вообще, Стас неплохо стоял в воротах и часто брал совершенно дохлые мячи. Но вратарская удача так непостоянна!

Стас ответил, стараясь не глядеть Леньке в глаза:

– Не… я с Гришкой!

Гришка победно взглянул на Леньку. Тот пожал плечами.

– Ну, как знаешь.

И Ленькина команда удалилась.

– Молодец, Стас! – похвалил его Гришка.

– Я же говорил! – подхватил Толик. – Надежный пацан!

Стас гордо расправил плечи, задыхаясь от восхитительного ощущения собственной значимости.

Они вышли на пустырь. Гришка взглянул на часы.

– Скоро подойдет поезд. Давайте, пацаны!

Толик и Стас пошли к платформе. Не доходя до нее метров пятьдесят, они свернули в сторону и укрылись в кустах. Подошла электричка, и по тропинке потянулись редкие пассажиры. Когда основная масса людей прошла, показался Митрич. Он шел, покачиваясь и что-то напевая под нос. В руке он держал маленький чемоданчик. Вот он остановился, поставил чемодан на землю между ног: решил закурить.

Пока Митрич доставал «Беломор», дул в папиросный мундштук и чиркал зажигалкой, он остался на тропинке совсем один. Толик вылез из кустов и подошел к Митричу, держа папиросу. Митрич дал ему прикурить. Потом Толик что-то спросил, и Митрич стал объяснять, размахивая руками. Стас понял: Толик задерживает Митрича, чтобы остальные пассажиры ушли подальше. Наконец Митрич поднял чемоданчик и двинулся по тропинке к домам.

Толик сделал знак Стасу. Когда Стас подошел к нему, Толик достал из кармана мятую кепку и натянул Стасу на голову по самые уши.

– Так он тебя вообще никогда в жизни не узнает! – пояснил Толик. – К тому же он тебя только со спины и увидит. И вообще, он вряд ли чего вспомнит, поскольку бухой в дупель. Ну, давай!

Стас побежал по тропинке, догоняя Митрича. Сердце колотилось с бешеной частотой, и Стасу казалось, что оно сейчас выскочит из груди, застрянет в горле и он просто задохнется от волнения. Видимо, волнение и подвело его.

Когда Стас догнал Митрича и вырвал у него чемоданчик из рук, ручка выскочила из потной ладони Стаса, и чемоданчик упал прямо ему под ноги. Стас споткнулся о чемодан и кубарем полетел на траву. Митрич схватил его за шиворот и сильно потянул. Ворот рубашки затрещал, отлетела пара пуговиц.

– Ах ты шпана, мать твою! – заревел Митрич. – Я тебе покажу, как воровать!

Стас заверещал, как заяц в зубах у лисицы. Он закрыл глаза от ужаса, и вдруг Митрич вместе с ним стал валиться на землю. Стас опомниться не успел, как оказался на траве, придавленный тяжелым и неподвижным телом Митрича. Острые стебли сухих травинок больно впились в спину, но Стас даже не мог пошевелиться. Он чувствовал, как что-то теплое течет ему на лицо, ему хотелось кричать, но для этого надо было вдохнуть воздух, а он не мог сделать и этого.

Казалось, прошла целая вечность, и вдруг тело Митрича отвалилось в сторону, и над ним склонились Гришка и Толик. Стас приподнялся и сел.

– Ты чего сделал?! – прошипел Гришка. – Он же не дышит. Ты же его замочил!

Стас увидел на руке у Толика тяжелый шипастый кастет, потом разглядел залитую кровью голову неподвижно лежащего Митрича и все понял. Он провел ладонью по лицу: так и есть – кровь!

Толик с Гришкой оттащили Митрича в кусты, затем вернулись. Гришка поднял чемодан, Толик взял за плечо впавшего в ступор Стаса и потащил его в кусты. Затем Толик, оглядываясь по сторонам, быстро обшарил карманы Митрича, а Гришка взломал замок чемодана.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Толик.

Гришка выругался и ответил с досадой:

– Около сотни! А ведь должно было быть не меньше четырехсот рублей: я же сам слышал, как Митрич хвастался – дескать, должен премию и отпускные получить! А ты нашел чего-нибудь?

– На рубль мелочи, – мрачно отозвался Толик.

Гришка снова выругался и отбросил чемодан в сторону.

– Ладно, двигать надо!

– А с ним чего делать? – кивнул Толик на Стаса. – Глянь, он весь в кровище!

Гришка оттер намоченным в ручье платком начавшую запекаться кровь с лица Стаса, замыл рубашку.

– Держи язык за зубами! – предупредил он Стаса. – А то в колонию загремишь на всю катушку. А шестнадцать стукнет – в тюрьму переведут! Мокрое дело – не шутки, за это взрослым «вышак» положен, а малолетке точно лет десять впаяют. А проговоришься, – так считай, что ты уже на том свете: нам с Толиком терять нечего! А дома скажешь, что играл у ручья, упал в воду и нос себе разбил. Я пацанов предупрежу, они подтвердят в случае чего. Ничего не бойся, пока ты со мной – я своих в беде не оставляю! Только язык за зубами держи – и все будет в порядке. Понял?

Стас не помнил, как добрался домой. Бабушка открыла дверь, но так как в прихожей вдруг очень кстати перегорела лампочка, то объяснений не потребовалось. Бабушка заспешила на кухню разогревать ужин для ненаглядного внука, а Стас остался в темной прихожей.

Что делать? Как быть дальше? Ему вдруг захотелось сбежать на край света от Гришки с Толиком и от страшной тайны, которая вдруг связала их вместе. Теперь он до конца жизни будет зависеть от них! Кто защитит его от Гришки с Толиком?

Ну а если бы он не пошел с ними? Надо было идти с Ленькой играть в футбол. Тогда ничего бы не случилось. Да, конечно! Только Ленька и может защитить его от Гришки!

Стас даже рассмеялся от облегчения. Ну конечно! Рядом с Ленькой он спокойно может сказать твердое «нет» Гришке и его шпане.

Бронзовый воин с готовностью уловил его желание: Стас заметил, что Статуя окуталась едва заметной призрачной дымкой. Воин был готов отправить своего Владельца в новую, правильную и счастливую жизнь.

– Стасик! – позвала с кухни бабушка. – Иди ужинать! Иди скорее, а то остынет!

– Сейчас, ба! – отозвался Стас. Он закрыл глаза и положил ладонь на голову бронзового воина.

* * *

Когда Стас открыл глаза, то увидел прямо перед собой лицо Леньки. Тот с улыбкой посмотрел на Стаса и спросил:

– Ну что, Стас, пойдешь с нами? Или с ними?

Стас посмотрел на Гришку и шагнул к Леньке.

– Конечно, с тобой, Лень!

Гришка задохнулся от возмущения.

– Ах так, шкет?!

Он протянул было руку к Стасу, но Ленька встал между ними и угрожающе предупредил:

– Ша! Он же тебе сказал, что он – со мной.

Гришка сплюнул и сказал, зловеще блеснув фиксой:

– Ладно, еще сочтемся!

Ленька положил руку на плечо Стаса.

– Не бойся его. Мы тебя в обиду не дадим. Пошли!

Импровизированное футбольное поле находилось на том же пустыре, по которому проходила тропинка к железнодорожной платформе, только по другую сторону ручья. Трава, конечно, почти полностью была вытоптана, и ворота были меньше, чем настоящие. Зато пространство у ворот засыпано мелким речным песком, поэтому там всегда было сухо. Песок не давал юному вратарю больно ушибиться или безнадежно испачкаться во время броска на мяч, а относительно небольшие размеры ворот позволяли Стасу свободно допрыгивать до верхней перекладины. Реакция и прыгучесть у Стаса действительно были отменные, поэтому в ворота он встал со спокойной душой: он верил в свои вратарские качества и мог противостоять здоровенным нападающим, – даже тем, что выше его на голову.

Единственное, что расстраивало: первый тайм ему придется играть против солнца. А солнце не спешило заходить. Оно неторопливо двигалось по небу, слепя Стаса: не помогал даже низко надвинутый на лоб козырек кепки. Кепка к тому же была Ленькина, слишком большая, и Стасу постоянно приходилось ее поправлять.

Солнце и было во всем виновато. Вначале Стас взял два довольно опасных мяча, но вот третий… Из-за солнца Стас даже не увидел момента удара. Он только уловил какое-то движение и метнулся инстинктивно в дальний угол, но мяч пошел в ближний. Стас поднялся, сплевывая песок, и посмотрел за ворота. Конечно, никакой сетки на воротах не было, и с силой пробитый мяч исчез за кустами.

Ленька с укоризной посмотрел на Стаса. Да, конечно, надо было держать ближний угол, потому что сам Ленька успел встать в дальний, подстраховывая вратаря. Только Стас этого вовремя не заметил. Все солнце, будь оно неладно!

Ленька подошел к Стасу и похлопал его по плечу.

– Ладно, бывает… Давай за мячом, быстро! А то время идет, а нам еще отыгрываться надо.

Стас кивнул и побежал за кусты. Сразу за кустами начиналась дорога, а на той стороне дороги, прямо на бровке, и застыл мяч. Ишь, куда закатился!

Стас начал спускаться к дороге и вдруг увидел, как с той стороны ручья по тропинке ему наперерез бегут две фигуры. Это были Гришка с Толиком. Конечно, они вовсе не бежали наперерез Стасу – они скрывались с места преступления, а Стас просто оказался у них на пути из-за злополучного мяча.

Стас хотел вернуться и отсидеться в кустах, пока Гришка с Толиком не пробегут мимо. Но команда ждала мяч: нужно было срочно отыгрываться. И Стас, опасливо поглядывая на поворот, побежал к мячу. Он подобрал мяч, оглянулся и поискал глазами своих недругов. Но их нигде не было видно, и Стас заспешил обратно, тем более что из-за поворота донесся шум приближающегося грузовика.

Стас успел проскочить перед грузовиком. И в тот же момент из-за кустов выскочили Гришка с Толиком. Они просто срезали угол и столкнулись нос к носу со Стасом. Сердце у Стаса упало – вдруг Толик ударит его своим страшным кастетом? Но Толику было не до того: он только что впервые в жизни убил человека, и даже такому подонку от этого было немного не по себе.

А вот Гришка вспомнил про свой пошатнувшийся авторитет. Но и он не стал останавливаться, а просто резким движением ударил Стаса в солнечное сплетение. Дикая боль пронзила не ожидавшего удара Стаса, и он повалился на асфальт. А затем эту боль поглотила еще более страшная, ставшая совершенно невыносимой, и Стас провалился в темноту, так и не успев осознать, что произошло.

* * *

Первое, что он увидел, очнувшись в больничной палате, – глаза мамы.

– Как ты, сынок? – спросила она, гладя Стаса по голове.

– Левая нога болит, – ответил Стас, и мать разрыдалась.

– Ну чего ты, ма! – приподнялся он на локтях и осекся. Там, где должна была быть левая нога, не было ничего. Ужасаясь своему открытию, Стас медленно оттянул одеяло. Мать со слезами на глазах следила за ним. Вместо левой ноги осталась перебинтованная культя – сантиметров тридцать от бедра.

Потом пришел врач. Сидел, разговаривал. От него Стас узнал, что левую ногу выше колена в клочья размолол тяжелогруженый грузовик, под колеса которого он упал, отброшенный на дорогу Гришкиным ударом. Стаса вовремя нашел Ленька и остановил кровь жгутом. Водитель грузовика сразу отвез Стаса в больницу, и ему удалось спасти жизнь. Суд оправдал водителя, а Гришка с Толиком уже сидели в тюрьме: правда, их собирались судить не за Стаса, а за убийство Митрича. Конечно, хорошо, что этим отморозкам влепят на полную катушку, – только ведь нога у Стаса от этого не вырастет.

Вначале Стаса охватили ужас и безысходность. Но потом он вспомнил про Статую, – и успокоился. Медсестры и врачи восхищались: «Какой мужественный мальчик!» – и наперебой жалели его, подкармливали гостинцами, а Стас лишь улыбался в ответ и с нетерпением ждал возвращения домой, размышляя, с какого момента он теперь начнет новую жизнь.

Действительно, а с какого? Наверное, надо начать с самого счастливого. Стас стал вспоминать самый счастливый момент и вдруг с удивлением обнаружил, что лет до семи его жизнь проходила как сплошное ощущение счастья! Жизнь была полна радости, пока ее не отравили школьные мучения и жестокие обычаи дворовой шпаны. Единственной экстерриториальной зоной, свободной от несправедливостей и жестокостей окружающего мира, была песочница, где все конфликты легко разрешались при помощи любящей мамы.

Стас принял решение. Да, надо уйти в солнечный рай раннего детства, где будут они вдвоем с мамой. И он будет жить в Детстве вечно, и вместе с ним всегда будет молодая и веселая мама, которую он никогда больше ничем не огорчит.

Мать привезла его домой на такси и заботливо поддерживала под руку, пока он неумело взбирался по лестнице на костылях. Стас краем глаза видел ее лицо; он видел, как за время его пребывания в больнице мать осунулась и постарела; видел разбежавшиеся от уголков глаз морщинки, и легшую под глазами синеву, и проблески седины в пышных волосах. И он с нежностью думал: «Ничего, мама, ничего! Я верну при помощи Статуи то время, когда нам с тобой было так хорошо и спокойно, когда я ничем тебя не огорчал!»

Дома мать кинулась укладывать его в постель, но Стас мягко отстранил ее и возразил:

– Мам, я уж в больнице належался! Сделай-ка мне лучше чайку, а я пока похожу на костылях по квартире, освоюсь.

Мать заспешила на кухню, а Стас остался наедине со Статуей. Бронзовый воин, откликаясь на желание Владельца, затуманился призрачным сиянием, хорошо различимым даже при свете дня. С кухни донесся голос матери:

– Стасик, я тебе покушать положила и чай налила. Иди! Только потихоньку, не торопись!

– Иду, мама! – откликнулся Стас и положил руку на потеплевшую бронзовую голову Статуи.

* * *

Все, что рассказывал Стас, я видел словно наяву. Так бывает, когда иногда видишь полноцветные и широкоформатные сны с четко продуманным сюжетом. Голос Стаса, негромкий и монотонный, доносился, словно голос диктора за кадром:

– В детство нельзя возвращаться! Дети живут в мире чувств, они и мир видят по-другому, даже если у них ум взрослого человека. Радость в детстве ослепительна, а горе всеподавляюще. Любая мелкая неприятность кажется трагедией вселенского масштаба, после которой жизнь неминуемо должна закончиться! Правда, дети так же быстро все забывают. Ну а если у тебя есть магический артефакт, позволяющий хоть каждый день начинать жизнь сначала? Тогда ты пользуешься им по малейшему поводу. Получил двойку – и бежишь к Статуе вернуться на день раньше, чтобы выучить урок. Да мало ли поводов исправить прошлое? Разбил банку с вареньем, подрался с приятелем из-за пустяка, потерял ведерко в песочнице…

Тяжелый вздох, пауза.

– Наконец, ты начинаешь ходить к Статуе чаще, чем в туалет. Жизнь, как неразрывная цепь событий, заканчивается и превращается в калейдоскоп, в котором перестаешь понимать, кто ты есть, как долго ты живешь на этом свете и вообще – живешь ли?!

А потом ты устаешь от этого и пытаешься начать решать свои проблемы не при помощи магии, а так, как это делают все люди. Но для тебя это уже невозможно: ведь ты разучился предвидеть последствия своих поступков и отвечать за них хотя бы перед собой. И тогда приходит Страх! Ты боишься прикоснуться к Статуе потому, что, решив таким образом одну проблему, немедленно получишь десять новых. И тогда тебе придется еще десять раз прикоснуться к голове бронзового воина, чтобы решить возникшие внезапно проблемы. После чего каждая из решенных проблем породит еще десяток. И так далее…

И вот ты уже не в состоянии прикоснуться к Статуе и опасаешься даже глядеть в ее сторону из-за страха получить новые проблемы взамен решенной. И в то же время страшно жить, поскольку решать проблемы обычным путем ты разучился. Страх вползает в душу, пускает корни – и вот ты уже конченый человек! Потому что Страх – это ключ, закрывающий двери Жизни и открывающий двери Ада!

* * *

Я очнулся от странного дремотно-бредового состояния. За окном брезжил серый осенний рассвет, оплакивая унылую судьбу предстоящего дня мелкими каплями дождя на грязном оконном стекле.

Я, оказывается, так и уснул за столом, положив голову на не первой свежести кухонное полотенце. Стас лежал на диване – вверх одутловатым бледным лицом – и храпел, как больной бегемот.

Хотелось пить, и я жадно выпил всю воду из чайника. Затем захотелось закурить, но две пустые пачки и полная пепельница явственно обрисовали ситуацию. Содрогаясь от мук похмелья, брезгливости и презрения к себе, я достал из пепельницы окурок подлиннее и жадно закурил.

На улице в ближайшем ларьке я купил на последние двенадцать рублей мелочью бутылку «Ярпива» и с наслаждением выпил тут же. В голове прояснилось, и я зайцем поехал с пересадками наземным транспортом – в метро без билета не проедешь.

Придя домой, я опустился в кресло и немного поразмышлял: выпить кофе и идти на работу; или немного вздремнуть и появиться там после обеда. Последнее, пожалуй, было бы самым правильным. Я взглянул на часы – почти девять. Я снял трубку с телефона.

– Алло! Это ты, Катя? Катенька, я появлюсь после обеда. Нет, ничего страшного, просто неважно себя чувствую. Если шеф будет спрашивать, то скажи, что я жду слесаря – у меня в ванной трубу прорвало, хорошо? Ну и чудно! Привет!

Я с наслаждением растянулся на диване, но сон не шел.

Странно: ведь еще вчера я потешался над вечно сожалеющем о прошлых ошибках Вовчиком, считал его неудачником. А теперь мне самому вдруг захотелось изменить прошлое. Неужели и я – неудачник? В фильме Оливера Стоуна «Никсон» прозвучала интересная фраза: «Никто не смеет считать человека неудачником, если он сам себя таковым не считает!»

Что это – истина в последней инстанции или просто красивые слова?

Интересно, а какой момент в жизни я хотел бы изменить? Вообще, счастлив я или нет? Достиг ли я того, чего желал? А чего я, собственно, желал? Сделать карьеру? Ну, сделал: успел защитить кандидатскую, затем – докторскую. Стал начальником: на работу вон когда хочу, тогда и прихожу! Да, пусть наука сейчас в коллапсе, но есть кое-какие договорные работы, которые через меня идут, так что не бедствую, в отличие от многих. Что еще?

Ну а в личном?

Я вздохнул. Все как в той песне: «Дела – отлично! Вот только с личным – привет!» Да, в моем возрасте люди уже своих детей в жизнь выпускают, в институты пристраивают. А я? Почему так все не задалось на личном фронте? Ведь была же семья… нет, вру! Какая же это семья – муж да жена? Да, жена была… Лера… Валерия…

Когда-то я думал, что с женой мне повезло. Я учился на последнем курсе, меня должны были оставить на кафедре, впереди четко пролегала дорога в аспирантуру, но имелось лишь одно препятствие – я иногородний. Угораздило же моих предков осесть в маленьком сибирском городке! Получив туда распределение, отец и мать радовались: там завод только построили, работы непочатый край, молодежь поднимет промышленность Сибири… Романтика, одним словом. Кому-то повезло: однокурсник отца дослужился до заместителя директора завода и уехал в Москву, в министерство. А мой отец до пенсии работал ведущим инженером с ежемесячным окладом сто семьдесят пять рублей плюс ежеквартальная премия тридцать процентов.

Романтика хороша на завтрак, терпима к обеду, но совершенно неудобоварима на ужин.

Мне тоже светило распределение в Сибирь, но совсем в другой город – там на заводе сразу давали общежитие. Стоило грызть науку пять лет, чтобы вкалывать на занюханном заводишке и ютиться в общаге с перспективой получения отдельной конуры под пенсию! Мой отец лишь через десять лет получил крохотную двухкомнатную квартиру в ведомственном доме. До сих пор помню неуемную радость родителей, которую не в силах были заглушить «прелести хрущоб»: нелепая планировка, совмещенный санузел и храп соседей за тонкой стеной. То же светило и мне. М-да, перспективы – аховые!

И тут я познакомился с Лерой. Она училась курсом младше на нашем же факультете. Я ее встретил в Доме культуры института на каком-то концерте. Я пробирался к своему месту, а она сидела и читала «Золотую ветвь» Фрезера, – не совсем обычное чтение для студентки физтеха.

– Интересная книжка, не правда ли? – прокомментировал я, протискиваясь между ее коленками и спинкой кресла. Без всякой задней мысли сказал, просто так. Я терпеть не мог девиц в очках, а у этой на носу красовались большие очки в роговой оправе. Она подняла голову, мельком взглянула на меня и равнодушно ответила:

– Интересная, но вам вряд ли понравится.

– Почему же? Я читал, – понравилась!

Меня явно принимали за недоумка, что внесло некоторое неудобство в мой внутренний мир. Я уселся рядом. Она повернулась ко мне, в глазах за стеклами очков мелькнул проблеск интереса к моей персоне.

– Вы что – историк?

– Нет. А вы? – задал я встречный вопрос.

– Тоже нет.

– Зачем же вы читаете классический фундаментальный труд по исследованию истоков религии?

– Для ученого необходима широта кругозора, – ответила она. И сняла очки. Она хотела мне понравиться. А я ей уже понравился. Любительница экзотики. Еще бы! Читающий Фрезера физик, конечно, не такая исключительная редкость, как читающий Фейнмановский курс лекций историк, но все-таки это нечто выходящее из ряда вон!

А глаза у нее ничего. Серо-голубые. Холодноваты, правда, но прекрасно гармонируют с чертами лица. А ножки вообще великолепны!

– Совершенно с вами согласен! – подхватил я. – Обратите внимание, какой прорыв совершили физика и точные науки в этом веке, чего нельзя сказать ни об истории, ни о философии. А почему? Да потому, что достаточно часто можно встретить физика, читающего Фрезера или Гегеля, но практически невозможно встретить историка, прочитавшего хотя бы «Занимательную физику» Перельмана!

Она рассмеялась и покачала головой в знак согласия.

Тут какой-то тип бесцеремонно влез в беседу:

– Эй, послушай! Это мое место. Вот билет!

Я недовольно покосился на наглеца, взял его билет и некоторое время разглядывал синий квиток. После небольшого раздумья я протянул ему свой билет:

– На, возьми мой!

Парень хотел что-то сказать, но я прервал его:

– Ты что, не видишь, что я с дамой? Будь человеком!

Парень махнул рукой и взял мой билет.

– А вы обладаете даром убеждения, – оценила незнакомка.

– Это не единственное мое достоинство! – заверил я и поинтересовался: – А, кстати, как вас зовут? Меня – Саша.

– Валерия. Можно просто Лера».

Глава 5

Так! Вот и Лера появилась. Я не знал, как Сашка познакомился с Лерой, поэтому историю их женитьбы прочел с большим интересом. Похоже, что Сашка писал правду. Видимо, этот текст был задуман не как литературное произведение, а как своего рода исповедь. Исповедь перед самим собой.

* * *

«Вот так мы и познакомились. Я проводил ее до дома и назначил свидание. Она пришла. Дальше пошло по накатанному сценарию: кино, кафе и через три дня – предложение зайти ко мне послушать музыку. Мы лежали на скрипучем диване в комнате коммунальной квартиры, которую я снимал за тридцать рублей в месяц (плюс коммунальные услуги). Она охотно, хотя и без особого энтузиазма целовалась, но решительно отвергла все мои домогательства. Видя мое недовольство, она встала, прошлась по комнате и решительно сказала:

– Вот что, Саша! Объясняю ситуацию открытым текстом: мне нужен штамп в паспорте. Понятно?

– Это для тебя так важно? – криво усмехнулся я.

– Важно! – она решительно повернулась ко мне. – Моя бабушка собирается переехать жить к моим родителям. Как ты знаешь, у меня еще есть сестра. Мы с ней близнецы, хотя, слава богу, не похожи! Так вот: бабушка сказала, что ее двухкомнатная квартира на Октябрьском поле достанется той из нас, кто первой выйдет замуж. Понятно?

– А бабушка не надвое сказала? – попытался сострить я, осмысливая ситуацию.

– Оставь шутки хоть на время! – Лера села на диван, закинула ногу на ногу и сцепила руки на колене. – Я хочу заниматься наукой. Я хочу иметь нормальную отдельную квартиру со спальней и кабинетом, а не общажный дурдом. Я уже отоспала свое на раскладушке на кухне, пока мои родители ждали квартиру!

– Ты предлагаешь мне фиктивный брак? – спросил я, закуривая.

– Вот еще! – фыркнула Лера, отгоняя дым ладонью и недовольно осведомилась: – Ты всегда дымишь в комнате?

– Всегда! – злорадно сообщил я. – Ну а чего же в таком случае ты хочешь от меня?

– Мне некогда ходить по дискотекам, чтобы снять там мужика на ночь. Мне нужна нормальная квартира и нормальный муж!

– Ага! Так я все-таки похож на кандидата в нормальные мужья? – засмеялся я.

– Что же тут смешного? – удивилась Лера. – Ты умный, интеллигентный, с широким кругозором, симпатичный. Ты мне нравишься. Что еще надо?

– А любовь? – серьезно поинтересовался я. – Знаешь такое слово?

– Ну, может быть, я уже люблю тебя! – Лера придвинулась и обняла меня за плечи.

– Ах, может? – обиженно сказал я, снимая с плеча ее руку и отодвигаясь.

– Нет, ты посмотри, а?! – возмутилась Лера. – Еще десять минут назад собирался меня трахнуть, а теперь толкует про отсутствие любви! Значит, так просто затащить в постель можно, а жениться нельзя?

– Ну должен же я проверить… может, у тебя есть скрытые дефекты! – проворчал я.

– Хорошо, изучай! – согласилась Лера и прежде, чем я успел что-либо ответить, сбросила платье.

– Ну? – спросила она. – Есть дефекты?

– А лифчик? – вместо ответа потребовал я.

Она сверкнула глазами и сбросила лифчик и трусики.

– Ну, теперь все?

Она просто дышала гневом, но этот гнев ей шел. И вообще, ничего девочка! Стройненькая… грудь маловата, но так – очень даже ничего!

– А грудь у тебя маловата! – ехидно прокомментировал я.

– Тогда найди себе свиноматку! – зло посоветовала она и стала одеваться. Я поднялся, подошел и обнял ее за плечи.

– Ладно, – сказал я примирительно. – Поехали квартиру смотреть.

– Да пошел ты! – сказала Лера и оттолкнула меня. Но уже без гнева.

Я должен был принести хотя бы формальные извинения.

– Ну прости меня! Просто… все так неожиданно. Не сердись! Мне еще никогда никто не делал подобных предложений.

– Ты считаешь это неприличным? – с вызовом спросила Лера.

– Нет, нет! Просто – необычным. И не более того!

Когда мы выходили из квартиры, мне вдруг в голову пришла одна мысль. Я рассмеялся вслух.

– Что такое? – вопросительно посмотрела на меня Лера.

– Да просто я подумал – интересно, а чем сейчас занимается твоя сестра? Уж не тем ли, чем и ты?

Лера покачала головой и сказала недовольно:

– Ну и шуточки у тебя… Ширинку лучше застегни, Казанова! Все-таки родственникам везу тебя показывать.

Я спохватился и пошарил рукой: замечание оказалось вполне справедливым.

Родители Леры мне понравились. Семья военнослужащего – есть такое понятие. В меру интеллигентности, немного солдафонства для шарма: «ужин в восемнадцать ноль ноль, сверим наши часы! Есть, товарищ полковник!» – и отпечаток чемоданной жизни на всем.

Похоже, я тоже приглянулся. Мы чинно поужинали, пропустив по три рюмки беленькой, а после ужина переместились с бравым полковником запаса и бутылкой коньяка на кухню. Короче, я покидал гостеприимный дом прилично навеселе, но в относительно нормальном виде.

Лера вышла вместе со мной из подъезда, испытующе посмотрела на меня и сказала:

– Моим предкам ты вполне понравился, так что через неделю можешь делать мне предложение. Рекомендую прийти в костюме с галстуком, букетом роз и абсолютно трезвым – все равно здесь напоят и накормят!

– Есть, товарищ полковник! – рассмеялся я и обнял ее. Целовалась она вполне сносно. Вообще, Лера умела быть и отчужденно холодной, и неподдельно страстной. Только невозможно было понять – где чувства, а где расчет. Прожив с ней десять лет, я постепенно разглядел жизненный корень Леры. В ней никогда не было чувств на грани страсти и расчета на грани цинизма – был расчет чувств и чувственный расчет. Не было холодной логики типа «я музыку разъял, как труп», но не было и испепеляющей страсти, которой отдаются целиком, – словно в омут с головой.

Расчетливость и женственность – странный коктейль, которого я нахлебался до тошноты за десять лет.

А ведь вначале все было замечательно! Через неделю я, одолжив костюм у приятеля и с большим трудом достав букет отличных роз, явился делать предложение. На следующий день мы подали заявление, через месяц сыграли свадьбу: не роскошную, но вполне приличную. За это время родители сделали с бабулей родственный обмен, и мы с Лерой вселились в отдельную двухкомнатную квартиру на Октябрьском Поле в качестве счастливых молодоженов. Вместе с московской пропиской я получил возможность остаться на кафедре и подготовиться к аспирантуре.

Были ли мы тогда счастливы? Не знаю, можно ли считать счастьем время, когда просто все идет согласно твоим планам. Для Леры это, безусловно, было счастьем. Несчастьем для нее было, когда ее планы нарушались. Вот такое простое понимание счастья и несчастья – позавидовать можно, правда?

Мы с Лерой словно соревновались: кто быстрее сдаст кандидатский минимум, кто раньше защитит кандидатскую, кто скорее подготовит докторскую… Все, в общем, шло замечательно, лишь только когда моя мать во время наших редких встреч робко спрашивала о внуках, я растерянно отводил глаза. Как ей объяснишь, что в планах Леры дети не значились?

Как долго еще могло продолжаться подобное эрзац-благополучие? Не знаю… наверное, долго, но… Времена изменились, и далеко не в лучшую сторону для ученых. Финансирование науки практически прекратилось, стало не хватать денег на привычный образ жизни. Но что там деньги! Настоящей катастрофой для Леры явилось то, что успехи в научной сфере перестали быть символом жизненного успеха. Я видел, как ей мучительно больно оттого, что ее подруги, с грехом пополам окончившие школу, но вовремя прилипшие к бизнесу, свысока поглядывают на нее! Жизнь пошла не по ее плану, и она чувствовала себя глубоко несчастной.

Но не такой человек Лера, чтобы мириться с несчастной жизнью. Она из тех людей, которым не дано счастья страдания. Кризис в наших отношениях нарастал со скоростью горной лавины, и я с тревогой ждал развязки. А чего еще было ждать? Наш союз не связывали ни дети, ни любовь. Лера иногда называла это «творческим союзом». Ну что ж… Творческий потенциал по созданию жизненного успеха явно исчерпал себя, и союз неизбежно должен был распасться!

Все и случилось в один вечер, как в пошлом фильме на бытовую тему.

* * *

Я вернулся из командировки. Словно начало похабного анекдота: муж вернулся из командировки. Впрочем, никакого любовника в шкафу не было. Дома вообще никого не было: пусто, тихо и пристойно. Даже кот Барсик не откликнулся на призывное «кис-кис»: верно, убежал по своим весенним кошачьим делам.

Я принял ванну, поужинал, но не чувствовал обычного в таких случаях облегчения. Какое-то внутреннее беспокойство не давало мне расслабиться.

Я закурил, вышел на балкон и увидел, как Лера вылезает из «шестисотого» «Мерседеса». Ей помог выйти высокий широкоплечий парень, которого я поначалу и принял за хозяина «Мерседеса». Но затем на заднем сиденье я разглядел второго. Тот вышел следом за Лерой, что-то ей сказал, она рассмеялась и поцеловала его в губы. Он задержал ее за руку, и они поцеловались снова. Так целуются только любовники.

Я мрачно жевал сигарету, переваривая ситуацию. Лера вошла в подъезд, «Мерседес» уехал, увозя Лериного любовника и его телохранителя. Я сплюнул изжеванный окурок и отправился встречать жену.

Лера вошла, сбросила туфли и, увидев меня, безразлично произнесла:

– А-а, вернулся! Ну, как съездил?

– А ты как съездила?

Я не стал, как говорил наш майор на военной кафедре, «тянуть резину в долгий ящик», а сразу спросил в лоб:

– Значит, теперь под «Мерседес» легла? Что, этому «новому русскому» молодые бабы надоели или он балдеет, укладывая в постель докторов наук?

– Не забывайся! – сухо ответила Лера. – Ты все-таки с женой разговариваешь, а не с содержанкой!

Я расхохотался.

– Жена?! Ха! Жена – это хранительница очага и заботливая мать! А ты кто?! По сути – сожительница. Научная сожительница!

– Не остроумно! – бросила Лера и прошла на кухню. Она открыла холодильник, минуту с сомнением смотрела на кастрюлю с супом недельной давности, потом достала банан и принялась жевать его со сдержанной жадностью.

– Ты даже обед сготовить не в состоянии! – мстительно констатировал я.

– Ты уже закончил? – холодно поинтересовалась она, доставая второй банан.

– Нет! – выкрикнул я, чувствуя, что теряю над собой контроль. – Почему ты так и не захотела иметь детей? Неужели тебе чужда радость материнства, без которой не может обойтись ни одна нормальная женщина?!

– Ты знаешь, почему, – нехотя ответила Лера, бросая банановую шкурку в ведро.

– Да, знаю! Когда тебе было рожать детей – ведь ты этим местом диссертацию защищала!

Она размахнулась, чтобы ударить меня по лицу, но я схватил ее за руки. Борясь со мной, она прошипела:

– Ты хам и мерзавец! Пусти меня, мне больно!

– А ты просто шлюха! – не остался в долгу я. – Попробуй возрази! Весь институт знает о твоей связи с замдиректора по науке. Если бы ты его не ублажила в постели, не видать тебе докторской как своих ушей!

Я отшвырнул ее к раковине и плюхнулся на стул. Виски сдавило болью. Я достал сигарету и с тревогой заметил, что рука вибрирует, как отбойный молоток. Лера это тоже заметила. Надо ей отдать должное – она всегда быстро восстанавливала над собой контроль. Она достала из холодильника валерьянки, накапала в рюмку и протянула мне.

– На, выпей! Тебе необходимо успокоиться.

Я грохнул рюмку об стену.

– Дай коньяка! – потребовал я.

Она принесла бутылку «Московского» и плеснула мне в пивной фужер. Ровно сто грамм – можно не проверять! Когда наука рухнет окончательно, а «Мерседес» ее бросит, то Лера не пропадет – вполне может работать барменом.

Я выпил коньяк залпом, жадно затянулся сигаретой и почувствовал, как тепло из желудка разливается по телу. Виски отпустило, рука перестала дрожать, я почувствовал, что способность рассуждать вновь возвращается ко мне. Лера тоже уловила перемену в моем состоянии и решила воспользоваться моментом. У нее всегда было чутье на подходящие моменты. И, что гораздо важнее, была решительность, чтобы воспользоваться этими моментами. А вот мне этого никогда не хватало.

– Это хорошо, что ты сам начал разговор, – сказала Лера. – Так вот, нам необходимо расстаться. Понимаешь?

– Чего уж тут понимать? – криво усмехнулся я. – Я теперь не вписываюсь в твои новые жизненные планы. Ну что же! Давай обсудим детали.

Я затянулся, выдохнул дым и продолжил:

– Я забираю компьютер, диван, музыкальный центр и письменный стол. Все остальное можешь оставить себе. А самое главное – я в коммуналку не поеду!

– На две однокомнатные эту квартиру не разменять… – в раздумье сказала Лера. – Одна тогда будет в области.

– Ничего, «Мерседес» доплатит! – отрезал я. – Короче, как только размениваем квартиру, ты тут же получаешь развод.

– Хорошо! – сказала Лера. Она быстро умела находить компромиссы и поэтому всегда самым кратчайшим путем достигала желаемых результатов. Сейчас ей надо было быстро и эффективно избавиться от ставшего бесперспективным мужа.

Золотая женщина! Она не стала, в соответствии с модной тенденцией, для решения проблемы нанимать киллера, а честно разменяла двухкомнатную на Октябрьском Поле на однокомнатную улучшенной планировки в Крылатском – для себя, и однокомнатную в бескудниковской блочной пятиэтажке – понятно, для кого.

Через месяц я въехал в однокомнатную «хрущобу» в Бескудникове. Теперь я был холост и готов начать новую жизнь.

Однако жизнь не была готова к этому.

* * *

Я лежал и думал: а может быть, права Лера в ее непоколебимом убеждении, что счастье – это когда все идет по плану? И если устранить или обойти обстоятельства, мешающие претворению планов в жизнь, – это и есть дорога к гарантированному счастью.

Я вздохнул и сел на диване. Захотелось закурить. Я полез за сигаретами. Ну, конечно! Пачка оказалась пуста, как пляж зимней ночью. Где-то должен быть неначатый блок синего «L&M»! Куда я мог его засунуть?

Пораскинув мозгами, я решил начать поиски со шкафа. Разумеется, я поленился взять стул и стал шарить руками по шкафу вслепую. И немедленно был наказан за лень: со шкафа сначала упала старая запыленная папка с аккуратно завязанными тесемками, а затем какой-то увесистый том больно ударил меня обрезом по голове, после чего свалился точно на мизинец левой ноги. Я выругался и поднял книгу. Фрезер «Золотая ветвь». Я отправился на кухню и швырнул ни в чем не повинного Фрезера в мусорное ведро.

Вернувшись в комнату, я поднял с пола папку, сдул с нее пыль и развязал тесемки. Там лежали какие-то тетради, а на самом верху – пожелтевший лист плотной бумаги с нарисованным на нем пастелью трогательным олененком с огромными наивными глазами.

Бэмби. Как же это было давно! Я ведь совсем забыл о тебе, Бэмби… Но вот увидел твой рисунок – и сразу вспомнилось все, как будто мы расстались только вчера…

Нет! Несчастная ты женщина, Валерия! Потому что не любила никогда! И невдомек тебе, что счастье – это когда ты любишь и тебя любят. Разделенная любовь – вот это и есть счастье!

А я любил!

Черт подери, как я мог забыть об этом и не вспоминать так долго?! О своей первой и единственной настоящей любви. О своей первой и единственной искренне меня любившей женщине.

* * *

Познакомились мы, когда я учился на втором курсе. Я был с друзьями на дискотеке в нашем студенческом общежитии. Дискотека проходила в маленьком, плотно забитом танцующими помещении и на местном жаргоне называлась «скачки». Вот на этих «скачках» все и началось.

Девушка моего приятеля привела свою подругу. Стройная невысокая блондинка с огромными васильковыми глазами. Она стояла в стороне и отрицательно покачивала головой в ответ на назойливые приглашения парней потанцевать. И я подумал: интересно, она недотрога или просто стесняется? Я подошел к ней и галантно осведомился:

– Девушка, вы не танцуете вообще или принципиально? Глядя на вас, я вспоминаю «Машину Времени». И знаете, почему?

Она смущенно пожала плечами, вопросительно глядя на меня своими огромными глазищами. Я был уже слегка пьян, поэтому чувствовал себя легко и непринужденно.

– Помните «Кафе «Лира»? «Вот за столиком дама, на даме панама, под ней – томный взгляд. Но Панама упряма, и клюет на Панаму уже двадцать восьмой кандидат».

– У меня томный взгляд? – застенчиво улыбнулась она.

– Нет, вы так же упрямы! Хоть и не двадцать восемь, но десяток кандидатов вы уже точно отшили. Впрочем, вечер только начинается, так что еще успеете поставить рекорд. Можно вас пригласить на танец или я должен стать одиннадцатым?

– Конечно, можно! – с готовностью кивнула она. До меня дошло наконец: она так упорно отшивала кандидатов, потому что ждала, когда ее приглашу я. В тот момент осознание этого факта мне просто польстило – и не более того!

Я обхватил ее за талию и повел к центру зала. Она положила мне руки на плечи – и тут музыка закончилась.

– Ну вот! – огорченно вздохнула она. Я повернулся к дискжокею – его функции исполнял мой приятель Леха – и крикнул:

– Алекс! Дай медляк для дамы!

Но Леха не услышал и врубил квиновский рок-н-ролл «Rock It». Пары продолжали покачиваться под обманчиво медленное начало хита сезона, но я знал, что за ним последуют лихие аккорды.

Мы отошли к окну. Оконное стекло запотело от дыхания танцующих. Девушка прикоснулась пальцем к окну и одним движением нарисовала лицо. Я пригляделся: ба, да это же я!

– О! Так вы художница?

– Почти. Я учусь на художника-оформителя. Весной заканчиваю техникум.

Я спохватился.

– А как вас зовут?

– Наташа. А вас?

– Саша.

Тут Леха объявил белый танец и поставил «Дэниэл» Элтона Джона.

– Разрешите вас пригласить, Саша?

– Конечно! Весь вечер я в вашем распоряжении! – галантно сообщил я.

Так мы и провели весь вечер вдвоем. О своих планах на сегодняшнюю ночь я вспомнил, лишь когда к нам протолкался мой друг Андрюха.

– Ну, ты чего, забыл? Извините, девушка, но я должен похитить вашего кавалера!

Мы должны были ехать к Андрюхе на «мероприятие». Так у нас называлось ночное бдение над картами, сопровождаемое выпивкой: сначала преферанс, а когда часам к трем ночи переставала работать голова, то покер до утра.

Я повернулся к девушке.

– Извините, Наташа, но я должен вас покинуть. Надо ехать, пока транспорт ходит. Спасибо за вечер, было очень приятно с вами познакомиться!

Я протянул ей руку на прощание. Она взяла ее сразу двумя ладошками и подняла на меня глаза. Я до сих пор помню этот взгляд! Сколько раз в жизни женщины давали мне взглядом понять: я хочу тебя! Но такого взгляда я больше не встречал никогда. В нем были одновременно и благодарность за сегодняшний вечер, и сожаление о внезапной разлуке, и робкая надежда на встречу, и – еще что-то. И это «что-то» настолько поразило меня, что я вдруг понял: я не могу уйти вот так, мне совсем не хочется уходить!

Я повернулся к Андрюхе и сказал:

– Придется вам сегодня без меня. Я остаюсь!

Андрюха хотел возмутиться, но посмотрел на Наташу и пробурчал:

– Ну, как знаешь…

И ушел, крайне недовольный необходимостью срочно искать четвертого человека для преферанса.

А мы продолжали танцевать до самого конца. Все в жизни наказуемо: кто не уходил вовремя, тот должен был помогать Лехе тащить аппаратуру. Обливаясь потом, я втащил в Лехину комнату тяжеленную колонку. Затем вторую. Дискотека проходила на первом этаже, а Леха жил на третьем. Неплохая разминка на сон грядущий – с тридцатикилограммовыми колонками! Проклиная идиотские студенческие традиции и неподъемную акустику, я спустился на первый этаж. Но Наташи там уже не было.

Я, как бешеный гепард, резво пробежал по этажам, в глубине души понимая, что это бесполезно. Народ уже рассосался по норам: кто – спать, кто – допивать, кто – заниматься любовью.

Совершенно расстроенный, я вернулся в комнату к Лехе. Леха со товарищи уже готовились ко сну: не в том смысле, что стелили постели, а в том, что допивали все, что еще оставалось в бутылках. Я обнаружил почти полный стакан вишневого бренди со следами помады и выпил его залпом. Как ни странно, бренди освежил мне мозги, и я осознал необходимость решительных действий.

Впрочем, вся решительность заключалась в том, что я отправился на женский этаж и уселся на подоконнике возле туалета. Женское население недружелюбно таращилось на меня, торопливо застегивая халаты и спортивные курточки. Я в ответ вежливо улыбался, хотя и чувствовал себя полным идиотом. Наконец мне стало совсем невмоготу, и я закурил.

Упитанная девица в очках с толстыми стеклами и майке с изображением Микки-Мауса решительно направилась ко мне. Пышный бюст девицы при каждом шаге подпрыгивал, и казалось, что Микки-Маус отплясывает чечетку.

– Молодой человек! Если вы немедленно не покинете этаж, я вызову оперотряд! – гневно отчеканила девица.

Моя обаятельная улыбка в стиле Бельмондо явно не срабатывала, и я повернулся к ней другой стороной своего обаяния – искренностью и деликатностью.

Я смущенно затушил сигарету, повертел окурок в пальцах и сунул его в карман рубашки. Потом, доверительно глядя в глаза девице, произнес:

– Девушка, простите меня, пожалуйста, но… просто я в полном отчаянии! Дело в том, что… да, пожалуй, только вы можете подсказать мне, что делать! Я вижу, что вы девушка не только симпатичная, но еще и умная, и решительная. Я вас очень прошу мне помочь!

Я взял ее за руку. Она отстранилась и с подозрением, но уже без явной враждебности спросила:

– Что случилось-то?

– Я познакомился с девушкой моей мечты на «скачках» и никак не могу найти комнату, где она в гостях у подруги. А она меня ждет, понимаете? А я вот тут сижу… что мне еще остается делать?

– Я думаю, что вам надо идти спать, – посоветовала девица, но уже без металла в голосе.

– Это невозможно! – с отчаянием воскликнул я. – Она не студентка университета, живет далеко и может больше сюда никогда не приехать! Мне необходимо ее разыскать сейчас же, или я ее потеряю навсегда! Хотите – я на колени встану?

И я обозначил движение.

– Вот это совсем ни к чему! – заявила девица, и я почувствовал, что она прониклась искренним сочувствием к моему горю.

– Ладно уж, что с тобой поделаешь! – махнула рукой девица. – Пойдем искать твою Наташу.

Мы двинулись с ней по коридору. Девица стучала во все двери подряд. Где-то ей открывали, где-то – нет. Тогда я от души дубасил в дверь кулаком. Нас обзывали чокнутыми и гадами, но мне уже было все равно. Я почти потерял надежду, стуча в очередную дверь, как вдруг кто-то тронул меня за плечо – я обернулся. Это была Наташа.

Я обнял ее за плечи. Она счастливо улыбалась, глядя мне в глаза, и молчала.

– Куда ты исчезла? Я искал тебя!

– Я думала, что ты запомнил комнату, где я остановилась.

Впрочем, какая разница! Главное, что мы сумели не потерять друг друга!

Девица с Микки-Маусом вздохнула. Я обернулся и с чувством произнес:

– Девушка! Я вам так благодарен! Вы буквально спасли мне жизнь. Ведь без вас мне бы вообще никто дверь не открыл, и я закончил бы ночь в милиции.

– Да чего уж там, – улыбнулась девица. Она вдруг на глазах похорошела. – Ну, я пойду… Счастья вам!

Потом мы пили чай с тортом в комнате у подруги и разговаривали о разной ерунде. Мне было все равно, о чем говорить, – я смотрел в глаза Наташи, и того, что я там видел, мне было вполне достаточно!

Подруга и ее парень многозначительно переглядывались и выжидающе смотрели на нас.

– Оставим их вдвоем? – шепнула мне Наташа. Я кивнул, и мы вышли из комнаты. Шел четвертый час утра, но спать совершенно не хотелось.

– Пойдем, погуляем немного? – предложил я. – А там и метро откроется.

Конечно, в конце января предложение погулять в четыре часа утра звучит довольно странно, но Наташа не возражала. Впрочем, даже если бы я предложил ей прогуляться пешком на Северный полюс, она все равно согласилась бы.

Стояла тихая зимняя ночь. Около пяти градусов мороза и редкий, лениво падающий снежок – погода как по заказу!

Мы медленно шли к метро, а потом повернули в сторону Нового цирка и дальше – к Воробьевым горам. Мы шли и говорили о разном. О чем? Уже не помню. Помню только мелькающие в свете фонарей снежинки, изящный девичий профиль и выбившуюся из-под меховой шапочки прядь белокурых волос. И – взгляд бездонных синих глаз.

Через два часа мы снова оказались возле метро «Университет», и тут я почувствовал, что зверски замерз.

– Ну что, в метро? – предложил я. Она кивнула.

На «Проспекте Маркса» я встал. Наташа вопросительно взглянула на меня: ее электричка отправлялась с Ярославского вокзала.

– Мы выходим! – пояснил я, подхватывая ее под руку. Она вышла, ничего не спрашивая.

– Сейчас заедем ко мне, выпьем кофе, позавтракаем, и я тебя провожу на электричку! – объявил я голосом, не допускающим возражений. Наташа засмеялась и покачала головой.

– Что? Что-то не так? – спросил я.

– Просто странно, – ответила Наташа. – Еще вчера я тебя совсем не знала, а сегодня в шесть утра еду к тебе домой. Кто бы вчера мне такое сказал – не поверила!

Мы шли пешком от метро через замерший в зимней дремоте Петровский парк. Деревья вздымали покрытые блестящим в призрачном свете фонарей снегом черные силуэты ветвей к темному небу – словно раскинули руки во сне. Вот показалась громада Петровского замка с запавшими в красный кирпич глазницами башенных бойниц – они равнодушно смотрели на нас, забывшись в воспоминаниях. Сколько видели они на своем веку влюбленных! И сколько еще увидят.

Наташа устала. Она остановилась возле бывшего ресторана «Эльдорадо», ставшего на старости лет Домом офицеров Академии Жуковского, и критически посмотрела на промокшие, покрытые разводами соли сапоги. Я обнял ее за плечи.

– Мы уже почти пришли, – сказал я, – сейчас придем, поедим, выпьем кофе – и жизнь сразу станет лучше. А сапоги я тебе помою, высушу и начищу до блеска – клянусь студенческим билетом и лысиной декана!

Наташа засмеялась. И я поцеловал ее – первый раз за все время нашего знакомства. Губы у нее были мягкие и теплые.

Обычно от «Эльдорадо» до дома, где я снимал комнату, я шел пять-семь минут. Мы шли полчаса и за это время поцеловались раз двадцать.

Наконец мы осторожно вошли в темную прихожую, стараясь не разбудить соседку. Я провел Наташу в комнату, дал ей теплые тапочки – ноги у нее были просто ледяные – и отправился на кухню ставить чайник.

А когда я вернулся, она уже спала. Ее щеки от долгой прогулки на холоде раскраснелись, золотистые волосы разметались волнами по подушке, а припухшие от моих поцелуев губы приоткрылись, показав ровный жемчуг зубов. Я осторожно накрыл Наташу пледом и пошел готовить завтрак. Потом вспомнил, что Наташины сапоги промокли насквозь. Я помыл их с мылом – как научила меня мама, иначе, когда сапоги высохнут, соль проступит вновь. Затем затолкал внутрь бумагу и поставил недалеко от батареи парового отопления.

Покончив с делами, я сел в кресло и стал ждать, когда Наташа проснется. Я любовался ею: тонким профилем, изящно очерченным ртом, длинными без малейших косметических усилий ресницами, упругими бугорками груди под белоснежной блузкой и восхитительным изгибом бедра под тонким пледом. Мне ужасно хотелось поцеловать ее в маняще приоткрытые губы, но я боялся разбудить ее – и сидел не двигаясь.

Я, видимо, и сам задремал, потому что вдруг обнаружил, что комната заполнилась серым зимним рассветом. Я встал и выключил ночник. И тут Наташа проснулась.

– Извини, я тебя разбудил, – с сожалением сказал я.

– Да что ты! Я выспалась так замечательно, что мне даже неудобно – ведь ты совсем не спал! – смущенно ответила Наташа, вставая и разглаживая юбку. Удивительно, но юбка и блузка совершенно не помялись.

– Зато я приготовил завтрак и сварил кофе! – похвастался я.

– Ой, я голодная, как сто волков! – призналась Наташа.

Мы позавтракали на кухне, поскольку соседка имела обыкновение спать по выходным до двенадцати. Наташа ела аппетитно, со сдержанной жадностью – как хорошо воспитанный котенок.

После завтрака она тут же кинулась мыть посуду. Я не стал мешать приступу хозяйственности и занялся ее сапогами. Они уже подсохли, и крем хорошо ложился на мягкую кожу. Наташа появилась незаметно и несколько минут молча смотрела на меня, пока я не поднял голову. Тогда она сказала:

– Я думала, что ты пошутил насчет сапог.

– Женщины не должны чистить себе обувь! – убежденно ответил я. – Вот и все, принимай работу.

Наташа надела сапоги. У нее были красивые ноги, и я со сладким замиранием сердца следил, как белый мех сапог скользит по капрону колготок.

– Давай сходим в кино, – предложил я.

– Как дети – на утренник? – рассмеялась Наташа. – Вообще, мне надо пораньше попасть в общежитие. Ехать далеко и…

Я обнял ее и, пробегая пальцами по ее щеке, сказал:

– Я не хочу, чтобы ты уходила. Я не могу с тобой расстаться!

Наташа внимательно посмотрела мне в глаза и тихо ответила:

– Я тоже.

И мы пошли в кинотеатр «Баку» на какой-то фильм. Я его совершенно не помню, потому что мы сидели в заднем ряду и весь сеанс целовались. А потом я поехал провожать Наташу на Ярославский вокзал.

– Позвони мне, когда выберешься в Москву! – попросил я. – Обязательно позвони, слышишь? Когда ты сможешь приехать?

– Не раньше субботы, – с сожалением ответила Наташа.

– Я умру до субботы! – убежденно заявил я.

– У меня выпускная работа! – оправдывалась Наташа.

– Приезжай, как только сможешь!

Потом я долго смотрел вслед уходящей электричке, пока она не исчезла из видимости. Мне было грустно и радостно одновременно: мне очень не хотелось расставаться с Наташей, но я верил, что она вернется».

Глава 6

А вот и история любви. Оказывается, Сашка познакомился с ней во время очередного нашего визита в общагу географического факультета. Когда он стал уклоняться от наших посиделок за игрой в покер и преферанс, мы сразу поняли, что он влюбился: только любовь придает человеку глуповатый и счастливый вид одновременно. Похоже, что это было очень серьезно. И как же он умудрился променять ее на Леру?! Сейчас узнаю.

* * *

«Наташа позвонила во вторник.

– Ты откуда?! – не поверил я своим ушам.

– С Ярославского! Я в Москве!

– Как, уже суббота?! – шутя, воскликнул я.

Наташа рассмеялась и громко прошептала в трубку:

– Я хочу тебя видеть!

– Я тоже! Я встречу тебя на «Динамо», посередине вестибюля!

Через двадцать минут я уже спускался по эскалатору станции метро «Динамо». Едва я сошел со ступенек, как в противоположном конце вестибюля из-под арки появилась стройная фигурка Наташи, – видимо, она тоже только что подъехала. Я убыстрил шаг.

Наташа тоже увидела меня и быстро пошла мне навстречу, а затем – побежала. Я остановился и, когда она добежала до меня, схватил ее и крепко прижал к груди. Я целовал ее счастливое лицо, сияющие глаза, нежно гладил белокурые локоны шелковистых волос. Нам было безразлично, что мы стоим посередине вестибюля, что кругом полно народу, что на нас натыкаются вечно спешащие, озабоченные москвичи и озверевшие от сумасшедшей столичной сутолоки приезжие.

Для нас с Наташей вестибюль был пуст, как Луна после отлета «Аполлона». Здесь были только трое: я, она и наша Любовь, – Любовь, огромная, как Вселенная!

Наконец я очнулся и вспомнил про цветы – букет гвоздик, которые я засунул в пластиковый пакет, чтобы уберечь их от мороза. Я достал их и протянул Наташе. Она взяла цветы и спросила улыбаясь:

– Куда мы пойдем?

– Давай сразу ко мне! – предложил я. – Сегодня зверски холодно, поэтому для начала надо как следует согреться и поесть. Не возражаешь?

Она, конечно, не возражала, только когда мы уже стояли на эскалаторе, протянула мне цветы и сказала:

– Положи их обратно в пакет, а то замерзнут. Жалко.

На улице стояла нормальная для конца января погода: градусов двадцать мороза и солнце в безоблачном небе. Солнечные лучи дробились на снежном ковре – еще пока чистом, праздничном – и слепили глаза.

– Хочешь мороженого? – спросил я, жмурясь от солнечного света, бьющего из-под ног. Наташа удивленно посмотрела на меня.

– А ты ешь зимой мороженое?

– Как раз летом я его и не ем! – сообщил я, останавливаясь возле ларька с мороженым. – Летом оно быстро тает, капает на одежду. А зимой грызи его хоть целый час! И опять же это полезно для здоровья – профилактика ангины.

Я взял два эскимо.

– Если я заболею, тебе придется меня лечить, – предупредила Наташа, вгрызаясь зубами в коричневую шкурку шоколадной глазури.

– Все будет тип-топ! – заверил я. – Верь мне!

Я расправился с мороженым уже рядом с пивной «Семь дорог». Не имевшая практики зимнего гурманства, Наташа съела свое эскимо лишь наполовину, и я помог ей справиться с ледяным орудием борьбы с ангиной. Так мы и дошли до дома, по очереди грызя твердое как камень эскимо, и мне казалось, что мороженое хранит вкус ее губ. Это странным образом возбуждало меня и обостряло желание.

Едва мы вошли в квартиру, как я впился страстным поцелуем в Наташины губы, скользя языком по ее зубам. Она ответила мне так же неистово, и наши языки сплелись, словно гирлянды на новогодней елке. Мы так и вошли в комнату – непрерывно целуясь и раздеваясь на ходу. Весь наш путь к дивану был усеян нетерпеливо сорванной в порыве страсти одеждой, – словно прошел обоз отступающей к Березине наполеоновской армии.

Потом мы любили друг друга – сначала яростно и нетерпеливо, потом размеренно и неторопливо. Мы были единым целым, живущим в собственном мире в объятиях вечности.

– Мне с тобой так хорошо! Я даже представить себе не могла, что может быть так хорошо! – призналась Наташа.

– И мне с тобой так хорошо, что даже не верится! – совершенно искренне ответил я, и мы оба рассмеялись счастливым смехом. Наконец я сказал:

– Пойду приготовлю поесть.

– Давай лучше я приготовлю, – предложила Наташа.

– Еще чего! Ты у меня в гостях! – запротестовал я.

Наташа встала и накинула мою старую ковбойку. Она села к столу, запахнувшись в нее, словно в халатик. Ковбойка предательски норовила приоткрыть то острые соски упругих грудей, то пушистый треугольник внизу живота.

– Хочешь, я тебя нарисую? – спросила Наташа.

– Не надо! – ответил я, любуясь ею. – Лучше нарисуй себя.

Наташа кивнула и склонилась над листом бумаги. Белокурые пряди падали на бумагу, и она безуспешно зачесывала их за ухо. Я поцеловал ее в маленькое нежное ушко и отправился на кухню. Когда я вернулся, портрет был готов.

На листе бумаги стоял, расставив тонкие изящные ножки, олененок и, слегка наклонив голову, смотрел на меня огромными доверчивыми глазами. Он действительно чем-то напоминал Наташу – наверное, взглядом.

– Что за прелесть! И сходство на самом деле есть! – прокомментировал я. – Как зовут это чудо?

– Это Бэмби, – сказала Наташа. – Пусть он напоминает обо мне, когда меня нет рядом. И пусть принесет тебе удачу!

Я тогда еще не видел этот всемирно известный мультик Диснея, но олененок мне понравился. Я достал из ящика канцелярские кнопки и прикрепил рисунок над письменным столом.

– Идем есть, Бэмби!

С тех пор я стал звать ее Бэмби.

Так начались три с небольшим месяца нашей любви – сто дней счастья.

Мы не могли прожить друг без друга и дня, едва расставшись, считали часы до нашей следующей встречи. Когда Наташа защитила выпускную работу и получила диплом, то стала жить у меня.

Но все на свете кончается, кроме неприятностей.

Счастье всегда конечно, и лишь беды сопровождают нас от роддома до кладбища, как почетный эскорт земной жизни.

Наташин последипломный отпуск подходил к концу, а над моей счастливой головой медленно, но верно сгущались тучи. Мало того, что я практически перестал посещать лекции – что было вполне естественным, но я зачастую стал игнорировать семинары и лабораторные работы, а самое главное, – о, ужас! – занятия на военной кафедре.

Мои друзья, горестно наблюдая за моей гибелью, периодически осведомлялись:

– У тебя с головой все в порядке? Шел бы лучше лабы делать! Как зачеты сдавать будешь?

– Обязательно! – заверял я. – На будущей неделе прямо с понедельника и начну сдавать. А пока извините, старики, но меня Наташка ждет!

Товарищи мрачно смотрели мне вслед, и кто-нибудь из них бросал чеховское:

– Влюбленный антропос!

А я смеялся, сбегая по лестнице. Любовь пока уверенно правила бал в моей душе. Я не задумывался над тем, что будет, когда наступит последний день счастья. И тогда надо будет принимать решение. А какое?

И вот он наступил. Последний день.

– Ты проводишь меня на поезд? – спросила Наташа.

– Конечно!

Она склонилась надо мной. Белокурые пряди коснулись моего лица, нежные пальцы пробежали по щеке. От ее прикосновения по моему телу разлилась волна возбуждения. Я обнял Наташу и, лаская, прижал к груди. Нам оставалось любить друг друга всего несколько часов. И все! Дальше – пустота…

Что такое мир без Наташи, без моей ласковой Бэмби? Это меньше, чем ничто, – это ноль, поделенный на бесконечность. Бесконечный ноль… или нулевая бесконечность? В математике это называется – некорректная операция. И сейчас эту некорректную операцию судьба совершала над нами.

Я поцеловал ее в ушко и попросил:

– Не уезжай! Дались тебе эти Сочи! Я понимаю – море и все такое… неужели здесь тебе не найдется работы? Оставайся!

Наташа тихонько высвободилась из моих объятий, внимательно и грустно посмотрела мне в глаза. Сейчас она как никогда походила на Бэмби со своего рисунка.

– Чем же я буду заниматься? Кто меня возьмет на работу без прописки? Или устроиться на какой-нибудь завод по лимиту? Жить в общаге, лет двадцать ждать квартиру? А ты окончишь через три года институт и будешь жить в другой общаге. Ты сам говорил, что интеллигенцию в стране победившей диктатуры пролетариата не жалуют, так что самое раннее только к пенсии тебе за многолетний беспорочный и малооплачиваемый труд дадут наконец заслуженную комнату в коммуналке! Кстати, а куда тебя должны распределить?

– Пока не знаю, – пожал я плечами.

Я врал. Распределяли в основном по принципу места жительства. Так что светит мне, скорее всего, Новосибирск. До моего родного городка от Новосибирска километров двести, но работы по моей специальности там нет. Разве что в школу – преподавать физику. А найдется ли работа для Наташи? Вряд ли. А жить где? В крохотной двухкомнатной квартирке с моей матерью? Уж лучше в Сочи! Там хоть у Наташиной мамы свой дом.

Хм! Правда, там еще живут младшая сестра Наташи и брат-пятиклассник. Н-да! Интересно, как они дом делить будут, когда вырастут и обзаведутся семьями?

А как же наука? Столько сил затрачено на поступление в престижный вуз, столько здоровья ушло на учебу, – и все ради того, чтобы преподавать великовозрастным обалдуям физику?! Ну, нет! Не об этом я мечтал, не для этого бьются мои родители, оплачивая все эти годы мое житье в Москве! Не для этого я все эти годы вылизывал задницу заму заведующего кафедрой, чтобы так просто уехать на периферию!

Я взял в руки Наташину голову и, пропуская между пальцами белокурые пряди шелковистых волос, сказал:

– Что толку обсуждать проблемы, которые сейчас мы все равно не в состоянии решить? У нас слишком мало времени.

Наташа целовала мне плечи и грудь, я чувствовал влагу на своей коже и никак не мог понять, плачет она или нет. Для этого надо было взглянуть ей в глаза, но это было выше моих сил!

Как ни тяни шагреневую кожу счастливых минут, они сжимаются с головокружительной быстротой. Только что были – и вот уже нет! Кончились.

Мы стояли возле вагона, я курил одну сигарету за другой и с горечью думал: вот он, конец! Почему так головокружительно радостно начинается любовь и так мучительно больно заканчивается? Зачем она вообще приходит, эта любовь?! Ведь без нее так хорошо и спокойно, и все предсказуемо, как судьба покойника на кладбище: лежишь себе спокойно – и лежи, и никто тебя не тронет, пока твои два аршина земли кому-то не понадобятся.

Поезд дернулся и очень медленно пополз, осваивая первые сантиметры пути от Москвы до Новороссии, а мы никак не могли прервать свой горький поцелуй прощания. На какой-то миг мелькнула шальная мысль: может, она останется?

– Девушка, вы остаетесь или едете? – зычно гаркнула толстая проводница.

Наташа вздрогнула, оторвалась от меня и шагнула в тамбур медленно идущего вагона.

– Пиши мне, адрес я тебе в карман положила, – напомнила Наташа. – Приезжай летом на каникулы к нам! Приедешь?

Я кивнул, хотя уже знал, что не приеду.

Я шел рядом с медленно ползущим вагоном. Наташа стояла и смотрела мне в глаза не отрываясь. Я видел, как синие озера ее глаз заволакиваются туманом. Я хотел схватить ее за плечи, вытащить из тамбура на платформу и крикнуть:

– Мы всегда будем вместе! Всегда!

Но я продолжал идти рядом с постепенно ускоряющим ход поездом. Я словно впадал в сомнамбулическое состояние, тело отделилось от сознания: механическая улыбка, замершая маской на лице; механические слова прощания, идущие не из сознания, а из запрограммированного лингвального аппарата; механическое помахивание поднятой правой конечностью… В груди что-то стремительно холодело, и я подумал, что это умирает любовь. Но это умирал я. Вот платформа кончилась. Последний раз мелькнули в прощальном взмахе милой головки белокурые локоны. Вот и все!

Поезд скрылся за поворотом, навсегда увозя мою любовь. Я отбросил недокуренную сигарету и зашагал к метро. Прежний Саша Гардин остался лежать на платформе вместе с окурком. К метро шагал другой Саша Гардин, у которого была вся жизнь впереди.

Стояла чудесная весенняя погода, чудовищным образом диссонировавшая с моим горестным состоянием души. Я заторопился домой: я был чужой со своей печалью в этом мире буйства весенних страстей.

Дома я упал на диван и зарылся лицом в подушку. Она еще хранила запах волос Наташи. Я жадно вдохнул его и повернулся на бок, чтобы взглянуть на Бэмби, висевшего над письменным столом.

Его там не было.

Я вскочил как ужаленный. Неужели Наташа увезла его с собой?! Но нет! Рисунок лежал на столе: может быть, соскользнул со стены, а может…

Я перевернул его. На обратной стороне ватмана почерком Наташи было написано: «Я тебя теряю, Сашка! Наверное, уже потеряла. Мне было с тобой очень хорошо. Так хорошо мне никогда еще не было, может быть, никогда и не будет. Спасибо тебе за все! Вспоминай иногда свою Бэмби».

Я перечитывал эти строки как зачарованный, я не мог оторвать от них глаз, пока вдруг не заметил, что на бумагу что-то капает. Это были мои слезы. Черт возьми, этого только не хватало! Я полез в карман джинсов за носовым платком. Из платка выпала бумажка с адресом и телефоном.

Я сорвал наволочку с подушки, отнес в ванную и бросил в таз. Затем долго умывался холодной водой. Вернувшись в комнату, я взял синюю папку с тесемками, положил туда рисунок, листок с адресом и отправил папку в ящик стола.

Затем я вздохнул и достал конспект. Надо сдавать задолженности, а то уже началась зачетная сессия. Я вспомнил виденное в институтском туалете циничное, но вполне разумное граффити: «Оля + Коля = любовь до сессии». Ладно, пусть будет так! Пора брать себя в руки.

Да здравствует Разум! Да здравствует Наука!

Так я подумал тогда.

* * *

Будь проклят Разум! Будь проклята Наука!

Так я подумал сейчас, когда воспоминания промчались передо мной, словно ускоренная видеозапись. Как, однако, символично, что синяя папка с рисунком Бэмби попалась мне на глаза одновременно с Фрезером! Вот и все, что осталось от союза, продиктованного разумом, – том Фрезера. А вот что осталось от преданной мною любви – рисунок на ватмане. И это все, что осталось. Почти все. И еще – пустота! Вакуум чувств и вакуум разума. Как они связаны между собой? И связаны ли?

Я достал рисунок из папки, чтобы перечитать надпись на обороте. Из папки выпал маленький листок бумаги. Я поднял его. Это были адрес и телефон. Я несколько минут сидел, кусая губы. Позвонить? Безумие! Сколько лет прошло! Да и номер телефона мог измениться. А если не изменился, то она могла выйти замуж и переехать к мужу… Так я убеждал себя, а пальцы тем временем раскрыли справочник с кодами городов, а затем сами по себе набрали восьмерку и код далекого южного города.

Телефон, конечно, изменился. Там и слыхом не слыхивали ни о какой Наташе. Вот и все!

Все?

Нет, не все! А адрес? Это частный дом, в таких люди живут поколениями. Я позвонил в банк и сказал, что собираюсь завтра снять со счета тысячу долларов. Потом откинулся на спинку дивана и задумался. Не глупость ли это? Не напоминаю ли я того сказочного ростовщика, который раздал свою молодость в кредит под большие проценты и теперь безуспешно пытается хоть что-то получить по безнадежным векселям?

Ну и пусть! Пусть будет то, что будет!»

Глава 7

Бедняга! Как его скрутило. Но не глупо ли спустя почти двадцать лет искать свою юношескую любовь? Нет, не глупо, если спустя двадцать лет вдруг понимаешь, что это была единственная в твоей жизни настоящая любовь. Наверное, на месте Сашки я бы поступил точно так же. Я ведь тоже неисправимый романтик.

* * *

«На следующий день я сошел с трапа самолета в аэропорту Адлера. Курортный сезон уже закончился, и это радовало: нет проблем с билетами, гостиницами и такси. При мне была сумка со стандартным командировочным набором и букет огромных роз, купленных за сумасшедшие деньги в оранжерее Ботанического сада. Букет в первозданном виде бережно сохранила симпатичная стюардесса. Она улыбнулась мне на прощание, с сожалением заметив:

– А мне никогда еще не дарили такого букета!

Через час после прибытия я стоял у ворот маленького одноэтажного дома и с волнением давил на кнопку звонка. Залаяла собака, потом девичий голос из-за металлических ворот спросил:

– Кто?

– Скажите, могу я видеть Наташу?

Калитка в воротах отворилась. Передо мной появилась девушка лет шестнадцати. Она была очень похожа на Наташу: большие голубые глаза, бездонные, словно горные озера, и белокурые волосы до плеч. Только более худая, выше ростом, и рот сурово сжат в полоску густо-красной помады.

Девушка критически окинула меня взглядом, озадаченно остановила взгляд на букете и с подозрением спросила:

– А вы кто?

– Я старый знакомый Наташи. А вы – ее дочь?

– Допустим. Но вас я не знаю! И что?

Я понял, что необходимо быстро и убедительно объясниться. Я отдал девушке цветы, достал из кейса рисунок с Бэмби и спросил:

– Ваша мама рисует?

Девушка хмыкнула.

– Она профессиональный художник!

– Вы узнаете ее руку?

И я показал рисунок. Брови у девушки удивленно дернулись вверх.

– Я видела такой же в комнате у мамы! Вообще-то, она его никому не показывает. И вдруг – у вас тот же рисунок! Откуда он у вас?

Я замялся и спросил:

– Как вас зовут?

– Оля.

– Вообще-то, это долгая история, Оленька. Могу я увидеть твою маму?

После минутного колебания Оля отодвинулась, пропуская меня.

– Заходите. Сидеть, Полкан, это свой! Мамы сейчас нет дома, но я вижу, что вы издалека, – устали, небось. Хоть чаю выпьете.

Я шел за Олей по гравийной дорожке к дому под рычание Полкана – и вдруг внезапная мысль обожгла сознание.

– Оля, а сколько вам лет?

– Пятнадцать в августе исполнилось. А что?

– Да нет, ничего! – вздохнул я.

Нет, не проходит! Не подходит ни по годам, ни по месяцам. А жаль! Ведь могла бы и у меня быть такая дочь! Наша с Наташей дочь…

Мы вошли в дом. Я снял куртку и прошел на кухню вслед за Олей.

– Садитесь, сейчас я чайник включу. Ой, цветы надо в воду поставить! Какие розы обалденные! И где только вы их в это время года достали? Наверное, кучу баксов отстегнули? А дома нет никого, дядя Петя вечером с работы придет, а бабушка на три дня к сестре уехала. Так что я сейчас одна дома. А я вас никогда не впустила бы, если бы не мамин рисунок! Мама со своим новым мужем уехала на пару недель в Хургаду. Вроде как свадебное путешествие… А вы курите, если хотите!

И Оля поставила передо мной на стол пепельницу. Я жадно закурил и спросил, выпуская дым:

– А есть у вас брат или сестра, Оля?

– Есть!

Меня обдало волной надежды. Но вслед за этим последовал, как и положено, ушат холодной воды.

– Брат есть, только двоюродный. Маминой сестры сын.

– А давно вы… живете без отца?

– Давно! Он ушел, когда я еще в школу не ходила. Вообще, он хороший был, когда трезвый! Песни пел под гитару, сказки мне рассказывал. Потом был еще дядя Костя, но тот недолго продержался, года два. Вот он непьющий был, ну ни капли, – даже по праздникам! Но ну-у-удный! Жуть! Слава богу, мама его выставила. А новый, дядя Володя, вполне приличный человек. Машина хорошая, иномарка! У него какой-то бизнес с заграничными фирмами. Вы сыр едите? А сервелат? Я сейчас еще яичницу сделаю с ветчиной!

– Я все ем. А сейчас и дядю Володю вашего съел бы с удовольствием! – ответил я, с досадой вдавливая окурок в пепельницу. Везет же мне на этих «новых русских»! Сначала жену увели, а теперь вот и единственную любовь всей моей жизни!

– Вы такой голодный? – засмеялась Оля.

– Нет, просто не люблю «дядей Володей»!

– Не, он хороший! – возразила Оля. – Он мне серьги с брюликами подарил, видите?

Она отодвинула прядь волос, приоткрыв маленькое изящное ушко – совсем как у Наташи! В мочке действительно поблескивала золотая сережка с бриллиантом.

– А хотите, я вам покажу дядю Володю?

Я кивнул. Оля убежала в комнату и через минуту появилась с толстым фотоальбомом.

– Вот он вместе с мамой! Это когда они в загсе расписывались. На маме платье – обалдеть можно, правда? Это тетя Лена, мамина сестра, сшила. Она очень хорошая портниха!

Дядя Володя оказался мужчиной лет пятидесяти с глубокими залысинами – явно из «бывших», что в своих райкомах и обкомах строили свой персональный коммунизм, заверяя всех остальных, что это «наш» коммунизм, а сейчас его успешно приватизировали. А Наташу я узнал сразу! Ну, конечно, немного располнела, возле глаз появились едва заметные морщинки, да и глаза больше не были похожи на глаза маленького олененка: их покрыла тонкая пленка забот и усталости, – обычные глаза женщины, подходящей к сорокалетнему рубежу.

– Вы смотрите, а я яичницей займусь. – И Оля отошла к плите.

Я пролистал альбом. Оттуда вдруг выпала фотография, сделанная в студии. Наташе там было лет двадцать: именно то время, когда она встречалась со мной. Я украдкой, чтобы не заметила Оля, сунул ее в карман. Это не было воровством: то, что фотография сама выпала из альбома, я расценил как знак свыше.

Оля поставила на стол две тарелки с дымящейся яичницей. Она уселась напротив и спросила, с любопытством уставившись на меня глазами-озерами:

– А вы давно познакомились с мамой?

– Так давно, что это кажется сном, – признался я.

– У вас была любовь, да?

Я чуть не подавился яичницей. Будучи по натуре человеком консервативным, я сильно сомневался, что прилично обсуждать такие вопросы с юной дочерью моей первой любви. Тем не менее я утвердительно кивнул.

– А как давно это было?

– Года за два до вашего рождения, Оля.

– И вы ее очень любили?

Я посмотрел Оле в глаза. Зачем она спрашивает? Любопытство? Желание понять?

Ладно, раз уж начал, то надо довести до конца.

– Очень. Я и сейчас ее люблю, – признался я.

– А она вас любила?

Я ничего не ответил, водя вилкой по тарелке, но Оля ответила сама:

– Я знаю, что любила! Я несколько раз видела, как она плачет в своей комнате, глядя на этот рисунок. Только я не знала, почему… А сегодня увидела точно такой же рисунок у вас – и поняла! Что же вы расстались, если у вас была такая любовь?

Что тут можно ответить? Нет, ну что можно ответить на такой вопрос пятнадцатилетней девушке?!

– Так сложились жизненные обстоятельства. Так бывает, Оля, знаете…

– Нет, не знаю! – резко ответила Оля. – Но я хочу понять, как может так быть, чтобы люди любили друг друга, но расставались, продолжая любить?! Я понимаю, если любовь закончилась. А вот так вот, как мама – ушла от вас, а сама потом сколько лет вспоминала и плакала! Почему вы расстались? Ну почему?!

Я ответил медленно, взвешивая каждое слово. На вопросы, выплеснутые из глубины души, надо отвечать всегда, даже когда нет слов и невыносимо трудно их найти. Это был как раз такой случай.

– Бывают такие вещи, которые нельзя объяснить словами… Чтобы их понять, их надо почувствовать, их надо пережить лично. Когда-нибудь вы сама переживете что-нибудь подобное, Оля, и тогда все поймете!

– Я уже давно не девственница, если вы это имеете в виду! – с вызовом сообщила Оля.

Я улыбнулся и ответил:

– Нет, я вовсе не это имел в виду. Любовь вмещает в себя гораздо больше, чем секс. Секс – это лишь один из кирпичиков, из которых складывается Дом Любви. Их много, этих кирпичиков, и когда они вдруг начинают выпадать из стен, любовь начинает рушиться. А часто, очень часто просто не удается достроить Дом Любви до конца, потому что не хватает каких-то очень важных кирпичиков. И тогда всю жизнь приходится смотреть на недостроенное здание, сожалеть о нем; вспоминать, как весело было его строить и с какими надеждами закладывался фундамент – но достроить не удалось, не получилось, и жить в нем нельзя. С вашей мамой у нас как раз такой случай.

– Красиво сказали! – восхитилась Оля. – Вы стихи, наверное, пишете? Только скажите прямо, чего вам не хватало? Ну, самого главного! Ведь всегда есть то главное, без чего не получается, не складывается в принципе. Правильно?

– Правильно! – согласился я. – Вы знаете, Оля, по данным социологического опроса, каждый второй человек считает, что для успешного создания семьи необходимы две вещи: любовь и отдельная квартира. Как говорили древние – глас народа есть глас Божий! У нас была любовь, но квартиры не было и не предвиделось. Вот отсюда все и пошло не так, я думаю… Теперь понятно?

– Теперь понятно! – с удовлетворением ответила Оля и спросила: – А сейчас у вас есть квартира?

– Есть.

– И вы приехали достраивать Дом Любви?

Я невесело рассмеялся и ответил со вздохом:

– К сожалению, за эти годы многие кирпичи выпали из стен. Но вы правы, я все-таки надеюсь. Такой уж я неисправимый мечтатель!

Оля молчала, задумчиво водя пальцем по клеенке. Видимо, она получила ответы на все вопросы, которые болели в ее душе, и теперь требовалось время, чтобы их осмыслить.

Я почувствовал, что пора уходить: знакомиться с другими родственниками Наташи не было никакого желания. Я встал из-за стола.

– Спасибо за теплый прием, Оля, но мне уже пора! Я вас попрошу передать кое-что вашей маме.

Я взял рисунок с Бэмби и под левым копытом олененка написал свой адрес и телефон. Потом положил рисунок в синюю папку и протянул Оле. Она взяла папку и вышла из кухни. Через пару минут она появилась и сказала:

– Я положила папку на мамин стол. Я ей скажу, как только она вернется. Обязательно скажу!

Оля проводила меня до ворот мимо недружелюбно рычащего Полкана. Мы постояли у ворот, потом Оля протянула мне руку и сказала:

– Спасибо вам за цветы. И вообще, мне было приятно с вами познакомиться. Со мной еще никто и никогда так не разговаривал! Мама, наверное, до сих пор считает меня маленькой. А это не так! Правда?

– Конечно! – согласился я. – Желаю вам всего самого хорошего, Оля!

И, повинуясь минутному порыву, я поцеловал ей руку. Потом я вышел за ворота и побрел по тихой улице. Дойдя до поворота, я оглянулся. Оля стояла в проеме распахнутой калитки. На мгновение мне показалось, что это Наташа смотрит мне вслед. Я мотнул головой, отгоняя наваждение, и зашагал к автобусной остановке.

Следующим днем я улетел в Москву. Мне нечего было делать в Сочи: это был Наташин город, но – не мой.

* * *

Что я делал в последующие две недели?

Ходил на работу, вечерами валялся на диване, тупо глядя в телевизор…

Короче, я ждал звонка.

Каждый раз вздрагивал, заслышав трель телефона, хватал трубку… И каждый раз это оказывался кто-то из знакомых, коллег по работе или немногочисленных друзей. Я торопливо заканчивал разговор, бросал трубку и снова погружался в состояние напряженного ожидания.

Она должна была позвонить! Не может быть, чтобы не позвонила! Господи, пусть она позвонит!

Она позвонила.

У меня упало сердце, когда я услышал ее голос. Он почти не изменился: такой же мягкий, нежный и мелодичный, словно звенящий вдали колокольчик.

– Здравствуй, Саша! – сказала она.

Я проглотил комок, внезапно застрявший в горле, и хрипло ответил:

– Здравствуй, Бэмби!

Она засмеялась, услышав давно забытое ласковое имя, которым я ее наградил.

– Я знала, что ты когда-нибудь приедешь. Не думала, что так долго придется ждать, но была уверена – приедешь! Смешно, правда?

– Почему смешно, Бэмби? Смешно то, что я всю жизнь любил только тебя, а понял это только спустя семнадцать лет! Понял, что только ты была настоящей в моей жизни, а все остальное – обман и суета!

– Я тоже всю жизнь любила только тебя, Саша! Я никогда больше не была так счастлива, как с тобой. Знаешь, когда мне бывало тяжело и горько, я всегда вспоминала о тебе. Я думала, что ты когда-нибудь придешь, – и все плохое сразу исчезнет! Наверное, так любить можно только раз в жизни, чтобы затем жить этой любовью. Я жила ею все эти годы. Впрочем, вернее, не ею, а воспоминаниями о ней.

– Приезжай ко мне, Бэмби! Приезжай! У меня в Москве отдельная квартира, – именно то, чего нам так не хватало в молодости!

У меня перехватило дыхание, и я закашлялся. Потом тихо добавил:

– Приезжай, Бэмби, мне очень плохо без тебя.

Она ничего не ответила, но я слышал ее дыхание. Потом Наташа ответила. Голос ее звучал четко и грустно:

– Нет, Саша, ничего не получится. В прошлое нельзя вернуться, как бы хорошо там ни было. Твоей Бэмби больше нет, а есть располневшая тетка с почти взрослой дочерью и тремя мужьями в биографии. Прощай, Сашка! Спасибо тебе за все, что было; за то, что ты был в моей жизни, и за твою любовь спасибо! Спасибо, что все-таки приехал и… – прощай!

Я был просто раздавлен ее словами и ничего не мог ответить. Наташа еще некоторое время молчала, я слышал ее дыхание, затем из трубки раздались короткие гудки. Вот и все!

Я остался один в своей бетонной норе наедине с закадычным другом Одиночеством. Близкие друзья любят заваливаться в гости неожиданно, да еще привести с собой пьяного вдрабадан приятеля, который заблюет ваш ковер. Еще могут притащить наглую собачонку, которая тут же полезет грязными лапами на ваш любимый диван. Вот и на этот раз господин Одиночество привел с собой мерзкую тварь по кличке Тоска, которая тут же бесцеремонно поползла в душу, поскуливая и больно впиваясь острыми когтями.

Вот оно, мое настоящее! Все лучшее осталось в прошлом, в которое нет возврата.

Нет? Ну почему же?..

Я вскочил с дивана, осененный внезапной мыслью. Тоска с писком выскочила из души, господин Одиночество подхватил ее под мышку и с обиженным видом удалился прочь.

Я достал из секретера пачку денег, снятых накануне со счета. Это были почти все мои сбережения – я собирался купить новый супер-пупер-компьютер. Но сейчас я был намерен найти им лучшее применение.

* * *

Субботний день в разгаре. В метро – народ. И чего людям в выходной дома не сидится?! Хорошо хоть, еду от конечной, поэтому удалось забить место в уголке. Ехать долго, с пересадкой.

Напротив меня сидела девушка лет двадцати. У ее ног стоял чемодан. Девушка невидяще смотрела поверх меня и молча плакала. Слезы скапливались в уголках покрасневших глаз и стекали каплями вдоль носа. Время от времени девушка прикладывала к глазам платок, и тушь уже размазалась на ее лице потеками, похожими на тени от сталактитов. Никто не смотрел на нее, да и ей было наплевать на всех. На всех, кроме одного, который наплевал на нее.

Что тут поделаешь? У каждого свой ад.

Наконец я добрался до дома Стаса. Долго и безрезультатно звонил в дверной звонок, потом подолбил в дверь ногой. Должен он быть дома, обязательно должен! И что бы ему не быть дома?!

Наконец Стас открыл дверь и молча впустил меня. Он не выразил ни радости, ни недоумения при моем появлении: как будто знал, что я обязательно приду, и это его явно не радовало.

– Чего не открывал так долго? – спросил я у него с раздражением и сунул ему в руки сумку с бутылкой водки и закуской.

– А я никого не жду, – равнодушно ответил Стас и прошлепал на кухню. Я скинул куртку и прошел следом.

Стас молча приготовил закуску, налил в рюмки водку. Мы выпили по первой, и я приступил к делу.

– Слушай, продай мне Статую! Прямо сейчас! Деньги у меня с собой!

И я выложил на стол пачку.

Стас не ответил и даже не посмотрел на деньги. Он налил еще по одной и проворчал:

– Давай лучше выпьем.

Мы снова выпили.

– Ну, так как? – спросил я, морщась от теплой водки и пытаясь подцепить вилкой побольше охотничьего салата. – Честное слово, это все, что у меня есть! Было бы больше – дал бы! Продашь? Мне очень нужно!

– Чего это тебя так приперло? – осведомился Стас.

Я вздохнул, выпил еще водки и рассказал все.

– Она мудрая женщина, а ты – дурак! – прокомментировал Стас. – Что ты хочешь изменить? Вытащить ее из уходящего поезда? А дальше что? Ну устроилась бы она по лимиту на стройку, жила бы в общежитии да вкалывала бы за квартиру. А ты окончил бы институт и отправился в свой забытый богом городишко. Или тоже на стройку по лимиту. Лет через десять получили бы квартиру, а там уж дети взрослые, им свои квартиры подавай! И ты начнешь заначивать деньги с получки и отводить душу с такими же неудачниками, как и ты, в ближайшей пивной. Быт убивает любую любовь!

– Зато мы были бы вместе, и все проблемы делили бы поровну! – возразил я. – Это же совсем другое дело!

– Поверь мне, жизнь нельзя переписать с чистого листа, – покачал головой Стас. – Посмотри на меня, посмотри, как я живу! Ты этого хочешь?! И ты придешь к этому, обязательно придешь, если вдруг прикоснешься к этому проклятому куску бронзы! Потому что наши ошибки есть следствие наших когда-то очень правильных решений; потому что недостатки вытекают из достоинств; потому что мир сер не из-за того, что грязен, а из-за того, что черное неразрывно связано с белым и разделить их нельзя! Я тоже когда-то хотел уйти от ошибок и начинал жизнь заново. Сколько их я прожил, жизней, – сто или двести? Может, и тысячу – сам уж не помню. А на самом деле – ни одной! Я перестал нести ответственность за свои поступки – и жизнь исчезла! Остались лишь обрывки существования – от одного прикосновения к бронзовой голове до другого…

– Мне нечего терять! – упрямо заявил я.

– Так всегда кажется до тех пор, пока не потеряешь даже то ничтожно малое, что имеешь. Ты видишь, как я живу?! Не живу, а существую! По-твоему, такая жизнь может нравиться?

– Вряд ли! – согласился я.

– Видишь, до чего я дошел! А ведь за последние двадцать лет я ни разу не прикасался к Статуе! Я боюсь ее, я знаю, что измененное Статуей Сегодня хуже, чем было старое Вчера, но, скорее всего, лучше, чем будет новое Завтра. И причина не в Статуе! Тот, кто не хочет отвечать за свои ошибки, совершенные в Прошлом, не заслуживает Будущего. А самое ужасное в том, что, пытаясь безуспешно изменить Прошлое, мы его теряем безвозвратно! Понимаешь? Сейчас ты можешь вспомнить моменты в жизни, когда ты был счастлив. Но как только ты попытаешься к ним вернуться и исправить то, что ты считаешь ошибкой, вот тогда ты и потеряешь их окончательно! А если нет воспоминаний, то не было и жизни.

Я пытался спорить со Стасом, он приводил примеры из своего опыта, – в основном те, которые я уже слышал в прошлый раз.

– У тебя ничего не получилось исправить потому, что ты – хронический неудачник! – запальчиво заявил я.

– А если ты не хронический неудачник, зачем тебе прибегать к помощи Статуи? – резонно возразил Стас. – Раз ты считаешь, что прожитую жизнь надо начать сначала и по-другому – кто же ты тогда, как не хронический неудачник?

Я не нашелся, что ответить, и залпом выпил еще одну рюмку. В сущности, Стас прав, – как это ни печально! Любая попытка изменить прошлое напоминает обмен типа «махнем не глядя», неизменно оборачивающийся в итоге обменом «шила на мыло». Первоначальный пыл исчез, хмель и Стас направили мои мысли по другому направлению. И правда: почему мы так уверены, что то, что мы считаем Добром, действительно так уж хорошо; а то, что мы считаем Злом, действительно так уж плохо?

Прав Стас: нет Абсолютного Зла и нет Абсолютного Добра. Когда же мы наконец поймем, что Добро и Зло слиты воедино подобно тому, как белое и черное сливаются в сером?! И не зря кошки различают оттенков серого больше, чем мы – цветов и цветосочетаний: потому что мир сер, и в нем нет абсолютно белого и абсолютно черного; абсолютно порочного и абсолютно непорочного. Ни один негодяй, которого мы считаем исчадием ада, не способен причинить столько бед, сколько бескорыстный защитник светлых идеалов. Точно так же ни одна наша жизненная трагедия не принесет столько горя, сколько попытки ее предотвратить – в последнем случае мы уподобляемся матери, пытающейся спасти сына от брака с не приглянувшейся ей девушкой и в итоге превращающей свое ненаглядное чадо в одинокого и озлобленного алкоголика.

Я настолько погрузился в философские размышления, что не сразу понял: Стас обратился с какой-то просьбой и сейчас ждет от меня ответа.

– Не понял, – сказал я. – Повтори!

Стас в волнении крутил и мял пальцами водочную пробку. Потом поднял на меня глаза и с нервным напряжением сказал:

– Да, я понимаю, что похож на сумасшедшего, но я… я просто не могу… Понимаешь, мне больше не к кому обратиться! Так вот получилось, что ты – единственный, кого я могу о чем-то попросить. И, пожалуйста, не удивляйся странности просьбы!

– Чего уж там, валяй! – подбодрил я его. – Мы оба похожи на сумасшедших. А поскольку все на свете относительно, то относительно друг друга мы абсолютно нормальны. Ну, чего там?

Стас вместо ответа выпил рюмку, медленно зажевал охотничьим салатом. И только после этого сказал:

– Я уже говорил, что последние двадцать лет не прибегал к помощи Статуи. И не потому, что моя жизнь так хороша, – нет, она просто невыносима! Но я боюсь что-либо попытаться изменить, как «зашитый» алкоголик боится даже понюхать рюмку с водкой. Если я хоть один раз еще прикоснусь к Статуе, то я начну это делать по несколько раз в день.

Тут он уловил мое движение бровью вверх и с досадой бросил:

– Не улыбайся так скептически – я и через такое проходил!

Он закурил и заговорил снова:

– Прикоснуться к Статуе при жизни после того, что я пережил в своих тысячах жизней, выше моих сил! Поэтому я очень рассчитываю на возможность начать новую жизнь после смерти – когда уже действительно нечего терять: либо новая жизнь, либо небытие. Понимаешь?

Стас поднялся со стула и вышел из кухни. Вскоре он вернулся и положил на стол ксерокопию: это было нотариально заверенное завещание. Из него следовало, что после смерти Стаса все его имущество поступает в мою собственность. Я был просто потрясен и поднял глаза на Стаса. Он ответил:

– Сейчас все объясню. Понимаешь, я ведь вижу, что тебе очень хочется воспользоваться Статуей. Не знаю, удалось ли мне тебя переубедить… но это, в сущности, неважно! Важно то, что ты станешь Владельцем Статуи законно, по завещанию. Но оно вступит в силу только спустя шесть месяцев после моей смерти. За это время ты должен положить пепел, который останется от меня после кремации, внутрь Статуи. Это – мое условие. Понял?

Он был абсолютно серьезен и почти трезв: мы выпили бутылку всего лишь наполовину. У меня от его слов просто мурашки пробежали по спине. Ничего себе миссия!

– Как же я это сделаю? – спросил я. – Ведь…

– Я уже все продумал! – перебил меня Стас. – Вот тебе ключи от двери моей квартиры. Конечно, я могу просто не запирать дверь – тут нет ничего ценного, кроме Статуи, а ее нельзя украсть, – но я боюсь, что мое тело увезут раньше, чем здесь появишься ты, и тогда начнутся лишние проблемы. Логично?

– Вполне! – согласился я. Как видно, Стас действительно все продумал.

– Ну вот! – закончил излагать свой замысел Стас. – Теперь тебе просто надо звонить каждый день мне и узнавать, жив ли я еще. Здоровье у меня действительно хреновое, но к врачам я никогда не обращаюсь – еще в больницу помирать отправят! Так что я тебя прошу – просто дай слово, что ты сделаешь все, как я просил!

– Слушай, но ведь если все сделать так, то это будет твой последний проход. Ведь после этого я становлюсь Владельцем Статуи, и ты больше никогда не сможешь ею воспользоваться! – напомнил я.

– Ради этого все и задумано, – пояснил Стас. – Я снова вернусь в детство и проживу наконец одну жизнь до конца. Пусть это будет жизнь чудака, уголовника или инвалида, – но это будет моя жизнь, прожитая мной целиком, и потому моя до последней капли. И тогда я ни о чем не буду жалеть. Как прекрасно знать, что исправить ошибки невозможно, а счастливых мгновений не повторить! Впрочем, тебе этого пока не понять… И знаешь, мой тебе совет – как только станешь Владельцем Статуи, то тут же ее продай. Хоть на металлолом, но продай! Не втягивайся ты в эту ретронаркоманию!

Мы так и не допили бутылку: ведь говорить нам было уже не о чем, а пить молча можно и с кошкой.

* * *

Я брел к метро по пустынному Хорошевскому шоссе, оживленному лишь непрерывным потоком машин. Облака куда-то расползлись, и теплый ветерок спешил высушить асфальт, словно готовя его для чистых белых простыней первого снега. Осень сжалилась над Москвой и подарила горожанам немного солнца и тепла перед долгой зимней пыткой. Мне не хотелось отказываться от прощального подарка ушедшего лета, и я свернул влево, на улицу Зорге.

Двое мальчишек старательно писали красной краской из баллончика на постаменте памятника Рихарду Зорге слово «PRODIGY». Меня это немного позабавило – как будто эти двое решили отдать дань памяти великому разведчику, хотя сами явно не походили на infant prodigy; но затем я сообразил, что для них это слово означает всего лишь название поп-группы, – и не более того.

Вдруг мальчишки, не дописав до конца последней буквы, бросили баллончик и пустились наутек. Я оглянулся: по улице медленно проезжала милицейская машина. Она скрылась за тем же поворотом, что и мальчишки.

Я внимательно посмотрел на памятник. Зорге, нахмурившись и запахнувшись в пальто, шел из вечности в вечность. Вот образец разведчика, холодного разума и железной воли, где нет места сантиментам! А ведь и у него в жизни была Любовь!

Интересно, о чем он думал в последние часы жизни, меряя шагами камеру смертников тюрьмы Сугамо? Желал ли изменить прошлое? Считал ли свою жизнь прожитой не так, как надо? Действительно, ведь его предали те, чьи задания он выполнял, принеся в жертву личное счастье, покой и любовь. Добытые с риском для жизни сведения клали под сукно как не заслуживающие доверия. Любимую женщину сгноили на сибирской каторге как жену врага народа.

Что же осталось у него там, в камере смертников, где будущего уже не будет, а настоящее почти закончилось? Только прошлое. Так хотел ли он его изменить? Отбросить то, что считал целью жизни, и уйти в тихое счастье с любимой женщиной? И сделал бы он это, представься ему такая возможность – изменить прошлое? Или предпочел бы не трогать светлых страниц жизни из опасения испачкать и измять их торопливыми руками? И наконец – понял ли он перед дверью в вечность, что именно есть главное в жизни? Что следует беречь больше, чем жизнь?

Много вопросов. И ни одного ответа! На такие вопросы каждый отвечает сам. И только себе. И больше никому.

Я подобрал баллончик с краской и оглянулся: никого. Тогда я написал большими буквами на сухой полоске асфальта перед постаментом то, что переполняло меня до краев.

«Берегите любовь, сволочи!»

На восклицательный знак краски не хватило: баллончик злорадно шипел, но краску выдавать отказался. И здесь не удалось довести дело до конца! Воистину, в этом мире нет места совершенству.

Зорге, засунув руки в карманы плаща и печально нахмурившись, думал о чем-то своем – наверное, о том же.

Я отбросил пустой баллончик и побрел к метро. На душе было пусто, гулко и мерзко, как на загаженной лестничной площадке.

* * *

С тех пор я каждый день звоню Стасу. Мы обмениваемся короткими, ничего не значащими фразами, и я кладу трубку. Я знаю, что когда-нибудь на мой звонок он не ответит. Тогда я достану из дальнего ящика секретера ключи и выйду из дома…

Я, конечно, выполню свое обещание. А дальше? Что дальше?!

Не знаю…»

Глава 8

На этом текст заканчивался. Я отложил листки и задумался. Если рассматривать Сашкин текст как литературное произведение, то он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Разумеется, есть некоторые шероховатости, но искренность искупала все. Подвернись случай – я бы рекомендовал эту повесть к печати. Но вряд ли Сашка положил мне в почтовый ящик конверт с текстом для того, чтобы я протолкнул его в печать. И сомнительно, чтобы он пожелал просто исповедаться, поделиться… Похоже, что Гардин воспринимал магические свойства статуи как несомненную реальность. Тогда получается, что этим текстом он пытался дать объяснение своему вероятному исчезновению.

Минуту! Предположим, что это правда. На минуту предположим чисто логическое допущение. Предположим, что Гардин поддался искушению вернуться в прошлое, чтобы его изменить. Статуя уловила его желание, окуталась голубым сиянием; Сашка прикоснулся к голове бронзового воина и перешел в параллельный мир, меняя момент своей жизни двадцатилетней давности. Но тогда в этом мире возле статуи должно было остаться бездыханное тело. Куда же оно делось? Глупость какая-то…

Но тем не менее какую-то бронзовую статую из квартиры Гардина вынесли. А исходя из указанных в тексте размеров основания изваяния – около метра длиной – и даже допуская, что внутри оно пустотелое, все равно даже в таком случае бронзовая статуя должна была весить больше ста килограммов. Без посторонней помощи ее не утащить даже здоровому мужику.

Шантажист утверждает, что из квартиры Гардина статую выносили грузчики якобы под руководством Валерии. От соседей такое вряд ли могло укрыться, скорее всего, именно от них шантажист и получил информацию. Значит, надо поработать с соседями. Это во-первых. Во-вторых, надо пробить по всевозможным базам владельца статуи, случайного знакомого Гардина. Как его? Ах да… в тексте указано прямо – Станислав Евгеньевич Никодимов. Судя по всему, он лет на пять-десять старше Гардина. Тоже зацепка. Что еще? Еще: самое главное, чтобы Тавров не заартачился и взялся за дело. Пока, пожалуй, все.

* * *

К моему удивлению, Тавров артачиться не стал. Пока я посвящал его в суть дела, он что-то сосредоточенно печатал на компьютере. Когда я, обиженный таким невниманием, замолчал, Тавров поднял на меня глаза и сказал:

– Да-да, я за дело возьмусь. Дело простое. Шантаж, причем шантажист не угрожает убийством или похищением, а всего лишь вбросом компромата о супружеской неверности… Ерунда, короче! Мы этого шантажиста в момент вычислим и прищучим. Ты извини, но до прихода клиентки мне отчет по одному делу надо закончить. Иди пока кофейку с Катей попей. Лады?

Когда появилась Валерия, Тавров разговаривал с ней деловито и энергично.

– Если речь идет, как вы утверждаете, о компромате сугубо личного характера и не затрагивает сферы, охватываемой Уголовным кодексом, то вопрос решится быстро, – заверил Тавров. – Мы поставим ваш домашний телефон на прослушку и будем записывать все ваши переговоры с шантажистом. Ну а если он начнет звонить на мобильный телефон, то вы сами сумеете записать разговор на встроенный диктофон. Кстати, тут есть один нюанс: как вы утверждаете, шантажист все время звонил на ваш городской телефон, когда вашего мужа не было дома. Он звонил только в то время, когда вы гарантированно должны были находиться дома?

– Нет, – несколько секунд подумав, уверенно ответила Валерия. – Последний раз я забежала домой буквально на несколько минут: забыла важный документ.

– Значит, шантажист или его сообщники держат вашу квартиру под наблюдением, – заключил Тавров. – Я найму человека, который займется этим вопросом. Я говорю об этом, поскольку его услуги придется включить в оплату.

– Да, разумеется, – кивнула Валерия. – Надеюсь, он опытный человек?

– Я работаю только с опытными людьми, – веско заметил Тавров. – И Мечислав Мстиславович тоже понимает толк в нашей работе: у него за плечами уже несколько раскрытых вместе со мной запутанных дел. Причем расследование большинства из них было сопряжено с риском для жизни. Так что вы сделали правильный выбор, обратившись к нему.

– Вот как? – И Валерия с интересом посмотрела в мою сторону. Мой рейтинг в ее глазах несомненно вырос. Впрочем, что мне рейтинг «ИМХО Валерии», если я своего ай-кью не знаю и это мне до сих пор никак не мешало в жизни?!

– Дело об исчезновении вашего бывшего мужа уже раскрыто? – спросил Тавров.

– Насколько я знаю, нет, – ответила Валерия.

– Как так?! – изумленно поднял брови Тавров. – Но вы же говорили, что в квартире Гардина производили обыск?

– Я сказала лишь, что квартиру вскрыли и осмотрели, – уточнила Валерия. – По настоянию руководства института, в котором работал Саша, квартиру вскрыли для того, чтобы убедиться, не находится ли он там в беспомощном состоянии или… или…

Валерия запнулась, так и не сумев выговорить слово «мертвый».

– А коллеги вашего бывшего мужа не объяснили вам, почему никто из них не подал в милицию заявление об исчезновении? – поинтересовался Тавров.

– Да, замдиректора института сказал, что то ли срок подачи заявления еще не наступил, то ли заявление должны подавать родственники… – пожала плечами Валерия. – Я так и не поняла толком.

– Ерунда какая-то! – поморщился Тавров. – Никакого срока подачи заявления об исчезновении нет, нет такого ни закона, ни официального приказа – хоть на завтрашний день после исчезновения подавайте. И уж тем более не обязательно родственники должны обращаться с заявлением. Ладно, это не поздно сделать и сейчас. Если вам по каким-то причинам это сделать неудобно, то заявление подаст Мечислав Мстиславович, как друг Гардина, поддерживавший с ним отношения.

Все вопросы были исчерпаны, и Валерия после уточнения нескольких малозначимых моментов подписала договор с Тавровым. Когда она покинула офис, Тавров обратился ко мне:

– У тебя есть мысли, как приступить к этому делу? А то мне сейчас с предыдущим надо разгрестись… Дня три уйдет точно.

Идеи, разумеется, имелись. И я, полный энтузиазма, приступил к их изложению.

– Тут вот какой главный момент, по моему разумению: либо Валерия врет, либо шантажист заблуждается. Я полагаю, что следует начать с ответа на вопрос: вывозила Валерия имущество из квартиры Гардина или нет?

– Логично, – одобрил Тавров. – И как ты собираешься это выяснить?

– Очень просто: опросить соседей Гардина.

– Надеюсь, ты не будешь представляться работником прокуратуры или ФСБ? – с подозрением осведомился Тавров.

– Ни в коем случае! – заверил я. – Представлюсь родственником… скажем, двоюродным братом.

– Можно, – согласился Тавров. – Учитывая, что у Гардина не осталось ближайших родственников, интерес к наследству со стороны двоюродного брата вполне закономерен. Только не переиграй!

* * *

Вдохновленный напутствием Таврова, я следующим утром поднялся ни свет ни заря и отправился к дому загадочно исчезнувшего друга моей юности Сани Гардина. Начать опрос возможных свидетелей я предполагал с соседей по лестничной клетке.

Остановившись возле двери в квартиру Гардина, я стал соображать, как лучше начать знакомство с соседями, но ситуация разрешилась легко и просто. Не успел я проторчать у двери гардинской квартиры и минуты, как загремела железная дверь в квартиру напротив и в образовавшемся проеме появилась крохотная старушка. Уставившись на меня сверлящим взглядом глаз-пуговок, спрятанных за толстыми линзами очков, она поинтересовалась жестким голосом следователя НКВД из популярных телефильмов:

– И што ты тут переминаешься? Чиво надо?

Я изобразил смущение и нерешительно начал:

– Да вот какое дело… В этой квартире живет мой двоюродный брат. Я с ним периодически созваниваюсь, но где-то с месяц он на звонки перестал отвечать. Вот я приехал его навестить, но похоже, что дома его нет. Вот и думаю: не случилось ли что?

– Ххе… – хмыкнула старушка. – Поздновато ты спохватился! Тут с неделю назад бывшая жена твово братана приезжала, так все подчистую и вывезла. И квартиру небось продала уже, стервь!

– Как так?! – изобразил я возмущение. – Да по какому праву?! Саня уж десять лет как с женой развелся. Нет у нее на Санино имущество никаких прав!

– Это уж ты сам разбирайся, – посоветовала старушенция. – А то, что эта бывшая имущество с квартиры вывозила, так это я сама видела.

– А что именно вы видели? – приступил я к выуживанию информации.

– Так я поутру слышу, как по лестнице кто-то шмурыгает, – принялась охотно делиться информацией старушка. – Глядь, а в квартиру Шуркину дверь нараспашку, и грузчики имущество прут. А эта лахудра у дверей стоит и распоряжается. Я, понятно, спрашиваю: кто, дескать, и почему? А она так с важным видом и отвечает: я, дескать, бывшая супруга Александра Николаевича и по его завещанию наследую все его имущество, которое сейчас и вывожу. Вот и весь сказ!

Я некоторое время осмысливал сказанное старушкой – в частности, значение загадочного слова «шмурыгает». Затем спросил:

– А что именно она вывозила? Какое имущество?

– Я сама видела, как грузчики тащили большого такого истукана, – затараторила старушка. – Еще один грузчик сказал, что в нем бронзы килограмм на сто пятьдесят. А всего их четверо было, грузчиков. В синих куртках. Вчетвером они этого истукана тащили и все на площадке развернуться не могли, потому и матерились, изверги.

– А что еще выносили?

– А это уж я не знаю, потому как пошла участковому звонить. Да разве же ему, ироду, дозвонишься?!

– Надо было в отделение милиции звонить, – дал я запоздалый совет.

– Я и звонила, – отозвалась старушка. – Как до участкового не дозвонилась, так туда и позвонила. Обещали приехать. Вот до сих пор и едут, изверги!

Да, звонить надо было на «02». Там хоть все звонки регистрируют и с отделения спросят за невыезд. Впрочем, чего уж сейчас говорить?

– То есть вы видели лишь то, как грузчики под руководством якобы бывшей супруги Александра Николаевича выносили бронзовую статую? – уточнил я.

– Да, это они точно выносили, – заверила бдительная старушка. – А вот с остальным они, видать, управились, пока я ментам названивала, иродам… Подошла потом к двери, в глазок глянула – а их уж и след простыл, и грузчиков, и лахудры этой.

– А точно это бывшая Санина жена была? – изобразил я сомнение и достал из кармана фотографии. На одной из них была изображена Валерия, снятая скрытой камерой в кабинете Таврова, а две другие были распечатками картинок, найденных мной в Интернете и изображавших женщин, внешне похожих на Валерию.

– Гляньте на это. Какая из этих женщин руководила грузчиками?

– Чегой-то я тебя, сынок, не пойму, – пробормотала старушка, разглядывая фотографии. – Это же одна и та же баба, только вроде с разных сторон… Но точно тебе говорю: она была с грузчиками!

Мне больше ничего не оставалось, как поблагодарить старушку за бдительность и помощь. Она скрылась за стальной дверью своей персональной норки, а я принялся спускаться по лестнице. В блочной пятиэтажке лифта не было по определению, а потому с четвертого этажа, где находилась квартира Гардина, имелся только один путь – по лестнице пешком.

Этажом ниже дорогу мне перегородил огромный мужик метра под два ростом и пропорционально сложенный в прочих направлениях. В майке и трениках, с пустым мусорным ведром в одной руке и сигаретным бычком в другой – классический типаж «сосед снизу».

– Здравствуйте, – поздоровался я и попытался прошмыгнуть между плечом мужика и шершавой стенкой, оформленной почему-то в стиле «тюремная шуба». Мужик повел плечом, сузив проход до размера игольного ушка, и мне поневоле пришлось остановиться: не обдирать же одежду о пупырья «шубы». Странно, кому пришло в голову таким образом отделать подъезд жилого дома? В тюрьмах стены штукатурили пупырьями, чтобы зэки не царапали на них послания. Ну а в наших подъездах это бессмысленно по причине появления вершины технического прогресса в сфере граффити – аэрозольных баллончиков с краской.

– Кто таков? – вместо ответа коротко осведомился мужик, нехорошо щуря глаз и обдавая меня вонючим сигаретным дымом.

В любом случае следовало придерживаться первоначальной линии: одно дело, если слова вызывают недоверие, и совсем другое, когда поймают на противоречиях, – кто знает, не приходится ли бдительная старушка с верхнего этажа матерью или тещей этому орангутану?

– Да вот заходил к своему двоюродному брату Сашке… – принялся пояснять я, несколько заикаясь от неопределенности ситуации. – Уж с месяц ни на звонки не отвечает, ни какой другой весточки не подает… Сунулся, а соседка сказала, что Сашку давно не видела, а хату его обнесли. Чего делать, не знаю…

И я, сокрушенно разведя руками, полез за сигаретами. Вообще, я бросаю курить, но иногда сигареты в кармане очень помогают в жизни. Я достал сигарету и протянул пачку верзиле, который уже утопил бычок в специально для этих целей подвешенной на перилах консервной банке. Верзила взял сигарету и заметно подобревшим тоном спросил:

– Значит, Сашка с шестнадцатой квартиры твой братан?

Я кивнул, протягивая зажигалку.

– А сам откуда взялся? – продолжал расспрашивать верзила, прикурив от зажигалки.

– Как откуда? – пожал я плечами, пряча зажигалку. – Как и Сашка, из Москвы. Наши матери – сестры родные. Даже в детстве в одном доме жили. Только потом Сашка с женой развелся и квартиру здесь получил, по разделу имущества. А я женился и у жены живу, в Лианозове.

– А документики глянуть можно? – осведомился верзила. – А то недели две назад во втором подъезде вот так один терся, а потом аж три квартиры обнесли.

– Отчего же нет, раз такое дело? – отозвался я, доставая паспорт. Верзила убедился, что в графе «место рождения» у меня обозначен «город Москва», проверил страницу с пропиской и, возвращая паспорт, виновато пробасил:

– Извиняй, земеля… Просто много сейчас разных шляется. Понаехали тут… А москвичам коренным житья не стало! Эх… Да Серегой меня зовут. А тебя?

Представившись и пожав руку коренному москвичу Сереге, я окончательно убедился, что контакт с аборигеном микрорайона полностью установлен, и приступил к расспросам.

– Слушай, Серег! Тут Сашкина соседка из квартиры напротив сказала, что приезжала какая-то баба и под ее руководством грузчики из квартиры все вывезли. Неужели так и было?

– А-а, это Васильевна! Въедливая бабка, чисто КГБ, – сообщил Серега. – За всеми все примечает. По старости, разумеется, что-то путает, а что и привирает. Но тут скажу: видел я, как баба с мужиками из Сашкиной квартиры выносила здоровую такую статую, похоже, что бронзовую. Тяжеленная: мужики ее вчетвером еле волокли. Да ты сам видишь: как на такой узкой площадке развернуться? Хрущоба, одно слово!

И Серега помянул недобрым словом Хрущова, строителей и архитекторов. Особенно досталось матерям последних.

– А что за баба? – спросил я. – Сашка давно уж развелся и с тех пор не женился. Откуда она взялась?

– Как откуда?! – удивился Серега. – Мало их тут, стервей хохляцких?! Понаехали шлюхи ноги за бабки раздвигать, да переизбыток их образовался – вот и начали они нашего брата-москвича окручивать. Ты, Слава, проверь: не ровен час, эта хохландия уж и квартиру Сашкину на себя переоформила!

– А откуда ты знаешь, что эта баба с Украины? – удивился я.

– Знаю я их, стервей хохляцких… – неопределенно отозвался Серега. Как видно, братская Украина крепко обидела коренного москвича своим женским населением.

– Ты ее раньше видел? – спросил я.

Серега отрицательно помотал головой.

– Я, вообще-то, могу предположить, кто это может быть, – сказал я и достал фотографии, которые уже предъявлял бдительной Васильевне. – Вот, погляди… не она?

Серега взял фотографии, внимательно рассмотрел каждую и воскликнул:

– Да это же разные бабы! Похожи, конечно… Только ее тут нет.

И сделав решительное заключение, он вернул мне фотографии.

– Как же так? – недоуменно спросил я. – Ты уж повнимательнее посмотри.

– А чего смотреть? Похожи, но ее тут нет. Понимаешь, здесь, на этих фотках, бабы эффектные, а та… ну, другая какая-то. Тоже эффектная, но другая. Понимаешь?

– Так… ну а грузчики? – зашел я с другой стороны. – Они же в одинаковых синих куртках были. Что на куртках было написано?

– Что-то было, но не вспомню… А тебе зачем?

– Ну как «зачем»? – воскликнул я. – Если это были грузчики из транспортной компании, то можно найти эту компании по надписи на куртках и…

– Да какая там компания! – рассмеялся Серега. – Бомжи это местные. Они куртки не то выменяли, не то сперли у рабочих, что в соседнем доме капремонт делали.

– Бомжи?! – потрясенно спросил я.

– Ну да! – подтвердил Серега. – Давно у нас тут ошиваются. Зимой в подвале живут. Их зимой жители из подвала выгнать хотели, да я не дал: что же это за правила такие, чтобы живого человека на мороз выгонять?! Ну, со мной не больно-то поспоришь!

И Серега повел могучим плечом. Кто бы сомневался!

– А ты можешь меня с ними свести? Может, они чего вспомнят об этой бабе? – запустил я пробный камень.

– Да легко! – заверил Серега. – Погоди, я сейчас ведро домой закину – и пойдем.

* * *

Коренной москвич Серега явно не привык бросать слова на ветер: уже через десять минут мы шагали ко входу в подвал.

– Они, бедолаги, все четверо – коренные москвичи, – рассказывал по дороге Серега. – И все четверо через баб пострадали!

– Через хохлушек? – с иронией поинтересовался я.

– Нет, им наших московских стервей хватило! – вздохнул Серега. Он спустился по бетонным ступенькам и постучал кулаком в металлическую дверь. Я не уловил чего-либо условного в этом стуке. Но, видимо, в данном районе так грохотать по металлу мог лишь пудовый кулак Сереги, поэтому через пару минут дверь открыли без каких-либо вопросов.

Подвал, против всяких ожиданий, оказался довольно чистым и без характерного для пристанища бомжей амбрэ. Да и открывший нам дверь бомж впечатления такого не производил: так, обычный крепко выпивающий мужик неопределенного возраста. И несло от него не грязным телом, а обычным перегаром.

– Сергей Иванович! – воскликнул он с пьяной радостью. – Вот уж не ждали! Милости прошу к нашему шалашу!

Покачиваясь, он проводил нас в дальний угол подвала. Там было нечто вроде комнаты, уставленной старой мебелью, видимо, подобранной с помойки: стол с исцарапанной полированной столешницей, диван в очень приличном состоянии и кресла в пару к нему – видно, кто-то просто обновил мягкую мебель. Парадокс нашего времени: рост благосостояния зажиточных граждан автоматически увеличивает благосостояние даже выпавших за пределы общества. Например: в мусорке напротив моего дома по утрам роются два бомжа в кожаных куртках, которые лет тридцать назад можно было купить лишь с рук у спекулянтов за сумму, равную трем месячным зарплатам инженера.

На диване храпел мужик, второй спал сидя в кресле. Третий расположился в другом кресле и бодрствовал. Когда мы вошли, он даже не повернул голову в нашу сторону, и мне показалось, что он тоже спит, только с открытыми глазами.

Но самое интересное заключалось в том, что стояло на столе. Несколько бутылок водки «Белуга» и десятилетнего коньяка «Ной Классик», щедро наструганные ломти осетрины, буженины среди пластиковых коробок с остатками икры вперемешку с фруктами.

– Фью! Ничего себе! – присвистнул Серега. – Вы что же это, братцы, супермаркет подломили?

– Не-е! Подфартило нам, – весело пояснил наш сопровождающий. Он налил полный пластиковый стакан водки, влил ее в себя, затем выскреб пальцем из ближайшей пластиковой коробки остатки икры и смачно закусил. Чавкая икрой, он самодовольно сообщил:

– Теперь заживем!

Смахнув с подбородка прилипшие икринки, разбогатевший бомжара достал из кармана огромную сигару и принялся сосредоточенно ее раскуривать. Серега повернулся к сидевшему за столом и обратился к нему:

– Слышь, Касатиныч! Что тут творится?

– Удача привалила, – грустно сообщил Касатиныч. – Деньги прямо с неба в руки упали. Я уж их сдерживал, как мог, убеждал: дескать, соблазн это. Вроде денег много, а новую жизнь на них не начнешь. Так что вроде специально они к нам упали, чтобы мы их пропили. Вот и пропиваем уж третьи сутки. Они пьют, а я слежу, чтобы они по пьяни тут пожар не устроили. Сергей Иваныч! Забери ты эту сигару у Бычка, а то он диван запалит.

Действительно, мужик с сигарой завалился на диван рядом со своим приятелем и задрых, дымящаяся сигара упала ему на плечо и грозила соскользнуть на диванную обивку. Серега взял сигару и затушил ее об бетонный пол.

– Рассказывай, откуда вам счастье привалило, – велел он Касатинычу. – Не нравится мне все это. Ищете неприятностей на ваши и на мою головы. Жить тут в тепле да достатке надоело?

– Не сердись, Сергей Иваныч! – протестующе поднял руку Касатиныч. – Тут такое дело… Кто же знал? Короче, сосед твой сверху, Сашка, исчез куда-то, давно его не видели.

Мы с Серегой переглянулись.

– Ну и что? Давай расказывай, не тяни! – поторопил Серега Касатиныча.

– Так вот… Подошла к нам баба во дворе и сказала: я, дескать, жена бывшая Саши Гардина, что в этом доме проживал. Исчез он куда-то, и так получается, что кроме меня – в смысле ее – наследников нету и по завещанию Саня ей все отписал. Саня давно о себе весточки не подавал, и она квартиру проверить хочет: не случилось ли чего?

– Ерунда какая-то, – проворчал Серега. – Сашки уж месяц как не видно. Если бы чего с ним дома случилось, не дай бог, так давно бы весь подъезд почувствовал. Лето все-таки.

– Ну а нам что? – пожал плечами Касатиныч. – Может, дамочка одна боится. Пообещала нам на бутылку, мы и пошли. На воровку или мошенницу она не похожа: дверь своими ключами открыла, как положено, и по ящикам не шарила, а просто по квартире прошлась – и все. Наверное, уехал он куда-то, говорит. Ладно, помогите мне вот этот металлолом выкинуть, а то только квартиру загромождает. И показывает на бронзовую статую.

– Что за статуя? Опиши подробнее! – с волнением попросил я.

– Ну… типа лежит мужик в доспехах, как у Юлия Цезаря из фильма… Помнишь? – начал рассказывать Касатиныч. – Как его…

– «Клеопатра»! – нетерпеливо подсказал я.

– Точно! И небольшая вроде эта статуя, сантиметров семьдесят длиной, но тяжеленная! Мы ее вчетвером еле вытащили. И спрашиваем дамочку: куда дальше-то? А она говорит: куда хотите! Мне это железо без надобности. Муж припер, любит разный хлам собирать. Во, пользуясь случаем, хочу выкинуть. Так и сказала. Честно говоря, действительно эта статуя ни к селу ни к городу: стояла на столе посреди комнаты. Видно было, что принесли ее, поставили вроде как временно, да руки не дошли место найти. Да и надо сказать, что статуя не старая, а новодел явный. Я-то пока квартиры не лишился, на заводе работал в литейном цеху, так что в этом понимаю.

– И дальше чего? – спросил Серега. – Как вы статую на улицу вытаскивали, я видел. А дальше куда ее понесли?

– Как куда? В ларек к Вовану.

– Что за ларек? – глянул я на Серегу.

– Да есть тут приемный пункт вторцветмета, там приемщиком Вован сидит, – пояснил Серега. – Жулик еще тот. Как он вам вообще что-нибудь за эту статую заплатил?!

– Да сами удивляемся! – поделился Касатиныч. – А куда деваться? Не на рынке же продавать? Нас там сразу менты повяжут! А Вован… велел нам со двора зайти, взвесил и говорит: сто двадцать кило бронзового лома, извольте деньги получить. И заплатил по тарифу, за все сто двадцать кило! Двенадцать тыщ отвалил, как одну копеечку!

– Вован?! – поразился Серега. – Двенадцать тысяч налом выложил бомжам обтерханным?! Быть не может!

– Да провалиться мне на этом месте, если вру! – поклялся Касатиныч. – Мужики проспятся – можешь у них спросить. Я сначала думал: может, жизнь на эти деньги поправим? А как поправишь?! Делить придется, по три тыщи на брата – а разве же это деньги? Вот и решили: пропить-проесть – да и дело с концом! Ну и…

И Касатиныч обвел руками вокруг.

Поблагодарив Серегу и Касатиныча за информацию, я отказался от предложенного угощения и покинул гостеприимный подвал. Судя по всему, Серега был либо сантехником, либо техником-смотрителем в местном ЖЭКе, иначе вряд ли бомжи могли бы безбедно проживать в подвале. И то дело: не до конца опустившиеся мужики борзеть не будут, за порядком последят, и, если что понадобится сделать, они всегда под рукой. Если бы не они, разве узнал бы я об удивительной судьбе исчезнувшей из квартиры Гардина бронзовой статуи? Одно странно: почему неизвестная мадам, очень похожая на Валерию Витольдовну, так странно распорядилась статуей? Надо взглянуть на этот пункт вторцветмета.

Местонахождение пункта я выяснил у местного пенсионера, тащившего тележку с пустыми алюминиевыми банками. Пункт находился совсем рядом, на огороженной территории какого-то автопредприятия. Одноэтажное приземистое здание, в котором расположился пункт, выступало в переулок из железобетонного забора стеной с одним-единственным маленьким окошком. Рядом находились высокие железные ворота, запертые изнутри массивной щеколдой. Я подошел к окну, намереваясь поговорить с необычайно честным человеком Вованом, отвалившим бомжам за бронзовый лом двенадцать тысяч рублей, но, увидев в окошке физиономию означенного Вована, решил воздержаться от беседы: уж больно неприветливо выглядел приемщик пункта вторцветмета. Я сделал вид, что изучаю вывешенные в окне расценки на лом цветных металлов и режим работы, еще раз мельком глянул на рожу Вована и через полминуты уже шагал к метро. Надо вначале доложить обстановку Таврову и договориться с ним о дальнейших действиях.

* * *

Тавров, видимо, уже разделался с предыдущим заказом: вид у него был довольный и оживленный. Он угостил меня кофе и внимательно выслушал добытую мной информацию.

– Хорошо, ты результативно потрудился, – одобрил мои действия Тавров. – Главное: статуя у Гардина действительно была и, скорее всего, именно та, которую ищет шантажист его бывшей жены. И понятно, почему он к ней так пристал: довольно стандартная внешность, при желании женщина с таким же телосложением и овалом лица легко может выдать себя за бывшую жену Гардина. Скорее всего, Валерия действительно здесь ни при чем. Действия лже-Валерии нелогичны, вряд ли это благотворительность. Надо будет срочно потрясти Вована. Он завтра работает?

Глава 9

Следующим утром мы с Тавровым подошли к пункту в то время, когда у Вована должен был начаться обеденный перерыв. Вован оказался пунктуален: окошко закрыл точно в срок, и спустя пару минут металлические ворота скрипнули.

– Одну минуту, на пару слов, – сказал Вовану Тавров, бесцеремонно вталкивая его обратно в ворота. Опешивший от такой наглости Вован изумленно воззрился на Таврова:

– Ты охренел, мужик? Обед у меня! – И попытался оттолкнуть Таврова с дороги. Тавров мельком окинул двор, убедившись, что здесь больше никого нет, и негромко, но внушительно произнес:

– Если на мои вопросы правильно ответишь, то пообедаешь. А если неправильно, то деньги на обед тратить тебе ни к чему – на похороны пригодятся. Давай, в будку пошел!

Вован на удивление безропотно выполнил команду Таврова. Лишь когда мы входили в помещение приемного пункта, я понял причины сговорчивости ражего детины: к его животу Тавров приставил ствол травматического пистолета.

– Чего надо? – прохрипел покрывшийся крупными каплями пота Вован. – От кого?

– Я сюда пришел задавать вопросы, а не отвечать на них, понял? – пояснил Тавров Вовану и для убедительности ткнул его стволом в солнечное сплетение. Вован согнулся. Тавров отогнул ему голову за волосы и спросил, глядя в глаза:

– Слушай внимательно и отвечай быстро: куда ты дел бронзовую статую, которую тебе бомжи принесли?

– Не знаю никакой статуи, – ушел было в несознанку Вован, но Тавров быстро пресек эту попытку. Он щелкнул предохранителем и, приставив к голове Вована пистолет, предупредил:

– Еще один неправильный ответ – и я тебе мозги твои куриные вышибу нахрен. Отвечай: где статуя?

– Погоди, погоди… – забормотал Вован. – Сейчас все скажу! Короче, в тот день с утра пришла ко мне баба и сказала: через час бомжи притащат статую бронзовую. Я должен с ними расплатиться по-честному, а потом она тут же статую у меня перекупит за цену вдвое против той, что я бомжам выплачу.

– И ты ей прямо так и поверил? – усмехнулся Тавров.

– Так она задаток оставила, десять тысяч рублей! – сообщил Вован. – Как не поверить? Тем более что и часа не прошло, как бомжи статую приволокли. Ну я и сделал, как баба велела. Только бомжи ушли, как минут через пять и она заявилась. Заплатила, как обещала, забрала статую, и больше я ее не видел.

– Опять врешь? – с угрозой поинтересовался Тавров, вдавив ствол пистолета в лоб Вовану. – Под мышку взяла статую и унесла?

– Не вру я, ей-богу! – заверещал Вован. – Она на «Газели» приехала, с тремя мужиками. Грузовая «Газель». Погрузили мы статую в кузов, баба расплатилась и уехала.

– Номер машины?

– Да не запомнил я! Я же не дурак, чувствовал, что дело нечисто, поэтому ни машину, ни мужиков тех не разглядывал. Одна мысль была: скорей бы от них отделаться. И больше не видел я ее, богом клянусь!

– Набожный какой, – усмехнулся Тавров, убирая ствол от головы Вована. – Слава! Покажи ему фотографии.

Я выложил перед Вованом уже упоминавшиеся три снимка. Вован внимательно их изучил, потом отложил снимок с женщиной в сером брючном костюме и сказал нерешительно:

– Вроде как она… А вроде и нет. Похожа… И не похожа. Костюм такой же, прическа, очки… Похожа вроде. Так я же на деньги смотрел, а не на нее!

– Если вдруг увидишь ее или мужиков с «Газели», немедленно по этому телефону позвонишь, – сказал Тавров и сунул Вовану в карман рубашки кусочек картона. – Если звонок будет результативный, то не обижу. Усек?

– Усек, – хрипло выдохнул Вован. – Не сомневайтесь! Если что, так я сразу…

Обедать ему уже явно не хотелось.

* * *

– Ну вы даете, Валерий Иванович! – выразил я свое восхищение Таврову, когда мы направлялись к метро. – Как в боевиках: коротко, убедительно и результативно.

– Наглый слизняк, с такими только так и надо, – ответил Тавров. – Если с ними вежливо, они только наглеть начинают, а чуть припугнешь, так сразу расползаются, как дерьмо под сапогом. А вот как эту лже-Валерию искать, я ума не приложу! «Газелей» грузовых сейчас в Москве хоть пруд пруди… Придется опытного человека послать на поквартирный обход: вдруг еще кто-нибудь что-то вспомнит? Заодно попробуем узнать, кто из жильцов в последний раз видел Гардина. И еще один момент: ключи от квартиры у лже-Валерии были, не отмычки. Откуда? Гардин дал ей второй комплект, или ключи отобрали у Гардина? И откуда она знала, что статуя находится в квартире Гардина? Похоже, что нам самим придется осмотреть квартиру твоего друга юности.

– Как вы это себе представляете? – кисло осведомился я. Перспектива незаконного проникновения в чужую квартиру энтузиазма у меня не вызвала. А что, если квартиру уже обчистили воры? Тогда вполне можно попасть под подозрение, а дальше все зависит от ретивости местного следователя.

– Ты забыл, что квартиру уже вскрывали, – напомнил мне Тавров. – Но осмотр по сути не производился: просто убедились, что в квартире никого нет, и этим ограничились. Судя по всему, буквально накануне осмотра статую из квартиры и вынесли. Так что попробуем действовать официально. Я приведу в действие свои связи, добьемся возбуждения уголовного дела и уже на этом основании проведем тщательный осмотр квартиры. Позвонишь в Бюро регистрации несчастных случаев ГУВД Москвы и если там нет сведений о Гардине, то напишешь заявление как друг пропавшего. Разумеется, заявление подашь в местный ОВД, поскольку он и будет заниматься розыском. Я перешлю тебе по мэйлу инструкцию, как написать заявление и какие в связи с этим вопросы тебе зададут.

* * *

Я позвонил в Бюро регистрации несчастных случаев по телефону, который мне дал Тавров. Однако вначале пришлось просить помощницу Таврова Катю, чтобы она дала мне точные паспортные данные Гардина из своей компьютерной базы. В Бюро мне ничего о гражданине Гардине сообщить не смогли, и это несколько обнадежило: больше шансов, что Сашка еще живой. Вечером я получил послание от Таврова и принялся за написание заявления. Дело оказалось не такое простое. Присланная Тавровым инструкция, которую он, видимо, специально составил для клиентов, гласила: «Заявление подается в произвольной форме на имя начальника ОВД. В заявлении указываются данные пропавшего, время, место и обстоятельства исчезновения. Приметы пропавшего в заявлении указывать не обязательно, так как их все равно спросят при заполнении бланка по специальной форме. При приеме заявления сотрудники милиции предупредят заявителя об уголовной ответственности за заведомо ложный донос или отказ от дачи показаний».

Так! Сразу возникло неприятное ощущение. А ну, как начнут задавать вопросы? Я же ничего не знаю о том, как Сашка жил последние двадцать с лишним лет. Так, что еще там? «К заявлению желательно приложить фотографию пропавшего, однако отсутствие фотографии не является основанием для отказа в приеме заявления». Хоть на этом спасибо!

А что спросят в милиции еще?

«Стандартные вопросы: 1) приметы внешности (рост, телосложение, цвет глаз, волос, размеры головного убора и обуви); наличие особых примет (родинки, шрамы, следы от операций, татуировки, физические недостатки); состояние зубов (наличие зубных протезов, пломб, коронок); наличие хронических заболеваний, общее состояние здоровья, группа крови; 2) одежда, в которую был одет пропавший в день исчезновения (головной убор, верхняя одежда, платье, нижнее белье, обувь), цвет, размер, фасон одежды; 3) какие документы, предметы, вещи, ювелирные украшения и ценности, примерную сумму денег имел при себе пропавший (часы, сумки, портфели, сотовый телефон, ключи, кольца, цепочки, записные книжки, и т. п.); 4) имеются ли у пропавшего в наличии недвижимость (квартира, дача и т. п.) или транспортные средства; 5) известные заявителю связи пропавшего (друзья, знакомые, коллеги по работе, их имена, телефоны); 6) места предполагаемого местонахождения».

Однако! На все эти вопросы я буду лишь беспомощно разводить руками! Может, лучше пусть Валерия подаст заявление? Все-таки жена, хоть и бывшая. Хотя… ее шантажируют, и она панически боится шантажиста, потому и пошла ко мне, а не в милицию. Нет, в милиции она ничего не будет говорить, а то еще и врать начнет и тем самым подставит нас с Тавровым. Нет, Валерия в этом деле не помощник, и лучше ее вообще не упоминать. А дневник Гардина? И о нем нельзя говорить: какая-то мистическая статуя замешана, да и дневник по форме больше похож на художественное произведение. Пока об этом помолчим. А вот Таврову о нем надо будет сказать. Обязательно.

* * *

Я не стал откладывать дело в долгий ящик: немедленно поехал на квартиру к Таврову, вручил ему дневник Гардина и вкратце объяснил, как сие творение попало в мои руки. Тавров пролистнул страницы рукописи и с кислой миной обещал к утру ознакомиться с содержанием. Я же с чувством выполненного долга отправился домой и завалился спать.

* * *

Утром я позвонил Таврову, чтобы уточнить свои дальнейшие действия. Тавров попросил меня приехать к нему домой.

– Да, ты правильно рассудил, что об этом опусе в милиции лучше не рассказывать, – заметил он. – Как только следователь прочитает про все эти временные перемещения, явления Хранителей и Культ божественного Спартака, то в лучшем случае подумает, что Гардин просто спятил.

– А в худшем? – спросил я.

– А в худшем случае решит, что спятил ты, – пояснил Тавров.

– Надеюсь, вы не думаете, что я спятил? – обиженно поинтересовался я. – Я ведь вначале подумал, что Гардин решил попробовать себя на литературном поприще и принес мне свою повесть. Написано, кстати, неплохо. Но и не более того. И лишь когда Валерия рассказала, что с нее требуют какую-то бронзовую статую, якобы принадлежавшую ее бывшему мужу, тут меня и осенило. Выходит, существует эта бронзовая статуя! А как насчет всего остального? Вы лично верите в ее какие-то мистические свойства?

– Мне приходилось по роду деятельности видеть много разных вещей, которые не укладываются в рамки обыденности, – помолчав, ответил Тавров. – Но сейчас не следует акцентироваться на этом. Главное то, что так называемый дневник Гардина, или – как он его сам озаглавил – повесть «Бронзовая статуя» содержит в себе очевидные автобиографические данные. Мы знаем, что Статуя действительно существует. Скорее всего, Стас и Наташа – тоже реально существующие люди. Вот их и надо попытаться найти, если они до сих пор живы. Со Стасом проблем не должно возникнуть: известно, что он по паспорту Никодимов Станислав Евгеньевич, что он всю жизнь прожил в Москве и что он немногим старше Гардина. Так что информации для поиска достаточно. А вот Наташа…

– В тексте сказано, что у Гардина хранился рисунок Бэмби, на обороте которого были записаны сочинские телефон и адрес Наташи, – напомнил я. – Собственно, по адресу он и пытался ее разыскать и в итоге встретился с ее дочерью. Не исключено, что этот рисунок до сих пор хранится в квартире Гардина.

– Тогда есть шанс обнаружить его во время обыска, – кивнул Тавров и поторопил меня. – Давай не затягивай с заявлением. Прямо сейчас отправляйся в ОВД по месту жительства Гардина. А я использую свои связи, чтобы там тоже зашевелились.

Я тут же поехал в ОВД и прошел тягостную процедуру подачи заявления об исчезновении человека. Помогла инструкция Таврова: я уже был готов ко всем вопросам и без колебаний выдавал уверенный ответ «не знаю» на вопросы вроде «как был одет гражданин Гардин в день исчезновения». И на вопрос о событиях, которые могли спровоцировать исчезновение, – вроде долгов, крупного проигрыша, ссоры или тяжелого заболевания – я лишь беспомощно разводил руками. Тем не менее заявление приняли без проволочек.

* * *

То ли связи Таврова сработали очень быстро, то ли дело досталось толковому следователю, но уже на следующий день мне позвонил старший лейтенант Кольцов, занимающийся розыском пропавших людей в ОВД, на территории которого проживал Гардин, и предложил мне присутствовать во время проведения следственных мероприятий в квартире Гардина.

Когда я вошел с Сашкину квартиру, там уже кипела работа, словно перед камерой киногруппы: эксперт снимал отпечатки пальцев и клал в полиэтиленовые пакетики пинцетом невидимые моему глазу шерстинки-ворсинки; один из оперов строчил протокол осмотра, а второй все это дублировал на видеокамеру; остальные осматривали все предметы, полки, ящики и ящички мебельной стенки. За всем этим наблюдали чинно сидевшие на диване мужчина и женщина лет шестидесяти – надо полагать, понятые.

Я объяснил милиционеру, стоявшему у двери, цель своего прихода, показал паспорт, – тот кивнул и пропустил меня, сказав:

– Старший лейтенант Кольцов на кухне.

На крохотной кухне за маленьким столиком сидели Тавров и мужчина лет двадцати пяти, видимо, он и был старший лейтенант Кольцов. Аккуратная стрижка и безукоризненный костюм делали его похожим на преуспевающего мелкого бизнесмена или менеджера средней руки. Увидев меня, Тавров сказал:

– А вот и Мечислав Мстиславович!

Кольцов поднялся, протянул руку и представился:

– Старший лейтенант Кольцов, отдел уголовного розыска.

– Игорь Павлович Кольцов, начальник оперативно-разыскной группы, – подсказал Тавров. – Игорь Павлович, будьте любезны, проинформируйте, пожалуйста, Мечислава Мстиславовича, насколько вам удалось продвинуться в расследовании.

Ого! Похоже, сверху действительно надавили на районное ОВД, и старший лейтенант Кольцов не случайно демонстрирует образцовое рвение. Его можно понять: на нем таких дел о пропавших висит полтора десятка, и если удастся отличиться в деле, контролируемом высоким начальством, то можно сверлить четвертую дырку в погоне и заняться более перспективной или хотя бы более интересной работой.

– Сейчас мы собираем материалы, чтобы определить, будет ли в дальнейшем открыто уголовное или разыскное дело, – сказал Кольцов. – Пока эксперты ни следов крови, ни чего-либо еще подозрительного не нашли. Распечатка переговоров Гардина с мобильного и домашнего телефонов будет у меня сегодня к вечеру. Проводим опрос соседей. Дело идет довольно быстро: на сегодня начальство распорядилось помочь моей группе всему отделу уголовного розыска. Но пока оснований для возбуждения уголовного дела нет: ни фактов наличия у Гардина большой суммы денег или ценностей, ни автомобиля, ни какого-либо криминала вроде долгов или контактов с криминалитетом. Остается квартира: одинокий человек, мало ли что – вдруг им заинтересовались «черные риелторы». Но если и здесь мы не обнаружим криминала, то будет открыто розыскное дело, которым будет заниматься только моя группа.

– И много человек в вашей группе? – спросил я.

– На сегодняшний день я один, – грустно усмехнулся Кольцов. – Скажу честно: насчет вашего Гардина звонили сверху, начальство кипеж подняло, но если не обнаружится достаточно оснований для возбуждения уголовного дела, то я один буду им заниматься. Поэтому я и рассчитываю на вашу помощь.

Мы с Тавровым горячо заверили Кольцова в полной нашей поддержке.

– А Бэмби нашли? – нетерпеливо спросил я Таврова.

– Нашли, – ответил вместо него Кольцов. Он открыл потертую дерматиновую папку и извлек оттуда небольшой лист плотной слегка пожелтевшей бумаги. На листе был нарисован трогательный олененок. Бэмби. Я взял лист и посмотрел на оборот. Там шариковой ручкой был записан номер телефона и адрес. Частный дом на улице Чапаева. Я бывал в Адлере и знал этот район. У меня засосало под ложечкой от предчувствия разочарования.

– Надо полагать, что по этому номеру телефона проживают совсем другие люди, а дом, скорее всего, снесен, и на его месте построен особняк или частная гостиница, – высказал я предположение.

Кольцов с уважением посмотрел на меня.

– Да, частная гостиница, – подтвердил он. – Как вы догадались?

– Я знаю это место, – ответил я, не вдаваясь в подробности. – Так что? Эту Наташу удастся разыскать?

– Да, разумеется, – заверил Кольцов. – Раз мы знаем старый адрес, то узнаем и новый. Это вопрос буквально нескольких дней. В Адлер уже отправлен запрос. Но вряд ли Гардин поехал туда. В любом случае он захватил бы с собой как минимум внутренний паспорт гражданина Российской Федерации. А паспорт мы нашли здесь, в квартире. Собственно, мы нашли все документы, которые у него должны быть: внутренний и заграничный паспорта, военный билет, диплом о высшем образовании, карточки медицинского и пенсионного страхования и даже бумажник с тысячей рублей наличными и зарплатной картой. Нормальный человек никуда не поедет без бумажника и паспорта. Так что вряд ли он поехал в Адлер. Как будто в магазин пошел и не вернулся.

Да уж, полное впечатление, что Сашка вышел за сигаретами и исчез.

– Если он не воспользовался документами на чужое имя, – пробормотал я. Кольцов озадаченно посмотрел на меня, но Тавров успокаивающе сказал:

– Давайте без паранойи, он все-таки не рецидивист и не шпион.

– Надеюсь, что поисковые мероприятия по маршруту что-нибудь все-таки дадут, – продолжал Кольцов.

– В смысле? – не понял я.

– В смысле, что отработаем маршрут вероятного следования Гардина, – пояснил Кольцов. – Кто-то же должен был его видеть и вспомнить. Должен… н-да.

Заключительное «н-да» прозвучало совсем не обнадеживающе.

– Кстати, Мечислав Мстиславович! – вдруг обратился ко мне Кольцов. – А почему с заявлением о розыске обратились вы, а не бывшая жена Гардина?

Я в замешательстве посмотрел на Таврова. Тот понял мою растерянность и все взял на себя:

– Мечислав Мстиславович поступил так по моему совету. Я не должен разглашать конфиденциальную информацию, касающуюся моих клиентов, но в данном случае она так или иначе всплывет, и я не хочу, чтобы у вас, Игорь Павлович, сложилось превратное впечатление… Короче говоря, Валерия Витольдовна является клиентом моего детективного агентства. Она стала жертвой шантажиста.

И Тавров вкратце поведал Кольцову историю с бронзовой статуей. Он рассказал все без утайки, даже про Сашкину рукопись, но при этом подчеркнул, что он и я восприняли ее как чисто литературное произведение, переданное графоманом на суд маститого писателя. В принципе, все логично: статуя так или иначе всплывет в ходе поквартирного опроса, соседка из квартиры напротив обязательно об этом расскажет. А если по факту исчезновения Гардина откроют уголовное дело, то умолчание о рукописи может быть расценено как сокрытие доказательств со всеми вытекающими последствиями. А оно нам надо?

– Таким образом, рукопись Гардина, хоть и является художественным произведением – нечто вроде биографической драмы с элементами мистики, – но построена на вполне реальных фактах, – подытожил я рассказ Таврова.

– Сказка ложь, да в ней намек… – задумчиво проговорил Кольцов, постукивая пальцами по крышке стола. – Только все равно из текста рукописи, как я понял, не ясно, куда делся Александр Гардин. И нет ни малейшего упоминания о женщине, похожей на его бывшую жену. Так?

– Так, – вынужденно согласился я.

– Тогда сделаем так: вы передадите мне рукопись Гардина и продолжите работу по шантажисту, а остальным займусь я, – предложил Кольцов. – И не забывайте делиться открывающимися фактами.

* * *

Едва мы вышли от Кольцова, как зазвонил мобильник Таврова. Он остановился, достал трубку, коротко сообщил мне:

– Валерия.

И ответил на звонок.

– Здравствуйте, Валерия Витольдовна. Вот как? Так и сказали: срок на размышление истек? А вы что? Ну и правильно сказали. Вот что: вы подъезжайте ко мне в офис завтра, часам к одиннадцати. Поезжайте на метро. У выхода к торговому центру увидите машину: серый «Ситроен Ксара Пикассо», номер 253. Подойдете к водителю и скажете: «До Кати подбросите?» Он скажет: «Нет, только к Валере». Вы ответите: «Это по пути». И только после этого сядете в машину. Нет, это не съемки шпионского фильма! Понимаю вашу иронию, но не исключено, что водителя могут подменить. И уж тем более за вами, Валерия Витольдовна, могут следить. Поэтому давайте подойдем к делу как можно серьезней. Если ответ водителя будет не такой, как я вам сказал, то немедленно уходите обратно в метро. Понятно? Вот и хорошо. До встречи!

Тавров положил мобильник в карман и озабоченно сказал:

– Шантажисты решили, что время, отпущенное ими Валерии для размышления, уже закончилось. Они назначили последний срок: завтра. Завтра они позвонят Валерии, обговорят место и время передачи статуи. Так что пусть приедет ко мне в офис, там и решим, как действовать. А пока посмотрим данные прослушки и наблюдения.

– А когда они позвонят? – поинтересовался я.

– Сказали, что в течение дня.

– Но они могут позвонить до того, как к вам в офис приедет Валерия, – возразил я. – Тогда мы не успеем принять решение.

– Валерия Витольдовна достаточно умная женщина, – усмехнулся Тавров. – Она сказала, что отключит телефон и не будет его включать, пока не приедет в офис. Обычное дело, когда телефон вдруг отключается, а владелец долго этого не замечает. Скажем, от падения или переполнения памяти.

Это точно! Мой «Сонерик» любит откалывать такие номера.

* * *

Я приехал в офис Таврова в начале двенадцатого. Валерия уже сидела в его кабинете. Поздоровавшись, я уселся на стул, поскольку в гостевом кресле расположилась Валерия.

– Таким образом, было установлено, что за вашими передвижениями несколько дней следили люди, находившиеся как минимум в двух автомобилях. Вот фотографии автомобилей. По номерам мы установили, что оба автомобиля принадлежат службе охраны банка «ОТР-банк». Полагаю, что люди из охраны банка выполняли задание своего начальства, иначе бы они не использовали служебные автомобили.

– То есть меня шантажирует банкир? – изумленно подняла брови Валерия.

– Или кто-то из его окружения, – уточнил Тавров. – Хотя нельзя исключить, что слежка вообще не связана с шантажом.

– А номер, с которого мне звонит шантажист? – спросила Валерия. – Тут что-нибудь удалось выяснить?

– Увы! – вздохнул Тавров. – Как и следовало ожидать, номер зарегистрирован на человека, который уже полгода как умер. Видимо, телефон украли, или же его продали вместе с сим-картой наследники. Таких телефонов на любом рынке море.

– Ну хоть откуда он звонит? Это выяснили? – с раздражением поинтересовалась Валерия. – Я слышала, что местонахождение мобильного телефона можно определить с точностью до метра.

– Иногда да, – подтвердил Тавров. – Все зависит от метода реализации системы позиционирования. В нашем случае эксперт смог определить лишь, при помощи какой базовой станции осуществлял связь телефон шантажиста. Но это мало что дает: значение точности местоположения абонента варьируется от двухсот метров в черте Москвы до двадцати километров в сельской местности и на трассах. Кстати, не факт, что обслуживающая базовая станция действительно ближайшая к абоненту: возможно, что сигнал ближайшей станции по каким-то причинам идет с помехами, и телефон абонента использовал сигнал более дальней станции, но без помех.

– Короче, как метод радиуглеродной датировки с его разбросом на столетия, – заметил я.

– А слежка? Сегодня за мной следили? – спросила Валерия.

– Нет, – отрицательно качнул головой Тавров. – Последние два дня слежка не зафиксирована. И если предположить, что слежку вели по приказанию шантажиста, то тут может быть два объяснения: либо шантажист уверен, что вы никуда не денетесь; либо слежку поручили другим, более профессиональным людям. Поскольку каждый день мой специалист проверял вас и ваш телефон на наличие жучков, такой вариант контроля ваших связей и передвижений можно исключить. Хотя нельзя исключить, что за вашими передвижениями следят по сигналам вашего мобильного телефона. Возможно, что телефон также прослушивают. Подчеркну: скорее всего, это не так, но подобные варианты исключать нельзя. Поэтому при планировании дальнейших мероприятий будем считать, что шантажист знает о том, что вы обратились за помощью ко мне.

– Это что-то меняет в ваших планах? – занервничала Валерия.

– Нет, ничего существенного! – заверил Тавров. – Просто мы откорректируем с учетом вышеизложенного то, что ранее запланировали.

Уклончивый ответ Таврова, да еще с использованием казенных оборотов речи, лично на меня произвел неприятное впечатление. Думаю, что подобное движение чувств Тавров уловил и в Валерии, потому что тут же спросил:

– Вы телефон уже включили?

– Нет.

– Так включайте и идите к Кате, выпейте кофе. Как только позвонит шантажист, то тут же ко мне – с ним теперь буду разговаривать я.

Валерия вышла из кабинета. Тавров плотно прикрыл дверь и повернулся ко мне.

– Нам никак не удается выйти на шантажиста, используя технические средства, – посетовал он. – Мы даже не знаем, имеет ли отношение к шантажу следившие за Валерией сотрудники охраны банка. Да и зачем шантажисту следить за Валерией? Он не киллер и не похититель, чтобы выяснять маршрут и график жертвы. Ему нужно лишь максимально обезопасить момент получения того, чего он хочет, – только и всего.

– Что же вы планируете делать? – спросил я.

– Раз шантажист потерял терпение, то наша первейшая задача – обезопасить клиентку от слива компромата, – заявил Тавров. – Это надо сделать любым способом.

– Точно! – обрадовался я, предвкушая, как сейчас дам разгуляться своему творческому воображению. – Я предлагаю такой ход: использовать сотрудника милиции Кольцова и дело об исчезновении Гардина. Скажем так: при расследовании исчезновения Гардина были получены доказательства причастности Валерии Витольдовны к похищению бронзовой статуи из квартиры Гардина. Она договаривается о передаче статуи шантажисту, но бдительные оперативники перехватывают машину со статуей на глазах у шантажиста. Все! Статуи у Валерии нет, сама она под подпиской о невыезде до конца расследования, которое может тянуться долго. А шантажисту остается искать новые ходы к статуе. Ну а там, глядишь, мы найдем и истинную похитительницу статуи. Как план?

– Вчера по телевизору сериал смотрел? – язвительно осведомился Тавров. – А если у шантажиста свои осведомители в милиции? Если шантаж организовали ребята из службы охраны «ОТР-банка», то наверняка у них есть свои источники в органах. Да и Кольцову одному не под силу организовать такой спектакль, придется привлекать еще людей – да он с ними вовек не расплатится! Нет, так не пойдет! Надо действовать проще и исходить из ограниченных средств.

– Проще? Пожалуйста! – немедленно откликнулся я. Меня несло на волне вдохновения, я словно писал новый захватывающий детектив. – Ограниченными средствами? Хватит и одного человека. Так пойдет?

– Это как? – удивился Тавров.

– Нет ничего проще правды, и чтобы ее сказать, достаточно одного человека, – пояснил я. – Короче: вы встречаетесь с шантажистом в качестве представителя Валерии Витольдовны и предъявляете ему доказательства того, что статуи у жертвы шантажа нет и никогда не было.

– Да пойми ты, чудак-человек, – принялся втолковывать мне Тавров. – Шантажисты не ведут переговоров. Они действуют как средневековые бандиты, по принципу «кошелек или жизнь». И другого выбора быть не может! Ему нужна статуя – и точка!

– Если статуи у Валерии действительно нет, то что он получит, слив на нее компромат? – возразил я. – Статую не получит точно, зато те деньги и время, которые он потратил на получение компромата, можно считать пропавшими: компромат имеет ценность до тех пор, пока он не использован. Если шантажисту реально нужна статуя, то он действительно захочет выяснить ее реальное местонахождение. Это же не обуреваемый жаждой мести обиженный человек, которому зачастую все равно: виноват ли реально объявленный виновным человек. Ему нужна не скомпрометированная жена крупного бизнесмена, а древний артефакт. Надо попробовать убедить шантажиста, что он ищет не ту женщину.

Тавров досадливо поморщился и уже открыл было рот, чтобы возразить мне, но в этот момент в кабинет ворвалась Валерия Витольдовна и молча сунула ему в руку мобильник. Тавров несколько секунд смотрел на изящный корпус «Верту», затем решительно протянул трубку мне со словами:

– Убедил. Действуй!

Легко сказать: действуй! Я взял трубку мгновенно вспотевшей от волнения рукой.

– Алло! Вы слышите меня? Я Мечислав Мстиславович Булгарин и представляю интересы Валерии Витольдовны Ставицкой в деле… э-э… которое вас интересует. Мне поручено перевести с вами переговоры от ее имени и достичь…

– Ты что мне там горбатого лепишь, убогий? – грубо прервал меня голос из трубки. – Какие переговоры? Сейчас ты заткнешься и выслушаешь меня внимательно, куда ты должен привезти статую…

– Закрой хавло, сявка! – в свою очередь повысил голос я. Интуиция мне подсказала, что здесь именно тот случай, когда жесткость побеждается большей жесткостью, а хамство – большим хамством. – Сейчас ты немедленно доложишь своему хозяину, что я готов рассказать, у кого в действительности находится интересующий его предмет. Понятно? Встретиться нужно немедленно, иначе предмет может исчезнуть навсегда. Все! Жду звонка с указанием места встречи. Поторопись!

На том конце трубки озадаченно замолчали, и я, не дожидаясь реакции, нажал на кнопку «отбой».

– Ну как? – посмотрел я на Таврова. – Был ли я убедительным и не перегнул ли палку?

Вместо ответа Тавров молча оттопырил большой палец.

– А что же вы им скажете, Мечислав? – спросила Валерия.

– Это как раз тот случай, когда важно не «что» сказать, а «как» сказать, – небрежно заметил я. – А скажу я, как всегда, правду.

– Успеха вам, – горячо, но с некоторым сомнением пожелала Валерия.

– Будем ждать звонка, – сухо обронил Тавров. – Если позвонят в течение часа, то значит, клюнули.

Глава 10

Телефон Валерии зазвонил минут через сорок. Голос в трубке был другой: сухой и бесцветный.

– Мечислав Мстиславович? – без запинки выговорил неизвестный мои непростые ИО, что уже само по себе вызвало мое невольное уважение: с первой попытки такое удается не каждому.

– Да.

– Если вам действительно известно, у кого находится известный нам обоим предмет, то предлагаю вам встретиться тет-а-тет.

– Я готов, – без колебаний заявил я. – Но только в достаточно людном месте.

– Вы полагаете это гарантией безопасности? – усмехнулся в трубку мой собеседник. – Хорошо. Где именно вы хотели бы встретиться?

К этом у вопросу я был не готов: почему-то был уверен, что шантажист сам выберет место встречи. После секундного колебания я ляпнул первое, что мне пришло в голову:

– Ресторан «Му-Му» на «Добрынинской».

– Там довольно шумно, – выразил неудовольствие собеседник. – Впрочем, как вам будет угодно. Через два часа. Как я вас узнаю?

– У меня на столе будет лежать мой новый роман, – тщеславно сообщил я.

– Понял, – коротко ответил мой собеседник и отключился.

* * *

Через полтора часа я вышел из дверей станции метро «Добрынинская» и вошел в расположенный рядом ресторан быстрого питания «Му-Му». Меня подстраховывали двое парней, присланных Тавровым. Я лично полагал это напрасной мерой: если шантажист вдруг решится увести меня силой в другое место или, не дай бог, на меры более насильственного характера, то вряд ли эти парни сумеют мне помочь – ну не устроят же они стрельбу в центре Москвы?! Однако Тавров настоял на своем.

Я взял кружку пива, занял свободный столик слева от входа, выложил свой новый роман и принялся ждать. За ближайшим столиком сидели парень с девушкой и обсуждали фильм «Аватар». Чуть подальше одинокая девушка сосредоточенно стучала по клавишам ноутбука. Проходившего мимо столика парня с кружкой пива вдруг задел мужчина, стремительно побежавший к выходу. Пиво плеснуло прямо на столик, по счастью, почти не забрызгав неоутбук. Девушка испуганно вскрикнула и гневно взглянула на парня. Тот рассыпался в извинениях, указывая рукой в сторону выхода: виновника происшествия уже и след простыл. Подбежал служитель и принялся тереть столик тряпкой. Девушка презрительно фыркнула, раздраженно сунула неоутбук в сумку и покинула ресторан, недовольно стуча каблучками. Парень пожал плечами, жестом отослал служителя, усердно растиравшего пиво по столу, и уселся за столик, отхлебывая пиво, которого еще в кружке было вполне достаточно.

Наблюдая за этой сценой, я не заметил, как к моему столику подошел незнакомец, и даже вздрогнул, когда над ухом раздался голос:

– Добрый день, Мечислав Мстиславович.

Я поднял глаза на незнакомца: мужчина в джинсах и тенниске «Найк», шатен с густыми длинными, ниспадающими на плечи волосами – судя по всему, крашеными, чтобы скрыть седину. Несмотря на нарочитую моложавость, состояние кожи выдавало возраст: на вид около шестидесяти, плюс-минус пять лет, глаза скрыты за темными стеклами больших очков, шкиперская бородка и густые усы дополняют облик не то старого ловеласа, не то тоскующего по старым временам шестидесятника. Странный тип.

– Приветствую вас. Присаживайтесь. Как мне вас называть?

– Зовите меня Коллекционер. Просто Коллекционер.

Мужчина опустился на стул и поставил на стол кружку пива. По-русски он говорил правильно, но с едва уловимым акцентом: обычно так говорят русские, долго прожившие за гарницей.

– Мне нужна бронзовая статуя, изображающая возлежащего на ложе воина, с латинской надписью на боковой поверхности основания «Спартакус», – сразу же взял быка за рога Коллекционер. – Как я понял, вы располагаете информацией, что данный артефакт находится не у Валерии Ставицкой, а у другого лица. Это так?

– Совершенно верно, – подтвердил я.

Коллекционер задумчиво провел пальцем по краю кружки.

– Три недели назад Валерия Ставицкая проникла в квартиру своего бывшего мужа Александра Гардина и при помощи грузчиков вынесла статую Спартака, после чего на своей машине увезла ее. У вас есть доказательства, что за эти три недели статуя снова сменила владельца?

– Нет, не сменила, – возразил я. – И если бы вы немного задумались, то поняли бы, что Валерия Витольдовна здесь ни при чем. Вот первый момент: милиция в рамках дела о розыске исчезнувшего Александра Гардина осмотрела его квартиру. На дверных замках следов взлома или использования отмычек не обнаружено. Получается, что дверь открывали только штатными ключами. Вопрос: откуда у Ставицкой ключи от квартиры бывшего мужа, если в этой квартире она никогда не бывала?

– Это известно только с ее слов, – скептически шевельнул усами Коллекционер.

– Но нет фактов, которые опровергали бы ее утверждение, – возразил я. – Боюсь, у вас несколько искаженное представление о том, что произошло три недели назад в квартире Гардина. Если позволите, я вам расскажу, как дело обстояло в действительности.

– Давайте, – согласился Коллекционер, водя пальцем по запотевшей стенке пивной кружки.

– Итак, утром того дня к дому, в котором жил Гардин, подъехал черный внедорожник «БМВ» «пятерка» с номерами, зарегистрированными на Валерию Ставицкую. Машина въехала в расположенную рядом с подъездом тупиковую из-за установленных металлических столбиков арку и там припарковалась. Из машины вышла женщина, похожая на Валерию Ставицкую, и в сопровождении четырех мужчин, одетых в одинаковые синие куртки, поднялась в квартиру Гардина и открыла дверь в квартиру штатными ключами. Спустя десять минут мужчины в синих куртках вынесли бронзовую статую и скрылись с ней под аркой, куда минутой раньше зашла женщина, похожая на Валерию Ставицкую. Спустя пару минут из-под арки выехал упомянутый черный «БМВ» и покатил прочь со двора. Отсюда вы сделали выводы, что: во-первых, машина действительно принадлежала Ставицкой; во-вторых, что вышедшая из машины женщина была Валерией Ставицкой; в-третьих, что мужчины в синих куртках были грузчиками; в-четвертых, что так называемые грузчики погрузили статую Спартака в черный «БМВ». Ведь так?

– Что же неправильного в этих выводах? – поинтересовался Коллекционер.

– Все неправильно! – категорически заявил я. – Во-первых, машина Ставицкой – черный «БМВ» «пятерка» – находилась в тот день в ремонте в сервис-центре, что нетрудно проверить; во-вторых, сама Ставицкая в тот день вообще не покидала квартиры, что проверить труднее, но, тем не менее, это факт. В-третьих… кстати, откуда появились грузчики? Если Ставицкая заказала их в транспортной фирме, то они в любом случае не пришли бы пешком. Откуда же они взялись?

– Какое это имеет значение? – сделал нетерпеливый жест рукой Коллекционер. При этом он зацепился пальцем за ручку кружки и чуть не расплескал пиво.

– Очень большое! Это были не грузчики из транспортной компании, а местные бомжи, проживающие с разрешения сантехника в подвале дома, – торжествующе сообщил я. – И если бы вы удосужились поговорить с этими бомжами, то без труда выяснили бы, что статую они вовсе не ставили в салон черного «БМВ», а отнесли в ближайшую лавку вторцветмета, где благополучно сдали ее за двенадцать тысяч рублей наличными.

– Вы это серьезно? – воскликнул Коллекционер, на мгновение утратив самообладание.

– Все это вы можете легко проверить, – заметил я. – Если, разумеется, означенные бомжи дружно не траванулись какой-нибудь дрянью за прошедшие пару дней. Да и приемщик Вован тоже все расскажет, если его как следует припереть к стене.

– А… статуя все еще в приемном пункте? – спросил Коллекционер.

– Она пробыла там не более двадцати минут: видимо, ровно столько понадобилось хозяйке черного «БМВ», чтобы оторваться от ваших соглядатаев.

– За домом со стационарного пункта вели наблюдение два человека, из квартиры в доме напротив, где находился пункт, отлично видно подъезд и окна квартиры Гардина, но арка насквозь не просматривается: потому и произошла такая путаница, – с досадой сообщил Коллекционер. – Так куда же делась статуя?

– Спустя двадцать минут после того, как бомжи сдали статую в пункт вторцветмета, приемщик Вован в соответствии с предварительной договоренностью продал статую женщине, похожей на Валерию Ставицкую.

– Зачем такие сложности? – удивился Коллекционер.

– Не знаю, – пожал я плечами. – А строить предположения не хочу. Могу лишь добавить, что после этого статую погрузили в грузовую «Газель», видимо, нанятую вместе с грузчиками на ближайшем рынке, и увезли. Вот и все!

– Вы сказали, что знаете, у кого искать статую, – помолчав несколько секунд, напомнил Коллекцинер. – У кого?

– У женщины, похожей на Валерию Ставицкую, – невозмутимо сообщил я.

– Что за шутки? – раздраженно спросил Коллекционер.

– Это не шутки, – возразил я. – Я вам привел убедительные доказательства того, что Валерия Ставицкая непричастна к похищению статуи из квартиры Гардина, поэтому дальнейший шантаж Валерии Витольдовны бессмысленен. Если вы с этим согласны, то перестаньте угрожать Ставицкой, и наше агентство тем самым выполнит свои обязательства в отношении клиентки. А статую ищите у той женщины, которая столь хитроумно выдала себя за Ставицкую. Если, разумеется, она не действовала по заказу третьего лица и не продала статую кому-нибудь еще.

– Нет, статую она добывала для себя, – пробормотал Коллекционер. – Определенно для себя!

Он произнес эту фразу убежденно, и я вначале даже удивился такой убежденности. Но удивление длилось не больше минуты: сопоставив факты, я вдруг понял, что женщина, похожая на Валерию Ставицкую, действительно собиралась использовать статую по ее мистическому назначению сама.

– Хорошо! Вы убедили меня, у меня больше нет никаких претензий к Ставицкой, – решительно подытожил Коллекционер. – Вы не только писатель, вы работаете на детективное агентство Таврова. Так вот: можете передать своей клиентке, что ей больше ничего не угрожает. Думаю, что записи нашего разговора, которую вы сейчас ведете, будет вполне достаточно, чтобы убедить ее в том, что вы отлично справились с заданием и можете получить с нее гонорар.

Вот так! Я уже торжествовал победу. Но, как выяснилось, слишком рано.

– Раз вы закрыли это дело, то теперь вам ничто не мешает заняться новым, – предложил Коллекционер. – Найдите мне нынешнюю владелицу статуи.

– Как? Почему мы? – растерялся я. К подобному повороту событий я оказался не готов. Увидев мою растерянность, Коллекционер улыбнулся и пояснил:

– Не бойтесь! Мне нужна только статуя. Я ее получу вполне законным образом: никаких убийств, насилия, шантажа и, тем более, кражи. Мне очень нужна статуя Спартака, и я готов хорошо заплатить за поиски ее нынешнего владельца. Точнее, статуи. Когда статуя окажется в моем распоряжении, я с вами расплачусь.

– Но почему мы? – воскликнул я.

– Как ни странно, ваше детективное агентство оказалось в этом деле профессиональнее, чем те, в которые я обращался ранее, – пояснил Коллекционер. – Поэтому я хочу, чтобы вы занялись этим. Повторяю: за очень хорошие деньги.

– Я передам ваше предложение Таврову, – сдался я. – Но вы понимаете: я не могу обещать, что он возьмется за поиски похожей на Валерию Ставицкую женщины.

– Я делаю предложение, от которого господину Таврову невозможно отказаться, – веско заметил Коллекционер. – Если господин Тавров откажется, то я солью компромат на Ставицкую ее супругу и, таким образом, агентство не выполнит обязательств перед клиенткой и, соответственно, не получит денег.

– Позвольте! – возмущенно воскликнул я. – Теперь вы шантажируете Таврова?!

– Нет, что вы?! – укоризненно качнул головой Коллекционер. – Как вы могли такое подумать? Я всего лишь делаю предложение, от которого господин Тавров не сможет отказаться. Только и всего!

* * *

Тавров не смог отказаться от предложения.

– Этот тип ловко поддел нас на крючок, – заметил он. – Причем удочку мы забросили сами. Мы убедили его, что статуей завладела похожая на Ставицкую женщина, и теперь должны сами ее искать, чтобы получить гонорар от Ставицкой за защиту ее от шантажиста.

– Вот это и бесит больше всего! – воскликнул я в сердцах. – Фактически мы найдем для него эту женщину, а он заплатит нам за это деньгами Ставицкой! Хитрый тип. И загримировался грамотно. Одно утешает: он не имеет отношения к «ОТР-банку».

– Уверен? – поднял бровь Тавров, испытующе глянув на меня.

– Сто пудов! Этот Коллекционер толком наблюдение за квартирой Гардина не смог установить, иначе бы не попал в такую нелепую ситуацию: наблюдатель упустил из виду бомжей со статуей и предположил, что статую увезли на машине Ставицкой. Очевидно, что у Коллекционера нехватка людей: видимо, это нанятые детективы. А служба безопасности банка в людях и автомобилях недостатка не испытывает. Одного не пойму: люди из «ОТР-банка» так упорно пасли Ставицкую, и вдруг сняли с нее наблюдение. Почему?

– Это надо постараться выяснить, – согласился Тавров. – Но сейчас первостепенная задача: найти женщину, выдававшую себя за Ставицкую. Я, кстати, вполне согласен с твоими логическими построениями насчет технологии овладения статуей. Есть два неясных момента. И главный вот какой: машина «БМВ» пятой модели… Она дорогая?

– Если новая, то миллиона на три рублей потянет, – прикинул я.

– Приличная сумма, – заметил Тавров. – На квартиру в Москве не хватит, но вот на скромную однушку в ближнем пригороде очень даже…

– К чему это вы ведете? – не понял я.

– Не бедный человек на такой машине ездит, – заметил Тавров. – И потому вроде бы мог бы нанять людей для операции по изъятию статуи. Ну представь сам: фальшивые номера на машину установил, а вот в качестве грузчиков нанял бомжей из подвала в том же самом дворе. И лишь чтобы увести статую из пункта вторцветмета, нанял грузовик с грузчиками, – по-видимому, на ближайшем строительном рынке. Нелогично! Предположим, что это не обеспеченный человек, а организованная преступная группа, похищающая дорогие машины. Взяли автомобиль, использовали в деле, а уж потом, как обычно: либо на запчасти, либо в отдаленные регионы. Но в любом случае: зачем бомжей использовать?

– Грузчиков она наняла вместе с грузовиком, но возле дома ставить его побоялась: вдруг соседи что заподозрят? – предположил я. – Была в прошлом серия краж такого типа: грузчики на грузовике «чистят» квартиры уехавших на дачи граждан. Как раз дачный сезон уже в разгаре. А главное: грузчикам как объяснить, что статую сначала надо отвезти в пункт приема вторцветмета, а через полчаса ее оттуда забрать? Такие странности людей настораживают или, по меньшей мере, вызывают ненужное любопытство.

– Вот именно! – кивнул Тавров. – А привези она своих людей, то такой проблемы не возникло бы: свои люди и в нужный момент появятся, и объяснять им ничего не надо. Так вот представь: с одной стороны, женщина замаскировалась под Ставицкую настолько, что даже на дорогую машину чужие номера поставила, но вот надежных людей найти для дела не смогла. Если все это она в одиночку проворачивала, да еще в средствах ограничена, то тут есть только один вариант… На сколько дней Ставицкая свою машину в сервисе оставляла?

– По-моему, на три, – припомнил я. – Погодите… так вы считаете, что лже-Ставицкая позаимствовала настоящую машину Валерии Витольдовны в автосервисе?! Однако это уже сверхнаглость получается с ее стороны.

Тавров промолчал, отхлебывая кофе из кружки.

– Впрочем, все это всего лишь наши догадки, – с досадой добавил я. – А реальных зацепок нет.

– Есть одна зацепочка, – задумчиво проговорил Тавров. – Кольцов нарыл кое-что. Он парень ухватистый, обратил внимание на то, что Гардин, судя по всему, жил один, в квартире следов пребывания другого человека, тем более женщины, не обнаружено. А ведь у него комнатные растения имеются. Когда Гардину приходилось в командировки ездить, их же кто-то должен был поливать? А соседей Гардин об этом не просил. Между тем забравшая статую женщина дверь в квартиру открыла штатными ключами от замков. Что, если она и есть неизвестная нам пока подруга Гардина?

– Если про нее коллеги Гардина по работе ничего не знают, то сколько придется выяснять личность этой таинственной подруги? – со вздохом заметил я.

– Ты недооцениваешь Кольцова, – улыбнулся Тавров. – Он уже выяснил ее личность.

– Да ну?! – обрадовался я. – Как же ему удалось, так быстро?

– Голова на плечах плюс везение. Короче, Кольцов в распечатке звонков на телефон Гардина нашел номер мобильного телефона, зарегистрированный на некую Юлию Генриховну Редер. Уроженка Москвы, 1971 года рождения: возраст вполне подходящий для подруги Гардина. Фамилия редкая, так что Кольцов без труда выяснил адрес, по которому эта самая Юлия Генриховна прописана. Она в разводе, сохранила девичью фамилию. К сожалению, по данному адресу давно не проживает. Проживают там ее родители и родной брат Виктор. Родственников Кольцов беспокоить пока не стал, но сумел разузнать, что Юлия Редер работает в салоне красоты на Варшавке. По работе характеризуется положительно, на настоящий момент уже две недели как в очередном отпуске. Кольцов раздобыл в институте, где работал Гардин, его достаточно свежую фотографию и показал работникам салона. И что ты думаешь? Гардин несколько раз появлялся в салоне, и его там знали как даже не ухажера, а «жениха Юли».

– Замечательно! – обрадовался я. – А фотографию этой Юли Кольцов случайно не раздобыл?

– Раздобыл, и даже не одну, – с довольным видом сообщил Тавров, выкладывая передо мной несколько художественно исполненных фотографий. – Ее часто фотографировали в качестве модели в рекламных целях: как в салоне, так и на конкурсах стилистов.

Я просмотрел фотографии. Красивая женщина, ухоженная: больше тридцати не дашь. Рост, фигура и овал лица действительно напоминали Ставицкую. На этом сходство заканчивалось: взгляд у Юлии Генриховны был теплый и открытый – ничего леденяще отстраненного, как у Валерии Витольдовны. И бюст точно больше. Воплощенная красота и обаяние. Даже не верилось, что эта женщина могла спланировать и осуществить столь хитроумную операцию со статуей.

– Ну вот, теперь мы знаем, кого ищем, – с облегчением констатировал я.

– Тут одна загвоздка, – поспешил охладить меня Тавров. – Машины у нее нет. Зарабатывает неплохо, но на машину за три миллиона явно не тянет. И знакомых, разъезжающих на таких машинах, по словам коллег из салона красоты, у Юлии не было. Так что надо бы нам автосервис проверить. Только как бы нам их не спугнуть? Кольцову в любом случае туда нельзя соваться. И как заставить работников сервиса расколоться? Так просто никто не признается, что чужую машину напрокат выдал.

– Это как раз не проблема, – ухмыльнулся я. – Я знаю человека, который так припугнет этот автосервис, что мало не покажется.

– Ты имеешь в виду Ставицкую? – догадался Тавров. – А что? Дело! Хозяйка машины, имеет право разгон им устроить. Звони Валерии Витольдовне!

* * *

Ставицкую уговаривать не пришлось.

– Что?! На моей машине?! Так… Ну, будьте уверены, Мечислав, этот автосервис последние дни доживает! Они еще не знают, с кем связались!

* * *

Старший менеджер автосервиса никак не мог въехать в проблему.

– Я не совсем понял, госпожа Ставицкая! Вы недовольны обслуживанием?

– Я вам потом скажу, чем я недовольна! – отрезала Валерия Витольдовна. – А сейчас я просто хочу поговорить с тем человеком, который ремонтировал мою машину. Что непонятного?

Менеджер посмотрел на меня.

– Это что, секрет? – вежливо поинтересовался я и твердо добавил: – Прошу вас немедленно сообщить нам, кто непосредственно чинил машину госпожи Ставицкой!

– Нет, не секрет, разумеется… – засуетился менеджер, испепеляемый взглядом Валерии Витольдовны. – Вот, пожалуйста… Виктор ремонтировал.

– Фамилия, надеюсь, у Виктора есть? – спросил я, раскрывая блокнот и чуть не выронил его, когда менеджер, съеживаясь под леденящим взглядом а-ля фюрер в исполнении Валерии Алоиз… Витольдовны, с торопливой готовностью сообщил:

– Разумеется, как же без фамилии… скажете тоже… его зовут Редер Виктор Генрихович.

* * *

Вот так удача! Картинка-то ясная вырисовывается. Тут главное сейчас – не спугнуть, но и теряться нельзя.

– Давайте сюда вашего адмирала Редера! – решительно потребовал я, захлопывая блокнот. Он мне не понадобится: в кармане, в сигаретной пачке, у меня лежал мой старый надежный цифровой «Олимпус», который я привел в действие одним нажатием на кнопку, а включенная функция VOR позволит избежать надоедливых пауз в разговоре. Менеджер нажал кнопку селектора:

– Редер Виктор, зайдите к старшему менеджеру. Повторяю: Виктор Редер, срочно к старшему менеджеру.

Редер появился минуты через три: высокий, плотного телосложения, голубоглазый, с копной русых волос, доброжелательная улыбка. Располагающая внешность. Стремясь не поддаться обаянию Виктора Редера, я даже не дал ему открыть рот, сухо осведомившись:

– Виктор Генрихович? Очень хорошо! Нам надо поговорить с вами.

– Здравствуйте! – сказал Виктор Ставицкой: он, разумеется, узнал ее. – А что случилось? Опять с машиной нелады?

– С машиной? Нет, с машиной все в порядке, это с тобой нелады, – нехорошо улыбнулась Ставицкая и взглянула на старшего менеджера: – Не помню, как вас там… оставьте нас наедине минут на десять.

– Позвольте, но это мое рабочее место! Я не… – растерянно воскликнул менеджер, но Ставицкая, повысив голос, перебила его:

– Я непонятно выразилась? Пошел вон отсюда, и чтобы тебя здесь не было, пока не позову!

Менеджер побледнел, затем покраснел. Крепкий парень, он сумел сохранить способность возражать под гипнотизирующим взглядом Валерии Витольдовны. Но линия возражений в данных обстоятельствах представлялась мне абсолютно неконструктивной: все возражения следовало пресекать в зародыше. И я сказал:

– Если за десять минут мы не решим вопрос с господином Редером полюбовно, то его проблемы станут вашими проблемами. Неужели у вас нет дел за пределами этого кабинета? Сходите, проверьте персонал, проветритесь.

– Да! – вспомнил старший менеджер, торопливо вставая из-за стола. – Мне надо проверить… Я вернусь минут через десять… Нет, пятнадцать!

Да, все-таки Валерия Витольдовна умеет подчинять себе людей. Менеджер почувствовал, что случай не подпадает под стандартную ситуацию «скандальный клиент», и поспешил ретироваться в надежде, что ситуация разрешится без его участия.

– Я не понимаю, в чем дело… – промямлил Виктор, с тоской гладя на захлопнувшуюся за менеджером дверь.

– Это я не понимаю, почему несколько дней назад ваша сестра разъезжала по городу на моем автомобиле, который я пригнала вам сюда для замены фары! – разъяснила Ставицкая.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду… – попробовал вильнуть Виктор, но я ему не дал такой возможности.

– Оставьте, Редер! Есть показания свидетелей, причем они зафиксированы в материалах дела. Зачем вам неприятности? Если вы расскажете правду, то дело решится сразу здесь: пока Валерия Витольдовна не писала никаких заявлений. Но если вы начнете вилять и запираться, то вы останетесь один на один со следователем. Боюсь, это не понравится вашему начальству, которое сейчас нервно курит по ту сторону двери.

Я старался быть спокойным и максимально убедительным. И, похоже, мне это удалось. Редер обхватил голову руками и простонал:

– Господи! Ведь как чувствовал! Неужели Юлька в уголовщину влезла?! Быть этого не может!

– Давайте лучше начнем с выяснения вопроса: почему вы отдали машину клиентки своей сестре? – предложил я.

– Тут так не скажешь в двух словах, – вздохнул Редер. – Юлька ведь очень хорошая, умная: и в школе хорошо училась, и институт закончила… Вот только в личной жизни ей не везет! Сами посудите: в институт поступила, и захотелось ей самостоятельной жизни; сняла на пару с подругой квартиру, а у той через год материальное положение ухудшилось и она квартиру пересдала своему приятелю. Парень хороший, симпатичный… ну и… Любви у них не было, просто так само собой получилось…

– Психологи это называют «дружеский секс», – прокомментировал я. – Когда взаимное расположение не переходит в любовь, но не ограничивается дружбой.

– Типа того, – согласился Редер. – Короче, окончили они институт и продолжили вместе жить. Гражданским браком, так сказать. Но годы шли: чувств не было, штампа в паспорте нет… А у Юльки возраст уже, ей семьи хочется, чтобы дети, и любимый человек рядом. И вот спустя восемь лет такой жизни встретила она человека, который… В общем, влюбилась в него по уши! Он такой мужик эффектный был, обходительный: бизнесмен, успешный бизнес, квартира в центре, машина дорогая…

– Одна загвоздка: это счастье было женато, – с ехидцей перебила его Ставицкая. – Но, разумеется, с женой он был на грани развода, отношений и чувств уже не было, и проблема заключалась лишь в дележе бизнеса. Так?

– Да, история вполне обыденная, – мрачно согласился Редер. – Но ведь Юльке как объяснишь?! Как говорится, «любовь зла, полюбишь и козла»… а козлов кругом полно. Развода, правда, она дождалась: и пяти лет не прошло, как он развелся. Но выяснилось, что весь бизнес его жена вела, а он сам был… Да никем он не был! Короче, после развода жена ему квартиру однокомнатную в Бибиреве купила – и все! В новостройке квартира: стены голые, унитаза – и того нет. Но Юлька на радостях ему и евроремонт сделала, и квартиру обставила…

– Извините, но на какие шиши парикмахер может сделать евроремонт и обставить квартиру? – удивился я.

– Она вовсе не парикмахер, – обиделся за сестру Виктор. – Она мастер! Мастер-стилист. Она прически дешевле чем за полторы тысячи не делает. И народ в очередь выстраивается. Так что деньги у нее есть. Она машину собиралась купить, да все деньги на этого козла потратила.

– Ну, а он? – поинтересовался я.

– А он… года два они еще таким образом повстречались. А потом он сказал, что пришел к выводу: лучше ему жить одному. Юлька в шоке была. Я узнал об этом и поговорил с этим козлом по-мужски. И тут выяснилось: оказывается, бывшая жена обязалась выплачивать ему небольшое содержание, штуку баксов в месяц, пока он не женится. А зачем ему от халявного бабла отказываться? Вот он Юльке голову и морочил.

– И что ваша сестра?

– Переживала страшно. Если бы не была она таким жизнерадостным человеком, то, может, и руки на себя наложила бы. Потом долго у нее никого не было. А года два назад появился у нее кто-то.

– И вы выяснили, кто? – насторожился я.

– Разумеется, выяснил. Мужик лет на десять ее старше, разведенный… давно разведенный. Какой-то ученый, в НИИ работает. Не зажиточный, но работа есть, квартира своя. Нормальный мужик, короче.

– И долго у нее… с этим нормальным мужиком? – продолжал выпытывать я.

– Да года два они встречались.

– У него?

– Нет, она сказала мне как-то, что предпочитает встречаться на своей съемной квартире. Думаю, что так оно и было.

– Я не понимаю, какое отношение это имеет к моей машине? – не выдержав, вмешалась в разговор Валерия Витольдовна.

– А такое отношение: если бы у Юльки все было в личной жизни нормально, то никогда бы я ей вашу машину не отдал, – угрюмо пояснил Виктор.

– Поясните! – потребовала Ставицкая.

– А что пояснять? Она сказала мне как-то раз «я встретила свою половинку». И это было правдой, понимаете? Ее глаза сияли!

– Вы стихов не пишете? – насмешливо осведомилась Ставицкая.

– Нет, не мое это, – с вызовом ответил Виктор. – Но я ей поверил. Понимаете, у меня нормальный брак, двое детей. И я хочу, чтобы у Юльки тоже все было нормально. А когда она познакомила меня с этим ученым, я почувствовал: нет, не то. Ну не вижу я Юльку с ним! А как ей это сказать? Промолчал… Месяца два назад мы с ней виделись, и она сказала, что что-то у них разладилось с Сашкой.

– Его так звали, этого ученого? – насторожился я.

– Да, именно так. А когда она появилась здесь и попросила дать ей на пару часов эту «бэху», то я ей не мог отказать. Поймите! Я решил, что она нашла себе нового мужика, и тачка ей нужна… Не знаю, для чего она была ей нужна, но она сказала: «Это вопрос жизни и смерти». И я не мог ей отказать! Понимаете? Не мог!

– Она действительно пригнала обратно машину через два часа? – спросил я.

– Почти. Через три часа, но это не опоздание. Хотя, конечно, не передать словами, что я за эти часы пережил. Я понимаю, что поступил странно… да что говорить! Глупо я поступил! Но я считал, что речь идет о счастье моей сестры. Ей нужна семья: дети, любимый человек рядом… Ей уже тридцать девять! Я не мог ей отказать.

Редер судорожно вдохнул воздух и выпалил:

– Я ни о чем не жалею! Главное, чтобы Юлька нашла свое счастье. Она очень хорошая, и я не верю, что она может быть замешана в преступлении.

– Где она сейчас? – холодно осведомилась Ставицкая.

– Не знаю, к сожалению, – с горечью ответил Виктор. – Пригнала машину, поблагодарила, поцеловала на прощание и ушла. Больше я ее не видел. Мобильник не отвечает. Вы ее ищете? Я буду рад, если найдете ее живой и здоровой. Все что угодно – лишь бы она была жива и здорова! Неужели она действительно замешана в каком-либо преступлении?

– Она взяла чужую вещь, причем сделала так, чтобы подозрение в этом пало на госпожу Ставицкую – именно для этого ей понадобилась машина Валерии Витольдовны, – пояснил я.

– Господи боже! – пробормотал Виктор, сдавливая себе ладонями виски. – Но зачем?! Ничего не понимаю, ничего!

В принципе, больше говорить с Виктором было не о чем: он явно уже сообщил все, что знал.

– Если ваша сестра вдруг объявится, – сказал я, стараясь выглядеть очень убедительным, – то немедленно позвоните мне или детективу Таврову. Если ни с кем из нас связаться не сможете, звоните старшему лейтенанту Кольцову из РОВД. И помните: это нужно не столько нам, сколько ей. Люди, которые хотят получить вещь, находящуюся у вашей сестры, настроены очень решительно.

– Насколько дорогая эта вещь? Может, я покрою ущерб? – торопливо предложил Виктор.

– Покроет, как же! – фыркнула Ставицкая. – Этим людям деньги не нужны. Им нужна эта вещь. Так что молись, чтобы мы нашли твою сестру раньше, чем они, иначе с ней точно случится что-то очень нехорошее.

Редер было вскинулся, хотел ответить резкостью, но помедлил, взглянув на меня.

– К сожалению, дело обстоит именно так, – подтвердил я, и Редер снова сник. – Надеюсь, что вы сделаете правильные выводы из нашей сегодняшней встречи. На этом мы с вами прощаемся. Думаю, что не навсегда.

* * *

Мы вышли из кабинета старшего менеджера в зал и сразу увидели картину, от которой у меня засосало под ложечкой: у въезда в автосервис стояла милицейская патрульная машина, и старший менеджер о чем-то разговаривал с одним из милиционеров. Увидев нас, милиционеры подошли как раз в тот момент, когда мы со Ставицкой садились в ее «БМВ».

– Ваши документы, – потребовал милиционер со знаками различия старшего сержанта.

– Вам только паспорта или еще и документы на машину? – вежливо поинтересовался я.

– А все, которые есть, – сухо отозвался сержант. Я протянул ему свой паспорт, то же самое немного погодя сделала Ставицкая.

Из кабинета старшего менеджера вышел Редер и, увидев милиционеров, заспешил к нам.

– Все в порядке, Влад! – крикнул он старшему менеджеру. Сержант вопросительно взглянул на него. Тот недоуменно пожал плечами.

– Ты уверен, Витя, что все в порядке? – спросил сержант Редера.

– Да-да, все в порядке, – торопливо заверил Редер. – Просто недоразумение, уже разобрались.

– Ну, как знаешь, – вздохнул сержант и вернул нам документы. – Можете ехать.

Мы уселись в машину и выехали из автосервиса. Я боялся, что Ставицкая взорвется, но она не проронила ни слова. Лишь когда здание автосервиса скрылось за поворотом, она обратилась ко мне:

– Как вы полагаете, Мечислав, он позвонит нам, если Юлия Редер даст о себе знать?

– Если Виктор Редер поймет, что его сестра в реальной опасности и опасность исходит не от нас, то он непременно мне позвонит! – уверенно отозвался я.

– Почему именно вам? – с подозрением спросила Ставицкая.

– Потому, что меня он знает лично.

– Но он и меня знает лично, – возразила Ставицкая.

– Валерия Витольдовна! Может быть, это вам не понравится, но… вам он позвонит в последнюю очередь, – осторожно заметил я, опасаясь вспышки гнева. Но Ставицкая неожиданно спокойно отозвалась:

– Да, вы правы. Где вас высадить, Мечислав?

* * *

Перед Ставицкой я демонстрировал уверенность профессионала детективного жанра, но сам, честно говоря, был удивлен, когда буквально на следующий день раздался звонок неизвестного абонента на мой мобильник, и негромкий женский голос произнес:

– Это Мечислав Мстиславович? Здравствуйте! Я Юлия Редер. Вы хотели со мной встретиться?

Глава 11

Хотел?! Я мечтал об этом! На сегодняшний день Юлия Редер была единственной ниточкой, связывающей нас с тайной исчезновения Александра Гардина. И еще она владела бесценным артефактом, который и должен был, по моему глубокому убеждению, послужить ключом к тайне.

– Юлия! Прежде всего, вы должны быть очень бдительны, – произнес я самым убедительным баритоном в мире. – За вами может быть установлена слежка, поэтому передвигаться вам я рекомендую исключительно общественным транспортом. Пешком – только средь бела дня и по оживленным улицам. И никаких такси! Вы понимаете?

– Да, я понимаю, – согласилась Юлия Генриховна. По ее тону я не уловил, действительно понимает или думает, что понимает. Впрочем, будем надеяться…

– Завтра ровно в полдень вы должны подъехать на станцию метро «Боровицкая». Рекомендую выехать заранее, часа за два, и удостовериться в отсутствии слежки. Представляете, как это сделать?

– Войти, а потом внезапно выйти из вагона? И посмотреть, кто повторит маневр? – после секундного размышления предположила Юлия.

Ай, молодца! Наверное, умнейшая из стилистов Юлия Генриховна в свободное от работы время читает не только модные журналы, но и детективы.

– Хотя бы так, – согласился я. – Только дождитесь часов десяти утра, когда схлынет основной поток пассажиров. В час пик это сделать будет затруднительно. Поднимитесь на поверхность через выход на Моховую улицу и тут же позвоните мне, а я скажу, что делать дальше. Договорились?

– Да, до завтра, – ответила Юлия Генриховна. Я хотел спросить, есть ли у нее вопросы, но она уже дала отбой. Ладно, будем считать, что вопросов нет.

* * *

Тавров полностью одобрил мой план, и когда я ровно в одиннадцать вышел из вестибюля станции метро «Боровицкая», его «Рено Меган» уже стоял возле тротуара.

– За вами нет хвоста? – поинтересовался я у Таврова, усаживаясь в машину.

– Во-первых, доброе утро, – проворчал Тавров, трогаясь с места.

– Да, разумеется, доброе утро! Прошу прощения за свою невежливость. А что во-вторых?

– Во-вторых, вот что: если ты и дальше будешь так млеть от игры в детектива, то дело закончится плохо.

– Типун вам на язык, Валерий Иванович! И вы это говорите в тот момент, когда решается судьба всего дела? – возмутился я.

– Не горячись и не увлекайся, – посоветовал Тавров, сворачивая на Ленивку. – Кроме меня больше никто тебя не подстраховывает. А я буду во дворе и, если что случится, вряд ли успею вмешаться. Так что давай… Ни пуха!

– К черту! – ответил я, свято блюдя традиции, и вылез из машины.

* * *

В это время посетителей в кафе «У Кремля» практически не было. Клиентами кафе, расположившегося в четырехстах метрах от Боровицких ворот, обычно были менеджеры из расположенных поблизости офисов, да еще туристы, которых приводили сюда подкрепиться в промежутках между экскурсиями гиды. Для ланча еще было рановато, и в кафе, кроме меня, сидели лишь две девушки, оживленно болтавшие за столиком в углу. Подозрений у меня они не вызвали: обычная девичья посиделка за бокалом с мохито. Я расположился возле окна, заказал кружку пива и сразу расплатился за нее.

* * *

Уже прошло минут десять, как наступил полдень, однако звонка от Юлии не было. Я запереживал и заказал вторую кружку пива: благо, для центра столицы цена была просто смешная.

Юлия позвонила в двадцать минут первого.

– Вы уже на улице? Отлично! Теперь поверните от выхода направо и идите вдоль Пашкова дома.

– Э-э… – заколебалась Юлия. – Я не совсем поняла. Это мимо Библиотеки Ленина?

– Собственно, да… Дом Пашкова – это старое здание библиотеки. Если вы стоите на выходе из вестибюля лицом к Моховой, то новое здание библиотеки слева от вас, а старое – справа, – принялся объяснять я. – Вам нужно идти направо, по Моховой, вдоль дома Пашкова.

– Да, тут на доме есть надпись, что это Моховая улица, – голос Юлии звучал неуверенно. – Но я стою на перекрестке и не пойму, какая из улиц Моховая.

До меня начало доходить, что женщина вышла совсем не через тот выход. Тогда через какой?

– Вы видите Кремль? – принялся я прояснять ситуацию.

– Да, он слева от меня.

– Ага! Тогда за левым вашим плечом здание Манежа, не так ли?

– Да, верно!

– В таком случае улица перед вами и есть Моховая. Идите прямо по ней до пересечения с улицей Знаменка, слева увидите мост через Москву-реку. Перейдете через Знаменку, и продолжением Моховой будет улица Волхонка. Пойдете по ней до пересечения с улицей Ленивка: она будет с левой стороны, перпендикулярно Волхонке. Как выйдете на Ленивку, тут же позвоните мне. Ясно?

– Ясно, только сами не запутайтесь: то говорили налево идти, а теперь, оказывается, надо идти прямо, – язвительно заметила Юлия.

Ну ни хрена себе! Вместо того чтобы выйти из вестибюля станции «Боровицкой» сразу на Моховую, поднявшись по лестнице, расположенной прямо за эскалатором, женщина на автомате вместе с основным потоком пассажиров направилась прямо на станцию «Библиотека имени Ленина», прошла ее насквозь и уже после этого через выход к Манежной площади выбралась на Моховую – совсем с другой стороны! А я, оказывается, в этом виноват! По счастью, Юлия уже дала отбой, и я удержался от произнесения вышеприведенной тирады. Удастся ли ей заметить узкую Ленивку, или она промарширует по Волхонке аж до самого храма Христа Спасителя?

Я нервничал, курил, отхлебывал пивко и поглядывал в окно в ожидании появления Юлии Генриховны. Наконец зазвонил телефон.

– Я стою на перекрестке. Что дальше?

– Идите не торопясь по Ленивке, по левой стороне. Я вам позвоню и назову место, где мы встретимся.

Не прошло и минуты, как Юлия медленно прошла мимо окна. Я вышел из кафе, остановился на тротуаре и, сделав вид, что просто решил покурить на свежем воздухе, осмотрел улицу. Предосторожности оказались не лишними: со стороны Волхонки на Ленивку свернул черный джип с уже знакомым мне номером и медленно покатил в сторону Москвы-реки. Я вернулся в кафе и позвонил Юлии.

– Если вы обратили внимание, то только что прошли мимо кафе «У Кремля». Да, так и называется «У Кремля», есть табличка на входе. Возвращайтесь и зайдите в кафе. Только без спешки. Я вас уже жду там.

Договорив, я повернулся к официантке, с подозрением наблюдавшей за мной, и прочитал имя на бейджике: «Наташа».

– Э-э… Наташа! У меня к вам будет огромная просьба, – обратился я к насторожившейся официантке. – Я должен встретиться здесь с женщиной, а ее бывший муж послал своих охранников, и они сейчас следят за ней. Видите, за окном, на той стороне улицы паркуется черный джип?

Заинтригованная Наташа кивнула, глядя то в окно, то на меня.

– Тогда разрешите нам покинуть ваше замечательное заведение через черный ход. Вы же не хотите, чтобы охранники ревнивца устроили тут драку?

Аргумент был весомый: Наташа кивнула, с любопытством разглядывая входящую в кафе Юлию Генриховну.

– Мимо двери в туалет пройдете на кухню, затем в подсобку, а там дверь во двор.

Я схватил за руку растерявшуюся Юлию, прижал палец к губам и потащил ее за стойку. Мы стремительно пронеслись через кухню мимо изумленного повара. Дверь из подсобки во двор была открыта, и нам не пришлось тратить время на ее поиски. Среди припаркованных во дворе машин я сразу увидел «Меган» Таврова.

– Скорее! – поторопил я Юлию, буквально впихивая ее на заднее сиденье. – Валерий Иванович, поехали! А то очухаются и заблокируют нам выезд на Волхонку. Вас, Юлия Генриховна, попрошу пригнуться как можно ниже.

Редер послушно сжалась в комок. Тавров, не теряя времени, выехал на Волхонку, затем свернул на Всехсвятский и там припарковался в тени под деревьями.

– Ну вот, здесь мы и сможем спокойно поговорить, – сказал Тавров. Двигатель он глушить не стал: без кондиционера мы в салоне задохнулись бы через пять минут.

– Я так понимаю, что брат знал, где вы живете? – спросил он у Редер. Та отрицательно качнула головой.

– Нет, адрес моей съемной квартиры я никому не говорила. Я звонила иногда брату. Позвонила ему вчера вечером, а он дал мне ваши телефоны. Что вы хотите от меня услышать?

– Многое, Юлия Генриховна, многое, – улыбнулся я. – Но прежде всего мы хотим убедиться, что вам ничего не угрожает. Что за люди следят за вами? Вы заметили черный джип на улице?

– Мало ли черных джипов в центре Москвы… – неуверенно отозвалась Редер.

– Действительно, немало, – согласился Тавров. – Но только пара конкретных автомобилей с конкретными номерами ездят за вами повсюду. Кстати, хоть вы и пользуетесь метро, но они откуда-то узнали, что вы выйдете на Боровицкой. Так что вас опекают достаточно серьезно. Не кажется ли вам, что это связано со статуей?

Редер выпрямилась, словно от удара.

– Что вам известно о статуе? – резко спросила она.

– Не волнуйтесь, Юлия Генриховна! – я успокаивающе положил ладонь ей на руку. Редер отодвинулась, но попытки покинуть машину не сделала, – уже хорошо.

– Вы сами хотели с нами встретиться. Дело в том, что я старый друг Саши Гардина.

– Что-то он никогда мне о вас не говорил, – настороженно заметила Редер.

– Со временем друзей юности видишь все реже и реже, – со вздохом развел я руками. – Мы крайне редко перезванивались, а виделись вообще раз в пять, а то и в десять лет.

– И тем не менее, он сказал вам о статуе? – недоверчиво спросила Редер.

О господи! Милая, если ты такая недоверчивая, то чего пришла на встречу? Неужели только женское любопытство?

– Да, он мне написал о ней, – подтвердил я. – Можно сказать, что написал целый роман.

– Значит, он отдал вам рукопись, – задумчиво проговорила Редер. – Вряд ли ее могли украсть.

– Спасибо, что сняли с меня подозрение в краже, – с иронией поблагодарил я. – А вот зачем вы украли статую из квартиры Гардина, да еще постарались свалить кражу на безвинную Валерию Витольдовну?

– Я ничего не украла! – отчеканила Редер. – Эта статуя принадлежала Саше, и я хотела всего лишь… Хотела ее сохранить! И квартиру я открыла ключами, которые мне дал сам Саша. На всякий случай дал: когда он в командировке, надо то цветы полить, то убедиться, что соседи не залили. Так что никакой кражи я не совершала! Я хотела сохранить… просто сохранить Сашину… вещь.

– А я думаю, что вы хотели ею воспользоваться, – заметил я. – Иначе зачем вы сделали так, чтобы бомжи продали ее в пункт вторцветмета, а спустя двадцать минут вы ее купили у приемщика по предварительной договоренности? Ведь вы хотели воспользоваться мистическими свойствами статуи, не так ли?

– Вы прочитали… Неужели вы верите во всю эту мистику? – с улыбкой поинтересовалась Редер. Но в ее улыбке чувствовалась неподдельная напряженность.

– А вы, Юлия Генриховна? – тут же спросил я. – Вы сами верите?

– Не знаю… Я уже ни во что не верю, – обреченно отозвалась Редер.

– Вы курите? – сочувственно спросил Тавров, доставая пачку «Парламента». Он явно пытался разрядить ситуацию.

– Нет, не курю, – ответила Редер и непроизвольно поморщилась, словно уже ощутила запах табачного дыма..

– Бросать надо, Валерий Иванович, – машинально заметил я, размышляя, как приступить к главной теме разговора.

– Слава! Давать непрошеные советы людям, которые старше тебя по возрасту, очень неприлично! – раздраженно заметил Тавров. Ему явно очень хотелось закурить, но в сложившейся ситуации сделать это в салоне он не мог, а вылезать из прохладного салона в душное уличное пекло было бы безумием.

– Извините, Валерий Иванович! – вежливо отозвался я, в душе желая сказать совсем другое. И чем ему не понравился мой совет? Я, кстати, сам себе постоянно советую бросить курить. Правда, увы, не прислушиваюсь к столь ценному совету.

– Юлия! Расскажите все по порядку, – предложил Тавров, засовывая сигаретную пачку в карман. – Как вы познакомились с Гардиным?

– Это случилось года два назад, – начала рассказывать Редер. – На одной вечеринке я увидела Сашу. Я к этому времени была вынуждена расстаться с человеком, которого очень любила. Мы долгое время встречались после того, как я развелась с мужем, но, как говорится, не срослось… Впрочем, эта история не имеет отношения к делу. Мы с Сашей сразу понравились другу другу. Начали встречаться. Он не скрывал, что хотел бы снова начать семейную жизнь: предыдущий брак у него тоже не сложился. Ко времени нашей встречи он уже лет семь как был в официальном разводе. Встречались мы у меня, и я надеялась, что в конце концов мы начнем жить под одной крышей. Но постепенно я почувствовала, что есть нечто такое, что мешает развитию наших отношений. Я лихорадочно искала причину и не находила.

– Вы пытались с ним поговорить откровенно? – спросил я.

– Нет. Я боялась, что он воспримет это как проявление ревности. А он не давал мне повода для этого. Я боялась его обидеть и… А потом однажды Саша пришел ко мне вечером с двумя приятелями, коллегами по работе. Что-то они там на работе отмечали и пришли уже прилично навеселе. И один из Сашиных коллег, увидев меня, воскликнул: «Рад, что вы снова с Сашкой, Валерия!» Представляете? Он спутал меня с бывшей Сашиной женой! Я была неприятно поражена этим, и Саша показал мне несколько фотографий, на которых они были с женой.

– Он хранил эти фотографии? – удивился я.

– Вот именно! Можете себе представить мое неудовольствие. Но Саша это почувствовал и принялся меня заверять, что у них давно все кончено и что он меня любит; что я в тысячу раз женственней и добрее, чем эта Валерия, и что он никогда не чувствовал себя с ней так хорошо, как со мной. Когда мое раздражение улеглось, я внимательно изучила фотографии и пришла к неутешительному выводу: Сашу привлекло внешнее сходство меня и его бывшей жены, он пытается найти во мне то, чего ему не хватало в Валерии. Это очень неприятно, когда тебя сравнивают с кем-то, особенно с бывшей женой!

– И как же вы попытались разрулить ситуацию? Ведь это действительно очень неприятное положение! – посочувствовал я.

– Попыталась как-то уйти от внешнего сходства с Валерией: сделала новую прическу, стала носить контактные линзы вместо очков; старалась, чтобы Саша питался только дома, каждый день готовила разносолы. Но это его не приближало. Последней каплей стали ежедневные звонки.

– Какие звонки? – насторожился Тавров.

– Каждый день после ужина Саша звонил по одному и тому же номеру и вел странный, очень короткий разговор. Буквально он состоял из двух вопросов: «как здоровье?», «как дела?»… Как будто он звонит престарелому родственнику. Разговор редко продолжался больше пары минут. Однажды я не выдержала и спросила напрямую, кому он звонит? Саша молча показал запись в своем мобильнике: «Стас». Я вспылила и наговорила кучу лишнего. Не то чтобы я заподозрила, что он звонит другой женщине, но… Ведь я же чувствовала, что кто-то стоит между нами! Я так ему и сказала. Тогда он молча достал тетрадь и отдал мне, коротко бросив: «Прочитай! Тогда и поговорим».

– Это была рукопись повести о статуе Спартака? – догадался я. Редер кивнула и, нервно сглотнув, продолжила:

– Мне вначале показалось, что он надо мной издевается. Но потом… Потом я вспомнила, как однажды в его квартире видела рисунок олененка Бэмби на пожелтевшем ватмане. Насчет статуи я сразу не поверила. Я спросила Сашу, почему он не поедет к Наташе, если знает ее адрес. Он коротко ответил: «Я все написал». Я разрыдалась, а он обнял меня и сказал: «В одну реку не войдешь дважды. Что не сложилось тогда, никогда уже не сложится. Я не собираюсь ничего пытаться изменить. Верь мне! Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой, чтобы у нас появились дети… Но сначала я должен закончить одно дело. Я обещал Стасу. Недолго уже осталось… Я прошу тебя: потерпи!» Саша сказал, что Стас смертельно болен, и он поручил Саше заняться его похоронами и урегулированием дел, которые останутся незавершенными после его смерти.

– Вы поверили Гардину? – спросил Тавров.

– Да, поверила. Я любила его и поэтому верила. Только во всей этой мистике со статуей я тогда усомнилась.

– А теперь верите? – поинтересовался я. Редер помедлила с ответом, и Тавров решил замять эту тему, пока мысли женщины не ушли в сторону от судьбы Гардина.

– Должен сказать, Юлия Генриховна, что Гардин вас не обманывал. Действительно, около месяца назад Станислав Евгеньевич Никодимов скончался в Седьмой городской клинической больнице от рака легких. Его тело из морга забрал Гардин и организовал кремацию. Правда, нет никакой информации о том, где же был захоронен прах. Но в целом его рассказ о долге перед смертельно больным другом полностью соответствует действительности. Гардин вам рассказал о смерти Никодимова?

– Да. Он позвонил мне и сказал, что несколько дней будет заниматься похоронами Никодимова и урегулированием оставшихся после него дел. Я предложила свою помощь, но он отказался. Это был его последний звонок. Когда он не позвонил мне через неделю, я не выдержала: поехала к нему на квартиру, открыла дверь… Саши там не было, и у меня немного отлегло от сердца: честно говоря, я боялась, что найду его тело… Знаете, так бывает, когда одинокий человек умирает от инсульта или сердечного приступа у себя в квартире и никто долгое время об этом не знает.

– К сожалению, бывает, – согласился Тавров. – И что же вы обнаружили в квартире?

– Сразу бросилась в глаза большая бронзовая статуя, стоящая на столе. Как он ее приволок? Она показалась мне совершенно неподъемной. Я тщательно осмотрела всю квартиру: документы, включая паспорт, оказались на месте; пять тысяч рублей в секретере, зарплатная карта, пропуск в институт… Все было на месте! Было полное впечатление, что Саша вышел в ближайший магазин за хлебом и сейчас вернется.

Редер всхлипнула, но тут же взяла себя в руки, отказавшись от предложенного мной носового платка.

– Я просмотрела содержимое Сашиного ноутбука и не нашла ничего интересного. Судя по датам создания файлов, он не работал на компьютере недели две. И вот тут я почувствовала, что исчезновение Саши как-то связано с этой проклятой статуей! И я решила увезти ее к себе, на съемную квартиру. Не знаю, почему, но эта мысль овладела мной. Я подумала: а что, если эта статуя действительно способна позволить человеку начать жизнь с того момента, который он хотел бы исправить? Если бы мы с Сашей встретились прежде, чем он познакомился с Валерией и даже с Наташей, – возможно, что мы были бы вместе и счастливы. Я не могла отказаться от такого – даже эфемерного – шанса. Рукопись содержала достаточно подробные инструкции, что и как делать. Мне надо было стать законной владелицей статуи, поэтому я и использовала бомжей для выноса статуи из Сашиной квартиры, после чего вполне легально купила статую у приемщика металлолома. Таким образом, я стала законной владелицей статуи.

– Но зачем вы выдали себя за Ставицкую? Вы чувствовали слежку и хотели направить следивших по ложному следу? Только откровенно! – потребовал Тавров.

– Честно говоря, я боялась, что объявятся наследники Станислава Никодимова и потребуют вернуть им статую, – призналась Юлия Генриховна. – Ведь у Никодимова должна была остаться квартира в Москве. Обычно у таких вроде бы стопроцентно одиноких людей, обладателей дорогой собственности, обязательно появляются какие-нибудь дальние родственники, о существовании которых при жизни они даже не подозревали!

– Бывает, – снова согласился Тавров. – То есть, пока наследники разбирались бы со Ставицкой, вы бы успели воспользоваться статуей как магическим предметом. Так? Но отчего же до сих пор не воспользовались?

– Кое-что изменилось, – коротко ответила Редер, пристально вглядываясь в купол храма. – Кое-что изменилось, да…

И прежде чем мы с Тавровым успели задать следующий вопрос, Юлия Генриховна повернулась ко мне и произнесла глубоко потрясшую меня фразу:

– Я хочу отдать эту статую вам, Мечислав.

* * *

Я ожидал все, что угодно, только не это! Взглянув на Таврова, я понял, что он испытывает те же самые чувства.

– Извините, Юлия Генриховна! – кашлянув, обратился к Редер Тавров. – Но проясните, пожалуйста, следующий момент. Вы приложили столько усилий, чтобы стать законной владелицей статуи и воспользоваться якобы присущими этой статуе мистическими свойствами. Ведь так?

– Так, – кивнула Редер.

– А теперь вы готовы подарить ее Мечиславу Мстиславовичу? Согласитесь, что здесь что-то не так.

– Все так, – сухо отозвалась Редер. – Просто вчера изменились обстоятельства. То, что позавчера казалось правильным, вчера стало неправильным.

– Хм… – хмыкнул Тавров. – А поподробнее можно? Хотелось бы понять.

– Уверяю вас, что Мечислав Мстиславович быстро все поймет сам, – ответила Редар. Она явно не собиралась пускаться в разъяснения относительно своего странного и нелогичного поступка.

– Поймет? Вы уверены? – недоверчиво переспросил Тавров. – Очень сомневаюсь!

Не скрою: меня очень обидела небрежно брошенная Тавровым фраза.

– Валерий Иванович! Если Юлия Генриховна уверена, что я очень скоро пойму мотивы ее поступка, то было бы весьма оскорбительным по отношению к даме усомниться в истинности ее слов.

Н-да, похоже, что мне пора писать исторические романы: в плане лексики я уже приблизился к идеалу блистательного восемнадцатого века.

– Предположим, – двусмысленно и с плохо скрытым сомнением отозвался Тавров.

– Я так понимаю, что мое предложение принято, – подытожила Редер. – Поэтому предлагаю немедленно поехать ко мне домой и забрать статую. Надеюсь, нам уже можно не опасаться слежки?

– Здесь можно не опасаться, – согласился Тавров. – Несомненно, преследователи нас потеряли и сейчас ждут возле вашего дома. Ведь они очень уверенно вели вас, несмотря на ваши попытки сбить их со следа.

– Как же тогда вы заберете статую? – требовательно спросила Редер.

– Придется вызвать подстраховку, – ответил Тавров, доставая мобильник. – Вызову Кольцова, пусть прихватит еще кого-нибудь с собой. В присутствии сотрудников милиции ваши преследователи вряд ли решатся на авантюру. Тем более что мы знаем, кто они.

– Вы и это знаете? – удивилась Редер. Она не могла знать, что мы вышли на людей из службы безопасности «ОТР-банка».

– Не бойтесь, Юлия Генриховна! Все под контролем, – заверил Тавров, выруливая с парковки.

* * *

Юлия Редер снимала квартиру недалеко от станции метро «Пражская». По ее указаниям Тавров въехал во двор и убедился, что Кольцов вполне справился с заданием: сумел договориться с местными милиционерами и уже стоял возле машины ППС Южного округа. Рядом с ним я увидел двух милиционеров с автоматами. Хорошее прикрытие!

Съемная квартира Редер оказалась обычной однушкой на седьмом этаже двенадцатиэтажной панельки: точь-в-точь как дом, в котором обитаю я, только на другом конце Москвы.

Бронзовая статуя стояла на столе посредине комнаты. Выглядела она точно в соответствии с описанием в рукописи Гардина: фигура воина длиной сантиметров восемьдесят возлежала на бронзовом ложе, на лицевой стороне основания виднелась отчетливая надпись латинскими буквами «Spartacus». Бронза не имела ни малейших следов патины, ее поверхность отливала золотистым блеском в падающих сквозь оконный проем лучах солнца, отчего действительно производила впечатление «новодела».

– Вот она какая! Действительно подлинная? – не сдержался я. Неужели эта с виду новенькая бронзовая поделка является легендарной древней этрусской статуей, мистическим артефактом? Невероятно!

– Подлинней не бывает, – сумрачно заверила Юлия Генриховна. В ее голосе было нечто такое, что я сразу поверил: статуя подлинная и действительно обладает мистическими свойствами.

– Я вообще-то Спартака представлял несколько другим, – с сомнением заметил Тавров. Лицо бронзового воина действительно подкачало: какое-то испитое и невыразительное, с таким лицом только Паниковского играть.

– У вас есть с собой деньги, Мечислав? – деловито спросила Редер.

– Да, – и я полез за бумажником. К моему стыду, в бумажнике оказалось лишь три сотни.

– Этого вполне хватит, – сказала Юлия Генриховна, стремительно выхватывая у меня из рук сотенную.

– Юлия! Но вы же на этой статуе уже потеряли почти тридцать тысяч рублей, и я не могу… – попробовал возразить я.

– Я потеряла на этой статуе гораздо большее, – с нескрываемой горечью отозвалась Редер. – Я потеряла надежду. А это – всего лишь деньги… Все! Теперь вы, Мечислав, полноправный владелец статуи Спартака. Забирайте!

– Как вы это себе представляете? – с иронией поинтересовался я. – Судя по всему, эта штука весит килограммов под двести. Вдвоем с Валерием Ивановичем мы ее не отнесем. Да и в «Меган» эта штука вряд ли влезет. Надо искать машину. Сейчас, одну минуту!

Я выскочил во двор. Кольцов, увидев меня, крикнул, явно сгорая от нетерпения:

– Ну что там, Мечислав Мстиславович?

– Есть! То, что мы искали! – ликующе сообщил я и добавил: – Нужна машина для перевозки. Вещь большая, в легковушку не войдет.

– Понял, – кивнул Кольцов. Он что-то сказал милиционерам и заторопился к подъезду.

– Идемте, я хочу посмотреть.

Кольцов долго смотрел на статую, затем с подозрением спросил:

– Неужели из-за этой штуки столько шума?

– Как ни странно, но именно так, – подтвердил Тавров.

– Тогда введите меня в курс дела, – предложил Кольцов. Выслушав краткий рассказ Таврова, Кольцов взглянул на Юлию Генриховну.

– Госпожа Редер! Вам необходимо завтра к десяти утра явиться ко мне для дачи показаний по делу об исчезновении Александра Гардина.

– Но… Валерий Иванович вам уже все рассказал! Зачем же нужны мои показания? – удивилась Юлия Генриховна.

– Я должен зафиксировать в протоколе ваши показания хотя бы потому, что вы похитили… э-э… ну, скажем так: изъяли… Да, изъяли из квартиры Гардина принадлежащий ему… э-э… антикварный предмет, представляющий собой статую древнего воина в лежачем положении, изготовленную предположительно из бронзы. Не эту ли статую мы сейчас видим у вас в квартире? – закончил вопросом свою блистательную речь Кольцов.

– Да, это она, – подтвердила несколько растерявшаяся Юлия Генриховна. – То есть именно эту статую я привезла… в смысле, изъяла из квартиры Гардина.

– Очень хорошо! Будем считать, что вы добровольно выдали статую следствию как важную улику, поэтому я не имею оснований для вашего задержания в качестве подозреваемой в умышленном похищении и сокрытии улики с места преступления, – важно сообщил вошедший во вкус Кольцов. – Статую я сейчас увезу как важную улику по делу.

Мы с Юлией Генриховной переглянулись. Вот это совсем не входило в наши планы! Выручил Тавров.

– Боюсь, что в вашем отделении не найдется места для хранения столь габаритной вещи, – поделился он сомнениями. – Поэтому предлагаю разместить ее на временное хранение в моем офисе… хотя нет, там мало места. Лучше в моей квартире. Идет?

Кольцов после секундного колебания кивнул.

– Вот и отлично! Кстати, ребята, у меня к вам просьба: наклоните статую, я хочу посмотреть, не спрятано ли что внутри.

Мы с Кольцовым с большим трудом наклонили статую. Тавров заглянул под основание и разочарованно сообщил:

– Там есть довольно большое углубление, но в нем ничего. Кстати, снизу видно, что статуя спаяна из нескольких частей. Ладно, опускайте. А как там с транспортом?

В этот момент раздался звонок в дверь. Пришел один из милиционеров и сообщил, что проблема с транспортом решена: у подъезда стоит грузовая «Газель», и водитель просто горит желанием немедленно забрать груз и отвезти его в любой конец Москвы. За спиной милиционера с обреченным видом маячил верзила – видимо, шофер. Не знаю, что ему сказали патрульные милиционеры, но шофер с готовностью помог нам запихнуть статую в машину, а затем и занести ее в квартиру Таврова – при этом парень даже не заикнулся о деньгах. Когда Тавров сунул ему купюру в пятьсот рублей и полез в бумажник в поисках второй, парень пробормотал что-то невразумительное и поспешил в лифт. Кольцов торопливо попрощался с нами и юркнул в лифт следом за торопливым шофером.

– Чего это он? – в недоумении пожал плечами Тавров, повернувшись ко мне. – От «Пражской» до «Бибирева» поездка не меньше тысячи обойдется.

– У меня такое ощущение, что мы могли бы ему вообще не платить, – поделился я наблюдением.

– Думаешь? – почесал затылок Тавров. – Да, пожалуй. Ладно! Я схожу в магазин, куплю что-нибудь поесть. Уф, жара какая! Ты пока пивка выпей, там есть пара банок в холодильнике. Я сейчас еще разливного куплю, оно гарантированно холодное… А тебе надо подготовиться.

– К чему? – не понял я.

– А ты думаешь, Юлия Генриховна так просто продала тебе статую за сто рублей? Ведь самой ей статуя обошлась тысяч в тридцать. Вопрос: почему?

– Если верить рукописи, то я, став владельцем статуи, должен встретиться с ее Хранителем, – предположил я. – Как владелец статуи, я могу задать ему три вопроса относительно артефакта. Если я спрошу в лоб о Гардине? Сама Юлия Генриховна, наверное, не догадалась это сделать, и такая мысль пришла ей в голову лишь потом, задним умом. Может быть, поэтому?

– Очень похоже на правду, – коротко прокомментировал Тавров.

– Валерий Иванович! Неужели вы верите в эту мистику? – удивленно воскликнул я.

– Нужно проверить все версии. Если верить рукописи Гардина, Хранитель должен явиться к владельцу статуи в первую же ночь. Так что предупреди домашних, что сегодня ты ночуешь у меня. Хорошо? И не вздумай прикасаться к статуе: это может быть опасно, – посоветовал Тавров, выходя на лестничную площадку. Дверь хлопнула, и я остался наедине со статуей.

* * *

Обычная статуя. Бронзовый воин лежит на ложе, отдыхая после сражения. Обычный сюжет. Но мне почему-то было крайне неуютно находиться с ней в одном помещении. Неужели мистические свойства статуи совсем не выдумка и мне придется сегодняшней ночью разговаривать с загадочным Хранителем? Просто не верится. Помнится, вокруг пиратского ятагана и копья Дракулы тоже было намешано много мистики – и ничего, все обошлось! И по ходу расследования этих дел пришлось столкнуться с разными, как симпатичными, так и малосимпатичными людьми, которые всерьез верили в мистические свойства столь желанных для них артефактов. А совсем несимпатичные даже хотели нас с Тавровым прикончить, так что общение с ними было делом не очень приятным и очень рискованным. Но общаться с призраками мне еще не приходилось.

Щелкнул дверной замок в прихожей. Я взглянул на часы: прошло не более пяти минут, как Тавров вышел в магазин. Что-то быстро!

– Бумажник забыли, Валерий Иванович? – с улыбкой поинтересовался я, поворачиваясь к двери. Но Таврова там не было. День сюрпризов продолжался.

Глава 12

В комнату один за другим быстро вошли четверо мужчин, одетых в строгие темные костюмы, невзирая на летнее время.

– Кто вы? Что вам надо? – спросил я внезапно осипшим голосом и попытался подняться со стула, но ближайший молчаливый гость слегка надавил мне на плечо, пресекая мою попытку.

В комнату вошел пятый, и я понял: вот он, главный. Не только потому, что он, в отличие от тех четверых, был без пиджака и галстука, а его туфли коричневой мягкой кожи явно стоили больше, чем весь прикид костюмной четверки. Дело было в манерах, во взгляде… короче, даже тупому ясно: вошел Хозяин.

– Здравствуйте, Мечислав Мстиславович, – улыбнулся Хозяин, усаживаясь в кресло напротив меня. – А Валерий Иванович, как я понимаю, за пивком побежал? И то верно: в такую жару ничего не может быть лучше пива. Кстати, в холодильнике не завалялась баночка?

– Вроде есть, – буркнул я. – С кем имею честь?

– Ах, да! Я же не представился, прошу прощения, – спохватился Хозяин. – Позвольте представиться: Герман Ильич Протасов, помимо всего прочего, владелец «ОТР-банка». Ага, вот и пивко!

Один из охранников Протасова принес с кухни две банки «Сибирской Короны». Одну Протасов открыл для себя, вторую протянул мне. Ух, ледяная! Я сделал жадный глоток прямо из банки и почувствовал, как мне зверски хочется пить.

– Осторожнее! В такую жару легко можно простудиться, – предостерег Протасов.

– Спасибо, вы очень любезны, – проворчал я в паузе между глотками. – Так чем обязан?

– Мы не отнимем у вас много времени, – заверил Протасов. – Продайте мне статую Спартака, вот эту самую. За любые деньги продайте. Немедленно. И мы сразу же уйдем.

Хм… Я ожидал нечто подобное. Раз его охранники вели слежку за Валерией Витольдовной, а потом переключились на Юлию Генриховну, то из этого можно сделать два вывода: Протасову действительно нужна статуя, и он многое знает о ней, возможно, что и о ее мистических свойствах; и что его люди поопытней нанятых детективов Коллекционера – не купились на подставу с переодеванием и бомжами. Но откуда он знает, что именно я стал владельцем статуи? Ведь статуя в квартире у Таврова.

– Кто вам сказал, что я владелец статуи? – поинтересовался я без особой надежды на искренность. Но Протасов без колебаний тут же ответил:

– Как кто? Естественно, сама Юлия Генриховна. Это правда, что она продала вам статую за сто рублей?

– Правда, – подтвердил я и тут же предупредил:

– Но вам я статую за сто рублей не отдам. И за тысячу тоже.

– Цену обсудим позже, – предложил Протасов, глянув на часы. – Я приглашаю вас к себе в гости. Там и поговорим о цене. А чтобы вы не переживали за сохранность статуи, мы возьмем ее с собой.

Протасов щелкнул пальцами, кивком головы указал на статую. Не прошло и минуты, как она оказалась завернута в плотную черную полиэтиленовую пленку, прихваченную скотчем. Охранники подхватили статую и потащили ее на выход.

– Прошу вас, Мечислав Мстиславович! – сказал мне Протасов, кивая на дверь. – И без глупостей, пожалуйста, иначе я буду вынужден распорядиться вас обездвижить. Это не опасно для здоровья, но мне бы не хотелось… Понимаете меня?

И Протасов достал из кармана одноразовый шприц, наполненный прозрачной жидкостью.

– Понимаю, – процедил я, поднимаясь. Действительно, есть предложения, от которых нельзя отказаться: все зависит от того, кто делает это предложение и в какой обстановке.

Мы вышли на площадку. Протасов захлопнул дверь в квартиру и мягко втолкнул меня в кабину лифта. Бежать было некуда и незачем: статуя у Протасова, и если упустить ее, то ключ к загадке исчезновения Гардина навсегда будет потерян.

Охранник открыл дверь «Лексуса» с тонированными стеклами, предлагая сесть мне на заднее сиденье, и я с удивлением увидел сидящую там Юлию Генриховну Редер.

– Юлия! – воскликнул я с изумлением. – А вас зачем забрали? Ведь вы продали мне статую!

– Вы меня спрашиваете? – печально усмехнулась Редер. – Здесь меня никто не слушает. Как только вы уехали, ко мне сразу эти ребята в дверь позвонили. Я думала, что это вы вернулись, и сама дверь открыла…

Ну да! В глазок, разумеется, посмотреть нельзя. Впрочем, они могли открыть дверь сами. Вон, дверь в квартиру Таврова открыли с легкостью. Кстати, похоже, что сделали это штатными ключами. Елки зеленые!

У меня аж под ложечкой засосало от нехорошего предчувствия.

– Минуту! – остановил я собиравшегося сесть между мной и Юлией Протасова. – А где Тавров? Откуда у вас ключи от его квартиры? Вы что, убили его?

– Господь с вами, Мечислав Мстиславович, – поморщился Протасов. – Зачем человека ради ключей убивать? Грех это. Вытащили у него ключи из кармана, а он и не заметил. Так что жив ваш Тавров, жив и здоров. Поехали!

– Я никуда не хочу ехать! – решительно заявила Юлия Генриховна. – Мне завтра на работу, у меня отпуск сегодня заканчивается.

– Не беспокойтесь, Юлия Генриховна, – успокоил ее Протасов. – Я лично позвонил старшему менеджеру вашего салона и предупредил, что для успешного устройства вашей личной жизни вам крайне необходима еще неделя отпуска. Кстати, там с пониманием отнеслись к этому и пожелали вам успеха.

– Ну, вы и мерзавец, – прошипела Юлия Генриховна. Как видно, слова Протасова ударили по живому. Мне стало жаль ее: в конце концов, сам факт, что умная и красивая женщина, способная заработать себе на жизнь, уже два десятка лет ищет себе нормального мужика для создания семьи и никак не может найти – сам этот факт следует считать унизительным для всего мужского населения как России, так и зарубежья. Я так думаю.

– Послушайте, Герман Ильич! – решительно начал я. – Юлия Генриховна продала мне статую и потому не может представлять для вас никакого интереса.

– Почему же? – возразил Протасов. – Я хочу поужинать в компании красивой женщины – вот мой интерес. Вы допускаете такую мысль?

– А женщина согласна? Вы ее спросили? – поинтересовался я. – Как мне кажется, совсем не согласна.

– Когда кажется, креститься надо, – грубовато посоветовал Протасов. – Настоящий мужчина должен дать женщине не то, что она просит, а то, что ей действительно нужно.

Похоже, Протасов начал раздражаться, и нам с Юлией в положении заложников лучше было не дразнить похитителя. И я замолчал.

– Кстати, для дополнительной гарантии вашего успешного обратного пути прошу надеть вот это, – сказал Протасов, передавая нам с Редер две маски для сна, которые в приличных авиакомпаниях вроде «Московии» обычно выдают пассажирам во время полета – в комплекте с носками и берушами.

– Наденьте, – посоветовал Протасов. – Тогда вы с чистым сердцем сможете заявить любому следователю, что не запомнили дороги.

– Значит, это все-таки похищение! – возмутилась Редер.

– Для вашего же блага наденьте маску, Юлия Генриховна, – жестким тоном повторил свой совет Протасов. Редер замолчала и поспешила надеть маску. Я последовал ее примеру, и остаток пути мы провели в темноте и молчании.

* * *

Время я не засекал по причине лишения доступа к часам. Для интереса начал отсчитывать секунды, но на счете не то «двести тридцать пять», не то «четыреста тридцать пять» машина резко повернула, я ударился головой о дверь и забыл, на какой цифре остановился. Впрочем, все эти детективные штучки вряд ли сработали бы: допустим, ты знаешь, что из Бибирева машина со средней скоростью восемьдесят километров в час ехала около сорока минут. И что? Построить на карте циркулем круг с центром в Бибиреве радиусом в пятьдесят километров, накинуть плюс-минус километра три для верности и прочесать эту полосу силами СОБРА? Ну если подключить местную милицию, то за месяц справиться, наверное, можно. А если машина петляла или для надежности делала несколько раз круги? Короче, безнадежное мероприятие. Работает только в детективных романах, я это сам пару раз использовал: герой сверхъественным чутьем вычисляет скорость машины, считает количество поворотов, одновременно умудряясь не сбиться в счете секунд и благодаря этому точно выводит спецназ на вертолетах и бронемашинах к прибежищу злодея.

Эх, как хорошо быть автором детектива! И как хреново быть его персонажем.

* * *

«Прибежище злодея» Протасова оказалось обычным загородным домом, которых в ближнем – и не очень ближнем Подмосковье – понастроили в огромном количестве за последние полтора десятка лет. Участок в полгектара, обнесенный трехметровой кирпичной стеной, с домом, гаражом, сауной и бассейном. В подобном местечке, принадлежавшем моему институтскому приятелю Алексею Каратаеву, несколько лет назад я встретил не лучшее в моей жизни Рождество. Только над участком Протасова серьезно поработал ландшафтный дизайнер: никакой эклектики, сочетающей альпийскую горку и грядки с укропом – ничего подобного! Все словно взято с рекламного проспекта.

Внутри дом соответствовал тому, что у нас принято называть «евроремонтом». И не более того. Даже и описывать не хочется. Когда я занимался делом о копье Дракулы, то повидал обставленный с великолепным вкусом дворянский особняк, а во время поисков пиратского ятагана мне пришлось побывать на яхте настоящего олигарха, построенной на лучшей верфи Италии в соответствии с самыми изысканными олигархическими вкусами: думаю, что прославленная яхта Абрамовича превосходила ее лишь количеством золотых джакузи и унитазов – и вряд ли намного. Здесь же, во владениях олигарха Протасова, ничем подобным не пахло: казалось, что кто-то просто арендовал стандартную пятизвездочную виллу, чтобы провести лето в Средней полосе России.

– Уважаемые гости Мечислав Мстиславович и Юлия Генриховна! – торжественно объявил Протасов. – Ужин будет через пару часов, а пока вам покажут ваши комнаты, где вы сможете принять ванну, выпить кофе и немного отдохнуть. Встретимся за ужином!

Протасов удалился, а нас с Юлией двое молчаливых охранников отвели на второй этаж в отведенные нам покои. Тоже ничего особенного, комнаты, весьма напоминающие номера в гостинице: спальня метров в двадцать пять в квадрате с санузлом. Довершали сходство с номером отеля блок сплитсистемы на стене, жидкокристаллический телевизор, стереосистема и мини-бар. Ну что же, скоротать здесь пару часов до ужина очень даже неплохо!

Рядом с дверью в санузел я увидел еще одну дверь, которую принял за встроенный шкаф. Но, подергав ручку, я убедился, что дверь заперта на ключ. Не похоже на встроенный шкаф – если, конечно, в нем не прячут трупы. Видимо, это дверь в соседнюю комнату.

В санузле, к моему разочарованию, вместо джакузи была душевая кабина. Однако господин Протасов скуповат! Впрочем, в такую жару и душ был спасением. Я включил кондиционер на полную мощность и с удовольствием встал под упругие прохладные струи воды.

Хозяин позаботился о гостях: на крючках висели полотенца, махровый халат, на полу стояли тапочки. Я вытерся мягчайшим полотенцем, надел халат, тапочки – совсем новые, но не одноразовые – и вернулся в комнату, уже основательно охлажденную мощным кондиционером. Я перевел кондиционер в режим поддержания температуры и обследовал мини-бар. Ага, вот и бутылка холодного «Крушовице». Я выпил ее залпом, затем взял банку «Гиннесса» вылил ее в объемистый бокал, сбросил халат и завалился на постель. Шелк покрывала приятно холодил тело. Не успел я отхлебнуть из бокала, как дверь, которую я безуспешно пытался открыть, вдруг распахнулась сама и на пороге возникла Юлия Генриховна. Она, видимо, тоже только что приняла душ и тоже решила, что ходить в халате жарковато. Похоже, что увидеть меня, возлежащего на постели в одежде Адама и с бокалом «Гиннесса», она явно не ожидала, потому что воскликнула:

– О господи!

И тут же захлопнула дверь. От неожиданности я пролил половину бокала на себя, и мне пришлось снова идти в душ.

Ага, значит, дверь выходит в номер, в котором расположилась Юлия Генриховна, и дверь открывается только с ее стороны. Интересно, это случайность, или умышленно подстроено Протасовым? Но если умышленно, то зачем?

В дверь постучали – не в ту, что была между комнатами, а в выходящую в коридор. Может, Юлия Генриховна все-таки решила навестить меня? Я накинул халат и поспешил открыть дверь. Увы, на пороге стоял охранник, который протянул мне висящий на плечиках смокинг.

– Это еще зачем? – с подозрением поинтересовался я.

– Хозяин распорядился. Ровно в девять он ждет вас к ужину.

Хм! Никогда в жизни не надевал смокинг. Может быть, обратиться за помощью к Юлии? Нет, ей явно не нравятся мужчины, в голом виде пьющие «Гиннесс», да еще лежа на кровати. Ладно, справлюсь сам!

* * *

Я справился неплохо и с удовольствием оглядел себя в зеркало. Смокинг оказался в самую пору и даже стройнил: во всяком случае, легкий намек на то, что мужчины называют «трудовая мозоль», а женщины – «пивной живот», совершенно растворился в элегантных обводах безукоризненно сшитого смокинга.

Когда я вышел в коридор и столкнулся там с выходящей из своей комнаты Юлией Генриховной, то был просто потрясен. Юлия вышла в потрясающем вечернем платье, великолепно подчеркивавшем ее безукоризненную фигуру. Пышные волосы волной падали через плечо прямо в глубокое декольте, так вызывающе подчеркивающее и без того высокую грудь, что у меня просто перехватило дыхание. Прелесть неописуемая!

– Мадемуазель, вы великолепны! Позвольте вас проводить к трапезному столу, – наконец очнулся я. Юлия фыркнула, но при этом она явно была польщена. Я не смог удержаться и добавил: – Хотя когда вы вошли ко мне так неожиданно, то выглядели не менее великолепно.

– Я думала, что это встроенный шкаф, – вспыхнула Юлия Генриховна и вырвала руку, которую я уже было сжал в своей ладони.

* * *

За столом, кроме нас, присутствовали только Протасов и молодой человек возрастом никак не более тридцати лет, которого Протасов представил нам как своего референта Юрия Павловича Калинина. Стол был сервирован без изысков, но еда вкусная, напитки достойные. Особенно порадовали водка «Белуга» с замечательными маринованными маслятками и отличный стейк, настоящей средней прожарки, нежнейший, просто таявший во рту.

– Ну, как вам у меня, Мечислав Мстиславович? – поинтересовался Протасов, уловив удовлетворение на моем лице.

– Замечательно, но странно, – откровенно высказался я. Сытость и «Белуга» давали о себе знать.

– Что значит «странно»? – удивился Протасов.

– Как бы так сказать, Герман Ильич… Все отлично, на достойном уровне, но… нет уюта. Я чувствую себя как в хорошей гостинице с достойным рестораном, но – не более того, – признался я. – Не обижайтесь, но словно в этом доме не живут, а останавливаются на пару-тройку дней.

Протасов, против моих ожиданий, не обиделся, а лишь грустно улыбнулся.

– Да, Мечислав Мстиславович, в наблюдательности вам не откажешь. Действительно, мне не удалось создать семью. Знаете ли, в молодости я и не стремился к этому: жил с родителями в хрущевке и страстно стремился уйти из-под родительской опеки, которая часто раздражала. После института пошел добровольно в армию, служить офицером на Севере – лишь бы с родителями не жить. А там повезло: главный инженер предприятия, поставлявшего нам военную технику, предложил мне работу в отделе эксплуатации. Поэтому в армейских кадрах я не остался, а уволился и устроился на то самое оборонное предприятие. Потом были пять лет счастливой жизни: ездил по командировкам, за год дома бывал в сумме не больше месяца – красота, а не жизнь. Вот и привык к гостиничному быту: деньги есть, а уют создавать не умею. У меня еще квартира в центре Москвы, пара вилл в Испании и на Кипре – так там то же самое… по сути, как арендованные квартиры и дома. Есть еще несколько домов в разных странах, но я там вообще ни разу не бывал: так, простое вложение в недвижимость.

– Жениться вам надо, – посоветовала Юлия Генриховна, внимательно разглядывая Протасова.

– Я бы с радостью сделал вам предложение, Юлия Генриховна, – серьезно сказал Протасов. – Пока мои люди следили за вами, они собрали информацию, характеризующую вас исключительно с положительной стороны. Но, увы… я не могу это сделать по не зависящим от меня причинам.

Редер явно собиралась продолжить разговор на заинтересовавшую ее тему, но Протасов немедленно перевел разговор в нужное для него русло.

– Скажите, Юлия Генриховна, а почему вы продали антикварную статую господину Булгарину за сто рублей?

Лицо Редер сразу изменилось: полный сочувствия и живого интереса взгляд, обращенный на Протасова, стал вдруг колючим и неприязненным. Она опустила голову и принялась усердно резать листья салата в полупустой тарелке.

– Дело в том, что Юлия Генриховна выполняла просьбу своего близкого человека и моего друга Александра Гардина, – поспешил я на помощь растерявшейся Редер. Врать она не умела, а писатель всегда что-нибудь придумает.

– Он хотел завещать статую мне, но не успел… исчез. К сожалению, на сегодняшний день нет фактов, позволяющих исключить самое страшное. Кроме того, длительно отсутствующего человека можно через суд признать умершим. Юлия Генриховна, опасаясь, что внезапно объявившиеся родственники могут отказаться выполнять волю Гардина, решила перевезти статую к себе, чтобы я оттуда мог забрать ее в любое время. Что я и решился наконец сделать.

– Да, только почему-то отвезли ее на квартиру отставного милицейского полковника, – с иронией заметил Протасов. – А сто рублей Юлии Генриховне вы дали как символическую плату, вроде как в том случае, если дарят нож. Так?

– Вроде того, – кивнул я, чувствуя себя весьма глупо. Писательская фантазия на этот раз родила нежизнеспособное потомство, скончавшееся сразу после родов.

– Давайте напрямик! – предложил Протасов. – Я знаю о мистических свойствах статуи, я не понимаю ту игру, которую вы оба ведете вокруг этого артефакта, но мое предложение неизменно: я предлагаю вам, Мечислав Мстиславович, любые деньги за статую. Не скрою: статуя меня интересует как мистический артефакт, поэтому у меня нет иного варианта, кроме как стать ее законным владельцем. Вот я и хочу ее купить у нынешнего законного владельца.

Мы с Редер невольно переглянулись.

– Мы не понимаем, о каких мистических свойствах статуи вы толкуете, – заявил я.

– Бросьте, Мечислав Мстиславович! – посоветовал Протасов. – Юлия Генриховна разыграла хитрую комбинацию со сдачей статуи в металлолом и последующим молниеносным выкупом ее из вторцветмета. Полагаю, что за всем этим стояли вы. И догадываюсь, откуда вы знаете о правилах пользования мистическим артефактами – от вашего друга и любовника госпожи Редер, Александра Гардина. Гардин получил статую от своего приятеля Станислава Никодимова. А вот Никодимов купил ее еще в советские времена в антикварном магазине за смешные деньги. Да, тогда в антикварных магазинах еще можно было купить потрясающие раритеты. Это потом воровские «перестройка и перестрелка» научили народ уму-разуму. Кстати, я также знаю, кто сдал статую в антикварный магазин. Но это уже вам вряд ли интересно. Короче, не знаю, почему вы хотите воспользоваться статуей, но давайте договоримся так: если вы действительно хотите это сделать, то завещайте ее мне. А я вам заплачу за ваше завещание любую сумму.

– Вы сказали, что статуя нужна вам не для коллекции, – сказал я. – Но… вы вполне успешный бизнесмен, дай бог каждому так дела вести. Неужели вы хотите воспользоваться артефактом, чтобы начать жизнь сначала?

Протасов прервал меня:

– Давайте займемся десертом, а потом продолжим разговор. Я вижу, что вы перестали валять дурака, поэтому готов ответить откровенностью на откровенность. Юлия Генриховна после ужина отдохнет в саду, а мы поговорим у меня в кабинете с глазу на глаз. Договорились?

Юлия Генриховна недовольно надулась: ей явно было любопытно, какие страшные тайны собирался мне открыть Протасов. Но встревать не решилась.

* * *

Кабинет Протасова напоминал обычный безликий кабинет офисного менеджера высшего звена: скажем, какого-нибудь СЕО. Дизайнер потрудился на славу, избегая дешевых решений – и не более того. Не было даже обычных памятных фотографий, дипломов или сувениров. Ничего такого, что бы говорило и личности владельца кабинета, его пристрастиях и предпочтениях.

Мы уселись за стол для посетителей друг напротив друга. На столе стояли коньяк «Хайн Антик», тарелка с фруктами, коробка шоколада, блюдце с нарезанным тонкими дольками лимоном и плошка с коричневым порошком. Порошок меня заинтриговал: что бы это могло быть?

– Это кофе, – пояснил Протасов, перехватив мой взгляд. – На случай, если вы любите закусывать коньяк «по-николаевски»: долькой лимона, посыпанной тонко молотым кофе. Заваривать кофе я не велел: жарковато для кофе, врачи не рекомендуют в такую погоду.

Обычный отечественный предрассудок, а как же бразильцы? Арабы? Да и в чае кофеина не меньше. Впрочем, мне самому сейчас кофе не хотелось.

Отведав прекрасного напитка, я отдал ему должное и сделал паузу, выжидая выступления хозяина.

– Знаете, Мечислав… – начал Протасов, вертя в руках бокал с коньяком. – Я никогда никому это не говорил… Но мне нужно, чтобы вы поняли мотивы моих поступков. Не спрашивайте, почему. Просто мне это нужно.

– Я постараюсь, – кивнул я.

– Спасибо. Так вот… Однажды в детстве меня мальчишки с нашего двора уговорили отправиться воровать яблоки в сады, которые были недалеко от нашего дома.

– Обычное детское развлечение, – с улыбкой заметил я. – Мне тоже приходилось воровать в чужих садах и огородах: чужой плод всегда кажется вкуснее. С возрастом это обычно проходит. Но не у всех… Некоторые всю жизнь уверены, что ворованный кусок вкуснее. Извините, что перебил вас, Герман Ильич! Продолжайте, пожалуйста.

– Да… Так вот, как водится, нарвались на хозяина, убегая от которого я спрыгнул с забора и напоролся на арматурный прут. С тех пор, кстати, яблоки видеть не могу и не ем их совсем.

Действительно, в вазе с фруктами яблок не было.

– Слава богу, мужик, что меня догнал, тут же на своей машине отвез в больницу. Врачи спасли мне жизнь, восстановили почти все функции. С течением времени выяснилось, что я не могу иметь детей. Тогда я без особых сожалений развелся с женой и пустился во все тяжкие. Иногда даже приятно было рассмеяться в лицо девицам, которые пытались шантажировать беременностью. А потом… Случился у меня инфаркт, врачи снова вытащили, и тут я подумал: а кому я оставлю свое немаленькое состояние? Налаженный и абсолютно легальный бизнес? Кто доведет до конца начатые мной проекты, и главное: кто получит прибыль? А никто! Один как перст. Был брат, но он крупно подставил меня в середине девяностых, мы разругались, и больше я его не видел, да и видеть не хочу. Так вот вопрос, который меня мучает: кому все это достанется?

– Вы можете усыновить ребенка, – предложил я вариант.

– Чужому ребенку отдать то, что было смыслом моей жизни?! – с возмущением воскликнул Протасов. – Для этого у меня есть благотворительный фонд. А что, если он окажется выродком и пустит все по ветру? Генетика, знаете ли, это не пустой звук. Мой прадед до революции был купцом первой гильдии: два магазина в Питере, один в Москве. В революцию все по ветру пошло, но дед – умница был дед, нечего сказать – подсуетился и оказался на ответственной работе в Торгсине, затем и дальше пошел по торговой линии, во время войны курировал поставки по ленд-лизу. Голова был дед! Жаль, все досталось моему отцу, правоверному коммунисту, – так он все имущество чуть ли не по детдомам раздал. Крупный чиновник был в министерстве, а вот верите ли: дача – и та казенная. После его смерти в начале восьмидесятых ничего, кроме пенсии и квартиры на улице Грановского, матери не досталось – дачу казенную отобрали. Отец богом в торговле был, только все свои таланты на службу государству поставил – через десять лет после его смерти государство это исчезло, а плоды его трудов разворовали его же «товарищи по работе». Наверное, потому я и преуспел, что ко всем нуворишам испытывал презрение: все они из грязи в князи, а я – потомственный бизнесмен, так что расступитесь! А кто не отодвинулся, так на себя пеняй. Вот в прошлом году в «Форбс» попал, дела в гору идут, с властями дружу – причем не только с российскими.

– Так почему же вы хотите изменить свою жизнь? – удивился я. – Не из-за проваленной сделки на пару миллиардов?

– Это всего лишь деньги, Мечислав Мстиславович, – горько усмехнулся Протасов. – Деньги я всегда наживу, у меня к этому врожденный талант, генетика так распорядилась. А вот наследники… В общем, я хочу вернуться к тому моменту – почти пятьдесят лет назад и послать дворовых друзей с их яблоками куда подальше!

– А эффекта бабочки не боитесь? – прервал его я.

– Не боюсь! – отмахнулся Протасов. – Сказки это все. Сами посудите: сколько людей за две с половиной тысячи лет, что существует эта статуя, сумели воспользоваться ей? Сотни, если не тысячи. И ничего: живет человечество. Все потому, что с каждым изменением прошлого возникает параллельная реальность, параллельный мир, отличающийся от нашего лишь точкой измененного события.

– Но сколько же миров может возникнуть таким образом? Откуда столько материи для их создания? – попытался я осмыслить теорию.

– Видимая материя, все сущее – всего лишь вихри эфира. Новый мир – всего лишь очередная вихревая интерференция. Так что миров в любое время может возникать и исчезать неограниченное количество, как вихри в газовой среде. Человек перемещается как дух, а физическая оболочка остается. Статуя тоже клонируется и образует новый временной портал в новом мире. Вот так! Ясно? А теперь давайте я расскажу, как я узнал о статуе.

Протасов налил себе коньяка, выпил залпом и продолжил рассказ.

– Когда у меня появились деньги, это совпало с началом девяностых: время полной свободы, в первую очередь от любых моральных принципов. Все на продажу. Люди волокли на рынок не только семейные архивы с интимными тайнами, но и любые старые документы, случайно попавшие им в руки. Так вот, я по случаю купил целый чемодан бумаг охранного отделения. Надо полагать, когда во время так называемой Февральской революции «народ» в лице уголовников и агентов охранки громил полицейские участки и охранное отделение, палил уголовные и агентурные дела, кто-то прихватил документы, понимая, какой они могут оказаться ценностью. Самая ценная часть, содержавшая компромат на живших тогда людей, оказалась утрачена: наверное, пустили в дело, продав заинтересованным лицам. Но кое-что интересное осталось. Я наткнулся на дело одного юноши. Его брат был приговорен к каторге за подготовку убийства царя и умер в тюрьме. Так вот, однажды брата заключенного нашли на квартире, которую он снимал. Юноша лежал мертвый подле бронзовой статуи, изображавшей возлежащего на ложе воина. На статуе имелась надпись латинскими буквами «Spartacus». Знакомые юноши сообщили удивительную вещь: якобы некий старик продал ему эту статую за пятьдесят копеек и рассказал, что статуя позволяет изменить своему владельцу прошлое. Юноша хотел вернуться в прошлое и уговорить своего брата не принимать участия в цареубийстве.

– Жаль, что этого юношу звали не Владимир Ульянов, – пробормотал я.

– Да, звали его совсем по-другому, – улыбнулся Протасов. – Но это не имеет значения. Важно то, что я заинтересовался судьбой статуи, принялся рыть сохранившиеся архивы и обнаружил, что с конца девятнадцатого века и до сороковых годов зафиксированы по меньшей мере два подобных случая. Все они словно по единому сценарию: человек погибает либо «от апоплексического удара», либо от «разрыва сердца». И оба раза не далее метра от статуи! И обязательно кто-нибудь из знакомых покойного указывает, что у покойного было не все хорошо с головой: дескать, незадолго до смерти он вел разговоры о том, как хорошо бы исправить роковую ошибку в прошлом.

– А статуя? Как вы нашли ее? – спросил я.

– Мои архивные розыски позволили проследить судьбу статуи вплоть до пятидесятых годов двадцатого века. В пятидесятых ее следы потерялись, и архивные изыскания не дали мне ничего. Но удача всегда на стороне упорных! Уразумев, что в архивах рыться уже бесполезно, я решил поработать с антикварами и коллекционерами. Ведь статуя после «ухода» владельца либо достается наследникам или друзьям, либо становится выморочным имуществом со всеми вытекающими последствиями.

– И как?

– На удивление быстро я познакомился с одним коллекционером. Не из крутых, но и не новичок. Так вот однажды, будучи подшофе, – мы с ним отмечали одно удачное приобретение, – его пробило на откровенность, и он рассказал, как увлекся антиквариатом. Был у него дядя, старый нелюдимый мизантроп, который из всех родственников охотнее всего пускал к себе в квартиру только племянника. И тот очень хорошо запомнил, что у дяди в спальне стояла бронзовая статуя лежащего воина, с надписью на основании «Spartacus». Это было точечное попадание! Я постарался выведать судьбу статуи, и мне это удалось. По словам племянника, дядя в один прекрасный день явился к нему страшно довольный и сообщил, что продал статую, при этом сиял от радости, как медный чайник. Продал через антикварный магазин. И продал, как выяснилось, за гроши.

– Но разве в антикварном магазине не определили, что это действительно древняя вещь? – удивился я.

– И я спросил то же самое. Племянник пояснил, что «старый козел» так отчистил статую, что она стала похожа на новодел. Честно говоря, я не поверил, но тут ведь два варианта: либо дедок не сказал правды племяннику, дабы тот не пытался выманить из него деньги, либо работники магазина действительно обвели вокруг пальца старого маразматика. Главное: мне удалось выяснить адрес магазина, в который дядюшка сдал статую. Дальше делом техники было найти продавца, который оформлял сделку. Тот вспомнил давнюю историю благодаря тому, что дядюшка, оказывается, сам нашел покупателя и даже доплатил в кассу, когда у того не оказалось достаточной суммы. А ведь и сумма сама по себе была смешная: немногим больше, чем удалось бы выручить, сдав статую в металлолом. Такое не забывается! Потому продавец и запомнил имя удачливого покупателя: Станислав Никодимов.

– Ах, вот оно что! – пробормотал я. – Теперь я уловил связь.

– Еще бы! – улыбнулся Протасов. – Случайное знакомство с Никодимовым сделало вашего друга Гардина наследником статуи. Кстати, Никодимов написал завещание, но по закону оно вступит в силу лишь через полгода. А по совести… Я думаю, что мистический артефакт руководствуется не буквой закона, а другими, более высокими понятиями. Так что, как ни крути, Гардин стал законным владельцем статуи. Но сам он, похоже, завещания не оставил: во всяком случае, его следов мне найти не удалось. Но эта комбинация с бомжами… Признайтесь, что вы были ее автором! Виден почерк профессионала, писателя-детективщика.

– Это сейчас неважно, – решил я уйти от опасной темы. – Сейчас меня интересует моя дальнейшая судьба… и судьба Юлии Генриховны.

– Ага! – ухмыльнулся Протасов. – Согласен, что эта женщина не может оставить равнодушным. Прекрасный выбор, Мечислав Мстиславович!

Я не стал возражать: пусть думает, что мы с Юлией Генриховной любовники. Все равно переубедить его не удастся, мои переубеждения лишь вызовут подозрения: а не затеваю ли я хитрую игру? И в конце концов такое мнение приятно моему мужскому самолюбию. А это немаловажная вещь!

– Подытожим нашу беседу, Мечислав Мстиславович! – предложил Протасов. – Я предлагаю вам продать мне статую за любые деньги. Я не шучу! Называйте любую сумму. Разумеется, я мог бы провернуть со статуей махинацию, которую так блистательно осуществила Юлия Генриховна, но меня смущает то, что любое жульничество может повлиять на мистические свойства статуи. А мне нужно, чтобы она сработала безукоризненно, поскольку речь идет о моей новой жизни! Поэтому я хочу честно купить статую у вас. Я был предельно откровенен с вами и надеюсь, что вы поняли: обладание статуей для меня важнее всего моего состояние. Со своей стороны я обещаю, что сразу после продажи я завещаю статую вам. И договор купли-продажи, и завещание будут оформлены одновременно. Так что все без обмана. Жду вашего ответа!

Глава 13

Я расцеловал бы Протасова от избытка чувств и оставил бы ему практически все состояние, за исключением жалких полмиллиона евро, которые потратил бы на приобретение домика на Капри, где в благодатном климате жили и творили классики русской литературы вроде Максима Горького и Леонида Андреева. И я бы тоже там жил и творил. Сказка могла стать былью – достаточно было сейчас произнести короткое «да». Но Редер уверенно сказала, что я должен стать владельцем статуи, чтобы спасти Гардина. Пока я не узнаю, как это сделать, говорить с Протасовым бессмысленно.

– Я подумаю, – ответил я.

– Хорошо, – согласился Протасов. – Давайте продолжим переговоры завтра, дабы прийти к консенсусу. А пока вы вместе с Юлией Генриховной останетесь моими гостями.

– Хороши гости! Двери в наши комнаты отпираются только снаружи, – не смог я удержаться от комментария.

– Это лишь для того, чтобы удержать вас от неосмотрительных поступков, – пояснил Протасов. – Ради вашего блага, дорогие гости. Договорились?

Мне оставалось лишь кивнуть.

* * *

Ночь в гостеприимном доме Протасова была долгой. Я никак не мог уснуть, и даже отличный коньяк не помогал расслабиться. Лишь часам к двум ночи мне удалось задремать. Но не надолго.

Я проснулся от выстрелов. Точнее, меня разбудил первый выстрел, и я даже не понял вначале, что это за звук. Но практически тут же грянул второй. Несмотря на то что окна со стеклопакетами были закрыты, звук выстрела был хорошо слышен: стреляли явно во дворе.

Я приподнялся на локтях и принялся лихорадочно прислушиваться. Со двора доносился собачий лай и голоса. Что говорили, понять было невозможно: стеклопакеты, да еще шипение сплитсистемы заглушали звуки из внешнего мира. Я уже собрался встать и приоткрыть окно, чтобы услышать, о чем говорят во дворе, но в этот момент щелкнул замок. Дверь, ведущая в соседнюю комнату, приоткрылась, и в проем проскользнула фигура. Это была Редер. Видимо, шум разбудил и ее: она была одета лишь в наспех запахнутый халатик.

Я опомниться не успел, как Юлия Генриховна присела на мою постель и порывистым движением обняла меня.

– Господи, Мечислав! Вы живы! А я подумала, что… что…

– Вы думали, что Протасову надоело вести со мной переговоры и он приказал охране расстрелять меня во дворе? – усмехнулся я, в свою очередь обнимая Юлию Генриховну – разумеется, с единственной целью ее успокоить.

– Там очень громко лаяли собаки, и я думала, что вы решили бежать отсюда, – торопливо принялась объяснять Юлия Генриховна, прижимаясь ко мне и словно не веря, что я действительно жив. – А когда начали стрелять, то… Это был настоящий ужас!

Не в силах сдержать переполнявшие ее чувства, Юлия Генриховна разрыдалась. Я гладил ее шелковистые волосы, пытаясь успокоить плачущую женщину и машинально целуя ее в пушистую макушку. В свете луны, падавшем через незашторенное окно, я видел восхитительную грудь и потрясающие ноги, предательски обнаженные коварным халатиком.

– Я так испугалась, так испугалась! – рыдала Юлия Генриховна.

Я еще отдавал себе отчет, что испугалась она не столько за меня, сколько за себя, но ее всплеск чувств передался и мне: я нашел губами ее ушко, затем прикоснулся к бархатной коже щеки и наконец, уже не в состоянии противостоять охватившему меня порыву страсти, впился в ее сочные полураскрытые губы. Она ответила на мой поцелуй, и с этого момента все было предрешено.

* * *

Я проснулся от яркого солнечного света, бившего прямо мне в лицо. Юлии Генриховны уже рядом со мной не было: лишь длинный светлый волос на подушке и едва уловимый запах «Шанель номер девятнадцать» говорили о том, что ночные события мне не приснились.

Приняв душ, я ощутил резкое чувство голода, однако все-таки нашел в себе силы побриться: в стаканчике рядом с зубной щеткой торчал бритвенный станок «Жилет». Выйдя в коридор, нос к носу столкнулся с Юлией Генриховной. Она была одета в блузку и джинсы, в которых ее привезли сюда. А жаль! Вчерашнее вечернее платье ей безумно шло. Я пожелал ей доброго утра, и она ответила, стараясь не встречаться со мной взглядом. Мы уже спустились до середины лестницы, когда она, вдруг обернувшись, сказал мне:

– Мечислав! Я надеюсь, что мой ночной порыв вы не примете за…

– Да, Юлия Генриховна! – как можно более вежливо ответил я. – Я понимаю.

Как раз тот случай, когда «секс не повод для знакомства».

* * *

Несмотря на позднее время, стол в столовой был накрыт к завтраку. За столом в одиночестве сидел Протасов и стучал клавишами ноутбука. Увидев нас, он пожелал доброго утра и приятного аппетита.

Увидев яйца на тарелке, я поинтересовался: всмятку они или вкрутую.

– В мешочке, – ответил Протасов, не отрываясь от ноутбука.

– А что интересного в мире?

– Интересно, что в Тель-Авиве сегодня аж на пять градусов прохладнее, чем в Москве, – ответил Протасов. – Я так и знал, что введение безвизового режима с Израилем до добра не доведет!

Я улыбнулся, оценив шутку, и протянул руку к кофейнику, но позавтракать в этот день мне было не суждено. Во дворе надрывно залаяли собаки, донесся какой-то шум. Протасов недовольно поднял голову, моя протянутая к кофейнику рука замерла. Через несколько секунд двери в залу распахнулась, чуть не слетев с петель, и в помещение ворвались люди в масках и бронежилетах с автоматами наперевес.

– Всем лежать! СОБР работает!

Я достаточно насмотрелся детективов о бандитских девяностых и потому знал, как поступать в подобных ситуациях. Я даже не успел осознать, как оказался лежащим на полу ничком, положив ладони на затылок и раскинув ноги, – как следовало из фильмов, нераздвинутые ноги раздвигают умелыми пинками берцев, что должно быть очень неприятно. Затем я услышал очень знакомый голос, ликующе объявивший:

– Ну вот! Я же говорил, что они здесь!

Это был Кольцов.

– Я вижу. Главное, что все в одном месте: и похищенные, и похититель.

Обладателя этого командного голоса я не знал. Но поглядеть на него не решился: прямо возле моего носа находился берц собровца.

– Побеседуем, – предложил обладатель командного голоса.

Меня рывком подняли с пола и усадили на стул. Я увидел, что точно так же поступили с Протасовым и Редер. Из знакомых лиц, помимо Кольцова, я увидел Таврова.

– Кто-нибудь может объяснить, что все это означает? – холодно поинтересовался Протасов, глядя в пространство.

– Я полковник Павлов из Следственного комитета, – сообщил обладатель командного голоса. – Вы подозреваетесь в похищении и принудительном удержании присутствующих здесь госпожи Редер и господина Булгарина. У меня вопрос к госпоже Редер и господину Булгарину: вы подтверждаете, что присутствующий здесь господин Протасов похитил вас и насильно удерживал в этом доме последние сутки?

– Да, подтверждаю, – немедленно отозвалась Юлия Генриховна.

– Подтверждаю, – немного погодя ответил я.

– Вот так, господин Протасов! – с довольным видом повернулся к хозяину дома Павлов.

– Бред! – фыркнул Протасов. – Зачем мне их похищать?

– Чтобы заставить Булгарина продать вам статую, которую вы вывезли из квартиры Валерия Ивановича! – пылко вмешался Кольцов.

Павлов с неудовольствием глянул на него, а Протасов, наоборот, посмотрел на него с иронией.

– Ах, вот оно что… – усмехнулся Протасов. – Теперь я понял… Здесь имеет место недоразумение. Если желаете, я немедленно дам вам объяснения.

– Давайте, если они окажутся убедительными, – согласился Павлов.

– Дело в том, что госпожа Редер вывезла с квартиры своего… э-э… друга, господина Гардина, вышеупомянутую бронзовую статую, изображающую лежащего древнеримского воина примерно в половину натуральной величины, с надписью на основании латинскими буквами «Spartacus» и представляющую собой современную стилизацию под этрусские пеплохранительницы. Статуя сделана примерно в семидесятых годах двадцатого века, то есть не подпадает под понятие антиквариата. Госпожа Редер продала статую господину Булгарину, а тот укрыл ее на квартире присутствующего здесь господина Таврова. Я правильно излагаю, господин Булгарин?

Я не знал, что ответить, и промолчал. Но Протасов и не ожидал ответа. Он тут же продолжил:

– Проблема, я так понимаю, в том, что господин Булгарин и госпожа Редер не подозревали, что господин Гардин не является владельцем упомянутой статуи. Поскольку ее настоящим владельцем являлся приятель Гардина господин Никодимов. И господин Гардин, видимо, не знал, что господин Никодимов незадолго до своей смерти продал мне статую. Он остро нуждался в деньгах, и статуя была в его квартире единственным предметом, представлявшим хоть какую-то ценность. Если вы, господин полковник, сопроводите меня в мой кабинет, то я покажу вам купчую.

Вот это да! Такого я не ожидал. Судя по виду Юлии Генриховны, Таврова и Кольцова, они этого тоже не ожидали. Во всяком случае, более глупых выражений лиц я давно не наблюдал. Похоже, и у меня физиономия была не лучше.

Павлов размышлял всего пару секунд.

– Идемте! – сказал он Протасову и вместе с ним в сопровождении двух собровцев удалился. Не прошло и пяти минут, как они появились снова. Павлов держал в руках лист бумаги.

– Должен вас огорчить, господа, – сухо обратился он к нам. – Договор о продаже оформлен по всей форме.

– Это фальшивка! – запальчиво выкрикнула Юлия Генриховна.

– Мы проверим, – заверил Павлов.

– Но почему вы не забрали статую себе? – воскликнул Кольцов. Он явно не мог смириться с поражением.

– Я же говорю: Никодимову были нужны деньги, а статуя годилась разве что в металлолом, – пояснил Протасов. – Ему в семидесятые какие-то жулики продали ее за антиквариат, а в наше время люди грамотные стали. Ну, я и дал ему деньги. А чтобы не выглядело как благотворительность – все-таки Никодимов был человек интеллигентный, щепетильный, – я заплатил ему вроде как за статую. И особо оговорил в договоре, что статуя остается в пользовании Никодимова до тех пор, пока он не сочтет нужным ее мне передать, либо пока я не сочту нужным ее забрать, либо пока господин Никодимов не умрет. И я был очень удивлен, когда после смерти Никодимова пришел за статуей и не обнаружил ее. Мне удалось установить, что статую вывез господин Гардин. Я попытался его найти, чтобы разъяснить ситуацию, но Гардин внезапно исчез. Зато мне удалось найти госпожу Редер, которая в свою очередь вывезла статую с квартиры Гардина. Но оказалось, что госпожа Редер уже успела продать статую господину Булгарину. И я пригласил их к себе, чтобы объяснить ситуацию. Господина Булгарина я обнаружил на квартире господина Таврова, которого в тот момент не было дома, и пригласил его на беседу к себе. Заодно захватил и законно – подчеркиваю, законно – принадлежащую мне статую.

– И ключи от квартиры у меня в магазине выкрали между делом, случайно, – саркастически заметил Тавров.

– Вы их обронили в подъезде, прямо возле двери, – невозмутимо парировал Протасов. – Кстати, перед уходом я их оставил на кухонном столе. Вы их нашли?

– Да, спасибо, – проворчал Тавров.

– Не за что! – широко улыбнулся Протасов. Улыбка сошла с его лица так же внезапно, как и появилась. Он добавил жестким, не терпящим возражений голосом:

– И предупреждаю: статуи в этом доме нет. И я выдам ее только в том случае, если в судебном порядке будет доказана недействительность купчей. Что, разумеется, абсолютно невероятно. Вот так, уважаемые Юлия Генриховна и Мечислав Мстиславович!

– Дело принимает несколько другой оборот, – заметил Павлов и обратился к нам с Редер: – Я еще раз спрашиваю вас, госпожа Редер и господин Булгарин: подтверждаете ли вы, что добровольно и без всякого принуждения приехали сюда вместе с господином Протасовым и оставались здесь до сегодняшнего дня по собственной воле?

– Да, подтверждаю, – решительно ответила Юлия Генриховна. Я с удивлением воззрился на нее: не далее как десять минут назад она с той же решимостью утверждала прямо противоположное. Мне ничего не оставалось, как лишь подтвердить ее слова: уж если врать, так без противоречий.

– Эх, Валерий Иванович! – укоризненно взглянул на Таврова Павлов и повернулся к Кольцову: – А ты, Кольцов, рапорт пиши! – И Протасову:

– Господин Протасов! Должен принести вам извинения за происшедшее недоразумение. Уверяю вас, что виновные в этом инциденте получат самое суровое наказание.

– Не стоит, бывает, – мирно улыбнулся Протасов.

– Уходим! – сказал Павлов собровцам и сам вышел первым.

Кольцов с глубокой укоризной взглянул на нас с Редер. Я тоже не смог сдержать чувства возмущения:

– Юлия! Что вы наделали?!

– Неужели вы не понимаете?! – вскричала Юлия Генриховна. – Пока вы не получите доступ к статуе, вы не сможете помочь Саше! Никак не сможете! Вы должны получить статую, Мечислав! Слышите? Должны любой ценой!

– Слушайте женщину, Мечислав Мстиславович! В данном случае она права, – посоветовал Протасов.

– Вы лучше подумайте, что будете делать, когда вашу купчую признают фальшивкой, – огрызнулся я.

– Это исключено, – уверенно заявил Протасов.

– Возможно, вы купите и суд, но Хранителя статуи вы купить не сможете, – с иронией заметил я. – Вы сами знаете, что купчая фальшивая. Иначе зачем вам убеждать меня продать статую вам?

– В логике вам не откажешь, – признал Протасов. – Логика на вашей стороне. Зато у меня все козыри в этой игре!

– Нет, не все, – с апломбом заявил я. Моя уверенность насторожила Протасова.

– Вы полагаете, что я не все знаю? – полувопросительно, полуутвердительно произнес он, испытующе глядя на меня.

– Я в этом уверен, – отрезал я. – За сим разрешите откланяться: ведь мы ваши гости и вольны покинуть ваш гостеприимный дом в любое время, не так ли?

– Разумеется, – процедил Протасов. – Но мы еще продолжим наш разговор, Мечислав Мстиславович.

– Несомненно! – улыбнулся я. – Но в другом месте и в другое время. Всего хорошего, Герман Ильич!

Я направился к выходу, спинным мозгом чувствуя, как Протасов задумчиво смотрит мне вслед. Пусть поразмышляет, ему это полезно! А то думает, что у него все куплено и все схвачено. Кольцов и Редер вышли из дома следом за мной. Тавров, судя по всему, уехал вместе с рассерженным полковником Павловым. К счастью, нас ждала милицейская машина.

– Похоже, что мы попали не по-детски, – пробормотал Кольцов. – Сейчас приеду и начну писать рапорт об увольнении.

– Не спеши, – посоветовал я ему. – Есть человек, который сможет внести разнообразие в нашу игру. И главное: Протасов о нем не знает.

– Серьезно? – кисло улыбнулся Кольцов. – Боюсь, мне это не поможет.

– Не отчаивайся! – похлопал я его по плечу и спросил: – Что там с Наташей из Сочи?

– Нашел. К сожалению, толку от нее никакого, – ответил Кольцов.

– В смысле? – удивился я. – Онемела? Болезнь Альцгеймера?

– Хуже. Третью неделю лежит в сочинской больнице в коме. Врачи говорят, что абсолютно безнадежна. Ждут разрешения родственников на отключение аппаратуры поддержания жизни.

* * *

– А что за человек? Реально сможет помочь? – осторожно осведомился Кольцов.

– В любом случае, других вариантов нет, – ответил я и покосился на Юлию Генриховну. С моей точки зрения, лучший вариант был бы один: продать роковую статую Протасову.

– Мечислав! Не смейте продавать статую этому новому русскому, – словно уловив мои мысли, воскликнула Юлия Генриховна. – Не смейте! Иначе я вас прокляну!

Обнадеживающее обещание! И что тут добавишь?

* * *

Я вышел у ближайшей станции метро и доехал домой общественным транспортом. Детей дома не было – что вполне естественно, если учесть, что им уже за двадцать. Жена все еще гостила у родственников, поэтому я решил скоротать остаток дня в компании с телевизором и бутылкой коньяка. Понимаю, что это недостойно литератора, но телевизор и коньяк пока еще законодательно не запрещены. В любом случае ни в коньяке, ни в телевизоре пока нет ничего противозаконного или аморального – все зависит от конкретных людей. Один смотрит «Дом-2» и нажирается до зеленых чертиков, другой смотрит Радзинского, весь час передачи смакуя пятьдесят грамм божественного напитка.

Внезапно передо мной вместо Радзинского возникла странная и даже пугающая фигура. Я пригляделся – насколько это может сделать спросонья человек. Нет! Не Радзинский!

Это был очень странный человек. В бесформенном балахоне и огромной шляпе со свисающими полями. Из-под полей шляпы на плечи ниспадают длинные спутанные волосы. Похож на бродягу с Дикого Запада или бомжа. Впрочем, запаха, характерного для представителей последней социальной группы, не наблюдалось. Может, грабитель?

– Какого черта? – как можно более грубым голосом спросил я. – Проваливай!

– Я попросил бы обращаться ко мне повежливее, Мечислав Мстиславович! – обиженно посоветовал незнакомец. Он сделал шаг ко мне, и падавший в окно уличный свет осветил его лицо. Н-да, прямо скажем, не красавец: длинный хрящеватый нос, большие уши, крупные зубы под тонкими губами. – Я пришел к вам по делу, причем не по моему делу, заметьте!

– Вот как? – хмыкнул я, успокаиваясь. Значит, не грабитель. В крайнем случае, сон или глюк. – Вы бы хоть представились.

– Меня в обоих Мирах и в Пограничной зоне знают как Хозяина Сонной Тропы. Однако обычно меня зовут Сэндмэн.

– Песочный человек, – пробормотал я. Похоже, что это все-таки сон.

– Можете считать и так, – прокомментировал Сэндмэн, словно прочитав мои мысли. – Только давайте поспешим, у нас мало времени. С вами должен кое-кто поговорить. Вообще-то это не принято, но меня попросил человек, которому я не мог отказать. Идемте!

– Куда?! – воскликнул я. – Я же не одет!

– Вы всегда одеваетесь перед тем, как идти в собственную ванную? – насмешливо осведомился Сэндмэн. – Именно туда мы и идем. Прошу вас, быстрее.

Я в полном смятении проследовал в ванную в сопровождении ночного гостя. Зажег свет, но привычная полоска света в дверных щелях не появилась. Странно! Я заколебался, но шедший сзади Сэндмэн сам решительно открыл дверь и буквально втолкнул меня внутрь. Увидев, что находилось за дверью, я обомлел: это была не моя ванная. Точнее, вообще не ванная.

Похожее на подвал помещение, выложенное рустовым камнем с высоким сводчатым потолком, опирающимся на массивные каменные колонны. Посреди помещения стоял массивный стол из дубовых плашек, за которым на двух стульях с высокими резными спинками сидели двое, третий стул был свободен. Помещение освещалось четырьмя факелами, воткнутыми во вбитые в стену мощные железные кулаки, бросавшими на сидящих за столом неровные блики красноватого света. В скупом факельном освещении мне не удалось разглядеть лиц сидящих даже тогда, когда я подошел совсем близко. Внезапно вспыхнули свечи в стоявшем на столе канделябре. Они ярко осветили лицо одного из сидящих за столом – это был Сашка Гардин!

Увидев, что я его узнал, он скупо улыбнулся и сказал:

– Чертовски рад тебя видеть, дружище! Извини, что Сэндмэн побеспокоил тебя посреди ночи: он это сделал по моей просьбе, поскольку я не мог установить с тобой контакт иным способом.

– Не преувеличивайте, господин Гардин! – фыркнул Сэндмэн. – Если бы я выполнял просьбы всех, задержавшихся в Пограничной зоне, то я бы не успевал заниматься своими прямыми обязанностями. Просто за вас попросил тот, кому я не могу отказать.

– Пусть так, – с грустью согласился Гардин. – Главное, что Слава Булгарин сейчас здесь, и я могу наконец с ним поговорить о своем деле.

– Пожалуйста, побыстрее! Изложите только суть проблемы, – нервно предложил Сэндмэн. – У нас действительно мало времени, портал скоро закроется, а новый искать – слишком много мороки.

– Да, конечно, – заторопился Гардин. – Короче, Слава: попал я в историю – хуже некуда!

– Зачем ты решил изменить прошлое? – воскликнул я. – С ума сошел?!

– Ага, ты все-таки прочел мою повесть, – усмехнулся Гардин. – И как она тебе с литературной точки зрения?

– Нормально. Очень даже неплохо.

– Тогда я дарю ее тебе. Используй текст в каком-нибудь своем романе. А для меня, как ты сам понимаешь, теперь это не актуально.

– Не надо было менять прошлое! – повторил я.

– Ничего я не собирался менять, – возразил Гардин. – Я всего лишь хотел выполнить просьбу друга: положить в статую урну с его прахом. Только и всего!

– Но… как же ты оказался здесь? – удивился я.

– Любая вещь обладает скрытыми свойствами, – грустно улыбнулся Гардин. – Ты читал мою рукопись, ты знаешь… Короче, кто кладет урну с прахом в статую, которая по сути является воротами в новую жизнь, тот становится Хранителем статуи. Он находится между Этим миром и Тем, в Пограничной зоне; он не жив и не мертв, и так будет до тех пор, пока не появится новый Хранитель статуи, тот, кто по простоте душевной или из чувства самопожертвования положит прах близкого человека внутрь статуи. Он станет Хранителем статуи и будет являться к новому владельцу, чтобы объяснить ему правила пользования мистическим артефактом и ответить на три вопроса. И будет всячески уворачиваться от вопроса, откуда берутся Хранители статуи? Потому, что вряд ли кто захочет добровольно стать Хранителем. А для Хранителя новый сменщик – единственный шанс вырваться из Пограничной зоны. Единственный!

– Надеюсь, ты не собираешься просить меня занять должность Хранителя статуи Спартака? – осторожно поинтересовался я.

– Разумеется, нет! – с горячностью воскликнул Гардин. – Но мне нужно отсюда вырваться, понимаешь? И только ты можешь мне в этом помочь. Юленька… Она хорошая, добрая, замечательная, но… она любит меня, она не сможет с холодным разумом найти выход из положения. Она будет искать варианты, в которых мы будем с ней вместе – остальные же будет игнорировать! Поэтому я, явившись к ней как к новой Владелице статуи, попросил продать статую тебе, чтобы прийти к тебе как к владельцу статуи, объяснить ситуацию и попросить найти выход из нее. Здесь, в Пограничной зоне, я ничего не могу сделать. А ты можешь попытаться!

– А почему ты так и не пришел ко мне сам? – спросил я.

– Для этого владелец статуи должен находиться с ней в одном помещении, – пояснил Гардин. – А этого не произошло. Хорошо хоть, что Сэндмэн согласился помочь.

– Я не знаю, как помочь тебе вернуться в Наш мир, – сказал я с сожалением. – Кто бы мог мне это подсказать? Ты не знаешь?

– Разумеется, нет! – с досадой воскликнул Гардин. – Иначе бы я попросил Юлю продать статую именно тому человеку.

– Но… если нет способа вернуть человека в мир живых, то… – замялся я, не зная, как деликатно изложить зародившуюся мысль.

– Да, наконец ты понял меня правильно, – горько улыбнулся Гардин. – Я хочу уйти туда, куда рано или поздно уходят все из Мира живых.

– То есть для тебя сейчас смерть лучше существования в Пограничной зоне? – уточнил я.

– Не совсем, – ответил Гардин. – Сейчас для меня существование в Пограничной зоне есть лучшие дни моего бытия. Я счастлив!

– Ничего не понимаю! – воскликнул я, но Гардин не дал мне договорить.

– Наташа здесь, – сказал он. – Наташа в Пограничной зоне. Я постоянно вижу ее… такой, какой она была, а она видит меня таким, каким был я. И мы счастливы!

– Что?! – поразился я. – Наташа здесь? Но как…

– Да, она лежит в коме в сочинской больнице. Я это знаю. И она знает: не сегодня-завтра ей могут отключить систему поддержания жизнедеятельности. И тогда она уйдет… И я хочу уйти с ней! Понимаешь?

– По-моему, я тебя понял, – в смятении пробормотал я. – Но для этого статуя в любом случае должна оказаться в моих руках. А сейчас она находится у одного весьма богатого и влиятельного человека, который сам собирается воспользоваться ею. И я не знаю, что после этого будет со статуей.

– Это ты о Протасове? – небрежно поинтересовался Гардин. – Я знаю, я в курсе. Именно в связи с этим тебя хочет повидать еще кое-кто.

И Гардин кивком головы указал на молча сидевшего рядом с ним за столом человека. Точнее, это была какая-то тень человека: общие контуры фигуры, то усиливающиеся до почти четкой видимости, то почти растворяющиеся до едва видимого абриса.

– Кто это? – спросил я Гардина, но тот лишь пожал плечами и поднес палец к губам.

– Это неважно, кто я сейчас и кем был, – прошелестел голос. – У меня к вам одна просьба. Подчеркиваю: это важно в равной степени и для вас, и для господина Гардина, и для меня.

– Что вам нужно от меня? – с трудом проговорил я: от волнения внезапно пересохло горло и каждое слово давалось с трудом.

– Я напишу на столе то, что вам нужно запомнить – на случай, если ваша зрительная память сильнее.

– А почему вам не написать записку и не передать ее мне? – предложил я. Мое предложение было встречено дружным смехом.

– Отсюда вы ничего не сможете вынести, – пояснил Сэндмэн. – Так что запоминайте.

На столе сами собой появились четкие буквы надписи. Судя по всему, это был адрес, написанный по-английски: Iva Grodnenski, 5115 Sunset Blvd, L.A., Cal., USA.

А ниже по-русски: «Убил бобра – спаси дерево».

– Это послание вы должны слово в слово воспроизвести господину Протасову. Повторите текст!

– Вы уверены? – с сомнением вопросил я, послушно повторяя текст.

– Это единственный шанс, – ответил мой призрачный собеседник, тая в воздухе. Вместе с ним вся каменная зала вдруг поплыла, как в тумане.

– Прощай, Слава! – сказал Гардин, с надеждой глядя на меня. – И пусть у тебя все получится!

– Подождите! – воскликнул я. – Но я еще хотел спросить…

– Поспешите, Мечислав! Портал закрывается, – обеспокоенно заторопил Сэндмэн. Он легко приподнял меня со стула за плечи и буквально швырнул к двери. Я не успел опомниться, как вылетел из залы, распахнув дверь своим телом, больно ударился лбом и упал на пол. Это уже не был каменный пол подземелья, обычный линолеум, как у меня дома. Я открыл глаза, поднялся с пола. Да, это моя квартира. Секунду поколебавшись, я решительно открыл дверь ванной. Там действительно была ванная.

Портал закрылся. Или я проснулся. Или то и другое одновременно.

Я сварил кофе, взглянул на часы: пять утра. Впрочем, какая разница? Уснуть уже не удастся. Надо ехать к Таврову, советоваться.

* * *

Тавров еще спал, когда я позвонил ему по домофону в семь часов утра.

– Ты что, из сословия сов перешел в сословие жаворонков? – проворчал Тавров, зевая и запахивая полы шелкового халата. В квартире было душно: все окна панельной однушки выходили на одну сторону, причем южную. Мало того, что квартиру невозможно было проветрить, так еще наружная стена за долгий летний день раскалялась до невозможности, и ночью на улице было около двадцати трех градусов, а в квартире Таврова явно за тридцать. Я немедленно стал покрываться противным липким потом, захотелось пить.

По моему мнению, проектировщикам, ориентирующим городские жилые дома стеной на юг, следует давать пожизненное заключение: за особо циничное издевательство над несчастными обитателями их творений.

Тавров предложил мне чаю. Чай в такую жару?! Мы все-таки не в Средней Азии, где из-за очень сухого воздуха пот мгновенно испаряется, охлаждая тело. В нашем климате, покрывшись потом, так и будешь ходить целый день.

– Между прочим, горячие напитки в такую жару могут привести к перегреву организма и, как следствие, к тепловому удару, – заметил я. – Кроме того, чай содержит много кофеина, который в условиях перегрева организма плохо действует на сердце.

– А Онищенко рекомендовал… – начал было Тавров, но я перебил его:

– Валерий Иванович! Любое высказывание Онищенко тянет на премию «Идиотизм года». Чего стоит одно его предложение о введении сиесты?! Не все же работают в колхозах, рядом с домом. Получается, в жару люди должны лишний раз идти на работу! Или удлинять свой рабочий день на несколько дополнительных часов обеденного перерыва. Почему просто не предложить работать ночью? Или обязать работодателей установить на рабочих местах кондиционеры, ведь подавляющее число людей работает в замкнутых помещениях. Или работать сутками, чтобы реже ездить на работу? Сутки через трое. Сутки в кондиционированном помещении лучше, чем по два-три часа в общественном транспорте при температуре выше тридцати градусов.

– Тебя с утра Онищенко обидел? – мрачно поинтересовался Тавров.

– Нет, просто пить хочется, – признался я. – Холодненького.

Тавров пошарил в холодильнике и достал пакет молока. Но, увидев мое лицо, поспешно спрятал молоко и извлек банку «Сибирской Короны». Пиво в такую рань?!

– А квасу нет? – жалобно осведомился я.

– Нет, – отрезал Тавров. – Холодное есть только молоко и пиво. Еще из холодных напитков только сметана и водка, но думаю, что это точно не подойдет.

Н-да… Пиво с утра – и день свободен. Впрочем, какая разница? Если «сова» встал в пять часов утра, то день для него потерян. Зато холодное!

– Выкладывай, что стряслось, – велел Тавров, когда я утолил жажду.

– Вы можете сказать, что это сон, но я знаю: вам приходилось сталкиваться в своей жизни с разными мистическими явлениями, – начал я. – Поэтому и надеюсь на ваш совет.

Я рассказал об обстоятельствах встречи с Гардиным. Когда я упомянул Сэндмэна, Тавров поморщился, но от комментариев воздержался.

– Мистика? Хм… Вот что я скажу: забудь об этом, – посоветовал Тавров, пристально глядя на меня. – Если ты будешь толковать с людьми о своих путешествиях в Пограничную зону в компании с Хозяином Сонной Тропы, то неизбежно попадешь в психушку. Так что будем считать, что это был обычный сон. Понял?

Я кивнул. Сон так сон. Никакой мистики – так спокойней на душе.

– Но сон может быть вещим, своего рода обработка подсознанием ускользнувшей от сознания информации, – добавил Тавров, протягивая мне листок бумаги для записей. – Поэтому запиши то послание из сна.

Я воспроизвел текст из моего ночного видения. Тавров пожевал губами, изучая текст и спросил:

– Есть какие-нибудь соображения?

– Английский текст – это адрес. Бульвар Сансет, Лос-Анджелес, Калифорния, США. И проживать там должен человек по имени Айва Гродненски. Не могу сказать, мужчина это или женщина. А вот русский текст странен. Есть такое шуточное выражение, типа лозунга экологов: «Убил бобра – спас дерево». Ну, бобры для постройки плотин валят деревья и тем вроде как наносят вред лесу…

– Я знаю, слышал такое, – прервал меня Тавров. – Но здесь текст другой по смыслу: «Убил бобра – спаси дерево». Что это может означать? А впрочем, это совершенно неважно.

– Почему? – удивился я. – Надо понять, что это все означает, прежде чем идти к Протасову.

– Ерунда! – уверенно заявил Тавров. – Все равно мы ничего не поймем, поскольку не обладаем той информацией, которой обладает Протасов. Зато, сообщая это послание, ты можешь понаблюдать за его реакцией. А если он окажется в состоянии душевного смятения, то сможешь кое-что узнать или даже убедить Протасова отдать статую.

– Да? – Я с сомнением посмотрел на Таврова. Но тот светился оптимизмом.

– Поверь мне, Слава! Психологический шок часто творит чудеса. Звони Протасову.

Глава 14

Протасов словно ждал моего звонка. Он пригласил меня к себе, но я решительно отверг его предложение и назначил встречу на шесть часов вечера в ресторане «Пилзнер» на Большой Полянке: там всегда много народу, и если Протасов снова решит меня насильно «пригласить в гости», то там его громилам будет затруднительно работать.

* * *

Когда я вошел в холл ресторана «Пилзнер», то увидел очередь из десятка человек. Елки зеленые! Мне же следовало предусмотреть, что после работы многие захотят попить холодного чешского пива под прохладными струями кондиционеров и зарезервировать столик. Оставалось прорываться. Я сделал «морду кирпичом» и невозмутимо прошествовал мимо охранника.

– Мест пока нет! – попробовал тот остановить меня, но я небрежно бросил ему:

– Меня уже ждут!

И прошел в зал. Свободных мест действительно не было: все столики либо уже заняты, либо зарезервированы. На счастье, в дальнем зале оказался свободный столик, и я немедленно уселся за него. Взглянул на часы: без четверти семь. Я заказал кружку светлого «Козела» и потягивал пиво в ожидании Протасова.

Протасов появился ровно в семь в сопровождении двух охранников.

– Рад вас видеть, Мечислав Мстиславович! Здравствуйте! – с широкой добродушной улыбкой приветствовал он меня и уселся за столик. Охранники сели рядом. – Как нынче жарко! Кстати, как вы переносите жару?

– Самое ужасное не эта жара: месяц можно и потерпеть, а самое ужасное для меня то, что будет потом, – признался я. – Полгода зимы со снегом и морозами. Летом за тридцать, а зимой тоже за тридцать – но в другую сторону от нуля! Этот климат меня убивает и повергает в тоску.

– Вот об этом я и толкую вам постоянно! – радостно напомнил Протасов. – Вы же русский писатель! Так и живите, как положено русскому писателю: на острове Корфу, в Ницце, Биаррице, в Карловых Варах, Париже или Ялте на худой конец! Вспомните Тургенева, Бунина, Горького, Набокова, Аксенова… Да не приедь Аксенов в морозную Москву – до сих пор творил бы, пребывая в добром здравии, – я уверен! И ведь всего-то дел: продать мне статую. А хотите обмен? Не Корфу и не Биарриц, но отличная современная вилла в Цавтате. Кругом сосны, голубая Адриатика, мягчайший климат: летом выше тридцати редко когда бывает, а уж зимой снег увидите только по телевизору. Мечта русского писателя! Меняем? В придачу вам автомобиль: не «Феррари», но нормальную «бэху» дам. И подъемные: тысяч сто евро. Нормально?

Предложение действительно было чертовски заманчивым. Именно, что чертовски. Есть в господине Протасове нечто дьявольское.

– Мне больше нравится Черногория, – сухо ответил я.

– Еще лучше! – обрадовался Протасов. – Я как раз собрался продавать уединенную виллу на берегу Боко-Которской бухты. Кругом лес, берег бухты длиной пятьдесят метров с собственной пристанью и пляжем, два километра от городка Столив, если вам это о чем-нибудь говорит…

Еще бы! Я не раз проплывал мимо этого прекрасного двухэтажного домика во время прогулок по Боко-Которской бухте и даже держал его фотографию в качестве обоев на компьютере. Вот, оказывается, кто владелец моей мечты! И сейчас достаточно одного росчерка пера под договором, чтобы дом моей мечты стал домом моей реальности! Вместе с пляжем длиной пятьдесят метров и причалом.

– И скромная моторная яхта на десять человек в виде бонуса, – голосом змея-искусителя добавил Протасов.

Я сглотнул слюну, глубоко вдохнул и произнес как можно спокойнее:

– Сначала я должен спасти Гардина.

– Да и я согласен вам в этом помочь, Мечислав Мстиславович! – горячо заверил Протасов. – Но как? Подскажите! И пусть никакие денежные траты вас не останавливают!

Своей решимостью Протасов поставил меня в тупик. Действительно, как ему помочь? И тут я вспомнил про текст.

– Давайте вернемся к теме немного позже, – решительно предложил я. – А сейчас… кое-кто поручил мне передать вам вот это сообщение.

Я достал ручку и написал на картонном кружке, на который ставят пивную кружку, текст: «Iva Grodnenski, 5115 Sunnrise blvd, L.A., Cal., USA. Убил бобра – спаси дерево». И передал Протасову.

Тавров не ошибся в своих психологических предчувствиях: Протасов небрежно взял кружок в руки, прочитал написанное на нем раз, затем другой. Побледнел, затем вдруг так же стремительно побагровел. И резко бросил охранникам:

– Ждите меня на улице. Живо отсюда!

Те поспешно выполнили приказ. Протасов поднял на меня глаза.

– Откуда это у тебя? – тихо спросил он.

– Оттуда, – брякнул я, некстати вспомнив фильм «Бриллиантовая рука». Протасов нехорошо улыбнулся.

– Не время шутки шутить, Слава.

И в подтверждение справедливости его слов мне в колено уткнулся ствол пистолета.

– Это сообщение, которое я просто должен передать тебе, – так же тихо, но твердо ответил я. – Ко мне ночью явился человек, лица которого я не видел, и велел передать это послание. Все! И убери пушку – больше я ничего не знаю. Я так понял, что тебе ясен смысл послания – так не теряй времени. Как я понимаю, дело весьма срочное.

Честно говоря, я выпалил все это не раздумывая: уж больно неприятно прикосновение чужого пистолетного дула к собственной коленке. Но моя речь возымела действие: Протасов резко поднялся и почти побежал к выходу из зала. Я расплатился за пиво и поспешил следом. Но не потому, что хотел проследить за Протасовым: я вдруг вспомнил о том, кто может мне помочь. Мне и Гардину.

Я вышел на улицу из шумного ресторана и вызвал номер из справочника своего телефона. Услышав знакомый голос, я сказал:

– Добрый вечер, господин Коллекционер. Я нашел для вас нынешнего владельца статуи.

* * *

После короткой паузы Коллекционер предложил:

– Вы можете приехать сейчас на Цветной бульвар, в «Темпл бар»? Сейчас я расскажу, как его найти…

– Не надо, я знаю место.

– Хорошо. Я сейчас там, жду.

– Буду через полчаса, – пообещал я и устремился к станции метро «Полянка».

«Темпл бар» находился во дворе, на втором этаже двухэтажного здания. Первый этаж занимал узбекский ресторан «Урюк».

В полутемном уютном зале я сразу нашел Коллекционера: он сидел за столиком рядом с аквариумом. На этот раз он был без грима: обычный старик лет под семьдесят.

– Я знал, что вы мне позвоните, – с улыбкой сообщил Коллекционер. Мне это страшно не понравилось – тоже мне, Нострадамус, а принял Редер за Ставицкую! – и я счел необходимым осадить его.

– Давайте оставим высокомерие и подозрительность за бортом нашей беседы, иначе разговор бессмысленен, – предложил я. – Сегодня мы с вами в одной лодке, а что будет завтра, ведает один лишь бог! Поэтому я рассчитываю не только на определенную помощь с вашей стороны, но, в первую очередь, на полную откровенность. Вы, соответственно, имеете полное право рассчитывать на то же самое.

Коллекционер внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Вы, Мечислав, заказывайте. В честь нашей сделки и в надежде на наше плодотворное сотрудничество я угощаю.

– Слово какое нехорошее «сделка», «заключить сделку», – заметил я. – Лучше сказать: «оказать доверие».

– А у меня фраза «оказать доверие» ассоциируется с демократическими выборами, когда избиратели «оказывают доверие» политикам, а потом неизбежно оказываются разочарованными, – усмехнулся Коллекционер. – Нет уж! Лучше «сделка». Это надежнее, чем «доверие».

– Как скажете… – пожал плечами я и подозвал официанта. Поскольку платил Коллекционер, я не стал стесняться и заказал стэйк «Шатобриан» с соусом болоньез, кувшинчик «Гиннесса» и сто граммов «Джемисона».

– Вы пьете «Гиннесс» по-ирландски, с виски? – удивился Коллекционер. – Не ожидал от вас.

– Это еще не последний сюрприз для вас, – сдержанно улыбнулся я. – С вашего позволения, я начну откровенничать первым, чтобы вы знали состояние дел.

Я рассказал Коллекционеру все, что случилось со времени нашего последнего разговора. Он внимательно слушал, и даже эпизод с моим посещением Пограничной зоны во сне не вызвал у него видимых эмоций.

– Я все понял. Нам безотлагательно необходимо скоординировать усилия, – озабоченно прокомментировал мой рассказ Коллекционер. – Теперь, чтобы вы знали, в какой степени можете на меня рассчитывать, я расскажу о себе.

Я приготовился слушать длинную историю о славном роде и не обманулся в своих ожиданиях.

– Я принадлежу к древнему немецкому аристократическому роду графов фон Рабенхорст. В свое время мой род пострадал от Габсбургов. Вы, наверное, слышали легенду про «проклятие воронов»? По легенде, основатель рода Габсбургов граф фон Альтенбург, владевший в начале десятого века землями в Саксонии и Швейцарии, во время охоты потерял свою свиту и подвергся нападению грифов. Огромных птиц было много, и от смерти графа спасла стая воронов, отважно атаковавшая грифов и обратившая их в бегство. В благодарность за это граф якобы велел построить в этом месте башню для воронов и ежедневно снабжать их пищей.

– Красивая легенда. А как же было на самом деле? – спросил я с любопытством.

Обожаю древние легенды!

– На самом деле граф попал в засаду, подстроенную враждебным родом фон Грейфенфельдов. Силы графа иссякали, когда появился странствующий рыцарь Вольфрам фон Рабе со своим оруженосцем. Опытный воин внезапно атаковал врагов и обратил их в бегство. В награду за спасение граф построил для рыцаря замок на высокой скале в том месте, где произошло сражение с Грейфенфельдами, и пожаловал в наследственное владение близлежащий городок Шинцнах. Так на высокой скале возле швейцарского городка Шинцнах, что на Ааре, появился замок Рабенхорст. Легенда сохранила имена участников событий в виде животных по ассоциации: Грейфенфельд означает «поле грифов», а Рабенхорст – «гнездо воронов». Прошло более ста лет, и правнук графа Альтенбурга Вернер, епископ Страсбургский, обратил внимание, что замок находится в стратегически важном месте – прикрывает переправу через реку Аар – и возжелал присвоить его себе, а также владения фон Рабенхорстов. В то время в замке проживала лишь старая графиня фон Рабенхорст с двумя маленькими внуками: их мать умерла, а отец погиб в войне с сарацинами. Горстка слуг, оборонявших неприступную скалу, была расстреляна арбалетчиками и лучниками. Маленьких мальчиков отдали в мужской монастырь, а графиню по обвинению в колдовстве заточили в женский монастырь, где она вскоре умерла. Перед смертью графиня прокляла епископа Вернера и его потомков. И это проклятие будет сбываться вплоть до пресечения рода! В 1027 году на скале был построен новый замок, названный Хабсбург. Вскоре епископ Вернер умер. Слуги якобы нашли его лежащим на ступеньках церкви, а над телом кружили вороны. Все имущество епископа прибрал к рукам его брат Радбор с характерной для Габсбургов жадностью и мелочностью: при нем же с 1064 года род официально стал именоваться фон Габсбург. В 1272 году Рудольф фон Габсбург стал императором Священной Римской империи, и после него императорский титул с небольшими перерывами принадлежал роду Габсбургов. И тут проклятие показало свою мрачную силу: император Фридрих Третий увидел во время охоты над своей головой стаю черных воронов и вскоре потерял свои венгерские и чешские владения, после чего скоропостижно скончался. Император Фердинанд Третий, выходя со своей свитой из храма, тоже увидел огромную стаю черных воронов. Не прошло и года, как Фердинанд потерял весь Эльзас. Род Габсбургов набирал силу и богатство, но счастья это не приносило: в начале пятнадцатого века полностью вымерла просуществовавшая двести лет Лауфенбургская ветвь рода, а в 1700 году пресеклась испанская ветвь Габсбургов. Были представители рода, на которых проклятие действовало особенно изощренно: прежде чем умереть, они испытывали унизительные поражения, страдания от смерти близких и одиночество. Таким оказался император Карл Шестой. Он видел воронов несколько раз и каждый раз после этого терпел сокрушительные поражения. В 1735 году Карл лишился большей части итальянских владений и острова Сицилия, а в 1739 году вынужден был отдать туркам значительную часть сербских земель. И в довершение всего Карл Шестой стал последним представителем рода Габсбургов по мужской линии. Дочь императора Карла Шестого вышла замуж за Стефана Лотарингского, дав начало новой правящей династии – Габсбург-Лотарингской. Однако кровь Габсбургов распространила проклятие на новую династию. Дочь императора Карла Шестого Мария-Терезия увидела стаю черных воронов и потеряла сознание от ужаса. А вскоре потеряла и часть Италии. Вскоре она скончалась, а ее сын Иосиф Второй не продержался на троне и десяти лет. Наследовавший ему Леопольд Второй сумел спасти обветшавшую империю от Наполеона – исключительно при помощи русских штыков. А вот сменившему его Францу Второму повезло меньше: после 1835 года он потерял Нидерланды, Ломбардию, а затем и германскую корону, перестав даже чисто номинально считаться германским императором. Во время венгерского восстания в 1848 году, которое австрийцам удалось подавить только при помощи русской армии, над головой императора Франца II, гулявшего в дворцовом парке, закружила стая черных воронов. Перепуганный император вскоре отрекся от престола в пользу племянника Франца-Иосифа. Этот племянник стал печально знаменитым австрийским императором Францем-Иосифом Первым, потерявшим всех своих близких родственников и ставшим последним императором Габсбург-Лотарингской династии, – так как пережил своего единственного сына-преемника. Его сын Рудольф погиб при загадочных обстоятельствах, жена была убита террористом, брат Максимилиан, ставший императором Мексики, был расстрелян повстанцами. Объявленный наследником племянник эрцгерцог Франц-Фердинанд вместе с женой графиней Софьей Хотек был убит в боснийском городе Сараево, что послужило поводом к началу Первой мировой войны. Война смела династию Габсбургов. В 1918 году наследовавший умершему Францу-Иосифу его внучатый племянник Карл был вынужден отречься от престола под давлением разочарованной в сокрушительном поражении и развале Австро-Венгерской империи общественности. Как и всем дворянам Австрии, новая власть запретила оставшимся Габсбургам использовать свои титулы и дворянскую приставку «фон». Династия исчезла, но действие проклятия не кончилось: уцелевших Габсбургов во время нацистской оккупации Европы преследовал Гитлер.

«Похоже, что граф упивается мрачной историей своего рода и не столько страдает от проклятия, сколько наслаждается им», – подумалось мне.

– Давайте вернемся к вашему роду, – предложил я. – Габсбурги принадлежат истории, а живой граф фон Рабенхорст сидит передо мной и собирается помочь мне.

– Да, пожалуй… Мальчики, повзрослев, не приняли монашеский постриг, а бежали из монастыря. Судьба младшего из них, Генриха, неизвестна: скорее всего, он умер в дороге. Старший же, Конрад, стал основателем нашего рода. Бежав из монастыря в Баварию, в то время находившуюся под непосредственным управлением императоров Священной Римской империи, он умом и храбростью обратил на себя внимание сначала императора Генриха Третьего, а затем его сына Генриха Четвертого.

– Это того самого, что ходил в Каноссу? – вспомнил я.

– Да, того самого, – подтвердил фон Рабенхорст. – Именно Генрих Четвертый обещал вернуть Конраду родовые владения и замок Рабенхорст. Обещания неудачливый император сдержать не смог, но даровал Конраду и его потомкам титул графов фон Нойбург. Так и появились графы фон Нойбург-Рабенхорст. Ходили слухи, что безбожный король приветил Конрада за то, что тот был сыном колдуньи и чернокнижником, принимал участие в оргиях и черных мессах. Но, скорее всего, это были выдумки врагов императора из папской партии. А вот проклятье оказалось реальностью. Но и для нашего рода оно не прошло бесследно: любое действие рождает противодействие. Однажды очередному графу фон Рабенхорст явился призрак легендарной графини. Призрак объявил: проклятие Габсбургов рикошетом вернулось к роду фон Рабенхорст, и из двух одновременно живущих потомков рода один обязательно должен стать монахом или священником, чтобы отмаливать грехи второго. В противном случае род ждет страшная судьба и пресечение. Оттуда и повелось, что один из носивших фамилию фон Рабенхорст вынужден был становиться священником или отправляться в монастырь. Когда божьей волей в семье оказывался лишь один наследник и даже не было девушки из дальних родственников, которую можно было бы отправить в монастырь, то граф усыновлял незаконнорожденного или даже кого-нибудь из детей бедняков – лишь бы не дать сбыться страшному предсказанию.

– То есть в роду фон Рабенхорстов к этой мистической чертовщине отнеслись очень серьезно? – с сомнением спросил я.

– Серьезней некуда! – заверил фон Рабенхорст. – Даже самые отпетые безбожники из графов фон Рабенхорст втайне надеялись, что сестра-монашка или брат-священник отмолят его грехи. Это факт!

– Разрешите один вопрос… Вы говорите по-русски практически без акцента. Откуда такое знание языка? – поинтересовался я.

– Дело в том, что мой прадед, отпрыск боковой и небогатой ветви фон Нойбург-Рабенхорстов, приехал в Россию в конце девятнадцатого века с целью получения наследства. Его тетка вышла замуж за очень богатого русского помещика, графа Адурова. Их брак оказался бездетным, и когда тетка моего прадеда скончалась, за пять лет до этого похоронив мужа, то прадед оказался единственным наследником. Он приехал в Россию, принял православие и вступил во владение наследством, унаследовав титул, родовые имения мужа тетки и присоединив его родовое имя к своему, стал именоваться графом фон Рабенхорст-Адуров. Так что я являюсь единственным потомком графов фон Рабенхорст-Адуровых.

– Поздравляю! – не удержался я от иронического замечания. Меня всегда забавляли обветшалые титулы и апломб мальчиков-мажоров. – Только что вам это дает в настоящем?

– Ничего, кроме обязанностей, связанных с родовым проклятием, – сокрушенно вздохнул фон Рабенхорст. – Мой дед после Февральской революции сумел через Финляндию выехать в Швецию вместе со своим старшим сыном. А младший сын – мой отец, – в тот момент был серьезно болен, и дед не рискнул брать с собой тяжелобольного ребенка, оставив его на попечение близкого друга. К сожалению, близкий друг был расстрелян большевиками, и отец оказался на улице в компании таких же, как он, сирот-беспризорников. Когда отца оформляли в детский дом, ему хватило ума сказать, что родителей он не помнит, а фамилия его Адуров. Он благополучно умер своей смертью в 1972 году, успев повоевать летчиком на Халхин-Голе и в Великую Отечественную войну. Полковник авиации, кавалер множества орденов.

– Это он рассказал вам историю рода? – задал я вопрос, казавшийся мне риторическим. Но получил совсем неожиданный ответ.

– Нет, совсем не так. Когда мне было одиннадцать лет, то началась война. Тогда мой отец служил в Литве. Так случилось, что пятнадцатого июня 1941 года он уехал в служебную командировку. А 22 июня на аэродром и городок летчиков обрушились бомбы. Моя мать погибла во время бомбежки, и я остался один. Эвакуации как таковой не было, и я начал скитаться по оккупированной фашистами территории. В конце концов меня задержал патруль полевой полиции и, приняв меня за партизанского разведчика, передал в местное отделение нацистской Службы Безопасности – СД, выполнявшей на оккупированных территориях Советского Союза функции тайной полиции, – которые на территории Германии выполняло гестапо. Я думал, что не выберусь живым из лап настырных следователей, но меня вдруг на неделю оставили в покое и даже начали очень прилично кормить. А затем в один прекрасный день меня привели из тюрьмы в дом, где отмыли, одели в чистую одежду и накормили таким вкусным обедом, какого я не ел за всю свою жизнь. Когда я пообедал, меня отвели в кабинет, в котором сидел офицер в форме СС. К этому времени я уже начал разбираться в знаках отличия гитлеровцев и понял, что это не офицер СД: у него не было на рукаве ромбика с буквами СД. Но вот форма была эсэсовская: ее я уже умел отличать от армейской. «Тебя зовут Владимир Адуров?» – обратился ко мне офицер по-немецки. Я хорошо знал немецкий: не то чтобы прилежно изучал язык в школе, просто отец знал немецкий в совершенстве и меня натаскивал. Я ответил утвердительно так же по-немецки, и офицер ласково улыбнулся мне. Он принялся выспрашивать меня про родных, и я сам, не знаю почему, выложил ему все, даже то, что мой отец – летчик-орденоносец и сейчас сражается против германской армии. «Очень хорошо! Твой отец – боевой офицер, это очень достойно!» – удовлетворенно констатировал офицер и после этого назвал подлинную мою фамилию и поведал историю моего рода. Офицер оказался братом моего отца, моим дядей, графом фон Рабенхорст, – а также СС-штурмбаннфюрером и личным представителем СС-рейхсфюрера Гиммлера при штабе рейхсминистра Розенберга.

– Ни фига себе! – не удержался я от комментария. – Ну и родственнички у вас!

– Дядя занимался розысками исторических реликвий для некоего исследовательского института в Германии. Только после войны я узнал, что исследовательская организация называлась «Аненэрбе» – «Наследие предков», а исторические реликвии, интересовавшие дядю, некогда использовались для колдовских обрядов и мистических ритуалов. Зато в отношении меня дядя планов не скрывал: он не собирался отдавать меня в гитлерюгенд, чтобы воспитать стойкого бойца фюрера, а планировал использовать меня в соответствии с традициями рода – отправить в монастырь, где из меня сделают настоящего католика, способного отмолить перед господом дядюшкины грехи. Вот так!

Фон Рабенхорст сделал паузу, придавив горькие воспоминания «Гиннессом», затем продолжил:

– Я стал носить имя Вольфганг фон Рабенхорст и под этим именем был определен послушником в католический монастырь Северной Италии. Там я и встретил конец войны. Скажу честно: меня не прельщало быть монахом, и я сбежал из монастыря, воспользовавшись случаем. Однако вскоре я туда вернулся: попав в Австрию, я рассказал первому же встречному советскому офицеру о своем происхождении и оказался в лагере для перемещенных лиц. Так я вернулся к отцу. Я не стал рассказывать ему о встрече с дядей: советскому офицеру могла серьезно навредить родственная связь с бывшим эсэсовским офицером. К этому времени отец женился во второй раз, и у меня появилась маленькая сестренка – очаровательное создание. К несчастью, она скончалась, не дожив и до пяти лет. Следующего ребенка ожидала та же самая судьба: мой маленький братик умер в возрасте четырех лет. Я понял: проклятие продолжает действовать. Но что мне делать? И однажды утром я вдруг проснулся с четким осознанием плана действий. Шел 1965 год, я был лучшим выпускником моего курса Института иностранных языков. Меня отправили на стажировку в Германскую Демократическую Республику. Остальное было делом техники и моей личной решимости: однажды я пересек границу между Восточным и Западным Берлином. Об этом была шумиха в прессе: этнический немец, советский специалист, выбрал свою историческую родину и свободу. На самом деле мне было наплевать и на так называемую историческую родину – поскольку мой отец считал себя русским, и я считал точно так же – и на так называемую свободу. Перебравшись в Баварию, я с удивлением узнал, что мой дядя не только унаследовал родовой замок графов фон Нойбург-Рабенхорст – в связи с пресечением главной ветви рода, – но еще и в 1944 году женился. Детей от этого брака не было, в 1945 году дядя бесследно исчез, и вдова, отличавшаяся крайней набожностью, проживала в родовом замке фон Рабенхорстов вплоть до своей смерти в 1965 году. После ее смерти обнаружилось дядино завещание, в котором он назначал единственным своим наследником меня. К завещанию было приложено письмо, которое должен был прочитать только я. И вот оказывается, все три года после смерти дядиной жены меня упорно искали по всей Европе. Мне удалось доказать, что я и есть тот самый Вольфганг фон Рабенхорст, которому дядя завещал свое имущество и родовой замок: соответствующие бумаги обнаружились в том самом монастыре, куда дядя сдал меня в качестве послушника. Предусмотрев возможность моего побега, дядя приложил к моим документам отпечатки моих пальцев, чтобы полиции было проще искать беглеца. Вот таким неожиданным образом мне сравнительно легко удалось удостоверить свою личность и стать владельцем замка фон Рабенхорстов и поместья, приносящего стабильный доход.

– Поздравляю вас, – сказал я без тени иронии. Прямо роман с хеппи-эндом какой-то!

– Не торопитесь с поздравлениями, – мрачно отозвался фон Рабенхорст. – Я тоже вначале обрадовался. Я думал, что если передам замок и поместье в собственность монастыря, то возносимые благодарными монахами молитвы снимут проклятие с нашего рода. Но когда я вскрыл письмо, оставленное дядей, то моя искренняя радость сменилась глубокой печалью. Дядя писал, что есть единственный шанс снять проклятие с нашего рода. Причиной проклятия стало не зеркальное возвращение негативной энергии, обрушенной когда-то графиней-колдуньей на Габсбургов: оно просто инициировало процесс. Причиной были осуществлявшиеся в нашем роду из поколения в поколение магические практики. Для того чтобы нейтрализовать их воздействие, по мнению дяди, было необходимо собрать как можно больше магических артефактов в крипте замковой часовни. Как полагал дядя, каждый магический артефакт является мощнейшим генератором негативной энергии. Если их собрать вместе, то они будут нейтрализовывать проклятие рода, сконцентрированное вокруг останков наших предков, похороненных в замковой крипте. И чем больше будет этих артефактов, тем меньше будет оказывать влияние проклятие на наш род.

– Вы действительно верите в это? – удивился я. – Честно говоря, я не поверил бы ни одному слову вашего дяди.

– Вначале я тоже не поверил, – признался фон Рабенхорст. – Но собирание мистических артефактов увлекло меня, и я стал тратить все свои деньги на их поиски. Так случилось, что однажды я встретил женщину, которую полюбил всей душой. Я хотел, чтобы она стала моей женой и матерью моих детей. И мне даже не хотелось жить, если этого не произойдет. Я спустился в крипту и пересчитал артефакты. Их было ровно семь, и я принял это за знак свыше. Я женился на своей избраннице, она родила мне троих замечательных детей. Я с мучительным волнением наблюдал за тем, как они растут. И лишь когда я выдал старшую дочь замуж, и она благополучно родила внука, то я убедился: да, дядя был прав – проклятие отступило! И после этого я стал охотиться за магическими артефактами лишь с одной целью: убрать их из этого мира как источники зла.

– А вам не приходило в голову, что все это проклятие – всего лишь древнее суеверие? – поинтересовался я. – Люди выдумали себе предрассудки и упорно следовали им, игнорируя все то, что их опровергало, и выпячивая то, что их вроде бы подтверждало.

– Не буду спорить, – вздохнул фон Рабенхорст. – Дай бог, чтобы вы были правы. Но я продолжу изымать проклятые мистические штучки из оборота, поскольку они являются безусловным злом.

– И сейчас на очереди статуя Спартака?

– Да.

– Кстати, а откуда вы узнали про мистические свойства статуи? – спросил я.

– Это все дядя постарался. Он составил целый реестр магических артефактов и предположительное их местонахождение. Во время работы в «Аненэрбе» у него для этого были все возможности: благодаря авторитету СС-рейхсфюрера, покровительствовавшего своему детищу «Аненэрбе», все европейские архивы открывались перед дядей как по мановению волшебной палочки. Такие были времена.

– Все ясно, – сказал я, покончив с восхитительным «Шатобрианом» и запив его остатками «Гиннесса». – Полагаю, можно приступить к обсуждению условий сделки.

– Раз вы владелец статуи, то вы их и выдвигайте, – предложил фон Рабенхорст. – Кстати, – еще «Гиннесса»? Или «Джемисона»? Ведь я угощаю.

– Нет, достаточно, – отказался я. – Жадность есть мать всех пороков. Итак, мои условия просты: вы помогаете мне выручить Александра Гардина из того незавидного положения, в котором он оказался, а я после этого передаю статую в полное ваше распоряжение. Я буду только рад избавить Отечество от столь опасного антиквариата. Но транспортировка статуи за пределы России – это ваша проблема.

– Договорились! – без колебаний протянул мне руку фон Рабенхорст. Мы обменялись рукопожатием, и тут вдруг, задержав мою ладонь в своей, фон Рабенхорст сказал, глядя мне в глаза:

– Единственное уточнение: я обещаю снять с Гардина проклятие Хранителя статуи, но не обещаю, что он снова попадет в Наш мир. Это вряд ли возможно. Но вот помочь ему покинуть Пограничную зону я смогу. Если, как вы утверждаете, Гардин никого еще не провел через статую в качестве Хранителя, то есть шанс освободить его без жертв. Но в Наш мир ему вряд ли удастся попасть. Так пойдет?

– А у меня есть выбор? – криво усмехнулся я. Выбора, на мой взгляд, не было.

– Значит, сделка заключена. Теперь остались технические вопросы. Ваша задача – привезти статую в то место, где мне никто не помешает работать. Договориться с Протасовым придется вам самому: в этой стране я не располагаю связями, достаточными для того, чтобы состязаться с олигархом.

– Я уверен, что договорюсь с ним в самое ближайшее время, – уверенно заявил я. Хотя на самом деле совсем не испытывал подобной уверенности.

Глава 15

Теперь предстояло договориться с Протасовым. План действий у меня уже сложился, и я позвонил Протасову на его мобильный. Протасов ответил не сразу, и это меня несколько насторожило: не изменил ли переданный Протасову текст дело в худшую сторону?

– Герман Ильич! Здравствуйте, это Булгарин. Я готов продать вам статую через пару дней после того, как вы мне ее передадите. Дело в том, что я нашел специалиста, который сможет помочь моему другу, о котором я вам говорил.

– Как он поможет Гардину? – спросил Протасов.

– Э-э… я не вдавался в детали, – промямлил я. Странно, но я совсем не ожидал такого вопроса.

– Он собирается провести некий магический ритуал? – продолжал выпытывать Протасов.

– Вроде того.

– А этот ритуал не может привести к утрате или изменению магических свойств артефакта? – задал наконец Протасов вопрос, который поразил меня своей очевидностью. Действительно! Если вследствие ритуала Гардин перестанет быть Хранителем статуи, то кто станет ее Хранителем? А если никто, то по логике статуя должна утратить свои мистические свойства. Я не собирался использовать упомянутые свойства и потому не задавался подобным вопросом. А для Протасова это было главным. Я не знал правдивого ответа на вопрос и потому постарался соврать как можно убедительнее:

– Это специалист с большим опытом, потомственный маг. Он знает, что делает. Раз он гарантирует требуемый результат, то я полагаюсь на него.

– Я рискую больше! – возразил Протасов. – Если статуя утратит свои мистические свойства или изменит их, то вы, Мечислав, всего лишь не получите деньги. А вот я потеряю шанс начать жизнь с нужного мне момента.

– Ничем не могу помочь, – сухо ответил я. Это был тот самый момент, когда ненужная дискуссия может перечеркнуть все достигнутое.

– Хорошо! – принял решение Протасов. – Вы сегодня же получите статую. Но при одном условии: я должен лично присутствовать во время обряда по освобождению Гардина. Если подтвердятся мои сомнения, которые я вам изложил, сделка отменяется. Теперь о месте. Статуя находится на старой заброшенной даче, недалеко от станции Ундол. Вас вместе с вашим специалистом туда отвезут мои люди. Это нужно, чтобы никакие случайности не могли помешать ритуалу, а мои люди сумеют обеспечить надежную охрану. Ну что, договорились?

– Не знаю, захочет ли специалист работать под стволами ваших охранников, – выразил я опасение.

– Уговорите! Ведь вы отлично умеете уговаривать, вон даже Юлию Генриховну уговорили, – съязвил Протасов. – Итак, жду подтверждения от вас. Успехов!

* * *

Я связался с фон Рабенхорстом и изложил ему требования Протасова.

– Я согласен, – ответил фон Рабенхорст без колебаний. – Мы не можем вступить в борьбу со столь влиятельным человеком – следовательно, мы должны принять его условия и надеяться, что он честно осуществит сделку.

– Тут вот какой вопрос… – замялся я. – А после… э-э… ритуала мистические свойства статуи не изменятся?

– Изменятся с очень большой долей вероятности, – ответил фон Рабенхорст. – Хотя бы потому, что мы попытаемся вырвать у статуи ее Хранителя. Вообще, механизм действия статуи в отношении владельца вполне понятен: артефакт своей энергетикой создает параллельную реальность с определенной точки в прошлом. Одновременно с этим в Том мире создается клон, а в Этом мире прототип погибает со всеми вытекающими последствиями. Таким образом, мы имеем дело с типичным информационно-энергетическим обменом. Но когда человек становится Хранителем, помещая прах умершего внутрь статуи, то он исчезает из Этого мира физически. То есть в данном случае мы наблюдаем не информационно-энергетический обмен, а материальный. Куда он исчезает? Видимо, происходит трансформация на атомарном уровне, и тело Хранителя становится частью материала статуи, участвуя в процессах информационно-энергетического обмена между мирами. Отсюда очевидно, что освободить Хранителя от статуи гораздо больше шансов, пока он не принял участия в этих самых процессах. Даже один человек, прошедший при помощи артефакта в новый мир, может необратимым образом изменить характер взаимодействия Хранителя и статуи. Я не слишком наукообразно излагаю?

– Нет, все в порядке. Я уловил главное: пока мы не освободим Гардина от власти статуи, никто не должен воспользоваться ею для перемещения в новую жизнь, – невесело подытожил я.

Фон Рабенхорст снова и в более категоричной форме подтвердил мои худшие опасения. И что с нами сделает Протасов, когда поймет, что ему не удастся начать новую жизнь при помощи статуи? Даже представить страшно! Впрочем, а как он догадается? Разве что если в ходе ритуала статуя расплавится или взорвется. А потом… Ладно, это все будет потом. Сейчас главное освободить Гардина из его бессрочного заключения в Пограничной зоне.

* * *

Сразу же после разговора с фон Рабенхорстом я отправил эсэмэской подтверждение Протасову. Но прошел день, затем другой, а ответа от него не было. Я перезвонил по телефону секретаря Протасова. Вежливый мужской голос спросил, как меня зовут и пообещал перезвонить. Звонок раздался минут через двадцать.

– Господин Протасов просил вас перенести встречу на десять дней позже. Через десять дней, двадцатого августа, вас будет ждать черный «Рэндж Ровер» в десять утра возле станции метро «Партизанская», напротив выхода. Запишите номер машины…

Я послушно записал и призадумался. Очень странно, что Протасов, который так упорно торопил события, вдруг отложил самое решающее событие жизни на десять дней. Очень странно! Что за игру он ведет? Впрочем, повлиять на него никак нельзя, а потому, в соответствии с советом фон Рабенхорста, остается лишь ждать.

Я позвонил Таврову и изложил суть событий. В ответ Тавров отругал меня:

– Слава! А тебе не приходит в голову, что наш разговор могут прослушать? Ведь Протасов побывал у меня дома, и его люди могли навтыкать столько жучков, что год собирать придется!

– Не стоило терять ключи в супермаркете, тогда все было бы нормально, – не остался я в долгу. Что было несправедливо: квалифицированный карманник вытащит ваши ключи быстрее, чем вы сами, торопясь домой после посещения пивного бара. Однако Тавров не стал возражать, лишь мрачно засопел и бросил:

– Сейчас началась твоя игра, подстраховку я обеспечу. Действуй!

Весьма обнадеживающе! Но выбора не было: механизм пришел в движение, и оставалось лишь вращаться вместе с его шестеренками.

* * *

Спустя десять дней ровно без пятнадцати десять я стоял у выхода из станции метро «Партизанская». Ровно в десять появился фон Рабенхорст, и мы едва успели обменяться рукопожатиями, как напротив нас появился и резко тормознул у самого тротуарного бордюра черный «Рэндж Ровер». Я глянул на номер: тот самый. Мы сели в машину, в которой, кроме нас и водителя, на переднем сиденье сидел еще один человек: здоровенный мордоворот из охраны Протасова. Один его вид настоятельно рекомендовал колеблющимся: «даже не думай!»

А мы и не думали! Все было решено, осталось только действовать.

* * *

Горьковское шоссе, в старину называемое Владимирским трактом, привело нас в город Лакинск, некогда именовавшийся Ундол. Железнодорожная станция сохранила старое название, а вот город переименовали в честь несгибаемого большевика Лакина. С учетом того, что город в основном известен благодаря лакинскому пиву, – название символическое.

Свернув с шоссе, мы ехали еще минут двадцать по узкой асфальтированной дороге, пока не очутились на территории заброшенной деревни. Всего пять покосившихся полуразрушенных домов – от остальных остались лишь заросшие густым бурьяном проплешины, да кое-где торчащие, словно древние обелиски, обветшавшие печные трубы.

На отшибе стоял старинный, почерневший от времени деревянный дом с резными наличниками и высоким крыльцом. Машина въехала во двор, обозначенный торчащими столбами с лишь кое-где сохранившимися почерневшими от старости досками забора. Прямо за домом вздымался густой хвойный лес.

Охранник провел нас в дом. Посреди просторной комнаты на массивном столе из почти черных дубовых плашек стояла уже знакомая мне статуя, ярко блестевшая в лучах июльского солнца, падавшего сквозь запыленные окна. Из темного угла появилась фигура: это был Протасов.

– Здравствуйте, Мечислав! – поздоровался он со мной и повернулся к моему спутнику.

– И вам здравствуйте… к сожалению, не имею чести знать.

– Вольфганг фон Рабенхорст.

– О-о! Граф, наверное?

– Да, если вы придаете значение титулам.

– В сложившейся ситуации меня больше интересуют ваши профессиональные навыки чернокнижника, – усмехнулся Протасов. – Опишите мне вкратце предстоящий ритуал и его ожидаемые последствия.

– Извольте, – ответил фон Рабенхорст, и в его руке появился черный камень. Камень был огранен, и когда фон Рабенхорст подставил его под луч света, ослепительно блеснул полированными гранями.

– Это морион, черный горный хрусталь. Согласно мистической практике, он способен открывать портал в мир, где пребывают мертвые. Безусловно доказано, что он не просто концентрирует окружающую негативную энергию, но и генерирует ее в определенных обстоятельствах.

– И что вы собираетесь с ним делать? – спросил Протасов.

Я, между тем, обратил внимание, что помимо охранника, приведшего нас сюда, за печкой на табурете сидит еще один, с автоматическим ружьем «Сайга» на изготовку. То самое типа «охотничье ружье», сделанное на базе автомата Калашникова. Н-да, любит Герман Ильич подстраховаться! Я мог бы побиться об заклад, что вокруг дачи находится не меньше десятка вооруженных охранников: господин Протасов не любит пускать дела на самотек. Странно, что он до кучи не пригласил своего специалиста по оккультным наукам. Или тот тоже сидел в засаде?

– Я собираюсь поместить морион в пеплохранилище внутри этой статуи, – пояснил фон Рабенхорст. – Там генерируемая морионом энергия, не находя выхода, усилится до такой степени, что прорвет барьер, отделяющий Пограничную зону от Иного мира, и то, что мы называем «душа Гардина», наконец сможет освободиться от влияния данного мистического артефакта.

– Так приступайте! – предложил Протасов.

Фон Рабенхорст подошел к статуе, держа на вытянутой руке морион. Тот вдруг начал сам по себе светиться, и словно в унисон с ним статуя засияла тусклым светом. Падавшие сквозь оконные проемы лучи солнца внезапно померкли, словно облако набежало на солнечный диск. Один из охранников встрепенулся, быстрым шагом подошел к Протасову и что-то шепнул ему на ухо. Фон Рабенхорст, по-видимому, обладал очень острым слухом, потому что он, не оборачиваясь, равнодушно произнес:

– Поздно! Слишком поздно уходить: мы уже в Пограничной зоне. Смотрите!

Фон Рабенхорст убрал ладонь, но кристалл мориона остался висеть в воздухе.

– Что за фокусы? – нахмурился Протасов.

– Это не фокусы, – возразил фон Рабенхорст. – Взгляните в окно!

Пейзаж за окном поразительным образом изменился. Вместо солнца в небе мертвенным светом сияла луна, а лес за окном вздыбился острыми верхушками вековых елей, которые можно увидеть разве что в тайге.

– Колдовство! – испуганно прошептал мордатый охранник, часто крестясь. – Чур меня, чур!

– Господин Протасов, угомоните своих людей! – раздался уже слышимый ранее голос. Посреди комнаты вдруг возникла знакомая фигура в балахоне и широкополой шляпе. Я обрадовался: появилось знакомое лицо в этой инфернальной атмосфере, а не какой-нибудь демон или двухголовый пес.

– Здравствуйте, господин Сэндмэн! – радостно поздоровался я.

– Да и вам не хворать, Мечислав Мстиславович! – ворчливо отозвался Сэндмэн. – Кстати, вам это в обозримом будущем не грозит. Эй, там! Хорош с оружием баловать, все равно оно не стреляет, поскольку из дерева.

– Точно! – обреченно проговорил охранник, роняя «Сайгу» на пол с характерным деревянным стуком. Оба охранника с ужасом смотрели на Сэндмэна, между тем как Протасов наблюдал за происходящим с живейшим любопытством.

– Господин Протасов! Пусть ваши молодцы не стоят столбами, а приподнимут ближайший край статуи, – почти приказным тоном обратился фон Рабенхорст к олигарху.

– Что стоите? Не слышали? Выполнять! – велел Протасов.

Охранники бегом бросились к статуе и приподняли ее на ребре основания. Фон Рабенхорст легким движением руки отправил кристалл мориона в темное углубление прахохранительницы.

– Опускайте!

Охранники со стуком опустили статую на место. Несколько мгновений стояла полная тишина. Вдруг статуя озарилась ярким светом и тут же погасла, словно перегорела лампочка. В наступившей темноте я не сразу разглядел тень, возникшую рядом с узнаваемой фигурой Сэндмэна. Тень сделала шаг, призрачный свет из окна осветил лицо.

– Саша! Это ты! – воскликнул я, не в силах сдержать эмоции. Я хотел обнять его, но Гардин ловко уклонился от объятий.

– Не стоит, ведь обнимают только живых! – грустно улыбнулся Гардин. – Спасибо тебе, Слава! Теперь я свободен, покидаю Пограничную зону и ненавистную должность Хранителя статуи.

– А как же Наташа? – вспомнил я. – Она так и останется в Пограничной зоне?

– Десять минут назад в сочинской больнице с согласия дочери Наташи отключили аппаратуру жизнеобеспечения, – негромко проговорил Гардин. – Наташа уже ждет меня. Взгляни!

Я взглянул в сторону окон и увидел, что наружная стена странным образом исчезла. И мрачного леса не было видно: вместо него висела густая пелена тумана, искажаемая мельканием крупных снежинок. А посреди этой белизны стояла девичья фигурка.

– Мне пора, – твердо сказал Гардин. – Еще раз спасибо тебе и всем, кто помог мне. Прощайте!

Гардин повернулся и решительно, быстрым шагом направился в сторону ожидавшей его девушки. Я увидел, как странным образом грузная фигура Гардина расправилась, стала стройнее – и вот уже восемнадцатилетний юноша бежал к своей юной возлюбленной. Вот он нежно взял ее за руку и повел в сторону разгоравшегося перед ними молочно-белого сияния. Я увидел, как в сиянии возникли тени, превратившиеся в контуры домов. И я узнал эти дома: слева Дом офицеров Академии имени Жуковского, бывший ресторан «Эльдорадо»; справа – пятиэтажный дом в стиле конструктивизма тридцатых годов с гастрономом на первом этаже. Точно, это начало Красноармейской улицы! А там дальше дом в Эльдорадовском переулке, где в коммуналке тридцать лет назад жил студент Саня Гардин.

Фигуры юноши и девушки, держащиеся за руки, постепенно удалялись и вскоре скрылись за пеленой тумана и снегопада.

Господи, благослови всех влюбленных и помоги им!

* * *

Вдруг пронзительная вспышка прорезала горизонт, и я закрыл глаза от нестерпимо яркого света. А когда открыл, то увидел, что бревенчатая стена с окнами снова на месте, и через оконные проемы льется солнечный свет.

– Вот и все! – сказал фон Рабенхорст, со вздохом облегчения опускаясь на табурет.

– Мы уже не в Пограничной зоне? – осторожно поинтересовался я.

– Разумеется, нет! Посмотрите вокруг! – ответил фон Рабенхорст.

Да, с домом было все в порядке. И охранник радостно щелкал затвором «Сайги», убеждаясь в безотказности оружия.

– Так что со статуей? – деловито осведомился Протасов.

Так! Предстояло держать ответ.

– Со статуей, как вы видите, все нормально, – заверил фон Рабенхорст. – Но есть один нюанс: мистический артефакт лишился Хранителя.

– И что теперь? – нахмурился Протасов.

– Теперь владелец статуи не сможет воспользоваться ее магическими свойствами, пока не появится новый Хранитель.

– Что за ерунда? Как он появится? – вскричал Протасов.

Фон Рабенхорст молча скосил глаза в сторону охранников.

– А ну пошли отсюда вон! Живо! – заорал Протасов.

Охранники поспешно ретировались.

– Ну и что? – грозно повернулся Протасов к фон Рабенхорсту.

– Все очень просто, – спокойно ответил фон Рабенхорст. – Вам надо найти нового Хранителя.

– В смысле? – недоуменно воззрился на него Протасов.

– В том смысле, что вам следует написать завещание, по которому некто должен поместить ваш прах внутрь статуи. Тогда вы даже после смерти получите возможность начать новую жизнь, а поместивший ваш прах внутрь статуи станет ее Хранителем.

– А как я узнаю, что моя воля будет выполнена? – скептически поинтересовался Протасов.

– Назначьте душеприказчика, который проконтролирует выполнение завещания, – посоветовал фон Рабенхорст. – Например, господина Булгарина.

– Ну уж нет! – возмутился я. – Никто не заставит меня участвовать в такой гнусности. Участь Хранителя и врагу не пожелаешь!

– А ведь вы меня обманули, Мечислав! – вздохнул Протасов. – За такие фокусы вас не следует выпускать отсюда живым. Вас и вашего специалиста.

– Поступайте, как считаете нужным, но мы с господином Булгариным не в силах что-либо изменить, – спокойно ответил фон Рабенхорст.

Да уж, в самообладании графу не откажешь!

– Честно говоря, вас обоих следовало бы замочить за такую подставу, – сказал Протасов, переходя на родной для всех российских олигархов язык. – По законам чести нужно вас замочить. Без обид! Такое кидалово прощать нельзя.

* * *

«Ну вот господин Булгарин, допрыгался!» – пронеслось у меня в голове. – Сейчас позовет охранников, и те нас с графом кончат на хрен! Достойная смерть для русского писателя и потомственного дворянина: быть убитым по приказу нувориша в компании с аристократом и чернокнижником. Желтая пресса полгода на этом будет делать тиражи».

Вот такие мысли полезли мне в голову. Я пытался сохранить достоинство, но жить очень хотелось, и ноги просто подкашивались. Честно говоря, упасть в обморок мне не давало только присутствие фон Рабенхорста, который держался молодцом. Он спокойно сидел на табурете, всем своим видом показывая безразличие к своей участи. Вдохновленный его примером, я резко сказал Протасову:

– Хватит трепаться! Зовите своих головорезов и покончим с этим. Что получилось, то получилось!

Охранники во дворе, появятся через несколько секунд по первому же зову. И бежать не получится. Эх, жалко, рядом нет Таврова: уж этот прожженный мент что-нибудь обязательно бы придумал! И ведь обещал подстраховать! Где она, подстраховка?!

* * *

– Честно говоря, еще пару недель назад я так бы и поступил, – ответил Протасов. – Но теперь кое-что изменилось. Я не буду покупать у вас статую, Мечислав Мстиславович!

Вот так новости! Я с изумлением взглянул на Протасова. И фон Рабенхорст глядел на него с тем же выражением.

– Извините, Мечислав Мстиславович, что разбиваю вашу хрустальную мечту о домике в хорошем климате, – насмешливо сказал Протасов. – Придется вам по-прежнему писать романы, летом задыхаясь от дыма торфяных пожаров и зноя, а зимой не высовывать нос на улицу из-за морозов и боязни переломов на обледеневших улицах. Увы! Теперь мне статуя не нужна, и я готов возвратить ее вам. Куда привезти?

– Туда, откуда взяли, – ответил я. Это первое, что пришло мне в голову: я так и не успел оправиться от неожиданного заявления Протасова.

– Хорошо! Я дам указание. А вас куда доставить?

– Туда же, – сказал я и тут же подумал, что неплохо бы предупредить Таврова о том, что к нему на дом привезут статую. А вдруг он не дома? Впрочем, у охранников Протасова должны были остаться ключи от квартиры Таврова. Оригиналы они вернули хозяину квартиру, но предусмотрительный Протасов наверняка велел сделать дубликаты с ключей. Интересно, как им удалось вытащить ключи из кармана такого бдительного человека? Не иначе, среди людей Протасова есть опытный карманник.

Я набрал номер Таврова, и тот, к счастью, тут же ответил.

– Валерий Иванович! Сейчас к вам на квартиру привезут то, что забрали. Понятно?

– Понятно, – проворчал Тавров. – Значит, договорились? Ну и хорошо. Когда будете выезжать, то притормозите у большого дуба. Там возле него разросшиеся кусты, так я там сижу. Подстраховываю.

Ай да молодец! А я-то его помянул недобрым словом.

– Обязательно захватим! – пообещал я.

* * *

– Итак, господин Булгарин, я могу забрать статую? – спросил фон Рабенхорст.

– Разумеется, – заверил я. – Все согласно договору.

– А как вы ее вывезете? – поинтересовался Тавров. – Ведь это антиквариат.

– После последнего ритуала она выглядит совсем новой, – ответил Рабенхорст, шелестя бумагами. – Я уже договорился в антикварном магазине. Вот, господин Булгарин, распишитесь здесь, что вы сдали статую на реализацию и получили пятнадцать тысяч рублей. Я выплачиваю вам сумму полностью и прошу вас: не торгуйтесь. Это чуть больше цены лома, и мне не хотелось бы вызывать подозрение у российских властей. С хозяином магазина я уже договорился, так что все в порядке. В течение часа приедут представители транспортной фирмы, которые организуют отправку статуи в Германию. Да, и еще небольшое вознаграждение агентству господина Таврова. Вот чек.

– Тогда можно на посошок, – предложил Тавров, мельком глянув на чек и доставая бутылку коньяка. Потомок славных немецких рыцарей не отказался, и мы до приезда грузчиков прекрасно провели время.

Когда упакованную статую увезли, фон Рабенхорст попрощался:

– Всего вам хорошего, господа! Благодарю за помощь. Всегда буду рад видеть вас в своем замке.

– Лучше вы к нам, – с улыбкой предложил Тавров.

– Тогда не «прощайте», а «до свидания», – уточнил я, пожимая руку графу.

Увы, тогда я и предположить не мог, что свидание состоится довольно скоро и при весьма печальных обстоятельствах. Но это уже совсем другая история.

* * *

Прошел год с того момента, как статуя Спартака отправилась к месту своего вечного упокоения в крипте часовни замка Нойбург-Рабенхорст. Я сидел в душной квартире, пытаясь писать очередной роман, задыхаясь от сорокаградусной жары и дыма пожаров, взявших в полукольцо Москву, и искренне раскаиваясь в том, что не поставил весной в квартиру кондиционер.

И вдруг раздался звонок мобильного телефона. Взяв трубку в руки, я не поверил собственным глазам: звонил сам господин Протасов.

– Мечислав Мстиславович! Хотел бы пригласить вас на небольшое семейное торжество в своем доме. Если у вас нет более срочных дел, то завтра в двенадцать часов дня к вашему дому я пришлю машину. Как только шофер подъедет, он тут же вам позвонит. Надеюсь, вы живете там же, где и раньше?

– Спасибо, буду рад, – в замешательстве ответил я и собрался уточнить, о каком торжестве идет речь, но Протасов уже дал отбой.

Однако! Не каждый день олигарх лично приглашает к себе в гости. Надеюсь, что в его доме исправно работают кондиционеры и мне наконец удастся отдохнуть хоть несколько часов от дыма и зноя.

* * *

Дом Протасова находился километрах в тридцати от МКАД по Киевскому шоссе. Удушливого дыма, который заволок почти всю Москву и половину Московской области, здесь не наблюдалось: похоже, олигархи даже на собственных земельных участках могут организовать микроклимат.

Первой, кого я встретил в просторной обеденной зале загородного особняка Протасова, была Юлия Редер. Юлия Генриховна, как принято деликатно выражаться, находилась в «интересном положении»: живот не относится к тем частям женского тела, на которые обычно обращают внимание мужчины, но он настолько вызывающе округлился, что не заметить этого было нельзя.

– Здравствуйте, Юлия! Рад вас видеть и… э-э… – воскликнул я, глядя на округлый животик и не в силах найти слова, чтобы связно закончить приветствие. Юлия Генриховна правильно оценила мое замешательство и звонко рассмеялась:

– Ох, какой же ты смешной, Слава! Ведь с того… с той нашей ночи прошел почти год. Так что ты здесь ни при чем. Я вышла замуж этой зимой.

– Поздравляю! Желаю тебе счастья и удачи во всем, – обрел я наконец дар речи.

В это момент появился Тавров. Поздоровавшись с Редер и со мной, он спросил:

– А в честь чего мероприятие? Ты не в курсе?

– Ожидаете провокации? – пошутил я.

– Просто все неожиданно, – проворчал Тавров, оглядывая сервированный стол.

– Кстати, а как там Кольцов поживает? – поинтересовался я, вспомнив энергичного старшего лейтенанта.

– Нормально, – отозвался Тавров. – Из органов уволился, теперь работает у меня.

Ну и слава богу!

Вошел дворецкий и пригласил нас к столу. Во главе стола стояли три стула, которые нельзя было занимать. Мы расселись за столом, и в этот момент появился Протасов в сопровождении мальчика лет десяти и очень красивой женщины: высокая стройная брюнетка бальзаковского возраста с ярко-голубыми глазами.

– Добрый день, дамы и господа! – поздоровался Протасов. – Позвольте вам представить мою жену и моего приемного сына.

Однако! Похоже, что тот англо-русский короткий текст действительно перевернул взгляды на жизнь господина Протасова. Протасов почувствовал наше замешательство и первый же тост посвятил объяснению ситуации.

– Я собрал вас, господа Тавров и Булгарин и очаровательная госпожа Редер, для того, чтобы сообщить: я наконец обрел семью. И все благодаря вам! Именно все эти события вокруг странного артефакта привели к тому, что я смог снова найти любовь всей моей жизни, Иву Гродненскую. Ивушку, деревце мое дорогое!

Протасов наклонился и нежно поцеловал руку брюнетки. Так вот оно что! «Спаси дерево» – спаси Иву, Иву Гродненскую! Это призрак брата Протасова я видел в Пограничной зоне.

– Так получилось, что по не зависящим от нас обстоятельствам мы были вынуждены расстаться, – продолжил Протасов. – Ива вышла замуж за моего брата, и должен признать, что тогда впервые между мной и братом пробежала черная кошка. Он был моложе меня на пять лет и вырос фактически у меня на руках. Я шутливо называл его Бобер: из-за того, что у него в детстве два верхних зуба комично выступали над нижней губой. Потом это все исправили врачи, но семейное прозвище осталось.

А вот и разгадка первой части фразы «убил бобра». Теперь фраза перестала казаться загадочной.

– Они уехали в Америку, родился ребенок, брат занялся бизнесом, но в 2008 году он разорился, попал в долги и скоропостижно скончался от сердечного приступа. Мне не удалось спасти брата, но в лице Ивы и моего дорогого племянника я наконец обрел то, чего мне так не доставало все эти годы: свою семью. Теперь у меня есть семья, у меня есть наследник семейного бизнеса, и я смело могу сказать: жизнь удалась! Так выпьем за обретенное мной счастье, за мою семью!

Радость Протасова была столь неподдельна, что Юлия Генриховна, растрогавшись, украдкой смахнула слезинку с ресниц и приложилась к бокалу с минералкой. Я смотрел на Протасова, на то, какими нежными взглядами обменивается он со своим милым деревцем, Ивушкой, и думал: «Неисповедимы пути твои, господи! И олигархи тоже любят. И тоже хотят простого семейного счастья. Так счастья им!»

Я взглянул на сидящую рядом Юлию Генриховну. Она тоже смотрела на Протасова и Иву, затем повернулась ко мне и спросила шепотом:

– Как ты думаешь, а Саша счастлив… там? Если действительно есть Тот свет?

– Когда я видел его последний раз, он был счастлив, – убежденно ответил я. – Счастливей не бывает!

– И слава богу! – прошептала Юлия Генриховна, и я заметил, как на ее ресницах снова заблестела слезинка. Но на этот раз уже не от радости за семейное счастье господина Протасова.

Content

Михаил Палев
Повелитель прошлого

Глава 1

Глава 2 Александр Гардин «Бронзовая статуя»

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15