Чингиз Абдуллаев

Смерть под аплодисменты

«Фу, гадость! К делу, мозг! Гм, я слыхал,

Что иногда преступники в театре

Бывали под воздействием игры

Так глубоко потрясены, что тут же

Свои провозглашали злодеянья;

Убийство, хоть и немо, говорит

Чудесным языком…»

Уильям Шекспир. «Гамлет»

«Театр наказует тысячи пороков, оставляемых судом без наказания, и рекомендует тысячи добродетелей, о которых умалчивает закон. Театр вытаскивает обман и ложь из кривых лабиринтов и показывает дневному свету их ужасную наружность. Театр развертывает перед нами разнообразную панораму человеческих страданий».

Фридрих Шиллер

Глава 1

Шел последний акт великой трагедии. Зрители в зале, в большинстве своем знающие, чем именно она закончится, тем не менее затаив дыхание следили за драматическим финалом. Зал был переполнен. В этом театре уже давно не бывало свободных мест на спектаклях.

Роль Гамлета исполнял любимец московской театральной публики – популярный и получивший признание по многочисленным фильмам заслуженный артист республики Марат Морозов. Ему было уже под сорок, и в его исполнении Гамлет был философом, не понимающим, как могли произойти все эти трагические события вокруг его семьи: новое замужество матери, злодейство дяди, которого он даже любил, непонимание близких, предательство друзей. Он не просто страдал, он играл человека, который не может и не хочет признавать реалии этого мира, но они властно вторгаются в его жизнь, заставляя его поступать именно так, как он поступает.

Гамлет взял свою рапиру, и в этот момент Лаэрт попросил его обменяться оружием, так как его рапира была слишком тяжела. Лаэрта играл молодой актер Федор Шунков, которому было чуть больше тридцати лет. У него было очень характерное, запоминающееся лицо. Узкие вытянутые скулы, темные глаза, нос с небольшой горбинкой. Его мать была чувашкой, и в нем чувствовалось смешение разных кровей. У него были поклонницы, в основном молодые девушки, часто поджидавшие его у выхода из театра.

Король, взяв жемчужину, произнес свой знаменитый монолог о том, что он готов пить за Гамлета, и бросил в вино жемчужину «ценней той, что носили в датской диадеме четыре короля»[1]. Короля играл народный артист республики Натан Леонидович Зайдель. Ему было только пятьдесят два года, но он уже был увенчан многими званиями и регалиями, отмечен государственными наградами и считался одним из ведущих актеров театра.

На протяжении многих лет считалось, что основными действующими лицами в этой трагедии были сам Гамлет, его дядя-король, мать Гамлета и Полоний, который уже давно погиб по ходу спектакля и за которого теперь готов был мстить его сын Лаэрт. Роль Офелии обычно доверяли молодым девушкам, начинающим актрисам, обещавшим в будущем сделать неплохую карьеру. Была еще одна роль, которую доверяли известным актерам, – роль могильщика. Здесь можно было использовать гротеск, юмор, скрытое лукавство. Роль давала возможность смешивать различные краски.

Могильщика играл другой народный артист республики – Семен Бурдун, и эта роль также считалась одной из самых лучших в творческом багаже актера. Роль Полония блестяще исполнял заслуженный арист Марк Давидович Догель, уже много лет выступающий в театре. Его Полоний был не просто приближенным короля. Это был человек, искренне убежденный в праве короля на любое злодейство, на любую пакость, на любое преступление. Именно такие люди, готовые на все, и составляли во все времена опору любой тирании.

В сегодняшнем спектакле каждый из актеров играл не просто хорошо. Каждый показывал все, на что был способен. И не только потому, что из своей ложи за ними наблюдал главный режиссер театра и постановщик спектакля Зиновий Эйхвальд. Сегодня в зрительном зале присутствовала большая делегация ответственных чиновников из правительства и аппарата президента, а самое главное – среди гостей был сам министр культуры. Многие газеты уже писали о том, что спектакль будет выдвинут на Государственную премию, и присутствие министра только подтверждало эту версию.

Гамлет и Лаэрт продолжали обмениваться ударами. Оба актера прошли специальный курс фехтования, чтобы их поединок выглядел как можно зрелищнее. Гамлет нанес несколько ударов, и Лаэрт возмущенно посмотрел на него. Острием рапиры Гамлет порвал ему рукав. Молодой актер, исполняющий роль Озрика, громко произнес: «Удар, отчетливый удар». Теперь должна была последовать реплика Лаэрта, но тот молчал. Суфлер снизу дважды произнес его фразу: «Что ж, дальше». Но Лаэрт по-прежнему молчал. Он был возмущен тем, что рапира оказалась заточенной. Он решил, что это новая задумка главного режиссера, о которой ему просто не сообщили, и, растерявшись, не произнес своей реплики. Король-Зайдель понял, что нужно выручать молодого коллегу, и торопливо сказал: «Постойте; выпьем. – Гамлет, жемчуг – твой, пью за тебя. Подайте кубок принцу».

За сценой раздались звуки труб и пушечных выстрелов. Гамлет-Морозов покачал головой: «Сперва еще сражусь; пока оставьте. Начнем». И тут он заметил гневное выражение лица Лаэрта-Шункова, но не понял, почему тот так нервничает. Он легко ударил его по плечу, громко сказал: «Опять удар; ведь вы согласны?» И взглянул на своего коллегу. Тот покачал головой и, показывая на разорванный рукав, зло ответил: «Задет, задет, я признаю».

Король-Зайдель был слишком опытным актером, чтобы не понять раздражения Лаэрта-Шункова. Он помнил о присутствии в зале министра культуры. Поэтому Натан Леонидович несколько веселее и громче, чем обычно, обратился к королеве: «Наш сын одержит верх». Теперь должна была последовать реплика королевы. Она не заметила напряжения актеров и протянула свой платок «сыну» со словами: «Вот, Гамлет, мой платок; лоб оботри. За твой успех пьет королева».

В роли королевы выступала народная артистка Ольга Шахова. Ей было сорок восемь лет, и она все еще сохраняла красоту, стараясь держать себя в форме. Злопыхатели уверяли, что ее молодое лицо и красивая фигура – всего лишь результат работы пластических хирургов, но никто не мог отрицать, что двадцать пять лет назад она считалась одной из самых привлекательных молодых актрис в театре. И сохраняла очарование и красоту до сих пор. Все три ее мужа были известными людьми. Она привыкла к роли примы не только в театре, но и в жизни.

Роль королевы была одной из лучших в репертуаре Ольги Сигизмундовны за последние годы. Она была ненамного старше своего «сына» Гамлета, но в Средние века королевы могли родить и в очень юном возрасте. Реальная разница между ней и актером, игравшим Гамлета, была около десяти лет, а по замыслу режиссера, такая разница была примерно лет в шестнадцать. Моложавая королева должна была более остро чувствовать эту небольшую разницу, и упреки сына казались ей особенно несправедливыми. В сцене между ней и Гамлетом она была не только любящей матерью, но и молодой женщиной, отстаивающей свое право на обычное человеческое счастье. Более того, сверхзадача режиссера заключалась и в том, что королева-мать соглашалась на брак с младшим братом своего мужа еще и в надежде оставить сыну королевство без ненужных потрясений.

Король-Зайдель подошел к ней и попросил: «Не пей, Гертруда». Она возразила: «Мне хочется. Простите, сударь». Король отвернулся и потрясенно пробормотал: «Отравленная чаша. Слишком поздно». Он взглянул на Гамлета. Но тот только отмахнулся, сказав: «Еще я не решаюсь пить; потом». Королева обратилась к нему: «Приди, я оботру твое лицо». Лаэрт наконец опомнился и начал произносить свои реплики. Гамлет привычно произнес следующие слова, предложив Лаэрту не считать его неженкой и биться с полной силой. Лаэрт-Шунков подошел к Озрику и вопреки обычной сцене взял рапиру, которая была в руках Гамлета, когда он разорвал ему рукав.

Они снова начали сражаться, и Лаэрт своей рапирой с силой ткнул Гамлета в плечо, словно мстя ему за разорванный рукав. Гамлет почувствовал болезненный укол и с некоторым удивлением взглянул на Лаэрта. В руках у него был небольшой тюбик с красной краской, который он должен был размазать по белой рубашке, чтобы пятно увидели зрители. Он поднес тюбик к плечу и с удивлением увидел небольшое пятно, расплывающееся на рубашке. Он все равно выжал краску на плечо. Затем почти силой отнял рапиру у Лаэрта, и они снова начали драться. На этот раз Гамлет ткнул Лаэрта в бок, но тот увернулся, и рапира только разорвала рубашку.

Король крикнул, чтобы их разняли. Горацио, роль которого исполнял актер Игнат Сказкин, крикнул: «В крови тот и другой. В чем дело, принц?» Озрик тоже спросил: «Лаэрт, в чем дело?» И тогда Лаэрт, уже заметивший, как на разорванном рукаве проступила кровь, с необычной злостью крикнул: «В свою же сеть кулик попался, Озрик. Я сам своим наказан вероломством». Режиссер Эйхвальд нахмурился. Он почувствовал, что на сцене происходит нечто противное его замыслам – и замыслам великого драматурга. В этот момент по сценарию трагедии королева пошатнулась и начала сползать вниз. Гамлет закричал: «Что с королевой?» Король, пытаясь успокоить всех, пояснил: «Видя кровь, она лишилась чувств». Он поспешил наклониться к ней, протягивая руку. Но королева оттолкнула его руку и крикнула: «Нет-нет, питье, питье. О Гамлет мой, – питье! Я отравилась».

Даже в последний миг она не решилась признаться, что ее отравили, и сказала «я отравилась». В свое время в фильме, который поставил Козинцев, королева крикнула «питье отравлено», но в данном случае более правильный перевод был именно таким, как сказала королева и как написал сам Шекспир – «я отравилась». Даже в это мгновение она не хотела обвинять короля. Гамлет закричал, чтобы закрыли двери и искали предателей. И здесь Лаэрт, упав на пол, произнес свой монолог, рассказав о том, что питье было отравлено королем, а рапира была наточена и тоже отравлена. И он сказал самую главную фразу: «Король… король виновен».

И в этот момент Гамлет, который прекрасно знал, что его дядя виновен в смерти отца, но не предполагал, что поиски истины закончатся смертью матери, крикнул: «Ну так за дело, яд!» И побежал к королю. В этот момент, по замыслу режиссера, он должен был изображать безудержный гнев. Он подскочил к королю и с силой ударил его рапирой. В этот момент актер даже не подумал о собственной ране на плече и негодовании Лаэрта, которому не понравилась заточенная рапира в руках его соперника. Зайдель был тучным человеком высокого роста, и Морозов бил его как бы снизу, чуть наклонившись. Рапира ударила в левую часть груди. Король пошатнулся, схватившись за сердце.

Все закричали: «Измена!» И в этот момент король должен был сказать свою фразу: «Друзья, на помощь! Я ведь только ранен». Но он ничего не сказал, как-то растерянно посмотрел на Гамлета и рухнул, словно подкошенный. Слишком театрально, подумали актеры, стоявшие вокруг него. Так подумали и некоторые зрители. В зале раздались аплодисменты. Нужно сказать, что, кроме своего слишком театрального падения, Зайдель играл великолепно. Эйхвальд окончательно рассвирепел. Он не понимал, что происходит с актерами. Выбежав из ложи, он поспешил за сцену. Такого никто и никогда себе не позволял. В этой сцене, которую многие знают почти наизусть, его любимец, сам Натан Зайдель, умудрился забыть текст, и суфлер ему не подсказал!

Гамлет-Морозов посмотрел на упавшего короля и решил, что тот просто забыл свою реплику. Поэтому, показав на своего дядю, он с гневом произнес: «Вот, блудодей, убийца окаянный, пей свой напиток! Вот тебе твой жемчуг! Ступай за матерью моей!»

Лаэрт подал реплику, предложив простить друг друга. Некоторые актеры недоуменно смотрели на короля-Зайделя. Он лежал как-то странно, раскинув руки в стороны. Гамлет, не глядя на него, начал свой монолог, Горацио вопреки всему не стал отвечать ему, а, подойдя к лежавшему на полу королю, опустился на колени, пытаясь нащупать пульс. Гамлет произносил свои последние слова, сказав: «Дальше – тишина», и закрыл глаза. Теперь Горацио должен был произнести следующие слова: «Почил высокий дух. Спи, милый принц! Спи, убаюкан пеньем херувимов! Зачем все ближе барабанный бой?» Но он только растерянно поднял голову, так ничего и не сказав. Суфлер подумал, что актеры сошли с ума. В концовке этого спектакля все актеры словно забыли свои роли. Он сделал знак Озрику, чтобы тот произнес фразу за Горацио, но тот растерянно смотрел на лежавшего на полу короля-Зайделя. Не дожидаясь реплики Горацио, забили барабаны.

Вошел Фортинбрас со своими офицерами и громко спросил: «Где это зрелище?» И опять Горацио ничего не ответил. Он поднял голову и, словно не понимая, где находится, растерянно смотрел на своих товарищей-актеров. Эйхвальд за сценой грозил ему кулаком, уже не скрывая ярости. Эти негодяи решили сорвать сегодняшний спектакль? Режиссер просто не понимал, что происходит. Увидев его гнев, к Горацио поспешил Озрик и встал рядом на колени.

– Сейчас твой монолог, – прошептал он, – говори быстрее. Тебя все ждут. Эйхвальд тебя просто убьет.

Но Горацио только показал на лежащего короля, растерянно шевеля губами. Озрик наклонился к королю, всматриваясь в его лицо. Затем попытался поднять его голову. Фортинбрас терпеливо ждал, когда Горацио произнесет свои слова, чтобы сказать свои. Пауза неприлично затягивалась. Министр переглянулся с сидевшим рядом с ним начальником управления. Эйхвальд от ярости закусил губу. Он готов был выбежать на сцену и своими руками задушить Горацио. Фортинбраса исполнял не очень опытный актер, которому обычно доверяли играть эпизодические роли. Он смотрел на Горацио, но тот упрямо молчал. Лежавшая рядом на полу королева даже незаметно пошевелилась, чуть приподняв голову. Она взглянула на Озрика страшными глазами. Спектакль срывался из-за упрямого молчания Горацио. Озрик понял, что обязан как-то реагировать. Он встал и подошел к Фортинбрасу, стараясь не смотреть в сторону стоявшего за кулисами режиссера.

– Быстрее заканчивай, – подсказал он актеру, – кажется, у Натана Леонидовича сердечный приступ.

Фортинбрас тяжело вздохнул и предложил своим четырем капитанам взять тело Гамлета и дать пушечный салют в честь погибшего принца. «Войскам открыть пальбу», – сказал он наконец свою последнюю фразу. Затем тело Гамлета подняли и унесли. Занавес закрылся. Зрители, так и не понявшие, почему концовка спектакля была так скомкана, решили, что это был режиссерский замысел, позволявший им продумать всю глубину трагедии самого Гамлета. Так, во всяком случае, на следующий день написал один из известных театральных критиков. Зрители долго аплодировали и благодарили актеров. У некоторых в руках были цветы. Но занавес в этот вечер больше не открылся. Только через две минуты на сцену вышли несколько растерянные Гамлет и королева-мать, которые выглядели как-то странно, и, получив цветы, быстро ушли за кулисы. А исполнитель роли короля – Натан Леонидович Зайдель – так и не появился перед зрителями, хотя обычно они выходили втроем, как и полагалось ведущим актерам театра.

На следующий день все газеты и телевизионные каналы сообщили, что в Театре на Остоженке сразу после спектакля умер народный артист республики, лауреат Государственной премии, ведущий актер театра Натан Леонидович Зайдель. Объявили о том, что похороны состоятся через три дня на Ваганьковском кладбище. Уже на следующий день по городу поползли слухи о том, что Зайдель умер не своей смертью, а был убит прямо на сцене во время спектакля. Некоторые даже верили в подобные байки. Другие предпочитали не верить, считая их слишком надуманными и театральными.

Еще через несколько дней было объявлено, что по факту смерти народного артиста республики следственным комитетом при Генеральной прокуратуре России возбуждено уголовное дело и для его расследования назначен следователь по особо важным делам.

Глава 2

Они играли в шахматы, и Дронго отчаянно сопротивлялся, чтобы свести партию вничью. У него была очень слабая позиция, но даже в этих условиях он проявлял чудеса изобретательности. Уступая в качестве, он сумел наконец разменять две свои фигуры на две фигуры Вейдеманиса и, переводя игру в эндшпиль, добился наконец предложения Эдгара о ничьей.

Эдгар Вейдеманис, его напарник и многолетний партнер, начал собирать фигуры в коробку.

– Ты здорово защищался, – сказал он, обращаясь к своему другу, – но у тебя чувствуется отсутствие школы. Первые двадцать ходов опытные шахматисты обычно делают автоматически, а ты каждый раз пытаешься что-то придумать и поэтому с самого начала попадаешь в невыгодное положение.

– Зато мне удается запутать соперника, – возразил Дронго, – но, в общем, ты прав. Учитывая, насколько лучше ты играешь в шахматы, моя ничья – это огромное достижение. Ты помнишь, я рассказывал тебе о моих личных встречах с Гарри Каспаровым?

– Когда вы ходили в бакинский Дворец пионеров? – рассмеялся Вейдеманис. – Ты мне рассказывал эту историю. Счет твоих личных встреч с Каспаровым – два ноль в его пользу.

– Я тогда чуть не заплакал, – признался Дронго, – я ведь старше Каспарова на несколько лет. Пришел играть на соревнования, а напротив меня сидит мальчик, совсем ребенок. Он меня довольно легко обыграл, играя белыми. Я разозлился и предложил ему сыграть снова. На этот раз белые были у меня. Я проиграл еще быстрее. С тех пор и горжусь, что счет наших личных встреч – два ноль в его пользу. Сыграть с Каспаровым, даже когда он был совсем ребенком, – для этого нужно иметь мое мужество.

Оба расхохотались.

– Но тогда ты не мог знать, что он будет чемпионом мира, – заметил Эдгар.

– Есть такая известная восточная пословица, что гениальность ребенка можно определить даже по его… как бы помягче выразиться… какашкам. Вот так, мой друг. Уже тогда было ясно, что он гений. А из меня ничего путного в плане шахмат не получилось. Потом я познакомился с его дядей – известным композитором Леонидом Вайнштейном и много лет дружил с ним. Но играть в шахматы с Каспаровым больше никогда не садился. Глупо устраивать боксерский поединок с одним из братьев Кличко, играть в шахматы с Каспаровым или бегать дистанцию с Борзаковским. Если есть хоть один шанс, нужно пытаться бороться, но когда вероятность победы равна нулю, нужно уметь признавать чужое превосходство.

– Любой другой человек мог бы сказать подобное, и я бы ему поверил. Но только не тебе, – улыбнулся Вейдеманис, – ты все равно ввязался бы в боксерский поединок с Кличко, даже не имея ни одного шанса, и все равно упрямо попытался бы обыграть Каспарова, прекрасно понимая, что он легко выиграет у тебя даже без пары фигур.

– Без трех фигур, не меньше, – вздохнул Дронго. – Но такой у меня дурацкий характер. Не люблю заранее предрешенные результаты.

В этот момент зазвонил его городской телефон. Оба взглянули на аппарат. Первый звонок, второй, третий… Затем включался автоответчик, который сообщал, что хозяина нет дома, и просил оставить сообщение. После некоторой паузы раздался женский голос.

– Вам звонит Нина Зайдель, супруга покойного Натана Леонидовича Зайделя, – сообщила позвонившая. – Простите, что я вас беспокою, но ваш телефон дал мне режиссер Симаков, с отцом которого вы дружили. Извините, что я решилась позвонить, но у меня к вам очень важное дело.

Она положила трубку. Дронго взглянул на своего друга.

– Что ты об этом думаешь?

– Это тот самый известный актер, который умер на сцене несколько месяцев назад, – вспомнил Эдгар. – Между прочим, я ходил на его спектакли. Поразительного мастерства был актер. Ведущий актер Театра на Остоженке у самого Зиновия Эйхвальда. А тот справедливо считается одним из лучших режиссеров, и не только Москвы. У него европейское имя и слава блестящего театрального экспериментатора. Его шекспировские постановки приезжают смотреть из Англии. Можешь себе представить?

– Могу, – кивнул Дронго, – я видел «Отелло» с участием Натана Зайделя. Мне понравилось. У него Отелло был не придурковатым афроамериканцем, который умирает от ревности к своей белой супруге и слишком доверяет подлецу Яго, а философом, который пытается понять причины тех или иных поступков окружающих его людей. И еще был просто великолепен Яго. Он наслаждался своим злодейством. Он чувствовал себя глубоко уязвленным своим низким постом и подчинением Кассио, которого ненавидел не меньше Отелло. Ведь тот обошел его по службе.

– Вот видишь. Значит, ты у нас тоже театрал, – удовлетворенно кивнул Вейдеманис. – Будешь ей звонить?

– Обязательно. Говорили, что Зайдель умер от сердечного приступа на сцене. Потом пошли разные слухи, что на самом деле там был какой-то невероятный несчастный случай. Об этом писали некоторые газеты. Меня тогда не было в Москве, но я читал об этом в интернетных сообщениях.

– Я тоже читал, – вспомнил Эдгар. – Он был одним из самых известных актеров современной России. Жаль, что все так получилось. Насколько я помню, он был относительно молод. Только пятьдесят два года.

Дронго подошел к столу и включил компьютер, входя в Интернет. Уже через несколько минут он смотрел на фотографии народного артиста республики Натана Леонидовича Зайделя, которые были выставлены на сайте театра. Здесь же был довольно внушительный список его ролей в театре и гораздо меньший список его ролей в кино. Про смерть известного актера газеты писали, что это был несчастный случай: кончик заточенной рапиры попал в сердечную мышцу, вызвав мгновенную смерть. Соболезнования по поводу смерти известного артиста прислали не только ведущие режиссеры и актеры, но и руководство страны. Дронго обратил внимание, что последняя роль, во время исполнения которой погиб Зайдель, была роль короля в спектакле «Гамлет». Закончив чтение, он распечатал некоторые материалы и передал их Вейдеманису. Тот начал читать, Дронго терпеливо ждал. Наконец Эдгар поднял голову.

– Очень интересно. Но не совсем понятно, как он мог умереть на сцене.

– Это мы сейчас узнаем, – кивнул его напарник, придвигая к себе телефонный аппарат.

Набрав номер телефона, Дронго услышал женский голос.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался он, – это госпожа Зайдель?

– Да, – голос был довольно молодой.

– С вами говорит эксперт Дронго, которому вы недавно звонили.

– Спасибо, что перезвонили, – взволнованно сказала она. – Как мне к вам обращаться?

– Дронго. Меня обычно так называют.

– Очень приятно. А я Нина…

– Простите, как ваше отчество?

– Можете без отчества. Просто Нина. Я хотела бы с вами срочно встретиться. Понимаете, речь идет о моем погибшем муже…

– Понимаю. Где и когда мы можем с вами встретиться?

– Где угодно и когда угодно. Чем раньше, тем лучше. Мне нужна ваша помощь.

Дронго взглянул на Вейдеманиса.

– Если хотите, я могу приехать к вам, – предложил он, – или вы ко мне. Или встретимся на нейтральной территории.

– Как вам удобно. Давайте лучше вы ко мне.

– Где вы живете?

– На Тверской, недалеко от отеля «Марриотт». Я вам все объясню, – она назвала адрес.

– Я знаю это место. Вы будете одна?

– У меня есть домработница. Но я ее отпущу, если нужно.

– Я буду со своим напарником, – сообщил Дронго, – если вы не возражаете.

– Нет-нет, конечно.

– Это обычная мера предосторожности, – пояснил Дронго, – в этом городе есть несколько человек, которым я не очень нравлюсь. Вы меня понимаете?

– Конечно, понимаю. Можете приехать. Запишите мой адрес. Внизу у нас сидит дежурная, которую я предупрежу о вашем приезде. Когда вы сможете приехать?

– Через час.

– Очень хорошо. В таком случае я буду вас ждать ровно через час. Большое спасибо, что вы откликнулись на мое предложение. И еще раз извините меня, что я позвонила сама на ваш домашний телефон. Поверьте, у меня просто безвыходная ситуация.

– Верю. И до встречи.

Он положил трубку. Посмотрел на своего друга.

– Новые приключения Шерлока Холмса и его друга доктора Ватсона, – улыбнулся тот. – Едем вместе?

– Куда я без тебя денусь, – пробормотал Дронго. – И судя по тому, как регулярно ты обыгрываешь меня в шахматы, – это ты Шерлок Холмс со своим могучим интеллектом, а я всего лишь доктор Ватсон.

– Не нужно скромничать, – возразил Вейдеманис, – ты у нас главный эксперт, а я – всего лишь помощник. Игра в шахматы не имеет к этому никакого отношения. Иначе самыми лучшими сыщиками в мире были бы Крамник или Каспаров.

– Между прочим, доктор Ватсон оставил воспоминания об их подвигах, – напомнил Дронго. – А ты хоть бы один раз что-нибудь написал о наших расследованиях.

– О половине из них вообще никогда нельзя будет написать, а другая половина – слишком громкие дела, которые могут привлечь к тебе излишнее внимание. Тебе это нужно? Среди следователей и экспертов Европы у тебя и без того слишком громкая известность.

– Убедил, – кивнул Дронго, – не нужно ничего писать. Пусть я умру безвестным героем.

– С этим повремени, – посоветовал в тон своему другу Эдгар, – надеюсь, что мы еще поживем.

Через час они уже входили в дом. Бдительная дежурная задала им несколько вопросов, а затем позвонила наверх и сообщила Нине Владленовне, что прибыли гости. На шестом этаже их уже ждала хозяйка квартиры. Ей было где-то около сорока. Миловидное лицо с правильными чертами, видимо красивое в молодости, голубые глаза. Уже сильно располневшая фигура, крупные формы. Женщина была в юбке и светлой блузке, которая обтягивала ее и несколько стесняла движения. Очевидно, что после смерти мужа она не очень следила за собой и поправилась. У нее были красивые каштановые волосы. Женщина предложила им пройти в просторную гостиную. Там стояла тяжелая испанская мебель. На стенах висело несколько картин русских художников начала века; на самом видном месте – картина, изображавшая самого Натана Зайделя в роли Ричарда Третьего.

– Чай или кофе? – спросила хозяйка. – Я отпустила мою помощницу, но могу приготовить сама.

– Не нужно, – ответил Дронго, – давайте сядем и переговорим.

– Да, конечно, – кивнула Нина Владленовна, усаживаясь на один из резных стульев с высокой спинкой, стоявших вокруг стола. Гости уселись напротив.

– Я думала, что вы гораздо старше, – смущенно призналась хозяйка квартиры. – Представляю, что думает наша бдительная консьержка. Двое молодых мужчин приходят вечером к вдове, – она невесело усмехнулась.

– Тогда хорошо, что нас двое. И уже не совсем молодых, – возразил Дронго. – Насколько я знаю, ваш муж погиб несколько месяцев назад прямо во время спектакля. Все правильно?

– Да. Именно поэтому я и хотела с вами переговорить.

– Мы вас слушаем.

– Дело в том, что он не погиб. Его убили, – сообщила вдова, – и уже несколько месяцев я пытаюсь понять, что там произошло.

– Давайте по порядку. Сначала расскажите, что вам известно.

– Да, конечно, – вздохнула она. – Это случилось в тот вечер, когда в Театре на Остоженке, где работал мой муж, давали спектакль «Гамлет». Вы, наверное, слышали об этом спектакле. Его собирались даже выдвинуть на Государственную премию. Это была одна из лучших ролей моего супруга. – Было заметно, как она волнуется.

– Не нервничайте, – посоветовал Дронго. – Я понимаю, как вам тяжело, но мне важно услышать от вас достаточно беспристрастную версию случившегося. Если это возможно…

– Вы правы. Я должна немного успокоиться… В тот вечер играли спектакль, на котором было много известных людей. Даже министр культуры. Можете себе представить, как играли актеры, понимающие, что в зале находится такая публика!

– Не сомневаюсь, что играли хорошо. Насколько я знаю, Театр на Остоженке сейчас находится на взлете и режиссер Эйхвальд считается одним из лучших мастеров российской сцены.

– И самым лучшим его актером был мой погибший муж, – глухо произнесла Нина Владленовна. – Он играл короля. Вы знаете, какого напряжения и нервной отдачи требует эта роль. И вообще, играть у Эйхвальда вполсилы невозможно. Он не терпит пренебрежительного отношения актеров к своему делу.

Дронго согласно кивнул.

– Они играли последний акт, – продолжала вдова, – помните, когда Гамлет и Лаэрт фехтуют. Здесь все произошло как в реальной жизни. У актера, игравшего Гамлета, в руках оказалась заточенная рапира, и он нанес болезненный удар Лаэрту, слегка поранив ему руку. Лаэрта играл молодой Федя Шунков. Он разозлился и в ходе сцены, завладев именно этой рапирой, ударил Гамлета в плечо и тоже нанес ему рану. Уже тогда нужно было остановить спектакль и разобраться, что там происходит. Но разве можно останавливать спектакль, когда в зале находится сам министр культуры?

Потом они поменялись рапирами, и уже Гамлет попытался ударить Лаэрта, но только разорвал ему рубашку. Они оба не понимали, насколько опасны их «театральные игры». Или делали вид, что не понимают, я не знаю, что сейчас думать. А потом началась знаменитая сцена, где умирает королева и Гамлет кричит: «Ну так за дело, яд!», закалывая короля. Не могу об этом даже вспоминать. Меня не было в тот вечер на спектакле, хотя обычно я ходила на все спектакли мужа. Но именно в тот вечер меня там не было. Гамлет ударил мужа в сердце, как и полагалось по сценарию. И все актеры заметили, как муж дернулся, словно ему было больно. Но останавливать спектакль все равно не стали. Говорят, что режиссер, почувствовав, что актеры теряют нить игры, даже побежал за сцену, чтобы помочь им, а Горацио, которого играл актер Сказкин, увидев, в каком состоянии мой муж, даже забыл свою роль. Окончание спектакля они скомкали. Никто не мог даже представить себе, что Зайдель умирает. Говорят, в этот вечер аплодисменты были особенно бурными. Смерть под аплодисменты… Наверное, так и должны уходить великие актеры. Только мне от этого совсем не легче.

Она перевела дыхание и продолжала:

– Наверное, каждый большой актер мечтает умереть именно так, как погиб Зайдель, под аплодисменты в спектакле великого драматурга. Умереть на сцене – что может быть лучше для артиста? Но он даже не понял, что именно произошло, когда Морозов нанес ему этот удар. А потом оказалось, что рапира была заточенной и острие вошло прямо в сердце, пробив желудочек. Муж умер на месте. Тело отправили в больницу, все проверили, возбудили уголовное дело. Какой-то важный следователь все время допрашивал актеров. Он мне сразу не понравился. Такой надутый индюк, который ничего не понимает ни в театре, ни в жизни. И через два месяца вынесли заключение, что это был несчастный случай. Среди театральных рапир случайно оказалась рапира, которая была заточена. Никто так и не нашел виновных. Главным виновником случившегося назначили заведующего реквизитом Арама Саркисовича Аствацатурова. Милый старик, который очень хорошо относился к мужу. Ему объявили строгий выговор, и на этом все закончилось. А мужа похоронили на Ваганьковском кладбище и написали, что театральная общественность потеряла выдающегося Мастера. Только мне, повторяю, от этого не легче.

Она замолчала и взглянула на своих гостей.

– Соболезную вам еще раз, – тихо сказал Дронго, – и понимаю ваше состояние. Значит, получается, что актер, игравший Гамлета, ударил вашего мужа рапирой, которая была заточена, и попал ему в сердце?

– Да. И самое неприятное, что он точно знал о том, что рапира была острой. Но все равно ударил с такой силой… Эйхвальд говорит, что актер в этот момент обязан был забыть обо всем и играть по системе Станисловского, отрешаясь от всего, что может ему помешать. Но актер обязан был помнить о том, что рапира была острой. Он мог бы ударить немного слабее.

– В роли Гамлета был Марат Морозов?

– Да. Наша восходящая звезда. Я ничего не могу сказать, Марат действительно известный актер, но, по-моему, он просто завидовал моему мужу.

– Почему вы так думаете?

– Натан Леонидович стал заслуженным артистом в двадцать шесть лет, это было еще при Советском Союзе. А народным – в тридцать три. Тогда, перед распадом страны, Горбачев дал звания целой группе актеров. Присвоил звания народных аристов СССР Пугачевой и Янковскому, а народным артистом России стал тогда Зайдель. Ну и потом, уже позже, получил две государственные премии. А Морозов считается нашей восходящей звездой. Но заслуженного актера он получил только в тридцать лет. И очень хочет стать народным, хотя ему только тридцать восемь. Или уже тридцать восемь. Эти амбиции у него проявляются все время. Вы знаете, считается, что в стране есть пять известных актеров его поколения. Пять «М», как их все называют. Пять самых знаменитых актеров: Машков, Миронов, Меньшиков, Маковецкий – и Морозов. И, конечно, Морозов – один из самых перспективных. Он нравится женщинам, у него очень известные роли, и он работает у самого Эйхвальда, имеет хорошую прессу, благожелательное отношение критиков. Но до сих пор не получил народного. Я не знаю, как будет сейчас, но говорят, что спектакль «Гамлет» все равно выдвинут на Государственную премию. Мужу, наверное, дадут ее посмертно, если вообще о нем вспомнят.

Она замолчала, отвернувшись в сторону. Достала платок, вытерла глаза, взглянула на Дронго.

– Я не могу и не хочу поверить, что это был несчастный случай и никто не виновен в смерти моего мужа. У меня двоюродный брат работает в Новосибирске в милиции. Он рассказал мне, что вы один из самых лучших экспертов. Вы можете расследовать это преступление и найти преступника. Я человек небедный, Натан оставил мне достаточно денег на то, чтобы не умереть с голоду. Я готова оплатить все ваши расходы. Но я нуждаюсь в вашей помощи, господин Дронго. Пожалуйста, не отказывайте мне в моей просьбе! Мне очень важно понять, что именно произошло в тот вечер на спектакле, где погиб мой муж.

Глава 3

Дронго молчал. Сидевший рядом Вейдеманис незаметно толкнул его в бок. Молчание затягивалось.

– Вы не согласны? – спросила Нина упавшим голосом.

– Я думаю, что еще никогда не занимался столь странным делом, – признался Дронго, – когда театр и жизнь так сильно переплетались бы друг с другом. Я могу узнать, почему вы не верите, что эта рапира оказалась заточенной случайно?

– Дело в том, что примерно через два-три месяца после смерти мужа ко мне пришел Арам Саркисович, – пояснила Нина Владленовна. – К этому времени его уже дважды допрашивал следователь, и он рассказал ему о том, что в реквизит случайно попала заточенная рапира. Но это была не случайность. Дело в том, что в некоторых спектаклях нужно, чтобы рапира протыкала, например, емкости с жидкостями или разрывала бумагу… В общем, иногда нужна бывает заточенная рапира. И среди всех рапир одна была заточенной. И именно она не должна была попасть в руки актеров в спектакле «Гамлет». Следователь пришел к выводу, что эта рапира случайно попала туда, так как ее перепутали с остальными. Вроде все правильно. Но Арам Саркисович уже после случившегося, когда следователь решил закрыть дело, получил эту рапиру обратно. И убедился, что это совсем другая рапира. На той, которая была заточена, он сделал особые отметки на рукоятке, чтобы не перепутать ее с другими. На рапире, которую ему вернули, таких насечек не было. Рапиру после произошедшей трагедии сразу изъяли, и он не имел возможности ее проверить. Группа крови на ней совпала с группой крови моего мужа. Арам Саркисович честно признался, что боится говорить об этом следователю, так как тот может обвинить его в преднамеренном убийстве. Но мне он решил рассказать об этом.

– Рапиру заменили? – понял Дронго.

– Да, – кивнула она, – и только я об этом знаю. Аствацатуров решился рассказать мне об этом.

– Почему именно вам?

– Они дружили с моим покойным мужем больше тридцати лет. Аствацатуров знал его еще тогда, когда Зайдель учился в театральном институте. Аствацатуров тогда работал завхозом в этом институте. Ему было чуть больше тридцати, а мужу еще не было и двадцати. Ведь Зайдель приехал в Москву из Одессы и не имел здесь жилья. Тогда Аствацатуров разрешал ему ночевать в бытовке. А потом, много лет спустя, уже Зайдель, будучи народным артистом и лауреатом Государственной премии, выбил для своего друга трехкомнатную квартиру в центре города.

– Они так дружили?

– Я бы даже не назвала это дружбой. Просто хорошие знакомые, которые относились друг к другу с особой симпатией. Вот так будет правильно. И поэтому Арам Саркисович пришел ко мне и рассказал об этой проклятой рапире. Он и раньше был убежден, что не мог перепутать клинки.

– Тогда получается, что кто-то нарочно заточил рапиру и подложил ее в реквизит к спектаклю «Гамлет», – понял Дронго.

– Вот так и получается, – согласилась Нина Владленовна, – но Аствацатуров не может об этом говорить. Честно признался – просто боится. Не хочет опять идти в прокуратуру.

– Чего он боится? Я не совсем понимаю.

– У него были неприятности в середине восьмидесятых, когда начали борьбу с нетрудовыми доходами. Тогда не нашли ничего лучше, как обвинить завхоза театрального института, что он передал часть списанного имущества какому-то студенческому театру. Аствацатуров тогда ушел из института. А в прошлом году взяли его племянника за какие-то махинации в банке. Вот теперь он и боится, что его могут обвинить в преднамеренном убийстве Зайделя.

– Его прежние дела и даже уголовное дело против племянника не имеют никакого отношения к смерти вашего мужа на сцене театра, – заметил Дронго, – но я могу понять его опасения. Вы кому-нибудь рассказывали об этом?

– Нет, никому. Даже своему родственнику из Новосибирска. Никому не рассказывала. Хотела найти вас, чтобы рассказать только вам.

– Где можно найти Аствацатурова?

– Я могу дать вам его телефоны и адрес.

– Вам нужно будет ему позвонить и предупредить, что я должен с ним переговорить.

– Я могу позвонить прямо сейчас. Что мне сказать ему?

– Попросите быть откровенным и поясните, что я действую в ваших интересах, являясь частным экспертом, а не обычным следователем прокуратуры, из-за которого у него могут быть неприятности.

– Обязательно позвоню. Так вы согласны мне помочь?

– Постараюсь. Но у меня будут три непременных условия.

– Я готова на все ваши условия. Назовите сумму.

– Подождите, – поморщился Дронго, – дело не в сумме. Первое условие – вы никому и ни при каких обстоятельствах не говорите о нашей договоренности без моего согласия. И второе – информируете меня обо всем, что узнаете в процессе расследования. А третье условие – самое принципиальное и самое важное. Если я начинаю свое расследование, то веду его так, как считаю нужным, и вы не можете вмешиваться или просить меня прекратить его.

– Этого никогда не будет, – твердо пообещала Нина.

– Тогда мы договорились. А теперь давайте поговорим о театре, в котором служил ваш муж. Некоторые мои вопросы покажутся вам наивными, некоторые, возможно, излишне прямолинейными, некоторые неприличными, а некоторые просто неприемлемыми. Но я пришел сюда не для того, чтобы удовлетворять свое любопытство. Я обязан найти убийцу вашего мужа.

– Я отвечу на все ваши вопросы, – упрямо сказала она. – Но вы еще не назвали суммы…

– А вы еще не ответили на мои вопросы, – напомнил Дронго. – Хорошо. Вы выплачиваете мой гонорар независимо от результата, плюс все накладные расходы, которые могут возникнуть в процессе расследования.

– Согласна.

Он назвал сумму. Нина кивнула в знак согласия. Дронго взглянул на Вейдеманиса. Тот достал блокнот и ручку, чтобы отмечать самые важные моменты. Хозяйка поправила волосы, понимая, что сейчас последует необычный разговор. И Дронго задал первый вопрос, который ее удивил более всего.

– Это ваш первый брак? – спросил он.

– Нет, – удивленно ответила она, – второй.

– Сколько лет вы были замужем за Натаном Леонидовичем?

– Восемь. Мне было чуть больше тридцати, когда мы познакомились. Я работала журналисткой, а Зайдель уже был известным актером.

– У вас есть дети?

Нина чуть покраснела.

– Простите, я не совсем понимаю, какое это имеет отношение к убийству моего мужа.

– Я уже сказал, что провожу расследование так, как считаю нужным, – пояснил Дронго, – а имущественные вопросы всегда очень важны при расследовании любого преступления. Поэтому не стоит удивляться моим необычным вопросам.

– У нас не было детей, – ответила она с некоторым вызовом.

– У него или у вас? Я могу узнать, почему у вас не было детей?

Она покачала головой.

– Не думала, что это будет так сложно. Следователь не задавал мне таких вопросов.

– Поэтому он так быстро и закрыл дело, – напомнил Дронго. – Итак, почему у вас не было детей?

– Он не очень хотел, – нехотя призналась Нина, – у него уже есть дети от первых браков. А когда мы решились… в общем, выяснилось, что я уже не могу родить.

– Почему «уже»?

Она снова чуть покраснела.

– Я делала аборты. Дважды. Когда была замужем в первый раз. Я была тогда студенткой, а муж – сыном известного человека. Тогда я была вдвое стройнее. Но он пил и увлекался наркотиками. Я не решилась родить ни в первый раз, ни во второй. Было слишком опасно, ведь все это могло повлиять на детей.

– Где сейчас ваш первый муж?

– Погиб в автомобильной катастрофе пять лет назад, – сообщила она. – Вот такая у меня судьба: оба мужа погибли в результате несчастных случаев, хотя во втором случае это было преднамеренное убийство.

– А в первом он погиб, уже не будучи вашим мужем, – решил поддержать ее Дронго. – Вы сказали, что у Зайделя были дети от первых браков…

– Да. Я была его четвертой супругой и оказалась последней, – ответила Нина.

– Я могу узнать, кем были первые три его супруги и когда он женился? Если, конечно, вы об этом знаете.

– Об этом можно прочесть и в его биографии на сайте театра, – недовольно заметила она. – Первый раз он женился еще будучи студентом. Он уже оканчивал институт, когда к ним поступила Ольга Штрайниш. Говорят, что она была самой красивой студенткой в институте, и все преподаватели были в нее влюблены. Но перед обаянием Зайделя она не устояла. Когда они поженились, ему было двадцать четыре, а ей двадцать. У них родился сын Эдуард. Ему сейчас двадцать восемь. Он занимается бизнесом, торгует компьютерами. Очень похож на мать – и характером, и внешностью. На отца совсем не похож.

– Он часто бывал у вас?

– Ни разу. У них с отцом были сложные отношения, и я думаю, что в этом была виновата мать Эдуарда. Она была слишком красивой и считала, что молодой небогатый актер явно не может соответствовать ее запросам. Тогда у нее был настоящий звездный период. Режиссеры мечтали снимать ее, приглашения сыпались одно за другим. Зайдель тогда был не столь популярен. И, конечно, у нее появились поклонники – и среди тогдашнего партийного аппарата, и среди известных актеров. Зайдель был слишком гордым человеком, чтобы это долго терпеть. Когда она в очередной раз не вернулась после съемок фильма, а уехала на юг с известным режиссером, он просто собрал вещи и ушел из дома. Они прожили вместе не больше четырех лет. И сразу после развода она переехала к этому режиссеру, а сына отправила к своей матери.

Она вообще всегда была очень практичным человеком. В девяностые годы, когда все пытались выжить, она вышла замуж за известного бизнесмена, который считался одним из самых богатых людей России на тот момент. Ну а уже в новом веке она быстрее других поняла, что время бизнесменов закончилось, и снова вернулось время чиновников. Вот так она удачно вышла замуж в третий раз – за высокопоставленного чиновника, который раньше работал в кабинете министров, а сейчас – в аппарате президента.

А Зайдель через некоторое время после их разрыва женился на Лиане Смильгис. Может, вы помните, была такая телеведущая. Она была на год старше Зайделя, обоим было под тридцать. Это было как раз в конце восьмидесятых, самое сложное время. У них родилась дочь Марина. Зайдель рассказывал мне, с каким трудом он доставал молоко для дочери. Говорят, что трудности в браке закаляют людей. На самом деле трудности быстрее разобщают семейные пары. Не все выдерживают подобные испытания. Через три года они разошлись. Правда, на этот раз никакого скандала не было, все прошло мирно и спокойно. Натан Леонидович к этому времени был уже известным актером, получил народного, а его супруга хотела эмигрировать. Они развелись, и Лиана уехала с дочерью в Германию к родственникам. Сейчас они живут в Магдебурге, но несколько раз приезжали в Москву, я их видела. Лиана вышла замуж за немца, у них хорошая семья. Немец – вдовец, у него были свои две дочери, а вместе с Мариной стало три. Марина взяла фамилию своего отчима, но очень хорошо относилась и к своему родному отцу. Очень симпатичная молодая женщина, копия самого Зайделя. Она очень переживает смерть Натана Леонидовича, приезжала сюда на сороковой день, много плакала.

Третьей женой Зайделя была итальянка Альберта Фрацци. Они были женаты примерно полтора года. Потом выяснилось, что Альберта предпочитает свободные отношения, и они быстро развелись. После этого Зайдель несколько лет жил холостяком, и только когда ему было за сорок, решил жениться в четвертый раз. На этот раз его супругой оказалась именно я. Он часто говорил, что должен был встретить меня гораздо раньше.

– У него была довольно бурная личная жизнь, – не удержался Вейдеманис.

– Нормальная для такого известного актера, каким был Зайдель, – возразила Нина Владленовна. – Есть такие актеры и актрисы, которые позволяют себе гораздо больше, чем Зайдель, не обладая ни его талантом, ни его обаянием.

– Насколько я понял, вы его единственная наследница? – уточнил Дронго. – Если дети совершеннолетние и нет конкретного завещания…

– Кто пишет завещание в пятьдесят два года? – перебила его Нина. – Конечно, никакого завещания нет, и я – его единственная наследница. Так мне и в нотариальной конторе сказали.

– Правильно сказали. Он дружил близко с кем-нибудь из театра? Кто чаще других приходил к вам?

– Несколько раз мы были в компании с режиссером Эйхвальдом, – вспомнила хозяйка дома, – в театре не дружат, там служат. Считается, что это родной дом актеров. На самом деле – серпентарий, где все, как змеи, пытаются ужалить друг друга. Все эти театральные и творческие коллективы на самом деле сборище людей, которые ненавидят и завидуют друг другу. На Западе такого нет, там актеров собирают для конкретной премьеры и потом распускают. У каждого своя роль, никто не болтается без дела. У них нет театров с постоянной труппой, где интриги зреют годами. А эти так называемые творческие союзы? Я ведь работала корреспондентом популярной газеты, бывала на собраниях писателей. Господи, как они все ненавидят друг друга! Как они завидуют друг другу и не выносят успеха своих коллег. Самые талантливые и успешные давно махнули рукой на все эти творческие союзы, а остальные продолжают ненавидеть и завидовать друг другу. Так и в наших театрах, где постоянные театральные коллективы со своими интригами, изменами, прелюбодеяними, злодействами и предательством.

– Тогда получается, что он ни с кем из театра близко не дружил? – еще раз уточнил Дронго.

– Дружил, конечно. К нам часто приходил Марк Давидович Догель. Он играл в этом спектакле Полония. Они дружили с Натаном Леонидовичем. Еще бывали два актера. Игнат Сказкин – он играл Горацио в этом спектакле – и Шурик Закусов. Со Сказкиным Зайдель учился вместе в театральном, на одном курсе. Пожалуй, все.

– Кого играл Закусов?

– Он в этот вечер вообще не играл, – вспомнила Нина Владленовна.

– Сейчас спектакль сняли с репертуара?

– Конечно, нет. Спектакль идет при любых обстоятельствах. Даже после смерти Зайделя. Знаете, когда произошла трагедия с Караченцовым и стало понятно, что он, возможно, никогда не сможет вернуться в театр, главный режиссер «Ленкома» принял решение заменить его другим актером. Хороший актер, но не Караченцов. И спектакль сразу лишился того нерва, которым был на сцене сам Караченцов. Я посмотрела спектакль. Все было правильно, хорошо, нормально. Все актеры играли в полную силу, новый исполнитель очень старался. Но все было совсем иначе. Эйхвальд решил, что вместо моего погибшего мужа короля будет играть Семен Бурдун, который до этого играл могильщика. Играл он действительно потрясающе. А на его роль назначили Шурика Закусова. Сейчас некоторые считают, что Закусов играет могильщика даже лучше маститого Бурдуна. Он вносит в роль своеобразный юмор, а у Бурдуна Могильщик был слишком монументальным.

– Это вы так считаете?

– Нет, критики. Можно прочесть, что они пишут о новом спектакле. Но в то же время считается, что Бурдун не может пока соответствовать уровню Зайделя.

– У вашего мужа были враги?

– Не знаю. Наверное, как и у всякого успешного актера, его не все любили. Посмотрите, как относятся к нашему известному режиссеру, который снял фильм о войне. Многим не понравился слоган – «Великий фильм о великой войне». Его недоброжелатели готовы его просто уничтожить. Я точно знаю, что сам Бурдун не очень любил моего мужа.

– А Морозов, игравший Гамлета?

– Думаю, что тоже недолюбливал. Но никогда этого не показывал. Был вполне сообразительным, чтобы не показывать этого.

– Он знал, что рапира заточена?

– Конечно, знал. Они с Шунковым ведь сначала поранили друг друга этой рапирой. А уже потом Морозов проткнул моего мужа. Он обязан был остановиться, но в этот момент даже не подумал о том, что острие попадет ему в сердце. Я не хочу думать, что он сделал это намеренно, но все же не могу избавиться от этой мысли. Следователь посчитал, что это была трагическая случайность.

– Если бы Морозов знал заранее о том, что рапира заточена, он бы не позволил Лаэрту нанести себе ранящий удар, – напомнил Дронго.

– Да, – согласилась она, – я об этом даже не подумала. А вам не кажется, что они могли нарочно разыграть с Шунковым такую сцену, чтобы отвести от себя подозрения?

– Вы все-таки считаете, что это актеры нарочно подстроили убийство вашего мужа?

– К реквизиту могли получить доступ только люди, занятые в спектакле, – пояснила Нина. – А после того как Аствацатуров рассказал мне об этих насечках на рапире, я поняла, что мои подозрения более чем обоснованны. И я уверена, что это сделал кто-то намеренно. Более того, есть конкретный человек, которого я подозреваю.

– Вы можете сказать – кого именно?

– Поэтому я вас и позвала. Она всегда ненавидела и завидовала ему. Вот уже много лет. И она вполне могла подстроить это убийство. Говорят, что в тот момент, когда Гамлет ударил короля рапирой, она даже приподняла голову – хотя, если строго следовать Шекспиру, она должна была лежать мертвой и не двигаться.

– Вы имеете в виду королеву?

– Именно ее. Ольгу Шахову, которая была в этот вечер на сцене вместе с моим мужем.

– Но почему вы считаете, что она его ненавидела? У вас есть какие-то основания?

– Более чем. Она ненавидит его с тех пор, как они расстались. И передала эту ненависть их сыну, которому не позволяла много лет встречаться со своим отцом. Я не сказала вам главного. Ольга Сигизмундовна Шахова на самом деле – Ольга Штрайниш, первая супруга Натана Леонидовича. Шахова – ее сценический псевдоним. Они расстались давным-давно, и так получилось, что Эйхвальд пригласил ее в свой театр пять лет назад, хотя, насколько я помню, Зайдель был категорически против такого партнерства. Но тогда Эйхвальду позвонили из очень высоких чиновничьих верхов, и он ничего не мог сделать. Моему мужу пришлось согласиться с главным режиссером. И все пять лет она не скрывала своей ненависти к своему бывшему супругу. Я все время боялась, что произойдет нечто трагическое, что в конечном итоге и случилось.

Дронго взглянул на сидевшего рядом напарника.

– Кажется, ваше дело действительно гораздо сложнее, чем я мог предположить, – сказал он.

Глава 4

Они вышли из дома и сели в машину. Вейдеманис уселся за руль, Дронго устроился рядом, на переднем сиденье.

– Что ты об этом думаешь? – поинтересовался Дронго.

– Настоящий театр Шекспира, – мрачно ответил Эдгар. – Никогда бы не поверил, что подобное бывает и в жизни. Хотя, наверное, поэтому люди во всем мире ходят на Шекспира, ведь он воссоздает подлинные человеческие страсти.

– Теперь нам нужно найти того, кто мог подменить рапиру, – вздохнул Дронго. – С одной стороны, королева – Шахова-Штрайниш. У нее были более чем веские основания ненавидеть своего первого мужа, который ушел, оставив ее с малолетним ребенком. Затем – Семен Бурдун, который получил роль короля только после смерти Зайделя, а до этого был вынужден довольствоваться ролью могильщика уже будучи народным артистом республики. Наконец, Морозов, который нанес ему этот роковой удар. Неудовлетворенность сравнительно молодого актера можно понять. В спектакле, где все должно строиться вокруг него, действует такая эпическая фигура, как Зайдель. Не говоря уже об актерах, играющих Полония и могильщика. Вот тебе и трое подозреваемых. Более чем достаточно для того, чтобы один из них вошел в реквизиторскую и подменил рапиру.

– С чего думаешь начинать?

– Поедем к этому Аствацатурову. Нужно узнать все подробности. И постараться понять, как эта заточенная рапира могла оказаться среди реквизита.

Он достал телефон и набрал номер, который дала ему Нина Зайдель. Услышал мужской голос.

– Добрый вечер, Арам Саркисович, – поздоровался Дронго. – Извините, что беспокою вас вечером, но мне нужно срочно с вами переговорить.

– Кто это? – встревожился Аствацатуров.

– Я звоню по поручению Нины Владленовны, – пояснил Дронго.

– Да-да, она меня предупреждала, – быстро ответил Аствацатуров.

– Когда и где мы можем с вами встретиться?

– Когда хотите. Только не дома. Давайте в парке. Недалеко от моего дома есть парк, прямо рядом с метро. Я обычно гуляю там по вечерам. Его очень легко найти, он находится с правой стороны от входа в метро.

– Мы найдем, – сказал Дронго, – я знаю, где вы живете. Ждите нас минут через сорок. Договорились?

– А как я вас узнаю? – уточнил дотошный Арам Саркисович.

– Двое самых высоких мужчин, которые там будут, – улыбнулся Дронго, – я думаю, вы нас сразу узнаете. На всякий случай я скажу, что пришел от Нины Владленовны, если это вас устроит.

– Правильно, – согласился Аствацатуров, – встретимся через сорок минут. А вы действительно частный эксперт?

– Не беспокойтесь. Я точно не из прокуратуры и не из милиции. Разве Нина Владленовна не сказала вам об этом?

– Конечно, сказала. Но сегодня, знаете ли…

– Знаю. Поэтому прошу вас не беспокоиться.

Они подъехали ровно через сорок минут, вышли из машины и направились в парк. Тот был довольно большим, но они понимали, что Аствацатуров будет ждать их рядом со станцией метро. Поиски ни к чему не привели. Минут через десять они вернулись ко входу в парк, и тут увидели спешившего к ним человека лет шестидесяти пяти. Он был среднего роста, одутловатый, с большим характерным носом, печальными глазами и седой головой. Подойдя к ним, мужчина замер, словно ожидал пароля.

– Вам привет от Нины Владленовны, – сказал, скрывая улыбку, Дронго.

– Очень приятно, – протянул руку Аствацатуров. – Я давно вас увидел, но прятался в кустах.

– Почему?!

– Не знаю. Честно говоря, я испугался. Вы совсем не похожи на частных детективов. Скорее на высокопоставленных офицеров разведки или ФСБ. Простите меня, но мне так показалось.

Дронго улыбнулся.

– Вы можете четко сформулировать, почему вам так показалось?

– Какое-то подспудное ощущение… Вы ведете себя слишком профессионально. Смотрите по сторонам, и видно, что все замечаете. Оба спортивные, подтянутые, несмотря на то, что вам обоим за сорок. Я видел однажды частных детективов, они приходили к нам. Типичные «качки» с большими пивным животами.

– Ясно, – улыбнулся Дронго. – Должен вам сказать, что вы не ошиблись. Мой друг Эдгар Вейдеманис много лет работал в разведке и был офицером. Что касается меня, то я был экспертом Интерпола по проблемам преступности.

– Как мне вас называть?

– Меня обычно называют Дронго.

– Очень приятно. Давайте пройдем дальше и сядем на скамейку, – предложил Аствацатуров, – в глубине парка есть места, где нас никто не потревожит. Не забывайте, что я живу здесь уже очень давно.

Они прошли в глубь парка, устроились на скамейке, отделенной деревьями и кустами от основной дорожки. Аствацатуров тяжело уселся на скамью, внимательно глядя на обоих напарников.

– Я вас слушаю, – кивнул Арам Саркисович.

– Должен сразу сказать, что Нина Владленовна рассказала нам о вашем визите к ней, – начал Дронго, – после того, как вам вернули эту злосчастную рапиру.

– Они нам ее не вернули, – возразил Аствацатуров, – они мне ее только показали. Она меня не так поняла. Что, в общем, неудивительно. Потерять такого мужа…

– У вас нет этой рапиры?

– Нет, конечно. Следователь сказал, что это вещественное доказательство. Несчастный случай с Натаном Леонидовичем произошел именно с этой рапирой, и нам ее решили не возвращать. В первый раз, когда меня вызвали на допрос, мне ее даже не показывали. А во второй раз, когда следователь уже все выяснил и решил закрыть дело, он показал мне эту рапиру. Я чуть не вскрикнул. Это была совсем другая рапира. Но я решил, что ничего не нужно говорить. Если рапиры просто перепутали, то мне объявят выговор и на этом все закончится; так, в общем, и получилось. А если выяснится, что рапиру заранее подменили, то меня привлекут к уголовной ответственности за пособничество в умышленном убийстве. А в мои годы садиться в тюрьму, да еще при моем диабете – это верная смерть.

Он тяжело вздохнул, достал носовой платок и вытер лицо. Взглянул на Дронго.

– Разве вы со мной не согласны? Я поступил неправильно?

– Пока не знаю, – честно ответил Дронго. – Как юрист, я, безусловно, должен осудить ваше молчание, но, как обычный человек, понимаю вашу озабоченность. Итак, давайте по этим рапирам. Сколько клинков хранится в вашем реквизите?

– Восемь, – ответил Аствацатуров, – восемь незаточенных рапир, которые всегда лежат у нас на полке в шкафу. И я лично запираю этот шкаф.

– Но у вас были и заточенные рапиры?

– Две. Не очень заточенные, но острые. Они иногда бывают нужны в театре для какой-либо конкретной сцены. Но эти рапиры хранятся отдельно, в этом шкафу, но на другой полке. Обычно они перевязаны желтыми ленточками, и на рукоятках обеих я сделал специальные насечки, чтобы не перепутать их с другими.

– Про насечки вы следователю тоже не сказали?

– Нет. Я был уверен, что это та самая рапира. Даже не мог подумать, что ее могли заменить…

– После смерти Зайделя следователь разве не проверял эти рапиры?

– Конечно, проверял. Все восемь рапир были доставлены на сцену. Незаточенные. А заточенные оставались в шкафу. Мы все проверили, и оказалось, что в шкафу осталась одна заточенная и одна незаточенная. Тогда все решили, что рапиры просто перепутали. Семь незаточенных и одна заточенная, которой случайно и ударили несчастного Зайделя. Я тоже был в этом уверен.

– Почему?

– В театре случается все, что угодно, – охотно пояснил Арам Саркисович. – Иногда в последний момент не приходят актеры, иногда нет гримера или осветителя… Столько бывает разных происшествий – можно отдельную книгу издать. И реквизит, бывает, берут на бегу, чтобы успеть передать его актерам. Обычно рапиры забирает мой помошник – Хасай Ханларов. Его тоже допрашивали в прокуратуре, но он, бедняга, вообще ничего не знает. Пришел, забрал, передал. Он числится у нас рабочим и вообще не должен иметь никакого отношения к реквизиту. За все отвечаю я, как заведующий. Я подумал, что Хасай мог ошибиться. Может, он забрал семь незаточенных и одну заточенную. Я действительно так думал до недавнего времени, до тех пор, пока следователь не показал мне этот клинок. И Шунков тоже рассказывал мне, что очень разозлился, когда Марат Морозов, исполнявший роль Гамлета, задел его острием рапиры. Он потом забрал ее и тоже уколол ею Морозова. То есть получилось наоборот, не как в пьесе Шекспира. Сначала Гамлет ранил Лаэрта, потом тот ранил Гамлета. А когда Гамлет во второй раз отобрал рапиру и снова попытался ударить Лаэрта, тот увернулся. А уже потом Гамлет нанес удар королю. Но, конечно, в этот момент он даже не подумал о том, что рапира заточена до такой степени. Так он всем нам потом говорил. И я думаю, что это правда. За сценой стоял наш режиссер Эйхвальд, который ужасно переживал, что актеры сбились с ритма. Поэтому Морозов, увидев, как нервничает главный режиссер, ударил даже сильнее обычного. Вот так все и получилось.

– Давайте про рапиру, – предложил Дронго.

– Это была другая рапира, – сказал Арам Саркисович, – но об этом, кроме меня, никто не знает. А идти сейчас в прокуратуру и заявлять, что рапиру подменили, – значит самому просить, чтобы меня арестовали. Ведь ключи от шкафа и от реквизиторской были только у меня.

– Неужели они не проверяли?

– Конечно, проверяли. Восемь незаточенных и две заточенные. Так указано в нашей инвентаризационной книге. Все совпадает.

– На рапирах не было инвентаризационных номеров?

– На рапирах такие номера не ставят. Но, как я вам рассказал, я сам сделал насечки на заточенных и уверен, что рапиры просто перепутали. И следователь тоже был в этом уверен и поэтому закрыл дело, посчитав, что произошел несчастный случай. Несчастный случай на производстве, как он сам пошутил. Но теперь я понимаю, что рапиру умышленно подменили. Украли одну заточенную и подложили взамен одну тупую, чтобы не вызывать подозрений. И даже ленточкой повязали. А к тем рапирам, что нужны были для спектакля, подложили заточенную.

– Целый заговор, – заметил Дронго, – непонятно только для чего. Ведь если рапиру подменили, то как раз заточенная и должна была оказаться в руках Гамлета.

– Она была не совсем такая, – возразил Аствацатуров, – острая, но не очень. И ей нельзя было нанести такой удар.

– Если все, что вы говорите, правда, то это умышленное убийство, – сделал вывод Дронго, – и это уже не несчастный случай. Таким преступлением должна заниматься прокуратура.

– И тогда получается, что я виноват, – упавшим голосом произнес Арам Саркисович, – ведь ключи были только у меня.

– Про ключи я уже слышал. У кого еще могли быть ключи? Есть ли копии?

– Конечно, есть. Они у нашего завхоза Дениса Крушанова. Но он никогда и никому их не дает, в этом я уверен. Следователи его тоже допрашивали. И ключи забирали на экспертизу. Замки на дверях и в шкафах никто не ломал. В тот вечер реквизиторскую комнату и шкаф открывал именно я, а уже после этого Хасай забрал рапиры.

Дронго взглянул на Вейдеманиса. Тот невесело усмехнулся.

– После нашего разговора мы должны искать убийцу, который подстроил это преступление, – сказал Дронго, – но это дело прокуратуры, а не частных экспертов. Нас попросили уточнить детали несчастного случая, а после вашего рассказа мы должны искать преступника, который придумал такой страшный план.

– Не знаю, – тяжело вздохнул Аствацатуров, – я долго колебался, прежде чем решился все рассказать Нине Владленовне. Но вы знаете, я очень уважал Натана Леонидовича. Это он помог мне перейти в театр, сделал меня заведующим реквизитом, помог получить квартиру. Я считал себя обязанным ему.

– Она говорила, что у покойного были напряженные отношения с некоторыми актерами.

– В театре всегда так: свои интриги, свои трудности… Все, как в других театрах.

– Это не ответ. Кто более других не любил Зайделя?

– Наверное, Ольга Сигизмундовна, – немного подумав, ответил Аствацатуров, – они даже не подавали друг другу руки. А когда играли в спектакле, то смотрели так, словно действительно были любовниками. Что значит большие актеры! Вы бы видели, как они играли супружескую пару в «Макбете»! Никто бы не подумал, что они бывшие муж и жена. Знаете, я до сих пор не могу спокойно смотреть «Анну Каренину». Помните старый фильм Зархи? Ведь Самойлова и Лановой играют любовников уже после того, как они были мужем и женой и даже успели развестись. Вот что значит – настоящие актеры. Играть в кино любовь Карениной и Вронского сразу после развода… Представляю, как им было сложно и тяжело.

– Их взаимная неприязнь как-то проявлялась? Я имею в виду покойного Зайделя и Ольгу Шахову?

– Конечно, проявлялась. Вообще весь театр был разделен на несколько мини-коллективов. Первая группа поддерживала Зайделя, вторая была горой за Ольгу Сигизмундовну, а у молодых лидером считается Марат Морозов. Только такому опытному мастеру, как Эйхвальд, удавалось держать такой коллектив в узде, не давая им по-настоящему враждовать друг с другом. Может, поэтому спектакль «Гамлет» и получился таким выразительным и ярким. Там каждый пытается сыграть главную роль.

– А Семен Бурдун, он ведь тоже народный артист. Он к какой группировке принадлежал?

– Семен поддерживал Ольгу Сигизмундовну – он ведь человек опытный, всегда держал нос по ветру.

– А Догель?

– Он из группы Зайделя. Я даже думаю, что сейчас он попытается заменить Натана Леонидовича в качестве негласного руководителя этой группы актеров. Такая своеобразная группа ведущих, которая будет всегда пользоваться поддержкой нашего режиссера.

– Нужно чертить целые схемы, чтобы понять, какие страсти кипят в вашем театре, – недовольно заметил Дронго. – А теперь давайте более конкретно. Кто, кроме вашего завхоза, мог получить доступ к ключам?

– Никто. А он человек опытный и никому ключи не дает.

– Тогда кто мог взять ваши ключи?

– Они всегда со мной. Там ведь не только рапиры. Есть копии пистолетов, автоматов… Я за все отвечаю.

– А каким образом рабочий получает доступ к вашему реквизиту?

– Когда идет спектакль, Хасай заранее выносит все из нашего склада по списку, который утверждается директором. Я открываю комнату и шкаф, разрешая ему забрать все, что необходимо. Там ведь много костюмов, разного оружия, доспехи, длинные пики, кинжалы… «Гамлет» вообще костюмированный спектакль, в котором дерутся на рапирах и ходят в одеждах того времени. Для Офелии мы даже сшили специальное платье на заказ.

– Кто играл Офелию?

– У нас две актрисы на эту роль. В тот вечер ее играла Светлана Рогаткина. Очень симпатичная девушка, протеже самого Эйхвальда. Она из Сибири, ей только двадцать шесть лет. Но выглядит гораздо моложе.

– Она из какой «группы»?

– Думаю, что она из «морозовцев». Большинство молодых поддерживают Марата Морозова.

– А Федор Шунков, который играл Лаэрта?

– Он не очень любит Морозова. Уверен, что Федор за Шахову. В театре даже говорят, что он ее протеже. Она ему симпатизирует.

– А Горацио?

– Его играл Сказкин. Знаете, он ведь учился с самим Натаном Леонидовичем. Но потом у него не очень получилось, как-то не сложилось. Эйхвальд дал ему эту роль, хотя сам говорил, что Горацио должен быть моложе. Но Сказкин очень здорово играл, и все это признавали.

– Он из группы Зайделя?

– Безусловно.

– Еще был Озрик, который подавал рапиры, – вспомнил Дронго.

– Вы так хорошо знаете трагедию? – удивился Аствацатуров.

– Я просто люблю Шекспира. Кто играл Озрика?

– Молодой актер. Он у нас в театре совсем недавно. Переехал из Ростова. Юрий Полуяров.

– Тоже из «морозовцев»?

– Да, – улыбнулся Арам Саркисович. – Я понял, что вы уже разобрались в наших внутренних интригах…

– Не без вашей помощи, – согласился Дронго. – А теперь самый главный вопрос. Какие отношения были у вашего главного режиссера Зиновия Эйхвальда и погибшего Натана Леонидовича?

– Творческие, – немного подумав, ответил Аствацатуров. – Они ужасно ругались на репетициях, но потом вместе отправлялись в ресторан, чтобы помириться. Зайдель считался не просто ведущим актером театра. Я бы даже сказал, что он был любимым актером Эйхвальда. Так все говорили, и это была правда. Вы знаете, после смерти Зайделя наш главный режиссер несколько дней не ходил в театр, так сильно он переживал этот несчастный случай. И пришел только на похороны, когда Натана Леонидовича выносили из театра. Вы бы видели, сколько людей пришли его проводить!.. А вот Ольга Сигизмундовна не пришла. И Семен Ильич тоже не пришел. И все это заметили.

– Шахова и Бурдун не пришли на похороны? – переспросил Дронго.

– Не пришли, – подтвердил Аствацатуров, – и я думаю, что это было очень некрасиво с их стороны.

– Насколько я понял, нам просто необходимо будет побеседовать с Ольгой Сигизмундовной насчет этого убийства.

– Не советую. Она не станет с вами разговаривать, как только узнает, чем именно вы занимаетесь. Она даже следователя прокуратуры послала так далеко, что он не посмел ей возражать. Вы, наверное, слышали о ее нынешнем супруге?

– Высокий чиновник? – усмехнулся Дронго.

– Очень высокий. Заместитель руководителя администрации президента. Следователь не посмел даже вызвать ее на допрос, сам приезжал в театр. Боюсь, что она вам откажет. Просто не захочет разговаривать.

– А если обратиться за помощью к ее мужу? – предположил Вейдеманис.

– Она не тот человек, которого можно убедить или уговорить, – осторожно ответил Аствацатуров, – слишком гордая и самоуверенная. В театре ее так и называют – наша Королева.

– А если обратиться к Эйхвальду, – спросил Дронго. – Ведь она актриса. Неужели и в этом случае откажет?

– Ему, конечно, не откажет, – согласился Арам Саркисович, – но тогда сначала вам нужно будет убедить именно его, а это тоже сложная задача. Он ведь человек непредсказуемый. Гении вообще люди очень непредсказуемые, а Эйхвальд безусловный гений.

– Неужели у него нет своих слабых сторон?

Аствацатуров на минуту задумался. И только затем откровенно ответил:

– Красивые молодые женщины – это его слабость. В настоящее время его протеже – Света Рогаткина, которая играет Офелию.

– То, что он женат, ему не мешает, – Дронго не спрашивал, он утверждал.

– Конечно, не мешает, – улыбнулся Арам Саркисович. – У него уже есть внуки, но считается, что чувство влюбленности только помогает главному режиссеру в его работе. Вы слышали о театральных легендах про Олега Ефремова? Он ведь абсолютно объективно был не очень красивым человеком, особенно в зрелые годы. Вытянутое лицо, мешки под глазами, часто злоупотреблял алкоголем, много курил… Но в него были влюблены все женщины и не только в театрах, где он работал. Ему достаточно было появиться где-нибудь, как в него влюблялись все – таким мужским магнетизмом он обладал. Эйхвальд почти мой ровесник. Он тоже много курит, хотя и не злоупотребляет алкоголем. И его нельзя назвать очень красивым человеком. Но в него влюблены все женщины не только в нашем театре, но и вообще в этом городе. Талант не требует совершенного физического обрамления. Говорят, что один из великих пианистов, не отличавшийся особым физическим совершенством, часто говорил, что ему нужно только довести любую женщину до фортепиано. Наверное, так оно и было. А сколько дураков-актеров, в которых влюбляются многие умные женщины! Я уже не говорю про женщин-актрис, идеальных пустышек, в которых влюбляются очень умные мужчины. С точки зрения интеллекта Эйхвальд – вычислительная машина последнего поколения, а Света Рогаткина – допотопные счеты из прошлого века, при этом я делаю ей огромный комплимент.

– Тогда все понятно, – улыбнулся Дронго. – Когда Эйхвальд бывает в театре?

– Завтра утром у него репетиция. Но на репетицию вам лучше не приезжать. Он не любит, когда его отвлекают.

– Когда закончится репетиция?

– По графику должна в два часа. Но Эйхвальд раньше четырех не заканчивает. Об этом все знают.

– Тогда завтра приедем к вам часа в три, – решил Дронго, – если, конечно, вы поможете нам войти со служебного входа.

– Это я сделаю.

– И организуете нам встречу с вашим завхозом, – попросил Дронго. – Спасибо вам за информацию, Арам Саркисович.

Он поднялся со скамьи. Вейдеманис поднялся следом. Последним не спеша поднялся Аствацатуров.

– Можно один вопрос? – неожиданно спросил он.

– Конечно, – кивнул Дронго.

– Вы из Баку? – спросил Арам Саркисович.

– Да, – ответил Дронго. – Очевидно, вы тоже?

– До шестнадцати лет жил в Баку, а потом наша семья переехала в Краснодар. Еще полвека назад. Отец был военным интендантом, – сообщил Аствацатуров, – следователь даже удивлялся, как мы работаем с Хасаем Ханларовым. Он азербайджанец, а я армянин. А мы работаем вместе уже много лет и очень дружим. Успехов вам, – он протянул руку.

– После вашего рассказа об этих рапирах найти убийцу будет не так легко, – заметил Дронго, пожимая ему руку.

– А я думаю, что легко, – возразил Арам Саркисович, – ведь понятно, что это сделал кто-то из наших. Чужой не сумел бы зайти ко мне в комнату, где хранился реквизит. Дело в том, что я обычно сам дежурю в коридоре вместе с нашим завхозом, и чужой просто не сумел бы пройти мимо нас. Значит, это был кто-то из наших.

– И вы не можете вспомнить, кто именно прошел в тот вечер мимо вас, – понял Дронго.

– Почти все, – ответил Аствацатуров. – Многие получали свой реквизит в соседних комнатах. А рапиры получал актер, игравший Озрика. Всю связку рапир. Ему передал их Хасай Ханларов.

– Не получается, – возразил Дронго, – у Гамлета в руках должна быть рапира, когда он закалывает Полония, а потом у Лаэрта была рапира, когда он врывался к королю и требовал ответа за смерть отца.

– Ой, – удивился Аствацатуров, – вы действительно помните эту трагедию почти наизусть.

– Я же сказал, что люблю Шекспира. Тогда получается, что главными подозреваемыми могут быть как раз Гамлет и Лаэрт. Вернее, актеры, которые их сыграли.

– Да, – тяжело кивнул Арам Саркисович, – похоже, вы правы. Следователь не так любил Шекспира, как вы.

Глава 5

Все утро Дронго провел за компьютером, внимательно изучая сайт Театра на Остоженке и персональные сайты некоторых известных актеров театра. Особое внимание он обратил на биографию главного режиссера Зиновия Эйхвальда. Родившийся в конце войны в столице Киргизии, которая тогда называлась Фрунзе, он вырос без отца, арестованного в сорок седьмом и погибшего на Колыме в пятьдесят четвертом году. Мать с маленьким мальчиком сначала переехала в Алма-Ату, а затем в Новосибирск, где он и окончил среднюю школу. В семнадцать лет поехал поступать в театральный вуз, куда его сразу приняли – благо, был уже шестьдесят второй год. После окончания училища он был направлен на работу в Псков, откуда через пять лет переехал в Ленинград и проработал несколько лет ассистентом у самого Товстоногова. Затем были театры в Волгограде и Киеве. А в середине восьмидесятых он переезжает в Москву, где ставит несколько нашумевших спектаклей. В конце девяностых создает свой Театр на Остоженке, в котором блистают такие мастера, как Зайдель, Бурдун, Догель и перешедшая сюда Ольга Шахова. Здесь работает один из самых популярных актеров своего поколения Марат Морозов. Почти все спектакли Эйхвальда получают положительную критику и выдвигаются на различные премии. Женат вторым браком, у него двое детей и двое внуков.

Там же приводились короткие биографии основных актеров театра. Среди них было трое народных – погибший Зайдель, Ольга Шахова и Семен Бурдун, а также несколько заслуженных артистов, среди которых Марат Морозов, Марк Догель, Александр Закусов и Юрий Реформаторский, не занятый в спектакле «Гамлет».

Примерно в три часа дня Дронго вызвал Эдгара Вейдеманиса, и они поехали в Театр на Остоженке. Ждавший их у служебного входа Арам Саркисович проводил их в кабинет завхоза. Тот явно волновался и все время поправлял воротник рубашки. Это был мужчина ниже среднего роста, с помятым лицом и растрепанными волосами. Ему могло быть сорок лет, а можно было дать и пятьдесят, и даже все шестьдесят. Он красил волосы и, несомненно, злоупотреблял спиртным, что наложило отпечаток на его лицо. На самом деле Крушанову было только сорок шесть, но выглядел он не очень хорошо. Завхоз страдал от камней в желчном пузыре и гепатоза печени. К тому же он волновался, понимая, что его снова будут расспрашивать о трагедии, произошедшей в их театре. Костюм у него был новый, но довольно мятый, а вот рубашку он надел совсем новую, достав ее из пакета. Он держал две рубашки у себя на работе – как раз для таких особо важных случаев. Увидев гостей, завхоз вытянулся в струнку, словно собирался отдать им рапорт о происходящих в театре событиях. Когда-то он отслужил пять лет прапорщиком в армии и был вынужден уйти из-за своего пристрастия к горячительным напиткам.

– Добрый день, – протянул ему руку Дронго, входя в комнату следом за Аствацатуровым.

– Здравствуйте, – пожал ему руку двумя руками Крушанов. Затем пожал руку Вейдеманису.

– Я пойду и посмотрю, когда закончится репетиция, – предложил Арам Саркисович, – а вы пока побеседуйте.

Он поспешил выйти из комнаты. Дронго первым сел на стул, стоявший у стола. Стул жалобно скрипнул. Очевидно, он тоже был из реквизита театра. Вейдеманис уселся на диван, проваливаясь куда-то вглубь. Крушанов сел на свое место, внимательно глядя на Дронго.

– Вы, наверное, знаете, почему мы пришли, – начал Дронго.

– Осведомлен, – кивнул Крушанов. – Готов оказать посильную помощь.

– Вы были в тот вечер в театре?

– Конечно. Я всегда сам присутствую в театре во время спектаклей. Живу я недалеко, поэтому сам все потом и запираю. Проверяю наших сторожей.

– У кого еще могут быть ключи от комнаты с реквизитом, кроме вас и Арама Саркисовича?

– Больше ни у кого ключей нет. Мы все проверяли. Только у меня и у него.

– И вы никому их не отдавали?

– Никогда. Даже если нужно бывает что-то открыть. Сам иду и открываю. В театре все знают, что я никогда и никому не отдаю ключи.

– И все рапиры лежали в шкафу?

– Точно так. Все десять рапир. Две наверху и восемь на нижней полке.

– А как же получилось, что среди незаточенных рапир оказалась одна заточенная?

– Упали, наверное, из шкафа, – охотно пояснил Крушанов. – Следователь даже проводил следственный эксперимент: положил восемь рапир на нижнюю полку и две на верхнюю. А потом толкнул шкаф, когда двери были открыты. Все рапиры посыпались вниз. Я ему сразу сказал, что шкаф у нас старый, его давно нужно было поменять; когда кто-то пробегает рядом, шкаф трясется. А если дверца открыта, то рапиры обычно падают на пол, и мы их потом кладем на место. Я сам видел, как Хасай несколько раз собирал эти рапиры. Следователь сам толкнул шкаф и убедился, что рапиры из него выпадают. Они ведь не закреплены там, а просто лежат в связке. Вот Хасай и передал все клинки актеру, игравшему Озрика.

– Но до этого рапира нужна была Гамлету, чтобы проткнуть Полония, и самому Лаэрту, чтобы явиться с мятежниками к королю. Значит, Хасай во время спектакля несколько раз подходил к шкафу.

– Правильно, – сразу согласился Крушанов, – и шкаф нужно было держать все время открытым. Не мог же Арам Саркисович бегать во время спектакля и все время открывать и закрывать шкаф. Наверное, рапиры упали, а потом Хасай собрал и отдал их Озрику.

– Следователю вы тоже так сказали?

– Он свой следственный эксперимент провел – и сам во всем убедился.

– Но Морозов ведь знал, что у него заточенная рапира. Почему же тогда он ударил с такой силой?

– Он думал, что ничего плохого не произойдет, – пояснил Крушанов, – но кончик рапиры попал в сердце Натана Леонидовича. Кто мог подумать, что такое случится! Это просто трагическая случайность. Так следователь и написал.

– Аствацатуров сказал нам, что обычно вы дежурите у выхода в коридор, ведущий в комнату, где стоял шкаф. Оттуда можно пройти на сцену?

– Можно. Но там у нас всегда сидит дежурный. А мы с Арамом Саркисовичем с другой стороны коридора стояли. Никто из чужих не проходил, это я вам точно говорю. Только наши актеры, занятые в спектакле. И больше никто.

– Значит, теоретически кто-то из вашей театральной труппы мог проникнуть в комнату, подойти к открытому шкафу и поменять рапиры?

– Мог. Но никто этого не делал. Смерть Зайделя – это трагическая случайность, – повторил слова следователя Крушанов.

– А может, кто-то нарочно подменил рапиру, чтобы Зайделя убили? – спросил Дронго.

– Нет, – сразу ответил Крушанов, – из наших никто не мог такого сделать.

– Почему вы в этом так уверены?

– У нас коммерческий театр. Все заинтересованы в успехе спектакля. Зачем убивать Зайделя, если на него приходит столько зрителей?

– Из желания занять его место. Чувство зависти разрушительно. А ведь кто-то мог ненавидеть Зайделя.

– Если вы про Ольгу Сигизмундовну, то это просто чушь, она очень переживала. Я сам видел, как она переживала.

– Так переживала, что не пришла на похороны отца своего сына?

– Что у них там в молодости было, я не знаю. Только она действительно не пришла. А как она переживала, я сам видел.

– Ее сын бывал в театре?

– Раньше бывал, – нахмурился Крушанов, – но в этом году я его здесь не видел.

– Вы уверены, что никто из чужих не мог оказаться в этом коридоре?

– Сто процентов. С другой стороны – сцена, через нее идти нужно. А с нашей стороны никого из посторонних не появилось. Это точно.

– Вы можете подробно описать последние минуты после окончания спектакля?

– Конечно. Первым понял, что случилось неладное, наш Игнат Сказкин, он же Гораций.

– Горацио, – поправил своего собеседника Дронго.

– Ну да, Горацио. Он сразу хотел помочь Натану Леонидовичу, но было уже поздно. А когда занавес закрылся, мы все подбежали, подняли бедного Натана Леонидовича и вызвали «Скорую помощь». Но было уже слишком поздно.

– Его сразу увезли?

– Сначала пытались запустить сердце. Открытый массаж, разряды применяли. Но уже ничего не помогало. Потом его увезли, минут через десять-пятнадцать. А уже потом в больницу многие поехали. Все хотели думать, что Натан Леонидович еще живой, но было понятно, что он уже не жилец. И на следующий день приехал следователь.

– Вы считаете, что это был несчастный случай?

– Так и считаю. И всем говорю. Никто не мог даже подумать, что такое случится.

Он не успел договорить, как открылась дверь и в комнату вошел Аствацатуров.

– Он ждет вас, – сообщил Арам Саркисович, – сейчас он у себя в кабинете. Сегодня у него хорошее настроение, и я сказал ему, что пришли двое экспертов по поводу смерти Зайделя. Он сразу насторожился и спросил, откуда эксперты. Но я ему объяснил, что их прислала жена покойного Зайделя. Он долго молчал, и я даже испугался, что он вам откажет. Но он согласился вас принять. Идемте быстрее, чтобы он вас не ждал. И не задавайте ему вопросов, которые могут быть ему неприятны, иначе он прекратит разговаривать.

– Пойдемте, – согласился Дронго.

Следом за ним поднялся Вейдеманис.

– Нет, – попросил Аствацатуров, – он сможет принять только одного. Так и сказал, чтобы я прислал самого главного эксперта. Идемте скорее.

Вдвоем они вышли в коридор и направились к кабинету главного режиссера. Кабинет был довольно большой. Вдоль стен стояли книжные шкафы. В них было множество книг, создававших особую ауру этого кабинета. Выше висели портреты Станиславского и Товстоногова. Эйхвальд, закрыв глаза, сидел в глубоком кресле, обитом натуральной темно-красной кожей. Когда дверь открылась и Аствацатуров спросил разрешения войти, режиссер открыл глаза и кивнул в знак согласия.

Ему недавно исполнилось шестьдесят пять лет. Чуть выше среднего роста, с запоминающимся характерным лицом, выступающей нижней челюстью, всегда горящими глазами, большим горбатым носом и вечно непричесанными уже седыми волосами. Кустистые брови были его визитной карточкой, он метал из-под них грозные взгляды. К тому же он обладал очень громким голосом. Эйхвальд принципиально никогда не носил галстуков, обожая кожаные куртки и джинсы, в которых иногда появлялся даже на торжественных приемах.

Увидев вошедшего эксперта, режиссер поднял голову, встал и протянул руку.

– Эйхвальд, – представился он.

– Меня обычно называют Дронго, – представился гость.

Они уселись в глубокие кресла, стоявшие друг против друга. Режиссер весело усмехнулся.

– Я, помню, читал о доктрине Драго. Был министр иностранных дел Аргентины. Теперь буду знать, что есть еще и Дронго. Это ваше имя или вы взяли такой псевдоним?

– Много лет назад это была моя кличка. Как-то приклеилась, стала как имя, – пояснил Дронго. – В Юго-Западной Азии есть такая птица дронго, которая никого не боится и умеет имитировать голоса других птиц. Однажды я ее увидел, и она мне понравилась. Вот так эта птичья кличка и приклеилась ко мне.

– Смешная история, – кивнул Эйхвальд. У него действительно было хорошее настроение. – Значит, вы частный детектив, которого Нина попросила провести расследование? Я все правильно понял?

– Да.

– Она никак не может успокоиться, – нахмурился Эйхвальд. – Я ее понимаю. Трудно поверить, что в результате глупого несчастного случая погиб такой актер, каким был ее муж. Насколько я знаю, подобных случаев в наших театрах еще не было. Роковая случайность. Кто мог подумать, что заточенные рапиры лежат в одном шкафу с незаточенными. Что шкаф во время спектакля бывает открыт, так как в процессе игры актерам нужны эти злосчастные рапиры. Кто мог подумать, что шкаф плохо закреплен и рапиры падают на пол при малейшем толчке. Что наш рабочий Ханларов просто отдаст их актеру, игравшему Озрика, а среди незаточенных попадется заточенная. И самое неприятное, что этой рапирой даже поранили друг друга Морозов и Шунков, а потом Марат по сценарию должен был с разбега ударить короля, и удар пришелся прямо в сердце… Самое поразительное, что даже после этого Натан необязательно должен был умереть. С такой раной можно было и жить, уверяют врачи. Но произошел шок прямо на сцене, и он умер. Вот такая нелепая случайность. Или стечение всех этих случайностей.

Эйхвальд махнул рукой.

– Натан был нашим лучшим актером, – признался он. – Я уже планировал постановку «Ричарда Третьего», где в главной роли должен был играть Зайдель. Не получилось. Очень жаль.

– Вы давно были знакомы?

– Много лет. С тех пор как я перебрался в Москву, я следил за его сценической карьерой. Он был уже народным артистом – успел получить в последнем указе Горбачева. Был настоящим актером – харизма, голос, сценическое мастерство, умение лицедействовать… Характер был крутой, неуживчивый, но это нормально для большого актера. Когда я помогал Товстоногову, он тоже не очень ладил со Смоктуновским, хотя отдавал ему должное и ставил с ним свои лучшие спектакли. Но характеры у обоих были сложные.

– Вы сами пригласили Зайделя в свой театр?

– Да. Даже не сомневался, что все нужно строить вокруг него. Он был лидером и по жизни, и в театре. Такие мощные фигуры всегда нужны. На него охотно ходили женщины, а у нас, по статистике, больше шестидесяти процентов зрителей – женщины.

– Он нравился женщинам?

– Конечно. И он это знал. И часто этим злоупотреблял. Иногда позволял себе интрижки даже в театре. Здесь, конечно, далеко не ангелы, и мы часто позволяем себе некоторые шалости, но нужно знать меру. Не путать театр с публичным домом. Он же этой меры не знал. Во всем был таким человеком, стремившимся идти до конца.

– Насколько я знаю, через некоторое время вы пригласили в театр и Ольгу Сигизмундовну?

– Вот вы о чем… Наверное, Нина подсказала. Она все еще считает, что Ольга каким-то образом убила своего первого мужа. Но я видел, что Оля была в шоке от случившегося. Да, я действительно пригласил Шахову в наш театр, хотя Натан и был против. Мы с ним тогда крупно поспорили.

– Почему? Он не хотел, чтобы ее принимали?

– Не совсем. Ему вообще не нравилось, что мы идем на такое сотрудничество. У нас тогда были некоторые проблемы, накопились долги, а нынешний супруг Шаховой мог нам помочь через один известный коммерческий банк, где руководителем работает его младший брат. Она к тому времени уже не хотела играть в своем театре и собиралась уйти. Мне нужны были деньги на новые постановки – и такая яркая героиня, как Шахова, для игры в моем театре. Если есть Король, то всегда должна быть Королева. В любом коллективе. Она тоже не очень хотела идти именно к нам, но я пообещал ей поставить спектакль «Да здравствует Королева, виват!» где она могла бы сыграть сразу две роли. В свое время эту постановку осуществил Гончаров, когда Доронина блеснула в двух ролях – королевы Елизаветы и ее соперницы Марии Стюарт. С точки зрения психологии очень интересный ход. Конечно, превзойти Доронину просто невозможно, но Шахова сыграла очень неплохо. И осталась в нашем театре.

– И вы получили деньги?

– И мы получили деньги, – спокойно кивнул Эйхвальд, – на развитие нашего театра. На сегодняшний день мы один из немногих театров Москвы, не имеющих никаких долгов.

– Поздравляю. Но вы знали, что Зайдель и Шахова были прежде супругами…

– Раньше не знал, но потом оба мне рассказали об этом. Еще до того, как Шахова появилась в нашем театре. Но после Зайделя у нее был другой муж, известный бизнесмен, а у Натана после нее – еще три жены. Согласитесь, что я вправе был считать их прежние размолвки давно оставшимися в прошлом.

– И как было в театре?

– Сначала неплохо, а потом начали сказываться противоречия. Каждый тянул одеяло на себя. Появились две группы: одна за Зайделя, вторая за Шахову. Я пытался как-то их примирить, но потом выяснилось, что у нас появилась еще и третья группа. Все молодые были за Марата Морозова, считая несправедливым, что ему не дают народного. А он уже получил заслуженного и стал лауреатом Государственной премии. Для его возраста совсем неплохо.

– Вам не кажется, что Зайделю могли завидовать другие актеры? Тот же Морозов?

– Безусловно. На этом строится творческая сублимация. Иначе нельзя. Каждый актер должен выполнять сверхзадачу, пытаться прыгнуть выше головы. В театре обязательно существуют зависть, ревность, соперничество, любовь, ненависть – как в любом творческом коллективе. Иначе просто невозможно.

– Кто-то из актеров мог решить, что вы слишком благоволите Зайделю?

– А я и не скрывал, что это был мой любимый актер. Но если вы имеете в виду Морозова, то он слишком самодостаточен, чтобы пойти на убийство даже ради своей карьеры. Зачем? Народного он все равно получит, через год или два. В кино карьера у него складывается даже лучше, чем у покойного Натана. Морозов никогда не пошел бы на сознательное убийство, это абсолютно исключено. Он слишком талантлив…

– «Гений и злодейство – две вещи несовместные?»

– Еще как совместные, – отмахнулся Эйхвальд. – Поверьте мне, что они прекрасно сочетаются в любом человеке. Только не гений, а талант. Но Морозов не просто талантлив, он еще и расчетлив, как и всякий актер его поколения. Сейчас актеры сначала интересуются гонораром, а уже потом сценарием и ролью. Раньше было совсем иначе. Но сейчас такое время.

– А ненависть Шаховой не могла толкнуть ее на убийство?

– Нет, не могла. Она супруга очень известного политика и должна была понимать, что любое подозрение подобного рода ляжет пятном и на карьеру ее мужа. Говорят, что он скоро вернется в правительство, уже в ранге министра. Зачем ей так глупо рисковать?

– Вы об этом говорили и следователю? – понял Дронго.

– И даже прокурору, – кивнул Эйхвальд. – Я не мог допустить, чтобы под подозрением оставались двое ведущих актеров моего театра. Мало того что погиб Натан Зайдель, так я еще должен был спокойно сидеть и смотреть, пока следователь пытается найти виновных среди моих ведущих актеров. Если хотите откровенно, то я даже ходил на прием к одному очень значительному лицу, которое руководит всеми этими правоохранительными службами. И об этом многие знают. Актеры должны спокойно работать, даже после этого трагического случая. И мои опасения были правильно поняты – людей нельзя было нервировать. Хотя в нашем театре действительно есть несколько разных группировок.

– И вы знали, что у вас в театре есть несколько группировок враждующих актеров, и ничего не предпринимали? – уточнил Дронго.

– Знал. И даже радовался, что они соперничают друг с другом. Заметьте, не враждуют, а соперничают. Это принципиально важные вещи. Для любого режиссера важно, чтобы актеры не просто играли, а выкладывались сверх меры. И когда есть подобное соперничество в театре, это помогает держать всех в тонусе. Каждая группировка ревниво следит, чтобы именно ее представителям достались лучшие роли.

– Я читал в газетах рецензии. Насколько я слышал, спектакль выдвинут на соискание Государственной премии, – решил подыграть своему собеседнику Дронго.

– В зале был даже министр культуры, который специально пришел на просмотр спектакля. Вы бы видели, как играли в «Гамлете» все трое наших лидеров – Зайдель, Шахова и Морозов. Это был, наверное, мой лучший спектакль. Второго такого не будет. Три главных действующих лица, каждый из которых тянул одеяло на себя. И еще как тянул! Прибавьте еще могильщика и Полония. Эти тоже старались изо всех сил, тем более что Бурдун, игравший могильщика, был из группы Шаховой, а Марк Догель, игравший Полония, – из свиты Зайделя. Спектакль получился не просто хорошим, он был великолепным. Это я говорю не как постановщик спектакля, а как обычный режиссер, способный оценить игру актеров, – восторженно произнес Эйхвальд.

– И тем не менее Зайдель погиб, – напомнил Дронго, возвращая его на землю.

– Я уже сказал, что это был несчастный случай, – нервно сказал режиссер, – и следователь прокуратуры согласился с этим мнением. Уголовное дело закрыто, здесь нет виноватых и нет убийц. Нина напрасно решила позвать вас на помощь, вы все равно ничего больше не найдете. Все произошло на глазах у сотен зрителей, сидевших в нашем зале.

– Я вас понимаю, – осторожно сказал Дронго, чувствуя, как нервничает его собеседник, – но вы должны понять и чувства молодой вдовы. Она очень переживает из-за смерти своего мужа.

– Я тоже переживаю, – вздохнул Эйхвальд, – у меня было столько планов, связанных с Натаном. И все так глупо оборвалось…

– Может, я переговорю с Ольгой Сигизмундовной, – предложил Дронго, – чтобы успокоить вдову? Ей кажется, что в этом деле были какие-то недомолвки. Ведь Шахова не пришла на похороны…

– Она потом объяснила мне, что просто не смогла. Не каждая женщина может спокойно появиться на похоронах своего мужа, даже бывшего. Тем более что он отец ее сына. Она, конечно, переживала, и все же решила не идти. И сына не пустила. Я ее поступок не одобряю, но понимаю ее состояние. Осуждать легче всего, в таких случаях важно понимать состояние актеров. Они люди эмоциональные, у них все на нервах.

– Может, вы окажете мне содействие и разрешите побеседовать с Ольгой Сигизмундовной? – мягко спросил Дронго.

– Зачем вам мое разрешение? – не понял режиссер.

– Без вашего согласия она не станет со мной даже разговаривать.

– Не станет, – согласился Эйхвальд, – это правда. А вы очень ловкий профессионал. Сначала похвалили мой спектакль, растрогали меня, заставили умиляться – а потом пытаетесь заставить меня уговорить Ольгу Сигизмундовну поговорить с вами, прекрасно осознавая, что она не будет разговаривать с посланцем вдовы Зайделя. Здорово. Отдаю должное вашим драматургическим и актерским способностям. Только учтите, что она все равно не будет с вами разговаривать, если узнает, что вас послала Нина Зайдель.

– Но будет разговаривать, если я приду к ней от вас, – настаивал Дронго. – В конце концов, это будет благородный акт. Мы просто успокоим несчастную вдову, объясним ей, что никто не виноват в этом несчастном случае. Уже ради этого стоит пойти на небольшую ложь и не говорить Шаховой о том, кто именно меня послал. Достаточно честно сказать ей, что я эксперт, ведущий частное расследование.

– Если она узнает, что мы ее обманули, она оторвет мне голову, – добродушно сказал Эйхвальд, – но, в общем, вы правы. Нину нужно успокоить, а если вы поговорите с Ольгой Сигизмундовной и убедитесь, что она не имеет к этому трагическому происшествию никакого отношения, это убедит и вдову Натана. Никак не могу привыкнуть, что он погиб. Мне кажется, что сейчас откроется дверь и он войдет в кабинет.

Режиссер достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и закурил. Сигареты были самые простые, российские, зажигалка стоила копейки. Зато на его руке были часы стоимостью не меньше пятидесяти тысяч долларов. Эйхвальд был своебразной личностью, в нем уживались страсть к красивым вещам и полная неприспособленность в быту.

– Я думаю, что вы правы, – произнес он, немного подумав, – вам действительно нужно поговорить с Ольгой. Она как раз сейчас в театре, была сегодня на репетиции. Сейчас я ее приглашу. Но учтите, что я не знаю, кто именно послал вас на это расследование. И, если понадобится, даже поклянусь на Библии, что ничего не знал об этом. Я безбожник и атеист, мне это ничего не стоит. А вот вы опасайтесь этой дамы. В гневе она бывает ужасной. Если узнает, что вы ее обманули, вполне может запустить в вас тяжелым предметом или послать так далеко, как только можно. Поэтому мы с вами не говорили о Нине. Надеюсь, что вы меня поняли?

Дронго согласно кивнул. Режиссер поднял трубку внутреннего телефона.

Глава 6

Эйхвальд попросил Ольгу Сигизмундовну зайти к нему в кабинет. Он говорил с ней подчеркнуто уважительно и на «вы». В присутствии других он всегда обращался к своей приме на «вы». Иногда он позволял себе другой тон, когда они оставались одни. Он вообще обращался к актерам на «ты», что позволяли его возраст и положение в театре, но Шахова была исключением.

Она вошла в кабинет даже не постучавшись. Величественная, высокого роста, с красивым, но злым лицом, голубыми глазами, до сих пор сводившими с ума многих мужчин. Чуть припухлые губы, идеальная кожа. Пластические операции на лице обычно превращали женщин в зомби с застывшими лицами, растянутыми глазами, надутыми губами и незакрывающимися ртами, но в ее случае пластические хирурги поработали очень неплохо. Сказывался ее относительно молодой возраст и лучшие клиники мира, где она проводила свои операции. Злые языки уверяли, что после развода второй муж оставил ей состояние в пятьдесят миллионов долларов. А ее нынешний муж тоже был очень небедным человеком, обладая к тому же неограниченным влиянием на чиновников любого уровня.

– Вы просили меня зайти, Зиновий Эммануилович?

У нее был красивый теплый голос. На Дронго она даже не смотрела. Ее интересовал вызов режиссера. Она была в красивом темно-синем платье, заканчивающемся чуть ниже колен. Лабутаны на ногах придавали ей особую стройность.

Мужчины поднялись при ее появлении.

– Просил, – кивнул Эйхвальд. – Извините, что беспокою вас, но к нам приехал известный эксперт по расследованию тяжких преступлений. Господин Драго. Простите, опять перепутал с аргентинским министром. Дронго, конечно. Господин Дронго. Он хочет с вами побеседовать.

– На какой предмет? – Она холодно взглянула на гостя, оценила его костюм, обувь, галстук и осталась довольна осмотром.

– Я веду расследование несчастного случая, произошедшего в вашем театре, – попытался объяснить Дронго.

– Разве это дело не закрыто? – очень спокойно уточнила Ольга Сигизмундовна. Она внимательно смотрела в глаза гостю.

– Закрыто, разумеется. Но я частный эксперт, и меня больше интересует не столько сам факт смерти вашего актера, сколько этот несчастный случай, – соврал Дронго. – Мне нужно знать, как это произошло в подробностях, чтобы в дальнейшем предотвращать подобные случаи. Если хотите, это нужно для безопасности актеров, которые будут играть подобные роли в будущем.

– Вы специалист по технике безопасности? – презрительно уточнила она. – Судя по вашему внешнему виду, вы скорее похожи на модного продюсера, чем на обычного сыщика или инженера из бюро технической инвентаризации.

Дронго улыбнулся. Эта женщина была бесподобна в своей беспардонной наглости. Она могла легко унизить и обидеть любого, кто не соответствовал ее уровню. Эйхвальд предупредительно закашлял.

– Ольга Сигизмундовна, господин эксперт хочет с вами переговорить. Я не знаю, о чем он будет спрашивать, но оставляю вас с ним наедине, если вы не возражаете.

– Возражаю, – ровным голосом произнесла она, уже не глядя на Дронго. – Кто он такой и почему я должна отвечать на его вопросы?

– Он эксперт, который занимается… – попытался снова объяснить Эйхвальд.

– Это я уже слышала, – сказала она безо всяких эмоций, – но это не значит, что я должна с ним разговаривать. Как вы знаете, я недавно отказала в интервью даже французам. Почему я должна терять время на этого господина? – указательным пальцем показала она на Дронго.

Даже привыкший ко всему режиссер несколько растерялся.

– Простите, – решил вмешаться Дронго, – дело в том, что весь коллектив театра знает о моем появлении в вашем театре. Мне необходимо переговорить со всеми, кто был в тот злополучный вечер на сцене. Речь идет о технике безопасности ваших актеров, всего вашего коллектива. Извините, что я вынужден вам это говорить. Но вы очень известный человек, знаменитая актриса, от мнения которой многое зависит. Все должны знать, что и вы не хотите повторения подобных происшествий в будущем, заботитесь об остальных актерах.

Это был сильный ход. Даже такая взбалмошная и своенравная женщина, как Шахова, в немалой степени зависит от мнения окружающих ее людей. Несмотря на открытое презрение почти ко всему театральному коллективу, ей хотелось, чтобы ее не просто боялись, но любили и почитали. Дронго ударил в самое уязвимое место. Отказать ему – значит проявить презрение не только к этому хорошо одетому и убедительно говорящему господину, но и ко всему коллективу театра. К этому она была явно не готова.

– Хорошо, – согласилась она, усаживаясь в кресло режиссера. Эйхвальд посторонился, чтобы она села. – Я готова с вами разговаривать.

Режиссер показал за ее спиной большой палец. Ему понравилось, как ловко гость повернул разговор.

– Разрешите мне удалиться, – пробормотал он, – в театре еще столько дел!

Он быстро вышел из кабинета, подмигнув Дронго на прощание. Тот уселся на свое место. Шахова закинула ногу на ногу. У нее были красивые, идеальные ноги, на которые трудно было не смотреть. Она взглянула на стол и увидела пачку дешевых сигарет и одноразовую зажигалку, которыми пользовался Эйхвальд. Немного поморщилась, отодвигая их от себя.

– Я вас слушаю, – сказала она, глядя гостю в глаза.

– В тот вечер вы были заняты в спектакле, – начал Дронго.

– Не нужно предисловий, – поморщилась она. – Конечно, в тот вечер я была на сцене. Играла королеву, «умирала» в последнем акте, выпив бокал с отравленным вином. Ничего не знала об этой дурацкой рапире, даже не подозревала. Упала на пол, как и полагается по сценарию, когда меня отравили. Но краем глаза следила за тем, что происходит на сцене.

– Вы смотрели на Зайделя?

– Я следила за игрой всех актеров, – невозмутимо парировала она. – У нас в театре принято играть в каждой сцене с полной отдачей, и именно так в этих сценах играл Марат Морозов. Он играл Гамлета с особым вдохновением, особенно учитывая то обстоятельство, что в зале находился наш уважаемый министр культуры.

– Что было после?

– Потом Марат ударил короля. Я не смотрела на них в этот момент. Следила больше за Гамлетом и не заметила, как падал Зайдель. Увидела только, как Сказкин, игравший Горацио, бросился к своему другу. Потом подбежал Юра Полуяров, он играл Озрика. Они начали пропускать свои реплики. Я посмотрела в их сторону и увидела лежащего короля. Мне не понравилось его лицо, но я не могла встать и помочь ему, так как по ходу пьесы должна была лежать на полу мертвой. Представляете, как бы веселились зрители, если бы я встала и попыталась помочь королю, который меня только что отравил! Потом занавес закрылся, все бросились к погибшему. Зрители начали бешено аплодировать, и нам с Маратом пришлось выйти к ним. Хотя настроения у меня совсем не было. Когда я вернулась, уже вызвали врачей и перенесли несчастного за кулисы. Вот и все, что я могу вам рассказать. Хотя аплодисменты все еще продолжались. Овация длилась минут пятнадцать, не меньше.

– Вы были хорошо знакомы с Зайделем? – осторожно уточнил Дронго.

– Не нужно притворяться, – жестко отреагировала Ольга Сигизмундовна, – все прекрасно знают, что он был моим первым мужем и отцом моего сына. Об этом писали все газеты и все журналы. Даже фотографию моего сына поместили. Вы наверняка знаете, что мы с ним были несколько лет мужем и женой. Тогда я была очень молодой и непростительно наивной.

– Вы с ним развелись?

– Да. Но это не имеет никакого отношения к смерти Зайделя на сцене нашего театра. Уверяю вас, что я не дотрагивалась до этой рапиры и вообще не умею пользоваться оружием. Даже сразу не поняла, что случилось.

– Вы перешли в этот театр только пять лет назад?

– Уже почти шесть. Да, перешла. Меня пригласил сам Эйхвальд. Я считала и считаю его одним из лучших режиссеров нашего времени. И не скрою, что в этом театре он помог мне более полно раскрыться как актрисе.

– Вам несложно было выступать на сцене с бывшим мужем?

– Мне не нравятся ваши вопросы. Такое ощущение, что вас больше волнуют наши прежние отношения, чем этот несчастный случай. Но я отвечу на ваш вопрос. Нет, мне было несложно выступать с ним на сцене. И ему, полагаю, тоже. Мы оба были профессионалами с уже устоявшимися репутациями актеров и не могли позволить себе проявлять свои истинные чувства на сцене.

– А вне сцены у него были какие-то разногласия с другими актерами?

– Разумеется, были. Он не ходил, а плыл. Считал себя самым главным и самым лучшим театральным актером – по крайней мере в Москве. Даже Семена Ильича, который сейчас заменил его в спектакле, не особо ценил и позволял себе посмеиваться над ним. В общем, он был сложным человеком. Не имеющим конкретных привязанностей, не способным любить одну женщину…

– Он был женат…

– Четвертым браком, – иронически напомнила Ольга Сигизмундовна, – причем Нина была намного моложе него, а он все равно умудрялся обманывать и ее. Даже начал отбивать у нашего главного режиссера его нынешнюю пассию – Свету Рогаткину. Можете себе представить, как нервничал Эйхвальд.

– Рогаткина отвечала взаимностью Натану Леонидовичу? – ошеломленно уточнил Дронго.

– Она не очень возражала. Самолюбию этой молодой дурочки очень льстило, что за ней бегают два старых павиана – Эйхвальд и Зайдель. Наш режиссер действительно выдающийся человек, но все, что касается молодых актрис, это его непростительная слабость. Я бы роль Офелии Рогаткиной не доверила ни при каких обстоятельствах. Она явно выпадает из нашего ансамбля, где блистает столько известных мастеров.

– Но раз Эйхвальд ее поставил на эту роль, то, очевидно, рассчитывал на ее мастерство.

– Он рассчитывал на ее другие положительные моменты, – цинично заметила Шахова. – Эта девочка слишком охотно работает всеми частями тела, чтобы пробиться наверх. Так нельзя, можно сгореть и ничего не получить.

– У погибшего Натана Леонидовича не было друзей в театре?

– Были, почему же нет. Компания трех друзей, которые готовы были идти за ним в огонь и в воду. Марк Догель, Игнат Сказкин и Шурик Закусов. Это его компания. Марк Давидович – старый циник, для которого нет ничего святого. Он может отпустить любую шутку при женщинах, позволить себе появиться на репетиции немного выпившим. К сожалению, Эйхвальд ему все прощает, он считает Догеля очень характерным актером. Ну а остальные… Сказкин учился с Зайделем на одном курсе. По-моему, они оба были в меня влюблены, хотя тогда весь их курс бегал за мной. И не только их курс. А Шурик Закусов оправдывает свою фамилию. Он у нас вечный тамада, мастер застолий. Вот такие друзья были у Зайделя. Они смотрели ему в рот и готовы были ради него расшибиться в лепешку.

– А остальные?

– У нас хороший коллектив. Молодые немного выпендриваются, позволяют себе волынить, но у Эйхвальда такие номера не проходят. Хотя представителем наших молодых является Марат Морозов, который искренне считает, что явно недооценен нашим государством, и мечтает о звании народного артиста. В молодости мы бываем амбициозны и несдержанны.

– Он не очень молод. Ему тридцать восемь.

– Вы так говорите, словно вы моложе, – меланхолично заметила Ольга Сигизмундовна. – В тридцать восемь все еще впереди. Жизнь кажется прекрасной. Потом, после сорока, начинаешь понимать, что твое время сокращается. Как у Гюго в «Шагреневой коже».

Дронго благоразумно промолчал, не став уточнять, что автором этого произведения был не Виктор Гюго, а Оноре де Бальзак. Не нужно было злить женщину по пустякам, указывая ей на ее ошибку. Он согласно кивнул и спросил:

– Как вы считаете, кто-то мог нарочно подменить эту рапиру?

– Чтобы убить Зайделя? – поняла она. – Нет, конечно! Актеры как дети, но на такое не очень способны. И потом, все рапиры были у Юры Полуярова – он играл Озрика. Тихий, спокойный, молчаливый человек. Я не думаю, что он способен на подобное.

– Но рапира побывала в руках Морозова и Шункова, – напомнил Дронго.

– Вам и это успели рассказать, – нахмурилась Ольга Сигизмундовна. – Это грязные слухи, я даже не буду их комментировать.

– Простите, я ничего не понял. Какие слухи? Я ничего не знаю.

– Не лгите. Об этом говорят все в нашем театре.

– Честное слово. Я не собираю сплетни, я всего лишь интересуюсь подробностями этого несчастного случая.

– И вам ничего не говорили про Шункова?

– Абсолютно ничего, – почти искренне ответил Дронго. Он вспомнил, что Нина Зайдель говорила ему о том, что Шунков является протеже известной актрисы. Но об этом он сейчас не имеет права вспоминать.

– В таком случае все не так плохо, как кажется, – усмехнулась Шахова. – Я полагала, что грязные сплетни всегда распространяются первыми.

– О Шункове?

– Конечно. Он ведь очень красивый молодой человек. Такое необычное совмещение европейского и азиатского стандартов. Мне нравится его манера игры, его талант, его молодость. Но у нас ничего не может быть, – в этот момент у нее дрогнули глаза, и Дронго привычно отметил, что она, кажется, лжет, – это невозможно. Он всего на несколько лет старше моего сына. – Она отвела глаза, дотронулась рукой до лица, словно непроизвольно закрывая рот, и теперь Дронго был абсолютно убежден в том, что она лжет.

– Вы очень красивая женщина, – сделал он комплимент своей собеседнице, – и великолепная актриса. Неудивительно, что молодые люди могут в вас влюбляться. По-моему, это нормально. Я не знаю ни одного человека, который не восхищался бы вашей игрой в фильме «Сотвори себе мир». Вы там были просто великолепны.

Он провел все утро за компьютером и знал, какие роли она играла в молодости. Шахова улыбнулась. Ей было приятно слышать подобные слова. Но он говорил почти искренне. В молодости, четверть века назад, она действительно считалась одной из самых красивых актрис своего поколения. Даже сейчас, в сорок восемь лет, она выглядела очень неплохо и вполне могла влюбить в себя тридцатилетнего молодого человека.

– Спасибо, – ответила Ольга Сигизмундовна, – я даже не предполагала, что среди наших сыщиков попадаются такие эстеты. Теперь буду знать. Какие у вас еще вопросы?

– Вы сами сказали о сплетнях, которые расходятся кругами вокруг известных людей, – напомнил Дронго, – поэтому у меня к вам будет не очень этичный вопрос. Прошу заранее меня извинить, если вам неприятно на него отвечать.

– Что за вопрос? – Теперь, когда он сделал ей комплимент, она готова была ответить и на такой.

– Простите еще раз. Но в театре обратили внимание, что вас не было на похоронах Зайделя. Ни вас, ни вашего сына. Извините, что спрашиваю вас об этом. Просто для того, чтобы прекратить всякие сплетни и слухи. Возможно, вы были, но вас просто не заметили.

Последняя фраза была ошибкой. Он слишком поздно это понял. Она нахмурилась.

– Меня нельзя не заметить, – несколько раздраженно произнесла Шахова, – но нас действительно там не было. Ни меня, ни моего сына.

Он молчал. Нужно было спросить «почему?», но он молчал, понимая, что неосторожным вопросом может лишь усугубить ситуацию. Нужно было дождаться, когда она сама захочет выговориться. Молчание длилось секунд пятнадцать.

– Он вообще никогда не занимался своим сыном, – отрывисто сообщила Ольга Сигизмундовна, – не видел его с детства. От алиментов я отказалась сразу и навсегда. Мне не нужны были его подачки. А он за столько лет даже не захотел увидеть своего сына, узнать о его успехах. Разумеется, и мой сын так же относился к своему биологическому отцу. Я заменила сыну и отца, и мать. Он так и записан в паспорте – Шахов Эдуард Сигизмундович. Отчество у него от моего отца, который формально усыновил моего сына. И я не хотела, чтобы Эдуард приходил на похороны человека, который за четверть века так и не нашел времени поинтересоваться, как живет его сын. Это могло быть воспринято как прощение, а такие вещи не прощаются.

– Я вас понимаю, – вздохнул Дронго.

– И сама я тоже не могла прийти, иначе бы сын не понял и не простил меня. Кроме того, я обязана думать и о своем нынешнем супруге. Наверное, ему было бы не очень приятно такое подчеркнутое внимание к моему бывшему супругу, пусть даже так нелепо погибшему. И я решила не ходить на похороны, чтобы не давать повода для дальнейших сплетен. Представляю, с каким нетерпением ждали меня фотокорреспонденты. Одна желтая газета даже написала, что они прождали два часа, чтобы сделать мои снимки у гроба покойного. Такие стервятники! Но я им просто не позволила устраивать шоу из смерти Натана Зайделя. Он был хорошим актером и не очень хорошим мужем и отцом. Но он умер, и эта история закрыта. Раз и навсегда. У вас есть еще что-то? Кажется, вы задали слишком много личных вопросов, которые не имеют никакого отношения к смерти Зайделя. Надеюсь, что вы хотя бы не корреспондент какой-нибудь желтой газеты?

– Разве я похож на корреспондента такой газеты?

– Не похожи. Слишком умный и хорошо одетый.

– Вы недооцениваете журналистов, – улыбнулся Дронго, – они сейчас тоже хорошо выглядят и многие зарабатывают очень большие деньги.

– Они пытаются хорошо выглядеть, – возразила Шахова, – это разные вещи. Выглядеть по-настоящему хорошо и пытаться выглядеть хорошо, надевая самые дорогие костюмы и платья, – не одно и тоже. Я ведь актриса, и сразу понятно, когда на актере вещи сидят как родные, а когда он похож на оборванца в королевском платье. Это очень заметно. Посмотрите, как иногда одеваются западные звезды. Видно, что платья там шьют на заказ и подбирают с учетом индивидуальных особенностей каждой женщины. И если потом кто-то из наших доморощенных звезд пытается надеть похожее платье, оно выглядит нелепо и претенциозно.

– Спасибо за урок. Теперь будут знать, – ответил Дронго.

Она поднялась. Он встал следом.

– Это очень неприятная тема, – сказала она на прощание, – смерть человека, который был отцом твоего ребенка, с которым ты прожила несколько лет. Но вам удалось разговорить меня, проявив удивительную тактичность и осторожность. Отдаю должное вашему таланту собеседника. До свидания.

Он пожал ее холодную узкую ладонь. И она вышла из кабинета не оглядываясь. Почти сразу в комнату вошел Эйхвальд. Он дежурил в коридоре, опасаясь каких-либо эксцессов с ее стороны. Ведь она могла догадаться, кто послал Дронго для проведения этого расследования. Но все обошлось. Выходя из кабинета, она даже улыбнулась главному режиссеру.

– Кажется, у вас состоялся вполне дружеский разговор, – заметил Зиновий Эммануилович, обращаясь к Дронго.

– Нормальный. Я хотел бы уточнить один момент. Какие у нее отношения с Федором Шунковым?

Эйхвальд нахмурился, покачал головой.

– Не люблю копаться в чужом белье, – сказал он.

– У вас произошло убийство, – терпеливо напомнил Дронго, – пусть даже и непредумышленное. Я здесь не для того, чтобы собирать сплетни об актерах вашего театра. Какие у них отношения?

– Она вам сама ничего не сказала?

– Сказала, что покровительствует Шункову. Но мне показалось, что здесь она была как раз не очень правдива.

– Вам правильно показалось, – признался главный режиссер. – Все дело в том, что Федор Шунков – ее любовник. Уже целый год. И об этом знает вся наша труппа, все работники театра, все наши знакомые и друзья.

– А ее муж?

– Полагаю, что догадывается. Ему пятьдесят пять, Шункову чуть больше тридцати. Разница не в пользу мужа. А она… Она просто красивая женщина, и я могу только завидовать Шункову. И еще – самое главное. На роль Лаэрта я выбрал его именно по настоянию Ольги Сигизмундовны. Насколько я знаю, сейчас она усиленно пробивает звание для своего друга. И полагаю, что пробьет.

Дронго молча выслушал режиссера. Он уже твердо решил для себя, что ему нужно переговорить с этим Шунковым прямо сегодня, не откладывая.

Глава 7

Дронго вернулся на другой этаж, где находился кабинет завхоза. Там его уже ждал Вейдеманис, прогуливающийся в коридоре. Крушанов куда-то убежал, и Эдгар решил подождать своего напарника в коридоре. Дронго подошел к нему.

– Судя по всему, ты узнал много нового и интересного, – предположил Вейдеманис.

– Театр – это целый мир, – проворчал Дронго, – в который раз в этом убеждаюсь. Можешь не верить, но Ольга Сигизмундовна согласилась со мной побеседовать. Мне удалось сначала уговорить Эйхвальда составить мне протекцию, а затем разговорить и саму Шахову.

– Не сомневаюсь, что удалось, – улыбнулся Эдгар, – зная твои способности в области разговорного жанра.

– Она действительно его не очень любит. До сих пор. Можешь себе представить! Говорят, любая женщина запоминает своего первого мужчину на всю жизнь. В идеале, наверное, каждая женщина устроена так, чтобы иметь одного мужчину и на всю жизнь. У некоторых получается, у некоторых нет. Но она ненавидит своего бывшего первого мужа до сих пор, считая его в чем-то виноватым. Я только не понял, в чем именно. Она состоявшаяся актриса, у нее взрослый сын, очень успешный муж. Она состоятельный человек, и все равно недовольна. На похороны Зайделя она действительно не пришла. И сына не пустила. Вот такая печальная история. Самое поразительное, что в театре работает ее молодой друг, который в тот вечер выступал на сцене театра, и именно у него Гамлет вырвал эту злосчастную рапиру.

– Лаэрт? – понял Вейдеманис.

– Федор Шунков, – кивнул Дронго. – Возможно, они даже больше, чем друзья. Во всяком случае Эйхвальд прямо так и сказал, что они любовники. Я думаю, он знает, о чем говорит.

– Вот тебе и главный подозреваемый, – пробормотал Вейдеманис. – Даже если она ни в чем не замешана, он мог подменить рапиру. Уязвленное самолюбие, он всего лишь актер на вторых ролях, а Зайдель – главное действующее лицо. Или одно из главных. Плюс ревность по отношению к Шаховой.

– Ревность через четверть века? Не думаю. У меня есть другой кандидат, который мог не только ревновать, но и ненавидеть своего более успешного и гораздо более молодого соперника. Это сам Эйхвальд.

– В каком смысле?

– Вчера Аствацатуров рассказал нам, что исполнительница роли Офелии Светлана Рогаткина – протеже самого режиссера. А сегодня выясняется, что у Рогаткиной было два ухажера: сам режиссер Эйхвальд и погибший Зайдель. Понимаешь, какой интересный треугольник? Это ведь меняет все дело. У главного режиссера всегда больше возможностей и поменять рапиры, и заточить любую из них. Не говоря уже о том, что Эйхвальд пошел за кулисы в конце спектакля. Может, он нервничал из-за того, что актеры пропускали свой текст, а может, наоборот. Может, он нервничал из-за того, что точно знал, какие события произойдут в финале спектакля.

– Интересная версия, – кивнул Вейдеманис. – Тогда он и есть главный подозреваемый.

– Один из нескольких. В этом театре, как в реальной жизни, сложно разглядеть истинные отношения между людьми. Боюсь, что нам придется разговаривать и с Рогаткиной, и с Шунковым. Да и с остальными нужно переговорить. Со всеми, кто был там в этот вечер. Бурдун и Догель не были на сцене в момент смерти Зайделя, но там были Сказкин, игравший Горацио, и Полуяров, игравший Озрика. Вот тебе целая компания актеров, с которыми нам обязательно нужно встретиться и переговорить.

Они прошли по коридору к комнате, которую занимал Арам Саркисович. Постучались, но никто не ответил. На часах было около пяти. Мимо прошли двое незнакомых мужчин. Они о чем-то спорили. Из их разговора стало понятно, что это осветители.

– И еще самое важное, – вспомнил Дронго. – Насколько я понял, сам главный режиссер сыграл важную роль в том, что это уголовное дело закрыли. Он отправился в очень высокий кабинет и пояснил, что подозревать Морозова, который нанес удар, или Шахову, которая была матерью сына погибшего, просто нелогично. И нерационально: ведь эта тройка вместе с погибшим составляла костяк его труппы. А когда один погиб, а двое других под подозрением, театр может просто распасться. Мотивы более чем уважительные.

– Если не он сам организовал убийство, – пробормотал Эдгар.

– Мне рассказывали, что в конце восьмидесятых в одном из спектаклей в главных ролях еще старого объединенного МХАТа были заняты Татьяна Доронина и Леонид Харитонов. Харитонов к этому времени потерял магнетизм своего молодого очарования, его уже никто не вспоминал, и он явно не соответствовал статусу актера известного театра страны. Но сказать ему об этом главный режиссер театра Олег Ефремов просто не мог. Жалел актера. И тогда однажды ночью вспыхнули декорации к их спектаклю. После того как декорации сгорели, спектакль на время сняли с репертуара – до создания новых декораций. Среди театралов до сих пор ходит легенда, что Ефремов сам организовал этот поджог. А потом понял, что одним спектаклем не обойдешься. Нужно все менять в корне. И тогда он объявил о своей программе раздела театра и всего коллектива. Главный режиссер способен на многое в своем театре, на то он и главный.

Они увидели идущего по коридору Аствацатурова.

– Вы поговорили с Зиновием Эммануиловичем? – возбужденно спросил он.

– И даже с Ольгой Сигизмундовной, – сообщил Дронго.

– Не может быть! – всплеснул руками Арам Саркисович. – Неужели она согласилась с вами переговорить? Даже трудно поверить.

– Согласилась. Но у нас есть еще несколько кандидатов на роль наших собеседников. И мы хотели бы их найти.

– Кто именно?

– Догель, Бурдун, Полуяров, Шунков, Сказкин и Рогаткина. Ну и, конечно, сам Марат Морозов.

– Не слишком ли много? – усомнился Аствацатуров.

– У нас такая работа.

– Марк Давидович будет в театре сегодня к шести вечера, но до спектакля к нему не надо заходить: он готовится. К нему лучше зайти сразу после спектакля. Сегодня он будет на сцене вместе со Сказкиным и Рогаткиной. Бурдун сегодня свободен, Полуяров тоже. У Шункова завтра репетиция, но его спектакль состоится только в субботу, он не так занят, как остальные. А Морозов вернется только через два дня: он на съемках в Санкт-Петербурге. И еще я хотел вам сообщить, что в тот вечер Офелию должна была играть Лена Невзорова, но в последний момент, узнав, что в зале будет министр культуры, сюда приехала Светлана Рогаткина. И она убедила Эйхвальда разрешить ей выступать в этот вечер.

– Странно, что об этом никто не вспомнил, – нахмурился Дронго.

– Не хотели вспоминать. А я помню, что должна была играть Невзорова.

– Вы помните всех наизусть?

– Я много лет работаю в театре, а до этого работал в театральном институте. Я столько помню и знаю, что мне уже давно пора публиковать свои мемуары.

– Тогда дайте нам номера телефонов Шункова и Бурдуна, – попросил Дронго.

Аствацатуров кивнул, доставая свою записную книжку, продиктовал нужные им номера телефонов. Дронго не стал записывать. Он запомнил оба номера, и они вместе с Эдгаром попрощались со своим собеседником.

Уже в салоне автомобиля Дронго набрал первый номер. Почти сразу ему ответил молодой веселый голос. Это был Федор Шунков.

– Добрый день. Кто со мной говорит?

– Простите, что беспокою. Я говорю из вашего Театра на Остоженке. Номер вашего телефона я взял у Арама Саркисовича.

– Вы из продюсерского центра? – сразу уточнил Шунков.

– Нет. Но я хотел бы с вами переговорить.

– О чем?

– Это я скажу при встрече.

– Парижские тайны, – рассмеялся Шунков. – Ну ладно. Давайте встретимся. Только учтите, что у меня будет мало времени. Вы сможете приехать к отелю «Шератон»? Это на Тверской. Там сбоку есть ресторан «Якорь».

– Я знаю, – ответил Дронго. – Когда можно туда приехать?

– Давайте к семи. Я как раз там буду. Только не опаздывайте: после восьми мы уедем в другое место.

– Не опоздаю. Спасибо.

Дронго набрал номер телефона Семена Ильича. Довольно долго ждал, пока не раздался недовольный голос Бурдуна:

– Слушаю вас.

– Добрый день, Семен Ильич. Простите, что беспокою вас. Нам нужно с вами переговорить.

– Кто со мной говорит?

– Эксперт по вопросам преступности. Меня обычно называют Дронго.

– По какой структурности? – не разобрал Бурдун. – Ничего не понимаю.

– По вопросам преступности, – повторил Дронго. – Нам нужно срочно с вами увидеться.

– Понятно. Опять по делу Натана? Никак не можете успокоиться? Не хотите поверить, что гениального актера случайно закололи, как обычную овцу?

Было очевидно, что он до сих пор ненавидит Зайделя. И в слове «гениальный» издевка слышалась более чем очевидно. Нужно было сыграть именно на этом.

– В прокуратуре уже закрыли дело, но некоторые считают, что его можно расследовать и дальше. Говорят, что погибший был очень неуравновешенным человеком.

– Это еще мягко сказано, – пробормотал Бурдун. – Что вам от меня нужно?

– Встретиться с вами и переговорить.

– Ну приезжайте. Я живу на Большой Ордынке. Запишите адрес. Когда приедете, позвоните снизу, и я вам открою.

– Мы будем у вас через полчаса, – пообещал Дронго. – Давай на Большую Ордынку, – попросил он своего напарника. – Кажется, Бурдун как раз тот самый человек, который готов поделиться с нами своей ненавистью. Судя по началу нашей беседы, роль могильщика его не очень устраивала. Он скорее хотел быть королем, чем обычным гробокопателем – даже у такого гения, как Шекспир. Только учти, что вдвоем нам подниматься нельзя. Если он и разоткровенничается, то только в присутствии одного человека.

– Это я уже понял, – согласился Вейдеманис.

Через полчаса Дронго уже поднимался на третий этаж и звонил в квартиру Бурдуна. Дверь открыла совсем молодая девушка – очевидно, внучка известного актера. Она проводила гостя в небольшую комнату, служившую кабинетом ее дедушки. Повсюду висели портреты самого Семена Ильича в разных ролях. Ему шел уже пятьдесят шестой год. Становление актера Бурдуна длилось довольно долго. Он родился во Львове в пятьдесят четвертом году. Здесь же окончил школу и в семьдесят первом отправился учиться в Киев, где благополучно провалил все экзамены. Его взяли в армию, и он благополучно прослужил в полковом театре почти два года, обнаружив настоящий талант актера. Вернувшись, снова попытался поступить в институт – и опять безуспешно. Тогда он отправился работать рабочим сцены и еще дважды пытал счастья, пока наконец его не приняли. В восемьдесят втором, уже в возрасте двадцати восьми лет, он получил назначение в Ивано-Франковский театр, оттуда в восемьдесят седьмом его пригласили в Московский театр на Малой Бронной. Из этого театра он ушел в девяностом. Времена были сложные, и ему пришлось даже подрабатывать в мебельном магазине, чтобы прокормить свою семью. К этому времени у него уже была семья – жена и дочь. Дочь вскоре вышла замуж и довольно быстро развелась, оставшись на его шее вместе с маленькой внучкой.

В девяносто пятом Бурдун сыграл в одном из спектаклей Эйхвальда. Сыграл очень хорошо, и о нем заговорили. В сорок восемь лет Семен Ильич стал наконец заслуженным артистом республики, а затем очень впечатляюще сыграл сразу в двух сериалах у известных режиссеров Кускова и Златопольского. В пятьдесят пять Бурдун получил звание народного артиста, которым очень гордился и дорожил. Теперь, после смерти Зайделя, он автоматически становился королем в спектакле «Гамлет» и по праву рассчитывал занять все роли погибшего. Нужно отметить, что умершего он не очень любил и всегда конфликтовал с ним. В истоке этих конфликтов лежали его не совсем толерантные чувства по отношению к библейскому народу. Может, поэтому он так откровенно ненавидел Зайделя и Догеля. Зато авторитет Эйхвальда он признавал, а Шахову просто считал лучшей актрисой не только в их театре, но и вообще в Москве. При этом он хорошо знал, что фамилия Шахова была лишь сценическим псевдонимом Ольги Сигизмундовны Штрайниш, но считал, что и среди евреев могут попадаться хорошие люди. А может, он относился к ней так только потому, что она через своего очень влиятельного мужа помогла ему получить звание народного артиста республики.

Бурдун вошел в кабинет. Он был среднего роста, коренастый, седой, кряжистый, грозно смотревший на гостя. Подошел и энергично поздоровался. Среди его предков были крестьяне из Польши, Литвы, Украины. Это сказывалось в его крестьянской натуре, в чертах его лица.

– Добрый вечер, – буркнул он, показывая гостю на стул и усаживаясь в кресло за столом. – Чем могу быть полезен?

– Я эксперт по вопросам преступности.

– Это я уже знаю. Что вам от меня нужно?

– Хотел поговорить насчет смерти Натана Зайделя.

– Это не ко мне. Меня уже не было в театре, когда он погиб. Я свою роль сыграл, отправился в гримерную, грим и одежду снял, пошел домой. Уже дома узнал, что он погиб. Спросите тех, кто был в этот момент на сцене.

– Мне важно знать ваше мнение.

– Все говорят, что Марат Морозов задел его случайно. Врачи тоже написали, что Зайдель умер от шока. Говорят, такой случай выпадает один на миллион. Значит, ему не повезло.

– И вы никого не подозреваете?

– Конечно, нет. Марат его при всех ударил. В зале столько людей сидело, даже министр культуры… Понятно, что никто не хотел его смерти.

– А может, хотели? Если рапиру не случайно подменили, а намеренно?

– Это в спектакле ее намеренно подменили, – усмехнулся Бурдун, – а в жизни так не бывает. У Шекспира все немного гипертрофированно. Чуства, образы, любовь, ненависть… В жизни все намного проще. Вот вы знаете, что Лев Толстой его не очень любил?

– Знаю. Но это не умаляет достоинств Шекспира.

– А я и не говорю, что Шекспир плохой автор. Просто у него чувства все преувеличенные. Если любит, то безумно. Если ненавидит, то страшно. Если ревнует, то как Отелло, а если злодей, то абсолютно законченный негодяй. В жизни так редко бывает.

– Согласен, – улыбнулся Дронго, – но и в нашей жизни встречаются негодяи.

– Верно. Но Зайделя никто не убивал. И никто рапиру не менял, это точно.

– Но ведь могли?

– Нет, не могли. Никто не стал бы заниматься таким паскудством.

– Вы заменили Зайделя в его роли короля?

– Думаете, что это я поменял рапиру и ушел домой? – криво усмехнулся Бурдун. – Не забывайте, что я играл роль могильщика, а не Озрика, у которого были все рапиры.

– А если Шунков поменял рапиру нарочно? Он ведь пользовался благосклонностью Шаховой, а она не очень любила своего первого мужа.

– Не смейте так говорить! Она прекрасная женщина, – почти искренне воскликнул Бурдун.

– Тогда Морозов. Он мог рассчитывать на многое в отсутствие такого мощного конкурента, как Зайдель?

– У них были разные возрастные категории. Морозов и так играл Гамлета, куда ж еще выше? Эта роль – вершина для любого актера. Мечта, если хотите. Я уже сказал, что вам лучше спрашивать у тех, кто был на сцене и все сам видел.

– Я уже спрашивал, – сообщил Дронго.

– Кого?

– Ольгу Сигизмундовну.

– И она согласилась отвечать на ваши вопросы? – не поверил Бурдун.

– Согласилась. Мы беседовали сегодня днем в кабинете Зиновия Эммануиловича.

– Ну тогда понятно. Он ее пригласил?

– Вы угадали.

– Она ему не откажет. Ему никто у нас не откажет. Настоящий титан, глыба. Такие встречаются один на миллион, даже у такого народа, к какому он принадлежит.

– А я считал, что как раз у евреев соотношение другое: один дурак на тысячу умных, – пошутил Дронго.

– Вы тоже еврей? – нахмурился Бурдун.

– К сожалению, нет.

– Почему к сожалению?

– Шанс попасть в тысячу умных гораздо выше, чем у остальных народов, – снова пошутил Дронго.

Бурдун тяжело задышал.

– Вы на такие темы лучше не шутите, – тяжело сказал он, – вас могут не понять. Это страшная сила. Против нее мы все козявки.

– Вы имеете в виду евреев?

– Конечно. Особенно в наших театрах.

– Талантливый народ.

– Они умеют друг друга поддерживать, – убежденно произнес Бурдун. – Посмотрите на нас всех, на любой другой народ. Даже имея свою землю, территорию и корни, мы не можем нормально существовать, объединяться, пытаться договориться. Я ведь с Украины. Так мы, украинцы, до сих пор нормально объединиться не можем. Одни на Запад смотрят, другие – на Восток, третьи – вообще в сторону… Вот и получается у нас, как в той басне Крылова: каждый тянет в свою сторону. А этот народ удивительно умеет выживать. Умеет приспосабливаться и занимать лучшие позиции в любой стране, где они находятся. Посмотрите на всю историю евреев. Они всегда были вместе. Как кулак, – и он сжал свой кулак.

– Особенности их менталитета, – напомнил Дронго. – Сложная история, вечные гонения, умение приспосабливаться, выживать в очень непростых условиях, постоянные еврейские погромы на протяжении двух тысячелетий… Кажется, слишком много для одной нации. Может, поэтому выживали самые умные и самые приспосабливаемые.

– Вот это вы правильно сказали. Они ведь все очень умные и хваткие люди. И самое главное их качество – сплоченность. Чувство общей нации. В любом месте, в любой ситуации они друг дружку поддерживают. Начинают хвалить друг друга и протискивать на все самые лучшие должности. Вы разве не знаете, сколько у нас в театрах главных режиссеров-евреев? Даже невозможно сосчитать. Эйхвальд, Волчек, Ширвиндт, Райкин, Хазанов, Захаров, Розовский, Рейхельгауз… А сколько продюсеров – представителей их нации? Почти все, кто имеет деньги, имеют отношение и к ним. Либо через папу, либо через маму. Я иногда думаю, что Табаков тоже из их числа. Уж больно ловок.

– Табаков, кажется, русский.

– Это только кажется. Если поискать, наверняка найдутся еврейские корни. Все у них в руках. Поэтому и актеров они выбирают из своего числа. Самые лучшие актеры у нас – тоже представители их народа. Я ничего не хочу сказать, Зайдель был хорошим актером. Ольга Сигизмундовна – гениальная актриса. Но ведь Эйхвальд приглашал именно их, а не других. И так везде.

– Вы из Западной Украины, – усмехнулся Дронго, – только там еще остался такой убежденный антисемитизм.

– Я просто говорю правду, – обиделся Семен Ильич. – Как только начинаешь говорить правду, сразу кричат, что ты антисемит.

– Но к своему режиссеру вы относитесь с особым пиететом. И к Ольге Сигизмундовне тоже. Не напрягает?

– Нет, не напрягает. Я уже сказал и повторяю: Эйхвальд – настоящий гений. Такие режиссеры рождаются раз в целое столетие. Как Эйзенштейн или Мейерхольд.

– Оба евреи, – напомнил, не скрывая улыбки, Дронго.

– Как Станиславский и Немирович-Данченко, – разозлился Бурдун, – как Товстоногов, как Ефремов! У других тоже много достойных режиссеров.

– Согласен. Но смерть Зайделя произошла именно в вашем театре. И мне бы хотелось знать, кто, по-вашему, мог подменить рапиру.

– Из актеров – никто. Лучше допросите нашего заведующего реквизитом Арама Саркисовича Аствацатурова или этого рабочего, который ему помогает. Как его там… Ханларов, кажется. Вот их и нужно допрашивать. Может, они рапиру и поменяли. А актеры – как дети, чистые и наивные. Никто из наших не стал бы такую пакость делать. Это я вам говорю как актер, который всю жизнь проработал в театре.

– Ненависть, зависть, ревность – неужели ничего такого в вашем театре нет?

– Все есть. Но не совсем так, как у Шекспира. У нас и страсти помягче, и люди помельче. Не тот размах.

– Последний вопрос. Почему вы не были на похоронах Зайделя?

– Я заболел, – отвел глаза Бурдун, – лежал в постели. Вызывал врача, у меня есть больничный. Если вы думаете, что я нарочно не пришел на похороны, то ошибаетесь. Я действительно болел. Хотя и никогда не скрывал, что не любил погибшего. Это мое право.

– Тогда еще один вопрос: почему вы его не любили?

– А это мое дело. Просто не любил, и точка. Ему все слишком легко доставалось. Звания, премии, женщины, успех… Он был такой везунчик по жизни. Но однажды там, наверху, кто-то решил, что с везением пора заканчивать, и острие рапиры случайно попало ему в сердце. Так часто бывает. Иногда долго не везет, а потом неожиданно – крупный выигрыш. С погибшим Зайделем все было наоборот. Сначала все шло благополучно, даже слишком хорошо – а потом вдруг все оборвалось.

– Извините. Я просто вынужден задать еще вопрос. Неужели только потому, что он был везунчик, вы его не любили?

– А разве этого мало? – честно спросил Бурдун. – Я работал всю жизнь, начинал с рабочего, оттрубил в армии два года, менял театры, города, жилье. Эту квартиру получил уже после того, как стал заслуженным артистом и лауреатом Государственной премии. Скитался по съемным квартирам. Все мне доставалось с таким трудом! У меня ведь дочь развелась и тяжело заболела. Сидит дома, нигде не работает. И я кормлю свою жену, дочь, внучку, оплачиваю учебу внучки в институте. А Зайдель от своего сына отказался, спихнув его на Ольгу Сигизмундовну, даже алименты не платил на собственное чадо. А свою дочь с другой супругой в Германию отправил, где его бывшая жена вышла замуж за немецкого миллионера. Вот так ловко устроил все свои дела и своих детей. Почему я его должен был любить? За какие такие заслуги? Мне такие проныры никогда не нравились. И нравиться не могли.

– Теперь все понятно, – кивнул Дронго. – Спасибо за нашу беседу. И до свидания.

Поднявшись, он вышел из кабинета, не подав руки Семену Ильичу. Это было бы слишком большой уступкой собственным принципам, подумал Дронго. Он еще не знал, что именно произойдет сегодня вечером, но уже чувствовал некое напряжение, которое неведомым образом сгущалось вокруг него.

Глава 8

В салоне автомобиля Эдгар долго молчал, ожидая, когда заговорит его друг. Затем наконец спросил:

– Что-то не так?

– Неприятный тип, – ответил Дронго. – Знаешь, есть такие люди, которые всю жизнь упрямо и упорно лезут наверх. Наконец они достигают успеха – и, казалось бы, должны радоваться тому, что им удалось достичь определенных вершин. Но они не радуются. Они помнят лишь о своих страданиях и трудностях, и за это ненавидят весь мир и тех, кому этот путь удалось пройти гораздо легче и быстрее.

– Бурдун не любил Зайделя? – понял Вейдеманис.

– Боюсь, что ненавидел. Более того, он еще и убежденный антисемит. И это в театре Эйхвальда, где звание для него выцарапывала Ольга Сигизмундова Штрайниш! Вот такие дела…

– Ты что, в первый раз в жизни встречался с антисемитом? – спросил Эдгар. – По-моему, можно было привыкнуть.

– Его даже можно понять. Больная и разведенная дочь, внучка, за обучение которой он платит… Я так понял, что он единственный добытчик в семье. И, конечно, ему тяжело. Он даже считает, сколько евреев – главных режиссеров работает в Москве. Легче всего обвинять во всех своих бедах режиссеров, которые не понимают твоей гениальности. А тут он наконец в пятьдесят шесть лет получает такой шанс заменить Зайделя и стать ведущим актером!

– Он мог подменить рапиру?

– Говорит, что он ушел сразу после того, как закончилась его роль. Если помнишь, могильщик не играет в последних актах. Его роль заканчивается на кладбище.

– Сделал себе алиби и ушел? – спросил Эдгар, взглянув на Дронго.

– Сам он сделать этого не мог, – убежденно ответил Дронго, – ему должен был кто-то помогать. Кто-то из тех, кто был в этот вечер на спектакле. Иначе рапиру могли еще раз заменить.

– Но мотивация у него была очень сильная, – напомнил Вейдеманис.

– Более чем, – согласился Дронго. – Ты знаешь, чем больше я читаю книг по истории Веймарской Республики, тем больше понимаю глубинные причины фашизма в Германии. Нужно было пройти через унижение поражением, дикую инфляцию, разруху, голод. Когда продукты дорожают в течение одного дня в тысячу раз, а твой бережливый сосед-еврей предусмотрительно сделал покупки еще вчера. Когда среди банкиров, лавочников и торговцев больше всего евреев, как людей расторопных и умных. Нужно было, чтобы эта ненависть стала общенародной, перевести всю горечь поражения, страх нищеты, отсутствие перспектив на конкретных виновников. И тогда умная, цивилизованная, европейская немецкая нация, известная своими гениальными музыкантами и философами, превратилась в жаждущую крови толпу. Кажется, Бердяев говорил, что национализм – это не столько любовь к своим, сколько ненависть к чужим. Это самое точное определение любого проявления подобного рода.

– Этот Бурдун вывел тебя из себя, – убежденно сказал Вейдеманис.

– Нет. Семен Ильич преподал мне еще один урок политкорректности, – усмехнулся Дронго и взглянул на часы. – Едем быстрее на Тверскую. Нужно найти этого Шункова. Он ведь «умирал» на сцене вместе с Гамлетом. Хотя у нас еще есть немного времени. Давай где-нибудь посидим. Я умираю от голода. Мы же не будем обедать в «Якоре» за счет вдовы? Это было бы не совсем корректно.

– Здесь много ресторанов, – сообщил Эдгар, поворачивая направо.

Они успели пообедать и к семи часам вечера подъехали к отелю «Шератон». Вейдеманис с трудом нашел место для парковки. Вдвоем они направились к ресторану «Якорь».

У входа их встретила девушка-метрдотель.

– У вас заказан столик? – поинтересовалась она.

– Боюсь, что нет, – ответил Дронго.

Девушка посмотрела на свой список и сообщила, что есть один свободный столик для двоих. Их провели в полутемный зал и усадили. Несмотря на довольно ранний для ужина час, в зале было много людей. Шунков сидел за столиком в компании молодых парней и девушек. Их было шесть человек. Они о чем-то весело спорили. Слышался смех. Вейдеманис заказал два легких салата и бутылку минеральной воды. Официант нахмурился, но ничего не посмел сказать. Дронго написал записку и попросил передать ее сидевшему за столом Шункову. Тот действительно был красивым молодым человеком с характерными азиатскими скулами и запоминающимися выразительными глазами. Он прочитал записку, удивленно поднял голову, посмотрел в сторону столика, где сидели оба напарника, согласно кивнул и, поднявшись, направился к их столику.

– Здравствуйте, – весело сказал он поднявшимся напарникам, – это я – Федор Шунков. А вы, очевидно, из милиции? Или из прокуратуры? Хотя если вы оттуда, то не стали бы встречаться со мной в таком месте.

– Мы частные эксперты. Меня обычно называют Дронго, а это господин Вейдеманис.

– Понятно. Зачем я понадобился частным экспертам? Кстати, в какой области вы эксперты?

– По вопросам преступности.

– Тогда понятно. Больше вопросов не имею вообще, – усмехнулся Шунков. – А какие у вас вопросы? Я готов ответить.

Этот молодой человек наслаждался жизнью, и все у него было в порядке. Он насмешливо смотрел на обоих напарников.

– Вы были на сцене в тот момент, когда погиб актер Зайдель, – напомнил Дронго.

– Вы опять об этом, – чуть поморщился Шунков. – А я думал, что дело уже закрыто…

– Нам важно понять, как это произошло.

– Рабочий перепутал рапиры и принес заточенную, – пояснил Шунков. – Я сразу понял, что он просто ошибся. Марат фехтовал и оцарапал мне руку. Я разозлился и, отобрав у него рапиру, тоже уколол его в плечо. Ну а потом он уже по сценарию снова отобрал эту рапиру и должен был меня ранить, чтобы я начал умирать на сцене. Но я увернулся, уже зная, что рапира острая. Потом по ходу спектакля умирает королева, и Гамлет наносит свой удар королю. Я тоже умираю и произношу свой монолог. Даже стиснул ему руку сильнее, чем обычно. Он так удивленно посмотрел на меня. Самое странное было то, как упал Зайдель. Как-то слишком театрально. Мне даже не понравилось, и я решил, что старик переигрывает.

– Почему старик? – уточнил Дронго. – Ему было только пятьдесят два.

– Поэтому и старик, – победно улыбнулся Шунков. В свои тридцать он считал стариками пятидесятидвухлетних мужчин. Какой циник, подумал Дронго. Ведь он встречается с сорокавосьмилетней женщиной.

– Он так неловко упал, – продолжал Шунков, – и я посмотрел в его сторону. Никто ничего не понял. Только Сказкин, игравший Горацио, сразу поспешил к упавшему. Что было потом, вы уже наверняка знаете. Окончание спектакля было скомкано, мы с трудом доиграли до конца. Потом пытались сделать Зайделю искусственное дыхание, вызвали «Скорую помощь», но было уже поздно. Он сыграл свой последний спектакль, – закончил Шунков и улыбнулся.

– Вам его совсем не жалко? – мрачно уточнил Дронго.

– Разумеется, жалко. Но это ведь такая глупая случайность. Идешь по улице – и кирпич падает на голову. Вот такая глупая неожиданность. Кто мог подумать, что эта заточенная рапира попадется среди остальных…

– Кирпич просто так на голову не падает, – возразил Дронго, – так, кажется, говорил Воланд.

– Кто? – не понял Шунков. Кажется, он не читал великого романа Булгакова.

– Нет, ничего. У Зайделя были враги?

– Если вы думаете, что его убили, то это чушь. Но если откровенно, то его не любили многие. Он был слишком высокомерным, слишком звездил, слишком подавлял остальных. В любой сцене пытался быть первым. Мне с ним было очень тяжело. У нас ведь с ним две большие сцены. Вы бы видели, как он в них играл, пытаясь замкнуть все на себя. Мне было очень тяжело. Особенно когда я врываюсь с толпой мятежников и королева пытается меня успокоить. Он просто подавлял, и не только меня, но и Ольгу Сигизмундовну. Хотя ее трудно подавить.

– Мы с ней разговаривали, – сообщил Дронго.

– Она согласилась с вами разговаривать о смерти Зайделя? – изумился Шунков. – Тогда поздравляю вас. Она даже со следователем была не очень любезна.

– Мы пытались понять, что именно произошло, чтобы предотвратить подобные происшествия в будущем, – сказал Дронго. – Насколько нам удалось узнать, Ольга Сигизмундовна покровительствует вам в вашей карьере?

– Это она вам об этом сказала? – недовольно уточнил Шунков.

– Разве неправда?

– Нет. Я этого не говорил, – смутился Шунков, – просто неприятно слышать о том, что тебе кто-то помогает. Даже если это очень красивая женщина.

– Замужняя женщина, – напомнил Вейдеманис.

– Замужняя, – спокойно согласился Шунков, – муж у нее очень важный начальник. А она просто очень красивая и талантливая женщина.

– Вас с ней связывают дружеские отношения? – спросил Дронго.

– Да. Можно сказать и так.

– Вы знали, что она была первой супругой Натана Леонидовича?

– Знал. Об этом в театре знали все. Даже спорили, как именно они себя поведут при встрече. Но они вели себя очень сдержанно. Вежливо здоровались, кивали друг другу. Никогда не целовались, хотя у нас принято целоваться после летнего отдыха. Но они вели себя очень достойно.

– У нее есть сын от этого брака…

– Это я тоже знаю, – ухмыльнулся Шунков, – Эдик Шахов. У него уже три своих магазина. Известный бизнесмен, хороший парень.

– Вы с ним лично знакомы?

– Меня иногда приглашают на дачу к Шаховым. Там я и познакомился с Эдуардом.

– Вы ведь почти ровесники.

– Верно. У нас небольшая разница в возрасте.

– Он не ревнует вас к своей матери? Ведь его нынешний отчим – не его родной отец?

– Вы напрасно задаете вопросы с таким подтекстом, чтобы я признался в том, что сплю с Ольгой Сигизмундовной. У вас ничего не выйдет. Нет, он меня никогда не ревновал. Он понимает, как сильно я уважаю его мать.

– Она знает, что вы сегодня проводите время в компании с молодыми девушками? – неожиданно спросил Дронго.

– Что? – явно смутился Шунков.

– Ничего. Просто спросил.

– Это мои друзья, – торопливо ответил молодой актер. Слишком торопливо и нервно. Этим он себя выдал. В беседе с таким профессионалом, как Дронго, у него не было ни единого шанса скрыть ложь.

– И Ольга Сигизмундовна знает, что вы проводите время с этими друзьями? – продолжал давить Дронго.

– Что вам от меня нужно? – спросил Шунков уже другим голосом. – Кто вы такие?

– Я сделал несколько снимков вашей компании, – уже давил изо всех сил Дронго. – Полагаю, что, если я перешлю их Ольге Сигизмундовне с моими комментариями, она явно не обрадуется.

Шунков нахмурился. Покачал головой, через силу улыбнулся.

– Вы обычные шантажисты? – спросил он неуверенно. – Хотите меня запугать?

– Мы не шантажисты, – терпеливо пояснил Дронго, – мы действительно частные эксперты и расследуем убийство господина Зайделя.

– Это был несчастный случай, – пролепетал Шунков.

– Это было спланированное убийство, – твердо сказал Дронго, – и поэтому нам важно знать, как это могло произойти.

– Я не знаю… я действительно ничего не знаю, – испуганно заявил Шунков.

– А ваши отношения с Шаховой? Только не лгите, иначе фотографии пойдут на ее мобильный телефон, – безжалостно сказал Дронго.

Он никогда не любил альфонсов. Хотя ради справедливости стоит отметить, что с такой ухоженной и сохранившей свою красоту женщиной, как Ольга Сигизмундовна, он бы и сам с удовольствием встречался. Или к его безжалостному отношению к Шункову примешивалось и некоторое чувство зависти к молодому актеру, сумевшему стать любовником такой роскошной женщины? Наверное, да… Но он не решался себе в этом признаться, хотя отдавал отчет, что эта холодная и наглая женщина ему понравилась. Он даже представлял себе, какой она может быть во время интимных встреч.

– Мы с ней близкие друзья, – сознался Шунков, – но это не тайна. Об этом знают все в театре. Мы иногда даже уезжаем вместе после репетиций, а в январе этого года были с ней в Швейцарии. Муж не сумел поехать, и полетел я – в качестве «друга семьи».

– И муж нормально к этому отнесся?

– По-моему, даже с юмором. Он не ревнивый человек, скорее наоборот. Он понимает, что она настоящая актриса и нуждается в таких встречах.

– Это она так вам сказала?

– Да, – выдохнул Шунков. – Она поразительная женщина, честное слово! Иногда ведет себя так, словно ей двадцать и она намного моложе тебя. Но чаще держится как моя мама, и это меня всегда немного раздражает.

Дронго удержал себя от желания кое-что уточнить. Это никак не было связано с его расследованием. К тому же рядом сидел Эдгар, который сразу поймет этот болезненный интерес. Поэтому эксперт задал совсем другой вопрос:

– Кто еще, кроме Шаховой и Бурдуна, не любил Натана Леонидовича в вашем театре?

– Я бы не сказал, что его не любили. Скорее побаивались и недолюбливали, – сказал Шунков, – так будет правильнее. Молодые считали его чересчур заносчивым. Он часто вел себя как живой памятник. И еще волочился за молодыми девочками. Все шутили, что в театре каждая девочка должна пройти ЭЗО, прежде чем выйти на сцену. ЭЗО – это сначала Эйхвальд, затем Зайдель, а уже потом нужно еще и получить одобрение Ольги Сигизмундовны.

– Но я слышал, что Зайдель позволял себе отбивать молодых актрис даже у вашего главного режиссера? – спросил Дронго.

– Откуда вы знаете? – усмехнулся Шунков.

Столик, за которым сидели его друзья, начал скандировать его имя, призывая актера вернуться обратно.

– Рогаткина была благосклонна к Зайделю? – уточнил Дронго.

– Возможно. Я свечу не держал, – грубо ответил Шунков, – хотя все считали ее дамой Эйхвальда. Он поэтому и дал ей роль Офелии в своем спектакле. Но возможно, что Зайдель его опередил. Не могу точно сказать. Хотя, как мужчина, Зайдель был куда как привлекательнее нашего режиссера. Но это мое чисто субъективное мнение.

– Понятно. А кто был среди друзей Зайделя? Или у него не было друзей в вашем театре?

– Друзья у него были. Догель Марк Давидович. Потом Сказкин, с которым он вместе учился. Еще Шурик Закусов. Над его фамилией смеется весь театр. Такая сочная фамилия к хорошей выпивке.

Шункова продолжали громко звать.

– Идите, – разрешил Дронго.

– О нашем разговоре никому не сообщать? – спросил Шунков на прощание.

– Можете сообщать, – разрешил Дронго, – это уже не так важно.

– Только не нужно никому посылать фотографии, – попросил актер на прощание, – я ведь вам все честно рассказал.

Шунков направился к столику, за которым сидела его компания.

– Типичный молодой прохвост, – пробормотал Вейдеманис. – Про Воланда никогда не слышал, зато знает, как устраиваться в жизни.

– Сейчас такое время, – рассудительно произнес Дронго, взглянув на часы. – Если поторопимся, то успеем к окончанию спектакля в театре. Там сегодня заняты сразу трое наших героев.

– Поедем, – согласился Вейдеманис. – Судя по всему, у Зайделя было много проблем в этом театре и многим он действительно не нравился.

– Пока у нас нет никаких зацепок, – огорченно заметил Дронго. – Надеюсь, что сегодня вечером мы что-то узнаем.

Они расплатились и вышли из ресторана. Уже в салоне автомобиля Дронго позвонил Нине Владленовне.

– Скажите, кто первый сообщил вам о смерти супруга? Возможно, вы помните, кто именно позвонил.

– Конечно, помню. Марк Давидович. Он позвонил и сообщил о том, что случилось в театре.

– Но он не оставался в театре до окончания спектакля. Ведь Полония убивают в самом начале спектакля. Кто сообщил ему о смерти вашего мужа?

– Не знаю. Я не спрашивала. Он позвонил и заплакал прямо в трубку. И я сразу все поняла.

– Извините, – пробормотал Дронго.

Он убрал телефон в карман, мрачно глядя перед собой.

– Если бы следователь не был полным идиотом, он должен был проверять не инвентаризационную книгу театра, в которой указаны заточенные и незаточенные рапиры, а структуру металла в этих рапирах, – зло сказал он, – и тогда можно было бы установить, откуда взялась чужая заточенная рапира. А сейчас, чтобы найти, откуда она попала в театр, нужно будет проверить все клубы фехтовальщиков.

– В десятимиллионном городе, – уточнил Вейдеманис. – Ты же знаешь, что это просто невозможно.

– Пожалуй, невозможно. Именно поэтому наша задача кажется мне такой трудной, – признался Дронго. – Нужно не только вычислить организатора этого убийства, но и найти доказательства его вины, что практически очень сложно.

Они подъехали к театру. Дронго вышел из машины.

– Я поставлю машину на стоянку и подойду, – сообщил Вейдеманис.

Дронго согласно кивнул и направился к служебному входу, чтобы войти в театр. И неожиданно перед ним выросли сразу три незнакомых человека. Они вышли из припаркованного рядом «шестисотого» «Мерседеса». Трое мужчин. Один был чуть выше среднего роста, рыжеватый, с вытянутым носом, толстыми губами и светло-голубыми глазами. Он был одет в дорогой серый костюм в полоску и светло-голубую рубашку. Двое других были похожи на обычных телохранителей, одетых в темные костюмы и темные рубашки.

– Это ты Дронго? – спросил рыжий. Судя по его голосу, ничего хорошего от него нельзя было ожидать. Тем более если ночью к вам обращаются на «ты». Двое других надвигались с разных сторон. Дронго оглянулся по сторонам, отступая к стене, чтобы иметь защищенный тыл.

– В чем дело? – спросил он.

– Это тебя называют Дронго? – снова напористо спросил рыжий, сделав шаг к нему.

Глава 9

В таких случаях лучше всего соблюдать выдержку. Дронго выровнял дыхание. Судя по физическим кондициям двоих качков, они профессиональные спортсмены. Будет нелегко, подумал он.

– Я не имею чести вас знать, – сказал он рыжему, – и не понимаю, откуда вы меня знаете. Может, попытаемся объясниться?

– Ты дурака не валяй, – посоветовал рыжий. Он был молод, ему было не больше тридцати. – Как только мать мне назвала твою поганую кличку, я сразу понял, кто ты такой и зачем сюда пожаловал. Думал, что тебя не узнают? Тебя наняли, чтобы найти кого-нибудь подходящего для обвинения. Никак не можете успокоиться, что этот Зайдель сдох и никто в этом не был виноват.

– Вы сын Ольги Сигизмундовны, – понял Дронго. Этот рыжий был неуловимо похож на своего светлого отца – Натана Зайделя.

– И я не позволю тебе обманывать мою мать, – грозно сказал Эдуард. – Ты кто такой, чтобы нас обманывать? Решил позабавиться за наш счет. Обманул Эйхвальда и мою мать. Тебя не техника безопасности интересует, а человек, которого можно в грязи испачкать и выставить на всеобщее презрение, чтобы выгородить такую сволочь, как Зайдель.

– Несчастный ты человек, – не выдержал Дронго. – Разве можно так говорить о своем отце, даже если вы с ним не общались?

– Не твое собачье дело, – прервал его Эдуард. – Я тебе покажу, как людей обманывать. Ты у меня урок на всю жизнь получишь…

– А это уже хамство, – сказал Дронго, увидев, как Эдуард отступает на шаг назад, а двое качков угрожающе надвигаются на него. Они были примерно с него ростом, но мощнее в плечах.

Первый поднял руку, замахнувшись. Дронго схватил его руку и, вывернув, толкнул в сторону. Нападавший с криком упал на тротуар. Второй оказался более опытным – видимо, бывший боксер. Он принял боксерскую стойку и нанес удар левой; возможно, он был левшой. Дронго с трудом увернулся, но правой рукой нападавший достал его, отбросив к стене.

Первый нападавший начал подниматься, доставая из кармана кастет. Положение становилось отчаянным: два молодых накачанных спортсмена против годившегося им в отцы Дронго, которому было далеко за сорок. Эдуард торжествующе улыбнулся. Теперь этот эксперт получит по заслугам. И в этот момент у них за спиной раздался знакомый и очень спокойный голос:

– Добрый вечер. Я вам не мешаю?

Это был Эдгар Вейдеманис. Оба нападавших обернулись. Эдуард с шумом выдохнул. В руках у Вейдеманиса был пистолет. И не просто пистолет. Он был с надетым глушителем, и почему-то эта деталь выглядела наиболее устрашающей.

– Ребята, это нечестно: втроем на одного, – сказал Вейдеманис. – Он один, а вас трое. Но если я встану рядом с ним, то нас тоже будет трое. Я, он и мой пистолет.

Нападавшие попятились. Эдгар подошел к Дронго и встал рядом с ним.

– Вовремя, – сказал Дронго. – Кажется, я теряю квалификацию.

– Нет. Просто эти качки намного моложе, – возразил Вейдеманис.

Оба парня переглянулись.

– А теперь поговорим, – кивнул Эдгар. – Можете излагать свои претензии. Только без лишних телодвижений, иначе мой друг может начать нервничать. Итак, в чем состоит суть ваших претензий?

– Ты кто такой? – спросил один из телохранителей.

– Какая разница? Случайный прохожий, которому не понравились ваши методы разговора.

– Иди ты куда подальше, – выругался второй.

– Зачем так грубо! У меня тоже есть свои аргументы, – заметил Вейдеманис. Он наклонил пистолет и выстрелил в землю рядом с ногой одного из нападавших. Пуля прошла в трех сантиметрах от стопы. Молодой человек испуганно отдернул ногу.

– Все настоящее, – удовлетворенно сказал Вейдеманис, – пистолет, глушитель и мои пули. Надеюсь, что вы это уже поняли?

Они молча смотрели на него.

– Значит, так, – сказал Эдгар, обращаясь к обоим нападавшим, – сейчас я дам вам ровно пять секунд, чтобы исчезнуть. Буду считать до пяти, а потом стреляю вам по коленям. Гарантирую ампутацию ноги и инвалидность на всю оставшуюся жизнь. Выбор за вами. Только кастет выброси, прежде чем убегать. Оставлю себе на память. А вы, Эдуард, останьтесь. С вами нам нужно будет побеседовать. Итак, я считаю. Один…

Первый нападавший бросил кастет и побежал.

– Два…

За ним ринулся второй. Бежали они довольно резво. Эдгар наклонился, достал из кармана носовой платок и поднял кастет.

– Три…

Оба парня испуганно поворачивали за угол, чтобы побыстрее оказаться в недосягаемости его пистолета.

– Четыре… – Вейдеманис опустил пистолет и взглянул на застывшего на месте Эдуарда Шахова. – Не стыдно, – спросил он, – нападать на известного эксперта, приводить с собой двух бандитов, пытаться его побить? Нехорошо. Очень нехорошо.

Эдуард молчал.

– И еще своего умершего отца так ругает, – в тон своему другу вставил Дронго, – даже некрасиво.

– Не ваше дело, – с трудом сумел ответить Эдуард. – Тоже мне, защитнички…

– Конечно, не наше, – согласился Дронго, – если ты даже после смерти своего отца так его ругаешь. Наверное, он был не ангелом, наверняка поступил неправильно, что столько лет с тобой не виделся и знать тебя не хотел. Только и ты далеко не ангел. Мог бы за эти годы хотя бы попытаться с ним встретиться, поговорить, узнать, каким на самом деле был твой отец…

– Я все знаю, – крикнул Эдуард, – он нас бросил. Сбежал к другой и оставил меня на руках у мамы. Почему я должен к нему иначе относиться?

– Насчет бросил – сомневаюсь, – возразил Дронго. – Насколько я знаю, первой его бросила твоя мать, укатив на курорт с каким-то известным режиссером. Согласись, что после этого любой мужчина почувствует себя оскорбленным.

– Не смейте так говорить о моей матери! – Лицо Эдуарда покрылось красными пятнами.

– Я не говорю ничего плохого. Только факты. И давай не будем больше говорить о твоей матери. Я с Кавказа, а там нельзя неуважительно говорить о матери своего собеседника. Это считается неприличным. И отца покойного тоже ругать нельзя. Каким бы плохим он ни был. Это тоже нехорошо.

– Что вы можете сказать про мою мать? Она святая…

У Эдуарда, очевидно, была истерика. Возможно, он считал, что следующую пулю получит именно он. В нем сказывался и комплекс мальчика, выросшего без отца и находившегося под влиянием своей матери.

– Вот и прекрасно, – кивнул Дронго, – и поэтому не нужно говорить, что мы ее обманули. Мы ей честно сказали, что пытаемся предотвратить подобные случаи в будущем. И не нужно истерики. Я не обманывал твою мать. Мы ей все честно сказали.

Эдуард молчал.

– Ты еще молод, – убежденно сказал Дронго, – и пытаешься судить людей, не зная всех фактов. Старайся не судить по первому впечатлению, разбирайся в людях. Ты ведь бизнесмен, тебе это пригодится. Тем более у тебя такая известная мать и не менее известный отчим. Хороший стартовый капитал. Не нужно быть слишком нетерпимым к людям, это всегда плохо. Ты был единственным ребенком знаменитой актрисы и наверняка вырос эгоистом. Это уже от тебя не зависит, но ты можешь стараться подавлять в себе эти комплексы.

– Вы меня не учите, – обиделся Эдуард, но перешел на «вы». Очевидно, пистолет с глушителем и отсутствие его телохранителей помогли ему совершить эту метаморфозу.

– Иногда приходится учить, – печально заметил Дронго. – Я просто советую тебе посмотреть на все несколько другим взглядом.

– И даже на Шункова, который пользуется благосклонностью твоей матери, – жестко добавил Вейдеманис. Он все еще не мог простить Эдуарду подлого нападения на своего друга. Если бы он задержался еще на несколько секунд, то последствия могли быть гораздо более неприятными. Эдгар чувствовал себя виноватым в том, что произошло. Он обязан был находиться рядом со своим другом в такие сложные моменты.

– Что вы хотите сказать? Он ее ученик, – встрепенулся Эдуард.

– Он плохой ученик, – убежденно произнес Вейдеманис. – А теперь проваливай. Садись в свою машину и убирайся. И учти, что если с головы моего друга упадет хотя бы один волос, у тебя сразу слетит голова. Даже если меня не будет рядом с ним. Мы передадим это сообщение всем нашим друзьям-профессионалам. И от пули снайпера, которая разорвет твою голову, ты все равно не уйдешь. А теперь пошел вон, мерзавец.

Эдуард попятился к машине, споткнулся, едва не упав. Оперся об автомобиль. Двери были открыты. Он быстро сел на место водителя, но вспомнил, что ключи остались у одного из его телохранителей. Выскочил из машины, не забыв ее закрыть, и побежал куда-то в сторону.

– Ты не перестарался? – спросил Дронго. – Он теперь будет нас просто ненавидеть. И насчет Шункова ты напрасно сказал.

– Зато он будет теперь нас бояться. И насчет своей святой мамаши пусть знает правду. Ему это будет полезно, – ответил Эдгар.

Они подошли к служебному входу. Он был заперт. Дронго постучал, но никто не ответил.

– Вот так, – негромко сказал Дронго, – и даже твой пистолет нам не поможет. Спектакль скоро закончится, и мы будем стоять здесь в ожидании, пока кто-то не выйдет отсюда.

– Пойдем через главный вход, – усмехнулся Вейдеманис. – Я думаю, мы сумеем убедить вахтера, что являемся заядлыми театралами и хотим пройти на последний акт без билетов. Особенно если заплатим их десятикратную стоимость.

– Я всегда подозревал, что ты больше кавказец, чем прибалт, – буркнул Дронго. – А еще говорят, что вы все честные люди.

– С кем поведешься! – рассмеялся Эдгар.

Через несколько минут они уже были в здании театра. Последний акт спектакля заканчивался. Они прошли по коридору к актерским гримерным. В зале слышались аплодисменты зрителей, крики «браво». Чтобы не ждать в коридоре, они вошли в гримерную, на дверях которой были написаны две фамилии – Зайдель и Догель. Очевидно, это была одна гримерная на двоих и табличку с именем погибшего еще даже не сняли. Еще через минуту дверь открылась, и в комнату вошел Марк Давидович Догель. Он был среднего роста, мешковатый, лысый, с большими печальными глазами, крупными чертами лица. Войдя в гримерную и обнаружив в ней двух незнакомцев, он удивленно спросил:

– Кто вы такие?

– Извините, что вошли без спроса, – сказал Дронго. – Дело в том, что нас прислала Нина Владленовна.

– Очень приятно. Странно, что она мне ничего не сказала, – заметил Догель, усаживаясь к зеркалу, – но это легко проверить.

– Можете ей позвонить, – кивнул Дронго. – Дело в том, что мы частные эксперты и проводим независимое расследование по факту смерти вашего друга Натана Леонидовича Зайделя.

– Тогда все понятно. Ниночка говорила мне о вас, – вспомнил Догель. – Итак, что вам нужно? Извините, я буду снимать грим, если это вам не помешает.

– Нет, не помешает. Вы долго были знакомы с погибшим?

– Тысячу лет. А если точно, то мы познакомились первого марта восемьдесят седьмого года во время совместной поездки в Прагу. Нас тогда поселили вместе, чтобы легче было за нами следить. Хотя уже в восемьдесят седьмом никто не убегал, все понимали, что обстановка начинает меняться. Все, кроме руководителя нашей группы, директора театра и бывшего инструктора обкома, который прямо так и сказал, что два еврея должны оставаться вместе, чтобы следить друг за другом и отвечать за своего напарника в случае его исчезновения. Это нас очень развеселило, и мы крепко подружились с Натаном. Да, ровно двадцать три года назад. Как быстро летит время… Ему тогда было только двадцать девять, а мне исполнилось тридцать. И с тех пор мы с ним дружили, а потом оказались в одном театре и даже разделяли одну гримерку, как видите. Зиновий все не решается кого-то сюда перевести. И поэтому я пока сижу один.

– Вы знали его первую жену?

– К этому времени он уже разошелся со своей первой супругой, – улыбнулся Марк Давидович, – и я не имел чести ее знать. Тогда у него развивались романтические отношения с другой женщиной, которая стала его второй супругой.

– Значит, Шахову вы тогда не знали?

– Знал, конечно. Но независимо от Натана. Она была известной актрисой, всегда на виду, на первых полосах газет и журналов.

– Какие у них были отношения?

– Сложные, – признался Догель. – Когда она пришла к нам, я даже думал, что они смогут помириться. Но она сделала все, чтобы этого не произошло. Однажды я видел, как за ней заехал сын. Он сидел в салоне автомобиля за рулем, и как раз тогда из здания выходил Натан. Он увидел машину с сыном и просто замер. Словно на него столбняк напал. И Эдуард тоже замер. Я вышел следом за Натаном и думал, что сейчас они бросятся наконец в объятия друг друга. Но в этот момент у служебного выхода появилась Ольга Сигизмундовна. Она демонстративно окликнула сына, заставила его выйти из машины, чтобы помочь ей, взять у нее какой-то пакет, села на заднее сиденье, и они быстро уехали. У Натана на глазах были слезы. Все-таки это был его сын, с которым она не разрешала Натану встречаться много лет.

– Вы считаете, что в сложных отношениях отца с сыном была виновата Ольга Сигизмундовна?

– Только она, и никто другой. Зайдель ведь стал не просто известным актером, он становился живой легендой, и Ольга не могла этого не видеть. При всем желании, даже при ее связях и возможностях, она никогда не будет актрисой уровня Натана. Он был настоящий Актер с большой буквы. А она – просто талантливая и симпатичная женщина, которая по-максимуму выжала все, что могла в этой жизни, за счет своих пробивных качеств и своих мужей. Или своего красивого тела, это уже смотря кто и как считает. Может, именно этого она и не могла простить Натану, не знаю. А может, потому, что он просто лучше других понимал натуру этой женщины. Ее противоречивые чувства, тех демонов, которые обосновались в ее душе. Она любит покровительствовать, любит быть королевой не только на сцене, но и в жизни, в отношениях с людьми, в семье – повсюду. Зайдель был слишком независимым человеком, и двум таким людям сложно было ужиться в одной семье. Но можно было сохранить хорошие отношения ради сына. Зайделю удалось подобное, когда его вторая жена уехала с дочерью в Германию. У них до сих пор хорошие отношения. А с Ольгой не удалось. И я уверен, что в этом виновата прежде всего она сама.

– У него были недоброжелатели в театре?

– Полагаю, что да. Он был слишком гордый, слишком талантливый и слишком амбициозный. Всего было «слишком». Это многим не нравилось.

– И еще он нравился женщинам…

– Это был просто его бич, – усмехнулся Догель. – Вы бы знали, сколько молодых девиц пыталось проникнуть в эту раздевалку. Он был неотразим, как мужчина и актер. Я где-то слышал, что мужчина-актер – это гораздо меньше, чем мужчина, а женщина-актриса – это всегда больше, чем женщина. В случае с Ольгой этот тезис полностью подтверждается. Но правда и то, что в случае с Натаном все было иначе. Он был настоящим мужчиной. Иногда встречаются и такие актеры. Как Черкасов или Андреев у нас, как Жан Габен или Лоуренс Оливье «у них». Очевидно, это тоже мера таланта – быть не просто гениальным актером, но и настоящим мужчиной. И эти качества Натана очень раздражали остальных мужчин и нравились женщинам. Хотя и не всем.

– Насколько нам удалось узнать, именно вы первым позвонили вдове своего друга и сообщили печальную новость. Но ваш Полоний погибает еще в начале спектакля. Каким образом вы узнали о смерти своего друга? Или вы задержались в театре?

– Нет. Я ушел еще до перерыва. Дело в том, что мне позвонил Юра Полуяров и сообщил эту страшную новость. Он даже не мог говорить, что-то бормотал. Я начал его расспрашивать. Потом трубку взял сам Зиновий Эммануилович, и я понял, что случилось самое страшное. Сразу перезвонил Нине, но уже не мог разговаривать. Заплакал прямо во время разговора.

– А почему звонил Полуяров?

– Он играл Озрика и стоял рядом с покойным во время спектакля.

– Там был еще Сказкин. Он ведь бывший однокашник Зайделя.

– Да. И он тоже был потрясен случившимся. Рассказывают, что он первым понял, что именно случилось, и бросился к Натану, даже забыв свой текст. Но звонить он мне не стал; очевидно, просто не смог. Сказкин талантливый актер с очень неудачной судьбой. Увы, его погубил Бахус, как и многих из нашей братии. Его дважды снимали с главных ролей в кино, в которых он мог по-настоящему блеснуть. Он просто сломался. А потом пошел в наше театральное училище, начал преподавать, и это как-то спасало его от одиночества и депрессии. Сначала он стал доцентом, а потом и профессором у нас в училище. Сейчас он помогает мне вести мою группу. Выступает в театре не так часто; но в роли мудрого друга Гамлета смотрится очень неплохо. Это я вам как профессиональный актер говорю.

– Как по-вашему, в театре могли сознательно поменять рапиры? Подменить тупую на заточенную?

Догель нахмурился. Затем вздохнул.

– В театре может случиться все, что угодно. На то он и театр. Конечно, Натану завидовали и не любили его. Но такое… Это же настоящее убийство. Я не знаю… Не могу ничего сказать.

– Как складывались отношения Зайделя с актрисой, игравшей Офелию? – уточнил Дронго.

– Ах вот вы о чем. Думаете, из-за нее? Тогда это мог сделать Эйхвальд. Но он не дурак. Далеко не дурак. Даже если бы ревность ударила ему в голову. Он ведь настоящий Мастер, Большой режиссер. Понимал, что заменить Натана будет просто некому. Сейчас Бурдун пытается заменить Зайделя, но это невозможно. Сразу виден масштаб личности. Нет-нет. Из-за Рогаткиной режиссер не стал бы убивать своего лучшего актера. Абсолютно исключено. Хотя морду набить мог бы.

– У них что-то было?

– Я не понял вопрос. Между Эйхвальдом и Рогаткиной или между Эйхвальдом и Зайделем?

– Между вашим покойным другом и этой молодой актрисой. Только откровенно.

– Не вижу смысла лгать. Да. Было. Они два раза запирались в этой гримерной. Вам этого достаточно или нужны подробности? Их я, к счастью, не знаю.

– Не обижайтесь. Нам важно знать правду.

– Это правда. Но Нине ее знать необязательно. У актеров свои правила, своя мораль, и никто не может их осуждать за это.

– Вы кому-нибудь говорили об этом?

– Не говорил. Зачем рассказывать такие подробности? Хотя однажды мы говорили о ней в нашей компании. Я, Натан Зайдель, Шурик Закусов и Игнат Сказкин.

– Рогаткина была и с вашим режиссером? – вмешался Вейдеманис.

– Да, – кивнул Марк Давидович. – Она человек добрый, никому не отказывает. Я не люблю распространять сплетни, но ведь вы ведете расследование по факту смерти моего друга. Поэтому я вам скажу. Эта девочка не есть образец высокой нравственности, если вам интересна подобная фигура. Она успела побывать и в объятиях Гамлета, и в постели Лаэрта. Но она еще не самый развращенный человек, если вы так думаете о ней. Просто красивая молодая женщина, которая пользуется моментом и несколько более свободной атмосферой творческой группы. Я бы так сказал.

– Она была близка с Шунковым? – удивился Дронго. – И не боялась Ольги Сигизмундовны?

– Шунков у нас парень шустрый. Он везде успевает, – махнул рукой Догель, – более беспринципного человека я в жизни не встречал. Если ему будет нужно, он станет геем – только для того чтобы устроить свои дела. Такой молодой и такой порочный… Впрочем, порочность проявляется в нас с юных лет. Я сам был далеко не ангелом, но всему есть какие-то пределы. Одной рукой он принимает подарки Шаховой, а другой тратит их на таких, как Рогаткина. И все это знают, кроме нашей царицы Шаховой, которая и мысли не может допустить, что ей могут изменять с этой начинающей актрисой, еще совсем девчонкой.

– Судя по всему, в вашем театре Рогаткина просто безотказная девушка?

– Если молодая женщина хочет закрепиться и остаться в творческой труппе, она и должна быть безотказной, – заметил Догель. – Понимаю, что это звучит цинично, зато очень практично. Или вы полагаете, что молодые претендентки с разных конкурсов мира – образцы добродетели и не встречаются с нужными распорядителями? А сколько актрис проходит кастинг через постели продюсеров и режиссеров, чтобы устроиться? Сколько женщин вообще соглашаются на более близкую связь со своими боссами, чтобы получить повышение по службе, ценные подарки, квартиру, машину, хорошую жизнь? Мир построен на подобном «чистогане», а творческий мир просто немыслим без адюльтера. Или вы не согласны со мной?

– Я не столь хорошо знаком с «подвижниками» творческого мира, – пошутил Дронго.

Марк Давидович рассмеялся.

– Прекрасно сказано. У нас действительно есть свои «подвижники» и свои «герои». Впрочем, как и везде.

– Морозов тоже пользовался ее добротой? – уточнил Дронго.

– Как и любой молодой мужчина на его месте. Она ведь училась в нашем театральном училище, с трудом пробивалась туда – кажется, поступила с третьей попытки. Провинциальная девочка, которая только с третьего раза поступает в театральный… Значит, упорная, настойчивая и готова к любым испытаниям. Она ведь не возвращалась в свою провинцию после первой неудачи, а оставалась здесь, готовясь заново штурмовать неприступные бастионы нашего училища. Можете себе представить, как ей было сложно. Семнадцатилетняя девочка без кола и двора в огромной Москве. Девять лет назад. Но она выстояла, окончила училище, и первым на нее обратил внимание Сказкин. Он рекомендовал ее Эйхвальду. Ну а уже потом наш мэтр решил «почистить свои старые перышки». Она действительно смазливая девочка: ладная фигура, упругая молодая грудь, симпатичное личико… Глазки такие смешные, немного косят, но это только придает ей очарования. И не забывайте, что она очень молода. Понятно, что наши герои-мужчины просто сходили из-за нее с ума. Но зная, что она нравится Эйхвальду, все немного поутихли. Кроме Шункова, который, как мартовский кот, готов лезть куда угодно, и, собственно, Натана Зайделя, которого вообще нельзя было запугать или остановить…

– Или убить, – подсказал Дронго.

– Почему убить? – тихо спросил Догель. – Ведь это был несчастный случай? Такое заключение вынес следственный комитет. И дело было закрыто, разве нет?

– Дело было закрыто только потому, что ваш главный режиссер пошел по большим кабинетам, доказывая непричастность к подобной трагедии его ведущих актеров. И он сумел убедить начальство, что это был обыкновенный несчастный случай.

– Но так оно и было! – нервно воскликнул Марк Давидович. – На сцене было много актеров, и все видели, как Марат ударил Натана рапирой. И в зале сидело столько людей… Вы что-то путаете! Какое убийство? Это был классический несчастный случай.

Дронго не хотел уточнять, что рапиру не просто перепутали, а подменили. Поэтому он не стал комментировать слова своего собеседника. Вместо этого только спросил:

– В последнем акте на сцене, кроме главных действующих лиц, находятся и другие. В финале было много актеров?

– Обычно несколько человек. Точно не знаю, кто именно был в этот вечер. У нас много молодых актеров, которые заняты в подобных сценах. Для них это большая школа – выступать на сцене рядом с Зайделем, Шаховой, Морозовым. Могу точно сказать, что наверняка был Алексей Фишкин. Ему уже много лет, и его приглашают на бессловесные роли в подобных сценах. Эйхвальд к нему очень неплохо относится. Даже однажды доверил роль Фирса в «Вишневом саде».

– Нина Владленовна убеждена, что кто-то нарочно подменил рапиру. Она не верит в обычный несчастный случай, считая, что рапиру подменили сознательно.

– Ее можно понять. Потерять в таком молодом возрасте своего мужа! Он ведь тоже был в расцвете сил и таланта. Она не может смириться с подобной потерей. – Догель положил ладонь на глаза, помолчал несколько секунд. – Вся наша жизнь – игра, – сказал он, убирая ладонь. – Так обидно, что это случилось. Натан мог еще подарить нам столько прекрасных ролей… Многие просто его не понимали. Обидно…

– А если этот несчастный случай подстроил кто-то из ваших актеров по заданию режиссера, – спросил Вейдеманис, – или по просьбе Ольги Сигизмундовны? Этот вариант вы исключаете?

– Не знаю, – растерялся Марк Давидович, – мне хочется думать, что мы еще окончательно не потеряны для Бога. Хотя бы в качестве душ, которые еще можно перевоспитать.

– Боюсь, что многие души уже навсегда потеряны для Бога, – серьезно ответил Дронго. – А теперь подскажите, где нам найти Рогаткину и Сказкина? Кажется, они еще должны быть в театре.

Глава 10

Они успели вовремя. Молодая женщина уже шла по коридору, когда они встретились. Не узнать ее было сложно. Немного раскосые глаза, симпатичное лицо, короткая стрижка. Стильный светлый брючный костюм. В руках у нее была дорогая сумочка, которую могли позволить себе лишь немногие. Среди поклонников Рогаткиной, очевидно, были и богатые люди.

– Простите, – начал Дронго, останавливая молодую женщину, – вы ведь Светлана Рогаткина?

– Да, – весело кивнула она, – это я.

– Разрешите представиться. Я из нового продюсерского центра «Двадцать первый век», – немного торжественно произнес Дронго. – Мы с моим другом-режиссером хотели бы с вами переговорить.

– На предмет чего? – хитро прищурилась Рогаткина.

– На предмет вашего участия в нашем новом проекте, – пояснил Дронго. – Мы сегодня были у Зиновия Эммануиловича и полагаем, что он отпустит вас для участия в съемках.

– Я тоже так думаю, – обрадовалась Рогаткина. Упоминание имени главного режиссера было лучше всяких документов, ведь он обещал ей не только роли в своих спектаклях, но и продвижение ее в кино, зрительская аудитория которого была в миллион раз больше театральной.

– Где нам лучше переговорить? – спросил Дронго.

– В соседнем здании есть небольшой ресторан, – предложила Рогаткина, – мы можем пройти туда.

– Прекрасно, – кивнул Дронго, – я продюсер Дронов, а мой друг – известный режиссер Эдгар Вейдеманис.

– Я про вас слышала, – ответила Рогаткина.

– Не сомневаюсь, – согласился Дронго, сдерживая улыбку, – он очень известный режиссер.

– Он похож на режиссера, – кивнула Рогаткина, – а вы совсем не похожи на продюсера. Скорее на босса мафии. С вашими плечами и ростом… Хотя, наверное, идеальный продюсер – это тоже босс мафии?

– Так меня еще никто не называл, – рассмеялся Дронго.

Они вышли из театра, прошли к соседнему зданию. В ресторане было много гостей, но для них нашли небольшой столик в углу. Рогаткина здоровалась почти со всеми; было заметно, что она была здесь завсегдатаем. Ей нравилось, что на них обращали внимание. Пусть все видят, что она появилась здесь с известными продюсером и режиссером, решила Рогаткина. Во-первых, пойдут сплетни, что совсем неплохо, во-вторых, можно получить новую роль, что просто замечательно. И, наконец, в-третьих, ей просто приятно появляться в этом ресторане вместе с двумя элегантными мужчинами среднего возраста. Это лучше, чем с актерами, которые всегда краснеют и бледнеют, когда им приносят счет за выпитое вино. Она обратила внимание, что гости заказали самый дорогой коньяк, который был в меню. Это обрадовало ее еще больше. Откуда этой дурочке было знать, что эксперт по вопросам преступности, юрист и психолог Дронго сумел просчитать все мотивы ее поступков и ее поведения почти сразу, как только увидел ее, составив законченный психологический портрет этой современной молодой женщины.

– У вас уже есть готовый сценарий? – уточнила Светлана, когда они сделали заказ, попросив принести бутылку коньяка и фрукты.

– Да. И там есть роль молодой женщины, которая будет в центре действия. Такой вариант современной Маты Хари, – пояснил Дронго.

– Что я должна играть? Певицу? – уточнила Рогаткина. – Кем была это ваша Мата Хари? Турчанка? Или это румынское имя?

Вейдеманис поднял глаза к небу. Невежественность молодых актеров его просто убивала. Рогаткина никогда не слышала про Мату Хари…

– Это не румынское имя, – вздохнул Эдгар.

– Тогда кого я должна буду играть? Молодую стерву? Я уже три или четыре раза сыграла именно такую роль.

– Не совсем, – ответил Дронго. – В фильме вы будете известной журналисткой, немного разведчицей, немного куртизанкой, немного актрисой. Всего понемногу.

– Прекрасная роль, – обрадовалась Светлана, – как раз для меня.

– Вы ведь сыграли Офелию в «Гамлете», – уточнил Дронго.

– Да, в постановке самого Эйхвальда, – гордо ответила Рогаткина, – он лично утвердил меня на эту роль. Хотя были и другие претендентки.

– Он великий режиссер, – убежденно произнес Дронго, – он сделал правильный выбор.

Рогаткина улыбнулась. Она не станет говорить гостям, что на роль Офелии назначили сразу двух актрис: ее и Елену Невзорову. Если Невзорова играла в четырех спектаклях, то пятый давали сыграть Рогаткиной. При этом каждый раз несчастный Эйхвальд хватался за сердце, ведь Светлана явно переигрывала в сцене сумасшествия. Одним словом, играла почти всегда Невзорова, а числились в спектакле обе актрисы. Но в тот роковой вечер, когда в зале появился сам министр культуры, Эйхвальду пришлось согласиться на участие в спектакле Рогаткиной, хотя была вызвана Невзорова. Но Рогаткина появилась утром в театре и сразу прошла в кабинет главного режиссера. Никто не знает, о чем они там говорили, но некоторые злостные сплетники убеждали, что оттуда слышались стоны стареющего режиссера. И Светлана вышла оттуда довольная тем, что сегодня заменит Невзорову. Но рассказывать такие подробности гостям она не будет. Увы. Зиновий Эммануилович был выдающимся режиссером – и слабеющим мужчиной, силы которого поддерживали вот такие короткие встречи с молодыми дебютантками. И если десять или двадцать лет назад Эйхвальд никогда в жизни не пустил бы такую Офелию в свой спектакль, то сейчас он был вынужден уступать.

– У меня есть и другие роли в нашем театре, в постановках Эйхвальда, – сообщила Рогаткина.

– Не сомневаюсь, – кивнул Дронго. – А какие у вас были отношения с погибшим Зайделем? Говорят, что он погиб прямо на сцене?

– Да. Но меня уже там не было. Он был просто замечательным актером. Все так говорят. Нужно было видеть, как он играл, как переживал… Просто жил на сцене. И умер тоже на сцене.

– Мы читали, что это был несчастный случай.

– Да, конечно. Марат случайно взял другую рапиру. Там ее кто-то поменял или она упала со шкафа, я точно не знаю. Но сначала они с Федором поцарапали друг друга, а затем и ударили Зайделя.

– Кто такой Федор? – решил вести игру до конца Дронго.

– Наш актер. Федя Шунков. Он играл Лаэрта, по пьесе – моего брата, а Марат Морозов играл Гамлета. Они сначала друг друга поцарапали, но ничего не сказали. А потом уже Марат ударил этой рапирой Зайделя.

Официант принес бутылку коньяка и большие пузатые бокалы. Они выпили первый бокал за ее будущие успехи. Коньяк был превосходным. На стол поставили блюдо со свежими нарезанными фруктами и лимонами. Светлана улыбнулась. Дронго еще раз поднял бокал.

– За наше знакомство!

Мужчины почти не пили, а она выпила уже второй бокал на голодный желудок. Ей было хорошо в этом знакомом месте с этими мужчинами, от которых так приятно пахло дорогим парфюмом.

– А почему они ничего не сказали? – спросил Дронго. – Нужно было остановить спектакль и поменять рапиры.

– Что вы такое говорите, – даже испугалась Светлана, – разве можно останавливать спектакль? И в зале был министр культуры… Нет, так нельзя. Никто не думал, что рапира будет такой острой. А еще эти двое не очень любят друг друга.

– Почему?

– Они у нас главные герои-любовники, если не считать покойного Зайделя. Тот, конечно, мог дать им сто очков вперед. И как мужчина, и как актер, – доверительно сообщила Рогаткина, чуть понизив голос. – А эти два – словно молодые петушки. Суетятся, сами не понимают чего хотят. И еще воевали за внимание нашей примы – Ольги Сигизмундовны Штрайниш-Шаховой. Здесь Федя добился больших успехов. Для Марата она слишком своевольная, он уже привык, чтобы ему все на шею бросались. Но они оба как мужики и в подметки не годятся погибшему Зайделю, – продолжала откровенничать Светлана, даже не понимая, что невольно выдает себя этим замечанием.

– За нашу будущую совместную работу, – провозгласил третий тост Дронго, и она выпила больше половины бокала. Мужчины только пригубили. Светлана подвинула к себе чистую тарелку, переложив на нее часть нарезанных фруктов.

– А может, кто-то подменил рапиру? Наверное, Зайделя не все любили в театре?

– Ему все завидовали, – вздохнула Светлана, – он ведь был ведущий актер. Наш Семен Ильич, это Бурдун, он прямо трясся от злобы, когда видел Натана Леонидовича. Трясся от зависти и ненависти. И Шахова его не любила. Хотя была его первой женой и матерью его сына. Честное слово. Многие об этом даже не знают.

– И остальные? – Дронго сделал знак, чтобы принесли вторую бутылку коньяка.

От выпитого Светлана быстро пьянела. Сказывалось опустошение после спектакля и алкоголь на голодный желудок.

– Все завидовали. Морозов хотел быстрее получить народного, Шунков вообще хочет что-то получить и, наверное, скоро получит. Муж Шаховой для него постарается.

– Тогда получается, что многие не любили Зайделя?

– Я к нему хорошо относилась, – пожала плечами Светлана, – и Марк Давидович его очень любил.

– А ваш режиссер? Зиновий Эммануилович? Он как относился к Зайделю?

– Он говорил всем, что это его лучший актер. Но он ему тоже завидовал. Только не как актеру, а как мужчине. И это всегда было очень заметно. Он даже ревновал его ко всем актрисам. Спрашивал у всех, как именно ведет себя Зайдель при интимных встречах… – Она не сознавала, что уже второй раз бессознательно выдала себя.

– Насколько я знаю, в тот вечер должна была играть Невзорова, но в последний момент решили, что Офелию будете играть именно вы? – спросил Дронго.

Она опустила голову, покраснела. Было заметно, что она нервничает.

– Так решил Зиновий Эммануилович, – очень тихо ответила Светлана. – Наверное, у него были свои причины.

Дронго еще раз разлил коньяк, наполняя ее бокал более чем наполовину.

– Ой, – испугалась она, – я не смогу потом сесть за руль. Кажется, я много выпила.

– Где ваша машина?

Они даже не предполагали, что у нее есть машина. Теперь их совместная пьянка могла плохо закончиться. В конце концов, эта молодая актриса не виновата, что так непосредственно реагирует на встречу с незнакомым продюсером. Если она в таком состоянии сядет за руль, то наверняка не доедет до дома.

– На стоянке. У меня белая «Мазда», – сообщила она.

– Пусть тогда там и остается. А мой друг отвезет вас домой, – любезно предложил Дронго, – не нужно беспокоиться.

– Ваш режиссер, – понимающе улыбнулась Рогаткина, – пусть повезет меня, если хочет. Только он такой молчаливый.

– Он к вам присматривается, – сказал Дронго, скрывая усмешку.

– Когда я смогу получить сценарий?

– Через неделю. А когда вы прочтете сценарий, мы подпишем с вами договор.

– Но учтите, что я дорогая актриса, – сообщила Рогаткина, отводя глаза, – вам придется заплатить мне солидный гонорар.

– Не сомневаюсь, раз вы работаете в театре Эйхвальда, – согласился Дронго. – Думаю, что наш гонорар вас устроит. Значит, вы считаете, что Шунков и Морозов не очень любили Зайделя?

– Ревновали к его успехам, – кивнула она, снова положив себе на тарелку фрукты.

– За ваши театральные успехи, – Дронго поднял бокал, и она выпила – уже в четвертый раз.

– Может, я закажу вам ужин? – предложил Дронго, чувствуя угрызения совести.

– Я не ем после восьми, – вздохнула она, жалобно посмотрев на соседний столик, куда подавали жареное мясо с овощами.

– Нельзя так себя мучить, – возразил Дронго. – Может, легкий овощной салат?

– Ни в коем случае. У меня склонность к полноте, – доверительно сообщила она. – Мама всю жизнь борется с большим весом, и у нее повышенный сахар. Нет, лучше я буду есть фрукты.

– А какие у вас отношения с Ольгой Сигизмундовной?

– Она меня не очень любит, – призналась Светлана, – наверняка боится, что со временем я займу ее место. Но я пока не хочу играть королеву. А она уже давно не может играть Офелию.

– Только вы ей об этом не говорите, – посоветовал Дронго.

– Не скажу, – улыбнулась Рогаткина, – хотя она и пробует со мной соревноваться. Увлекается молодыми мальчиками, старая стерва. Ой, что я говорю… Кто-нибудь нас услышит.

– Вы же сами сказали, что Шунков добился больших успехов.

– Неужели я могла сказать такое? Господи, какая я дура, – пробормотала она, – не обращайте внимания на мои слова. Мне просто коньяк ударил в голову.

– Ничего страшного. Сейчас наш режиссер отвезет вас домой.

– А вы не поедете с нами? – спросила она и, наклонившись к Дронго, прошептала: – Лучше пить кофе с продюсером, чем с режиссером. Режиссера могут поменять, а продюсер – человек, который дает деньги.

Он почувствовал, что тоже краснеет. Ему было отчасти стыдно, что он так нагло напоил и обманул молодую актрису.

– Я поеду с вами, – решил Дронго, – можете не беспокоиться. Где вы живете?

– Далеко, – вздохнула она, – поэтому я и купила машину. На Волгоградском проспекте. Зато своя однокомнатная квартира.

– Это большое достижение, – согласился Дронго. – А как к Зайделю относился Юрий Полуяров, сыгравший Озрика?

– Нормально относился. Юра ведь приехал к нам из провинции, для него Зайдель был почти небожителем.

– А Сказкин, который играл Горацио?

– Они с Натаном Леонидовичем вместе учились. И были друзьями. Сказкин ведь наш педагог. Он преподавал у нас в театральном, помогал Марку Давидовичу который вел свою группу. Говорят, что у Сказкина в детстве произошла трагедия. В шестьдесят шестом он потерял отца, которого сбил пьяный водитель. Его отец был известным инженером какого-то крупного комбината. Они жили в соседних домах с Натаном Леонидовичем и очень дружили. А потом вместе решили поступать в театральный, уже в семьдесят пятом, когда им было по семнадцать лет. Вы не поверите, но обоих приняли в одну группу. Вот так иногда в жизни бывает. Хотя Зайделя сразу не приняли. Он прошел только по дополнительному набору. Ну это было понятно, ему мешал пятый пункт.

Она посмотрела на оставшиеся фрукты.

– Берите, – строго сказал Дронго, – фрукты вещь полезная.

Она кивнула и переложила на свою тарелку остатки фруктов. Официант принес вторую бутылку коньяка.

– Нет, – возразил Дронго, – больше не нужно. Вполне достаточно, нам пора ехать. Уже одиннадцатый час вечера.

Рогаткина попыталась подняться и покачнулась. Он поддержал ее под руку.

– Спасибо, – прошептала она, – кажется, я действительно много выпила. Такой дорогой коньяк мне еще никто не заказывал.

Они вышли из ресторана. Дронго осторожно держал молодую женщину, чтобы она не поскользнулась. Вейдеманис поспешил за машиной.

– Извините, – неожиданно сказала она, – можно, я пойду в туалет? Мне неудобно было выходить при этом вашем молчаливом режиссере.

– Конечно, можно. Вы сумеете вернуться?

– Попробую. – Она повернулась и вошла в зал ресторана.

Подъехала машина. Дронго терпеливо ждал. Прошло пять минут, шесть, семь, десять. Наконец, не выдержав, он вошел в зал ресторана. Ее нигде не было. Он подошел к женскому туалету, замер. Нужно найти какую-нибудь женщину, чтобы она вошла в туалет и поискала там Рогаткину. Но никого рядом не было. Дронго посмотрел на часы. Почему так долго? Черт возьми! Что она может там делать? Может, ей стало плохо и она упала? Ждать больше нельзя. Он неуверенно постучал, но никто ему не ответил. Он постучал сильнее. Снова молчание. Он чуть приоткрыл дверь. Никого. Он нахмурился. Вошел в туалет. Здесь были три кабинки. Две были открыты, третья закрыта. Он снова постучал. И снова молчание.

– Если ее убили, то это будет идеальный сценарий для криминального фильма, – зло подумал Дронго.

– Светлана, вы меня слышите? – нетерпеливо спросил он.

Она не ответила. Он постучал сильнее. Затем вошел в соседнюю кабинку и еще раз позвал ее. Что она там делает? Ждать больше нельзя – может, что-то случилось. Стенки в этих кабинках не доходили до потолка. Он вошел в соседнюю, опустил крышку унитаза, встал на нее и посмотрел сверху. Она сидела и спала. Просто, опустив крышку, уселась прямо в одежде, не снимая брюк, и заснула. Очевидно, коньяк крепко ударил ей в голову. Он тихо, чтобы не напугать молодую женщину, окликнул ее. Никакого результата. Он позвал громче. Рогаткина вяло подняла голову.

– Как вы туда попали? – спросила она.

– Искал вас, – сообщил он.

– Здесь? – удивилась она, оглядываясь. – Это ведь женский туалет… Вы вошли в женский туалет?

– Выходите. Я жду вас уже двадцать минут, – сказал Дронго.

– Странно, – удивилась она, – почему я заснула? Извините. Я прямо так села и заснула?

Она вышла из кабины, вымыла руки. Он помыл руки рядом с ней.

– Кажется, у меня кружится голова. Извините, пожалуйста, – попросила она, – я никогда не пила столько коньяка. Честное слово. Он ударил мне в голову. Слишком хороший коньяк, – пробормотала она.

– Ничего страшного. Это я виноват.

Дронго помог ей выйти из туалета. Уже в дверях они столкнулись с полной женщиной, спешившей в туалет. Увидев выходившую пару, она неодобрительно покачала головой.

– Совсем совесть потеряли, – убежденно произнесла незнакомка. – Как вам не стыдно!

Дронго пожал плечами. Кажется, в этом ресторане ему больше нельзя появляться. Он довел молодую актрису до машины. В дороге она снова заснула.

– Ей нельзя столько пить, – заметил Эдгар, глядя на спящую попутчицу.

– Не забывай, что это мы ее напоили, – напомнил Дронго.

– Что ты думаешь делать завтра?

– Остались Сказкин, Полуяров и Морозов.

– Предположим, что нашли всех троих и поговорили. Что потом?

– Если ничего не сумеем найти, придется идти к следователю, – признался Дронго.

– В каком смысле?

– Начнем проверять рапиру, если ее еще не уничтожили. Другого выхода у нас просто нет.

– Тогда арестуют Аствацатурова, – напомнил Вейдеманис.

– Необязательно указывать на него. Скажем, что мы были на том спектакле и нам не понравилась эта рапира. Что-нибудь придумаем, необязательно выдавать старика.

Вейдеманис согласно кивнул.

– Кого ты больше подозреваешь? – поинтересовался он.

– Пока не знаю. Но Семен Ильич показался мне отвратительным типом, а Шунков довольно скользкая личность, ему я бы не доверял.

– И теперь прибавь к ним сына Зайделя. Ты слышал, как он ненавидел своего отца? Только за то, что мы пытаемся установить истину, он готов был избить тебя до полусмерти. А если это он организовал замену рапиры?

– Не думаю. Но пока не уверен. Он бы изобрел нечто более определенное. Смерть была слишком театральной, такую смерть мог придумать только актер или режиссер, но никак не бизнесмен.

– Похоже, ты прав, – снова согласился Эдгар.

К дому, где жила Рогаткина, они подъехали уже в двенадцатом часу ночи. Светлана наконец открыла глаза.

– Куда вы меня привезли? – жалобно спросила она. – Куда… вы…

– Выходите, – предложил Дронго, – мы уже приехали.

– Не нужно, – попросила она, забиваясь в угол салона, – только не нужно вдвоем. Я так не могу, честное слово.

Дронго шумно вздохнул. Похоже, Догель был прав. Оставлять девочку одну в Москве в семнадцатилетнем возрасте не всегда безопасно. Через какие тернии она прошла, если может предполагать подобное? С другой стороны, и ее «достижения» были более чем очевидны. Уже через несколько лет после того как она окончила училище, у нее была собственная однокомнатная квартира в Москве и своя машина. Не говоря уже о том, что она была актрисой в театре Эйхвальда.

– Мы подъехали к вашему дому, – пояснил Дронго, – и вы можете выйти.

– Ой, простите, я не поняла. – Она улыбнулась и быстро вылезла из автомобиля. Огляделась по сторонам. Дронго вышел следом. Она обернулась к нему и спросила:

– Вы подниметесь ко мне пить кофе?

– Обязательно, – кивнул Дронго, – только давайте сначала найдем ваш подъезд и вашу квартиру.

– Не нужно искать. Вот мой подъезд, – показала она на дверь, рядом с которой они притормозили.

Он помог ей войти в подъезд. Они поднялись на второй этаж. Рогаткина достала ключи, открыла дверь.

– Входите, – пригласила она, обернувшись и глядя на Дронго, – я сейчас сделаю вам кофе.

– Лучше выпейте его сами, – посоветовал Дронго, – и закройте за мной дверь. Спокойной ночи.

– Вы не останетесь у меня на ночь? – удивленно спросила Светлана.

Опыт общения с незнакомыми продюсерами у нее явно был. И по большей части очень негативный.

– Нет, – он хотел закрыть за собой дверь, – до свидания.

– Я поняла, – неожиданно сказала она.

– Что? – не расслышал он.

– Я поняла, – повторила Рогаткина. – Вы не продюсер, – тихо сказала она.

– Почему вы так решили? Только потому, что я не хочу оставаться в вашей квартире на ночь? Обычно все продюсеры остаются?

– Часто, – призналась она. – Никакой продюсер не стал бы заказывать для меня такой коньяк. Я ведь не Ольга Шахова. И весь вечер вы расспрашивали меня только о Зайделе, а не о моих ролях. А потом пришли за мной в туалет. Другой продюсер просто уехал бы, а вы пришли и вытащили меня. И привезли домой. Вы, наверное, журналист? Или нет. Скорее вы из милиции. Хотя откуда у нашей милиции деньги на такой дорогой коньяк? Даже если есть деньги, они не будут их тратить на меня. Значит, вы из другого ведомства. Где есть интеллигентные, воспитанные, хорошо оплачиваемые сотрудники. Такие, как вы. Я не знаю, как называется сейчас такое ведомство? ФБР?

– Это в Америке, – ответил Дронго. – В России схожая организация называется ФСБ, но я и к ним не имею никакого отношения.

– И все равно вы шпион, – вздохнула Рогаткина. – Так мне и надо. Поверила, что вы продюсер, а вы оказались шпионом. Но шпионы тоже не отказываются остаться на ночь. Не хотите остаться?

– Я думаю, что любой нормальный мужчина хотел бы с вами остаться. Но это будет не совсем порядочно.

– Ничего не поняла. Вы женаты?

– Начнем с того, что да. И это тоже немаловажное обстоятельство, не позволяющее мне здесь остаться. Но главное в другом. Нельзя спаивать молодую женщину коньяком, а потом, пользуясь ее состоянием, оставаться у нее в квартире. Нельзя и вам быть столь неразборчивой, иначе можно нарваться на маньяка или подлеца.

– Все мужчины одинаковые, – убежденно произнесла Светлана. – Вот вы говорите правильные слова, а сами, наверное, хотите остаться со мной. Неужели не хотите?

– Хочу. Но именно поэтому не останусь. Спокойной ночи.

– Ладно, идите, – махнула она рукой, – а то ваш друг-режиссер будет волноваться. До свидания, мистер Шпион.

– До свидания.

Он закрыл дверь и спустился вниз. Сел в машину и долго молчал.

– Что-нибудь не так? – спросил Эдгар.

– Она нас вычислила, – сообщил Дронго, – кажется, мы ведем себя не совсем адекватно. Нужно будет учесть это на будущее.

Глава 11

Рано утром раздался телефонный звонок. Дронго посмотрел на часы. Было около девяти. В это время ему обычно никто не звонил. Он прислушался. Включился автоответчик, сообщивший, что готов записать разговор на пленку. И раздался тревожный голос Дениса Крушанова, завхоза театра на Остоженке:

– Доброе утро. Я хотел позвонить вам вчера, но не знал номера вашего телефона. Вчера вечером мне позвонил Зиновий Эммануилович. Он беспокоится за вас. Дело в том, что Ольга Сигизмундовна рассказала сыну о вашей встрече с ней, и выяснилось, что тот слышал о вас и знает, что вы известный эксперт по расследованию преступлений. Господин Шахов позвонил и в очень резкой форме выразил свое недовольство тем, что наш главреж невольно способствовал этой встрече. Он откуда-то узнал, что вас послала вдова Натана Леонидовича. Но Эйхвальд ему об этом не говорил. И просил меня предупредить вас.

Раздался щелчок, и телефон отключился. Дронго тяжело вздохнул. Нужно так сильно ненавидеть своего родного отца, чтобы не испытывать желания даже встречаться с ним и не успокаиваться после его смерти! Как же воспитывала своего сына Ольга Шахова? Какую ненависть к отцу она внушила мальчику, не понимая, что эта ненависть разрушит душу ее сына? Вот Эдуард и вырос эгоистом, привыкшим решать свои проблемы с помощью денег и телохранителей.

Дронго поднялся и направился в ванную комнату. Сон окончательно улетучился. При воспоминании о вчерашнем нападении он нахмурился. Этот Шахов может не успокоиться. Возможно, придется еще раз встретиться с его матерью, чтобы попытаться объяснить ей, как неправильно она ориентирует своего собственного сына. Он позвонил Вейдеманису, и они договорились, что встретятся через полчаса.

У них оставались только три актера, с которыми они хотели встретиться. Гамлет, Горацио и Озрик. Самые важные лица, участвующие в сцене смерти короля. Пожалуй, самые важные актеры, которые могли пролить свет на это загадочное преступление. Но Морозов все еще не вернулся из Санкт-Петербурга. Дронго перезвонил Крушанову и попросил успокоить главного режиссера, сообщив тому, что они уже встретились и переговорили с сыном Ольги Сигизмундовны.

– Он ничего не говорил? – несколько напряженно уточнил Крушанов.

– Нет. Он был очень любезен, и мы с ним весьма дружески переговорили, – соврал Дронго.

– Странно. Обычно он бывает совсем другим, – признался Крушанов.

– Мне нужны Полуяров и Сказкин. Когда я могу их увидеть?

– Сказкин сегодня в театральном училище, у них там семинар. А Полуяров будет в театре к двум часам дня, – сообщил Крушанов, уточнив по графику.

– А Морозов точно приезжает завтра?

– Да, точно. Завтра утром он будет в Москве. Вечером у него спектакль, – сообщил завхоз.

Дронго взял у него номера телефонов всех троих актеров и попросил номер мобильного телефона Ольги Сигизмундовны.

– У меня его нет, – испугался Крушанов, – и в театре ее не будет. Есть только городской телефон. Может, номер мобильного есть у Зиновия Эммануиловича, но его сейчас нет в театре.

– Давайте городской, – согласился Дронго.

Прежде всего он позвонил Игнату Сказкину.

– Доброе утро. Простите, что я вас беспокою. У меня к вам важный разговор.

– Кто это говорит? – спросил Сказкин. В трубке слышались голоса; очевидно, он был уже в училище.

– Меня обычно называют Дронго, – сообщил эксперт, – нам нужно срочно увидеться.

– Почему? Кто вы такой?

– Я эксперт по вопросам преступности. Действую по поручению Нины Владленовны.

– Понятно. Когда вы хотите увидеться?

– Прямо сейчас.

– Сейчас не получится. У нас семинар. Давайте завтра.

– Когда закончится семинар?

– К полудню. Но через час у меня будут занятия по сценическому мастерству.

– Часа вполне достаточно. Мы приедем ровно в двенадцать.

– Хорошо. Тогда жду вас в двенадцать, – согласился Сказкин.

Затем Дронго набрал номер городского телефона Ольги Шаховой. Ему почти сразу ответили.

– Доброе утро, – вежливо начал Дронго, – я хотел бы переговорить с Ольгой Сигизмундовной.

– Ее нет дома, – ответила женщина, очевидно домработница, – что ей передать?

– Скажите, что звонил эксперт Дронго. Мне нужно с ней срочно переговорить.

– Я все передам.

– Скажите, что это по поводу ее сына. Лучше запишите. И номер моего мобильного телефона.

Только после этого он положил трубку. И буквально через минуту услышал, как звонит его мобильный телефон. Он взял аппарат.

– Мало того что вы меня обманули, у вас еще хватает наглости звонить ко мне домой? – услышал он гневный голос.

– Я вас не обманывал. Я вам честно сказал, что являюсь экспертом по вопросам преступности и действительно пытаюсь разобраться, каким образом погиб Натан Зайдель, ваш первый муж и отец вашего сына.

– Не смейте так говорить! – разозлилась она. – Он только биологический отец. Он никогда не был настоящим отцом, как вы этого не понимаете? И вы ничего не сказали о том, что в театр вас прислала вдова Зайделя, которая платит вам деньги и по поручению которой вы бегаете к нам как прирученная собачка.

Было очевидно, что она была в ярости. Но он не хотел принимать ее тон.

– Не нужно меня оскорблять, – попросил он. – Я эксперт, а не собачка, тем более прирученная. И позвонил я вам только потому, что речь идет о вашем сыне. Скажу больше. Вы мне понравились как женщина…

– А вы мне нет, – успела вставить она.

– …как женщина в своей бесподобной ненависти к первому мужу, – закончил он свою фразу. – А теперь я обязан был вам позвонить, чтобы попытаться помочь вашему сыну. Боюсь, что ваша ненависть убила вашего первого мужа и теперь может причинить очень много неприятностей вашему сыну.

– Каких неприятностей? – сразу уточнила она. Мать победила в ней и актрису, и женщину.

– Вчера с помощью своих телохранителей он попытался напасть на меня. У одного из них в руках был кастет. Мне удалось на какое-то время защититься, задержать их. А затем уже подоспел мой напарник, который только с помощью своего оружия сумел остановить этих молодчиков.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Если бы он опоздал и этим бандитам удалось нанести мне какой-либо ущерб, то он начал бы стрелять в них. Вы понимаете, что вашего сына вчера могли просто пристрелить?

Она молчала. Долго молчала.

– Что вы хотите? – спросила Шахова.

– Во-первых, поговорите со своим сыном. Постарайтесь его успокоить. Это может плохо кончиться, прежде всего для него самого. Во-вторых, перестаньте третировать его именем отца. Вы внушили сыну такую ненависть, что он до сих пор не может спокойно произносить его имя.

– Это не ваше дело, – быстро сказала она. – Что еще вы хотите?

– И в-третьих… я даже не знаю, как вам сказать…

– Говорите как есть. Я не сахарная, не растаю…

– Прекратите ваши отношения с Федором Шунковым. Он явно не тот человек, который может быть рядом с вами.

– Пошел к чертовой матери, – разозлилась она и бросила трубку.

Он пожал плечами. В конце концов, он сказал ей главное, ради чего позвонил. Остальное решать ей.

В половине двенадцатого они были уже в театральном училище. Им пришлось немного подождать, пока Сказкин наконец вышел в коридор. Это был высокий, немного сутулившийся мужчина с узким, вытянутым лицом. Длинный нос, узкие глаза; очевидно, среди его предков были и азиаты. Темные волосы почти без седины. Он первым подошел к обоим напарникам.

– Вы, очевидно, господа эксперты? – спросил он, протягивая руку. Ладонь у него была длинной и сухой, такие обычно бывают у пианистов.

– Да, – кивнул Дронго, – мой напарник – Эдгар Вейдеманис. Где мы можем поговорить?

– Идемте в аудиторию. Сейчас она освободится. Никто из студентов не останется на целый час в аудитории, – пояснил Сказкин.

Они подождали, пока выйдут последние студенты, и вошли в небольшую аудиторию. Сказкин показал им на пустые стулья и сел на один из них. Дронго и Вейдеманис устроились рядом.

– Что именно вас интересует? – поинтересовался Сказкин.

– Как погиб Натан Зайдель. В данном случае нам важно, как вели себя все участники этого спектакля и как именно погиб Зайдель. Желательно по минутам или по секундам.

– По секундам я могу не помнить, – вздохнул Сказкин, – но все остальное расскажу. Тем более что мой рассказ фиксировали следователи, которые занимались разбирательством этого уголовного дела.

– Давайте начнем. Когда вы поняли, что рапира заточена? – спросил Дронго.

– Не понимал до тех пор, пока Марат Морозов не нанес свой удар. Я думал, что актеры просто дурачатся.

– Но вы видели, что сначала Морозов порвал рубашку Шункова?

– Нет. Я не обратил на это внимания.

– Потом они дважды нанесли удары, поменявшись рапирами.

– Они начали нервничать, и на них нельзя было не обратить внимания, – согласился Сказкин, – но я не понимал, почему они так суетятся. В театре говорили, что у них были причины для соперничества.

– Вы не знаете какие? – быстро уточнил Дронго.

– Представьте себе, знаю. И все знают. Они не поделили одну юную особу. Ну это дело молодое, ничего страшного. Я не придавал этому такого значения.

– Насколько нам стало известно, там был квартет, а не дуэт претендентов, – вставил Дронго.

– Значит, она молодец, – сказал Сказкин без тени улыбки, – я не ожидал от нее таких успехов.

– И вы не знаете, кто остальные двое?

– А я должен знать?

– В вашем театре об этом все знают.

– В таком случае просветите меня, – угрюмо произнес Сказкин, отворачиваясь в сторону.

– Говорят, что благосклонностью вашей бывшей ученицы пользовались главный режиссер и ваш покойный друг.

– Не нужно говорить такие скабрезности о покойном, – нахмурился Сказкин, – а наш главный режиссер, как настоящий пожилой фавн, не пропускает молодых актрис. Считает, что они стимулируют его творческую потенцию. Даже смешно. Но как в настоящем феодальном государстве, все признают его право на подобное поведение. У него есть индульгенция на «право первой ночи», как у настоящего хозяина.

– Понятно. Значит, его не считают серьезным конкурентом?

– Ему прощают такие слабости.

– Но Шунков имеет друга, которому может не понравиться его увлечение молодыми актрисами, – сказал Дронго.

– А вы молодец. Так много узнали. Это проблема друга Шункова. Пусть бесится. С удовольствием посмотрю на ее лицо, когда она узнает, что этот мальчишка изменяет ей с молоденькой самочкой, – желчно усмехнулся Сказкин.

– Не думаю, что ей будет приятно, – заметил Дронго, – и особенно ее сыну.

– А ему вообще неприятно, что мать работает в нашем театре, – заметил Сказкин, – и об этом все знают.

– Почему?

– Не знаю. Может, потому, что они богатые люди? Зачем такой обеспеченной женщине еще служить в театре, где люди существуют на зарплаты и гонорары? По слухам, она получила после развода со своим вторым супругом огромное состояние, несколько десятков миллионов. Да и сын ее явно не бедствует, у него своя сеть магазинов. И нынешний муж тоже далеко не бедный человек. Зачем при таких возможностях еще работать в театре? Сын этого явно не может понять. А для матери важна ее творческая составляющая. Она все время пыталась доказать, что она – великая Актриса. Показать Зайделю, чего она достигла. Я даже думаю, что именно поэтому она решила перейти в наш театр.

– И сыну это не нравилось, – понял Дронго.

– Очень не нравилось. Тем более что она должна была появляться на сцене с человеком, которого он ненавидел и презирал. Можете себе представить, какие гадости она говорила своему сыну про человека, который навсегда лишил ее счастья материнства? Может, поэтому она и ударилась в другую крайность, решив проявить себя на театральном поприще.

– Вы были знакомы с ними еще тогда, когда они были совсем молоды, – вспомнил Дронго, – вы ведь учились с Натаном Зайделем?

– Мы подружились еще в школе, – сообщил Сказкин, – хотя и учились в разных классах. Значит, мы знали друг друга примерно лет тридцать пять. Или более того.

– Почему она его так ненавидит? Люди по-разному расстаются друг с другом. Но откуда такое сильное чувство, которое сохранилось на протяжении стольких лет? Вы можете вразумительно объяснить? И почему вы говорите, что он «лишил ее счастья материнства»? Ведь Эдуард его сын? Или нет?

– Значит, вам никто не сказал, – понял Сказкин. – Они ведь тогда не просто расстались. У них были постоянные споры, ссоры. Все об этом знали. Она отправила сына к своей матери, а сама уехала сниматься в фильме режиссера Чухонцева. А потом вместе с ним уехала на курорт. Вот тогда Натан собрал вещи и ушел от нее. Она вернулась через месяц после разрыва с Чухонцевым и решила помириться с Натаном. Он отказался. Это была середина восьмидесятых; он стал заслуженным артистом, его начали приглашать в фильмы, а у нее пошла полоса неудач. Фильм Чухонцева оказался просто провальным. Она решила снова вернуться к Зайделю. Говорят, что они спорили на лестничной клетке, и она сообщила ему, что беременна. Она утверждала, что беременна от него, а он решил, что от Чухонцева. В общем, он тогда толкнул ее, и она упала. У нее случился выкидыш, и Натана даже хотели посадить в тюрьму, но потом там оказалась свидетельница, которая слышала, как она кричала на него, нецензурно выражалась, проклинала и даже пыталась ударить. Он уверял, что защищался. На лице у него были ссадины. Его оправдали. А она больше не смогла рожать, и вскоре они официально развелись. Ну а потом она вышла замуж за известного олигарха, но Натану так ничего и не простила.

– И с таким грузом их отношений она пришла в ваш театр? – изумился Дронго.

– Я думаю, она нарочно пришла, чтобы доказать, какой актрисой стала. Авторитет Эйхвальда, ее стремление всегда быть первой и, конечно, желание превзойти своего бывшего мужа – все смешалось в одну кучу. Она была просто неплохой актрисой, а у Эйхвальда стала очень значимой величиной. Это тоже правда.

– Поэтому она привила сыну такую ненависть к отцу?

– Думаю, что да. Он не хотел ни видеть его, ни слышать.

Дронго взглянул на Вейдеманиса.

– Век живи – век учись, – сказал тот. – Вот откуда истоки такой ненависти.

– Значит, вы увидели, как Марат Морозов ударил Зайделя в грудь, и сразу поняли, что происходит нечто непредвиденное? – продолжил Дронго, обращаясь к Сказкину.

– Я взглянул на Натана и увидел, что он падает. Неестественно как-то падает. Я сразу бросился к нему. Даже забыл свой текст. Не понимал, что происходит, но видел, как у него побледнело лицо. Потом подошел Полуяров, и мы вместе пытались помочь ему. Но нужно было доигрывать спектакль до конца. Нельзя было закрывать занавес, хотя сейчас я понимаю, что нужно было остановить спектакль. Может, тогда мы успели бы его спасти. Но в зале сидел сам министр культуры, а Зиновий Эйхвальд стоял за кулисами и грозил актерам. Мы доиграли спектакль и закрыли занавес. Потом бросились помогать Натану, но было уже поздно.

– Почему вы не позвонили его жене? Ведь вы были самым близким его другом. Закусова и Догеля рядом не было.

– Я не мог, – признался Сказкин, – просто не мог. Юра Полуяров позвонил Догелю, а уже тот перезвонил Нине. Вот так все и получилось.

– Как вы думаете, рапиру могли заменить?

– Не понимаю вопроса. Ведь ее действительно заменили. Вместо тупой оказалась заточенная.

– Нет, – возразил Дронго, – там оказалась совсем другая рапира. Вообще не из вашего театра.

– Откуда вы знаете?

– Следователь проверил качество металла, – решил блефовать Дронго, чтобы не выдавать Аствацатурова.

– Тогда нужно проверить, как эта рапира попала в наш реквизит, – предложил Сказкин.

– Это уже не наше дело, – отмахнулся Дронго. – Как вы считаете, кто-нибудь из недоброжелателей Зайделя мог организовать такую замену?

– Это мог сделать кто угодно. И Ольга, которая так его ненавидела. И Семен Ильич Бурдун, который получил теперь все роли Натана. И Морозов, который завидовал Зайделю, считая, что уже должен быть народным. И, конечно, Шунков, который вообще ведет себя как альфонс при Шаховой. Каждый из них мог это сделать, – мрачно произнес Сказкин.

– Вы считаете, что Морозов тоже недолюбливал Зайделя?

– Завидовал, – угрюмо кивнул Сказкин, – это ведь так понятно. Морозов считается одним из лучших актеров поколения. Вы, наверное, слышали про пять «М». Многие из них уже народные. Меньшиков сам ставит спектакли, является лицом известной фирмы по производству часов. Машков снимает фильмы, Миронов стал руководителем театра… Они получают звания, награды, должности. А Марат Морозов все еще заслуженный артист, хоть и в театре Эйхвальда. Наверное, ему обидно – ведь Зайдель получил звание народного в девяносто первом, когда ему было только тридцать три года. А у Морозова пока все впереди.

– Неужели звания так важны для артистов? Они ведь получают за это сущие копейки. Главное – гонорары, которые им платят за фильмы и спектакли.

– Вы не правы. Во-первых, тщеславие; во-вторых, гонорары зависят и от звания.

– Вам уже пятьдесят два, а вы до сих пор не имеете звания, – вспомнил Дронго. – Это плохо или хорошо?

– Конечно, для меня плохо. Но я профессор кафедры театрального мастерства. Я уже давно понял, что как актер приношу меньше пользы, чем как преподаватель. Хотя Эйхвальд доверяет мне такие роли, как Горацио в «Гамлете». И вы сами напомнили мне о моем возрасте. А Морозову только тридцать восемь, и он уже снялся в более чем тридцати фильмах.

– Еще один вопрос. Как вы считаете, Эйхвальд мог бы ревновать Зайделя к вашей молодой ученице?

– Наверное, мог. Я не знаю. Это лучше спросить у него.

– А ваша ученица сразу попала к вам в театр?

– Да. Сразу после окончания училища. Она ведь поступила только с третьей попытки на курс Догеля, и уже потом я рекомендовал ее нашему главному режиссеру.

– Значит, два года она жила одна в Москве, прежде чем попасть в общежитие вашего театрального училища, – невесело подвел итог Дронго. – Представляю, как ей было сложно.

– В каком смысле? – не понял Сказкин.

– Молодая девушка – и одна… Слишком много опасностей вокруг. Особенно с ее внешностью.

– Да, это верно, – нахмурился Сказкин, – время сейчас жестокое. Все покупается и все продается. А люди всегда были идиотами. И тогда, и сейчас. Они легко поддаются на любой обман, на любую уловку. К сожалению, вы правы.

– Спасибо вам за эту беседу. Извините, что мы отняли у вас время в перерыве.

– Ничего, – ответил Сказкин, – я успею пообедать. До свидания.

Дронго и Вейдеманис попрощались и вышли из училища. Было уже без пятнадцати час, нужно было отправляться в театр. Когда они уселись в машину, Вейдеманис спросил:

– Ты хотя бы мог предположить, что история взаимоотношений Натана Зайделя и его первой жены была такой сложной и трагической?

– Нет. Но я предполагал нечто подобное. Она внушила такую ненависть его сыну… Я считаю, что она была не права. Даже если Зайдель был виновен в том, что она потеряла своего второго ребенка. Нельзя воспитывать сына в ненависти к его отцу. Он постепенно начинает ненавидеть весь мир и, в конце концов, может просто сорваться.

Вейдеманис мрачно кивнул.

Они даже не могли предположить, насколько верными окажутся их опасения. Уже сегодня вечером они получат еще одного убитого актера в творческом коллективе Зиновия Эйхвальда.

Глава 12

К театру они подъехали через сорок минут – сказались автомобильные заторы в центре Москвы. Крушанов встречал их у служебного входа. Он энергично пожал руки обоим и проводил в комнату, где их уже ждал Полуяров. Молодой актер заметно волновался. От волнения у него даже выступили красные пятна на щеках. Это был сероглазый шатен, больше похожий на датчанина, чем многие из его товарищей по спектаклю. Среди его предков были прибалты, и это сказывалось и на внешности Полуярова. Когда Дронго и Вейдеманис в сопровождении завхоза вошли в комнату, он сразу поднялся, вытягиваясь в струнку, словно при появлении высокого начальства.

Полуяров не хотел признаваться даже самому себе, что ужасно боится этого разбирательства. Ему все время казалось, что именно его рано или поздно обвинят в непреднамеренном убийстве Натана Леонидовича Зайделя. Ведь именно он выносил к последнему акту связку рапир. И хотя рапирами пользовался Гамлет-Морозов, когда протыкал занавес со спрятавшимся там Полонием-Догелем, а затем ими пользовался Лаэрт-Шунков и его соратники, когда появлялись в королевском дворце, но тем не менее именно он, Озрик, выносил эту связку рапир, среди которых оказалась и та, злосчастная.

Следователь допрашивал его больше других. Даже Морозова, который, собственно, и нанес удар Зайделю, допрашивали гораздо меньше. Ведь Марат был звездой, играл Гамлета, успел получить заслуженного, а Полуяров был всего лишь приглашенным из провинции начинающим актером. И следователь отыгрался на нем по полной программе, едва ли не обвинив в преднамеренном убийстве. Однако Полуярова спасло то обстоятельство, что следователя убедили провести следственный эксперимент и из шкафа начали падать все рапиры. Иначе виноватыми могли сделать либо рабочего Ханларова, который выдал рапиры, либо актера Полуярова, который эти рапиры раздавал актерам на сцене. Только вмешательство главного режиссера уберегло их от огульного обвинения. Поэтому узнав, что эксперты снова проводят повторное расследование, Полуяров просто испугался, что на этот раз его точно обвинят в этом убийстве.

– Здравствуйте, – приветливо сказал Дронго, почувствовав состояние молодого актера.

– Здравствуйте, – судорожно кивнул Полуяров.

– Садитесь, – показал Дронго на стул и уселся напротив. Эдгар сел рядом. Крушанов посмотрел на актера и строго сказал:

– Это господа эксперты. Они хотят с тобой поговорить.

Ему явно нравилась менторская роль. Если бы завхоз попробовал так разговаривать с кем-то из известных актеров, он вылетел бы из театра через десять минут. Но он бы никогда и не посмел так разговаривать с другими актерами.

– Говори им всю правду, – нравоучительно произнес завхоз и вышел из комнаты.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Дронго.

– Спасибо, – нервно ответил Полуяров.

– Вам нужно успокоиться, – посоветовал Дронго, – мы ведь не следователи и не прокуроры. Мы всего лишь частные эксперты и не собираемся ни в чем обвинять вас.

– Спасибо, – еще раз сказал Полуяров.

– Отвечайте только на мои вопросы. Как вы относились к покойному Зайделю?

– Очень уважительно. Он был прекрасным актером.

– Вы знали, что некоторые не очень любили его?

– В любом театре бывают разные ситуации, – осторожно ответил Полуяров.

– Вы знали, что Ольга Шахова была его первой супругой?

– Об этом все знали.

– Когда вы поняли, что Зайдель умер прямо на сцене?

– Я не сразу понял. Мне казалось, что он просто потерял сознание. Только потом я начал понимать, что он совсем не двигается, и подошел к нему. Рядом с ним стоял Сказкин, который играл Горацио. Еще я помню, что Ольга Сигизмундовна даже открыла глаза и фыркнула на нас. Мы чуть не сорвали спектакль… Но все обошлось.

– Вспомните, кто был на сцене в тот момент, когда Морозов нанес свой удар. Там должны были находиться король, королева, Гамлет, Лаэрт, Озрик и Горацио. Кто еще по сценарию? Кто еще стоял рядом с вами на сцене?

– Вельможи, – вспомнил Полуяров, – двое вельмож и двое стражников. Все четверо – наши актеры.

– Где стояли стражники? Рядом с вами?

– Нет. В разных концах сцены. Они как бы очерчивали действие по замыслу Эйхвальда.

– А вельможи?

– Недалеко от нас. Один стоял около короля, а другой – рядом с Лаэртом. Был как бы его секундантом, если не считать меня. А рядом с Гамлетом был Горацио.

– Кто из актеров был рядом с королем?

– Анзор Ивардава. Он молодой, но тучный, и его загримировали под старика.

– А второй вельможа?

– Алексей Фишкин. Ему уже под шестьдесят, скоро на пенсию. Он играет таких благообразных стариков. Недавно сыграл Фирса…

– Но Фирс у Чехова не благообразный старик, – возразил Дронго. – Значит, на сцене были еще двое вельмож? А куда вы вынесли рапиры?

– На маленький столик, рядом с занавесом, – ответил Полуяров.

– Давайте по порядку. В тот вечер вы лично взяли связку рапир у Ханларова?

– Нет, – ответил актер, – они уже лежали на столике, за кулисами. Ханларов принес их еще в начале спектакля. Там были алебарды и рапиры. Их забирали все, кто участвовал в спектакле.

– Алебарды тоже, – вспомнил Дронго, – все правильно. Я совсем забыл про алебарды. Первый акт – стражники, тень отца Гамлета… Значит, они лежали на столе?

– Да. Несколько штук. Стражники забирали алебарды, когда выходили на сцену, и оставляли их на столике, когда возвращались обратно за кулисы. А связку рапир Ханларов принес немного позже. Я вынес несколько рапир, и среди них оказалась та самая, которую взял Гамлет. Вернее – Марат Морозов.

– Подождите, – нахмурился Дронго, – что-то не совсем получается. Давайте снова. Рапиры и алебарды лежали на столе. И вы взяли несколько рапир, когда выходили на сцену в заключительном акте. Правильно? Не две и не три?

– Да, конечно.

– Сколько?

– Пять или шесть. Точно не помню.

– Ты понимаешь, чего мы не учитывали с самого начала? – взволнованно спросил у Эдгара Дронго. – Здесь не могло быть заточенной рапиры. Ее не могли поменять ни в шкафу, ни заведующий реквизитом Аствацатуров, ни рабочий Ханларов, ни актер, игравший Озрика. Он не давал заточенную рапиру Гамлету. У нас были ложные предпосылки. Нам казалось, что заточенная рапира попала в связку рапир, и потом ее случайно достали оттуда. Но убийца был гораздо умнее, чем мы предполагали, – ведь Озрик мог вытянуть из связки незаточенную рапиру. И он должен был дать две рапиры Гамлету и Лаэрту. А остальные остались на столе. Правильно?

Вейдеманис кивнул. Полуяров смотрел на них, не понимая, что именно происходит.

– Да, – помедлив, испугался он, – все правильно.

– Стражники точно не подходили к вам? – переспросил Дронго.

– Нет, не подходили, – убежденно ответил Полуяров.

– Ваш спектакль кто-то записывал на пленку?

– Нет. Даже фотографировать не разрешают, чтобы не отвлекать актеров. А спектакль был записан на пленку еще зимой, когда его хотели выдвинуть на Государственную премию.

– Теперь мне все ясно. У меня осталось еще несколько вопросов. Как вы относитесь к актрисе, сыгравшей Офелию?

– К Лене Невзоровой? Очень хорошо. Нормальная девочка, неплохо играет. А почему вы спрашиваете?

– Нет, не к Невзоровой. Ведь в тот вечер играла Рогаткина?

– Она играет в спектакле реже, – не очень уверенно ответил снова испугавшийся Полуяров.

– Но в тот вечер играла именно она, – настаивал Дронго.

– Да. Но она играет гораздо реже.

– Почему?

– Не знаю. Это решает главный режиссер. Все роли играют конкретные актеры, а Офелию – две актрисы. Наверное, ему так удобнее.

– Потому что Рогаткина его протеже?

– Я этого не говорил, – выдохнул Полуяров. – Просто две актрисы играют эту роль. Вы спросили про Офелию, и я думал, что вы спрашиваете о Лене Невзоровой.

– Оставим Невзорову в покое, – предложил Дронго, – вы ведь прекрасно знаете, что Светлану Рогаткину в этот день поставили на спектакль, сменив Елену Невзорову. Было такое?

– Да. Их поменяли.

– Почему? Только не отводите глаза и не лгите. Почему одну актрису сменили на другую?

– Потому… потому… Светлана более общительный человек, легче идет на все контакты, – пояснил Полуяров, осторожно выбирая слова.

– В том числе и с главным режиссером, – продолжал давить Дронго.

– Она пользуется его поддержкой, – нерешительно подтвердил Полуяров.

– Зайдель тоже оказывал ей покровительство?

– Она многим нравится.

– Кому еще?

– Просто я сказал, что она многим нравится как красивая молодая женщина.

– Кому еще? – повторил свой вопрос Дронго, уже с нажимом.

– Я знаю, что она нравилась Морозову, Шункову… Даже ее преподаватель Сказкин говорил, что она очень симпатичная девочка, и рекомендовал ее Эйхвальду.

– Ладно. Давайте закончим на этом. Спасибо. Вы можете идти.

Полуяров поднялся и буквально выбежал из комнаты.

– Я не совсем понял про алебарды, – сказал Вейдеманис. – У тебя появилась новая идея?

– Алебарды – это такие топоры с длинной рукояткой, – задумчиво сказал Дронго, – и понятно, что они были в реквизите. Никто не станет носить такие штуки по улицам города. А рапиру вполне могли принести. Ты помнишь, что Арам Саркисович сказал нам про рапиру, которой нанесли укол Зайделю. Он был уверен, что это не его рапира, на ней не было его насечек. Значит, ее заменили.

– Это понятно. Он нам так и сказал. Я не совсем понимаю, что именно тебя взволновало. Кто-то принес рапиру и положил ее в шкаф, в связку незаточенных рапир. И нам нужно узнать, кто это сделал.

– Нет, – убежденно ответил Дронго, – все было совсем иначе. Убийство было идеально задумано и мастерски осуществлено. Дело в том, что убийца, во-первых, должен был видеть сцену смерти короля несколько раз, чтобы продумать свой план. И во-вторых – а это самое главное, – у меня есть конкретные подозреваемые в этом преступлении. Теперь уже есть.

– Тогда поясни мне, что ты об этом думаешь.

– Рапира не могла лежать среди других клинков, – возбужденно пояснил Дронго, – ведь даже по статистике она могла не попасть в число тех двух рапир, которые выдал Озрик Лаэрту и Гамлету для боя. Она была в связке, но ведь ее нужно было дать. И убийца вытащил ее из связки, положив отдельно для Озрика. Но тот перепутал – допустил небольшую ошибку. Заточенная рапира оказалась сначала у Гамлета, а тупая у Лаэрта. У Шекспира вся сцена гениально прописана. Вино, предназначенное Гамлету, пьет королева и умирает. А яд на клинке был предназначен тоже ему. И Лаэрт должен был нанести свой удар, после чего Гамлет отбирает у него рапиру, наносит свой удар и убивает дядю – короля. Человек, который придумал это убийство, прекрасно знает пьесу Шекспира.

Среди двух рапир одна была заточенной. И она случайно попадает в руки Гамлета. Здесь вариант пятьдесят на пятьдесят, и он не в пользу убийцы. Но выдает его с головой.

– Я по-прежнему ничего не понимаю, – признался Эдгар.

– Восемь рапир приносит Ханларов и кладет их на столик за кулисами. Из этой связки актеры берут рапиры для конкретных сцен, а в заключительном акте бóльшая часть рапир выносится на сцену Озриком. Среди них есть заточенная рапира, и убийца знает, что она там. Он вытаскивает ее из общей связки и кладет сверху для Озрика. Тот берет две рапиры и случайно отдает заточенную Гамлету, а незаточенную Лаэрту. Но у Шункова свои счеты с Морозовым, и когда тот случайно его ранит, он начинает нервничать. Потом он отнимает у Лаэрта рапиру, и с этой минуты все предопределено. Лаэрт наносит свой удар Гамлету. Все идет уже по Шекспиру. Гамлет возвращает себе рапиру и наносит удар Лаэрту. А потом бьет короля, своего дядю, не подозревая, что рапира заточена. И убивает его. Идеальное убийство. Обвинять можно кого угодно: главного режиссера Эйхвальда, завхоза Крушанова, заведующего реквизитом Аствацатурова, рабочего Ханларова, даже несчастного Озрика-Полуярова, который и выдал эти рапиры обоим актерам. Чуть ли не Шекспира… Но на самом деле там был убийца, который разработал этот план.

– Какой убийца? Кто?

– У нас есть несколько подозреваемых. Самого короля мы убираем как жертву. Озрик слишком труслив, не говоря уже о том, что именно он и раздавал рапиры. Остаются несколько человек, которые были в этот момент на сцене. Гамлет, королева, Лаэрт, Горацио и двое вельмож. Шесть человек. С Озриком семь. И никак не больше. Один из этой семерки и был убийцей Зайделя, разработав гениальный план его устранения.

– Но почему ты убежден, что убийца присутствовал на сцене в момент смерти короля?

– Заточенная рапира. Если убийца не дурак, то он должен был просчитать все шансы. Восемь незаточенных рапир на полке в шкафу, и две заточенные. Десять рапир. И только одна, которой можно нанести роковой удар. Конечно, убийца подменил все заранее, но сам не понес рапиры на сцену. А подождал, пока их принесет на столик Ханларов и вынесет на сцену Озрик-Полуяров.

До этого шансы на то, что в руках Озрика окажется нужная рапира, – один из десяти. Десять шансов из ста. Слишком маленький шанс, все может случиться. Убийца не стал пускать дело на самотек. Он подходит к столу прямо на сцене и выбирает рапиру, которую Озрик даст Гамлету. Вот с этой секунды все решено, и Зайдель действительно обречен.

– Господи, – прошептал Вейдеманис, – неужели ты все это сумел просчитать?

– Я подумал про алебарды, которые лежали за кулисами, и понял, как можно было совершить это преступление. Остается понять, кто и зачем это сделал.

– Тогда все ясно. Это сделала Ольга Сигизмундовна. Таким образом она отомстила своему первому мужу за свой выкидыш. Может, она даже считала себя вправе делать нечто подобное – ведь тогда его так и не посадили в тюрьму за то, что он с ней сделал. А сейчас она просто вершила правосудие. Помнишь, как в «Восточном экспрессе» у Агаты Кристи, когда порядочные люди вершат правосудие?

– Ее сложно назвать порядочным человеком, – возразил Дронго, – но она вполне могла это сделать. И Шунков под ее влиянием мог сделать нечто подобное. Он ведь абсолютно беспринципный эгоист и альфонс. У Сказкина было меньше причин для подобного. Остается поговорить с Маратом Морозовым, чтобы восстановить всю картину до конца. Может, он вспомнит, кто именно, кроме Озрика, подходил к столу с рапирами. И тогда мы наконец сможем вычислить убийцу. Не забывай, что мы ничего не знаем о двух актерах, сыгравших вельмож, – об Ивардаве и Фишкине. Нужно будет постараться найти и этих лицедеев, чтобы завершить наше расследование и найти убийцу.

Глава 13

Когда осталось только семь конкретных подозреваемых, вести расследование стало сложнее и легче одновременно. Закончив беседу с Полуяровым, они вышли из театра. Ярко светило солнце. Вейдеманис оглянулся на здание театра.

– Смерть под аплодисменты, – невесело произнес он. – Действительно, театр – вместилище наших страстей.

– Я думаю, что нам не стоит ждать до завтра, – предложил Дронго. – Давай поедем в аэропорт и полетим прямо сейчас в Санкт-Петербург, чтобы найти там Морозова. Узнаем, где он живет, и попытаемся переговорить с ним прямо сегодня.

– Почему нельзя подождать до завтра?

– Убийца – один из семерых актеров, находившихся на сцене в момент смерти Зайделя. Мы уже успели побеседовать с Шаховой, Полуяровым, Шунковым, Сказкиным. И об этом уже многие узнали. Сын Шаховой даже сумел узнать, кто именно приходил и как меня зовут. Значит, остальные тоже могли узнать о том, что мы разыскиваем убийцу. У нас мало времени. Очень может быть, что именно Морозов укажет на какие-то детали, которые ускользнули от внимания остальных актеров.

– Ты ведь не любишь самолеты, – напомнил Эдгар.

– Это не тот случай. Медлить нельзя. Если я прав, то убийца – один из этих людей. Остается срочно выяснить, кто именно мог подойти и вытащить заточенную рапиру из связки, положив ее сверху. Убийца не стал бы полагаться на случай, он ведь так идеально все подготовил.

– Поехали в аэропорт, – согласился Вейдеманис, – по дороге можно заказать электронные билеты через Интернет.

– Только не забудь оставить свое оружие в багажнике, – напомнил Дронго, – иначе нас просто не пустят в самолет.

У них было официальное разрешение на хранение оружия, но в самолет их бы не пропустили ни при каких обстоятельствах. Через час они вылетели в Северную столицу. Уже по прибытии в Санкт-Петербург Дронго уточнил, в какой гостинице живет Марат Морозов. Оказалось, что в «Прибалтийской». На часах было около пяти, когда они прибыли в отель. Морозова в номере не было. Ждать, когда он появится, у них просто не было времени. Обратный самолет вылетал в восемь часов вечера. Если сегодня у Морозова будет вечерняя съемка, они просто не успеют с ним поговорить. С другой стороны, они точно знали, что сегодня в полночь он выезжает в Москву поездом.

Дронго перезвонил Крушанову и взял у него номер мобильного телефона Морозова. Выяснилось, что у популярного актера сразу три номера мобильных телефонов, но один из них он предназначил для срочной связи с Эйхвальдом, понимая, что может понадобиться режиссеру в любой момент. Дронго прозвонил все три номера, пока наконец ему не ответили.

– Добрый вечер, – торопливо сказал Дронго. – Простите, что я вас беспокою, но у меня к вам срочное дело. Я только что прилетел из Москвы, и мне нужно увидеться с вами. Я нахожусь в вашем отеле. Когда вы сюда приедете?

– Я уже еду в отель, – обрадовал его Морозов. – А по какому вопросу вы хотите меня видеть?

– Это я скажу вам при встрече, – таинственно пообещал Дронго. – Но я уже встречался с Зиновием Эммануиловичем.

Любой актер, даже самый популярный и самый знаменитый, живет в ожидании подобного телефонного звонка, уверенный, что рано или поздно его пригласят на звездную роль. Морозов не был исключением.

– Я скоро буду, – пообещал Морозов.

– Мы будем ждать вас в холле, – сообщил Дронго.

– Я уже еду, – снова подтвердил актер.

Он действительно появился в холле отеля через пятнадцать минут. К нему сразу бросились несколько девиц, дежуривших в отеле в ожидании его автографа. Он расписался и, широко улыбаясь, прошел к стойке портье, чтобы узнать, где находятся гости, которые его ждут. Портье указал на напарников, и Морозов повернулся к ним. Он был в серебристом костюме и светло-розовой рубашке. Когда он сделал несколько шагов по направлению к Дронго, его снова остановила какая-то поклонница. Он поморщился и расписался в ее блокноте, затем подошел к напарникам, протянул руку:

– Марат Морозов.

– Очень приятно. Меня обычно называют Дронго, а это мой друг Эдгар Вейдеманис. Мы могли бы куда-нибудь пройти, чтобы нам не мешали разговаривать? – уточнил Дронго.

– Идемте в бар. Там сейчас немного народа, – предложил Морозов.

Они отправились в бар. Морозов заказал себе зеленый чай – он следил за своим здоровьем, цветом лица, осанкой, понимая, что внешний вид – его большой капитал. Вейдеманис предпочел кофе без сахара, а Дронго – черный чай, и тоже без сахара.

– Я вас слушаю, – весело сказал Морозов. У него было открытое лицо, которое так нравилось женщинам, серые глаза, модная стрижка, прямой ровный нос, чувственные губы. Такие актеры идеально играют героев-любовников, но Морозов, попавший к самому Эйхвальду, постепенно превращался в очень разностороннего и одаренного актера, который с виртуозным мастерством сыграл невероятно сложную роль Гамлета.

– Дело в том, что мы эксперты по проблемам преступности… – начал Дронго.

Нужно было видеть выражение лица Морозова. Разочарование, обида, нетерпение, раздражение… Но испуга не было.

– Понятно. Опять пытаетесь понять, почему я так сильно его ударил? – с явным раздражением спросил Морозов.

– Нет, – ответил Дронго, – мы прилетели сюда не для того, чтобы спросить вас об этом.

– Тогда зачем? Что еще вы не успели узнать? Или не успел ваш следователь, который столько раз допрашивал меня. Неужели вы не понимаете, насколько тяжело мне каждый раз дается эта тема?

– Понимаем, – кивнул Дронго, – и поэтому специально прилетели сюда, чтобы побеседовать с вами. Не нужно так нервничать. Нам просто необходимо, чтобы вы успокоились и поняли наши мотивы. Вы умный человек и должны понимать, что у нас мало времени. Если бы у нас было больше времени, мы бы просто ждали в Москве, куда вы должны были приехать завтра.

– Я как раз собираюсь ночью в Москву, – подтвердил Морозов.

– Мы знаем. Поэтому решили срочно прилететь сюда. Дело в том, что в результате нашего расследования выяснились некоторые факты, о которых раньше не знал следователь, ведущий расследование убийства Натана Зайделя.

– Не убийства, а несчастного случая, – прервал их Морозов. – Я сто раз повторял, что не хотел его убивать и не убивал. А только нанес удар, согласно замыслу драматурга Шекспира и нашего режиссера Эйхвальда. Если я убийца, то эти двое – мои соучастники. Может, сумеете потребовать выдачи праха Шекспира, чтобы осудить его у нас в стране?

– Не нужно ерничать, – попросил Дронго, – никто не обвиняет вас в убийстве.

– Вы сами назвали смерть Натана Леонидовича убийством, хотя это был всего лишь несчастный случай, – напомнил Морозов.

– У меня есть для этого основания… Но давайте по порядку. Дело в том, что нам удалось выяснить некоторые новые обстоятельства произошедшей трагедии. Рапира, которая оказалась у вас в руках, была заточена. Ее специально подменили…

– И вы прилетели из Москвы только для того, чтобы сообщить мне эту сенсационную новость? – с явным презрением спросил Морозов. – Все видели, что она была заточенной. Только мы все поняли это слишком поздно. Этот придурковатый рабочий просто задел шкаф, свалил все рапиры в кучу и принес нам эту кучу, в которой оказалась и заточенная. Все это знают, следователь даже проводил следственный эксперимент.

– Нет. Я, видимо, неправильно выразился. Рапира, которая оказалась в ваших руках, не числилась в вашем инвентаризационном списке. Она не случайно попала на сцену. Ее сознательно заменили.

– Как это заменили? У нас были две заточенные и восемь…

– Она была не из вашего списка, – твердо повторил Дронго.

– Как это не из нашего? Тогда как она попала к нам на спектакль? – спросил Морозов. И только потом до него дошел смысл вопроса Дронго. Он изумленно уставился на эксперта. Каким бы талантливым актером он ни был, но так сыграть было невозможно. Было заметно, как он смутился и испугался. Теперь его испуг был явно заметен.

– Это была другая рапира? – очень тихо спросил он.

– Возможно, и другая, – ответил Дронго, – но это пока только наши предположения. Вы можете вспомнить в деталях последний акт этого спектакля?

– Конечно. Я его никогда в жизни не забуду. Все помню по минутам. Мне эта сцена даже во сне снится. Когда я хватаю рапиру и бегу к Зайделю с криком: «Ну так за дело, яд!» Ударяю его, и он неожиданно с побледневшим лицом падает на пол. Причем падает как-то неловко, боком, очень ненатурально. Когда он падал раньше, все получалось гораздо красивее и натуральнее.

– Это было уже позже. Но сначала острая рапира оказалась у вас в руках, и вы оцарапали руку Лаэрту, роль которого исполнял Шунков. Все правильно?

– Не нарочно. Я не понял тогда, почему он так дернулся. Но по сценарию мы положили рапиры на столик, и он буквально силой отобрал у меня ее, а потом ударил меня в плечо. Федор всегда отличается некоторой несдержанностью. Однажды в другом спектакле он так толкнул меня, что я едва не слетел со сцены. Ему все время кажется, что я получаю гораздо лучшие роли, чем того заслуживаю, и отодвигаю его в сторону. Учитывая, что за ним стоит мощная фигура Ольги Сигизмундовны с ее связями и возможностями, это неудивительно, и я не обращаю внимания на подобные выходки Шункова.

– А потом, уже по замыслу Шекспира, вы отобрали у него рапиру и снова попытались ударить его, уже сознательно. Правильно?

– Конечно. Он ведь нарочно ударил меня, а я не знал, что рапира заточена до такой степени. Я думал, что она просто поцарапала мне кожу, так иногда бывает со старым реквизитом. И когда я хотел его ударить, он даже увернулся, хотя знал, что по сценарию я должен нанести ему удар, чтобы он умер от яда, нанесенного на это оружие. Он увернулся, упал и только потом, по роли, начал мне все рассказывать. Во время спектакля сразу забываешь о таких глупостях, как заточенная или тупая рапира. Думаешь только о своей роли, да еще если на сцене рядом с тобой стоят такие титаны, как Зайдель и Шахова. Нужно соответствовать. Поэтому я сразу обо всем забыл. Королева падает, я слежу за ней, обращаюсь к ней. Вам это сложно понять. В эти мгновения я не актер Марат Морозов: я действительно средневековый принц, мать которого умирает у него на глазах. И я не могу помнить ни о чем другом. А тут еще Лаэрт произносит свой текст и объясняет мне предательство моего дяди. Вот тогда я кричу и бью того рапирой. По замыслу Эйхвальда, я должен был в эту секунду выложиться на сто один процент. Сыграть гнев, разочарование, понимание, отчаяние… взрыв эмоций, если хотите. Ведь я еще до этого точно знал, что дядя – негодяй, убивший моего отца. Но ради матери, ради стабильности государства я обязан был сдерживать свои эмоции. Я не безумный мститель из какой-то банды, а наследный принц, которого заботят интересы государства и вопросы морали. Вот так ставил мою сверхзадачу Зиновий Эммануилович. И в тот момент, когда умирает моя мать и я узнаю о предательстве моего дяди, я срываюсь с места и бью его отравленной рапирой.

Морозов замолчал. Затем продолжил свой монолог:

– Я бросился к нему и нанес этот удар. Следователь считал, что я говорю ему неправду, но я действительно совсем не помнил об этой рапире. Передо мной был отравитель моего отца и убийца моей матери. Я бил его с ненавистью обреченного на смерть, оскорбленного человека. Конечно, я и раньше его так бил. У него был хороший костюм из плотной шерсти, и моя рапира никогда не пробивала его. А в этот раз пробила, и острие попало прямо в сердце. Или в какой-то там желудочек. Он пошатнулся, глотнул воздух и рухнул. А потом Горацио и Озрик пытались ему помочь, но мы обязаны были доиграть спектакль до конца. Я, по пьесе, тоже погиб, и пришедший Фортинбрас приказал капитанам взять мое тело и унести. И только потом, когда занавес закрылся, все бросились оказывать помощь Натану Леонидовичу, но было уже поздно.

Он тяжело вздохнул.

– Теперь вернемся к тому моменту, когда рапира впервые оказалась у вас в руках, – попросил Дронго. – Постарайтесь вспомнить, как она оказалась у вас?

– Я точно помню, – нахмурился Морозов. – Сначала рапиры и алебарды лежали за кулисами. Их туда положил наш рабочий Ханларов – принес из комнаты, где находится наш реквизит. А потом их перенес к нам Озрик. То есть я имею в виду Юрий Полуяров, игравший Озрика. Он сложил их все вместе. Потом к рапирам подошел… подошел… кажется, это был Фишкин, игравший вельможу. Он поправил рапиры.

– Вы ничего не путаете?

– Нет. Точно, это был Фишкин. Старик иногда позволяет себе такие вольности, но Эйхвальд ему почему-то все прощает. Фишкин встал за спиной короля, я это точно помню. И Озрик дал нам рапиры. Все было именно так.

– Значит, Фишкин подходил к рапирам, которые вынесли на сцену, – нервно уточнил Дронго.

– Да, подходил. Я запомнил это так точно именно потому, что Фишкин должен был стоять чуть в стороне от короля, изображая вельможу, который сопровождает короля в его свите.

Дронго переглянулся с Вейдеманисом.

– Фишкин, – задумчиво повторил он. – А кто еще подходил к этим рапирам?

– Больше никто. Озрик был как бы секундантом Лаэрта, а Горацио – моим секундантом. На столике лежали рапиры. Их было штук пять или шесть. Может, больше.

– Все они были незаточенные, – напомнил Дронго, – и вероятность того, что Озрик или Горацио протянут вам именно ту самую рапиру была очень мала. Но вы получили именно эту рапиру, хотя, по пьесе, опасная рапира должна была сначала оказаться в руках Лаэрта, а уже потом в ваших.

– Ничего не понимаю. Вы считаете, что Фишкин прямо на сцене подменил рапиру? Но это было просто невозможно. Унести одну рапиру и принести другую? Нет, он этого явно не делал.

– Вы меня не поняли. Убийца не смог бы подменить рапиру прямо на сцене. Он сделал это умнее и гораздо изощреннее, чем вы думаете. Он поменял ее заранее, но когда Озрик вынес все рапиры, не было никакой уверенности, что вы получите нужную. Убийца подошел и вытащил нужную рапиру, положив ее сверху. Теперь Озрик должен был вручить ее Лаэрту, чтобы затем она оказалась в ваших руках. Возможно, в этом плане что-то изменилось, и заточенная рапира оказалась сначала у вас, но все равно оружие было уже готово к применению. И оно снова оказалось в ваших руках, когда вы побежали к Зайделю. Это было убийство, господин Морозов. Убийца рассчитал все идеально, даже вашу возможную реакцию и ваш сильный удар.

– Тогда он не человек, а дьявол, – усмехнулся Морозов, – или такой же гениальный режиссер, как Эйхвальд.

– Что вы сказали? – ошеломленно спросил Дронго.

– Я сказал, что этот человек должен обладать фантазией нашего режиссера, чтобы придумать такой план убийства. Такого хитроумного убийства, о котором я никогда в жизни не слышал. Получается, что убийца использовал меня как свое орудие… Немного обидно.

– На сцене в этом акте вас было только семь человек, – напомнил Дронго: – вы, королева-Шахова, Горацио-Сказкин, Лаэрт-Шунков, Озрик-Полуяров и двое вельмож, которых играли Ивардава и Фишкин. Я не ошибся?

– Нет. Но на сцене был еще сам Зайдель.

– Его можно в данном случае не принимать в расчет. Тогда получается, что убийца должен был находиться среди людей, которые были вместе с вами на сцене. И я хочу узнать у вас, кого мы должны подозревать?

Морозов нахмурился.

– Не знаю, – сказал он, раздумывая, – мне сложно кого-то обвинить. Насчет Шаховой вы наверняка все знаете. Она была первой женой Зайделя, и легче всего обвинять именно ее. Ну еще, конечно, Федор Шунков. Он находится под ее сильным влиянием. И он подходил к этим рапирам, трогал их, брал одну и другую. Его обвинить легче всего, но зачем? Не вижу мотивов.

– А если Шахова пообещала ему нечто такое, что он согласился?

– Он может согласиться на все, что угодно, – кивнул Морозов, – но никогда бы не сумел продумать такое изощренное убийство. Для этого у него не хватило бы интеллекта. Но самому заменить рапиру или вытащить нужную – здесь проблем не было. Если она все продумала, то он мог это осуществить. Она может дать ему слишком много. Звание, хорошие роли, деньги, связи, известность, имя. Очень много всего.

– И больше никто?

– Не знаю. Теперь я ни в чем не уверен. Мне трудно об этом судить.

– Больше ничего необычного вы не помните?

– Нет. Больше ничего. Если не считать смерти Натана Леонидовича.

– Говорят, что у них были определенные разногласия с режиссером.

– Нет, это только слухи.

– Они не поделили молодую актрису…

– Вот вы о чем. Нет, они ее не делили. Зайдель пользовался своим положением первого любовника, а режиссер – своим положением главного патрона. Оба использовали свои права, не очень задумываясь ни об этой девочке, ни об остальных членах нашего коллектива.

– Вы тоже за ней ухаживали?

– Да. Если это не преступление.

– Я могу задать вам интимный вопрос?

– Если не очень неприличный, валяйте.

– Вы были с ней близки?

– Разве я похож на мужчину, которому можно отказать? – самодовольно спросил Морозов.

– Шунков тоже пользовался своим положением?

– Не знаю, – поморщился Морозов, – меня не очень интересует этот альфонс. Он гадит и боится, что об этом узнает его покровительница.

– Я удивляюсь, как Офелия не сошла с ума. Я имею в виду Рогаткину, конечно.

– Тогда вы ни черта не понимаете в театре, – усмехнулся Морозов. – У нас Офелию играют две молодые актрисы – Рогаткина и Невзорова. И обе прошли через кабинет главного режиссера, чтобы попасть в этот спектакль.

– Через вас они тоже прошли? – понял по его самодовольному лицу Дронго.

– И через меня прошли, конечно, – кивнул Морозов, – но в этом нет ничего плохого. Я уже разведен и сейчас холостой, а Рогаткина живет одна. У Невзоровой, правда, есть муж, но это маленькое препятствие никого не останавливает. Рогаткина вообще должна была выходить замуж за старика, но потом все сорвалось. Она предпочла по очереди переспать с каждым из тех, от кого зависит прочность ее положения. Эйхвальд и Зайдель. Она девочка умная, пробивная, сумеет устроиться как нужно. Со мной она была по взаимной симпатии.

– А с Шунковым? – спросил Дронго.

– Там, возможно, был некий эксперимент. Просто захотела немного насолить нашей царице Шаховой.

– У вас всегда такой бардак?

– Это не бардак. Если молодая актриса спит с режиссером, это абсолютно нормально. Если встречается с ведущим актером, это просто хорошо. Если хочет получить удовольствие и выбирает молодого, это великолепно. Все нормально, ничего особенного не происходит. Это не бардак, это нормальная жизнь. В любом коллективе, необязательно творческом, есть свои отношения между боссом и его молодыми сотрудницами.

– Спасибо, что просветили, – саркастически заметил Дронго, поднимаясь. – Можно я дам вам один совет?

– Какой?

– Сегодня ночью не возвращайтесь в Москву на поезде. Возьмите лучше билет на самолет. Вам необязательно так подставляться. Может случиться все, что угодно.

– Я беру обычно два билета, – сообщил Морозов, поднимаясь следом, – чтобы у меня было все купе.

– И все-таки послушайте моего совета, – повторил Дронго.

Вейдеманис тоже поднялся. И в этот момент зазвонил мобильник Дронго. Он достал аппарат.

– Алло, алло, – услышал он крик. Это был голос завхоза Дениса Крушанова.

– Что случилось? – спросил Дронго.

– У нас несчастье! – крикнул Крушанов. – Полчаса назад перед зданием театра был убит наш актер! Зиновий Эммануилович попросил меня срочно позвонить вам. У нас уже работают сотрудники милиции и прокуратуры…

– В театре убийство, – сообщил Дронго напряженно слушавшим его Морозову и Вейдеманису.

– Кого убили? – шевельнул пересохшими губами Морозов. – Кого еще у нас убили?

– Кого убили? – как эхо уточнил Дронго.

– Федора Шункова! – кричал Крушанов. – Его застрелили полчаса назад! Алло, вы меня слышите? Приехал следователь, и он спрашивает про вас. Зиновий Эммануилович просил, чтобы я вас нашел!

Дронго отключил телефон, посмотрел на Вейдеманиса.

– Мы все-таки опоздали, – печально сказал он, – полчаса назад в Москве убили Шункова.

– Значит, это он, – быстро сказал Морозов, – его использовали, а потом убили. Значит, теперь мы знаем, кто был этот убийца.

Глава 14

Обратно они летели втроем. Морозов сдал свой билет на поезд и взял билет на один рейс вместе с ними, рассудив, что так будет безопаснее. Уже в аэропорту его встречали двое друзей, которые сразу увезли потрясенного актера домой. Дронго понимал, что не должен появляться в театре сегодня вечером. Но уклоняться не имело смысла: все равно следователь уже успел узнать, что последние несколько дней здесь появлялись частные эксперты, расследующие предыдущее убийство. И его, конечно, более всего интересовали двое частных детективов, которые так некстати появились в театре за два дня до второго убийства.

Поэтому он предложил Вейдеманису сразу поехать в театр, чтобы на месте узнать о подробностях трагического происшествия сегодняшнего дня. Они приехали в театр, когда на часах было десять минут одиннадцатого. Спектакль сегодня отменили, но в театре горел свет, и у подъезда стояло несколько автомобилей. Почти никто не уходил домой, давая показания о случившемся. Следователь Михаил Кабанец, прибывший сюда три часа назад, продолжал допрашивать всех, кто мог хоть что-то знать о произошедшем преступлении. Кабанец был тем самым следователем по особо важным делам, который вел предыдущее дело по факту смерти Натана Зайделя.

Ему шел сорок восьмой год. Кабанец не любил и не понимал театр. За всю жизнь он был там только два раза, когда в школе Казани, где он учился, их водили на детские спектакли. Потом был юридический факультет местного университета, распределение в Башкирию, работа в сельском районе, где ездить на места приходилось на лошадях. Затем был переезд в Сибирь, где он проработал более четырнадцати лет, и, наконец, перевод в Москву, где к сорока двум годам он получил должность следователя по особо важным делам, а в сорок шесть – звание старшего советника юстиции.

Но проблем у него было достаточно. Только через несколько лет ему удалось вызвать семью в Москву, где они проживали на съемной квартире. Вот уже шестой год он терпеливо ждал, когда ему дадут жилплощадь в строящемся доме следственного комитета. Ему твердо обещали трехкомнатную квартиру.

Кабанец был педантичен, но звезд с неба не хватал. Дела он оформлял аккуратно, не пропуская подробностей, усердно собирая все доказательства вины подследственного. Его дела были по-своему образцово-показательными. Может, поэтому его так любило начальство. Кабанец был относительно честным следователем, каким только может быть следователь в постсоветском пространстве. Получал порой некоторые подарки, позволял себе закрывать глаза на мелкие недостатки, всегда слушался руководителей и никогда не шел наперекор их мнению. Из сказанного понятно, что он был глуп, и этот недостаток, позволительный для молодого и ретивого следователя, начал с очевидной наглядностью проявляться на его высокой должности в Москве.

Именно ему поручили театральное дело по факту смерти народного артиста республики Натана Зайделя. Дело было «тухлым», но громким. Зайделя убили на глазах сотен людей, среди которых был и министр культуры, которого, разумеется, никто и не собирался приглашать в качестве свидетеля случившегося. Зато все остальные свидетели утверждали, что это был просто несчастный случай, когда популярный актер Марат Морозов, игравший Гамлета, ударил рапирой короля, которого играл Зайдель. Рапира оказалась заточенной, и острие попало в сердце актера, который умер под аплодисменты зрителей прямо во время спектакля. Свидетелей было много, Морозова никто не подозревал. Дотошный следователь провел даже следственный эксперимент, выяснив, что восемь тупых рапир лежали на одной полке, а две заточенные – на другой и при малейшем толчке шкафа могли выпасть на пол. Заведуюшему реквизитом Араму Аствацатурову и рабочему Хасаю Ханларову объявили строгие выговоры. В дело вмешался известный режиссер Зиновий Эйхвальд, который побывал на приеме у самого руководителя следственного комитета. После разговора с ним Кабанец быстро закрыл дело, посчитав, что это был обычный несчастный случай. Он всегда отличался особым понимаем воли руководства, тем более что от этого руководства непосредственно зависело получение новой квартиры.

Сегодня рядом с театром произошло второе преступление, и руководство приняло решение направить на его расследование снова того же следователя, посчитав, что он уже знает и театр, и его актеров, и обстановку. Понятно, что Кабанец прибыл на место преступления без особого энтузиазма: ведь косвенно получалось, что именно в результате его халатности и ненадлежащего рассмотрения первого убийства произошло второе. И теперь нужно было возвращаться к обстоятельствам смерти Натана Зайделя, хотя Кабанец собирался сделать все от него зависящее, чтобы не связывать эти два преступления в одно.

Актера Федора Шункова застрелили, когда он прошел на стоянку, чтобы сесть в свою «Ауди». Убийца стрелял с близкого расстояния, буквально с пяти или шести метров. На месте преступления остались три гильзы, но оружие так и не нашли. На стоянке находился темный «Ниссан», стоявший рядом с «Ауди». Убийца, протискиваясь мимо автомобилей, дотронулся до «Ниссана» кончиком пальца, и его отпечаток был зафиксирован прибывшей следственной бригадой.

Шунков был молод, довольно известен, популярен среди молодежи. О его убийстве передали все телевизионные каналы. Примерно через полтора часа в театр приехала Ольга Сигизмундовна. Было заметно, как сильно она переживает случившееся. На Эйхвальда нельзя было спокойно смотреть. Потерять второго ведущего актера за столь короткий срок было очень тяжело. Все понимали, что такие потери скажутся и на игре остальных актеров, и на коммерческой деятельности самого театра. Ситуацию уже сравнивали с театром «Ленком», где за сравнительно короткое время ушли из жизни Леонов, Абдулов, Янковский и попал в тяжелую аварию Караченцов. Похожий рок обрушился на театр Эйхвальда, терявший уже второго актера.

Кабанец тщательно осмотрел место происшествия и начал допрос многочисленных свидетелей. Почти сразу ему сообщили, что в театре уже несколько дней работали двое мужчин, которые выдавали себя за частных детективов. Никто не знал, откуда они пришли и чем именно занимались, пока Эйхвальд не пояснил, что их прислала вдова Зайделя. Как раз в это время завхоз Крушанов звонил в Санкт-Петербург и сообщал об убийстве Шункова. Следователь потребовал, чтобы ему нашли этих детективов, и продолжал допрашивать свидетелей.

К тому времени когда Дронго и Вейдеманис подъехали к театру, Кабанец уже закончил допросы основных свидетелей и собирался уехать, чтобы появиться здесь завтра утром. На квартиру Шункова уже была послана бригада экспертов. Когда следователю доложили, что появились частные детективы, он кивнул, попросив пригласить старшего.

Дронго вошел и увидел, что следователь пьет чай из большой цветастой кружки. Он был среднего роста, подвижный, живой, с идеально круглой головой, уже заметно полысевший, с правильными чертами лица и очень маленькими ушами.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался Дронго.

– Входите, – разрешил Кабанец. – Вы, очевидно, тот самый частный эксперт, о котором мне уже рассказывали?

– Меня обычно называют Дронго.

– Почему? – удивился следователь.

– Вы приехали в Москву недавно? – улыбнулся Дронго.

– Уже шестой год, – нахмурился Кабанец. – Намекаете на то, что я должен был знать такого известного частного детектива, как вы?

– Нет. Просто спросил.

– Садитесь, – показал следователь. – Итак, вы частный эксперт и со своим помощником уже несколько дней допрашиваете здесь всех актеров и сотрудников театра. Я могу узнать, зачем вы это делаете, нервируя людей после случившегося несчастного случая?

– Можете, – сказал Дронго. – Во-первых, нас попросила об этом вдова погибшего Зайделя – Нина Владленовна…

– Понятно. Вы отрабатываете свой гонорар, – неприятно улыбнулся следователь, – хотите доказать ей, что мы все дураки, а вы можете найти убийцу. Только убийцы никакого нет и не может быть. Несчастный случай произошел на глазах у сотен людей, никто не собирался его убивать. Это был обычный несчастный случай. Она только зря тратит свои деньги, а вы поступаете не очень красиво, имитируя бурную деятельность.

– Не совсем, – возразил Дронго. – Дело в том, что это был не несчастный случай, а убийство…

Следователь едва не поперхнулся. Он закашлялся и поставил кружку на стол. Строго взглянул на гостя.

– Не говорите глупостей. Это был несчастный случай. Мы даже провели следственный эксперимент. Какое убийство? Вы считаете, что Морозов нарочно ударил Зайделя сильнее обычного? Но экспертиза как раз считает, что удар был не очень сильным. И это была просто роковая случайность. Кончик острия попал в сердце, у актера произошел шок, и он умер прямо на сцене. У меня есть и заключение экспертизы.

– Все правильно, – согласился Дронго, – только не совсем так, как вы считаете. Эта рапира была заточена, но на столике должна была лежать другая рапира…

– Это мы выяснили в ходе следственного эксперимента, – перебил его Кабанец. – В шкафу просто упали рапиры и смешались… Мы проверяли по инвентаризационной книге. Восемь незаточенных и две заточенные.

– Вы не хотите меня слушать, – заметил Дронго. – Начнем с того, что рапира, которой наносили удар, не могла значиться в инвентаризационной книге…

– Почему? – изумленно спросил следователь.

– Потому что она не из театра, – сообщил Дронго, – ее подменили. Вы взяли инвентаризационную книгу, проверили наличие рапир, провели свой следственный эксперимент со шкафом, где лежали рапиры. Они упали и смешались, и вы посчитали свою миссию законченной. Но это не так. Рапиру подменили, и вы при желании можете это легко проверить, если отправите ее на экспертизу металла. Это другая рапира.

– Откуда вы знаете? – мрачно поинтересовался Кабанец.

– Знаю. Поэтому и уверен, что это было убийство. А вы можете все легко проверить, если еще не уничтожили рапиру, которая фигурировала в деле Зайделя.

– Предположим, что это действительно другая рапира. Но почему вы так уверены, что это было убийство?

– Убийца идеально продумал свой план, – объяснил Дронго, – он подменил рапиру, дожидаясь, когда их вынесут в качестве реквизита к спектаклю «Гамлет». Рапиры и алебарды вынесли и сложили за кулисами. Во время последнего акта их вынесли для Озрика.

– Для кого? – Кабанец никогда не слышал об Озрике. Для него все участники последней сцены были обычными актерами, оказавшимися свидетелями несчастного случая.

– Для актера Юрия Полуярова, игравшего Озрика, – пояснил Дронго, – он должен был подавать рапиры фехтующим Гамлету и Лаэрту. Простите – Морозову и Шункову. Одна из рапир, которую он протянул им, была заточена. И именно эта рапира оказалась в руках Морозова, когда он наносил свой роковой удар.

– Правильно. Мы так и написали в нашем акте. Но я не совсем понимаю, о чем вы говорите. Тогда получается, что убийцей Зайделя был Марат Морозов?

– У нас пока нет твердой уверенности, кто именно был этим убийцей. Но мы убеждены, что убийца не мог быть где-то в другом месте. Он обязан был контролировать ситуацию до конца, чтобы при желании изменить или подправить ее в свою пользу.

– Я вас снова не понимаю. Кто убийца? Где он был? Кого именно вы подозреваете?

– Сначала вам нужно проверить рапиру, которой был нанесен роковой удар, – предложил Дронго. – Если наши предположения окажутся верными – а у меня есть основания так считать, – то тогда становится ясным, что убийца готовился к этому преступлению загодя, то есть имея конкретный план своего преступления. Вы провели свой следственный эксперимент и выяснили, что рапиры могли выпасть из шкафа и смешаться в одну кучу. Очевидно, что убийца тоже знал об этом и был уверен, что вы так и подумаете, так как среди двух рапир одна была незаточенной, а вторая – заточенной. Естественно, что, проведя свой эксперимент, вы точно установили, что все рапиры могли свалиться вниз и рабочий Ханларов мог просто перепутать эти рапиры. Убийца все рассчитал точно. Вы так и подумали. Затем связка рапир оказалась за кулисами и Озрик-Полуяров вынес их на сцену. И вот здесь был самый важный момент. Убийца должен был находиться на сцене, непосредственно рядом с этими рапирами. Ведь там была целая связка клинков, а нужная, заточенная рапира была только одна. Он должен был подойти к этой связке и вытащить заточенную рапиру, чтобы положить ее сверху. Очевидно, он так и сделал, а уже затем эта рапира оказалась в руках Морозова, который и нанес роковой удар. Обратите внимание, что убийца точно знал, как будет бить Морозов. Ведь пока фехтовали Гамлет и Лаэрт, они наносили друг другу лишь символические удары, а последний крик Гамлета: «Ну так за дело, яд!» был воплем отчаявшегося человека, и он бил короля своей рапирой с размаху. Убийца был театральным человеком, в этом нет никаких сомнений…

Кабанец перевел дыхание. Он с нарастающим ужасом слушал своего собеседника. Теперь он уже не сомневался, что это действительно было убийство. Если рапира действительно была другой, то в этом не было никаких сомнений.

– Я проверю эту рапиру, – сказал он, переводя дыхание. – Но, скажите, кого именно вы подозреваете? Кто этот человек? Кто убийца?

– На сцене в момент смерти короля находилось много актеров, – сказал Дронго, – но двое стражников стояли в этом эпизоде по сторонам сцены и не подходили к рапирам. Таков был замысел Эйхвальда, и они его безупречно выполнили. Остаются еще восемь актеров. Зайдель погиб, он не мог придумать подобный план против самого себя. А если даже это была его собственная ошибка с рапирой, то он бы наверняка остановил Гамлета в последний момент. Остаются семеро. Хотя сейчас их уже шестеро. Седьмым был Лаэрт, которого играл Федор Шунков. Как странно, что в этой сцене сначала погибают Лаэрт и король, а уже потом Гамлет. Надеюсь, что с Маратом Морозовым ничего плохого не случится.

– Почему шестеро?

– Гамлет, который и наносил удар, затем Озрик, которого играл Полуяров, Горацио в исполнении Сказкина, двое вельмож, которых играли актеры Ивардава и Фишкин. И, наконец, королева, роль которой исполняла Ольга Шахова. Шестеро актеров, не считая погибших Зайделя и Шункова.

– А если убийцей был Шунков и теперь его убрали, чтобы замести следы? – предположил следователь. – Ведь у него была самая выигрышная ситуация. Он все время был с рапирой, он фехтовал, он мог подменить любую из них.

– И он не любил Натана Зайделя, – в тон следователю продолжил Дронго. – Разумеется, он почти идеальный кандидат на роль убийцы. Но чтобы продумать такой план, нужно быть несколько другим человеком. Не такого склада, как погибший Шунков. Он мог устроить мелкую пакость, но не способен был на столь продуманное злодейство. Но он мог быть исполнителем чужой воли. И вот в этом качестве он был почти идеальным кандидатом.

– Тогда кто его убил? Настоящий убийца? Тот, кто все это придумал? Тогда кто это?

– Такое мог придумать хороший режиссер, – заметил Дронго.

– Вы подозреваете Эйхвальда?! – изумился следователь. – Но это уже явный перебор.

– Я сказал, что нужен был хороший режиссер, в фигуральном смысле, как постановщик этого убийства, но необязательно сам Эйхвальд. А насчет смерти Шункова вы правы. Нужно постараться понять, кто и зачем его убил. Хотя у меня есть некоторые подозрения.

– Кто?

– Мне нужно будет все проверить, – уклонился от ответа Дронго.

– Долго будете проверять?

– До завтрашнего вечера.

– Тогда все нормально, – впервые улыбнулся следователь. – Мне даже кажется, что я где-то слышал вашу кличку.

– Возможно, слышали, – добродушно согласился Дронго. – Давайте завтра начнем копать с разных сторон: вы проверяете рапиру, а я пытаюсь вычислить возможного убийцу Шункова.

– У нас есть несколько смазанный отпечаток пальца возможного убийцы. Задел машину правой рукой, когда пробирался между автомобилями на стоянке, – сообщил Кабанец. – Возможно, это поможет нам в определении убийцы.

– Отпечаток пальца – это здорово, – согласился Дронго. – А я думал, что он стрелял в перчатках.

– В такую теплую погоду перчатки вызвали бы ненужное подозрение, – снисходительно сказал следователь, окончательно проникаясь доверием к этому частному эксперту.

Откуда ему было знать, что это было психологической уловкой, к которой иногда прибегал Дронго. Ошеломив следователя своей эрудицией, он дал ему возможность проявить и свое понимание преступления, продемонстрировать свое превосходство над гостем. Если бы разговор завершился без этого эпизода, у следователя мог остаться неприятный осадок, ощущение чувства неполноценности. Ведь основную версию ему подсказал этот частный сыщик. А позволив ему продемонстрировать свое превосходство в каком-то моменте следствия, Дронго уравнял их шансы. Теперь Кабанец был уверен, что они равноправные партнеры и оба примут деятельное участие в раскрытии этих двух сложных преступлений.

– Вы правы насчет перчаток, – сразу согласился Дронго, – они бы его выделили и на него сразу бы начали обращать внимание. Это верное замечание.

Следователь улыбнулся почти умиротворенный.

– У меня тоже есть кое-что, – сообщил Дронго. – Мой напарник стоит в коридоре, и у него есть некий предмет, который использовался в качестве оружия для нападения на меня. Возможно, отпечатки пальцев совпадут, но я в этом до конца не уверен. Вам нужно будет проверить.

– Это как раз нетрудно сделать, – согласно кивнул Кабанец, – прямо завтра мы все отправим на экспертизу.

Он поднялся. Следом поднялся Дронго. Следователь дружески протянул ему руку, как своему товарищу.

– Где ваш напарник? – уточнил он.

– В коридоре. Сейчас позову. Вы очень знающий и опытный следователь, – сделал комплимент своему собеседнику Дронго.

– Вы тоже не промах, – широко улыбнулся Кабанец. – Запишите мой мобильный и городской.

– А вы – мой городской и мобильный, – к удовольствию следователя, предложил Дронго.

Передав Кабанцу кастет для экспертизы, они попрощались с ним и направились к своей машине. И как раз в этот момент позвонил мобильный телефон Дронго. Он уселся в салон автомобиля и достал аппарат. Взглянул на экран. Номер был ему незнаком.

– Слушаю, – сказал он.

Глава 15

– Здравствуйте. – Он сразу узнал этот женский голос. Не узнать его было невозможно.

– Добрый вечер, – поздоровался он.

– Вы сейчас сели в машину, – сказала она.

– Да, все правильно. Вы меня видите?

– Конечно. Я сижу в соседней машине. В «БМВ». Если вы повернете голову, то увидите мою машину.

Дронго повернул голову и увидел стоявший рядом «БМВ». Стекла автомобиля были темными, и отсюда ничего нельзя было разглядеть.

– Я хочу с вами переговорить. – Заднее стекло медленно опустилось, и он увидел Ольгу Шахову. Она держала в руках телефонный аппарат и смотрела на него.

– Хорошо. Сейчас я перейду к вам, – согласился он, убирая телефон.

– Это не опасно? – спросил Эдгар.

– Надеюсь, что нет, – ответил Дронго.

Он вышел из машины и пересел в «БМВ». Водитель, сидевший за рулем, не оборачиваясь, вышел из машины и хлопнул дверцей, отходя на несколько шагов. Очевидно, что он был заранее предупрежден. В салоне пахло дорогими сигаретами и французским парфюмом. Шахова была в темном платье, на шее шелковый шарф. Она куталась в него так, словно ей было холодно. Женщина взглянула на своего гостя.

– Спасибо, что приняли мое предложение. После того, как я вас послала… Хочу извиниться, хотя я делаю это нечасто.

– Считайте, что ваши извинения приняты. Я тоже был не прав. Нельзя в таком тоне разговаривать с женщиной, тем более с такой известной актрисой, как вы.

– Хватит, – поморщилась она, – не нужно ничего говорить о моей известности. Я сама знаю точно, чего стою в этой жизни и на нашей сцене. И позвала я вас не для того, чтобы услышать подобные комплименты. Вы ведь разговаривали со следователем. Мне сказали, что вы пробыли у него почти сорок минут.

– Такое ощущение, что в вашем театре повсюду установлены камеры слежения. Только они почему-то не срабатывают тогда, когда нужно, – пробормотал Дронго.

– У нас небольшой коллектив, – заметила Шахова. – Вы можете мне сказать, что здесь произошло?

– Убийство. По-моему, об этом уже все знают.

– Мне это известно. Я хотела бы знать, кто убийца и кого подозревают. Свидетели видели, кто именно стрелял?

– Насколько я знаю – нет. Но, возможно, у следователя есть свидетели, которые видели убийцу в лицо.

– Он вам ничего не сказал?

– Не думаю, что он имеет право выдавать подобную информацию, – осторожно ответил Дронго.

– Сегодня утром вы предложили мне разорвать мои отношения с Шунковым, – напомнила Шахова. – У вас были какие-то подозрения? Чем вы руководствовались, когда говорили мне подобные вещи?

– Я не хотел вас оскорбить.

– Уже поздно. Оскорбили все равно. И поэтому я сорвалась. А он уже убит, и ему все равно, что мы о нем говорим. Вы знаете, я завидую религиозным людям. Так спокойно и хорошо знать, что ты не умираешь насовсем, что там есть другая жизнь… Пусть даже и не сразу в раю, пусть вы должны пройти чистилище или помучиться в аду. Но что-то там есть. А вот я не верю в эти сказки. И никогда в них не верила. Наверное, это плохо. Жить с Богом в душе гораздо удобнее. И легче.

– Говорят, что религиозные люди живут дольше атеистов, – заметил Дронго. – Не удивляйтесь, есть такая статистика. Но ученые считают, что это благодаря строгим постам, которые они соблюдают.

– Они циники, – горько усмехнулась Шахова. – Как все просто объясняется! Не верой в Бога, а всего лишь небольшим воздержанием от переедания. Обидно. Получается, человек – это то, что находится в животе и ниже… В нас еще так много животного.

Он промолчал. Ей нужно было выговориться. Очевидно, что смерть молодого друга сильно подействовала на нее. Или не только смерть Шункова, а нечто другое?

– Почему вы предложили мне разорвать с ним всякие отношения? – настойчиво переспросила она. – К этому времени вы что-то знали?

– Я с ним встречался, – сказал Дронго. – Говорят, о покойниках нужно говорить хорошо, либо не говорить вообще. Он был человеком молодым, довольно циничным и увлекающимся. Иногда слишком увлекающимся.

– Это не секрет, – сказала она, доставая из сумочки пачку длинных женских сигарет, щелкнула зажигалкой, затянулась. – Я знала, что он отнюдь не образец добродетели.

– Вы знали, что он иногда позволяет себе встречаться с молодыми женщинами?

– Не иногда, а слишком часто, – заметила она, выпустив струю дыма. – Да, я знала об этом. Он ведь был человек молодой, красивый, нравился женщинам. И в нашем театре он умудрился «протестировать» некоторых актрис, которых я знала.

– Вас это не оскорбляло? – Ему было сложно сидеть в закрытом салоне автомобиля, где она дымила сигаретой, но она не чувствовала дискомфорта.

– Не очень. В конце концов, нужно быть реалистом. Запрещать глупо, устраивать скандалы пушло, делать вид, что ничего не происходит, – совсем банально. Я делала ему замечания, и он соглашался со мной. Но по-прежнему оставался очень увлекающимся типом. Вначале мне это даже льстило. Ведь среди его подружек были восемнадцатилетние студентки и наши молоденькие актрисулечки. Если он все равно возвращался ко мне, значит, я могла составить конкуренцию даже таким молодым особам. Потом это начало меня раздражать. Я поняла, что там он получает удовольствие, а от меня ему нужно нечто другое: звания, деньги, мои связи, даже мое громкое имя. Ему явно льстило, что он является почти официальным любовником Ольги Шаховой. А меня это начинало сильно доставать. Но до поры до времени я ему прощала эти мелкие прегрешения. А потом я узнала, что он умудрился влезть в компанию стариков, решив приударить за нашей смазливой актрисой, игравшей Офелию.

– Почему стариков?

– Не знаю. Но она больше нравилась нашим пожилым актерам. Может, в ее присутствии они чувствовали себя настоящими мужчинами… Или у нее есть такой талант – пробуждать в них подобные чувства… Она училась у Догеля, который и взял ее в училище. Потом Сказкин рекомендовал ее в наш театр. Здесь наш режиссер не мог устоять против ее молодых чар. Ну и, наконец, Зайдель, который просто обязан был пропустить через свою постель такую дебютантку. Честное слово, если бы не Федор, я бы решила, что она геронтофилка, спит только со стариками. Хотя такое времяпрепровождение очень неплохо оплачивается – ролями, деньгами, подарками.

– Я вас понимаю. Но, насколько я знаю, там были не только ваши старики. За ней приударяли Шунков и Морозов одновременно.

– И она не отказывала обоим. Свободные нравы… Мы в их возрасте тоже не были ангелами, но мы хотя бы соблюдали некоторую очередность. Нельзя одновременно встречаться сразу с несколькими мужчинами. Тем более в театральном коллективе, где все становится известным уже через сутки.

– Вы говорили на эту тему с Шунковым?

– Конечно, говорила. Сегодня днем. Я решительно высказала ему свое негодование. Он клялся, что уже порвал со всеми и давно ни с кем не встречается.

– Он вам лгал.

– Я тоже так почувствовала. Может, поэтому и прогнала его. Иногда я тоже вспоминаю, что являюсь замужней женщиной, хотя мой нынешний муж никогда в жизни не ревновал меня.

– Вы решили с ним больше не встречаться?

– Да. Твердо решила исключить его из моей личной жизни. – Она потушила сигарету, взглянула на Дронго.

– И это после того, как вы поговорили со мной? – не поверил Дронго. – Неужели мои слова оказали на вас такое сильное влияние?

– Нет, – ответила она, доставая вторую сигарету. – Все оказалось гораздо сложнее. Вы ведь говорили и о моем сыне.

– Да, я помню. – Он немного опустил стекло со своей стороны, чтобы впустить свежий воздух.

– Сегодня днем, еще до моего разговора с Шунковым, Эдуард приехал ко мне на дачу.

Дронго нахмурился. Он примерно догадывался, что именно она может ему сказать.

– У нас произошел неприятный разговор, – сообщила Шахова, – примерно таким образом беседовали Гамлет и королева. Меня не покидало ощущение какой-то театральности, нарочитости этой сцены. А с другой стороны, я видела, как нервничал мой сын, как он переживал.

– Что он вам сказал?

– Он приехал в ярости. Очевидно, грязные сплетни дошли и до его ушей. Он просто в ультимативной форме потребовал от меня дать слово, что Федор Шунков никогда больше не появится в нашем доме и у нас на даче. Я, естественно, отказалась. Не люблю, когда за меня решают, как мне поступать. Тем более что у Эдуарда такого права не было. Он не может указывать мне, как себя вести, – хотя бы потому, что я сама никогда не указывала ему, как он обязан вести себя. Он рос свободным и независимым человеком.

– Что он вам говорил?

– Неприятные вещи. Какие может сказать взрослый сын своей еще не старой матери. Вспоминал о моем возрасте, говорил о цинизме актеров, о нравах в наших театрах, о моих предыдущих мужьях. Каждый раз, когда речь заходила о его отце, он приходил в настоящую ярость. Вспомнив его, он начал нервничать еще сильнее.

– Я вас предупреждал. Вы с самого детства внушали ему ненависть к отцу.

– Я говорила правду, – подняла голову Шахова, потушив сигарету, – он должен был знать, что Зайдель не просто нас бросил. Он ударил меня, и я потеряла своего второго ребенка, заодно распростившись с мечтой о будущих детях. Он лишил моего мальчика братьев и сестер. А потом в течение многих лет даже не вспоминал о своем сыне. Разве подобное можно простить?

– Насколько я слышал, его признали тогда невиновным…

– Ну разумеется. Нашли какую-то старую идиотку, которая подтвердила, что она слышала наш разговор. Как мы ругались друг с другом, как я резко выражалась. А потом я якобы полезла на него с кулаками и он, защищаясь, оттолкнул меня. Представляете, какая чушь! Но прокуроры и судьи в нее поверили. Его отпустили, а я стала инвалидом. И если бы довольно скоро не вышла замуж за очень состоятельного человека, то, возможно, осталась бы куковать впроголодь с малолетним сыном. Но все получилось неплохо – я имею в виду финансовую сторону нашего существования. Мой второй муж был богатым человеком. Очень богатым. Когда мы разводились, он поступил как настоящий мужчина, оставив мне московскую квартиру, большую дачу, несколько автомобилей и десять миллионов долларов на счету. Согласитесь, что в наше время такие мужчины почти не встречаются.

– Тогда зачем вы с ним развелись?

– Выяснилось, что у нас тотальное несовпадение характеров. Все, что ему нравилось, не нравилось мне. И все, что не нравилось мне, нравилось ему. Так долго продолжаться не могло. Хотя он относился ко мне очень нежно и по-дружески. Я имела возможность сравнивать, и от этого мое отношение к Зайделю менялось в еще более худшую сторону. Но зато я смогла достойно обеспечить моего мальчика и его будущее.

– Получив деньги, вы сделали все, чтобы окончательно изолировать сына от его отца, – понял Дронго.

– Если отец сам не хотел его видеть, почему я должна была навязывать своего единственного сына его собственному родителю? Не хотел, так и не нужно. Но я считала своим долгом рассказать сыну о человеке, который так подло поступил с нами и бросил, оставив без средств к существованию.

– И внушили ему настоящую ненависть к собственному отцу.

– Это была не ненависть, – возразила Шахова, – а чувство справедливости. Он должен был уметь отличать хорошее от плохого. Иначе в нашей жизни просто трудно выжить.

– Он приехал к вам на дачу, уже зная о ваших отношениях с Шунковым, – уточнил Дронго. Он помнил, что Эдгар, разозлившись на подлое нападение, сказал несколько неприятных слов сыну актрисы.

– Он приехал, чтобы устроить скандал и в ультимативной форме потребовать от меня изгнания Шункова из нашей семьи и из моей жизни. Разумеется, я отказалась. Он пришел в ярость, начал кричать, ругаться, топать ногами. Я его никогда таким не видела.

– Чем это закончилось?

– В отличие от трагедии Шекспира у нас не было за ковром Полония, который бы пытался подслушивать нашу беседу. Мы поговорили на повышенных тонах, и он уехал обратно, в сопровождении своих телохранителей.

– И вы поняли, что может произойти нечто ужасное, – закончил за нее Дронго.

– Я испугалась, что он совершит какой-нибудь безумный поступок. Я даже не думала, что в таком возрасте он будет вести себя как мальчишка, как подросток, узнавший о том, что его мать изменяет его отцу с другом семьи. Но отчим Эдуарда никогда не был его отцом, и они почти не жили вместе. Не говоря уж о том, что мою личную жизнь он не имел права даже обсуждать. Я приказала ему больше никогда не разговаривать со мной в подобном тоне и на такие темы. Он разозлился и уехал.

– А потом убил Полония, – меланхолично сказал Дронго.

– Какого Полония? Вы считаете, что он мог причинить вред Марку Давидовичу? Но при чем тут Догель?

– Ни при чем. Просто я вспомнил трагедию Шекспира, когда Гамлет пронзает Полония. В данном случае он мог затаить ненависть на Лаэрта.

– Я тоже так подумала, – согласилась она. – Возможно, я не права, но мое сердце нельзя обмануть. После нашего разговора он уехал в ужасном состоянии. И боюсь, что он мог принять неверное решение.

– В той сцене был еще появившийся призрак отца Гамлета, – напомнил Дронго.

– При чем тут призрак?

– Боюсь, что вашего сына будет постоянно преследовать призрак его настоящего отца, – сказал Дронго, – как в трагедии Шекспира. Все его комплексы оттуда, из детства. Выросший без отца, он подсознательно ненавидел всех мужчин, которые были рядом с вами. А они наверняка появлялись у такой красивой и талантливой женщины, как вы.

– Я об этом не думала, – призналась она. – Он жил с моей матерью, окруженный любовью и заботой близких. У него было все, что он мог пожелать: от поездок в Диснейленд до собственных зверей в небольшом зоопарке, устроенном прямо на даче моей мамы. Я считала, что он вырастет добрым, заботливым и скромным мальчиком.

– В подростковом возрасте он нуждался в отце, – печально ответил Дронго. – С момента взросления мальчик хочет быть похожим на своего отца. Когда он понимает, что отличается от девочек, ему хочется иметь рядом образец для подражания. А когда такого образца нет, наступает внутренний разлад.

– Я дала ему все, что он хотел. Пыталась заменить обоих родителей. На даче за ним смотрели моя мама и две няни.

– Могу рассказать пример из собственной жизни, – вздохнул Дронго. – Когда моему сыну было несколько лет, я купил ему знаменитый американский мультфильм «Король-Лев». И там есть такой пронзительный момент, когда отец маленького Симбы, грозный Мумфаса, погибает, спасая своего сына. Мой сын смотрел этот фильм раз сто. Может быть, больше. Каждый раз он с замиранием сердца следил за приключениями Симбы. И каждый раз ждал, что Мумфаса останется жить. Но каждый раз отец погибал. Сын останавливал кассету, прибегал ко мне, где бы я ни был, обнимал и целовал меня, довольный тем, что я рядом с ним, и снова убегал смотреть фильм в сто первый раз, чтобы попытаться помочь маленькому Симбе и увидеть, как его отец все-таки выживает. Не знаю, каким он будет в будущем, но этот красивый мультфильм, где пел сэр Элтон Джон, сыграл в воспитании моего сына гораздо большую роль, чем все нравоучения его близких.

– Эдуард не любил мультфильмы. Ему нравились компьютерные игры, – вспомнила Шахова.

– Может, потому, что он не находил в мультфильмах ответов на свои вопросы, – предположил Дронго.

– Не нужно читать мне лекций по педагогике, – поморщилась Шахова, – уже поздно. И не нужно. В моем возрасте больше думают о внуках, чем о собственных детях. И вот поэтому я решила поговорить с вами.

– Я вас слушаю.

– Вы ведь частный детектив, – напомнила Ольга Сигизмундовна, – поэтому я вас и позвала. Мне необходимо, чтобы вы мне помогли. Наверняка вы знаете, что я небедная женщина. Во всяком случае вдова Зайделя не сможет заплатить вам и сотой доли того, что могу заплатить вам я. Поэтому предлагаю разорвать ваш предыдущий контракт с Ниной и работать теперь на меня. Сумму контракта укажете лично вы. Я согласна на любые ваши условия.

– Простите. Я не совсем понимаю, что именно вы хотите. Чтобы мы продолжили наше расследование в поисках убийц Натана Леонидовича?

– Нет, – возразила она, – это дело уже закрыто, и не стоит к нему возвращаться. У меня к вам другое предложение. Сегодня днем я отчетливо поняла, что мой сын нуждается в конкретной защите. Те остолопы, которые ходят с ним, просто бывшие спортсмены с интеллектом инфузорий. Ему нужны такие люди, как вы. Не только в качестве телохранителей, но и его друзей, если хотите. Но самое важное – это оберегать его от всяких необдуманных поступков, помогать и защищать его. В том числе и от возможных нападок со стороны следователей и прокуроров. Вы меня понимаете? Я хочу, чтобы вы были своего рода нянькой при нем. И, конечно, мне важно, чтобы этот трагический случай с Шунковым никоим образом не коснулся моего сына, который абсолютно не имеет никакого отношения к убийству нашего актера.

– Вам не кажется, что ему уже поздно искать няньку? – грустно спросил Дронго. – Он уже взрослый и вполне сформировавшийся человек.

– Возможно, я неправильно выразилась. Необязательно нянька, пусть вы будете в роли его адвоката, – нервно заявила она.

– Адвокаты нужны подследственным и подозреваемым, – напомнил Дронго. – Вы считаете, что вашему сыну уже нужен такой специалист?

– Не ловите меня на слове, – разозлилась она, – я только хотела, чтобы вы нам помогли. Чтобы помогли моему сыну.

Дронго молчал.

– Вы меня слышите, – переспросила Ольга Сигизмундовна, – или вы уже заснули?

– Вы считаете, что это он мог организовать покушение на вашего бывшего друга? – тихо спросил Дронго.

– Не смейте! – крикнула она. – Слышите? Не смейте даже думать о подобном! Мой сын – хороший мальчик, выросший в богатой еврейской семье. Он рос не на улице, не водился с разного рода шантрапой. Всегда был чисто одет и ездил на машине. Он не может быть убийцей, для этого нужен другой генетический код, другие качества! Я только прошу вас помогать ему, если понадобится.

– Очень сожалею, – сказал Дронго, – но буду вынужден отклонить ваше великодушное предложение.

– Назовите сумму, – едва не срываясь на крик, потребовала она.

– Вы меня не поняли, – покачал он головой. – Во-первых, я не имею такой неприятной привычки – отказываться от своих клиентов, с которыми заключаю соглашение. Дело не в деньгах, а в принципе и моем честном имени. Во-вторых, я полагаю, что ваше предложение поступило слишком поздно. Если даже не сам Эдуард, то, вполне возможно, кто-то из его братии решил стрелять в несчастного Шункова. Ну и, наконец, в-третьих. Следователь уже имеет отпечаток пальца возможного убийцы и предмет, которым пользовались телохранители вашего сына, когда пытались напасть на меня.

– Они пытались на вас напасть? – с ужасом переспросила Шахова.

– Нет, я неверно выразился. Они напали на меня и пытались убить. Вот так будет точнее.

Она закрыла глаза, покачала головой.

– Я чувствовала, – сказала Шахова, открывая глаза, – чувствовала, что произойдет нечто ужасное. Вы считаете, что это был он? Что он мог решиться на такое?

– Если он решился свести со мной счеты только потому, что я пытался найти настоящего убийцу его отца, то вполне вероятно, что он просто принял решение убрать любовника своей матери, который так сильно компрометировал ее.

– Ничего не говорите, – попросила она снова, закрывая глаза. – Господи, только не это! Я этого просто не вынесу…

– Простите, – сказал Дронго, – завтра утром мы будем знать все подробности.

Он открыл дверцу автомобиля, намереваясь выйти из просторного салона «БМВ».

– Подождите, – остановила его Ольга Сигизмундовна. – Я хочу вам сказать, что мое предложение остается в силе. В любой момент, когда вы захотите, я готова заключить с вами соглашение. На предмет охраны моего сына или отстаивания его интересов. Хотя я очень надеюсь, что это не понадобится. До свидания.

– До свидания. – Эксперт вылез из автомобиля и хлопнул дверцей. Это был сигнал для водителя. Он подошел к машине, уселся за руль и плавно отъехал.

– Несчастная женщина, – пробормотал Дронго, провожая машину долгим взглядом.

Глава 16

В эту ночь он спал хуже обычного: часто просыпался, пил воду. Мелькали отрывки дневных впечатлений, лица людей, с которыми он недавно встречался. В утренних газетах появились сообщения о смерти Федора Шункова. Указывалось, что это вторая загадочная смерть актеров из Театра на Остоженке. В некоторых изданиях появились фотографии Эйхвальда. Одна из газет сообщила, что, кроме следователя по особо важным делам, который ведет расследование убийства известного молодого актера, к делу подключились и частные детективы. Прочитав эту статью, Дронго нахмурился: только такой популярности ему еще и не хватало! К десяти утра приехал Вейдеманис, и они сели завтракать. Эдгар тоже читал газеты и понимал, как будет недоволен его напарник.

В половине одиннадцатого раздался первый звонок. Это была Нина Владленовна.

– Теперь вы понимаете, что я была права? – спросила вдова Зайделя. – В самом театре или около него действует группа бандитов, которые устраняют известных актеров. Сначала убрали Зайделя, а теперь и Федю Шункова.

– У нас пока нет твердой уверенности, что это сделали одни и те же люди, – осторожно ответил Дронго.

– Второе убийство подряд, – взволнованно напомнила Нина Владленовна, – ничего так просто не бывает. Это настоящий заговор против аристов, против Театра на Остоженке.

– Следователь еще вчера начал расследование, – уклончиво сообщил Дронго, – я полагаю, что вам нужно немного подождать.

– Но теперь вы понимаете, что я была права? – все еще настаивала вдова Зайделя.

– Безусловно, правы, – вздохнул Дронго. – Но давайте немного подождем и дождемся официальной экспертизы.

– Да-да, конечно, – согласилась Нина Владленовна, – я буду ждать вашего звонка.

Он едва положил трубку, как раздался следующий телефонный звонок. Это был Арам Саркисович Аствацатуров.

– Вы понимаете, что происходит? – Когда он нервничал, его армянский акцент чувствовался сильнее. – Убивают уже второго артиста! Сначала заменили рапиру, потом убили Шункова. Я больше молчать не буду. Пойду сегодня к следователю, пусть назначает экспертизу этой рапиры. И пусть даже меня посадят за халатность, но я выведу следователя на этих бандитов.

– Только немного подождите, – посоветовал Дронго, – пока ничего неясно и мы не можем знать, чем все это закончится.

– Бандитов нужно найти и арестовать, – убежденно произнес Аствацатуров.

Через минуту снова раздался телефонный звонок. Звонила Светлана Рогаткина.

– Здравствуйте, господин продюсер, – немного насмешливо произнесла она, – я узнала ваш номер телефона у нашего завхоза. Вчера вечером вас видели со следователем, а потом вы долго сидели в салоне машины Ольги Сигизмундовны. Наверное, выражали ей соболезнования по поводу потери друга…

– Не нужно говорить со мной в таком тоне, – предложил Дронго. – Не забывайте, что он погиб.

– Это вы забыли о том, что вы не продюсер, а сыщик. Обманывать всегда некрасиво. Сначала напоили меня, потом расспрашивали про Зайделя и наших мужчин, а потом отвезли домой, оставив мою машину на стоянке. Я утром ловила полчаса такси.

– Вы считаете, что мы сделали неправильно и вас нужно было проводить на стоянку, чтобы вы забрали свою машину и в таком состоянии сели за руль? – уточнил Дронго.

– Я этого не говорила. За доставку – спасибо. А за обман я на вас обиделась. Вы могли бы сказать, что расследуете смерть Зайделя, а вместо этого вы мне лапшу на уши вешали.

– Не хотели вас беспокоить. За обман примите мои извинения. Хотя мы вели себя хорошо и, проводив вас домой, сразу уехали.

– Лучше бы остались. Хотя бы вдвоем. Тоже мне джентльмены, – пробормотала она, – только и способны на такой дешевой обман.

– Больше не будем, – пообещал он, прекрасно зная, что не сдержит своего обещания.

– Будете. Если научились лгать, то будете. Это как зараза. Если прилипнет, уже не отстает. Никакое лекарство не помогает.

– Учту ваши слова.

– Вы уже знаете, кто убил Федора?

– Пока нет. Но полагаю, что мы сумеем довольно быстро вычислить преступника. Учитывая, что вчера днем между погибшим Шунковым и Ольгой Сигизмундовной произошла серьезная размолвка…

– Она дала ему отставку! – обрадовалась Светлана. – Вот так бывает со всеми альфонсами. Рано или поздно их изгоняют из приличного общества.

– Но она успела выяснить отношения и с собственным сыном, – сообщил Дронго.

– Это их семейное дело, – отмахнулась Рогаткина, – меня больше волнует, кто и зачем убил Шункова. Вы сумеете найти убийцу?

– Буду стараться, – пообещал он.

– Но вообще-то спасибо, – сказала она, – не ожидала, что вы окажетесь таким целомудренным. Среди продюсеров такие уже не водятся. А среди детективов, видимо, встречаются. Я была готова оставить вас у себя в квартире. Почему вы отказались?

– Я женатый человек, – сказал он, слушая свою фразу.

Фраза прозвучала неубедительно на десятом году двадцать первого века в огромном и современном мегаполисе. Даже среди детективов не осталось таких, которые посчитали бы это обстоятельство достойной причиной для отказа. Светлана рассмеялась.

– Вы однолюб? У меня был один такой знакомый. Несколько месяцев рассказывал мне о своих чувствах, а потом, узнав, что я поехала в молодежный клуб, обиделся и не захотел со мной разговаривать.

– Просто считаю невозможным для себя встречаться со свидетелем происшествия, пока веду свое расследование, – честно признался он.

– Но обещаете, что сразу после завершения дела приедете ко мне? – Кажется, эта молодая особа совсем не знала стыда.

– Не обещаю, но подумаю, – пробормотал Дронго, улыбнувшись. – До свидания. – Он положил трубку и обернулся к Вейдеманису: – Еще один телефонный звонок, и я начну медленно сходить с ума. Они словно сорвались с цепи! Второе убийство вывело их из мирной спячки. Все хотят мне помочь и посоветовать, как лучше вести расследование.

Опять зазвонил городской телефон. Дронго посмотрел на аппарат, но не стал брать трубку. Раздалось несколько звонков, и включился автоответчик, сообщивший, что позвонивший может оставить сообщение. Они услышали взволнованный голос Кабанца.

– Вы были правы. Алло, вы слышите меня? Снимите трубку, если вы меня слышите. Это совсем другая рапира. Вы можете себе представить? Экспертиза дала однозначное заключение. Рапира, которая была в руках Марата Морозова, не принадлежит к группе рапир, которые числились в инвентаризационном списке театра. Это совсем иная рапира, и очень остро заточенная.

Дронго снял трубку.

– Поздравляю вас, – спокойно сказал он, – это прежде всего ваша большая победа. Вы поднялись даже над собственным решением о закрытии дела…

– Да-да, конечно. Теперь мы снова откроем его по вновь открывшимся обстоятельствам, – взволнованно произнес следователь. – Вы даже не представляете, что у нас тут происходит. Я уже доложил все нашему руководству, и они дают официальное согласие на повторное возбуждение уголовного дела по факту смерти Натана Зайделя. Хотя найти убийцу по этой рапире будет очень сложно. Оказывается, что эта партия состояла из тысячи штук и разошлась по клубам, театрам и студиям. Но мы все равно будем искать.

– А как с отпечатками пальцев на кастете, который мы вам передали? – уточнил Дронго.

– Пока мы не имеем никаких данных, – сообщил Кабанец, – но как только получим, я сразу вам перезвоню. Сегодня я уже вызывал на допрос двух актеров, которые находились на сцене в момент смерти Зайделя. Это Ивардава и Фишкин. Может, они видели, как кто-то подходил к этим рапирам.

– Когда будете их допрашивать, то учтите, что Фишкин сам подходил и трогал рапиры, – вспомнил Дронго. – Нужно уточнить у него, зачем он подходил и действительно ли трогал их во время спектакля.

– Обязательно спрошу, – заверил следователь.

Дронго в очередной раз положил трубку.

– Осталось шесть человек, – напомнил он, – и среди них Ольга Сигизмундовна, которая так и не смогла и не захотела простить своего первого мужа. А если подобный план убийства продумала именно она и Шунков был лишь исполнителем ее воли?

– Тогда все правильно, – нахмурился Вейдеманис. – Более того, тогда все ложится в определенные схемы. Она просто гениальный человек. Возвращается в театр, чтобы отомстить, выжидает удобный момент, меняет рапиры. В нужное время Шунков наносит удар Морозову заточенным клинком. Тот отнимает его у Лаэрта и сам наносит свой удар. Потом бьет короля. Все идеально рассчитано. Но этого мало. Она разрывает с Шунковым и находит киллера, способного устранить опасного подельника.

– Слишком сложно, – возразил Дронго. – То, что она до сих пор не простила Зайделя, это правда. Но все остальное… Убийца не стал бы доверять исполнение подобного плана другому лицу, ведь достаточно не так положить рапиры, и сверху окажутся две тупые, которыми нельзя ничего проткнуть, даже лист бумаги. Это первое. Предположим, что мы ошибаемся и она действительно была организатором этого преступления. Тогда она предложила Шункову помочь ей. Давай рассуждать дальше. Он согласился. Она рискует тем, что теперь он всегда сможет ее шантажировать. Более того, она должна снова рискнуть и найти третьего участника этой затянувшейся кровавой драмы – киллера, который устранит ее бывшего любовника. Слишком долго и ненадежно. Для человека, который разработал такой идеальный план убийства, посвящать в него еще двоих сообщников было бы слишком наивно. Тем более что Шунков далеко не образец добродетели, и при малейшей возможности не только бы предал свою благодетельницу, но и почти наверняка попытался бы ее шантажировать.

– Похоже, ты прав, – согласился Эдгар. – Тогда у нас вообще остаются несколько человек. Кроме королевы и двоих вельмож, которых сегодня будут допрашивать в следственном комитете, – Гамлет, Горацио и Озрик. Ты знаешь, я бы поставил сто против одного, что эти трое не причастны к убийству. Гамлет-Морозов слишком известный актер, чтобы рисковать своей будущей карьерой и благополучием. Какие бы мотивы у него ни были, он знает, что уже сейчас является ведущим актером Театра на Остоженке. Горацио-Сказкин – многолетний друг и однокашник Зайделя – чуть не сорвал свою роль, увидев, как умирает его друг. Ну и, наконец, Озрик-Полуяров. Ты же его видел. Он очень провинциален, всего опасается, держится настороженно. Чтобы продумать такое убийство, нужно быть не просто театральным человеком – нужно знать психологию и мотивы поступков всех игравших в тот вечер актеров. Нет, он явно не тянет на эту роль. Тогда остаются наши вельможи. Я ставлю на старика Фишкина. Зачем он трогал рапиры, кто его просил? Может, он завидовал славе Зайделя или у него были другие причины? Нам нужно было с ним встретиться и переговорить.

– Если это Фишкин… – задумчиво пробормотал Дронго. Он поднялся, подошел к своему столу, на котором стояла небольшая вазочка с ручками и карандашами. Он высыпал их на стол, провел рукой, выравнивая карандаши. Посмотрел внимательно на эту кучу, неожиданно быстро достал из кармана мобильный, набрал номер и услышал голос следователя.

– Извините, что отрываю вас от дел, – пробормотал он. – Фишкин уже у вас?

– Да, он пришел. Мы как раз сейчас с ним беседуем, – ответил Кабанец. – А почему вы спрашиваете?

– Вы можете передать ему свой телефон? Чтобы он ответил только на один мой вопрос.

– Конечно. Сейчас передам. – Следователь передал телефон пожилому актеру. Дронго услышал голос Фишкина.

– Добрый день, – быстро сказал эксперт, – у меня к вам только один вопрос. Во время спектакля «Гамлет» вы играете вельможу, который стоит рядом с королем. Но в тот трагический вечер вы подошли к рапирам. Для чего, не вспомните? Что вам там не понравилось? Вы можете вспомнить?

– Конечно. Я заметил, что они неровно лежат. Как будто одна была короче, а другие длиннее. Я их выправил, поменял местами и вернулся на свою позицию. Это я точно помню.

– Все, спасибо. Расскажите об этом следователю. – Дронго отключил телефон, показал на карандаши и ручки, лежавшие на столе. – Фишкин не должен был подходить к рапирам по своей роли и замыслу Эйхвальда. Но он немного нарушил сценарий. Увидел, как лежат рапиры, подошел и поправил. Они лежали не кучей, в спектакле так не бывает. Они были разложены на столе, и он увидел, что одна короче остальных. Короткой была заточенная рапира, которую принесли и положили в общую кучу. И тогда он подошел и поправил эти рапиры. Теперь все совпадает. Он не убийца. Но убийца был рядом с ним. Убийца положил две рапиры таким образом, что заточенную должен был взять Лаэрт. Как у Шекспира, ты помнишь? Сначала они дерутся и первый раз наносят удары. Затем продолжают бой. Наконец Гамлет говорит Лаэрту: «Ну, в третий раз, Лаэрт, и не шутите. Деритесь с полной силой. Я боюсь, вы неженкой считаете меня». И тогда они обмениваются рапирами и продолжают схватку. Острая рапира должна была оказаться у Лаэрта. Это замысел Шекспира, который соответствует замыслу убийцы. Но Фишкин подходит и меняет рапиры местами. Поэтому острая рапира попадает в руки Гамлета вопреки замыслу Шекспира. Лаэрт, конечно, недоволен, получив укол в руку. Он отнимает рапиру у Гамлета вопреки сценарию и сам бьет Гамлета. И только потом, уже по сценарию Шекспира, Гамлет заберет эту рапиру и нанесет роковой удар. Теперь понятно, почему у убийцы получилась такая неувязка. Это меня все время мучило, ведь убийца не должен был отдавать острую рапиру в руки Гамлета. Вначале она должна была оказаться в руках Лаэрта. Но дотошный, как и все старики, Фишкин просто поменял их местами. И поэтому произошла такая накладка.

– Тогда убийца не Фишкин, – выдохнул Вейдеманис. – Остался только один подозреваемый – Анзор Ивардава. Он сейчас должен быть у следователя на допросе, сразу после Фишкина. Позвони и скажи следователю, что мы подозреваем именно этого актера.

– Столько дней искать убийцу, чтобы, в конце концов, выйти на единственного кавказца в этой славяно-еврейской группе актеров, – пошутил Дронго, – и сразу сделать его виноватым?

– У тебя есть другие кандидаты?

– Там больше никого не было.

– Тогда звони следователю, – предложил Вейдеманис.

Дронго не успел взять телефон, как он сам зазвонил. Эксперт взглянул на экран. Это был Кабанец.

– Мы нашли убийцу, – закричал возбужденный от волнения следователь, – мы его нашли! Я уже получил санкцию на его арест.

Глава 17

– Кто? – в свою очередь не сдержавшись, крикнул Дронго, – кто это? Анзор Ивардава?

– Нет, – ответил Кабанец, – это Сумишин. Прохор Сумишин. Мы сегодня его возьмем.

– Сумишин? – удивленно спросил Дронго. – Но там не было актера с такой фамилией. Или он играл стражника?

– Он не играл, он им был, – рассмеялся довольный своей шуткой следователь.

– Кто был? Он подходил к рапирам?

– При чем тут рапиры? – не понял Кабанец.

– Тогда о каком убийце вы говорите?

– Как раз о том, которого вы и помогли найти, – сообщил следователь. – Экспертиза подтвердила полную идентичность отпечатков пальцев на кастете и отпечатка на машине. По картотеке милиции мы быстро установили, что это Прохор Сумишин. Работает в сети компьютерных магазинов, принадлежащих сыну Ольги Сигизмундовны – Эдуарду Шахову. Сумишин бывший спортсмен, имел судимость, полтора года отсидел и вышел по амнистии.

– Сумишин… – Дронго вспомнил напавшего на него качка, который достал кастет.

– Это он стрелял в Шункова?

– Да, именно он. Я думаю, что уже через час он будет давать мне признательные показания. Он даже не поймет, как мы смогли его вычислить так быстро. Это благодаря вашему кастету. Там все отпечатки очень хорошо сохранились.

– Подождите, – попросил его Дронго, – все не так просто, как вам кажется. Этот Сумишин на самом деле является личным телохранителем Эдуарда Шахова и выполняет его приказы. Вместе со своим напарником они пытались напасть на меня, используя вот этот кастет, который передал вам Вейдеманис. Я уверен, что за убийством Шункова стоит его босс – Шахов. Поэтому вам нужно задержать обоих и по отдельности допросить. Убежден, что они сразу расколются, ведь Шахов не профессиональный преступник.

– А если вы ошибаетесь? – несколько растерянно спросил следователь. – Вы понимаете, какой будет скандал? Он – солидный бизнесмен, у него магазины с большим оборотом. Его мать – народная артистка, а его отчим работает в администрации президента. У меня будут большие неприятности.

– Со вчерашнего дня я поставлял вам только проверенную информацию, – напомнил Дронго, – разве не так?

– Так, но…

– Берите его под мою ответственность, – предложил Дронго, – в крайнем случае, скажете, что это я предоставил вам неверную информацию, на основе которой и было принято ошибочное решение. Но задержите Шахова обязательно. Это лично он организовал покушение на Шункова.

– Но зачем?

– Шунков был любовником его матери, – пояснил Дронго, – и Шахов узнал об этом. Сначала он приехал к матери и потребовал от нее объяснений. Она его прогнала. Через несколько часов Шункова застрелили.

– Шунков по возрасту годился ей в сыновья. Шахову радоваться нужно было, что у матери такой молодой любовник, а он его заказать решил, – недоуменно сказал следователь.

– Эдуард Шахов вырос без отца, – ответил Дронго, – и не просто без отца. Он знал, кто является его биологическим отцом, но с самого детства его мать внушала ему ненависть к этому человеку. Все это не могло не сказаться на характере Шахова. Он считал, что обязан защищать мать ото всех невзгод и неприятностей, как единственный мужчина в семье. Когда он узнал, что я разговаривал с его матерью, не рассказав о себе всей информации, он пришел в ярость и привез двух своих телохранителей, чтобы, по крайней мере, отбить мне почки. Тогда у него не получилось – мой напарник пришел ко мне на помощь. Среди нападавших был Сумишин с кастетом. Я думаю, что Шахов не любил мужчин, что появлялись возле его матери. А потом он узнал про Шункова. Я представляю, как он злился – ведь актер был всего на несколько лет старше него. После скандала с матерью Эдуард Шахов возвращается в свой офис и приказывает Сумишину устранить молодого актера, что тот, очевидно, и сделал.

– Я вас понял, – быстро ответил Кабанец, – сейчас оформим два ордера на задержание. Если все получится, то я ваш вечный должник. В Москве еще никогда так быстро не раскрывались подобные преступления. В течение суток – заказное убийство!.. Честное слово, если мне дадут награду, то половина по справедливости будет вашей.

– Я меньше всего думаю о наградах, – пробормотал Дронго. – А где сейчас находится актер Ивардава, которого вы вызвали для допроса?

– Он нам сейчас не нужен, и я его отпустил, – сообщил следователь. – А почему он вас интересует?

– Куда он поехал?

– В театр. Вы можете сказать, почему вас так интересует именно этот Ивардава?

– Просто он тоже был на сцене в момент смерти Зайделя. Ничего страшного. Мы сейчас поедем в театр, а вы берите обоих подозреваемых. Уверяю вас, что Шахов скоро поймет, что отпираться бесполезно, и даст признательные показания. Хотя бы потому, что он не считает свой поступок аморальным и безнравственным. Скорее наоборот, он гордится тем, что в очередной раз защитил честь матери.

– Это уже настоящий театр, – пробормотал Кабанец.

Дронго убрал телефон в карман.

– Ивардава едет в театр, – сообщил он своему другу.

– Поехали, – понял Вейдеманис. – Только учти, что если это Ивардава, то нам нужно быть осторожнее. А если он вооружен? Возможно, этот грузин и продумал такой дьявольский план. Может, у него была кровная месть к этому Зайделю?

– У грузин нет института кровной мести, – улыбнулся Дронго, – они православный народ. Может, у него были другие причины для убийства Натана Леонидовича. Нужно поехать и все проверить на месте, когда Кабанец возьмет Шахова и его телохранителя. Нужно было сказать и про второго типа, этого боксера-левшу. Причем он одинаково хорошо владеет обеими руками. Я до сих пор помню, как он отбросил меня к стене своей правой. Хотя первый удар наносил левой, но мне тогда удалось увернуться.

– Только не улыбайся, – недовольно заметил Вейдеманис. – Однажды наступит день, когда я не смогу оказаться за спинами твоих противников.

– Я стараюсь быть осторожным, – ответил Дронго, – но кто может знать, какие демоны бродят в душе человека, обреченного на ненависть к своему отцу?

На этот раз они попали в автомобильную пробку, которая растянулась на несколько километров. И в Театр на Остоженке они попали только через два часа. Эксперты сразу прошли к кабинету режиссера, но секретарь их не пустила.

– Там сейчас Ольга Сигизмундовна, – пояснила молодая женщина. – Зиновий Эммануилович приказал никого не пускать. Кажется, у нее какое-то несчастье, связанное с сыном.

– Тогда мне тем более нужно войти, – решил Дронго.

– Нет, – испуганно сказала она, – не нужно заходить! Он будет недоволен.

– Когда она пришла сюда? – спросил Дронго.

– Примерно час назад, – сообщила секретарь.

Дронго достал телефон и набрал номер следователя. Услышал радостный голос.

– Оба дают показания, – немного хвастливо сообщил Кабанец. – Сумишин раскололся, как только увидел свой кастет. Он еще сказал, что знает, кто его выдал. А Шахов просто начал ругаться, а потом заплакал и все рассказал. В общем, я уже получил благодарность от своего начальства. Можете себе представить – такое громкое убийство, и раскрыто менее чем за сутки? Просто здорово! Никто даже подумать не мог, что такое возможно.

– Вы сообщили родственникам Шахова, что он арестован?

– Мы не сообщали. Но один из сотрудников Шахова позвонил Ольге Сигизмундовне. Меня уже предупредили, что к нам едет его отчим. Извините, но мне нужно готовиться к встрече с ним.

– А теперь мне тем более нужно войти, – уверенно сказал Дронго, завершив разговор. И, отодвинув секретаря в сторону, вошел в кабинет главного режиссера.

– Я же сказал, что занят, – крикнул Эйхвальд, не оборачиваясь. Шахова сидела в кресле, он стоял над ней. У нее было заплаканное лицо. Она первой увидела вошедшего Дронго и отвернулась.

– Кто еще? – Эйхвальд обернулся и увидел гостя. – Что вам нужно? Вам разве не сказали, что я занят?

– Извините, – сказал Дронго, – но я пришел не к вам.

– Уйдите, – простонала Ольга Сигизмундовна. – Вам мало того, что вы сделали? Пришли поиздеваться?

– Нет. Пришел потому, что понимаю, как вам тяжело, – признался Дронго. – Очевидно, вы уже знаете, что вашего сына задержали вместе с его телохранителем по подозрению в убийстве Федора Шункова.

– Знаю, – кивнула она. – Он бы никогда на такое не пошел. Его просто спровоцировали.

– Он с детства считал себя вашим единственным защитником, – печально напомнил Дронго. – Вы могли хотя бы для него придумать историю о погибшем или уехавшем отце. Вместо этого вы решили рассказать ему всю правду еще тогда, когда он был ребенком. Представляете состояние мальчика? Он все время видит своего родного отца, популярного актера, по телевидению и в кино, слышит о нем, читает… И не может даже с ним встретиться. Какие комплексы вы растили в его душе, как он переживал! У него начало развиваться гипертрофированное чувство собственника. Он считал, что мать принадлежит только ему. И он обязан был выступать вашим защитником. Когда он узнал о нашей беседе, то чуть не убил меня, приехав сюда со своими телохранителями. Но у Шункова не было шансов. Ваш сын считал подобную связь не просто безнравственной, а унижающей вас и ваше положение. Поэтому он решил убрать этого молодого актера и приказал одному из своих телохранителей просто пристрелить Шункова, когда тот будет выходить из театра. Что, собственно, и произошло.

– Не нужно больше ничего говорить, – попросила она. – Вы же не садист… Мне и так плохо.

– Выйдите отсюда, – возмутился Эйхвальд.

– Только еще несколько слов, – сказал Дронго. – Дело в том, что следователь уже располагает доказательствами вины телохранителя Сумишина, которого наверняка осудят за убийство. А тот наверняка сдаст – если еще не сдал – своего босса. Вчера я отказал вам, когда вы предложили мне разорвать контракт с вдовой Зайделя и заключить новый контракт с вами. Я и сегодня не готов разрывать отношения с ней и прекращать поиски убийцы Натана Леонидовича. Но вам я хочу сообщить, что готов взять на себя функцию защиты вашего сына. Я постараюсь объяснить судьям и присяжным, как сложно было расти вашему сыну, какие демоны росли вместе с ним и как получилось, что в свои молодые годы он отличался столь нетерпимым характером. Уверен, что мне удастся рассказать правду, и это сыграет свою роль на процессе. Номер моего телефона вы знаете. Если захотите, то сможете мне позвонить. Извините, что я много говорил. – Он повернулся и вышел из кабинета.

– Очень интересная идея, и этот эксперт кажется мне человеком, знающим свое дело, – сказал Эйхвальд.

Дронго вышел в коридор. Эдгара нигде не было. Он прошел дальше, но Вейдеманис словно играл в прятки. Наконец появившийся Крушанов сообщил, что напарник Дронго находится в зрительном зале, где беседует с Анзором Ивардавой. Дронго бросился в зрительный зал. В пятом ряду сидели Эдгар и довольно тучный молодой актер, они мирно беседовали. Увидев Дронго, Эдгар весело подозвал его к себе.

– Знакомьтесь, – предложил он, – это наш эксперт, а это господин Ивардава.

– Очень приятно, – с трудом поднялся молодой актер, протягивая руку. Несмотря на молодые годы, он явно страдал ожирением.

– Господин Ивардава был в тот вечер на сцене, – напомнил Вейдеманис, – но не подходил к рапирам. Он помнит, что к реквизиту подходил господин Фишкин, который тоже рассказал нам об этом.

– И больше никто не подходил? – быстро уточнил Дронго.

– Нет, – ответил Анзор, – я никого больше не видел. А потом Зайдель упал, и все поняли, что он упал не просто так. Но нужно было играть дальше. И мы играли. А потом его унесли. Он умер прямо на сцене, как настоящий актер.

– Не сомневаюсь, – ответил Дронго. – Вы из Грузии?

– Да. Я поступил в театральный, меня сначала брать не хотели, говорили, что я очень толстый. Но потом Марк Давидович помог, и меня взяли. Спасибо ему большое. А потом Игнат Никитич Сказкин мне такие роли давал… Спасибо ему тоже.

– И вы попали сюда сразу после окончания училища?

– Нет. Еще три года в другом театре служил, пока сюда не взяли. Догель и Сказкин помогли. Я им вечно буду благодарен. Я еще в училище играл, когда мы там спектакль ставили. А в том, другом театре мне роли почти не давали. Хотели «Фальстафа» поставить, но потом денег не нашли. А мы «Двенадцатую ночь» играли в училище.

– И кого вы играли? – улыбнулся Дронго.

– Сэра Тоби Бэлча, дядю Оливии.

– Значит, у вас есть опыт игры в шекспировских спектаклях, – понял Дронго. – Надеюсь, что в следующий раз вам дадут более масштабную роль.

– Мы еще ставили «Ричарда Третьего», – вспомнил Ивардава, – и там мне дали роль короля Эдуарда.

– Очень неплохое начало, – согласился Дронго.

– Я знаю, что должен похудеть, – признался Анзор, – нельзя в таком виде на сцену выходить. Но как только я сажусь на диету, так сразу поправляюсь. Я думаю в специальную клинику поехать, там жир выкачивают. Может, так и сделаю, чтобы себя в порядок привести и играть нормальные роли.

– Это сложная операция, – заметил Дронго. – Лучше сначала попробовать разные диеты, а уже потом решаться на такой кардинальный способ изменения внешности.

– У меня не получается. Силы воли не хватает, – жалобно признался Анзор.

– Получится. Если захотите, то все получится. Вы играли уже в двух шекспировских пьесах… – он замолчал и посмотрел на Вейдеманиса.

– Что? – спросил Эдгар, понявший по лицу своего друга, что того осенила какая-то мысль.

– Нужно проверить, – прошептал Дронго, – нужно все проверить. Господин Ивардава, кажется, мы нуждаемся в вашей помощи.

– Да, пожалуйста, – согласился Анзор.

Дронго объяснил молодому актеру, что именно он хочет узнать, и тот отправился выполнять его просьбу. Затем Дронго достал свой телефон, сделал несколько звонков, уточняя вопросы, которые его интересовали. Он позвонил по очереди сначал Догелю, потом Рогаткиной, затем Сказкину и, наконец, Полуярову. Убрав телефон, он взглянул на Вейдеманиса.

– Вот и все, – сказал Дронго, – никакой загадки больше не существует. Как только я сказал «шекспировские пьесы», то мне все стало ясно. Я даже заранее знаю, что именно мне скажет господин Ивардава, когда вернется к нам. Я в этом уже не сомневаюсь.

– Ты знаешь, кто спланировал и осуществил это убийство? – спросил несколько удивленный Вейдеманис.

– Почти наверняка. Я думаю, что сегодня вечером назову имя этого человека и расскажу о побудительных мотивах его поступков.

– Тебя всегда более всего интересует именно этот вопрос, – улыбнулся Эдгар.

– Да. Именно потому, что этот вопрос самый важный. Каковы мотивы преступника? Во имя чего он убивает? Что им движет? Понимая эти моменты, мы познаем психологию преступника и самого преступления.

Он подошел к пустой сцене, посмотрел на нее, потом обернулся к своему другу.

– Смерть под аплодисменты, – невесело сказал он, – поистине шекспировский театр на все времена.

Глава 18

Они сидели все вместе в кабинете главного режиссера. Дронго попросил собраться всех, кто был в тот роковой вечер на сцене театра. Чуть в стороне с припухшим лицом сидела Ольга Сигизмундовна Шахова. Ее супруг уже успел побывать в следственном комитете и услышать признание своего пасынка в организации убийства Федора Шункова. Из уважения к статусу приехавшего ему не стали рассказывать все подробности допроса Эдуарда Шахова.

Рядом с актрисой сидел Эйхвальд, который все время пытался ее успокоить. Недалеко от них устроились Марк Давидович Догель и Семен Ильич Бурдун. Их не было в тот вечер на сцене, но оба были заняты в спектакле «Гамлет» в самых важных ролях. Дальше сидели Игнат Сказкин, Марат Морозов, Юрий Полуяров, Алексей Фишкин, Анзор Ивардава. Рядом с ними – Светлана Рогаткина. Отдельно за столом расположился следовать Кабанец, который с любопытством ждал, что именно скажет этот эксперт, который так помог ему с раскрытием убийства Федора Шункова.

Наконец, в углу расположились Арам Саркисович Аствацатуров, Хасай Ханларов и Денис Крушанов. Рядом с ними незаметно пристроился Вейдеманис, который уже знал, о чем именно будет говорить его друг. Все ждали, когда наконец заговорит Дронго. Он вышел на середину кабинета.

– Впервые выступаю перед режиссером такого уровня, как вы, Зиновий Эммануилович, – признался он, – и перед такой почтенной публикой. Хочу заметить, что смерть Натана Леонидовича Зайделя произошла прямо на сцене и он умер под аплодисменты зрителей, как и подобает большому актеру. А теперь я начинаю свой рассказ.

С самого начала я восхищался организацией этого невероятного преступления, которое мог продумать и выполнить не просто человек, прекрасно знающий трагедию Шекспира, но и сам обладающий развитым воображением и фантазией. Конечно, среди подозреваемых была и Ольга Сигизмундовна Шахова, бывшая первая супруга Натана Леонидовича. И самые веские подозрения были именно против нее – ведь она не скрывала своего отношения к Зайделю. Однако в процессе расследования нам удалось выяснить, что были еще несколько человек, которые могли быть недовольны покойным. Это Федор Шунков, находившийся под влиянием своей покровительницы Шаховой, и режиссер Эйхвальд, которому могли не понравиться «игры» его ведущего актера с молодыми актрисами – ведь режиссер считал, что «право первой ночи» у него никто не имеет права отнимать.

– Забавно, но непристойно, – заметил Эйхвальд.

– Им мог быть недоволен Семен Ильич, который вообще считает, что в театрах большое засилье людей еврейской национальности, – продолжал Дронго.

– Я этого не говорил, – сразу сказал Бурдун.

– За что я обожаю антисемитов, так это за их храбрость, – сказал Марк Давидович под общий смех собравшихся.

– У многих из присутствующих здесь были свои мотивы, – продолжал Дронго, – и только у одного человека их как будто не было. Более того, вот уже на протяжении многих лет он считался близким другом покойного, с которым был очень давно знаком. Это сидящий здесь Игнат Сказкин. – Он показал на актера, игравшего Горацио.

– У меня действительно не было никаких мотивов, – согласился Сказкин.

– Были, – твердо возразил Дронго. – Возможно, это началось еще много лет назад, когда вы учились в средней школе. Ваш отец погиб в результате несчастного случая. Он ведь был ведущим инженером на крупном предприятии, а отец Зайделя был заведующим магазином в соседнем дворе. Представляю, как в детстве вам было сложно в семье, где росли несколько детей и мать не работала, получая нищенскую пенсию за мужа, тогда как Натан был единственным ребенком в семье, где в изобилии водились продукты и деньги.

– Это ваши домыслы, – криво усмехнулся Сказкин.

– Нет, – парировал Дронго, – мой друг Эдгар Вейдеманис был в вашем доме и разговаривал с вашими соседями. Он может подтвердить мою версию. Вы всегда ходили в одежде, доставшейся вам от старших братьев, тогда как маленький Натан выделялся своей одеждой и своим велосипедом, которого не было ни у кого из ваших соседей.

Затем вы поступили в театральный. Ваши успехи были бесспорны, а у Зайделя они были не столь впечатляющи. Но Зайдель имел возможность много заниматься, ходить в библиотеки, театры. А вы в это время разгружали уголь на товарной станции по ночам, чтобы заработать себе на жизнь. В этом никто не виноват – но, как говорил Сомерсет Моэм, страдания не делают человека лучше и чище, а лишь озлобляют его, делая мелочным и злобным.

На последнем курсе вы оба влюбились в одну студентку. Она сидит сейчас здесь. Это Ольга Штрайниш, которая предпочла выбрать Натана Леонидовича. Конечно, вам было обидно, что она сделала подобный выбор. Когда вы говорили о возможной связи Шункова с Рогаткиной, вы невольно выдали себя, сказав, что он изменяет Шаховой с какой-то молодой дурочкой и вы хотели бы увидеть ее лицо при этом известии.

– Ну и что? Это доказательство моей вины? – саркастически спросил Сказкин.

– Мне никогда не нравился Игнат, – подала свой голос Ольга Сигизмундовна. – Кажется, я всегда подсознательно чувствовала, что он человек неискренний. Я это всегда замечала, но Зайдель упрямо твердил, что они дружат уже много лет.

Дронго снова взглянул на Сказкина и продолжил:

– По жизни вы прошли почти вместе. И вы всегда его ненавидели и завидовали ему. Он играл все лучшие роли, нравился женщинам, получал звания, зарабатывал деньги. А вы оставались никому не известным актером. Единственное, что вам удалось в жизни, это добиться успеха на преподавательском поприще, став сначала доцентом, а затем профессором. Когда я размышлял, кто именно может быть убийцей, то неожиданно понял, что здесь требовался удивительно точный сценарий, который мог разработать либо сам Эйхвальд, либо профессор Сказкин. Других вариантов просто не было. Марк Давидович не присутствовал на сцене в последнем акте, а интеллект остальных не позволял им продумать такое убийство.

Мы с моим другом Вейдеманисом побеседовали со всеми, кто находится в этой комнате. И ни один из них не согласился с тем, что среди актеров на сцене мог находиться убийца. Они просто не могли и не хотели в это верить. Единственным человеком, который не опроверг эту мысль и готов был с ней согласиться, оказались именно вы, господин Сказкин. Это уже чистый Фрейд. Вы подсознательно сами выдали себя. Ведь с точки зрения собственной морали вы были убеждены, что и среди остальных найдутся столь же порочные люди.

Вы давно готовили это преступление. Заменили рапиру на другую, более острую. Точно выяснили, что шкаф ненадежно закреплен. Когда рапиры вынесли на сцену, вы нарочно положили заточенную рапиру второй, чтобы ее взял Гамлет, которого играл Морозов. На вас никто не обращал внимания – ведь Горацио был секундантом Гамлета. Но дотошный Фишкин подошел к столу, на котором лежали рапиры, и поменял их местами. Поэтому ваш план был слегка нарушен: острая рапира оказалась в руках Гамлета, затем Лаэрта и снова Гамлета. Наконец, он вонзил ее в сердце Зайделя.

Интересно, что стоявший рядом Фишкин и находившийся недалеко Полуяров вообще ничего не поняли, как не понял, что именно происходит, и Марат Морозов, пронзивший короля. И только Горацио, который следил за рапирой и состоянием Зайделя, сразу бросился к нему, от волнения забыв даже произнести свою фразу. Эйхвальд понял, что спектакль может сорваться, и пошел за кулисы. Спектакль был доигран, занавес под аплодисменты закрылся, и все бросились к Зайделю, которого уже нельзя было спасти.

Интересно, что каким бы изощренным ни был план самого Сказкина, он не нашел в себе сил позвонить вдове покойного. Ему, очевидно, показалось, что его может выдать голос или настроение. И тогда Полуяров позвонил Марку Давидовичу, и уже тот передал скорбное известние вдове своего друга. Но почему Сказкин, так долго молчавший, неожиданно решил действовать? Ведь он всю жизнь завидовал своему другу молча, стараясь не выдавать своих истинных чувств.

Все очень просто. Он второй раз в жизни влюбился, на этот раз в Светлану Рогаткину. Когда она рассказывала мне о «старичках», то поведала о том, как один из них собирался на ней жениться, но, узнав, что она была в молодежном клубе, отказался даже с ней встречаться. Мне было нетрудно узнать, что это был Игнат Сказкин.

Конечно, Рогаткина предпочитала более молодых и обеспеченных. Сказкин понимал, что Эйхвальд не упустит своего шанса. Но следом за ним за Рогаткиной начали ухаживать Морозов и Шунков, а затем подключился и Зайдель, чего Сказкин никак не мог выдержать. Тем более что Марк Давидович очень неосмотрительно рассказал об этом в компании, где был Сказкин. Известие о том, что его старый друг встречается с молодой девушкой, имея четвертую жену, окончательно добило Сказкина. Тем более что сам он получил отказ, несмотря на то что именно он сделал возможным появление в театре Светланы Рогаткиной. Сказкин, очевидно, был в ярости и именно тогда принял решение об убийстве своего старого друга. Остро заточенной рапирой Гамлет нанес удар почти в сердце, и на глазах у всего зала Зайдель начал оседать, хватаясь за грудь…

– Все это неправда, – крикнул Сказкин, – глупая и чудовищная ложь! Я ему завидовал с детства? Хотел жениться на его первой жене? Приставал к своей студентке? Какие глупости! Все это неправда, выдумка…

– А рапиры? – уточнил Дронго. – Я пытался понять, какие спортивные клубы нужно обойти, чтобы найти подходящую рапиру. Экспертиза дала категорическое заключение, что рапира, которой был нанесен роковой удар, не является рапирой театра и не может считаться его инвентарем.

– Вот-вот, – зло произнес Сказкин. – А об этом вы не подумали?

– Подумали, конечно, – усмехнулся Дронго. – Сегодня Анзор Ивардава рассказал мне, что в училище ставили «Двенадцатую ночь» и «Ричарда Третьего». Шекспировские драмы. Я, как только это услышал, сразу все понял. Именно в театральном училище должны были храниться рапиры, которыми пользовались студенты в шекспировских спектаклях.

– Это ваши доказательства? – подал голос следователь.

– Пока нет. Но я послал в училище господина Ивардаву и узнал, что несколько месяцев назад у них пропала незаточенная рапира. Я думаю, что экспертиза легко подтвердит, что все рапиры, находящиеся в театральном училище, соответствуют той рапире, которую «случайно» держал в своих руках Гамлет. Это уже не голословные утверждения, а конкретные факты. Господин Сказкин просто выбросил одну тупую рапиру, заменив ее на рапиру из училища, которую он предварительно заточил. И именно этим оружием Морозов и ударил Зайделя.

Все взглянули на Сказкина. Он молчал, только губы у него кривились в недоброй усмешке.

– Экспертиза легко докажет, что качество металла совпадает, – сказал Дронго. – Вы проиграли, Сказкин. Я обвиняю именно вас.

Сказкин поднялся, обвел всех взглядом. Затем снова сел.

– Да, – глухо сказал он, – это я все придумал и сделал, чтобы Натан наконец навсегда заснул под гром аплодисментов, которые он так любил.

– Но зачем? Зачем вы это сделали? – удивился Эйхвальд.

– Я ненавидел его всю жизнь, – глухо сообщил Сказкин. – Ему так легко все давалось, а мне – с таким трудом… Моего отца сбил пьяный водитель, а его жуликоватый отец выходил сухим из любых проверок. В театральном меня считали лучшим актером, но лучшие роли давали Натану. Однажды меня захотели снять в кино. Фильм должен был получиться замечательным, и меня пригласили на главную роль. Зайдель должен был играть эпизоды. Ночью мы обмывали начало фильма, а утром почувствовали себя плохо – оказывается, водка была паленой. Зайдель был единственным среди нас, кто почти не пил. Еврейский мальчик оказался умнее всех нас. Ему предложили мою роль, пока я лежал в больнице, и он согласился. Вскоре он получил звание заслуженного артиста – а я получил на всю жизнь гепатит и увеличенную печень. Потом я злоупотреблял алкоголем, а он становился лауреатом и народным артистом. Я все ему прощал, но когда узнал, что он запирается прямо в гримерке со Светланой, понял, что должен сделать. Я должен убить его прямо на сцене. Под аплодисменты собравшихся зрителей, чтобы это была по-настоящему театральная смерть. Что я и сделал. Вы даже не представляете, как это сложно – притворяться всю жизнь, делать вид, что радуешься успехам своего друга, и поздравлять его с очередной победой, желая ему скорой смерти. Все это было, и я уже не мог сдерживаться. Просто не мог.

– Несчастный вы человек, – вздохнул Эйхвальд. – Вам уже за пятьдесят. Прожить именно так всю свою жизнь, завидуя и страдая… Мне даже стало вас жалко. Натан любил жизнь, веселился, встречался с женщинами, превосходно играл. А вы мучились и завидовали. Поистине, Бог не мог наказать вас страшнее, чем та судьба, которую вы для себя выбрали. Так, значит, это вы подменили рапиру?

– В театральном не хватает именно одной рапиры, – сообщил Ивардава, – но я не думал, что ее взял Игнат Никитич.

Сказкин молчал, словно не понимая, что речь идет именно о нем и его судьбе. Следователь поднялся и быстро подошел к Дронго.

– Как вы считаете, он даст признательные показания? – спросил он.

– Ему уже все равно, – ответил за Дронго Эдгар. – Посмотрите на выражение его лица. Кажется, он начинает понимать, что после смерти Натана Зайделя остался один и вся его ненависть и зависть ушли в песок. Зайдель все равно останется в памяти благодарных зрителей как выдающийся актер, а Сказкин – как посредственность, которая так и не смогла простить одаренности своего друга.

Примечания

1

Здесь и далее текст трагедии У. Шекспира «Гамлет» идет в переводе М. Лозинского. – Прим. ред.

Content

Чингиз Абдуллаев
Смерть под аплодисменты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания